В комнате было так холодно, что больно было дышать. По каменной кладке от окна паутиной тянулся узор инея.

Я поднялась с постели, крепко сжимая зубы, чтобы они не стучали.

Слуги всегда выполняли все мои приказы из-под палки. Но теперь, когда приезжал Айстанэр, они окончательно перестали слушаться. Будто сама тень мужа, ещё не появившись в замке, уже отменила моё жалкое подобие власти.

Кутаясь в мех, я подошла к камину и открыла заслонку. На меня пахнуло запахом пепла и ледяной сырости. За ночь все прогорело. С детства на Соревале меня учили многому: языкам трав, предсказанию погоды по звёзд, древним языкам демонов и Высших, но не этому — не выживанию в каменном гробу. Пришлось учиться самой.

Я набросала внутрь щепок, разожгла огонь, и по телу прошла судорожная, неконтролируемая дрожь — не от холода, а от притока тепла. Я продрогла до самых костей, и теперь тепло почти обжигало.

Дверь распахнулась без стука, и в комнату вошла дородная и высокая северянка — Лэра, моя служанка. Бросив на меня косой взгляд — взгляд, в котором не было ни страха, ни даже презрения, а лишь глубокая, укоренившаяся досада на моё существование, — она с грохотом поставила его на стол.

— Не глядите на меня так, эйра. Ночью все дрова перетащили в главную спальню и столовую. Сами же приказали.

Верно. Приказала.

Приказала позаботиться о том, чтобы в покоях мужа были дрова на растопку камина. И чтобы дворовые следили за тем, чтобы в столовой было тепло. Я думала о нём. О его комфорте. О том, чтобы хоть в этом быть безупречной.

А Лэра и другие выполнили приказ буквально.

Я сжала зубы, чувствуя, как холодный комок стыда и ярости подкатывает к горлу. Я в который раз ударялась головой об стену северного упрямства и неприязни ко мне — колдунье с Соревалы.

— Принеси мне теплое платье.

— Я уже принесла. Вон же оно, — Лэра кивнула на заледеневшее платье раскинутое на стуле.

Я сжала кулаки под меховой накидкой, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Вчера она принесла его мокрым, наверняка, прямо из сушильни, где протекает крыша. Я специально повесила платье ближе к камину, надеясь, что за ночь оно высохнет. Но все получилось не так.

— За ночь оно заледенело, — у меня было чувство, словно я разговариваю с ребенком или умалишенным.

Каждый раз. Каждый раз я объясняла очевидные вещи, надеясь добиться к себе человеческого отношения. Иногда я не понимала, почему все еще не оставила эти тщетные попытки.

— По приказу эйра Ванрейса, ваша одежда должна сушиться отдельно от общей, — она говорила с тупой непробиваемостью. — Сушильная — единственное разрешенное место. Ежели там ваша одежда не сохнет, велите дворовым разобраться. Но вы не приказывали.

Мои губы дрогнули в усталой усмешке.

Не приказывала, как же. Приказывала тысячу раз, но снова и снова получала отговорки: «В покоях эйра Ванрейса дует, надо починить», «На кухне печь стала чадить, все мастера теперь там заняты», «В псарне дверь сломалась, собаки мерзнут».

Даже благоустройство собак было важнее меня.

Я поднялась, вскидывая подбородок.

— Лэра, — мой голос прозвучал твердо и холодно.

Пять лет. Они пытались сломить меня пять лет. Постоянно испытывали мою веру в пророчество Высших. Но пусть знают, сколько бы они не пытались, у них не выйдет.

— Что-то еще эйра? — она смотрела на меня почти с вызовом. На грани допустимого.

— Мне проверить, как дела у твоих детей? — спросила я, разглядывая её с прищуром.— Зима в этом году долгая. А та таинственная хворь, что ходит по городу... Слышала, она цепляется к слабым.

Наконец, на ее грубом лице промелькнули эмоции — толика страха и ледяной огонь ненависти. Она поджала губы.

— Я принесу платье.

Дверь за ней с грохотом захлопнулась.

С тяжелым вздохом, я снова присела на корточки и подбросила дрова в камин.

Мне не нравилось быть такой. Злодейкой-колдуньей, которая угрожает жизни ни в чем неповинных детей. Но это был единственный способ сделать мою жизнь в замке хоть немного сносным.

Только вот ирония была в том, что никаких особых сил у меня не было. Карточный домик страха был построен на неизвестности и слухах о моем роде. Это было единственное мое оружие.

Я использовала его мудро — лишь тогда, когда чаша переполнялась, когда грань между унижением и невыносимым унижением была бы вот-вот стерта. Как сейчас.

Но за это придется заплатить. История о том, как колдунья намекнула на смерть детей Лэры, обойдёт кухни и караульные помещения, обрастая новыми леденящими подробностями. А может и в хвори обвинят меня. Хотя именно я не спала ночами, варя целебные отвары для горожан.

«И все ради сухого платья, — подумала я с горькой усмешкой. — Ради права не дрожать на встрече с мужем, который и так смотрит на меня, как на грязь. Какая прекрасная, достойная битва».

***

Я редко покидала стены замка. И теперь, стоя на подвесном мосту, вцепившись в обледеневший парапет и вглядываясь в серое небо, я кожей чувствовала порывы могучего ветра. Он приносил с собой колючую свежесть далёких ледников и свободы. Заставлял слезиться глаза и будто требовал: «Отвернись. Не смотри».

Но как я могла отвернуться, когда за этими громадами облаков, где-то уже совсем близко летел он?

Позади, у ворот, толпились другие обитатели замка. Конюхи, дворовые, служанки в тонких платках, стражники, ненадолго оставившие пост. Ветер рвал с их губ клубы пара, смешивая их в одно безымянное, живое облако ожидания. И в этот миг — странный, хрупкий, обманчивый миг — между нами не было пропасти разницы происхождений. Все мы были трепещущими от восторга и предвкушения верующими, ожидающими сошествия с неба их личного бога.

Слухи уже неделю гуляли по замку, доносясь из каждого угла. Генерал возвращается с триумфом! Он одержал блистательную победу в Пучине, отбросив назад полчища монстров, подарив людям несколько месяцев покоя без набегов. Император лично наградил его за военные заслуги.

Ночами я пересказывала сама себе услышанные обрывки шепотков, представляя Айстанэра перед троном Владыки, воображая, как он одним ударом сносит целый легион монстров, ликуя вместе с ним, когда его чествовали воины.

Интересно, как выглядело его лицо в моменты триумфа и радости? Этого я никогда не могла представить.

— Грифоны! Я их вижу! Летят! — завопил кто-то, и я, встрепенувшись, тотчас же обратила глаза к небу.

Нервно колотившееся сердце замерло в предвкушении, а потом рванулось в груди, как пойманная птица. Я оперлась на парапет, привставая на носочки. Взгляд впивался в горизонт, выискивая знакомый, мощный силуэт.

И вот они появились. Сначала как чёрные запятые на бледном листе неба. Потом — как два громадных, величественных клина. Глухой, мерный гул их полёта донёсся до моста, заставив сгрудившихся слуг ахнуть.

Первым летел он. На своем белоснежном громадном грифоне. Я не видела его фигуру, но в самом силуэте, в стремительной, режущей облака линии его полёта читалась неукротимая сила. Власть. Присутствие, заполняющее собой пространство.

На губах невольно появилась широкая улыбка. А внутри все затрепетало.

Только вот…

Еще один мощный взмах белоснежных крыльев сократил расстояние между нами. Я увидела Айстанэра — его могучие плечи, темную броню, синий плащ, развивающийся за спиной, но его образ вдруг пошел перед глазами черными пятнами. Потому что перед ним, в его объятьях, сидела женщина.

Одной рукой он держал поводья, другой — её, защищая от порывов ветра. И его лицо…

Меня будто со всей силы ударили в грудь, и стало нечем дышать.

Его лицо было обращено к ней. Айстанэр склонил голову, его губы почти касались её виска, и он что-то шептал ей. Она улыбалась и ластилась к нему, точно котенок. А он… Он даже не пытался ее оттолкнуть.

Они сделали круг над мостом, обдав меня порывом ветра, хлестнувшим по лицу и сорвавшим с головы меховой капор. Я стояла, вмёрзшая в лёд собственного изумления, и смотрела, как приземляется грифон, как Айстанэр спрыгивает на землю, и как выдергивает из седла женщину, вновь притягивая ее в свои объятья.

Будто даже краткий миг без ее тепла был для него невыносим.

— С возвращением, эйр Ванрейс! Слава эйру Ванрейсу! Повелителю Севера! — голоса слились в единый, оглушительный рёв.

Айстанэр мазнул по людям незаинтересованным взглядом — тем же, каким смотрят на верных псов, лающих у порога, — крепче обнял свою женщину и пошёл к воротам.

Он прошел мимо. Буквально в двух шагах. Синий плащ шелестел по снегу, пахнул холодным металлом, дымом дальних костров и... чужими духами. Он шёл, не замедляя шаг, не поворачивая головы.

Он даже не посмотрел.

даже не посмотрел.

Я была недостойна даже его взгляда.

Горло сжалось в тугой, болезненный комок, будто слиплось изнутри. Я пыталась сделать вдох, чтобы вытолкнуть наружу привычную, заученную формулу: «Добро пожаловать, мой господин». Но ничего не вышло. Ни звука. Только короткий, хриплый выдох, клубящийся на морозе.

Это было впервые. Впервые я не опустила глаза в почтительном поклоне. Впервые не прошептала приветствия. Впервые не исполнила свой единственный, жалкий ритуал, который хоть как-то отмечал меня как его жену в глазах других.

Он вошел за ворота, и слуги хлынули за ним, оставив после себя только притоптанные в снегу следы, которые быстро исчезали под ледяными хлопьями.

Я поняла, что дрожу. От холода или унижения — я не знала.

Знала только, что душа рвалась в груди, и это было так больно. Так невыносимо больно…

Воины Айстанэра все еще спускались со своих грифонов, они проходили мимо меня, приветствуя слабым кивком — не так, как должны были приветствовать госпожу, но хотя бы не считали меня пустым местом.

И я продолжала стоять, не столько желая исполнить роль хозяйки и поприветствовать вернувшихся с воины магов, сколько умирая от растерянности.

Что я должна делать? Как поступить?

Мысли метались, как пойманные птицы, бьющиеся о стекло.

Продолжать стоять здесь и улыбаться, будто ничего не произошло? Сыграть роль радушной хозяйки? Вернуться в замок? Туда, где был он со своей… девкой?

— Эйра? — вдруг услышала я и медленно перевела взгляд на того, кто меня окликнул.

Это был молодой маг, по загорелой коже и темным волосам, можно было понять, что он не северянин.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, но все уже ушли. Здесь холодно. Будет лучше войти в замок.

Меня затрясло, и я резко опустила глаза, обхватывая себя руками под накидкой так крепко, что пальцы впились в кожу.

Какой-то незнакомец проявил ко мне больше сочувствия, чем мой собственный муж. Суженый обещанный Высшими.

Из меня вырвался странный звук. Не то стон, не то вой, не то смех.

— Эйра? — услышала я обеспокоенный голос, но уже не слушала.

Развернувшись, я быстрым шагом направилась замок, не поднимая головы и надеясь только на одно — что никто не увидит мои слезы.

Даже не знала, что в один миг можно испытывать столько боли.

Я стояла на балконе, скрытая тенью, и смотрела на громкое пиршество внизу: грохот кружек, ржущий хохот, жирный запах жареного мяса. Обитатели замка, которые при виде меня застывали, будто учуяв тухлятину, теперь кишели жизнью. Тот самый дворовый, который не желал ремонтировать сушильную, выводил похабную балладу, и все хлопали ему в такт. А Лэра заливалась хохотом и грозилась пойти в пляс, отчего ее стали отговаривать, боясь, как бы она не проломила пол.

А Айстанэр… Что ж…

Некоторое время он провел за столом. Я видела, как он кормил ее виноградом — виноградом, который я с таким трудом вырастила в своей теплице. Айстанэр держал сладкую ягоду у ее губ, пока она не прикусывала его пальцы смехом.

По обрывкам разговоров — которые я не хотела слышать — я узнала, что она магичка, выпускница Столичной академии. И она спасла Айстанэра.

Неужели этого было достаточно, чтобы вызвать в нем такую… нежность?

То что творилось внутри меня невозможно было описать никакими словами. Словно все драгоценное, хрупкое, божественное кто-то вдруг схватил и стал уничтожать, очернять, крупица за крупицей. Не все разом. Нет. Это было бы слишком милостиво. Постепенно, слой за слоем. Будто заживо сдирая кожу.

Вскоре они поднялись.

Айстанэр подхватил ее на руки, будто они были молодоженами, и вышел через дверь, которая вела только в одно место в замке — в его покои. Он улыбался ей. Она — ему. Вслед им звучали улюлюканья и похабные шутки.

Я чувствовала подступающую тошноту.

Значит, брачная ночь должна была выглядеть так?

Прошло уже пять лет, но я до сих пор помнила, как после брачных клятв меня молча в траурном молчании, будто сопровождая на погребальный костер, отвели в спальню и велели раздеться до нижней рубашки.

Помню, грубые прикосновения лекаря и жгучее чувство стыда, когда меня заставили лечь на кушетку и позволить проверить, «цела ли печать». Затем… Затем я просидела несколько часов в пустой комнате, с колотящимся от волнения и страха сердцем. Живот сводило от голода — это я запомнила лучше всего.

А потом… В полночь дверь с грохотом отворилась, впустив волну холода, перегара и его фигуру, заслоняющую факелы в коридоре.

Айстанэр был настолько пьян, что не мог твердо идти. Его пошатывало. Неуклюже он стащил с себя одежду, бормоча: «Лучше покончить с этим раз и навсегда».

Эти слова будто клеймом выжгли в моей памяти.

Покончить с этим. Раз и навсегда.

Дальше воспоминания были смутными. Я помнила боль, и как после всего он уснул, навалившись на меня всем телом.

Было тяжело. Каждая мышца ныла от его грубости.

Но я… Я лишь обхватила его руками и зарыдала.

Я оплакивала себя, свою юность, первую ночь, которая не оправдала надежды и была совсем не такой, как рассказывала матушка. И я оплакивала себя будущую — ту, которой предстоит вытерпеть еще немало унижений, прежде чем мой суженый примет меня.

«В следующий раз, — пообещала я себя тогда. — Он будет изнывать от желания обладать мной».

Крики в столовой стали настолько громкими, что вырвали меня из плена мрачных воспоминаний.

Я оттолкнулась от парапета балкона и медленно побрела в свою комнату.

Даже тогда я чувствовала себя лучше. Тогда он надругался над моим телом, и я могла это стерпеть. Но сегодня… Сегодня он надругался над душой.

И как справится с этим? Высшие, как же мне это ему простить?

Чувствуя слабость во всем теле, я затворила за собой дверь. Но уединение не принесло облегчения. Я рухнула на колени, прижалась лбом к полу и закрыла глаза.

«Молю, — шептала я, сглатывая слезы. — Дайте наставления. Я слабая. Смиренно молю Высших направить меня на истинный путь. Дайте сил вытерпеть все ниспосланные мне испытания».

Жмурясь и отгоняя подступающее отчаяние, я воскрешала в памяти лицо матери.

«Он твое будущее, Раакель. Повелитель Севера. Тебе будет непросто. Ты обещана ему Высшими, ты его единственная суженая. Но ты дитя нашего рода, а не демоница. Ты никогда не получишь метки. Тебе придется доказать ему, что именно ты его судьба. И когда он примет тебя, ты навечно обретешь счастье»

Я верила в это. Так долго верила, но сегодня…

Кажется, что-то во мне дало трещину.

***

Едва я отворила дверь кухни, как меня накрыла волна звуков: глухой металлический удар котелка о чугунную плиту, яростное шипение сала, брошенного на огромную сковороду, нетерпеливое булькание варящейся в чане похлебки.

Меня затошнило от запахов. А не утихающая с самого утра головная боль клыками вгрызлась в виски.

Стоило обитателям кухни, до этого мирно переговаривающимся меж собой, заметить меня, как лица их словно застыли восковой маской. Некоторые ограничились кивками, но большинство — безразлично отвернулись, возвращаясь к своим делам. Будто меня и вовсе не существовало.

Так было всегда. Это утро не было особенным. Но почему-то именно сегодня такое пренебрежение обожгло грудь чем-то темным и вязким.

Управляющий замка — Годрик, сидел за большим столом вместе с другими слугами, жадно поедая кашу и иногда морщась, когда слышал особенно громкий звук. Вчера еще при мне он выпил едва ли не целую бочку эля, и сейчас, вероятно, мучился похмельем.

Первым порывом было предложить мой отвар от головной боли и облегчения симптомов, но я сдержалась и подошла к нему вплотную, так чтобы он не смог меня проигнорировать.

— Годрик.

Он дернул головой, не повернувшись.

— Эйра, — пробурчал он с набитым ртом.

Темная волна набегающая на ребра с каждым мигом пребывания на кухне, вздыбилась и разбилась, оставив после себя едкое чувство раздражения.

— Всех магов и воинов удалось обеспечить кровом?

Он кивнул, запивая кашу травяным сбором.

— Направьте горничных в покои капитанов сразу же, как они спустятся на завтрак. Нельзя допустить, чтобы они посчитали север грязным.

Очередной кивок.

— Поступали ли жалобы от местных на рыцарей? Пьяные дебоши, недоимки в тавернах?

Здесь Годрик замялся. Наконец, прожевал еду, сглотнул и повернулся ко мне.

— В таверне рыцари разбили несколько кувшинов и ушли, не заплатив. Хозяин приходил с жалобой. Я… распорядился возместить ущерб из замковой казны. Эйру Ванрейсу сообщать не буду.

Я поджала губы, чувствуя, как эта «тёмная волна» внутри застывает, кристаллизуется в нечто острое и твёрдое.

— Рыцари — лицо Империи. Если они будут угнетать народ, то что простой люд будет думать о своих защитниках? Такое поведение недопустимо.

Я видела, как подёргивается его щека. Не от страха. От раздражения, что ему указывают на промах. Особенно — я.

— Сообщи эйру, и пусть он примет решение о наказании.

— Вы не северянка, эйра, — отчеканил он и снова отхлебнул отвар. — Северяне не скупые жмоты, как эти жалкие выскочки с юга. Если воякам после битв хочется устроить дебош, мы возместим весь ущерб.

Годрик словно отвесил мне оплеуху. Его слова повисли в воздухе, тяжелея и заполняя пространство между нами.

Вы — чужая. Ваши понятия о порядке — чужие. Вы не имеете морального права судить наши обычаи.

Голова раскалывалась, но боль стала острой, ясной, как наконечник стрелы.

— Ты прав, Годрик, — сказала я так тихо, что ему пришлось податься вперёд. — Я не северянка. Я — эйра Ванрейс. Жена повелителя Севера. И моя обязанность — думать не о том, что хочется воякам после битв. А о том, что нужно Северу. Сообщи эйру, или я передам отчет его капитанам.

Тишина, что воцарилась после моих слов, была иной. Она была плотной, наэлектризованной, как воздух перед ударом молнии. Даже бульканье котлов казалось теперь приглушённым, будто кухня затаила дыхание.

Годрик не отвечал. Его пальцы, обхватившие глиняную кружку, побелели в суставах.

— Как прикажите. Эйра.

Я кивнула и отошла к кухарке. Та встретила меня насторожено-пренебрежительным взглядом.

— Вы подготовили провизию, чтобы отправить ее рыцарем в город?

Она поджала губы.

— С чего нам их кормить? Запасов и так немного.

Снова и снова. Это раздражающее до воя чувство. Словно я билась башкой о каменную стену. Долбилась в нее, каждый раз ожидая, что смогу ее проломить.

На миг я засомневалась, стоит ли открывать рот. Боялась, что из меня вырвется чистейший вопль. Но я не могла позволить себе потерять лицо перед ними.

Нет. Ни за что.

Впившись в ладони ногтями, я сглотнула жесткий ком и проговорила:

— Перед приездом гарнизона генерала мы провели учет всей провизии. Даже с учетом заморозков и задержки зимы, наши погреба более, чем к этому готовы. По обычаям Севера мы должны обеспечить воинов едой и кровом. Или… — я слегка обернулась, кинув острый взгляд на Годрика, — северяне не так великодушны, как говорил управляющий?

Клянусь, я слышала как его зубы заскрипели. Его скула, покрытая сеткой лопнувших капилляров, дернулась. Вены на висках набухли, пульсируя в такт этому скрежету.

— Марго... — Годрик сделал паузу, будто каждое слово приходилось выдирать клещами. — Подготовь. Провизию.

Глаза кухарки пугливо забегали. И она поспешно закивала, подбородок её задрожал.

Годрик даже не успел перевести дух, а мой голос снова прозвучал как щелчок бича:

— Чем вы собираетесь кормить эйра?

Марта вздрогнула, как от удара. Её взгляд метнулся от моего лица к багровой шее Годрика и обратно.

— Мясом... похлёбкой и кашей, — прозвучало угрюмо, но уже без дерзости

Похлебкой и кашей?

Откуда-то из глубин поднимался странный полубезумный бурлящий смех, но я сдержала его, почти трясясь от ярости.

— Эйр вернулся в замок с победой после длительного отсутствия, а ты хочешь кормить его кашей?

Марта оторопела. Её обидное упрямство разбилось о простую, очевидную реальность, которую она в своей злобе проигнорировала.

— Я… Мясо же будет! — выпалила она, защищаясь.

— Мясо и каша — это паёк рядового в походе! — голос мой сорвался на полтона выше, разрезая кухонный гул, как нож масло. — Эйр Ванрейс — победитель Пучины, герой, которого чествовал сам Император! Он вернулся в свой дом! Ты хочешь встретить его тюремной баландой?!

Я сделала шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула. Но я смотрела не на неё. Я обвела взглядом кухню — котлы, припасы, лица.

— В леднике есть оленина, которую я велела заготовить месяц назад для его возвращения. Есть сушёные грибы и ягоды. Есть мёд и орехи. Есть белая мука для пирогов, а не грубый помол для вашей солдатской похлёбки!

Каждое слово било, как молоток, вколачивая в их сознание простую мысль: вы не просто ко мне неуважительны. Вы — позорите его.

Скрипнул стул. Годрик поднялся, весь красный от унижения.

— Что-то еще. Эйра? — процедил он.

В глазах его читалось: «Убирайся прочь. Не посягай на мою власть».

Я почти рассмеялась. Это был смех полной безысходности и неверия.

Северяне суровы, но в гостеприимстве им нет равных? Если бы я не вмешивалась, этот миф просуществовал бы недолго. А эти… Эти… Я не просила от них благодарности, но враждебность? Чем я это заслужила?

Я думала, что у меня безграничный запас терпения. Но это был мой предел на сегодня.

Развернувшись, я покинула кухню быстрым шагом.

Нужно было не вмешиваться. Пусть генерал не узнал бы про расхлябанное поведение собственных рыцарей, пусть бы они голодали в городе или грабили горожан, не получив еды из замка, пусть Айстанэр давился бы пресной похлебкой. Лети оно все в Пучину, как же мне все надоело!

Долго, очень долго я ходила по краю, дремлющего вулкана, и теперь чувствовала, как землю под ногами трясет, словно она готовится к извержению.

Подобрав юбки, я спешно взбежала по ступенькам, отчаянно желая оказаться в своей теплице. Единственное место, которое могло бы принести мне короткий покой, которое хотя бы ненадолго восстановило мое равновесие.

Но… Вулкану суждено было рвануть.

Зал огласился визгливым криком: «Воровка! Держи ее!».

Воровка?

Я едва успела оглянуться, как вдруг почувствовала, что меня грубо хватают под руки.

Все внутри меня не просто застыло — схлопнулось, как воздух перед ударом грома, а затем рванулось наружу бешеным, оглушительным гулом в ушах.

Воровка?

Слово было настолько нелепым, настолько чудовищно неверным, что мой разум на секунду отказался его воспринимать.

Но грубые руки, впивающиеся в мои плечи, стальные пальцы, почти ломающие кости, — они были очень реальны. Они поднимали меня, мои ноги беспомошно заскользили по ступеням, юбки спутались. Запах пота, металла и кожи — чужой, мужской, агрессивный — ударил в ноздри.

— Немедленно отпустите! — мой голос прозвучал не как приказ, а как хриплый, животный рык. Но он утонул в гвалте вокруг. Никто не слушал. Они тащили меня, как мешок с мукой. Мой взгляд метнулся вниз, на кухню. Я увидела бледное, испуганное лицо Марты и… злорадную ухмылку Годрика.

Нет.

Нет, это точно проходило не со мной.

Я затрясла головой, словно после этого мираж перед глазами должен был развеяться. Но действительность не отступала. Меня грубо толкнули вперед, и я рухнула, больно ударившись коленями о камни пролета между лестницами.

Растерянная, униженная, кипящая от злости, я подняла голову и встретила взгляд раскосых зеленых глаз.

Это она. Девка Айстанэра.

Она смотрела на меня, как на ничтожное насекомое и ухмылялась.

Какая-то девка.

Внутри заштормило, темные ядовитые волны с каждой секундой бились все больнее и бешенее. Что-то в груди затрещало.

Уничтожу. Я уничтожу ее.

Стиснув зубы, я попыталась подняться, но неведомая сила придавила меня назад к полу.

Магичка хмыкнула, легко удерживая меж пальцев воздушную печать.

— Кто разрешал тебе подниматься, воровка?

Что-то внутри крушилось с оглушающим грохотом.

Твари. Эти бесполезные жалкие твари. Они просто стояли и смотрели. Позволяли меня унижать этой чужачке. Будто так и должно быть.

Из моей груди вырвался глухой, гортанный, бессловесный рёв абсолютной, чистой ярости и беспомощности. Ярости, которая не нуждалась более в сдерживании, в масках, в «лице».

— Как. Ты. Смеешь? — прорычала я, пронзая ее взглядом.

На краткий миг — лишь на мгновение — ее лицо изменилось в отголоске страха, но затем снова заплыло торжеством.

— Признавайся. Где оно?

Я пыталась дернуться, подняться, пошевелиться, но магическая печать удерживала беспощадно крепко и унизительно. Я словно попала в кошмарный липкий сон, из которого не могла выбраться.

И посреди этого ужаса вдруг прозвучало: «Что здесь происходит?».

Голос был как лезвие, рассекающее душный, пропитанный насилием воздух. Чистый, холодный, лишённый эмоций. И для меня он стал спасительным канатом, последним клочком твердой земли в обрушившемся мире.

Все замерло. Давление магической печати дрогнуло и ослабло, и я тот час же повернула голову. Мои глаза, застланные слезами ярости и унижения, нашли его.

Надежда. Она вспыхнула во мне отчаянной и болезненной молнией, от которой свело сердце. Он остановит это. Должен остановить.

— Мой господин, — голос магички, еще секунду назад визгливый и торжествующий, стал подобен меду. Она опустилась в почтительном, но не слишком глубоком поклоне. — Мы поймали воришку.

— Я ничего не крала! — выкрикнула я с хрипом, уже не в силах контролировать себя. — Где доказательства?!

Айстанэр сощурил черные глаза.

— Какие нужны доказательства, кроме ее слова? Она украла, Леатрис?

У меня зашумело в ушах, а сердце грохнулось к ногам.

Что?..

— Украла, — сладостно, с готовностью подтвердила мерзавка свою чудовищную клевету. — Ожерелье, которое ты… вы… подарили мне. Ну, то… Помните? С черным жемчугом.

Ожерелье? Которое... Он… Подарил ей?

В ушах зазвенела ледяная тишина. Я, не веря собственному слуху, медленно повернулась к магичке.

Мое ожерелье? Которое мама с такой любовью подбирала мне в приданое?

Мир вокруг потерял и цвет, и звук. Я видела лишь её самодовольную, ядовитую улыбку, видела тонкие пальцы, с небрежной нежностью касающиеся ключиц, будто она чувствовала там вожделенную тяжесть черного жемчуга.

С нечеловеческим усилием я перевела взгляд на Айстанэра. Сердце билось так, что вот-вот разорвет грудь. Губы предательски дрожали, но голос, к моему собственному ужасу и изумлению, прозвучал тихо, звеняще-чётко:

— Это ожерелье моей матери. Последнее, что она оставила мне перед смертью. Даже если бы… если бы я взяла его обратно, это не было бы воровством. Это было бы справедливостью.

А он… Айстанэр… Мой муж… Мой суженый… Лишь усмехнулся. Уголок его губ приподнялся в холодной, жестокой гримасе, от которой кровь застыла в жилах.

— И что? Сейчас же верни украденное.

Земля ушла из-под ног. Мир закачался, задрожал в глазах. Или это я вся дрожала?

— Да как ты смеешь?!

Он прищурил глаза, в его взгляде мелькнуло лишь легкое раздражение, будто от назойливой мухи.

— Обыскать её.

Обыскать?! Меня?! Здесь, на глазах у всей челяди? На глазах у этой… этой потаскухи?!

Такого позора я допустить не могла.

Стража рванула ко мне. Я инстинктивно отшатнулась, но оступилась. Короткий вскрик сорвался с губ, мир опрокинулся, завертелся — и я кубарем, с глухими ударами о холодный камень, скатилась вниз по лестнице. В догонку, как плеть, хлестнул серебристый смех мерзавки.

Приказ на обыск Айстанэру повторять не пришлось. Добравшись до меня, воины грубо вздернули на ноги. Их руки, холодные и безликие, как железные клещи, принялись шарить по телу, залезая в складки платья, ощупывая пояс. Я горела. Не от огня, а от всепожирающего, унизительного стыда, что прожигал кожу до самого сердца.

Не стерплю. Этого я не стерплю. Лучше смерть.

— Ничего нет, эйр. В карманах пусто, — прозвучал голос стражника.

Я вскинула дрожащий, непокорный подбородок, загоняя обратно подступающие к горлу слезы, и встретила взгляд мужа. Его глаза были пусты и темны, как беззвездная зимняя ночь. Он недобро дернул ртом.

— Сорвать одежду. Обыскать бельё.

Его слова упали в гробовую тишину зала. Упали с ледяным, чистым звоном. Даже слуги перестали перешёптываться.

Кто-то из рыцарей сделал шаг вперед.

— Генерал, это…

Но под взглядом мужа замолк.

Сорвать одежду.

Я стояла, всё ещё чувствуя на себе прикосновения грубых рук, только что шаривших по моему телу. Их отпечатки пылали на коже, будто клеймо. А теперь… теперь он требовал большего.

Что-то внутри, уже давно трещавшее и грохочущее, наконец изверглось.

Тишина в зале была оглушительной. Но в моих ушах начал нарастать гул. Сначала тихий, как отдалённый ропот моря перед штормом. Потом громче. Громче. Он затмевал всё: затаённое дыхание слуг, едва слышный смешок мерзавки, даже собственный стук сердца, который секунду назад готов был разорвать грудину.

Гул наполнялся голосами. Не настоящими. Воспоминаниями. Голосом матери, застёгивающей то самое ожерелье на моей шее: «Он твое будущее, Раакель. Повелитель Севера». И затем голос Айстанэра, холодный и пустой: «Сорвать одежду».

Этот последний голос перекрыл все остальные. Он вонзился в гул, как раскалённый гвоздь, и весь этот внутренний шторм, вся ярость, весь стыд, вся боль — сконцентрировались в одной, ослепительной точке.

Земля под ногами взорвалась. Не снаружи. Изнутри. Из той самой тёмной, ядовитой пучины, что клокотала во мне со вчерашнего дня.

Суженый, обещанный Высшими?! Лети оно все в Пучину!

Катись пророчество в пасть монстров вместе с Высшими! Терпеть? Доказывать ему, что я его судьба?! Я доказывала! Пять гребаных лет! С меня хватит!

ХВАТИТ!

Гул в ушах сменился тонким, пронзительным звоном. Звоном абсолютной ярости. Она была не горячей, а холодной, как лезвие, которое только что заточили на точильном камне моего унижения. В ней не было места мысли. Не было места страху. Не было даже места этому всепожирающему стыду.

Было только одно. Чистое, необузданное, животное желание уничтожить.

Я сделала шаг вперед — прямо к стражникам, которые, опомнившись, снова потянусь ко мне свои грязные клешни. Я шагнула им навстречу, но взгляд был прикован к Айстанэру.

Я смотрела прямо в эти пустые чёрные озёра и видела в них теперь лишь собственное отражение — искажённое, чуждое, с горящими в глубине зрачков алыми точками безумия.

Руки стражи легли на мои плечи.

Я медленно повернула голову. Посмотрела на того, кто держал меня. Его лицо было испуганным и решительным одновременно.

— Не… не двигайтесь, — пробормотал он, но в его голосе уже не было уверенности. Была растерянность. Потому что то, что он видел в моих глазах, не было страхом. Это была бездна, готовая поглотить.

И тогда я улыбнулась. Это не была человеческая улыбка. Это был оскал зверя, загнанного в угол, у которого не осталось ничего, кроме клыков.

— Тронь ещё раз, — прошептала я. Голос был тихим, сиплым, лишённым всего, кроме этой ледяной, безумной убеждённости. — И я прокляну всю твою семью до седьмого колена. Никого не пощажу. Ни детей, ни стариков. Решишься?

Он отпрянул. Инстинктивно. Его рука соскользнула с моего плеча, как будто коснулась раскалённого металла.

Я снова повернулась к Айстанэру. Моя улыбка-оскал не сходила с лица.

— Хочешь увидеть, что у меня под платьем, супруг? — мой голос звенел в тишине зала, неестественно громкий и чёткий. — Подойди и сними его сам. Своими благородными руками. Или ты боишься?

Я сделала шаг к нему. Ещё один. Стражи не решались остановить.

Айстанэр не отступил. Но в его пустых глазах, наконец, что-то шевельнулось. Недоумение. И — злость. Дикая, яростная злость от того, что вещь, которой он командовал, внезапно заговорила другим, непонятным и угрожающим языком.

— Вернись на свое место,— прорычал он.

Место? Он приказывал мне, как собаке?

Нет. Я ведь и забыла. Для него и для всех здесь я была хуже собаки. Пустым местом. Ничтожеством.

— Вернусь. Все кончено, Айстанэр.

Он прищурился.

— Что кончено?

— Я ухожу. С меня довольно. Можешь привозить с войны хоть целый гарем, можешь хватать кого угодно без доказательств и унижать, как вздумается твоей гнилой душонке. Нравится унижать слабых? Ублюдок.

Звук оплеухи был яростным и звонким. Удар был настолько сильным, что я пошатнулась. Шея заныла от резкого движения. Щека горела, но я лишь усмехнулась.

Удар? Какая разница. Эта боль не сравнима с тем, что я чувствовала внутри.

— Решил доказать мои слова на практике? Похвально, — я жестко усмехнулась и снова посмотрела на него.

Он стиснул зубы так сильно, что желваки заходили ходуном. Но я не дала ему вставить ни слова. Мне нечего было ему сказать, и я не желала слышать новые унижения в свою сторону.

Развернувшись, я молча спустилась по лестнице и направилась через зал к двери. Меня провожали в гробовом молчании. Никто не посмел преградить путь или засмеяться.

Стражники распахнули ворота, и я вышла в одном платье, не накинув накидки, не взяв денег и приданного. Я не хотела касаться ничего в этом гребаном замка. Здесь мне ничего не принадлежало. Все здесь было осквернено проклятыми северянами. Возможно я обрекала себя на верную смерть в этих суровых землях. Но смерть снаружи была честнее жизни в замке

И, наконец, ворота за моей спиной захлопнулись.

Сколько у меня было времени? Полчаса? Час? Неважно.

Я не собиралась сдаваться так просто. Я должна была.

Воздух в груди резал, каждый вдох был пыткой. Ноги перестали слушаться, превратились в тяжелые, ватные столбы, которые с каждым шагом вязли в снегу все глубже.

Но самое страшное было не это. Самое страшное, что впереди не было ни намека на поселение. Лишь безжалостная белизна снегов и темнеющий вдалеке равнодушный лес.

Замок позади вскоре стал лишь бледным силуэтом, и только острые, как зубья, шпили его башен еще угадывались в серой дымке. Но этого было мало. Недостаточно.

Я не знала, как и почему во мне все еще остались силы. Мозг был ватным, мысли словно заледенели, и только что-то внутри настойчиво твердило: «Беги».

И все же… Силы кончились.

Остановившись, я согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Каждый вдох был хриплым, рвущимся клокотанием в груди настолько болезненным, что хотелось выплюнуть легкие. И холод, этот ледяной жнец, уже затягивал меня в свои оковы.

Меня трясло так, что я едва могла стоять. Какая-то часть сознания, тихая и спокойная, уже смирилась: «Это конец. Просто ляг. Будет не больно. Только холод, а потом — ничего». Другая — та, что даже сейчас горела неистовым, яростным огнем, вопила в отчаянии: «Нет! Не сейчас! Не после всего!». Я ведь только-только вырвалась. Только отрезала липкие, удушающие щупальца того кошмара.

Я подняла голову, ища в белесом небе хоть какую-то опору. Северное солнце висело в вышине бледным, безжизненным диском, которое совершенно не грело.

«Пожалуйста», — взмолилась я.

И вдруг — движение. На фоне мертвенной белизны неба я увидела стремительно растущую черную точка. Она увеличивалась с пугающей быстротой, обретая форму, крылья.

Грифон. Он был поистине огромен. Настоящий гигант. Но полет его был рваным: он дергался, падал вниз, снова выравнивался, извиваясь всем телом.

Запоздало до меня дошло, что грифон летел прямо на меня, и если я не сдвинусь с места, меня просто раздавят.

Слепая жажда жизни отчаянно вспыхнула в груди, заставляя двигаться, сделать неуклюжий, пьяный шаг в сторону. Я рухнула в снег, но не сдалась, продолжая ползти.

Земля содрогнулась от удара, который взметнул к облакам лежащий сугробами снег, накрывая меня с головой. Воздух разорвал низкий, всепоглощающий рокот, полный боли и бессильной ярости.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Медленно, с неимоверным усилием, я стряхнула с себя снег, перекатилась на спину и обернулась.

Грифон-гигант лежал совсем рядом. Удар о землю, похоже, оглушил его лишь на мгновение. Неуклюже сложенные могучие крылья дрогнули, снова поднимая снежную тучу. Он поднял голову, и его когтистая лапа с осторожностью потянулась к неподвижной фигуре рядом.

Мужчина лежал на боку, будто выброшенный ударной волной. Его одежда превратилась в окровавленные лохмотья, изодранные в клочья. Сквозь дыры в ткани зияли раны — глубокие, страшные, сочащиеся темной кровью. Снег под ним стремительно становился алым, горячим и ярким на фоне всеобщей ледяной белизны.

И грифон, издавая хриплые, жалкие клекотания, тыкал массивным клювом в плечо хозяина, сначала осторожно, потом — с нарастающим, немым отчаянием. Вставай. Вставай. Вставай.

Я наблюдала за этим со странным оцепенением.

Мужчина был демоном. Его ранили, он пытался спастись, но не смог управлять грифоном, и они упали. Сам грифон цел — лишь оглушена падением.

Я взмолилась. И Высшие послали мне спасение.

Живой и здоровый грифон.

Превозмогая боль в окостеневшем теле, я поднялась и пошатываясь двинулась к животному. Оно настороженно прищурилось и угрожающе заклекотало.

Грифоны были слишком умными и гордыми и не подчинялись кому попало. Но старые предания, которые рассказывала мне матушка, говорили, что если обмазать затылок кровью их хозяина, можно временно получить над ними контроль.

Мой взгляд, остекленевший и вымерзший, скользнул с грифона на демона. Он уже не жилец. Его раны были смертельными. Без немедленной помощи он умрет.

Так почему я должна погибать вместе с ним?

«Нужно обмазаться его кровью и бросить здесь».

Да. Так и нужно поступить.

Мысль не вызвала ни отвращения, ни страха. Только леденящую, безоговорочную ясность. Это единственное спасение.

Стоило мне приблизиться к ним ближе, чем на пару шагов, как грифон сразу же оторвался от хозяина. Его шея вытянулась в мою сторону, золотистые глаза, полные горя и ярости, сузились. Он издал низкое, хриплое клекотание — предупреждение. Но к хозяину подойти не помешал.

Видимо ждал от меня помощи. Не будь я настолько замерзшей, быть может мне стало бы совестно. Но мне не было.

Оставшееся расстояние я преодолела ползком, боясь разозлить грифона. Наконец, я приблизилась настолько, что смогла дотянуться до демона.

Моя рука не дрожала. Я не сомневалась.

Я коснулась раны, окуная пальцы в кровь. Его лицо дернулось, с губ сорвался тихий хрип, и грифон тут же вздыбился, угрожающе махая крыльями. Меня обдало волной холода и снега, и я поспешно нанесла кровь на затылок.

Грифон замер, его крылья остались хищно вздыблены, но теперь он всматривался в меня, будто не понимал, почему от меня пахло его хозяином.

Хорошо. Это работало.

Нужно больше крови. Мне нужно было выжить. Я должна была.

Рука вновь потянулась к демону, но замерла, не коснувшись кожи.

Сквозь промерзший разум проступила обжигающая стыдом мысль: «И чем же я тогда отличаюсь от Айстанэра, если пользуюсь слабостью того, кто не может дать сдачи?»

Мысль была такой ясной, что я физически почувствовала прилив тошноты. Муж бы, не колеблясь, бросил раненого и улетел. Любой северянин поступил бы так же — и назвал бы это здравым смыслом и волей к жизни. Муж точно бы бросил раненого и улетел. Любой северянин поступил бы также. И я сбежала, чтобы не быть одной из них. Ощутить теперь в себе ту же гниль, то же удобное безразличие... Это было хуже, чем замерзнуть.

Поэтому стиснув зубы до хруста в челюсти, я наклонилась, подсунула ладони под руки демона и рванула на себя. Боль, собственная слабость, леденящий ветер — все слилось в один сплошной, оглушающий рев в ушах. Но я не отпускала.

Грифон, увидев мои попытки, издал короткий звук и закружил вокруг нас, как преданный пес, не зная, чем помочь.

— Вытяни крыло, — прохрипела я. — Давай его затащим.

Он послушался мгновенно — перестав суетиться, приблизился и опустился на «колени». Его могучее плечо легко коснулось снега, а одно гигантское крыло распласталось рядом, создав упругий, пернатый скат.

— Держись же… — прошипела я не то ему, не то себе, вцепляясь в окровавленную одежду демона. — Держись, проклятый, мы оба должны выбраться!

Работа была непосильной до невозможности. Перья были скользкими и жесткими, ткань рвалась в руках, а демон был невероятно тяжел. Я скрежетала зубами, чувствуя, как в мышцах плеч и спины рвутся волокна, как ледяной пот смешивается на лбу с его горячей кровью.

Грифон не дышал. Он замер, превратившись в живую, трепещущую гору, стараясь не сделать ни одного лишнего движения, которое могло бы сбросить нас. Только его бок ритмично и сильно вздымался подо мной, и от этого тепла, этой мощи, исходившей от него, становилось чуть легче.

Когда, наконец, я втащила демона на широкую спину и рухнула рядом, грифон тихо, аккуратно сложил крыло. Затем он поднялся — плавно, невероятно плавно для своей массы, стараясь не сбросить драгоценный груз.

Его голова повернулась ко мне. Огромный, умный глаз, окруженный узорчатой кожей, смотрел вопросительно. В нем читалось облегчение и новая, готовая к действию решимость.

Как же болело все тело. Не будь мне настолько холодно, я был разрыдалась.

Но вместо этого, я ухватила поводья, крепче сжала демона, и рванула их на себя.

Один мощный, оглушительный удар крыльев. Снежная пыль ударила в лицо, мир опрокинулся, и мы сорвались в небо.

Что было дальше я помнила смутно. Главное было держать поводья. Главное, не выпускать демона. Иногда я словно проваливалась в вязкую тьму, затем снова приходила в себя и вновь чувствовала промораживающий до костей холод.

Затем — сильный толчок. Не удар о землю, а скорее глубокое, упругое смягчение падения, словно грифон использовал всё своё умение, чтобы окончательно не выбить из нас остатки жизни.

Я встрепенулась и подняла голову, отдирая ресницы, смерзшиеся в ледяные иглы.

Свет. Теплый свет фонарей, отбрасывающий тени на проложенную в снегу людьми и повозками дорожку. Справа на каменном здании, висела вывеска — потертая, но с нарисованным парящим из кружки дымком, обещающим невероятное тепло. Из щелей в ставнях пробивался звук — смутный гул голосов, лязг посуды.

Спасены.

Но на то, чтобы радоваться, у меня не было сил. Осталась только чудовищная, окостеневшая усталость.

Кое-как я заставила пошевелиться задубевшее тело, но вместо того чтобы спрыгнуть, я просто съехала с теплого бока и рухнула в рыхлый, утоптанный снег, не почувствов боли.

Теперь мне предстояло стащить демона.

Бедный грифон, словно понимая, насколько невыполнимая передо мной стоит задача, пытался помочь, как мог — выгнул спину, опустил плечо и подставил крыло, чтобы демон скатился по нему, как по горке. Мне оставалось лишь поддержать его и подхватить подмышки, оберегая от жесткого падения.

Высшие, это ведь даже не половина работы.

Собрав последние капли воли, я, пятясь, потащила демона, стараясь не обращать внимания на плывущие перед глазами черные пятна и странный хруст в суставах.

Наконец, спина уперлась в грубые, массивные доски. Я отпустила демона, услышав, как его тело мягко шлепнулось о порог, и, шатаясь, толкнула дверь.

Тепло очага и запах тушеного мяса накрыл волной. От него захватило дух и слипшийся от голода желудок жалобно заурчал.

Но едва я переступила порог, как передо мной, перекрыв проход собственной грузной фигурой, возник хозяин.

— Ты чего прешься, как снежный черт? — его голос был грубым и гулким на фоне общего гвалта. — Здесь у нас не лазарет, девка. Чтобы даже духа твоего убогого на моем пороге не было! Не пугай мне гостей!

Мерзкий, жалкий северянин.

— Хотите остаться — платите! — отчеканил он, скрестив руки на груди. Его маленькие, свиные глазки скользнули с моего лица на окровавленную ношу у моих ног, и в них мелькнуло не беспокойство, а раздражение. — А за такое... это... — он кивнул в сторону демона, — плата двойная. За грязь и беспокойство. Нечем? Тогда катись отсюда. И уродца своего забери.

В этот момент из-за моей спины, из темноты, донесся низкий, предупреждающий рык. Негромкий, но такой глубокий, что его вибрация прошла по половицам. Хозяин вздрогнул и непроизвольно отшатнулся, впервые глянув за порог. Туда, где в свете фонарей, как древний страж, высилась темная громада грифона. Его глаза, отраженные светом из таверны, горели двумя узкими золотыми щелями.

— И зверюгу невоспитанную тоже! Понаехали чужаки! Никакого прохода нет! — окончательно разозлился хозяин.

Снова это слово. Чужак.

Покрывшая внутренности глыба льда дала трещину под напором бьющихся из самого нутра ярости и ненависти.

Ублюдок!

Я была в шаге от того, чтобы накинуться на этого неотесанного северянина и расцарапать его отвратительное лицо ногтями. Но тут мой взгляд зацепился за золотое кольцо на пальце демона.

Времени на сомнения не было. Золото сработает лучше нападения. Даже если внутри все клокотало от бешенства.

Стащив украшение, я всучила его хозяину.

— Это плата за комнату. И еще отправь посыльного принести трав: красную крапиву, желоблен, чавницу и белянь.

Хозяин подбросил и поймал кольцо, будто проверяя его вес. Жадный блеск в его маленьких глазах на мгновение пересилил злость. Золото было не просто настоящим, оно было очень качественным, тонкой работы, с едва заметным темным узором, вьющимся по внутренней стороне.

«Плата за комнату» — это было явным преуменьшением. За такое кольцо можно было купить половину его таверны вместе с долгами.

Взгляд хозяина метнулся от меня к демону, потом к темному силуэту за дверью. Расчетливость боролась со страхом и жадностью. Но я уже с отвращением заметила этот грязный алчный огонь, разгоравшийся в его глазах.

— Я приму это, как плату за комнату. Но чтобы принести трав, заплати еще. Идти вам все равно некуда.

Эти гребаные северяне!

В который раз за сегодня внутри что-то с треском надломилось и взревело из самой глубины чрева, из той первобытной ямы, где копошатся страх и ярость. Он заполнил меня целиком, вытеснив мысли, выжег остатки стыда и сомнений.

— Ты хоть знаешь, кто лежит у тебя на пороге, проклятая ты челядь? Ты хоть знаешь, что будет с тобой и твоей жалкой пивнушкой, если мой муж умрет здесь? От тебя не останется даже пепла! Твоя мерзкая туша пойдет на корм монстрам в Пучинах!

Все обитатели таверны замолчали, и мой голос наполненный, властью, силой и яростью, звучал оглушительно громко. Хозяин побледнел и с усилием сглотнул слюну. Его маленькие глазки забегали.

— Я... я не... — он забормотал, отступая. — Я просто…

— Травы, — отрезала я, не давая ему договорить. — Красная крапива, желоблен, чавница и белянь. Немедленно! И кипяток. И чистая комната. И чтобы никто не смел подходить к двери.

Хозяин лихорадочно кивнул несколько раз, и почти побежал вглубь дома, крича что-то сдавленным голосом кухарке и слуге.

Дальше дела пошли удивительно гладко. Демона перетащили в комнату, мне принесли все необходимое меньше чем за четверть часа и даже позаботились о еде, но о том, чтобы расслабиться не могло быть и речи.

Битва с холодом выиграна. Теперь сражаться предстояло с самой смертью.

Я вымачивала марли в приготовленном мной целебном настое, обмывала раны, поила демона отваром, размышляя: «Зачем?»

Я сделала достаточно. Я не бросила его на краю верной погибели. Так зачем же теперь я отчаянно пыталась вырвать его из лап смерти?

Ответа на вопрос не было. А у меня было слишком мало сил, чтобы его искать.

Его раны заживали быстро. Не как у людей. Будто демоническая сила внутри него, ослабевшая от потери крови, теперь, получив ничтожную передышку, принялась яростно латать полученный урон. Он боролся. Но на это все еще требовалось время.

Ночь сменилась днем, день — ночью. Я просыпалась от собственного кашля или от его прерывистого дыхания, нащупывала в полутьме чашку с отваром, приподнимала его горячую, тяжелую голову и вливала в рот лекарство. Потом снова — темнота.

«Вот и хорошо, — подумала я, уже не в силах держать глаза открытыми, нащупывая под повязкой начавшую рубцеваться кожу. — Живи»

И, наконец, тьма поглотила меня окончательно.

Я медленно открыла глаза. Сначала в поле зрения попал потолок — низкие, темные балки, затянутые паутиной, которой не было в замке Ванрейсов. Потом — согревающее тепло очага, смешанное с запахом старых досок, травяных настоев и... чем-то незнакомым: обволакивающая, почти бархатистая сладость, которая упиралась в дымную горечь. Инжир, амбра и смолистое дерево.

И тогда я ощутила пристальный взгляд, который словно оставлял ожог меж лопаток.

Я повернула голову, щека зашуршала по грубому полотну наволочки, и увидела его.

Он лежал так близко, что я кожей чувствовала тепло его тела и ритм дыхания — медленный, глубокий, тяжелый. Иссиня-чёрные волосы падали на лоб тяжёлыми, мокрыми прядями, будто он только что вышел из ванной. И глаза...

Высшие…

Они были серыми. Не цветом дождя или стали. Цветом пепла после пожара.

Он смотрел на меня, не мигая, и весь его облик, вся его неподвижность кричали не о той грубой, подчиняющей силе, которая была мне хорошо известна. Нет. От него исходило гнетущее, плотное, вытесняющее звук поле тишины. И хотелось не бежать от него прочь, а затаить дыхание, чтобы не стать тем, на что это молчание обрушится первым.

Его губы изогнулись в опасной усмешке, словно он дождался моего полного пробуждения, моей оценки.

— А вы, северяне, и правда смелые. Ни одна эйра в столице не посмела бы затащить меня в свою постель. Еще и уснуть в ней. Будучи одетой.

Слова повисли в спёртом воздухе комнаты. Они были обёрнуты в шёлк насмешки, но внутри звенела сталь. Угроза? Провокация? Испытание?

Я медленно поднялась. Глухая и тупая усталость последних дней никуда не делать. У меня не было сил играть с этим демоном — вероятно даже, верховным демоном — в его игры.

— Я не северянка.

Будто не желая выпускать меня из поля зрения он поднялся следом, ни на миг не отрывая взгляд от моего лица.

— Тогда ты очередная бедняжка попавшая в грубые лапы северных мужланов?

Он издевался?

Мне сложно было прочесть его интонацию. За пять лет я привыкла к грубой прямолинейности северян.

С тяжелым вздохом я потерла лицо.

Когда этот демон был без сознания, он определенно нравился мне больше. Он был проблемой. Но тихой.

Я опустила руку и встретила его взгляд. Моё молчание, моя усталость, мое отсутствие страха — казалось, это, наконец, заинтересовало его по-настоящему.

— Что же у тебя за история? — в его тоне снова заплелась знакомая сладкая язвительность. — Ты не магичка. И не исследовательница. И даже не совсем человек?

В глазах демона вспыхнул игривый, жестокий огонёк.

Даже в своем странно оторопевшем и отрешенном состоянии я почувствовала нечто похожее на удивление. Этот демон пробыл со мной, находясь в сознании, сколько?.. Несколько часов? И по запаху понял, что я не демон и не человек?

— А все южане проводят допрос тех, кто их спас? — вернула я его вопрос и посмотрела на него, спокойным ровным взглядом. — Или это такая местная манера выражать благодарность? Понюхать, определить расу и вынести вердикт?

Мне было без разницы, что он уловил аромат моей сути. Ни для кого на севере не было секретом, что я проклятая колдунья с Соревалы.

Я ждала, что он разозлится. Оскорбиться. Обидится, на худой конец.

Но никак не была готова к тому, что после короткой паузы и испытующего взгляда он вдруг разразится искренним смехом.

Он откинул голову, и на мгновение всё — его язвительность, его опасная проницательность, сама аура угрозы — рассыпалось, замещённое чистым, почти невинным весельем.

— О, Высшие, — выдохнул он, вытирая уголок глаза, где, казалось, блеснула влага от смеха. — Мне нравится твой острый язычок, маленькая дикарка.

Демон снова посмотрел на меня, но вместо вымерзшего пепелища, теперь в его взгляде горел живой, любопытный огонь.

— Сколько тебе лет? Шестнадцать? Семнадцать? — новый вопрос был таким же неожиданным, как и смех до этого.

Теперь настала моя очередь смотреть испытующе на этого чудика. Может, он повредил голову, когда упал с грифона? Но вроде бы я не видела у него травм черепа…

Вопрос повис в воздухе, простой и нелепый. Но что-то внутри болезненно отозвалось на эту проклятую цифру.

Шестнадцать.

Именно в этом возрасте я приехала на Север полная надежд. Именно тогда я вошла в замок и стала женой чудовища.

— Нет, — протянул демон, не дожидаясь моего ответа. — Не шестнадцать. Больше. Около двадцати. — Он словно говорил сам с собой, его взгляд скользил по моим плечам, впалым щекам, худым запястьям. — Но ты такая маленькая и угловатая… Совсем, как подросток.

Как подросток. И правда. Будто время для меня остановилось, когда моя нога ступила на земли гребаного Севера.

Я сжала челюсти, чувствуя, как под этой истиной дрогнуло что-то глубоко внутри. Не ярость. Стыд. Стыд за это своё несовершеннолетнее, недоразвитое тело, за эту вечную юность, которая была не благословением, а свидетельством пытки.

— Двадцать один, — выпалила я, и голос сорвался, став выше, почти девическим. Проклятие. — Мне двадцать один. Или тебе нужны точные даты для моего досье?

Я ожидала, что он подхватит эту колкость, раздует из неё новый костёр насмешки.

Но он лишь покачал головой, и в его глазах промелькнуло что-то сложное. Не жалость. Но что-то резонирующее в груди, вскрывающее заживо грудную клетку.

Я прикрыла глаза, почти опасаясь, что он своими точными, бьющими прямо по цели словами, проделает во мне новую дыру. Ожидала очередного удара, но демон снова выдал нечто непредсказуемое.

— Я распорядился о ванной для тебя. Или как это тут называется? Лохани?.. И порасспрашивал местных, женушка, — он бросил это ласковое, ядовито-презрительное обращение так небрежно, что у меня дёрнулось веко. — Хорошо, что тебе не шестнадцать, увидев тебя на кровати, я почувствовал себя почти растлителем малолетних.

Он не какую-то чушь. И удивительно, но она помогла мне вынырнуть из заводи душных мыслей, которая почти поглотила меня с головой. Моральные терзания, знаешь ли, портят аппетит.

То ли от абсурдности ситуации, то ли потому что я тоже ударилась головой, я неожиданно самой для себя улыбнулась.

Уголки губ дрогнули и потянулись вверх. Это было забытое, почти болезненное ощущение, как будто я пыталась пошевелить атрофированной мышцей. Но оно было. Легкая, хрупкая, почти невесомая улыбка.

Моральные терзания? У него?

Картина, которую вызвали эти слова, была настолько нелепой, что прочь отошло всё — и его проницательность, и мои раны, и ледяная глыба прошлого.

И тогда я увидела, как в его серых глазах вспыхнула искра настоящего, почти триумфального удовлетворения.

— Улыбка тебе идет, — произнес он почти нежно, но не забыл слегка язвительно добавить: — Хотя с ней ты выглядишь и вовсе как дитя. Похоже, нам все-таки придется поменять легенду. Будешь моей незаконнорожденной дочерью.

И вот тут я уже не выдержала, трясясь от хриплого, тихого смеха.

Что с ним было не так? Дочерью? Он что, зачал меня, когда ему было пять?

— Если продолжишь смеяться, скатишься до младенца.

Осуждает меня?

— Тогда придется… — выговорила я, сдерживая новый приступ смеха, — сказать, что ты мой дедушка.

Наступила секундная тишина. Я сама замерла, удивлённая собственной дерзости. Но страх не пришёл. Пришло ожидание. Как у игрока, сделавший неожиданный ход.

И тогда он рассмеялся.

Второй раз. Уже второй раз за сегодня. Как давно кто-то смеялся от моих шуток? Мысль прилетела тихой, ядовитой стрелой. Только-только показавшаяся улыбка медленно померкла, и демон сразу это заметил

Он пересек комнату, одним движением поднял сложенную стопку вещей на полке и бросил их на кровать передо мной неожиданно точным, почти небрежным броском.

— Скорее иди мойся. От тебя пахнет кровью.

Я машинально взяла одежду. Мягкую. Чистую. Сухую. Без вышивок, без знаков рода. Просто… одежду. Для человека.

И в горле зацарапался ком. Горячий, плотный, сдавливающий. Не от горя. От признательности, которая была так сильна, что её невозможно было выразить.

Не в силах выдавить ни слова, я кивнула, поднялась и направилась к двери, ощущая все тот же странный испытующий взгляд меж лопаток.

***

Помыться в горячей до жжения воде было приятно. Лохань стояла в отдельной комнате с кроватью — похоже демон отдал такие распоряжения, чтобы каждый из нас мог уединиться, приводя себя в порядок.

Предусмотрительно.

Я почти забыла, какого это. Когда не нужно контролировать каждую бытовую мелочь, потому что ни на кого нельзя положиться. Просто пользоваться плодом чужих приказов, обеспечивших твой комфорт, было хорошо до безобразия.

Исходящий из лохани пар пах розами, словно в нее добавили парфюмерное масло. Набрав в пригоршню воду, я медленно вылила ее обратно, с наслаждением вдыхая плотный, бархатистый аромат.

Откуда взяться парфюмерному маслу на Севере? Я готовила немного в замке для личных нужд, но никогда не видела, чтобы его продавали лавочники.

Демон с Юга, и правда, совсем другой.

Поднявшись из лохани, я ступила на предварительно расстеленное пушистое полотенце и потянулась за чистым. Неспешно промокнула темные волосы, обтерла тело и облачилась в теплую одежду.

Удивительно, но она была мне в пору. Словно демон провел точные мерки перед тем, как распорядиться купить ее. Представив его с измерительной летной, кружащего вокруг моего полумертвого от усталости тела, я снова улыбнулась.

Забавно.

Но уголки губ опустились, когда я вспомнила, как в замке мне каждый раз приходилось ушивать сшитые для меня платья. Не потому что швеи были неумелыми, но за все пять лет, ни одна даже не думала произвести обмеры. А когда я принесла им их лично, главная швея лишь отмахнулась.

«Мне приказали сделать вам одежду, я сделала».

Я тряхнула головой, избавляясь от воспоминаний. Это уже в прошлом. В прошлом, которое закрылось вместе с грохотом захлопнувшихся ворот за спиной. Не за чем каждый раз нырять в этот темный омут.

Стянув все еще мокрые волосы узлом, чтобы не намочить платье, я вернулась в комнату, где меня ожидал демон. При моем появлении он бросил на меня короткий взгляд и снова вернулся к пустой книге, лист которой он заполнял быстрым, красивым, размашистым почерком.

Не зная, куда себя деть, я опустилась на кровать.

Краткая передышка закончилась. И я была благодарна демону за нее. Но пора было двигаться дальше.

— Я спасла тебя. Но сделала это не бескорыстно, — медленно произнесла я, мысленно настраиваясь на том, чтобы отстаивать свою позицию.

Я даже была готовиться опустится до описаний того, насколько тяжело мне далось это «спасение». Любой ценой я должна была добиться от него готовности оказать ответную услугу.

Но вместо возмущений и обвинений меня в бездушности, демон молча кивнул, даже не повернув головы, будто я сказала нечто само собой разумеющееся.

Я моргнула, в очередной раз сбитая с толку.

Да что же он за существо такое?

Прочистив горло, я продолжила.

— Я хочу, чтобы ты помог мне добраться до столицы.

Очередной кивок, но следом — молчание.

Тишина затягивалась, становясь густой и нервирующей.

Что такое? Может быть он не слушал меня, погрузившись в свои записи и кивал машинально? Нахмурившись, я поднялась, намереваясь подойти ближе, чтобы привлечь внимание и повторить просьбу. Но неожиданно он сам ко мне обернулся и слегка вздернул бровь, будто чего-то ожидал от него.

Сцена была почти комичной. Я смотрела на него с растерянностью и легким раздражением, он — на меня с ироничным выжиданием. Кажется мы оба вели себя совершенно не так, как ожидали друг от друга.

— Почему ты замолчала? Добраться до столицы, что дальше?

А что дальше? У меня вдруг возникло чувство несоответствия: словно мы говорили на разных языках. Осторожно, будто ступая по тонкому льду, я тихо уточнила:

— Что ты имеешь в виду?

У него дернулась бровь.

— Я уже понял, что ты странная. Но лицемерие тебе не идет. А излишняя скромность бесит.

Ощущение, что он слышал не то, что я говорила — крепло. Возникло странное желание оглядеться, может, в комнате был какой-то невидимый мне собеседник?

— Я не понимаю, — призналась я, оставив попытки разобраться в этом чудике.

Слегка прищурив глаза, он откинулся на спинку стула, оставшись повернутым ко мне полубоком.

— Дом в столице, где и каких размеров? Или ты хочешь несколько домов? Сколько слуг? Сколько золота? Пятьдесят сундуков хватит? Рекомендации в высшем обществе? Какой титул ты хочешь?

Опешив, я снова опустилась на кровать.

Титул? Пятьдесят сундуков золота? Да, кто же он такой?

Внутри медленно растекался удушливый стыд. За кого он меня принимал?

— Я не собиралась ничего просить. И до столицы добралась бы сама, если бы у меня была возможность. Не нужно мне ни золота, ни титула.

Холодное раздражение в его глазах снова сменилось тем самым огоньком любопытства, который я видела до этого. Он поднялся, отложив ручку, которую до этого вертел меж пальцев, подошел ко мне, опустился на корточки и заглянул в глаза.

— Думаешь, моя жизнь стоит жалкого билета до столицы? — с язвительным поддразниваем спросил он.

Но я не понимала соль шутки этого вопроса.

Я не пыталась «оценивать» его жизнь своей просьбой, отмеряя ее ценность как торгаш на рынке. Я помогла ему, он мне должен, я могу потребовать вернуть долг, вот и все.

— Думаешь, твоя жизнь стоит пятьдесят сундуков золота и пары зданий? — мой вопрос прозвучал тихо, но в нём больше не было растерянности. Была усталая горечь.

Демон замер, скользя по моему лицу с выражением, которое я не могла объяснить. Между нами снова повисло молчание, странное, затянувшееся, но в нем не было напряжения, оно было похоже на то, словно два существа, принципиально разных видов, внезапно столкнулись и теперь изучали друг друга с холодным любопытством.

Наконец, его губы изогнулись в намеке на усмешку.

— Любопытно. Даже страшно отпускать такое дитятко в порочную столицу. Там тебя сожрут, не подавившись.

Я устало вздохнула.

Может, он и прав? Зачем мне в столицу? Может стоит уйти в спокойный тихий людской город? Я могла бы продавать травы, лечить людей. А по-началу зарабатывала бы на жизнь шитьем одежды. У меня не было больших амбиций. Все, чего я хотела — это спокойствия.

Словно почувствовав смену моего настроения, демон сжал мое колено в едва заметном ободряющем жесте. Я вздрогнула, отвыкшая от такого. Он сразу же отнял руку и поднялся.

— Отложим этот вопрос. В любом случае, я пока не планировал возвращаться. Какое-то время тебе придется сопровождать меня, и когда я закончу с делами, возьму тебя с собой.

Он командовал мной. Но его приказ не вызвал отторжения. Вместо этого он принес с собой облегчающую, почти живительную силу. Мышцы спины и плеч, которые были сведены в каменный узел последние... годы, кажется, дрогнули и расслабились. Еще какое-то время мне не нужно бороться с этим миром, выцарапывая у него свою жизнь.

— Нам уже нужно уходить, — продолжил он, и вдруг я почувствовала что-то теплое над головой.

Мгновение, и мои волосы опустились на плечи мягкими волнами, полностью высушенные. Следом мне на колени упали теплая меховая накидка, муфта и капор.

— Идем.

Во мне было столько эмоций и мыслей, что переварить их все, казалось просто невозможной задачей. Я затихла и, надев вещи, молча последовала за демоном. Но он вдруг остановился в дверях и обернулся с почти мальчишеской усмешкой.

— Чуть не забыл. Я — Астарот.

Астарот.

Я тихо повторила его про себя, словно пробуя на вкус.

На древнем соревальском языке моего рода, «астар» значило «вихрь».

Это имя подходило ему больше всего. Он ворвался в мою жизнь словно непредсказуемый вихрь, и даже сейчас после нашего непростого разговора, он вдруг едва ли не с детской непосредственностью вываливает на меня свое имя.

Уголок рта дрогнул в намеке на улыбку.

— Раакель, — представилась я в ответ.

На краткий миг глаза Астарота чуть сощурились. Но это было так мимолетно, что я решила — лишь показалось, ведь спустя еше мгновение его усмешка переросла в улыбку.

Он развернулся ко мне всем телом, подхватил мою вмиг онемевшую руку, и прежде чем я успела осознать его намерение, Астарот развернул ладонь и прижался губами к внутренней стороне запястья, ровно там, где неровно бился мой пульс.

— Мое почтение, эйра Раакель.

«Эйра Раакель… Эйра… Раакель», — крутилось у меня в голове, пока мы выходили из таверны.

Назвать свое настоящее имя было верхом глупости. Я слишком расслабилась рядом со сбивающим с толку Астаротом.

Эйра… Он был уверен, что я сбежавшая жена титулованного демона. Но мог ли он догадаться, что я была супругой правителя Севера?

Вряд ли… Кажется, даже Айстанэр не помнил моего имени. И в замке ко мне всегда обращались не иначе, чем «эйра Ванрейс». Оно просто стерлось за те пять лет в ледяной клетке.

Я задумчиво посмотрела в спину идущего впереди Астарота.

Может, это не было глупостью или потерянной бдительностью. Может, какая-то часть меня осознанно назвала настоящее имя, желая, наконец услышать его в чьих-то устах спустя долгие годы.

«Раакель», — он не бросил это небрежно. Произнес вкрадчиво и глубоко, будто заключая между нами тайный союз.

Грифон, нетерпеливо перебирая лапами, уже ждал нас на улице. Заметив хозяина, он радостно заклекотал и взмахнул крыльями, снеся половину товара расположившегося рядом лавочника. Тот побагровел от досады, но сказать ничего не посмел — лишь опустил голову и с опаской стал собирать то, что упало, боясь попасть под очередной удар обрадованного грифона.

В прошлый раз этот громадный и величественный зверь беспрекословно слушал мои команды. Но было ли это началом доверия, или на него действовал древний ритуал с нанесением крови на затылок? Ответа у меня не было, поэтому я решила не подходить слишком близко, ожидая Астарота.

Только тогда я поняла, что демон, все время идущий впереди меня, зачем-то остановился у порога. И раньше, чем я успела обернуться, вдруг почувствовала как воздух изменяется, плотнеет и искрится от собирающейся в печать мощной магии.

Не понимая, что происходит я развернулась. И застыла.

Астарот стоял с видом человека, скучающего на светском рауте. Без единого намёка на усилие, одной лишь рукой, обращённой ладонью вверх, он удерживал в невесомости гигантскую формацию. Это был спрессованный ураган, клубок яростного рока, нависший над пока ещё целой таверной. Он пульсировал тихим, зловещим светом, и от него звенело в ушах.

В голове пронеслись обрывки знаний: магия делится на ранги. И эта печать… Судя по искрящейся, перехватывающий дух мощи, она была, может, восьмого ранга… Или выше?

Значит, я была права.

Он действительно был Верховным.

В это мгновение постояльцы и слуги, ведомые слепым животным ужасом, с криками и воплями хлынули из дверей и окон, выламывая ставни. Мир вокруг погрузился в хаосе. А я, с несвойственной мне отстраненностью, пыталась осмыслить абсурд происходящего.

— Зачем все это?

Астарот, не теряя концентрации, бросил на меня косой взгляд, почти забавляясь. Уголок его рта дрогнул в усмешке.

— Как ты верно подметила, если бы этот жалкий отброс оставил меня умирать на его пороге, от него не осталось бы даже пепла…

У меня перехватило дыхание. Он повторил мои же слова — дословно, с той же ядовитой интонацией. Но… как? Он был без сознания.

— Но раз уж он просто отказался обслужить меня, как полагается, — продолжил демон с ледяной вежливостью, — снести эту дыру будет достаточно.

От этих слов хозяин, стоявший позади, будто физически ссохся. Лицо его посерело, морщины прорезались глубже, всего за пару секунд стал стариком.

— Нет-нет-нет! Эйр, умоляю! — его отчаянный вопль сорвался в истерический визг. Он бросился к ногам Астарота, хватая за край плаща. — Смилуйтесь! Всё, что угодно! Я…

Мольба обрубилась. Астарот лишь слегка прищурился, словно разглядывая назойливое насекомое и медленно, с непререкаемой гравитационной тягой, разжал пальцы.

Раздался режущий слух хруст — будто ломались рёбра мироздания. Оглушительный грохот поглотил визги, крики и сам воздух. Стены таверны не просто рухнули — они сложились вовнутрь, сдавленные невидимым кулаком, и взметнулось облако пыли, пронизанное зловещим сиянием распадающейся магии.

Я молча наблюдала за детским плачем, воплями людей, испуганными причитаниями женщина.

Как странно… Я не чувствовала отвращения.

Астарот вел себя, как Айстанэр, — как ведут себя все демоны? Он издевался над слабыми, которые ничем не могли ему ответить. Но где же тогда мое отторжение? Почему его не было?

Может потому, что алчное лицо хозяина таверны с бегающими свиными глазками все еще стояло перед внутренним взором? Может потому, что я все еще чувствовала на языке едкий привкус бессильной ярости?

А если бы Астарот пришел в замок Ванрейсов? И одного за другим, как мух, прихлопнул слуг, которые унижали, стирали меня долгие годы? Почувствовала ли бы я тогда отвержение? Вряд ли.

Я ясно увидела, осознала — моя неприязнь была выборочной, и пока сила Астарота была направлена против моих врагов, все было в порядке.

Похоже, Север слишком глубоко пустил в меня свои корни.

Дни потекли один за другим, наполняясь успокаивающей рутиной.

Мы переехали в город, который был на самой границе с Пучиной. Что удивительно, простой таверной Астарот не ограничился. Он купил (или быть может, снял?) огромный дом, в котором прислуживали безмолвные, никогда не поднимающие головы и глаз слуги.

Странно, что во всем поместье нашлась только одна спальная комната, поэтому каждую ночь мы с Астаротом проводили вместе. В этом не было ничего интимного и пошлого. Он никогда не пытался пересечь молчаливо проведенную между нами черту. Я ни разу не чувствовала, чтобы он смотрел на меня иначе, чем как на свою подопечную, попутчицу или, возможно, друга.

Астарот часто пропадал на целый день, а по возвращении записывал что-то в свой дневник. Он не держал свои дела в тайне намеренно, просто я не интересовалась и никогда не задавала лишних вопросов. Взамен я получила доступ к шикарной библиотеку со всевозможными книгами и возможностью жить, не беспокоясь ни о каких делах.

Иногда я выходила на короткую прогулку, но с трудом терпела настороженные взгляды окружающих.

«Чужачка», — надоедливо витало в воздухе.

Я была по горла сыта подобным отношением, поэтому предпочитала сидеть дома.

Ничто не вторгалось в этот неспешный, идеально выверенный ритм. До сегодняшнего дня.

После короткого стука, дверь в спальню распахнулась. Слуги один за другим стали заносить в комнату сундуки. Я насчитала не меньше тридцати. За несколько мгновений они почти целиком заполонили просторную комнату.

Замыкал процессию Астарот.

— Что это? — спросила я, обводя взглядом изменившееся помещение.

Безмолвно и бесшумно, точно призраки, слуги скрылись за дверью. Выдержав паузу, Астарот прошел к своему рабочему столу, глянул на книги, которые я там оставила и улыбнулся краешком рта.

— Посмотри.

Тридцать сундуков. Что там могло быть? И зачем они здесь?

Любопытство, сначала едва ощутимое как взмах крыльев стрекозы, быстро набирало силу, и вскоре уже нетерпеливо щекотало внутренности, подмывая меня узнать эту маленькую тайну. Отложив фолиант, рассказывающей и базовой природе магии, я поднялась, добралась до ближайшего сундука и подняла тяжелую крышку.

Внутри, уложенная с педантичной аккуратностью, лежала мантия. Не просто накидка, а произведение искусства из меха, о котором я знала лишь из слухов. Я погрузила в него руки. Мех был теплым, обволакивающим. Он словно отвечал на прикосновение, впитывая тепло ладоней. Отрывать руки было мучительно, словно разрывать невидимую связь.

— Мягко, — тихо заметила я, нехотя оставляя мантию.

— Хорошо, — бросил Астарот мимоходом, просматривая свои вчерашние записи. — Надеюсь, ты найдешь, как это разместить здесь. Сундуки мешают.

Я могла. Но зачем их размещать здесь?

Наверное, мое молчание было достаточно красноречивым, чтобы Астарот повернулся ко мне, вскинув брови.

— Что? Тебе же нужно в чем-то ходить.

Он… Купил все это… Что бы мне было в чем ходить?

Знакомый ком сдавил горло — не острый, а тяжелый, как свинцовая руда. Сердце замерло, будто сжатое в ледяном кулаке, но не от страха… А от панической благодарности, которая разъедала изнутри, как кислота.

Почему?

Высшие, почему?

Он дал мне чистую одежду, заботился о комфорте, поселил рядом, обеспечивая безопасность, позволял мне просто жить, не ожидая ничего взамен — и я с трудом могла это принять.

Но…

Эта его внезапная щедрость… Она была куда хуже вежливости… И в тысячи раз страшнее грубости и безразличия. Будь он также жесток, как северяне, как Аэйстанэр, хоть на чуточку, тогда то, что я пережила будучи эйрой Ванрейс не было бы столь унизительно безнадежно.

Дрожь началась глубоко в костях. Прорвавшись она выплеснулась из расщелины, которую я упорно игнорировала все эти дни.

Губы затряслись, и я поспешно отвернулась от Астарота, надеясь загнать подступающие слезы обратно. Но глаза уже жгло, и изнутри волнами накатывал подступающий плач.

— Нет… — недовольно протянул он. — Даже не думай. Ненавижу плачущих женщин.

— Т-тогда от-твернись, — выдавила я, сдерживаюсь из последних сил, сжимая в руках божественно мягкий мех.

Я услышала его резкие шаги, нервный, отрывистый вздох, лязг отодвигаемого стула.

— Ну что там у тебя? — его голос был полон непонятного раздражения. — Что за глупая женская причина? Этот мех похож на тот, что дарил тебе муж, и на тебя нахлынули воспоминания?

Его слова стали тараном, окончательно прорвавшим плотину.

Дарил?

Воздух застрял в горле. Мир сузился до белого пятна перед глазами. Я задохнулась, зажмуриваясь.

За все годы я не получила от него в подарок даже погнутого медяка. Он ничего мне не дал. Но посмел подарить мою вещь своей шлюхе.

Бушующий поток подавленных чувств хлынул наружу, и я согнулась пополам, как перебитый клинок, пытаясь удержать вместе распадающиеся на осколки внутренности. Рыдания душили, рвались наружу хриплыми, беззвучными спазмами.

— Поглоти тебя монстры! — выругался Астарот.

Дверь захлопнулась с такой силой, что дребезжали стекла в окнах. Но мне было не до этого. Меня трясло так, что я не могла оставаться на ногах. Колени подогнулись, и я рухнула на пол, воя от боли.

Я же верила…

Высшие, почему я так в него верила? Будь у меня хоть толика сомнений, я никогда бы не пала так низко. Почему? Почему я была такой глупой? Сколько во мне было наивной неистовой убежденности, что он мой суженый. И как чудовищно жестоко и методично она уничтожалась день за днем, шаг за шагом в том проклятом замке.

Рыдания затягивали меня в глубины отчаяния, бессилия и стыда.

Почему? Почему?

И тогда меня подняли на руки. Осторожно, но с неотвратимой, безоговорочной силой. Чужое тепло, чужой запах — бархатный, с горечью полыни и теплого дерева — окутали меня. И я слепо, почти инстинктивно потянулась к нему, зарывая лицо в мягкую ткань, цепляясь за чужое тело с такой силой, что ощутила теплую влагу крови под пальцами.

Он было якорем. Единственной твердой точкой в рушащемся мире. И я держалась, не понимая, кто держит меня, не желая понимать, просто жадно впитывая это молчаливое присутствие живой плоти рядом. Рыдания трясли мое тело, а его руки — твердые, неумолимые — не давали мне разлететься в прах.

В какой-то момент я затихла, полностью отрешенная от внешнего мира, потрясенная тем интенсивным переживанием, которое только что испытала. Потом медленно начали возвращаться звуки — я услышала ровное, глубокое дыхание. Затем — узнала запах тела, и тогда, наконец, поняла, в чьих объятьях нашла утешение.

Астарот.

Но не сделала ни попытки освободиться или вырваться.

— И что же он за ублюдок? — вкрадчивый, мягкий голос отозвался во мне дрожью.

Тихо выдохнула и сглотнула соленую слюну.

— Он ужасен, — подтвердила я шепотом, не открывая глаз. — Посмел подарить мне зеленое платье, вместо белого. Как же его можно было простить после этого?

— Вопиющее безобразие. Напомни мне вызвать его в столицу, когда мы вернемся. Для наказания, — слова прозвучали угрожающе.

И хотя какая-то часть меня с жадным злорадством подняла голову, желая хоть на каплю отомстить за все унижения, что я перенесла по вине мужа, но…

Каким бы верховным демоном не был Астарот, мой муж был генералом. «Вызвать» его мог разве что император, и к тому же… лишь при мысли о том, чтобы увидеть Айстанэра снова внутри поднималась кислая волна тошноты.

— Все уже в прошлом. И разве можно беспокоить эйра лишь из-за глупого платья?

Астарот промолчал, но тишина длилась недолго.

— Если ты закончила орошать мою грудь слезами, то слезай. Все колени мне отсидела.

Несмотря на нарочито грубые слова Асторота, его поведение говорило об обратном. А поступкам я всегда доверяла больше слов.

Шмыгнув носом, я перебралась на постель и свернулась калачиком. Я никогда бы не позволила себе такое поведение при других, но с Астаротом чувствовала необъяснимую легкость. Будто я могу быть любой. И за это меня не осудят.

Он бросил на меня косой взгляд и, поднявшись, фыркнул.

— Знаешь, на кого ты похожа?

Я промолчала.

— На кошку.

Он нес какой-то бред. Как обычно.

Прикусив губу, я перевела на него взгляд и увидела, как он снял рубашку, обнажая мускулистый поджарый торс. В прошлый раз, когда я видела его обнаженным, кожа Астарота вдоль и поперек была покрыта свежими глубокими ранами, из которых сочилась кровь. Но не теперь.

Я медленно прошлась взглядом по широким плечам, рукам со вздутыми венами, по выточенным словно из камня ключицам, рельефному животу и остановилась на крае штанов.

— Насмотрелась? — усмехнулся Астарот и потянулся за рубашкой. — Все-таки ты та еще бесстыдница.

— Это просто тело, — ровно ответила я и отвела взгляд.

Не потому что стало стыдно. Просто я уже увидела все, что меня интересовало.

— Ты знаешь, что многие мужчины находят смущение и беззащитность привлекательными?

Я моргнула, всматриваясь в мягкие ворсинки меха.

— И что?

Астарот хрипло рассмеялся.

— Ты и правда единственная в своём роде.

Последняя. А не единственная. Ведь весь мой клан погиб, спасая замок Ванрейсов от нашествия монстров.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, я перевернулась на спину и посмотрела на него. Он вглядывался в меня почти испытующе, а в серых глазах бушевал знакомый огонек интереса.

— Комплименты тебя тоже не смущают?

— Ты пытаешься меня смутить? — уточнила я.

Астарот усмехнулся, заправляя рубашку в штаны.

— Не то чтобы намеренно. Просто наблюдаю. Пытаюсь понять.

— Зачем?

— Это интересно.

Он. Вот кто был настоящей загадкой.

— Я не буду носить все принесенное тобой, вели вернуть лавочникам.

Я проследила за тем, как он медленно возвращается к постели и садится рядом. Кровать прогнулась под его весом. А затем… Он вдруг слабо щелкнул меня по лбу. От удивления я вздрогнула.

— Ты что же, собралась сопровождать меня в этих лохмотьях? Уж прости, маленькая дикарка, но даже если тебя не волнует твой имидж, то меня мой — очень.

Я непонимающе моргнула.

— Как мой внешний вид касается твое имиджа?

Мое недоумение отразилось на его лице.

— А ты точно замужем? Женщина — лицо мужчины.

Это так? Наверное, не на Севере.

— У мужчины свое лицо, у женщины — свое.

— Это не обсуждается, Раакель. Я не могу позволить, чтобы женщина рядом со мной выглядела, как оборванка. Это ниже моего достоинства.

Как же сложно.

Вздохнув, я села, оглядывая комнату, заставленную сундуками.

— Даже если так, мы что, собираемся остаться здесь еще на год?

— На год? — фыркнул Астарот. — Того что есть тебе едва ли хватит на пару недель. Каждый день ты должна надевать новый наряд, разумеется, украшения тоже не должны повторятся.

Я посмотрела на него, как на безумца. Какая растрата денег. На это можно было бы содержать замок целую зиму.

— Ты привыкнешь.

Но у меня закрались сомнения. Смогу ли я привыкнуть, а главное, стоило ли вообще привыкать?

Уже некоторое время я буравила взглядом огромный шкаф, куда чудом смогла уложить свои обновки. Книги по магии остались лежать на кровати. А меня, к собственному удушающему стыду, волновали новые платья.

Мне хотелось примерить их, покрутиться у зеркала — я смутно помнила, как на Соревале радовалась каждой вещице, подаренной отцом или матушкой, как суетливо обряжалась в нее и ходила по улице, хвастаясь нарядом.

Я помнила искрящееся счастье и гордость.

И теперь я боролась с желанием испытать эти чувства снова и страхом их не испытать.

Жажда жизни победило над страхом осознания собственной искалеченности.

С решительным выдохом, будто собираясь на войну, я распахнула створки, сорвала с вешалки первое попавшееся платье, и…

Мир вдруг пошатнулся.

Пол под ногами стал жидким, я почувствовала, словно мои ноги будто засасывает в трясину. Я инстинктивно вцепилась в дверцу шкафа, но дерево под пальцами поплыло, потеряв твёрдость.

Перед глазами замерцали яркие пятна, кружась в хороводе, к горлу подкатила тошнота. Воздух загустел настолько, что стало нечем дышать, а затем… Вдруг все прекратилось.

Моргнув, я поняла, что нахожусь в незнакомом месте. Помещение было размером с нашу с Астаротом спальню, но потолки уходили ввысь куполовидными сводами, теряясь в тенях. Воздух был прохладным, неподвижным и пах старым камнем, воском и ладаном.

Взгляд скользнул дальше и я увидела массивный круглый стол, за которым стояли восемь человек. Нет… Это были не люди. Нечеловечески яркие глаза мерцали в полумраке, а исходящая от них сила заставляла мурашки бежать по коже.

Один из них — демон с проседью на висках и едва заметными следами возраста на лице — поднял голову и посмотрел прямо на меня. Нет. Сквозь меня. Будто меня здесь и вовсе не было.

Я попыталась сделать шаг, но поняла, что не могу шевелиться. Словно меня гвоздями прибили к месту в полу. А когда я попыталась посмотреть на собственные руки, то не увидела ничего. Мое тело стало бесплотным.

— … ослеп, — услышала я голос демона, стоящего ко мне спиной. — А его щенок сбежал на север.

Мужской голос был низким и гулким, разнесшимся эхом по залу.

— Это наш шанс, — подхватил другой голос, более молодой, с дрожью нетерпения. — Другого может не быть.

Но стоящий рядом с ним демон немедленно отвесил ему затрещину, одарив презрительным взглядом.

— Молчи. Кто научил говорить тебя поперек старших?

Тот сразу присмирел.

— Простите, отец.

— Тем не менее, твой сын прав, Аббадон, — задумчиво проговорил другой демон, его глаза блеснули хищным золотом. И что… Что-то в его манере говорить, держаться, или даже черты его лица внезапно напомнили мне Астарота. — Джаркейн силен. Хоть и порывист.

Джаркейн.

Имя зазвенело в ушах. И я почувствовала, как внутренности застывают и срываются в ледяную пустоту.

Джаркейн. Наследный принц Империи. Фигура из придворных сводок, которые я вскользь пробегала глазами в библиотеке. Существо из другого измерения — мира политики, тронов и дворцовых интриг, который был так же далёк от меня, как звёзды от дна морского.

Почему они говорили о нем?

— И не смотря на все попытки брата его испоганить, при дворе у кронпринца много сторонников, — продолжил демон, поражая меня очередным ударом.

Брат… Значит, говорящий был эйром Молохом Абердэне? Младшим братом императора?

Меня охватил физический ступор. Я перестала дышать.

Что я вообще делаю среди этого разговора?

Я была незваным свидетелем на совещании убийц. Моё существование здесь было абсурдом, ошибкой в ткани реальности.

— Но Джаркейн порывист. И глуп. Дрянное воспитание. Он подставился под удар, покинув столицу, — продолжил Молох, обводя задумчивым взглядом своих приспешников. — Особенно теперь. Когда брат болен.

Он сделал паузу, и в этой паузе повисло нечто большее, чем тишина — предвкушение. Острое и распаленное, как у хищника напавшего на кровавый след своей добычи.

— Я подготовил пергамент. Но потребуется ваша сила, — тихо прошелестел демон, стоящий с краю и протянул свиток Молоху. — Властелин, даже будучи слепым, может что-то заподозрить и откажется поставить свою печать.

И в этот мир мое неподвижное бесплотное тело вдруг словно веревкой потянули вперед. Я едва успела моргнуть, как уже преодолела расстояние до стола и зависла над ним, над головами демонов, глядя в записи на древнем языке.

«Указ о передаче престола», — прочитала я, с трудом воскрешая в памяти застарелые знания, вызубренные когда-то под бдительным надзором отца.

Текст был сложным, полным оговорок и витиеватых формулировок, потребовалось бы не меньше двух часов, чтобы расшифровать его полностью. Но я смогла выхватить ключевые слова. И они, как осколки разбитого зеркала, сложились в ужасающую, чёткую картину.

«… ввиду продолжительной и нарастающей неспособности…»

«… юный возраст и неопытность единственного законного наследника»

«...в целях сохранения стабильности Империи и дабы не допустить смуты…»

«...право наследования изменено…»

«...брат Властелина, эйр Молоху Абердэне..»

Меня словно ударили поддых, выбив из груди весь воздух. Это был не просто указ. Это была легализация переворота.

И вдруг пространство снова стало меняться.

Мир перед глазами поблек, и я очутилась в кромешной темноте. Здесь пахло сыростью, кровью и яростью.

Постепенно, когда мои глаза начали привыкать ко мраку, я смогла разглядеть темную сгорбленную фигуру. Руки, заведённые за спину, были вывернуты в суставах под таким чудовищным углом, что по спине пробежала волна собственной, фантомной боли. Их сковывала тонкая цепь, словно паутина из тёмного металла. Она то и дело вспыхивала тусклым багровым отсветом, и с каждой искрой тело пленника судорожно дёргалось, а в воздухе повисал тихий, сдавленный хрип.

Раздался металический, режущий по ушам скрежет. Распахнулась дверь, впуская в мрачное помещение холодный свет магического огня. Я узнала вошедшего.

Молох Абердэне.

Но не тот, что стоял у стола заговорщиков. Теперь он был… Другим.

На его плечах лежала тяжёлая, мантия из пурпурного бархата, расшитая призрачным серебром узоров. А на голове ледяным пламенем горела корона.

Его глаза, холодные и бездонные, уставились на сгорбленную фигуру в цепях. В них не было ни злобы, ни торжества. Только спокойная, леденящая душу уверенность.

Словно всё уже было решено. Бой выигран.

И тем не менее фигура в цепях — медленно, с нечеловеческим усилием, с хрустом напрягающихся мышц и скрежетом металла о камень — непокорно подняла голову.

Свет от магического пламени упал на изможденное, в грязи и запекшейся крови, но все еще яростное и прекрасное лицо. На знакомый до боли разрез глаз. На упрямый, сломленный нос. На губы, сложившиеся в привычную, надменную усмешку, в которой теперь читалась только бесконечная усталость и презрение.

Весь мир сжался в точку. Время остановилось. Воздух кристаллизовался в лёгких.

Астарот.

Но… Что… Как… Откуда…

Мыслей в голове было так много, что они рассыпались пылью, не позволяя ухватить ни одну из них, они взмыли вверх песчаной бурей и, наконец, сложились в единственный вопрос: «Как он оказался здесь, в этих цепях?».

С удушающим оцепенением я наблюдала, как Молох медленно, ощущая власть в каждом движении, подходит к Астароту.

— Тебе недолго осталось, мой мальчик, — произнес он почти с отеческой заботой. — Ты боролся достойно. Но подавляющие цепи действуют неумолимо. Скоро вся твоя, — он мягко провел рукой в перчатке по воздуху в сантиметре от окровавленного виска Астарота, не касаясь, — сила перейдет мне.

Астарот не отвечал. Только его взгляд — взгляд горящий раскаленным золотом, а не вымерзшим пеплом — тусклый от боли, но все еще не гаснущий, встретился с взглядом Молоха.

И в этот миг меня взрывом накрыло оглушающее, сносящее с ног осознания.

Черные, как ночной шторм, волосы.

Золотые глаза Верхонового демона. Цвет расплавленного солнца, цвет абсолютной власти, унаследованный от отца, от целой династии Владык.

Сила, которую я чувствовала кожей даже сквозь давление цепей. Сила не завоеванная, а данная от рождения. По праву крови.

Высшие…

Это не Астарот.

Джаркейн.

Джаркейн Абердэне. Кронпринц империи.

И его дядя, Молох, стоял здесь не как убийца взбунтовавшегося подданого. Он стоял как цареубийца. Как братоубийца, пришедший добить племянника и высосать из него последние капли законного права на трон.

Всё сложилось. Ужасающая, безупречная картина. Его манера держать себя. Странные высокомерные слова. Знание столицы. Его молчание о прошлом. Его… все.

Воздух, которого у меня не было, вырвался из груди беззвучным стоном. Это было не изумление. Опустошение.

А упругую, трескающуюся от напряжения тишину вдруг прорвал хриплый, уничижительный смех.

— Ты можешь забрать все, Молох, — проскрипел Джаркейн, и золото его глаз вспыхнуло багровым. — Но смерть… Смерть я тебе не отдам.

Цепи, обвивавшие его тело, взвыли тонким, пронзительным визгом, вздыбились и взорвались изнутри. Не от внешней силы, а от той — что была в самом их центре — в его выкрученных запястьях и переломанном позвоночнике. Темный металл, способный гасить волю, на миг стал ярко-алым, раскаленным добела, а затем рассыпался в пыль, похожую на истолченный уголь.

Молох отступил на шаг. В его глазах, на миг, промелькнула расчетливая ярость. Руки инстинктивно вскинулись, щиты магии затрепетали в воздухе. Но атаки не последовало.

У Джаркейна не осталось сил даже на последний удар. Его отчаянный жест был не бунтом. Это был акт верховной воли — свободы воли, как именно принять свою смерть.

Его тело задрожало, как струна, готовая лопнуть. Но он устоял. Сквозь маску грязи, крови и нечеловеческой боли на его лице пробилась та самая, знакомая до боли язвительная усмешка, и… его тело пошло трещинами.

Яркие, ослепительные линии, будто кто-то провел раскаленным алмазом по хрусталю, прорезали его плоть изнутри. Они горели не кровью, а остатками его собственной, выжженной, но не покорившейся силы.

Раздался хлесткий, как удар бича, щелчок. Бархатный, глубокий, всасывающий весь воздух из темницы.

И его не стало.

Ни тела. Ни праха.

В течение бесконечно долгого мига, оторопевшая, онемевшая я смотрела как беззвучно оседает на пол алая пыль. Молох отпустил защитную формацию, досадливо хмыкнул, отряхнул руки и вышел вон.

Железная дверь за его спиной с грохотом захлопнулась. И этот громогласный звук воем отозвался в моей душе. Что-то внутри яростно взбунтовалось.

НЕТ.

Мысль, крик, клятва — всё в одном, родившееся не в голове, а в самой глубине естества, где властвуют слепые инстинкты.

ТАК НЕ БУДЕТ.

Темница начала расплываться, утягивая меня обратно в воронку между мирами. Но на этот раз я не позволила нести меня, безропотно подчиняясь ее велению. Бесплотными когтями воли я впивалась в сам воздух. Я должна была вернуться назад. Должна была остановить это!

Хлопок.

И я осознала, что сижу на коленях перед распахнутым шкафом, вцепившись пальцами в ворс ковра так, что суставы побелели. В комнате пахло едва уловимой сладостью, деревом и полынью. Запах Асторота… Джаркейна…

Тишина была густой, звенящей, нарушаемой только бешеным стуком сердца, которое колотилось о ребра, как пойманная птица.

Я пыталась дышать ровно.

Здесь не было алой пыли. Не было запаха крови и ладана. Не было скрежещущей железной двери.

Но грохот всё ещё стоял в ушах. Искры подавляющих цепей всё ещё слепили глаза. А картина исчезающего Джаркейна клеймом выжглась в памяти.

Пошатываясь, я поднялась.

Мысли текли бушующим потоком, но тело будто знало что делать.

Его не было в поместье. Он, как всегда ушел. Я не могла ждать его возвращения. Нужно было действовать немедленно. Спотыкаясь об ковер, я добралась до стола и дрожащими руками схватила его дневник, спешно перелистывая страницы.

Монстр… Описание… Повадки… Следы обитания… Ловушка…

Вот оно!

Я не думала, как доберусь до места, где охотился Джаркейн. Не думала, что буду делать, если по пути на меня нападут монстры.

В голове пульсировала только одна мысль: «Я не позволю этому случиться».

— Стой! — услышала я окрик мага, его голос, искаженный магическим усилением, прорезал свист ветра в ушах. — Куда летишь?! Запретная зона! Стой!

Но вместо того чтобы послушаться, лишь вцепилась пальцами в взъерошенную шею грифона, подоткнув его лететь быстрее. Но вместо того, чтобы послушаться, лишь подоткнула грифона лететь быстрее.

Высокая каменная крепость, охраняемая несколькими уровнями мощнейшей магии, была последним рубежом. С её зубчатых стен на меня смотрели изумленные лица дозорных, но выстрелов не последовало — их приказы не позволяли стрелять в спину тем, кто уже там. Крепость отсекала мир от Пучин, но не наоборот.

Ветер взметнулся, взвыл и ударил прямо в лицо, царапая кожу темной пылью, которой не было секунду назад. Я выставила руку, защищаясь, но получила лишь новые раны. Пересекающие барьер маги выставляли щит, но у меня не было магии, оставалось только терпеть. Воздух гудел, сопротивляясь, будто сама реальность не хотела нас пропускать. Поднявшийся чудовищный свист, раскалывал голову на части.

Грифон яростно и испуганно заклекотал и взмахнул крыльями, намереваясь повернуть назад, в безопасность, но я вцепилась в поводья, заставляя слушаться.

Несколько бесконечно долгих мгновений мы продирались сквозь буро-серую воздушную массу, наполненную острыми песчинками, и наконец, с новым, тихим хлопком прорвались.

И все изменилось.

Ветер стих. Шум, гул, свист — всё смолкло, будто перерезанное ножом. Мы парили в могильной тишине. Я не слышала ни звука собственного дыхания, ни взмаха крыльев грифона. Зверь подо мной замер, оглушенный внезапной тишиной, как и я, только перья на его загривке медленно шевелились.

На языке был привкус пепла, старых костей и едкой горечи, от которой слезились глаза. Хотелось прополоскать рот, или сплюнуть. Но я понимала, это не поможет. Воздух целиком был пропитан этой субстанцией.

И наши маги сражались здесь с монстрами месяцами? Все знали, что Пучина — гиблое место. Но теперь, оказавшись здесь, я понимала — насколько.

Я смотрела на выжженную пустоту, прорезанную трещинами, сочащимися черной жижей. Впереди виднелись иссушенные лица, высившиеся до самых ярко-багровых небес. По коже прошли мурашки. Руки заледенели. Каждая клетка тела вопила, чтобы я развернулась и бежала.

Но я не могла вернуться, поджав хвост.

Джаркейн иногда пропадал здесь на несколько дней. Я не знала, насколько затянется его отсутствие в этот раз. Но чувствовала всем своим существом — времени у него не было.

Грифон летел медленно, замирая и с животным страхом всматриваясь вдаль. Я опустила его недостаточно низко, чтобы попасться на глаза выползшим из пещер монстрам, но достаточно, чтобы разглядеть Джаркейна.

Главное — не попасться на глаза армии.

Я слышала, что генерал Эльсштайт был в Пучине прямо сейчас. И он, в отличие от сторожевых на башне, не будет ко мне так милостив. Пересечение границы Пучины без особого разрешения сурово каралось.

Мой грифон вдруг резко дёрнулся в сторону, едва не сбросив меня. Из узкой, почти невидимой трещины ниже нас выпорхнул рой каких-то стрекозоподобных существ с хрустальными, отражающими тусклый свет тельцами.

Сердце в груди замерло, а затем заколотилось с бешеной скоростью, ухнув вниз. Я судорожно подстегнула грифона, и он, наконец, послушавшись стрелой метнулся вперед.

Идея, казавшаяся мне разумной, постепенно теряла любую логику.

Мне нужно было найти Джаркейна. Но как это сделать без магического амулета?

Он мог быть, где угодно. Эта мысь пронзила сердце иглой безнадежного страха. Джаркейн, наверняка, владел магией маскировки, с ним был его преданный грифон, который в отличие от моего — взятого из общей грифятни — слушал каждое его слово.

За то же время, что и мы, они могли преодолеть расстояние вдвое, а то и втрое больше.

Отчаяние, кислое и липкое, подкатило к горлу. Но я не позволила чувствам захватить меня. Дрожь в руках я подавила волевым усилием, впившись пальцами в холодную кожу поводьев. Паника — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Здесь она была смертельнее любого монстра.

Вместо этого я лихорадочно пыталась воскресить в памяти записки из его дневника.

«… десятиранговый монстр Ткач Разломов…», «… предпочитает холмистые земли рядом с лесом…»

Зона поисков снижалась, но все еще нужно было облететь весь лес по краю, на это могут уйти сутки… Отчаяние нарастало, и тогда… В животе прошла дрожь, слабая вспышка, и я, поддаваясь наитию, нырнула в это ощущение.

Краткий миг, в котором я увидела, как лес находится по правую руку, а под крылом грифона зияет огромный разлом размером с реку.

Я моргнула, и видение исчезло, оставив после себя не страх, а ледяную уверенность.

Отлично. Теперь у меня был ориентир.

Я вглядывалась в местность, выискивая нарушения в рисунке ландшафта. Холмы, сопки, кривые разломы — все не то.

Грифон, уставший плыть в густом воздухе, сделал широкий круг, и тогда я увидела его — не далее, чем в ста метрах начинался огромный извилистый разлом.

Нашла!

Я опустила грифона, заставляя его лететь низко, опасно низко, почти касаясь когтями той вязкой, отвратительной жижи, что пузырилась на дне. Воздух здесь был гуще, горче, и тишина давила на уши, как вата, пропитанная ядом. Сердце то замирало, то колотилось в слепом, животном ожидании. Я подстёгивала грифона — нельзя было медлить, не когда я вот-вот нашла Джаркейна.

Еще несколько мгновение полета, и вдруг… Глазам предстало нечто невообразимое.

На небольшой, относительно ровной земле у самого края пропасти ходили по кругу существа: краб, размером с колесницу, чей блёклый хитиновый панцирь был испещрён старыми шрамами и свежими сколами; волосатое чудище, похожее на слепого, сплюснутого медведя, на его спине торчал кристаллический шип, напоминающий грязный ледяной осколок, а вместо морды — скопление восьми крошечных, тускло мерцающих точек-глаз; клубок щупалец с единственным желтым глазом в центр; монстр, похожий на каменного троглодита с кожей, как потрескавшаяся глина.

Они шли в странном, чудовищно жутком хороводе, неприкаянно, словно телята в загоне, но молча, в гробовой тишине.

Холодный пот ледяными струйками скатился по спине, сковал шею. Организованная процессия посреди хаоса — это было зрелище, которое тяжело было воспринимать.

Грифон подо мной дернулся, а я даже не смогла его удержать, настолько, на физическом уровне, на уровне кричащих инстинктов, была потрясена увиденным.

Но странное действо еще не достигло апогея. Воздух над поляной завибрировал, и пространство в самом центре круга надломилось, словно готовилось к чему-то. И тогда, чудовища взбесились.

Нарушив свой идеальный хоровод, они рванули в разные стороны. Их рёв, визг, писк — какофония чистого, неконтролируемого животного ужаса — ударила по мне физически, как взрывная волна. Сердце не просто колотилось — оно разрывало грудную клетку, и каждый удар отдавался огненной болью в горле, в глазах. Поводья впивались в ладони, но я не чувствовала боли.

Это был кошмар. Кошмар наяву. И я знала, это зрелище его долго будет преследовать меня по ночам.

Воздух огласил тихий щелчок, от которого все внутри ухнуло и сжалось.

И над поляной в один миг появилась багрово-черная кривая линия, словно кто-то разрезал саму ткань реальность. Она стала стремительно расширяться, и из нее показалось оно.

Ткач Разломов.

Его тело напоминало потрескавшуюся черную керамику, в трещинах булькала знакомая жижа. У него не было головы. Вместо нее из «плеч» росли два серповидных, невероятно тонких и длинных клинка из того же, казалось, хрупкого черного материала.

Едва оказавшись в Пучине он исчез. Или точнее — стал невидимым, потому что его жуткое, внушающее первобытный ужас присутствие было хорошо ощутимо. Волоски на теле встали дыбом.

Несколько темных, едва уловимых вспышек — то тут, то там. У холма, на иссушенном дереве, прямо у разлома. И бегущие чудовища один за другим замирали с искаженными мордами, словно попав в чью-то ловушку.

Только тогда оно показалось снова — возникло в самом центре.

Мой грифон обезумел. Взмахнул крыльями, и вместо того, чтобы унестись прочь, вдруг ринулся прямо на Ткача.

Время замедлилось до ползучей, тягучей капли.

Ткач Разломов хищно повернулся к нам. Я видела, как его серпы начинают своё движение. Медленное, исполненное чудовищной грации.

В горле стоял ком ледяного ужаса. Это конец.

И тут пространство взревело.

Из бездны разлома вырвался столп чистой, дистиллированной, жестокой Воли. Он был цвета расплавленного золота и ночного неба одновременно, и в его рёве слышался скрежет разрываемых законов реальности.

В доли мига столп разросся на несколько уровней сложней формации, вознесясь до самых небес, а затем обрушился на Ткача. У чудовища не было даже шанса на то, чтобы увернуться.

Раздался звук, от которого кровь заледенела в жилах. Еще доля мгновения, и все затихло.

Ошарашенная, обескураженная, испуганная я обернулась, и вдруг оказалась подхваченной яростной волной, снесшей меня с грифона. Из груди вырвался задушливый выдох, и я больно ударилась о сухую, выжженную почву Пучин.

— СОЖРИ ТЕБЯ МОНСТРЫ, ЧТО ТЫ ТУТ ЗАБЫЛА?!

Знакомый голос. Он не кричал, но каждое го слово было наполнено такой испепеляющей силой, что воздух закипел. Но страх вдруг испарился, оставив после себя вакуум, в котором застыло само время.

Взгляд пополз вверх, по сапогам, мышцам ног, облаченным в кожаную броню, по рукам, туловищу и остановился на горящих ледяным пеплом глазах.

— ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ПРОИЗОШЛО? Я ОХОТИЛСЯ ЗА НИМ ДВА ГРЕБАНЫХ МЕСЯЦА. ЧУТЬ НЕ СДОХ, ПЫТАЯСЬ ВЗЯТЬ ЕГО ЖИВЫМ. И У МЕНЯ ПОЧТИ ПОЛУЧИЛОСЬ, НО ИЗ-ЗА ТЕБЯ…

Джаркейн почти орал, трясясь от бешенства. Никогда еще я не видела его таким. Потерявшим контроль. Находящимся на грани.

С пустым выражением я смотрела на него и понимала чудовищную трагедию.

Джаркейн тоже сбежал. Два месяца он охотился за монстром, желая сделать его своим фамильяром, но это был лишь предлог. Он уже был одним из самых сильных магов — увеличивать потенциал не было необходимости. Сколько фамильяров не заведи, но в столице — как я успела увидеть — дела решались не грубой силой.

Ложь, лесть, измены, подставы — вот из чего состоял арсенал.

Его отец заболел, дядя плел интриги — уезжать нельзя было ни в коем случае. Но он ушел. Как и я, не в силах больше теперь, притворяться, что все в порядке, и не хочется вывернуть внутренности наизнанку и заорать.

Грубые слова вылетали из его рта один за другим, но я не слушала. Не слышала.

Сердце сжималось — от сочувствия. От узнавания.

— Джаркейн.

Он замер, осекся на полуслове и посмотрел на меня взглядом полным остаточной ярости и подозрения.

Я медленно поднялась, преодолевая свинцовую тяжесть в каждой кости. Физическая оболочка, измотанная до предела, была пустой скорлупой. Но в этой пустоте, в самом центре тотального истощения, родилось новое чувство — не сила в привычном смысле, а безграничная внутренняя опора. Тихая, как дно океана, и такая же несокрушимая.

— Нам нужно вернуться в столицу. Немедленно. Иначе ты умрешь.

Джаркейн не двигался. Не говорил ни слова. Продолжал смотреть. В его взгляде, ещё секунду назад полном бурлящей стали, началось странное движение. Цвет глаз, тот пронзительный серый пепел ярости, стал исчезать, уступая место глубинному свечению.

Медленно, как расплавленный металл, заполняющий форму, из самой сердцевины радужки проступило золото. Яркое, древнее, родовое. Золото династии Абердэне, признак крови, которую он так яростно отрицал в своем бегстве.

Ярость погасла, следом ушло подозрения, оставив только уязвимую, ничем не прикрытую пустоту.

— Веришь? — мой голос прозвучал не громче шепота.

Я спрашивала не про себя.

Веришь ли ты своему предчувствию? Готов ли ты перестать убегать и сразиться с монстрами, которые ждут тебя в столице?

Он закрыл глаза, тяжело сглотнул и провел по лицу ладонью. И тогда на его лице показалась странная поломанная усмешка. Усмешка, которую я видела в первый и последний раз.

— Да.

Три года спустя…

— Провидица, — с богоподобным почтением приветствовали меня рыцари и придворные, склоняя головы, пока я быстрым шагом шла по коридорам.

Нервозность и тревога подгоняли меня, подстегивая будто кобылу, заставляя идти быстрее. Я сама себе была противна.

Все закончилось.

Все давно в прошлом.

Но это гребаное видение словно отбросило меня на несколько лет назад.

Сводчатые потолки, вздымавшиеся ввысь стройными нервюрами, всегда дарили чувство простора. Мне было знакомо каждое кресло в нишах, каждый гобелен, но все это, столь привычное, теперь лишь замедляло меня.

Я ловила на себе взгляды придворных, полные липкого, хищного интереса. Разумеется…

Провидица, которая всегда безупречно следовала манерам и этикету, сегодня неслась, сбивая складки платья. Любое отклонение от ритуала здесь было сигнальным выстрелом — предвестником несчастий.

«У нее, наверное, было видение…»

Клянусь, с моим лицом вельможи сверялись чаще, чем с часами.

Я к этому привыкла. Но сегодня хотелось разогнать всех прочь. Мне было противно от мысли, что кто-то увидит меня такой.

Не дожидаясь слишком медленных сторожевых, я сама распахнула тяжелые двери в личное крыло имперской семьи. Картины видения понукали не останавливаться, а беспокойство в груди разрасталось, как разлом, грозясь меня поглотить.

Но неожиданно перед покоями императора возник молодой юнец в начищенных новых доспехах. Его пальцы судорожно сжимали древко магического посоха.

— Провидица… Его Величество… не совсем один… — голос его срывался, а щеки пылали таким румянцем, будто его выставили на всеобщее обозрение голым. — Не положено…

Я не отвечала. Просто впилась в него взглядом, в котором клубилась вся безысходность минувшего видения. И ярость накрывшая меня после. Рыцарь отшатнулся, точно от удара.

— Он приказал? — голос прозвучал резче, чем обычно.

Юнец отчаянно замотал головой.

— Н-никак н-нет…

Из глубины анфилад донесся сдавленный вопль и топот. К нам бежал командир стражи с искаженным от страха лицом.

— Простите, Провидица. Я недостаточно проинструктировал новенького. Я накажу его со всей строгостью.

Эта мелкая ошибка на мгновение остудила мой пыл. Я внимательно посмотрела на командира.

В ушах раздался тихий звон, живот потянуло вниз в накрывающей тошноте. Миг — и ткань времени затянула меня в видение.

Льстивая улыбка, купчая на дом в столице и щедрое приданное для будущей жены.

Видение развеялось также внезапно, как и пришло. С тихим выдохом я вернулась к командиру. К командиру, который успел посереть лицом настолько, что колонны стали выглядеть живее его.

— К службе у покоев Императора не должны допускаться новобранцы. Особенно посаженные, — отрезала я, желая поскорее разделаться с этим раздражающим препятствием. — Верни жетон командира стражи и жди наказания от Властелина.

Командир затрясся и рухнул на колени, глядя на в исступленном ужасе.

— Провидица, смилуйтесь.

— Ты опустился до взяток. Молись Высшим, чтобы твоя голова не полетела с плеч.

Больше не медля, я распахнула дверь и оказалась в будуаре.

Лети все в Пучину! И почему чтобы добраться до императора, приходилось идти через целый лабиринт?! Никогда еще размеры дворца не бесили меня так, как сегодня.

Я пересекла комнату, схватилась за ручки последней двери и рванула их на себя.

Эйра Виссмарт, новая фаворитка, с криком отшатнулась от Джаркейна, едва успев придержать рукой сползающий корсаж. Она бросила на меня короткий взгляд, вспыхнувший гневом и вызовом, но поспешно опустила глаза, чтобы Джаркейн не заметил.

Сам же Император обернулся ко мне с кривой усмешкой, наверняка готовый выдать какую-нибудь остроту, но увидев выражение моего лица застыл. Лишь после паузы, глухой и плотной, прозвучал его приказ:

— Вон.

Эйра подняла голову, на ее лице промелькнуло торжество. Упоение. Власть, которая будто говорила: «Даже если ты владеешь знанием о прошлом и будущем, в спальне Императора заправляю только я».

Но когда Джаркейн резко обернулся к ней, пронзив раздраженным взглядом, она поняла, кому именно предназначался приказ.

Надоедливая девица пронеслась мимо меня с дрожащими от подступающих слез губами, меня обдал запах ее приторно сладких цветочных духов. Дверь захлопнулась.

Под пристальным взглядом Джаркейна я прошла вглубь комнаты и устало опустилась в кресло. Бездна безысходности, наконец, разверзлась у моих ног, готовая поглотить целиком.

Джаркейн подошел не спеша, словно не желая потревожить меня излишне резким движением, и опустился на корточки, скользя по лицу внимательным взглядом.

Он не торопил — выдерживал паузу, позволяя мне перевести дух, прежде чем начать говорить. И я бы хотела, но слова застряли в горле.

Удушающее, унизительное прошлое было моей границей — крепостью, к которой я никому не позволяла приблизиться. Ни себе, ни Джаркейну.

А теперь… Теперь я должна не просто опустить подъемный мост и распахнуть ворота, а устроить гребаный взрыв, отправляя все оборонительные сооружения в пасть к монстрам.

Закрыв глаза, я медленно прерывисто выдохнула, собирая себя по кусочкам, напоминая себе, что прошлое позади. Что я изменилась. Теперь у меня был Дар. Власть. Уважение.

Но… Какая ирония… Все эти внешние атрибуты были ничем перед чудовищами прошлого.

— Мне было видение, — хрипло вытолкнула я слова через слипшееся горло.

Джаркейн чуть сдвинулся и обхватил мои дрожащие колени, успокаивая своим прикосновением. И это помогло. Стоило ощутить теплое, заботливое касание, как край бездны отодвинулся, позволяя вдохнуть.

— Я должна поехать на Север.

— Зачем? — спросил он негромко. Джаркейн словно не хотел нарушать осторожную тишину — то пространство, которое создал для меня.

— Я… не могу сказать… Это связано с монстрами. С Пучиной. Высшие хотят, чтобы я вмешалась, — пробормотала я, сжимая в кулак ледяные пальцы.

На Север. К нему. Вернуться в этот кошмар. Оживить его собственными руками.

— Через пару дней маги-новобранцы отправятся в Пучину. Мы присоединимся к ним. Я отдам распоряжения, чтобы все подготовить к нашему отъезду.

Мы присоединимся. Наш отъезд.

Ощущая нарастающий ком в горле, я открыла глаза, ловя взгляд золотых глаз, за три года ставших родными. Губы сами собой изогнулись в легкой, благодарной улыбке.

Джаркейн даже мысли не допускал, чтобы отправить меня одну. Теплая искрящаяся благодарность задребезжала внутри, отгоняя ядовитые клыки бездны еще чуть дальше.

От него сложно было услышать ласковое слово. Его сила была в другом. Не в словах. И это было куда ценнее любых обещаний.

Джаркейн продолжал молчать. Знал, что это еще не все.

Облизнув пересохшие губы, я опустила глаза.

— Я не хочу его видеть, — прошептала я, и на меня разом нахлынули давно похороненные чувства.

Унижение. Стыд. Боль. Безысходность.

Словно и не было этих трет лет. Словно я все еще была той вымерзшей душой в теле подростка, вынужденной сражаться с грубыми северянами и терпеть их вечное пренебрежение.

И на вершине апогея — он. Моя предсмертная агония. Мой гребаный муж.

Воздух в комнате застыл, сгустился до состояния желе.

Я боялась поднять взгляд. Не потому, что ждала осуждения или непонимания.

Просто я впервые произнесла это вслух…

Джаркейн знал, кто я. По столице ходили слухи. Но я никогда не признавала свою связь с Айстанэром.

Эйра Ванрейс. Тень, которая следовала за мной по коридорам имперского дворца. Призрак, чьё имя я носила три года и от чьего присутствия бежала, как от чумы. Вечное ненавистное клеймо.

Джаркейн шумно выдохнул. Его пальцы, лежавшие на моих коленях, сжались — не для утешения, а в порыве сдержанной, мгновенной ярости

— Убить его?

В двух жестких словах не было вопроса. Было решение. Простое, ясное и чудовищно соблазнительное, как острый клинок. Обещание абсолютного, окончательного конца.

Но я помотала головой, с трудом разжимая слипшиеся губы.

— Северяне поклоняются ему. Казнишь — и они восстанут. Мы получим не союзников против Пучины, а вторую войну на другом фронте. Нельзя. Пока монстры наступают… нельзя.

Губы Джаркейна дрогнули в кривой ухмылке. Впервые после начала нашего нелегкого разговора.

— Моя маленькая кровожадная дикарка. Уже успела заглянуть в будущее? Неужели я так предсказуем?

Из меня вырвался пузырящийся хриплый смех, и я несильно ткнула пальцами в его лоб.

— Это чистая стратегия, мой Властелин. Иногда полезно использовать голову.

Я задержала взгляд на его глазах, и в их золотой глубине увидела отражение собственных мыслей. Мы были двумя сторонами одной монеты: его ярость была мгновенной, чистой, физической. Моя — холодной, отложенной, пропитанной ядом воспоминаний. Но логика, к которой мы оба пришли, была одной и той же. Мы оба знали цену войны.

— Знаешь, мужчинам нужно иногда очищать голову от лишних мыслей. Но что делать? Ты прервала мой сеанс, — он произнес это с абсолютно серьезным, почти оскорбленным выражением на лице. Только Джаркейн был способен нести бред с такой уверенностью. Это не менялось с самой нашей встречи.

И я никогда не признаюсь, но я безумно любила эту маленькую игру.

— О, так значит эйра Виссмарт оказывала тебе помощь?

Джаркейн кивнул, и на его лице расцвела самая что ни на есть мальчишеская, бесстыдная усмешка. В его золотых глазах вспыхнули озорные искорки.

— А ты что подумала, развратница? Она владеет искусством сокрушительного массажа висков.

Смех подступил к горлу — острый, щекотный, несуразный, прорывающий плотину всего сегодняшнего кошмара.

— А точно… висков?

И мы оба расхохотались.

Это был не тихий смешок, а содрогающий, некрасивый хохот, от которого я согнулась пополам, а он прислонился лбом к моему плечу. Его спина тряслась. Мы смеялись над чудовищной нелепостью всего: над тем, что только что решали, убивать ли генерала Севера, а теперь обменивались пошлыми шутками. Смеялись над страхом, над болью, над этой невыносимой тяжестью, что теперь, хоть и ненадолго отступила.

Когда смех наконец схлынул, в спальне на короткое мгновение снова повисла тишина, но другая — уютная и легкая. Тиски, сжимающие мое сердце с самого утра, разжались.

Джаркейн отбросил назад сбившиеся волосы и поднялся.

— Я соберу совет вечером.

Я кивнула, расслабленно откидываясь на спинку кресла. Чувствуя себя почти безмятежно, и едва справляясь с желанием заползти на мягкое сидение с ногами и уснуть здесь.

Но нельзя.

Хоть это у нас и плохо получалось, но мы старались сохранять видимость приличий. А ночевка в спальне Император точно было красной линии, которую пересекать не стоило.

Джаркейн задержался у моего кресла, подхватил платиновую прядь моих волос, пропуская меж пальцами, а затем резко развернулся и вышел вон.

***

— Провидица, все готово, — тихо прошелестела служанка, помогая мне подняться из купальни.

Другая — осторожно накинула мне на плечи пеньюар, позволяя влаге пропитать тонкую ткань. Я ступила на теплый мраморный пол и направилась в спальню. Слуги следовали за мной, как безмолвные призраки.

Когда я только оказалась во дворце после коронации Джаркейна, меня это смущало. Все же это место должно было стать моим домом на многие годы, и было лучше иметь верных и открытых слуг. Но вскоре я поняла, что это едва ли станет реальностью.

Они слишком боялись меня, чтобы довериться.

Для них я, словно всевидящее око, могла обнажить любые их грязные секрета и пятная на репутации, одним словом оборвать их будущее и жизнь. Привлечь внимание такой фигуры было смерти подобно.

Принять новую реальность было непросто. Но у меня было с чем сравнивать.

По крайней мере я получала безупречное обслуживание, а любой мой приказ исполнялся неукоснительно. Этого было достаточно.

Я позволила слугам высушить меня несложными бытовыми заклинаниями, облачить в платье для совета и подвести к туалетному столику с огромным зеркалом. В нем я поймала свое отражения.

Подростковая угловатость ушла, уступив место плавным изящным линиям. Высокий, лоб переходил в тонкий нос с изящной горбинкой у переносицы. Тень от белоснежных ресниц лежала на красиво очерченных скулах. Мое лицо можно было бы назвать гармоничным, если бы не одна деталь.

Мои глаза.

Большие светло-серые глаза приковывали к себе все внимание своей блеклостью. В них не было зрачков — лишь густая туманная пустота. Они смотрели на меня из зеркала — видя то, что было недоступно отражению. Красота, остановившаяся на пороге аномалии.

Вот почему никто в моем присутствии не поднимал головы и избегал смотреть на меня прямо. При дворе ходила байка, что стоит мне встретиться с кем-то взглядом, как я тут же узнаю его прошлое и будущее.

Не более, чем смехотворные слухи. Чтобы видеть ткань времени мне не нужен был контакт ни физический, ни зрительный. Видения приходили сами, как приливы. И глаза были не инструментом, а клеймом. Точно также, как и волосы, поседевшие после первого видения.

Я поймала в зеркале осторожный взгляд одной из служанок, и она сразу же опустила голову.

Надоело.

Прикрыв глаза, я позволила чужим рукам убрать мои волосы в изящную прическу. Я чувствовала прохладное прикосновение шпилек из белого золота, тупые уколы зубцов диадемы с дымным агатом.

Джаркейн, будь он неладен, настоятельно просил меня придерживаться образа оторванной от мира смертных Провидицы.

«Они должны при одном взгляде на тебя чувствовать пропасть между вами».

Моя внешность стала его оружием устрашения.

Иронично, ведь по моему искреннему мнению я стала довольно симпатичной. Хотя, если говорить, положа руку на сердце, никаких доказательств этого у меня не было.

Открыв глаза, я задумчиво изучила каждую черточку лица.

Красота — продукт сравнения и признания. Чем больше окружающие восхищались твоей внешностью, тем красивее ты был в их глазах. Но комплиментов мне никто делать не осмеливался, и уж тем более, упаси их Высшие, — оказывать знаки внимания. Смельчак должен был быть самоубийцей.

Я остановила свое пристальное изучение на губах. Четко очерченные, но не пухлые. У всех фавориток Джаркейна были большие губы.

— Я красивая?

Звук моего собственного голоса, нарушил привычный ритуал. Последствия были мгновенными.

Служанки вздрогнули как одна и рухнули на колени, где стояли.

— Провидица, во всей Империи нет никого, кто сравнился бы с вашей богоподобной красотой, — выдавила из себя одна, не поднимая головы. Голос её дрожал, как натянутая струна.

Я обернулась к ней, и перед внутренним взором встало видение: разбитая драгоценная ваза в коридоре на первом этаже, удушливый страх и судорожное движение пальцев, собирающих осколки.

Время восстановило своей бег, и я посмотрела на ее руки. На коротких пальцах с обгрызенными ногтями виднелись тонкие белесые шрамы от осколков вазы.

— Вы словно дитя Высших, спустившееся с небес, чтобы одарить нас своей милостью, — просипела другая, прижимая лоб к полу.

Я отвернулась.

В их словах не было ни капли искренности. Не было даже страха оскорбить. Был ужас перед необходимостью ответить. Они не говорили с женщиной. Они молились идолу.

Нет. Никто из них не был честен. Никто не смел озвучить свои мысли.

Чем дольше я жила во дворце, тем острее понимала, почему Джаркейн сбежал из него три года назад. Эта искусственная почтительность была омерзительной.

Лишь один демон мог ответить на мой вопрос, и я собиралась задать его позже.

— Встаньте, — махнула я им. — И закончите свою работу.

***

Я не любила помещения Совета.

Высокие стрельчатые окна, затянутые свинцовыми переплетами, пропускали скупой, рассеянный свет, который не согревал, а лишь подсвечивал клубящуюся в воздухе пыль. Длинный стол из черного базальта был отполирован до зеркального блеска, а массивные кресла с высокими спинками, обитые потертым бордовым бархатом, напоминали судейские места на тайном процессе.

Зал пах старым камнем, воском и ладаном, как душная комнатушка, где совещались изменники, намеревавшиеся убить Джаркейна. Этот воздух настолько глубоко впечатался в память и соединился с образом закованного в цепи кронпринца с неестественно вывернутыми руками, что я едва могла здесь находиться.

Однако я понимала, что проведение собраний в этом помещении — дань уважения традициям. Джаркейн мог бы перенести их ради меня, но как и в замке Ванрейсов, я понимала — власть это обоюдоострый меч, который не следовало обнажать понапрасну.

Когда я вошла, сидящие эйры поднялись со своих мест, приветствуя меня почтительными поклонами.

— Провидица.

Я пересекла зал. Ковер под ногами заглушал звук моих шагов и шорох льдистого шелка, устанавливая ожидающую тишину. Я села в кресло по правую руку от императора. Рядом со мной оказался эйр Виссмарт — отец фаворитки.

Эта традиция мне тоже была противна.

Будто то, что его дочь ублажает Джаркейна, делала самого эйра более значимым и полезным для империи. Если на то пошло, то сюда следовало сажать саму эйру Эмилию. Она хотя бы работала.

Раздражение зазудело под кожей, как надоедливая муха, которую нельзя прихлопнуть при всех. Оно требовало выхода. И я решила не сопротивляться искушению.

Повернув к нему голову ровно настолько, чтобы он попал в поле моего бесцветного взгляда я тихо спросила:

— Как ваши дела дома, эйр Виссмарт? Семья в здравии?

Он сглотнул так громко, что звук разнесся в натянутой тишине зала. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались. Эйр стрельнул в меня коротким, настороженным взглядом — и тут же отвел глаза.

— Б-благодарю, Провидица. Все... все хорошо, — просипел он, и его голос сорвался на хриплой ноте, выдав ком в горле.

Я не продолжила разговор. Просто продолжала смотреть, с холодным интересом наблюдая, как его вся его уверенность, гордость за место в совете, напускная важность стекает, как грязь под ливнем.

Повисла пауза. Периферией зрения я видела, как застыли другие эйры, затаив дыхание, наблюдая за этой немой пыткой.

— Вам… — он прокашлялся, пытаясь вернуть голосу твердость и лишь выдав новый приступ паники. — Вам… было видение?

Уголки моих губ дрогнули в едва уловимой, ледяной усмешке.

— Кто знает.

Я увидела, как его лицо посерело, сочетаясь с мрамором стен. Теперь он, наконец, занимал здесь место по праву. Как деталь интерьера.

Оставив его нервничать в этом вакууме собственных домыслов, я плавно, словно не произошло ничего значительного, повернулась к эйру напротив. Тот дернулся на своем месте.

Эйр Дэльвин. Поддержавший восставшего Молоха. Джаркейн пощадил его, тем самым заручившись верностью его рода. Но это не значит, что его простила я. И раз уж я сегодня выпустила своего внутреннего монстра, почему бы не дать ему порезвиться?

Но мое развлечение закончилось.

Дверь распахнулась и вошел Джаркейн. Мигом оценив ситуацию, он скользнул ко мне ленивым взглядом и усмехнулся.

— Провидица не даёт вам предаться праздности, почтенные эйры?

Роли поменялись.

Теперь я парила в небесах на спине грифона, а он стоял внизу, вымороженный своим ледяным миром. Мелкая, тёмная точка на ослепительно-белом полотне.

Северный ветер рвал полы мантии с прежней ненавистью. Он царапал лицо ледяными иглами, пытаясь найти щель в согревающем заклинании, вышибая слезу.

Я ненавидела холод.

Сжав поводья так, что побелели пальцы, и насильно пригвоздив взгляд к горизонту, я подстегнула грифона. Повинуясь, он сложил крыло, и мы пошли вниз по широкой, неспешной спирали в триумфальном снижении. Рядом чувствовалась массивная, молчаливая тень грифона Джаркейна.

Почувствовав его взгляд, я обернулась. Он внимательно следил за каждой моей реакции. Ничто не укрылось от его взгляда. Я и не пыталась спрятаться. Не от того, кто знает, что у меня под кожей.

Грифон Джаркейна заклекотал возмущенный медленным снижением, и мы усмехнулись, как умиляются родители над несмышленным дитем. Это крошечное синхронное движение губ проломило стену напряжения.

На какое-то время.

Снежная земля надвигалась.

Вот ледник, который чуть не проломил мне спину, когда я, оступившись, скатилась с горы. Вот обрыв, по краю которого я ползала, грозясь сорваться, чтобы достать цветы ледяного ландыша. А вон там — там проходил заметенный снегом след последнего пути, по которому я, пылая унижением, стыдом и злостью, прогрызала себе путь к свободе.

Я накинула капюшон резким, почти яростным движением, закутавшись в мягкую ткань, как в кокон. Пряталась от холода. Но еще больше — хотела отстрочить миг неминуемой встречи. Дать себе больше пространства, чтобы подготовиться. И в то же время, внутри неприятным зудом поднималось желание покончить с этим поскорее.

Прежде, чем успела поймать себя за шкирку, я уже искала взглядом Джаркейна, отвлекшегося на суету в крайнем ряду нашего клина. Отсутствие его внимание неприятно кольнуло. Сейчас мне нужен был весь он. Целиком.

Сглотнув вязкую слюну, я уставилась в холку грифона.

Какая глупость. Я не ребенок.

И вот с грохочущим в моих ушах звуком упавших на землю небес, мой грифон приземлился. Полотно снега хрустнуло и просело под его тяжестью.

Я вытолкнула из себя выдох, и он обернулся ледяным облаком.

Ненавижу. Север.

Почувствовав теплое прикосновение к своей руке поверх перчатки, я обернулась и оказалась в ловушке напряженного взгляда. Золотые глаза смотрели с оттененной заботой.

Редкое зрелище. Ценное.

Драгоценное.

Но что-то внутри, какая-то затравленная, ощетинившаяся часть моей души, взбунтовалась. Впервые мне захотелось отмахнуться от его руки. Крикнуть: «Прочь! Уходи! Не нужно!».

Слюна во рту снова сгустилась, и сглотнула я ее с трудом, почти давясь.

Этот проклятый край. Я была здесь не больше часа. А он уже испытывал меня на прочность, намереваясь разрушить все, что было мне дорого.

Миг сомнения был мучительным. Сердце успело сделать ровно два удара. Отвергнуть помощь или принять? И то, и другое было бы предательством, если не себя, то доверия Джаркейна.

— Тише, дикарка, — прошептал он, так чтобы услышали только мы. — Я не собираюсь тебя пленить.

И с невероятной, почти пугающей проницательностью, отступил первым. Его пальцы разжались, тепло ушло, оставив на моей перчатке призрачное ощущение. Он давал полную свободу действий, не навязываясь.

Если бы у меня осталось хоть немного внутренней силы, я бы поблагодарила его. Не словом — так взглядом, улыбкой. Но сейчас меня хватило лишь на то, чтобы спрыгнуть с грифона и плотнее, до боли в пальцах, запахнуться в полы мантии.

Самое страшное было впереди.

Не давая мне шанса на отступления, Джаркейн первым пошел к покрытому вечной мерзлотой подъемному мосту.

Подъемный мост. Грубый край не любил иронию, но был ей пропитан.

Этот подъемный мост был настолько же подвижен, насколько узколоб север. Лучшее, на что он был способен — покрываться новыми корками льда.

Я последовала за Джаркейном, слушая, как снег хрустит и поскрипывает под подошвами сапог.

Все мне было отвратительно. Колючий запах холода, этот хруст, возвышающаяся впереди громадная клетка из грубых камней и льда.

Гребаное видение.

И тогда, будто отвечая на мою немую, отчаянную брань, ворота крепости с глухим, скрежещущим стоном отворились. Из них потянуло запахом сырости, дыма и старого камня.

Ненавижу этот запах.

И больше всего ненавижу… Его.

Айстанэр. Он вышел из тени, отбрасываемой стеной, где снег не таял даже летом.

На краткий миг мир замер.

Высшие…

Меня словно ударило по голове и отбросило на несколько лет назад. Его взгляд, его голос, его запах… Его презрение, пренебрежение, отвращение. Я захлебывалась в ледяной воде и хваталась за льдины, понимая, что мне не спастись.

Спазм сковал горло, взгляд судорожно скользнул от него к дворовым слугам. На их грубых лицах горело жадное любопытство. Они толкали друг друга локтями. Тыкали в нас пальцами и тихо переговаривались.

Невоспитанное отродье.

Я задержала дыхание и медленно выдохнула.

Верно.

Айстанэр — не больше, чем обычный генерал. Лишь стратегическая единица в войне с Пучиной. Этот замок — простая груда камней. А неотесанные северяне у ворот — жалкая стая мартышек.

Ничего здесь не должно вызывать у меня подобных чувств. Я не позволю этому загнать себя в ловушку.

Тем временем расстояние между нами сокращалось, пока не достигло нескольких шагов. Эйр Ванрейс ударил себя кулаком в грудь и поклонился.

— Генерал Севера приветствует Великого Властелина.

Грубый, как наточенные друг об друга камни, голос. Широкая, расслабленная линия плеч. Ровное выражение лица.

Этот ублюдок.

Он совершенно спокоен, Пучина его поглоти! А я трепещу от страха, как испуганный кролик.

Знакомая обжигающая ярость поднялась из самых глубин нутра.

Из-за него моя жизнь разделилась на «до» и «после». Бесчисленное количество ночей я просыпалась, воя от кошмаров. Холод вызывал у меня физическое отвращение.

Поддавшись порыву, я одним движением сорвала с головы капюшон и в несколько быстрых шагов оказалась рядом с Джаркейном, тот даже бровью не пошевельнул, одобряя мое присутствие рядом. Взгляд Айстанэра перешел на меня. Медленно, неторопливо.

Я вскинула подбородок, готовясь к знакомому ледяному отвращению, но внезапно… В темной бездне его глаз зажегся огонек неприятного интереса. За первым, почти машинальным взглядом, последовал следующий — оценивающий, который перешел в третий.

«Хочу».

Похотливое животное.

Отвратительно. Мерзко.

К горлу подступила тошнота.

— Я слышала, что север гостеприимен. Но вы и слова не выдавите после скудного приветствия Властелина? — холодно спросила я, сглатывая, стараясь избавиться от кислого привкуса.

Огонь интереса разгорался.

— Я слышал, что император держит фавориток в узде. Но похоже, слухи лживы.

Ярость во мне зашипела рассерженной кошкой, готовой выпустить когти и напасть на обидчика, но… Я почувствовала, как Джаркейн рядом расслабляется, и в том как едва дрогнул мускул на его лице, я угадала — он сдерживает усмешку.

Один жест. И исступленное бешенство, заставляющее вести себя импульсивно, угасло.

Совсем забыла.

Больше мне нужно ничего ему доказывать. Эта стадия в прошлом.

Я похоронила ее несколько лет назад.

Теперь я не доказываю. Я беру.

Впившись под мантией ногтями в ладони, я медленно выдохнула, мысленно одевая в себя в броню, и четко проговорила, разделяя каждое слово:

— На время нашего пребывания здесь, я возьму на себя управление замком. Я не допущу грубости или неуважения в отношении Властелина. Проинструктируйте слуг. Мириться с невежеством я не буду.

Айстанэр будто заледенел. Из его плеч ушла расслабленность. Он весь подобрался, нависая надо мной угрожающей молчаливой глыбой.

— И кто дал вам право брать на себя управление моего замка?

Да. Теперь роли окончательно поменялись.

— Вы забываетесь, эйр, — сухой голос Джаркейна прозвучал, как пощечина. — Провидица может делать все, что захочет. И вам лучше зазубрить этот закон.

Тишина стала осязаемой, тяжёлой, как свинец.

Мой взгляд вернулся к Айстанэру. На губах показалась улыбка.

— В сторону. Генерал.

Секунда. Две. Ледяной ветер, казалось, замер в ожидании. Наконец, медленно, с таким трудом, как будто его суставы заржавели на морозе, он сделал полшага.

Со стороны слуг, замерших у ворот, вырвался общий, сдавленный выдох — не удивления, а шока. Это был звук ломающегося мира. Мира, где Айстанэр был неподвижной скалой, осью, вокруг которой вращались все их жизни. И вот ось сдвинулась. Красные от мороза лица побелели, жадные глаза опустились, тыкающие пальцы вцепились в швы одежды.

Прочитали сцену и воины, стоящие позади генерала железной стеной копий. Они видели не женщину, оттеснившую их командира — а силу, перед которой он отступил, силу дарованную Императором. Они были солдатами. Они понимали язык власти лучше, чем язык слов. И этот язык был ясен: ваш генерал больше не самая большая сила в этой долине.

Подхватив полы мантии и надеясь, что дрожь моих рук не видна окружающим, я сделала шаг вперед. Только шаг. Прежде чем мое запястье сжали в стальной хватке.

— Я не потерплю, чтобы мной командовала женщина, — тихий голос Айстанэра дрожал от сдерживаемого рыка.

В его глазах пылал первобытный огонь — огонь того, на чью территорию посягнули. И в этом огне, сквозь ярость и унижение — то самое «хочу», но теперь извращённое, перекрученное в желание сломить, подчинить и сделать своей — той кто не посмеет ему перечить.

Время замедлилось. И в этом неестественно растянувшемся миге я увидела, как в золотых глазах Джаркейн вспыхнула мгновенная, абсолютная, безэмоциональная готовность к уничтожению.

Мой собственный голос прозвучал удивительно спокойно:

— Терпеть не придется.

И мир перевернулся.

Я оказалась за спиной Джаркейна, а Айстанэр, удерживаемый слабенькой, хлипкой магической печатью завис над пропастью. По рядам воинов и слуг прокатилась волна немого, леденящего ужаса.

— Тронь её ещё раз, — прозвучал голос Джаркейна, и каждое его слово падало на лед, как лезвие гильотины. — И терпеть не придётся. Ничего.

Айстанэр… Он был в ярости. Об этом вопила каждая мышца его тела: ходящие ходуном желваки на скулах, перехваченное свирепым спазмом дыхание, пальцы, судорожно вцепившиеся в невидимые путы.

Единственным способом прекратить эту пытку, была унизительная капитуляция. Но Айстанэр был не тем, кто умрет за раненную гордость.

Он коротко кивнул, показывая, что усвоил урок.

Джаркейн презрительно усмехнулся. Плавным, почти небрежным движением он швырнул своего генерала обратно на мост, и тот рухнул на колени, глухо ударившись о лёд.

Я наблюдала за этим с холодной отстраненностью. Будто все это происходило уже не со мной. Будто я закончилась где-то после того, как муж схватил меня за руку.

Но кошмарный спектакль еще не подошел к концу.

Убедившись, что весь процесс был достаточно унизительным и показательным, Джаркейн обернулся и нашел взглядом второго генерала.

Эйр Эльстштайт следовал за нами от самой столицы, а стоило нам спуститься, неизменно шел в трех шагах позади. Его спокойное, невозмутимое лицо было маской совершенной нейтральности. Но фиолетовые глаза были пристально устремлены на Властелина, ожидая развития событий.

— За прикосновение к Провидице, — произнёс Джаркейн бесстрастным тоном, — наказать генерала Ванрейса пятьюдесятью ударами магической плети. Если северяне не понимаю слов, придется научить их действиями.

В воздухе звенящая тишина. Пятьдесят ударов плети, да ещё магической — это не дисциплинарное взыскание. Это церемония сдирания кожи.

И в это тишине вдруг раздался мелодичный голос:

— Как я и говорила, встречка будет не из приятных…

Все — абсолютно все — повернулись на звук.

— Ой.

Генерал Эльсштайт, скрывая явно вылезающую на лице улыбку, прочистил горло и сделал шаг в сторону, прикрывая говорящую женщину в форме боевого мага.

— Прошу простить мою жену.

С того момента, как мы вышли из порталов на Севере прошло несколько часов. Несколько мучительно долгих. Гребаных. Часов.

Я сидела на грязной лавке в своей теплице, глядя на полные жизни растение. Что-то давило на ребра, будто выталкивая их из грудной клетки.

Это место должно было быть заброшено.

Когда я жила в замке, все слуги чурались теплицы, как чумы. Тогда она была окутана различными глупыми слухами: кто-то говорил, что я варила здесь яды; кто-то — что приносила жертвы падшим богам, сверженных Высшими.

И вот, меня здесь больше не было, а цветы цвели пышными бутонами, сливаясь сладким запахом с горечью лечебных трав.

Я не могла сглотнуть ком.

Северные варвары относились ко мне, как у пустому месту, но сохранили созданное мной пространство.

Как это было понять? Как объяснить?

Впрочем, какая разница. Мысли, путаясь и натыкаясь друг на друга, упёрлись в одну простую истину: всё это уже не имело значения.

Потому что мой последний уголок спокойствия был осквернён. Потому что в горле стоял ком ярости, а в груди раздувался жар, требовавший выхода. Теперь единственным желанием было сорвать факел со стены и сжечь здесь все.

Тихий стук отвлек меня от навязчивых мыслей.

Я обернулась, ожидая увидеть Джаркейна, но внезапно наткнулась на любопытно-осторожные взгляд зеленых глаз.

— Провидица.

Жители столицы давно не смотрели на меня так — как на человека, а не на сошедшую с небес богиню.

— Эйра Эльсштайт.

Она улыбнулась краешком губ, и мир поплыл перед глазами. Знакомый привкус меди выступил на языке, а за ним пришла лёгкая тошнота, смывающая реальность. Меня утянуло в видение.

Светлая комната. Девушка сидела на мягкой софе, закинув ноги на мужские бедра. Он кормил ее виноградом, а она, ругаясь и стеная, пыталась вызубрить кулинарный рецепт: «Создать формацию десятого уровня легче, лети оно все в Пучину!». Он ответил ей смехом.

И меня выдернуло назад.

Я выдохнула.

Взгляд эйры сменился на настороженный. Но ожидаемого вопроса не последовало. Вместо этого, она прочистила горло и неловко указала на место рядом со мной.

— Позволите?

Хотела сесть рядом со мной?

Я почувствовала прохладное любопытство. Она вела себя не так, как обычно. Кажется, я поняла, что чувствовал Джаркейн в первые дни нашей встречи.

Интересно. Нужно изучить.

Тем не менее она все еще была незнакомой эйрой из столицы.

— Можете войти.

Эйра переступила порог комнаты, оглядываясь с непосредственным любопытством.

— Похоже это место строили с большой заботой, — отметила она и, повернувшись к растениям, протянула руку.

Повинуясь ее воле, острый стебель южной хестии выстрелил вверх и потянулся к ее пальцам. Она нежно его коснулась.

С нарастающим чувством давления в груди я наблюдала за ее действиями. Осквернение. Да. Это было оно. Неважно кто трогал мое, южане или северяне. Они все еще топтали мою святыню своими грязными ногами.

Мой интерес к жене генерала стал стремительно падать, сменяясь холодным отторжением.

— Это наша первая встреча, — заметила она. — Несмотря на то, что я жила в столице последние несколько лет, я ни разу не посещала дворец.

Я скользнула по ней ледяным взглядом, пытаясь угадать была ли она наглой, или просто глупой. Короткая пауза заполнилась электрическим напряжением.

— Вы пропустили коронацию? — мой вопрос с неслышным хлопком разорвал тишину.

Но эйра словно не чувствовала этого. Пребывая в своих мыслях и оставив, наконец, в покое мои цветы она бросила на меня короткий взгляд и усмехнулась.

— Я последняя, кого Джаркейн хотел бы там видеть.

Вот как.

Джаркейн.

Даже фаворитки не называла его иначе, чем Властелин. Что это за девушка, и откуда она взялась?

Чувства к ней стремительно углублялись. Отторжение смешалось с неприязнью и царапающим раздражением.

Я поднялась.

— Ваш статус позволяет себе фамильярность в отношении императора?

Она нервно улыбнулась. Пальцы, только что ласкавшие стебель, сжались в кулак, прежде чем расслабиться.

Все-таки не глупая. Заметила, что переступила черту. Возможно не видела во мне угрозы и допустила оплошность.

Зря.

Разговор вернулся в привычное русло, и я уже хотела просить — приказать — этой девице уйти, как она вдруг повернулась ко мне всем телом и, глядя прямо в глаза, проговорила:

— Похоже он не рассказал даже вам.

Раздражение, зудящее, царапающее грудь, поднялось к самом сердцу.

Что за дешевая манипуляция?

— Что ж… Думаю, Джаркейн не обрадуется, если я наболтаю лишнего. Я просто… — она встряхнула руки в жесте немого отчаяния. — Просто… Я вроде как ненавижу его, но все равно хотела спросить… Он… В порядке?

Хватит. Больше я терпеть это была не намерена.

— Эйра Эльсштайт, Вам лучше уйти, — мой голос резал, как ледяной клинок.

Мгновение она не двигалась, а потом резко кивнула, словно отсекая невидимую нить, которая могла бы её ещё здесь удержать. В ее глазах промелькнуло нечто болезненное и совсем юное.

— Вы действительно стоите друг-друга! — бросила она с едкой усмешкой и стремительным шагом покинула комнату.

С ее уходом теплица стала еще более отвратительным.

Поруганная, не подлежащая восстановлению, предавшая.

Чувства накрыли меня лавиной. Навязчивое избавиться — смыть с себя очередное пятно позора — стало почти непереносимым. Да, и зачем я сдерживалась? Кто меня остановит?

Сорвав цепь с монстра внутри, я подошла к факелы и сняла его с кованой подставки, а затем резко швырнула в густой лес растений. Следом полетела скамейка, низкий стул, деревянное ведро — все что могло раздуть пламя пожара.

Разгорающийся огонь жадно лизнул сухие стебли хестии, и те вспыхнули с противным треском, словно закричали. Жар хлынул в лицо, пахнуло горелым, сладковатым — и чем-то ещё, погребённым глубоко-глубоко.

Пусть всё, к чему прикасались чужие руки, обратится в пепел.

Я ощутила чувство близкое к удовлетворению и отступила к выходу.

Пусть горит. Пусть пылает. Будь моя воля я спалила бы весь этот гребаный замок. Но пока… Пока этого было достаточно.

***

Платье шуршало, скользя по ступеням каменной лестницы.

— Пожар! — раздался истошный вопль.

Я продолжила подниматься с методичной медленностью, вслушиваясь в звонкий стук низких каблучков. Пальцы легли на ледяные перила, скользя, ощущая их мертвенную гладкость.

Вопль повторился. Послышался грохочущий звук шагов. Крики усилились. Загремели ведра, захлопали двери, сливаясь в суетливый, назойливый шум.

Мимо меня, едва успев поклониться, пробежал запыхавшийся слуга с ведром на перевес, половина воды из которого расплескалась на лестницу, намочив край моего платья.

— Стой, — велела я ровным, негромким голосом

Слуга замер и испуганно обернулся.

— Властительница.

Я не стала его поправлять. Что еще ожидать от глупых варваров? Даже не смогли запомнить правильное обращение.

— Передай мой приказ. Огонь не должен распространиться дальше, но теплица должна исчезнуть.

Лицо слуги наполнилось суеверным страхом, он поспешно кивнул и умчался прочь, от ужаса забыв дождаться, когда я разрешу уйти.

Да. Определенно. Столица была фальшива насквозь. Но слуги там хотя бы знали свое место.

Когда я дошла до третьего этажа, то почти смогла вернуть себе отсутствующее безразличие, так помогавшее мне в столице. Эти стены, люди, запахи — потеряли надо мной власть. Или точнее — я воздвигнула вокруг себя высокую неприступную крепость, не позволяя им пробиться.

У меня не было времени на страдания. Я здесь не за этим. Проникнуть в тайну пророчества, постигнуть волю Высших, пославших мне его — вот моя задача.

Я свернула за угол — в коридор, ведущий к гостевым покоям, но внезапно меня окликнули:

— Нижайше прошу простить, Провидица…

Я обернулась, натыкаясь на взгляд низко склонившегося мага в глубочайшем почтении.

— Властелин велел разместить ваши вещи в хозяйских покоях. И еще… Раньше у меня не было возможности… Но ваше предсказание спасло жизнь моей семье… Целой жизни не хватит, чтобы…

Его слова превратились в пустой звук, пролетая мимо, не достигая сознания.

Хозяйская спальня.

Крепостная стена с грохотом рушилась.

Я стиснула зубы, отчаянно сопротивляясь, но это — это было сильнее меня.

Звук брачного вина бомбил сознание, в легкие проникал холод пустой комнаты, а сердце сжималось от тревожно-предвкушающего ожидания, обернувшегося тошнотворным запахом тела, тяжелым телом взгромоздившегося на меня и грубыми болезненными толчками.

Мой подбородок дернулся. Я сглотнула.

Маг осекся. Его глаза наполнились животным ужасом животным ужасом — как будто он на миг заглянул в разверзшуюся бездну. Отпрянув, он ударился спиной о стену, и замер, прижав ладони к холодному камню.

— Если я чем-то оскорбил вас…

Резко развернувшись, я быстрым шагом стала спускаться по лестнице.

Отмахиваясь от тошнотворных, скручивающихся живот воспоминаний, как он назойливых комаров.

Ступени мелькали под ногами. Каблуки выбивали дробь — быстрее, быстрее, быстрее.

Один пролет сменялся другим, почти срываясь на бег я пересела огромный зал, пугая слуг, и со всей силы обрушилась на дверь, ведущую в подземелье.

Створка поддался со скрипучим стоном, и я торопливо вошла внутрь. Полутьма была непривычной, я двигалась почти на ощупь, но не сбавляла шага.

Наши маги уже заняли ключевые охранные позиции. Для безопасности. Заметив меня, они склоняли головы в благоговейном почтении, даже если и недоумевали, что Провидица забыла в темницах, и почему так спешит.

Звук шагов разносился эхом, возвещая о моем появлении. Эхо билось о своды, как пойманная птица. И наконец, я оказалась перед решетчатой, покрытой изморозью стеной, за которой словно непокоренный король восседал Айстанэр.

Его глаза были закрыты, лицо расслабленно, огромные, грубые, покрытые шрамами руки лежали на коленях. Ни единый мускул не дрогнул при моем появлении. Но я видела, что он напрягся, весь обратившись вслух — как затаившийся в засаде хищник.

— Провидица, — доложил сторож, голос его сорвался на полуслове. — Генералом Эльсштайтом было принято решение отложить наказание заключенного до завершения размещения горнизона в замке.

Он думал, что я пришла проконтролировать выполнение воли Властелина.

Какая ирония.

— Выпустить.

Слово упало коротким, сухим щелчком. Страж вздрогнул всем телом, как от удара. Айстанэр резко открыл глаза, зрачки его сузились до игол, впиваясь в меня жадным, наполненным любопытством и животной жаждой взглядом.

Я повернулась к застывшему рыцарю. Его взгляд нервно бегал между мной и генералом. Представляю, в каком он был ужасе — оказался меж молотом и наковальней. С одной стороны приказ Властелина, с другой — Провидицы. Чья воля была выше, и за ослушание кого из них кара будет серьезнее?

— Я сама сообщу Властелину. Исполняй приказ.

Дрожащими руками страж начал творить распечатывающую формацию. Свет магии пульсировал в его пальцах неровными, прерывистыми вспышками — он не мог собраться, не мог дышать под гнетом двух пар глаз, буравящих его спину. Формация тряслась и рассыпалась бесчисленное количество раз, прежде чем, наконец, не обрела законченное очертание.

Полумертвый стражник спешно вытер холодный пот и вставил ключ в проявившуюся в воздухе скважину.

Прозвучал оглушительный щелчок, звонкий и сухой. Который сменила звенящая, как натянутая струна, тишина, а затем — дверь со скрипом, будто нехотя, отворилась.

Все это время я не двигалась. Не двигался и Айстанэр. Но как только путь наружу был открыт, он медленно поднялся. Тень его фигуры, отбрасываемая тусклым светом факелов, на миг поглотила всю заднюю стену камеры.

Ни на мгновение он не оторвал от меня взгляда.

Дикая, яростная часть меня билась в истерике. Зачем? Зачем было выпускать его? Нужно было позволить его отхлестать, как собаку. А когда бы он стал слаб и изнемогал от ран, достаточно было бы напоить его не тем отваром.

Это не было бы даже ядом.

Никто ничего не заподозрил бы.

Пусть Север бы взбунтовался! Мы были нужны им больше, чем они — нам. Джаркейн мог приказать отозвать армию из Пучин, и северянам пришлось бы сражаться в одиночку. Хватило бы пару лет. И когда от этих варваров не осталось бы даже легенд, Север навсегда бы стал нашим.

В этот краткий миг я почти испугалась себя. Жестокий план, обрекающий на гибель тысячи невинных жизней созрел так быстро и был так сладок. Ведь они все были виноваты. Все.

Но…

Поступи бы я так, то проиграла бы.

Я хотела не этого.

Пятилетний кошмар настолько глубоко пустил в меня корни, что просто рубить их было бесполезно. Их нужно было выкорчевать. Эта грязная, мерзкая работа. И для нее мне нужен был тот, кто являлся причиной этого кошмара.

Мне нужен был Айстанэр.

Развернувшись, я пошла назад, уже не торопясь. Стражи провожали меня настороженным, тревожным взглядом. Теперь я была не просто Провидицей. А той, кто посмела перечить Властелину. Даже для меня это было чертой, за которой заходить не следовало.

— Вы можете занять любую гостевую спальню. Хозяйская отдана Императору, — сообщила я Айстанэру, поднимаясь по лестнице, бросив слова через плечо.

Дежуривший у двери маг отворил ее, и я шагнула в зал, но не слышала ни звуков голосов слуг, ни доносящейся возни с кухни, ни суматохи расселения. Все это было слишком далеко и незначительно. Мир сузился до пульсации в висках и тяжелого присутствия за спиной.

— Провидица, — грубый голос произнес это с уничижительным высокомерием. С таким же успехом он мог назвать меня шлюхой.

Тем не менее я обернулась к нему, своим молчанием понукая его продолжить.

Он неторопливо шарил по моему лицу и телу мерзким, маслянистым взглядом.

— Ваши поступки сбивают с толку, Провидица. Были такой неприступной у крепости. А теперь проявили милосердие. В чем дело? Император не может укротить строптивую кобылку в постели, и вам потребовалась новая игрушка?

Я позволила его словам повиснуть в воздухе и упасть между нами стеной, показывающей нашу разницу.

— Вероятно, хорошо быть вами, генерал, — произнесла я, выдержав паузу. — Было бы проще, если бы все поступки сводились к похоти.

Гнев проступил сквозь суровые черты, и на миг в них мелькнуло непонимание хищника, столкнувшегося с существом, которое не боится и не хочет. Но я уже отвернулась

— Не докучайте мне. И не попадайтесь на глаза…

Договорить я не успела, спотыкаясь о собственное предчувствие. Взгляд скользнул вверх, и я увидела расслабленно прислонившуюся к стене высокую фигуру. Золотые глаза встретились с моими. Я едва успела поймать в них разгорающиеся темные огни, а он уже перевел взгляд на стоящего позади Айстанэра. Выражение лица Джаркейна было нечитаемым. Даже для меня.

— Властелин, — в голосе Айстанэра промелькнуло глумливое издевательство. — Чего стоят твои приказы, если их может оспорить женщина?

В воздухе повисла тишина, натянутая до звона в ушах. Джаркейн не шевельнулся. Только уголок его рта дрогнул в едва заметном подобии улыбки, будто он только что услышал долгожданную и очень остроумную шутку.

Но мне, как никому, была видна его маска.

Я поставила Джаркейна в неудобную позицию. Он не хотел отчитывать меня при Айстанэре, не желал перечить моей воле, не разобравшись в причинах, но не мог терпеть оскорбления, нанесенного Айстанэром.

Я отвела взгляд.

Это моя ошибка. Мои чудовища, что не давали спать по ночам, а теперь клыками вгрызались в драгоценное настоящее. Но не победив их, я никогда не смогу без стыда смотреть в зеркало.

Неестественно выпрямив спину, я медленно опустилась на колени. Воздух застыл, наполняясь наростающей яростью Джаркейна и удивлением Айстанэра, граничившим со страхом.

Я скрестила руки на полу и поклонилась, касаясь лбом тыльной стороны ладони. Слова с трудом вырвались из осипшего горла.

— Нижайше молю простить, что нарушила Вашу Волю Властелин. Но я не могла позволить генералу остаться взаперти и принять справедливо вынесенное вами наказание.

Больше не было смысла отрицать. От прошлого не отмахнуться.

— Прошу, пощадите моего мужа.

Дверь с грубым деревянным скрежетом врезалась в косяк, отрезая нас от внешнего мира. Воздух в комнате сгустился, наполнившись запахом старого камня, дыма из камина и... чем-то новым. Чем-то металлическим и напряжённым.

Яростным зверем Джаркейн пересек комнату. Его взгляд вонзился в меня, и в этих горящих золотых глазах бушевала не просто злость, а буря из ярости, животного непонимания.

— Что, монстры тебя подери, ты делаешь?!

Ни разу. Ни разу с тех пор, как я пошла за ним в Пучину, Джаркейн не повышал на меня голос.

Что ж… Заслужила…

Не знаю, может, мне следовало отстаивать свои позиции и право на месть своему мучителю в той форме, в которой я ее видела? Но проблема в том, что я сама не понимала, что делала.

А еще… Этот гребаный день был таким бесконечно долгим.

Мои плечи устало опустились. Как будто невидимые цепи, которые я тащила на них с самого утра, наконец лопнули, и вся их чудовищная тяжесть рухнула мне на шею. Сделав несколько нетвердых шагов, я упала в кресло.

— Тебе пришло видение, и вот мы на севере. Ты до трясучки боялась этого ублюдка, но не хотела развязывать войну, и я не стал. Эта тварь посмела коснуться тебя, и я наказал его. Но на кой, Пучина тебя поглоти, ляд ты назвалась его женой?!

Подходящее объяснение у меня было. Я всегда обладала лазейкой, которой могла воспользоваться.

У меня было видение.

И все. Этого было бы достаточно, чтобы усмирить ярость Джаркейна, заставить его выслушать нагромождение лжи, а самое страшное — заставить его поверить в это.

В горле встал ком, а из груди будто высосали легкие.

Он бы поверил, вот в чем дело. Вот почему, я не могла с ним так поступить.

— У меня… У меня нет ответа на твой вопрос.

Нервным жестом, Джаркейн запустил пальцы в волосы. Отвернулся. Сделал несколько резких шагов, словно едва себя контролировал и снова повернулся ко мне, прожигая взглядом.

— Может, я ошибся? Скажи мне, Раакель. Все это время я считал, что тебе до тошноты омерзителен твой муж, и ты скорее голову себе оторвешь, чем позволишь ему оказаться рядом. Но что я вижу?! Я не понимаю тебя.

Из меня вырвался судорожный выдох.

Я и сама себя не понимала.

— Скажи уже что-нибудь! Просто дай мне эту гребаную причину! — он уже орал.

Орал.

У меня в голове словно взвыли сигнальные сирены.

Джаркейн язвил, иногда мог сорваться, но никогда не терял над собой контроль полностью. Что бы не произошло, даже начни мир вокруг него крушиться, он бы не стал орать, срывая горло.

Если только…

Я вскинула голову — и воздух перестал поступать в легкие.

Напряженное, словно сведенное судорогой лицо. Ощетинившийся взгляд. Нервно, неровно вздымающаяся грудь и бешено бьющаяся вена на шее.

Прежде чем успела подумать, я уже поднялась. Ноги сами понесли к нему, пока разум со страхом фиксировал симптомы приступа.

Почему он пришел так рано? Последний был лишь пару месяцев назад.

Теперь я сосредоточилась лишь на нем. Мои проблемы и внутренние чудовища тут же отошли на второй план. Это было предсмертное состояние контроля. Последняя миллисекунда тишины перед тем, как плотину разорвёт.

Не дойдя до него полшага, я замерла, не решаясь преодолеть непонятно откуда взявшуюся границу между нами.

— Джаркейн, — тихо произнесла я, пристально следя за каждой эмоцией на его лице. — Началось.

Он зажмурился, сжимая челюсть до хруста. Выдох вырвался из его груди чем-то плотным, чёрным, невидимым — сдерживаемым и сдавленным воплем. Каждая мышца, каждое сухожилие натянулись, как канаты, удерживающие готовый разорваться котёл.

— Знаю.

Слово упало в напряженную тишину между нами, и я прерывисто вздохнула, не зная, как к нему подступиться. Никогда раньше приступ не настигал его в пылу нашей стороны. Кем я теперь была для его скованного безумие разума? Врагом или другом?

— Я приготовлю отвар… — хрипло выдавила я.

Но мои слова стали спусковым крючком.

В один миг я оказалась крепко прижатой к раскаленной груди. Его руки обхватили меня тисками. Нос уткнулся в шею, делая рваные, частые вдохи.

Тело среагировало мгновенно. Я замерла, словно каждая мышца задубела. Это был чистый инстинкт, не имевший ничего общего с Джаркейном.

Но он…

Высшие…

На самой грани приступа он мгновенно считал мое состояние. Осознал, что поддался импульсу приступа. Повел себя грубо. И застыл. Его подбородок вздернулся, перестав касаться меня напрямую.

Глупый. Я ведь и не собиралась его отталкивать.

Горько-терпкий аромат полыни и дерева с легкой сладостью инжира проник внутрь, слегка кружа голову и расслабляя мышцы. Первая реакция ушла, уступив место доверительному позволению.

— Джаркейн, — произнесла я на выдохе.

И его словно ударили хлыстом. Он резко отстранился, отвернулся от меня. Побелевшие пальцы сжались в кулаки. Плечи сгорбились. По его спине, напряженной тетивой, пробежала судорога.

Еще одно биение сердца. И он перестал дышать. Словно поступающий в его легкие кислород был ядом, который он отчаянно пытался замедлить.

Я смотрела на его неподвижную, сражающуюся с гребаным проклятьем фигуру. Сердце затрепетало и сжалось в мучительной судороге. Рука сама потянулась к нему, но он не дал себя коснуться.

— Прочь, — проговорил он убийственно тихо, но в этом слове клокотали тысячи эмоций.

Меня словно придавило гранитной плитой. Ребра потянуло к земле свинцовой тяжестью.

Он никогда не прогонял меня. Я единственная, кто мог быть рядом с ним во время приступов. Неужели я все разрушила?

Чувство вины клыкастое и нестерпимое вгрызлось в грудь. Глаза зажгло.

— Джаркейн… — прошептала я на грани слышимости.

— ВОН!

Пространство лопнуло. Из него изверглась выворачивающая наизнанку волна дикой, первобытной силы. И все, что было в комнате разрушилось в пыль.

Кровать, камин, кресла, столы — крушилось с грохочущим треском, сжираемые магией.

Рухнуло все. Кроме меня.

Я стояла посреди этого хаоса абсолютно невредимая. Потому что его безумие, даже в самом апокалиптическом порыве, вырезало меня из картины уничтожения.

Спазмы подкатывали к горлу.

Невозможно. На это было невозможно смотреть. Отчаянно желая помочь, но не в силах коснуться. Он тоже это испытывала у подвесного моста?

Тело сопротивлялось, но я отступила на шаг. Не убегая. А давая ему то же самое пространство, которое всегда давал мне он. Если я буду нужна ему, я вернусь. Но если мое присутствие подстегивало его безумие, я уйду.

Насильно развернув себя, я быстрым шагом направилась к двери, не оглядываясь. Но когда пальцы сжали ее ледяную ручку, я обернулась, выхватывая взглядом его напряженную, тяжело дышащую фигуру.

Я забыла. Настолько привыкла полагаться на него. Зацикливаться на себе. Обслуживать своих чудищ. Что забыла о главном.

Джаркейн не был моим спасителем. Он был моим зеркальным двойником, носящим в себе столько же боли.

Я остановилась в паре шагов, не войдя в тень арки главного зала. Плотным пузырем меня окутала волна шепотков, которая пульсировала точно оголенный нерв.

«… Провидица жена генерала… Что теперь будет?..»

«… Провидица глаза и уши Властелина. Она останется на Севере? Что если генерал с ее помощью замыслит мятеж?..»

«… я слышал, что она коленях умоляла простить мужа…»

«… на коленях? Я бы на это посмотрел. Обычно она та еще высокомерная стерва…»

Я слушала их с отстраненным любопытством. Каждое их брошенное с придыханием, насмешкой или ужасом слово было обо мне. Точнее, они так думали. Но для меня это была карта.

Я неторопливо шагнула в зал, будто переходя невидимую границу между мирами. Она рухнула с тихим звоном, и все разговоры смолкли. Словно мое появление заткнуло кляпом их рты. Мне не нужно было смотреть на них, незачем было заглядывать в глаза и спрашивать: «Как посмели?».

Они боялись.

И я должна им показать, что признание моего статуса супруги генерала Севера не изменил ровным счетом ничего.

Раздался скрежет деревянных стульев о каменный пол. Гнералы и рыцари поднялись, приветствуя меня сдержанными кивками. Они сомневались во мне. Но выказывали прежнее почтение. Для профилактики.

Звук каблуков разнесся по залу громогласным эхом, сотрясая тишину. Воздух наполнился терпким запахом выжидания, который не могли перебить ни тусклый аромат северной еды, ни духи новоявленных магичек, который на этой войне собрались найти себе мужа побогаче.

Приподняв полы платья, я шагнула на возвышение и застыла перед креслом хозяина. Оно было одно. Вырезанные из морёного дуба звери на подлокотниках смотрели на меня с немым вызовом. А любопытные, колкие взгляды придворных скрестились на мне мечами приставленными к горлу.

Один неправильный жест, и мне не жить.

«Она уже посягнула на власть императора. Разрушит ли она последний рубеж, физически заняв его место?» — этот вопрос вибрировал в воздухе, густея, как туман над болотом.

Мой взгляд, холодный и плоский, как лезвие, скользнул мимо генерала и командоров — к слугам, застывшим у стен неподвижными статуями. Не к северянам. А к тем, что прибыли с нами с юга.

— Вы безукоризненно выполняли работу в столицу. Что такое? За день север уподобил вас варварам?

Как один слуги вздрогнули, будто я хлестнула их невидимой плетью. Один за другим, сбивая колени, они рухнули на пол.

— В чем мы провинились, Провидица? — дрожащим, сорванным шепотом вымолвил камердинер. Его пальцы вцепились в швы камзола так, что побелели суставы.

— Мне нужно указывать вам на ваши оплошности? — я не повысила тона.

Молчание в зале стало кристальным, дрожащим напряженным ожиданиям. Казалось, даже самые командоры перестали дышать, потревоженные этой едва ли не бытовой сценой.

Но в углах зала, среди местной челяди, мелькали туповатые, непонимающие взгляды. Для них эта сцена была лишена всякого смысла. Зачем устраивать переполох из-за какого-то кресла? Стульев что ли больше нет?

Тем не менее они вдыхали наэлектризовавшийся воздух. Поэтому не двигались, бессильно сжимая кулаки. Но в их глазах уже легла тень застарелого презрения.

— Принесите второе кресло, — велела я, не дождавшись ответа. — Властелин может спуститься в любую минуту.

Скованная неподвижность сменилась кипучим хаосом. Слуги подскочили с места, едва не налетая друг от друга, в их глазах паника мешалась с отчаянным поиском сидения, достойного Провидицы.

Все это время я оставалась неподвижной, позволяя невежам прочувствовать свою оплошность. Вместе со мной стоял весь зал. Никто не решился вернуться на свое место, лишь усиливая панику слуг.

Наконец, спустя несколько минут тщедушный лакей вбежал, спотыкаясь, неся трясущимися руками массивное кресло. Оно было сделано из того же мореного дерева, но — меньше. А сидением было обито алым бархатом.

Когда стул опустился рядом с хозяйским троном, казалось, весь зал выдохнул в облегчении. И только тогда я медленно и плавно села за стол.

Но напряжение не исчезло. Оно сгустилось и осело на плечи, придавив спины. Все уткнулись носом в свои тарелки, едва позволяя себе шевелиться, чтобы поднести прибор ко рту. Словно присутствующие вдруг оказались на суде, где любой неловки жест был бы свидетельством против себя же.

Я отхлебнула вина из золотого кубка, почувствовав вкус южной смородины.

Ролью тиранши я не наслаждалась. Но это был привычный образ, который мы создали с Джаркейном. И придерживаться его в моменты кратковременной смуты было лучшим решением.

И вот стул снова скрипнул.

Генерал Эльсштайт поднялся из-за стола, глядя на меня без тени страха. Почти испытующе.

— Провидица.

— Говорите, генерал.

— Наш путь должен был лежать к крепости Нордельдерг. Монстры наседают. Нашим магам нужно подкрепление. Медлить нельзя. Сколько еще нам гостить в замке Ванрейсов?

Ответ у меня был.

Но что значило его заявление? Нужно ли было требовать от меня отчета по дальнейшим планам прямо здесь? Посреди зала, где я только установила контроль?

— Ваша озабоченность — лучшая похвала вашей службе, генерал Эльсштайт, — медленно произнесла я, глядя ему в глаза. Позволяя ему провалиться в бездонные серые провалы. Столкнуться с необъяснимой властью моего клейма, оставленного Даром. — Однако…

Я выдержала паузу, с легким удовлетворением отмечая, как воздух снова загустел от распускающей щупальца тревоги. Бедные придворные. Сегодня они точно заработают несварение.

— Приказ об изменении курса войск был отдан Императором. Вы ставите под сомнение его компетентность? — мои слова разрезали тишину, как масло.

— Я ставлю под сомнение не компетентность, а информированность. Прошу простить, но если не открыть Императору глаза на правду, — на миг он замолчал, возвращая мне шпильку.

Именно вы, Провидица, должны были заниматься этим, а не я.

— … боюсь наш мир проиграет в войне с монстрами.

Значит, мы будем играть так?

Я усмехнулась и расслабленно откинулась на спинку кресла, наблюдая за Эльсштайтом. Руки легла на подлокотники кресла, пальцы неспешно стали барабанить по темному дереву.

Тук-тук-тук-тук.

Тук-тук-тук-тук.

— Генерал, — наконец, произнесла я. — Тогда, быть может, вы ставите под сомнение мой Дар?

Он считал. Каждое мое вальяжное движение, демонстрирующее неуважение. Мой тон. Суть моего укола. Генерал понял все. Но отступить не мог.

— И все же…

— Хватит, — оборвала я его, небрежно отмахиваясь, как от мухи. — Зал не место для таких разговоров. Обсудим военные дела после.

Желваки на лице Эльсшайта заходили ходуном, но тут его жена, молчавшая до этого, пристально следившая за разворачивающимся спектаклем коснулась его руки. Он стрельнул в нее взглядом. Она слегка качнула подбородком. В ее глазах промелькнуло то, что я ждала от генерала — понимание последствий его провокации.

Кадык на горле дернулся, и он резко кивнул.

— Как прикажите, Провидица.

***

Никогда раньше я не была в этой комнате.

Мой статус был слишком ничтожен, чтобы проходить хотя бы мимо нее.

Большое полукруглое помещение, высеченное, казалось, из самой сердцевины скалы. Оно не могло быть теплым и уютным. Северные законы должны были выковываться в горниле холода, и архитекторы Ванрейсов поняли это буквально.

Вместо стены — гигантская арка, выходящая на балкон и открывающая вид на бездну. Там, внизу, клубились туманы, а дальше, будто в насмешку, сверкали под ледяным солнцем вечные снежные шапки соседних пиков. Морозное дыхание скал заполняло помещение, цепким запахом промерзшего камня, старого льда и пустоты.

Я все еще ненавидела этот царапающий горло запах.

— Итак, — произнес генерал Эльсштайт за моей спиной. — Когда прибудет император?

Я не обернулась, продолжая смотреть на сверкающие снега. Но видела я другое — сведенную судорогой спину, разрушенную комнату и слышала разъяренное: «Вон».

— У Властелина… Дела.

— Дела?

В тоне генерала промелькнула язвительная насмешка. Я медленно повернулась.

На его лице поселилось такое выражение презрения, будто под «делами» он понимал развлечения с какой-то северной шлюхой или праздное безделие.

Два командора застыли у противоположной стены, как два каменных истукана. Всем своим видом они говорили: «Это ваши дела. Мы не имеем к ним никакого отношения».

Этот Эльсштайт… Он действовал на нервы. Прямо как его жена.

— Генерал. Вы старше меня. Действительно ли мне стоит объяснять очевидное? Если совать руки в жернова, можно остаться без рук.

И снова пауза. С наглыми верховными демонами, видящими себя на вершине пищевой цепочки, несмотря на объективную действительность, молчание действовало эффективнее слов.

— Тем не менее… — оставив напряжение висеть в воздухе, я снова обернулась к ненавистным скалам. — Я понимаю вашу обеспокоенность наступлением монстров. Это было бы похвально, — я сделала несколько неторопливых шагов. Пальцы в теплых перчатках легли на заиндевевший парапет. — Если бы вы не пересекали границу. Воздержитесь от этого на будущее, иначе нам придется принять меры.

Ветер взвыл, подхватив с гребня острые, как лезвия, хлопья снега и швырнув их на балкон. Они царапали кожу лица и таяли ледяными слезами на ресницах.

Ненавижу Север.

— Монстры не пойдут дальше Нордельдерга. Их недавняя атака — агония, а не наступление. Порыв будет в другом месте. В здешних землях.

— Это невозможно. Маги непрерывно следят за землями. Мы не заметили никаких следов расширения.

Он ставил под сомнения мои слова.

Уже второй раз. Сначала в зале, теперь здесь.

Клокочущая ярость вскинула голову.

— Они и не заметят, — мой голос сорвался.

— Вы предлагаете мне оставить Нордельдерг на произвол судьбы, основываясь на… на чём? На вашем предчувствии?!

— Генерал!

Мои слова обрушились звоном. Я резко повернулась к нему, оглядывая с головы до пят раздраженным взглядом.

Эльстштайт не двинулся с места, но все его тело застыло в напряжении готовности, как лезвие наполовину извлеченной из ножен шпаги. Его фиалковые глаза, обычно такие отстраненные, пылали теперь немым, сконцентрированным гневом. Весь его вид кричал о глубочайшем оскорблении: его, воина и стратега, заставляют принимать решения, основанные на туманных видениях.

— Не играйте с огнем, — процедила я, призывая тошнотворное ощущение меняющейся реальности.

Я произвольно вторглась в ткань времен, и непокорное течение обожгло лавиной рванувшей лавы. Не обращая внимания на дискомфорт, я вгрызалась в эфемерное пространство, ища точку давления.

И нашла. Всегда находила.

— Вы не поддержали восстание Молоха, но и не примкнули к нам. В борьбе за власть нет безразличных. Нейтралитет все равно, что предательство, — каждое мое слово было ударом хлыста и приговором. Но собственный голос доносился до меня далеким эхом. Тело было в комнате совета, но сознание хищно рыскало по чужому прошлому. — Тогда вы смогли убедить Джаркейна, что слишком заняты сражением с монстрами. Но я вижу, что в Пучине было затишье.

Я презрительно скривила губы, наблюдая очередную сцену.

Брошенный в огонь приказ о призыве. Последующий следом указ своему командиру «Состряпать стоящую причину, чтобы не явиться».

— Вам все равно, кому подчиняться. Лишь бы это не трогало вас, и… — я с коротким выдохом вернулась в настоящее, встречая напряженный взгляд генерала. — И вашу драгоценную истинную. Полагаю, Властелину будет любопытно проверить… глубины вашей преданности.

Впалые глаза одного из командоров — эйра Кэлхана — на миг оторвались от пола и метнулись к профилю Эльсштайта. В них не было осуждения — лишь ледяной расчет: «Генерал совершил ошибку, сколько еще он будет на вершине?».

Тело Эльсштайта будто окаменело, впитав в себя весь холод окружающих скал. Но в глубине фиалковых глаз ярость угасала, меняясь осознанием риска. Расчет, перевешивающий гнев.

Я сделала шаг к нему, нарушая дистанцию, вскидывая подбородок.

— Ну что, генерал? Мои видения, все еще лишь предчувствие, которому нельзя доверять?

Новый порыв гневного ветра сбросил с плеч тонкие, тугие косички, собранные в хвост на макушке. Он не ответил. Не пошевельнулся. А я уже чувствовала, как тошнота подбирается к горлу, горячей волной, а в висках начинала биться тупая, нарастающая боль. На игры в кошки-мышки больше времени не осталось. Пора было платить дань за произвольное вторжение во время.

— Прочь. Я ответила на ваши вопросы, не досаждайте мне больше своим присутствием.

Несколько мгновений, и комната совета опустела.

А я согнулась пополам, уперевшись ладонями в колени, пока внутренности выворачивало наизнанку спазм за спазмом. В горле стоял привкус крови и кислоты.

Гребаный. Север.

***

Запах его любимого тушеного мяса с можжевельником и пар от только что испеченной лепешки поднимались тонкой струйкой, щекоча ноздри.

Я постучала костяшками пальцев в наглухо закрытую дверь. Звук получился приглушенным, словно впитался в массивную древесину дубовых дверей. Поднос в другой руке дрогнул.

Ответа не последовало.

Собственное бессилие сжало горло раскаленным обручем. С тяжелым выдохом, я прислонилась лбом к холодному дереву.

Это был холод изоляции. Стена. Конец диалога.

— Ты можешь прогнать меня, — выдавила я из себя хриплый шепот. — Но тебе нужно поесть… Хоть что-то.

И снова тишина. Я прислушалась к ней кожей, вжимаясь в дверь. Ничего. Только свист ветра в бойнице где-то в конце коридора.

— Я… Я не могу оставить поднос у твоей двери, — голос снова сорвался. — Кто-то может увидеть.

Рука, держащая его, немела. С каждым мигом поднос становился все тяжелее.

— Если ты пообещаешь, что заберешь его, я поставлю его здесь.

Я ждала. Хоть чего-то. Любого знака или звука. Но ничто не нарушило тишины за дверью.

— Хорошо, — пробормотала я, отлепляя себя от двери. — Я вернусь вечером.

Рыцарь подвел ко мне оседланного грифона, не поднимая головы. Зверь нервно переступал с когтистой лапы на лапу, выдыхая клубы пара, которые тут же застывали в воздухе инеем. Служанка, чье лицо было замотано шарфом так, что видны были лишь испуганные глаза, подсунула мне зачарованные перчатки.

— Провидица, — голос Эльсштайта разрезал морозный воздух с той самой, ставшей до зубовного скрежета знакомой, интонацией.

В ней не было почтительного ожидания. Было требование отчета.

Но я не обернулась к нему, продолжая свое методичное натягивание перчаток.

— Генерал.

Что ему опять не нравилось? Вчера он ныл о том, что не может сидеть на месте, пока его люди гибнут у Нордельдерга. И вот пожалуйста — мы отправляемся на разведку.

Ночью мне пришло видение. Монстры были уже близко. Их атака не будет обычной, в ней скрывалось что-то, что я была обязана разгадать.

Единственная возможность. Второй такой не будет.

Я, наконец, обернулась к нему, закончив застегивать пряжку на запястье. Мои глаза встретились с его фиалковым, ледяным взглядом.

— Властелин не собирается сопровождать нас? — и снова это презрительное подозрение.

Похоже урок он не усвоил. Раздражение оцарапало внутренности.

— У вас память отшибло, генерал? — бросила я резко.

Выхватив поводья из рук ожидающего рыцаря, я направилась прочь из ледяной грифятни, щуря глаза от жгущей глаза белизны снегов. Воздух, обжигающий легкие, хлестнул в лицо. И будто этого было мало надоедливый генерал не отставал, следуя за мной по пятам.

— Вы сами сказали, что эта важная экспедиция. Так почему Император ее игнорирует?

Эльстштайт поравнялся со мной. Его фигура маячила на периферии зрения назойливым темным пятном.

Я раздумывала между тем, чтобы осадить его — в очередной раз — или просто уйти, не дав ответа, но вдруг услышала насмешливо-язвительный, знакомый до боли голос.

— Генерал так волнуется обо мне или успехе экспедиции?

Застыв на долю мгновения, я резко обернулась, почувствовав как кожу обдало жаром.

Джаркейн.

Он стоял в нескольких шагах, облаченный в теплую броню. Алый плащ, отороченный белоснежным мехом, лег на заиндевевший снег тяжелыми складками. Его поза — надменно-скучающая — была выверена до миллиметра. Его поза, надменно-скучающее выражение лица, ленивый взгляд — все было прежним. Ленивый взгляд скользнул по Эльсштайту с ленивым пренебрежением.

Внешне — он был воплощением абсолютной, незыблемой власти.

Но…

Но я видела, как впали его щеки, лицо осунулось, а под глазами залегли тени. Несколько раз я приходила вчера к его порогу, и каждый раз уходила, так и не сумев его накормить. Он не ел сутки. Но выглядел так, будто голодал неделю.

На меня он даже не посмотрел.

— Выдвигаемся, — отчеканил он и прошел мимо.

Его огромный грифон прошел за ним, едва не задев меня крылом.

Тревожная вспышка отозвалась нервным импульсом — я вскинула руку, чтобы ухватить его за рукав, но вовремя отдернула руку.

Но почему?.. Почему он не смотрел? Неужели... Неужели я настолько все разрушила?

— Кстати… — будто вспомнив о чем-то незначительном, Джаркейн обернулся к Эльсштайту. Это движение было легким, почти небрежным. — Где Ванрейс?

Генерал помедлил мгновение, бросил взгляд на меня — быстрый, оценивающий, полный внезапного, жадного понимания — потом вернулся к императору.

— Он покинул замок.

— Покинул? — бровь Джаркейна дернулась. — Кто позволил?

Острый, как ледяная игла, взгляд золотых глаз перешел на меня. Он наконец смотрел. Но это не был взгляд, которого я жаждала. Это был взгляд судьи к подсудимой. Взгляд императора к вассалу. Беспощадный и лишенный всего, что было «нами».

— Эйра Ванрейс.

Я вздрогнула, как от удара хлыстом. Воздух перехватило. В ушах зазвенело.

Не Провидица. Не даже Раакель.

Эйра Ванрейс.

Он швырнул мне прямо в лицо этот ненавистный титул.

— Вам лучше внимательнее следить за своим питомцем. Нельзя позволять дикой псине шляться, где ей вздумается.

Бросив эти слова, словно спичку в сухую траву, он вскочил в седло. Его грифон, будто чувствуя сдерживаемую ярость седока, стремительно раскинул крылья, поднимая вихрь снежной пыли, и взлетел без обычного разбега, почти вертикально, демонстрируя грубую, нечеловеческую мощь.

Мы с Эльсштайтом остались смотреть ему вслед. Снежная пыль оседала на ресницах, на плечах, и тишина после рева крыльев и его слов была оглушительной.

— Как вы и говорили, — прозвучал голос, наполненный усмешкой. Он повернулся ко мне, и в его фиалковых глазах теперь горело глухое удовлетворение новым открытием. Он увидел трещину. — Если сунуть руки в жернова, так и без рук можно остаться.

Проигнорировав его слова, я вставила ногу в стремя и села на спину грифона. Пальцы нервно схватили поводья.

Глумился надо мной? Он? Почти предатель?

Я рванула поводья, и грифон, взметнув снежную пыль, бросился в небо.

Смешно.

Он не видел. Не понимал.

Приступ Джаркейна не отступил — он кипел в его жилах, отравляя разум. Вот почему он так себя вел.

Да. Именно так. Причина была в этом.

Однако та искра тревоги, что он высек своим «Эйра Ванрейс», уже тлела в груди, и ветер отчаяния раздувал ее, не давая погаснуть, выжигая внутренности.

Грифон подо мной еще не набравший высоту, неустойчиво вильнул, заставив мир перед глазами качнуться, и мне пришлось до хруста натянуть поводья, возвращая равновесие. И в этот миг, оторвав взгляд от его холки, я увидела.

Его гордый силуэт застыл над горизонтом, озаряемый северным солнцем, будто он был сошедшим с небес Высшим. У меня внутри все упало, а затем сжалось в ледяной ком. И я бессмысленно, отчаянно вонзила шпоры в бока зверя, заставляя его рвануться вперед с хриплым клекотом.

Несмотря ни на что. Несмотря на его холодность. Он все еще ждал меня.

Я могла цепляться лишь за это. Лишь этот крючок сдерживал во мне плотину, готовую прорваться черной, густой тревогой. Потому что если в кровавой войне с прошлым, жертвой стало наше будущее с Джарйеном, то… Лети все в пасть к монстрам… Она того не стоила.

***

Наши грифоны замерли над расколотой снежной равниной. Бескрайние белые просторы были изранены уродливыми черно-багряными разломами — болезнью Пучин. Из них поднимался не слышимый ухом низкочастотный гул, заставлявший вибрировать лёгкие и сжиматься сердце. Воздух обжигал не только морозом, но и чужеродной, густой магией, отдающей гнилостной сладостью разложения.

Я была в Пучине лишь раз.

Но даже моего опыта было достаточно, чтобы понять — дело дрянь.

Эйр Эльсштайт пришпорил своего грифона и подлетел к нам с Джаркейном. На меня он даже не посмотрел.

— Властелин, я прикажу разместить гарнизон. Маги будут удерживать щит, пока не придет подкрепление с других крепостей.

Но Джаркейн, казалось, даже не услышал своего генерала. Его задумчивый, наполненный хищным интересом взгляд скользил по корявым краям разломов.

— Почему они здесь? — бросил он вопрос в воздух, не обращаясь ни к кому конкретно.

Эльсштайт обернулся ко мне, удерживая своего порывистого грифона. В его глазах промелькнуло — признание.

Я говорила, что будут разломы. И вот мы здесь.

Но следом за этим мимолетным чувством пришло другое — угроза.

— Ваша Провидица, должно быть, поведает нам эту тайну? — его слова обратились в меч у моего горла.

Все взгляды — магов, генерала, командоров, даже суровых северных вояк — сосредоточились на мне. Давление этого молчаливого ожидания было тяжелее горного льда. Я чувствовала, как под ним трещит та самая хрупкая скорлупа контроля, которую я нарастила за эти годы и едва удерживала последние дни.

Потому что ответа у меня не было. Опять.

— Не перекладывай на нее свою работу, генерал, — отрезал Джаркейн, щурясь и вглядываясь во что-то внизу. — Это дурной тон.

Эльсштайт шумно выдохнул, словно едва сдерживал подступающую ярость.

— Моя работа — защищать границы, Властелин. А для этого нужны чёткие данные. Не намёки и не…

— Твоя работа — видеть то, что перед твоим носом, — Джаркейн перебил его, наконец повернув голову. В его взгляде было только убийственное раздражение. Он смотрел на Эльсштайта так, будто тот был не генералом, а туповатым рекрутом, забывшим, как застегнуть портупею. — Десять лет мы следили за Пучиной. Теперь внезапно, — он сделал театральную паузу, и это слово прозвучало с такой язвительной иронией, что у Эльсштайта напряженно дернулся уголок рта, — … разломы оказались далеко на Севере. Вам действительно нужно, чтобы моя Провидица разжевала вам факты и положила в рот?

Генерал стиснул зубы, бросил что-то отрывистое, наверное, защищаясь, но я его уже не слышала. Зов ткани времен окатил меня волной, влез в живот, выкручивая внутренности, тошнота подступила к горлу, и…

Исчез снег, исчезли грифоны и демоны. Осталось только ощущение разрыва.

Существо, которое я надеялась не увидеть больше никогда в жизни, встало перед моим внутренним взором.

Бесформенная черная туша, покрытая глубокими трещинами, из которых сочилась вязкая жижа разломов. Два серповидных черных клинка растущие вместо головы. Исходящее от него безысходное отчаяние.

Ткач Разломов.

Эта тварь была больше той, с которой мы встретились в Пучине, и действовала все с той же беспощадной методичностью. Пучина не сдерживала ткача. Он был её порождением, её инструментом и раной одновременно. Он мог перемещаться где угодно, потому что его дорогой была сама пустота между мирами. И теперь путь его лежал в самое сердце Севера.

С тихим хлопком вернулся вой ветра и поднявшаяся метель. И взгляды. Но уже другие. В них больше не было прошлого испытующего нетерпения. Был страх. Было ожидание приговора.

Сглотнув вкус пепла во рту, я повернулась к Джаркейну.

Он был единственным, кто продолжил безразлично скользить по поломанному узору разломов.

— Ты знал о нем?

— Да.

Этот короткий обмен фразами ударил по воздуху, как пара пощёчин. Тишина после них была громче любого крика.

— Властелин, Провидица, — в голосе Эльстштайта смешался усталый гнев с тщательно скрываемой язвительностью, — будет ли нам позволено узнать, о чем идет речь?

— Мы ошибались, — отрезал Джаркейн. — Годы исследований, тонны золота и горы трупов доказали, что у Пучины нет причины, разума и предводителя. Но это не так.

Он произносил эти слова с ледяным, исчерпывающим презрением. Презрением к той первой фундаментальной идее — идее глупцов, которые потратили годы, доказывая ничто.

Все внимали его словам в могильной тишине. Даже снежная буря, казалось, затаила дыхание, утихла, растекшись под ногами грифонов, как укрощённый хищник, почуявший более страшного хозяина.

— Наша цель не защитить земли от разломов. Это бесполезно. Пошлите магов в ближайшие поселения, чтобы отбиваться от монстров. И фиксируйте все. Каждое появление нового разлома. Его механику. И самое главное — поведение Ткача.

Я поджала губы и, отвернувшись, натянула на голову капюшон, укрываясь от холода и чужого невежества.

Верно. И причина, и разум, и предводитель были. Угроза была не абстрактной. На вершине пищевой цепи был Ткач. И то, что ему нужно, находилось на севере.

«Эйра Ванрейс»

«Следи за своим питомцем»

«Да»

За два дня Джаркейн сказал мне только три этих фразы.

Сразу после, как мы вернулись в замок, он ушел назад в свои покои, взяв несколько магов, чтобы они охраняли его дверь.

«Никого не впускать», — бросил он им, поднимаясь по лестнице.

Никого.

Приказ был кристально ясен. Больше я даже приближаться не должны была к его двери.

Джаркейн отгораживался от меня. И я понятия не имела, что мне с этим делать.

Захлопнув дверь в свою комнату, я дерганым жестом стянула с руки перчатки и бросила их на кровать. Отороченный мехом плащ душил, я рванула тесемки и сбросила его с плеч. Сделала несколько нервных шагов по комнате.

Язвительные слова Айстанэра. Я, опускающаяся на колени. Взгляд Джаркейна…

У меня сдавило в груди.

Проклятье… Эти глаза… Я словно наотмашь ударила его по лицу.

Что задело его сильнее? То, что я нарушила его прямой приказ? То, что опустилась перед ним на колени — но ради другого? Или то, что признала Айстанэра своим мужем?

«Может, я ошибся? Скажи мне, Раакель. Все это время я считал, что тебе до тошноты омерзителен твой муж, и ты скорее голову себе оторвешь, чем позволишь ему оказаться рядом. Но что я вижу?! Я не понимаю тебя»

Но ты ведь был прав!

Прав!

Он омерзителен мне. Но как мне донести до тебя, если ты не хочешь слушать?

Я остановилась, задыхаясь. Пол под ногами поплыл.

Нет… У него сейчас приступ, я не должна беспокоить его и расшатывать эмоции. Пусть эта агония неопределенности будет моим наказанием. Когда он придет в себя, мы поговорим.

Вместо того, чтобы докучать ему, мне лучше заняться тем, что я делала лучше всего — добыть информацию.

Библиотека должна была быть местом, приносящим ощущение соприкосновения с прошлым и покоя. Запах застарелых книг, дерева и расплавленного воска должен был пропитан этими чувствами.

Разумеется, все вышеописанное к Северу не относилось.

Те, кто воздвигал, замок обожали холод. И свято верили в то, что держать книги на железном морозе, решение куда лучшее, чем — в тепле дерева.

Я с трудом отворила железную, покрытую инеем дверь. Она недовольно скрипела, сопротивлялась, но все же поддалась. Ледяной холод подвала был с ней заодно. Он пробрался под плащ, обжигая льдом кожу, будто требуя: «Уходи! Убирайся».

Миновав длинный темный коридор, спотыкаясь о металические балки на полу, я добралась до решетчатого окна под самым потолком и, встав на носочки, схватилась за железную заслонку. Окоченевшие пальцы взвыли от боли. Прилагая усилие, я надавила, и она с грохотом опустилась вниз, отрезая путь в подвал воющему снаружи ветру.

Наконец-то.

Огонь здесь был запрещен. И это было не просто правило. Под полом библиотеки лежала магическая печать, которая мгновенно уничтожала любой проблеск пламени. Подвал должен был освещаться магическими огнями. К счастью, тут хотя бы был механизм для их активации.

Я пошарила рукой по заиндевевшей стене, наткнулась на рычаг и резко опустила его, бесясь от того, как трудно здесь было выполнить самые элементарные действия.

Магические огни вспыхнули прямо в толще воздуха, как застывшие капли холодного звездного света. И вот монументальная задумка предстала передо мной во всей своей величественной красоте. Подземелье простиралось на многие метры, умещая в себе сотни кованых стеллажей, доверху заполненных редкими манускриптами.

Мое дыхание вырвалось облачком пара, тут же рассеявшимся в этой стерильной пустоте. Я растерла руки и с решительностью отправляющегося в бой рыцаря двинулась к стеллажам.

Предположение о верховенстве Ткача было фундаментально новым. Найти подтверждение ему в старых текстах было почти невозможно. Ведь исследователи стремились доказать обратное.

Можно было бы поискать несоответствия. Но моя цель была в другом.

Какова была цель Ткача? Он желал что-то расположенное здесь. В глубине Севера. И ответ на этот вопрос мог быть спрятан среди вечной мерзлоты тайных знаний.

Я не пыталась сделать всю работу в одиночку. Нужно было перелопатить всю библиотеку, чтобы найти зацепку. Для этого нужны были годы, или маленькая армия исследователей. Я собиралась пойти по второму пути, но сначала хотела провести разведку.

Проблемы возникали одна за другой.

Большинство книг были написаны на древнем северном наречии. Нужны были переводчики или словари.

Книги разных эпох и направлений стояли на одной полке. Одна могла с летописной точностью описывать события столетней давности, другая содержала в себе сборник мифов.

Вот он! Север во всей красе!

Никакого порядка!

С раздраженным выдохом я поставила очередную книгу на полку. У меня возникло подозрение, что южные маги — юнцы, которые только закончили столичную академию — просто сойдут с ума, пытаясь разобраться в этом хаосе. Нужна была помощь северян. Но как было заставить работать этих узколобых варваров?

Айстанэр мог бы приказать им. Но он покинул замок, как доложил генерал Эльсштайт.

Хотя мне в это слабо верилось.

Тупик. Очередной проклятый тупик.

До боли сжав виски ладонями, я отошла на шаг, рыская по чертогам разума в поисках другого пути. Принципиально нового.

Помощь Джаркейна не помешала бы…

Я дернула головой, отбрасывая эту мысль.

Нет. Ему нужно было излечиться от приступа.

Пучина существовала веками. Она всегда требовала контроля, но не армии. Монстры выходили из разломов, их отлавливали и уничтожали. Зачистка, а не война.

Катастрофичные изменения произошли десять лет назад. Безо всякой видимой причины монстры словно обезумели, толпами прорываясь через барьер между мирами. Пучина разрасталась по всей границе севера, словно пытаясь взять его в осаду.

Я зацепилась за эту мысль.

Странно. Уже само по себе это было странно.

Одно сражение сменяло другое. Мы выигрывали битвы, но проигрывали войну. Монстры не отступали. Пока однажды не смогли прорвать линию обороны настолько, что подобрались к замку Ванрейсов.

Армии магов сдерживали Пучину по всей границе. Не было лишних рыцарей, чтобы направить их на подмогу замку. Он был обречен. Никто не мог прийти на помощь. Кроме нас.

Мой клан пожертвовал собой, чтобы спасти замок. И у этого оказались странные, но спасительные последствия. Пучин отступила, сдавая позиция, ужалась до контролируемых размеров.

Но теперь… Восемь лет спустя, Ткач снова был в этих землях.

Совпадение? Разве такое возможно?

Если у Пучины не было разума, то все эти детали — просто набор разрозненных фактов, никак не объясняющих дикую стихию монстров. Но если разум в ней все же есть — это не просто факты, это пугающая, несокрушимая мотивация заполучить что-то.

И возможно, мой клан, мои родители — знали, что нужно Ткачу.

Меня словно ударили топором между лопаток. Воздух вырвался из легких хриплым, беззвучным воплем.

Высшие… Нет…

Мир свернулся в туннель, на дальнем конце которого маячил призрачный силуэт страшной разгадки.

Надеюсь, моя теория ошибочна. Пожалуйста, пусть это будет так…

Я сглотнула — горечь поползла по пищеводу, оставляя за собой след, будто я обожгла горло кислотой.

Что если…

Живот свело. Я согнулась пополам, давясь сухими спазмами, ощущая, как ледяное железо стеллажа впивается в лоб, но это ощущение было далеким, почти нереальным, по сравнению с тем, что разрывало изнутри.

Было ли на самом деле у мамы видение о том, что я — истинная Айстанэра?

Может быть… Что если мои родители, мои сородичи были… Что если, они и были причиной всего?

Я брела по коридорам в состоянии оцепенения. Разум, совершив скачок ужасающих рассуждений, словно застыл. Он должен был дать мне надежду, но вместо этого окончательно порушил все, во что я верила.

Какой красивый парадокс, мой главный палач всегда был внутри моего черепа.

Но ледяная броня шока дала трещину, и мысли с воем хлынули наружу, обретая пугающую, чудовищную ясность.

Презрение Айстанэра. Недоверие северян к островитянам из Соревалы. Моё возвращение. Мгновенное появление Ткача. Одно цеплялось за другое, выстраиваясь не в цепь случайностей, а в безупречную логическую.

Споткнувшись об ковер, я пошатнулась и замерла. Едкий, безумный смех забродил где-то в глубине грудной клетки и вырвался наружу истошным воплем, эхом раскатившимся по пустым коридорам.

Я проклинала Высших.

Считала Айстанэра ублюдком.

Заклеймила северян тупоголовыми варварами.

Но что если причина всегда была только во мне?

Что если они были правы? Что если они должны были еще три года назад сжить меня со свету, и тогда все бы закончилось?

Смех оборвался тишиной, и я сползла по стене на пол, вдавливая пальцы в виски, словно пытаясь вырвать из черепа саму мысль, саму себя. Тело билось в конвульсиях, спазм сдавливал горло, но слез не было.

Была тупая растерянность перед лицом надвигающейся на меня черной бездны.

— Ты окончательно сбрендила, — прорвался сквозь тишину ледяной голос, который я отчаянно ненавидела.

Раньше ненавидела. А теперь просто не знала, что делать.

Сглотнув вязкую слюну, я медленно, с трудом подняла взгляд на Айстанэра. Даже не пытаясь подняться, набросить на лицо ледяную маску и сделать вид, что у меня все под гребаным контролем.

На это просто не осталось сил.

Мои глаза встретились с его. И выражение в них стало приговором.

Нанависть. Презрение. И больше ничего.

Даже когда я унизила его на мосту, когда вытащила из клетки — в нем не утихал огонь животной похоти. Это было отвратительно. Но это было про меня.

Но стоило ему узнать, кто я. Этот огонь сменился уничижительной яростью. Яростью не ко мне, как к личности — к факту того, кем его жена всегда для него являлась.

Я чувствовала себя так, будто мне — висельнице — позволили произнести последние слова перед тем, как выбить из-под ног опору. Голова гудела, в ушах стоял вой. Закрыв глаза, я со всей силы ударилась затылком о каменную стену, пытаясь физической болью вытеснить ту, что разрывала грудь.

— Тебе всегда это было известно, — мой голос был хриплым, каркающим, словно принадлежавшим старухе. — Ты всегда знал грязную тайну моего рода. Это все… Все из-за нас?

Тишина в ответ была красноречивее любой брани. В ней было то самое презрение к факту моего существования. Ответ, который я искала, оказался не в словах, а в этом леденящем, полном отвращения молчании.

— Не делай вид, будто ты не знала, — наконец, произнес он, нанося мне финальный удар, придавливая меня к полу гранитной истинной.

— Вся ваша гнилая ветвь Соревалы — сплошное, гноящееся пятно на истории Севера. Их презирали, и они возжелали отмщения. Власти. Сделать тебя правительницей Севера, — каждое его едкое слово, вонзалось прямо в распоротую грудь. У меня не осталось щитов из ребер и веры. Я была сокрушена. — Отец отверг их предложение. Это было бы унизительно. И тогда они нанесли удар. Вынудили нас подписать брачное соглашение, иначе весь Север и замок были бы уничтожены. Что? Что за выражение лица? Хватит притворной невинности! Ты такая же, как и весь твой клан. Жадная до власти. Готовая раздвинуть ноги перед императором, лишь бы оказаться на вершине. Довольна теперь, наглая шлюха? Или тебе нужно больше? Раз взгромоздилась на вершину, хочешь уничтожить север целиком?

Вот и все.

Его слова прибили меня к полу гвоздями.

Мне нечего было ему возразить. Вот, в чем весь ужас.

Я ненавидела Север. Искренней лютой ненависти. Я тайно желала, чтобы весь он навсегда исчез в гребаной Пучине. Я думала, что это просто мысли. Которые никогда не обратятся в реальность.

Но что если…

Меня затрясло.

Что если это не так?

— Уходи, — прошептала я тихо, задушено. Затравлено. — Оставь меня.

— Какая же ты тварь! — рыкнул он и, по-военному развернувшись на пятках решительным шагом ушел прочь.

После бессонной ночи голова я устало подпирала голову рукой, уперев в висок острые костяшки пальцев. Другой — без всякого аппетита возила вилкой по огромному блюду перед собой, наполненного изысканными блюдами.

Позавчера я распорядилась, чтобы нас перестали кормить северными помоями. И вот, приказ был выполнен. Но я чувствовала лишь кислую тошноту.

От моего образа ледяной Провидицы не осталось камня на камне. Подавленный взгляд, согнутая спина, дрожащие руки. Я почти ждала унизительных замечаний, брошенных соседу шепотом. Кривотолков. Колючих, торжествующих взглядов.

Но в зале стояла могильная тишина, изредка прерываемая приглушенным звоном столовых приборов, нависшая надо мной безмолвным укором. Словно я не была достойна даже поруганий. Словно все знали, кем я являлась.

Тварью и шлюхой гнилой ветви острова Соревалы.

И вдруг оглушительно громко заскрипели стулья.

Звуки взорвали тишину — цельный, грубый, механический визг десятки стульев, скребущих по камню. Я вздрогнула, и вилка выскользнула из онемевших пальцев, загромыхав по тарелке.

С трудом я оторвала взгляд от стола и подняла глаза.

Джаркейн.

Он шел по залу широким, уверенным шагом, исполненным истинной властью. Звук его сапог по камню — четкий, мерный, неумолимый — стал единственным звуком во вселенной.

Удар.

Единый, дробный, гулкий звук десятков кулаков, одновременно ударивших в броню на груди. Генерал, командоры и рыцари — все, как один, выпрямились стальной струной. Кулак у сердца. Взгляд четко вперед, не смеющий коснуться императора.

Джаркейн не замедлил шаг. Ни словом, ни жестом не позволил своей армии расслабиться.

На меня он не смотрел. Но я… Что-то внутри яростно, из последних сил дернулось и потянулось к нему, преодолевая ледяную опустошающую бездну. Это был инстинкт. Глухой, иступленный вопль души, загнанной в угол. Истошный, но молчаливый зов к своему среди чужих.

В этом огромном рушащимся мире, где я оказалась главным врагом и всеобщей угрозой, он был единственным… Единственным, кто мог бы меня принять.

Все еще не в силах распрямить спину под грузом сокрушительной правды, я жадно следила за каждым его шагом, каждым жестом, надеясь поймать его взгляд.

В горле стоял ком, горячий и колючий. Посмотри на меня. Хоть раз.

Но он… Легким шагом взобравшись на возвышение, он с хищной грацией опустился на трон и небрежно махнул рукой.

— Садитесь.

Слово, брошенное в пространство, не обращенное ни к кому конкретно. Раздался гулкий, но уже не такой единый грохот стульев и лат. Рыцари сели, звук их движений — сдержанный, почтительный — заполнил зал.

Мой взгляд, все еще полный немого вопля, уперся в его профиль. В резкую линию скулы, в уголок рта, который не дрогнул ни на миллиметр. Он не просто не смотрел на меня. Он вычеркнул меня из своего поля зрения. Сознательно. Демонстративно.

И тем самым разрушил меня окончательно.

Последний несущий столп, на котором держалось хоть что-то от меня рассыпался в пыль. Невидящим взглядом я посмотрела вперед. Каменная кладка, темный ковер на полу, лица рыцарей расплывались мутным пятном.

В горле встал ком, но сглотнуть я его не могла.

И тогда… Слеза скатилась по моей щеке, оставляя жгучий след — медленно, неся с собой всю тяжесть этого падения, и упала на мою руку, лежащую на столе.

Это был крах. Крах наших отношений. Крах моего образа. Крах меня.

Все последующее было глумлением над моим трупом.

Какая-то часть сознания отметила, как голова Джаркейна резко дернулась в мою сторону. Но все это… Все это уже было неважно.

Преодолевая невыносимую тяжесть в теле, будто каждый мускул был налит свинцом, я с трудом поднялась. Ноги, не слушающиеся, почти подкосились. Я сделала шаг и пошатнулась, рука машинально вцепилась в спинку стула, чтобы не рухнуть.

Сил не осталось. Ни на что. Но где-то внутри, в самой глубине разбитого зеркала, ещё жили и шевелились осколки разбитой гордости. Они не могли собрать меня обратно. Но они давали один-единственный, последний импульс: ты должна уйти отсюда на своих ногах.

Я отпустила стул. Выпрямилась.

И пошла.

В загустевшим напряжением, наэлектризованным воздухе, я шла под марш похоронной тишины.

Арка. Коридор. Лестница. Еще пролет. И еще. Снова коридор. Дверь в комнату.

Последний островок пространства, и я рухнула на постель, надеясь, что она станет моим гробом.

Все, чего я хотела, чтобы меня не трогали.

Оставили.

Забыли.

И если замок исполнял мою волю последующие несколько часов, то мой Дар был с этим не согласен.

Спазм сжал пустой желудок, меня накрыло чувство падения, легкий звон в ушах, и я оказалась в другом месте.

Искрящийся жар камина обдал мое лицо, носа коснулся запах вина и фруктов. Впереди на кровати лежала чета Эльсштайтов. Эйра расслабленно прижималась щекой к груди мужа, читая какую-то книгу, а он задумчиво перебирал пряди ее темных волос.

Рядом с ними на покрывале свернулся лисенок, а у подножья кровати, положив огромную голову на чудовищно большие лапы, спал черный гепард.

Я не хотела видеть это. Но не могла уйти.

Отупевший мог неохотно выбрался из скорлупы, отмечая раздражающие восприятие факты.

Книга. Книга в руках эйры Эльсштайт.

Это был дневник Джаркейна.

— Разве он не был обычным оболтусом? — негромкий голос эйры нарушил уютную тишину спальни. — Ничего не понимаю. Я думала, он отправился на практику в Пучину. А он выслеживал опаснейшего монстра, намереваясь сделать его фамильяром? В голове не укладывается.

Губы генерала изогнулись в усмешке.

— Он был таким же первокурсником, как и ты. Кто бы пустил этого щенка в Пучину? Не будь он кронприцем, даже близко бы к ней не приблизился.

Эйра подняла голову, ее глаза искрились смехом.

— Поосторожнее со словами, генерал. Или ваша преданность Императору лишь фикция? — в ее голосе намеренно прозвучал холод, будто она кого-то изображала.

Не кого-то.

Меня.

Пауза длилась не больше мига, и супруги рассмеялись. Генерал с всепоглощающей любовью погладил жену по голове и порывисто прижался губами к ее волосам.

— Я скучал.

Какое-то время она нежилась в его объятьях, но глаза ее то и дело перебегали к дневнику. В них горело неуемное любопытство.

— И все же… Если этот Ткач выше десятого ранга, как Джаркейн смог убить его? Какой у него был ранг магии? Восьмой?

С неохотой оторвавшись от волос жены, Эльсштайт тоже обратил взгляд на дневник, в его глазах промелькнула задумчивость.

— С восьмым рангом это невозможно. Нужен ранг архимага.

Услышав это, эйра подскочила, загораясь азартом. Она уставилась на мужа с выражением фанатичного ученика, перед которым учитель распахнул интересную книгу.

— Но как это возможно? Как можно перескочить с восьмого ранга на ранг архимага за несколько месяцев? Я тоже так хочу!

В ответ на что получила мягкий щелчок по носу и неумолимое: «Нет».

Она прищурилась.

— Это еще почему?

— За таким прорывом последует плата. Это противоестественно. А Джаркейн полный идиот, если на такое решился. И из-за чего? Уязвленной гордости, что ты с Ксафаном смогла победить его на турнире? — он презрительно фыркнул. — Импульсивный мальчишка.

Мне казалось, что больнее уже не станет.

Но язвительные слова генерала снова полоснули по грудине ядовитыми костями.

Значит, вот как? Эта эйра когда-то была важна Джаркейну настолько, что он… ради реванша над ней прорвался до архимага? Он добровольно согласился на годы приступов, вспышек потери контроля… лишь чтобы не ударить перед ней в грязь лицом?

Горечь, густая и черная, как деготь, поднялась в горле.

Ведь я видела, что стало с ними после этого. Джаркейн игнорировал сам факт существования этой эйры, хотя она была ему так важна. А теперь… Теперь он сделал со мной то же самое. Вычеркнул. Забыл.

И то, что меня поставили в один ряд с этой… избалованной любимицей судьбы, купающейся в любви мужа… Это было что-то с чем я была не готова встретиться.

Видение окончательно погасло, оставив меня в липкой, звенящей тишине моей комнаты. Но внутри больше не было пустоты. Там было что-то. Оно крутилось, выворачивало кости, тянуло, выло, рычало.

Я сидела на кровати, сгорбившись. Пальцы впились в бок, в тонкую ткань платья, цепляясь за собственное тело, как за последнюю опору. А внутри бушевало.

Астарот.

Астар.

Вихрь.

Он ворвался в мою жизнь, когда я была на самом дне. Он был моим вихрем, взорвавшим привычную действительность. Он показал мне глубину моей силы.

А теперь…

Пальцы заскребли по спине, царапая кожу. Я сжималась сильнее, почти физически пытаясь обуздать эту внутреннюю бурю невыносимой вины, заткнуть пробкой из собственной воли этот извергающийся вулкан стыда.

Прости.

Горло было словно вывернутым наизнанку, рваной, мокрой раной, из которой не могло вырваться ни звука, только хриплый, сиплый свист.

Умоляю, прости.

Мне не следовало… Не следовало поступать самовольно. Вместо того, чтобы сломя голову нестись освобождать Айстанэра, позволив прошлому держать себя на коротком поводу, я должна была пойти прямо к Джаркейну.

Ведь проблема в том…

Отчаянное рыдание с воем прорвались наружу.

Проблема в том, что мне даже не нужно было объяснить ему ничего. Достаточно было бы попросить освободить Айстанэра. И все.

Все.

Он бы внимательно посмотрел на меня, кивнул и сразу же отдал бы приказ.

Почему? Почему я поступила так безрассудно?

Как я могла?..

Как я могла предать его? Предать нас?

Меня трясло, как в лихорадке. Из меня рвались захлёбывающиеся, утробные всхлипы, которые выкручивали тело в судорогах. Я задыхалась между ними, ловя ртом воздух, который тут же вырывался обратно с новым приступом. Я обхватила голову руками, вцепившись в волосы, пытаясь физически сдержать этот рвущийся наружу крик, но это было бесполезно.

Прости… Я снова… Снова все разрушила…

Я судорожно втянула в себя воздух, и легкие наполнил знакомый запах бархатистого инжира, оттененный глубокой горечью пепла и дерева.

А затем почувствовала сильные руки, прижимающие меня к груди.

Я замерла. Всё тело, каждая мышца, сведённая судорогой рыданий, окаменело. Нет. Этого не может быть. Это галлюцинация. Ещё одна пытка моим же измученным разумом.

Но запах был слишком реален. Тёплый, обволакивающий, идущий в контраст с холодом комнаты. Он проникал сквозь дрожь, сквозь соль слёз, сквозь барьер отчаяния.

И вместо того, чтобы отпустить, меня жестко, почти грубо прижали к груди настолько крепко, что я услышала глухой, учащённый стук сердца.

Вопль застрял в горле, превратившись в хриплый, бессильный звук.

В наступившей тишине я подняла заплаканное лицо, встречая потемневший от тревоги взгляд золотых глаз. Он здесь. Он пришел. Несмотря на то, что я все разрушила. Мне следовало умолять о прощении, но…

Внутри взметнулась бездна отчаяния и обиды.

— Как ты мог? — прохрипела я, цепляясь за его рубашку. И в следующий миг ударила его по груди. — Как ты мог?! Ты оставил меня! Ты обещал быть рядом на этом гребаном севере! Но ты заперся от меня! Как ты мог?!

Я била его снова и снова, слабыми, бессильными кулаками. Каждый удар сопровождался хриплым, надрывным шепотом:

— Заперся... Приказал не впускать... Не смотрел на меня! И что за гребаная «эйра Ванрейс»! Ты же знаешь! Знаешь как я ненавижу это!

Слезы текли снова, но уже не тихие и горькие, а горящие, ядовитые — слезы бешенства и боли.

Джаркейн не пытался остановить. Он продолжал крепко удерживать меня, позволяя продолжаться моей истерике.

— Говори! — закричала я, теряя последние остатки контроля.

И тогда его рука обхватила мой затылок, и лоб с силой прижался к моему. Он удерживал мой взгляд, не позволяя отстраниться или отвернуться.

— Прости. Меня не было рядом.

Прости…

Его слова сделали со мной что-то странное. Все отступило: усталость, обида, ярость, уступив место более сложному чувству. Оно сдавливало грудь. Рвало сердце. Горело внизу живота.

Сдерживать его было невозможно.

Я прерывисто выдохнула.

А затем порывисто обхватив за шею, прижалась губами к его губам.

Это был голод. Дикий, отчаянный, всепоглощающий голод — проглотить эту боль, эту вину, эту разорвавшую нас пропасть. Чтобы на её месте осталось только это: жар кожи, стук сердца в унисон, вкус его губ.

И он ответил мгновенно, обрушившись на меня с той же безрассудной, животной яростью.

Его руки, только что сдерживавшие мою истерику, впились в меня с новой силой. Он впечатал меня в себя, стирая последнее расстояние между нами.

Мы дышали друг другом, как утопающие — последним глотком воздуха. В этом не было изящества, только грубая необходимость чувствовать. Чувствовать, что мы живы. Что мы здесь. Что несмотря на предательство и обиды между нами… Тепло, вкус губ, огонь — были реальны.

Казалось, это никогда не кончится. Я желала, чтобы это не кончалось.

Но Джаркейн отстранился первым, обхватывая мое лицо ладонями и прожигая меня напряженным взглядом.

— Высшие свидетели, я хотел быть паинькой.

Что?..

Он хрипло усмехнулся, оттягивая большим пальцем уголок моих губ.

— Я не виноват, — в напряженном голосе возник намек на прежнюю театральную шутливость. — Ты сама на меня накинулась.

Внутри меня было выжженное пепелище, которое снова занялось пожаром, но теперь… В груди запузырилась знакомая вздымающаяся волна. Она поднялась к горлу и сорвалась смешком.

Мгновение.

И мы расхохотались.

Его пальцы в моих волосах были неожиданно терпеливыми.

Джаркейн не говорил ни слова. Он действовал с сосредоточенной методичностью жреца, готовящего труп к погребению — к воскрешению, в моем случае: осторожно брал прядь седых волос, распутывал узлы, сплетенные истерикой, смачивал гребень в тазу с водой, пахнущей розовым маслом, и распутывал узлы, сплетённые истерикой. Каждое движение было чётким, лишённым ласки, но и без жестокости. Это был процесс. Реставрация.

Я не двигалась, позволяя ему делать, все, что вздумается.

Благодаря его присутствию внутри выросла хрупкая стена равновесия. Пока мне этого было достаточно.

Когда волосы легли тяжёлой, гладкой волной, он отложил гребень и выпрямился. Его теплые пальцы, исследуя, прошлись по припухлым от слез и поцелуев губ, по покрасневшей коже под глазами и носу, алым пятнам по всему лицу. Он не ласкал меня. А будто оценивал масштаб урона.

Встретив мой взгляд, Джаркейн слегка усмехнулся. Но золотые глаза не смягчились — в них, как в глубоком колодце, клокотала и билась о стенки ярость. Но пальцы, все еще касающиеся моего лица, оставались вопиюще, болезненно нежными.

— Скоро закончим, — сказал он, и это прозвучало не как обещание, а как приговор — кому-то другому.

Я едва заметно кивнула.

Понятия не имела, что ему хотелось закончить. Это было неважно.

Но когда он отшагнул назад, разворачиваясь, чтобы пойти к двери — выйти? оставить меня? — я тут же инстинктивно поднялась вслед за ним. Это был неосознанный жест. Но стыдно мне за него не было.

Почувствовав мое движение, Джаркейн резко обернулся.

Лицо напряглось. На скулах заиграли желваки.

И в клокочущих водах чистого золота промелькнула темная искра обещания. Я увидела её — холодную и отчетливую, как блеск острие кинжала на солнце. Они поплатятся. Все. Все, кто довел меня до такого состояния.

— Я сейчас вернусь.

Я не ответила. Позволила ему скрыться за дверью, чувствуя как дрожь, которую сдерживала его близость, снова пытается прорваться наружу. Но теперь она упиралась в ту самую хрупкую стену. Стену из его обещания.

Вернется.

Мгновения растягивались до часов. Время стало липким и медленным. Отказывалось идти вперед.

Но, наконец, дверь снова распахнулась. Джаркейн показался в проеме, и я с легким выдохом снова опустилась на кровать. Он здесь.

Но он был не один.

Следом за ним боязливо семенили две столичные служанки.

Шурша платьями, горничные подобрались к туалетному столику и расставили румяна, белила, тени, помады. Следом опустился ларец с драгоценностями. Проследив за их действиями, я непонимающе повернулась к Джаркейну.

Он застыл в тени, прислонившись плечом к холодному камню и скрестив руки. Наблюдал. За нарочито небрежной позой читалось напряжение.

Теперь я поняла.

Джаркейн намеревался разыграть спектакль, в котором мне отводилась главная роль. Даже не думая спорить, я молча поднялась и последовала к туалетному столику, позволяя горничным провести необходимый обряд.

Из зеркала на меня смотрела жалкая оболочка прежней Провидицы. Краснота и припухлость кожи контрастировали с белесо-серыми глазами и седыми волосами настолько сильно, что на это почти невозможно было смотреть. Но с каждым движением кисти, с каждым новым мазком отражение исчезало. На его месте проступало знакомое, холодное, безупречное лицо Провидицы.

Едва служанки опустили кисти, как незамедлительно последовал тихий приказ:

— Вон.

Содрогнувшись, они судорожно поклонились и поспешили убраться прочь.

Тишина, воцарившаяся после их ухода, была особой — густой, натянутой. Она наполнилась церемониальной торжественностью, и в этой напряжённой пустоте мне чудились отзвуки ещё не прозвучавших фанфар: призрачный гул труб и мерный, будто бы бивший в такт сердцу, звон колоколов.

Джаркейн оттолкнулся от стены и неспеша приблизился. Открыл ларец с глухим, бархатным щелчком. Дымный агат слабо сверкнул в тусклом свете свечей. Знакомая диадема. Не просто украшение. Орудие скрепления образа.

Взяв ее, он встал за моей спиной. Наши взгляды встретились в зеркале. Его — горящие в полутьме, мои — тусклые и пустые. Медленно, словно венчая невесту на брак с властью, он опустил серебряные шипы диадемы мне на голову. Металл был ледяным, но тяжесть — знакомой и почти успокаивающей.

Ритуал был закончен.

— Ты прекрасна. Идем, — тихо проговорил он.

***

Мы спускались по лестнице рука об руку.

Замок был непривычно тих. Эту гулкую напряженную пустоту нарушали лишь эхо наших шагов по камню и скрип догорающих факелов. Казалось, все монументально здание затаило дыхание, ожидая, что теперь последует за церемонией молчания, длившейся целый день.

Когда последняя ступень осталась позади, я поняла — Джаркейн вел нас в главный зал.

Несмотря на мое полное доверие ему, внутри все равно что-то инстинктивно сжалось. Ведь еще утром я едва выбралась оттуда, подгоняемая чудовищами не прошлого, а настоящего. И теперь мы возвращались.

Я не пыталась вырвать руку, но Джаркейн все равно почувствовал миг этого колебания.

Почувствовал и резко остановился.

Он развернулся ко мне, поймал мой взгляд — и взорвал гнетущую тишину поцелуем. Жестким, властным, намеренно публичным в этом пустом, но полном призрачных взглядов коридоре. Его пальцы впились в мой затылок. И он целовал так, будто хотел стереть саму память об утреннем бегстве.

У меня подкосились ноги. Я жадно подалась ему на встречу. Но все кончилось слишком быстро.

Тяжело дышащие, возбужденные, мы отстранились друг от друга. Золотые глаза горели. Но губы сложились в знакомую, хищную усмешку.

— Полегче, дикарка. Сначала дела — потом десерт.

И затем — словно ничего не случилось, словно мир минуту назад не сгорал в бушующей между нами страсти — он потянул меня за собой в арку — последний бастион перед главным залом.

Зная Джаркейна и вспоминая его взгляд в своей спальне, я ожидала чего угодно.

Чего угодно.

Но не этого.

В гнетущей тишине — сбившиеся вплотную друг к друга, в одном исподнем и с магическими петлями — в зале на коленях стояли сотни северян. Замковые слуги. Войны. Дворовые.

И в первой линии, состоящей всего из одного демона был Айстанэр.

На коленях и в исподнем. Ничем не отличаясь от слуг.

Нет. Не так. Он отличался.

Невидимая печать горела у него между лопаток холодной тяжестью спрессованной воли Джаркейна. Каждый мускул, каждое сухожилие АЙстанэра вздулось и налилось свинцом, яростно отказываясь подчиниться приказу «склониться». Челюсти были сжаты. Его кулаки, вбитые в каменные плиты пола, дрожали не от слабости, а от чудовищного внутреннего напряжения, будто он пытался поднять всей силой души невыносимую тяжесть, придавившую его к земле. Это был не позор поражения. Это была пытка неподвижностью, где его дух рвался в бой, а тело предательски застыло в поклоне.

Джаркейн подвел меня к возвышению и помог подняться. Затем обернулся к северянам и с тем же небрежным жестом, которым усадил с утра рыцарей, он приказал: «Начинайте».

Я замерла, вся подбираясь.

И зал грянул хором разрозненных голосов.

— Просим пощадить, Провидица. Мы выражаем глубокую благодарность вашему клану. Они пролили свою кровь ради наших никчемных жизней. Нам вовек не смыть наш позор.

Они говорили нескладно. Вразнобой. Не веря. Голоса дрожали не от искреннего раскаяния, а от униженной необходимости произносить эти слова под взглядом той, кого они презирали всю жизнь.

Во мне все застыло.

Холодея внутри, я обернулась к Джаркейну. Ища объяснения, опору — хоть что-то.

Он стоял, прислонившись плечом к резной спинке трона, и улыбался. Не торжествующе. С восхищением. Как полный безумец, глядящий на воплотившийся кошмар и видящий в нем идеальную гармонию.

— Все, что наговорил тебе Ванрейс…

Джаркейн, нет… Властелин сделал шаг ко мне, и его улыбка сменилась чем-то острым, хищным.

— …полный бред. В его логике полно дыр, и мы докажем, что он ошибается. Но это неважно в сущности.

Он коснулся моей щеки. С нежностью, которая была почти святотатством в этом зале приговоренных к пытке висельников.

— Даже если твой клан хотел уничтожить род Ванрейсов. А ты стала погибелью Севера. Эти твари должны принять свою участь с улыбкой.

Его слова повисли в ледяном воздухе. И что-то внутри меня — хрупкое, болезненное, сжавшееся в комок удушающей вины — оно… испарилось.

Весь мир сузился до прикосновения его пальцев к моей коже, до золотых глаз, в которых не было ни осуждения, ни сомнения. Только холодное, безусловное признание.

Он знал. Знал самую страшную версию правды.

И он не велел меня схватить — уничтожить аномалию. Он вернул меня на трон Провидицы и поставил весь замок предо мной на колени.

Я медленно выдохнула, ощущая, как раскрывается грудь, как расправляется линия плеч, а из тела уходит напряжение, сменяясь новой тяжестью — тяжестью права.

Мне можно. Я могу быть чем угодно. Провидицей. Властительницей. Погибелью.

Чем угодно.

И никто. Никто не посмеет оспорить мое право. Иначе будет уничтожен.

Вот, что показал Джаркейн.

Он погладил меня по щеке, возвращая к реальности, вглядываясь в мои глаза и ища там понимание.

— Выбирай, дикарка. Ты можешь приказать избавить от них всех разом. Или пощадить их жизни. Выбор за тобой. А я разберусь с последствиями.

Высшие… Что же мне делать?

Похоже я… Похоже я окончательно и бесповоротно влюбилась в чудовище. Мое чудовище.

Мои губы дрогнули в улыбке.

— Нет, Властелин.

Его глаза сузились. На миг в них мелькнуло нечто острое и настороженное — не гнев, а стремительная переоценка. Его тело, только что расслабленное в позе безусловного владыки, напряглось. Я заметила движение, раньше чем оно воплотилось.

Он собирался отступить, отнять руку, вернуться к дистанции, но я была быстрее.

Моя рука перехватила его в воздухе и с силой сомкнулась вокруг запястья. И только тогда, удерживая его руку в своей, я договорила:

— Нет. Мы разберемся.

Наступила пауза. Та, что возникает в момент между выстрелом и попаданием, между броском и ударом. Она вибрировала в сжатом пространстве между нашими телами, в моих пальцах, впившихся в его запястье, в его руке, застывшей в моей хватке.

С его губ сорвался смешок. Тело дрогнуло. И он рассмеялся.

Зал выдохнул в ужасе. А Джаркейн… Не прервав смеха, он резко притянул меня к себе и поцеловал.

Это не было продолжением утешения в коридоре. Это было клеймо. Декларация. Принятие присяги.

В этом поцелуе не было нежности. Было непреклонное утверждение. Вот кто мы. Вот что мы выбрали. И вот перед кем.

Он слегка отстранился со сбитым дыханием и искрящимися глазами.

— Ну, что? — прошептал Джаркейн мне в губы. — Убьем их всех?

Я сглотнула, борясь с желанием послать все в пасть к монстрам. Любое решение было бы приемлемым, лишь бы разобраться с ним поскорее и остаться наедине с Джаркейном. Низ живота сводило жаром. Тело горело. А жажда… Эта звериная похоть, которую я так ненавидела, теперь клокотала и во мне.

Но разум со скрипом и визгом с трудом прорвался наружу.

— Нет, — выдохнула я. — Пусть живут. Будут полезнее.

Он опустил взгляд мне на губы.

— Как скажешь, моя Властительница.

Я чувствовала щекой ритм чужого сердца — медленный, глухой, гипнотизирующий.

Теплая рука приятным гнетом на обнаженной спине приковывала к поджарой, мускулистой груди. Властное обладание даже во сне.

Улыбнувшись, я потянулась и уткнулась носом во впадину его ключиц, вдыхая сладковатый, горько-терпкий аромат инжира, амбры и смолистого дерева.

Слабо выдохнула, впервые за все время пребывания на Севере ощущая покой. Не натянутое маской спокойствие. Не подавленную бездну эмоций. Покой, окутывающий шелковистой простынью.

Осторожно, стараясь не разбудить, я провела кончиком пальцев по четко видным ребрам. Мягко поцеловала кожу ключиц.

Кто же знал, что близость может быть такой. Яростной, страстной и крышесносяще приятной.

Откуда-то из темных глубин прорвалась когтистая лапа раздражения и собственничества. Неужели у него со всеми было так? Перед глазами хороводом прошла огромная цепочка его фавориток. Сколько их было за три года? Двадцать? Я сбилась со счета на шестой.

Проклятый бабник.

Поддавшись эмоциям, я укусила его за ключицу, и он, не просыпаясь, прижал меня крепче к себе.

— Не там кусаешь, — хрипло пробормотал он в полусне и затих.

Огонек ревности сразу же потух, будто ее залили водой.

Снова улыбнувшись, я поправила сбившиеся волосы, и темная прядь моих волос упала на его грудь.

Какая-то тревожная мысль замаячила на краю сознания, но я отмахнулась от нее, закрывая глаза и намереваясь снова провалиться в дремоту.

Но меня взвывшей сиреной выдернули за шиворот.

Я резко распахнула глаза.

Темная. Прядь.

Темная.

Покрываясь мурашками, я коснулась волос. Сердце бешено колотилось. Я с трудом сглотнула.

Мне показалось, мне просто…

Но волосы темной паутиной опутывали пальцы.

Я рывком освободилась от руки Джаркейна и метнулась к зеркалу. Пальцы впились в древесину туалетного столика. Я лихорадочно уставилась в зеркало.

Сердце дрогнуло — и ухнуло в бездонную тишину.

Из отражения на меня смотрела я. Прежняя я. Ставшая чужой. С гривой темных волос. Испуганно смотрящая обычными серыми глазами.

За моей спиной послышался тихий шелест. В отражении я с напряженной тревогой следила, как Джаркейн сонно поднялся на локте, ища меня, пытаясь понять, куда я делась. Наши взгляды встретились в зеркале. Расслабленное, почти мягкое выражение глаз исчезает за долю мига. Остается только хищная собранность и мгновенный расчет.

В комнате повисла густая наэлектризованная тишина, которую нарушали лишь вой бури за окном и мое собственное отрывистое и хриплое дыхание.

Скажи что-нибудь!

И вдруг громыхнул стук в дверь. Я вздрогнула всем телом.

Из-за двери, приглушенно, но отчетливо, донесся голос:

— Властелин, генерал Эльсштайт просит вашей срочной аудиенции. Речь о безопасности замка.

Я прикрыла глаза, сдерживая дрожь, отгораживаясь от этого привычно-непривычного, несущего хаос образа.

— Иди.

Миг спустя я почувствовала как чужие пальцы впились в мои плечи. Заземляя. Возвращая к реальности.

Все в порядке. Он не отвернулся. Он здесь. Мы здесь. Мы разберемся.

— Властелин, умоляю поспешить!

— Ты не перестаешь удивлять меня, дикарка.. — хрипло прошептал он мне волосы. Голос был нарочито легким, насмешливым, призванным успокоить.

Но в противовес этому горячие губы прижались к виску в быстром, обжигающем касании. Заземляя. Возвращая к реальности.

Все в порядке. Он не отвернулся. Он здесь — мы здесь. Мы разберемся.

Дверь захлопнулась, оставляя после себя дребезжащую, холодную тишину.

Я открыла глаза.

Хорошо. Внешность изменилась. Нужно оценить урон.

Сглотнув вязкий ком слюны, я выдавила тревогу куда подальше, в тот тёмный чулан сознания, где уже бились и безумствовали истерика и немой вопль.

Я призвала Дар. Судорожным спазмом воли.

Привычная тошноте, чувство, как желудок скручивается, а лицо словно прорывается через обжигающую лаву ткани времени. Я должна была это почувствовать. Должна была.

ЯВИСЬ.

Провидение не могло меня оставить. Только не сейчас. Только не здесь.

Тишина. Глухая и бесплотная. Вместо жара была лишь тишина.

Дар не внял приказу. Его…

Его больше не было.

Почему? Что пошло не так? В чем причина?

Мысли, острые и обрывистые, забились в черепной коробке, словно взбешенные звери в клетке. Дар подразумевал целомудрие, и ночь с Джаркейном нарушила незримый контракт? Или Высшим было угодно, чтобы вчера я сдохла от чувства вины, а не приняла свою новую реальность?

В ЧЕМ ГРЕБАНАЯ ПРИЧИНА?

Из груди вырвался не то вопль, не то рык. Глухой, сотканный из ярости, боли и беспомощности.

ОПЯТЬ. ОПЯТЬ ВСЕ ПОЛЕТЕЛО В ПАСТЬ К МОНСТРАМ.

ГРЕБАНЫЙ СЕВЕР.

НЕУЖЕЛИ Я НЕ ЗАСЛУЖИВАЮ ХОТЯ БЫ ДНЯ ТИШИНЫ?

С утробным, раздирающим горло воем я резким движением смела всё со стола. Тюбики, баночки, хрустальные флаконы — всё. Полетело, загремело, разбилось вдребезги о каменный пол.

Тяжело дыша, я уперлась ладонями в стол. Вперилась взглядом в узор древесины.

Провидица не просто образ. Это политический гарант стабильности. Вчера Джаркейн утвердил мою власть, поставив на колени весь замок. Если северяне и южане узнают, что мой дар исчез, это будет прямым ударом по императору.

Мы не могли этого допустить. Только не на проклятом севере.

Еще до того, как осознала, я уже рванула к сундукам.

Я распахивала тяжёлые крышки, вышвыривая содержимое на пол. Шёлк, бархат, кружева — всё летело в беспорядочную кучу.

Не то. Не то. Снова. Снова.

Пальцы цеплялись за ткань, швыряли её прочь, хватали следующую.

Мне нужно было что-то, чтобы скрыть лицо. Скрыть эти проклятые обычные глаза и тёмные волосы. Вуаль. Маска. Да, даже гребаное покрывало!

Оставив один сундук, я бросилась к другому. Сердце колотилось, в ушах стоял гул.

ДОЛЖНО ЖЕ БЫТЬ ХОТЬ ЧТО-ТО, СГОРИ ОНО ВСЕ В ПУЧИНЕ!

Я ухватилась за полупрозрачный белый шифон.

Нашла.

Резко выпрямившись, я уже хотела рвануть к зеркалу, чтобы нацепить вуаль на свое лицо, но застыла. Дыхание застряло в горле.

Нет.

Мысль ударила хлыстом — холодная и ясная.

Нет… Так не пойдет.

Если я появлюсь перед всеми в вуали, после того, как вчера меня открыто выставили на показ как символ, это вызовет панику, подозрения и вопросы.

Сжав в руках ткань, я впивалась ногтями в ладони.

Что же делать?.. Нужно что-то придумать.

Я была на грани краха. На самом краю. И вдруг дверь распахнулась, словно разверзнувшиеся Небеса, и стремительным уверенным шагом в комнату вошел Джаркейн.

Ему хватило мига, чтобы оценить обстановку. Внимательные хищные глаза скользнули к разбитым флаконам у стола, к разбросанной одежде и ко мне, отчаянно сжимающей бесполезную тряпку.

Уголки его губ дёрнулись в чём-то, что следовало принять за улыбку. Но глаза… Глаза не изменились — внимательные, анализирующие, готовые зафиксировать любой признак ухудшения моего состояния.

— Чтобы что-то спрятать, достаточно издать удобный закон.

Я вскинула голову, яростно ухватившись за его слова. Разум еще мгновение назад, пребывающий в хаосе бездны, мгновенно стал работать на запредельной скорости.

— Скажем, что мне было видение. Что женщины отныне должны скрывать свои лица… Что-нибудь о целомудрии и верности…

Он театрально скривил губы в отвращении, будто ему на завтрак подали протухшие яйца. В глазах заплясали знакомые насмешливые огоньки.

— Давай добавим перчинки. Скажем, что вылез монстр, который разжигает похоть в чреслах бравых мужей, если они видят непокрытое лицо. И теперь все дамы в опасности.

Бах.

Одна фраза. И бьющиеся в истерике эмоции внутри мгновенно остановились, отступили и растворились с тихим шипением. бьющиеся в истерике эмоции мгновенно улеглись.

Напряжение, сковавшее тело в ледяной панцирь, раскололось и рухнуло. Воздух из груди вырвался со смешком.

Даже если мир будет рушиться, Джаркейн будет язвительно улыбаться, выдавая свои дурацкие шутки.

Джаркейн замер, наблюдая за сменой моих эмоций. Удовлетворение темной пеленой растеклось в его глазах, и только тогда он сдвинулся с места плавным, уверенным движением хищника, покидающего засаду.

Он подошел вплотную — его руки обхватили меня, ладонью прижимая затылок к своей груди. Зарылся носом в мои темные волосы, втянули запах. Губы прижались к макушке.

— Просто сказать, что это приказ Провидицы будет достаточно, — прошептал он. И его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. Не на меня. А на тех, кто вынудил нас прятаться. — Остальное они додумают сами. А мы возьмем самую интересную версию.

***

После оглашения приказа в зале повисла мертвая тишина. Та тишина, которая возникает за миг до того, как обрушится лавина. На меня уставились сотни глаз. На мое лицо, скрытое белой вуалью, обручем закрепленной на голове.

Слуги и северяне застыли в немом страхе, который сменился загнанной безысходностью. Что происходит? Неужели грядет нечто такое, что даже Провидица вынуждена прятать лицо? В их воображении, наверняка, уже плодились тени с когтями из чистого ужаса, невидимые чумные ветра, пожиратели душ.

Маги-рыцари смотрели с почтительным недоумением. Кто-то позволил себе переглядки, адресовывая растерянность брату по оружию. Что могла увидеть Провидица? Нового монстра? Опасность? Их пальцы инстинктивно складывались в защитные печати и тянулись к амулетам на груди, проверяя готовность к бою.

Море людей и демонов застыло.

Кроме двух фигур — супружеской четой Эльсштайтов.

Генерал был собран, как пружина. Его взгляд был лишен страха, недоумения или благоговения. Только колючее, цепкое подозрение.

Вы оба что-то затеяли. Вы оба лжете. Вы сеете хаос, когда замок и без того на грани страха.

Но это было ожидаемо. Неожиданностью стала эйра Эльсштайт.

Ее движение было стремительным и порывистым. Генерал лишь на мгновение сжал ее локоть, но она уже рванулась вперед, отбросив его руку. Ее тонкий силуэт, в магической экипировке вырвался из стены придворных.

Она посмотрела на меня с почти с детской обидой и сопротивлением.

— Почему я должна нацеплять на лицо какую-то тряпку? Как прикажете мне сражаться?

На ней скрестились все взгляды. Северяне, получившие вчера показательную порку, уставились на нее в суеверном ужас. Их мысли были написаны на красных, изуродованных холодом лицах: она сошла с ума. Она бросает вызов Провидице при всем дворе. После вчерашнего... она ищет смерти?

Тишина хрустнула от напряжения.

Уверенность эйры дрогнула. Она оглянулась, будто поняв, что натворила, но было уже поздно. Прежде чем кто-то успел среагировать, она взмыла в воздух, будто невидимая рука схватила ее за горло и подняла, как тряпичную куклу. Ноги в изящных сапожках судорожно забились в пустоте.

Генерал Эльсштайт среагировал первым. Его тело метнулось вперед со звериной скоростью, меж пальцев вспыхнула формирующаяся высокоранговая печать. Он успел сделать еще только шаг, и невидимый удар чистой сконцентрированной воли отшвырнул его в сторону. Он врезался в группу придворных, сбив их с ног, и приземлился на колени. Его лицо исказилось немым, кипящим бешенством.

Словно что-то почувствовав, эйра отчаянно выдохнула и закричала, срывая голос:

— Фифи! НЕТ!

Из этой самой пустоты, из дрожащей, неестественно вытянутой по полу тени эйры, выросло оно.

Сначала — два уголька, вспыхнувшие алым. Потом — оскал жуткой зубастой пасти. И затем показался весь он — огромный лис, заполнивший треть зала. Сотканный из огня и ярости. Девять хвостов взметнулись веером. Его глаза горели не просто злобой. В них полыхал древний инстинкт — защитить.

— Перестань! Уходи! — закричала эйра, ее голос сорвался на визг.

Но фамильяр уже ощетинился. Воздух вокруг него заколебался, наполнился запахом серы и озона. С чудовищным рыком он разинул пасть, в которой зрел смертоносный шар чистейшей, смертоносной магии.

В зале поднялся вопль. Северяне, только что дрожавшие от суеверного ужаса перед дерзостью эйры, теперь закричали по-настоящему — от ужаса перед осязаемым чудовищем. Маги-рыцари инстинктивно вскинули руки, на их пальцах вспыхнули защитные руны.

— Защищать Императора и Провидицу! — велел один из командоров.

Но защита Джаркейну была не нужна.

Я скорее ощутила, чем увидела, как в нем что-то сорвалось с цепи. Гнев, который тлел в нем с самого утра — на северян, на подозрения, на эту всю игру в невидимые угрозы — нашел наконец плоть.

Он сорвался с места.

Мир застыл, становясь ужасно медленным, тянучим. Крик эйры повис, растягиваясь на тысячи звуков. И лишь Джаркейн в этом заторможенном мире был единственной движущейся силой.

Уследить за ним было невозможно.

Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка.

Ужасающий грохот. Глухой, металлический лязг, от которого задрожала каменная кладка.

И все закончилось.

Эйра все также висела в воздухе. Северяне и рыцари прилипли к стенам, вжавшись в камень, будто пытаясь стать его частью. Генерал был удержан на месте подчиняющей печатью, пылающей у него под ногами.

А монстр-лис был вдавлен в пол, как насекомое в смолу, скованный знакомыми до боли тонкими цепями, отсвечивающими алым. Цепи поглощающие магию. С каждым отсветом из пасти чудовища исходил тихий, жалобный писк.

— НЕТ! — забилась эйра, как муха в паутине паука.

Но каждое ее движение заставляло алые цепи на ее фамильяре сжиматься туже, вгрызаясь глубже.

Император остановился над мордой монстра. Меж его пальцев вспыхнул черный огонь. Он поднес его к глазу лиса. Тот следил за пламенем расширенным, полным первобытного ужаса зрачком.

Губы Джаркейна исказились в мрачной усмешке. И он неторопливо вскинул взгляд на эйру. Это была не просто жестокость. Это было что-то личное, тёмное и кипящее. Такое выражение я видела только однажды — когда он говорил о старом императоре, своём отце. Но почему?..

— Исабель.

Его голос прозвучал почти ласково, но от этого даже у меня живот свело судорогой.

— Не думай, — продолжил он, — что если я однажды пощадил тебя, тебе позволено тявкать со своей лежанки.

Пощадил тебя…

Совершенно не к месту меня вдруг накрыло воспоминание. Посреди этого ледяного зала. Посреди огненного шторма, который породил один единственный вопрос. Совершенно неуместное воспоминание.

Воздух в опочивальне императора был густым и вязким. Запах забивался в легкие, как табак в трубку — запах запекшейся крови и особенный, гнилостный запах подступающей смерти. Он висел в складках бархатных пологов, пропитал ковры, въелся в каменные стены.

Запах конца.

Джаркейн стоял у края ложа, до хруста в суставах сжимая в руке обагренную кровью корону. И у крови на ней была своя ужасающе мрачная история.

Все закончилось меньше часа назад.

Чтобы сокрушить дядю, пришлось разыграть поражение. Позволить тому дойти до коронации, собрать в тронном зале всех своих крыс — и разом прихлопнуть, как надоедливых насекомых. Как паразитов.

Теперь… Теперь целому легиону бытовых магов и месяца не хватит, чтобы оттереть въевшиеся в камни кровь и остатки внутренностей.

Восстание было подавлено.

И вот он здесь.

Из груди лежащего на кровати Великого Властелина вырвался хриплый, тяжелый выдох. Веки дрогнули, открыв мутные, утонувшие в тенях глазницы. С мучительным усилием, преодолевая боль, старик скосил взгляд на корону в руке сына. И его лицо — восковая маска с проступившими синими прожилками — вдруг сломалось. Трещиной прошла по нему улыбка.

Не радости. Не гордости. Торжества. Злобного, окончательного.

— Из тебя… все же… вышло… что-то стоящее…

Он сглотнул. Звук — глухой, влажный — прокатился ненормальным эхом по чудовищно огромной спальни.

— А теперь… убей меня… Теперь… я могу уйти спокойно…

Внутри меня что-то дрогнуло.

Я догадывалась, какие у них были отношения. Ужасные. И все же… Этот демон, разлагаясь заживо, цеплялся за последние крохи сил, лишь бы передать трон. Не узурпатору-брату. Сыну. Было ли это лишь эгоистичное желание — увидеть свое продолжение на престоле? Или что-то большее, запрятанное так глубоко, что уже и не откопать?

Кап. Кап-кап.

Я опустила взгляд. На мягкий ковер падали густые, багровые капли. Джаркейн сжимал корону с такой силой, что острия прорвали кожу, впиваясь в плоть. Но он все еще молчал. Смотрел на отца с нечитаемым выражением и молчал.

— Убей меня… сын… И… взойди на трон… — прохрипел Властелин.

У меня сердце оборвалось.

Каким бы ни был этот демон, он все еще был его отцом. Отцом. Как можно было его убить? Как Джаркейн переживет это?

Я почти сделала шаг, чтобы остановить его. Но замерла.

Медленно, с почти церемониальной торжественностью, Джаркейн поднял окровавленную корону. Он наклонился, и его движения были странно нежны, когда он водрузил тяжелый золотой обруч на облысевшую голову отца.

Голос Джаркейна был низким и ровным. Пугающей спокойным.

— Ты — Властелин. И умереть ты должен как Властелин. А не как дохлая тварь в подворотне.

Он выпрямился. Медленно, как поднимающийся на эшафот палач, вскинул руку. Воздух завихрился, заныл, и магия — холодная, резкая, без всяких изысков — потекла у него из пальцев, складываясь в смертоносную, безупречную формацию. Клинок из чистого ледяного огня, занесенный над сердцем.

Император прикрыл глаза. И его улыбка изменилась. Стала другой. Абсолютно не читаемой. Такой же, каким было выражение лица Джаркейна.

Шепот был так тих, что я едва различила слова.

— Я не смог… пощадить своего отца… Я заставил его подыхать, как тварь. Но ты… ты пощадил. Спасибо…

Эта сцена надолго поселилась в моих мыслях. Но тогда я в первый раз поняла. Для них — для рода Абердэне — прощение и пощада всегда имели другой смысл. И были роскошью. И величайшим благословением.

— … Тебе все еще интересно, как сражаться? — хлесткий, ледяной голос Джаркейна вырвал меня из воспоминаний.

Я моргнула.

Джаркейн. Большой зал. И огонь.

Огонь, который с мучительной медлительностью стал отделяться от его пальцев, приближаясь к фамильяру.

— НЕТ! — взвизгнула она. — Я поняла! Я все поняла! Отпусти его!

Генерал Эльсштайт, скованный печатью, издал звук, похожий на скрежет железа. Он пытался дернуться, освободиться, но сила Джаркейна была неумолима.

— Мне так не кажется.

Между лисом и пламенем осталось не больше миллиметра. Монстр зажмурился, как испуганный ребенок. И вдруг…

Из ниоткуда метнулась тень и набросилась на Джаркейна, сбивая его с ног.

В который раз за сегодня зал ахнул и обмер.

Я в ужасе дернулась вперед.

Нет!

Это был не удар. Это было низвержение. Огромный черный гепард, материализовавшийся из сгустка теней у ног Эльсштайта, придавил Джаркейна к полу всей массой своего тела. Золотисто-желтые глаза хищника, суженные в щелочки, смотрели в сантиметре от лица императора. Глубокий, вибрирующий рык сотряс грудь зверя, обдавая Джаркейна горячим дыханием.

Я видела, как тело Джаркейна напряглось — не от страха. В его глазах вспыхнул не мгновенный расчет.

Ситуация не могла обернуться еще хуже.

Ведь правда была в том, что за свой прорыв Джаркейн заплатил не только приступами. Он был неспособен на долгосрочные атаки. И еще… Ему была неподвластна никакая защитная магия.

И если об этом станет известно…

Гепард снова зарычал. Требуя. Отпусти их или сдохнешь.

И Джаркейн… Высшие, этот сумасшедший…

С тихим, ядовитым смешком он поднял руку и… почесал гепарда за ухом.

Движение было уверенным, почти небрежным. Пальцы погрузились в густую, бархатистую шерсть у основания черепа хищника.

— Милый котик. Генерал, одолжите мне его поиграть?

Весь зал выкосился в ужасе.

Сглотнув, я сделала шаг вперед. Мне нужно было помочь Джаркейну выпутаться. Он не может атаковать гепарда. Он силен, но он не бог.

— Властелин, это забавная игрушка. Он повесили вас. Может быть, вы помилуете Эльсштайтов?

Джаркейн театрально неторопливо повернул ко мне голову. Все видели лишь полубезумного правителя, развлекающегося заигрыванием со смертельно опасным монстром. Но я уловила. Признательность. Страсть. Обожание.

— Провидица просит?

Пряча усмешку, я кивнула.

— Мы не можем разбрасываться ценными ресурами, когда монстры наступают.

— Что ж… — протянул Джаркейн с жалостью. — Так и быть. Ради тебя.

Эйра с тихим вскриком рухнула на пол, печать под генералом исчезла, а монстр-лис, освобожденный от чудовищного давления, вздрогнул и, съежившись до размеров испуганного лисенка, испуганно метнулся к хозяйке.

— Шамиль! — напряжённо, сквозь стиснутые зубы, призвал фамильяра генерал.

Чёрный гепард, не сводя с Джаркейна своих золотых, узких глаз, отпрыгнул назад. Его движение было грациозно и бесшумно. Он отошёл, как зверь, уступающий дорогу более хитрому хищнику, и встал рядом с хозяином, прикрыв своим телом едва поднявшуюся на ноги эйру.

Джаркейн наконец поднялся. Он отряхнул мантию с ленивой небрежностью победителя, который даже не утомился. Но я видела, как от перенапряжения дернулась жилка на его шее. Как он спрятал кулак под мантией, сдерживая дрожь.

— На этом, инцидент, исчерпан? — его голос был тихим, почти интимным, но прозвучал он как публичный приговор.

Джаркейн повернулся, чтобы подняться на возвышение. На миг его профиль скрылся от большей части зала, и лицо исказило отвращение. Чистое, ледяное отвращение к собственной слабости, к этому телу, которое предательски требовало передышки, когда требовалась абсолютная власть.

Тишина в зале была могильной. Звуки его шагов эхом разносились в округ, отталкиваясь от сводов и оглушая застывших в параличе придворных.

Шаг. Шаг. Шаг.

Я напряженно наблюдала за приближением Джаркейна, чувствуя всем телом — что-то грядет. Это было не видение. Но вопящая в сознании интуиция.

И словно олицетворение моего кошмара в зал ворвался маг. Запыхавшийся, в разорванной броне и исполосованной когтями грудью. Пошатнувшись, он рухнул на колени.

— В-властелин!

Джаркейн замер на полпути к трону и резко развернулся, как зверь, учуявший новую опасность за спиной.

— Монстры… у самых стен! Порталы не отвечают! Магические послания исчезают в воздухе, не долетая! Команды… не проходят! Мы… — он сглотнул ком в горле, и его голос сорвался на визгливый шепот, от которого похолодела кровь даже у самых закаленных ветеранов. — Мы в ловушке!

Воздух в продуваемой всеми ледяными ветрами комнате совета был натянут, как струна перед разрывом. За длинным столом из чёрного базальта стояли не титаны, не гении тактики и не архимаги — стояли воплощения сдерживаемой лавины осознания.

Это был конец. Тупая, ледяная констатация, которую не нужно было озвучивать. Она висела в пространстве между вздохом и выдохом, въедаясь в изгрызенные инеем камни, оседая льдистым пеплом на каменный пол.

— У вас были видения?

Голос Эльсштайта глыбой льда упал на каменный стол, заставив воздух затрястись.

— Как это остановить? Если порталы не открыть, мы не сможем спасти слуг и северную знать. Город под горой уже разрушен. Нельзя допустить больше жертв.

Каждое требовательное, железное слово генерала било по нервам.

Его фиолетовые глаза будто пытались прожечь вуаль, скрывающую лицо, и найти там — что? Панику? Знание? Он не вопросы задавал, а убийственной методичностью вбивал гвозди в крышку гроба моего дара. Нет, не дара. Моего права находиться здесь.

— Я слышал, что ваш дар стихиен, но видел, что вы можете призывать его по своему усмотрению. Не знаю, какова цена, но мы готовы ее заплатить, иначе будут жертвы.

Тишина, наступившая после его слов, была густой и тяжёлой. Джаркейн стрельнул в меня взглядом.

Как он узнал, что ты могла самовольно призывать дар?

Но это в сущности было неважно, и мы оба это понимали. Как понимали, что драма, которую мы играли на подмостках догорающего театра, не могла сорваться сейчас. Этот молчаливый обмен взглядами длился долю мига. Но его хватило. Хватило, чтобы в его взгляде, поверх ярости и расчёта, я увидела знакомую, безумную искру. Ту самую, что зажигалась перед самыми отчаянными авантюрами.

Если подыхать, так с музыкой.

Отчаянно контролируя каждый свой мускул, заставляя пальцы не дрожать, а дыхание оставаться ровным, я с видимой небрежностью опустила руку на ледяную поверхность стола. Указательный палец отстучал тихий ритм по чёрному базальту. Раз. Два. Чётко, мерно. Будто я была не в осаженном замке, а в своей опочивальне, размышляя над шахматной партией.

— Вы правы, генерал, — мой голос прозвучал низко, без тени паники. — Это необходимо. Но, — я позволила себе лёгкую, почти презрительную паузу, — одно дело копаться в прошлых склоках, другое — искать нечто, что мы даже не можем объяснить. Нужно время.

— У нас нет времени, Властелин! — это не крик. Это был взрыв, полностью нарушавшим субординацию. Сорвавшийся, хриплый рёв молодого командора — эйра Рюгана — демона с лицом, искажённым не гневом, а животным страхом за своих подчиненных и себя. Он вскочил, кулаки врезались в стол. — Пока мы тут философствуем, наши рыцари умирают! Без вестей, без надежды!

Мои губы тронула усмешка.

Рюган, наш невольный союзник, своим криком только что вручил Джаркейну идеальное оружие.

— Если вам нужно охладить пыл, командор, подождите за дверью, — отрезал Эльсштайт.

Джаркейн стрельнул в него взглядом, потом — почти ласково — посмотрел на командора, и снова вернулся к генералу.

— Не можете поддержать дисциплину в собственной армии, генерал? Я уже говорил вам. Просто делайте свою работу. Если не предложите стратегию, значит, вы занимаете не свое место.

Наши армии гибнут, твои командоры бунтуют, а ты пытаешься уколоть мою Провидицу? Плохая идея. Очень плохая.

Эльсштайт с каменным лицом оттолкнулся от стола. Словно его отпихнула невидимая сила ледяного спокойствия, исходившего с нашего конца зала. На его лице промелькнула досадное осознание.

Он, наконец, увидел не двух правителей на грани краха, а единый механизм. Механизм, который даже в падении умудрялся диктовать условия. И его — стратега, логика, генерала — заставляли играть в их безумную партию.

— Наших сил недостаточно для полномасштабной атаки, — произнёс он, словно отрубая от себя каждое слово. — Распределим силы по периметру, сдерживая напор, и выделим ударную группу самых сильных магов.

Эльсштайт обвёл взглядом стол, и его фиолетовые глаза, казалось, взвешивали каждого на предмет полезности и расходного материала.

— Их задача — пробить брешь. Отправим через нее посланца за подмогой. И… если повезёт, — он почти что сглотнул это слово, — часть мирных жителей.

Второй командор — эйр Кэлхан, подался вперед. На его лице на один миг проступила ясность хищника. Истинный верховный демон, почуявший в воздухе не только общую гибель, но и слабость командующего. Бей. Сейчас или никогда.

— Позвольте обратиться, Властелин, — подал он голос. — Взять монстров выносливостью, а не силой — рискованно. Мы уже столкнулись с монстром, которого не встречали раньше. Он смог отрезать нас от мира, не показав себя. Кто знает, с чем предстоит столкнуться группе прорыва. И сколько мы сможем выстоять, даже в случае успеха? Час? День? Два? Подмога может прийти к пепелищу.

Джаркейн даже не повернул к нему головы. Его взгляд, провоцирующий, насмешливый, оставался прикованным к Эльсштайту.

Глупо. Критиковать, не предлагая крайне глупо. Император этого не оценит.

Рюган тряхнул головой, возвращая себе контроль.

— Властелин, позвольте обратиться, вы уже сражались с Ткачом и победили. Почему мы не можем сделать это снова?

Джаркейн дернул подбородком в досаде и раздражении от его недогадливости.

— Это нужно было делать раньше, — отрезал он. — Убийство Ткача не уничтожает монстров.

В зале снова повисла тишина, но теперь иного качества. Не тишина шока, а тишина принятия смертного приговора. Все понимали: группа прорыва — единственный ход. И он почти наверняка — самоубийственный.

Во мне что-то зрело. Не план, мысль, проблеск знания.

Впившись пальцами в стол, я нашла взглядом Джаркейна. И этого ему было достаточно.

— Все вон, — приказал он. — Мне нужно переговорить с Провидицей.

Глаза Эльсштайта вспыхнули на миг — не возмущением, а оскорблённым профессионализмом. Отстранить главного стратега в час принятия судьбоносного решения? Это было хуже, чем плевок в лицо.

Но возразить никто не посмел.

Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Звук пустоты, в которую мы были погружены, оказался оглушительнее любого крика.

Медлить я не стала. На игры времени не было.

— Ты действительно веришь в то, что это не мой клан призвал Пучину?

Глаза Джаркейна чуть сощурились. Не в подозрении или пренебрежении. Он пытался понять, как этот вопрос связан с осадой крепости. И как и я сразу же нащупал незримую связь.

— Обладай твои родители такой силой, то посягнули бы на столицу, зачем им мелкая сошка вроде Ванрейсов?

Шестеренки в моей голове закрутились на предельной скорости.

Я собрала прошлое по осколкам. Сомневаясь, натягивая предположение на факты. Но обвинение Айстанэра убедило меня в моих выводах.

Но он дал мне мотив. Не доказательства.

Я резко кивнула. Невидимые веревки в голове затянулись, образовав холодный, ясный узел.

— Айстанэр узколоб. Правление Севером для него — предел мечтаний.

Джаркейн упёрся ладонями в стол, впиваясь в мое лицо с нетерпеливым, хищным интересом. Золото в глазах полыхало.

— Я впервые в жизни не могу понять, к чему ты ведешь. Говори быстрее, дикарка. Иначе я подохну от любопытства.

— Десять лет назад монстры взбунтовались, — начала я, и это было не повествование. Инвентаризация. Я снова складывала факты в цепочку, позволив той самой мысли, что билась под кожей, наконец вырваться и обрести форму. — Они наступали по всему периметру Севера, пока, наконец, не прорвались к замку Ванрейсов. Легионы империи сдерживали монстров и не могли прийти на помощь.

Джаркейн кивнул, жадно цепляясь за факты. На фоне всеобщего крушения он вмиг увлёкся новой игрой.

— Отвлекающий маневр. Ложная атака, заставляющая противника тратить все силы, обнажив тыл.

— Именно, — подхватила я, и в груди что-то ёкнуло. Вот оно. Недостающее звено. Оно встало на место со щелчком, который отдался болью в висках. — Им нужно было что-то в крепости Ванрейсов. Но мой клан каким-то образом смог отбить наступление.

— Главнокомандующий повержен, — разгоняя мысль, продолжил он, и его глаза сузились до щелочек. — Цель не достигнута. Войска отступают до следующего раза.

Я посмотрела на него. И идея, которая всё это время зудела внутри, как личинка под кожей, наконец прорвалась. Она взмыла из темноты подсознания, осела в мозгу ледяной, отчётливой глыбой и сорвалась вниз по пищеводу кислым привкусом.

Если идея с группой прорывы была самоубийственным прыжком в пропасть…

То это…

Это было добровольным разжиганием костра из собственных костей на самом дне этой пропасти.

— Джаркейн, — мой голос был чужим, плоским. — Монстры не агрессоры. Они — пострадавшие. Они пытаются вернуть своё. То, что у них украли. Или… то, что у них отняли силой десять лет назад. И единственный способ остановить эту осаду — не сражаться. Не прорываться. Вернуть им то, что они хотят.

Вспышка.

Джаркейн резко выпрямился. Все его тело загудело от напряжения. Не страха. Восторга. Эйфория гения, нашедшего зеркало, отражающее безумие мира. На его лице расцвела медленная, безумная и самая искренняя улыбка, которую я когда-либо видела.

— Нам не нужны книги, летописи или твой Дар.

Я сглотнула. Ком в горле был размером с кулак.

— Да, — выдавила я. — У нас есть Ткач Разломов. И только он знает правду.

В глубине золотых глаз вспыхнул огонек безумия. Преодолев расстояние между нами, Джаркейн стремительно обхватил мое лицо руками и оставил на губах горячий, страстный поцелуй.

— Какая же ты умница.

А уже в следующий момент отстранился и заметался по комнате. Рассуждая.

— Я уже ловил Ткача. Но эта стратегия не сработает. Я проанализировал отчеты, — его фразы были рублеными, мысли бежали со скоростью обрушившегося водопада. На долгие объяснения у него не было времени. Он жаждал раскрутить захватившую его воронку. по его поведению в последние дни. — Поведение Ткача отличается. Это похоже… — он на миг остановился, прищуриваясь. — Это цикл. Смотри…

Джаркейн стал непредсказуемой вспышкой молнии и грохочущим громом одновременно. Только что он мерил шагом комнату, в следующий миг — ворошил бумаги в шкафу, а теперь расстелил передо мной пергамент. Его руки двигались так быстро, что я едва могла уследить за его движениями.

— У монстров что-то украли, — на пергаменте проступал схематичный план с точкой отсчета. — Ткач силен. Он веками сидел в разломах, — появилась стрелка и полоса. — Он вышел. Стал искать. Наступление по всем фронтам и будущее кольцо, которое зажмет наши армии и единственная возможная форма поиска. Атака твоего клана, — перечеркнув все написанное, Джаркейн нарисовал стрелку назад. — Они не убили Ткача. Они отбросили его в разломы. Удар силен.

Перьевая ручка зависла над бумагой. Джаркейн уперся в стол, скользя глазами по написанному. В следующий миг он уже быстро продолжил:

— Два-три года.

Я едва успевала за его мыслью.

— Он ранен. Ему нужно восстановится. Ткач в разломе. Потом выходит. Начинается активная фаза набора сил. Он охотится.

Круг, стрелка, кресты — символы появлялись один за другим. В них не было никакого смысла. Но для Джаркейна в этот миг они значили все.

— Я столкнулся с ним в разгаре кормления или на пике. Его снова отбросило.

Снова стрелка, темное пятно, новая стрелка.

— Удар только по физической оболочки. Снова разлом. Несколько дней или месяцев восстановления. Он снова вернулся и начал фазу кормления. И теперь, — резкая линия, подводящая черту. — Ткач перешел к следующей фазе.

— Нападение, — прошептала я. — Поэтому монстрами его больше не приманишь.

Джаркейн кивнул. Оттолкнувшись от стола, он сделал несколько шагов назад, с прищуром рассматривая свою безумную схему.

— Ткач цикличен. Действует привычными схемами. Они есть даже в этой фазе.

Зажмурившись, он сжал переносицу, вырывая из памяти куски информации.

— Он появляется перед созданием разлома. Найдем следующую точку и установим ловушку.

— И поймаем его, — закончила я.

У меня кружилась голова. Дрожь шла не по коже — изнутри, из самых костей, вымораживая всё на своём пути.

— Что ж… — в отличие от меня Джаркейн сиял, чуть ли не подпрыгивая на месте от нетерпения. — План есть. Давай раскроем его генералам.

Впервые я настолько сильно сожалела, что не была боевым магом.

Быть на передовой, отражать атаки монстров, чувствовать на лице дыхание смерти — было куда лучше, чем метаться по опустевшему замку, как тигр по клетке, с содроганием ожидая новостей. Физическая угроза была честной. Она приходила с рёвом и запахом гари, и её можно было парировать, разрубить, испепелить. Ты либо жив, либо мёртв. Ясность.

Здесь же, в каменной крепости, меня душила тирания ожидания. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность.

И это ощущение не было уникальным. Им был пропитан весь замок. Хаос неопределенности и страха вызревал в стенах, готовый прорваться кислотой. И вместо того, чтобы дать ему прорваться, я обратилась к единственному средству, которое могло противостоять ужасу реальности. К вере.

Зал утопал в полумраке, нарушаемой лишь холодным светом ледяных свечей. Женщины и дети стояли на коленях, уткнувшись лбами в камни.

— Высшие, услышьте нас… Молим дать сил и терпения… — эхом по залу разносилась дрожащая молитва сотен голосов.

Хор отчаяния бился о своды, не находя выхода, но находя утешение. И я почти завидовала им. Их вера была щитом, пусть и треснутым. У меня же не было даже этого.

Я стояла на коленях вместе с ними на своем возвышении, создавая видимость участия.

Но мои мысли и чувства были там — за крепостной стеной. Где Джаркейн, с азартом ученого, выполнял свой безумный план. Донесения приходили редко. Раз в час — раз в бесконечность.

Молитва вокруг меня нарастала, становясь более настойчивой, почти требовательной.

— Высшие, направь руку императора!

Они молились за него. За Джаркейна. Их страх трансформировался в веру в его гений. Это было невыносимо.

— Провидица, — услышала я рядом со своим плечом едва сдавленный, полный ужаса шепот. — Позвольте доложить.

Я резко обернулась, ощущая, как душа совершает дикое, мучительно сальто: взмывает вверх от вспыхнувшей надежды и тут же падает в ледяную бездну готовности к худшему.

Но передо мной был не гонец. Всего лишь один из столичных слуг. Слишком слабый, чтобы идти в бой.

— Говори, — выдохнула я, и мой голос прозвучал резче, чем хотелось.

Он сглотнул, будто пытаясь протолкнуть в горло невидимый камень.

— В-все стражи… по приказу… все мобилизованы. И…

Я нетерпеливо поджала губы.

— …и темницу… темницу генерала перестали охранять.

Лед в груди сжался острое, режущей лезвие. Сердце застыло, будто зависнув в высшей точке перед падением в пропасть.

— Он сбежал?

— Д-да…

Молитвенный гул нарастал, закладывая уши, мешая думать. Каждый вздох, каждый шепот "Высшие, спасите и даруйте милость..." бил по нервам, как молоток, вбивающий меня в пол.

Я не выдержала. Бросив раздраженный взгляд на коленопреклоненные фигуры, я резко поднялась и пошла к выходу, не глядя по сторонам. Слуга, испуганный и растерянный, семенил следом.

— Сколько стражей-магов осталось в замке? — требовательно спросила я, оказавшись за пределами замка.

— Никого… Никого не осталось…

Ярость, резкая, острая поднялась из самых глубин. Вихрь обжигающего пламени, который вырвался на свободу, заставив воздух накалиться. Пальцы свела судорога.

— Кто посмел отдать такой приказ? — прошипела я.

Не Джаркейн. Это было слишком глупо.

— К-командор Рюган, — прошептал слуга, отступая от моей ярости на шаг.

Трусливые идиоты!

Перед глазами вспыхнуло воспоминание реакции генерала и командоров на нашу с Джаркейном идею. Оцепенение, шок, страх, сопротивление. Они не увидели в нём стратегию. Они увидели конец. И пока мы с Джаркейном превращали этот конец в новое, чудовищное оружие, страх в их душах прорастал, как ядовитый гриб в тёмном подвале.

Похоже этот недоносок Рюган был в ужасе настолько, что единственным логичным выходом ему показалось сгрести все боевые единицы в один кулак и ткнуть им в сторону угрозы, как испуганный ребёнок бьёт палкой по страшной тени.

Покажись он сейчас передо мной я разорвала бы его в клочья.

— Вы видели его?

— Командор Р-рюган б-был…

— НЕТ! — оборвала я его, взрываясь от напряжения.

Слуга содрогнулся всем телом, будто его хлестнули плетью, и рухнул на колени, уткнувшись лбом в каменный пол. Его плечи тряслись.

— Не гневайтесь, Провидица… молю…

Я зажмурилась, впиваясь пальцами в собственные виски. Острые ногти впились в кожу, и эта маленькая, конкретная боль стала якорем. Сосредоточься. Эмоции роскошь. Поддавшись им, я ничем не буду отличаться от Рюгана.

Медленный выдох.

— Генерал Ванрейс. Его видели? — сказала я, и голос уже был другим. Требовательным, но пропитанным внешним спокойствием.

— Н-нет… — прошептал он.

Стиснув зубы, я стремительно развернулась и направилась вверх по лестнице.

Плохо. Очень плохо.

В прошлый раз, когда я освободила его из темницы, он тоже пропал. Затем появился. У него был способ незаметно уйти из замка. И теперь одни Высшие знали, где он мог находиться.

Я остановилась. Словно мои ноги вросли в каменные плиты, сросшись с холодной плотью крепости.. В раскаленную отчаянным ожиданием и злостью голову вонзилась ледяная искра осознания.

Я знала. Знала, где он.

Айстанэра унизили. На глазах северян, стоя на коленях, он был вынужден признать мой клан своими спасителями. Хотя яростно верил в обратное каждой фиброй своей души.

Этот замок принадлежал ему. Он знал его, как собственное тело. Лучше любого.

И теперь… Теперь здесь не было никого, способного встать на мою защиту.

Айстанэр еще покажется. Он выйдет на передовую, отдавая каждую крупицу свои сил в бое с монстрами. Но пока… Пока у него была цель. Отмыть пятно позора кровью.

Внезапно все эмоции схлынули. Будто кто-то опустил рычаг, и черная, бурлящая масса страха, ярости, отчаяния — слилась в бездонный, беззвучный колодец. Их место заняло чистое и ясное понимание.

Холодное и безжалостное.

Неважно, сработает наш с Джаркейном или нет. Неважно, поймают ли Ткача, прорвутся ли за подмогой, устоят ли стены. Для меня — всё закончится здесь.

На этом гребаном севере.

В любом случае.

И уж меня в любом случае ждет смерть, я встречусь с ней лицом к лицу, а не забившись в щель, как испуганное насекомое.

Это понимание было освобождением. Оно сняло тяжесть. Страх растворился, потому что будущее перестало быть множеством путей. Оно стало тоннелем, освещенным одним-единственным факелом — факелом моего собственного достоинства. Я не могла выбрать, жить или умереть. Но я могла выбрать — как.

Поднимаясь по лестницам в торжественной тишине, я вспомнила свое первое видение. Тогда Джаркейн поступил также. Когда ты не можешь выбрать альтернативы, остается выбирать лишь способ.

И пусть он будет последним актом спектаклем твоей жизни. Отчаянной агонией несокрушимой воли.

Я знала, что он будет там.

Массивная железная створка, обжигающая льдом пальцы, сдвинулась и открылась с хриплым скрипом. Передо мной открылась комната совета. Гул молитв остался далеко за пределами коридора. Здесь царила гробовая тишина, не нарушаемая даже обычным воем ветра.

Айстанэр стоял спиной к выходу, лицом — к балкону, за которым открывался вид на острые снежные пики. Его спина превратилась в единое кровавое месиво, сквозь запекшуюся кровь были видны красные прожилки остатков магии плети.

Белые пряди, слипшиеся запекшейся кровью и потом, трепетали на ветру.

Он не обернулся. Не шевельнулся. Лишь его спина, широкая и прямая, едва заметно поднималась и опускалась в ритме дыхания.

— Посмела прийти? — его голос был низким и грубым. — Значит, не придется ходить по замку, вытравливая тебя как таракана.

Я не ответила. Шагнула в комнату, позволив двери с грохотом захлопнуться. Звук ударился о каменные стены, и тут же был жадно поглощен глубокой, пульсирующей тишиной. Воздух накалился.

Внезапный порыв ветра, прорвавшийся с балкона, сорвал с головы мою вуаль. Обруч из белого золота с предательски чистым звоном упал на покрытый инеем каменный пол.

Наконец, Айстанэр повернулся. Его взгляд скользнул ко мне, выхватывая изменения в моей внешности. Темные волосы. Обычные серые глаза.

Мгновение. Трещина в его ледяной маске. Не гнев, нет. Презрение. Глубокое и бездонное. И за ним — стремительная, почти физически ощутимая волна понимания, которая исказила его черты.

Нет. Наш с Джаркейном план не был посланным с неба волей Высших.

Да. Мы всех обманули.

Да. Мы ставили опасный эксперимент, ценой провала которого была целая армия.

Я спокойно смотрела на него, позволив этим мыслям ударить, закипеть, выжечь в нём последние островки сомнения.

И в тот самый миг, когда последний пазл встал на место, его глаза вспыхнули тихим белым пламенем ярости. И мир содрогнулся.

Волна невидимой, чудовищной силы хлесткой плетью ударила меня в живот, отшвырнул в сторону. Я отлетела, ударившись ребрами о резной угол дубового стола. Тупой хруст пронзил всё тело. В глазах вспыхнули белые искры, сменившиеся чёрными водоворотами. Я рухнула на пол, и холод камня мгновенно прополз под кожу сквозь плотную ткань платья. Во рту остался медный привкус крови и пыли.

— За измены, насилие над своим народом и лжи о воле Высших в корыстных целях — силой данной мне правом брачного ритуала — я, повелитель Севера, Айстанэр Ванрейс приговариваю свою жену, Раакель Ванрейс, к немедленной смерти.

Он произнес приговор чётко, холодно, как полководец зачитывает указ. Каждое слово падало на ледяной камень пола свинцовым ядром.

Я прикрыла глаза, игнорируя разрывающую тело боль.

На губах показалась усмешка.

Как забавно. Я сбежала с этого гребаного севера, желая забыть про этот треклятый брак… А теперь я умру как его жена. Как изменница, осуждённая его законом. Судьба явно обладала чудовищным, изощрённым чувством юмора.

Это было смешно.

Да…

Я хотела свести всё к последней насмешке. Хотела встретить смерть с той же безумной ухмылкой Джаркейна. С плевком в лицо всему миру, который оказался слишком мелким и скучным для нас двоих. Катитесь все в пасть к монстрам.

Но…

Но воспоминание, яркое и нахальное, всплыло в памяти, сводя все тело судорогой.

Золотые глаза, искрящиеся восторгом от очередной невозможной затеи. Губы, сложенные в театральную, вызывающую ухмылку, перед которой трепетали придворные. Руки… сильные, уверенные руки, прижимающие меня к груди с такой силой, что захватывало дух и больно ломило рёбра. И губы, клеймившие поцелуем мои.

Воздух вокруг меня взвыл, вспенился, заискрился от формирующейся уничтожающей печати. Айстанэр хотел не просто убить меня, а уничтожить каждую мою частицу, не оставив даже пепла.

Я с трудом сглотнула, давясь вставшим в горле комом.

Высшие, я надеюсь Джаркейн победит. И после… После сможет жить дальше. Даже без меня.

Одинокая горячая слеза скатилась по заледеневшей коже, и печать рванула, обрушиваясь на меня сокрушающей пространство силой.

«Живи…» — успела промелькнуть мысль, прежде чем тело скрутило в невыносимой боли, а чувство тошноты вывернуло меня наизнанку.

— Что за фокусы? Где мы, монстры тебя задери?!

Грубый, ненавистный голос ворвался в окружающую меня тьму, выдергивая в мир запахов и звуков.

Воздух проник в лёгкие густым удушливым коконом — запах воска, мороза и старых камней. Я знала этот запах. Ненавидела его.

Пошатнувшись, я уперлась спиной в стену. Каменную кладку знакомую до тошноты. Шершавую и грубую. Ледяную под кончиками моих пальцев.

— ГОВОРИ!

Распахнув глаза, я успела заметить разъяренное лицо Айстанэра, искажённое гримасой ненависти. Он кинулся ко мне со скрюченными, сведенными судорогой пальцами. Уничтожить. Задушить. Стереть.

Но вдруг невидимая волна отбросила его прочь.

Я моргнула.

С глухим звуком он ударился об стену — и приземлился на корточки, пальцы впились в щели между плитами, удерживая от падения.

Его взрывные эмоции были чужими для этого места. Я смотрела на него, словно отделенная от него невидимой стеной. Не чувствуя ничего.

Прислушалась к себе и узнавала привычное чувство тошноты. Дар.

Я должна была умереть. Но почему-то оказалась в видении. И со мной был Айстанэр.

Нет. Не только это было странным.

Обычно я присутствовала в прошлом или будущем, как бесплотный дух, наблюдатель, прикованный к выбранной Высшими точке незримыми цепями. Я могла видеть, слышать, обонять — но не могла сдвинуться с места. Но в этот раз…

У меня была плоть.

Я чувствовала. Холод камня сквозь ткань. Тяжесть собственных волос за спиной. Биение собственного сердца — медленное, ленивое, как у засыпающего зверя.

Я ощущала легкое недоумение, казавшееся кощунственным на фоне того, что миг назад я была в шаге от гибели карающей печатью. Но тем не менее, никаких других эмоций не было. Только тихий, прохладный интерес.

Я подняла руки. Мертвенное бледные. Покрытые белоснежным тончайшим шелком рукавов. Ткань шелестела от невидимого ветра, реальная, весомая.

Интересно…

Мой взгляд скользнул по высоким стенам, по узкой, давящей щели между ними. Мы определенно были в одном из коридоров замка Ванрейсов.

Но в каком времени?

Это было прошлое или будущее?

Движение впереди привлекло мое внимание, и я перевела взгляд.

Айстанэр выпрямился и откинулся на стену, тяжело дыша, глядя на меня глазами с лопнувшими капиллярами. В его ярости появилась трещина — трещина острой, животной настороженности.

Вдруг из-за угла, из боковой галереи, появился слуга. Рослый, плечистый бугай, чья светлая, густая, ещё не тронутая сединой борода закрывала ему пол-лица.

Это был Годрик, только моложе лет на десять.

Он прошёл мимо нас, не повернув головы, не склонив её в поклоне.

Не видел.

Значит, хотя бы это осталось неизменным.

Взгляд Годрика был устремлён вперёд, с туповатой сосредоточенностью на задаче. Он подошёл к массивной дубовой двери в конце коридора, упёрся плечом в железную оковку и распахнул её одним движением.

— Господин. Госпожа, — поприветствовал он кого-то грубым басом.

И дверь за ним захлопнулась.

Айстанэр дёрнулся всем телом. Его лицо стало пепельно-серым. Забыв про меня, он оттолкнулся от стены, сделал шаг, но колени его подогнулись. Он едва удержался, ухватившись за выступ кладки, и замер, тяжело дыша. Его взгляд был прикован к закрывшимся дверям.

— Как? — прохрипел он. — Я увидел их… Как это возможно?..

Его слова, оборванные и беспомощные, повисли в сыром воздухе. И стали последним пазлом.

Картинка сложилась.

Это видение прошлого — прошлого, в котором эйр и эйра Ванрейсы — отец и мать Айстанэра — еще были живы. Но почему?.. Почему Высшие показывали мне это?

В любом случае, ответ — если он вообще существовал — был за теми дверьми.

Оставив позади Айстанэра, который, казалось, окаменел от потрясения, я приблизилась к дубовой створке. Потянулась к ней, ожидая почувствовать кожей шершавую поверхность, но моя рука прошла насквозь.

Как сквозь стену плотного тумана.

Я замерла, анализируя ситуацию. Сердце ни на миг не сбилось с ритма.

Значит… У этого видения были физические границы. Я не могла преодолеть коридор, но мне было позволено заглянуть за дверь. И если пойти в ту сторону, откуда пришел слуга, я наверняка наткнуть на незримую преграду.

Но проверять я это не хотела. То, что таилось впереди, занимало меня куда больше.

Больше не медля, я сделала шаг вперед, проходя сквозь дверь, и оказалась в малом зале. Когда я жила в замке, никто не пользовался этим местом. Однажды я заглянула туда и наткнулась лишь на паутину и пыль.

Но в прошлом все было по-другому.

Воздух был согрет камином и множеством факелов. Их трепещущий свет отбрасывал гигантские, пляшущие тени на каменные стены, увешанные портретами рода Ванрейсов. Предки смотрели с полотен сурово и прямо.

В центре громоздился большой длинный стол из мореного дуба. На нем стояли лишь серебряный кувшин и два кубка. А за столом у камина стояли два кресла — два трона. Высокие, резные, с широкими подлокотниками в виде голов волков, обитые тёмно-бордовым бархатом.

И на них восседали они.

Эйра и Эйр Ванрейсы.

Я ни разу не видела их. Айстанэр не разрешал мне даже смотреть на их портреты. Но не узнать почивших правителей было невозможно.

Элрик Ванрейс был мрачным, черноволосым гигантом. Его волосы были небрежно убраны назад, открывая лоб, прорезанный глубокими морщинами. Глаза холодно смотрели на вошедшего слугу. Лицо, словно высеченное из камня. Сложно было представить, что этот верховный демон способен на улыбку. От него исходила мрачная, давящая аура.

Расположившаяся в соседнем кресле Ровена Ванрейс была другой. Крошечная по сравнению с ним, с кукольным, фарфоровым лицом. Белоснежные волосы нежными прядями обрамляли ее лицо, делая похожей на небожительницу. Но алые глаза смотрели хищно и властно.

Они были живым воплощением Севера: неумолимая, гнетущая мощь и обманчивая, убивающая красота льда.

— … И? — ее мелодичный голос разнесся по залу.

Это было продолжение диалога, начало которого я не застала.

— Я прогонял их. Но они не слушали меня. Приходили снова и снова.

Она задумчиво кивнула, потирая губы указательным пальцем. Раздумывала над чем-то, взвешивала риски.

— Хорошо. Мы выслушаем их. Ступай.

— Отец! — вдруг раздался сиплый возглас позади.

Я обернулась, уже зная, что увижу.

Айстанэр застыл у двери. Он смотрел на них с выражением, будто его мир крушится на части. Скорбь, ужас и надежда смешались на его лице.

Он стремительно пересек комнату и рухнул перед ними на колени. Его дрожащие руки потянулись к шелковистому подолу материнского платья.

— Отец, мама, это я. Может, вы не узнаете, но… — голос его сорвался.

Айстанэр вскинул на них глаза, жадно выискивая в знакомых лицах хоть искру узнавания. Но их взгляды скользнули сквозь него и сосредоточились друг на друга.

— Они знают, — голосом искрящимся от напряжения проговорила Ровена Ванрейс. — Они не должны покинуть пределы замка.

Выражение на лице Элрика Ванрейса дрогнуло и смягчилось. Камень обрел жизнь, тепло. Он медленно, с безмерной нежностью, накрыл своей огромной, иссеченной шрамами ладонью хрупкую руку жены.

— Если знает один — знают все. Они для нас не угроза.

Айстанэр переводил растерянный, по-детски беспомощный взгляд с отца на мать и обратно. Непокорный повелитель Севера, который даже перед ликом смерти боролся до последнего, ползал на коленях в ногах родителей, надеясь на то, что те посмотрят на него.

Никогда, даже в самых безумных своих фантазиях, я не могла представить его таким.

Я могла бы положить конец этой пытке. Шепнуть всего три слова: «Это лишь видение». Мы в осколке прошлого, сохраненном вечным полотном времен. И не более. Но я не собиралась ни на миг делать его страдания выносимее.

Ползай.

Страдай.

Умоляй.

Двери снова хлопнули. В свистящем сквозняке, ворвавшемся в зал, я уловила знакомый запах — дыма можжевельника и мокрой овечьей шерсти, тот самый, что витал в нашем доме перед грозой.

С поднявшимся в ушах гулом я медленно обернулась. Теперь пришла моя очередь.

Сердце, только что спокойно наблюдавшее за чужой агонией, болезненно сжалось и ударилось о ребра с гулким звуком.

Они… Они были такими, как я их запомнила.

Или почти… такими…

Моя мама… Всегда пышущая здоровьем и теплом, сияющая улыбкой, от которой в доме становилось светлее, занимающая собой все свободное пространство. Ее мягкость была обманчивой — в глубине карих глаз всегда горела несгибаемая, тихая сила.

Но сегодня… Она шла сгорбившись, будто на ее плечах лежал невыносимый груз. Глубокие черные тени залегли под глазами, которые смотрели устало и напряженно. Даже ее платье, то самое, цвета спелой вишни, которое я так любила, висело на ней как-то не так — слишком свободно вокруг ее объемной талии, будто она за несколько дней сбросила вес.

Отец стоял позади, и на его поношенном, но чистом плаще сверкала маленькая медная булавка — подарок, который я сделала ему на день рождения в год их смерти. Тогда он широко мне улыбнулся и крепко прижал к груди, целуя в макушку.

«Моя мастерица»

Но теперь он стал здесь, напряженный, испуганный. Рука стискивала эфес меча. А глаза лихорадочно метались между Ровеной и Элриком.

Айстанэр, резко повернувшись, замер. Его взгляд, еще секунду назад мутный от горя, пронзил фигуру моей матери, скользнул по отцу, по их одежде, по оружию, по выражению их лиц. И в его глазах что-то щелкнуло. Сомнение. Узнавание.

Изломанность исчезла из его плеч. Он с трудом поднялся и отошел на несколько шагов назад. Все еще хрипло дыша, но уже восстанавливая поверженные бастионы разума. Занимая позицию стратега и наблюдателя.

Мои родители не поклонились.

И это не ускользнуло от эйры. Властно раскинув руки на подлокотниках, она откинулась на спинку кресла, обводя уничижительным взглядом моих родителей.

— На колени, — скомандовала она.

И отец дрогнул, готовый припасть к земле, но мама остановила его одной рукой.

— Мы пришли не на поклон. Но как свидетели.

Эйра фыркнула. Но ее тонкие, бескровные пальцы впились в руку мужа с такой силой, что суставы побелели, выдавая напряжение, которое не могло отразиться на ее лице. Страх. Это был страх.

И она ужасно его прятала.

— Свидетелями чего? Вы заявились к нам в замок среди ночи, потревожили наш покой, а теперь стоите и мелете какую-то чепуху?

Мама устало вздохнула, будто вымотанная нелепой чепухой неразумного ребенка.

— Верните то, что взяли. Иначе быть беде.

На миг в зале повисла тяжелая тишина, потрескивающая от напряжения. Пламя факелов дрогнуло. А жар в камине прижался к земле, будто на него сверху вниз давила невидимая сила.

— Монстры не оставят вас.

И тут… Сама не знаю почему, но я посмотрела в самый дальний угол. Туда — где едва слышно скрипнула створка потайного прохода. Из темной пропасти на моих родителей взирали серые глаза. Любопытные, горящие азартом, отчаянно рыскавшие в поисках приключений и тайн. Это был Айстанэр. Но не тот, что стоял здесь, разбитый. А другой — юный, угловатый. Верящий, что весь мир — лишь арена для его будущих подвигов, а родители — несокрушимая скала.

Сердце замерло и судорожно забилось, с силой разогняя кровь по венам. Я узрела. То, что подслушал Айстанэр в зале, стало началом всего.

— Они не отступят, пока не возьмут свое. Мы ведаем их волю, — голос мамы больше не был усталым. Он вибрировал, низкий, гудящий, до хруста натягивая в зале тонкую струну. Воздух загустел, запахло озоном и холодной медью. — Если не сделаете, как мы вам сказали. Вы умрете. Монстры нападут на замок Ванрейсов и не оставят камня на камне.

— Довольно! — вскричала эйра Ванрейс, вскакивая с трона.

Она с ненавистью и страхом смотрела на моих родителей.

— Не смейте мне угрожать! Убирайтесь!

С ее криком пространство схлопнулась. Я почувствовала, как меня подхватывает знакомая прохладная сила и бросает в новую заводь.

Это еще не конец.

Тошнота усилилась. Я сглотнула кислую горечь, а в следующий миг оказалась на подвесном мосту перед замком Ванрейсов.

Айстанэр стоял рядом со мной. Собранный, оценивающий, холодный. Но его новая ледяная стена спокойствия не могла подготовить к тому, что предстало перед нашими глазами.

Воздух, обычно ненавистно ледяной и свежий, сгнил густым запахом медной крови, разорванных внутренностей и чего-то сладковато-гнилого, принесенного к замку монстрами. Звук лязга металла о хитин, хруст костей под ногами и предсмертные хрипы слились в один сплошной, одуряющий гул. Северяне не сражались — они гибли десятками. Отчаянный крик одного обрывался, едва начавшись, подхваченный влажным чавканьем и хрустом.

Печати не успевали сложиться даже в простейший щит, не то что в карающую формацию. Магию рвали в зародыше.

Я видела, как одного из командоров, сбили с ног. Он попытался сложить формацию прямо на земле, пальцы уже выводили в воздухе огненные руны — и в следующее мгновение его не стало. Просто не стало. Тень накрыла, раздался короткий, сочный звук, и только брызги, горячие на моем лице даже сквозь видение, отметили место, где он секунду назад пытался спасти мир.

Это был не штурм. Это было уничтожение. Пожирание.

Айстанэр замер рядом, и его ледяное спокойствие треснуло. Его лицо свело судорогой. Пальцы сжались в кулаки, пытаясь ухватиться за последнюю крупицу контроля.

Он уже видел это. Слышал этот самый хруст. Собственными ушами. Восемь лет назад.

Зрелище было невыносимым. Но я… Я не почувствовала ничего кроме черного — вымазанного самыми мрачными красками — удовлетворения. Во мне не было жалости к северянам. Больше не было.

Гибните.

Подыхайте.

Хрипите в пасти монстров.

Вскинув подбородок, я продолжила наблюдать. А этому кошмару не было ни начала, ни конца.

За каждым павшим монстром шли три новых, ужаснее, опаснее и злее.

Небеса сгустились, нависнув над полем, давя на землю темными сводами. Грянул гром, полыхнула рассекшая все небо молния, и вдруг…

Они пришли с востока.

Без оружия. В простых меховых накидках, сбившихся с плеч, с непокрытыми головами и голыми руками. Но при их приближении застывал сам воздух и замедлялось время. Они источали силу, которая не могла принадлежать смертным.

Тридцать восемь колдунов. Весь мой клан.

Старейшина, бабушка Эльва, шла впереди. Её седые волосы сливались с метелью, но взгляд был ясным и спокойным, как поверхность лесного озера перед грозой.

И я сломалась.

Не от рёва монстров. Не от хруста костей. От этого.

Видение — этот проклятый, беспощадный дар — врезалось под ребра и с воем вырвало давно запрятанное, заледенелое, окровавленное сердце, которое не пережило — и никогда не сможет пережить потерю всех кого я любила.

Потому что я помнила. Помнила запах дыма из её очага, смешанный с ароматом сушёных трав. Помнила тёплые, шершавые от работы пальцы.

«Моя маленькая ласточка»

Забыв обо всём. Забыв, что это лишь отголосок, тень, выжженная в памяти времени. Забыв про Айстанэра, застывшего в тихом ужасе рядом. Я сорвалась с места и побежала.

К бабушке Эльве, тяжелой поступью идущей по снегу. К маме, следующей за её плечом, с тем самым усталым, но тёплым взглядом. К отцу, сжимающую ее руку. К тёте Вараль с её растрепанными волосами, в которых вечно путались прутья и трава. К дяде Кальту, чей громогласный смех всегда будил меня по утрам.

До них оставался лишь шаг, и я замерла.

Это было… Лишь видение…

Кровоточащие сердце взвыло, заставляя меня сгибаться по полам, с ревом царапать кожу. Но я продолжала стоять, впившись ногтями в ладони. Ощущая, как внутренняя дрожь сотрясает и уничтожает что-то внутри меня.

Я стояла. А они шли по кровавому месиву, как призраки. Без страха. Без ненависти. Делая, то что должно. Демоны видели их, замирали, смотрели с надеждой и тут же погибали под когтями монстров. Но чудовища… Чудовища их не трогали.

Мой клан встал в круг. Каждый нашёл своё место без слов, без взглядов. Бабушка Эльва — на севере. Мать с отцом — на востоке. Тётя Вараль встала на юге, заправив растрёпанные волосы за ухо — и это движение было таким же знакомым, таким домашним, что у меня мучительно затянуло грудь.

— Нет… — прошептала я с хрипом. И снова сделала к ним шаг. — Оставьте их… Не нужно… Чтобы эти твари не взяли у монстров, не нужно… Не спасайте их… Уходите… Вернитесь… Просто дайте им подохнуть на этом гребаном Севере!

Мой голос едва не срывался на крик.

И мама… мама медленно повернула голову. Не ко мне. Куда-то в точку над моим левым плечом, в будущее. Она улыбнулась. Спокойно. Безмятежно. Тепло.

— Твой дар проснётся, и ты увидишь. Это не закончится, Раакель. Повелитель Севера должен открыть замок и вернуть монстрам Сердце Пучин. Эйра и эйр Ванрейс обречены, они не ведают истины. Лишь юный наследник — наше спасение.

Я хотела остановить ее, закрыть ей рот и отказаться слушать.

— Тебе будет непросто. Он тебе не поверит. Но когда придёт время, ты покажешь ему истину. И он узрит. И примет тебя. Его. Истинную.

— НЕТ! — завопила я, срывая горло, и бросилась к ним, но успела лишь заметить, как на их лбах вспыхнул неведомый узор.

Время дернуло меня крюком под ребра. И пространство сплющилось.

Боль в ребрах была режущей. Ноющей. Вопящей.

Я с трудом выдохнула.

Под щекой был холод промерзших камней. Пальцы со сломленными, окровавленными ногтями впивались в щели меж плит.

Жива. Я все еще была жива.

А вырванное, расчлененное прошлым сердцем все еще сжималось так, что в сравнении с ним меркла боль в сломанных ребрах. По щекам текла влага. Не рыдания. Не плач. Тихие слезы, которые я не могла остановить.

Они стекали с подбородка и впитывались в камень подо мной. В этот ледяной. Бездушный камень.

Зачем?..

Мама, почему?..

Даже если бы монстры не остановились на замке Ванрейсов. Даже если бы они разорвали в клочья весь мир… Это была бы плата. Плата за глупость и алчность северных тиранов. Никто из них, никто из спасенных людей и демонов. Не стоил вашей жертвы.

Никто. Не стоил.

И даже если так… Даже если вы решили спасти этот гребаный, прогнивший мир, почему вы не взяли меня с собой? Почему заставили поверить в это глупое пророчество? Почему настолько промыли мне мозги, что после вашей жертвы, я с улыбкой на губах ехала в замок, ставший вашей могилой? Суженый. Предназначение…

Катись оно все в бездну…

Моя жизнь лежала в руинах, пока я не скрючила руки и не стала выцарапывать у судьбы право дышать.

Пол под моей щекой вдруг дрогнул.

Взъярился ветер.

Мои ресницы дрогнула. И я с трудом, отдирая друг от друга слипшиеся от холода веки, открыла глаза.

Это был Айстанэр. Вечно несгибаемый. До тупости упрямый. Свято верящий в непогрешимость своего рода.

Он рухнул на колени в нескольких шагах от меня, и камень под его коленями с треском просел. Он смотрел на меня с таким лицом, будто на его глазах рухнул весь мир. Его мир. Тот самый, который он выстроил на костях моего клана.

Во мне что-то щелкнуло. Не сломалось — захлопнулось. Как дверь в прошлое. Как окно, в которое я больше никогда не буду смотреть.

Превозмогая выворачивающую наизнанку боль, я приподнялась на руках, не отводя от него взгляда. Увидела, как дернулся кадык на его горле. Как пальцы сжались в кулаки и разомкнулись в глухом отчаянии. В его глазах не было слёз. Только пустота, заливаемая ледяным светом понимания.

Ему не было жаль. Этому ублюдку была неведома жалость. Его сокрушило не прошлое. А собственная слепота и глупость.

Из меня вырвался хриплый смешок.

— Какого это? — прошептала я. Уголки губ растянулись в сумасшедшей и горькой улыбке. — Какого это, тварь? Каково знать, что пять лет ты унижал свою драгоценную истинную?

Я видела, как каждое слово вбивалось в него, как гвоздь. Как его лицо, и без того пепельное, теряло последние остатки жизни. Он не пытался встать. Не пытался закрыть уши. Он просто принимал это. Принимал бремя собственной, колоссальной, непоправимой ошибки.

Булькающий ядовитый хохот заклокотал под ребрами и вырвался лавиной.

Это был не человеческий смех. Это был звук лопающихся нарывов. Звук унижения, надоевшего до блевоты. Которая стояла резью в животе годами. И наконец нашла выход.

Он содрогнулся.

И в этот миг по ту сторону двери вдруг раздались голоса. Ворвавшиеся в загустевшую, свинцово-тяжелую тишину порывистым вихрем.

— Когда я приказываю не двигаться, вы должны уткнуться мордами в пол и не трепыхаться, — Джаркейна шипел, и в его голосе, обычно презрительно и насмешливом, звенела клокочущая ярость, от которой холодела кровь. Он звучал как рассерженный кошак, у которого отняли любимую игрушку. — Эльсштайт набрал себе никчемных идиотов. Я упустил его!

— Властелин, но вам угрожала опасность… Если бы Ткач…

— Опасность, — язвительно повторил Джаркейн, одним словом обрушивая на командора Рюгана ядовитое отвращение. — Что ты…

Двери с грохотом отлетели, ударившись о каменные стены, будто их вышибло взрывной волной.

Джаркейн, дернув подбородком от раздражения, шагнул в зал легкой, кошачьей походкой. И застыл. Его золотые глаза мгновенно сузились, анализируя открывшуюся ему сцену с хищной, смертоносной скоростью.

Он увидел меня.

Прикованную к полу, искалеченную, с красными от слез глазами, но с проклятой, вызывающей ухмылкой на лице.

Он увидел Айстанэра.

Сломленного повелителя Севера на коленях. Не отрывающего от меня пустого взгляда.

И этого ему было достаточно.

Золотые глаза полыхнули бешенством.

— Схватить беглого преступника, — бросил он пугающе тихим голосом. И уже шел ко мне. Рассекая пространство между нами быстрым, стремительным шагом.

Оказавшись передо мной, он резко, без намёка на церемонию, опустился на колени. Чтобы быть на одном уровне. Чтобы его лицо оказалось в сантиметрах от моего, заслоняя собой весь остальной мир, включая оцепеневшего Айстанэра.

Его глаза превратились в две щелочки, в которых бушевала едва сдерживаемая буря, пытаясь понять, что произошло, но не понимая.

Пальцы коснулись моих волос, а затем осторожно и нежно провел по коже под глазом. Стер следы слез.

— Рюган, — его голос, по-прежнему тихий, с со скрипом разрезал воздух. — Вылечи Провидицу.

— В-властелин, но целительная магия…

— ЖИВО!

Командор Рюган дернулся и помчался выполнять приказ, услышав в голосе императора не просто гнев, а предвестие неминуемой кары.

Мягкое, пощипывающее тепло исцеляющей формации окутало меня коконом, смывая боль, но не дотягиваясь до выжеженой души. Все это время, Джаркейн продолжал наблюдать за мной, не отводя взгляда. Его пальцы продолжали касаться лица, но движения перестали быть ласковыми.

Клеймящие. Возвращающие то, над чем он — пусть на несколько часов — потерял контроль.

И только когда скребущая, сосущая резь в ребрах отступила, император медленно поднялся. Его движения были плавными, почти ленивыми — но сколько же в них было смертоносной силы.

Мои первым порывом было остановить его. Я знала, что последует дальше.

Рука уже дрогнула, чтобы схватить его запястье. Но я остановила себя.

Зная Джаркейна, легкой и быстрой смерть не будет.

Воздух заискрился у его спины и рванул, когда он повернулся к Айстанэру. Джаркейн встал между мной и ним, как живой щит и приговор одновременно. Будь я на месте Айстанэра… Что ж, пожалуй, я бы предпочла оказаться в полчище кровожадных монстров. Чем перед таким Джаркейном.

Он ничего не сказал. Язвительные слова и насмешки были уделом забавляющегося-злого императора. Уделом же этого — нашпигованного иступленным бешенством, обернувшегося смертоносной, ледяной иглой — была только кара.

Джаркейн не шевельнул даже пальцем, а Айстанэр взмыл в воздух.

Его подняла невидимая сила, обхватившая, как гигантская, бесчувственная рука. Он повис в нескольких метрах от пола, безвольный, все еще отупевший, как марионетка с перерезанными нитями.

Хруст.

Звук был сухим, чётким, как треск ломающейся палки. И нога повелителя Севера обвисла, приняв неестественный, отвратительный изгиб.

Хруст.

На этот раз звук был глуше, сочнее. И колено вывернулось под неестественным углом.

Тишина.

Только тяжёлое, хриплое дыхание Айстанэра, которое даже не участилось. Казалось, боль не достигла его сознания.

Джаркейн дернул плечом.

Хруст. Хруст. Хруст. ХРУСТ.

Айстанэр захрипел. Это был звук, когда плоть и дух, наконец, сошлись в одной сплошной агонии. Невыносимая, обжигающая боль когтистой лапой вцепилась в его мозг и вырвала из оцепенения с мясом и кровью.

Его глаза взорвались, вспыхнув яростью.

Он попытался дёрнуться, но связанные руки и изувеченные ноги ответили только новой, ослепительной волной боли.

Я устало прикрыла глаза. Во мне больше не было торжества от наблюдения за его страданиями. Наши судьбы были сплетены в такой тугой, запутанный узел. Что во мне не осталось даже ненависти к нему. Только глухая, всепоглощающая усталость. И одно ясное, холодное желание, проросшее сквозь нее: чтобы всё это закончилось. Чтобы кошмар, который начался много лет назад, наконец достиг своего логического завершения.

— Мне было видение. Он ключ.

Джаркейн замер. Не обернулся. Но треск костей прекратился.

— Не переусердствуй, — продолжила я. — Он должен остаться в живых.

Напряженная, как взведенная тетива арбалета, спина дрогнула и расслабилась.

Айстанэр рухнул на пол, взвыв от боли. А Джаркейн повернулся ко мне. В нем все еще клокотали эмоции, но поверх них проступало то, что делало его им. Хищный азарт. И жгуче-безумная потребность докопаться до истины.

— Ключ, — повторил он, словно смакуя это слово. — Надо же. Наконец-то в этом тупоголовом болване появилось что-то интересное.

Чем ниже мы спускались, тем теплее становилось.

Вечно вымерзший воздух севера изменился. Стал влажным и плотным, как зловонное дыхание дикого зверя. Сладко-гнилыстый запах вползал в горло, вызывал першение и подкатывающую тошноту.

Кап. Кап. Кап.

Текущая по каменным сводом влага собиралась в капли и срывалась вниз, отскакивая от грязных плит и впитываясь в жадную почву.

Мы двигались неспешно, почти торжественно, подобно похоронной процессии, где вместо гроба, был все еще живой Айстанэр.

Он шел первым. Или правильнее сказать — волочился. Тяжело хрипя, он с трудом переставлял переломанные ноги, наскоро скрепленные целительной магией Рюгана. Запястья и щиколотки опутывали унизительные грубые магические путы.

Повелитель Севера казался каторжником.

За ним следовал Рюган, внезапно рухнув со звания командора до тюремщика. Когда Айстанэр, подыхая от боли, иногда замирал, чтобы перевести дух. Рюган тут же подстегивал его искрой в спину.

— Шевелись! Монстры у ворот!

И Айстанэр вздрагивал, судорожно напрягал мышцы, сцеплял зубы. Но в следующий миг резко оглядывался, и его мутный от боли взгляд, на секунду вспыхивал бешенством и безнадежностью.

— … значит, твой Дар изменился? — подвел итог моему рассказу Джаркейн, легко шагая по грязным плитам.

Его голос прозвучал неестественное живо на фоне всего происходящего. Идущий перед нами Рюган поежился. Ведь этот тон, полный хищного любопытства, был куда страшнее его собственных окриков.

— Теперь мне доступно больше. Нужно время, чтобы понять.

Время…

Тихо оброненное слово обрушилось грохотом на своды подземелья.

Время было тем, чего у нас возможно больше не было. И не будет.

Я понимала это. Джаркейн понимал.

Да, наша гипотеза оказалась истинной. Монстры не агрессоры. Они пришли вернуть свое. Но что если они не успокоятся, получив Сердце? Какой урон им нанесла эта вероломная кража? Что если они захотят мстить? Что если никакого будущего у нас не было?

Мою ледяную руку вдруг сжала в твердой, но нежной хватке теплая ладонь.

Вздрогнув, я подняла взгляд на Джаркейна.

Слегка щурясь, он смотрел на спину Айстанэра, к тому, как тот, услышав про «время», замер на миг, будто этим словом ему вогнали под рёбра ледяной клин.

— Мы живем в кредит, — произнёс Джаркейн, и его голос потерял игривые нотки, стал плоским и острым, как лезвие бритвы. — Никогда не знаешь, когда судьба придет трясти с нас долг. Но умереть новаторами, перевернувшими ход войны не так уж плохо, дикарка.

Его пальцы слегка сжали мои, не для утешения.

— Всё же лучше, чем сдохнуть на коленях как предатель.

Мои губы дрогнули, перед глазами снова промелькнуло первое видение.

Цепи. Ухмылка. Взрыв.

И взгляд скользнул к Айстанэру. Будь на его месте Джаркейн, узнав он о предательстве своего рода… Он с улыбкой послал бы всех в пасть монстрам.

Гори проклятый мир.

Если мой род виновен, то весь мир заплатит за него кровавую цену.

Как бы жестоко это не было, он не стал бы помогать.

***

— Это здесь.

Голос Айстанэра прозвучал неестественно глухо и хрипло.

Он остановился перед каменной плитой, ничем не отличавшейся от остальных. Рюган неуверенно оглянулся на нас. В его глазах читалось недоверие: «Он точно нас не обманывает? Мы точно на месте?».

— Открывай, — велел Джаркейн.

Его взгляд почти скучающе скользнул по стене, не видя в ней ничего, кроме досадного препятствия. Айстанэр медленно, с леденящим хрустом суставов, повернул голову. Его глаза, мутные от боли, нашли меня в полутьме, будто ища последнюю точку опоры.

Я не смогла прочитать их выражение. И не хотела.

— Агх-х! — взвыл Айстанэр, когда Джаркейн одним движением резко затянул путы у него на щиколотках. Его ноги, и без того едва державшие тело, подкосились, и он рухнул на колени прямо перед плитой, ударившись лбом о шершавый камень.

— Открывай, — повторил Джаркейн, и в его голосе не было уже ни игры, ни скуки. Четкий приказ.

Тишина.

Только прерывистое, хриплое дыхание Айстанэра, вбивающееся в каменный пол. Его связанные руки уперлись в плиту, пальцы впились в щели. Голова была низко опущена, пряди белых волос прилипли к его лбу — от пота, от запекшейся крови, от сырой грязи пола.

И тогда он поднял ладонь к губам и впился в нее зубами. Воздух вздрогнул, наполняясь металлическим запахом крови настолько сильным, будто все подземелье вмиг обагрилось алой кровью.

Кап. Кап. Кап.

Темные, густые капли тонкой струйкой потекли на плиты перед стеной. И стали растекаться в живом, полыхающем узоре, повинуясь чьей-то незримой воле.

Айстанэр, бледный как смерть, с затуманенным от боли и кровопотери взглядом следил за этим процессом. И, наконец, массивная плита в стене содрогнулась, обдав раскатистым эхом подземелье, и стала медленно с чудовищным скрежетом отъезжать в сторону.

Путь к Сердцу Пучин был свободен.

Джаркейн сдвинулся с места первым. Пружинистым, бесшумным шагом он прошел мимо скрючившегося на полу Айстанэра. Стоило ему переступить незримой порог, как гнетущая тишина тайного зала словно лопнула, задрожала, всколыхнулась и озарилась тусклым грязно-желтым светом.

Я направилась следом.

Зловоние в этой сокровищнице не шло ни в какое сравнение с запахом в подземелье. Удушливое, тухлое, кислое. Казалось, оно вмиг впиталось в легкие и проело каждую клеточку тела.

Прикрыв лицо рукавом, с трудом подавив рвотный позыв, я осмотрелась. Липкий свет застилал глаза, заставляя картину перед глазами пойти мутными пятнами. Но я смогла разглядеть у стен горы сундуков, куда с варварской небрежностью были свалены сокровища и артефакты. Когда-то они были ценными. Но теперь по потускневшему золоту змеились кривые линии эрозии.

Этот воздух пожирал даже нержавеющий металл.

И у всего этого была причина.

Сердце Пучин.

Крошечная, размером с наперсток черно-бурая сфера. Она парила в самом центре зала, над подиумом из черного базальта, испещренным выжженными руническими каналами, и непрестанно источала серую пыль — невесомые частицы, которые не падали, а медленно вращались в некоем незримом вихре, а затем оседали на пол мертвенным инеем.

Джаркейн замер в двух шагах от древней реликвии, жадно пожирая ее глазами. И прежде, чем я успела его остановить, он вскинул руку и направил на нее чистый поток магии. Она с искрящимся хрустом рванула к сфере.

Я застыла, ожидая взрыва, обратного удара, хоть чего-то. Но…

Ничего. Мощный поток едва дотронулся до сферы и исчез. Лишь на миг контур Сердца дрогнул, стал чуть чётче, а вокруг него закружилось на несколько песчинок больше.

— Какая... жадность, — пробормотал Джаркейн, в его голосе звенел почти детский восторг.

Чокнутый сумасшедший.

Со знакомыми мне безумными искорками Джаркейн закружился вокруг подиума, словно разом забыл, зачем мы сюда пришли, и что армия монстров наступала с каждой секундой, безжалостно забирая жизни наших рыцарей.

Сложнейшие формации, каждая из которых стоила бы командору Рюгану года тренировок, рождались и умирали за мгновение, обрушиваясь на сферу одна за другой. И с каждым ударом сфера изрыгала из себя новые частицы, а воздух в комнате, и без того едва переносимый, теперь и вовсе бурлил в животе, грозясь вырвать из желудка все его содержимое.

Сцепив зубы, я старалась дышать через раз.

Рюган, оставшийся у двери в зал, чтобы контролировать Айстанэра, застыл с мертвенно-бледным лицом. В нем ужас боролся с долгом остаться до последнего.

— Властелин… — прохрипел он. — Вы делаете лишь хуже…

Не слушая его, Джаркейн прекратил создавать формации также внезапно, как начал. В его золотых глазах промелькнул огонек понимания. Казалось, его безумие уже достигло предела, но…

Он в один миг преодолел расстояние между ним и подиумом и, не колеблясь, протянул руку прямо в медленно вращающееся облако серой пыли. Его пальцы, длинные и изящные, сомкнулись в воздухе, словно ловя бабочку.

Частицы не разлетелись. Они облепили его кожу, образуя тонкий, мертвенно-серый налёт.

Внутри меня все сжалось в ледяной ком. Он слишком бездумно рисковал своей жизнью.

На это было почти невыносимо смотреть. Душа внутри снова и снова совершала кульбит. Поэтому почувствовав прожигающий взгляд на спине, я почти с облегчением оглянулась.

Айстанэр. Он сидел в пыли, все еще скрюченный, но светлые глаза светились в темноте, как у хищника.

«Видишь, кого ты привела сюда. В самое сердце замка. Ты встала на сторону безумца», — бушевал в его глазах яростный упрек.

Ни один мускул на моем лице не дрогнул.

Твои родители первыми сошли с ума. Не тебе осуждать Джаркейна.

Тем временем император поднёс захваченную горсть пыли к самому лицу, а затем вдруг сжал пальцы, и все его тело вспыхнуло невероятной силой. А затем взорвалась, расплескивая галлоны, тонны энергии. Ударная волна прошла по залу, сотрясая своды, вышибая воздух из легких.

«Теперь мне точно не жить», — успела подумать я отстраненно, приготовившись к боли от удара.

Но Джаркейн мгновенно закрыл меня собой, став плотиной, не позволившей энергии прорваться дальше.

Грохот стих. И в наступившей тишине Джаркейн обернулся ко мне, сияя улыбкой. И уже в следующую секунду сжимал меня в объятьях. Его губы прижались к моему виску, обжигая теплом.

Это был поцелуй-печать, клеймо соучастника. Не нежность. Метка.

— Я понял.

В голосе звенел триумф первооткрывателя.

Я подняла голову, встречая его искрящийся взгляд. В нем маячило нетерпеливое ожидание: «Ты ведь тоже догадалась?».

Догадаться-то догадалась. Осталось еще понять, что делать с последствиями твоей новой одержимости.

Бедная империя… И за что ты свалился ей на голову…

— Польза не в самой сфере. А в частицах, — прокомментировала я увиденное, сдерживая смешок.

— И если использовать их, можно сокрушить всю империю, — с упоением закончил он. — А родители этого идиота были занимательной парочкой. Даже жаль возвращать такое Ткачу.

Сокрушить империю… Какая блестящая перспектива.

Губы сложились в усмешку.

— Нижайше прошу собрать все свое великодушие, Властелин.

В ответ на мою остроту мне достался новый короткий, но обжигающий поцелуй, а затем Джаркейн магией притянул к себе сферу.

— Настал последней акт нашей пьесы.

***

Десятилетняя война должна была закончиться эпичным сражением. Гениальной стратегией, перевернувшей ход боя и разом уничтожившей всех монстров.

Это было бы справедливо. Справедливо по отношению к тысячам рыцарей погибшим из-за обычной вероломности и жажды власти бывших повелителей севера.

И кто бы знал, что точкой станет тишина.

Ткач продолжал наступать, разломы появлялись все ближе и ближе к стенам замка, выплевывая все новых и новых монстров. Мы ждали его в месте, где по расчетам Джаркейна должен был открыться новый разлом.

И каждому была отведена своя роль.

Мы с Джаркейном были свидетелями и наблюдателями, спрятанными под защитой скрывающего присутствие купола генерала Эльсштайта.

Он был нашей ширмой. Его высокая, израненная фигура застыла позади, наблюдая за недвижущейся сценой в глухом раздражении. Он не верил нам. Он рвался в бой, ведь там у него была точка контроля. Здесь же… он мог лишь наблюдать.

«Защитить Императора и Провидицу», — таков был его приказ.

На самом же деле Джаркейн был неспособен на создание долгой иллюзии, которая могла бы спрятать нас. Неудобная правда, которую нельзя было раскрывать. Будь его воля, здесь не было бы никого кроме нас. И Айстанэра.

Ему… Бывшему Повелителю Севера была отведена роль агнца, идущего на закланье.

Он стоял молча. Без оружия. С непокрытой головой. Совсем как мой клан десять лет назад.

Но в нем не было той священной силы. Смиренного принятия своей судьбы.

Было сведенное судорогой отчаяние. Если бы он только мог все изменить. Если бы у него остался иной выбор спасти свой народ, северян, не прийдя на поклон к ужасающему монстру.

Но Айстанэр не мог. И выбора у него не было.

Брешь в чести своего рода он мог смыть только собственной кровью. В этом было его последнее северное благородство. Которое я не понимала до этого, но теперь наглядно видела перед собой.

Наконец, воздух загустел и вздрогнул.

Мы почувствовали это прежде, чем увидели — искрящееся напряжение, от которого начинали шевелиться волоски на затылке. Будто небо, готовившееся прорваться громом и молнией, опустилось на землю, поглотив нас своей пугающей тишиной.

Эльсштайт инстинктивно вполоборота прикрыл нас своим телом — почти инстинктивный жест. Который был совершенно бесполезным. Ибо то, что шло, не атаковало по прямой.

Пространство перед Айстанэром истончилось. Будто нерушимая ткань мироздания вдруг истончилась в одной точке. Дернулась, и показалась дыра.

Глухая, бездонная, всасывающее в себя все звуки: вой ветра, отголосок криков рыцарей и рычания монстров с поля боя. Даже стук грохочущего сердца в ушах.

И тогда в этой пустоте начало проявляться оно. Ткач Разломов.

Массивное тело, напоминавшее черную керамику. Темная жижа, булькающая в трещинах. Без головы. С двумя серповидными клинками, растущими прямо из шеи.

Время, предшествующее его появление, застыло, растягиваясь до бесконечности. Но проявился Ткач в один миг.

Сердце Пучин левитирующее над белым покрывалом снега дрогнуло и потянулось к нему, как потерявшийся щенок к своему хозяину. Ткач застыл. Все его огромное тело медленно двинулось навстречу потерянному сокровищу. Будто даже монстр осознавал ритуальную торжественность момента и не смел действовать быстро.

Но Айстанэр…

Всё это время он стоял, с силой распрямляя плечи. Его дыхание рвалось хриплым паром в ледяном воздухе. И он видел, как к его позору добавилась эта последняя, унизительная роль — быть фоном, подставкой для возвращения украденного.

Его смерть должна была стать тихой, незначительной сноской конце этой истории.

И его северная кровь взревела против этого.

Вскинув голову, он вдруг с немым, сорвавшимся в хрип боевым кличем бросился на Ткача.

У него не было оружия. Путы сдерживали магию. Это не была атака, а судорожный выброс всего, что в нём осталось.

Он рванул, спотыкаясь о сломанные ноги, с руками, скованными путами. В этом не было красоты. Не было героизма. Но это был символ последней воли. Той же что заставила Джаркейна ухмыляться в лицо своему дяде перед тем, как превратить свое тело в пыль. Той же воли, что подтолкнула меня идти навстречу собственной смерти в зал совета.

Айстанэр… Айстанэр оставался воином до последнего.

И смерть его была быстрой.

Не сбиваясь с курса, проложенному к Сердцу, Ткач вытянул свой серповидный клинок и рассек тело Айстанэра одним четким, безжалостным движением с влажным, хлюпающим хрустом.

Вот и все.

Мои глаза прикипели к двум изрыгающимися кровью половинам плоти. Мне не было жаль его. Но где-то в душе, глубоко-глубоко внутри отчаянно завыла та прошлая я, которая слепо верила в нашу истинность. Которая терпела унижение северян. Пренебрежение мужа. Лишь чтобы в далеком будущем быть обласканной Айстанэром. Быть принятой как его суженая.

Теперь умерла и эта извращенная, нездоровая мечта. Которой давно уже не было во мне места.

Сглотнув ком в горле, я резким движением смахнула одинокую, катящуюся по щеке слезу, всем телом почувствовав короткий, острый, как укол взгляд Джаркейна.

А Ткач тем временем уже был у Сердца.

Его «серпы» напряглись, завибрировали, одним резким движением рассекли ткань пространства и все исчезло. Ни его. Ни Сердца Пучин больше не было.

Оглушительная тишина рухнула на землю.

Никто не смел пошевелиться.

А затем… С далекого поля боя донесся победный рев отчаявшихся рыцарей.

Монстры ушли, получив свое Сердце.

Все действительно закончилось.

Два года спустя…

Верховные демоны стояли, уткнувшись глазами в пол, как нашкодившие дети. Мне нравился их страх. Он был управляем и предсказуем.

Тук-тук-тук-тук.

Ритм был размеренным и безжалостным. Каждый удар по прохладному, впитавшему тысячелетия могущества ониксовому трону отдавался в их черепах болезненным эхом. Они не смели пошевелиться. Сам воздух в зале сгустился до состояния тягучей смолы

Тук-тук-тук-тук.

Перед троном застыли послы королевства Альтор. Мой взгляд неторопливо скользнул по каждому из делегации.

В центре стоял маркиз Фашхир, потеющий под моим взглядом, как курица на пару. Премьер-министр и любовник королевы. И… Надо же, как пикантно…

Скрыв улыбку, я окунулась в детали его прошлого.

Неужели он отец принцессы? Почему же маркиз сам вызвался стать членом делегации? Королева отдала ему один приказ, но у этого двуличного демона явно были свои причины. И я не могла выудить их из его прошлого.

Хороший подарок.

Справа от него стоял генерал Лейбиз — великий герой Альтора, получивший свой титул из-за смехотворной победы в пограничной стычке. Тупой взгляд, уставленный мне под ноги. Бытовые ссоры и попытки доказать всем, что он стоит своего имени.

Скучно. Отошлю его при ближайшей возможности.

Последней была графиня Жезе Белуар — придворная аристократка до кончиков безупречных ногтей, чье лицо было маской спокойствия, под которой пульсировал животный страх.

Чего же ты боишься?

Тук-тук-тук-тук.

Чуть подавшись вперед, я нырнула в ее прошлое.

Примерная жена, мать двоих детей и… Внебрачная дочь прошлого короля, которая всю жизнь скрывала эту страшную правду. Ибо королева была безжалостна.

Я позволила им постоять. Позволил поту стечь по вискам премьер-министра, позволил генералу почувствовать, как ноет спина от неподвижности, позволила придворной даме утонуть в собственных мыслях.

Мои пальцы, отстукивающие мерный ритм, замерли. И все трое вздрогнули, будто по ним ударили бичом.

Действительно забавно.

— Разве вы пришли не с просьбой к Великому Властелину? — мой голос прозвучал с вежливой прохладой. — Так почему же вы молчите?

Маркиз Фашхир сделал над собой титаническое усилие. Капля пота, наконец, сорвалась с его подбородка и упала на багровый ковер.

— П-провидица, — его голос дрогнул и сорвался на хрип. — Не смеем вас оскорблять или ставить под сомнение вашу власть, но мы получили приказ поговорить лично с императором.

Тишина, последовавшая за этими словами, прогремела также, как ропот небес после святотатства. Подданные империи, выстроившиеся вдоль стен, все как один дрогнули и поспешили отвести взгляд от безумцев из делегации.

Генерал Лейбиз невольно тяжело сглотнул, а на лице графини Белуар застыло выражение леденящего ужаса.

Уголок моего рта дрогнул в улыбке, и я опустила голову на сгиб пальцев.

— Маркиз Фашхир… — мой голос прозвучал мягче, почти участливо, как будто я объясняла что-то очень простое глупому ребенку. — Разве вы видите здесь Великого Властелина?

Словно вдруг на миг заподозрив, что император и правда внезапным образом материализовался в зале, делегации прикипела к пустому трону рядом с моим.

— Н-нет… — едва дыша, пробормотал Фашхир, проталкивая слова через судорожно сведенное горло.

— Понимаю ваше затруднение, — продолжила я, и в моем тоне зазвучала медовая, опасная ласковость. — В отсутствие Великого Владыки я уполномочена вершить его волю. Не хотите ли вы оспорить ее, не доверив мне цель вашего визита?

«Которую я уже знаю» — прозвучало меж строк, звеня в нагнетенной тишине.

Маркиз дрожащей рукой, сжимающей шелковый платок, стер пот с верхней губы.

— Благородная принцесса Тилия…

Твоя дочь…

— … достигла брачного возраста…

И королева послала делегацию, чтобы договориться о брачном союзе. С самим императором.

Подняв голову, Фашхир вскинулся в немом отчаянии, будто умоляя: «Не заставляйте меня заканчивать».

Я благосклонно кивнула.

— Вы пришли с целью заключения политического брака. Ничто не укрепляет дружбу государств больше, чем брачные узы.

Он посмотрел на меня с немой благодарностью и тут же, будто обжегшись, уткнулся взглядом в узоры ковра. Мало кто мог выдерживать мой взгляд.

— Среди имперской знати множество благородных эйров. Любой из них будет счастлив стать мужем вашей принцессы.

Маркиз вздрогнул, будто его хлестнули плетью.

— Н-нет… П-позвольте… — прохрипел он, не смея поднять головы.

Что же там у тебя? Я жадно подалась вперед, всем существом пожирая его взглядом. Что-то в тебе есть. Что-то… живое.

— Все вон. Кроме маркиза.

Зашелестел торопливый топот, хлопнули тяжелые, окованные черным металлом двери. Звук закрывшихся створок оббежал своды тихим эхом. Несколько мгновений — и мы остались одни. Огромный тронный зал, обычно наполненный призрачным присутствием придворных и стражей, внезапно обрушился на маркиза всей своей ледяной, давящей пустотой. Воздух застыл, как в гробнице, отяжелев и сделав каждый вдох мучительно громким. Мне были слышны хриплые всхлипы его легких.

Не спуская с него заинтересованного, хищного взгляда, я поднялась.

Шелк моего платья зашелестел по каменным ступеням возвышения тронов. Медленно, растягивая каждую секунду в вечность, я начала спускаться по ступеням. Мои острые каблуки отмеряли время: тук… тук… тук.

С каждым четким, звенящим звуком он будто уменьшался, съеживался. Его плечи втянулись, спина сгорбилась под невидимым грузом. Когда я остановилась в двух шагах, он едва был способен стоять на ногах.

— Вы боитесь меня, — прошептала я доверительно, сделав шаг ближе. — Неужели я такая пугающая?

— Н-нет… Как я с-смею… — его слова застряли в горле, превратившись в хриплый выдох. Глаза метались, пытаясь найти точку для безопасной фокусировки и не находя её — только мои острые туфли, складки моего платья, мои руки в чёрных перчатках.

Выдержав паузу, я слегка цокнула языком. Тихий, нежный звук, но он ударил маркиза обухом по голове.

— Мне нравится, когда мой собеседник со мной честен, — продолжила я. — Мир уже достаточно фальшив. Вы согласны со мной, Мелвин? Итак, почему вы меня боитесь?

Его била мелкая дрожь. Но все же он сделал над собой усилие и сцепил пальцы в белые от напряжения кулаки, вогнал ногти так глубоко в ладони, что на перчатках проступили тёмные точки.

Я проследила за этим с лёгким удовлетворением.

Хороший мальчик.

— Я… с-слышал… — он начал, и каждое слово вырывалось с мукой. — Одного в-вашего слова достаточно… чтобы… чтобы владыка трёх ущелий взошёл на эшафот по собственной воле, умоляя о казни… Чтобы… чтобы реки повернули вспять… — Он замолк, глотая воздух. — В-ваш Дар… В народе… вас называют… — он зажмурился, будто произнося святотатство, — …не пр-провидицей. А в-воплощением карающей Б-богини.

Он закончил на выдохе, почти обмяк, исчерпав весь запас смелости.

Я промолчала. Не поправляла его. Не отрицала. Тишина в такие моменты всегда была эффективнее.

Но ему нужна была передышка, иначе он рухнет ничком еще до того, как я доберусь до сути.

Я отвернулась и, не глядя на него, начала обходить зал по широкой дуге, будто вымеряя шагами границы его нового, хрупкого мира. Мои каблуки отстукивали на мраморе чёткий, одинокий марш: тук, тук, тук…

— Я не собираюсь отправлять вас на плаху, Мелвин. Даю вам своё слово, — я сделала паузу, позволив этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлой и неоспоримой клятвой.

— Ваше великодушие безмерно, — выдохнул он. Голос все еще дрожал, но в нем прозвучала такая первобытная, такая всепоглощающая благодарность, что это было почти смешно. Он благодарил палача за то, что тот пока не опустил топор.

Я остановилась и медленно повернулась к нему. На моих губах играл крошечная, едва уловимая усмешка.

— Зачем вы здесь?

Вопрос хлестнул его платье. И только-только чуть расслабившийся маркиз, снова вытянулся по струнке.

— Я… Я пришел… как посол… — выдавил он.

— Лжешь, — сказала я беззлобно, почти с нежностью, неторопливо приближаясь к нему, пока не оказалась неприлично близко. Так что мое прохладное дыхание коснулось его разгоряченной кожи. — Мне подвластно прошлое. И знаете, что я в нем вижу?..

Он отчаянно замотал головой.

— Вас что-то гложет, — слова придавили его печатью. Моя рука в черной перчатке поднялась и повисла в воздухе рядом с его виском, не касаясь. Позволяя ему почувствовать ледяное покалывание. — Не скрывайте ваших мотивов. Я уже знаю о вас все. И я не прогнала вас. Подумайте, что это может значить?

Маркиз наконец поднял на меня взгляд. В его глазах страх мешался с напряжением. И… Да… Вот оно. Подавляемый огонек алчности.

— Королева… Держит в тисках весь двор…

Я слегка прищурилась, пытаясь предугадать его мысли. Он уже был богат, его власть была почти не ограничена. Его дочь считалась принцессой. Чем же он был недоволен?

— ...И её тиски душат меня, — выдохнул он, и голос его окреп, пропитавшись внезапной горечью. Он сделал шаг вперед, порывисто, забыв о страхе в порыве давней ярости.— Вы видите прошлое? Тогда вы видели. Десять лет назад, во время мятежа на севере, это я организовал оборону столицы, пока она отсиживалась в подземельях! Это я нашёл союзников среди торговых гильдий, чтобы прокормить город! А слава? "Мудрая решительность её величества". — Он почти выплюнул эти слова. — Она украла мою победу. Как она украла всё остальное.

Мой взгляд скользнул по его лицу, вылавливая новые детали. Да, было сражение. Да, он сыграл ключевую роль. И да, королева методично вырезала его имя из хроник, оставив лишь тень верного слуги. Но это была обиженная гордыня, а не повод для зреющего предательства.

— И вы пришли к Великому Властелину, надеясь, что он вернет вам… славу? — я позволила иронии проползти в свой голос.

Картина была настолько смехотворной, что я едва сдержала смех. Чтобы Джаркейн копошился в слухах, желая создать кому-то репутацию? Джаркейн? Да, еще и без выгоды для себя?

— Нет! — он снова выкрикнул, но теперь в его тоне была не паника, а отчаяние того, кого наконец-то слушают. — Чтобы вернуть будущее! Она не просто крадёт прошлое. Она уничтожает будущее Альтора! Её жажда контроля... она душит всё. Торговля чахнет под её непредсказуемыми налогами. Маги иссыхают в её тюрьмах за "потенциальную нелояльность". Она смотрит на соседей не как на партнёров, а как на добычу. Она ведёт нас к войне. К войне, которую мы проиграем. Она сломает страну, и принцесса Тилия... — его голос дрогнул, — унаследует только пепелище и цепи.

Какой интересный экземпляр.

Не сводя с него взгляда, я сделала шаг назад, желая осмотреть его целиком.

Обиженный подданный? Волнующийся за дочь отец? Преданный патриот?

Нет.

Узурпатор, желающий устроить переворот. Но слишком трусливый даже для того, чтобы привести свои мысли в действие.

Тем не менее… Эта игра могла стать интересной.

— Я услышала вас.

— Вы поможете мне? — окончательно забыв про страх, маркиз уставился на меня, готовый кинуться к моим ногам и целовать мне руки.

Я слегка наклонила голову, рассматривая его под новым углом.

— Все зависит от ваших действий, Мелвин. Удивите меня. Предоставьте мне доказательства вашей решимости и тогда… Возвращайтесь.

***

— Провидица… — тихо прошелестела старшая служительница, следуя за мной по пятам. — Где вам угодно будет ночевать? Подготовить вашу спальню, или покои Великого Властелина?

— Разве мне нужно учить тебя каждой мелочи? — обронила я, не оборачиваясь.

— Разумеется, нет… Я подготовлю покои императора, — едва слышно ответила она, и ее тихая поступь стихла — она развернулась и поспешила уйти.

Старшая служительница — моэра Альфтан, была женщиной средних лет, выполняющая свою работу с безупречной исключительностью.

Ее внимание к деталям восхищало.

Но был у нее один недостаток. Консерватизм.

Покои Властелина в дневное время суток могли посещать только советники, фаворитки и Властительница.

В покоях Властелина на ночь в его присутствии могли оставаться фаворитки и Властительница. Хотя может и советники. Лишь бы с императором.

Но чтобы кто-то проводил там ночи без непосредственного владельца — ужасный моветон. Не просто дурной тон. Святотатство.

За два года я редко оставалась в собственной спальне. Но моэра Альфтан всегда с упрямой педантичностью задавала мне один и тот же вопрос снова и снова.

Иногда мне казалось, что это уже стало нашей с ней своеобразной игрой. Она не стеснялась раз за разом напоминать мне про старый порядок. А я не стеснялась снова и снова его попирать.

— Приветствуем Провидицу!

Громыхнул зычный рев, и два рыцаря, сторожащие кабинет, ударили себя в грудь в синхронном жесте. Я прошла мимо, не удостоив их даже взглядом. В конце концов, я не хотела, чтобы бравые муж империи провели бессонную ночь, терзаясь ужасающим вопросом: «Что значил ее взгляд? Что Провидица успела увидеть в моем прошлом?».

Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком. И я, наконец, вдохнула полной грудью.

Бархатистый, сладко-горький запах инжира, амбры и смолистого дерева проник в легкие, вызывая острую потребность коснуться его. Владельца этого запаха. В последнее время я проводила здесь столько же времени, что и он, но стены остались пропитаны только им, как цепные псы храня верность своему владыке.

Я любила это место.

Потому что здесь был весь он. Потому что только здесь я могла встретить его, в дни разлуки.

Он жил в гигантской карте, висящей от пола до потолка. Она была испещрена причудливыми символами, острыми пометками и нитями, которые соединяли, казалось бы, несоединимое: вспышки болезней, места раскопок древних артефактов, миграцию монстров из Пучины.

Его прикосновение осталось на письменном столе из светлого дуба, захламленного книгами и дневникам, зиявшими шрамами заложенных пергаментных лент.

Здесь горела печать его безумного азарта отштампованная хрустальным аквариумом, нагроможденным черепами редких монстров, которые зачем-то нужны были ему для исследования.

Здесь не было Джаркейна-императора.

Здесь был мой Джаркейн. Мой безумный мальчишка с горящими глазами, который один взмахом руки ставил на колени всю империю.

Я сделала медленный шаг, ощущая набухающий ком в горле. Иногда находиться здесь было безжалостной пыткой. Потому что находясь в его душе я так безумно скучала. Я ненавидела его в эти моменты. Лютой и жгучей ненавистью. За то что он уходил. Хотя каждый раз возвращался.

Рука подхватила со стола какую-то книгу. Я глянула на название.

«Современная история Империи»

Кажется, это был черновик, который принес ему министр образования около месяца назад. Прежде, чем осознала, я уже бездумно листала страницы, пока не дошла до последней части.

Я впилась пальцами в корешки. Параграф «Северное сражение» был безжалостно зачеркнут.

«… монстры осадили замок… Два дня маги держали яростную оборону…»

«… пало сто восемьдесят пять рыцарей…»

«… предатель Айстанэр Ванрейс вернул монстрам …»

Фразы были вымараны с язвительным раздражением. А на полях изящным почерком было написано два слово: «Казнить», и подчеркнутое «Допросить».

Я прошлась пальцами по чернилам.

Правда была слишком… Неудобной. Вызывающей слишком много лишних вопросов.

Пусть люди и демоны верят в красивый миф о победе доблести над монстрами.

Пусть думаю, что Пучина — это хаос, который возник в один миг, и также внезапно скрылся.

Я положила книгу на стол.

Им незачем знать про Ткача, желающего вернуть свое сокровище. И про бессмысленную смерть тысячей жизней в этой пирровой войне… Тоже знать необязательно.

Слухи и легенды могли заполонить землю, но официальная версия была одна. И она не включала в себя эйра Айстанэра Ванрейса. Ни как предателя, ни как героя. История Империи желает вычеркнуть это имя из своих вех.

***

«Император встретил истинную!» — новость облетела столицу со скоростью молнии.

Какое прекрасное известие.

Народ ликует.

Министры переглядываются с облегчением. У империи все же есть будущее!

А сам Великий Властелин, монстры его задери, все еще шляется по Пучинам. И когда только успел встретить ее?

Стражи распахнули передо мной двери, и я решительным шагом вошла в малый зал.

Министры, приближенный эйры и рыцари, не промедлив и мига, склонились в низком поклоне, не смея посмотреть мне в глаза.

Но не она.

Она стояла прямо, нарушая все законы этикета. Высокая, стройная девушка лет двадцати. Длинные волосы цвета спелой пшеницы были убраны от лица простым, но изящным обручем. Ее нежно-голубые глаза, мягкие черты и пухлые губы казались беззащитными, но взгляд был спокоен. Платье — простое, светлое, сшитое явно не в столичных ателье, — сидело на ней со стыдливой грацией, подчеркивая ее природную стать.

И на ее правой руке — в том самом месте, которого придворные демоницы касались с мечтательным восторгом, черным уродливо-изящным клеймом горела метка.

Мгновение ярости, белой и беспощадной, затопило сознание.

Но я не позволила проступить ни капле — ни на лице, ни в теле.

У нее была метка. Но чья она еще нужно было проверить. Девица могла оказаться наглой самозванкой. Самоубийцей, желающей поиграть со мной в кошки мышки. Или… действительно, была его истинной. Эта мысль обожгла, как раскаленная игла.

Мне было почти противно использовать Дар. Если там было их радужное воссоединение, где в небесах пели птицы и взрывались фейерверки, я не хотела этого видеть.

Но я должна была узнать.

Собрав волю в тугой, болезненный комок, я отшвырнула ткань времен, борясь с тошнотой. Нет от использования силы. Мое тело давно перестало отвергать ее. От чувства, что я копаюсь в грязном белье.

Генриетта Мавран.

Северянка.

Надо же… Как иронично.

Демоница из небогатого, но уважаемого рода. В войне с монстрами она потеряла родителей, и еще до совершеннолетия была вынуждена возглавить род и заняться воспитанием младшего брата.

Подвластное воле время скакнуло вперед, и я увидела…

— Айзар! Стой! — кричала Генриетта, ее голос был скажен диким ужасом.

Она неслась по выжженной земле, ноги цеплялись за корни и камни. Впереди, в десяти шагах, с безрассудным упрямство бежал мальчик. Ему было лет десять. В его руке — деревянный меч, в другой — неумелая и слабая магическая печать.

Вся его фигура была криком: гнев, боль, безумие.

— Я видел, как он уполз сюда! Этот монстр убил наших родителей! Я отомщу! — его слова, отрывистые и хриплые, долетали до нее сквозь свист ветра.

Разлом был все ближе.

— СТОЙ! — ее крик сорвался в настоящий вопль.

И в этот миг разлом взорвался оглушительной стеной золотой силы. Чистой, как расплавленное солнце. Земля под ногами содрогнулась и взвыла, камни подпрыгнули в воздух. Звук был таким, будто треснула само мироздание.

И в этом божественном сиянии проступила фигура.

Он.

Ничего общего с монстром из Пучины. Темная, облегающая амуниция, подчеркивающая опасную, рельефную мощь тела. Развевающиеся, черные как смоль волосы. И золотые глаза, с презрительным раздражением смотрящие на мальчишку, отброшенного на землю световой волной.

Один миг. И Джаркейн спрыгнул на землю, стряхивая с рук серый пепел.

— Бери своего щенка и проваливай, — обратился он к Генриетте, отворачиваясь от нее, как от несущественной мошки.

Его взгляд скользнул по земле рядом с разломом, которую прорезали едва заметные следы рун. Похоже, Джаркейн установил ловушку и ждал кого-то. Но явно не их.

Но вместо того, чтобы выполнить его приказ, Генриетта застыла.

— Великий… Великий Властелин? — хрипло прошептала она.

Мне трудно было прочитать выражение в ее глазах.

Полностью игнорируя Генриетту, Джаркейн опустился на корточки проводя средним и указательным пальцем по земле. Раздраженно цыкнул и метнул в нее недовольный взгляд через плечо.

— Ты еще здесь?

Одно незначительное движение пальцами, и волна огромной силы безжалостно отшвырнула ее и Айзара прочь.

— Помешаете мне снова и сдохните.

Я почти улыбнулась, наблюдая за этим.

Что я там думала? Радуги и птички? Похоже, я выжила из ума.

Но Гериетта и не думала уходить. Ее нежно-голубые глаза потемнели, набухая от ярости. Сцепив зубы, она сложила печати на руках и в один миг оказалась рядом с Джаркейном.

— УБЛЮДОК! — взревела она. — ЧОКНУТЫЙ ПСИХ! СГОРИТЕ В ПУЧИНЕ! ТЫ И ТВОЯ ПРОВИДИЦА! МОИ РОДИТЕЛИ УМЕРЛИ ИЗ-ЗА ВАС!

Рефлексы Джаркейна были безупречны. Но тут они словно дали сбой. Словно Высшим было угодно, чтобы произошло это.

Генриетта стиснула кулаки и обрушила их на грудь Джаркейна. Их кожа соприкоснулась… А в следующий черные метки обвили их запястья.

С коротким выдохом я вынырнула из воспоминаний.

Взгляд Генриетты вонзился в меня — заострился, будто она кожей почуяла вторжение. В нем не было страха— лишь нарастающая враждебность.

— Насмотрелась?

В зале воцарилась пугающая тишина. Воздух вздыбился и опустился тяжелым гнетом на присутствующих, поскрипывая от напряжения. Придворные вперились взглядом в пол, словно пытаясь отгородиться от разворачивающегося перед их глазами безумия.

Они не осуждали Генриетту. Нет. Они уже почти хоронили ее.

Ядовитая кислота раздражения просочилась из-под ребер и обожгла горло горечью.

Знакомое чувство. Как от тех эйров, которые пролезали в совет, едва их ненаглядные дочурки раздвигали ноги перед Джаркейном.

Я позволила тишине повиснуть в зале, раскачаться как безумный маятник. И только когда он достиг пика — перевела взгляд на министров.

— Нам необходим учитель этикета, — небрежно оброненные слова звоном упали на пол, заставив демонов вздрогнуть и переглянуться. — До появления Великого Властителя эйра Генриетта Мавран будет сохранять статус-кво. Тем не менее мы не можем позволить, чтобы ее варварская грубость стала пятном на репутации двора.

— Мне не нужен ваш учитель, — выдохнула Генриетта, и в этом выдохе было столько презрения, что оно почти стало осязаемым. — Не собираюсь учиться вашим вычурным южным играм.

Вычурные южные игры?

Милая Генриетта, неужели ты не понимаешь, что игра уже идет? Она началась в тот момент, когда ты объявила себя истинной.

Высшие, неужели вы просто издеваетесь надо мной, послав Джаркейну неотесанную северянку?

Уголок моего рта дрогнул в призрачной улыбке, и я сделала неторопливый шаг в сторону, освобождая дверной проход.

— Вас здесь никто не держит, эйра. Если вам угодно, можете идти.

Она с хрустом стиснула зубы и двинулась на меня, бессильно сжав пальцы в кулаки.

У стен дернулись рыцари, готовые остановить ее, если она попытается причинить мне вред. Мой взгляд едва заметно стрельнул в сторону ближайшего стража.

Не атаковать.

Рыцари замерли. Но не расслабились.

— Я знаю, что ты за тварь, Провидица.

Первое же ее ядовитое обвинение заставило снова заглянуть в невинную глубину ее глаз.

— Ты опухоль, проросшая и отравившая императора! Сначала убила нашего правителя! Теперь перешла на Властелина! И все это с мерзкой лицемерной улыбкой на губах!

Внезапно собственное раздражение показалось мне таким глупым.

Она еще ребенок. Уже успевший обжечься. Но еще не вынесший из этого урок.

— И что же, юная эйра? — мой голос стал мягким, шелковистым, почти нежным, словно я говорила с неразумным дитя. Я приблизилась, и разница в росте стала очевидным фарсом: она возвышалась надо мной, но власть в моих руках безжалостно пригибала ее к земле. — Вы хотите стать лекарем? Извлечь опухоль? Исцелить Великого Властелина… от меня?

Она не отступила.

— Да! — ее крик был чистым, как клинок, возившийся в напряженный воздух зала.

Придворные в очередной раз вздрогнули и отступили к стенам, мечтая слиться с бездушным камнем.

— Я готова простить ему вероломство на севере…

То самое вероломство, которое устроили родители твоего драгоценного правителя?

Я едва не рассмеялась.

— … я покажу ему, что можно жить по-другому! Принимая волю Высших и следуя судьбе!

Какое восхитительное, бесценное создание.

Моя рука в черной кружевной перчатке потянулась к ее щеке сама собой, движимая не жестокостью, а жгучим, почти научным любопытством.

Хочу.

Интересно, что будет если заставить пройти ее через хаос агонии? Интересно, что будет, если отнять все, что она любила? Интересно, если судьба предаст ее, будет ли она слепо верить воле Высших?

Но она шарахнулась от меня, как от чумы, и я с легким выдохом разочарования сжала пустые пальцы.

Отступила на шаг и повернулась к рыцарям.

— Запереть эйру в западном крыле. До прихода императора.

— Ты не смеешь! — задохнулась эйра от злости, но стража была быстрее.

Руки в темных доспехах легли на ее плечи с ледяным безразличием, удерживая от необдуманных действий. На их лицах не было ни тени сомнения. Лишь заученное безукоризненное следование моей воле.

Больше я не собиралась тратить на нее время.

Это проблема Джаркейна. Пусть разбирается с ней, как хочет.

Я развернулась к дверям, намереваясь уйти, но тут створки с грохотом распахнулись.

Первым, как всегда, я увидела его глаза. Золотые, затянутые дымкой напряжения и какого-то внутреннего шума, который всегда гудел в нем после долгого пребывания в Пучинах. Но этот шум смолк в ту же долю секунды, когда его взгляд нашел меня. В зрачках вспыхнул и прорвался наружу тот самый огонь — безумный и всепоглощающий — темная энергия, кипящая, как лава в жерле вулкана.

Одним шагом он преодолел разделявшее нас расстояние и рывком прижал меня к себе.

— Скучал, — слово вырвалось у него из груди низким, хриплым вибрато, и его губы нашли мои.

Я ответила укусом. Резким, с металлическим вкусом крови на языке. Это был не поцелуй, а клеймо, наш своеобразный способ сказать «здравствуй».

— Сначала разберись со своей истинной, — выдохнула я ему в губы, пытаясь оттолкнуть.

Но он лишь крепче прижимал меня к себе, сдавливая до сладкой боли. Его глаза полыхали восторгом, а на губах играла усмешка.

— Не злись, дикарка. Уже разобрался.

Не отпуская, он развернул меня к залу. К посеревшим лицам предобморочных придворных. К бледной, онемевшей Генриетте. Его взгляд скользнул по ней без интереса, как по мебели.

Затем он вытянул правую руку и резко рванул рукав, грубая ткань лопнула по шву.

И все увидели.

Вместо метки — священного символа Высших — была грубая, уродливая бляшка плоти. Глубокий, багрово-черный ожог, кривой и рваный. След был свежий, мясистый, чудовищный в своем самоувечье.

И Джаркейн не скрывал его. Он выставлял напоказ.

Вот что я думаю о вашей судьбе. Вот что я делаю с вашими святынями.

Мир взорвался тишиной. В которой никто. Никто не смел даже сглотнуть или моргнуть.

Высшие… Какой же демон выжигает метку истинности?

Ответ висел в воздухе, пахнущий гарью и его кровью: тот, чья истинность — не приговор, а выбор. И он уже сделан.

Я вскинула к нему голову, и наши взгляды встретились. В его глазах бушевало темное и ликующее удовлетворение. Смотри. Это для тебя.

Он медленно склонился ко мне снова, давая последний шанс отстраниться, сыграть в приличие, убежать.

Вместо этого я повернулась в его руках, встала на цыпочки и, вцепившись пальцами в его запачканные пылью Пучины волосы, втянула в поцелуй, глубокий и влажный, на глазах у всей империи, у его брошенной судьбы.

Это был не ответ. Это было соучастие. Соучастие в кощунстве. В плевке в лицо небесам. В нашем общем, добровольном падении.

Мой. Безумный, ужасный, мой.