Тихо пощелкивала поленьями печь.

Рядом со стенкой печки дремала кошка.

Магический светильник под потолком отбрасывал на стены теплые, колышущиеся тени.

Мать сидела в кресле у окна, в руках у неё мелькали спицы — вязала Гуле кофту, хотя до прохладного и дождливого сезона было еще далеко. Суховатые пальцы двигались быстро и привычно, а сама она то и дело поглядывала на нас с доброй, чуть усталой улыбкой.

Племянница устроилась с ногами в соседнем кресле, поджав под себя коленки. Она смотрела на меня в упор, не мигая, как сова. В её глазах горело то самое неутолимое детское любопытство.

— … а теперь, дядя Китт, расскажи, как ты стал практиком! — потребовала девчонка. — Ты обещал! Ты это сделал, потому что хотел охотиться на монстров?

Я усмехнулся, откинувшись на спинку стула. В руках у меня была кружка с травяным чаем, от которого поднимался легкий пар.

— Все началось с того, что мы с твоей бабушкой жили в маленьком домике в Вейдаде. Окна у нас были крошечными, и дома постоянно было сумрачно. Ели мы не слишком сытно и чаще всего — пустую кашу на воде. Иногда, если маме удавалось подработать, на столе появлялся хлеб. Мяса почти не видели.

Гуля перестала болтать ногами. Её бровки нахмурились, она пыталась представить эту картину. А я продолжал.

— Мои штаны были такими старыми, что заплатки приходилось ставить на заплатки. А когда заплаток становилось больше, чем самой ткани, я обматывал ноги старыми тряпками.

Мать хмыкнула, но промолчала, лишь головой покачала. Спицы в её руках на миг замерли, а потом задвигались снова.

— И ты решил стать практиком чтобы разбогатеть? — Гуля подпрыгнула на кресле. — Дядя Китт, а разве это не просто? Вот у меня уже вторая ступень закалки, а мне двенадцать! Вы что, не могли просто позаниматься?

Я посмотрел на её горящие глаза и криво улыбнулся.

— Не все так просто, Гуля. Ты сейчас сидишь в тепле, в уюте, и даже во время дыхания получаешь духовную энергию. Ты, наверное, этого даже не замечаешь, да? А в Вейдаде тогда ничего этого не было. Никаких формаций, которые бы помогали тренироваться, никаких учителей, которые бы показали, как правильно медитировать и гонять Ци по каналам. Мы, простые горожане, были далеки от всего этого. Считалось, что Путь культивации — это для гениев, или для тех, у кого есть деньги на обучение. У нас же не было ни гениальности, ни монет.

— Но ты же смог! — не унималась племянница.

Я вздохнул, собираясь с мыслями. Рассказывать эту историю было непросто, особенно — на ходу выбирая, что стоит рассказывать ребенку, а чего не стоит.

— Помог случай. Воля Ками, как говорят. В Вейдаде был один целитель, дядя Рик. Он… ему нужны были люди для одного дела — подняться в гору, где водились духовные звери, отнести туда груз. Платил он мало, — мама снова хмыкнула, — а риск был огромный. Но для меня это был шанс вырваться из нищеты и не гнуть всю жизнь спину в поле за миску похлебки.

— И ты пошел к монстрам? Бабушка тебя отпустила?

— Ну, сперва я решил, что пойду в горы за травами. К монстрам я решил не ходить, ведь у меня тогда даже оружия не было. Против духовного зверя идти с голыми руками — самоубийство. Но в горах я нашел кое-какие травы, которые удалось продать. На вырученные гроши я купил самое дешевое, самое убогое копье, какое только можно было найти. Древко кривое, наконечник ржавый. Но это было МОЕ копье.

— И ты охотился на монстров? — выдохнула племянница.

Я пожал плечами.

— Сначала собирал травы и медитировал в горах. Потом, когда чему-то научился, стал охотиться сам. На мелочь, на слабых зверей, которые были неопасны.

Но в основном собирал травы и прятался в пещерах

— И… и что потом? — Гуля подалась вперед, затаив дыхание.

— А потом мы с твоей бабушкой начали кушать досыта. Я приносил в город травы, обменивал их на монеты и покупал продукты. И одежду новую мы тогда купили, без единой заплатки. Для нас это была неслыханная роскошь. А после походов в горы с группой дяди Рика я понял одну простую вещь: если хочешь чего-то добиться, нужно учиться. А где учиться парню из трущоб? Нигде. Но я был настырный. В Вейдаде есть школа Небесного гнева…

Гуля аж подпрыгнула:

— Знаю такую! Мне говорили, что они плохие! Что они с нами воевали!

Воевали, ага…

— Когда мы с твоей бабушкой жили там, школа была мирной. Так вот, их тренировочная площадка примыкала к городской стене, а на стене стояла башня стражи. В общем, я договорился с сыном стражника и он пускал меня на самый верх этой башни. Оттуда всю их тренировочную площадку как на ладони видно.

— Дядь Китт! — Гуля округлила глаза. — Ты что, подглядывал⁈ Но ведь это неправильно!

Я вздохнул и посмотрел на неё. В её глазах не было осуждения, только искреннее детское недоумение: как же так, дядя Китт, ведь правила есть правила…

— Да, Гуль, — кивнул я. — Тогда я поступал неправильно и прекрасно это понимал. Но я не мог пойти и попроситься к ним в ученики и за обучение заплатить не мог. А стать сильнее хотелось. Техники, которые я подсматривал, для меня были шансом жить лучше. Я не горжусь этим, но и не стыжусь.

Гуля задумалась, нахмурив свои детские бровки. Ей, выросшей в достатке и безопасности, было сложно это понять. Но она не стала спорить, только спросила тихо:

— И что был потом?

— Потом я смотрел, как они двигаются, как ставят блоки, как наносят удары. Запоминал каждое движение, каждую стойку, а дома пытался повторить. Ошибался, но учился. А потом меня начал учить дядя Гус — именно тогда у меня появился первый настоящий наставник.

Мать покачала головой, продолжая вязать:

— Научишь девчонку на свою голову…

— А потом меня на рынке приметил мастер Линь и предложил поступить в секту.

— Тот мрачный старик? — Гуля аж поежилась, наверное, вспомнив Линя, которого видела пару раз у ворот секты.

— Он самый. Только тогда он еще не был таким мрачным, и мы с ним прекрасно общались. Он меня в секту привел, помог, наставил на путь. Это потом уже… ну, обстоятельства так сложились. Дальше началась учеба. Самое счастливое время, пожалуй. Я впитывал знания, в которых нас не ограничивали в секте. Смотрел на старших учеников, на мастеров, пытался копировать их техники. У меня была группа — Лисса, Жулай, Сеона, Апелий. Мы вместе ходили в Лес Туманов. Тогда духовные звери были на каждом шагу, это сейчас их сложно встретить. Мы начинали с опушки — убивали слабых тварей, зарабатывали серебро, покупали снаряжение, зелья и снова шагали в лес. Росли, брали ступень за ступенью.

Я упустил пару сражений, где мы выжили чудом. Да, мы не каждую неделю ходили в лес, но довольно часто, чтобы походы запомнились. Круговорот крови, пота и страха. Но это было классное время.

— И там вы нашли дракона?

— Нашли, — я улыбнулся, вспомнив Раккара. — Это была чистая случайность. Мы зашли слишком далеко, туда, где даже опытные охотники не появляются и наткнулись на логово, — рассказывать девочке настоящую историю про убитого духовного зверя я не стал, поэтому быстро закруглил рассказ. — Драконица была ранена, почти мертва, а рядом с ней лежало яйцо. Мы его и забрали. Так у нас появился Раккар.

Повисла небольшая пауза. Мать отложила вязание и внимательно и нежно смотрела на нас.

— А потом, — продолжил я, — когда я достаточно окреп и набрался знаний, мой наставник отправил меня в Фейлянь, в столицу. Я ездил туда за знаниями. Хотел стать лучшим зельеваром.

— И стал? — наивно спросила племянница. Только вот в отличие от других ребят, каждый из которых считает, что папа «самый сильный», она не будет врать друзьям, говоря, что дядя — лучший зельевар.

— Стал, но не сразу. После столицы я долго учился, а потом меня сам принц пригласил помочь справиться с монстрами в Заставном.

— Это где крепость? — неуверенно предположила Гуля. — Папа говорил, там стена огромная, за которой живут монстры.

— Да. Именно там и находятся Дикие земли. Туда отправлялись все практики, которые хотели помочь.

— И ты видел самого Гуань-ди? Папа говорил, что видел. Какой он?

Что ответить на это? Ребенок примет на веру мои слова и сформирует свое мнение о боге. И стоит ли говорить Гуле правду про древнее жесткое существо, наделенное потрясающей мощью, от которой подгибаются колени? Стоит ли говорить, что он мог одним движением руки разметать всю дикую Орду, но не стал?

Пожалуй, нет.

— Сильный. Большой. Он был с нами, когда мы остановили духовных зверей.

Я замолчал, окунувшись в воспоминания семилетней давности. Запах гари, крики умирающих, ледяная вьюга, которую я сам же и призвал, чтобы остановить Древо… События будто бы вчера произошли, и вместе с этим — так давно. Подумать только, целых семь лет прошло!

— А потом? — спросила Гуля, когда молчание слишком уж затянулось.

Я встрепенулся, выныривая из прошлого, и посмотрел на неё.

— А потом — все, — я широко улыбнулся. — Я приехал к вам. Знаешь, бывают сказки про «жили долго и счастливо», а бывают трагичные, где герой надрывается потому, что не рассчитал силы и погибает в самом конце. Вот так и здесь. Я успел вовремя оставить подвиги. Я заработал богатство, всеобщую славу, уважение и ушел.

— Как тебе повезло, — вдруг сказала Гуля. — А ты не жалеешь, что не стал совершать другие подвиги?

Я замер. Вопрос прозвучал так неожиданно и так… по-взрослому, что я на мгновение потерял дар речи.

Жалею ли я?

В комнате снова стало тихо. Только поленья пощелкивали в печи, да мать толкнула ногой клубок ниток и снова ритмично задвигала спицами. А я смотрел на огонь и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то странное. Грусть?

Нет. Скорее пустота.

— Доволен ли я? — повторил я вслух, скорее для себя, чем для неё. — Хороший вопрос, Гуль.

Я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, где плясали тени от лампы.

С тех пор, как я вернулся из Заставного, прошло семь лет. За эти годы я купил особняк. Женился. Варил зелья и обучал учеников, но уже без той лихорадочной спешки, без ощущения, что от этого зависит жизнь.

Главная движущая сила моей жизни: жажда выжить, стать сильнее, вырваться из нищеты — исчезла. Я уже достаточно силен и влиятелен, чтобы любой практик Циншуя дважды подумал, прежде чем связываться со мной. Достаточно богат, чтобы даже мои внуки никогда больше не знали голода. У меня есть два филиала Крайслеров — в Циншуе и Вейдаде. Лучшие зелья в королевстве варятся под моим присмотром, и треть доходов уходит в головной офис, и за такие доходы Крайслеры на меня едва ли не молятся и больше не докучают. Им это просто невыгодно.

Мое тело — машина, созданная годами тренировок и тоннами выпитых эликсиров. Но чтобы взять следующий ранг, нужно провести еще лет семь в медитациях, восстанавливая все мелкие разрушения, которые я наносил сам себе в Заставном, доводя организм до грани снова и снова и снова, думая, что регенерация, массажи и целители все поправят. Усиливающие зелья на меня больше не действуют, настолько изменен мой организм.

Продолжать опасную жизнь охотника на монстров?

Бессмысленно. Зелья приносят мне в сотни раз больше, чем любой трофей из Диких земель. Да и защитников там теперь хватает. Гуань-ди одним своим присутствием вдохновляет людей на подвиги. Стена стоит крепко.

У меня есть роскошный особняк в центре Циншуя. Там мраморные полы, хрустальные люстры, библиотека с тысячами книг, собственный сад с фонтаном. Я не появлялся там уже пять лет. Назойливое внимание городского света, бесконечные приемы, визиты чиновников, которые хотели просто пожать руку «легендарному Китту Крайслеру» — это тяготило и душило. Поэтому я…

— А чем вы занимаетесь сейчас? — голос Гули вырвал меня из размышлений. Она смотрела с любопытством, ожидая ответа.

Я улыбнулся, но улыбка вышла какой-то безрадостной.

— Просто живу, Гуль. Живу.

А потом рассказал о деревушке, которая четко вставала перед глазами. Небольшая, на четыре десятка домов, затерянная среди холмов в паре дней пути от Циншуя. Именно там мы и живем с Фаэлиной. Наш дом стоит на отшибе, у самого леса, откуда открывается вид на бескрайние цветущие поля. Весной они превращаются в разноцветное море — алые маки, желтые одуванчики — ветер гонит цветы волнами, и нет в мире ничего более потрясающего, чем этот вид. Воздух там такой чистый и густой, что по первой поре кружилась голова.

Фаэлина обычно возится в огороде, как простая крестьянка, хотя под простым платьем скрывается тело практика второй ступени. Или пропадает в своем маленьком садике с розами, за которыми ухаживает с такой любовью, будто…

По вечерам мы сидим у камина, разговаривая о том, что произошло в деревне. Иногда я читаю ей вслух старые книги, а она вяжет. Иногда к нам заходят соседи — попросить совета, зелья от хвори (они считают меня скрывающимся от правосудия зельеваром без лицензии), или просто поболтать о жизни. И я разговариваю с ними, простыми людьми, о простых вещах.

И в эти моменты я почти счастлив. Все, как мы хотели. Почти всё…

— Мне очень нравится, — сказала Гуля мечтательно. — Прям как в сказке! Дядь Китт, а можно я к вам съезжу погостить? Очень-очень хочется!

Я неловко улыбнулся, почесал затылок.

— Вряд ли твой папа согласится. Самир тебя, наверное, и на рынок одну не пускает, а тут — в такую даль.

Гуля тут же надула губы, собираясь, видимо, выдать тираду о том, какая она уже взрослая и самостоятельная. Но тут вмешалась мать.

— А почему бы и нет? — спокойно сказала она, не отрываясь от вязания. — Я поговорю с Самиром. Они с Айной давно хотели съездить в Байшань, на море. Уже год собираются, но то работа, то ещё какие заботы. Пока они будут на море отдыхать, Гуля вполне могла бы погостить у тебя.

— Разве это не называется «семейная поездка»?

— Иногда родителям хочется провести время вдвоем, вдали от детей, — пожала плечами мама. И осеклась — Прости, если задела тебя, но…

— Да нет, всё нормально, — перебил я её. И повернулся к племяннице. — Ладно, стрекоза. Если уговоришь папу с мамой — я своё слово держу. Покажу тебе нашу деревню. И поля наши покажу, и лес, и даже, может быть, научу сено косить.

Гуля взвизгнула так, что дремлющая у печи кошка подняла голову и ошалело осмотрелась. Девчонка же вскочила с места и буквально бросилась мне на шею.

— Дядь Китт! Ты самый лучший! Самый-самый! — тараторила она, обнимая меня изо всех своих детских сил.

— Тише ты, егоза, — я рассмеялся, обнимая её в ответ. — Задушишь ведь!

Гуля уже не слушала — пулей вылетела из комнаты. Наверное, побежала от избытка чувств носиться по коридору или — к соседской девчонке.

В комнате снова стало тихо. Мать покачала головой с улыбкой и снова взялась за спицы.

— Хорошая девочка растет.

— Ага, — кивнул я, допивая остывший чай. — Только боюсь, Самир мне потом не простит, если с ней что случится.

— Не случится, — спокойно сказала мать. — Ты никого из нас в обиду не дашь. Никогда не давал.

Вскоре хлопнула входная дверь, и в коридоре послышались голоса — Самир и Айна вернулись из театра. Гуля тут же вылетела им навстречу с радостным визгом, и через минуту вся семья собралась в гостиной. Самир в дорогом с иголочки камзоле темно-синего бархата, который стоил, наверное, как годовая аренда добротного дома, выглядел уставшим, но довольным. Айна, в струящемся шелковом платье с вышивкой, сияла, как начищенный медный таз, и щебетала о спектакле.

— Китт, ты бы видел! — воскликнула она, присаживаясь в кресло. — Эта постановка «Плакучей ивы» просто божественна! Актеры из столицы — это небо и земля по сравнению с теми бродячими труппами, что заезжали к нам раньше.

— Ага, — хмыкнул Самир, развалившись на диване и расстегивая верхние пуговицы камзола. — Имение Куаня пустовало, так совет выкупил его и перестроил под театр. Сцена, механизмы для смены декораций — сам Гуань-ди бы позавидовал. Там даже есть небольшая формация, усиливающая голоса актеров, чтобы их было хорошо слышно на галерке.

Я хмыкнул. Формация — дорогое удовольствие, особенно такая нестандартная, как усиление звука. Видимо, Циншуй и правда разбогател за последние годы.

Еще когда я только вернулся из Заставного, город начал понемногу отстраиваться, но сейчас, судя по рассказам, он превращался в настоящую жемчужину королевства. Торговля с Вейдаде, новая зельеварная мастерская, расширение речного порта — все это лило золото в городскую казну. Ну и, конечно, без участия Самира тут не обошлось. Его хватка в делах совета, помноженная на наши с ним имя и связи, творила чудеса.

— Переманили-таки труппу из столицы? — спросил я, протягивая брату кружку с чаем. Он благодарно кивнул.

— А то! Им здесь предложили и кров, и жалование втрое больше, чем они получали в Фейляне. Да и публика здесь благодарнее, не избалованная. Сам посуди: в столице таких театров десяток, а здесь — один… и теперь он наш. Билеты раскупают за месяц!

Айна согласно закивала, поправляя выбившуюся из прически прядь:

— А какие там актеры! Особенно талантлив тот, кто играл главного героя, Ланя!

— Ладно тебе, — слегка уязвленно проворчал Самир, но в глазах плясали смешинки. — Артист, небось, пудрой пол-лица замазывает.

Айна фыркнула и легонько щелкнула мужа по носу. Мать, сидевшая в кресле у окна с неизменным вязанием, лишь покачала головой с улыбкой.

Вечер закончился веселым совместным ужином. За жареным поросенком с яблоками и пирогами с капустой, да под легкое вино потекли воспоминания. И вспоминали такое, от чего даже я, видавший виды практик, покраснел, а Гуля заливалась смехом, зажимая рот руками.

— А помнишь, Китт, — начал Самир, хитро прищурившись, — В Вейдаде, когда тебе было лет десять, ты пытался выследить того старого козла? Ну, который у нас капусту с огорода таскал?

Я закрыл лицо ладонью.

— Расскажи, пап! — тут же потребовала Гуля.

— Дядя Китт тогда хотел стать практиком, — с удовольствием продолжил Самир. — И возомнил о себе. Решил, что выследить обычного козла — плевое дело. Лег у огорода, пролежал там полночи, замерз. А когда козел пришел, он выпрыгнул из кустов и споткнулся о собственную мотыгу. Козел от неожиданности так боднул его в зад, что Китт кубарем улетел обратно в те же кусты, а животина ускакала. Мама потом полночи его лечила и успокаивала, а он все просил дать ему копье, чтобы пойти и «наказать парнокопытную тварь». Для меня это самое яркое воспоминание из детства — до сих пор, как вспоминаю, улыбаюсь.

— Дядь Китт, ты правда не смог победить козла?

— Я был юн, — буркнул я в кружку, но на губах сама собой расплылась улыбка.

Вечер был прекрасен. Мать, отложив вязание, смотрела на нас с теплотой. Айна наконец преодолела то ли внутреннюю робость, то ли неприязнь ко мне, так что болтала наравне со всеми. В такие моменты забываешь обо всем — о тварях в Диких землях… об оставленном Гуань-ди друге и о той цене, которую пришлось заплатить за победу.

И Самир, и Айна обеими руками ухватились за мое предложение свозить Гулю в гости. Стоило только маме предложить, а мне — подтвердить, что я не против, так оба прям оживились — и про запланированный отпуск к морю вспомнили, и про то, что Гуля давно уже не видела тетю Фаэлину. Самир за пару минут накидал, какие и кому ему нужно отдать распоряжения, чтобы оставить все дела на других людей.

В общем, обрадованный донельзя ребенок побежал собирать вещи в короб. Слышно было, как Гуля носится по второму этажу, громко советуясь сама с собой, какие ей вещи брать. Айна только вздыхала, прикидывая, сколько же добра дочка умудрится запихнуть в свой багаж.

Потом, когда Гулю наконец-то удалось уложить спать, а мама ушла с Айной «пошушукаться о женском», мы с Самиром остались в гостиной вдвоем. Огонь в печи весело потрескивал, за окнами шумел ночной Циншуй. Тишина была уютной, но брат, как я и ожидал, быстро перевел разговор на дела.

— Китт, нам нужно серьезно поговорить о филиалах, — начал он. В голосе брата зазвучали привычные командирские нотки.

Я тяжело вздохнул, отставляя пустую кружку. Мы это проходили уже раз сто.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Знаешь, но ничего не делаешь! — он подался вперед, его глаза заблестели. — Я понимаю, ты… устал, ты ценишь покой. Но пойми, семь лет — это огромный срок. Люди, которых ты поставил во главе филиалов, — это все равно что слуги, оставленные без присмотра. Они привыкли, что хозяин появляется раз в неделю, проверяет бухгалтерию, смотрит, как варятся зелья и уходит. Они уже не боятся, не уважают тебя, и прямо тебе скажу — они наверняка воруют. Понемногу, но постоянно. Качество идущих из зельеварен эликсиров упало. Все еще лучше, чем было семь лет назад, при руководстве старых Крайслеров, но уже хуже, чем было лет шесть тому назад, когда ты обустроил дело.

— Я проверяю отчеты, — возразил я без особого энтузиазма. — Цифры сходятся.

— Сходятся! — Самир усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Китт, я знаю сотни способов подделки отчетов, кражи и отмывания денег. Они могут завышать закупочные цены на сырье в документах, а реальную разницу класть себе в карман. Или продавать партию эликсиров «налево», а в отчетах писать «бой». Когда ты появлялся там хотя бы два раза в неделю, чтобы они подготовиться ко второму визиту не успели? Когда разговаривал с мастерами-зельеварами, которых сам же и обучил?

Я промолчал. Я уже месяца три подряд решал вопросы через переписку с управляющими.

— То-то же, — кивнул Самир. — Слуги расслабляются. Человек, Китт, он так устроен. Ему нравится получать деньги, нравится тратить деньги. А работать он любит как можно меньше. И если хозяин не стоит у него над душой с плеткой, он неизбежно начнет искать способ получать те же деньги, но прилагая в два раза меньше усилий. А если за это еще и не наказывают, то через год он будет работать в четыре раза меньше, воруя при этом в два раза больше.

Он говорил жестко, цинично, но по сути — абсолютно прав. Я и сам это знал. Знал еще по прошлой жизни. Но тогда, семь лет назад, мне казалось, что я смогу построить систему, которая будет работать сама. Идеальный механизм, где каждый винтик заинтересован в общем результате.

Наивно…

— Я не хочу туда возвращаться. В этот круговорот денег, интриг, подхалимажа. Меня от него тошнит.

— Я знаю, — голос Самира неожиданно смягчился. — Я поэтому и не настаивал все эти годы. Но сейчас ситуация начинает выходить из-под контроля. Ты можешь просто появиться, устроить разнос. Показать, что ты еще здесь. Уволить пару самых борзых для острастки. Этого хватит на полгода, а потом повторишь снова.

Я посмотрел на него. Уставший, но все такой же деятельный и упрямый. Он любил эту возню, этот городской муравейник. А я… я, наверное, просто выгорел. Или перегорел.

Почему даже самые лучшие управляющие, связанные клятвами, заинтересованные в успехе дела (и получающие процент от этого успеха) со временем, как карета Золушки, превращаются в тыкву?

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я подумаю и выделю время, чтобы заняться филиалами. Обещаю.

Самир довольно кивнул, но в его глазах я увидел тень сомнения — поверит он моему обещанию или нет, покажет только время. Я же пообещал потому, что брат беспокоился о моих делах, хотя был не обязан. Мне было приятно.

Глядя на пляшущие за дверцей печки языки пламени, я подумал о своей тихой деревне, о Фаэлине в саду с розами, и понял, что отрывать себя от этого покоя будет неприятно. Но, видимо, придется. Самир прав — без контроля слуги расслабляются.

За окнами уже давно стемнело. Мама спустилась со второго этажа и попрощалась:

— Мне пора. Вы уж тут без меня не скучайте. Китт, присматривай за девчонкой. Она хоть и бойкая, но без присмотра ее лучше не оставлять.

— Обижаешь, мам, — неуклюже обнял я женщину. — Все будет хорошо.

После ухода мамы я тоже начал посматривать на выход — день выдался долгим, и спать хотелось неимоверно.

— Куда пойдешь? — спросил брат, заметив мои сборы.

— В гостевой дом, — ответил я, накидывая плащ.

Фаэлина просила зайти, оценить, в каком состоянии особняк: не пора ли там появиться, проверить, нужно ли провести мелкий ремонт. Но, если честно, не хотел я туда идти.

Наш особняк в центре Циншуя, который я купил на пике славы, был огромным, роскошным и… пустым. Там жила пожилая пара, муж с женой, которые следили за порядком, протирали пыль с мебели, которой никто не пользовался, и проветривали комнаты, в которых никто не спал. Заходить в этот мавзолей посреди ночи, бродить по темным залам, где каждый уголок напоминал о приемах, которые я не любил, и о людях, которые хотели от меня только одного — купить мое имя или мои зелья — было выше моих сил. Лучше уж я остановлюсь в гостевом доме. Там комната чистая, постель свежая, а за лишнюю монетку мне еще и чаю с выпечкой принесут.

Мы пожали руки на прощание, поблагодарив друг друга за хороший вечер. Я пообещал зайти завтра утром за Гулей — чем раньше выйдем, тем быстрее доберемся.

— Кстати, — спохватился я, взявшись за ручку двери. — Могу телепортацией подкинуть вас до Байшаня. Делов на пару часов, а у меня уже во всех городах печати стоят. Не хотите?

Самира от моего предложения аж передернуло. Он резко обернулся, и даже в полумраке прихожей было видно, как побелело его лицо.

— Нет уж! — выпалил он с такой поспешностью, словно я предложил ему прыгнуть в жерло вулкана. — Благодарю покорно, Китт, но нет! Я предпочту путешествовать пусть и медленно, на повозке, с остановками на постоялых дворах, с возможностью выпить кружечку эля и посмотреть на окрестности, но без ощущения, что твою душу выдернули из тела, перетащили по чуждому всему живому плану Тени, елозя ею, как половой тряпкой по закоулкам, а потом собрали для нее такое же тело в точке выхода. Нет-нет-нет. Уволь. Лучше уж на повозке.

— Ну и ладно…

Взгляд брата вдруг стал подозрительным. Он прищурился, но прежде, чем спросил, желаю ли я тянуть Гулю через Тень, я растворился в тенях и за пару секунд промчался через квартал, где уже шагнул на мостовую.

Ночью улицы Циншуя были неузнаваемы. Днем они гудели, как растревоженный улей — крики торговцев, грохот повозок, перебранки прохожих, сейчас же город словно вымер. Только редкие фонари магических ламп бросали на брусчатку круги света, да где-то вдалеке заливалась пьяная песня — видимо, гуляки никак не хотели расходиться по домам.

Я прикрылся плащом с капюшоном, надвинул его пониже, скрывая лицо в тени, и быстрым шагом направился в сторону гостевого дома.

Путешествовать по Циншую, да и по Вейдаде тоже, я предпочитал инкогнито. Старался не показывать лица без лишней надобности. За первый год моей спокойной жизни, после возвращения из Заставного, в оба города хлынули сотни ветеранов той битвы. Среди них были те, кто видел меня на стене, когда ледяная вьюга сметала тварей. Или — на помосте, при выяснении отношений с Крайслером, когда я при всех поставил его на место.

Большинство из них считали своим долгом пожать мне руку. Или — вовлечь в разговор, попытаться угостить выпивкой, рассказать свою историю. С каким-нибудь иным высокопоставленным человеком подобного бы не случилось. Члены Домов, знать, богатые купцы — они отгораживаются от простолюдинов стенами и прислугой. Но я с самого начала вел себя иначе. Я не чурался говорить с рядовыми бойцами, сидеть с ними у одного костра, есть из одного котла. И народ это ценил и помнил.

Вряд ли они до сих пор помнят меня в лицо, спустя столько лет. Но привычка таиться в городах осталась. Слишком много глаз, слишком много нежелательного внимания.

Пересекаться со старыми знакомыми из секты Тьмы мне и вовсе не хотелось. Особенно — со старыми приятелями.

Гостевой дом стоял на тихой улочке, вдали от центральных улиц. Двухэтажное каменное здание с черепичной крышей, чистое, опрятное, с неизменной вывеской, на которой красовался намалеванный лебедь. Я толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел внутрь.

В общем зале было почти пусто. Только за дальним столиком дремал какой-то напившийся путник, уронив голову на сложенные руки, да хозяин, грузный мужчина с пышными усами, протирал тряпкой стойку. Увидев меня, он оживился.

— Господин, с возвращением! Вам как обычно?

— Как обычно, Корней, — кивнул я, откидывая капюшон. — Комнату на втором этаже, с окнами во двор, если такая свободна. И чайку бы горячего с чем-нибудь свежим.

— Сделаем, — хозяин довольно улыбнулся — знал, что я плачу щедро и не торгуюсь. — Пирожки с мясом только из печи. Прикажете?

— Давай.

Я поднялся наверх, скинул плащ, умылся, стряхивая остатки дневной усталости. В дверь постучали — Корней сам принес поднос с чайником, чашкой и тарелкой румяных пирожков. Поставил, пожелал спокойной ночи и исчез.

Я сел у окна, отодвинув занавеску. Ночь за стеклом была непроглядной, только редкие огоньки в соседних домах выдавали присутствие жизни. На душе было странно — легко и грустно одновременно. Завтра я заберу Гулю, и мы отправимся домой. А через пару дней Самир с Айной уедут к морю. И снова начнется наша тихая, размеренная жизнь. Та, к которой я так стремился. Та, которая, казалось бы, должна была сделать меня счастливым.

Почему же тогда внутри, где-то глубоко, скребется этот противный голосок, шепчущий, что счастье — это не только покой?

Я откусил пирожок. Мясо сочное, тесто тонкое, сдобное. Просто и вкусно.

Хватит, Китт, нечего раскисать. Завтра будет новый день, и в нем будет Гуля, вопросы, вопросы и вопросы, и конечно — дорога к жене. А все эти мысли — пустое. Со всем справишься, главное — работать. Нет ничего невозможного для человека с системой, верно?

Я допил чай, погасил лампу и провалился в сон, едва голова коснулась подушки.

Утром я проснулся от того, что за окном вовсю гомонили птицы, внизу гремели посудой — видимо, готовили завтрак для ранних посетителей.

Солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу золотистые полосы.

Я потянулся, хрустнув суставами, и осознал, что не спал так уже много лет. Причем не потому, что вдруг выспался, нет. Просто эту ночь я провел в полудреме, как некогда в прошлом засыпал в походах, в спальном мешке, постоянно ожидая атаку людей или дикого зверя.

Хотя обстановка в номере была королевской. Кровать — целое поле для сна, на котором я мог разлечься хоть вдоль, хоть поперек, раскинув руки и ноги, и все равно не достать до краев. Перина, пуховая, мягкая, обволакивала тело, как облако.

Выбираться из этого облака не хотелось — хотелось хорошо выспаться, но нужно было выступать утром, как и пообещал.

Я встал, прошел в умывальную.

Вот за что я любил эти апартаменты — так за то, что они были обустроены с размахом. Настоящее зеркало в полный рост, в тяжелой деревянной раме, покрытой затейливой резьбой. Не мутное стекло, как в дешевых гостиницах, а качественное, с амальгамой, которое не искажало отражения. Семь серебряных монет за сутки — цена, которая кусалась даже по меркам столицы. Но здесь действительно ВСЕ было включено. Не надо было доплачивать, чтобы тебе принесли горячую воду в тазике, не нужно было беспокоиться за чистоту постельного белья.

Я дошагал до раковины, повернул вентиль и плеснул в лицо холодной водой, смывая остатки плохого сна. Достал из походной сумки бритву, намылил щеки, глядя в свое отражение.

За прошедшие годы я мало изменился. Тот же разрез глаз, те же скулы, тот же твердый подбородок. Только морщин у глаз прибавилось, да еще седина на висках пробилась. Не парочка седых волосков, как я подметил в свои семнадцать, а уже широкие седые площади. Хоть не лысею, слава Ками…

Хотя, может, и не стал бы седым, если бы не заливался зельями в Заставном, если бы не доводил себя до предела. Думал, что если в системе прописано, что зелья не будут вредить, что смогу переварить их без негативных последствий, то это и в самом деле так.

Четкими, уверенными движениями я сбрил щетину, сполоснул лицо и провел рукой по гладкой коже, пытаясь ощутить спрятавшийся волос. Но вроде бы порядок. Теперь можно и завтракать.

Я спустился в зал, и минуту спустя мне принесли горячую кашу с маслом, поджаренный хлеб, ломтики сыра и вяленого мяса и большой заварник с травяным чаем— Корней знал мои привычки.

Когда я позавтракал, Корней спросил:

— Нужна повозка, господин? Может, что еще?

Я опустил на стойку монеты.

— Нужен закрытый экипаж, чистый, с хорошей лошадью. Найму до обеда, но может, придется продлить. За город поедем.

— Будет сделано, — быстро кивнул хозяин двора. — У меня есть на примете один практик: молчаливый, как рыба, и далеко ездить не боится. Через полчаса подгонит к крыльцу.

— К крыльцу не надо…

Назвав адрес, где жил Самир, я попрощался и вышел на улицу.

Утро в Циншуе было свежим. Пахло древесным дымом из печных труб и выпечкой из ближайшей булочной. Народ уже заполнял улицы — торговцы открывали лавки, носильщики таскали тюки, стражники лениво патрулировали перекрестки.

У дома Самира было тихо. Я постучал — дверь распахнулась почти сразу. На пороге стояла Гуля. И вид у нее был… боевой.

Одета девчонка была с умом, в добротную дорожную одежду: плотные штаны из грубой ткани, заправленные в невысокие сапожки, простая льняная рубаха, сверху — стеганая курточка на овечьем меху, легкая, но теплая. Волосы, вчера еще распущенные, были стянуты в тугой узел на затылке, чтобы не лезли в глаза.

— Дядь Китт! — заорала она так, что у меня заложило уши. — Я готова! А короб вон там стоит, я сама собирала!

Я перевел взгляд на короб и присвистнул.

Короб был размером с небольшой сундук: добротный, окованный железными полосами. Вместо петель и замка сундук был перетянут кожаными ремнями на застежках.

— Гуль, — осторожно начал я. — А что там?

— Всё! — выпалила она. — Ну, одежда, кое-какие книжки, любимая подушка. Гостинцы для тети Фаэлины — это уже мама собрала. Кисточки, краски, запасные сапожки, еще одежда…

— Понял, — перебил я, понимая, что перечень может затянуться. — Молодец. Хвалю за организованность.

Из дома вышла Айна, заспанная, в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки. Видимо, мы ее разбудили.

— Китт, — она зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Самир уже убежал решать дела с поставщиками — сказал, перед отъездом надо все утрясти. Вы уж простите, что не провожает.

— Да ничего, — махнул я рукой. — Дела есть дела.

— Гуль, — Айна повернулась к дочери. — Слушайся дядю. Не балуй. И пиши нам, если что. Китт, шкатулка для писем у тебя рабочая?

— Да, сможете обмениваться письмами.

— Ма-ам, — закатила глаза Гуля. — Мы только на пару дней едем, чего сразу «пиши»?

— А если на подольше? — улыбнулась Айна, но в глазах мелькнула грустинка. Женщина обняла дочку, чмокнула в макушку, потом повернулась ко мне. — Китт, ты уж присмотри.

— Сделаем, — я легко подхватил короб, но мельком удивился его весу — килограммов сорок, не меньше. — Не переживай. Через недельку, может, чуть больше, привезу ее обратно целой, невредимой и с новыми впечатлениями.

Возница не подвел и вскоре к крыльцу подкатил добротный крытый экипаж — не роскошный, но крепкий, с кожаным верхом, защищающим от дождя и ветра. Лошадь, холеная и гнедая, встала и нетерпеливо ржанула. Возница, сухой, жилистый мужик лет пятидесяти, с лицом, изъеденным оспинами, молча кивнул и отвернулся, всем видом показывая, что разговаривать не намерен.

Идеально.

— За город. Потом посмотрим.

Я поставил короб. Гуля ловко шмыгнула в открытую дверь, я забрался следом и хлопнул по стене. Возница тронул поводья, и экипаж покатил по мостовой, мягко подпрыгивая на стыках брусчатки.

Городские ворота мы миновали без проблем — стража только лениво скользнула взглядом по экипажу и махнула рукой. За стенами потянулись пригороды, потом поля, потом редкие перелески. Дорога была оживленной — то и дело попадались крестьянские телеги, купеческие обозы, группы путников.

Гуля всю дорогу крутилась как юла, пытаясь выглянуть то в одно окно, то в другое. Когда городские стены скрылись за горизонтом, и экипаж выбрался на более-менее прямой участок тракта, я пару раз стукнул в стену.

— Останови пока!

Мужчина спорить не стал: экипаж замедлился.

— Дядь Китт, а почему мы остановились здесь? До деревни ведь еще далеко.

— Далеко, — согласился я. — Два дня езды с ночевкой в поле. Но если хочешь, можем телепортироваться. Через Тень мы можем появиться у дома уже через пару часов.

Гуля замерла. В ее глазах боролись любопытство и опаска, которую, видимо, успел ей привить отец своими красочными рассказами.

— А это не больно? — спросила она тихо.

— Ну, — я задумался, как бы объяснить попроще. — Не больно. Но непривычно. Твоему папе такой способ не нравится, но есть те, кто не видит в нем ничего плохого. Да и длится телепортация всего миг. Я бы сказал, что двое суток тряски в повозке, которые нам предстоят, это куда хуже и утомительнее. Но выбор за тобой. Хочешь — поедем. Хочешь — можем прямо сейчас прыгнуть, и уже через пару часов час будем пить чай с тетей Фаэлиной.

Гуля посмотрела в крохотное окно на едва виднеющиеся вдалеке городские стены Циншуя. Потом перевела взгляд на меня. Помялась и наконец неуверенно пробормотала:

— Ну, можно телепортироваться… наверное…

Мы вылезли.

— Дальше мы сами, — сказал я, протягивая вознице расчет сполна, плюс небольшую награду за молчаливость. Он молча принял деньги, кивнул и развернул экипаж обратно в сторону города. Мы остались вдвоем с Гулей посреди тракта, рядом с огромным коробом, набитым детским добром.

Я взялся за кожаный ремень, свободной рукой обхватил ладошку Гули — маленькую, но уже не по-детски цепкую.

— Тогда приготовься. Главное, не отпускай мою руку, хорошо?

Она кивнула, стиснув зубы. А я глубоко вздохнул, сосредоточился, и рванул реальность.

Переход через Тень давно перестал быть для меня опасным, но приятнее он от этого не стал. Даже более того — стал куда неприятнее.

Едва мы шагнули в серую, клубящуюся мглу, как по моим энергоканалам ударила боль. Те места, что когда-то были излишне повреждены в битве за Заставный — надорванные меридианы, которые я так и не смог восстановить до конца, зарубцевавшиеся шрамы в энергоузлах — словно ошпарило. Я стиснул зубы так, что они, кажется, хрустнули, и усилил хватку на руке Гули.

Наконец наполненное чернотой и болью мгновение закончилось, и мы вывалились в реальный мир.

Я выдохнул, чувствуя, как боль отступает, оставляя после себя ноющую тупую ломоту. Руки дрожали.

Еще четыре-пять прыжков.

Я аккуратно разжал ладонь. Гуля стояла рядом, бледная как полотно, но с горящими глазами.

— Это… это было… — выдохнула она.

— Страшно?

— Не-а, — она мотнула головой и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла неуверенной, но искренней. — Классно! Как будто… как будто я сразу и везде! А больно совсем не было! Дядь Китт, а почему папа так боялся?

— Потому что папа у тебя не любит то, чего не может контролировать, — ответил я, ставя короб на траву и оглядываясь. — А ты — молодец. Держишься лучше многих взрослых.

Гуля довольно заулыбалась, и краска начала возвращаться на ее щеки.

Мы стояли на берегу небольшой речки, метрах в пяти от воды. Вода была чистая, прозрачная, настолько, что на дне виднелись каждый камешек и проплывающая мимо стайка мальков. Река делала здесь плавный изгиб, огибая пологий холм, поросший молодым сосняком.

— Дядь Китт, а мы сейчас где?

— Мы сейчас часах в шести езды от Циншуя. Надо еще несколько раз телепортироваться. Только вот отдохну немного. Хочешь пройтись?

Гуля кивнула и мы двинулись вдоль берега. Девчонка вертела головой во все стороны, как сова.

— А это не опасно? Здесь водятся духовные звери?

— Были когда-то, — ответил я, поглядывая на окрестности. — Но рядом с городами их почти не осталось. Перед большой битвой у Крепости мы усиливали людей, как могли. Кто-то поднимал ступень, кто-то даже новый ранг брал. И многие воины вернулись домой куда сильнее, чем были и начали наводить порядки здесь, истребляя духовных зверей. Так что звери в этих краях либо погибли, либо ушли подальше от городов. Там, за Стеной, их до сих пор полно, а здесь… Слишком близко к людям, слишком много шума. Они не любят соседства с человеком.

Только нечистые остались. Цзянши, банши, призраки. Более того — этой брати, как мне кажется, даже больше стало.

Гуля задумалась, переваривая информацию, и тут же задала новый вопрос:

— А почему мне нельзя учить техники? Ну, культивации. Мне же уже двенадцать! Я слышала, что секта Тьмы семь лет назад набирала детей, которым как раз десять было. Им можно, а мне нельзя?

— Хороший вопрос. Дело в том, Гуль, что в детстве твоя энергетика, твои каналы, по которым течет Ци, только формируются. Они как молодые деревца — гибкие, но очень хрупкие. Если начать культивировать слишком рано, можно ненароком их повредить. Искривить, надорвать, закупорить. И тогда, даже если ты вырастешь, эти повреждения останутся с тобой навсегда. Ты никогда не сможешь стать сильным культиватором, потому что твоя энергетика будет как ржавое ведро — сколько в него ни лей, все вытечет через дыры.

Гуля слушала внимательно, нахмурив бровки.

— Но тем детям из секты Тьмы можно было? Им же было десять! Даже меньше, чем мне сейчас.

— Им было можно, потому что времена были другие, — вздохнул я. — Секте Тьмы нужны были бойцы. Люди были готовы рискнуть здоровьем детей (особенно не своих детей, а всяческих беспризорников), чтобы получить хоть каких-то практиков через несколько лет. Они брали количеством, понимаешь? Из ста таких детей, может, десять становились нормальными бойцами. У остальных энергетика не выдерживала, надламывалась, и люди не могли шагнуть дальше ранга закалки.

Гуля побледнела.

— И они… соглашались?

— А им никто не рассказывал, — жестко ответил я. — И родителей их не посвящали. Поэтому, Гуль, не смотри на других. Не думай, что если кому-то можно, то и тебе можно. У тебя есть родители, которые тебя любят, и твой дядя, который прошел через все это и знает, о чем говорит. Я понимаю, что тебе поскорее хочется повзрослеть, но твое время придет. Годам к четырнадцати-пятнадцати каналы окрепнут, и тогда можно будет начинать потихоньку, с самых простых техник, под присмотром наставника. А пока — просто будь ребенком. Играй, учись, радуйся жизни. Энергия у тебя уже есть, она накапливается в теле сама, просто от того, что ты дышишь и ешь. Этого пока достаточно.

Гуля молчала, глядя на цветущий луг. В ее глазах читалась сложная борьба. Ей хотелось быть взрослой, хотелось силы, хотелось доказать, что она уже не ребенок. Но мои слова, видимо, заставили ее задуматься.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я подожду. А ты меня научишь, когда время придет?

— Научу, — пообещал я. — Обещаю.

Кстати, можно будет обучить ее простым медитативным техникам. А может, и комплексу упражнений, чтобы Ци сама двигалась по организму, как надо. А техники — действительно лишнее.

— Готова телепортироваться снова?

Гуля секунду поколебалась, а потом решительно протянула мне ладошку.

— Давай!

Я усмехнулся. Храбрая девчонка.

— Держись крепко. И не отпускай.

Я схватил короб за ручку, сжал ее маленькую ладонь, и снова шагнул в серую мглу.

После пятого перемещения мы вывалились из Тени на границе деревни Равнинная. В этот раз боль в каналах была уже не такой острой. Я перевел дух и огляделся.

Легкий ветерок донес до меня аромат влажной земли, свежескошенной травы и чего-то цветочного, сладковатого.

Тишина и покой.

То, на что я рассчитывал, желая попасть в новый мир.

Открыв глаза, посмотрел на раскинувшуюся перед нами долину. Ближе к деревне, сразу за изгородями огородов, начинались цветочные поля. Сейчас, в разгар лета, они буйствовали всеми оттенками — алые маки, синие васильки, желтые одуванчики. Ветер гнал по этому разноцветному морю волны, переливающиеся живым светом.

Чуть дальше, на пологих склонах холмов, ровными рядами тянулись виноградники. Темно-зеленые листья, тяжелые гроздья, наливающиеся соком, — через пару месяцев здесь начнется сбор урожая, и вся деревня будет давить сок и ставить вино. А к одному «нелегальному алхимику» придет хитро ухмыляющийся староста и попросит консервантов и усилителей вкуса.

Слева от нас, метрах в ста, блестела на солнце река. Та самая, у которой мы вышли в первый раз, только рядом с деревней она была шире, спокойнее. Вода — чистая, прозрачная до самого дна, где на желтоватом песке виднелись каждый камешек и медленно скользящие тени рыб. Местные мальчишки часто купались здесь, несмотря на ворчание матерей и рассказы про живущего под корягой сома-людоеда размером с бревно.

В семи километрах отсюда, за виноградниками и пастбищами, начинались холмы, заросшие дремучими лесами, где еще водились кое-какие звери, где можно было собирать грибы и ягоды, и куда я иногда ходил, чтобы побыть в тишине, подальше от людей. Леса там темные, старые, с вековыми дубами и буками, с густым подлеском, в котором легко заблудиться, если не знать троп. Отсюда холмов не было видно — они скрывались за ближними возвышенностями.

Здесь было все. Поля, леса, река, чистый воздух и тишина, прерываемая только пением птиц да мычанием коров на дальних выпасах.

— Дядь Китт, — выдохнула Гуля, замерев рядом со мной. — Здесь будто… будто в сказке!

— Нравится? — улыбнулся я.

— Очень! — она крутанулась на месте, раскинув руки, пытаясь охватить взглядом сразу все. — Я никогда не была в таких красивых местах! Ну, то есть мы с родителями выезжали за город, но там все равно поля, дороги, люди вокруг. А здесь… здесь же никого! Только мы и природа!

— Ну, людей здесь тоже хватает, — поправил я. — Деревня вон, видишь? Но да, здесь не так тесно, как в городе. И воздух чище.

Гуля уже не слушала. Она добежала до изгороди виноградника и, убедившись, что хозяев поблизости нет, ловко сорвала тяжелую гроздь, свешивающуюся по эту сторону. Ягоды были крупные, темно-фиолетовые, почти черные, с восковым налетом.

— Можно? — спохватилась она, уже жуя.

— Теперь уже поздно спрашивать, — хмыкнул я. — Но вообще-то это виноградник дяди Хорта. Он добрый, не заругает. Только косточки не плюй на дорогу, а то примета плохая.

— А какая? — с интересом спросила Гуля, аккуратно выплевывая косточки в кулачок.

— Говорят, что если плюнуть косточкой на дорогу, то осенью без вина останешься.

— Я не верю в приметы.

— Я тоже не верю. Но верит дядя Хорт и прочие местные. Давай не будем их огорчать.

Гуля понимающе кивнула и ссыпала косточки в карман курточки.

Мы прошли через открытые ворота деревни. Стража тут если когда и была, то закончилась еще до нашего с Фаэлиной приезда. Здесь из всех угроз максимум — забредший медведь осенью, но медведя местные охотники и сами завалят, без всякой стражи.

Деревня жила своей неспешной жизнью. Где-то лаяла собака, кудахтали куры, пахло дымом из печных труб — хозяйки готовили обед. Мы свернули на главную улицу, миновали пару домов, и наконец вышли к цели.

Мой дом стоял на отшибе. Двухэтажный, добротный, из темного дерева, с черепичной крышей, на которой уже успел поселиться мох… Кстати, надо бы подняться на крышу, убрать его.

На заднем дворе дома — небольшой садик с яблонями и вишнями и цветник, в котором Фаэлина возилась каждую свободную минуту. Отдельно стоящая постройка — моя мастерская. Там я варил зелья, когда находилось настроение или деревенским что-нибудь требовалось, ставил эксперименты и бился над одной давней проблемой.

У калитки, ведущей в сад, стояла женщина в простом светлом платье. Волосы убраны под косынку, на плече — плетеная сумка. Фая обернулась на наши шаги, и ее лицо осветилось улыбкой.

— Уже вернулся?

Она шагнула навстречу, но не успела сделать и пары шагов, как в нее врезалась Гуля — будто маленькое ядро, выпущенное из катапульты.

— Тетя Фаэлина!

Фая ловко присела, подхватывая девчонку в объятия. Гуля обхватила ее за шею и повисла, болтая ногами в воздухе.

— Ох, Гуленька! — рассмеялась Фаэлина, чмокая ее в щеку. — Какими судьбами? Ты же вроде в городе должна быть?

— А мы к вам в гости! — выпалила Гуля, не выпуская ее из объятий. — Дядя Китт меня привез! Можно я у вас поживу немножко? Мама с папой на море поехали!

Фаэлина подняла на меня вопросительный взгляд поверх головы племянницы.

— Самир с Айной действительно собрались к морю, — подтвердил я, ставя наконец короб на землю и разминая затекшую руку. — Предложил Гуле погостить у нас, пока они отдыхают. Если ты не против, конечно.

— Да я только за, — Фая осторожно опустила Гулю на землю. — Без тебя дома тихо, и эта тишина уже начала действовать на нервы. Будешь мне помогать по хозяйству, маленькая помощница?

Гуля закивала. А потом забросала женщину вопросами, с чем именно ей нужно помочь.

До вечера время пролетело незаметно. После сытного обеда — наваристых щей с мясом и свежих пирожков с капустой, от которых Гуля пришла в полный восторг — мы отправились осматривать окрестности.

Сперва я показал племяннице сад, где Фаэлина выращивала розы, пытаясь вывести сорт с особенно большим бутоном. Рассказал, что каждый сорт требует особого ухода, что эти красные, плетистые, надо укрывать на зиму, а эти, мелкие, кустовые, наоборот, морозов не боятся. Гуля слушала, раскрыв рот, и задавала миллион вопросов.

Потом мы спустились к реке. Я разрешил ей разуться и побродить по теплой воде у берега, ловя ладонями проплывающих мальков. Гуля визжала от восторга, когда ей удавалось зачерпнуть воду вместе с рыбешкой, и тут же выпускала обратно.

По дороге обратно нас перехватил «дядя Хорт» — сосед, с чьего виноградника Гуля утром сорвала гроздь. Увидев нас, он расплылся в беззубой улыбке и всучил целую корзину спелых яблок.

— Для девчушки, — прогудел он, подмигивая Гуле. — Пусть кушает на здоровье. А ты, Китт, заходи как-нибудь вечером, у меня медовуха новая поспела, надо пробу снимать.

— Зайду, — пообещал я, понимая, что такому практику как я, чтобы опьянеть, нужно выпить целое море медовухи.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, объевшаяся печеных яблок Гуля сидела на крыльце, обхватив коленки руками, и смотрела, как над рекой поднимается легкий туман. Она молчала, и я не нарушал эту тишину. Только когда совсем стемнело, и на небе зажглись первые звезды, отвел ее в дом, уложил в маленькой комнатке на втором этаже, которую мы когда-то готовили для гостей.

Девчонка уснула мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Спустился в гостиную, к камину. Присел на корточки, подкинул полешек, расшевелил угли кочергой. Фаэлина, устроившись в кресле, вязала (это у них с мамой общее, видимо), временами поглядывая на меня поверх спиц.

— Хорошая девочка, — сказала Фаэлина. — Бойкая и любопытная.

— Ага.

Какое-то время мы молчали, слушая потрескивание дров. Потом она вдруг спросила:

— Как у тебя дела? Ну, с этим…

Я вздохнул, чувствуя самое мерзкое, что только может чувствовать мужчина. Беспомощность.

— Пока по-прежнему, — нехотя ответил я, глядя на пламя. — Но кое-какие пути к решению нащупал.

Заставный. Алхимия в бутыльках, в газах, в мазях. Зелья регенерации, зелья усиления способностей, зелья адаптации, зелья, зелья, зелья… Я пил их ведрами: усиливающие, восстанавливающие, боевые, защитные. Доверился системе, не думая, что каждый эликсир, особенно сильный — легкий яд для тела. А организм понемногу привыкал к одним зельям, перестраивался из-за других. Там немного, там чуть-чуть. А по итогу моя энергетика, мои каналы, моя кровь изменены этими эликсирами. Для меня это нормально, я привык, мое тело научилось с этим жить. Но для зарождения новой жизни…

В общем, с зачатием детей у нас были проблемы. Я уже семь лет пытаюсь понять, как их исправить. Изучаю старые трактаты, советуюсь с целителями. Все говорят одно: организм практика высокого ранга меняется необратимо. Чем сильнее ты становишься, тем сложнее тебе оставить потомство (а я так еще и сотнями зелий заливался). У Гуань-ди детей нет, хотя он живет уже тысячи лет и от недостатка женского внимания страдать не должен. И он не один такой. Свен Дэй. Мастер Линь… Хотя нет, у того вроде ребенок есть. Но сколько этому ребенку, и когда он был зачат — не скажу.

Фаэлина отложила спицы, подошла. Ее пальцы зарылись в мои волосы и Фая прижала голову к своему животу.

— Я с тобой, потому что люблю тебя, — мягко сказала она. — Я верю, что все у тебя получится, и у нас будут такие же неугомонные дети. Мы справимся.

Где-то наверху тихо посапывала Гуля, за окнами ухали совы, а жизнь казалась простой и правильной.

— Разумеется, справимся, — согласился я.

Утром я проснулся от тихого шороха за дверью. Кто-то явно старался ступать бесшумно, но доска пола предательски заскрипела. Затем дверь приоткрылась, и в щель просунулась взлохмаченная голова Гули. Глаза девчонки горели нетерпением

— Дядь Китт, ты не спишь? А пойдём куда-нибудь? Ты обещал показать всё-всё!

Я сел на кровати, потянулся, хрустнув шеей.

— Не сплю.

— Отлично! Тетя Фаэлина уже встала и сказала, что завтрак готов.

Я вздохнул, понимая, что утренняя нега на сегодня отменяется. За окном и правда солнце стояло уже высоко, в щели ставен пробивались яркие лучи.

— Ладно, стрекоза. Иди на кухню, я скоро.

Гуля умчалась, а я еще минуту полежал, собираясь с мыслями. Показать окрестности… Что ж, хорошая идея. Только показывать надо с умом. Чтобы и интересно, и безопасно.

Умывшись и одевшись попроще — в льняную рубаху и легкие штаны, — я спустился вниз. Фаэлина хлопотала у печи, Гуля уже сидела за столом и уплетала гречневую кашу с молоком.

Через полчаса, вооружившись корзинкой для трав, флягой с водой и пятью пирожками, завернутыми в чистое полотно, мы вышли со двора.

Гуля вертелась волчком, пытаясь смотреть сразу во все стороны:

— Дядь Китт, а куда мы сначала?

— А ты куда хочешь? — решил предоставить ей выбор.

— К самому интересному! — выпалила она. — К такому, чего никто не видел!

Я усмехнулся. Такого добра у меня хватало.

— Тогда сначала покажу тебе кое-что… не совсем секретное, но известное только местным.

Мы пошли через деревню. Утро здесь было царством запахов: пахло свежим хлебом из домов, навозом со дворов, парным молоком от проходящей мимо женщины с деревянным подойником. Гуля вежливо здоровалась с прохожими и запоминала всё увиденное.

Мы свернули с тропинки и пошли через луг в редколесье, где молодые березки и осины перемежались с кустами орешника. Тени здесь было больше, воздух стал прохладнее и пах грибами и прелой листвой. Я вел Гулю по едва заметной тропке, которую сам же и протоптал за эти годы.

— Смотри под ноги, — предупредил я. — Здесь корни, можно споткнуться.

Гуля послушно опустила глаза, но через минуту снова вертела головой.

— А там что? — ткнула пальцем в глубину леса.

— Там простой лес. Ничего интересного для такого любопытного исследователя, как ты. А вот то, что я хочу показать — впереди.

Мы вышли на небольшую полянку, и я остановился. Гуля замерла рядом, открыв рот.

Перед нами стоял дуб: старый, раскидистый. Его ствол в обхвате был таким, что мы с Гулей, взявшись за руки, не смогли бы обнять. Ветви уходили высоко в небо, создавая шатер из листвы, сквозь который пробивались лишь отдельные лучи солнца.

— Вот это да… — выдохнула племянница. Подошла ближе, провела ладонью по шершавой коре. — Впечатляет!

— Этому дубу, Гуль, лет пятьсот, а может, и больше. Он видел столько всего, сколько нам с тобой и не снилось. Под его кроной пережидали непогоду путники, останавливались на ночлег охотники.

А еще я прихожу сюда, когда хочу помедитировать. Но это занятие точно не для непоседы — она и пять минут без движения не вытерпит.

— Пойдем дальше, покажу тебе ручей.

К ручью мы вышли неожиданно для девчонки — лес расступился и перед нами открылся узкий, но чистый поток. Вода журчала по камням, подпрыгивала на холмиках и ныряла в проторенную дорожку в низинах.

Когда мы с Фаэлиной только поселились здесь, это был обычный лесной ручей, закрытый корягами, с илистыми берегами. Но за несколько лет я потихоньку облагородил его. Вода теперь текла по аккуратному каменному руслу, в самом глубоком месте ниже по течению я сделал небольшой омуток — по колено Гуле, но для местных ребятишек самое то поплескаться. А у начала ручья есть специальное место, где люди теперь наполняют фляги и ведра чистой ключевой водой.

Лес поредел, сменился лугом, потом снова начались перелески. Я вел Гулю в обход, чтобы не выходить на открытые места, где нас могли увидеть из деревни. То, что я хотел показать, было моим маленьким секретом.

— Дядь Китт, а мы не заблудимся? — спросила Гуля, когда я свернул с едва заметной тропинки в густой кустарник.

— Не заблудимся, — заверил я. — А заблудимся, так просто телепортируемся домой. Только держись ближе, тут легко поцарапаться.

Мы прошли сквозь заросли дикого шиповника по едва заметной тропке. Гуля пару раз ойкала, неаккуратно задев ветви, но не жаловалась, только поджимала губы и лезла дальше. Наконец кустарник кончился, и мы уперлись в бурелом, в настоящее нагромождение упавших деревьев, переплетенных корнями и ветвями. Со стороны казалось, что пройти здесь невозможно — сплошная стена из мертвой древесины, мха и колючек.

— И всё? — разочарованно протянула Гуля. — Мы ради этого сюда лезли?

Вместо ответа я взял девчонку за руку, сосредоточился и шагнул на Теневую тропу. Пространство вокруг нас вдруг изогнулась, тропа легла поверх деревянной стены и спустя десяток шагов мы оказались по ту сторону бурелома.

Гуля ахнула.

Поляна открылась перед нами во всей красе. Солнце заливало ее ярким светом, но не жарким, а каким-то ласковым, золотистым. Трава здесь была сочной, изумрудно-зеленой, а среди неё росли духовные травы: не меньше трех десятков видов — вот кусты лаванды, источающие пряный аромат, вот розетки духовного подорожника, вот высокие стебли зверобоя с желтыми цветами, вот огнецвет, златобой, вот… да всего и не перечислишь.

— Это моя поляна, — ответил я с гордостью. — Целебные травы. Я собирал их годами, приносил сюда саженцы из разных мест, сажал, ухаживал. И теперь это такое… хранилище. Если мне нужно что-то для зелий, я прихожу сюда.

— А местные знают?

— Нет, — я покачал головой. — Ты первая, кому я показываю. Даже Фаэлина здесь не была.

Гуля медленно пошла по поляне, оглядываясь по сторонам. Иногда она наклонялась, чтобы понюхать цветок или осторожно погладить лист.

— А почему ты никому не показываешь? — спросила она.

— А зачем кому-то показывать, для хвастовства? Богатство привлекает жадных. Если бы местные узнали о такой поляне, они бы приходили сюда, рвали травы, не зная, как и когда их собирать, не понимая, что некоторые из них нужно оставлять, чтобы росли дальше. И через год поляна бы опустела. А так — я сам слежу, сам собираю понемногу, и травы не переводятся.

А еще между мертвыми стволами буреломной стены вились лианы с мелкими красноватыми ягодами — хищные духовные растения, не особо опасные для человека, но если какой-нибудь духовный зверь захочет пробраться на поляну, привлеченный растительной Ци, пожалеет.

Гуля ходила по поляне, разглядывая травы. Иногда спрашивала, что это, я рассказывал. Мята — для успокоения, зверобой — от ран, полынь — от паразитов, валериана — для сна, ромашка — от воспалений. И все это были духовные цветы, тщательно культивированные и выращенные из обработанных семян, зелья на таких получались особенно мощными.

Мы пробыли на поляне еще с полчаса. Я показал ей, как правильно срезать листья, чтобы не повредить растение, как отличать похожие травы, в какое время суток лучше собирать те или иные. Я думал, что девчонка загорится желанием собирать травы или попросит меня научить ее варить зелья, но Гуля оказалась к этому равнодушна: слушала не слишком внимательно, вежливо кивала, не задавала вопросов. А когда мы покинули поляну и вышли на холм, с которого было видно всю деревню, снова ожила.

— Дядь Китт, а это правда, что здесь видели дракона?

Я удивленно посмотрел на нее:

— Откуда ты знаешь?

— Тетя Фаэлина утром сказала, — призналась Гуля. — Когда ты еще спал. Я спросила, есть ли тут что-нибудь интересное, а она сказала: «Спроси у дяди Китта, он тебе про холм расскажет, с которого дракона видели».

— Было дело, — осторожно начал я. — Года три назад местные пастухи пасли овец во-он на том дальнем пастбище, — я показал рукой. — И вдруг видят — в небе большую, крылатую тень. Пролетела над холмами и скрылась за горизонтом.

— И это был дракон⁈ — Гуля подпрыгнула на месте.

— Скорее всего, — кивнул я. — В этих краях и в самом деле встречаются драконы.

— А ты его видел? Ну, близко?

— Видел пару раз. Он огромный, черный, с красными глазами. Красивый, если честно, и молодой.

Мы еще долго сидели на холме. Я рассказывал про горы, про леса, про зверей, которые там водятся, но в моих рассказах не было крови и опасности — только приключения и красота. Гуля слушала, затаив дыхание.

Где-то там, за холмами, спал тот самый дракон, о котором я рассказывал. Хищный, злобный, опасный. И если бы Гуля знала, что он убил уже троих смельчаков, пытавшихся на него охотиться, что каждую осень он спускается к деревням и утаскивает скотину, а пару раз чуть не схватил детей… Думаю, вряд ли она смотрела бы на горизонт с таким восторгом.

Но она не знала. Для нее это был просто дракон — красивый, загадочный зверь. Символ приключений, не смерти.

Наверное, так и должно быть. Детство — это время, когда мир кажется добрым и прекрасным. Пусть у Гули оно будет подольше. Она еще успеет узнать, каким на самом деле бывает этот мир. А пока пусть верит в сказки.

Мы возвращались с холма, когда солнце уже прошло зенит. Гуля шла впереди, то и дело оглядываясь и забрасывая меня вопросами о драконах, травах и прочих чудесах. Я отвечал односложно, больше думая о том, что неплохо бы завтра сводить её на реку и показать, где можно купаться без опаски.

— Дядь Китт, а драконы умеют разговаривать? — спросила она, перепрыгивая через корягу.

— Я таких еще… — и тут я осекся.

Резкий, мускусный, звериный запах. Было почти безветренно, и я не слышал его, пока мы не оказались слишком близко.

Я схватил Гулю за плечо и резко притянул к себе, заставляя замереть. Она открыла рот, чтобы возмутиться, но я зажал ей рот ладонью. Глазами показал — смотри туда.

Метрах в двадцати от нас, на небольшой поляне, расположилось стадо диких кабанов. Свиноматка, огромная, серая, с длинной жесткой щетиной на загривке, вальяжно развалилась на боку. Четверо или пятеро подросших поросят — подсвинков — рылись в земле у края поляны, выискивая корешки и личинок.

— Кабаны, — одними губами произнес я, убирая ладонь. — Тихо.

Гуля замерла от любопытства. Её глаза округлились, когда она разглядела поросят. Те и правда были забавными — полосатые, как маленькие арбузики на ножках, с забавными пятачками и хвостиками-закорючками.

— Какие милые… — прошептала она. — Дядь Китт, а можно подойти поближе?

Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Городской ребенок. Домашних поросят, наверное, видела — те и правда милые, их гладят, чешут за ухом, кормят из рук.

— Нельзя, — так же тихо ответил я. — Это дикие звери. Если мы подойдем ближе…

Я не договорил. Старый кабан, глава семейства, поднял голову.

Я заметил его не сразу — он лежал за большим валуном, сливаясь с серым камнем. Но когда он встал, я понял, почему свиноматка и поросята чувствовали себя в безопасности.

Это был настоящий монстр.

В холке он доставал мне до груди, а в длину был метра три, не меньше. Громадная туша, покрытая жесткой черно-бурой щетиной, которая топорщилась на загривке, делая зверя ещё массивнее. Жир колыхался под кожей старого, матерого самца, нагулявшего тело за долгие годы. Морда вытянутая, с пятаком, который сейчас приподнялся, втягивая воздух. Из пасти, чуть приоткрытой, виднелись желтые клыки — настоящие сабли, длиной с пару моих пальцев, острые и желтые.

Маленькие, глубоко посаженные глазки блестели злобой и умом. Взгляд хищника, который выживал и убивал, защищая свою жизнь и потомство, нашарил нас.

Духовный зверь. Нижнего ранга, но все же.

Кабан смотрел на нас секунду, другую. Я не двигался, стараясь не провоцировать. Может, пронесет? Если мы медленно отойдем…

Не пронесло.

Кабан хрюкнул — низко, угрожающе. Поросята мгновенно встрепенулись, посмотрели на нас.

Свиноматка вскочила.

Подсвинки шарахнулись в кусты. А старый самец опустил голову, прижав пятак почти к самой земле, и рванул на нас.

Громадная туша двигалась с невероятной для таких габаритов скоростью: копыта взрывали землю, из-под них летели комья дерна. Кабан несся на нас, как живой таран, и в его глазах горело злое желание уничтожить угрозу.

— Дя… — пискнула Гуля, а я уже встал ровно между Гулей и кабаном, закрывая девчонку собой. Теперь кабан летел прямо на меня, целя клыками в живот. Если попасть под такой удар, то и практик, даже опытный, может выронить кишки на траву.

Я ударил первым, без всякого оружия, хотя на поясе висел охотничий нож. Ладонь описала короткую дугу, без техники, без Ци, только чистая физика и невероятная сила, полученная сотнями зелий. Удар пришелся кабану в лоб, чуть выше глаз.

Зверь будто в стену врезался. Его передние ноги подкосились, он кубарем покатился по земле, взрывая дерн, и замер метрах в пяти от девчонки, оглушенный, но живой.

Гуля стояла там же, где и застыла. Белая как мел, с расширенными зрачками и открытым ртом. Казалось, она даже не дышит.

— Гуля, — я шагнул к ней, беря за плечи. — Смотри на меня. Посмотри на меня. Слышишь?

Она моргнула. В глазах появилась осмысленность.

— Все хорошо, — сказал я спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Слышишь? Все хорошо. Ты не ранена. Тебе никто не угрожает. Просто смотри на меня и дыши. Вдох. Выдох.

Она послушно вдохнула. Выдохнула. Ещё раз.

— Умница, — похвалил я. — Ты в порядке. Я в порядке. Кабан тоже в порядке.

Гуля медленно повернула голову.

Кабан был не в порядке. Зверь ворочался на земле, пытаясь встать, и это у него получалось плохо — удар я нанес знатный, мозги у зверя, должно быть, здорово сотряслись. Но он жил, дышал и постепенно приходил в себя.

— Он… он живой?

— Живой. И сейчас уйдет, — а потом соврал. — Никто не пострадал, все прекрасно.

Кабан наконец поднялся на ноги. Шатаясь, как пьяный матрос после недельной гулянки, он повернулся к нам. В его глазах не осталось злобы. Он мотнул башкой, будто пытаясь стряхнуть наваждение, и, пошатываясь, побрел в кусты: туда, где уже скрылись поросята, и куда слишком быстро для своих габаритов ушла свиноматка.

Мы стояли и смотрели, как кусты смыкаются за его спиной. Тишина. Только птицы где-то далеко щебечут, да ветер шумит в кронах.

— Дядь Китт, — голос Гули дрогнул. — А ты мог его убить?

— Мог, — кивнул я, не отводя взгляда от кустов.

— А почему не убил?

Вопрос повис в воздухе. Я задумался, как бы ответить.

— Потому что не было нужды. Кабан защищал своё семейство, я же защитил нас. Если бы я убил его, что бы это изменило?

Чушь, мне плевать на семью кабанов, и если бы зверь бросился на меня, гуляй я здесь в одиночку, сегодня деревенские парни свежевали бы эту громадную тушу. А может, и поросята вместе со свиноматкой тоже пошли бы за ним. Но не говорить же ей всю правду — про то, что смерть, даже звериная, не должна быть ярким воспоминанием в её жизни. Что если бы я убил кабана сейчас, она могла запомнить хруст костей и лужу крови. Что ночью ей могли бы сниться кошмары, и Фаэлине пришлось бы отпаивать её успокоительным. И так придется сегодня готовить успокаивающее зелье, чтобы этот момент не превратился в какой-нибудь затаенный страх в будущем.

Гуля задумалась, глядя то на меня, то на кусты, где скрылся кабан. Потом перевела взгляд на свои руки, всё ещё мелко дрожащие.

— Я испугалась, — сказала она тихо. — Очень! Я даже пошевелиться не могла.

Бей, беги, замри. Из всех вариантов реакций девчонке попался ступор — самый неприятный, по моему мнению.

Мы постояли ещё немного на месте. Я дал Гуле прийти в себя, потом подхватил её под локоть:

— Пойдем. Не бойся, пока я рядом, тебя никто не тронет.

Мы пошли дальше, но Гуля то и дело оглядывалась.

— Дядь Китт, — сказала она, когда мы вышли из редколесья. — А это… это была боевая техника?

— Что именно?

— Ну, то, как ты ударил кабана. Ты что-то особенное использовал?

Я усмехнулся:

— Нет, Гуль. Это просто скорость и обычный удар. Никакой техники, никакой Ци.

— Просто скорость? — не поверила она. — Но он же огромный! И бежал быстро! А ты его одним ударом…

— Тело практика высокого ранга, — пояснил я, — даже без использования Ци гораздо сильнее и быстрее обычного человека. Я тренировался много лет, чтобы достичь такого.

Гуля шла молча, но я видел, как горят её глаза. И это меня тревожило.

— Дядь Китт, — начала она, и я понял — сейчас будет разговор. — А научи меня. Ну, хоть чему-нибудь. Я хочу тоже так уметь!

— Гуля…

— Я серьёзно! — она остановилась, глядя на меня снизу вверх с такой страстью, что я на миг растерялся. — Ты же видел, я стояла как вкопанная! Если бы не ты, тот кабан… А если бы тебя рядом не было? Что бы я делала?

— Если бы меня не было рядом, то и тебя бы здесь не было, стрекоза. Мы вместе ходим.

— Но я же не всегда буду с тобой! — возразила она. — Я расту, я буду ходить куда-то сама, и кто знает, с чем могу столкнуться⁈ Папа говорит, мир небезопасен, и он прав. А я даже за себя постоять не могу!

Она говорила горячо, взахлеб, и я видел, что это не простой каприз. В детских глазах горела та самая жажда, которую я когда-то чувствовал сам — желание стать сильнее, чтобы никто и никогда не посмел тебя обидеть.

— Гуль, — я вздохнул. — Я понимаю тебя, правда. Я сам в твоём возрасте мечтал о силе. Но есть вещи, которые нельзя торопить.

— Почему? — в её голосе звучало искреннее недоумение.

— Как я уже говорил, любое вмешательство влияет на организм, — терпеливо объяснил я. — Твоё тело ещё растёт. Каналы, по которым течёт Ци, слабые. Если начать учить техники слишком рано, можно их повредить. Тогда ты никогда не станешь сильной.

Гуля надула губы, но спорить не стала. Однако я видел, что она не сдалась — просто обдумывает, как меня уговорить.

Мы прошли ещё немного. Уже показались первые деревенские дома, когда она вдруг спросила:

— А если не техники? Есть что-то другое, чему можно научиться? Ну, какой-нибудь полезный навык, который поможет защититься?

Я задумался. В чём-то она была права. Можно дать ей что-то, что не повредит, но пригодится. Ребенок она деятельный, если будет замотивирована, тысячи часов проведет, оттачивая показанное.

— Я могу научить тебя лучше понимать свое тело. Чувствовать, где в нем течет Ци, как она движется, как на нее влияет дыхание и движение.

Гуля нахмурилась:

— Это как? Как можно почувствовать то, чего не видишь?

— Очень просто, — усмехнулся я. — Ты же чувствуешь, когда устала? Или когда холодно, или жарко? Ци — это такая же часть тебя, просто ты пока не умеешь ее замечать. Но если научиться — откроется целый мир.

— И это не опасно?

— Не опаснее, чем дышать, — заверил я. — Наоборот, полезно. Поможет и здоровье укрепить, и к будущим тренировкам подготовиться.

Гуля кивнула, но в глазах читалось сомнение. Что ж, придется доказывать делом.

— Смотри, — сказал я, становясь ровно. — Первое упражнение называется «Древо».

Я показал ей стойку: ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, спина прямая, руки перед грудью, будто обнимаешь невидимый шар. Глаза прикрыты, дыхание ровное.

— Стоять так. Минут пять для начала. И слушать своё тело. Что болит, где что напрягается, как дышится.

— Дядь Китт, так это же «стойка столба»! Я ее давно знаю!

Похоже, мои упражнения давно ушли из секты в народ. Прекрасно, я так и хотел.

— Знаешь? А делаешь? Каждое утро?

Гуля замялась:

— Ну… когда не лень.

Я проницательно посмотрел ей в глаза.

— Понимаешь, Гуль, даже самое простое упражнение, если делать его каждый день, год за годом, может изменить очень многое.

— Так это ведь ты говоришь об упражнении! А это — просто стойка!

— А ты попробуй не просто стоять. Попробуй почувствовать, как воздух входит в тебя, как проходит по груди, как опускается в живот. Почувствуй, как стоят твои ноги — ровно ли распределен вес, не заваливаешься ли на пятки или носки. Почувствуй, как напряжена спина, расслаблены ли плечи.

Гуля нахмурилась, но снова приняла стойку. Я видел, как она старается — даже лоб наморщила от усердия.

— А теперь представь, — продолжил я иным, чуть более глубоким голосом, подражая гипнотизерам из телевизора, — что внутри тебя течет река. Тёплая, медленная река, течёт от макушки до пяток. И с каждым вдохом, с каждой секундой она движется по всему твоему телу…

— Я ничего не чувствую, — перебила меня Гуля.

— Верно, пока не чувствуешь. Но если делать это каждый день, через месяц будешь чувствовать. Через полгода — управлять. А через год — удивляться, как другие этого не замечают.

Гуля посмотрела на меня с сомнением. А я вдруг почувствовал знакомый азарт.

— Хочешь, покажу, что ты уже умеешь?

— Я? — она удивилась. — Я ничего не умею.

— А вот это мы сейчас проверим. Закрой глаза.

Гуля послушно зажмурилась. Я отошел на пару шагов, потом еще на несколько, стараясь ступать бесшумно.

— Не подглядывай, — предупредил я.

— Не подглядываю!

Я выпустил наружу крошечную часть своей ауры. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия — для обычного человека это просто неуловимое ощущение, что кто-то смотрит в спину. Но для того, кто хоть немного развил чувствительность…

— Покажи, где я?

Гуля повертела головой, ткнула пальцем в сторону, откуда доносился голос:

— Там?

Но я уже перенесся в другое место.

— Нет.

Она нахмурилась, повела носом, будто принюхиваясь. Ткнула в другую сторону — снова мимо.

— Не получается.

— Не спеши. Дыши ровно. Помнишь про реку внутри? Представь, что она растекается от тебя во все стороны, тонкими ручейками, которые ощупывают мир вокруг тебя.

Гуля засопела от усердия. Я видел, как напряглось её лицо, как сведены брови — она старалась изо всех сил.

И вдруг её рука дрогнула. Палец поднялся медленно, неуверенно и ткнул точно в меня.

— Здесь? — голос неуверенный.

— Да.

Она распахнула глаза, уставилась на меня с изумлением:

— Угадала⁈

— Не угадала, — я покачал головой. — Почувствовала. Давай еще раз. Закрывай и ищи.

Я переместился: встал слева, метрах в пяти.

Гуля зажмурилась так сильно, что на переносице собрались морщинки. Я молчал, не дыша, стараясь не выдать себя ни звуком.

Прошло несколько секунд. Потом ещё. И вдруг она резко повернула голову и ткнула пальцем:

— Здесь!

Я усмехнулся:

— Открывай.

Она открыла глаза, увидела меня в двух шагах от себя и ахнула:

— Получилось! Дядь Китт, получилось!

— Молодец, — похвалил я искренне. — Ты молодец. Но это не угадайка, Гуль. Ты действительно меня почувствовала.

— Как?

Я подошел ближе, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Помнишь, я говорил про Ци? Про то, что она течёт в каждом из нас? Так вот, когда практик достигает определённого уровня, он учится чувствовать чужую Ци. Даже если человек ничего не делает, даже если стоит спокойно — он всё равно излучает. Совсем чуть-чуть, как печка — тепло. И тот, кто умеет чувствовать, может это тепло ощутить. У тебя получилось два раза подряд. Значит, задатки есть.

Она вдруг зажмурилась снова, потом открыла глаза и посмотрела на меня как-то странно.

— Дядь Китт, — сказала она тихо. — А когда я тебя чувствовала… там будто было что-то страшное.

Я насторожился:

— Страшное?

— Ну… — она замялась, подбирая слова. — Не то чтобы страшное. Очень сильное. Опасное. Как будто я стою на краю обрыва и смотрю вниз, или как когда тот кабан на нас бежал. Только… только я знаю, что это ты, и бояться не надо. Но внутри всё равно ёкает.

Я молчал. Что я мог ей сказать? Что она права? Что моя аура, развитая с помощью звериной Ци, даже когда я её почти не проявляю, для неподготовленного чувствительного человека действительно может казаться угрозой? Что за моими плечами сотни боёв и десятки смертей, и это оставляет след, который ничем не смыть?

— Это нормально, — сказал я наконец. — Ты чувствуешь разницу между нами. Я практик, много лет тренировался. Моя Ци сильнее.

Мы простояли у деревни ещё часа два. Я показывал ей простые упражнения — те, что не требуют напряжения меридианов, но развивают координацию, чувство равновесия, умение концентрироваться. Гуля схватывала на лету, и я с удивлением отмечал, что сам начинаю получать удовольствие от этого процесса.

— Дыши глубже, — говорил я, поправляя её стойку. — Не зажимай живот. Ци должна течь свободно, а если ты сжимаешься, мешаешь ей.

— А где она вообще течёт? — спросила Гуля, старательно выдыхая. — Я ничего не чувствую.

— Пока не чувствуешь. Но ты же не видишь воздух, когда дышишь. Так и здесь. Просто делай упражнения, дыши правильно, концентрируйся на ощущениях. Рано или поздно почувствуешь.

День пролетел незаметно. Мы занимались, потом ужинали, затем я показывал ей, как правильно сидеть в медитации, как дышать во время ходьбы, как концентрироваться на ощущениях от своей энергетики.

К вечеру Гуля вымоталась так, что едва доползла до кресла в гостиной.

Я заметил, что Фаэлина смотрит на меня с тихой грустью. Жена понимала, что я снова пробуждаю в себе частицу того сложного, динамичного и полного хаоса мира, от которого мы оба старались уйти. Знала, что я достал из-под половиц старую запыленную коробку, которую пообещал себе не открывать, где заперт целый мир, полный опасностей, битв, крови и адреналина. Где я был не обыкновенным зельеваром из деревни, а Киттом Крайслером — легендой, героем Заставного.

Фаэлина боялась, что я снова шагну в этот мир. Что покой, который мы так долго строили, рухнет.

А хочу ли я сам снова почувствовать тот азарт? Ту грань, за которой смерть и жизнь сплетаются в один тугой узел? Ту силу, что течет по жилам, когда используешь техники на пределе возможностей, когда ставишь на кон ВСЁ?

Хочу.

За следующие три дня мы с Гулей исходили, кажется, все окрестности. С утра до вечера я чувствовал себя навигатором, экскурсоводом, учителем выживания и нянькой. Гуля оказалась неутомимой. Казалось, внутри этой худенькой двенадцатилетней девчонки работает вечный двигатель без тормозов и предохранителей.

В первый день мы ходили на рыбалку. Я предусмотрительно взял удочки, накопал червей, выбрал место на реке, где клюет лучше всего. Но Гуля, едва увидев, как мальки плещутся у самого берега, заявила, что удочки — это для стариков.

— Дядь Китт, а ты так можешь? — спросила она, скинув обувь и забравшись по колено в воду.

— Что именно?

— Ну, поймать голыми руками!

Я хотел сказать, что и она вряд ли так сможет, но Гуля уже стояла, согнувшись в три погибели, с выпученными глазами, и пыталась ухватить проплывающую мимо плотвичку.

Она промахнулась. Потом ещё раз. И ещё.

Я сидел на берегу чуть в стороне, лениво тягал окуней и наблюдал, как она, сопя от усердия, гоняется за рыбешками по мелководью, поднимая тучи песка и мути. В какой-то момент она поскользнулась на мокрых камнях и плюхнулась в воду, промокнув до нитки. Но не сдалась.

Я смотрел на неё и думал: вот это упрямство. Вот это нежелание признавать поражение.

Я думал о том, что из неё выйдет отличный практик. Если, конечно, она не потеряет эту бешеную тягу к жизни, когда вырастет.

Поймать рыбу голыми руками она так и не смогла. Но часа через два, когда мы всё-таки взялись за удочки и наловили приличную связку окуней, Гуля сияла так, будто это она лично вытащила из воды каждого.

— Дядь Китт, а завтра мы пойдём в лес? — спросила она, уплетая жареную рыбу за ужином.

— Пойдём, — вздохнул я.

На следующий день мы пошли за грибами и ягодами.

Я решил совместить приятное с полезным: устроить Гуле урок выживания. Показал, какие грибы можно брать, а какие лучше обходить стороной. Рассказал, как определить, что куст малины посещали медведи, и почему, если увидел такое место, лучше уйти быстро и тихо.

Научил её определять стороны света без компаса.

— Смотри, — сказал я, выводя её на открытое место, где солнце не заслоняли деревья. — Солнце встаёт на востоке, садится на западе. Это ты и так знаешь. Но если нет солнца? Если пасмурно или ночь?

Гуля пожала плечами.

— По мху на деревьях, — неуверенно сказала она. — Вроде бы, мох растёт с северной стороны.

— Вроде бы, — кивнул я. — На самом деле мох растёт с той стороны, где влажнее. И если дерево стоит на краю оврага или у воды, мох будет расти именно с той стороны. Поэтому лучше смотреть на ветки: с южной стороны они гуще, длиннее. Но и это не всегда работает.

Я рассказал ей, как ориентироваться по звездам, по тому, как растёт трава на открытых склонах. Гуля слушала, старательно кивала, но я видел, что половина информации пролетает мимо. Она была из тех людей, кому нужно попробовать что-то самостоятельно, чтобы запомнить.

К очередному вечеру я чувствовал себя выжатым. И это было странным, почти обидным: двенадцатилетняя девчонка делала все упражнения, что я показывал, но уставал почему-то я. Гуля выматывала меня так, что к вечеру я ловил себя на мысли, что мечтаю, чтобы она уснула пораньше. Подумать только: герой Заставного сдаётся перед детской неутомимостью…

И вот уже три дня я играю роль «хорошего дяди». Показываю, рассказываю, учу, вожу по окрестностям, отвечаю на миллион вопросов.

Я обрадовался, когда Самир с Айной согласились отпустить Гулю, однако три дня непрерывного общения с племянницей показали, что радость была преждевременной.

За семь лет тихой, размеренной жизни я привык к тому, что мой день принадлежит только мне. Я просыпаюсь, пью чай, ухожу в мастерскую, работаю над зельями, читаю старые трактаты, иногда выхожу в поле или в лес, чтобы побыть одному. Фаэлина — идеальная жена. Она чувствует, когда мне нужно молчание, когда — разговор, когда лучше просто посидеть рядом и не лезть с расспросами.

А Гуля просыпалась с первыми петухами и уже через минуту стучалась в дверь спальни: «Дядь Китт, а мы сегодня куда пойдём?». Она не умолкала ни на минуту. Она задавала вопросы, иногда перебивала, не дослушав ответ, чтобы спросить о чем-то новом. Она вертелась, прыгала, бегала, хватала всё, что плохо лежит, и пыталась использовать не по назначению. Она требовала внимания каждую секунду бодрствования.

И я поймал себя на мысли, что играть роль «хорошего дяди» стало трудновато. Не потому, что Гуля плохая, девчонка замечательная: живая, умная, любопытная, смелая. Просто я уже отвык, что рядом постоянно находится кто-то, кроме Фаэлины.

Одно дело — принять гостей раз в месяц или посидеть часика три в кругу простых жителей деревни, послушать деревенские сплетни, выпить медовухи, пошутить. И совсем другое — когда рядом всегда есть ребёнок, которого нужно чем-то занять.

И не вручишь ведь ей смартфон, не пошлёшь в компьютер играть. Нет здесь подобного.

Не то чтобы я жалел, что пригласил Гулю. Она искренне радовалась каждому новому открытию, и эта радость была заразительной. Я чувствовал гордость, когда у ребенка получались упражнения. Когда она притащила полную корзину подосиновиков и потребовала, чтобы Фаэлина пожарила их к ужину, я улыбался. Когда она, вымокшая до нитки, но сияющая, тащила ведерко с трепыхающейся рыбой, я вспоминал себя в её возрасте.

Но к вечеру третьего дня мне уже хотелось и в одиночестве посидеть. Отдохнуть от энергичной егозы.

И ещё одно — тянуло обратно в мастерскую.

Эксперименты, которые я оставил перед поездкой в Циншуй, ждали продолжения. Я почти нашёл решение одной давней проблемы — той самой, что не давала мне покоя уже семь лет. На столе в мастерской стояли полдюжины пробирок с разными составами, лежали раскрытые трактаты, на полях которых я делал пометки. Ещё месяц-другой практической работы и я, возможно, нащупал бы нужную формулу.

Но будет странно и не слишком вежливо, если я вдруг запрусь в своей мастерской, оставив Гулю на Фаэлину. Сам пригласил, Китт, вот и думай, что с этим делать.

Фаэлина, конечно, не стала бы возражать. Она любила возиться с Гулей, и девчонка к ней тянулась. Но я бы чувствовал себя… неловко. Будто спихнул на жену свое занятие.

Подумав, я нашёл выход. Нужно найти занятие, которое будет интересно нам обоим. Такое, чтобы Гуля не скучала, чтобы чувствовала себя причастной к чему-то важному, и чтобы я при этом мог работать.

На следующее утро Фаэлина привлекла девчонку к своим делам. Утром они вместе ходили кормить кур и собирать яйца — занятие, которое Гуля восприняла с неожиданным энтузиазмом. Потом была прополка грядок — занятие, к которому Гуля отнеслась уже без восторга, но Фаэлина умудрилась превратить и это в игру «Давай посмотрим, кто быстрее прополет свою грядку». Потом они собирали яблоки в саду.

Пока они занимались женскими делами, я устроил бардак в мастерской.

Надо сказать, мастерская у меня была местом, где царил определённый порядок. Каждая банка с реактивами стояла на своём месте. Каждая ступка, каждый перегонный куб, каждый пузырёк — всё было разложено так, чтобы я мог найти нужную вещь с закрытыми глазами.

Но для Гули я расстарался: вытащил из шкафа пару стопок старых бумаг и дневников, которые уже давно не трогал, рассовал кисточки и прочие инструменты по разным углам. Создал видимость творческого хаоса.

Когда я закончил, мастерская выглядела так, будто здесь прошёл небольшой ураган.

После обеда я перехватил племянницу, когда она уже собиралась бежать с Фаэлиной в сад.

— Гуль, — позвал я, стараясь придать голосу загадочную нотку. — У меня к тебе важное дело.

Она замерла на полпути, и её глаза тут же загорелись.

— Дело?

— Точно. Мне нужна помощь в мастерской.

Гуля перевела взгляд на закрытую дверь, за которой я еще неделю назад проводил бóльшую часть своего времени.

— Там, где ты зелья варишь?

— Именно.

Она посмотрела на Фаэлину, та пожала плечами.

— А что делать надо? — спросил ребенок, уже делая шаг в сторону мастерской.

— Порядок навести, — сказал я, отворяя дверь. — Там у меня немного… запущено.

Я толкнул дверь, и Гуля заглянула внутрь.

Её глаза расширились.

Мастерская и правда производила впечатление. Не потому, что была грязной — нет, я следил за чистотой, особенно там, где дело касалось реактивов. Но огромное количество инструментов, колб, пробирок, перегонных кубов, ступок, баночек с травами, стопок бумаг, раскрытых книг и исписанных листов создавало атмосферу лаборатории безумного алхимика.

— Ого… — выдохнула Гуля.

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне здесь всё разобрать, — сказал я, стараясь говорить небрежно, как о чём-то обыденном. — Рассортировать пустые склянки, протереть пыль, разложить бумаги. А я пока поработаю над одним рецептом.

— А я смогу? — в голосе девчонки слышалось сомнение, но глаза уже шарили по комнате, оценивая масштаб бедствия. Не успел я ответить, как Гуля выпрямилась, расправила плечи и решила. — Конечно смогу!

Я сдержал улыбку. Польщённая доверием и важностью миссии, племянница уже шагнула в мастерскую, готовая свернуть горы.

— Тогда давай договоримся, — сказал я, впуская её внутрь. — Во-первых: аккуратность. Ничего не ронять, не бить.

Гуля кивнула, глядя на ряд пузырьков с разноцветными порошками.

— Во-вторых: если нужно пояснение, спроси меня. Я буду работать здесь же, за этим столом. В-третьих: если что-то все-таки упало, разбилось, пролилось — не паникуй, просто позови меня. Поняла?

— Поняла, — серьёзно ответила она.

— Тогда давай, начинай. Пустые склянки — вон в те ящики, чистые тряпки под раковиной. Бумаги… пока сложи на стол у стены, потом разберёмся.

Если бы я составлял технику безопасности для зельеварных мастерских, первое, что я сделал бы — запретил брать туда детей. Слишком много опасного, слишком много того, что могут разбить или перевернуть не в меру любопытные детские пальцы. Но все, что может взорваться, обжечь или оплавить что-либо, я уже убрал, так что спокойно уселся за свой рабочий стол, развернул перед собой чистый лист и принялся за вычисления.

Работа, которую я обдумывал последние годы, была сложной даже по моим меркам. Я замахнулся на рецепт, который опережал бы современную алхимическую науку лет на двести. Не просто улучшенное зелье регенерации или усиления — нет. Я работал над составом, способным воздействовать на энергетическую структуру практика на клеточном уровне, восстанавливая то, что считалось невосстановимым. Мои собственные надорванные меридианы, повреждённые бесконтрольным употреблением зелий в Заставном, были лишь частью проблемы.

Можно было использовать для себя те организмы, которые восстанавливали энергетику практиков после карательного эликсира, но как я уже понял, любое вмешательство в организм может аукнуться самым неожиданным образом. Поэтому я и не заменил себе органы, как сделал для практиков в Заставном, поэтому и зелье пытался сделать максимально безопасным, чтобы даже ГОСТ не нашел, к чему придраться.

Черновая формула уже была готова, но чистовая не складывалась. Я перебирал варианты, перепроверял коэффициенты, делал пометки на полях, потом вычёркивал и начинал заново. Это была та работа, которая требовала тишины, сосредоточенности и кучи времени.

Гуля тем временем с головой погрузилась в процесс уборки. Она оказалась удивительно усидчивой, когда дело касалось чего-то, что она считала важным. Я слышал, как она тихонько напевает себе под нос, открывая и закрывая ящики. Склянки позвякивали, укладываясь в аккуратный ряд. Влажная тряпка скользила по полкам.

— Дядь Китт, — раздался её голос через какое-то время. — А куда эти?

Я поднял глаза. Она стояла у шкафа с тремя коробками, в каждой из которых лежали пустые склянки разного размера и формы.

— На левую полку снизу — маленькие, на десяток капель, — сказал я. — В средний ряд — средние, для стандартных порций. В верхний — большие, для хранения концентратов.

— Поняла! — она снова принялась за работу, и я вернулся к своим расчётам.

Прошёл час, может, полтора. Я уже погрузился в мир формул настолько, что перестал замечать окружающее, когда Гуля снова подала голос.

— Дядь Китт, — сказала она. — А это тоже убирать?

Я поднял голову. Она стояла у низкого стола у стены, где я навалил стопки старых бумаг и дневников. Тех самых, которые специально вытащил из шкафа для антуража.

— Да, — кивнул я. — Рассортируй, если не сложно. Можешь сложить их на полки в шкафу. Можешь просто стопками разложить.

— А как сортировать?

— По темам. Там в основном старые записи, дневники, наброски. Если увидишь что-то про травы — в одну стопку, про зелья — в другую. Остальное можешь просто сложить аккуратно.

Гуля кивнула и принялась за дело.

Я думал, что её увлечёт гербарий из высушенных трав, который лежал на соседней полке. Или алхимические инструменты — блестящие, необычные и (как я думал) привлекательные для детского взгляда. Но нет. Гуля равнодушно прошла мимо засушенных растений, мельком глянула на медные перегонные кубы и принялась за бумаги.

С величайшей осторожностью — как ей, по крайней мере, казалось — она принялась перебирать стопки. Я краем глаза наблюдал за ней, одновременно пытаясь вывести нужную формулу.

Она брала каждый лист, разворачивала, смотрела, складывала обратно. Иногда задерживалась на рисунках, которые я когда-то делал на полях. Иногда морщила лоб, пытаясь разобрать мой почерк.

Потом она открыла первый дневник. Перелистнула страницу. Потом ещё одну. Я слышал шелест бумаги, но не обращал внимания.

Потом она раскрыла другой дневник. Пролистала первые страницы. Остановилась.

— Дядь Китт, — позвала она. — А что это за записи?

— Какие? — не поднимая головы, спросил я.

— Ну… тут какие-то рисунки. И схемы. И написано… — она замолчала, пытаясь разобрать каракули. — «Скрещивание…» чего-то?

Я поднял голову.

Она держала в руках старый, потрёпанный блокнот. За годы темная обложка выцвела до бледно-серого цвета. Корешок потрескался, несколько листов торчали неровно — блокнот явно видел лучшие дни. Я даже не сразу вспомнил, что там внутри.

— Дай посмотреть, — я протянул руку.

Гуля подошла и протянула блокнот. Я раскрыл его, пролистал несколько страниц.

Это были мои старые записи. Лет семь назад меня на какое-то время увлекла идея скрещивания духовных зверей. Я думал, что если удастся вывести небольших, управляемых духовных животных, они могли бы приносить пользу — например, охранять дома или помогать в сборе трав. В блокноте были схемы, неаккуратные рисунки, заметки на полях, понятные только мне. Какие-то расчёты, которые сейчас выглядели неполными и смешными.

Идеи, которые так и остались идеями.

— Это старые наброски, — сказал я, возвращая блокнот. — Я когда-то думал заняться разведением духовных животных. Хотел вывести мелких, безопасных, которые могли бы помогать людям.

— Духовных животных? — Гуля взяла блокнот так бережно, словно он был сделан из хрусталя. — Как драконы?

— Драконы? — я усмехнулся, покачал головой. — Нет, пожалуй. Драконы немного другого масштаба. Тут я думал о чём-то помельче. О ком-то вроде духовных кошек или птиц. Чтобы они могли чувствовать перепады Ци, помогали в поиске трав, охраняли дом.

— И получилось? — в голосе Гули слышалось восхищение. — Я никогда не слышала о духовных кошках.

— Потому что их нет. Но я выяснил, что практически каждое животное можно сделать духовным, хватило бы только Ци и специальной еды. Мне не хватило времени и желания этим заниматься. Появился новый проект, и стало не до того.

Я вернулся к своим расчётам, а вот Гуля к сортировке не вернулась. Девочка села на низкий табурет у стены, положила блокнот на колени и принялась его изучать.

Я сначала не придал этому значения, но прошло десять минут. Двадцать.

Я нащупал новый вариант формулы, проверил его, выругался сквозь зубы — не сходилось — и потянулся за новой бумагой.

Гуля всё ещё сидела с блокнотом.

Она внимательно читала. Палец медленно скользил по строкам, губы шевелились, повторяя написанное. Иногда она возвращалась на несколько страниц назад, перечитывала, сверялась с рисунками. Её брови то сходились к переносице, то удивлённо взлетали вверх.

Я отложил карандаш.

Гуля сидела, уткнувшись в потрёпанные листы, и глаза горели. Девочка нашла что-то себе по душе. Из всего, что было в мастерской — из всех блестящих инструментов, ярких гербариев, таинственных пузырьков — её зацепили старые, давно забытые записи.

— Нравится? — спросил я.

Гуля вздрогнула, подняла голову. Её глаза были широко раскрыты, и в них плескалось что-то, что я отлично помнил по себе.

— Дядь Китт, — сказала она тихо, почти благоговейно. — А почему вы не продолжили?

— Не продолжил что?

— Ну, это, — она помахала блокнотом. — Скрещивание. Разведение. Вы же почти все придумали! Вот здесь вы писали… писали… — она быстро зашелестела страницами, нашла нужную, ткнула пальцем в абзац. — Вот! Если взять кошку с высоким духовным потенциалом и скрестить с лесным котом, у которого… у которого в роду был духовный предок…

Я подошёл ближе, вчитался. А девочка удивляла меня все больше: говорила, предлагая те или иные варианты развития. Она успела не только просмотреть записи, но и анализировать, сопоставить. Гуля нашла ту самую схему, на которую я когда-то возлагал большие надежды, пока не понял, что для её реализации нужно слишком много ресурсов, времени и, главное, удачи, и практически поняла ее. Без малейших знаний биологии, селекции.

— Это сложно, Гуль, — сказал я, присаживаясь рядом. — Нужно не просто скрестить двух животных одного вида. Нужно проверить их потенциал — нужны животные с высокоразвитой энергетикой, нужно чтобы у них совпали энергетические потенциалы, проследить, чтобы потомство не погибло на первой неделе, если сила окажется слишком большой для слабого тела. И даже тогда — нет гарантии, что через месяц или даже год зверь станет духовным.

— Но вы же могли попробовать? — не сдавалась она. — У вас же есть деньги, есть время…

— Теоретически — мог бы, — осторожно ответил я. — Но имей в виду, что это лишь заметки. Наброски идей.

— Тут очень детально все написано, дядя Китт. Вот тут — про ускоренный рост через питательные смеси, а тут — про закрепление этих, как их… се-лек-ци-онных признаков. Кстати, что такое эти «признаки»?

Я вздохнул. Объяснять ребенку основы генетики и духовной селекции… Н-да…

Однако глаза у племянницы горели так искренне, что я решил показать и рассказать.

— Ладно, садись, будем разбираться.

Гуля тут же подскочила, устроилась на табурете напротив, положив блокнот на колени.

— Представь, — начал я, рисуя на листе круг, — что любое живое существо — это мешок. И у каждого мешка есть стенки. У одних стенки тонкие, как паутина, — Ци проходит сквозь них легко, входит и выходит, не задерживаясь. У других — толстые, как кожа. Такую стенку Ци пробивает с трудом, но уж если пробила — держится крепко.

Гуля нахмурилась, явно пытаясь представить мешки.

— Духовный зверь — это тот, у кого стенки достаточно толстые, чтобы удерживать Ци внутри. Если стенки толстые у нескольких поколений зверей подряд, животные учатся использовать её. Возникают духовные лисы, которые могут инстинктивно использовать пламя, или ускорять себя, используя энергию. А обычная кошка… ну, у неё стенки как марля. Ци проходит насквозь, даже не замечает.

— А если кошку накормить специальной едой? — тут же спросила Гуля. — Вы писали про питательные смеси!

— Писал, — кивнул я. — Но представь, что ты будешь лить в марлевый мешок супчик. Суп вольётся и выльется обратно. Чтобы стенки стали толще, нужно, чтобы они такими родились. Поэтому я и думал о скрещивании. Если взять кошку с чуть более плотными стенками — таких немного, но они встречаются, обычно у них самих в роду были духовные предки — и лесного кота, у которого предок был уже почти духовным, есть шанс, что у их потомства стенки будут ещё плотнее. Да, не у всех, потому что не бывает одинаковых детей, но если потомство будет большим, мы можем выбрать тех, у кого стенки плотнее, чем у родителей.

Гуля задумалась, подбирая сравнение.

— Если взять двух лошадей, из которых одна быстрая, другая сильная, то их жеребёнок может быть и быстрым, и сильным?

— Именно, — я удивился тому, как быстро она схватила суть. — Только здесь всё сложнее. Лошади — это просто. Сила и скорость передаются по понятным правилам. А с духовной природой не всегда складывается. Иногда у родителей с толстыми стенками рождается детёныш с тонкими. А еще духовные звери, когда вынашивают потомство, отдают ему часть своей силы. Если родители сильные, если их Ци течёт ровно и спокойно, детёныш получает хороший потенциал. Хороший запас для изменений. А если родители слабы или их энергия недостаточна, даже при хороших задатках зверёныш может родиться пустым.

Дальше я объяснил ребенку про продуктивность, экстерьер, адаптивность.

Гуля перелистывала мои старые записи, уже не задавая вопросов. А я смотрел на неё и думал о том, что сейчас происходит в её голове. О том, как она, может быть, уже примеряет на себя роль селекционера.

— Дядь Китт, — сказала она наконец, — а можно я заберу эти записи? Ну, почитать?

— Можно. Только обращайся аккуратно. И если что-то непонятно — спрашивай.

— Конечно! — Гуля прижала блокнот к груди так, будто я мог передумать и отобрать. — А мы можем потом попробовать разводить зверей?

— Как ты себе это представляешь? Звери хитрые, сильные и, главное, не все хотят, чтобы их разводили. Попробуй-ка загнать духовного волка в клетку и заставить его жить по расписанию.

Гуля задумалась, сморщив лоб. Потом вдруг захлопнула блокнот и посмотрела на меня с видом заговорщицы.

— Дядь Китт, а давай попробуем?

Я чуть не поперхнулся воздухом.

— Что попробуем?

— Ну это! — она помахала блокнотом. — Разводить! Я помогу! Честно-честно!

— Гуль, — я постарался говорить мягко, но твердо, — это очень тяжелый труд. Это тебе не грибы собирать. Нужны специальные клетки, вольеры, куча времени и, самое главное, сами духовные звери. Их еще поймать надо.

— А мы маленьких поймаем! — выпалила Гуля. — Маленьких всегда легче приручить, вы же сами написали! Вон, в лесу, где мы гуляли, я видела норки какие-то! Там наверняка кто-то живет!

— Норки могут быть чьими угодно. От мышей до ядовитых змей, — наставительно заметил я. — И потом, клетки… У меня нет готовых клеток для духовных зверей.

— А из чего их делают? — не унималась девчонка. — Из дерева? Из металла? Вы же мастер! Вы всё можете! — это «всё можете» было сказано с такой искренней верой в мою гениальность, что я даже слегка растерялся. — А я вам помогать буду! И кормить, и убирать, и смотреть! Я быстро учусь!

Она смотрела на меня снизу вверх своими глазищами, и в них плескалась такая буря энтузиазма, что я понял: просто так отделаться «это сложно» не получится. Придется либо разрушать мечту прямо сейчас, либо…

— Это не развлечение на пару недель, пока ты здесь гостишь, — покачал я головой. — За зверями придется присматривать годами.

— Ты же алхимик! Папа говорил, что ты все можешь. Неужели с помощью зелий нельзя быстро вырастить зверей?

Я задумался. В принципе можно ускорить рост, ускорить половое созревание. Можно даже добиться того, чтобы зелья не портили генетику. Да и вообще — звери куда лучше людей переваривают зелья. Они и ядра других зверей переваривают, а вот меня попытка съесть такое ядро может и убить, при всех моих сопротивлениях.

— К тому же у нас дома во дворе есть место, — быстро добавила девчонка. — Папу я уговорю. Если мы наловим духовных зверей, сможете телепортировать их в Циншуй?

И вот в этот момент я поймал себя на мысли, что, кажется, влип. С одной стороны, возня с духовными зверями — геморрой, от которого я когда-то благоразумно отказался. С другой — я, похоже, и сам получаю удовольствие от этой идеи. Да и не для этого ли я наводил бардак — чтобы найти совместное занятие, интересное для обоих?

— Ладно, — сдался я, старательно пряча улыбку. — Уговорила. Но с условием.

— С каким? — насторожилась Гуля.

— Ты — главный помощник, значит, и отвечаешь за всё наравне со мной. Если беремся — доводим дело до конца, даже если надоест или станет трудно. Договорились?

Гуля торжественно кивнула и, подумав, протянула мне мизинец.

— Договорились! Даю слово!

Я скрепил договор мизинцем, чувствуя себя полным дураком. Но, черт возьми, на душе стало тепло.

Фаэлина, заглянувшая в этот момент в мастерскую, застала странную картину: мы с Гулей, серьезные, как два заговорщика, пожимаем друг другу мизинцы над растрепанным блокнотом.

— Я даже спрашивать не буду, — покачала головой жена. — Но обед через час. Надеюсь, ваши тайные дела подождут?

— Еще как подождут! — Гуля подпрыгнула на месте. — Теть Фаэлина, мы с дядей Киттом теперь ученые! Мы будем зверей разводить!

А еще будем тренироваться. Гуля уже тренируется, уже выполняет показанные упражнения. Завтра же присоединюсь к ней и начну приводить себя в порядок. Хватит этой сонной неги, растянутой на семь лет.

Я проснулся затемно. За окном ещё только-только начинало сереть, петухи молчали, и даже Фаэлина спала, свернувшись под одеялом.

Я тихо выбрался из-под одеяла, натянул штаны, рубаху. Фаэлина даже не шевельнулась — только чуть засопела, когда я поцеловал её в висок.

Натянув сапоги, вышел во двор, глубоко вдохнул утреннюю сырость. Туман стоял такой плотный, что дальше крыльца ничего не разглядеть. Я планировал сегодня размяться во дворе, но неожиданно понял, что хочу большего.

Я сосредоточился, нащупал печать для телепортации в девяти километрах отсюда — там, где река делала резкий изгиб, огибая скальный выступ. Там даже в самый ясный день редко кто-то из деревенских появлялся, а уж таким серым утром точно никого не будет.

Ещё месяц назад я предпочёл бы прогуляться до речки. Час-другой ходьбы по утренней прохладе, когда можно ни о чём не думать, просто слушать птиц и смотреть, как солнце поднимается над холмами. Телепортация же приносила тупую, тянущую боль, которая разливалась по каналам, напоминая о каждой трещине, каждом надрыве, которые я заработал в Заставном. После неё руки дрожали, а в висках стучало.

Еще месяц назад я бы предпочел комфорт. Но сейчас я шагнул в Тень.

Черное, абсолютно непроницаемое марево сомкнулось вокруг, и в тот же миг по энергоканалам ударило знакомой болью. Меридианы, которые я так и не смог восстановить до конца, вспыхнули огнём, точно кто-то провёл по ним пышущим жаром факелом. Зубы сами собой сжались до скрежета — сколько ни пытался, не смог привыкнуть к этой боли. Но что нас не убивает, не слишком-то и страшно, верно?

Мгновение спустя я стоял на берегу, и боль уже отступала, оставляя после себя тупую пульсацию по всему телу.

Я усмехнулся, разминая затёкшую невесть от чего кисть.

Рядом шумела река. Здесь, в верховьях, она была совсем другой — не широкой и спокойной, как у деревни, а быстрой, холодной, с перекатами. Вода кипела белой пеной. Берег, где я стоял, обрывался скальным выступом и с трёхметровой высоты открывался вид на тёмную, глубокую воду.

Я скинул сапоги, стянул рубаху, отбросил в сторону. Разбежался — и прыгнул.

Вода встретила холодом, который обжёг кожу, перехватил дыхание, несмотря на всю мою холодоустойчивость. А я уже вынырнул и поплыл против течения.

Бурлящий поток пытался развернуть меня, закрутить, вышвырнуть обратно, но стихия проигрывала перед силой практика. Каждый гребок выносил меня вперёд на метр. Плечи, спина, руки работали слаженно и с бешеной эффективностью.

Обычный человек проплыл бы эти сто метров за десять минут (если бы не утонул раньше, если бы его не затянул в глубину водоворот, если бы не свело судорогой ноги, если, если, если). Я же покрывал расстояние в три-четыре раза быстрее, выкладываясь на полную, не жалея сил.

Тело слушалось идеально. Каждая мышца, каждая связка, каждый позвонок — всё работало, как часы. Я чувствовал, как кровь разгоняется по сосудам, как лёгкие, огромные, как кузнечные мехи, забирают воздух, как сердце — медленными, мощными ударами гонит кровь по телу вместе с Ци.

Я плыл вверх по течению, против быстрины, и река сдавалась. Я брал каждый метр силой, скоростью, выносливостью, которых у обычного человека быть не может.

Проплыв триста метров, я развернулся и позволил течению нести меня обратно. Отдышался. Потом снова рванул вверх.

Я гнал себя, пока мышцы не начали гореть, а лёгкие — требовать передышки. Пока сердце не начало биться куда чаще, пока холодная вода не стала казаться тёплой. Пока боль в каналах, оставшаяся после телепортации, не утихла окончательно, вытесненная физической усталостью.

Когда это произошло, я выбрался на берег, сел на гладкий валун и прикрыл глаза, уходя в медитацию.

Я выровнял дыхание — медленный вдох, задержка, выдох. Ещё раз. Ци в теле, разогнанная нагрузкой, послушно потекла по каналам, заполняя их, согревая, успокаивая.

А потом я развернул свое осязание на полную — на пятьдесят семь метров вокруг себя, на расстояние, ранее казавшееся мне невозможным.

Всё вокруг дышало энергией, везде пульсировала жизнь. В реке сновали рыбы. В воздухе над рекой — лёгком, прозрачном, насыщенном утренней влагой, сновала мошкара. В земле подо мной — тяжёлой, плотной, прохладной — двигались черви, в нее впивались миллионы корешков. Но человек успел оставить след и здесь — на полуметровой глубине я обнаружил изогнутую медную монетку.

Я чувствовал каждый лист, каждую травинку, каждую песчинку на дне. Течения энергии пронизывали мир, переплетались, создавали водовороты, течения и узоры, которые я научился различать несколько лет назад. Чем больше я уделял времени медитации, созерцанию мира, тем больше этот мир мне открывал.

А ведь Гуань-ди ушёл в медитацию на несколько десятков лет, — вдруг посетила меня мысль. — Не на час, не на день и не на месяц — на десятилетия. И всё это время он изучал мир, разбирался, как он работает. Он учился видеть связи, которые я даже не могу вообразить. Чего он достиг там, в этой глубине понимания взаимосвязей всего живого? Чему научился? Что теперь может?

Я открыл глаза и усмехнулся. Зависть — не лучшее качество для практика. Да, Гуань-ди мог сидеть в медитации десятилетиями, но у него не было Гули, которая через час проснётся и начнёт трясти дом вопросами. У него не было Фаэлины, которая ждала бы его к завтраку. У него не было мастерской с недописанной формулой, не было планов по поимке духовных зверей.

Я встал, отряхнулся, натянул рубаху и сапоги и снова шагнул в черную мглу. Снова окунулся в боль — и на этот раз она пришла сразу, как только я шагнул. Каналы взвыли, напоминая о каждом моём решении, каждом зелье, каждой битве, где я выбирал силу вместо осторожности. Где-то в позвоночнике стрельнуло, в груди сжалось, и на миг я подумал, что сейчас не выйду, что Тень просто удержит меня, размажет…

Но вынырнул посреди двора. Сердце заколотилось, я перевел дыхание и почувствовал, как кровь стучит в висках, как разливается по телу боль.

— Бодрит…

Фаэлина уже накрывала на стол. Услышав шаги, она обернулась. Её брови удивленно взлетели, напомнив мне, что я давно не разминался, выкладываясь на полную.

— Куда ходил? — спросила девушка, окидывая взглядом мои мокрые волосы, прилипшую к телу рубаху.

— Разминался, — я стянул рубаху через голову и бросил её на перила крыльца. Стянул сапоги и тоже оставил на крыльце. — Был в верховьях.

Фаэлина кивнула и выставила на стол тарелку с парящей кашей.

Я сел за стол, оглядываясь на двор, на сараи, на пустующие участки за забором. Вчерашний энтузиазм казался чересчур уж энтузиазным. Мы с Гулей строили великолепные планы, когда обсуждали, каких зверей будем ловить и как их использовать. Но утро отрезвляло, показывая, что подготовка нужна обстоятельная.

Сперва стоит определиться, с какими зверями работать: волки — нет, слишком уж долго ждать приплод, да и брать придется щенят, растить. Лисы? Кошки, как обсуждали? А сколько ждать, пока среди них появится некто с духовными корнями?

Поразмыслив, я решил, что небольшие духовные зверьки, «шерстокрылы», похожие на помесь белки и летучей мыши, которые живут в дуплах старых деревьев в десятке километров от деревни, будут идеальны для первого опыта. Они уже с духовными корнями, так что не нужно будет поколениями скрещивать животных, гадая, получится ли вывести духовных зверей. К тому же зверьки низшего ранга и почти не опасны. Питаются насекомыми и фруктами, с прокормом проблем не будет.

Значит, нам нужно несколько небольших вольеров. И сделать их лучше из металла. В Циншуе есть кузнецы, вот у них и закажу каркасы. Вопрос в сроках.

Я поморщился, прикидывая, сколько уйдет времени на подготовку такого заказа. Кузнецы в работе не нуждаются, но и не настолько завалены заказами, чтобы отказаться от выгодного. Если заплатить хорошо — возьмутся. Если заплатить очень хорошо — сделают быстро.

А ещё нужно будет закупить расходники для зелий. Плюс — материалы для духовных формаций под клетками, чтобы обеспечить животных энергией. Плюс корма…

Список разрастался на глазах.

Гуля ещё спала — девочка вчера, похоже, до ночи сидела над записями, так что умаялась. Будить её раньше времени не захотел, и с собой в город не потянул. Менять одежду на выходную тоже не стал: нацепил на пояс кошель с деньгами, поверх одежды накинул плащ с капюшоном.

Телепортация до города без Гули прошла в три шага. Снова пришла боль, и с каждой телепортацией она только нарастала. Не такая острая, как утром, когда я еще не разогрелся, но достаточная, чтобы стиснуть зубы и на несколько мгновений замереть у стены в переулке Циншуя, пережидая, пока перестанут дрожать пальцы.

Квартал мастеров гудел. Здесь всё было по-своему правильно: звон молотов, запах жженого угля, скрип телег, гружёных тем самым углем.

Первый кузнец, к которому я зашёл, молодой мужчина с руками в чёрных пятнах, выслушал меня с интересом, но когда речь зашла о клетках с прутьями толщиной в мизинец, засомневался.

— Для скота такие не делаем, господин хороший. Быкам и лошадям хватает и потоньше. А для зверей… — он почесал затылок. — Я за такое не возьмусь, честно скажу.

Я поблагодарил и пошёл дальше. Второй кузнец, работавший вдвоём с сыновьями, заинтересовался, назвал цену, от которой у меня дёрнулся глаз, и срок в две недели. Тоже не подходило. Зато он отправил меня к Магару, крепкому мужичку лет шестидесяти с лишним, с седой бородой клинышком и крепкими широкими ладонями. Мужчина сидел на лавке перед воротами и щелкал тыквенные семечки.

Этот уже выслушал, вручил мне бумагу и потребовал чертеж.

— Для кого клетка-то? — спросил он, изучая схематичный набросок.

— Для зверей.

— Для зверей? Духовных, наверное, зверей? Прутья в палец, шаг мелкий, поддон сплошной… Ладно, мил человек, дело ваше. Я таких клеток не делал, да и вообще мало кто делал. Это ж сталь нужна особая, закалка — и та не всякая выдержит. Духовный зверь, он в клетке сидеть не захочет.

— Я сам усилю клетку рунными цепочками, — пояснил я. — Нанесу укрепляющие формации по периметру. Главное — сделайте клетку.

На лице Магара отразилась сложная гамма чувств: от недоверия до уважения. Он ещё раз посмотрел на чертёж, потом на меня, потом снова на чертёж.

— Рунными, говоришь… — протянул он. — Так ты, выходит, мастер по части духовного? А я смотрю, что-то не похоже на обычного заказчика. В общем, сделать-то сделаю. Только сроки…

— Мне нужно быстро. Чем быстрее, тем лучше.

— Быстро — это сколько?

— Сутки?

Кузнец крякнул.

— Ты, парень, шутишь. Тут работы на неделю, если не спешить.

Я потянулся к кошелю.

— Заплачу в полтора раза больше вашей обычной цены, если сделаете быстрее.

Глаза Магара сузились. Он перевёл взгляд с кошеля на меня, потом обратно.

— В два раза, — сказал он твёрдо. — И задаток — половина. Тогда я сыновей подключу, будем в две смены работать. Сделаем за пару суток.

— Идет. Сколько за четыре клетки?

— Четыре⁈ — Магар чуть не поперхнулся. — Ты что, целую стаю пленить задумал?

— Пока — четыре. Возможно, понадобятся ещё. Так сколько?

Кузнец назвал сумму. Я мысленно прикинул оставшиеся деньги, вздохнул и отсчитал задаток. Магар тщательно пересчитал монеты, кивнул и протянул руку.

От кузнеца я направился в торговую часть города, туда, где лавки жались друг к другу, образуя узкие улочки, пахнущие травами, маслами и старыми книгами. Здесь, в отличие от квартала мастеров, царила совсем другая атмосфера — неторопливая, даже сонная.

Лавка артефактора нашлась в конце улицы — маленькая, неприметная, с вывеской, которая, казалось, не менялась лет пятьдесят. Дверь скрипнула, когда я вошёл, и внутри меня встретил запах старого металла, пыли и чего-то сладковатого, похожего на ладан.

Хозяин — старик с трясущимися руками и живыми глазами — сидел за столом и ковырялся в магическом светильнике.

— Здравствуйте, — сказал я, оглядывая стены, увешанные амулетами, браслетами, подвесками и прочей артефакторикой разной степени древности. — Я ищу накопители. Можно слабые, можно пустые, можно старые.

Старик поднял на меня взгляд.

— Для чего?

— Для себя.

Он никак не отреагировал на укол и лезть с дальнейшими расспросами не стал. Вместо этого отодвинул свой светильник, покопался в ящике стола и выложил передо мной с десяток небольших предметов: несколько кристаллов в оправе, пару медных пластин с гравировкой, три амулета на кожаных шнурках.

— Рабочие, но слабые. Новые-то сейчас дороги, а эти для серьёзной работы не годятся. Пойдут?

Я взял первый кристалл, подал в него кроху Ци. Структура цела, каналы не нарушены. Для моих задач — усиления клеток, питания формаций — подойдёт идеально. Остальные оказались не хуже.

— Сколько за всё?

Старик назвал цену, которая показалась мне даже ниже ожидаемой. Видимо, эти накопители действительно никому не были нужны.

Я отсчитал монеты, собрал покупки в мешок и вышел. На душе было спокойно — основная часть дел сделана. Оставалось последнее.

Лавка с травами, которую поставил в городе Самир, встретила меня запахом сушёных трав и почему-то воска. Сам хозяин, мужчина, когда-то работавший на острове, сидел за прилавком, перебирая корешки. Когда я вошёл, он поднял голову, пару секунд смотрел на меня, а потом расплылся в легкой улыбке. Узнал.

— Китт? Давно не заглядывал! Слышал, ты теперь в деревне осел?

— Ага, — согласился я, оглядывая стеллажи. — Люблю покой.

Фраза, которую я совсем недавно произнес бы с полной уверенностью, показалась мне натянутой и не слишком правдивой.

— Понимаю. Что нужно?

Я перечислил. Травник поморщил лоб, почесал щеку.

— Успокоительные, антипаразитарные… Что, заключил договор с фермерами?

— Угадал.

Травник посмотрел на меня поверх очков, покачал головой, но комментировать не стал. Вместо этого он углубился в лавку, шурша мешками и переставляя склянки. Из-за стеллажей мужчина вышел уже с увесистым мешком и несколькими коробочками: выложил их на прилавок и начал пересчитывать, взвешивать, заворачивать в плохую желтую бумагу, что уже считалось знаком качества.

Когда всё было упаковано и пересчитано, я расплатился. Сумма оказалась ожидаемой — травы всегда стоили дорого, особенно духовные и хорошие.

— Китт, — окликнул меня мужчина, когда я уже взялся за дверную ручку. — Ты в свою лавку давно заходил?

Я обернулся.

— С год там не был, в основном в цех наведываюсь. А что?

Травник снова почесал щеку.

— Ты это… зашел бы. Посмотрел, чем твое дело живет, и как твои люди дела ведут.

Лавка Крайслеров находилась на главной торговой улице, и её нельзя было не заметить — вывеска с гербом Дома, широкая дверь, застеклённые витрины. Это место в прошлом выглядело презентабельно, даже богато, и на первый взгляд сейчас хуже смотреться не стала. Стекла вымытые, на территории перед лавкой чистенько, убрано. Но я остановился метрах в пяти, разглядывая витрины, и обнаружил различие.

Товара на полках стало меньше. Зелья, выставленные на обозрение, стояли в красивых флаконах, но цвет их казался странным, не совсем обычным. Сторонний человек вряд ли углядит разницу, а вот для такого алхимика, как я, сварившего не одну тысячу литров зелий, различие видно.

Я толкнул дверь.

Внутри было пусто, но это ни о чем не говорило: в лавках достаточно высокие цены, чтобы народ не толпился, как у самой известной городской пекарни. За прилавком, облокотившись на стойку и глядя на меня с напускной приветливостью, стоял мужчина — лет сорока, с бледным, одутловатым лицом, на котором такое выражение казалось чужеродным.

Глаза его пробежались по моей одежде, задержались на мешке, затем опустились к поясу, где висел кошель. И кошель его порадовал — лицо расплылось в дежурной, натренированной улыбке.

— Добрый день, господин! Чем могу помочь? У нас отличные зелья, лучшие в городе, — заговорил он скороговоркой, обводя прилавок. — Есть укрепляющие, есть для восстановления сил, есть…

— Да, я посмотрю, — киваю, подходя ближе.

Мужчина замолк, не переставая улыбаться. Я заметил, как его взгляд снова скользнул к моему кошелю. Я выглядел, как крупный клиент. Лакомый кусок.

Я взял с прилавка первый попавшийся флакон. Зелье внутри было мутновато-зелёным и слишком ярким.

— Можно открыть?

— Я не думаю, что…

— Спасибо.

Я откупорил пробку, понюхал. Запах был слабым, неестественным — так пахнет вода, в которую капнули настойку, но не сама настойка.

Уже понимая, что увижу, смотрю на системное описание:

Я шагнул из Тени прямо за околицей деревни, под сень старого вяза. Мешки с покупками оттягивали плечо, в висках всё ещё пульсировало после череды телепортаций, но удовлетворение от сделанного перекрывало боль. Клетки заказаны, накопители куплены, травы для первых питательных смесей тоже взял.

В доме пахло свежими пирогами. Фаэлина, как всегда, хлопотала у печи, а Гуля сидела за столом, подперев щёку кулаком, и явно скучала. Увидев меня, встрепенулась.

— Дядь Китт! Ну наконец-то! Я уже думала, ты меня бросил!

— Не бросил, — я сгрузил мешки на лавку. — Дела делал. А теперь, стрекоза, у нас с тобой есть одно важное дело. Надо выбрать место для питомника.

Она аж подпрыгнула на лавке.

— Прямо сейчас⁈

— Прямо сейчас. — Я повернулся к Фаэлине. — Мы ненадолго. Часа на два-три.

— И не думайте, — покачала головой жена, вытирая руки о передник. — Обед через полчаса.

Возражать не хотелось — желудок и правда напоминал о себе.

За обедом Гуля вертелась как юла, едва касаясь еды. Она то и дело поглядывала в окно, проверяя, не стемнело ли, и строила предположения, куда мы пойдём. Я жевал молча, прокручивая в голове возможные варианты.

Наконец трапеза закончилась. Я перехватил Гулю, когда она уже рванула к двери.

— Сначала поговорим. Садись.

Она нехотя плюхнулась на стул, но глаза горели нетерпением.

— Я думал, что мы поставим клетки в сарае за домом. Места там хватит, от любопытных глаз подальше. Но потом я подумал ещё раз. Духовные звери — это не декоративные кролики. Они могут кричать. Особенно по ночам. Могут вонять. Соседи этого не поймут. Ни дядя Хорт, ни староста, ни тем более тётушка Марта. Если мы хотим заниматься этим всерьёз — нам нужно место вдали от людей.

— Дядь Китт! То есть у нас будет настоящее секретное место⁈

Я не сдержал улыбки.

— Что-то вроде того.

— Ура! — Она вскочила, чуть не опрокинув стул. — Мы будем ходить туда тайными тропами! Как настоящие практики!

— Ага. Но сначала эту базу нужно найти и обустроить. Так что собирайся. Надевай что поплотнее — будем по лесу лазать.

Гуля умчалась наверх и через три минуты спустилась в том же, в чём ходила со мной в прошлые разы: плотные штаны, сапожки, курточка. Волосы снова стянуты в тугой узел.

— Готова! — отрапортовала она.

— Тогда держись.

Я взял её за руку, подхватил мешок с накопителями (травы оставил дома — они пока не понадобятся) и шагнул в Тень. Короткий прыжок, ещё один.

Мы вышли в лесу, в десятке километров от деревни, там, где кончались пастбища и начиналась настоящая чаща. Воздух здесь был другим — влажным, густым, пропитанным запахом прелой листвы и грибов.

— Дядь Китт, а почему здесь? — Гуля огляделась.

— Потому что питомник должен быть в месте, куда никто случайно не забредёт. — Я двинулся вперёд, раздвигая ветки. — Ни пастухи, ни грибники, ни тем более дети. Ищи подходящее место, где можно поставить клетки.

— А как понять, что место подходит? — спросила она, когда мы остановились у небольшого ручья, чтобы напиться.

— Несколько условий, — я присел на корточки, набрал воды в ладонь. — Первое: земля ровная. Не придётся выравнивать площадку под клетки. Второе: рядом вода. Таскать её издалека — удовольствие ниже среднего. Третье: нет муравейников. Звери муравьев не любят, да и нам с тобой не нужны лишние укусы.

Я поднялся, оглядел окрестности.

— Четвёртое: над местом не должны нависать сухие деревья. Если упадёт — разнесёт и клетки, и формации. Пятое: поблизости не должно быть крупных нор. Мало ли, кто там водится и что умеет.

Искали мы долго. Часа три, не меньше. Обошли три поляны — одну отмели из-за близости болота (оттуда тянуло сыростью и стоячей водой, комары сожрут нас заживо), вторую — потому что прямо над ней нависала старая, полусухая сосна, третью — из-за огромного муравейника у края.

И наконец нашли.

Поляна пряталась за буреломом — таким же, как у моей целебной поляны. Нагромождение упавших стволов, переплетённых корнями и колючим кустарником, создавало естественную стену. Со стороны казалось, что за ней ничего нет.

— Сюда, — сказал я, беря Гулю за руку. Шаг по Теневой тропе — и мы уже по ту сторону.

Гуля ахнула.

Поляна была почти круглой, метров двадцать в диаметре. Земля — ровная, покрытая мягкой, изумрудной травой. С одной стороны к ней подступал ручей — узкий, быстрый, с чистой, прозрачной водой. С другой — поднимался пологий холм, поросший молодым сосняком. Солнце пробивалось сквозь кроны, заливая поляну тёплым, золотистым светом.

— Здесь, — сказал я, оглядываясь. — И ровно, и вода рядом. Сухих деревьев нет. Муравейников тоже вроде не видно.

— И бурелом со всех сторон! — подхватила Гуля. — Никто не пройдёт!

— Почти со всех, — поправил я. — С одной стороны проход есть, но мы его закроем.

Гуля кивнула, а потом вдруг спросила:

— Дядь Китт, а почему ты просто не поставишь охранную формацию? Это же проще!

— Проще, — согласился я. — Но формация может отпугнуть слабого зверя, может сообщить тебе, что зверь попытался проникнуть к клеткам, а вот чтобы защитную построить, нужно очень много энергии. Проще уж построить живую изгородь из духовных растений. Их не нужно будет подпитывать энергией, они сами растут.

— Поняла, — серьёзно кивнула Гуля. — А что теперь?

— Теперь — расчищать площадку.

Я огляделся. Место под клетки я выбрал заранее — в центре поляны, где земля была особенно ровной. Но мешали две вещи: старый, трухлявый пень у самого края и несколько валунов, торчащих из земли.

— Отойди, — сказал я Гуле.

Она послушно отошла к краю поляны.

Я подошёл к пню. Трухлявый, поросший мхом, он торчал из земли примерно по колено. Обычному человеку пришлось бы возиться с ним полдня — корчевать, пилить, выдирать корни.

Я ударил ладонью, вложив в удар Ци.

Пень взорвался. Щепки разлетелись во все стороны, как шрапнель. Труха поднялась облаком. Там, где только что была корявая, некрасивая культя, осталась ямка с обломанными корнями по краям.

Гуля стояла с открытым ртом.

— Дядь… — выдохнула она. — Это… это было…

— Дыши, — усмехнулся я. — Теперь камни.

Валунов было три. Два — размером с большой арбуз, один — с собаку. Я сосредоточился, нащупал печать в сотне метров отсюда — там, где лес расступался, образуя небольшой овражек, заваленный старой листвой. И телепортировал камни один за другим.

Тень качнулась, принимая груз. Камни исчезли с поляны и возникли в овражке, подпрыгнув на мягкой подстилке из прелых листьев. Я перевёл дух — тройная телепортация подряд отозвалась в каналах ноющей болью, — но виду не подал.

— А коряги? — спросила Гуля, уже привыкшая к чудесам.

— Коряги оставим. — Я оглядел поляну. — Они по краям, не мешают.

Гуля кивнула и, не дожидаясь новых указаний, принялась за дело. Она собирала мелкий мусор — щепки, мелкие камни, ветки, — складывала в кучу у края поляны. Выдёргивала мелкую поросль, которая могла бы помешать. Я тем временем занялся главным. Отошёл в центр площадки, закрыл глаза и сосредоточился. Печать, которую я поставил совсем недавно, отозвалась в сознании — далеко отсюда, в скальном массиве за рекой, лежала огромная каменная плита, ровная, как столешница. Я нашёл её случайно, когда поселился в этих краях. Не думал, что пригодится, однако этот день настал.

Я рванул реальность.

Тень разверзлась под плитой, принимая её вес. И в тот же миг обрушилась на меня боль.

Каналы взвыли. Не как утром, когда я просто перемещался сам — нет, эта боль была в десять раз сильнее. Груз весом в несколько тонн, который надо было протащить через Тень, выворачивал меридианы наизнанку. Позвоночник стрельнул так, что перед глазами поплыли круги. Я стиснул зубы до скрежета и удержал печать.

Один миг. Два. Три.

Плита исчезла из скального массива и возникла над расчищенной площадкой, на мгновение зависнув в воздухе.

А потом упала, и земля дрогнула. Глухой, утробный звук пронёсся по поляне, заставив птиц в ближайших кустах испуганно замолчать. Плита легла точно в отведённое для неё место, просев на пару пальцев в мягкую землю. Края — ровные, поверхность — гладкая.

В висках стучало. Руки дрожали. По каналам разливалась тупая, ноющая боль — та самая, к которой я никак не мог привыкнуть за семь лет.

Гуля стояла, замерев. Её глаза были огромными, как два блюдца.

— Дядь… — прошептала она. — Ты… ты притащил целую скалу?

— Плиту, — поправил я, с трудом разжимая челюсти. — Просто плиту.

Она не слушала. Она уже подбежала к плите, запрыгнула на неё и принялась прыгать на месте, проверяя, крепко ли стоит.

— Не двигается! — закричала она. — Даже не скрипит! Дядь Китт, она как влитая!

Я смотрел на раскрасневшуюся, счастливую, прыгающую на каменной плите девчонку посреди лесной поляны, — и боль в каналах начинала понемногу отпускать.

Затем пришел черед печатей. Я достал набор для резьбы по камню и принялся вырезать руны.

Работа затянулась. Солнце уже клонилось к закату, когда мы закончили с подготовкой площадки. Плита лежала ровно, по ее краям были вырезаны рунные печати. Земля вокруг была утрамбована, мусор собран и сложен в кучу у края поляны. Я обошел периметр, проверяя, не пропустил ли чего. Гуля сидела на камне, устало потирая коленку.

— Дядь Китт, — сказала она, глядя на темнеющее небо, — а мы успеем до темноты?

Я глянул на горизонт, где солнце уже почти скрылось за верхушками сосен, прикинул расстояние до деревни. Успели бы. Если бы не плелись пешком — за час дошли бы. С телепортацией — и вовсе за минуту.

— А можно остаться? — спросила она тихо, боясь, что я откажу.

— Можно, — кивнул я.

Она подняла на меня удивленные глаза.

— Правда?

— Правда. Зачем нам тащиться в деревню, если здесь всё готово для ночевки? Костер разведем, грибы пожарим — Фаэлина же нам с собой положила. Ночлег я мигом организую. Ночь теплая, комаров почти нет. Чем не приключение?

Она засмеялась.

— Давай! Давай останемся!

Я встал, разминая затекшие ноги.

— Тогда за дело. Ты собирай хворост для костра, но далеко не отходи.

Палатки у меня с собой не было — я не собирался в поход, когда уходил утром из дома. Можно было, конечно, вернуться за палаткой, это заняло бы пару минут, но убило бы дух спонтанного приключения. Вместо этого я нашел три молодые сосны, растущие почти правильным треугольником, и за десять минут смастерил нечто вроде шалаша. Срезал лапник, уложил его поверх тонких ветвей, накрыл плащом. Получилось грубо, но надежно. Снизу настелил сухой травы и папоротника, чтобы было мягко.

Гуля тем временем натаскала хвороста. Целую гору — с запасом. Я сложил костер в центре поляны, так, чтобы искры не летели на навес, и чиркнул огнивом.

Пламя вспыхнуло не сразу — хворост был сыроват, — но через пару минут костер уже весело потрескивал, разгоняя сгущающиеся сумерки.

Гуля сидела напротив, поджав колени, и смотрела на огонь завороженными глазами. В отблесках пламени ее лицо казалось старше, серьезнее.

Я рассказал пару историй из молодости Китта (все выдуманные). Девчонка смеялась, задавала вопросы, а потом мы сидели молча, слушая, как потрескивает костер, как шуршит что-то в кустах (мышь, скорее всего, или еж), как где-то далеко ухает сова. Гуля постепенно засыпала — глаза слипались, голова клонилась набок.

— Иди сюда, — я поднялся, помог ей встать и проводил к навесу. — Ложись. Укрыться можешь вот этим плащом.

— А ты?

— А я у костра посижу. Посмотрю, чтобы огонь не погас. И заодно — чтобы никто не пришел в гости без приглашения.

Гуля забралась в шалаш, свернулась калачиком, натянула плащ до подбородка. Я принес еще хвороста, подбросил в костер. Пламя взметнулось, отбрасывая пляшущие тени на стволы сосен.

— Дядь Китт, — донеслось из-под плаща сонным голосом. — А мы теперь… мы настоящие полевые исследователи?

— Настоящие, — подтвердил я. — Засыпай, стрекоза. Завтра будет трудный день.

Через минуту ее дыхание стало ровным и глубоким.

Я сидел у костра, подкидывал ветки и смотрел, как тлеющие угли пульсируют алым, как живое сердце. Гуля спала, свернувшись в комочек, и в свете огня ее лицо казалось совсем детским — без той взрослой серьезности, которая иногда проступала днем.

Ребенок — это классно. С ними можно заниматься такими вещами, которые в одиночку кажутся скучными или бессмысленными. Вместе с детьми мир становится ярче, острее, настоящее. Вот эта поляна, этот костер, эти звезды над головой — если бы я был один, я бы просто телепортировался домой, в теплую постель, и не заметил бы ничего. А теперь — запомню.

Я пошевелил угли кочергой, которую смастерил из прямой ветки, и в голову вдруг пришло другое — чужое, далекое, почти забытое.

Другая жизнь, другой мир. Я ведь тогда тоже был отцом. У меня были два сына.

Но я не проводил с ними время, потому, что я был вечно занят. Работа, бесконечная гонка за чем-то, что казалось важным. Деньги, новые проекты, договора и руководство бригадой — вся эта мишура, которая в том мире считалась смыслом существования.

Я приходил домой поздно, уставший и раздраженный. Мне хотелось одного — тишины, чтобы никто не трогал. Я падал в кресло, включал какой-то дурацкий сериал, тупо пялился в экран, убивая остатки дня и разгружая голову.

А они ждали.

«Папа, пойдем играть в футбол». «Папа, посмотри, что я нарисовал».

И я… я отмахивался. «Потом». «Завтра». «Я устал». «Иди к маме». Я не понимал тогда, что они не только просили внимания, им нужно было мое присутствие.

А я не хотел делиться своим личным временем. Я считал, что имею на него право. Я работал, я обеспечивал семью — разве этого недостаточно? Разве я должен еще и играть, и строить, и выдумывать что-то, когда моя единственная мечта — отдохнуть, побыть одному?

Я выстроил стену, и в какой-то момент дети перестали меня трогать.

Не сразу. Сначала обижались, а потом привыкли и перестали ждать. У них появились свои интересы, свои друзья. Телефоны, планшеты, компьютеры. Мир, в который меня не пускали. И я был рад — наконец-то тишина, наконец-то покой.

А потом…

Я перевел взгляд на спящую Гулю.

А потом я умер. Один и в пустой квартире.

И в том, что на день рождения я получал открытки, а не визиты, виноват только я сам. Я построил стену между нами.

И теперь, глядя на огонь, я понимал это так остро, так больно, что хотелось выть.

Если бы мне дали второй шанс… Если бы я мог вернуться туда, в прошлую жизнь, к тому четырнадцатилетнему мальчишке с моими глазами, который перестал звать меня играть, я бы сделал все иначе. Я бы затянул его в гараж. Показал бы, как устроен двигатель. Как менять масло, как проверять свечи, как слушать, чтобы понять, где неисправность. Я бы дал ему в руки гаечный ключ и сказал: «Давай, сын, вместе починим». И он бы испачкался в масле, и мы бы шутили и смеялись, и он бы запомнил этот день.

Я бы предложил построить второй этаж над гаражом. Сделать там комнату — его личное пространство, но созданное нашими общими руками. «Хочешь, будет твое гнездо? Диван, стол, плакаты на стенах? Сделаем, как захочешь». И он бы загорелся, и мы бы пилили, строгали, красили, спорили о цвете стен, и я бы слушал его — не отмахиваясь, не думая о работе.

Я бы сделал так, чтобы время, проведенное с отцом, для него было круче, чем зависание в телефоне. Не отбирая телефон (бесполезно, да и неправильно), но предлагая альтернативу.

Я бы научил его тому, что умел сам. И учился бы у него — тому, что умел он. Я бы не был идеальным отцом — идеальных не бывает. Но я был бы рядом, как живой человек, а не призрак, который мелькает в прихожей по вечерам.

Вместо этого я выбрал работу. И умер один.

Костер догорал. Угли тлели, покрываясь пеплом. Я шевельнулся, дотянулся до веток и подбросил в пламя — пусть горит. Пусть Гуле снится что-то хорошее.

Я встал, подошел к навесу, поправил сползший плащ, укрыл девочку потеплее. Она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

Что ж, Китт, ты не можешь вернуться в прошлую жизнь. Ты не можешь обнять тех мальчишек и попросить у них прощения. Но ты можешь не повторить ошибок здесь.

Сначала небо над верхушками сосен едва заметно посерело. Потом птицы, словно сговорившись, завели свою утреннюю перекличку, а затем сквозь листву пробился первый робкий луч солнца, ткнувшийся мне прямо в лицо. Это и вывело меня из сонного состояния, в котором я караулил сон племянницы и следил, чтобы ничто опасное не прокралось к нашему импровизированному лагерю.

Костер давно догорел, лишь тонкая струйка дыма поднималась от серого пепелища, смешиваясь с утренним туманом, который тянулся от ручья.

— Дядь Китт… — раздался сонный голос из шалаша. — Ты уже встал?

— Ага, — я на самом деле встал на негнущиеся, задубевшие от долгого сидения ноги и повернулся к Гуле. Девчонка сидела под лапником, взлохмаченная, со следами травы на щеке и заспанными глазами. — Как спалось, стрекоза?

— Прекрасно! — девчонка встрепенулась, выскочила из-под навеса и тут же сбилась с шага, поежилась от утренней прохлады. — Ой, холодно…

— Поэтому надо умыться. Лучший способ проснуться.

Гуля недоверчиво покосилась на меня, но спорить не стала.

Ручей здесь, в верховьях, был холодным, быстрым. Я первым подошел к берегу, опустился на корточки и зачерпнул пригоршню, растер руки, плеснул на лицо.

— Давай, — подбодрил я. — Смелее.

Гуля медленно спустилась к воде, зажмурившись, плеснула пригоршню в лицо. Взвизгнула, запрыгала на месте, растирая щеки рукавами.

— Ледяная! Дядь Китт, вода прямо очень ледяная!

— Зато никакой сонливости. Готова идти домой, готовиться и отправляться на охоту?

Глаза Гули тут же загорелись:

— Готова!

Мы позавтракали остатками вчерашних пирожков (Фаэлина, как всегда, положила с запасом) — и, напившись воды из ручья, выдвинулись. Я не стал телепортироваться, решив, что утренняя прогулка по лесу будет хорошей разминкой.

— Дядь Китт, — Гуля шла следом, стараясь ступать точно в мои следы, чтобы не хрустеть ветками. — А как мы будем их ловить? Будем бросать ловчую сеть? Или полезем в дупла?

— И то и другое — плохая идея, — ответил я, пригибаясь под низкой веткой. — Шерстокрылы не терпят, когда кто-то лезет в их жилище, а взрослые особи очень агрессивны, особенно когда защищают детенышей. И знаешь, их укусы иногда бывают заразными, так что лучше не рисковать.

— Тогда как? — повторила девчонка.

— С помощью ловушек. Поставим их у мест кормежки, на тропах и у дупел, но на расстоянии. А в качестве приманки используем их любимое лакомство — крупных светящихся жуков.

— Сколько же их придется ловить⁈ — Гуля даже остановилась от такой перспективы.

Я обернулся и благожелательно улыбнулся:

— Ловить не придется. Есть идеи, почему?

Гуля наморщила лоб и пошагала молча, перебирая в уме варианты. Потом ее лицо осветилось догадкой:

— Потому что ты их уже наловил?

— Подумай еще.

— М-м… Приманим с помощью зелья?

— Правильно, — я одобрительно кивнул. — Мыслишь как настоящий приручитель. Светящиеся жуки — духовные насекомые. Их привлекают определенные эссенции, и я заранее приготовил нужное зелье. — Я достал из поясной сумки небольшой пузырек из темного стекла. Внутри плескалась мутноватая, слабо фосфоресцирующая жидкость. — Это концентрат. Добавляется в приманку, и жуки слетаются за километры.

В мастерскую вернулись к полудню. Гуля с порога скинула сапоги и ринулась помогать.

Я уже подготовил все заранее: в углу стояло ведро с перезревшими фруктами, пахнущими так сладко, что у Гули сначала заслезились глаза, а потом заурчал желудок. Рядом — десяток небольших плетеных ловушек, купленных у местного охотника, и металлический шприц с длинной иглой (во что мне встало изготовление таких шприцов у артефакторов, лучше не думать).

— Наша задача — сделать приманки, — пояснил я, доставая из шкафа пузырек с успокоительным зельем. — Слабую концентрацию, чтобы животное просто расслабилось и заснуло. Добавляем половину шприца внутрь каждого фрукта, затем фрукты кладем в ловушки, а сверху, уже на месте — пару капель приманивающего зелья для жуков.

Гуля работала с невероятным энтузиазмом, старательно впрыскивая зелье в каждый фрукт. Потом аккуратно раскладывала приманки по ловушкам и передавала их мне.

— Готово, — сказала она наконец, вытирая руки о тряпку.

Я телепортировал ловушки в заранее выбранные места — в полукилометре от шерстокрыльих дупел — там, где лес был особенно густым, но с удобными подходами.

— А смотреть мы не будем? — спросила Гуля, когда я вернулся. Девчонка ожидала приключений, а не слов «Я все сделал, теперь надо ждать».

— Нет, — ухмыльнулся я. — Близко находиться не стоит. Звери почувствуют человека, и если уловят наш запах, не подойдут. Ждем до вечера. А лучше до утра.

Справедливости ради, если бы шерстокрылы понадобились мне, я бы наловил их голыми руками. Но сейчас мы играли в приключение, в исследователей и охотников. Да и не стоило начинать приручение зверей с психологической травмы.

Гуля вздохнула, но спорить не стала. Весь оставшийся день она была сама не своя: то и дело подбегала к окну, смотрела на лес.

Переночевали дома. Фаэлина, заметив возбужденное состояние Гули, только улыбнулась и подложила ей побольше каши за ужином.

А ранним утром Гуля уже трясла меня за плечо.

— Дядь Китт! Вставай! Пора!

Завтракал я, по мнению Гули, невероятно медленно — девчонка уже изъерзалась на стуле, когда я неторопливо доел, попил чай, а потом кивнул:

— Выдвигаемся.

Мы телепортировались к первой ловушке. Гуля замерла в двух шагах, не решаясь подойти ближе, и причина нерешительности на самом деле была: внутри плетеной клетки кто-то ворочался, пыхтел и сопел.

— Дядь Китт… — шепотом закричала девчонка. — Там есть кто-то! Сработало!

Я подошел первым. Заглянул через прутья внутрь ловушки и озадаченно хмыкнул. Там, свернувшись в клубок, спал жирный барсук. Огромный, сытый, с лоснящейся шерстью и перепачканной в перебродивших фруктах мордой. Зверь сожрал не только всех жуков, которые приползли на запах, но и саму приманку, и теперь спал мертвецким сном под воздействием успокоительного зелья. Его брюхо равномерно поднималось, из приоткрытой пасти торчали ошметки недоеденного яблока, и время от времени он довольно покряхтывал.

Гуля замерла с открытым ртом.

— Это… это что, шерстокрыл?

Я кашлянул в кулак, скрывая смех.

— Ты почти угадала. Это обожравшийся барсук. У них отличное чутье, он учуял запах перебродивших фруктов и решил, что ему повезло. А успокоительное сработало, как снотворное.

Я открыл ловушку, осторожно вытащил спящую тушу и, подхватив за шиворот, отнес подальше в лес. Барсук даже не проснулся — только довольно всхрапнул, когда я положил его на мягкий мох.

Вернувшись, я увидел Гулю. Девчонка сидела на поваленном дереве, поджав колени, и смотрела в землю. Расстроенная, надутая, готовая расплакаться.

Я присел рядом.

— Ну чего ты?

— Мы целый день готовились, а тут… — она махнула рукой в сторону леса, куда ушел барсук. — Какой-то толстый вор все испортил. И жуков сожрал, и приманку! И он даже не шерстокрыл!

Я положил ладонь на ее плечо.

— Слушай, неудачи у каждого бывают. Это нормально. Ты думаешь, у меня все получалось с первого раза? Да я в первый год обучения столько котлов перепортил, что мастер меня чуть не выгнал, — соврал я. — А барсук — это не катастрофа. Зато теперь мы знаем, что не стоит ставить ловушки на земле.

Гуля подняла голову. Глаза ее были влажными, но в них уже проступало упрямство.

— А шерстокрылы? Они еще попадутся?

— Разумеется, попадутся, если мы не сдадимся и продолжим ставить ловушки. Мы ведь не сдаемся, верно?

— Нет! — она мотнула головой, и слезы, не успев пролиться, высохли. — Не сдаемся!

Мы сменили тактику. На этот раз ловушки больше не ставили на землю: я поднимался на толстые ветви деревьев, где шерстокрылы обычно кормились — там, где росла особая, сладкая кора, и где водились те самые светящиеся жуки. Я крепил ловушки прямо в кронах, на приличном расстоянии друг от друга, маскируя их мхом и лишайником. Приманку положили ту же — перебродившие фрукты с успокоительным, только сверху добавили капли приманивающего зелья для жуков.

— Теперь надо ждать до вечера, — сказал я и протянул девчонке руку. — Пойдем домой.

Гуля едва терпела. Она мерила шагами садик, дом, мастерскую, поглядывала на небо, прислушивалась к каждому шороху. Фаэлина, видя ее состояние, попробовала загрузить девчонку работой, но после того, как Гуля дважды уронила лейку с водой, оставила племянницу в покое.

К вечеру Гуля едва не ходила по стенам.

— Дядь Китт, ну может, пойдем уже? Ну пожалуйста!

— Ладно, — сжалился я. — Пойдем. Но тихо. И без резких движений.

Мы телепортировались к первой ловушке — той, что висела выше всех, в раскидистой старой липе.

Внутри клетки кто-то был, но не ворочался, не пыхтел — просто тихо сидел, сжавшись в комок.

— Дядь Китт… — прошептала Гуля, когда я аккуратно снял клетку с дерева.

В угол плетеной ловушки, прижавшись друг к другу, забились сразу три зверька, мордочками похожих на бурундуков. Шерстокрылы были размером с крупную белку, с покрытыми серым пухом крыльями, с перепонками между лап, пушистыми хвостами, которые они обернули вокруг себя, как одеяло. Один крупнее, с темной полосой на спине — самец. Две самки поменьше, серые, с белыми грудками. Они спали, надышавшись успокоительным, и лишь изредка подрагивали во сне.

— Есть! — выдохнула Гуля. — Получилось!

— Тихо. Сейчас главное — пересадить их в переносную клетку, только аккуратно, чтобы не разбудить.

Я открыл ловушку и осторожно просунул руку внутрь. Пальцы нащупали теплый, мягкий бок самца. Я подхватил его, стараясь не сжимать, и потянул к себе.

В этот момент самец открыл глаза.

Даже затуманенное зельем сознание зверька не помешало инстинктам. Шерстокрыл дернулся, выгнулся, и его острые, как иглы, мелкие коготки полоснули по тыльной стороне моей кисти.

— А, черт, — выдохнул я от неожиданности, но ладонь не разжал, напротив — сжал руку крепче, удерживая зверька, и через мгновение я уже переложил его в купленную на рынке переносную клетку — прочную, с мелкими прутьями, усиленными рунами.

— Дядь Китт! — Гуля побледнела. — Ты ранен?

— Ерунда, — я поднял руку, показывая царапину. Тонкая полоска на коже уже перестала кровоточить, края стягивались — регенерация работала. — Видишь? Уже затягивается. Но и это урок нам обоим: духовные звери, даже маленькие, даже сонные, могут быть опасны. Поэтому — осторожность, перчатки, и никогда не терять бдительность.

Гуля смотрела на быстро затягивающуюся рану, потом на клетку, где самец снова свернулся клубком, прижавшись к самкам.

— А они… они успокоились?

— Да. Зелье еще не выветрилось. Но когда очнутся, будут нервничать, и к тому моменту стоит поставить клетку на землю и накрыть плотной тканью — в темноте и тишине они будут меньше беспокоиться.

Гуля шагнула вперед. Ее рука дрожала, когда она брала кусок темной мешковины, но она не отступила. Накрыла клетку, заправила края, чтобы ткань не сползала.

— Вот так?

— Точно. Ты молодец.

Клетки были готовы на третьи сутки. Магар сдержал слово — сыновья работали в две смены, и к утру четыре металлических вольера стояли в кузнечной мастерской. Я заплатил оговоренную сумму, добавил сверху за скорость и принялся за самое сложное.

Телепортировать клетки в питомник.

Первой решил перенести самую маленькую — для одной особи. Положил руку на холодный металл, сосредоточился, нащупывая печать на поляне.

И перенес.

Боль пришла мгновенно — не острая, как от удара, а тягучая, рвущая, будто кто-то вцепился в мои энергоканалы и начал вытягивать их, как гнилые нитки из старой ткани. Позвоночник прострелило, в глазах потемнело. Металл под пальцами, казалось, весил не десяток килограмм, а несколько тонн.

Я стиснул зубы и удержал печать.

Один миг. Другой.

Клетка исчезла из мастерской Магара.

Следующие три весили еще больше, были еще объемнее, и когда я переместил их все и в несколько приемов переместился к дому, я вымок от пота и шатался, как старый пьяный матрос.

— Дядь Китт, получилось? — Гуля стояла у калитки, припрыгивая на месте от нетерпения.

— Получилось, — я выдавил улыбку, пряча дрожь в пальцах и стараясь не думать, что придется телепортировать к поляне и себя, и девчонку. А вместе с тем с каждой телепортацией боль нарастала, а по меридианам будто растекался расплавленный свинец. — Немного отдохну и телепортируемся к поляне с шерстокрылами.

Шерстокрылы уже сутки жили в переносных клетках, в мастерской, под тканью. Я перетаскивал их по одному, стараясь не трясти и не делать резких движений. В первый заход — пойманную пару: самца и одну из самок. Во второй — ещё двух самок, которых мы с Гулей поймали на следующий день.

— Теперь начинается самое сложное, — сказал я, выпуская зверьков в просторный вольер.

— Что может быть сложнее, чем их поймать? — Гуля смотрела на клетки, где зверьки испуганно жались к дальним стенкам.

— Поймать — это половина дела, — я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Теперь их нужно приручить. А это, Гуль, процесс долгий и скучный.

— Я справлюсь, дядя Китт, — девчонка вздернула подбородок.

— Я знаю. Но сначала давай поговорим о том, как приручать НЕ надо.

Мы устроились на бревне у края поляны, откуда были видны клетки. Гуля сидела, поджав ноги, и слушала.

— Знаешь, как раньше дрессировали духовных зверей для цирков и ярмарок?

Она покачала головой. А я решил просветить. Как бы я ни хотел уберечь ребенка от жестокого мира, лучше сразу рассказать о плохом воспитании духовных животных.

— Их ловили, сажали в тесные клетки и морили голодом днями, а то и неделями, пока зверь не ослабевал настолько, что переставал сопротивляться. Потом начинали кормить — но только через прутья и только с рук дрессировщика. А если зверь рычал или отказывался, в ход снова шел голод. А ещё зверей били палками, плетьми, тыкали раскаленным железом за каждый неправильный шаг, за каждое проявление непокорства. Зверю предлагали не кнут и пряник, а страх, боль и голод. Его ломали настолько сильно, что когда животное потом выводили на арену, оно вынуждено было делать трюки, потому что боялось, что если не сделает, после представления его снова запрут в клетку и будут морить голодом.

Я замолчал, глядя, как Гуля переваривает услышанное.

— Но мы так делать не будем, — сказала тихо девочка. — Мы же лучше этих укротителей, да? Я хочу, чтобы звери были со мной не потому, что иначе я причиню им боль.

— Верно.

А еще духовных зверей нельзя сломать голодом или побоями. Они станут только злее, только сильнее будут ненавидеть человека, который их мучает. Рано или поздно такой зверь или сбежит, или покалечит дрессировщика, или просто умрет от тоски и злобы. Но даже не будь так, я бы не стал таким дрессировщиком.

— Поэтому мы будем делать всё наоборот, — продолжил я. — Мы постараемся, чтобы они привыкли к человеку. Чтобы мы у них ассоциировались с едой, теплом и безопасностью. Чтобы они не боялись, когда мы подходим. Не прятались, когда мы открываем клетку. Это может быть долго, может быть скучно. Но это хороший путь.

Гуля кивнула и посмотрела на клетки. Её глаза горели решимостью.

— Я буду их кормить каждый день, пока они не поймут, что я не враг.

Первые три дня энтузиазм Гули не знал границ. Она вставала с рассветом, тормошила меня. К этому моменту у нее уже была подготовлена еда. Мы переносились в питомник, где я садился на широкое кресло и брал свои тетради, а девочка насыпала в кормушки свежих фруктов и пойманных с вечера насекомых. Говорила со зверьками ласковым голосом, обещала, что всё будет хорошо, что она их не обидит.

Только вот шерстокрылы не верили.

Как только Гуля приближалась к вольеру, зверьки отходили к дальней стене. Самцы звонко свистели, распушив хвосты, самки прятались за спины самцов и тихо, зло шипели, показывая маленькие, но острые зубы. От еды они отказывались, даже когда Гуля отходила на несколько метров и садилась на бревно, стараясь не смотреть в их сторону.

— Дядь Китт, они меня все еще боятся, — сказала девчонка на третий день, и в ее голосе звучало отчаяние.

— Естественно, — ответил я, не отрываясь от своих записей. Что-то я упускал в своих расчетах — что-то настолько явное, что вот-вот и додумаешься. Но это «вот-вот», состояние, будто почти ухватил мысль за хвост, длилось уже шесть лет. — Они напуганы. Они в незнакомом месте, в клетке, и к ним подходит большой и шумный человек. Им нужно время.

— А что мне делать?

— Продолжать кормить их и подходить к ним каждый день. И не ждать быстрых результатов.

Гуля пробовала всё. Она приносила зверькам их любимые лакомства — тех самых светящихся жуков, которых мы наловили с запасом. Клала кусочки сладкой коры, которую сама же наскребла с деревьев в лесу. Сидела у клетки часами, неподвижно, сложив руки на коленях, чтобы не делать резких движений.

Шерстокрылы не сдавались. К концу третьего дня Гуля выглядела так, будто у неё отменили день рождения. Она сидела на бревне, обхватив колени руками, и смотрела на клетки пустыми глазами.

— У них есть еда?

— Есть. Я положила свежую, но они не едят при мне! Я ухожу — они едят. Я прихожу — прячутся.

— Прогресс есть, — сказал я. — Они не голодают. Значит, ты делаешь всё правильно.

— Но они меня не любят!

— И не должны пока что. Приручение — это про доверие, а не про любовь.

Она шмыгнула носом, но спорить не стала.

На четвёртый день я показал ей свой метод.

Мы пришли в питомник утром. Гуля, как обычно, насыпала корм, поговорила с клетками, получила порцию шипения и отошла к бревну, готовая сидеть в бесконечной осаде.

Я поступил иначе.

Я подошёл к вольеру с самцом — самому беспокойному, самому злому, — сел прямо на землю перед прутьями, скрестил ноги, положил руки на колени и закрыл глаза.

— Дядь Китт? — Гуля удивилась. — Ты чего?

— Медитирую, — ответил я, не открывая глаз.

— Но они же… они же на нас смотрят!

— Пусть смотрят. Им нужно привыкнуть к нашему запаху, к нашему дыханию, к тому, что мы не делаем резких движений и не пытаемся их схватить, тронуть или погладить. Лучший способ это показать — просто быть рядом и ничего не делать.

Я погрузился в медитацию, развернул осязание на полную, чтобы чувствовать каждое движение зверьков. Самец сначала метался по клетке, бился о прутья, шипел. Потом замер. Потом начал осторожно, по миллиметру, приближаться к решётке. Его дыхание было частым, испуганным, но любопытство пересиливало страх.

Через час он взял кусочек коры из кормушки — прямо на моих глазах. И съел, не отворачиваясь и не прячась.

— Дядь Китт! — прошептала Гуля. — Он ест! А можно и мне попробовать?

— Разумеется. Только не спугни.

К концу пятого дня шерстокрылы перестали шипеть при нашем приближении. К концу недели — начали есть в нашем присутствии, хоть и держась у дальней стенки.

Гуля ожила. Её энтузиазм вернулся, и она снова загорелась идеей, что вот-вот, ещё немного, и зверьки сами пойдут к ней на руки.

Я подозревал, чем это кончится, но предупреждать не стал — некоторые вещи нужно прожить самому.

Это случилось на десятый день.

Я сидел в сторонке, делая пометки в дневнике наблюдений. Гуля, как обычно, кормила самок — тех, что были поспокойнее. Самки уже привыкли к её голосу, не прятались, когда она подходила, и даже брали еду с её ладони через прутья.

— Какие вы хорошие, — приговаривала Гуля, протягивая кусочек яблока. — Какие умные девочки…

Одна из самок, самая мелкая и самая любопытная, взяла яблоко, откусила и не отпрыгнула обратно. Осталась грызть фрукт у решётки, глядя на Гулю большими блестящими глазами.

Гуля замерла.

— Дядь Китт, она меня не боится! — в её голосе было столько восторга, что я отложил карандаш.

— Не делай резких движений, — предупредил я.

Но Гуля уже не слышала. Ей казалось, что ещё один шаг — и между ними возникнет та самая связь, о которой она мечтала. Она медленно, очень медленно протянула руку к прутьям. Палец скользнул внутрь клетки, туда, где сидела самка.

— Хорошая девочка, — прошептала Гуля.

Возможно, она хотела, чтобы самка понюхала ее палец, только та не стала нюхать. Она молниеносно, без всякого предупреждения, вцепилась зубами в Гулин указательный палец — чуть выше ногтя, там, где кожа особенно тонкая.

Гуля вскрикнула — коротко, сдавленно, больше от неожиданности, чем от боли. Дёрнула руку назад. Самка отпустила, отпрыгнула в угол клетки и забилась туда, свернувшись клубком, будто сама испугалась того, что сделала.

Я уже был рядом, опускаясь на корточки перед Гулей.

— Дай посмотреть.

Палец был прокушен до крови. Не сильно — шерстокрылы не обладают мощными челюстями, да и зубки у них мелкие, как у котят, — но две аккуратные ранки уже наливались алым.

Гуля смотрела на свою руку расширенными глазами. Губы дрожали, но она не плакала. Стиснула зубы, закусила нижнюю губу и отвернулась от клетки.

— Я… я просто хотела… — начала она.

— Я знаю, — я достал из поясной сумки подготовленный пузырёк с обеззараживающим зельем и чистый бинт. — Не двигайся.

Я обрабатывал укус молча. Гуля сидела, не шевелясь, и смотрела куда-то в сторону. Её дыхание было частым, неровным, но она держалась.

Честно говоря, я ожидал чего-то подобного. Если в комнате есть ребёнок и большая красная кнопка, глупо надеяться, что он на неё не нажмёт. Я предупреждал — не кормить зверей пальцами, не совать руки в клетку без перчаток. Но теория без практики мертва, а уроки иногда закрепляются через боль.

Я замотал палец, закрепил бинт, проверил, не слишком ли туго.

— Готово, — сказал я. — К завтрашнему утру заживёт.

Гуля молчала. Она выглядела так, будто вот-вот разрыдается — поджатые губы, покрасневшие глаза, дрожащий подбородок. Я не стал её утешать. Не стал читать лекцию о технике безопасности. Не стал говорить «я же предупреждал». Она и так всё поняла. Сейчас любое моё слово только подтолкнуло бы её к слезам, а мне не хотелось этого. Пусть переварит обиду и злость.

— Пойдём домой, — сказал я, поднимаясь. — Завтра будет новый день, и шерстокрылы будут чуть более прирученными

Она кивнула и пошла вперёд, не оглядываясь на клетки.

Вечером я сидел в мастерской, перебирая травы для новой партии успокоительного. Работа давно уже шла на автомате — пальцы сами отмеряли нужное количество, глаза сами проверяли цвет и запах. Голова была занята другим.

Скрипнула дверь.

Гуля вошла, постояла на пороге, потом прошла к креслу у стены и плюхнулась в него с такой силой, что деревянные подлокотники жалобно скрипнули.

Палец у неё был по-прежнему перевязан, на щеках — следы высохших слёз, а в глазах — такая мрачная решимость, будто она собиралась объявить войну всему миру.

— Наверное, я дура, — сказала она без предисловий. — Думала, они меня полюбят, если я их поглажу. Поймут, что я не буду их бить.

Я отложил травы, пододвинул табурет и сел напротив неё.

— Знаешь, — начал я, — я когда-то тоже так думал о драконе. О матери Раккара.

Гуля подняла голову.

— Её звали… Хотя нет, её никак не звали, у неё не было имени. Мы просто называли её «драконица». Она была ранена, ослаблена, и мы думали, что если будем её кормить, лечить, заботиться, она станет ручной. Понимаешь? Мы таскали ей мясо, поили зельями, сидели рядом часами, надеясь, что она привыкнет. Но она так и не стала ручной. Она позволяла себя кормить, но никогда не подпускала нас ближе, чем на длину своего хвоста.

Гуля смотрела на меня, забыв про свой палец.

— Но Раккар же ручной?

— Раккар вылупился у нас на руках. Он с детства знал, что человек — это источник еды, тепла и защиты. А его мать была взрослой, дикой, сформировавшейся, и весь ее опыт говорил, что не стоит доверять людям.

И в конце концов она оказалась права — люди ее и прикончили. И от этого только печальнее.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Понимаешь, Гуль, эти зверьки сейчас обижены на нас. Мы поймали их, заперли в клетках, увезли из привычного леса. Они не понимают, зачем мы это сделали. Они думают, что мы враги. Чтобы они перестали так думать, нужно, чтобы каждый день приносил им что-то хорошее — еду, покой, безопасность. Тогда обида пройдёт.

Гуля молчала, глядя на свои колени.

— А если не пройдёт? — спросила она тихо.

Тогда придётся отпустить их обратно в лес и начать сначала и с других зверей. Но вместо этого я потрепал волосы девчонки.

— Эй, что за отчаяние, стрекоза?

Она подняла на меня глаза.

— Я не отчаиваюсь. Я хочу, чтобы они остались у нас и приручились. Я… я все для этого сделаю.

— Тогда наберись терпения. И больше не суй пальцы в клетку.

Гуля криво усмехнулась, посмотрела на свой перевязанный палец и кивнула.

— Договорились.

Она ушла, оставив меня одного в мастерской. А я неожиданно для себя подумал: а что творилось в голове у тех первых животных, которых приручил человек тысячи лет назад? Не страдали ли они тем самым Стокгольмским синдромом, о котором я читал когда-то — когда жертва начинает испытывать привязанность к своему мучителю?

А ведь это в самом деле могло быть так. Первые прирученные звери могли быть вынуждены подчиняться, потому что иначе их не накормят. Вынуждены терпеть ласки и поглаживания, чтобы их не заперли обратно в тесную клетку.

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. В конце-концов насколько важно, как оно начиналось, если сейчас мы имеем кошек, собак, коров, коз и прочих, прочих зверей? Да и с Гулей мы таким путем уже решили не ходить.

Прошло полторы недели с того утра, когда мы с Гулей стояли на крыльце, провожая экипаж с Самиром и Айной. За это время деревня Равнинная успела привыкнуть к новой гостье — местные уже не косились на городскую девчонку, а дядя Хорт часто таскал нам фрукты, вызывая тихое ворчание Фаэлины, потому что варенье из этих фруктов предстояло делать ей.

Гуля за это время успела превратиться из городской барышни в деревенского сорванца-натуралиста.

Шкатулка для писем, стоящая на моём рабочем столе в мастерской, ожила на пятый день.

Самир писал, что Байшань невероятно прекрасен. Говорил про теплое море, приветливый народ, про низкие цены на еду и высокие — на жилье. Спрашивал о том, как там Гуля, и заканчивал письмо сообщением, что они с Айной решили задержаться ещё на пару недель.

Мне, в принципе, мотив брата был понятен. Впервые за много лет Самир позволил себе расслабиться в отпуске, и это не могло не затянуть его.

Я написал, что у Гули все хорошо, девочка под присмотром, и они могут задержаться и на пару недель, и даже дольше.

Гуля теперь просыпалась раньше меня. Девчонка уже знала, как правильно смешивать успокоительное зелье для шерстокрылов (не больше чем одна капля на литр воды, иначе зверьки становились вялыми и отказывались от еды). Она сама нарезала фрукты, сама ловила светящихся жуков по вечерам (я показал ей, как ставить ловушки для насекомых, и она освоила это за два дня), сама чистила клетки и меняла подстилку, я разве что перемещал ее со всем подготовленным к клеткам и помогал перегнать животных в другой вольер, когда нужно было эти клетки убрать.

К концу первой недели шерстокрылы перестали шипеть при её приближении.

К середине второй все шерстокрылы хотя бы по разу, но брали еду из её рук.

Помогли и мои зелья. Очень слабые дозы успокоительного, добавленные в питьевую воду, не давали воспринимать каждое появление человека, как смертельную угрозу. Через четыре дня я убрал зелья из воды, оставив только в еде — раз в два дня, для поддержания эффекта.

— Дядь Китт, смотри! — Гуля сидела на корточках перед вольером с самцом. Её рука, медленная и плавная, скользнула между прутьев. Палец, на котором ещё виднелся бледный шрам от укуса, замер в паре сантиметров от мордочки зверька.

— Тебе не хватило прошлого раза? — я закрыл тетрадь и приготовился вмешаться.

Самец замер. Его чёрные бусинки глаз уставились на палец, потом на лицо Гули, потом снова на палец. Усы дрожали. Ноздри трепетали, втягивая запах. Животное будто предвкушало, каким будет у этого пальца вкус.

Шерстокрыл сделал шаг вперёд. Ещё один. Короткий, быстрый тычок носом в подушечку пальца — и самец отпрыгнул обратно, унося в зубах кусочек сладкой коры, который Гуля зажала между пальцами.

— Получилось! — выдохнула она. — Он сам взял! Ты же видел⁈ Видел⁈

— Ага. Как и в предыдущий раз. Только не расслабляйся, пожалуйста, и не пытайся брать его на руки после такого успеха.

Но Гуля уже сияла. А на следующий день самка (та самая, что в прошлый раз укусила её за палец) позволила погладить себя по спине. Прижав уши к голове, нервно и неохотно, но позволила.

Я поймал ещё одну пару шерстокрылов — самец и самка, молодые, почти годовалые. Их я поселил в отдельный вольер, подальше от первой четвёрки, чтобы дать время привыкнуть. Теперь все три клетки были заполнены. Шесть зверей — три самца, три самки.

Пора было переходить к следующему этапу.

— Гуль, — позвал я её утром, когда мы закончили с кормлением. — Есть разговор.

Она оторвалась от чистки кормушек, вытерла лоб тыльной стороной ладони (на лбу красовалась полоса грязи, которую она пока не замечала).

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Просто пора делать следующий шаг. Сейчас наши звери сидят по отдельным вольерам. Каждая пара — в своей клетке, и они не контактируют с остальными. Все прекрасно, они меньше стрессуют, быстрее привыкают к нам. Но если мы хотим, чтобы они размножались, нам стоит их свести.

Гуля нахмурилась, глядя на клетки.

— То есть пары самец и самка недостаточно?

— Не всякий самец подходит самке. У людей принято думать: посадил рядом, и дело сделано. У животных бывает иначе. Один самец самке не нравится. Другой слишком резкий. Третий слабый. Четвертый пахнет так, что она его на дух не переносит. И наоборот — самец может не принять самку.

— Пахнет не так? — Гуля недоверчиво сморщила нос.

— Для зверей запах — половина мира. По нему они понимают силу, здоровье, возраст и многое другое. И за все дни, пока они сидят по разным клеткам, я не заметил, чтобы у них что-то получалось.

— А они не подерутся?

— Могут и подраться, если сделать это неправильно. Поэтому мы будем действовать по всем правилам.

Правила я помнил из прошлой жизни, что-то прочел в трактатах и дневниках тех, кто пробовал разводить зверей (спасибо библиотеке Крайслеров), так что насколько те советы хороши, еще не знаю.

— Сперва их нужно поместить в большой вольер, который никто из зверей раньше не занимал. Там нет чужих запахов и меток, так что это снизит агрессию, потому что никто не посчитает другого захватчиком. Пусть видят друг друга, обнюхиваются, привыкают к запахам. Думаю, это займет дня три-четыре, минимум. Но перед этим установим внутри укрытия, чтобы каждый мог спрятаться, если испугается.

— А если они будут рычать? — спросила Гуля. — Или шипеть?

— Если только шипеть или рычать, то все нормально: они выясняют, кто есть кто. Главное, чтобы не было попыток атаковать друг друга. Кстати, здесь самое важное: мы не вмешаемся, если нет угрозы для жизни. Нам не нужно разнимать их, если они просто выясняют отношения. Для них наше вмешательство будет куда большим стрессом.

Гуля задумалась, глядя на клетки. Потом перевела взгляд на меня.

— А когда начнём?

— Сегодня.

Я очистил от случайного мусора большой вольер, стоящий в центре поляны: подмёл, проверил целостность прутьев и рунных печатей. Внутри установил укрытия: коряги с дуплом, пучок высокой травы, посаженный прямо в грунт (землю внутри вольера я заменил специально, завезя её из леса), и небольшой деревянный домик-дуплянку, сколоченный из старых досок.

— Помни, — сказал я перед пересадкой. — Никаких резких движений. Поставим клетки в вольер, откроем дверцы и дадим им осмотреться.

Переносить клетки я решил без телепортации — слишком велик риск напугать зверей резким переходом через Тень. Вместо этого мы просто перенесли их на руках, поставили внутри большого вольера метрах в трёх друг от друга, открыли дверцы и отошли к бревну.

Один из самцов отреагировал первым. Он подобрался к прутьям со стороны самки, принюхался, издал низкий горловой звук — не угрожающий, скорее вопросительный. Самка замерла, прижав уши, но не зашипела. Через минуту она тоже подошла к прутьям, и они замерли друг напротив друга, обнюхивая и изучая.

Этот же самец первым выбрался из клетки. Он осторожно, по миллиметру, переступил порог, замер, огляделся. Потом шагнул вперёд, принюхался к земле, к траве, к коряге с дуплом. Самка ждала, пока он отойдёт подальше, и только потом покинула свой вольерчик.

Они избегали друг друга. Первые полчаса каждый исследовал вольер самостоятельно, не пересекаясь. Потом самец забрался в дуплянку, самка устроилась в траве.

Ни драки, ни даже шипения. Следом за ними из клеток осторожно начали выходить и другие зверьки.

— Они не дерутся, — прошептала Гуля, боясь спугнуть.

— Пока нет, — так же тихо ответил я. — Посмотрим, что будет через час.

Через час ничего особо не изменилось. Самцы и самки наконец начали выбираться из своих клеток, расходились по своим углам, иногда поглядывая друг на друга, иногда отворачиваясь. Агрессии не было, но и дружелюбия — тоже. Просто незнакомые существа в одной комнате, каждый занят своим делом. Всё идёт по плану.

Мы вернулись в деревню, пообедали, а к вечеру мы снова были в питомнике. Зверьки куда активнее сновали по вольеру и не конфликтовали друг с другом. Можно считать это успехом.

Питомник работал. Шерстокрылы привыкали к нам и друг другу. Гуля расцветала на глазах.

Все шло прекрасно, если бы не одно «но».

На третий день совместного содержания мы с Гулей пришли в питомник ближе к полудню. Солнце стояло высоко, заливая поляну ярким, почти ослепительным светом. Шерстокрылы в большом вольере уже привыкли к нашему присутствию — они не прятались, когда мы подходили, и позволяли Гуле кормить их с руки через прутья.

— Смотри, они совсем ручные! — радовалась племяшка, протягивая кусочки коры.

Я тем временем вертел головой, не глядя на шерстокрылов.

Что-то было не так. Меня посетило какое-то смутное, едва уловимое ощущение беспокойства, которое я не мог четко объяснить.

Проверил местность вокруг нас: вроде чисто. Осмотрел периметр — растения на месте, ни одно не повреждено. Посмотрел на небо — ни облачка.

И всё равно. Что-то было не так.

— Гуль, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Давай-ка отойдем от клеток.

— А что случилось? — она послушно встала, подошла ко мне.

Я не ответил — развернул осязание на полную, захватывая максимум вокруг поляны: деревья, траву, ручей, мелких зверьков в норах, птиц на ветках.

Всё вроде как обычно… разве что птицы были встревожены: застыли на ветках и молчали.

В лесу по большей части всегда есть шум. Если вдруг наступила тишина, значит, появился хищник, привлекать внимание которого никто не желает.

Я снова поднял голову к небу, и сразу увидел этого самого хищника. Над нашими головами, едва не задевая брюхом кроны сосен, пролетел дракон.

Он был молодой и не такой огромный, как драконица в Лесу Туманов, но и не маленький — размах крыльев метров двенадцать, не меньше. Чешуя тёмно-зелёная, с бронзовым отливом на брюхе и внутренней стороне перепонок.

Он сделал круг над поляной, потом второй. Его крылья разрывали воздух с низким, гулким ревом.

Шерстокрылы в клетке будто сошли с ума. Животные бились о прутья так, что металл гудел. Самцы свистели — пронзительно и отчаянно, призывая самок прятаться, самки же метались по вольерам, ища выход, царапали их когтями.

Гуля схватила мою руку и застыла. Я уже видел этот ступор, в который она впала при встрече с кабаном: глаза остекленели, мышцы напряглись.

— Гуля! Слушай меня. Ты слушаешь?

Она моргнула.

— Д-да…

— Хорошо. Теперь делай, как я скажу. Видишь то дерево? — я указал на старый дуб у края поляны. — Иди туда и встань под ветками. Там абсолютно безопасно. Дракон там не сядет, крылья не позволят. Тебе никто не навредит, пока я рядом.

— Дядь… — её голос сорвался.

— Ты справишься.

Она вздохнула — глубоко, судорожно, как перед прыжком в воду. Потом разжала пальцы, которыми вцепилась в мой рукав и побежала.

А я повернулся к дракону.

Громадина сделала ещё один круг, спускаясь ниже. Я чувствовал его взгляд на себе — изучающий и голодный. Шерстокрылы в клетках бились в истерике, и их запах и их Ци привлекали хищника.

Дракон приземлился на краю поляны, в десятке метров от меня. Там он медленно сложил крылья и уставился янтарными глазами. С земли он казался ещё больше — грузный, мускулистый, с длинной шеей и массивной головой, увенчанной гребнем из костяных наростов. Из пасти, чуть приоткрытой, валил пар — и пахло от него серой и горелым мясом. Огненный, выходит. Не агрессивен, скорее любопытный и голодный. Но хищник есть хищник, и маленького человека он уважать не будет, если только человек не покажет, что он этого уважения стоит.

Я сделал шаг вперёд, вставая между драконом и клетками, и развернул ауру. Моя Ци, пропитанная звериной энергией из королевского Питомника предупреждающе ударила вокруг.

Дракон дёрнулся, гребень на загривке встал дыбом. Хищник издал низкий горловой рык и развернул свою ауру сам. Энергия, пропитанная пламенем и древней кровью ударила в меня и я почувствовал, как мои собственные каналы напряглись.

Зверь решил проверить, кто главный.

Что ж…

Я развернул ауру на полную — на весь предел, который я мог контролировать. Сила, которую я набирал годами, обрушилась на дракона. Давление Ци было таким, что трава вокруг меня прижалась к земле, а ветки на ближайших деревьях затрещали. И это я еще сосредоточил давление на противнике.

Дракон не устоял. Его лапы подогнулись, и громаду впечатало пузом в землю.

Дракон попытался выпрямиться, но моя аура давила и давила сверху. Дракон попытался было открыть пасть, но чистое давление Ци не давало технике сформироваться.

Гребень на загривке духовного зверя опал, а в глазах теперь засел страх. Дракон попятился, не отрывая от меня взгляда, и в этом взгляде не было больше ни голода, ни любопытства, одно только желание убраться отсюда подальше и как можно быстрее.

Я не стал его преследовать и убрал ауру. Стоило только давлению исчезнуть и дракон, почувствовав свободу, развернулся, расправил крылья и взмыл в небо.

Я смотрел, как тёмное пятно на фоне голубого неба становится все меньше, и прикидывал, стоило ли отпускать дракона. Целый зверь стоил тысяч пятнадцать золотых, но деньги меня не слишком интересовали, а вот возможность препарировать духовного зверя, разобрать его на органы, извлечь их них эссенции — вот это было гораздо более ценным опытом.

И от него я только что отказался, потому что не хотел выглядеть зверем перед племяшкой. Оправданно ли?

Хм…

— Дядя Китт…

Гуля стояла под дубом, вжавшись спиной в ствол. Её лицо было белым, глаза — огромными, как два блюдца. Но девчонка не тряслась и не плакала, она смотрела на меня, и в её взгляде был восторг.

— Ты. Прогнал. Дракона, — произнесла она, выделяя каждое слово. — Просто взял и прогнал!

Мне не нужны были дифирамбы, превознесения и прочее, что могла придумать двенадцатилетняя девочка, поэтому я отмахнулся:

— Давай поговорим потом. Ты уже осмотрела зверей? Все ли с ними в порядке?

Гуля ойкнула, выскользнула из-под дуба и побежала к клеткам.

Мы обошли все вольеры. Шерстокрылы постепенно успокаивались, но были испуганны: у некоторых была сбита шерсть, у самца в большом вольере — рассечена бровь (похоже, ударился о прутья в панике). Но в целом все были живы и почти в порядке. Никто не сломал себе шею, не выбил зубы, не повредил крылья. Более того — похоже, от успокоительного в корме звери быстрее придут в себя.

В общем, если оценивать ситуацию, то нам попросту повезло. Если бы дракон решил атаковать, тем более — если бы решил атаковать с воздуха, могло быть куда хуже. Гулю я бы заслонил, или телепортировал прочь, но успел бы защитить еще и зверей? Очень вряд ли.

— Я виновата, — вдруг заговорила девчонка. — Я… я просто застыла снова. Как тогда, с кабаном.

— Да брось, стрекоза. Главное, что ты пришла в себя и сделала то, что я сказал.

— Но я сначала…

— Сначала ты испугалась, да. Но это абсолютно нормально, Гуль. У тебя вообще есть знакомые, которые не испугались бы при встрече с драконом?

— Ты. Папа, бабушка, наставник Бао из секты Тьмы, тетя Фаэлина… — и тут же совершенно другим голосом, боязливым и тихим. — Дядь Китт, а дракон вернётся?

Вот как ответить на этот вопрос?

— Если честно, в том, что он прилетел, есть мой просчет. Я посадил по периметру растения, которые отпугивают мелких хищников и не нравятся крупным, но не учел, что дракону плевать на такие отпугиватели. Они чувствуют духовную энергию на расстоянии, и если им интересно — придут. Я должен был предусмотреть защиту от летающих хищников, но не предусмотрел. Похоже, теперь придется задействовать дополнительные формации.

Я подошёл к большому вольеру, присел на корточки, осматривая самца. Рана на лбу была неглубокой, но кровь всё ещё сочилась. Нужно принести из мастерской пузырёк с заживляющей мазью. У меня есть при себе такая, причем отличного качества, но я припас ее для племянницы и тратить на духовного зверя не готов.

— Дядь Китт, — Гуля подошла с другой стороны. — А можно я им дам успокоительное? Немножко. Чтобы они поскорее пришли в себя?

— Можно. Только разведи, чтобы было послабее, и добавь в воду, не в еду. Есть они сейчас вряд ли будут. Ты вообще знаешь, что процесс принятия пищи тесно сплетен с безопасностью? Поэтому есть поговорки «кусок в горло не лезет», поэтому некоторые люди заедают стресс? Не знала? Вот тебе еще один секрет: если у тебя будет сильный стресс, из которого ты никак не можешь выйти, но ты заставишь себя поесть, тебе будет проще избавиться от этого стресса.

В глазах девчонки вспыхнуло любопытство.

— А какие еще ты знаешь секреты?

— Ну, например, я еще знаю, что с помощью физических упражнений тоже можно избавиться от стресса и плохих мыслей. Дело в том, что…

Гуля развела зелье в ведре с водой, разлила по поилкам в каждом вольере, отошла, чтобы не мешать зверям. Я же рассказывал девчонке о том, что физические нагрузки снижают уровень кортизола (гормона стресса) и стимулируют выработку «гормонов счастья» — эндорфинов, дофамина и серотонина. Регулярные тренировки также переключают внимание, снимают мышечное напряжение, улучшают сон и укрепляют гиппокамп. Правда, в процессе я адаптировал такие прорывные для средневековья идеи под местные реалии и (да простят меня авторы прочитанных статей и ученые, которые проводили эксперименты) выдавал за свои наблюдения.

Племяшка менялась. Она все меньше походила на любопытную городскую барышню, которая приехала к нам полторы недели назад, и все больше обрастала каким-то своим характером, своими привычками. Новый опыт понемногу менял ее.

Я сидел, наблюдал за Гулей, улыбался погожему деньку и даже не подозревал, что скоро моя мирная деревенская жизнь закончится. Причем настолько паскудным образом, что и я, и Фаэлина будем только рады переехать в особняк в Циншуе.

Три дня после визита дракона я не вылезал из формаций. Работа оказалась куда сложнее, чем я предполагал изначально. Защита от наземных хищников проста: достаточно посадить по периметру колючие кустарники с ядовитым соком и разбросать в сотне метров от клеток специальные порошки, раздражающие чутьё. Но драконы приходят сверху, и плевать они хотели на всякие кусты.

Пришлось выстраивать формации, на ходу создавая нужные сплетения рунных массивов.

— Шерстокрылы почти пришли в норму, — сообщила Гуля. — Самец из большой клетки сегодня сам подошёл ко мне, когда я меняла воду. Представляешь? Сам! Без еды! Просто подошёл и сел рядом.

— Хороший знак. Значит, успокоились после переполоха.

— А у самок… — она запнулась, подбирая слова. — У них, кажется, что-то меняется. Они меньше двигаются, больше лежат в укрытиях. Натаскали туда травы и соломы.

— Наблюдай, — посоветовал ей, обдумав это поведение. — Возможно, они беременны. Но рано говорить, они ещё молодые.

Гуля кивнула, и в глазах её загорелся исследовательский пыл. Мысленно девчонка наверняка уже нянчила маленьких шерстокрылов.

После завтрака я вернулся к формациям, а Гуля — к своим подопечным.

Защитный периметр я решил строить по классической схеме из двух колец. Первое кольцо отпугивающее. По границе поляны, на расстоянии пяти метров от клеток, я вкопал двенадцать каменных столбиков с рунами, создающими поле, неприятное для духовных зверей. Не болезненное, не опасное — просто вызывающее ощущение, что здесь «что-то не так». Для большинства хищников этого достаточно, чтобы обойти место стороной. Второе кольцо сигнальное. Самое простое: тонкие нити Ци, натянутые по периметру, разрываясь, посылают импульс на небольшой кристалл, который я ношу на поясе. Если кто-то или что-то пробьётся через первые два кольца, я узнаю об этом мгновенно.

К вечеру третьего дня я закончил. Проверил каждую руну, каждый камень, каждое соединение. Система работала не идеально, но для полевых условий вполне надёжно.

— Готово, — сказал я, выпрямляясь и разминая затекшую спину. — Теперь дракону сюда дорога заказана.

Гуля, сидевшая на бревне с блокнотом в руках (она вела дневник наблюдений по моей просьбе), подняла голову.

— А если он всё равно попробует прилететь?

— Тогда я об этом узнаю. Замигает вот этот кристаллик на моем поясе, и я сразу телепортируюсь к клеткам.

— А если это будет ночью, когда ты будешь спать?

Неудобный вопрос. Тогда скорее всего по утру мы найдем покореженные клетки и не найдем сытого дракона.

Пока я раздумывал над безопасным ответом, в котором нет погибших зверушек, из леса донёсся шорох. А потом из зарослей дикой малины вывалился барсук — тот самый, что как-то сожрал нашу приманку. Жирный, сытый, с лоснящейся шерстью и перепачканной мордой. Он передвигался к нам с уверенностью невероятно наглого существа, абсолютно уверенного в своей неуязвимости.

Барсук остановился на краю поляны, в тени старого дуба, и уставился на нас. Секунду он смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Гулю, потом — на клетки с шерстокрылами. Затем уселся на объемный зад прямо посреди поляны, метрах в трёх от клеток, склонил голову набок и требовательно фыркнул.

Гуля замерла с открытым ртом.

— Дядь Китт… — прошептала она, не отрывая глаз от барсука. — Он что, хочет, чтобы мы его покормили?

Я медленно, без резких движений пошел вперед.

Барсук напрягся. Его уши прижались к голове, глаза сузились, но мелкий пакостник не сбежал. Только фыркнул ещё раз — короче, настороженнее.

Я остановился, достал из поясной сумки кусок вяленого мяса (припасы на случай, если Гуля внезапно проголодается) и бросил барсуку под ноги.

Зверь опустил морду, понюхал мясо, покосился на меня. Потом аккуратно и деликатно (я не ожидал такой осторожности от твари, которая в прошлый раз сожрала килограмма три яблок), взял кусок зубами, прожевал, проглотил и снова уставился на меня.

— Дядь Китт, он хочет еще!

— Вижу.

Я достал второй кусок и бросил уже поближе к себе. Барсук взял мясо, отступил на шаг и съел. Затем снова сел на задние лапы, глядя на меня с ожиданием. Потрясающее поведение для дикого животного. Я бы легко поверил, что его дрессировали и учили самым разным командам.

— Это уже наглость, животное, — хмыкнул я. — Хватит тебе мяса. Иди, гуляй.

Барсук словно понял. Он поднялся, неторопливо обошёл поляну по периметру, останавливаясь у каждого сплетения рун. Нюхал их, поводил носом — и, к моему удивлению, не отшатывался. Формация, которая должна была отпугивать духовных зверей, на него не действовала. Запаховые ловушки он тоже каким-то образом обошел.

Странный зверек.

Потом барсук подошёл к бревну, где мы сидели, обнюхал и его. Проследовал к палатке, которую я поставил на случай ночёвок в питомнике. Поводил носом у полога, потрогал ткань лапой, примял траву рядом с боком палатки и улёгся прямо на нее, так вальяжно, как только мог.

Гуля смотрела на барсука как на восьмое чудо света. Будто это она — прирученный зверек, который без ума от хозяина.

— Дядь Китт, он остался! Он должен был убежать, испугаться, но он лёг спать у нашей палатки!

Я посмотрел на барсука, потом на Гулю, потом снова на барсука. Пожал плечами.

С этого момента Гари (данная племянницей кличка) появлялся каждый день. Он не ломился к клеткам с шерстокрылами (те, привыкнув, перестали его бояться и даже не прятались, когда он проходил мимо), не воровал еду (по большей части) и не шкодил. Он зачастую просто сидел у входа в палатку или дремал, свернувшись клубком. Иногда обходил периметр, словно проверяя, всё ли в порядке.

— Он охраняет нас, — сказала Гуля на третью ночь, когда барсук, услышав подозрительный шорох в кустах, поднял голову, насторожился и издал низкое, угрожающее фырканье. Шорох затих. — Смотри, он как сторожевой пёс!

— Барсуки не сторожат людей, Гуль. — Я сидел у костра, помешивая в котелке очередную партию успокоительного для шерстокрылов. — Они сторожат свою территорию. А сейчас он считает эту поляну своей территорией. Да и не смог бы он спугнуть никого опасного, периметр преодолевают только птицы.

— И барсук!

Кстати, да. Барсук каким-то образом обходил все изощренные ловушки, не обращал внимания на отпугиватели и на ядовитые растения. Я проверил его досконально и просканировал, подозревая всякое нехорошее, вплоть до того, что он — оборотень или практик под оборотным зельем, но нет — обыкновенное животное. Разве что духовная составляющая этого животного была чересчур развитой для самого обыкновенного «обыкновенного».

Я в который раз посмотрел на этого зверя и пытался прикинуть, почему формации не действуют на него.

У него были духовные корни — слабые, почти рудиментарные, но были. Возможно, особенность барсуков в этом лесу (или этого конкретного барсука) в том, что они могут противостоять внешним воздействиям?

Если это так, то смогу ли я, дав ему достаточно ресурсов (специальной еды, зелий, эссенций) превратить его в полноценного духовного зверя?

А нужно ли это мне?

Я посмотрел на Гари, который уже посапывал, свернувшись калачиком, и отогнал эту мысль. Сначала разберёмся с шерстокрылами, а потом уже, на основании опытов над ними, можно будет заняться и другими зверями.

Закончив с формациями, я переключился на наблюдение за зверями и редкими посиделками в мастерской. Формула по-прежнему не складывалась, но я чувствовал, что близок к разгадке (впрочем, ничего особенного — это чувство преследовало меня на протяжении пяти с лишним лет). Гуля же полностью погрузилась в свои обязанности. Она кормила шерстокрылов, меняла им воду, чистила клетки и даже вела настоящий дневник наблюдений.

А еще племянница возилась с Гари.

Барсук, вопреки моим ожиданиям, не уходил. Он мог появиться в разгар дня, мог прийти к клеткам под вечер. Вскоре он начал сопровождать Гулю, когда она ходила к ручью за водой — трусил за ней, как собака, держась на почтительном расстоянии, но не отставая. Когда Гуля останавливалась, он тоже останавливался. Когда она набирала воду в ведро, он садился рядом и ждал.

Однажды, когда Гуля набирала воду за пределами защитной формации, она столкнулась с лисой. Тощее, голодное животное с запавшими боками явно чем-то болело и переживало не лучшие времена.

Гари отреагировал мгновенно. Зверь вскочил, оскалился (я и не знал, что у барсуков такие зубы — длинные, жёлтые, похожие на маленькие кинжалы) и издал утробное рычание, которого я никогда раньше не слышал. Не фырканье не рык — нечто среднее между шипением и рёвом.

Лиса подскочила, как ужаленная, развернулась и умчалась в лес, даже не оглянувшись.

Гуля смотрела на Гари круглыми глазами.

— Он… он её прогнал. Он защитил меня!

— Себя защитил, — поправил я без особой уверенности в своих словах. — Это его территория. Он считает шерстокрылов своей добычей, а лиса для него конкурент.

— А мне всё равно. Он молодец! — сказала Гуля и протянула руку к барсуку.

Гари, опять же, не оскалился, не зарычал, он просто лизнул ладонь племянницы шершавым, тёплым языком и снова улёгся, довольно жмурясь.

Я покачал головой и вернулся к своим записям. Похоже, у Гули талант ладить с животными.

К концу первой недели совместного проживания Гари научился выполнять три команды, если командовала Гуля.

По команде «сидеть» он садился на задние лапы и ждал угощения. Если Гуля говорила «место» шёл к палатке и укладывался у входа. Команду «нельзя» Гари не любил (она звучала, когда барсук пытался залезть в корзину с припасами), но все же замирал.

Гуля была в восторге. Она специально готовила для него угощения — кусочки мяса, сыр, варёные яйца, — и Гари с удовольствием всё это поглощал.

— Дядь Китт, он почти как собака! Умный, послушный, верный. Можно я заберу его в Циншуй?

— Никаких зверей в Циншуй без одобрения родителей. Напиши им письмо, я отправлю его по шкатулке, а там посмотрим.

Но я и сам начинал верить, что этот зверь действительно становится домашним. Он мог уйти в любой момент — лес был в двух шагах, и еды в нем в сезон было куда больше, чем давала девчонка. Но он возвращался снова и снова. Я прикидывал, найдет ли он деревню, где мы живем.

А вскоре село посетили незнакомые мне практики.

Интерлюдия

Договорить я не успел. Да, собственно, и не хотел, слова предназначались не столько этим ублюдкам, сколько мне самому. Последняя подачка для собственной совести.

Худощавый среагировал мгновенно. Не зря Фаэлина говорила о хорошем контроле Ци — техника была у него наготове, и он спустил ее, будто тугую арбалетную пружину.

Я увидел, как в его теле вскипела Ци. Багровая волна энергии стремительно перетекла из центра груди в выброшенную вперёд ладонь, сорвалась с пальцев, и долю секунды спустя мир вокруг нас взорвался ураганным вихрем.

Техника была широкой — худощавый не целился точно в меня, а бил по площади размашистым ударом.

Брёвна, из которых была сложена стена дома Луки, со страшным треском вывернуло наружу, разлетаясь ворохом длинных, острых щепок. Кусок забора смело обломком бревна и все вокруг заволокло взвесью пыли и трухи.

Но на месте, куда пришёлся удар, меня уже не было. Я телепортировался ровно на шаг, пробыв в Тени всего одно мгновение. Этого хватило, чтобы поток энергии прошёл в сантиметре от моего плеча, взъерошив рукав рубахи и оставив на коже ощущение неприятного жжения.

Время внутри зоны моего «превосходного осязания» привычно замедлилось, превращая людей в застывших кукол.

Лия всё так же сидела в углу, вжавшись спиной в бревенчатую кладку. Она даже не вскрикнула, когда в пяти метрах от нее разворотило стену. Её пустые глаза смотрели прямо перед собой, не видя ни разрушений, ни меня, ни этих троих. Платье разорвано, на шее багровеют следы чужих пальцев.

Даже не глядя в её сторону, я махнул рукой.

Ци льда отозвалась мгновенно. Вокруг девушки с тихим, почти неслышным звоном из ниоткуда прорезались крепчайшие пластины. Они выросли за секунды, заключая Лию в глухой полупрозрачный кокон из матового льда. Он не давил на неё, не касался, а лишь отгораживал от внешнего мира. Чтобы пробить такую защиту, этим уродам придется потратить втрое больше сил, чем они могли себе позволить в разгар боя. Зато теперь мне можно не отвлекаться на защиту девушки от случайных осколков и шальных техник.

Худощавый ещё только опускал вытянутую руку, а на его лисьем лице уже расцветало выражение брезгливого удовлетворения. Он был уверен, что превратил алхимика в кровавый туман.

Здоровяк стоял чуть позади. Маленькие глазки-бусинки всматривались в пылевое облако, ища ошметки моего тела, но не находили, и от этого практик мрачнел всё больше.

А я уже вернулся, причем с готовым ответом. Влага, всегда присутствующая в воздухе, послушно сгустилась, закручиваясь в узкие, вытянутые лезвия между указательным и средним пальцами обеих рук. Два коротких движения кистями, и серебристые молнии, сорвавшись с пальцев, летят в практиков, но не в горло и не в глаза. На шее у каждого висит защитный амулет — простенький, но добротный, способный отразить сильную физическую атаку. Но крепился он на обычный кожаный ремешок. Инерция мышления, свойственная практикам, привыкшим полагаться на артефакты, а не на собственные навыки.

Первое лезвие прошло идеально. Оно скользнуло в сантиметре от кадыка тощего, не оцарапав кожи, но разрезав ремешок, словно тот был сделан из бумаги. Тусклый дешевый кругляш с начертанной защитной печатью, кувыркаясь, летит вниз и глухо падает на пол.

Самоуверенный практик вздрогнул, его рука дёрнулась к шее.

А вот со вторым вышла осечка. За мгновение до того, как второе ледяное лезвие коснулось кожаного шнурка здоровяка, вокруг его тела проявилась едва заметная глазу пелена. Дополнительная защита — техника отклонения. Лезвие вильнуло, потеряло траекторию и, чиркнув по вороту плаща, воткнулось в стену.

Здоровяк оскалился и зло рявкнул напарнику:

— Ходу!

Но я уже скользил вперёд.

Тощий, оставшись без амулета, решил не тратить время на сложные техники. Кулак устремился мне в голову.

Я даже не стал уклоняться всем телом. Просто чуть довернул корпус и подал голову на полпальца в сторону. Его кулак прошелестел у виска, обдав лицо вонью давно немытого тела и чесночной похлёбки. Я оказался на расстоянии вытянутой руки.

Моя левая ладонь, сложенная в жест «когтя», метнулась к его открытой шее. Указательный и средний пальцы нашли точку чуть ниже кадыка, там, где проходил один из главных энергетических меридианов.

Короткий, резкий выплеск Ци, сопровождаемый привычной болью.

Моя энергия вторглась в его канал, словно тонкая, острая игла, и мгновенно создала там пробку, блокируя течение его собственной силы.

Глаза тощего расширились от удивления и от накатившего ужаса. Практик попытался закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный сип.

Его тело, парализованное ударом, отказалось подчиняться. Мужчина рухнул как подкошенный, грузным мешком завалившись набок. Полностью парализованный, в сознании, но неспособный пошевелить и пальцем.

Здоровяк не стал бросаться на меня с кулаками, увидев, как быстро упал его товарищ. Вместо этого он отпрыгнул назад, увеличивая дистанцию. Жилы на висках вздулись, а из глотки вырвался низкий, вибрирующий рык.

Вокруг его рук, сложенных в хитрый жест, начал закручиваться вихрь. Поначалу прозрачный, он за секунду стремительно набрал плотность и цвет, втягивая в себя всю поднятую в воздух пыль, мелкие щепки, осколки разбитой посуды. Через секунду его ладони опоясывала тугая спираль из воздуха и мусора.

Техника была стихийная, наполненная мощью доверху. Если она сорвётся, её хватит, чтобы разнести остатки этой избы и покалечить практика, да и дом обрушить может. Соваться в ближний бой сейчас — глупость.

— Сдохни! — прохрипел практик, разжимая пальцы. Я же наклонился и подхватил чужой защитный амулет, направляя в него столько Ци, сколько он мог выдержать.

Барьер развернулся мгновенно — мутная, чуть подрагивающая пелена, повторяющая контуры тела. Вихрь ударил в неё, заставив защиту прогнуться и заискрить. Часть энергии, отразившись, рикошетом ушла в потолок, стесав стружку. Основная же масса, обтекая меня, вырвалась через пролом в стене на улицу.

Раздался треск доламываемой ограды и чей-то далекий испуганный вскрик.

Чужая техника иссякла. Амулет в моей руке пошёл трещинами и осыпался трухой — не предназначенный для отражения такой силы атаки, как и для принудительной подпитки, он стал одноразовый. Плевать, главное, что свое дело сделал.

Здоровяк стоял, тяжело дыша, и в его глазах разрастался ужас. Он полностью вложился в эту атаку, и теперь не мог применять техники — энергоканалы не выдержат даже слабенькой атаки.

Я не дал ему опомниться. Один скользящий шаг — и я снова оказался перед ним.

Практик попытался вскинуть руки, но он был куда медленнее. Мои пальцы нащупали край его собственного защитного амулета — другого, чем у напарника, более тёмного, с вязью дублирующих линий. Рывок вниз и в сторону. Тонкая цепочка жалобно звякнула и лопнула, а сам амулет остался в моём кулаке.

Тот же укол пальцами в основание шеи. Ещё один выплеск холода в чужой энергетический канал. Практик захрипел, его тело выгнулось дугой, а затем обмякло, оседая на пол рядом с парализованным товарищем.

Двое готовы. Остался третий.

Я шагнул к двери, но та уже распахнулась сама. Третий практик всё-таки услышал шум.

Мужчина вылетел из проёма в одном исподнем, босой, но с боевым клинком в руке, широким и хищным, с зазубринами у основания лезвия.

Его аура ударила по помещению раньше, чем он сделал первый шаг. Меня обдало кипящей, концентрированной злобой. Чужая сила давила на плечи, вызывала инстинктивное желание отшатнуться, сбежать.

Он оценил обстановку мгновенно. Увидел своих подельников, застывших на полу, увидел меня, стоящего посреди разгромленной комнаты без видимых повреждений, увидел ледяной кокон. Глаза практика загорелись бешенством загнанного в угол хищника.

— Ты умрешь! — взревел он.

Фаэлина не ошиблась, практик был сильнее остальных. Его Ци, разогнанная гневом, уже собиралась в крылья из прозрачного воздуха за его спиной. Похоже, техника ускоряла пользователя — тот с каждым мгновением двигался все быстрее.

Возможно, на открытой местности он мог бы доставить мне некоторые хлопоты, но я не стал играть в благородное противостояние. Моя левая ладонь уже выудила из пояса крохотную, почти незаметную стеклянную сферу размером с вишнёвую косточку. Практик заметил движение, но не понял его значения.

Я сжал сферу между пальцами.

Стекло лопнуло с тихим звоном, и в тот же миг комната перестала существовать. Вязкий черный туман ударил во все стороны, словно кто-то выплеснул в избу чан с серым дымом. Он был плотным, глушил звуки, искажал восприятие, сбивал с толку даже духовное чутьё. Обычный практик в такой завесе становился слеп и глух.

Но мне глаза и не требовались.

Превосходное осязание давало мне чёткую картину происходящего. Я чувствовал, как вздымается грудная клетка практика, чувствовал, как напрягаются его мышцы, чувствовал биение его сердца — быстрый, испуганный стук, который он тщетно пытался заглушить яростью.

Он привык полагаться на глаза, на чутьё, на подавляющую силу своей ауры, на скорость, но теперь все это не имело значения.

Нож рассёк воздух — слепой, панический взмах. Ещё один. Он отступал, пытаясь нащупать спиной стену, и рубил пространство перед собой, надеясь задеть меня случайно.

Я бесшумно сместился влево, подхватив с пола то, что искал — короткий меч тощего, так и не вынутый из ножен.

Металл холодил ладонь. Три шага сквозь серую взвесь.

Практик меня не услышал.

Клинок скользнул низко, у самого пола. Лезвие с мерзким, влажным хрустом вошло в плоть чуть выше пятки, перерезая ахиллово сухожилие.

Мужчина взвыл. Его правая нога подломилась, и он начал заваливаться набок, всё ещё пытаясь размахивать ножом.

Я перехватил его запястье левой рукой, зафиксировал, лишая подвижности, и ударил основанием ладони чуть ниже локтя. Кость хрустнула, ломаясь с тошнотворным звуком, который даже туман не смог полностью заглушить. Нож выпал из разжавшихся пальцев, глухо стукнув о доски пола.

Он закричал снова, но крик оборвался, как и техника. Третий удар я нанес снизу вверх: вложив в движение максимум сил, впечатал колено в его подбородок. Клацнули зубы, ломаясь и разлетаясь, хрустнула челюсть, и голова мотнулась назад неестественно резко. Практик рухнул на пол и не поднялся.

Туман начал медленно рассеиваться, оседая серой пылью на разбросанные вещи и тела. Я стоял над тремя обезвреженными практиками и чувствовал лишь глухое удовлетворение.

Я методично связал всех троих, используя обрывки их же дорожной поклажи. Затем, убедившись, что они надёжно зафиксированы, привёл в чувство здоровяка и тощего. Главаря оставил без сознания, пусть пока побудет в отключке.

Они смотрели на меня снизу вверх, и в их глазах плескался страх пополам с непониманием. Я же не задавал вопросов, ни о чем не говорил. Мои ладони легли на виски здоровяка и тощего.

Кража памяти — техника неприятная и для них, и для меня. У них будет головная боль и провалы в воспоминаниях, у меня — мерзкое ощущение, когда насильно забираешь чужое. Но не плевать ли? Они заслужили. Да и вообще, последствия техники — наименьшая из их проблем.

Сознания раскрылись передо мной, словно грязный чулан.

Воспоминания хлынули потоком — обрывочные, хаотичные, пропитанные злобой и презрением к обычным людям. Научившись за семь лет, я выхватывал только суть, отсеивая шелуху.

Никакой секты, никакого культа, никакой силы за спинами. Просто трое отбросов.

Главарь когда-то состоял в небольшой школе, но его выгнали за чрезмерную жестокость и неспособность контролировать свою злобу. Двое других — самоучки, поднявшиеся на грабежах и удаче, никогда не имевшие системного обучения. Они сбились в стаю пару лет назад и промышляли тем, что нанимались для грязной работы или просто брали то, что плохо лежит.

Дракон им был не особо-то и нужен. Они услышали слухи о том, что в здешних горах поселился молодой летающий змей и решили поживиться в его логове. Пока тварь на вылете, можно набрать старой чешуи, может, найти что-то из запасов. Лёгкие деньги.

Однако в деревне они увидели Гулю. Девчонка спокойно шла по улице с диким духовным барсуком, словно с домашней собачонкой. Они сложили два и два и решили, что сорвали куш.

В столице, в определённых кругах, всегда есть спрос на «особые ресурсы». Одарённых детей с уникальными способностями, которых можно продать в закрытые школы, культы или частным коллекционерам. Денег можно получить столько, чтобы хватит рассчитаться с долгами и пару лет жить, не вспоминая о драконьей чешуе и не рискуя собой на мелких шабашках.

Парнями руководила простая алчность.

Я убрал руки и выпрямился. На их лицах читалось опустошение — они даже не поняли, что я только что сделал.

Я наложил на каждого свежую блокировку энергоканалов — теперь они не смогут пошевелиться и использовать Ци ещё долгие часы, даже если очнутся. Привел в порядок девчонок, использовав целительные эликсиры вылечил их и забрал жуткие воспоминания последних суток с помощью кражи памяти. Затем, не оглядываясь, направился к провалу.

Деревня встретила меня настороженной тишиной. Жители стояли перед домом: полтора десятка мужиков с луками, арбалетами, вилами и топорами. Урм стоял впереди всех, всё так же сжимал посох побелевшими пальцами.

Никто не двинулся с места и не сказал мне ни слова.

Я видел их бледные, напряжённые лица. Люди смотрели на меня так, словно видели впервые. Семь лет я жил среди них, варил зелья от простуды, помогал с урожаем, ходил на деревенские праздники и пил яблочное вино дяди Хорта. Семь лет они считали меня беглым зельеваром, который прячется от прошлого.

А сегодня они стали свидетелями драки высокоранговых практиков. Они видели, как я вышел против троих вооружённых практиков и вернулся без малейшей царапины. И теперь они не знали, как ко мне относиться.

От толпы отделился мужчина — я узнал Луку, отца девушки. Его лицо было разбито, под глазом наливался огромный синяк, губа рассечена, но он, хромая и спотыкаясь, поковылял к пролому в стене. За ним двинулись ещё трое парней — братья, племянники, женихи.

Они промчались мимо меня, даже не взглянув. Влетели в пролом стены, и через мгновение из дома донеслись крики ярости и плач. Похоже, они нашли девушку.

Я перевёл взгляд на Урма. Староста не отводил глаз, но в них больше не было той простой, отеческой теплоты, с которой он просил меня «встать плечом к плечу».

— Они живы, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Связанные лежат внутри. Их каналы заблокированы, они пока не опасны. Можете забрать и решить их судьбу сами. Это ваша деревня, и это ваше право.

Урм коротко кивнул.

Я развернулся и медленно пошёл по главной улице к своему дому. Спиной я чувствовал десятки настороженных взглядов, провожавших меня, пока я не скрылся за поворотом.

Я возвращался домой уже затемно. Деревня притихла. Ни привычных голосов стариков во дворах, ни скрипа ворота колодца. Только редкие огоньки в окнах и ощущение десятков взглядов, провожающих меня из-за занавесок. Разумеется, ложное ощущение, никто за мной не наблюдал, но отделаться от неприятного чувства я не мог.

После сегодняшнего всё изменится. Семь лет во мне видели тихого, вежливого соседа, странноватого травника, который поможет починить крышу, лекарство приготовит, вытащит телёнка из канавы.

Теперь они видели человека, способного расправиться с троими практиками.

Есть и еще одно, в чем стоит признаться самому себе. Моя семья уязвима. Я не могу быть рядом с ними каждую секунду. Не могу приставить к Фаэлине и Гуле круглосуточную охрану. Не могу превратить наш дом в крепость, не вызвав вопросов, слухов. Семь лет мы с Фаэлиной строили образ тихой деревенской жизни. Дом, сад, соседи, простые заботы и мирные спокойные вечера.

И вот сегодня этот образ треснул.

В городе было бы проще. Циншуй разросся. Там есть стражники, есть защитные формации, соседи-практики. Такой ситуации, как сегодня, там точно не возникнет. А особняк при желании вовсе можно превратить в настоящую цитадель.

Но город — это шум, суета, бесконечная гонка за деньгами и влиянием. Это интриги, в которые волей-неволей придётся лезть. Это старые знакомые, которые начнут задавать неудобные вопросы. Это филиал Крайслеров, от которого я слишком долго старательно отворачивался. Это необходимость снова играть роль влиятельного практика, человека, который обязан соответствовать званию героя Заставного.

А я так устал от легенд, ожиданий и чужих планов на мою жизнь.

С Гулей всё проще. Скоро она вернётся к родителям. Погостила, набралась впечатлений, Самир с Айной уже наверняка соскучились. Её безопасность — в первую очередь забота Самира. Он сможет нанять охрану и устроить всё так, чтобы дочь не гуляла по городу одна.

А вот Фаэлина останется со мной. Безопасность жены — прямая обязанность мужа.

Могу ли я гарантировать ей безопасность здесь, в деревне?

Дом встретил меня тёплым светом окон. Я толкнул калитку и вошёл во двор.

Меня встретил Гари. Барсук устроился на крыльце, словно сторожевой пёс, и смотрел на темноту за забором умными, блестящими глазами. Причем не рычал, не фыркал, не метался.

— Привет, — тихо сказал я. — Охраняешь?

Гари моргнул и снова уставился в темноту.

Я поднялся на крыльцо, но в дом заходить не стал. Вместо этого сел прямо на ступеньки, чувствуя, как холодное дерево неприятно давит в спину.

Нужно было решить: оставаться в деревне или ехать в город?

Покой или безопасность?

Прошлое, от которого я бежал, или будущее, в котором мне снова придётся стать тем, кем я быть не хотел?

Остаться здесь — значит продолжать жить в маленьком раю, но постоянно оглядываться. Ждать удара. Бояться за близких.

Переехать в город — значит вернуться в водоворот, из которого я с таким трудом выбрался семь лет назад. Снова стать Киттом Крайслером. Снова решать проблемы, интриговать, бороться за место под солнцем. Снова позволить миру требовать от меня всё больше и больше.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Нет. Так я ничего не решу. Нужно помедитировать.

Но не в лесу, не под любимым дубом и не на скалистом берегу реки, где любил погружаться в медитацию, а прямо здесь.

Я спустился с крыльца и прошёл в садик Фаэлины. Розы, которые она так любила, темнели в ночи причудливыми силуэтами. Пахло влажной землёй, ночными цветами и чем-то ещё — тонким, едва уловимым ароматом.

Я сел прямо на траву, скрестил ноги, положил руки на колени и закрыл глаза.

Дыхание само выровнялось: стало глубоким, размеренным.

Я позволил себе прочувствовать мир вокруг. Восприятие показало сверчков, стрекочущих у забора. Каждый листочек на яблоне. Бесшумно пролетевшую сову.

Пришли ощущения. Прохлада воздуха на коже. Тепло, идущее от земли. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев — признак того, что Ци вокруг медленно двигалась.

Сфера внимания расширилась. Сначала я ощущал садик, потом объял весь двор. Потом — зацепил кусок дома, забор, дорожку к калитке и старый сарай.

И чем глубже становилось восприятие, тем отчётливее я замечал кое-что странное. Вот Гари соскользнул с крыльца, принюхался и деловито шкрябнул лапкой землю у самой стены дома, рядом со старым кустом сирени. А потом начал рыть целенаправленно, отбрасывая землю мощными лапами. Его морда то и дело исчезала в ямке, а зубы смыкались на твёрдом корне.

Я переключил внимание на то, что он грыз, и почувствовал слабый отклик духовного растения.

Дикий имбирь. Корень, пропитанный земной Ци настолько слабо, что в обычном состоянии я прошёл бы мимо и ничего не заметил. Интересно… Я уверен, что не сажал его здесь. Но откуда он здесь взялся?

Ради интереса я тщательнейшим образом просканировал сад и к своему удивлению нашёл ещё одно духовное растение — мох на старом пне у забора. Обычный, зелёный, неприметный. Но глубоко внутри, у самой сердцевины, теплилась крохотная искра духовной энергии. Не накопленная извне, как у некоторых растений в местах силы. Мох сам вырабатывал её — по каплям, по крупицам.

Крапива за сараем, с которой Фаэлина безуспешно воевала уже третий год. Я всегда считал её обычным сорняком, но теперь я видел, как мельчайшие иголочки на листьях собирают рассеянную в воздухе Ци и направляют её к корням.

Папоротник у забора. Его вайи были пронизаны тончайшими нитями энергии, складывающимися в сложный узор. Он не столько накапливал Ци, сколько слегка уплотнял её в крохотной зоне вокруг себя. Не приглядишься — не заметишь. Да и приглядываться нужно внимательно, в медитации, с превосходным осязанием, и точно зная, что нужно искать.

Одуванчики. Клевер с четырьмя листьями у калитки. Вьюнок на заборе. Ромашки под старой яблоней — почти обычные, но с чуть более яркими лепестками. Всего я насчитал около двух десятков мест в саду, во дворе и за оградой.

Сквозь медитативное спокойствие пробилось едва заметное удивление. Неужели все эти годы, пока я жил здесь и считал место обычным, под самым носом у меня рос целый сад духовных растений?

И все они делали кое-что ещё. Они вырабатывали пыльцу, насыщенную духовной энергией. Пыльца поднималась в воздух, смешивалась друг с другом и в духовном плане что-то возникало — на секунду, на долю секунды. В первый раз я даже не заметил, что именно появлялось, а во второй — не успел отследить и осознать. Я снова стал ждать.

Сначала ничего не происходило. Пыльца просто смешивалась в воздухе, сталкивалась, распадалась, теряла структуру. Но затем легкий ночной ветер скользнул вдоль забора, ударился о стену дома, отразился от нее и вернулся обратно слабым завихрением. В этом завихрении сошлись три потока: золотой от одуванчиков, сизый от сирени и серый от мха. На долю секунды между ними вспыхнула эссенция.

ПОКОЙ.

— Что за?..

Меня вышвырнуло из медитации волной эмоций. Я нахмурился и проследил следующий поток.

На этот раз ветер изменился. Пыльца вьюнка и клевера прошла через тонкое облачко спор папоротника. Состав был другим, порядок смешения — иным, но результат родился похожий.

ПОКОЙ.

Только теперь эта эссенция имела другой оттенок. От нее веяло бесконечной сиестой. Ленивым отдыхом под козырьком на залитом солнцем пляже. Теплой тенью, сладким напитком, мягким креслом и полной уверенностью, что спешить больше некуда. Что всё важное уже сделано. Что мир подождет.

Эссенция просуществовала долю секунды и растворилась. Следующая возникла почти сразу.

Те же частицы, но ветерок скользнул ниже, прошел не над травой, а у самой земли, зацепив капельки росы. Пыльца осела в них, смешалась, вспыхнула тусклым янтарем.

СТАГНАЦИЯ.

Не покой, не отдых и не восстановление после долгого труда. А липкая, мягкая, ласковая остановка. Болото, притворяющееся теплой ванной. Тишина, в которой перестаешь слышать собственные мысли. Сытое довольство достигнутым, где любое движение вперед кажется не подвигом, а бессмысленной суетой.

Вот оно! Вот что я чувствовал все эти годы!

Я резко открыл глаза.

Розы все так же темнели у дорожки. Фонтан тихо журчал. Где-то у крыльца шуршал Гари, продолжая деловито выкапывать корень. Дом светился теплом, таким родным, таким безопасным…

Злость заворочалась где-то глубоко, под ребрами. Сначала медленно, тяжело, как просыпающийся зверь. Потом подняла голову. Открыла глаза. И начала превращаться в ледяное бешенство. В ту самую эмоцию, которая когда-то давно помогала терпеть боль, когда мышцы рвались от перегрузки. Ту, что заставляла меня вставать после поражений, искать новые рецепты, разбирать чужие техники, ночами переписывать формулы и снова идти вперед, когда любой разумный человек сказал бы: «хватит».

Эта злость всегда толкала меня к свершениям.

И будто в насмешку, сад ответил. Новая порция пыльцы поднялась с травы. Легкий ветерок качнул розы. Частицы столкнулись, перемешались, и в воздухе вспыхнули уже не отдельные эссенции, а короткая цепочка.

Покой. Довольство. Завершенность. Отдых.

А вместе они сложились в более сложную эссенцию, несущую смысл: ТЫ ВСЕГО ДОСТИГ. ТЕПЕРЬ ТЫ МОЖЕШЬ ОТДОХНУТЬ. ЗДЕСЬ.

Я медленно поднялся на ноги. На пальцах остались капли росы и крошечные крупицы пыльцы.

И мы с Фаэлиной дышали этим семь лет? Каждое утро и каждый вечер. Каждый раз, когда выходили в сад. Когда сидели на крыльце, когда открывали окна, чтобы впустить ночную прохладу. Когда мы пили чай под яблоней, и я думал, что наконец-то нашел покой, я дышал этой дрянью.

Сука.

Как у нас вообще хватало сил жить? Вставать по утрам? Что-то делать? Или и это было предусмотрено — не убить волю полностью, а слегка приглушить желания. Убедить не рваться вперед. Не искать своих врагов, пусть себе живут. Не развиваться — зачем, если ты всего достиг?

Новая порция пыльцы и влаги поднялась в воздух, микроскопическая, куда меньше одной десятой грамма. Но эссенции, вызванные этой порцией, были куда весомее, чем должны быть. Большая часть эссенций развеялась в воздухе, но несколько долетели до травы, смешались с капельками вечерней росы и вместе с влагой впитались в землю.

И по земле прошла волна.

Мир слегка изменился. Сдвинулся. Будто я на долю доли секунды оказался посреди гигантской формации, только формация эта не светилась рунами, не гудела от вложенной Ци и не требовала накопителей в качестве опорных точек.

По моим энергоканалам прошла легкая волна, почти неощутимая. Такая слабая, что я не обратил бы на нее внимания, если бы не ждал удара. Пылающая внутри злость стала чуть слабее.

И тут же вспыхнула снова, разгораясь, как лесной пожар.

Меня контролировали! Кто-то годами подкручивал настройки этой системы, кто-то был здесь, в нашем саду! В моем доме! Кто-то, ювелирно разбирающийся в растениях, духовной пыльце, микроколебаниях Ци и человеческом разуме, посадил эти растения, подобрал их специально под меня! Под мой характер, усталость, под мою мечту о покое!

Кто-то опасный совершенно незаметно сумел сделать так, что я семь лет называл ловушку домом!

Я медленно повернул голову к освещенным окнам.

Фаэлина?

Мысль была настолько мерзкой, что первым порывом стало отбросить её прочь, как ядовитую змею. Но я заставил себя удержать. Чисто гипотетически могла ли Фаэлина так поступить?

Если чисто гипотетически — то могла. Я не видел в ней таланта к управлению растениями, не видел интереса к гербарике глубже обычной любви к саду, но семь лет — большой срок. За семь лет можно многому научиться. Особенно если знаешь, чему именно учиться.

Она ухаживала за садом каждый день. Она решала, что оставить, что выполоть, что пересадить.

Я годами принимал это как милую домашнюю привычку. Как часть ее спокойной, доброй, мирной натуры.

Я стоял неподвижно, заставляя себя думать. Не оправдывать и не обвинять, просто оперировать фактами.

Фаэлина могла быть причастна. Но она могла и не знать. Оба варианта возможны.

Я подошел к старому пню у забора. Опустился на корточки. Пальцы сами нашли нужное место, где мох светился той самой крохотной искрой. Отщипнул кусочек.

Мох оказался холодным и влажным. Ничего особенного. Обычный зеленый комок на подушечке пальца.

Барсук поднял голову, посмотрел на меня, тихо фыркнул и отступил, когда я подошел ближе. Я наклонился, сунул пальцы в рыхлую землю, нащупал тонкий корень дикого имбиря и отломил кусочек. Взяв частичку каждого духовного растения, я пошел к дому.

Странное чувство накрыло меня на полпути. Будто я не шел по собственному двору, а смотрел плохое, чужое, неправдоподобное кино, где главный герой сейчас должен войти в дом и узнать, что вся его жизнь была декорацией.

Я поднялся на крыльцо. Гари проводил меня взглядом и снова повернулся к темноте за забором.

Дверь открылась без скрипа. В доме пахло травяным чаем, теплым деревом и выпечкой. Фаэлина стояла у стола, завернувшись в домашнюю шаль. Лицо бледное, глаза тревожные.

Гуля сидела в кресле, укрытая пледом до подбородка и смотрела на меня огромными глазами, в которых тревога боролась с желанием услышать, что всё закончилось.

Я заставил себя улыбнуться племяннице.

— Гуль, иди наверх. Нам с Фаэлиной нужно поговорить. Все прошло хорошо. Я тебе завтра все подробно расскажу.

Девочка вздохнула, но спорить не стала. Выбралась из кресла, поправила плед и медленно пошла к лестнице. На последней ступеньке обернулась. Я кивнул ей. Кажется, получилось достаточно спокойно, хотя вопросы у нее завтра точно появятся.

Когда наверху закрылась дверь, Фаэлина подошла ближе.

— Как все прошло?

Я разжал ладонь.

На стол упали мох, кусочек корня, лист крапивы, папоротник и одуванчик.

— Ты сажала в саду духовные растения?

Фаэлина моргнула. Посмотрела на образцы. Потом на меня.

— Что?

— Узнаешь эти растения? Ты сажала их в саду? Может, кто-то дарил тебе рассаду? Семена?

Она растерянно нахмурилась.

— Китт, это же обычные растения, нет?

— Это духовные растения.

Я смотрел за ее реакцией.

Фаэлина перевела взгляд на растения. Взяла одуванчик двумя пальцами.

— Но они же обычные, нет?

— Они почти обычные. Только каждое из них излучает Ци. Они выделяют духовную пыльцу, споры, микрочастицы. Ветер смешивает их. В зависимости от порядка смешения рождаются эссенции.

Она все еще не понимала.

— Что за эссенции?

— Покой. Довольство. Стагнация.

Рука с одуванчиком дрогнула.

— Нет…

— Да. В целом эта смесь делает одну интересную вещь: она убивает желание совершенствоваться.

Фаэлина посмотрела на меня с ужасом:

— И мы этим дышали⁈

— Почти семь лет.

— О Ками… Китт, что нам делать?

Именно этот вопрос окончательно всё решил. Она действительно рассчитывала на меня. И судя по сердцебиению, потовыделению, температуре тела и по всем прочим данным, которые собирала моя способность, Фаэлина была непричастна и не знала о происходящем.

Я медленно выдохнул и немного расслабился.

Вопрос, покидать ли деревню, больше не стоял. Место, где я провел семь лет, было тщательно замаскированной ловушкой.

Ощущение оказалось странным. Будто я очень долго жил в уютной квартире, почти не выходил наружу, довольствовался видом из окна, любовался закатами, радовался свету в соседних домах. А потом однажды открыл дверь, вышел на улицу и обнаружил, что дом стоит посреди ада, окна показывают нарисованный пейзаж, а все, чем ты любовался, обманка.

— Мы уедем отсюда. Не прямо сейчас, но уедем, — сказал я наконец, хотя каждая частичка меня требовала схватить Фаэлину, Гулю, деньги, алхимическое богатство и уйти немедленно, ни оставаясь здесь ни единой лишней минуты.

Я спустился в подвал, открыл дальний ящик, где хранил вещи, которые не хотел показывать соседям. Внутри лежали магические кристаллы, серебряная проволока, несколько пластин очищенного нефрита, готовые основы под печати и старые боевые амулеты.

Часть запасов я годами не трогал, но сегодня вытащил из ящика всё. Перво-наперво нужно закрыть от этой гадости хотя бы часть дома, хотя бы и временно.

Сначала поставил временную печать очищения на кухне. Потом усилил её вторым контуром, чтобы воздух не просто проходил через фильтр Ци, а осаждал духовные частицы в отдельную чашу с раствором. Раствор потемнел уже через десять минут.

Очень плохо.

Вторую печать поставил в нашей спальне. Она была дальше от сада, с одним окном и толстыми стенами. В углах поставил четыре кристалла. Между ними протянул серебряную проволоку. На полу вырезал временный контур прямо по доскам, потом залил линии слабым закрепляющим составом.

Формация получилась грубой, зато рабочей. Воздух внутри комнаты стал суше. Запах трав и цветов исчез. Остался только запах дерева и ткани.

— Сегодня спите здесь, — сказал я Фаэлине. — Обе. Окно не открывайте, дверь без нужды не распахивайте. Если почувствуешь сонливость, тяжесть в голове, странное спокойствие — сразу зови меня.

Фаэлина кивнула.

Затем я прогулялся к мастерской, достал чистые склянки, тонкие щипцы, костяной нож для среза растений, пару пустых накопителей, и старый набор для резьбы по дереву. Вернулся во двор.

Все было красивое, уютное, родное до последней мелочи. И именно этот обман бесил сильнее всего.

Первую склянку я поставил рядом со мхом. Вторую склянку поставил над клевером у калитки. Третью — над одуванчиками. Четвёртую — рядом с папоротником.

Работал аккуратно. Не как хозяин, который копается в своём саду, а как исследователь на заражённой территории.

Пыльца поднималась редко, почти незаметно. Обычный человек не увидел бы ничего. Даже слабый практик, если не знает, что искать, прошёл бы мимо. Что говорить — даже моя способность, отмечающая духовные растения, дала сбой.

Я ждал.

Через несколько минут лёгкое движение воздуха подняло золотую взвесь с одуванчиков. Почти одновременно от мха отделилось серое облачко спор. Сизая пыльца сирени пошла третьей.

Я щёлкнул пальцами, разрушая потоки. Вместо прежней эссенции вспыхнуло что-то слабое и бесформенное. Просто короткий всплеск расслабления, который не успел закрепиться, как тут же распался.

Хорошо…

Я повторил. Потом начал менять условия. Перекрывал движение воздуха ладонью, поднимал слабый встречный поток Ци. Срезал один источник. Изолировал второй. Переставлял склянки. Давил пыльцу к земле. Поднимал её выше.

Через час стало понятно: отдельные растения почти безвредны. Неприятны, да, но слабы. Одуванчик даёт довольство. Мох — вязкую неподвижность. Папоротник уплотняет среду, чтобы смесь держалась дольше. Клевер сглаживает резкость. Сирень добавляет ощущение завершённости. Но вместе они кратно усиливали друг друга и работали словно живая алхимическая система, растянутая по саду.

Гари не спал. Барсук ходил кругами у старых грядок, фырчал, рыл землю, потом вдруг бросался к забору и начинал нюхать доски. Несколько раз он принимался копать в одном и том же месте, но, добравшись до корней, сердито чихал и отходил.

— Тоже чувствуешь?

Гари посмотрел на меня, будто я задал очевиднейший вопрос, и снова сунул морду в землю.

Под грядками тоже что-то было.

Я воткнул тонкий стальной прут в рыхлую почву, используя его как щуп, и пустил по нему тончайшую нить Ци. Ответ пришёл не сразу. Слабый, почти неуловимый отклик.

Один корень. Второй. Третий. Корневая система разных растений разрослась по всему саду, соприкасаясь и врастая друг в друга.

Я прошёл вдоль грядки, отмечая места мелкими деревянными колышками. Потом к яблоне. Потом к сирени. Потом к пню.

Картина складывалась плохая.

Растения были распределены не случайно. Они росли так, чтобы перекрывать весь двор.

Я достал набор для резьбы, сел прямо на землю и за час вырезал на тонкой дощечке простую наблюдательную печать. Ничего сложного: контур, три узла фиксации, четыре линии восприятия. Вставил в центр крохотный кристалл, активировал.

Над частью сада дрогнула прозрачная плёнка. Воздух внутри неё стал чуть плотнее. Пыльца и споры, проходя сквозь зону наблюдения, оставляли светящиеся следы.

Я смотрел на эти следы и всё больше мрачнел.

Потоки не были хаотичными. Они шли по повторяющимся маршрутам. Ветер менялся, но смесь всё равно собиралась в нужных местах. Иногда поток огибал розовый куст так, будто упирался в невидимую стенку. Иногда поднимался у самой земли, хотя естественная тяга должна была унести его выше. Несколько раз я видел, как частицы буквально выталкивает из почвы.

— Значит, под землёй, — констатировал я.

Гари сердито фыркнул.

Если корни соединены, то сеть могла работать как проводник. Если под ними есть формация — она могла управлять ростом, не давая растениям разрастаться слишком явно. Держать их в нужной плотности. Подпитывать слабой Ци. Поднимать споры в нужное время.

И если сеть под моим садом, то почему только под моим? Как неизвестный мастер смог это устроить, оставаясь незамеченным?

Я прошёл к забору. Перебрался через него, вышел на узкую тропинку между нашим двором и соседним участком. Там росла обычная трава. Крапива у канавы. Пара одуванчиков. Дикий клевер.

Но я присел и проверил, точно ли там нет духовных растений. А потом тихо выругался. Они были и там.

Я прошёл дальше, к старой изгороди Марты. Потом к дороге. Потом до первого поворота на главную улицу. Везде одно и то же. Не плотная сеть, как у нас во дворе, но отдельные узлы встречались постоянно. Клевер. Мох. Вьюнок. Незаметные сорняки вдоль канав. Папоротник в тени заборов. Мелкие духовные растения, которые любой крестьянин счёл бы обычной зеленью. Да что там крестьянин — я ведь думал точно так же…

Я вернулся к дому перед рассветом, выяснив, что эта сеть накрывает всю деревню.

Фаэлина не спала. Через окно было видно, как она ходит по кухне. Потом она начала закрывать ставни. После этого повесила плотную ткань на дверной проём.

В целом это было бесполезно, пыльца пройдёт через щели, через ткань. Но говорить, разумеется, не стал: иногда людям нужно делать хоть что-то, чтобы почувствовать хотя бы маленький контроль над ситуацией. С остальным справится формация.

Следующий день я работал безостановочно. Фаэлина и Гуля тем временем собирали сундуки. Укладывали тёплую одежду, предметы быта, дорогую посуду, украшения и все вещи, которые пригодились бы при переезде. Мебель мы решили оставить.

Между тем я пытался трезво вспомнить последние семь лет, и прикинуть, на какие мои поступки влияла чуждая эссенция.

Моей ли была идея пореже ездить в Циншуй? По своей ли воле я принимал решение в очередной раз отложить дела филиалов? А когда Самир говорил правильные вещи, а я кивал, обещал подумать и через пару дней снова успокаивался — кто управлял моими решениями?

Я стоял посреди двора, держа в руках очередную склянку с пыльцой, и чувствовал, как злость становится все более холодной и плотной. На неизвестного врага и на себя. Особенно на себя.

Я ведь знал про ментальные техники! Знал про яды, воздействующие на волю. Знал про духовные испарения, способные менять настроение. Сам варил зелья, которые успокаивали больных, снимали панику, подавляли ярость и боль у раненых бойцов. И всё равно позволил годами влиять на себя через воздух рядом с собственным домом.

Смешно…

Хотелось уничтожить сад к чертям. Лёд, тени, алхимия — способов хватало. За минуту от этого двора осталась бы чёрная земля. Только вот если кто-то следит за системой, уничтожение ключевого узла сразу даст ему сигнал — это во-первых. А во-вторых, растения были уликами. В-третьих, я уже видел, что дело не только в моём дворе.

Можно сжечь сад. Можно уничтожить сорняки и отравить землю настолько, что здесь веками ничего не будет расти. Но сеть тянется под деревней, а значит, я просто срежу часть этой сети.

За ужином никто долго не начинал разговор. Гуля сидела тихая, непривычно послушная. Фаэлина постоянно проверяла собранные сумки взглядом. Гари все носился по саду.

Я ел через силу.

— Дядь Китт, — тихо спросила Гуля, — мы уезжаем?

— Да. Но не прямо сейчас.

— А почему мы вообще едем? Тетя Фаэлина ничего мне не говорит.

— У нас небольшие проблемы, стрекоза. Мы решили пожить в Циншуе, пока не уладим их.

Она сглотнула.

— У тебя что-то украли?

— Нет, — с удивлением посмотрел я на племянницу. — В этой деревне у практика вряд ли что-то попытались бы украсть… А почему ты спрашиваешь?

Гуля пожала плечами и отвела глаза. Я не придал этому вопросу значения — мысли занимало другое.

Я дождался, пока они обе зайдут в комнату, активировал внешний контур печати и закрыл дверь.

Я прошёл к забору, ещё раз проверил внешний контур. Печати держались. Кристаллы медленно расходовали заряд, но на пару дней хватит, если растительная формация не выкинет какой-нибудь фортель.

После этого я шагнул в Тень. Вышел далеко в лесу, у старого оврага, где когда-то ночевал после охоты на духовного кабана. Место было сухое, закрытое от ветра, с хорошим обзором. До деревни достаточно далеко, чтобы не дышать отравленным воздухом и достаточно близко, чтобы вернуться одним прыжком.

Я поставил три сигнальные печати вокруг лежанки. Одну ориентировал на движение. Вторую на всплеск Ци. Третья сработает, если мое состояние начнет меняться. Если во сне меня начнёт накрывать чужая эссенция, печать ударит по мне болью.

Утром проснулся до рассвета. Лес был сырой, холодный и тихий. Печати вокруг лежанки не сработали. Собственное состояние было замечательным: голова была ясной, а злость никуда не исчезла.

Я поднялся, свернул плащ, проверил следы вокруг. Ничего. Ни людей, ни духовных зверей.

В деревню я вернулся через Тень, но вышел не во дворе, а у старой тропы за виноградниками. Нужно было пройтись пешком и осмотреться.

Равнинная просыпалась. Из труб поднимался дым. На улицу выгнали коров. За забором у Марты блеяла коза. У колодца две женщины набирали воду и переговаривались вполголоса. Возле кузни молодой парень раскладывал уголь. На крыльце дядя Хорт сидел с кружкой, щурился на утреннее солнце и выглядел так, будто и не случилось на днях ничего особенного. А между тем позавчера в деревне избили мужчину, а в доме Луки изнасиловали его дочь. Позавчера трое практиков захватили чужой дом и могли убить половину деревни. Люди должны были быть напуганы. Должны были собираться кучками, обсуждать охрану, проверять запоры, прятать детей, спорить, что делать дальше и как действовать, если за этими практиками придут другие люди.

Но деревня жила почти обычной жизнью. У двора Луки стояли двое мужиков, обсуждая, как починить стену дома. Общего напряжения не было. Слишком быстро жители приняли случившуюся неприятность.

Я шёл по улице в обычном темпе, здоровался кивками и смотрел на происходящее.

Старуха у забора спокойно развешивала бельё. Парень лет шестнадцати лениво чинил колесо телеги, делая перерывы на отдых каждые пару минут. Две девчонки у колодца смеялись над чем-то своим. Мужики возле амбара обсуждали не недавнее нападение практиков, а погоду и предстоящий урожай винограда.

А еще я только сейчас отметил, что молодёжи в деревне было слишком уж много. Раньше это казалось приятной особенностью. Не вымирающая деревушка, откуда все стремятся сбежать в город, а крепкое живое место. Много детей, много подростков, много парней и девушек, которые помогают по хозяйству, женятся, строят дома рядом с родителями.

Теперь эта особенность выглядело иначе.

В нормальной деревне часть молодёжи уходит: кто в город, в ученики к ремесленникам, в стражу или к торговцам. На заработки. А здесь почти никто не уезжал. Если не ошибаюсь, из этого спокойного болота за семь лет вырвались только два человека. Один парень пошёл в городскую стражу, да девушка устроилась помощницей в лавку в Циншуе. Хотя нет, девушка через год вернулась к матери, потому что «сердце не лежало». Ещё один хотел стать возчиком, но передумал после первой поездки.

Я помнил эти истории. Тогда они казались бытовыми. Теперь складывались в ряд.

Люди в деревне не были глупыми или трусливыми. Когда вчера ко мне пришёл Урм, он не ползал на животе и не умолял меня о чуде: он собрал людей, оценил силы, пришёл предложить план. Деревенские были способны взять луки, арбалеты, вилы, топоры и ночью пойти на вооружённых практиков. Они умели защищаться. Но для этого им нужна была раскачка.

И даже когда они начинали действовать, редко шли дальше необходимого минимума. У деревни был частокол, но на воротах давно никто не дежурил. Деревенские даже не думали о том, чтобы выкопать ров, или системно обучать молодежь бою.

Справились с бедой — и хватит.

Починили крышу — и достаточно.

Собрали урожай — и ладно.

Живём — и замечательно.

Я проходил мимо домов, улыбался, отвечал на приветствия и отмечал очаги духовной заразы.

Сады. Канавы. Заборы. Старые колодцы. Пни. Запущенные углы дворов. Места, куда люди редко лезут, чтобы навести порядок, но мимо которых ходят каждый день.

У старых домов растений было больше. У новых срубов на окраине — меньше. Там система ещё не успела разрастись или не была полностью заведена. Пыльца поднималась, но потоки рвались. Эссенции получались слабыми. Скорее фон, чем полноценное воздействие.

В центре деревни всё было плотнее. Особенно возле домов, которым больше пятидесяти лет.

Я обошёл всю Равнинную до полудня. Сеть была распределена очагами. Не сплошной ковёр, не единая явная формация, а множество мелких узлов, связанных под землёй. Они поддерживали общий фон деревни. Мягкий, успокаивающий, подавляющий резкие желания. Но мой двор был отдельной историей.

В саду у нас плотность растений равнялась почти всей остальной деревне вместе взятой, поэтому мысль, что ловушку ставили лично на меня, превратилась в факт. Оставался вопрос: деревня была частью ловушки с самого начала или мой дом просто встроили в старую систему и усилили под меня?

Я решил выяснить этот вопрос.

Самым старым жителем деревни был дед Левко. Не мудрец, не знахарь, не хранитель тайных преданий, а обычный старик, сухой настолько, будто из него солнце и время за долгие годы вытянули всю влагу. Кожа у него была тёмная, морщинистая, пальцы кривые. Ходил Левко медленно, полусогнувшись и опираясь на трость, как ходят только ветхие старики.

Дед давно отправился бы к праотцам, если бы не выращивал за домом клубнику: мелкую, тёмно-красную, сладкую настолько, что Фаэлина каждый год брала у него несколько корзинок для варенья. Он всегда приносил нам первую миску урожая. Взамен я пару раз презентовал ему настойку «собственного приготовления». Алкоголя там было меньше, чем он думал, а вот основой было укрепляющее зелье, разбавленное травами и ягодным соком. Такое мёртвого не подняло бы, но старика лечило и добавляло ему лишних лет жизни.

Я нашёл его на лавке у дома. Старик грелся на солнце.

— Здравы будьте, дед Левко, — поздоровался я, садясь рядом.

Дед поднял на меня мутноватые глаза.

— Буду… — согласился старик. Голос у него был тонкий, сухой.

Я поговорил с ним немного о погоде, о клубнике и о позавчерашнем. Старик отвечал вяло, отмахивался. Говорил, что всякое бывает, что беда пришла и ушла, что Урм разберётся, как людям жить дальше. На диалог старик не был настроен.

Я поглядел на него и понял, что ничего полезного он мне не скажет и по прошлому деревни не просветит. Не потому, что скрывает что-то, просто сам не считает важным. Он готов греться на солнышке и отдыхать, а вот разговаривать о прошлом не готов.

Пришлось зайти с другого края.

Я положил ладонь ему на плечо, сжал, будто приободряюще, а затем встретился с ним взглядами и применил навык.

Память старика была неважной, как перезревший фрукт. Слоистая, рыхлая, с провалами и повторами. Такую лишний раз трогать не будешь, чтобы не развалилась, и никак не укрепишь — будет рассыпаться и проминаться под пальцами, как песочный домик.

Я не стал трогать личное и не полез в семейное. С аккуратностью ювелира начал искать старые рассказы, детские воспоминания. Слова его родителей и слова их родителей, пересказанные у печи. Перед мысленным взором мелькали урожаи, свадьбы и похороны. Паводки, падёж скота. Зима, когда волки подошли к домам. Мать, ругающая за порванные штаны… Так, туда не лезу.

Потом я отыскал и нужное. Оказывается, раньше деревня была меньше и стояла чуть иначе, ближе к реке и старому тракту. Несколько домов, амбары, общий загон. Потом люди начали строить дома выше, там, где они стоят и сегодня. Сначала поставили один дом. Потом второй. Потом ещё и еще. Причину в памяти деда я не нашел. Только малопонятные комментарии «Там легче». «Дышится мягче». «Скот меньше болеет».

Фразы всплывали обрывками, чужими голосами. То, что он слышал мальчишкой от стариков.

Я копнул глубже и таки нашёл нужную картинку: маленький Левко бежит по заросшей травой дороге, босой и с палкой в руке. Впереди — заросший овраг за деревней. Крутые края, кусты, старая сухая трава, несколько накренившихся деревьев. Его догоняет женщина, хватает за ухо и тащит обратно, говоря, что детям туда ходить нельзя. Не потому что там водятся волки или змеи, просто нельзя ходить к оврагу.

Я задержался на этом воспоминании и начал искать все связанное с ним.

Старик уже не помнил, кто первым установил запрет. Его мать говорила, что так велела её бабка. Бабка говорила, что так было всегда. Старики деда тоже не знали причины. Правило существовало задолго до них и задолго до родителей их родителей.

Позже запрет ослаб. Дети выросли, старики умерли. Новые дома сместились к центру сегодняшней деревни. Овраг зарос. Его начали считать неудобным пустырём. Место плохое не в духовном смысле, а в хозяйственном: кривая земля, бурьян, комары, корни, мусор. Но все вокруг медленно застраивалось домами, огородами, участками. Старое правило всё ещё сидело в памяти старика, пусть он и не передал его нынешней молодежи.

Я убрал руку с плеча Левко. Старик озадаченно моргнул.

— Этмо… Настоечки бы твоей, Китт, — невпопад сказал старик.

— Принесу, — кивнул я.

— Хорошая настоечка, — продолжил старик. — После неё ноги меньше крутило.

— Принесу…

Я поднялся и пошёл к калитке. Надо бы проверить этот овраг.

Я шёл от дома Левко к старому оврагу и не знал, что думать. Личная диверсия или старое явление, в которое я просто по глупости влез? Ловушка, поставленная на меня, или древний механизм, существовавший здесь задолго до моего рождения? Кто вообще надоумил меня выбрать для жизни именно эту деревню?

Мы с Фаэлиной просто ездили по окрестностям Циншуя, выбирали место, где можно купить домик и отдыхать там время от времени. Хотелось тишины, воздуха, сада, чтобы не было визитов чиновников, деловых людей, старых знакомых и тех, кто знал меня в лицо. И вот этот домик как раз продавался. Очень удобно…

Его продавала милая супружеская пара, решившая переехать в город к сыну. Старички улыбались, угощали нас травяным чаем, рассказывали, как весной цветут поля, как тихо здесь зимой и что здесь отлично ловится рыба в реке. Стандартная история. Они совершенно точно не были практиками. Энергетика слабая, каналы обычные, никаких защитных привычек, никакой подготовки. Я тогда проверил дом, участок, погреб, колодец, старые стены, мастерскую, даже чердак, не найдя ничего кроме тряпок, мышиного помёта и сломанной прялки.

Здесь совершенно точно не было никакой угрозы. Я тщательно всё осмотрел.

«Насколько тщательно?» — шепнула паранойя. — «Может, ты что-то упустил? Например, грандиозную формацию под всей деревней, м-м-м?»

Я остановился возле развилки, где одна дорога уходила к дому, а вторая виляла, уходя к старой заросшей части деревни, и некоторое время просто стоял, вспоминая прошлое.

Можно было сколько угодно оправдываться тем, что формация тонкая, древняя, замаскированная под природную среду и растительную сеть, но факт оставался фактом: я семь лет жил в ловушке. Спал под влиянием эссенций, ел, и даже любовался садом, который медленно превращал меня в довольного жизнью идиота.

Если есть формация, её нужно уничтожить. Найти центр, вскрыть, выжечь руны, вытащить накопители, разрезать корни, залить всё очищающим составом, а сверху для верности пустить ледяной импульс такой силы, чтобы земля треснула до скалы. Центр, вполне возможно, находится в том самом овраге. Оставалось только добраться туда и посмотреть, что именно спрятано под бурьяном и старой травой.

Да, сеть древняя и охватывает всю деревню, уничтожать её вслепую может быть опасно. Вносить разлад в неизвестную формацию, которая десятилетиями, а может и веками, переплеталась с корнями, почвой, колодцами, домами и людьми, — не самая светлая идея даже по меркам человека, привыкшего решать проблемы грубо. Но если её не уничтожить, люди продолжат жить в ловушке. В мире есть не только я, Фаэлина и Гуля, но и вся Равнинная, от старого Левко до молодежи.

Я выдохнул и повернулся к барсуку. Гари уже косился в сторону дома, собираясь направиться во двор, где Гуля обязательно почесала бы барсуку пузо.

— Идём, боец. Мне нужен твой чуткий нос.

Он даже ухом не повёл.

С командами у нас всегда было сложно. Точнее, команды Гули он почему-то выполнял, мои же распоряжения Гари воспринимал как необязательное мнение. Если бы Гуля выходила за двор, он непременно сопровождал бы ее, но последние дни мы ее за ограду не выпускали.

— Гари! — повторил я.

Барсук демонстративно сел и отвернулся. Но меня его мнение тоже не слишком интересовало: я подошёл, подхватил зверя под брюхо и поднял на руки. Гари тут же заворчал, ткнулся грязными лапами мне в грудь, но кусаться не стал.

— Да-да, я чудовище, — согласился я. — Потерпи немного.

До старого оврага я добирался не спеша. Можно было пройти через Тень, но я хотел смотреть на местность, отмечать узлы, запахи, направления слабых потоков Ци и всё, что раньше казалось частью обычного деревенского пейзажа. Гари ворчал и кряхтел почти всю дорогу. А за минуту до того, как мы дошли до оврага, насторожился, напрягся. Шерсть на загривке поднялась, в горле заклокотало.

Я опустил его на землю. Гари пошёл к оврагу дугой, осторожно, с короткими остановками, постоянно нюхая траву.

Овраг оказался именно таким, каким я увидел его в памяти Левко. Заросший, неудобный, забытый всеми. Крутые края давно осыпались, кусты сцепились ветками так, что через них пришлось бы продираться с топором, а внизу стояла сухая трава, мох, несколько старых пней и огромное дерево с перекрученными корнями, напоминающими пальцы, вцепившиеся в землю.

Гари обошёл место кругом. Потом вернулся к дереву, фыркнул, чихнул, несколько раз ткнулся мордой в корни и начал рыть у основания, где земля была плотнее и темнее.

Я присел рядом, положил ладонь на почву и сосредоточился, пытаясь заглянуть как можно глубже вниз. Что-то мешало, сбивало восприятие, но пустоту внизу я уловил.

Гари тоже был занят делом. Земля комьями летела из-под его лап, травяные корни рвались, мелкие камешки откатывались в сторону. Через несколько минут под слоем почвы проступила серая поверхность.

Я достал костяной нож, осторожно подцепил край дёрна, снял его пластом и обнаружил каменную разметку. Не обычный гранит, не старая плита от фундамента, а аккуратно вырезанная поверхность с линиями, узлами и рунами, настолько истёртыми временем, что обычный человек принял бы их за природные трещины.

Я снял несколько проб почвы, срезал тонкий корешок, который уходил под камень, отметил положение дерева, оврага и ближайших узлов, а потом засыпал всё обратно, как было. Если кто-то следит за системой, мне не хотелось заранее сообщать ему, что я добрался до сердца его игрушки.

Домой мы вернулись уже к вечеру.

Гари, едва его отпустили, первым делом пошёл к Гуле и улёгся пузом кверху, явно считая, что после тяжёлого трудового дня заслужил компенсацию в виде поглаживания по пузу.

На следующее утро я начал собираться еще до рассвета.

В сумку пошли алхимические растворы: очищающие, нейтрализующие, связывающие духовную пыльцу, пара едких составов для разрушения органики и три флакона с самой едкой дрянью, которая только у меня была. Следом легли эликсиры на любой случай жизни. Я взял переносной магический светильник, повертел его в руках и отложил. В темноте я видел прекрасно, а тянуть с собой кого-либо ещё желания не было.

Потом добавил инструменты, тонкие щупы, набор резцов, защитные пластины, пару запасных накопителей, сигнальные печати и комплект артефактов, которые последние годы лежали без дела, потому что в спокойной жизни они выглядели избыточной роскошью.

Фаэлина стояла у двери мастерской и смотрела, как я закрываю сумку.

— Может, мне стоит сходить с тобой?

Я ухмыльнулся, хотя смешного в ситуации не было.

— Даже не обсуждается, любимая моя. Давай-ка трезво оценивать силы. Лучше будет, если ты останешься с Гулей и проследишь, чтобы девчонка не полезла за мной.

— Китт…

— Фая, там древняя формация неизвестного назначения, возможно, связанная с психическим воздействием, растительной сетью и подземными каналами по всей деревне. Не лучшее место, чтобы брать туда свою женщину.

В общем, женщин я оставил дома, под защитой усиленной формации, проверив кристаллы, контуры и внешний барьер. Гуля пыталась делать вид, что спокойно завтракает, но слишком внимательно смотрела на мою сумку и на Гари, из чего следовало, что мысль о тайном походе за дядей у неё точно мелькала. Фаэлина тоже заметила это, поэтому я был почти уверен, что племянница дальше крыльца сегодня не уйдёт.

К оврагу мы с Гари пришли, когда солнце едва поднялось над крышами.

На месте уже трудились двое молодых мужиков с лопатами и метлой. Я нанял их ещё с вечера, сказав, что хочу расчистить старую плиту под будущую хозяйственную постройку и что за молчание, аккуратность и отсутствие вопросов заплачу больше, чем за обычную работу. Деньги в маленькой деревне вообще решали удивительно много проблем, особенно когда речь шла о скучной физической работе на заброшенном участке, который никому не был нужен.

Парням пришлось достаточно помахать лопатами, прежде чем под слоем земли, корней и старых камней нашёлся настоящий люк. Каменный, тяжёлый, вровень с плитами, с почти незаметной щелью по краю и углублениями под рычаги. Сверху он выглядел как часть разметки, но стоило очистить линии, и стало ясно, что перед нами вход.

Я осмотрел люк через сферу внимания, проверил руны, щели, отклик материала, потом пустил по камню слабый импульс Ци. Плита не ударила в ответ. Никаких игл, духовного яда, вспышки, сонного облака или привязанного проклятья. Ну да, неизвестный мастер делал ставку на незаметность.

— На этом всё, — сказал я, доставая монеты.

Один из парней, веснушчатый и долговязый, посмотрел на люк с любопытством, а его товарищ, более умный, сразу отвёл взгляд.

— А там что, подвал? — спросил долговязый.

— Возможно. А возможно, старая усыпальница, где могут быть цзянши, плесень, ядовитый воздух, гниль, слепые твари, живущие в темноте, ловушки…

До конца списка я не дошёл.

— Мы вообще туда лезть не планировали, — быстро сказал второй, забирая деньги. — Любопытство нам чуждо, дядька Китт. Мы лучше пойдём эти деньги пропивать. Это занятие нам куда ближе, чем лазание по тёмным неприятным подвалам.

— И вам бы поберечься, — добавил долговязый, уже отступая от люка.

Они ушли бодро и не оглядываясь. Похвальное здравомыслие.

Сфера внимания показала под плитами одно помещение. Не слишком большое, частично забитое землёй у стен, но сухое и целое. Ловушек я не видел, хотя земля и камень мешали смотреть глубже тридцати метров, а древние руны вполне могли прятать неприятные сюрпризы.

Я вставил железный ломик в углубление, напрягся и медленно поднял люк.

Изнутри пахнуло затхлостью, старой пылью, камнем и давней гнилью. Я отступил на несколько шагов и ждал, пока теплый воздух перестанет тянуть из тёмного проёма. Потом бросил вниз горсть напитанных Ци мелких камешков, проследил, как они рассыпались по помещению, и не колыхнулся ли лишний раз воздух, не сработала ли какая ловушка. Но вроде бы все было в порядке.

Гари сидел рядом, глядя в темный провал, но стоило мне только посмотреть на него, зверек попятился и шмыгнул в кусты.

— Договорились, присмотришь за мной снаружи.

Ступени оказались каменными, узкими, неровными от времени. Я медленно спустился, время от времени касаясь стены пальцами.

Помещение внизу было круглым, с низким потолком, который поддерживали четыре грубо обработанные колонны. На полу лежал узор из каменных вставок. В стенах темнели узкие каналы: часть уходила вниз, часть в стороны, а над ними тянулись ряды рун, частично присыпанных пылью, частично стертых временем. Из нескольких щелей выходили корни: тонкие, серые и будто бы высушенные.

Я провёл ладонью над ближайшей стеной с рунами и нахмурился.

Узор был трёхслойным. Поверхностный слой работал с воздухом, влагой, пыльцой и спорами. Второй, более глубокий, связывал корневую сеть, почвенные потоки, росу, канавы, колодцы и места, где вода задерживалась после дождя. Третий я почти не понимал. Он лежал под первыми двумя, и различить его было трудновато.

На стенах, как я уже отметил, были каналы для движения влаги. Узкие, почти незаметные, некоторые затянутые минеральным налётом, некоторые чистые, будто ими пользовались недавно. Всё, что выльешь сюда, не останется в комнате и не уйдёт в землю. Оно разойдётся по площади куда больше тех тридцати метров, которые показывала моя сфера внимания, потому что дальше обзор глушили камень, грунт и сама формация.

В центре стояли каменные вставки с рунами. Не монолит, а набор пластин, часть которых можно было вытащить и заменить. У дальней стены лежали дополнительные пластины, аккуратно сложенные в ниши. На некоторых руны были простыми и понятными: покой, мягкость, отсутствие угрозы, принятие. На других знаки сплетались в такие узоры, что я мог только примерно уловить направление, не рискуя утверждать, что понял смысл.

Это определенно не стихийная природная аномалия, не деревенская ведьмовщина и не случайно проросшие духовные растения. Это садовая техника высочайшего класса, где растения, воздух, роса, духовные микротоки и почвенная влага работают как единый массив. Резьба рун принадлежала эпохе, которую я знал только по обрывкам трактатов и рунам на стенах королевского Зверинца.

Создатель этого массива был не обычным травником. Он работал на стыке гербарики, алхимии, массивов и психического воздействия. Почти наверняка — коснувшийся таблички, потому что создать подобное мог только виртуоз своего дела.

И я не понимал даже десятой доли того, как работает эта формация.

Если бы у меня было время, я бы аккуратно разобрал внешний слой рун, переписал каждый узел, изучил второй слой, потом потратил несколько месяцев на третий, проверяя догадки на малых моделях. Если бы у меня было желание быть хорошим исследователем (или я был бы Мэй Лань), я бы назвал находку бесценной, уникальной и достойной того, чтобы ради неё позабыть о сне.

Но изучать это историческое наследие почему-то не было желания.

Главное я выяснил: система не предназначалась для убийства. Она не отравляла, не подчиняла, не могла сломать волю прямым давлением, навязать команды или превратить человека в марионетку. Её задача была тоньше, мягче: год за годом гасить острые желания, снижать импульс к росту, ослаблять разрушительные амбиции, делать человека довольным имеющимся и незаметно смещать внутренний выбор в сторону покоя.

По сути — превращать сильного и опасного человека в безопасного. В того, кто оглядывается на собственное прошлое, на свои предыдущие цели, на старые обещания и думает: «Я уже стар для этого дела». Или: «Зачем мне это, если и так хорошо?»

Ловушку делали под кого-то вроде меня.

Возможно, века назад здесь был особый пансионат для практиков. Или для одного практика: сильного, неудобного, опасного человека, которого нельзя было убить, но можно было поселить в красивом месте, дать дом, сад, спокойную жизнь и позволить самому погаснуть под шёпот травы, запах цветов и мягкие разговоры с соседями.

Увы, даже в памяти самого старого старика не осталось ни единого упоминания о людях, живших на этих землях в прошлом. Деревня переезжала, память рассыпалась, старые запреты стали пустыми привычками, а потом исчезли даже они.

Я прошелся по помещению еще раз, все внимательно осмотрел.

У одной из стен пыли было меньше. Камень был аккуратно очищен мягкой щёткой или тканью. В нескольких канальцах засохли следы составов, которые не успели полностью въесться в камень. Я снял пробу, растёр между пальцами, понюхал и ощутил знакомый оттенок питательной основы для семян. Не той, что используют крестьяне, а той, что применяют практики, когда хотят заставить духовные растения прижиться там, где они сами расти не должны. Примерно такой состав я варил для растений на острове. Увы, за след это не засчитать — тайна того состава уже давно перестала быть тайной, ее знал любой заинтересованный зельевар королевства.

Кстати, канальцы, куда заливали состав, уходили в направлении моего дома.

О ловушке всё ещё знали. Кто-то пришел сюда, очистил стену, залил в каналы составы, возможно, засыпал в каналы новые семена и позаботился о том, чтобы основное давление шло на мой двор.

Я сел на корточки у центральных пластин и некоторое время просто сидел, раздумывая о произошедшем.

Мог ли кто-то воздействовать на Фаэлину? Не на меня, нет, меня трудно было подтолкнуть прямым образом, особенно тогда, когда я бывал в Циншуе и жил настороже. Но Фая хотела тихой жизни, где мы будем просто мужем и женой.

Могли ли её подтолкнуть? Привести меня сюда через её желание? Удержать домом, семьёй, покоем?

Я осмотрел пластины. Полностью уничтожать массив сходу было нельзя, но отключить главный посыл, кажется, можно. Нужно было вынуть три центральные вставки, разорвать связку с направляющими каналами, добраться до накопителей, извлечь их, а затем уже решать, что делать с рунами. Но не сегодня. Сегодня я не успею понять систему достаточно хорошо, чтобы уничтожить её без последствий для всей деревни.

Домой я вернулся ближе к вечеру, усталый, грязный, с сумкой образцов. Уже выставляя их на стол в мастерской, я перебирал в голове список возможных противников.

Старые враги — Крайслеры. Один из самых вероятных вариантов.

Это могли быть практики, пережившие Заставный и обиженные на то, что я получил слишком много славы.

Люди из столицы? Кто-то из старых домов? Кто-то, кто знал о древней формации, знал, как её настроить, и имел достаточно терпения, чтобы годами держать меня на крючке?

Среди всех вариантов был такой, от которого становилось особенно нехорошо. От мысли, что моим врагом может оказаться Гуань-ди, становилось жутковато и между лопаток полз холодок. Пожалуйста, Ками, пусть это будет кто угодно, только не бесконечно древнее существо, которое могло узнать, что мы сорвались с крючка, в тот самый миг, когда я обнаружил формацию.

Я ушёл из дома уже после полуночи, проспав пару часов. Фаэлина и Гуля сопели спокойно, а я вышел за двор, проверил внешний контур защиты, прошёл ещё с сотню шагов по тропе, чтобы отвести от дома отдачу, и шагнул в Тень.

Боль ударила сразу. Хлынула изнутри — из старых надрывов, из зарубцевавшихся энергоканалов, — да так сильно, что вывалился на берег ледяной речки и упал на одно колено, сжал пальцами влажные камни и несколько секунд просто дышал, пережидая, пока каналы перестанет сводить судорогой.

Вокруг было темно. Вода шумела негромко, перекатываясь по камням; над рекой висел туман, а с дальнего берега несло сырой травой, хвоей. Переждал, пришел в себя. Затем разделся, сложил одежду на камень, разбежался и нырнул.

Ледяная вода сомкнулась над головой. Я поплыл против течения, медленно, без рывков, позволяя холоду проникнуть глубже, вытеснить остатки сонливости. Десять гребков, двадцать, сто, поворот, потом обратно по течению, потом снова против него, пока тело окончательно не взбодрится, не разогреется даже в таком холоде.

Когда я вынырнул у берега, зубы уже постукивали, но в голове было ясно.

Я выбрался на плоский камень, сел в медитативную позу, расправил плечи, сложил руки на коленях и позволил Ци пойти по каналам так медленно, как только мог. Но смотрел не наружу, вокруг себя, а внутрь, туда, куда семь лет заглядывал урывками, нехотя и раздражённо, будто передо мной была не главная проблема моей жизни, а надоевшая бухгалтерская отчетность.

И вот тогда меня накрыло. Я ведь знал ответ, как исправить свою проблему! Не догадывался, не «вот-вот нащупывал», а именно знал. Причём знал давно. Эта мысль уже приходила ко мне, несколько раз, в разных формах, в разные годы. Иногда — после неудачного эксперимента с эликсирами восстановления. Иногда — после очередного разговора с целителем, который осторожно говорил, что повреждения слишком глубокие.

Нужно уничтожить свою энергосистему полностью.

Не подлатать каналы, не укрепить узлы, не расправить отдельные повреждённые участки. Нет, нужно разрушить всё, что я имел, обнулить свой ранг, разорвать искривлённые меридианы, выжечь застарелые искажения, оставить от прежней энергетики пустое поле, а потом построить всё заново. С самого первого ранга.

И именно эту мысль формация годами мягко отводила в сторону. Зачем снова начинать с первого ранга, если ты уже всего достиг? Зачем добровольно проходить через боль, слабость, уязвимость, месяцы и годы осторожной перестройки, если у тебя есть дом, сад, женщина, тёплая постель, рыба в реке и соседи, которые сами приносят медовуху? Зачем ломать себя, если можно немного подождать, ещё подумать, ещё поискать мягкий путь, ещё один трактат, ещё один состав, ещё один разговор с более умелым целителем?

Я открыл глаза и долго смотрел на реку.

Решение было найдено. Пусть нелёгкое, небыстрое и тем более небезопасное, но действенное. Однако прежде чем развалить собственную энергосистему и стать слабее, чем за последние двадцать лет, нужно было разобраться с теми проблемами, которые копились вокруг. Перевезти Фаэлину и Гулю в безопасное место. Найти того, кто выстроил или перенастроил формацию. Поправить дела в зельеварных филиалах: проверить старые связи, долги, склады, управляющих, охрану.

Потому что сейчас я ещё что-то из себя представляю. Наверное, именно поэтому меня и не убили: прямая атака почти всегда оборачивалась смертью напавшего, и это понимал любой человек, который хоть немного знал историю Заставного, Крайслеров, Вейдаде и моих привычек.

Я вернулся к дому уже на рассвете, переоделся, взял сумку с инструментами и снова пошёл к оврагу.

Гари, к моему удивлению, сам увязался следом и проводил меня вплоть до оврага, но в подземную комнату я, как и прежде, спускался один.

За ночь воздух внутри почти не изменился. Всё та же затхлость, каменная пыль, сухие корни, едва уловимая сладковатая примесь старых эссенций, которую теперь, после холодной реки и медитации, я чувствовал куда яснее. Она была повсюду: в трещинах, каналах, вставках, даже в тонком налёте на стенах.

Я поставил светильник, хотя мог обойтись без него, и начал работать.

Сначала изучил второй слой.

Поверхностные руны я уже понял: пыльца, споры, влажность, воздух, утренний туман, роса на листьях, запахи цветов и трав, медленная передача через дыхание. Всё было изящно, почти красиво, если забыть, для чего использовалось. Второй слой оказался сложнее, потому что связывал не воздух, а саму деревню: корневую сеть, почвенные потоки, колодцы, канавы, места, где после дождя задерживалась вода, погреба, заросшие участки возле домов, старые фруктовые деревья, виноградники.

И вот там, среди связок и направляющих, обнаружилась проблема. Я даже на время отложил резец и задумался.

Уничтожение формации ударит по людям.

Не по мне, не по Фаэлине, не по Гуле — мы слишком сильны, слишком защищены, слишком мало связаны с местной почвой. А вот те, кто родился здесь, кто дышал этими эссенциями с детства, кто пил воду из колодцев, ел овощи с этих огородов и спал в домах, оплетённых тончайшими нитями влияния, получат отдачу. Если просто расколоть центр, выжечь руны и оборвать подавляющий поток, внутренний маятник качнётся в обратную сторону. Всё, что годами гасилось и сглаживалось, полезет наружу разом. Раздражение, старые обиды и страхи. Зависть.

Даже такой вариант был лучше, чем жизнь под контролем, но «лучше» не значит «идеальный».

Я достал бумагу, угольный карандаш и начал переписывать схему каналов. Не всю, на это ушли бы месяцы, но достаточно, чтобы понять направления основных потоков.

Через час выяснил, что ломать нужно не силой, а точечно. Сначала убрать главную подавляющую связку. Потом изменить состав эссенций, чтобы растения, которые не получится сразу уничтожить, перестали выдавать прежний «покой» и начали распадаться на более нейтральную основу. Затем убить часть корневых узлов, особенно тех, что шли к моему дому и старым колодцам. После этого уже можно будет дробить стены, не боясь, что накопленная дрянь рванёт по деревне одной волной.

Можно попробовать.

Слово «попробовать» мне не нравилось, веяло от него неуверенностью, стыдной для настоящего зельевара, но другого варианта у меня не было.

К полудню я вернулся домой, заперся в мастерской и начал варить.

Фаэлина не мешала. Она вошла один раз, посмотрела на разложенные травы, минералы, флаконы с едкой основой, на защитные перчатки, которые я достал из дальнего ящика, и ничего не сказала, только поставила на край стола кружку крепкого отвара, положила рядом лепёшку с мясом и ушла, тихо закрыв дверь.

Гуля, судя по возмущенным возгласам, рвалась посмотреть, но до мастерской её не пустили.

Составов получилось три.

Первый должен был связать остаточные споры и духовную пыльцу, не давая им резко подняться в воздух. Второй — изменить влажную проводящую среду в каналах, чтобы сеть перестала передавать прежний сигнал. Третий был для духовных растений, и он должен был заставить их постепенно засохнуть (на случай, если при грубом уничтожении всех растений разом они успеют выбросить в воздух какую-нибудь дрянь.

К оврагу я вернулся ближе к вечеру. Спустился вниз, расставил флаконы в нужном порядке, проверил защитные пластины и остановил работу центральной печати.

На стенах дрогнули руны. В каналах зашевелились корни. Где-то глубоко, за пределами сферы внимания, прошёл слабый поток духовной энергии.

— Ну что, начнём помаленьку…

Аккуратно не вышло.

Первый состав ушёл в каналы нормально. Второй тоже. Третий, едва коснувшись старой влаги, зашипел, потемнел и побежал в стороны быстрее расчётного, словно сеть корней сама втянула его, приняв за привычную подпитку.

Центральные пластины начали нагреваться. На одной из них проступили руны, которых я раньше не видел, тонкие, почти прозрачные, лежащие в третьем слое, на самой глубине.

Я продолжал работать. Вынул первую центральную пластину. Под ней оказалась полость с накопителем, мутным, желтоватым кристаллом, похожим на кусок застывшего мёда. Я взял его щипцами, положил в свинцовую коробку и защёлкнул крышку. Вторая пластина поддалась хуже, третья попыталась ударить какой-то гадостью, но слабо и медленно.

Я достал кирку. Мэй Лань, окажись она здесь, наверняка обозвала бы меня варваром. Первый удар только выбил пыль из старой кладки. Второй прошёл глубже. На третьем от стены откололся кусок с руной «принятие», и в комнате запахло сладкой прелой травой. Я ударил снова. Потом ещё. Кирка входила в каналы, ломала направляющие, дробила линии, сбивала минеральный налёт вместе с древними знаками.

Я бил по тем местам, где второй слой соединялся с третьим. Бил по узлам, ведущим к моему дому. К полуночи от изящной работы древнего мастера осталась искалеченная круглая комната с разбитыми стенами, вывороченными пластинами и лужами алхимической дряни в каналах.

Я сидел у колонны, тяжело дыша, и сочувствовал жителям деревни.

Эта ночь в Равнинной пройдет тяжело. Я представлял, что сейчас творится — откат все-таки будет, и не самый слабый. Люди сейчас плохо спали, кто не спал — ссорился, хлопал дверями, высказывал наболевшее и накопившееся за годы улыбок. Даже здесь, за толщей камня, я слышал, как кто-то тихо воет и рыдает.

Несколько раз я поднимался наверх, проверял направление потоков, возвращался вниз и снова заливал составы в каналы.

Домой я пошёл не сразу. Сначала прошёлся по деревне.

Худшего удалось избежать. Сеть не рванула единой волной, не ударила по всем сразу, не заставила всех в деревне перегрызться между собой за одну ночь. Но все равно Равнинная поменялась. Те же дома, те же заборы, те же куры, копающиеся в пыли у дороги, та же старая липа возле колодца. Но в воздухе не было прежнего ватного спокойствия. Люди разговаривали громче, резче.

У дома Хорта его старший сын впервые на моей памяти открыто спорил с отцом. Не бурчал себе под нос, не отводил глаза, не соглашался, а стоял посреди двора, красный, злой, с дрожащими руками, и говорил, что не хочет всю жизнь давить виноград, пить кислую медовуху и ждать, когда старик соизволит передать ему хоть какую-то часть хозяйства, хочет свой дом построить.

Хорт слушал его растерянно, глядя, будто на незнакомца.

У колодца старуха Марфа, которая обычно улыбалась беззубо и называла всех «голубчиками», требовала от старосты вернуть старый долг. Не попросила, не намекнула, не вспомнила между делом, а именно требовала, громко, со злостью, перечисляя, сколько мешков зерна её покойный муж отдал деревне в голодный год.

Возле одного дома плакала молодая женщина. Две соседки пытались её утешить, но сами выглядели так, будто не знали, что делать с чужой болью, которую вчера ещё можно было залить тёплым молоком, травяным отваром и словами «ничего, милая, жизнь такая». Сегодня эти слова не работали.

То, что раньше выглядело мирной деревенькой, бурлило. Под поверхностью этого тихого омута поднимались старые склоки, обиды, унижения, несправедливости, случайно проглоченные слова и намеренно забытые грехи.

На меня тоже смотрели уже не так приязненно. В их взглядах появилась осторожность, подозрение и страх.

К старосте я пришёл чуть позже, когда возле его дома уже стало тише. Дверь открыла его жена и, увидев меня, молча отступила, пропуская внутрь, и быстро скрылась в дальней комнате. За занавеской мелькнули лица домочадцев: испуганные, любопытные, настороженные.

Староста вышел из горницы, пригладил волосы, зачем-то поправил пояс и поклонился. Не по-деревенски кивнул, как сосед соседу, а с той осторожной уважительностью, которую простые люди используют перед теми, кто может одним словом испортить им жизнь.

— Господин практик, — сказал он.

Я поморщился.

— Вчера ещё был Киттом…

— Вчера… многое было иначе, — осторожно ответил он и указал на стол. — Может, присядете? Жена сейчас поставит чай, есть хлеб, сыр, пирог остался с вечера.

Я посмотрел на занавеску, за которой кто-то тихо шевельнулся, потом на стол, потом на старосту. Есть под чужими взглядами удовольствия мало.

— Не нужно. Я ненадолго.

Он кивнул, будто именно этого и ожидал.

— Мы переедем в город на время. Дом я закрою и поставлю защиту.

Староста несколько секунд молчал, переваривая сказанное.

— Понимаю, господин практик… Разрешите вопрос? — добавил он тихо. — А что вы такого сделали, господин? Люди в деревне чувствуют себя куда хуже, чем вчера. Всю ночь ругань была, плач, крики. Утром Марфа пришла с долгом, о котором семь лет молчала. А девчонка та, которую снасильничали, говорят, ночью пыталась в реке утопиться. Её соседи вытащили, слава Ками. Так что вы сделали, чтобы… ну… такое? Парни говорят, вы их просили выкопать что-то?

Я посмотрел на него и понял, что не смогу убедить, что дело не во мне.

Можно было рассказать про формацию. Про древнюю сеть, про эссенции, про мягкое подавление воли. Можно было объяснить, что боль, злость и тоска, которые сейчас чувствуют жители, настоящие, а прежний покой был тщательно наведённым мороком. Можно было даже привести его в овраг, показать разбитые руны, каналы, пластины, накопители.

И что дальше?

Он увидит камни, которых не понимает. Любая моя правда пройдёт через его страх и сословную привычку ожидать от сильного бед. Всё, что я скажу, будет извращено чужой точкой зрения и использовано против меня.

Да и тот факт, что мы уезжаем, очков моей версии не добавит.

С их стороны всё выглядело просто: пришёл сильный практик, жил среди них под видом простого человека, что-то сделал под деревней, после чего людям стало хуже, а сам собрал семью и уехал.

Некрасивая история.

Я вдруг понял ещё одну неприятную вещь. Всё моё знакомство с этими людьми, все разговоры у заборов, медовуха у Хорта, советы у колодца, помощь с больными животными, вечерние посиделки, улыбки и деревенская неторопливость — всё это было общением не с ними настоящими, а с их одурманенными версиями. И я сам был таким же.

— Всё поправится, — сказал я.

Староста смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Вернёмся через месяц-два, — добавил, ясно понимая, что лгу. — Надеюсь, дом будет стоять с целыми стёклами, и садик за это время никто не загадит.

Он попытался выдавить улыбку. Получилось плохо.

— Если понадобится, сам буду отгонять людей от вашего участка, господин практик.

Мы попрощались на не слишком приятной ноте. Староста снова поклонился: не слишком низко, но достаточно, чтобы мне стало неловко.

Я вышел на улицу и понял, что эта неловкость скоро пройдёт. Не потому, что я плохой человек. Просто так устроен этот мир: тебе снова и снова кланяются люди без ступеней и стадий, они говорят «господин», отводят глаза, уступают дорогу, боятся твоего раздражения. И рано или поздно внутри появляется ощущение, что так и должно быть. Вот с этим уже стоит бороться…

Я вернулся домой.

Вещи уже были собраны, осталось только разобраться с мастерской: упаковать нужное, и то, что можно забрать позднее. С возницей договорились еще вчера.

Я вышел в сад, в место, куда Фаэлина вложила годы труда. Каменные клумбы, выложенные её руками. Розы новых сортов, которые она выпрашивала у купцов, привозила из Циншуя, прививала, укрывала, обрезала, лечила. Яблони, вишни, пряные травы у стены мастерской, аккуратная дорожка к крыльцу. Скамья, на которой мы вечерами пили чай.

Пчёлы вились у цветков. По чаше розы полз крупный шмель, перебирая толстыми лапками.

Я стоял и смотрел на сад, стараясь запомнить его таким. Все эти годы мы растили, возделывали, строили свой дом, отношения с соседями, выращивали розы и проводили тихие вечера.

Пришло время ломать и жечь. Пришло время напомнить миру, что лучший алхимик современности — не только алхимик, но ещё и боец. И, что куда важнее, пришло время напомнить это себе.

Для того чтобы перевезти весь наш скарб, нужно было запрягать не одну повозку и даже не две, а устраивать полноценный караван. За годы тихой семейной жизни вещей накопилось изрядно. В доме были сундуки с зимней одеждой, сундуки с летней одеждой, сундуки с чем-то непонятным, что давно нужно было выбросить, Фаэлина называла эти вещи «пусть остаются на всякий случай». Были коробки с подарочной расписной посудой, которую доставали дважды в год, ткани для будущих занавесок и одежды, старые инструменты, новые инструменты, пока еще не старые инструменты. Были книги, записи, мои старые конспекты, её садовые тетради, ящики с семенами и банками, глиняные горшки, корзины, флаконы, свечи, медные тазы, запасные котлы, мешки с песком для алхимических фильтров, банки с сушёными ягодами, три одинаковых набора чайных чашек и один совершенно уродливый кувшин, который кто-то из соседей подарил нам на праздник урожая и который мы до сих пор почему-то не выбросили.

И, конечно, вещи из детской комнаты.

Я остановился в дверях буквально на пару секунд. Доски на стенах уже три года как выкрашены в мягкий тёплый цвет, который Фаэлина выбирала целую неделю, прикладывая к стене дощечки с пробами, отходя к окну, щурясь, снова подходя и спрашивая моё мнение, будто моё мнение в таком вопросе имело хоть какой-то вес. У стены стояла колыбелька, аккуратная, с выгнутыми полозьями и резными бортиками, которую я сделал сам. Вышло не так уж плохо. Фаэлина потом ещё покрыла дерево защитным составом, повесила над колыбелью тонкую ткань от насекомых, положила внутрь мягкий матрасик…

Я сжал зубы и заставил себя отвернуться.

План максимум, разумеется, никто выполнять не собирался. Основную часть вещей должны были перевезти в особняк за следующую неделю, причём часть, скорее всего, останется в деревне до тех пор, пока мы не решим, что они нам нужны. Сейчас же нужен был минимум, достаточно малый, чтобы уместиться на одной крепкой повозке.

Два сундука с вещами Фаэлины.

Три сундука моих, хотя из этих трёх сундуков одежда занимала только половину первого. Остальные два с половиной сундука содержали алхимическое оборудование: компактные печи, складные держатели, наборы реторт, малые перегонные кубы, серебряные и медные трубки и прочее, прочее.

Отдельной строкой шли алхимические припасы и клетки с духовными зверями. Зверинец как-то незаметно превратился в полноценное хозяйство, требующее кормёжки, защиты, учёта, отдельных настоев и постоянного присмотра. Бросать это дело на половине пути я не собирался, потому что, если уж я взялся за работу, то надо хотя бы довести её до приличного промежуточного результата. Сам заниматься зверями в ближайшие недели я тоже не собирался, зато Гуля горела этим делом так, будто всю жизнь только и ждала, когда ей дадут клетки, кормовые смеси и пару духовных зверьков.

В итоге я собирал нужные припасы, зелья, кормовые смеси и вместе с девчонкой телепортировался к клеткам, где Гуля с серьёзностью опытного управляющего проверяла замки, подстилки и состояние каждого зверя. Она относилась к этому делу куда серьёзнее, чем большинство известных мне людей относилось к любому из своих маленьких хобби (включая тех, кто был готов испортить ученику жизнь за криво переписанную строку трактата). И я не хотел ей мешать. Если у ребёнка есть редкий интерес, который не сводится к краже пирожков, подслушиванию взрослых разговоров и попыткам засунуть палец в работающую печать, его надо поддерживать.

Так вот. При сборе припасов выяснилась одна интересная деталь. Маленький, мать его, нюанс.

Последней таблички императора Апелиуса, припасенной для собственного ребенка, не было на месте.

Я прекрасно помнил, что она лежала в мастерской, в отдельной коробке, которую я убрал в столешницу. Тайник, прямо скажем, был так себе. Крайслер, вон, прятал важное в стене так, что я, имея сферу внимания, всё равно не сразу понял, куда смотреть. Моя коробка в столешнице по сравнению с этим была чем-то вроде записки «уважаемый вор, вам лучше начать отсюда», но я не рассчитывал, что у меня в доме вообще кто-то решит что-то красть. Плохих воров должен был отпугнуть мой статус практика, а от хороших воров не спас бы и качественный тайник.

Я замер над открытой столешницей, несколько секунд смотрел в пустое место и чувствовал, как внутри поднимается злость.

— Так… — пробормотал я, чувствуя себя так глупо, как только может человек, заметивший кражу спустя пару-тройку суток. — Однако…

Я бы даже затылок почесал, если бы это чем-то помогло, но непрямой массаж мозга редко приносит пользу. К счастью, в моём распоряжении оставались инструменты чуть серьёзнее.

Сфера внимания, при достаточной концентрации, позволяла ощутить даже мельчайшие следы: неровность пыли, жирный отпечаток пальца на крышке, тончайшую царапину от ногтя, слабый след травяного состава на дереве, крошечную разницу между тем местом, куда человек положил ладонь, и тем, которого он не касался. В обычные дни я не пользовался этим. Когда я входил в мастерскую, обычно пробегался вниманием по особенно ценным экземплярам своей алхимической коллекции и на этом заканчивал.

И именно поэтому я знал, что табличка пропала недавно. Пару раз в неделю я проверял коллекцию, пусть и поверхностно, и последняя такая проверка не показала ничего подозрительного. Табличка была на месте.

Я закрыл глаза, расширил сферу внимания, потом сузил её до коробки, столешницы, внутренней полости и края тайника. Нашёл тридцать семь отпечатков. Тридцать два из них были моими.

Я начал сравнивать чужие отпечатки с теми следами, что оставались на предметах в лаборатории: на банках, ручках, дверце шкафа, краю стола, флаконах, коробах. Я очень старался не думать, что табличку могла взять Фаэлина, но мысли упрямо возвращались к этому. Практик с достаточным уровнем лицедейства, ментальных практик и травничества вполне мог бы заставить древнюю формацию работать на себя, особенно если получил доступ к одному из ключей, заранее знал мои привычки и достаточно долго находился рядом, чтобы не вызывать подозрений. Это была некрасивая, неудобная мысль, но она упрямо лезла обратно каждый раз, когда я пытался её оттолкнуть.

Фаэлина знала дом. Фаэлина могла входить в мастерскую. Фаэлина слишком хорошо понимала мои распорядки, мои слабости. И Фаэлина, если забыть всё остальное, была достаточно умна, чтобы при желании обвести вокруг пальца очень многих.

Я стоял над столом, сравнивал следы, методично отсеивал невозможное, проверял снова, заставлял себя не ускоряться, не перескакивать через выводы и не превращать страх в обвинение. К тому же формация работала давно, а табличка пропала совершенно недавно.

А потом я понял, кому принадлежат следы и пару минут стоял в мастерской у наполовину заполненного сундука, раскачивался с носочка на пятку.

— Самир меня убьёт, — пробормотал я.

Отпечатки принадлежали не Фаэлине, а Гуле.

Ну как⁈ Как так, блин⁈

Я закрыл глаза и медленно вдохнул через нос, хотя хотелось орать на всю деревню. Но нужно было хотя бы внешне оставаться тем самым благожелательным дядей. Очень сложная задача, потому что к и так не слишком желаемому переезду неожиданно добавилась сцена с древним артефактом и маленькой девочкой, случайно вставшей на путь к власти над живыми существами.

Гуля, ну как, блин, так⁈

Девочка с уникальным даром, к которой тянутся животные. Барсук, хищник, который в природе охотится наравне с койотами, а иногда и в компании с ними, сам подошёл к ней и едва ли не сразу начал лизать ладони. Чудо невероятное, потрясающий талант, редкая связь с духовными зверями, прямо подарок мира бедной девочке, которая наконец-то нашла своё призвание! А секрет секрета (да простит меня кто-нибудь за тавтологию), на самом деле прост. Нужно собрать в одном месте табличку императора Апелиуса, древний артефакт, предлагающий бонусы, извращающие человека властью, одного невероятно невнимательного дядю и стрекозу с шилом в попе, заинтересованную в выведении новых пород духовных зверей.

Вуаля! Повелитель животных готов!

Я ещё раз проверил отпечатки. Следы на крышке коробки совпадали со следами на маленькой деревянной мерке, которую Гуля использовала для кормовой смеси. Совпадали со следами на ручке шкафа, куда она лазила за сушёными ягодами и с отпечатками на глиняной плошке, которую племянница вчера держала обеими руками.

Я открыл глаза. Злость никуда не делась, но теперь к ней примешалась злость на себя, разочарование в племяннице и забота о ней же.

Племянница не могла понимать, что она взяла. Табличка Апелиуса была не той вещью, которую достаточно схватить, чтобы тут же вырасти в маленького тирана. Она не заставляла человека делать что-то против воли, не вцеплялась в разум грубой хваткой, не шептала «иди и покоряй мир». Она лишь предлагала возможности. Подталкивала к развитию и усиливала то, что уже было внутри. Возможно, внутри девочки дремало желание быть нужной, сильной, особенной. Кто знает, какой «бонус» даст такой девочке табличка, чем именно искусит?

Я отложил флакон, закрыл сундук и вышел из мастерской.

Племянница как раз играла с барсуком, пытаясь обучить его, чтобы он приносил ей палку. И я уверен, что у нее это точно получится…

Гуля улыбалась тёплой, трогательной детской улыбкой. Потом она посмотрела на меня и улыбка начала медленно таять. Румянец тоже ушёл, быстро и заметно, от щёк к вискам, и передо мной вдруг оказалась не маленькая хозяйка зверинца, а ребёнок, который уже понял, что его сейчас будут совсем не хвалить.

— Нам надо поговорить.

Гуля испуганно кивнула.

— Давай-ка отойдем подальше во дворик, чтобы не мешать тёте Фаэлине собирать вещи.

Гуля снова кивнула.

Мы прошли по дорожкам садика за клумбы с розами.

Я остановился возле скамьи под вишней, но не сел сам и не предложил сесть ей. Гуля стояла, судорожно сцепив пальцы.

— Давай побеседуем о поступках и их последствиях. Сегодня, когда я собирал вещи в мастерской, я не нашёл один артефакт. Это была ценная вещь, на которую у меня были свои планы, и лежала она не на открытой полке, не в общем ящике и не среди мусора. Я положил ее в шкатулку, специально убрал, чтобы ее не трогали.

Девочка не перебивала, не оправдывалась, она просто смотрела в землю. А по щекам одна за другой катились слёзы. Ну ё-моё…

Жалеть ее не стал, не стал сюсюкать и говорить «ну чего мы плачем?». Жалость в таких разговорах — вещь опасная. Стоит взрослому слишком рано дрогнуть, ребёнок запомнит, что слёзы сокращают путь от вины к прощению.

— Я ужасно разочарован твоим поступком. Ты взяла чужую вещь из чужого тайника, хотя знала, что эта вещь не предназначена для тебя. Мне очень важно услышать, как ты сама оцениваешь этот поступок. Это поступок взрослого человека, который понимает границы, ответственность и цену своих действий?

Она сжала пальцы так, что костяшки побелели.

— Нет, — сказала она едва слышно.

— Почему?

Гуля несколько раз вдохнула, будто пыталась протолкнуть слова через горло, а потом всё-таки сказала:

— Потому что я… я взяла без спроса. И потому что знала, что нельзя брать чужое без спроса…

Ну вот. Не дура же.

— Почему взяла? Почему вообще ты полезла в стол?

— Я знала, что это табличка, — сказала Гуля. — Ты говорил о ней с тётей Фаэлиной, и как-то с папой… Я не всё слышала, честно, только немного, но поняла, что она… императорская. И она связана с тем, что человек становится сильнее.

Гуля, ну как, блин, так⁈

Захотелось заорать. Но я же благожелательный дядя… Дышим. Не пугаем ребёнка. Тем более, что табличка — как брудершафт. Обратно не отрыгнуть.

— Продолжай, — сказал я.

— Я хотела только посмотреть! Правда! Я не хотела её присваивать, дядя Китт. Я взяла её в руки, и она сначала стала тёплой, а потом… — она зажмурилась, и новые слёзы выкатились из-под ресниц, — потом… ну… рассыпалась в пыль. Я испугалась и не знала, что делать.

А теперь в её статусе может оказаться всё что угодно, от безобидного навыка понимания зверей до какого-нибудь права «повелевать более слабыми существами», за которое Самир попытается избить меня бухгалтерскими книгами в твёрдом переплёте.

— Ну, хоть не врёшь, что не трогала её, — сказал я наконец. — Это бы огорчило меня ещё больше.

Гуля всхлипнула, но кивнула.

— Я хотела сказать!.. Потом… Только вы все собирались, тётя Фаэлина плакала ночью, вы были злой… — она запнулась. — Я всё время думала, что скажу позже.

— Ладно. Давай разберёмся, что именно произошло. Сейчас меня интересуют последствия: как это скажется на твоем будущем, — я вздохнул и добавил тише. — А еще меня интересует разговор с твоим отцом.

Гуля подняла глаза. Вот тут, кажется, она по-настоящему испугалась.

— Папа? — спросила она слабым голосом.

— Да, папа.

— Он добрый, — сказала она после короткой паузы, будто хваталась за самое надёжное в мире. — Он обязательно простит меня.

Нет, я, конечно, понимал, что для ребёнка отец почти всегда состоит из тех сторон, которые он показывает дома: тёплых рук, усталой улыбки, подарков из поездок, сердитого «надень плащ, на улице дождь» и способности решать любые проблемы одной встречей или звонком. Но всё-таки слышать, как дочь Самира говорит о нём как о плюшевом медведе с хорошими манерами… Ну, необычно.

— Гуля, — сказал я осторожно, — тебя-то он обязательно простит. Но когда ты была маленькая, мы с твоим отцом были в ссоре, и налаживание хороших отношений заняло не один день. Когда твой папа захочет, он совсем не добрый. Он может быть терпеливым, вежливым, заботливым, щедрым и справедливым, но добрым в том смысле, в каком ты сейчас это говоришь, он бывает не всегда и не со всеми.

К тому же — ее отец не только серьезный франт, который привозит нам дефицитные сладости, делает подарки и знает сотни забавных историй. Он лучший в мире управленец, экономист, логист и организатор хозяйственных цепочек. Он хозяин большого дела, человек, который держит под собой шесть городских кварталов, пансионаты, склады, мастерские, торговлю травами. И этому человеку я подложил грандиозную свинью, потому что Гуля находилась под моей ответственностью, в моём доме, рядом с моей мастерской, и артефакт был мой. Представляю, как отреагирует такой серьезный человек на такую неприятность, как вручение нехорошего артефакта его единственной дочке.

Гуля задышала чаще. Глаза начали бегать по двору.

— Может мы ничего ему не скажем? — спросила она дрожащим голоском.

— Скажем! — обрадовал я племянницу. — Обязательно скажем.

Гуля всхлипнула.

— Тогда он будет злиться…

— О, он будет чудовищно зол на меня, потому что я взрослый идиот, который должен был понимать, что древние артефакты не стоит хранить в ненадежных тайниках.

— Я не хотела, чтобы вы поссорились, — прошептала она.

— А это уже одно из последствий, о которых я говорил. Иногда мы не хотим плохого, но плохое все равно получается. Ты не хотела красть чужое, но так вышло. Не хотела уничтожить табличку, но получилось.

Она закрыла лицо руками. Я дал ей минуту, а потом попросил:

— Посмотри на меня.

Гуля не сразу, но опустила руки и подняла красные опухшие глаза.

— Ты не погибла, не сошла с ума, что уже можно считать чудом. Сейчас ты прочтёшь мне все записи из своего статуса от начала до конца. Потом я долго и нудно буду рассказывать тебе, как нужно применять свои силы, а как не стоит. Потом твой папа узнает о том, что произошло. И если ситуация наладится… заметь, Гуля, я сейчас оптимистичен и надеюсь, что Самир не проклянёт меня и не перестанет со мной общаться, — а это возможно, поверь, родственники ссорились и из-за меньшего, например из-за копеечного наследства, — так вот, если ситуация наладится, если Самир не оборвёт со мной контакты в ту же минуту, мы втроём посидим и попробуем составить для тебя список навыков, которые будут усиливать и тебя, и друг друга.

Гуля вытерла щёки рукавом.

— Я виновата…

— Да. Надеюсь, ты больше не будешь брать ничьи вещи без спроса, не будешь подслушивать разговоры, где обсуждают опасные вещи. И если что-то случайно сломаешь, испугаешься, увидишь странную запись в статусе или поймёшь, что вокруг тебя духовные звери начинают вести себя необычно, ты сразу приходишь ко мне, к Фаэлине или к отцу. Сразу!

Гуля кивнула.

— Я не буду брать чужие вещи без спроса. Не буду подслушивать. Если что-то сломаю или случится что-то странное, сразу скажу вам, тёте Фаэлине или папе.

— Хорошо. А теперь прочти мне статус.

Гуля вытерла лицо ещё раз, постояла несколько секунд с закрытыми глазами и начала читать. В ее статусе были обычные для её возраста детские характеристики, зачатки навыка наблюдательности и, наконец, бонус, вполне пристойное:

— … «звериное доверие». Облегчает установление контакта и подчинение диких или уже приручённых духовных животных. Облегчает взаимопонимание между носителем и животным.

Судя по тому, что передавала моя сфера внимания, девочка не соврала. Ну, хорошо, что в этот раз обошлось без негативного бонуса. Но Самир все равно будет в ярости.

Не буду описывать процесс загрузки повозок, усиление бортов и сутки в дороге рядом с встревоженными перевозкой духовными зверями. Приятного в этом не было, интересного — тем более.

Лошади нервничали, возница нервничал, звери нервничали, Гуля пыталась делать вид, что всё под контролем, а я каждые пару часов проверял клетки, замки, подстилки, кормовые смеси.

Не буду подробно рассказывать, как ждали старшего смены стражи у городских ворот. Стражники, как оказалось, не испытывали восторга при виде повозки с клетками, внутри которых сидели духовные звери, пусть и слабые, неагрессивные и частично прирученные. Я их понимал. На их месте я бы тоже не хлопал в ладоши, увидев человека, который пытается ввезти в город духовных зверей и уверяет, что всё безопасно.

Пришлось объяснять, кто я такой, зачем везу зверей, где они будут содержаться, кто несёт ответственность, выдумывать, почему барсук не сидит в клетке и не набросится на первого попавшегося ребёнка. Старший смены слушал внимательно, задавал вопросы по делу и удовлетворился пятью серебряными монетами — вкупе с документами и моим рангом они сыграли решающую роль. Имя Крайслеров открывало многие двери. Но не сомневаюсь, что секта Тьмы узнает о том, что я прибыл в город — как бы ни был падок на серебро начальник смены стражи, он не дурак, и доложит о духовных зверях, кому нужно.

Но главное, что сутки спустя мы добрались до особняка.

Я здесь настолько давно не был, что впечатление от особняка давно смазалось и его вполне можно было назвать первым. Большая каменная ограда тянулась вдоль улицы, закрывая участок от чужих взглядов. Снаружи она выглядела крепкой, но неухоженной: кое-где между камнями пророс мох, по верхнему краю расползся плющ, а у основания скопились прошлогодние листья и сухие веточки. Ворота были массивными, деревянными, с железными полосами и большим замком, ключа от которого у меня, разумеется, не оказалось. Я помню, что пару лет назад убирал его в ящик стола дома, но куда он исчез потом — загадка, перед которой пасует даже улучшенная память.

Да и не слишком мне был нужен ключ.

Я коснулся замка. Вкладывать много Ци не пришлось. Замок мигнул, на мгновение пропадая в тенях, и дужка сместилась на пару сантиметров в сторону.

— Выглядит, как стрельба из артефакта по голубям, — отозвалась Фаэлина. Супруга уже успела осмотреть особняк через решетку и, мягко говоря, расстроилась.

— В следующий раз постараюсь найти ключ.

— В следующий раз постарайся сначала проверить дом, — отозвалась супруга. — Я ведь просила, Китт.

Даже спорить не стану — действительно ведь просила.

Ворота открылись без скрипа, и это уже можно было считать добрым знаком. Петли были смазаны недавно. Значит, та пожилая пара за домом всё-таки присматривает.

Картина, открывшаяся нам во дворе, не порадовала. Главная дорожка была чистой: камни подметали, траву между плитами выдёргивали. По обе стороны от дороги виднелись следы ухода, но уход этот был неравномерным. Слева трава выросла до колена и уже клонилась к земле под собственным весом, а вот справа её недавно скосили.

За дорожкой, метрах в пятидесяти от ворот располагался двухэтажный каменный особняк с широким крыльцом, высокими окнами и хозяйственным крылом, уходящим в сторону сада. По стенам, под самой крышей, вился плющ. В некоторых местах корешки уже вросли в кладку, забились в щели между камнями и задерживали влагу. Плохо.

Сад за домом тоже выглядел двойственно. Деревья не бросили: ветви у яблонь были подвязаны, часть плодов собрана, сухие сучья срезаны. Зато клумбы превратились в поле боя между цветами и сорняками, причём цветы явно проигрывали. Часть кустов одичала, часть обмельчала, часть, похоже, давно вымерла.

Во дворе, ближе к хозяйственному крылу, лежала груда старых досок, ящиков, сломанных жердей и другого хозяйственного мусора. На крыше хозяйственного крыла с краю просела черепица. Не катастрофически, но достаточно заметно, чтобы я сразу мысленно добавил в список необходимых дел найм кровельщика.

Фаэлина медленно обвела двор взглядом и вздохнула.

— А как было бы прекрасно, — сказала она устало, ни к кому конкретно не обращаясь, — если бы это место кто-то проверил.

Гуля покосилась на меня и тут же отвела глаза. Барсук, смирно сидящий у ног Гули, посмотрел на меня с укором. Даже возница на козлах шевельнулся и подкладка под его задом заскрипела.

— Ничего страшного не произошло, — сказал я спокойно. — Дом стоит, крыша на месте, дорожки чистые, и даже с деревьями ничего не случилось. Пара дней работы, и особняк будет в порядке.

Это была не совсем ложь. Если нагнать сюда работников с улиц Циншуя, заплатить выше обычного, поставить над ними толкового человека и не давать никому тащить с участка всё, что плохо лежит, за пару дней действительно можно привести дом в приличный вид. Если же заниматься своими силами, понадобится неделя, а то и больше. И это только на то, что мы увидели с первых минут.

— «В порядке»?

— Я не сказал «будет уютен», — честно уточняю. — Уют придётся создавать довольно долго. Но признаю, надо было проверить дом. Это моя ошибка.

Фаэлина явно ожидала либо оправданий, либо шутки, либо попытки переложить часть вины на обстоятельства. Супруга даже немного растерялась:

— Хорошо, что ты это понимаешь…

Мы ещё несколько секунд стояли перед воротами, а потом медленно вошли.

Похоже, я притащил семью не в безопасность и комфорт, а на новый участок работ. Не в тихую безопасную гавань, а в место, где нужно срочно разбираться с новыми проблемами. Не поменял ли я одну проблему на другую?

Я заставил себя выдохнуть и прогнал неприятные мысли. Пожалуй, хватит деревенского комфорта. Да и вообще, не вижу здесь особых проблем. Денег у меня навалом, так что привести в порядок дом можно, можно. Крышу починим, сад расчистим, дом прогреем, слуг наймем. Формации усилим или поставим новые. Ограду можно подновить, плющ снять, кладовые заполнить.

— Справимся, — сказала Гуля тонким голосом. Но смотрела девочка не на меня и не на Фаэлину, а куда-то в сторону крыльца. Племяшка пыталась поддержать нас и одновременно загладить вину за табличку.

Я не хотел наказывать её холодным отношением, манипулировать ею и показательно отдаляться, чтобы ребёнок страдал, раскаивался и пытался заслужить возвращение прежних отношений. Такие игры мне не нравились. Но и разочарование не могло исчезнуть по моему желанию.

— Разумеется, справимся, — кивнул я, стараясь говорить обычным тоном. — Сможешь пока последить за Гари и остальными зверями?

— Да, — сказала она быстро.

Со стороны отдельно стоящего домика для слуг донёсся стук двери. Затем на дорожку вышли двое пожилых людей: сухощавый старик в выцветшей рабочей одежде с закатанными рукавами и невысокая женщина с платком на голове. Старик сперва прищурился, присматриваясь, потом узнал меня, всплеснул руками и пошел навстречу быстрой и вместе с тем осторожной походкой.

— Господин Китт! Да как же это… Мы вас не ждали, нам бы хоть весточку заранее, мы бы приготовили, мы бы дом прогрели, мы бы…

Женщина догнала его, поклонилась и заговорила одновременно с мужем:

— Простите нас, госпожа, простите, господин. Мы старались, честное слово, старались, только вот вдвоём весь участок в порядке не удержать. Сын в прошлом году уехал плотником работать, помощника нанять нам не велели, а сами мы тратить на него деньги из выданных не решились. Простите… Сад большой, дом большой, крыша в хозяйственном крыле после дождей…

— Так, — перебил я их. — Все нормально.

Старики стояли, не зная, куда деть руки. У женщины были красные пальцы, потрескавшаяся кожа на костяшках и ногти, с въевшейся землёй. У старика правая ладонь была перебинтована. На рукаве — пятна смолы. Они не бездельничали, они просто не могли справиться: хозяйство действительно было слишком велико для двух стариков. Мой просчет, снова.

— Как вас зовут? — спросила Фаэлина мягко. Слуг нанимал я, уже после того, как мы переехали из этого особняка в деревню.

Женщина снова поклонилась.

— Мира, госпожа. А это мой муж, Тормак.

— Вы здесь постоянно живёте?

— Да, в домике для слуг.

Фаэлина сняла дорожные перчатки, медленно оглядела дом и двор, потом снова посмотрела на стариков.

— Я не собираюсь ругать людей за то, что они не сделали невозможного. Мне нужно знать, что в доме сейчас с печами, водой, с кухней и бельём. Остальное будем приводить в порядок по очереди.

У старика Тормака заметно дрогнули плечи. Похоже, он готовился к выговору или к тому, что его погонят с работы, а вместо этого получил участие и сочувствие.

— Печи целые, госпожа, — сказал он поспешно. — В главном зале, в кухне и в малой гостиной топили раз в неделю, чтобы немного прогнать сырость. Вода есть, колодец чистый, и в трубы все исправно поступает. Только магиковые кристаллы заменить надобно — скоро разрядятся. И бельё за годы попортилось.

— Кухня вымыта, но запасов почти нет, госпожа, — призналась Мира и перечислила, что есть. В основном крупы и запасы из сада. — Мы не знали, когда вы приедете, а лишнего покупать не решались. Деньги чужие, без указа тратить страшно.

Ну да, мало ли, что могли сделать иные практики с людьми за излишние по их меркам траты. Здесь прав человека еще не придумали.

— Тормак, — сказал я, — где лучше поставить клетки с духовными зверями?

Старик посмотрел на повозку, на клетки, потом на меня, потом снова на клетки.

— Господин, если звери не слишком… ну, это… В общем, можно во внутреннем саду, у каменной стены. Там есть навес, под ним держим тележки и садовый инвентарь. Место сухое, сквозняков нет, рядом колодец. Только доски у навеса старые, надо проверить, не прогнили ли.

Разгрузка заняла больше времени, чем хотелось.

Сначала я снял с повозки клетки и перетащил их во внутренний сад, под навес. Навес оказался лучше, чем выглядел. Доски потемнели, несколько действительно нужно было заменить, но опоры держались крепко, крыша по словам старика, не текла, да и земля под ногами была сухой и утоптанной.

Гуля ходила рядом, прижимая к груди тетрадь учёта, которую сама же завела ещё в деревне. Барсук ходил следом за ней и казался мне еще более выдрессированным — в деревне девочка скрывалась и не использовала свои способности напропалую, теперь же звери слушали каждое ее слово. Да и энергетические каналы у Гари изменились: стали крепче и шире. Не резкий скачок, не насильственная перестройка, но явное усиление, которое за один день само по себе случиться не должно было. «Звериное доверие», похоже, влияет не только на поведение зверей: видимо, рядом с Гулей зверь лучше принимает и усваивает духовную энергию. Интересно, это девочка что-то скрыла от меня, или части ее «бонуса» нет в описании?

Сундуки заносили уже вместе. Возница с помощником перетаскивали обычные вещи, Тормак показывал, куда лучше ставить тяжёлые ящики, я переносил алхимическое оборудование и припасы, а Фаэлина с Мирой осматривали дом. Раздражение не сходило с лица супруги, но на слуг она его не выплескивала.

— Я найму работников, — напомнил я после очередного недовольного взгляда.

— Наймёшь, — согласилась она.

Интересно, сколько в ее поведении отката от разрушенной формации в Равнинной, а сколько ее собственных эмоций?

Внутри дом оказался большим и холодным. В коридорах пахло влагой, которую еженедельная протопка только сдерживала. Парадный зал впечатлял размерами, но выглядел пустым: тёмный камин, массивный стол, тяжёлые плотные шторы, свёрнутый ковёр у стены, который, похоже, заплесневел. В малой гостиной было уютнее, потому что там хотя бы иногда топили печь. Стены прогрелись не до конца, но сырость уже не висела в воздухе.

Мы прошли три спальни, и каждая была лучше предыдущей: где-то стояла широкая кровать с резным изголовьем, где-то имелся письменный стол у окна. Девочка же остановилась в комнате попроще, с узкой кроватью, пустым шкафом и большим окном, выходящим во двор.

— Можно я буду жить тут?

— Почему? — спросила Фаэлина.

Гуля подошла к окну и приложила ладонь к стеклу.

— Отсюда видно навес. Если с шерстокрылами что-то случится, я увижу. А еще тут светло.

Фаэлина подошла к окну, посмотрела вниз, потом на меня.

— Комната хорошая. Не самая тёплая, но печь рядом, прогреть можно.

Вещи разошлись по комнатам постепенно. Сундуки Фаэлины поставили в хозяйской спальне, мои алхимические ящики временно отправились в отдельный кабинет на первом этаже, где когда-то был кабинет бывшего хозяина, но я его толком и не обжил. Комната сухая, с крепкой дверью и одним окном во внутренний двор. Для полноценной лаборатории она не годилась, зато для временного хранения припасов — вполне.

Дальше занялись печами и каминами. Тормак принёс дрова, Мира показала, где лежит растопка, я проверил дымоходы сферой внимания и не нашел ничего лишнего, кроме огромного количества сажи. После этого огонь разожгли в кухне, малой гостиной, хозяйской спальне и рядом с комнатой Гули.

Фаэлина подошла к камину в хозяйской спальне, протянула руки к огню.

— Кухня в порядке, — сказала она. — Печь большая и топили ее хорошо, так что кладовые сухие. Бельё Мира купит сейчас. Аккуратная женщина, хоть и переживает из-за каждой мелочи.

— Их стоит оставить.

— Я тоже так думаю. Но им нужны помощники, еще хотя бы две женщины для работы по дому и один крепкий работник для двора и сада. И ещё пригодится кухарка, если все эти люди будут жить здесь. Я могу готовить, но не на всех.

— Завтра найму кухарку.

— И работников.

— И работников, и даже кровельщика. И замок на воротах поменяю.

Мы помолчали. В камине трещали дрова. Из кухни доносился голос Гули, которая тихо спорила о чем-то с барсуком.

Фаэлина прикрыла глаза.

— Дом неплохой, — сказала она наконец. — Если выгнать сырость, вычистить комнаты и привести двор в порядок, здесь будет уютно. Но я всё ещё злюсь.

— Имеешь право.

На кухне что-то глухо стукнуло. Затем раздался испуганный голос Гули:

— Я ничего не разбила! Оно просто неудобно стояло, а потом упало!

Фаэлина на пару секунд закрыла глаза.

— Пойду посмотрю, что там стряслось.

Она вышла из спальни. Я же отправился во двор.

Солнце уже клонилось к закату, и тени от ограды вытянулись по дорожкам. За камнем ограды шумел город, но здесь шум казался приглушённым и далеким.

Я проверил клетки, навес, замки, воду, корм. Звери успокаивались. Дорога вымотала их, но новое место пока не вызвало паники.

Затем я обошёл дом по кругу, прикидывая фронт работ.

Плющ надо снять, водостоки прочистить, в хозяйственном крыле заменить черепицу. Траву скосить. Можно поставить нормальные фонари по периметру. Клумбы можно засадить заново или перенести, но этим пусть Фаэлина занимается — все, что связано с внешним видом дома, ее епархия, куда я даже не сунусь, ну его.

Кстати! Обязательно надо проверить подвал и чердак. Да и формации посмотреть.

Список рос и рос. Но с ним росло и спокойное понимание, что это место можно привести в порядок. Не за один вечер и не за неделю, но можно.

Когда я вернулся внутрь, в малой гостиной уже стоял стол, покрытый чистой скатертью. На столе — чайник, чашки, хлеб, сыр, миска с яблоками и простая горячая каша. Мира извинялась, что ужин скромный, Фаэлина уверяла её, что после дороги горячая каша лучше любого пира, Гуля сидела на одном стуле с Гари и не давала ему положить морду на край стола.

Тормак принёс ещё дров и остановился у двери, не решаясь войти.

— Садитесь, — сказал я работникам.

Старик растерялся.

— Господин?

— Садитесь, Тормак. Мира, вы тоже. Сегодня у нас не приём гостей, а первый вечер в доме.

Мира попыталась было отказаться, но Фаэлина умела быть мягкой так, что спорить становилось неловко. В итоге старики сели за край стола, напряженные и прямые. Ничего, привыкнут.

Горячая каша была самой обычной, но после дороги зашла на «ура». Старые стены медленно прогревались, а за окнами темнел двор, который завтра предстояло приводить в порядок.

Справимся.

Утро началось с того, что где-то в глубине особняка протяжно скрипнула половица.

Я открыл глаза и пару минут смотрел в потолок, пытаясь понять, это дом живет своей жизнью, или далеко в коридоре кто-то ходит.

Фаэлина спала рядом, укрывшись одеялом до плеч. Ей, кажется, не мешали ни запахи, ни скрипы. Я же просыпался раза четыре за ночь, каждый раз прислушивался, убеждался, что все в порядке и снова засыпал.

Потолок над кроватью был высокий, с темными балками. В комнате слегка пахло дымом — камин разожгли вечером, и под тонким слоем пепла все еще лежали угли.

Повалявшись на кровати, я осторожно выбрался из-под одеяла, натянул рубаху и подошел к окну.

Ставни мы прикрыли не до конца, и в узкую щель пробивался бледный утренний свет. За окном лежал сад, который, собственно, садом можно было назвать с натяжкой: заросли плюща, спутанные кусты, мокрая трава по пояс, накренившаяся беседка. Дальше виднелась стена ограды, местами покрытая мхом, а еще дальше — город, просыпающийся под серым небом.

Хорошее место. Запущенное, пока не слишком уютное, но хорошее. Несколько соток земли не на самом краю города, да еще и двухэтажный дом из каменных блоков — настоящее богатство по меркам как этого мира, так и двадцать первого века мира совершенно другого. Такие места там обычно называют даже не особняком, а «родовой усадьбой». У обычного человека что в том мире, что в этом за всю жизнь накопить на такое поместье не получится, платить за такие хоромы иногда приходится кровью или долговыми обязательствами перед очень неприятными людьми. В моем случае, правда, обошлось одним золотом. Повезло.

Дверь приоткрылась без стука, и в комнату просунулась Гуля. Волосы у девчонки торчали во все стороны, как у маленького одуванчика, а глаза сияли.

— Дядь Китт, ты уже проснулся? — спросила она бодрым шепотом. — Я всю ночь слышала, как где-то скрипели половицы! Мне кажется, здесь обязательно должны быть подвалы с призраками! Тут же есть подвалы да? Сходим к ним?

Фаэлина пошевелилась, не открывая глаз, натянула одеяло по шею. А я невольно вспомнил призрака в Фейляне — вполне конкретную, сотканную из тумана мерзость, от которой при первой встрече едва сбежал. Плечи сами собой передернулись.

— Надеюсь, привидений здесь нет, — прошептал я в ответ. — Подвалы точно есть, но привидения, скорее всего, давно переехали туда, где теплее, чище и меньше сквозит.

— Я запишу, что подвалы пока под вопросом, — серьезно кивнула Гуля и исчезла за дверью.

Фаэлина открыла один глаз.

— Ты понимаешь, что теперь она весь день будет искать вход в подвал?

— Согласен. Надо поскорее занять ее чем-нибудь безопасным.

Завтракали мы в уютненькой малой столовой. На столе были каша, хлеб, сыр, вареные яйца и остатки жареного мяса, которое Фаэлина разогрела. Старики-смотрители сегодня тоже завтракали с нами. Старушка помогала Фаэлине с готовкой.

Я ел и мысленно планировал задачи на день: что нужно сделать, каких работников нанять. Что неожиданно приятно, от длинного перечня дел меня не тянуло завыть. Передо мной наконец была нормальная рабочая задача. Дом плох, дом можно сделать лучше. Почивать на лаврах, как в Равнинной, было некогда.

— После завтрака разделимся, — сказал я, отодвигая пустую миску. — Фая, тебе лучше сходить на рынок, накупить всего, чего не хватает дому, и договориться с лавками, чтобы каждое утро сюда отправляли мальчишку со свежими продуктами. Хлеб там, молоко, яйца…

Фаэлина посмотрела на меня поверх кружки с травяным отваром. Взгляд был снисходительный; жена смотрела на меня как на человека, который вдруг решил объяснить рыбаку, как пользоваться удочкой.

— Как скажешь, дорогой.

— Заодно порасспрашивай, есть ли у кого на примете люди, которые могут подойти на постоянную службу. Управляющий, экономка, кухарка, конюх или возчик, садовник, пара горничных, охрана, хотя бы из двух практиков низкого ранга…

— А я? — спросила племяшка. — Я могу помогать тете Фаэлине на рынке! Или мне лучше остаться здесь и следить за особняком и за работниками?

— Можешь сначала помочь Фаэлине, а как вернетесь — проследить, чтобы никто не залез к зверям и не утащил мои инструменты.

— Хорошо!

После завтрака расспросил старика-смотрителя, где искать рабочих. Выяснилось, что неподалеку от северного рынка, на площади у старого водосборника, каждое утро собираются плотники, кровельщики, каменщики и прочие трудяги. Часть уходит на стройки, часть ждет разовых заказов, часть просто делает вид, что ищет работу, а на самом деле желает стрельнуть у знакомых монету на выпивку.

Я оделся попроще, взял серебро и медь и вышел за ворота. Хотелось посмотреть, как изменился Циншуй за эти годы, причем хорошенько разглядеть, а не шагая по привычному маршруту от гостевого дома до дома Самира.

Город и правда менялся. Там, где раньше стояли перекошенные лавки, теперь поднимались новые фасады; у речного порта пахло свежим тесом и смолой; по улицам чаще катились телеги с товаром; на перекрестках ругались возчики, потому что повозок стало больше, а улочки так и остались тесными. Циншуй рос вверх и вширь.

На площади у водосборника толпились десятки людей. Мужики в рабочих рубахах, женщины с крепкими руками и подвязанными волосами, подростки-подмастерья. Кто-то сидел на бревнах, кто-то перекладывал инструменты, кто-то хлебал похлебку из глиняной миски. Здесь же торговали и строительными материалами: лежали доски, связки жердей, каменные плиты, корзины с известью, даже телеги с песком стояли.

Я прошелся вдоль рядов, прислушиваясь.

На меня смотрели, как на потенциального заказчика: оценивающе, цепко, с прикидкой, сколько с меня можно взять, и можно ли обмануть. Потом кто-то выпучил глаза, шепнул что-то соседу, тот обернулся, зашептал следующему, и прогулка превратилась в балаган, которого я старался избежать.

— Это же тот самый, с Заставного…

— Герой стены, говорю тебе!

— Крайслер…

— Тише ты, дурак, услышит…

Часть людей теперь смотрела на меня с интересом, часть — с надеждой, потому что большой по меркам города человек не пришел бы сам, если бы ему требовался один рабочий. А часть глядела с опаской, потому что работать у легендарного практика приятно только до тех пор, пока не представишь, что этот практик может сделать, если ему не понравится твоя работа.

Первым ко мне подскочил смазливый парень лет тридцати, с гладко зачесанными волосами и чистой рубахой, слишком чистой для человека, который работает руками.

— Господин, вы как нельзя вовремя! У меня есть лучший лес по особой цене, сухой, ровный, выдержанный, без сучка почти, посмотрите, посмотрите! Никто в городе не предложит выгоднее!

— И где твой лес? — поинтересовался я без особого интереса.

— В надежном месте, господин, совсем рядом… только нужно внести задаток, чтобы я придержал партию именно за вами, потому что желающих много, а товар такой расходится быстро!

— Какая жалость. Я как раз люблю смотреть, что покупаю.

Парень улыбнулся шире, и незаметно исчез. Тут меня перехватил второй деятель — красноносый мужик с хриплым голосом и крепким перегаром.

— Господин Крайслер, правильно сделали, что это… ну, не согласились. Он вам гнилье впарил бы. Вам, может, бригада нужна? У меня есть люди: крепкие, работящие, все как один мастера.

За его спиной стояли четверо таких «работящих». Один держался за телегу, земля под ним явно ходила волнами.

Этого бригадира я тоже обошел.

Тут из тени под навесом поднялся седой крепкий мужчина. Широкие плечи, сухие руки, недельная щетина с проседью, старый кожаный пояс с инструментами и потертый кожаный жилет.

Я узнал его не сразу, все-таки семь лет оставили свой отпечаток. А потом память все-таки выдала ремонт, который я затеял в доме матери, когда у меня появились первые нормальные деньги. Грэм, тот самый мастер, который не пытался выпросить аванс побольше и работал на совесть, обучая меня пользоваться средневековыми инструментами.

Он смотрел на меня несколько секунд, а потом кивнул, приветствуя:

— Помню тебя, парень, — сказал он наконец и протянул ладонь. — Дом в Вейдаде, верно?

— Верно, — кивнул я довольно. — Я вас тоже помню. Крышу вы сделали отлично, после вас не потекла даже в ливни.

Грэм кивнул и сразу перешел к делу:

— Рабочих ищешь? Большой ли заказ?

— Надо привести в порядок старый особняк в западной части. Крыша местами гнилая, печи и камины надо проверить и прочистить. Окна рассохлись, сад зарос, ограда требует каменщика, дорожки почти исчезли… Надо вынести наружу старый хлам и кое-какую мебель под замену, часть кладовых наверняка придется чистить до камня от гнили. Нужны кровельщики, печники, плотники, садовники, каменщик и пара крепких рабочих.

— Большой заказ, — аж крякнул Грэм, но не расстроился, естественно. За большой заказ и деньги большие будут.

Стоило людям услышать про величину заказа, как вокруг тут же стало теснее. Кто-то снова завел разговор про материалы. Кто-то предложил для работы своего племянника (рукастый, только с характером). Кто-то начал рассказывать, что Грэм староват для крупного дела, а вот у них бригада молодая, быстрая и веселая.

Я развел ладони, вложил в обе руки каплю Ци и резко сомкнул ладони. По площади разнесся оглушительный, не тише выстрела из ружья, хлопок. Разговоры сразу потухли.

— Заказ получит мастер Грэм, если мы договоримся с ним по условиям. Остальные могут не тратить время ни мое, ни свое. Если мне что-то понадобится, я сам к вам подойду. Спасибо.

Грэм во время моей демонстрации даже не дрогнул — дождался, пока я закончу говорить, и продолжил сам.

— Недостающих рабочих найду, материалы тоже найду. Но за дешевизной гоняться не стану, скажу сразу, за хорошие материалы и заплатить хорошо придется. Плачу людям я, отвечаю за них я, с тебя деньги по смете и без задержек и желательно, кормежка на месте. И еще — я вашего брата-практика знаю, так что если в доме есть опасные места, я о них хочу знать до того, как туда полезут мои люди.

— Идет. В подвал лезть не надо, формации старые тоже трогать не стоит. За воровство — немедленный расчет либо человека, либо сразу бригады, без оплаты за день.

Грэм кивнул.

— За своих людей ручаюсь, как уже сказал.

— За качественную работу будет надбавка, и если бригада уложится быстро, заплачу сверху еще больше. Мне не нужно, чтобы из людей жилы выжимали, но если получится быстрее, будет отлично.

— Идет, парень, — сказал Грэм и протянул ладонь.

Мы ударили по рукам.

К особняку я вернулся ближе к полудню. Фаэлина к тому времени уже успела съездить на рынок, договориться с пекарем, мясником, молочницей, зеленщиком и мальчишкой по имени Рут, который теперь должен был каждое утро прибегать к нам с корзиной свежих продуктов. На кухне вкусно пахло хлебом, луком и мясом.

Следом за мной во двор потянулись рабочие. Грэм привел людей больше, чем я ожидал: двоих кровельщиков с веревками и крюками, трех плотников, печника с учеником, каменщика, четверых разнорабочих, двух садовников и худую женщину средних лет — современного специалиста по клинингу.

Грэм осмотрел фронт работ и скомандовал:

— Начинаем с крыши, печей, окон и мусора. Сад убираем, но старые деревья без меня трогать не надо. Внутри ковры снять, вынести во двор, что гнилое — в одну кучу, что можно починить — в другую, что хозяин или хозяйка велят не трогать, не трогаем.

И началась работа. С крыши полетела старая черепица. Плотники раскрыли окна, сняли несколько рам и тут же обсудили, какие можно переделать, заменить доски и покрасить, а какие проще сделать заново.

Во дворе выросла куча старых ковров, пахнущих пылью, сыростью и умершими клопами. Разнорабочие таскали мебель, ящики, поломанные стулья, треснувшие сундуки, какие-то подставки, пустые кадки, ржавые канделябры и прочее, что давно уже пора было выкинуть.

Садовники взялись за плющ.

До их работы заросли казались частью фасада: плющ закрывал окна, лез под крышу, оплетал балконы и местами пытался проникнуть внутрь. Садовники резали его длинными ножами, поддевали крюками, стягивали целыми пластами. Под зеленью обнаружился темный камень, местами заплесневевший, но красивый; обнажились резные наличники, стали видны целиком тонкие колонны у крыльца, узор на карнизе.

Гуля носилась по двору с блокнотом, следила за работниками. Рабочие над ней добродушно посмеивались: маленькая девочка с серьезно насупленными бровками, карандаш в руке, вопросы «а как вас зовут?», «а что именно вы делаете?», «а почему эту доску сюда, а не туда?» и охотно ей все объясняли. А когда один из разнорабочих бросил в кучу «на выброс» крепкий резной стул, у которого была сломана только одна ножка, Гуля кивнула, подошла к Грэму и очень серьезно сказала:

— Мастер Грэм, простите, но господин Рис положил в гнилую кучу стул, который, кажется, можно починить! Дерево там хорошее, а сломана только ножка, и если я правильно поняла ваши слова, такие вещи нужно складывать в другую сторону, чтобы хозяин потом решил, стоит ли их ремонтировать

Грэм посмотрел на стул и скомандовал Рису:

— Переложи.

После этого смешки пропали, а Гуля перестала быть для всех забавной девочкой. Зато я заулыбался — стрекоза подошла к занятию очень ответственно.

Фаэлина следила, чтобы рабочие не ходили в грязной обуви в те комнаты, которые уже начали чистить, и временами ловила Гулю за воротник, когда та пыталась сунуться под ноги плотникам или влезть туда, где сверху могли уронить доску.

Я же занялся формациями.

Старые контуры тянулись по дому, как высохшие сосуды. Где-то руны еще держались, где-то трещины в камне рассекали линии, где-то вставки потускнели, где-то краска испортилась от времени. На первый взгляд систему можно было запустить, заменив накопители. Но рассмотрев формацию внимательнее, понял, что лучше не делать этого ни при каких обстоятельствах, пока не починю всю формацию. Часть одних контуров отвечала за защиту, часть других — за отпугивание мелкой нечисти и зверья, а суть третьих я вообще не сразу разобрал. Если дать энергию в испорченные печати, могло случиться что угодно.

Но если привести все в порядок…

Я провел ладонью по треснувшему рунному кругу у лестницы и невольно улыбнулся. Предыдущий хозяин вложил в руны душу и гору золота. Если привести все в порядок, результат будет примерно на уровне той псевдоразумной формации, что как-то встретила меня в доме Квейта Крайслера. До той, что была в особняке принца, увы, не дотянет, но много ли мне нужно? Например, чтобы любой слабосилок, решивший причинить вред моим близким в стенах этого особняка, превратился в кровавую кашу.

Часть старых контуров я оставил как основу, часть выжег потоком Ци, часть переписал. Усилил защиту от проникновения, добавил сигнальный слой на крышу и сад, отдельно вывел мягкий барьер для будущего зверинца. Поставил узлы, которые должны были отмечать чужую агрессию, но не реагировать на каждого рабочего с молотком, который попадет себе по пальцу и скажет крепкое словцо в адрес бригадира и хозяев.

К вечеру второго дня из разговоров рабочих всплыли еще кое-какие подробности о наших стареньких смотрителях: между делом, на перекурах я узнал, что старики не такие уж и невинные и пригожие. Нет, они не воровали, не выносили мебель, не продавали посуду, но родственники смотрителей иногда брали дрова со склада. Пустой флигель пару раз (это только то, что знали рабочие) сдавали на ночь приезжим. Я припомнил, что из кладовой исчезли старые бочки, которые, возможно, действительно сгнили, а возможно, очень удачно стоят себе в чьем-то хозяйстве.

Я прикинул ущерб и решил не говорить Фаэлине. Старики уже и так ходят тише воды и ведут себя хорошо. Если крохоборствовать и разбираться за каждую пропавшую связку дров, на пользу ли это будет? Главное, чтобы с сегодняшнего дня подобное не продолжалось. В конце концов, лишних денег они у нас не брали, хотя могли и взять, и списать на несуществующие расходы.

На третий день особняк изменился настолько, что я несколько раз ловил себя на желании бесконечно ходить по двору и любоваться им.

Крыша уже не зияла редкими проплешинами и не резала взгляд прогнувшимися досками. Новая черепица легла ровными рядами. Главные печи прочистили, и в жилом крыле наконец стало тепло, и дым шел в трубу, а не в комнаты. Окна раскрыли, перемыли, часть рам сняли на починку. В кухне работала артефактная плита, на полках появились мешки с крупами, банки со специями, связки трав, корзины с овощами, свежий хлеб. Сад расчистили, теперь даже вне дорожек можно было пройти, не изображая первопроходца в джунглях. Во дворе еще лежали кучи мусора, но скоро гнилое уедет на выброс, пригодное пойдет на починку.

Разница между тем, что было и тем, что стало, огромная. Как между свалкой и складом.

Рабочие устали, но были довольны. Им заплатили честно, да и кормили хорошо.

— Господин Ларс дважды оставил инструмент на дорожке, где о него могла споткнуться тетя Фаэлина, — сообщила Гуля вечером третьего дня. — Но потом сам убрал и сказал, что больше не будет, так что я поставила не замечание, а предупреждение. Господин Тир хорошо укрепил перекладину у навеса для клеток, я проверяла, она не шатается! Господин Рис сегодня не перепутал кучи, поэтому я написала, что он исправляется.

— Принято, помощница, — сказал Грэм. — Если бы не ты, беспорядка было бы куда больше. Спасибо.

Гуля засияла.

Меня тоже накрыло странное и приятное чувство. Не радость победы, не возбуждение, которое появляется, когда удается сварить сложное зелье или найти решение в формулах, не боевой азарт, а спокойное чувство хорошо сделанной работы, которое я очень часто испытывал в прошлой жизни, работая на стройке. Был неказистый, заросший и неухоженный особняк, а стал похож на картинку. И особенно приятно, что я приложил к этому руку. Полную серебряных монет, ага…

Завтра рабочие продолжат без меня, тут осталось только вымыть и вычистить комнаты, да вывезти мусор. Я же отправлюсь наводить порядок в филиале. Наконец разберусь, что там происходит, накручу кое-кому хвосты. А кому-то можно будет и оторвать.

Фаэлина проснулась раньше меня, а я даже не услышал. Когда я спустился на кухню, она уже сидела за столом, нарезала хлеб.

Гуля, к счастью, ещё спала. После вчерашнего девчонку наконец-то сморило так, что даже Гари, шумно сопящий в коридоре, не разбудил хозяйку.

— В филиал? — спросила Фая, не поднимая глаз.

— Ага. Самир был прав насчёт филиала, а я слишком долго верил отчетам. Надо посмотреть на все своими глазами, поговорить с мастерами.

Фаэлина медленно кивнула.

— Только без геройства, пожалуйста. И не встревай в драки, ладно?

— Без геройства, — согласился я.

Сам я был уверен, что и без драк обойдется. Одно дело — проблемы в деревне, но Циншуй — совершенно другая величина, особенно в последние годы. Думаю, что если устроить драку с применением техник, то сразу примчатся практики из секты. Да и вообще, если обнаружится что-то слишком уж плохое, мне, скорее всего, золото попытаются сунуть, чем напасть. Не дураки же они?

А вообще, если окажется, что управляющие просто воруют и ленятся, это будет куда приятнее древних формаций, богов и прочей дряни, которая существует в этом мире.

Фаэлина вздохнула, подошла и поправила на мне ворот рубахи, хотя там и так всё было в порядке. Жест вышел домашним, почти будничным, но пальцы у неё на миг задержались у моей шеи.

— Когда вернешься?

— Если получится все быстро разрулить, вернусь засветло. Гулю в город не пускай, ладно? Пусть возится со зверями.

Через полчаса я вышел из дома, неспешно прошёл несколько кварталов, машинально проверил, не следит ли за мной кто, и только потом обрадовался — просыпаются старые привычки-то!

Чем дальше заходил в город, тем больше шума было вокруг.

После Равнинной Циншуй казался чрезмерно большим. Вроде и ходил на днях по улочкам, но все не привыкну. Слишком много людей, слишком много голосов, запахов, случайных взглядов. Перестукивая колесами по брусчатке, катится телега, выкрикивает что-то зычно торговец, звенит молоточком сапожник, скрипят, покачиваясь, вывески. Деревня напоминала ручей, медленно огибающий камни; город же катился полноводной рекой после дождя, таща в себе щепки, грязь.

Циншуй изменился. Семь лет назад он уже поднимался после войны, богател, отстраивался, обрастал новыми мастерскими и лавками, а сейчас и вовсе заматерел. В нём чувствовалась не только сытая уверенность и особая наглость. Циншуй понял, что он больше не провинциальная дыра на окраине королевства. Каменные фасады стали выше. Вывески — ярче. На улицах прибавилось стражи, причём не пузатых мужиков с алебардами, которые годятся разве что пьяных разгонять, а крепких практиков секты в темных одеждах. Впрочем, и обычной стражи тоже хватало, но вальяжными и ленивыми не выглядели и они.

У ворот лавок стояли охранники: аж второго ранга! Над входами в богатые дома светились простые, но аккуратно встроенные сигнальные печати.

Как только Мэй Лань построила печать, Ци в городе стало больше и сюда хлынули люди, потекли монеты. Да, заматерел Циншуй…

Я вышел из переулка, влился в поток прохожих и отметил то, что не бросилось мне в глаза при прошлом выходе — закономерное следствие работы формаций. Трое из четырёх встреченных горожан были на ранге закалки. Кто-то едва-едва ступил на путь возвышения и похвастаться мог тонкой ниточкой энергии в каналах, кто-то уже уверенно обращался с Ци, а энергия давала ему здоровья: вон, какие крепкие мышцы у здоровяка. Каждый пятый, если прикинуть на глаз, уже добрался до второго ранга, пусть и чаще всего до начальной ступени.

Даже старики выглядели иначе! Не молодыми, нет, сказок не бывает, а омолаживающее зелье все-таки не для всех, а для самых ценных специалистов, но вот этот сутулый дед с полной корзиной репы шёл бодро, не шаркал ногами и не хватался за поясницу на каждом шагу; пожилая торговка лепёшками так ловко ворочала тяжёлую жаровню, что лет семь назад вокруг неё обязательно собралась бы толпа, восхищающаяся силой женщины.

В прошлом я думал, что доступная Ци поменяет общество именно так. Не превратит всех в великих мастеров, не сделает бедняков богачами, не отменит жадность, дурость, зависть и лень, но понемногу выправит качество жизни. И оказался прав. Теперь люди меньше болеют, дольше остаются работоспособными. Ремесленник с крепкими руками сделает за рабочий день больше товара и его качество будет лучше, следовательно — получит больше денег. Крестьянка, способная день провести в поле и вечером не умирать без сил, будет счастливее. Может, еще детей заведет, потому что детородный возраст тоже возрос. Старик, который раньше только и мог, что сидеть на лавке и кашлять в кулак, дольше остается при ясной памяти, ещё может учить внуков уму-разуму, и, если понадобится, огреет вора палкой так, что тот запомнит. Правда, и воры теперь занимаются саморазвитием, но тут поделать ничего нельзя.

В общем, неплохой результат, — резюмировал я. — Все-таки стоила того моя инициатива!

Не знаю, как сейчас дела в Фейляне, но, когда я был там лет семь назад, поток Ци в столице не казался мне чем-то недосягаемым. Мощнее, конечно, плотнее, чище в районах богатых Домов и сект, но не на порядок. Теперь же у меня появилось подозрение, что Циншуй если и не догнал отдельные столичные кварталы, то на пути к тому.

Впрочем, сомневаюсь, что нам дадут обогнать столицу. Фейлянь не может позволить себе уступить какому-то городку с окраины королевства. Это во-первых. А во-вторых, Мэй Лань никогда не была человеком, который стремится возвеличить именно Циншуй. Ей интересны печати, формации, решения, возможности, сама задача — взять невозможное, разобрать на составные части, улучшить, упростить, закрепить и заставить работать так, чтобы даже у старых мастеров дёргался глаз.

За эти семь лет с ней уже наверняка связались. А может, в столице такая же формация давно стоит, только я об этом не знаю, потому что последние годы с большим удовольствием обсуждал с Хортом качество винограда, чем переписывался со старыми знакомыми. Хотя и переписывался тоже, да.

Мэй Лань выжала из полученной системы всё. Хотя и ей не дали навыка, связанного с печатями, и специализацию она получила иную, но сумела приспособить и навык лингвиста, и специализацию банального Счетовода под печати.

Если система показывала закономерность — Мэй проверяла её на практике. Если выдавала расчёт — искала место, где этот расчет даст сбой.

До того как Мэй Лань получила систему, считалось, что печать должна быть неподвижной, но именно Мэй Лань научилась создавать контуры с плавающими узлами, которые перестраивались под изменение потоков Ци. Когда все говорили, что две несовместимые структуры нельзя удерживать в одном контуре без постоянного контроля, она придумала систему взаимного гашения и заставила их работать вместе. А ещё был тот случай в секте Тьмы, когда она ради эксперимента заставила защитную печать самостоятельно перераспределять нагрузку между накопителями. Ее коллеги тогда чуть не поседели, потому что половина расчётов утверждала, что всё должно взорваться.

А все началось с той самой формации насыщения Ци семь лет назад. Даже не зная деталей, я представлял масштаб задачи. Нужно было просчитать потоки, избежать застойных зон, не превратить подвалы в карманы, где будет скапливаться и застаиваться энергия, не высушить окрестности, не спровоцировать рост нечисти, не поссорить новую сеть с уже существующими защитными контурами, храмовыми печатями и энергосистемами в богатых домах. Нужно было сделать систему устойчивой к ошибкам, понятной для обслуживания и достаточно надёжной.

И она это сделала.

Надо будет наведаться в секту, навестить наставницу, поговорить, спросить о столичных заказах и попробовать узнать о том, кто в принципе мог поставить под деревней ту дрянь.

А потом я сам себя одёрнул. Надо ли? Вроде как в секте до сих пор находятся Жулай и Апелий, которые даже спустя семь лет, наверное, всё ещё уверены, что я украл дракона. Там старые ученики, мастера, люди, которым я когда-то улыбался, с которыми пил, тренировался, ходил в Лес Туманов, а потом оставил их с обидой, недосказанностью и собственными версиями произошедшего. Тот же мастер Линь…

— Я что, боюсь, что ли? — пробормотал я, удивившись собственным мыслям.

Там Мэй Лань! Гениальный мастер печатей! Человек, который может знать ответы или хотя бы подсказать, где копать. Всё остальное побоку. Жулай, Апелий, Линь, старые обиды — всё это неважно, если есть возможность разобраться, кто поставил на меня ловушку.

Из благостных размышлений меня вывела чужая рука, по-хозяйски нырнувшая в кошель.

Я перехватил кисть на автомате. Пальцы сами сомкнулись на тонком запястье, и в тот же миг рядом с этой кистью дрогнула знакомая, пусть и корявая техника телепортации. Не полноценный переход, скорее маленькая печать с коротким выбросом Ци, рассчитанная на то, чтобы перебросить предмет на несколько шагов через приграничный слой Тьмы. Сунул руку в кошель, активировал печать, в руке пусто, доказательств нет, а если схватят — можно изобразить испуг и сколько угодно выворачивать карманы, говоря, что не крал ничего.

Я выбросом своей Ци развалил печать карманника до того, как она успела сформироваться, повернул кисть в нужную сторону и надавил до «характерного щелчка», как говорилось в инструкциях моего прошлого мира (правда, в тех инструкциях говорилось совсем не о переломах).

Силы пришлось приложить чуть больше, чем для обычного человека, потому что воришка, несмотря на мелкий рост, был уже закалён.

Карманник подавился беззвучным воплем. Только теперь я разглядел его как следует. Лет шестнадцать, может, семнадцать, худой, жилистый, с грязноватыми светлыми волосами, острыми скулами. Одет он был не как нищий — куртка старая, но добротная, сапоги крепкие, не единожды залатанные, на поясе дешёвый нож. Практик начальных стадий закалки.

— Посягнул на чужое — будь готов, что заберут твоё, — спокойно сказал я, удерживая его за локоть так, чтобы он не смог вывернуться. — Имя наставника, который научил тебя этой технике.

Вот тут он побледнел по-настоящему. До этого ему было больно и страшновато, как любому воришке, которого поймали за руку, сейчас же страх стал другим. Более качественным, так сказать.

— Давай, не стесняйся, — подбодрил я, но парень лишь дёрнулся, пытаясь вырвать локоть. Я усилил хватку. Тогда подросток зашипел сквозь зубы, ударил свободной рукой мне в запястье, потом попытался поднырнуть под собственную руку, провернуть плечо, уйти вниз и рвануть прочь. Движение было хорошее, техничное, но я не сдвинулся.

Тогда он попробовал активировать технику уже не на монетах, а на себе. Короткий рывок через Тьму, шагов на пять, не больше. Я развеял и её: ударил волной своей Ци, заставил неоформившийся контур схлопнуться. Парень дёрнулся, будто его окатили кипятком, и наконец застонал сквозь сжатые зубы.

Люди вокруг начали останавливаться и обращать внимание.

— Не дашь ответ — сломаю палец, — сказал я тем же ровным голосом, каким когда-то объяснял ученикам, почему нельзя смешивать два нестабильных раствора в одной колбе без защитного экрана. — И имей в виду, ложь я тоже чую. Десять. Девять…

Он сглотнул.

— Пошёл ты…

Я чуть повернул руку.

— Восемь. Семь.

— Я не…

— Шесть.

— Ты не понимаешь, если я скажу, мне…

— Пять.

Он зажмурился.

— М-мастер Лю.

Судя по информации, которую показывала моя способность, не соврал.

Я отпустил локоть. Парень отшатнулся, прижимая сломанную кисть к груди, посмотрел на меня с ненавистью, болью и каким-то совсем уж детским возмущением. Через секунду вокруг него дрогнула Тьма. Мальчишка телепортировался: коряво, с явным следом, который любой приличный практик Тьмы с подходящим навыком смог бы отслеживать ещё минут пять, если бы захотел. Я не захотел. Но мастера Лю надо бы навестить. Не знаю такого, но очень охота познакомиться.

Укола совести я не ощутил. Сломанная кисть — куда гуманнее тех мест, куда отправляют пойманных на горячем практиков отрабатывать свои преступления. Циншуй развивался, да… И судебная система развивалась вместе с ним. Когда в городе стало больше практиков, обычные наказания перестали работать как прежде. Штраф для уличной шпаны — пустой звук, тюрьма для человека с Ци в каналах — дорогое удовольствие, а казнить каждого мелкого вора никто не станет, потому что город не мясорубка. Поэтому появились исправительные рудники, контракты на тяжёлые работы и прочие полезные изобретения цивилизации, после которых человек либо возвращался с пониманием, что чужое брать не стоит. Либо не возвращался вовсе.

Это маленькое событие привело меня в чувство, напомнило, что нахожусь я не в своей деревне, и двоих крепких парней, переглянувшихся после промашки карманника и почти сразу нырнувших в щель между палатками, я приметил.

Сперва я решил, что хотят подкараулить и «проучить» за своего, но нет, поспешили прочь.

Вот он, город. Место, где человек человеку — волк. Это даже бодрит.

До рынка я прошел, уже не витая в облаках.

Раньше это место было позором Циншуя. Кривые ряды, гнилые навесы, лужи, запах тухлой рыбы, телеги, стоящие где попало, драки за лучшие места. Самир, надо отдать ему должное, «красоту» этого места не оценил. Он выкупил торговые площади, снес прежнее непотребство к Ками, поставил одинаковые торговые палатки с нормальными крышами, канавами. Теперь деньги за арендованные площади текли брату в карман, но и рынок выглядел куда приятнее: ряды стояли ровно, навесы были выкрашены в спокойные цвета. В проходах хватало места для двух разъезжающихся телег. У каждого сектора — табличка: мясо, рыба, ткани, травы, инструменты, готовая еда, мелкие артефакты. Между палатками ходил рыночный смотритель, тоже человек Самира.

Я прошел сквозь рынок и двинулся дальше, к кварталу, где стоял городской филиал Крайслеров.

Чем ближе я подходил, тем сильнее портилось настроение.

Здание филиала я когда-то приводил в порядок лично. При мне переделали вентиляцию, потому что пары от некоторых зелий нельзя выпускать туда, где работают люди. Склады переделали с учётом сырья, температуры и влажности. Даже комнату для подмастерьев сделал, где будущие зельевары могли обучаться, не рискуя подорвать или поджечь всю зельеварню.

Это был хороший филиал. И я очень надеялся, что Самир ошибся, ошибся лавочник, и на самом деле все с зельями хорошо.

Надежда умерла ещё до ворот.

Снаружи всё выглядело прилично: медная вывеска сияет, двор подметён, даже охранник у входа стоит. Но моя способность показывала то, что глаз пропустил бы или списал на мелочи. Защитная печать на боковых воротах давно не работала, хотя по регламенту её должны были проверять каждую неделю. У сточного канала под стеной скопились следы едких реагентов — значит, кто-то сливал остатки растворов напрямую в канализацию, экономя нейтрализующие реагенты.

Охранник у ворот лениво посмотрел на меня.

— По какому делу?

Я поднял руку с печаткой Крайслеров. Он тупо смотрел на тыльную сторону ладони секунду-другую, и только потом изменился в лице и выпрямился.

— Господин Крайслер! Простите, я не узнал, мне не сообщили, что вы, вы…

— Но я тут, — благожелательным тоном перебил его я. — Открывай ворота. И проследи, чтобы пока я буду здесь, никто не вышел через них из филиала. Иначе с тобой может случиться что-то очень, очень плохое.

Он поспешно выполнил приказ, даже не уточняя — воображение зачастую само дорисовывает неприятные детали, справляясь куда лучше самого талантливого рассказчика.

Зайдя во двор, я направился к производственным корпусам, проходя мимо небольшого одноэтажного здания. Когда-то оно выглядело вполне достойно, но сейчас явно требовало срочного ремонта. Зданием давно никто толком не занимался: краска на наличниках облупилась, штукатурка местами покрылась трещинами, ступени заметно просели. Именно здесь располагались кабинет управляющего, архив, бухгалтерия и прочие помещения, без которых любое серьёзное производство не построить.

Проходя мимо административного здания, я столкнулся с молодым парнем в рабочем халате. Как и охранник, он не был мне знаком. На вид лет шестнадцать или семнадцать, судя по одежде — подмастерье.

— Подойди на минуту, — окликнул я его. — Как тебя зовут?

— Стайс…

Парень заметно растерялся, пытаясь понять, кто я такой, почему разговариваю с ним так уверенно, и стоит ли подчиняться. Все три вопроса я решил, подняв руку и продемонстрировав перстень.

— Узнаёшь герб?

— Узнаю. Такой же знак висит над воротами главного цеха. Алхимические весы Крайслеров…

— Уже хорошо, — кивнул я. — Тогда ты должен понимать, что случайный человек подобное кольцо носить не станет, а выдавать себя за Крайслера ради сомнительной шутки тем более никто не будет. Последствия такой затеи слишком неприятны для любого здравомыслящего человека.

Он быстро кивнул.

— Раз уж мы выяснили, что я Крайслер, проведи меня по всему филиалу. Я хочу увидеть абсолютно всё так, словно пришёл сюда впервые и ничего не знаю о работе предприятия. Начнём… пожалуй, да, начнем с главного цеха, а дальше пойдём по порядку.

— Понял, господин.

Через несколько минут мы уже входили в производственный корпус.

Запахи сообщили мне о состоянии дел раньше, чем я успел осмотреть помещение. Перегретый настой, плохо промытые и оттого воняющие котлы. Улучшенное осязание подсказало о слишком дешёвой основе.

Ничего катастрофического, ничего такого, что требовало бы немедленно останавливать производство, однако и до стандартов Дома Крайслеров происходящее явно не дотягивало. Н-да…

Несколько работников подняли головы. Кого-то я узнал, а они узнали меня. Кто-то продолжал смотреть с недоумением.

Из дальнего ряда ко мне направился крепкий мужчина лет пятидесяти. Торгуд, бригадир из Заставного.

— Господин Китт? — подслеповато щурясь, спросил он.

— Именно так.

На лице старого бригадира появилась искренняя радость. Потом радость сменилась замешательством, тревогой и даже чем-то похожим на стыд.

Чем же тебя прижали, приятель, что ты променял качество на количество?

— Рад вас видеть…

— И я рад видеть тебя. Присоединяйся к нашей экскурсии. Более того, я хочу и требую, чтобы к нашей прогулке присоединился каждый сотрудник, которого мы встретим по дороге.

— Господин… котлы кипят… — оглянулся Торгуд на рабочих.

— Ничего страшного! — воскликнул я с подъемом. — У каждого котла я вижу плошку с нейтрализующей алхимией, так пусть работники не стесняются сыпать ее в котлы! Пора прекращать варить дерьмо, верно?

Люди начали переглядываться.

— Прямо каждого сотрудника отрывать от работы? — уточнил Торгуд.

— Именно так. Но для начала представь меня коллективу.

Торгуд кашлянул.

— Это Китт Крайслер…

— Продолжай.

— Хороший алхимик. И хозяин этого филиала…

После этих слов в помещении стало тише. Сотрудники не понимали, что именно происходит, однако напряжение сразу выросло. Неожиданный визит начальства редко означает что-то приятное, особенно если знаешь за собой и окружающими грешки.

Я взял со стола планшет с закреплённым листом бумаги, нашёл карандаш и протянул всё это Торгуду.

— Напиши сверху крупными буквами: «Акт осмотра филиала». Ты ведь умеешь писать?

Он кивнул, хватая бумагу.

— Великолепно! Записывай всё, что покажется важным. Если возникнут сомнения, я сам скажу, что именно следует внести в документ.

Так началась наша экскурсия. Мы прошли по главному цеху, собирая толпу, и вышли во двор уже довольно внушительной процессией: человек двадцать, не меньше. И я постоянно следил, чтобы никто от толпы не отбился, не побежал к руководству докладывать о внезапной проверке, либо на склад, заметать следы преступлений.

При проверке выяснилось то, что и так было на виду. Филиал работал кое-как. Котлы промывали через раз, журналы заполняли задним числом, подмастерья ленились лишний раз протереть стол, а мастера делали вид, что не замечают дешевых ингредиентов. Каждую отдельную мелочь ещё можно было объяснить, но вместе они складывались в довольно неприятную картину.

После цеха мы направились на склад ингредиентов. Торгуд шёл рядом, прижимая к груди планшет с актом осмотра, а за нами тянулась уже вполне приличная процессия работников, которых я оторвал от котлов и ступок.

На складе меня встретил знакомый сухой запах трав. В глаза сразу бросились опустевшие полки. Товара едва хватало на текущую неделю, плюс часть выставленных ингредиентов была не первой свежести.

Я остановился посреди прохода и посмотрел на Торгуда.

— Что ты видишь перед собой?

— Склад ингредиентов, господин.

— Это очевидно. Но почему полки почти пусты?

Он замялся.

— Есть некоторые проблемы с поставками…

— Проблемы с поставками, — повторил я с удовольствием. — Надо же! А ведь тот, кто обеспечивает поставки, ничего мне не говорил…

Я повернулся к остальным.

— Тот же вопрос всем присутствующим: что здесь не так? Не бойтесь отвечать.

Люди переглянулись. Первым пробормотал кто-то из задних рядов:

— М-м… не хватает ящиков?

— Нам говорили, что последняя поставка задерживается, — добавил другой.

— Слишком мало хороших ингредиентов, — сказала девушка лет двадцати из задних рядов.

Я поднял палец.

— Вот! Это уже ближе к сути. Так и запиши.

Торгуд быстро заскрипел карандашом. Я щелчком пальцев отправил девушке серебряную монету. Она поймала её обеими руками и застыла с потрясенным видом.

— Правильные наблюдения принесут пользу не только предприятию, но и человеку, который их озвучил, — пояснил я. — Продолжаем.

Журнал прихода и выдачи сырья лежал на отдельной стойке. Внешне — всё прилично: плотная обложка, ровные строки, печати, подписи ответственных лиц. Я полистал страницы для вида, хотя навык анализа уже давно подсветил всё интересное.

— Записывай дальше. За последние четыре месяца объём закупок снизился почти на треть.

Карандаш заскрипел по бумаге.

— При этом объём производства в отчётах практически не изменился. Более того, по некоторым позициям он даже слегка вырос. Как будто наши мастера внезапно научились варить больше зелий из меньшего количества сырья. Теперь объясните мне, каким образом такое вообще возможно.

Некоторое время никто не говорил. Я видел, как люди пытаются подобрать ответ, который и правдой будет, и в будущем не аукнется. Потом руку поднял молодой парень из разливного участка, соблазнившись серебром.

— Либо отчёты не соответствуют реальности, либо для производства начали использовать сырьё заметно худшего качества?

Монета отправилась и ему. Парень поймал её куда ловчее, чем девушка.

— Хороший ответ. Записывай, Торгуд.

Следующим пунктом стала лаборатория. Здесь ситуация выглядела не критичной, но неприятной. На подоконнике лежала пыль, на столах засохли следы реагентов. В углу скопился мусор, который давно следовало вынести, а возле раковины стояли две склянки без ярлыков. Пустяки и мелочи, ничего такого, из-за чего лаборатория взорвётся или загорится. Но такие мелочи потом превращаются в испорченные партии, отравленных клиентов и истории о том, как когда-то лучшие зелья филиала Крайслеров превратились в мутную жижу.

Каждая такая мелочь записывалась в акт. Торгуд сначала записывал осторожно, оглядываясь на меня, но постепенно втянулся (или, скорее, — смирился) и начал сам подмечать нарушения: неправильно закрытая тара, криво заполненные бумаги, разная толщина пробок на одной серии флаконов.

После лаборатории были архив, помещение подготовки сырья, сушильная комната, участок розлива и упаковки и, наконец, склад готовой продукции. К этому моменту процессия заметно притихла. Люди уже поняли, что экскурсия не является внезапной прихотью богатого господина, решившего развлечься унижением подчинённых. Я словно скальпель равнодушного хирурга — вскрывал один нарыв за другим.

На складе готовой продукции стало действительно интересно.

Ящики стояли двумя отдельными группами, различающимися даже внешне. Первая группа — небрежно составленные ящики с гербом Крайслеров, подготовленные к отправке в городские лавки. Вторая — без внешних отметок, но с куда более тщательной упаковкой. Дерево свежее, прокладки лучше, флаконы уложены плотнее, а запах зелий, едва заметно пробивающийся даже через пробки, куда чище.

Я подошёл к первой партии, открыл несколько ящиков, проверил запах, осмотрел содержимое, поднёс один флакон к свету. Цвет был допустимым, но тусклым. Осадок — за пределами нормы. Затем я проделал то же самое со второй группой. Вторые зелья были лучше. За них мне не было бы стыдно, если бы на них стояло клеймо моего филиала. Но клейма не было, в этом вся проблема, только на горлышке висела маленькая бумажная бирка с серой птицей, нарисованной в десяток росчерков. Не герб, не клеймо — так, торговая метка. Достаточно простая и запоминающаяся, чтобы её начали искать.

— Итак, — произнёс я, оборачиваясь к собравшимся. — Кто-нибудь хочет объяснить, почему в одной группе лежит продукция заметно хуже качеством, чем во второй?

Толпа молчала. Люди переглядывались и явно не хотели первыми озвучивать неприятную мысль.

Я не торопил, давая людям созреть.

Наконец заговорил Торгуд.

— Потому что одна партия отправляется по обычным городским лавкам, а вторую забирает повозка, которая каждую неделю увозит лучшие товары отдельно от остальных.

Серебряная монета полетела к нему, ударилась о ладонь, отскочила и упала на доски. Бригадир даже не попытался её поднять.

— Отлично, — сказал я. — У нас появился первый стоящий ответ. Раз уж такие дела, тогда следующий вопрос: кому принадлежит эта повозка?

Торгуд тяжело вздохнул, потёр переносицу и всё-таки ответил:

— Если честно, повозка уходит к лавочнику по имени Люс Кадрен. А он уже поставляет товар в лавки Крайслеров по всему городу. Только продаются эти зелья… ну… не как Крайслеровские.

— У Крайслеров, но не как Крайслеровские. Интересно… А как чьи?

Торгуд помолчал, но делать нечего — сказал «А», говори и «Б».

— Как зелья свободного мастера под клеймом с летящим аистом. Эти зелья сейчас на слуху, и говорят, будто их варит независимый зельевар, который не хочет связываться с Домами и работает малыми партиями.

— Забавно. Получается, лучшие партии, сваренные в моём филиале моими мастерами из моего же сырья, уходят в город под чужим именем. А худшие остаются официальному филиалу, чтобы покупатели, приходя в лавки Крайслеров, получали зелья похуже и постепенно разочаровывались в качестве. Пока я все правильно понимаю?

Никто не ответил.

Я поставил флакон обратно.

Если бы управляющий просто таскал золото, я бы понял. Люди любят золото, это неизменная черта человеческой природы. Если бы он разбавлял зелья и клал разницу в карман, я бы тоже понял. Однако меня не только обворовывали, но и медленно выдавливали из собственного дела, шаг за шагом разрушая то, ради чего я вкалывал семь лет назад.

Официальные лавки Крайслеров получали худшие партии. Покупатель морщился, говорил соседу, что Крайслеры уже не те. Сосед рассказывал третьему. Потом появлялся «свободный зельевар» с «Аистом», у которого товар внезапно оказывался лучше, чище и стабильнее. Люди начинали покупать у него, торговцы охотнее брали его партии. А когда репутация филиала просела бы достаточно низко, филиалы ждала бы инспекция либо кто-нибудь очень вежливый и именитый предложил бы мне продать зельеварни.

— Торгуд сегодня показывает лучший результат, — произнёс я наконец. — Пока остальные ответили на один вопрос, он успел найти ответ сразу на два! На этом экскурсия для большинства заканчивается. Все остальные могут быть свободны и отправляться домой. Причём именно домой, а не переодеваться, не обсуждать услышанное по углам, не бежать к управляющему и, тем более, — к Люсу Кадрену. Если вы нарушите мою просьбу, я об этом узнаю. А вот с Торгудом мы продолжим разговор отдельно.

Люди начали расходиться. Кто-то развернулся сразу. Кто-то — только после того, как Торгуд коротко кивнул, подтверждая мой приказ. Именно этих людей я отметил отдельно. Они не бросались выполнять указания незнакомца, а ориентировались на непосредственного начальника. Полезное качество в нормальном филиале.

Когда последний сотрудник покинул помещение, я подошёл к ящику со знаком «Серого аиста», взял флакон и снова покрутил его в пальцах. Хорошая работа, аккуратная. Я сварил бы лучше, но мои рецепты угадывались: температурный режим, порядок смешивания, стабилизация основы — всё это я когда-то вдалбливал этим мастерам лично, теперь мои же знания, мои люди и моё оборудование работали на чужое имя.

Я посмотрел на бригадира.

— Теперь, когда лишних ушей рядом нет, может быть, покажешь мне остальные интересные вещи, происходящие в этом филиале, о которых я пока ещё не успел узнать?

Торгуд несколько секунд молчал, словно решая, насколько откровенным стоит быть. Потом тяжело вздохнул.

— Покажу, господин. Только боюсь, после увиденного хорошего настроения у вас не прибавится…

— Торгуд, — сказал я мягко, убирая флакон в карман, — хорошее настроение закончилось на складе ингредиентов. Сейчас мне просто интересно, насколько сильно вы обнаглели.

Он уныло кивнул:

— Сначала, наверное, стоит заглянуть в кабинет управляющего, он сейчас должен быть там. А продолжить в архиве можно — там есть копии накладных, которые управляющий велел не показывать при возможных проверках из столицы.

Торгуд хмуро смотрел на меня, ожидая решения. А вот я думал, что Люциун, управляющий, уже никуда не денется. Если попытается сбежать, его начнет ловить городская стража или практики секты, уж об этом я смогу договориться. А вот бумаги за время разговора могут и сгореть. Мало ли — может, управляющий уже отправил к ним человека.

Да и что я узнаю от управляющего такого, чего еще не знаю? А вот в бумагах может быть куда больше дополнительной информации.

— К управляющему мы пойдём позже. Отведи меня к документам и прикажи охране караулить управляющего, если он еще через забор не сбежал. Сначала закончим нашу проверку.

Торгуд бросил короткий взгляд в сторону административного здания и повел меня к двери в архивы.

В этом помещении я не был, наверное, уже лет шесть. Внутри витала пыль, пахло старым деревом и дешёвым воском, которым кто-то пытался натирать полы. Забавно, что сейчас эти самые полы не мешало хотя бы вымыть…

Торгуд прошёл мимо заполненных бумагами и книгами стеллажей к дальней стене и открыл низкую дверцу.

За дверью оказалась маленькая комнатка без окон. Воздух внутри был тяжёлый, душный. На двух полках вдоль стен лежали папки, отдельные журналы, свёрнутые трубкой листы.

— Вот, — сказал Торгуд. — Я сам сюда редко захожу, господин. В основном когда Люциун просит меня заполнить бумаги по сырью и по отгрузкам.

Я взял парочку журналов, которые подсветил навык анализа. Они почти не отличались от других, на обложках не было обозначений, только маленькая отметка в углу, сделанная ногтем или монетой: птица, продавленная теми же резкими линиями, что и на бирках флаконов.

Первый открытый журнал оказался журналом отгрузок. Даты, партии, количество флаконов, виды зелий, смены мастерской. Порывшись в бумагах, нашел и накладные — неофициальные, но составленные даже качественнее официальных: я видел, сколько взято флаконов, сколько списано на бой, сколько принято Люсом Кадреном. Были даже отметки о возвращении из-за треснувших пробок. Какая трогательная аккуратность…

Я листал молча, пробегая взглядом по строкам. Навык анализа собирал данные, выстраивал связи, подсвечивал цифры, даже замечал разный нажим пера, изменение почерка, повторяющиеся имена и прозвища.

Ничего нового я пока не заметил. Лучшее сырьё уходило в лучшие партии, лучшие партии уходили под бирками «Аиста». Единственное, что я не понял, так это почему часть денег возвращалась в филиал и уходила на оплату услуг перевозчиков и поставщиков. Ты уже вывел партию за пределы филиала, почему не положить их в карман? Смысл кражи именно в получении денег, разве нет?

— Значит, вот как вы тут развлекались, — произнёс я, перелистывая страницу. — Официально партия выходит мутной, с осадком и по нижней границе нормы, а неофициально та же смена в тот же день варит чистую основу, стабилизирует её правильно, получает нормальную чистоту и уводит товар через Кадрена. Когда это началось?

Топчущийся у входа Торгуд молчать не стал.

— Первые отдельные партии пошли около пяти лет назад, если считать от нынешней весны, но тогда их было мало, буквально несколько ящиков в месяц. Нам объяснили, что это особый заказ для людей, которым нужны зелья без герба Дома, потому что… ну… вроде как они не хотят светить закупки.

— А потом особые заказы внезапно выросли, потому что всем людям в городе стало стыдно покупать зелья с гербом Крайслеров?

— Потом стало хуже с продажами в городских лавках, господин Крайслер. Управляющий сказал, что пока филиал душат, нам нужно найти выход из ситуации, иначе мастера начнут уходить.

— Филиал душат? — хмыкнул я. Вот же придумали…

Отложив очередной журнал, я взял следующий.

Этот тоже начинался с прихода средств от «Аиста», расхода на дополнительное сырьё (купленное вне официальных каналов, кстати), оплату дополнительной тары, плату за молчание возчикам, «подарки» двум лавочникам — как понимаю, чтобы те выставляли «Аиста» рядом с официальными флаконами Крайслеров.

А потом в записях появилось кое-что интересное. Деньги ушли на семью мастера Литта в качестве платы какому-то лекарю за исцеление ожогов. Потом была запись об оплате комнаты на три месяца для вдовы Лейсана (кто это вообще?).

Дальше записи оказались такими же непонятными. Деньги для сына Тальмы на обучение письму и счету. Закрытие долга Стайса перед ростовщиком Гурном — выкуп расписки. Оплата повитухи и лекарки для жены бондаря Ремиса.

Я перевернул ещё страницу, потом ещё одну, абсолютно ничего не понимая, и наткнулся на подробнейшие списки сотрудников. Тут были указаны их семьи, возраст детей, состояние родителей, долги, болезни, кто кому должен, кто откуда приехал, у кого слабые лёгкие после паров, у кого жена не может работать, у кого сын попался на краже.

Я перестал листать и придвинул журнал к Торгуду.

— Что это?

— Эм… Бумаги, господин…

— Я вижу, что это бумаги. Меня интересует, почему здесь списки детей, вдов и больных работников?

Бригадир глянул на записи, сказал хмуро:

— Потому что управляющий помогал нам.

Я снова посмотрел на книгу.

Деньги из схемы «Аиста» уходили в разные карманы. Управляющий брал себе, да и Кадрен получал свою долю. Часть городских лавочников тоже кормилась с двойной торговли. Но значительная доля расходов почему-то не шла по карманам, чтобы превратиться в драгоценности, дома, подарки для любовниц и дорогие вина, что было бы вполне обычным делом, а уходила на людей филиала.

— Какой занимательный гуманизм. Человек разрушает репутацию официальной зельеварни, обманывает покупателей, крадёт сырьё, ведёт двойную бухгалтерию, но оплачивает детям сотрудников обучение письму. В чём суть, Торгуд?

— Суть в том, что иначе многие работники не выдержали бы, господин.

— То есть?

— Ну вот, к примеру, два года назад была авария в малом цеху, где готовили концентрат для эликсиров. Котёл взорвался, потому что в сырье попалась примесь, которую не заметили при проверке, и два мастера получили алхимические ожоги. Знаете ведь про ту аварию? Вот Люциун и оплатил им целителей.

Об этом я не слышал. Наверное, был занят, сидя в деревне и распивая домашнее вино.

— Оба живы?

— Один жив, но работать с котлами больше не может, потому что правая рука почти не разгибается. Его перевели на склад, где он считает тару и проверяет пробки. Второй умер через четыре месяца, но за эти четыре месяца его семья потратила бы всё, включая дом, если бы управляющий не взял на себя оплату услуг целителя. Люциун даже назначил вдове содержание.

Я нашёл соответствующие записи.

— А что с долгами? Почему их так много?

Торгуд мрачно усмехнулся.

— Долги здесь почти у всех, господин, и у меня тоже. Сначала сын взял деньги у человека, которого считал приятелем, потому что хотел открыть маленькую лавочку с инструментами для подмастерьев. Потом оказалось, что деньги взяты не у приятеля, а у ростовщика, который работает на людей из городского совета. Проценты росли быстрее, чем мы успевали платить… Когда я пошёл разбираться, мне показали расписку с моим крестиком, хотя я его не ставил, и сказали, что если я продолжу шуметь, то сын окажется в долговой кабале. Управляющий тогда вмешался, выкупил расписку.

— То есть тебе просто навязали долг? — не понял я.

— Долги пытаются навязать КАЖДОМУ здешнему работнику. Мы уже лет пять живем в ожидании подлянок, господин.

Я закрыл книгу и потёр переносицу.

— И кто навязывает?

Торгуд пожал плечами.

— Принеси-ка мне официальные отчеты.

Торгуд ушёл, а я остался в маленькой комнате один.

Тусклая лампа на стене давала мало света, но мне хватало. Я продолжал листать страницы, уже не пытаясь рассматривать происходящее как обычную воровскую схему. Создатели воровских схем вряд ли пытаются закрыть финансовые дыры со своих доходов и удержать людей.

Торгуд вернулся с целой стопкой официальных журналов, и я начал просматривать и их.

Официальная картина была такой: филиал деградировал, сырьё становилось хуже, за ним падало и качество.

Скрытая картина оказалась куда сложнее.

Пять лет назад две лавки не передали плату за зелья, сославшись на то, что поставки были дефектными. Потом произошли задержки оплаты уже у четырёх лавок. Затем поставщик стекла внезапно поднял цены вдвое. Мастерскую трижды громили по ночам: судя по тратам на восстановление, кто-то бил окна, портил бочки и сырье.

Выяснил у Торгуда, что к страже обращались, но она не решила проблему.

Следом пошли долги сотрудников. За один месяц сразу семь семей оказались связаны расписками, штрафами, подозрительными судебными претензиями и лекарскими долгами. Филиал планомерно перемалывали, душили.

Примерно тогда и появился «Аист».

Я смотрел на даты, и навык анализа рисовал две параллельные линии событий. В первой линии управляющий выводил лучшие партии, обкрадывал хозяина и портил репутацию филиала. Во второй — тот же управляющий пытался создать теневой источник денег, чтобы оплачивать сырьё, удерживать мастеров, лечить пострадавших, выкупать долги, кормить вдов и не дать филиалу развалиться.

— На вас давили, заставляя ухудшить качество?

Торгуд устало пожал плечами. Мужчина выглядел так, будто за последние полчаса постарел на десяток лет.

— Не знаю, господин. Меня ни в какие дела не посвящали. Однажды я попытался выяснить, но Люциун ответил, что чем меньше я знаю, тем дольше моя семья будет жить спокойно. Я внял, потому что после истории с распиской такие слова не выглядели пустой угрозой.

Я продолжил читать.

Дальше картина менялась. Первые записи, в которых фигурировал «Аист», были написаны нервным размашистым почерком, но путь каждой монеты был довольно точно расписан. Почти всё возвращалось в филиал или шло на нужды людей. Но уже через год суммы стали более «круглыми», а деньги потекли в карман управляющего. В журналах еще через два года почерк стал четким и уверенным, объяснений было куда меньше, списания обставлялись грубее и небрежнее. Управляющий всё ещё помогал людям, но всё чаще брал больше для себя. Если в первый год существования «Аиста» он мог предоставить мне записи и объяснить ситуацию, то сейчас, похоже, решил, что Китт Бронсон всё равно не вернётся, и филиал принадлежит ему, Люциуну.

— Узнай, не сбежал ли управляющий, — сказал я, закрывая последний журнал.

Торгуд кивнул и вышел.

Я аккуратно сложил бумаги в две стопки: официальные отдельно от неофициальных. Потом подумал и отобрал несколько листов, которые лучше всего показывали путь управляющего от вынужденной меры до почти открытого присвоения.

Бригадир вернулся быстро.

— Он в кабинете, господин. Уже поздно, но он ещё там. Секретаря разве что отпустили, но вы и не приказывали его задерживать.

Я поднялся, взял стопку бумаг и направился к выходу.

Кабинет управляющего находился на втором этаже административного здания. Когда-то я сам выбирал для него мебель: широкий стол, удобные шкафы, отдельная стойка для раритетных книг, шкаф для документов со стеклянными дверцами и два удобных кресла для посетителей. Все-таки делал под себя, прежде чем нашел талантливого управляющего и уехал в деревню.

У двери я остановился и посмотрел на Торгуда.

— Подожди снаружи.

— Хорошо, господин.

Я вошёл без стука.

Управляющий сидел за столом. Тощий мужчина с аккуратной бородой, прямой спиной и усталым желтым лицом. Звали его Люциун Сулл. Семь лет назад его кандидатура казалась мне лучшим выбором: грамотный, спокойный, не трусливый, в прошлом — подпольный зельевар, знающий нашу кухню. Сейчас он выглядел блеклым отражением себя самого. Ополовиненная бутылка крепкой настойки и стеклянный стакан на столе не добавляли Люциуну баллов.

Он поднял глаза, кивнул. Ни напускного раболепия, ни улыбки, лишь усталость.

— Господин Китт Крайслер.

— Люциун.

Я подошёл к столу, положил листы рядом с бутылкой и сел в кресло напротив управляющего.

Люциун даже не взглянул на бумаги.

— Я не стану отпираться, — сказал он после короткой паузы. Язык его слегка заплетался. — Сперва думал сбежать, но потом решил — а зачем? Прятаться, бояться за свою жизнь… Я устал бояться, господин Крайслер. Отпираться тоже не стану — полагаю, вы нашли достаточно, чтобы любые попытки выгородить себя стали смешными.

— Значит, момент с доказательством махинаций можно пропустить, — кивнул я. — Хорошо, это изрядно сэкономит нам время.

— Можем пропустить… — отзеркалил Люциун мой кивок и пьяно ухмыльнулся. — Но тогда уж я хотел бы начать с другого. Мне сказали, что пришёл хозяин филиала, вот только имеете ли вы право зваться хозяином, господин Крайслер?

Я чуть приподнял бровь. А мужчина продолжал:

— За последние годы у меня было достаточно времени, чтобы решить, что именно я скажу вам, если вы всё-таки когда-нибудь появитесь здесь не только для того, чтобы забрать свои деньги. Вы построили филиал, обучили людей, дали рецепты, вложили имя и деньги, и вы молодец! А потом вы ушли на годы, господин. Отчёты даже не смотрели, распоряжения отдавали редко и только письмами. А здесь каждый день были проблемы! Долги, проблемные поставщики, больные дети, покалеченные мастера, семьи, которым нечем платить за жильё. Люди хотели работать и зарабатывать, а не гнить в тени легенды, которая появляется раз в несколько месяцев, чтобы, не слушая о проблемах, забрать причитающиеся монеты и снова исчезнуть. Они смотрели не на герб вашего Дома, а на меня, потому что именно я разбирался с их долгами! Я искал лекарей, я выбивал оплату! Я договаривался с поставщиками, исправлял последствия ночных погромов, находил, чем заплатить за переработки, хоронил мастеров и объяснял вдовам, почему их мужья не зря отдали здоровье этой зельеварне! Филиал спасал не так называемый «хозяин», а человек, который каждый. День. Сидел. Здесь, — тыкал он пальцем в столешницу, сопровождая каждое слово.

Я пожал плечами.

— Ты прав. Оказывается, нельзя вернуться сюда раз в полгода, хлопнуть кулаком по столу и ждать порядка. Но это не делает твои решения правильными. Спасение дела не давало тебе права портить качество, обманывать покупателей и выращивать чужую торговую метку на моих рецептах, моих мастерах, моём сырье и моей репутации. Ты мог писать мне…

— Я писал! — почти закричал практик. — Писал!

— Ты мог писать Самиру. Мог прислать мастера с ожогами прямо ко мне, если обычные письма не действовали. Мог поднять шум, чтобы я не смог отмахнуться. Вместо этого ты решил, что справишься сам. И как, получилось?

Впервые за разговор в его глазах появилось что-то, кроме усталости и веры в свою правоту. Но лишь на пару секунд, после чего Люциун отмахнулся:

— Плевать. Выносите свой приговор. Я готов.

Приговор?

Можно было вызвать стражу и отдать ей Люциуна. Можно было отдать его под суд, казнить его на городской площади в назидание тем, кто решит, будто можно воровать у Китта Крайслера. Самый легкий путь, который ни к чему хорошему не приведет.

— Торгуд! — позвал я, не оборачиваясь.

Дверь приоткрылась.

— Да, господин?

— Ты свободен. Иди домой, выспись.

Бригадир помедлил, но потом кивнул и закрыл дверь.

Люциун смотрел на меня с явным непониманием.

— Убери пойло, достань побольше чистых листов и пару алхимических карандашей.

— Листов? — тупо переспросил управляющий.

— Думал, я тебя на месте казню? А хотя знаешь, я мог бы. Но пока я перебирал бумаги, убедился, что думать ты умеешь. Мне сейчас не красивая расправа нужна, а помощь информированного человека, чтобы разобраться в проблеме.

Люциун медленно поднялся, подошёл к шкафу и достал пачку чистых листов. Потом открыл верхний ящик стола, вынул два тёмных карандаша в металлической оправе и положил их на бумаги.

— Давай для начала вспомним всё, что ты не включал в отчеты. Кто задерживал оплату, какие именно лавки? Какие поставщики внезапно меняли условия? Я надеюсь, это был не Самир. Кто приходил угрожать, кто ломал мастерскую? Какие чиновники, практики, ростовщики, лавочники, люди Домов и прочие высокопоставленные граждане, по твоему мнению, участвовали в том, чтобы филиал медленно хирел? Вспоминай все козни, угрозы и условия, все проблемы и, желательно, имена стоящих за этими угрозами власть имущих лиц.

Люциун взял карандаш, опустил взгляд на бумагу.

— Даже не знаю, с чего начать…

— Начни с проблем пятилетней давности, самых первых.

Люциун снова посмотрел на меня, будто ожидал, что я рассмеюсь и скажу, что пошутил и его казнят за махинации утром следующего дня.

А потом карандаш все-таки коснулся листа.

Карандаш давно скреб по бумаге. На пальцах и моих, и Люциуна теперь красовались серо-синие следы, появляющиеся, если случайно раскрошить грифель слишком сильным нажимом.

За окнами уже занималось раннее утро. Циншуй медленно просыпался — где-то далеко гремела колесами телега, лаяла собака. С соседней улицы донесся пьяный смех, потом кто-то нетрезвым голосом затянул разудалую кабацкую песенку, а следом чей-то раздраженный и сонный голос потребовал заткнуться и дать приличным людям поспать. Благо, здесь, на втором этаже административного здания филиала, звуки города были приглушены и не слишком нас отвлекали.

Мы просидели над бумагами всю ночь. Люциун вспоминал и рассказывал все, что удавалось вспомнить. Иногда сбивался, иногда возвращался на несколько лет назад, пытаясь вспомнить имя посредника, поставщика, чиновника. На столе уже лежали три исписанных листа. Имена, места и контакты, примечания, суммы, даты. Навык анализа работал вовсю, объединяя новую информацию со вчерашней, скрепляя отдельные куски информации между собой. Имя торговца из Фейляня, который внезапно поднял цену на редкий корень ровно после того, как филиал заключил крупный контракт. Имя чиновника из городской канцелярии, устроившего на территории складов проверку, после которой прочие ингредиенты оказались быстро попорчены. Имя мастера, ушедшего из филиала после «случайной» драки у его дома. Даже лекаря, который слишком быстро оказался рядом с покалеченным подмастерьем и слишком настойчиво советовал семье не поднимать шума, записали. Картина вырисовывалась неприглядная. Не добавляло радости, что и центральной фигуры, которая и затеяла этот по-черепашьи неспешный рейдерский захват, видно не было.

Люциун сидел напротив, обхватив ладонями кружку с обычной водой.

— Вот с этим я не уверен, — сказал он, ткнув пальцем в одно из имен на листе. — Травник Сян мог работать на них, а мог просто подстраховываться и отказаться с нами работать из-за портящейся репутации филиала.

— То есть в список подозреваемых его включим, но к основным фигурам пока не относим, — пробормотал я, проводя стрелку к другому имени. — А вот этот поставщик трижды задерживал нам поставки спиртовой основы под разными предлогами. Уж его имя слишком часто всплывает. С ним обязательно поговорим… Кстати, когда к тебе в последний раз обращались напрямую?

Люциун несколько секунд помолчал, потом отставил кружку:

— Если честно, не так давно, меньше двух недель назад. Пришел тот самый человек, которого я раньше видел всего дважды, но каждый раз после его визитов происходило что-то неприятное. Он был предельно учтив и начал с комплимента: сказал, что его господин восхищен тем, как я сумел обвести их вокруг пальца с помощью двойной работы и «Серого аиста». Потом добавил, что смелость моя впечатляет почти так же сильно, как глупость. Сказал, что за последние пять лет его покровителю надоел «почти умирающий, но из последних сил выкарабкивающийся» филиал, и что если в течение месяца я не придумаю убедительной причины остановить всю работу, то филиал сгорит. Или вдруг всех работников ночью хватит удар, и работать здесь больше будет некому. Говорил он спокойно, без угроз в голосе, но именно поэтому я ему и поверил.

Хм…

Я положил карандаш на стол, снова посмотрел на исписанные листы.

Список получался слишком уж обширным. В нем было достаточно имен, чтобы навести шорох в половине города, подняв на ноги всю городскую стражу. Перетряхнуть склады, рынки, лавки, кабаки и даже пару особняков вроде моего. Но в нем не было того, кто пять лет манипулировал этими ниточками.

— Больше он ничего не говорил?

— Предложил продать остатки ресурсов и оборудования, — нехотя сказал Люциун. — А! Еще он дал контакт для связи и сказал, что если я захочу заработать напоследок, то его люди помогут оформить все так, будто филиал окончательно разорился из-за долгов и неудачных партий. Думаю, они обратились ко мне с таким предложением как раз потому, что обнаружили схему с «Серым аистом». Увидели продажного управляющего, который уже крал у хозяина, и решили получить последнюю выгоду.

Меня немного порадовало, что Люциун сказал это без попытки оправдаться, даже с каким-то злым облегчением.

После возлияний и бессонной ночи управляющий выглядел еще хуже, чем вчера вечером. Под глазами залегли темные тени, кожа стала серой, губы пересохли, а плечи будто просели. Пальцы чуть заметно подрагивали, когда он снова потянулся к кувшину с водой. Организм у него явно был измотан постоянным напряжением, алкоголем и парами алхимической дряни, которыми он дышал годами, а тут еще и недосып, и стресс.

Я полез за пояс и вытащил небольшой пузырек из темного стекла. Ничего особенного, обычное восстановление сил, но это для меня «ничего особенного», а по меркам здешних алхимиков это средство будет сродни чуду.

— Держи.

Люциун взял пузырек и даже не спросил, что это такое. Откупорил, опрокинул в рот и поморщился. Вкус у зелья был горький, травяной, с легким металлическим послевкусием, но варил я его не ради вкуса.

Сначала у Люциуна перестали дрожать пальцы, потом дыхание выровнялось. Через пару минут он с облегчением выпрямился. Даже цвет лица немного изменился — серость отступила, на щеках появилась слабая, почти незаметная краска.

— Давно не пробовал зелий, сваренных настолько качественно, — признался он, рассматривая опустевший пузырек.

— Это еще что. Когда мы с вами приведем филиал в порядок, сварю линейку зелий детоксикации и всех работников пропоим. Пары алхимических составов здоровья не добавляют, но это все можно исправить.

Люциун посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Все-таки «мы с вами»? Несмотря на все, что вы узнали за прошедшие сутки?

— Именно так. Хотя ты изрядно набедокурил, Люциун.

Управляющий отвел взгляд.

За окнами стало светлее. Первые лучи рассветного солнца ударили в стекло, высветили пыль в воздухе, серые разводы на подоконнике и наши листы, исписанные именами людей, которых в ближайшие дни очень хотелось бы увидеть в неудобном (я бы даже сказал «коленно-локтевом») положении.

Снизу донеслись голоса работников. Кто-то смеялся, кто-то кашлял, кто-то громко ругался на снова заклинившую дверь складского двора. Филиал просыпался, ничего еще не зная о том, что его ожидают крупные изменения.

Я постучал карандашом по листу, где Люциун написал адрес человека, который ему оставили для связи, если надумает продать имущество филиала.

— Давай-ка отправишь гонца по этому адресу и пригласишь своего связного на разговор.

Управляющий недоверчиво покосился на меня.

— Вы уверены, что этот человек еще не сбежал? Если они узнали о «Сером аисте», возможно, на производстве есть их человек. И если такой человек действительно есть, он мог предупредить их еще ночью, как только понял, что вы занялись филиалом. А если он знает, что вы и в кабинете со мной остались, то явно догадался, что мы не пить за здоровье работников будем.

Действительно, если у них внутри филиала был человек, связного уже могло не быть на месте. Но с другой стороны, об «аисте» узнали не сразу. Возможно, что и не отсюда, а из алхимических лавок.

Проверить все равно было нужно.

— Есть у тебя на примете человек, которому ты доверяешь? — спросил я.

Люциун поджал губы.

— Господин Крайслер, какие бы грехи за мной ни водились, люди здесь знают, что я ради них делал. Как бы вы сейчас ко мне ни относились, я могу с гордостью сказать, что здесь я каждому третьему доверяю достаточно, чтобы оставить его наедине со своими детьми.

На меня эта вспышка оскорбленной невинности не произвела впечатления.

— Хорошо. Отправь кого-нибудь из доверенных по адресу своего контакта, — я прикинул, что стоит передать. — В общем, пусть скажет, что после вчерашнего визита хозяина-самодура, который попытался построить твоих работников, унизил тебя, поднял старые документы и показал, что после долгих лет бездействия собирается лезть в каждую щель филиала, твое терпение окончательно лопнуло. Поэтому ты с радостью примешь предложение этого человека, если условия распродать активы все еще в силе и если его покровители готовы быстро закрыть вопрос.

Люциун кивнул.

— Звучит достаточно похоже на правду, чтобы в это поверили.

Люциун встал и вышел из кабинета.

Пока он спускался вниз, я снова просмотрел записи. Еще раз прикинул, может ли стоять за неизвестной проблемой брат, и снова отмел эту мысль. Самир действовал бы иначе. Человеку, за которым стоит половина города, нет нужды выдумывать обходные пути для лишения меня бизнеса. С системой брат выдумал и обставил бы все так, что я и не понял бы, что меня лишили бизнеса.

А вот некоторые имена как раз стоит проверить через Самира, когда брат вернется. Некоторые — через секту Тьмы, если я решусь втянуть мастера Линя или кого-нибудь из старых знакомых. Некоторых людей лучше пока не трогать — слишком мелкие, чтобы знать что-то полезное, и слишком полезные, чтобы давить на них и пугать.

Люциун вернулся минут через десять. Движения у него стали собраннее, но взгляд оставался усталым.

— Отправил Варса. Он работает у нас со второго года, начинал простым грузчиком, потом стал кладовщиком. Дважды получал по голове во время ночных нападений на склады и ни разу не попытался после этого уйти. Ему я доверяю.

— Хорошо, — сказал я, хотя мне было, в общем-то, все равно, кто будет гонцом. — А пока он ходит, скажи, есть ли у тебя мысли, кто играет против нас?

Люциун тяжело сел в кресло, сцепил пальцы.

— Если рассуждать от силы и поведения, это должен быть кто-то не слишком сильный, потому что сильный человек закрыл бы филиал в первые годы, не считаясь с последствиями и с вашим именем. Но и не слабый, потому что давление шло со всех сторон. У слабаков нет таких ресурсов, чтобы одновременно дергать поставщиков, чиновников, мелких бандитов, лекарей, ростовщиков и посредников на рынке сырья. Могу сказать, что это некто осторожный и играющий на перспективу. Человек, который пять лет ждал, чтобы забрать себе единственный филиал, скорее всего, будет практиком, причем выше закалки. Возможно, впереди у него еще лет сто пятьдесят нормальной жизни, и он прекрасно понимает, что может не торопиться, если добыча того стоит. Вполне возможно, что он уже немолод и ценит аккуратность с осторожностью сильнее, чем быстрый доход.

Меня царапнуло сказанное. Единственный ли филиал готовился отжать неизвестный противник? У меня ведь есть не только Циншуй, но и Вейдаде. Место, где у меня нет абсолютно никаких связей, кроме дедушки.

Школа Небесного Гнева до сих пор вспоминает меня без особой теплоты. Суммы, приходящие оттуда, тоже с каждым годом уменьшались, и я слишком охотно списывал это на рынок, подорожавшее сырье и любые другие удобные причины, чтобы успокоить себя и не покидать деревню.

Вейдаде тоже надо будет посетить.

Интересно, что я обнаружу там? Там все может быть куда хуже, потому что Циншуй все-таки моя вотчина, здесь есть Самир, здесь есть секта, в которой я по-прежнему числюсь, и глава которой по-прежнему одурманен зельем подчинения и относится ко мне лучше, чем я заслуживаю. А вот школа Небесного Гнева имеет на меня огро-омный зуб. Размером эдак с уничтоженного духовного зверя на вершине Тянь-Шань.

Не оттуда ли растут ноги у моих проблем?

— Люциун, — сказал я, отложив карандаш. — Теперь о тебе.

Тон я специально выбрал спокойный и участливый. Играть на его страхах не стоило, у управляющего была гордость и какая-никакая честь.

— Ты ведь понимаешь, что натворил? Ты воровал у хозяина, обманывал практика, портил качество продукции, потом начал воровать, прикрывался заботой о людях… Я готов признать, что первые шаги ты делал не от жадности, а от отчаяния. Но это не меняет твоих последующих действий. Если я оставлю это без внимания, это будет ударом по моей репутации, а она и так уже не слишком крепка.

Люциун кивнул.

— Я верну все, что у меня есть в золоте, — по его голосу было понятно, что каждое слово дается тяжело. Наверняка он уже успел свыкнуться с мыслью, что это золото — его, заработанное бессонными ночами, унижениями и страхом.

— Но есть еще и потраченное. Я хочу, чтобы ты отработал его верной службой.

Наверняка это было меньшим наказанием, нежели он ожидал. Он даже покосился на меня недоверчиво, а потом с готовностью добавил:

— Разумеется, господин! Если вы будете участвовать в делах филиала так же, как сейчас, я сочту за честь работать на вас… Да и наказать подонков, которые пять лет гнобили и меня, и работников, тоже хочется.

Тут в дверь осторожно постучали.

— Войдите, — разрешил Люциун.

В кабинет заглянул тот самый Варс, если я правильно понял. Широкоплечий мужчина с простым лицом и загрубевшими руками. Увидев меня, он растерялся. Это хорошо. Значит, управляющий перед отправкой не сказал гонцу, что я здесь, а тот не предупредил об этом того, кому передавал сообщение.

— Эм… Господин Люциун, я передал все, как вы велели. Тот человек не пожелал откладывать разговор и пришел со мной. Сейчас ждет внизу. Запускать ли его наверх или вам удобнее спуститься?

Не сбежал и пришел сразу? Слишком самоуверен или слишком жаден?

— Пригласи, будь добр, — сказал я.

Варс покосился на Люциуна, дождался его кивка и исчез.

Спустя минуту снизу донеслись шаги: тяжелые, уверенные.

Я с помощью «превосходного осязания» оценил дрожь Ци.

Практик. Не слишком сильный, но хорошо обученный. Ци движется по телу постоянно и ровно, а значит, как минимум способен в нужный момент ускорить удар или укрепить тело для защиты.

Следом за первым по лестнице поднимались еще двое, тоже практики, только чуть слабее. Охрана или люди для грязной работы?

Шаги остановились у двери.

Ручка повернулась.

Дверь открылась.

Дверь отворилась.

На пороге стоял мужчина лет сорока. Высокий, плечистый, с аккуратно подстриженной бородой. Холеное лицо и надменный взгляд выдавали человека, который не так уж часто получал по этому лицу. Намечающееся брюшко почти не портило фигуру, но выдавало глубокую любовь к хорошей еде.

Одет он был дорого, со вкусом. Причем одевался явно не у местных портных, а где-то в столице. Длинный халат из плотного темно-зеленого шелка, перехваченный широким поясом, облегал его фигуру так ладно, как вообще может сидеть одежда, сшитая для человека, привыкшего говорить: «Деньги — не проблема». На вороте и манжетах тянулась тонкая вышивка серебряной нитью — облака, ветви бамбука и мелкие стилизованные птицы. Причем узор не бросался в глаза дешевым блеском, а проявлялся лишь при движении, когда ткань ловила солнечный свет. Под халатом виднелась плотная внутренняя куртка, чуть темнее основной ткани. Вероятно, в куртку были вшиты защитные вставки, потому что на груди и плечах она лежала слишком ровно.

На руках у него были кожаные перчатки.

Не так часто я видел перчатки на руках местных. Тем более — летом. Тем более в Циншуе. Кожа была мягкая, темная, выделанная превосходно, без единой потертости на пальцах.

Завершали образ сапоги, выглядывавшие из-под полы халата. Обувь была начищена так, что в ней можно было бы рассматривать свое отражение. Ни пылинки!

Значит, не шел сюда, а доехал.

Судя по адресу и по тому, как быстро обернулся гонец Люциуна, расстояние было не таким уж большим, однако человек предпочел не идти пешком даже ради короткого утреннего визита, а добраться с комфортом, не запылить сапоги и (упаси Ками) не вспотеть. В общем, визитер любил комфорт, в нем все кричало об этом, кроме висевшей на поясе короткой изогнутой сабли.

Люйвэйдао, «хвост ивы», сабля с характерным изгибом по всей длине клинка, напоминающим узкий ивовый лист. Оружие маневренное, удобное в тесноте и неприятное в руках умельцев. Вот она как раз выбивалась из образа. Рукоять была затерта, ножны также не были новыми. Мое «превосходное осязание» подсказывало, что ножны великолепно подогнаны, клинок лежит в них без лишнего люфта и выйдет наружу без задержки, плавно и чисто, словно смазанный.

Наследие прошлого, когда жизнь визитера была куда более неспокойной, чем сейчас?

Или весь этот холеный образ, дорогая одежда, перчатки, начищенные сапоги и скучающее выражение лица были не более чем образом, а передо мной стоит боец, до сих пор остающийся опасным, привыкший прятать кровавое прошлое под шелком и хорошими манерами?

За спиной гостя показались поднявшиеся телохранители: оба еще выше, шире и внушительнее самого визитера. На первый взгляд именно их следовало бы считать главной угрозой: мощные шеи, тяжелые кулаки, плотные куртки. Оба шли, растопырив локти чуть дальше, чем предполагает банальная вежливость: видно въевшуюся привычку уличных громил занимать побольше пространства, чтобы и этим давить собеседников. Но опасности в них было меньше, как раз потому, что от верхних стадий закалки они, судя по насыщенности и движению Ци, отошли не слишком далеко.

Мужчина увидел меня и на мгновение замер. На лице мелькнула тень неуверенности, почти незаметная, слишком быстро исчезнувшая под скучающей маской, но я успел заметить и саму паузу, и то, как его взгляд скользнул по моим седым волосам на висках, задержался на чертах лица и, вероятно, сопоставил их с каким-нибудь рисунком, портретом или словесным описанием.

— Господа, — произнес он медленно, с неглубоким уважительным поклоном.

Телохранители отошли от лестницы и остановились за его спиной. Может, они недоумевали, почему хозяин остановился на пороге чужого кабинета, а может, им было плевать.

В кабинет проник кисловатый запах дыма. Запах был слабым, застарелым, въевшимся в ткань, но узнал я его сразу. Именно так пахли не так давно появившиеся боевые стимуляторы. Табак вымачивали в дешевом алхимическом составе и продавали идиотам, которые хотели за одну выкуренную сигаретку стать сильнее на треть и не слишком задумывались о том, что сила, полученная взаймы у собственного организма, обязательно выставит счет. И ладно бы дело ограничилось здоровьем, так эта дрянь еще и по мозгам здорово долбит.

Теперь стало понятнее, почему у одного из телохранителей визитера колотится сердечко и выступил пот на шее. Похоже, совсем недавно он выкурил стимулятор, помогающий человеку с верхними ступенями закалки на короткое время почувствовать себя практиком следующего ранга.

Визитер выпрямился, глаза быстро пробежали по кабинету. Он успел разглядеть стол, задержал взгляд на листах, оценил состояние Люциуна и, возможно, понял, что мы провели здесь всю ночь. Прочесть написанное он вряд ли успел, но понять, что бумаги на столе лежат совершенно не случайные, мог без особого труда.

— Я по не слишком важному вопросу, — сказал он с той же размеренной вежливостью, которая годилась и для посещения лавки, и для приемной важного чиновника. — Господин Сулл должен был передать мне кое-какую накладную, но, видимо, я выбрал неудачное время для визита.

Я едва уловимо улыбнулся.

Хорошая попытка.

Гость не знал, что именно мне рассказали, не понимал, насколько глубоко Люциун успел залезть в собственную яму и сколько имен вывалил на стол, поэтому попытался выйти сухим из довольно пикантной ситуации. Если бы я не был в курсе текущих дел, действительно мог бы поверить, что передо мной один из торговцев, работников или перевозчиков, который случайно зашел не вовремя. Эта его реакция мне понравилась: бедолагу будто вытащили на сцену, осветили софитами, а он недовольно корчился, кривился и пытался уползти обратно в тень.

Еще сильнее мне понравилось бы, если бы он испугался встречи, но «гость» выглядел каким угодно, только не встревоженным.

Я узнавал этот взгляд. Мужчина просчитывал выходы. Возможно, думал, насколько далеко лестница, можно ли уйти через коридорное окно, успеет ли он выскочить за спины телохранителей и сколь долго те смогут меня задержать, если он пожертвует ими без лишних сантиментов. Возможно, прикидывал, сойдет ли Люциун за заложника.

— Мастер Уоррен? — басом спросил «разогнанный» стимулятором телохранитель, глядя то на меня, то на своего хозяина. — Все в порядке?

Значит, Уоррен.

— Раз уж вы пришли, мастер Уоррен, проходите и садитесь, — дружелюбно сказал я, вежливо указав на второе кресло для посетителей, которое мы с Люциуном, разбираясь с проблемами, отодвинули подальше от стола и поставили к стене рядом с дверью.

Хорошее кресло. Удобное, тяжелое, с массивными подлокотниками, в таком удобно сидеть часами, обсуждая дела, пить крепкий чай или что-то еще крепче, спорить о ценах. А еще, сидя на нем, очень, очень неудобно выхватывать из ножен оружие. К слову, из положения сидя вообще неудобно атаковать.

Уоррен посмотрел на кресло. Наверняка он все понял сразу: и почему ему предложили сесть именно туда, и почему его вообще позвали в комнату.

Пауза стала такой густой, что ею вполне можно было бы смазать клинок.

Телохранитель, не дождавшись ответа, переступил с ноги на ногу. Доска пола жалобно скрипнула под весом добрых ста двадцати килограммов. Его лицо, мелькнувшее за плечом Уоррена, выглядело нервным и дерганым.

Уоррен чуть повернул голову, не отрывая взгляда от меня.

— Ждите меня внизу, — бросил он.

— Мастер, при всем уважении… — начал было нервный телохранитель.

— Внизу! — повторил Уоррен и прикрыл дверь.

Телохранители развернулись и отступили. Правда, на первый этаж не ушли: остановились на середине лестницы. Достаточно близко, чтобы ворваться, услышав шум, и достаточно далеко, чтобы приказ был формально выполнен.

Уоррен не снял перчаток, не отстегнул саблю, но и руку на рукоять не положил. Визитер подошел к креслу и сел осторожно, медленно, на самый край, не облокачиваясь на спинку и не позволяя телу расслабиться, будто ожидал, что кресло вдруг укусит его за седалище. Вес оставался больше на ногах, чем на кресле: «гость» был готов вскочить в любое мгновение.

Тишину первым нарушил Уоррен:

— Полагаю, господин Крайслер?

— Ага.

Краткость ответа не смутила Уоррена.

— Признаться, вы застали меня врасплох. Я ожидал увидеть Люциуна Сулла одного. Знаете ли, раннее утро, хозяйственные вопросы, скучные бумаги… А встретился с владельцем всего дела! Приятно с вами познакомиться. Я надеюсь, Люциун не наговорил лишнего?

— Лишнего? — приподнял я бровь. — Что вы имеете в виду?

— У каждого человека бывают слабости, — беззастенчиво пожал плечами Уоррен. — Долги, давние обиды. Иногда такие люди готовы обвинить кого угодно в чем угодно, лишь бы выторговать себе снисхождение.

Настолько нагло, что почти вызывает восхищение.

За дверью скрипнула ступенька. «Разогнанный» телохранитель не выдержал и поднялся на несколько шагов. Не вошел и не нарушил приказ напрямую, но приблизился.

Уоррен слышал это. Я слышал это. Люциун тоже слышал, и с момента, как визитер вошел в кабинет, управляющий нервничал все сильнее; вот и сейчас его пальцы судорожно сжались на коленях.

Уоррен медленно повернул голову к двери и повысил голос.

— Руд, если ты поднимешься еще на одну ступень, я сам сломаю тебе колено!

За дверью стало тихо. Моя способность подсказывала, что телохранитель секунду потоптался на месте и вернулся ко второму.

Уоррен механически улыбнулся.

— Прошу прощения, господа. Новые люди, понимаете? Их воспитывать и воспитывать. Еще не поняли, чем служба у приличного человека отличается от работы в кабаке.

Он чуть наклонился вперед.

— Итак, господин Крайслер, полагаю, что вы хотели поговорить со мной, раз не сочли нужным отправить меня прочь. Я здесь, как вы и желали, поэтому предлагаю сразу перейти к вопросу, который вас интересует.

— О, с удовольствием. Скажите, о чем именно «лишнем», по-вашему, мог сообщить мне Люциун?

Уоррен замешкался. Возможно, он ожидал обвинений, угроз или требования назвать имя человека, который стоит за ним. Возможно, предполагал, что я сразу ткну его носом в бумаги и начну вытягивать признание. Но он не ожидал, что ему предложат самому очертить границы собственной лжи.

Мужчина медленно сцепил пальцы в перчатках.

— Даже не знаю… Господин Сулл — человек впечатлительный, а в последние месяцы у филиала были трудности, которые могли бы вывести из равновесия даже более крепкого управляющего. Ошибки в закупках, недостачи, несколько неудавшихся партий, неприятные разговоры с мастерами и поставщиками. Я помог ему сгладить некоторые последствия, скажем так, поделился связями, взял на себя часть неприятных переговоров с людьми, с которыми он не хотел связываться напрямую. Если он испугался вашей проверки, и если я здесь, полагаю, Люциун мог представить мою помощь в обычных хозяйственных вопросах чем-то… иным.

— То есть вы помогаете в обычных хозяйственных вопросах, — повторил я.

— Именно.

— С двумя людьми.

— Ни для кого не секрет, что город небезопасен.

— Один из которых под боевым стимулятором.

— Мои люди иногда проявляют излишнее рвение.

Я взял со стола карандаш и покрутил между пальцами.

Интересно, что бросок такого карандаша может пробить даже лобную кость, если его швырнет практик высокой ступени. Или человек, который выпил достаточно усиливающих зелий, чтобы ненадолго сравняться по силе с практиком высокой ступени.

Уоррен смотрел на карандаш в моих руках без лишнего напряжения. Не все обо мне знает?

— Значит, вы помогали филиалу из добрых побуждений?

— Из взаимной выгоды, разумеется. Добрые побуждения хороши для семьи, а господин Люциун не входит в число моих родственников.

— Разумеется. Не подскажете, за какой именно накладной вы пришли?

— Разумеется. Мне нужна накладная на спиртовую основу из южной винокурни.

— Которую поставляет семья Тарсов?

Пауза вышла почти незаметной.

— Да, — осторожно сказал Уоррен. — В том числе.

— Странно, — вскинул я брови. — Дело в том, что Тарсы вроде как торгуют стеклянной тарой, а вот спиртовая основа завязана на лавку братьев Вэй-вэй.

Я положил карандаш на стол.

— Предлагаю закончить с выдумками. Вы знаете обо мне что-то, кроме того, что я хозяин филиала?

Уоррен медленно кивнул.

— Полагаю, что да.

— Нет, — спокойно сказал я. — Я вот уверен, что недостаточно.

Воздух в кабинете начал холодеть. Я перестал сдерживать раздражение, и аура, которую обычно приходилось держать под контролем, медленно начала давить на собравшихся.

Я не выпускал ее полностью, не старался прижать Уоррена посильнее, как бандит в подворотне давит к стене подвернувшуюся женщину, не пытался ломать чужую волю грубым напором. Я просто позволил Уоррену почувствовать холодную, темную и неуютную бездну. Ту часть себя, которую обычно прятал подальше от деревенских соседей, от Фаэлины, от Гули. Совершенно чуждую уютным вечерам у камина часть, которой куда ближе были боль, кровь и смерти Заставного, чем обычная жизнь.

— До филиалов я был управляющим в другом месте. Рядом с Дикими землями, где люди каждый день смотрели на Стену и не знали, доживут ли до вечера.

Уоррен больше не улыбался.

Люциун постепенно бледнел, и мне было даже интересно, что давит на управляющего сильнее: моя аура, напряжение этих странных переговоров или то, что человек, которого он пытался обмануть несколько лет, сейчас показал, что скрывается под маской уставшего деревенщины.

— Ходят слухи, — продолжил я мягко и спокойно, — что для того, чтобы занять то вкусное и доходное место, я собрал в одном месте, подставил и убил полтора десятка высокопоставленных членов собственного Дома. Представляете, какая нелепость?

За дверью стало оглушающе тихо. Даже Руд больше не дергался, хотя сердечко его колотилось за троих.

Я чуть улыбнулся и развел руками.

— Но, разумеется, это просто слухи! Будь я жестоким убийцей, вряд ли остался бы на свободе после содеянного, не так ли?

Мои собеседники молчали. Казалось, весь город вдруг задержал дыхание. Я не слышал голосов прохожих за окнами, не слышал скрипа телег, стука копыт. Разве что где-то в стене забилась в агонии мышь.

Уоррен смотрел на меня уже иначе. Не как на богатого зельевара, не как на высокорангового практика. Он смотрел на меня как на змею, обвившуюся вокруг сапога.

Я откинулся на спинку кресла.

— Будьте добры, расскажите мне еще одну историю, господин Уоррен. Не ту, что вы приготовили по дороге, не про накладную, не про помощь бедному Люциуну и про ' обычные хозяйственные вопросы'. Расскажите, кто вы на самом деле. Поведайте, кто ваш хозяин и чего вы добиваетесь. И если в этот раз я услышу очередную ложь… знаете ли, есть более простой способ узнать правду, но вам он совершенно точно не понравится.

Возможно, Уоррен бы и рассказал, но тут у его телохранителя сдали нервы. С лестницы донесся дробный грохот сапог, сопровождаемый вскриком второго телохранителя:

— Стой, идиот!

Уоррен резко встал с кресла.

— Руд, назад! — рявкнул он.

С холеного лица на миг сошла скучающая благопристойность. Он не паниковал и не боялся за свою жизнь, скорее испытывал досаду опытного дельца, у которого прямо на глазах ломается аккуратно разложенная партия. Причем ломает ее не противник, а собственная фигура.

Приказ не остановил громилу. Стимулятор и слишком живое воображение сделали свое дело: с той стороны в дверь кабинета врезалось плечо. Дерево треснуло, петли взвизгнули, косяк жалобно хрустнул, и створка распахнулась внутрь, хотя обычно открывалась в другую сторону. В комнату ввалился Руд — огромный, с налитыми кровью глазами и огненной техникой, объявшей лопатообразные ладони.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.