Площадь под Угрюмом ещё не отдышалась после крика, когда новость покатилась дальше, по невидимым жилам Эфирнета, из менгира в менгир, через восемь княжеств и за их рубежи. К утру в каждом трактире от Пскова до Благовещенска пересказывали одно и то же: русский князь, тот самый, что за океаном уложил Абсолюта, надел корону, какой не поднимали четыре столетия, а возложила её собственная жена, суверенная княгиня.

Гвардеец Дмитрий Ермаков, когда-то проходивший по бумагам «лечебницы» Фонда Добродетели не человеком, а «научным материалом», слушал эту новость и разглядывал собственные ладони, которые едва не превратились в лапы мутанта. Жизнь свою он сохранил благодаря человеку, вставшему теперь над всеми, который добрался до вершины не из-за родословной, а тем же путём, что и сам гвардеец: оказался нужнее знатных людей. Для тех, кого вытащили из муромских шарашек Терехова, для безземельных, получивших надел в Угрюме, для людей, выброшенных на обочину жизни, которым прежде полагались согнутая спина и прозябание, корона значила одно: их новую жизнь больше нельзя отнять как чью-то ошибку.

За стенами Угрюма всё повторялось. Простому люду не было дела ни до титулов, ни до статей в прессе, зато он крепко держал в голове другое: человек под новой короной месил ту же грязь, бился на тех же стенах с той же угрозой, и хоронил своих рядом с чужими. Очернить спасителя целого города куда труднее, чем завоевателя, и сколько бы господа ни заказывали газетчикам различную клевету, в слободах её слушали вполуха. Так Платонов, в ту минуту об этом и не думавший, получал опору сразу во всех княжествах, и шла она снизу, мимо местной знати.

Купеческое и промышленное сословие приняло новость по-своему, с карандашом в руке.

Гордей Кузьмич Маклаков, старшина Первой купеческой гильдии Владимира, обрюзгший от возраста и тучный, лузгал семечки у себя в конторе и соображал, чем всё это для него обернётся. Считать он умел, и Платонова знал давно. Когда-то тот пришёл к гильдии не с поклонами, а с цифрами: срезал купцам налоги и пошлины, поднял порог по сборам, выставил на тракты Стрельцов. И всё обещанное исполнил, до копейки. «Вы слово держите. Это в наше время редкость», — сказал тогда Маклаков и с тех пор держался за этого человека крепко-накрепко. Перед самым переносом столицы в Угрюм князь шепнул верхушке гильдии о переезде Приказов за два месяца до огласки, и купцы успели скупить лучшие участки под лавки и особняки. Теперь покровитель поднялся до Великого князя, а единый рынок под его рукой сулил гильдии всё тот же строительный бум, только размахнувшийся шире прежнего. Маклаков отложил семечки, прикинул барыш и решил, что поздравит от души, а после сядет за счёты всерьёз.

Николай Леонтьевич Шустов, чьи коньячные заводы дымили сразу в нескольких Бастионах, рассудил короче. Для промышленника, чей товар идёт через десяток княжеств, объединитель, срезающий внутренние пошлины, означал чистую прибыль, и каждая упразднённая застава возвращалась к нему звонкой монетой. Когда-то на московском балу Шустов, в отличие от прочих искателей высокого титула, предложил Платонову честную деловую унию, скреплённую браком с дочерью Елизаветой. Тот отказал, но отнёсся к купцу с уважением, и Николай Леонтьевич это знал. Он был из той породы, что ставит на восходящую звезду и приходит с деловым предложением, а не с камнем за пазухой. Шустов уже обдумывал, с какого края завести новый разговор.

Совсем иначе ворочал мыслями граф Мартын Потапович Яковлев. Семидесятилетний магнат держал Северное месторождение, когда-то половину, а теперь лишь треть всей Сумеречной стали Содружества, поднятую каторжным трудом северных рудников, и носил родовой перстень с орлом, что вгрызался когтями в кусок руды. Когда-то он на пару с Демидовым поставил на Сабурова и оплачивал войну против Угрюма; проигравшись, первым прибежал мириться и заключил с Платоновым мирное соглашение, закрепив его магической клятвой.

А свербело графу одно. Платонов уже однажды, прилюдно, ткнул пальцем в его рудники и в то, как там обходятся с людьми. И «ради каждого, кто стоит на этой земле» рано или поздно дотянется до Хибин. Работников освободят, условия обустроят, труд пересчитают по-честному, и дешёвая сталь, на которой стоит всё родовое богатство, разом подорожает. Открыто упираться граф не станет. А вот тихо выторговывать своим приискам особое положение и не спускать с Платонова глаз — другое дело.

Граф Леонид Платонович Ферзен, Архимагистр и глава казанской Гильдии Артефакторов, в стягивающем всё под себя Великом князе увидел угрозу собственной самостоятельности. Гильдия его веками жила сама по себе, по своим правилам, и над ней никогда не стояло короны. Кланяться Ферзен не собирался. Сопротивляться рассчитывал тихо: гильдейскими стандартами, нужными людьми, громкими и не очень связями, до которых пока не дотянулся ни один сыск. Воевать он привык не на свету.

Семён Петрович Рябушкин, глава купеческой гильдии всего Содружества и записной хитрец на людях, не выказал ровным счётом ничего. Поздравление вышло гладким и пустым, как отполированное стекло. Что у него на уме, по такому поздравлению не прочёл бы никто. А посредники помельче и наёмные конторы, терявшие на отмене внутренних пошлин, уже прикидывали, чей карман набить, и сами собой готовились оплачивать чужую вражду.

По мелким князьям речь Платонова ударила больнее всего. Двумя пощёчинами разом, «грызнёй с соседом за лишний кусок земли» и «прятками за чужими спинами», Великий князь прошёлся по многим в Содружестве, и мало кто сумел пропустить эти слова мимо ушей.

Михаил Павлович Долгоруков, рязанский князь с хитрой ужимкой на одутловатом лице, прочёл сводку и довольно потёр ладони. Пропавшая с лица земли сестра в совете Гильдии Целителей добавляла поводов для нервов, зато общая встряска пахла барышом. Этим рязанец и думал заняться: торговать поддержкой, вести двойную игру, снимать сливки с чужой нервотрёпки. Прирождённый ловец рыбы в мутной воде, он любой буре только радовался.

Деловые партнёры рассудили иначе. Бабичев из Черноречья, чьё княжество жило взрывчаткой и давно сбывало её Платонову в обмен на скидку по Сумеречной стали, увидел в новой короне крупного и надёжного заказчика, гаранта спокойствия на торговых путях, и решил, что ссориться с сильным покупателем себе дороже. Дулову из Иваново-Вознесенска и считать-то было нечего. Он отдавал угрюмской армии текстиль, а взамен Платонов натаскивал ему Стрельцов; теперь, когда партнёр возвысился, эта сделка только крепла, и князь рассудил, что новый венец ему на руку. Чистый плюс. Вяземский из Арзамаса в своё время выторговал у Платонова главную для себя гарантию: что тот не проглотит его княжество силком. Слово держалось. Поглядывал арзамасец со стороны, выжидал, про себя уже допуская, что однажды войдёт под сильную руку сам, по доброй воле.

Кисло встретили весть те, чья земля срослась со старым укладом. Казань держалась за него крепче прочих: здесь засел штаб несговорчивой Гильдии Артефакторов, здесь же была подписана связывающая многим руки Казанская конвенция. Князь Мамлеев ещё на недавнем турнире магических академий сидел с кислой миной. Теперь тень над ним сгустилась до черноты. Лезть на рожон казанец не стал, но и спать эта корона ему спокойно не дала.

Тяжба за слободу Котово заставила двух нефтяных князей смотреть на корону по-разному. Саратовский князь Гагарин воевал бумагой. Иски, закладные, прикормленные судьи — вот его дружина, и владел он ею отменно. Тем сильнее напугал его прецедент. Стоит Великому князю показать, что грубой силой можно перешагнуть красную черту и не огрести поток всеобщих санкций, и весь саратовский крючкотворный арсенал разом обесценится. Его противник, князь Хованский из Царицына, нахрапистый и падкий на чужое, под укол про «грызню за кусок земли» подпал первым и вскипел; та же логика нашёптывала ему обратное: раз Платонову позволено брать своё силой, отчего бы и ему не дожать Котово. Держал князя на месте один лишь страх перед санкциями, и злоба в нём мешалась с прикидкой, чем бы поживиться в общей сваре.

Остальные отреагировали по-разному и по обстоятельствам. Князь Дашков из Воронежа, тот самый, что однажды попробовал захватить трофейный вертолёт Платонова и схлопотал за это ошибку очень неприятный урок, затаил очередную глухую обиду, не решаясь на открытый шаг. Князь Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, чей дальний родич, генерал Афанасий Буйносов-Ростовский, водил армию Платонова, тянулся к осторожному нейтралитету: бить в открытую по сюзерену своего же родственника неловко, а голос в Переславском арбитраже всегда оставит лазейку для недовольства. Князь Репнин из Тамбова, с которым Платонов некогда беседовал перед советом князей, оценил уважение к чужой воле и встал на позицию «не мешать». Не то чтобы он мог как-то помешать… Княгиня Несвицкая из дальнего Пскова приглядывалась издали, не торопясь с выбором: тёмная лошадка, чью позицию решат не общий гул, а конкретные предложения. А князь Мышецкий из Курска попросту ждал, в какую сторону качнётся сосед посильнее, то есть белгородский Юсупов.

Двое приняли венец с теплом, ещё трое — с откровенной неприязнью. Князь Оболенский из Сергиева Посада, давний союзник молодого угрюмца, первым когда-то рассмотревший в ссыльном боярине игрока совсем иного калибра, пожаловавший ему первый титул маркграфа, обрадовался искренне: ранняя его ставка обернулась удачей. Смущало только, что набравший вес союзник мог повернуть свой амбициозный взор на уже на территорию самого Матвея Филатовича…

Калужская княгиня Екатерина Владимировна Хилкова, сухопарая дама в годах, с резкими чертами и брезгливым прищуром, ещё на публичных дебатах о магическом образовании предостерегала: опасно вселять в простонародье несбыточные надежды. Речь на угрюмской площади сделала ровно это, вслух и при тысячах свидетелей. Для Хилковой новая чужая корона воплотила тот самый кошмар, о котором она и твердила, и сословное высокомерие в ней обращалось во вражду, в готовую опору для любого похода против «эгалитаризма выскочки».

Княгиня Одоевская из Брянска восприняла весть как удар, на который надо ответить. Именно она на совете князей предлагала спустить на Платонова Бастионы. Затею тогда зарубил Голицын, для которого уговор о невмешательстве оставался свят. К политике у брянской княгини примешивался личный счёт: её двоюродный брат Иннокентий Аркадьевич, давнишний медийщик Гильдии Целителей, угодил к Платонову в плен и, по слухам, поехал на каторгу. Сидеть и кусать локти Одоевская не стала. Злопамятная и деятельная, она тут же принялась искать рычаг и сколачивать против выскочки коалицию. По этой части равных ей было мало.

Крупные правители судили о произошедшем со своей высоты: весу в Содружестве им было не занимать.

Тверская княгиня Разумовская обрадовалась короне так, как радуется прагматик, а не мечтательница. Платонова она с первого дня вписала в свою бухгалтерию по статье «удачные вложения». Единый рынок под одной рукой? Для торговой Твери это лишние нули в графе оборота, а вовсе не повод хвататься за сердце. Чистого восторга тут не было и в помине, один холодный барыш. И, прикидывая, на сколько подскочит этот оборот, пока соседи хлопают глазами, княгиня уже тянулась за ручкой, чтобы отправить поздравление.

Нижегородский магнат Демидов помнил иное. Помнил, как его род рвался когда-то сровнять Угрюм с землёй, тягался с Платоновым по судам и сел в лужу. С тех пор многое перевернулось. Теперь Демидовы собирались кормиться с нового большого железнодорожного проекта, и эта пуповина держала их вернее любой присяги. На стройку, с которой зарабатываешь на жизнь, бомбу не подложишь. Поздравит, отгрузит очередную партию железа и будет молча тревожиться, против кого это железо однажды обернётся.

Белгородскому князю Николаю Борисовичу Юсупову речь развязала руки. Последний год он твердил одно и то же: что меритократия Платонова подтачивает Содружество, и всё это время его слушали вполуха. И вот этот человек вслух, при тысячах, озвучил ровно то, чего Юсупов и боялся: власть и защита полагаются всякому, кто стоит на этой земле, хоть князю, хоть вчерашнему холопу. Перед Юсуповым стоял уже не реформатор, перегнувший палку, а враг сословия как такового. Если простолюдин ровня князю, то чем тогда князь лучше простолюдина? Вся порода, вся кровь, на которой держалась власть Юсуповых, разом обращалась в пустой звук. Из злости вырастал крестовый поход: созывать под знамёна можно было уже не одних обиженных лично, а всю аристократию разом. Набранный им медиаресурс уже просился в работу.

Астраханский князь Вадбольский услышал в короне и в открыто объявленном намерении собирать земли тиканье запущенного секундомера. Сильный сосед, объявивший, что будет расти, рано или поздно дорастёт и до Астрахани. Вадбольский струсил, и страх погнал его действовать: князь принялся искать, под чьё крыло забиться, щупал Бакинского хана Джеванширова через каспийский канал и старался сделать астраханскую нефтяную задвижку настолько ценной, чтобы её выживание было выгодно всем остальным. Интриговать против самого Платонова крёстный отец местного криминала не рискнул. Он лично навидался, глядя огромному дракону в глаза, как угрюмец проламывает любую оборону в лоб, и понимал: ни интрига, ни контрабанда, ни подставные лица против такого напора не работают. Оставалось тянуть время и продавать собственную нужность, а в открытую драку не лезть.

Пермский князь Абамелек-Лазарев, привыкший ни перед кем не гнуть шею, оскорбился самим существованием нового уровня иерархии над собой; злость его произрастала не из страха, а из гордыни. Князь Кочубей с Ростова-на-Дону, фигура крупная, но далёкая от центральной части Содружества, осторожно выжидал, как пойдут дела у соседей-южан и у казаков, прежде чем хоть как-то обозначить свою позицию.

Тобольский князь Кучумович откликнулся не так, как выродившиеся за прошедшие века соседи, для которых гедонизм и балы стали самоцелью существования. Глава древнего сибирского рода, чей предок-Архимагистр ценой жизни помогал запечатывать Абсолюта, родовой памятью оказался чуток к главному в речи, к войне с врагом из-за Грани. В обещании выжечь тварей до последней он расслышал зов, внятный его дому. Огромное расстояние и гордость, впрочем, удержали князя от немедленных поступков, и сдержанный его интерес касался возможного дела, а не чужой короны, вознёсшейся над чужой же головой.

Особняком держался омский князь и Грандмагистр Иона Дондуков, которого все привыкли считать полумёртвым стариком, выживающих на одних артефактах. Эту немощь он разыгрывал сам, и разыгрывал мастерски: дряхлого старика не трогали ни Степная Орда за рубежом, ни Содружество, давно махнувшее на него рукой. На деле Грандмагистр был жив и относительно здоров, просто всё в этом стоячем болоте давно ему опостылело. Даже Абсолют не смог заставить его выйти из спячки, а вот новая политическая встряска смогла. Прозвучала первая за годы новость, которая и впрямь разожгла любопытство: молодой князь переступил четырёхсотлетнее табу, принял давно исчезнувший титул и вслух посулил извести Бездушных.

Внешне Дондуков не шелохнулся: та же показная немощь, та же отрешённость. Под этой коркой шевельнулся живой интерес. «Любопытный, мальчик, — думал старик, постукивая сухим пальцем по подлокотнику. — Весьма любопытно».

Кошевой атаман Кондрат Чепига, правивший всем Кубанским казачьим Кошем со столицей в Новой Сечи, кланяться Великому князю и не думал. Выборный голова в принципе признавал Содружество, как объединение, но слушался лишь своего круга, предпочитая полунезависимую позицию между Содружеством и Баку. Казачья вольница и составляла весь его имеющийся политический капитал; продать её атаман собирался очень дорого.

Правителям Бастионов в этой коронации важна была не церемония, а посланный вовне сигнал. Когда сосед объявляет, что будет расти, и вдобавок надевает корону, ставящую его выше их самих, он становится стратегической задачей задолго до того, как сделает первый ход. Думали они теперь об одном: как эту силу остановить, сдержать, перехватить или возглавить, пока она не дошла до их собственных рубежей.

Московский князь Дмитрий Голицын видел сразу две вещи: что давняя его ставка на Платонова сыграла и что союзник уверенно выходит из-под всякого контроля. Под боком у Москвы уже сидел Покров, чей князь недавно присягнул угрюмцу. Был и узел поближе: родная дочь Голицына, Василиса, жила теперь подле Платонова, в его Угрюме, среди его людей, и всякий расчёт против Прохора упирался в неё. Рычаг у Голицына оставался прежний: станки и запчасти, без которых пострадают, хоть и не встанут, производственные линии. Поздравил он как подобает старому союзнику, ровно и сдержанно. А про себя заново сводил весь баланс и прикидывал, не пора ли подстелить соломки.

Новгородский правитель Михаил Посадник выбрал позицией молчание, и после такой громкой речи молчание звучало особенно красноречиво. Сила его лежала не в землях, а в деньгах: купеческая гильдия, волжская артерия, новгородский банк. Великий князь-объединитель означал для него либо гигантский рынок, либо угрозу всей раскинутой паутине. Михаил не злился и не ликовал. Он считал. Вернее всего, рассудил новгородец, Платонова стоит привязать к себе ещё туже по торговой части, тем более что целевое обучение Угрюма он уже расширил втрое. Важно, чтобы этот человек видел ценность в коммерческом партнёре, а там пускай зовётся хоть Великим князем, хоть Несравненным падишахом.

Князь Светлояров из Новосибирска, магнат-затворник, державший в горсти информпотоки всего Содружества, отозвался сдержанно и, пожалуй, благосклонно-задумчиво. Публично он обошёлся выверенным поздравлением и ровным интересом, как человек, оценивающий восходящую силу и не спешащий от неё отмахнуться.

Двадцатипятилетнего смоленского князя Кирилла Потёмкина речь попросту избавила от последних сомнений. Прежде тайный реформатор из кружка вольнодумцев, попечитель школ для простонародья, он и раньше потихоньку творил историю, а тут услышал со стороны ровно то, во что верил сам. После такой речи борьбу за Потёмкина его недруги могли считать проигранной. Оставалось в нём, правда, беспокойство: как бы под рукой сильного его реформаторство не оказалось лишним. Подтачивала и незажившая память о платоновском обещании отыскать кукловода, стоявшего за гибелью отца.

За рубежом новую корону встретили вразнобой, и враждебных голосов набралось куда больше, чем дружеских.

Герцог Альбрехт VII Габсбург, глава Прусской Конфедерации, ещё на совете требовал снести угрюмский Бастион и голосовал против. После Детройта вражда его утратила всякую отвлечённость: попытка перехватить командование обороной через фон Герсдорф сорвалась, а Бастион Платонова, обросший детройтской техникой, вырос из регионального игрока во что-то покрупнее. Поздравление герцог отправил по всей форме этикета, а сразу следом вызвал начальника разведки, чтобы обдумать следующий шаг.

Парижский герцог Хильдеберт VIII Меровинг ответил враждой холодной и расчётливой. Грядущее столкновение с Платоновым он держал за дело решённое, перешедшее, по его же выражению, из разряда вероятного в разряд неминуемого. Человек, выдравший у Парижа Детройт прямо из пальцев и вдобавок посчитавший себя выше всех остальных князей, по разумению герцога заслуживал терпеливой охоты. Вместе с учтивым поздравлением Меровинг переводил всех своих людей в режим затяжной войны: заново отстраивал разведку взамен сгоревшей сети де Понтиака, держал в уме последний козырь, своего человека де Монтескьё среди Арбитров, шёл по следу проавшего Колоссального кристалла Эссенции и потихоньку сходился со всяким, кто готов пустить русскому кровь. Наблюдение Меровинг сменил на подготовку удара, чтобы разыграть его, когда тот выйдет болезненнее всего.

Варшавская правительница Ядвига Ягеллонка дослушала доклад, не дрогнув ни единым мускулом. В баловней судьбы такого размаха, как Платонов, она не верила и распорядилась, чтобы аналитики перетряхнули досье и пересчитали соотношение сил. Свою линию Ядвига определила как нейтралитет с долей уважения: игрок опасный, но рассудительный, с которым при оказии можно и сговориться, и схлестнуться.

Сёгун Полуденных островов Нарикацу Токугава принял весть холодно и въедливо. Он не радовался и не злился, а собирал сведения, выспрашивая всех, кто хоть что-то знал о новом игроке. Изоляционист по натуре, сёгун снимал мерку с того, с кем однажды, быть может, придётся столкнуться или наоборот дружить, и не спешил ни с выводами, ни с шагами.

Бакинский хан Джеванширов, монополист нефтедобывающего оборудования, когда-то и сам приглядывался к расширению за пределы своей специализации, но получил весьма доходчивый ответ; от помощи Детройту он в своё время тоже сумел увильнуть. Объявленная Платоновым амбициозная цель отзывалась в нём двояко: и тревогой, и охотой половить рыбку в мутной воде. Хан остановился на расчётливом нейтралитете и готовности сбыть своё оборудование и влияние тому, кому это окажется выгоднее.

Рижский князь фон Рохлиц из Ливонской конфедерации боялся единого Содружества под одним Великим князем сильнее любого соседа: усиленную Белую Русь с работающим Бастионом он еле пережил и из двух зол выбрал меньшее. Страх толкал его в любую возможную коалицию, и Ливония сама собой обращалась в иностранного спонсора и в укрытие для платоновских врагов.

Дружеских голосов набралось немного.

Хранительница Детройта Мари-Луиз Текумсе-Дюваль отреагировала спокойно, без капли удивления. Она единственная из правителей видела Платонова не на приёме, а в работе: он командовал её Бастионом и четвертью миллиона горожан в осаде Хлада, без всяких условий отдал Маяк Жизни, вытащил её город из пекла, а заодно вытащил из политической ямы и её саму, правительницу на шатком престоле. «Великий князь» лишь скреплял печатью то, что она понимала и без всякой короны: Платонов был монархом-объединителем, а не политиком. Стратегическое возвышение русского оборачивалось для неё прямой выгодой: чем крепче стоял Платонов, тем надёжнее держались её договоры с ним: поставки тяжёлого вооружения, усиление бойцов через Реликты, Сумеречная сталь, а сильный союзник за океаном уравновешивал её собственные угрозы: рабовладельца Грандмагистра Хэммонда на юге и парижские виды на Детройт. Короткое поздравление Хранительница отправила и про себя отметила: ставка на Платонова окупилась.

Тем же чутьём политика она читала и опасность яснее многих. Вслух объявленная имперская амбиция притягивает кинжал убийцы и яд в вине, а Мари-Луиз на своей шкуре пережила заговор де Понтиака и до сих пор не закрыла для себя вопрос о кукловоде, что стоял за погибшим маркизом, и, возможно, за похищением кристалла. Беспокоилась она за будущее Платонова холодно, по-рабочему. Тот же невидимый трансатлантический игрок, что годами целил в неё, теперь развернул дуло и на него. Куда сильнее задела её другая строка доклада: корону мужу надела сама супруга. На этих словах Хранительница застряла. В ней уживались двое: трезвый политик, что привык взвешивать чужие браки как ходы, и живая женщина, которую этот политик прятал ото всех за деловой сухостью. Потом она перевернула лист и вернулась к делам.

Минский князь Рогволодов и бровью не повёл. Белая Русь под его рукой в Содружество не входила вовсе, так что чужая корона его дел напрямую не касалась. Зато касалось другое: возвращённый Бастион он получил из платоновских рук, и враг у них был общий, один на двоих. Сильный сосед его не пугал; за такого нужно только держаться крепче. Поздравил он тепло и по-дружески. Их союз уже однажды спаяла кровь, пролитая бок о бок под стенами его Бастиона, и надёжнее такой связи не сыскать.

За этой рябью расчётов, поздравлений и припрятанной злобы набирало ход течение поопаснее любой отдельной свары. Видели его немногие, лишь те, кто привык читать шахматную доску целиком, а не по отдельным клеткам.

В Содружестве оставался нерушимым один-единственный запрет: прямые боевые действия Бастиона против княжества. За такое Бастионы обрушивались на нарушителя всем скопом. Зато всё, что лежало ниже этой красной черты, было дозволено: вассальные присяги, торговые блоки, выгодные браки, мягкое давление, скупка чужой верности оптом и в розницу. Платонов же доказал, что цепочка присягнувших князей и корона над ними — не ересь, а вполне рабочая схема, и каждый, кто хоть что-то весил, тут же примерил этот урок к себе.

Дальше каждый крупный игрок принялся примерять чужой успех на себя, и выходило по-разному. Одни прикидывали, как сколотить вокруг себя такой же блок и назвать вещи своими именами, превратив негласное первенство в законный титул. Другие рассчитывали собрать великое княжество не дружинами, а долгами, банками и торговыми путями, обойдя союзника на повороте. А были и такие, кому сама идея единства давно была по сердцу: эти тихо радовались, что нашёлся сильный человек, готовый её тащить, и думали уже не о соперничестве, а о том, как пристроиться рядом.

Был, правда, у всей этой гонки изъян, и речь Платонова выставила его на свет: титул копируется легко, а вот фундамент под ним — нет. Голицын мог хоть завтра назваться Великим князем центра, Посадник — сколотить купеческое великое княжество на долгах и на Волге, и всё же ни одному из них не подделать того самого крика «слава Платонову». Корона у обоих вышла бы полая: власть, навязанная сверху, без любви снизу. Мысль эта разом и грела, и жгла, ведь по новым правилам Платонова всё-таки можно было обыграть, вот только обыграть его начисто не выходило ни у кого.

Корона на голове угрюмца разом узаконила гонку, которой прежде стыдливо сторонились, и всякий, кто хоть сколько-нибудь весил, пришёл к одному и тому же выводу: кто соберёт земли первым, тот и продиктует условия остальным, а кто опоздает, тому рано или поздно самому суждено идти в чужие вассалы.

Один только клин Платонов всё же вогнал в движок будущей коалиции, и вогнал, не сходя с помоста. Объединение он обернул защитой от врага из-за Грани, пообещав уничтожить Бездушных. Теперь ударить по нему в открытую значило выставить себя тем, кто мешает изводить опасных тварей, что жрут детей у всех без разбора. Юсупову с компанией оставалось либо отрицать угрозу Бездушных, чего не сделаешь, либо доказывать, что Платонов лжёт о намерениях, то есть сражаться на поле, заведомо для них неудобном.

К концу недели в каждом столичном кабинете изучали уже не чужую корону, дело решённое и непоправимое, а собственное место в новом раскладе, которого ещё месяц назад не было и в помине. Прохор Платонов поднял корону, четыре столетия пролежавшую в пыли, и одним этим движением своротил устоявшийся порядок в Содружестве. Разрушил его не штурмом стен и не залпом артиллерии, а тем, что показал всем сразу: прежнего равновесия больше нет. Кто соберёт земли, тот и возьмёт верх. И, поняв это, князья, магнаты, ханы и герцоги тронулись следом: кто с поздравлением на устах, кто с ножом в рукаве, а пришли все в один и тот же новый мир, дорогу в который сумел проложить лишь тот, кому они так и не сумели помешать.

Далеко от Угрюма, в кабинете без единого лишнего предмета, экран когитатора заливал стены ровным голубоватым светом. Человек в кресле досматривал запись коронации в третий раз. Звук он давно отключил: каждое слово с того помоста он знал наизусть. Сейчас его занимало другое: как человек держал плечи, куда смотрел, когда жена опускала ему на голову венец, какой холод стоял в его глазах в ту секунду, когда площадь взревела.

Город за панорамным окном жил своей ночной жизнью и не подозревал, что один из его огней горит для человека, который перебирал судьбы княжеств, как иные перебирают чётки.

Прочие смотрели на эту корону и считали свою выгоду. Он один считал убытки, не имеющие отношения ни к деньгам, ни к убывающей власти.

То, что Платонов и есть тот, кем назвался когда-то на эшафоте, перестало быть для наблюдателя вопросом ещё во время войны с Муромом. Удивления в нём давно не осталось. Опасен был даже не призрак тысячелетней давности, а то, что этот призрак принялся делать, едва встав на ноги.

Объединять…

Наблюдатель откинулся в кресле и сплёл пальцы. Прежде он держался простого правила: пусть Платонов растёт, пусть собирает, каждая чужая победа — лишь новая нить в его собственной паутине. Коронация этого правила не отменяла, но ставило под угрозу многое. Князю Угрюма прибрал к рукам уже восемь княжеств и на этом явно не остановится: он вслух, при тысячах зрителей, объявил, что сошьёт раздробленное в единое целое, и пообещал толпе уничтожить Бездушных.

Вот это, последнее, наблюдатель пересматривал чаще всего.

Там, где площадь слышала надежду, наблюдатель слышал ошибку, старую и такую громадную, что объяснять её давно было некому. Мир этот он столетиями удерживал разделённым, дольше, чем хватало памяти у самых длинных родословных Содружества. Держал намеренно. Не от слабости и не по недогляду: он один знал, чем оборачивается для этого мира единство. То, что все кругом считали бедой и язвой Содружества, было его ухоженным садом. Он культировал эти распри столетиями — обрезал одно, подкармливал другое, следил, чтобы ничего не срасталось слишком крепко. А теперь противник шёл по этому саду с топором и думал, что расчищает место под пашню.

В лоб он бить не собирался. Не в его правилах. Рук у него хватало, и почти ни одна не знала, кому принадлежит: уязвлённый белгородский гордец, уже трубящий сбор аристократии под сословные знамёна; Палата арбитров, где спор о законности четырёхсотлетнего титула может тянуться годами; заморские дворы, чующие в угрюмце личную угрозу; кошельки тех, кого реформа пустит по миру. Всё это уже катилось само, без единого его слова. Оставалось лишь подтолкнуть эти течения в нужную сторону. Тут всё решало терпение.

Минуту он сидел, не шевелясь и смотрел на застывший кадр, на молодое лицо под венцом. В груди что-то шевельнулось, тусклое и давнее, и тут же угасло, как гасло уже сотни раз. Не злость, не азарт. Так устаёт мастер, которому объявили, что дело всей его жизни придётся творить заново, по камешку, ещё и в чужой тени.

Свет когитатора погас. Кабинет утонул в темноте.

— Так, давай по пунктам, — я отгородился ладонью от лишнего. — И не части. Начнём с Шереметьева.

Это имя я носил в голове уже который месяц. Речь шла не о покойном ярославском князе, чьё тело остыло давным-давно, а о его двоюродном брате, Аркадии Фомиче. Кабинетная крыса, из тех, кто весь свой век держится в полушаге от света, не высовываясь ни туда, ни сюда. В руководящем совете Гильдии Целителей за ним числилось хозяйство: помещения, подставные конторы, ворох подложных бумаг и, самое главное, выкуп арестантов из долговых тюрем для проведения на них опытов. Аркадий Фомич, вероятно, за всю жизнь не убил ни одного человека лично. Он их закупал для этой цели. В Гильдии это считалось двумя разными должностями, и за вторую платили лучше. Дело своё он делал ровно и буднично, по описи, как возят на склад дрова или бочки солонины.

Когда я разнёс московский штаб Гильдии, Аркадия там не оказалось, и эта пустячная случайность сохранила ему жизнь. Сообразив, что прежние хозяева ему больше не защита, он порвал с Гильдией, сбежал, сверкая пятками, в Европу и затаился. Коршунов вынюхивал его след всё это время, и двигала им не моё желание мести, а холодный расчёт. Хвосты следовало подчистить. А важнее того я надеялся через Аркадия нашарить след Скуратова-Бельского, того самого, что недавно подослал в Гаврилов Посад убийцу, едва не дотянувшуюся до меня и вместо этого забравшую жизнь майора Молчанова. Константин Петрович растворился так же бесшумно, как и Аркадий, и одна нить вполне могла вывести ко второй.

— Так точно, — Коршунов положил на стол тонкую папку и постучал по ней пальцем. — Сыскался наш лис, Прохор Игнатич. Засел в Берлине. Прибился к тамошнему дворянчику из тех, что кормятся под боком у герцога Габсбурга и греются от его костра. Сидит смирно, носа не кажет, охрану держит при себе круглые сутки. Мои соколики без малого месяц над ним кружили, пока не уверились, что это он и есть. Бороду отпустил, имя сменил, как и документы. Пристроился в чужую свиту: не то дальний родич, не то советчик по торговой части. Живёт за хозяйскими стенами, при хозяйской охране, носа во двор не кажет.

— А с чего бы немцу привечать такого гостя? — спросил я.

— Вот и я о том чешу репу. Задаром этакую мину под кроватью не держат. Либо сам с Гильдией дела водил и теперь повязан с Аркашей одной верёвкой, либо с Шереметьевыми у него старая дружба. Мои соколики копают, но я нутром чую: немец этот не из жалости беглеца пригрел. У них общий грешок, оттого и трясётся за него.

Слушал я вполуха: главное уже сложилось. Из своей норы Аркадий Фомич никуда не уйдёт. Трус, забившись в угол, отсиживается в нём до последнего, пока норку не вскроют. Сам по себе старый делец был мне без надобности. Занимало меня иное — насколько плотно его стерегут.

— Подобраться можно?

Старый разведчик поскрёб щетину на скуле, и улыбка с его лица сползла.

— Подобраться-то можно, — протянул он. — Вынуть целым… За это, ваша светлость, я и гроша ломаного не поставлю. Двор у дворянчика обложен гуще доброй крепости. Берлинская портальная станция и того хлеще: что ни поворот, то проверка да перепроверка. Живым взять — это мои ребята враз. А довезти живым… тут, Прохор Игнатич, как с осетриной: поймать поймаешь, да пока дотащишь — уже не первой свежести.

Я молчал, перебирая ходы, и ни один не годился. Тащить полуживого свидетеля через пол-Европы значило уложить на этой дороге не одного хорошего бойца, а под конец всё равно лишиться и груза, и людей. Живой Аркадий мне был ни к чему. Стоила внимания только его голова, точнее то, что в ней хранилось.

— Свежесть его мне без надобности, — обронил я ровно. — Мне нужна его память. Остальное оставь берлинскому воронью.

Коршунов и бровью не повёл: к таким приказам он давно притерпелся.

— Только прежде, — я подался вперёд, — вытряси из него всё. Кому платил, через чьи руки шёл товар, куда стекались деньги, кто из дворян ещё замарался, где он в последний раз видел Скуратова. Слово в слово, под запись. Пускай его голова напоследок поработает на нас.

— Сделаем, — барон кивнул, и в голосе у него прорезалось почти удовольствие ремесленника, которому дали понятный заказ. — Возьмём, разговорим, запишем. Люди под такое у меня отточены, не впервой. Колода краплёная, да сдавать всё одно нам.

— Гвардейцы нужны?

— Парочка не помешает, — оживился собеседник. — Особенно Лихачёва. Это как раз по её части работка.

Я откинулся на спинку. Один узел, считай, распутан. Повезёт, и Шереметьев выведет на Скуратова. Не повезёт, так заберёт в могилу хотя бы поменьше чужих секретов, чем держит при себе теперь.

— Хорошо. Теперь второе. Что там по магу, которого я просил найти?

Коршунов опять засветился, и тонкая папка под его ладонью будто прибавила в весе.

— Родион, ты сияешь, как будто тебя самого повысили, — заметил я.

— Так дело-то стоящее, Прохор Игнатич!

— Дело стоящее. А ты всё равно сначала договори, потом сияй.

Барона это не сбило ни на волос. Он навалился грудью на стол и пригасил голос почти до шёпота, будто за портьерой кто притаился.

— А вот это, Прохор Игнатич, моя главная радость. Сколько месяцев я по всем щелям шарил, искал человека с этой вашей… — язык споткнулся на слове, — … психо-метрией. С даром вещи читать. И ведь нашёл. Одного на весь белый свет. Не дворянчик из академии, не знатный выкормыш с дипломом, а простолюдин, до всего своим горбом дошедший. Затаился в Наваррском королевстве, в Иберии. Тамошняя земля, как и у нас, на лоскуты порвана: ни власти единой, ни живого Бастиона. Один на всю Иберию и уцелел, у самого моря, да и тот давно числится полумёртвым. Глуше места не сыскать. Там, говорят, и Бездушные заводятся реже: скучно им. Ни добычи, ни приличного общества.

Самоучка с Талантом, которого никто не удосужился натренировать. Закономерно. Редкий дар, выпавший не той крови, в нашем сословном устройстве чаще истлевает безымянным, чем добирается до академической скамьи. Что умеет такой маг, я представлял и без чужих пояснений: тронув вещь, вычитать её прошлое, снять с неё всё пережитое и тот осадок чувств, что оставляют ладони владельцев.

И всё-таки без этого человека мне было не обойтись.

Я перебрал то, чем уже располагал, что лежало под замком в Гавриловом Посаде и что хранила собственная моя память. Серебряный обруч — первое. Перегоревший, оплавленный, поднятый с места вертолётного крушения там, где весной кто-то подстроил искусственный Гон под Гавриловым Посадом. Аретфакт-усилитель, какие носят менталисты немалой силы.

Лицо — второе. Кадр с детройтской камеры, на котором некий человек вывозил Колоссальный кристалл Эссенции. Вероятно тот самый менталист с восточными чертами лица и застарелыми ожогами у висков. Ни в одном реестре Содружества такого не значилось — Коршунов не смог сыскать его следов. Исполнителя я знал в лицо, но не знал ни имени, ни того, кому он служит. Дальше след обрывался в пустоту, ведь сам кристалл растворился где-то за Буэнос-Айресом.

Маг с Талантом психометрии понадобился ради трёх вещей сразу.

Доказательство взамен догадки — для начала. Обруч поднят с места Гона; покажи психометрия, что хозяин обруча и есть человек с детройтской записи, и причастность к искусственному Гону перестанет быть моим обоснованным подозрением, ляжет на стол твёрдой уликой, от которой уже не отмахнёшь.

Выход на того, кто стоит над исполнителем. По нити чужой жизни, упрятанной в металле, дотянуться до безымянного хозяина, которому служил менталист.

Напоследок, снять с железа направление, место, любой намёк, чтобы Коршунов перестал наконец караулить, когда враг «рано или поздно всплывёт», и мы взяли его за горло сами.

Решение брать мага созрело раньше, чем Родион договорил.

— Сколько тебе нужно, чтобы доставить его сюда? — спросил я. — Живым, целым, в здравом уме. Работающим, а не сломанным.

В голове уже складывалась подготовка. Глухая комната, ни единого лишнего человека, заслон от любой случайности. Маг этот, судя по повадке, привык работать на себя и в свою пользу, доверять ему вслепую нельзя ни на волос. Сперва приручить, после проверить, и лишь потом подпускать к делу. Всё это я отодвинул на будущее, дожидаясь ответа.

Родион поморщился, словно куснул незрелого яблока. Радость с лица не делась никуда, только к ней подмешалось что-то ещё, и это что-то загодя пришлось мне не по нутру.

— Вот тут-то, Прохор Игнатич, собака и зарыта, — он поскрёб в затылке. — Есть, словом, одна загвоздка…

Я тяжело вздохнул и сжал пальцами переносицу.

— И какая же?..

Камень тюремных подземелий Памплоны был стар, и Хоакин Вела ощущал эту древность кожей повсюду вокруг себя. Сырость веков пропитала кладку до того глубоко, что от стен практически слышался шёпот давно истлевших людей. Высоко над головой, за толщей сводов и перекрытий, город уже раскачивался в хмельном гуле: до фестиваля Сан-Фермин оставались считаные дни, и старый квартал день ото дня всё гуще набухал вином, пороховой гарью петард, красным и белым тряпьём. Вниз просачивалось одно эхо, дальнее и глухое, безучастное к нему, как шум прибоя безучастен к тонущему.

Сам праздник по календарю кочевал не первое столетие. Святого Фермина прежде чествовали десятого октября, но осенние дожди год за годом топили торжество, и фиесту, намокшую и продрогшую, в последние годы сдвинули на середину сентября. Толковали уже и о большем: мол, рано или поздно её уволокут в самое лето, к жаре, пыли и сухим мостовым. Хоакин эти пересуды слушал без интереса. До лета ему дожить не светило.

Запоминающегося в его лице не было ничего, и тем оно и кормило хозяина. Лицо без примет. Сложения жилистого, росту среднего, и в каждом движении сквозила быстрота, которую замечаешь не сразу. А лицо жило отдельной жизнью: подстраивалось под собеседника само собой, схватывало чужую мимику и отдавало её чуть смягчённой, так что человек невольно теплел, узнавая в чужаке старого знакомого. Глаза, карие и цепкие, снимали с человека мерку за секунду, как закройщик прикидывает, сколько уйдёт сукна. Пальцы длинные, лёгкие, одинаково привычные и к колоде карт, и чужому карману. Улыбка со щербинкой разоружала прежде, чем собеседник успевал насторожиться. Поверх всего прямо сейчас висело обтрёпанное платье «дона Сесара»: бархат заляпан, кружево на манжетах в клочьях. Осанку, впрочем, узник держал по-дворянски: за месяцы она въелась намертво. Тело уже и не помнило, что родилось простолюдином.

Левую ладонь уродовал старый ожог, гладкий, давно заживший. След того дня, когда в нём впервые проснулся Талант.

Думать о Таланте сейчас не стоило. Больно и без толку. Прикосновением Хоакин снимал с вещи её историю и тот чувственный отпечаток, что оставляли руки прежних владельцев. Свежее и сильное давалось легко, само всплывало на поверхность. Глубокое и давнее приходилось вылавливать, и тогда дар рвал его изнутри: из носа шла кровь, перед глазами плыло, а на самом дне он порой проваливался в обморок. На пике, оседлав отпечаток, он различал образы хозяина вещи так ясно, будто стоял у того за плечом. Живые разумы оставались ему закрыты: не менталист, не из тех, кто влезает человеку в голову. Читал он одно лишь мёртвое — металл, ткань, камень, дерево, всё, что молчит, но помнит.

Несмотря на этот дар ему не досталось ни академии, ни имени, ни места под солнцем. Сирота с редчайшей способностью в мире, где способность без родословной не стоит ломаного гроша. И Хоакин распорядился единственным, чем мог: обратил свой неогранённый алмаз в отмычку. Прочитав чужой фамильный перстень, он являлся в дом «пропавшим кузеном», знающим то, что знать ему не положено. Прочитав медальон вдовы, «вызывал дух» покойного мужа в роли медиума и повторял его словечки и привычки. За карточным столом всегда угадывал, чем ходили на прошлом ходу. Он играл роль графов, банкиров, наследников, всех тех, кем ему не позволили родиться, и играл так убедительно, что верили самые недоверчивые. Хоакин давно усвоил, что дворянство держится не на крови, а на умении вовремя и с достоинством соврать, что она у тебя голубая. В этом он был дворянином почище многих урождённых.

Сейчас зрителем был всего один человек — тощий сокамерник с глазами навыкате. Сидел он за кражу серебряных ложек и слушал байки Хоакина о похищенных коронах с восторгом того, для кого и ложки были потолком честолюбия.

— … и вот тогда, друг мой, я понял, что капитан стражи продан с потрохами, — вдохновенно врал Хоакин, привалившись к стене и взмахивая руками так, словно перед ним сидел не оборванец, а полный зал зрителей. — Я вынес из дворца дожа сапфир величиной с голубиное яйцо, прямо из-под носа у троих Архимагистров, и подменил его крашеным стеклом. Они спохватились лишь через месяц, когда стекло треснуло от жары. К тому времени я уже пил вино на другом конце света и целовал ручку одной герцогине, чьё имя мне не позволит назвать моя честь.

— Сапфир… с голубиное яйцо… — благоговейно повторил воришка, и рот его так и остался приоткрытым.

— С гусиное, я преуменьшил из скромности, — поправился Хоакин и подмигнул. — Скромность, друг мой, единственный мой порок. Все прочие я давно обратил в добродетели.

Враньё лилось из него без передышки, небылица цеплялась за небылицу, и ни единое слово не имело к правде ни малейшего отношения. Воришка глотал всё подряд. Хоакину это льстило, но гораздо больше помогало убить время. Вслух он молол одно, про себя же думал совсем иное, такое, чего не доверил бы и палачу.

Правда была проста и смертельна. Он влез в дом Бомонов, наследственных коннетаблей Наварры, под именем дона Сесара де Бомона. Родословную сочинил себе сам: будто род его идёт от дона Гастона, давнего Бомона, сгинувшего двести лет назад, а он, дон Сесар, последний тайно спасённый потомок этой угасшей, казалось бы, ветви, что вернулся предъявить права. Для нынешнего главы дома такой гость значил одно: нежданного соперника у наследства. Обычная работа самозванца, ничего сверх того.

Подвёл его, по обыкновению, не страх, а аппетит: вместо скромной поживы он замахнулся на долю наследства, и аристократы, почуяв угрозу кошельку, копнули его родословную всерьёз. Фальшивые бумаги, как ни ловко они были слеплены, тщательной проверки не выдержали. Мошенника раскусили. За одно это — простолюдин, обрядившийся дворянином, да ещё посягнувший на чужой древний титул, — полагалась плаха, и его быстро осудили, за закрытыми дверями, без лишнего шума. Самозванство он считал своим ремеслом и шёл на риск с открытыми глазами.

Беда подкралась с той стороны, откуда он её не ждал. Очутившись внутри дворца коннетабля, Хоакин по давней жадной привычке тронул висящий на стене родовой клинок, реликвию-артефакт, с помощью которого предок знатного рода, дон Тристан де Бомон, «закрыл собой пролом в стене Памплоны во время Великого Гона». Тронул, нырнул в историю металла, как ныряют в стылую воду, и увидел правду.

Пролом заткнул собой вовсе не Тристан. Заткнул его старший брат, дон Гастон, истинный наследник и подлинный носитель родового боевого Таланта Бомонов. А Тристан в горячке Гона, в дыму и крови, прирезал брата и забрал себе всё разом: подвиг, штандарт, титул, клинок. Хуже того, настоящий Талант угас вместе с Гастоном. Линия Тристана его не несла. Наследовать роду стало нечего, кроме лжи.

Хоакин расхохотался бы вслух, не сиди рядом зритель. Завзятый поддельный наследник напоролся на дом, чьё подлинное основание — точно такой же поддельный наследник, только с трупом за плечами. И его собственная фальшивка про потомка Гастона до озноба близко подобралась к настоящему положению дел. Соврал и угодил в самую сердцевину чужой тайны.

С тех пор дом Бомонов лгал дважды: о братоубийстве и о пропавшем родовом Таланте. Чужой Талант не наследуется, его можно лишь подделать обычной магией, а это дороже, мудрёнее и требует Эссенции, которую, впрочем, всегда удаётся докупить. Бомоны столетиями приобретали Эссенцию и нанимали магов изображать вместо себя родовую силу. По сути, дворянский дом держался на подписке, как захудалый журнал, и так же боялся дня, когда подписку перестанут продлевать. В мире, где статус подтверждают силой и ничем иным, разоблачение выжигало дом дотла.

Оттого нынешний коннетабль, дон Бельтран де Бомон, и не желал суда. Выродившийся, давно отрёкшийся от наваррских корней потомок, говорящий на кастильский лад и стыдящийся баскского языка собственных дедов, разумел простую вещь: открытый суд опасен. Психометрист на нём, при свидетелях, способен выболтать всё, что вычитал в клинке. Стало быть, никакого открытого суда, а лишь тихий труп.

Хоакин знал и то, как именно это устроят. Накануне, приняв из рук стражника жестяную миску, он прочёл с её края чужой страх и расчёт раньше, чем распробовал саму похлёбку. Вкус у новостей вышел отвратительнее, чем у баланды, что по здешним меркам говорило о многом. Кормили тут так, что даже Хоакин, человек без предрассудков, считывал прошлое миски с большой неохотой. Перевозку назначили на день энсьерро. Часть конвоя подкуплена. В праздничной давке, среди несущихся быков и пьяной толпы, «дон Сесар» сгинет от случайного рога или при «попытке к бегству», а люди Бомонов тихо доделают то, чего не докончит бык.

Времени оставалось всего ничего, и Хоакин занимался единственным, что умел в безвыходном положении, — высматривал, кого бы ещё обвести вокруг пальца, чтобы выторговать себе лишний день.

— Слушай, — доверительно обратился он к воришке, исчерпав запас баек, — ты ведь скоро на волю? За ложки много не дают. Я бы шепнул тебе, где в этом городе лежит клад, что я зарыл в лучшие годы. Поделили бы по-братски. А ты кинь весточку одному человеку. Услуга за услугу.

Воришка лишь испуганно затряс головой и отполз в дальний угол. Хоакин вздохнул: гусь беден и пуглив, проку с него ни на грош.

Наверху лязгнул засов, в коридоре зашаркали шаги, и узник мигом переменил личину. Лицо его сделалось простодушно-открытым, голос — тёплым и чуть заискивающим.

— Любезнейший, — окликнул он стражника, прильнув к решётке, — у вас удивительно располагающее лицо. Сразу видно человека чести. Послушайте, я ведь оклеветан, истинно оклеветан, и если бы вы только согласились передать одно письмецо нужному человеку, я бы озолотил вас так, что внуки ваши жили бы господами…

Стражник опустил миску, даже не повернув к нему головы. Лицо его не дрогнуло, осталось глухим, как стена, и в этом равнодушии Хоакин с тоской вычитал то, что знал заранее и без всякого Таланта: не подкупишь, не разжалобишь. Этому уже заплатили…

— А ведь я вас мог сделать богачом. Нет?.. Жаль. С вашим лицом честность — непозволительная роскошь.

Не обременённый избытком ума, стражник не уловил, в чём именно соль оскорбления, зато безошибочно почуял, что ему сказали нечто неприятное.

— Жри и помалкивай, — буркнул тот и убрался, унося последний клочок надежды.

Хоакин сполз на солому, прижал миску к груди и впервые за долгий срок не нашёл слов даже для самого себя.

По прошествии нескольких месяцев граф Феликс Строганов перестал чувствовать себя в Ордене чужаком. Прижился.

Большую часть времени он числился в магической академии Угрюма прилежным студентом и не отсвечивал. Отец перевёл его сюда под разговоры о замирении с тогда ещё просто князем Платоновым, и роль тихони молодой граф исполнял исправно.

Иногда же возникал другой Феликс. За несколько месяцев набралось шесть церемоний. Белая маска с золотой спиралью дремала в сундуке с вещами под замком, а графа грело ровное, сытое чувство причастности к тому, куда прочим хода нет. Орден за преданность не скупился. Через верных людей подвернулся жирный торговый контракт, завязались знакомства, на какие при ином раскладе ушли бы годы светских поклонов, а пару раз засиживался далеко за полночь ради того, что происходило в темноте, в одних лишь масках и под вином, снимающим последние запреты. Подобные… «активности» цепляли, и в этом молодой граф находил особый привкус удовольствия.

Механику он полагал разгаданной насквозь. Закрытый клуб пресыщенных богачей с театральными обрядами на потеху и недурными вечеринками вдобавок. Связи полезные, ни к чему по-настоящему не обязывающие. Опасного во всём этом Феликс не усматривал и усматривать не желал.

Приглашение пришло не так, как прежние. Не от приятеля Кантемира, не запиской через слугу, а лично, от той самой фигуры в жёлтой маске, что вела все обряды. Ведущий выловил его в толчее очередного вечера, увёл в сторону и заговорил вполголоса, и от этого тона по графской спине пробежал озноб.

— Ты доказал свою преданность, неофит, — произнёс человек в мантии. — Король-в-Жёлтом видит тебя. Мы хотим показать тебе Врата.

Феликс лишь что-то проблеял в ответ, почему-то растеряв всё своё красноречие. Ему указали путь. Оставалось только ему последовать.

Кантемир Ферзен перехватил его у входа в нежилое крыло.

— И что на этот раз? — храбрясь, бросил Феликс. — Опять полночь, опять латынь, опять кто-нибудь напьётся и уснёт в маске?

— На этот раз, Феликс, обойдёмся без вина, — старший товарищ не улыбнулся.

— Тогда я, пожалуй, разочаруюсь. Ради сухой латыни я и в академию хожу.

Ответа не последовало. Кантемир кивнул в сторону тёмного лестничного пролёта, а сам остался наверху.

Место оказалось незнакомым. Бальный зал особняка, свет, музыка остались наверху, а его повели вниз, в подвал, и узкая лестница уходила глубже, чем дозволено уходить честному погребу. Кладка явно знавала древние века. Тёмная, в липкой испарине сырости, с потолком до того низким, что рослому графу пришлось пригнуть шею. Светокамней тут не держали. По стенам коптили факелы с янтарным огнём, мерцали нехотя, вполсилы, и тени от них падали наискось, длиннее и вертлявее, чем положено теням от такого пламени. Сладковатый тяжёлый дух, наверху едва внятный, здесь сгустился до плотного и оседал прямо на языке. И холод. Тот самый стылый холод из-за запертой двери, возле которой Феликс как-то наткнулся на безмолвного стража с проступившей сквозь кожу спиралью.

Спирали караулили его и тут. Вырезанные в самом камне, десятками, сотнями, они ввинчивались одна в другую по стенам и сводам. Задержишь на них взгляд на лишний удар сердца, и начинает чудиться, что вся резьба медленно проворачивается против часовой стрелки.

В подвале собралось двенадцать человек. Все в масках, только маски эти отличались от привычных — тоже жёлтые, однако без узоров и позолоты, гладкие, с прорезями для одних глаз. Стояла тишина, какой наверху Феликс не помнил. Ведущий повёл обряд, и язык остался прежним, древним и непонятным, вот лишь слова в нём были иные, и тон иной. Не театральный, каким произносят затверженную роль на потеху залу. Настоящий. Сквозь чужую речь несколько раз пробилось слово — «Каркоза». Молодой граф почувствовал кожей то, чего не чувствовал ни на одной из весёлых церемоний: здесь верили в каждое произнесённое слово.

На алтаре лежал предмет. Не страшное существо, каким Феликс пугал себя по дороге вниз, а обычное зеркало. Почти обычное. Большое, плоское, из чёрного камня в оправе потемневшего серебра, и по оправе вились всё те же выгравированные спирали. «Зерцало», — всплыло в его голове устаревшее слово.

— Вот Врата Каркозы, — проговорил распорядитель, и голос его раскатился под низким сводом. — Король-в-Жёлтом видит нас через них, как мы видим Его звёзды. Те, кто коснётся Врат, будут отмечены. И когда придёт срок, они шагнут сквозь них. Каждый из нас возродится в вечности.

Двенадцать человек выстроились гуськом. Один за другим они подступали к алтарю, склонялись над чёрной поверхностью и прижимали к ней раскрытую ладонь. Спустя мгновение каждый вздрагивал всем телом, словно от удара. Бледнел. Покачивался, теряя на миг равновесие. Отнимал руку. Там, где ладонь касалась камня, проступала красная полоска и на глазах закручивалась в спираль, янтарно-красную, пульсирующую, тёплую.

Ведущий пояснял вполголоса, пока очередь подвигалась вперёд.

— То, что вы чувствуете, — заговорил он, переходя от одного посвящённого к другому, — это прикосновение Короля. Он берёт каплю вашей сути. Взамен оставляет знак. Это не рана, что заживёт и сотрётся. Это связь с высшим, и она пребудет навсегда.

Дошла очередь Феликса. Руки у него дрожали, и совладать с ними не выходило. Все одиннадцать смотрели на него молча, и взгляды эти из прорезей гладких жёлтых личин давили хуже любого окрика. Ведущий склонился к самому его уху и понизил голос так, что слова достались ему одному.

— Не бойся, — шепнул тот. — Он король, которому служили императоры.

Подчинившись его жесту, Феликс шагнул к алтарю и наклонился над Зерцалом, чтобы заглянуть в чёрную глубину. Своего отражения он там не нашёл.

В толще камня неспешно вращались спирали янтарного тумана, а за ними распахивалось небо. Чужое небо, тусклое, без солнца. По этому небу была рассыпана звёздная россыпь. Тёмные звёзды, чёрные крапины на бледном небосводе, не дававшие света, а вбиравшие его в себя и гасившие всё вокруг. Их насчитывались сотни. Двигались они медленно, по вытянутым спиральным орбитам, стягиваясь к незримому центру, который глаз отыскать не мог, а нутро ощущало безошибочно.

Оторвать взгляд Феликс не сумел. Зерцало дышало теплом, и жар этот доходил до него ещё прежде касания. К теплу подмешивалось другое ощущение, от которого волосы на затылке встали дыбом: будто из глубины кто-то смотрел на него в ответ. Не звёзды. Что-то за звёздами. Огромное, терпеливое, давно поджидающее своего часа.

«Если долго смотреть в бездну, то бездна начинает смотреть на тебя». Вычитанные в какой-то умной книжке слова всплыли в его голове.

Заминка тянулась дольше, чем дозволяли приличия обряда. Внутри у графа всё спуталось. Прижать ладонь означало возвыситься, окончательно войти в круг отмеченных, заполучить то, ради чего его и позвали. Отказаться означало… что? Отступать было поздно. Зерцало он уже разглядел, тёмные звёзды Каркозы запали ему в память, гладкие жёлтые личины обступили со всех сторон, а имя, которое здесь произносили всерьёз, ещё звенело в ушах.

Знал он теперь слишком много, чтобы ему позволили просто развернуться и подняться по лестнице на воздух. Что отказаться нельзя, ему объяснили не словами, а самой расстановкой: двенадцать человек, одна лестница, одна дверь. В таких случаях выбор обычно предлагают уже после того, как его сделали за тебя. И на самом дне сознания шевелилась мысль, в которой Феликс не желал себе сознаваться. Звёзды были красивы. Чужие, немыслимые, до жути неправильные, и при этом красивые…

Звало его именно то, что пряталось за ними. Звало не словами, а голым ощущением, посулом странного, тяжёлого покоя. Молодой аристократ глядел в чёрную глубину Зерцала, и где-то под рёбрами у него, помимо воли и наперекор ей, уже всё решилось.

— Я готов служить ему, — выговорил он осипшим голосом.

Ладонь легла на гладкую поверхность, неожиданно тёплую и податливый под пальцами, как живая кожа. На один удар сердца мир провалился: тёмные звёзды прыгнули ему в лицо, и нечто огромное, древнее протянулось к нему изнутри, нашарило и отняло кусок, о существовании которого граф до этой секунды не подозревал. А потом всё вернулось. Вернулось чужим. Краски потемнели на полтона, звуки притупились, будто их процедили сквозь войлок, и между Феликсом и целым светом провисла тонкая плёнка, наподобие запотевшего стекла, которое сколько ни три, всё равно не протрёшь.

Он отдёрнул руку. На ладони билась спираль, янтарно-красная и тёплая, такая же, как у всех, кто прошёл перед ним.

Ведущий, отступивший к двери, обронил ему в спину:

— Добро пожаловать. Король видит тебя.

Феликс выбрался наверх, через особняк, на ночной воздух. У выхода его поджидал Кантемир Ферзен, тот самый, что когда-то и привёл его в Орден. Граф хлопнул Феликса по плечу с ленивой ухмылкой посвящённого.

— Теперь ты один из нас, — сказал он.

Феликса трясло, и тёплый ночной ветер, бивший в лицо, унять эту дрожь не мог. Ветер пах летней пылью и дальним дымом, был ласков и привычен, и всё же не имел никакой власти над тем, что засело у графа под веками.

Тёмные звёзды Каркозы стояли перед глазами, не отступая и не тускнея, и держались там, даже когда Феликс зажмуривался и снова открывал глаза в надежде, что морок схлынет. Морок не схлынул. Спираль на ладони тихо пульсировала в такт чему-то очень далёкому и очень терпеливому.

Граф Виктор Алексеевич Меншиков вошёл в конференц-зал без четверти девять, последним, как и всегда. Совещания в головной конторе «Транзит-Содружество» начинались не по часам, а по его шагам в коридоре: заслышав их, двадцать два человека за длинным столом разом выпрямлялись и переставали шелестеть бумагами. Дверь он распахнул сам, обогнав секретаря на полкорпуса, прошёл вдоль стола и сел не во главе, а сбоку, у окна — за спиной у половины собравшихся. Он знал, что это нервирует подчинённых. Именно поэтому садился здесь уже двенадцать лет.

— Тверь, — бросил граф вместо приветствия.

Начальник северного направления Климов поднялся, держа сводку на отлёте, потому что вчера уже получил выволочку по этому вопросу.

— Триста седьмой конвой стоит под Тверью восьмой час, Виктор Алексеевич. Размыло гать у Воскресенского, объезд через Оршу добавляет…

— Сколько машин?

— Сорок две. Металлопрокат, груз не скоропортящийся, поэтому я счёл…

— Поэтому ты счёл, что можно не чесаться, — Меншиков постучал ногтем по столешнице, и звук вышел сухим, как щелчок взводимого курка. — Сорок две машины это больше сотни твоих зарплат за год. Купец ждёт груз к сроку, а не к тому дню, когда у тебя просохнет гать. Сапёрное отделение с клинской базы туда, гать перестелить к вечеру, конвою идти ночью с двойным охранением. Дальше.

Дальше шла перевалочная база под Коломной. Её директор, грузный Сухарев, встал, отдышался и начал издалека: про крановое хозяйство, про смежников, про то, что ещё при его предшественнике…

— Сухарев, — перебил Виктора Алексеевича, не повышая голоса, и в зале сделалось тише прежнего. — Вчера я задал один вопрос. Почему база третьи сутки держит шестьдесят машин на приколе. Мне не нужны мемуары о твоей жизни. Мне нужна цифра и фамилия виновного.

— Кран встал, ваше сиятельство. Запчасть везут из Нижнего, прибудет послезавтра…

— Когда заказали запчасть?

Сухарев замялся, и этой заминки хватило. Кулак графа обрушился на стол. Чей-то магофон подпрыгнул, кто-то из молодых референтов вздрогнул всем телом.

— Кран встал четверо суток назад, — голос Меншикова сорвался на резкий лающий крик, — а запчасть заказали позавчера! Двое суток шестьдесят машин жгли деньги, потому что ты ждал, что само рассосётся! Стоимость простоя удержу с тебя. Половину сверх того с твоего заместителя, который смотрел и молчал. Сядь.

Сухарев сел, вытирая лоб. Никто в зале не посмотрел в его сторону: смотреть на наказанного здесь считалось дурной приметой.

Коммерческий директор Брагин доложил о споре с Купеческой гильдией. Глава Купеческой гильдии Содружества Рябушкин просил скидку на южном плече, от Рязани до Астрахани, и намекал, что иначе часть грузов уйдёт на баржи.

— Куда уйдёт? — граф откинулся на спинку кресла, и впервые за утро в его голосе мелькнуло что-то похожее на веселье. — На воду? Баржа не ходит четыре месяца в году, регулярно ломается и ползёт против течения, как улитка в гору. Рябушкин это знает лучше нас с тобой. Скидки не давать. Дать отсрочку платежа тем двум домам, что кричат громче прочих. Пусть будут должны.

Брагин кивнул и записал. Меншиков смотрел поверх его головы, на карту во всю стену, где от Вологды до Астрахани, от Пскова до Благовещенска тянулись красные нити маршрутов. Тридцать тысяч машин ходили по этим нитям. Перевалочные базы в сотнях княжеств, ремонтные мастерские, охранные отряды в десятки тысяч стволов. Останови он эти нити, и межкняжеская торговля в центре Содружества встала бы за неделю, а через две купцы выли бы под окнами и подписывали что угодно. В этом и заключалась суть дела, которой не понимали ни Климов, ни Сухарев, ни даже умница Брагин. Деньги граф считал побочным продуктом. Настоящим товаром «Транзит-Содружества» была зависимость. Купец, выживающий на его конвоях, делал то, что говорил Меншиков. Князь, через чьи земли шёл маршрут, считался с Меншиковым. Снизу вверх граф смотрел только глазами; всем остальным он давно смотрел сверху вниз.

— Владимирское направление, — продолжил он. — Жилин.

Помощник по восточным маршрутам поднялся со сводкой. Объёмы за месяц выросли на одиннадцать процентов, новый склад в Коврове достроен, тариф согласован без торга.

— Из любопытного, ваше сиятельство, — добавил Жилин, переворачивая лист. — Ходят слухи, что у владимирского князя, который нынче великий, шло обсуждение нового проекта. Зовут железной дорогой. Дизельный тягач, вагоны, металлический путь от города к городу.

— Слышал, — Меншиков дёрнул подбородком, отмахиваясь. — Десятую такую причуду слышу за свой век. Узкоколейка от шахты к складу, прожект от скуки, игрушка для заезжих инженеров. Ни одна не доехала дальше чертежа. Что по страховым ставкам на муромском плече?

— Ставки прежние. Только тут, Виктор Алексеевич, не совсем причуда выходит, — Жилин понизил голос, как понижают его при дурных вестях. — Выпущенные под это дело облигации разобраны подчистую, а среди держателей называют князя Голицына, магната Демидова из Нижнего и Михаила Посадника. Бумаги видели мои люди у нижегородских писарей.

Граф открыл рот для следующего вопроса и не задал его. В зале стало слышно, как за окнами, одиннадцатью этажами ниже, гудит Тверская.

Голицын, Демидов, Посадник… Этих троих он знал лично, а не по газетам. Демидов не вложил бы и рубля в игрушку. Посадник удавился бы за копейку, не принёсшую прибыли. Голицын же вовсе не вкладывал денег, он взращивал только свою власть. Трое таких людей в одном перечне означали, что проект настоящий

— Совещание окончено, — Виктор Алексеевич поднялся. — Все вон. Жилин, папку по железной дороге на стол. Всё, что собрано, до последнего листка.

Зал опустел за минуту. Двадцать два человека поспешно вышли, не переглядываясь, прихватив документы и недопитый чай; за десять лет они выучили, что переспрашивать в такие минуты не стоит. Жилин положил тонкую папку на стол, поверх неё вторую, потоньше, и притворил за собой дверь.

Меншиков перебрался в свой кабинет, велел никого не пускать и разложил листы по зелёному сукну. Копии, снятые подкупленными писарями. Болтовня подрядчика, бравшего подряд на расчистку просеки. Обрывки сведений от окружения инвесторов, любивших прихвастнуть за коньяком. По отдельности всё это был мусор, и мусором оно лежало у Жилина уже несколько недель. Сложенное вместе, оно складывалось в цельную картину.

Маршрут: Угрюм, Владимир, Муром. Почти полтораста километров стального пути с выходом к Оке, а через неё к Волге. Две переправы через Клязьму, фермы заказаны Демидову, опоры ставят геоманты. Смета в четыреста тысяч рублей, и сто из них вложил сам новый Великий князь. Сроки воплощения проекта расписаны до недели. Держатели облигаций перечислены столбцом, имена их он услышал ещё ранее, но одно дело услышать три фамилии, другое — увидеть, как под них расписана смета в разделе поставщиков. От этой основательности у графа по спине пробежал холодок.

Двигатели делал Новгород, на основе судового дизеля. Корпус и ходовую часть собирала Москва, в мастерских Голицына. Особые детали и рунную оснастку давал Бастион самого владимирского князя, и руны эти, если верить подрядчику, резали расход топлива на треть.

Три Бастиона. Меншиков отложил лист и некоторое время сидел неподвижно, что случалось с ним реже, чем гроза в январе. Будь это затея одного человека, он знал бы, что делать: у одного человека всегда есть кредитор, которого можно перекупить, поставщик, которого можно прижать, чиновник, которого можно купить. Здесь не было ни того, ни другого, ни третьего. Кредиторы сами совладельцы. Поставщики сами в доле. Каждому из троих выгодно, чтобы дорога работала, и каждый из троих сидел в собственном Бастионе, куда не дотягивались ни деньги Меншикова, ни его люди. Перед ним лежало не предприятие. Перед ним лежала цепь.

Он взял ручку и посчитал то, что считал всю жизнь, плечо и время. Конвой из сорока машин шёл от Угрюма до Мурома полный световой день, колонной, со скоростью самой тихоходной машины, с погрузкой накануне, с вооружённым охранением и платой за каждый час пути и каждый ствол охраны, и это ещё по землям выскочки, где тот снёс внутренние таможни; на любом другом плече такой же перегон давился бы досмотрами на каждой княжеской границе. Состав из двадцати вагонов, если верить смете, увозил тот же груз за четыре часа. Без охранения: попробуй перехвати на дороге то, что несётся даже быстрее грузовика. Без его ремонтных баз. Без его машин. Купцу больше не требовалось приходить к Меншикову, кланяться в пояс, подписывать годовой контракт и помнить своё место. Купцу требовалось погрузить товары в вагон и выкинуть вопрос из головы.

Безусловно дорога не разоряла его вмиг. Тридцать тысяч машин никуда не исчезали, заволжские маршруты, минское плечо и весь юг оставались при нём ещё на годы. Эта единственная ветка была мелочью: одна нитка в полтораста километров против тысяч его собственных, на одном плече из сотен. Прижми её к остальной карте, и она терялась, как ручей в половодье.

Вот только расценивать её надо было не как единственную дорогу. Расценивать надо было то, что она доказывала. Все рельсовые прожекты, какие он пережил за свой век, дохли по одной причине: за каждым стоял один мечтатель с чертежом и пустым карманом, и до первого уложенного рельса дело не доживало. За этим стояли чужие карманы, три Бастиона разом, и проект переставал быть бумажной выдумкой. Этот тягач поедет. А единожды поехав и показав всем, свою ценность, он уже не остановится.

За первой веткой ляжет вторая, потом десятая, уже без него и поперёк него, и всякий князь, мелкий или крупный, захочет себе такую же. В результате проигран будет не маршрут Угрюм—Муром. Проиграно будет само ремесло возчика, медленно, на поколение вперёд, как когда-то ворвань уступила место светокамням. Лет через тридцать его грузовые конвои станут тем же, чем стали трубочисты и салотопни: промыслом, пережившим свою надобность. И необязательным окажется тогда не граф Меншиков, а всё, что он строил, до последнего гвоздя.

Необязательным. Ненужным…

Слово легло на ум, и от него потянуло застарелой злобой. Ненужным когда-то сделали его деда. Тот, будучи князем, правил Симбирском и правил неплохо, считая свою значимость такой же неотъемлемой, как кровь в жилах, пока собственный вассал не помог соседнему князю Сызранскому захватить ночью город. Деда не убили. Его выставили за ворота в без оружия, с семьёй и двумя сундуками, и в этом была особая мудрость победителей: мёртвого князя, ставшего мучеником, жалеют и слагают о нём песни, свергнутого так глупо — презирают и рассказывают о нём анекдоты. Виктор рос на этих анекдотах. Их пересказывали в гимназии у него за спиной достаточно громко, чтобы он слышал.

Его отец, Алексей Меншиков, начал с одного грузовика, купленного на остатки фамильных драгоценностей, и со злости, которой хватило бы на целый полк. За тридцать лет из одного грузовика выросла логистическая империя, а титул отец взял так же, как брал всё остальное, делом и расчётом. Годами он подставлял плечо князю Долгорукову: финансировал его реформы, ссужал деньги без расписок в худые месяцы, держал для него логистику, когда казённые обозы вязли в распутице, и закрывал глаза на просроченные платежи, пока другие подрядчики тянули должника в суд.

Князь расплатился графским титулом. Законно, по уложению, с грамотой и печатью, только старым родам не было дела до уложений: титул, взятый не кровью предков, а деньгами и услугами, в их глазах оставался купленным, как красиво ни оформляй грамоту. Аристократы старой крови презирали Меншиковых именно за это. «Купленный граф» был ярлыком, который Виктор слышал с детства, сперва в гимназических коридорах, потом в приёмных и на раутах, где его произносили уже не вслух, а взглядом. И каждый раз, когда очередной долговязый князь смотрел на него сверху вниз, в прямом смысле и во всех остальных, в Викторе что-то сжималось и просилось на выход.

Разбогатев, отец нашёл того предателя-вассала. К тому времени это был стареющий род, давно проевший полученную от нового господина награду и живший на заёмные деньги. Отец не стал посылать к ним наёмных убийц. Он поступил умнее. Через подставных лиц он скупил долги всего рода, до последнего векселя, перекрыл им кредит во всех банках, куда дотягивались его деньги, разорил их управляющих, перекупил их торговых партнёров и в назначенный им самим час предъявил всё разом к оплате. Род обанкротился целиком, с поместьями, мануфактурами и приданым дочерей, а кого не спасли родственные браки, те отправились в долговую тюрьму, и отец следил, чтобы выкупать их было некому. Сам вассал сгнил там на второй год. Всё вместе растянулось на семь лет, и отец не торопился умышленно, чтобы старик успел понять, кто и за что его раздевает.

Виктору было четырнадцать, когда отец впервые показал ему эти бумаги и объяснил, в каком порядке они выстрелили. Урок он усвоил с одного раза, как осознают боль от ожога. Значимость не дарят и не возвращают по душевной доброте. Её берут силой и держат, вцепившись зубами, если нечем больше. Кто однажды позволил отнять у себя вес, того затопчут, и правильно сделают.

Теперь значимость собирались отнять у него самого. На этот раз обходились без предательства и без выстрелов. Железная дорога отодвигала его сама, тихо и вежливо, как избавляются от отслужившей своё вещи.

Бить следовало сейчас! Не по дороге, как таковой, она ещё мелочь. По первому проекту, пока его ещё можно перечеркнуть, прежде чем за ним потянутся все остальные.

Ярость поднялась и осела внутри, не дойдя до головы. Он придвинул чистый лист и стал думать так, как думал всегда, когда прямой ход закрыт наглухо. Пережать нечего, кредитора нет, дорога пойдёт по чужой земле, под охраной чужих Стрельцов, под крылом трёх Бастионов, и любая грубая работа, любой налёт или поджог приведут к нему быстрее, чем просохнут чернила на приказе. Значит, работать предстояло чужими руками и за счёт чужих интересов, как работал отец, только тоньше.

Кому ещё эта дорога ложилась поперёк горла? Он начал писать. Плотогоны и баржевые товарищества, у которых рельсы отберут большую долю волжского транзита. Ямщицкие артели, которым конец придёт первым, хотя проку с них немного. Князья, мимо чьих земель прошёл маршрут и чьи таможни усохнут. Старая знать, для которой владимирский выскочка хуже чумы и которая обрадуется любому поводу осадить его. И отдельной строкой граф вывел Новгород. Двигатели делал Посадник, человек торговый до мозга костей, а у всего торгового есть своя цена и свои конкуренты.

Цепь крепка, пока крепко каждое звено. Звенья же бывают разные.

Вторые сутки дозор Стрельцов стоял на северном плёсе[1] Рыбинского моря, и вторые сутки сержант Лычков не мог отделаться от ощущения, что вода смотрит на него в ответ. Середина сентября выдалась стылой, по утрам мелководья у берега затягивало тонкой ледяной плёнкой, хотя днём в основном ещё пригревало. Рыбы в последние недели тут было слишком мало, сетей местные не ставили, и за двое суток над плёсом не пролетела ни одна птица. Тишина висела такая, что слышно было, как у соседней лодки вода лижет борт. Металл снаряжения холодил пальцы сильнее, чем положено по погоде, а оба приданных мага жаловались на покалывание в кистях, словно от крапивы, что сигнализировало присутствие Бздыхов. Местные звали эти места гиблыми и обходили десятой стороной. Иван, отслуживший на кромке Пограничья пятнадцать лет, в приметы не верил, зато верил собственной шкуре, а шкура с первого часа на берегу зудела, точно по хребту бегали муравьи.

Работала пока колдовская техника, не люди. Над плёсом по ровной сетке покачивались заякоренные буи-детекторы системы Арсеньева и Сазанова: железо, медь и кристалл Эссенции в каждом, диск ловит искажения вокруг немёртвой твари и шлёт импульс на берег. На командном пункте, в блиндаже из свежих брёвен, лейтенант Глазов вторые сутки сводил эти импульсы в карту дна. Лычков стоял у него за плечом и смотрел, как карта наливается отметками.

Приёмник стерёг молодой артефактчик Сёмин, из тех, кого технический директор Бастиона Арсеньев натаскивал лично, и за двое суток на берегу парень помянул учителя не раз. От него Лыков и услышал, что штука эта старше, чем кажется. Первый такой диск, если верить мастеру, своими руками ладил сам Великий князь, когда был ещё простым воеводой, а Угрюмиха обычной деревенькой на отшибе. Те же пластины, та же медь, тот же кристалл в серёдке, запечатанный медным узором. Только у него диски слали сигнал не на бумагу, а на колокол: полезет ночью тварь через околицу — кристалл вспыхнет, импульс уйдёт на куб, а куб сам ударит в набат. Так, сказывали, и спасали баб с детьми, покуда мужики добегут до тына. Арсеньев и Сазанов звон убрали и переработали назначение артефактов. Идея, выходит, княжья, её лишь повернули по-своему.

Лыков слушал вполуха, но в память отложил. Что нынешний хозяин восьми княжеств когда-то сам гнул медь в безвестной деревне, верилось туго и легко разом. Туго, потому что таких князей он за пятнадцать лет на кромке не встречал, все они на его веку держались подальше от горна и от грязи. Легко, потому что байки о том, как Великий князь месил ту же грязь, что и его бойцы, ходили по всему Пограничью, и в них, в отличие от прочих небылиц, сержанту отчего-то верилось.

— Сорок три очага, — произнёс лейтенант Глазов, ведя карандашом вдоль россыпи пятен. — Самое малое сорок три, и это только то, что сеть берёт уверенно. Северный плёс горит гуще всех остальных вместе взятых.

— А тут чего пусто? — Лычков ткнул пальцем в длинную полосу, где отметки обрывались.

— Не пусто. Глубоко, — офицер постучал карандашом по полосе.

— Ямы что ли?.. — понимающе протянул сержант.

— Ямы у тебя в огороде, Лычков! А в водоёме впадины или провалы.

— Вон оно чё…

— Да… Впадины до тридцати метров, импульс вязнет после двадцати. Контур скоплений сеть рисует, а нутро не видит. Что там и сколько там, отсюда не прочесть. Глядите, как ямы… Тьфу-ты, ну всё, теперь не отвяжется.…Ложатся: ровной лентой, с изгибами. Старое русло. А вот здесь, — карандаш обвёл место, где лента расползалась в широкое пятно правильных очертаний, — здесь они сходятся к чему-то квадратному.

— Городок там утоп, господин лейтенант, — подал голос от печки ефрейтор из местных. — Дед сказывал. На месте моря допрежь долина была, речка, городок при ней и сёла кругом. Потом паводок страшный пришёл, за неделю всё подняло. Кто не успел уйти, тот там и остался. Оттого место и гиблое, столько народу разом в воде сгинуло.

Глазов и Лычков переглянулись. Гнилые места твари любили, это знал каждый Стрелец, а места массовой гибели любили особо.

— Сетью больше не возьмём, — решил лейтенант. — Будем опускать зонды прямо в ямы… — тяжёлый вздох вырвался из его груди, — и снимать с грунта. Три точки, по убыванию глубины. Лычков, ваша лодка рабочая. Спуски короткие, начнём по темноте.

К полуночи рабочая лодка вышла на первую метку. Шли на вёслах, обмотанных тряпьём, лодка сопровождения держалась в полусотне метров позади. На ближнем берегу, напротив ямы, залегли два ударных звена с криомантом поддержки: если тварь полезет на мелководье, встречать её предстояло им. Лычков сидел на руле и считал то, что привык считать: людей и патроны. Восемь стволов на бортах, два мага, один ныряльщик. Маловато на сорок три очага, утешало лишь то, что воевать никто не собирался.

Молодой Овдокин уже сидел на банке раздетым до исподнего и дышал ровно, глубоко, прокачивая лёгкие. Лучшая дыхалка в группе и самая спокойная голова под водой. На груди у него тускло отсвечивал дыхательный амулет, резервуар на кристалле Эссенции, держащий у лица пузырь свежего воздуха. Минут на семь глубокого спуска, не больше, и эти семь минут задавали жёсткие рамки всей работе. На шее висел второй амулет, связной, в дополнение к рывковым сигналам по линю.

— Невзоров, давай, — вполголоса скомандовал Лычков.

Гидромант, сухой и длинный как палка, опустил ладони к воде, и Лычков скорее почуял, чем увидел, как над ямой умерло течение. Поверхность сделалась гладкой, как стол. Следом за дело взялся Зимин: криомант обнял водолаза за плечи, и по коже Овдокина побежал сизый налёт, переохлаждённая рубашка у самого тела, гасящая живое тепло. Тварь чует жизненную силу и кровь, объяснял Зимин ещё на берегу, а подо льдом не чует ни того, ни другого.

— Пошёл, — сказал Лычков.

Овдокин перевалился через борт без всплеска, принял зонд, бочонок на лямках с кристаллом в торце, и ушёл по грузовому линю вниз. Лычков держал верёвку в кулаке и слушал амулет. Обе магии теперь горели в полную силу, и каждый, кто сидел в лодке, понимал, что это значит: для всего, что водится внизу, лодка светилась сейчас, как костёр среди ночного поля. Несуществующие песочные часы начали обратный отсчёт.

— Грунт, — глухо доложил амулет голосом Овдокина. — Ставлю зонд… Стоп. Тут не грунт.

— Доклад! — потребовал Лычков.

— Дерево под руками. Тёсаное, — в голосе водолаза не было паники, одно ровное удивление человека, привыкшего докладывать что есть. — Венец сруба, мохом порос. Дальше кровля провалена… колесо какое-то. Колодезное, что ли. Я на избе стою, сержант. На крыше избы… Зонд поставил, пишет.

Лычков молча загнул палец: первая минута из семи. Амулет шуршал ровным дыханием.

— Они тут, — сказал Овдокин после паузы. — В соседних избах на стропилах сидят. В проёмах. Не шевелятся, смотрят… Илом смотрят, глазниц нет. Худые, вздутые. Десятка два вижу, дальше темно.

— Зонд?

— Пишет… Дописал.

— Наверх, — Лычков потянул линь, и на корме разом подобрались двое стрелков.

Овдокина втащили через борт на счёте «пять минут двадцать», когда Невзоров уже цедил сквозь зубы, что снизу к месту спуска неспешно стягиваются крупные тела, идут на магию, как мотыль на свет. Водолаз стучал зубами, пальцы его были синими и не гнулись; Зимин снял с него стужу и принялся растирать ему кисти со сноровкой человека, делавшего это сотню раз. Оба мага защёлкнули на запястьях аркалиевые цепочки, и Лычков физически ощутил, как лодка погасла, перестала светиться для дна. Только тогда взялись за вёсла.

На вторую метку пришли уже погашенными, отдышались, и едва маги сняли аркалий и зажглись для спуска, Невзоров вскинул голову.

— Внизу неспокойно, — гидромант держал ладонь над водой, как над печью. — Идут по дну. Широко идут, цепью, через руины. Не к нам… поперёк. Прочёсывают.

Амулет связи отозвался голосом Глазова с берега: сеть показывала то же самое, масса не отсиживалась в гнёздах, а ползала по ямам. Лычков пожевал губами и велел работать. Спуск вышел дёрганый. Овдокин успел поставить зонд среди затопленной улицы и доложить, что стоит между частоколами, у заваленного сруба, и что твари здесь набито гуще прежнего, в каждом подклете[2], в каждом проёме. На четвёртой минуте гидромант Невзоров рванул ладонь от воды и потребовал подъёма, не объясняя; водолаза выдернули, маги защёлкнули аркалий, лодка ушла с метки длинными тихими гребками.

— Что там?.. — спросил Лычков уже на отходе.

— Бздыхи повернули, — неохотно ответил Невзоров. — К нам пошли. Раньше, чем должны были почуять.

Лычков промолчал, но про себя отметил недоброе. Бздых — хищная тварь, тварь всегда охотится, это он знал лучше многих, но охотится она глупо и жадно. Бежит на тепло и кровь, тычется наугад, пока не наткнётся на добычу носом. Эти шли иначе. Шли цепью, ровным гребнем через руины, прочёсывали дно так, словно им приказали, и повернули к лодке раньше, чем человек на дне мог бы их раздразнить. Не голодная слепая хватка, а целенаправленный поиск. Группа работала чисто, придраться было не к чему, и всё-таки осадок лёг на душу, как ил на дно.

Третья яма была последней, самой глубокой и самой жирной по карте, то самое квадратное пятно, сердце утонувшего городка. Подошли за два часа до рассвета. Маги зажглись, Овдокин ушёл вниз, и с первых же секунд его доклад зазвучал иначе.

— Стена подо мной… каменная кладка, вверх уходит. Это колокольня, сержант. Церковь тут стоит, из дна растёт, — амулет дышал чаще обычного. — Кругом площадь. Избы по кругу, кольцом, как ставили… И всё это… всё обросло. Как короста на ране, сплошняком. Они везде. Ставлю зонд.

— Ставь и дуй наверх, — Лычков перехватил линь поудобнее.

— Зонд пишет… — Овдокин осёкся, и пауза вышла длиной в удар сердца. — Они не сидят. Они сходятся. Все разом, со всех сторон, ко мне…

— Снизу масса! — Невзоров не доложил, а вскрикнул, отшатываясь от борта. — Единым валом прёт, под лодку!

— Отступайте! — рявкнул в амулете лейтенант Глазов.

— Тяни! — взревел Лычков, и линь обжёг ему ладони.

Вода вокруг бортов вскипела. Первый трухляк перевалился через планширь раньше, чем кто-то успел выстрелить: вздутый, в зеленоватой слизи, с глазницами, забитыми илом, он вцепился в ногу ближнего стрелка, и того спасло лишь то, что сосед отсёк твари башку ударом топора. Дальше всё слилось в грохот. Автоматный огонь рвал лезущих в клочья, отделение било в упор, почти не целясь, потому что целиться не требовалось, твари пёрли отовсюду. Зимин, выкрикнув что-то злое, выплеснул остатки сил: по планширю с хрустом выросли ледяные шипы, а вокруг корпуса легла корка, отжимающая воду, и лезущим стало не за что цепляться. Невзоров широкими взмахами опрокидывал водными валами тех, кто всполз, смывая их обратно. С ближнего берега в створ ударили звенья прикрытия, трассеры стелились над самой водой, и криомант поддержки морозил мелководье, но до лодки, стоявшей над тридцатиметровой ямой, им было не достать. Лодка отбивалась, как могла.

— Овдокин у борта! — крикнул кормовой, и Лычков, бросив руль, метнулся туда.

Каким чудом ныряльщик пробился на поверхность, сержант не понимал, но был рад до трясучки. Радость, увы, продлилась недолго. Овдокин уже наполовину перевалили через планширь, рука его слепо шарила по банке, ища опору, и тут из пены у самого борта поднялось то, чего Лычков прежде не видел. Тварь была крупнее прочих вдвое, Стрига, перекорёженная, в костяных наростах и хитиновых пластинах, густо обросших ракушкой; меж наростов мотались клочья бурых водорослей, из щелей панциря сочилась муть. Перехлестнувшись через борт, она сгребла Овдокина поперёк туловища и рванула на себя разом и за линь, и за ногу, сдирая с неё кожу. Лодку вздыбило одним концом в воздух, едва не опрокинув.

Двое стрелков повисли на водолазе, третий рубанул тесаком по панцирю с такой силой, что от удара отлетел кусок брони и брякнул о доски, четвёртый всадил очередь в упор, туда, где у твари полагалось быть шее. Тварь даже не вздрогнула. Линь лопнул с гитарным звоном, чьи-то пальцы сорвались с мокрого плеча, и Овдокин ушёл за борт спиной вперёд, не вскрикнув. Лодка упала обратно на поверхность озера в брызгах воды и кроваво-чёрной пены.

— Серёга! — заорал кто-то не по уставу.

Амулет связи булькнул на общей волне и смолк. Лычков перегнулся через покрытый льдом планширь и увидел лишь чёрную воду, сомкнувшуюся без следа.

— Аркалий! — он сорвал голос. — Маги, аркалий, мать вашу!

Зимин и Невзоров, оборвав плетения, защёлкнули цепочки, и лодка погасла, начав судорожно отплывать. Перемена случилась не вдруг, твари лезли ещё с полминуты, по инерции, а остались позади. Стрельба с берега смолкла. Стало слышно, как с бортов лодки капает вода.

Зонд третьей ямы остался на дне, но данные его ушли на приёмник. Овдокина искали до рассвета, насколько хватало смелости держать у воды хотя бы фонари. Не нашли ничего, ни тела, ни амулета, ни обрывка линя. Как с теми пропавшими судами, о которых рассказывали в Угличе. Ни одного тела с них так и не подняли.

На берег возвращались молча. Зимин баюкал руки с побелевшими, тронутыми обморожением пальцами, Невзоров сидел серый, постаревший за ночь лет на десять. Лычков смотрел на воду и складывал в голове то, для чего у него не хватало учёных слов. После первого же спуска твари принялись рыскать по дну, будто знали, что люди вернутся. К третьей яме они уже не рыскали, они ждали в засаде и ударили разом, единым кулаком, прицельно под лодку, и водолаза взяли не случайной хваткой, а как берут языка, рывком и без шума. Не даром Стрельцы-ветераны говорили, что Бздыхи умнее, чем кажутся. Возможно хотели обратить ныряльщика, чтобы понять людской замысел…

Так или иначе, бездумные твари так не охотятся. Так охотятся твари, за которыми кто-то стоит. И ещё одно не давало сержанту покоя, самое, пожалуй, поганое: гнёзда в сердце ямы стояли ровным кольцом вокруг большого посередине, избы вокруг площади, церковь в центре, и в этой ровности было что-то от строя. От гарнизона, разведённого по постам.

Барон Пожарский принял доклад в лагере под Муромом на следующий день. С командного пункта уже свезли карту сети и зондовые записи всех трёх ям; на стол легли мешок с Эссенцией, вынутой из положенных у берегов тварей, и мешок, из которого Лычков выложил отколотый кусок панциря Стриги. Под ракушечной коркой темнела пластина, на кость не похожая, скорее на хрящ, наросший поверх костяной основы. Брони такой у Бздыхов прежде не водилось, это Лычков знал твёрдо.

Докладывая, сержант по привычке ждал казённого разбора, сколько убили, сколько Эссенции сдали, отчего потеряли бойца. Барон слушал иначе. Он расспрашивал, как именно цепь шла по дну на второй яме, поперёк или вдоль русла. С какой стороны масса пошла на лодку и сходилась ли она с дальних гнёзд или поднялась из ближних. Как стояла колокольня относительно кольца изб и какая из ям горела на карте ярче до спусков. Такие вопросы задаёт не штабная крыса, понял вдруг Лычков, такие вопросы задаёт человек, сам деливший с тварьём один воздух.

Потом командир взял обломок панциря. Взял странно, не разглядывая, а ощупывая, пробежал пальцами по хрящевой пластине, по костяной подложке под ней, прикрыв глаза, словно читал кончиками пальцев то, чего не видно глазами. Положил обломок на карту сети, рядом с квадратным пятном, и надолго застыл над кольцом очагов, обнимавшим центральную отметку.

— Гляди, как легли, — барон обвёл пальцем кольцо отметок. — Густо по краю, узлом в середине. Гнёзда так не нарастают, сержант. Так их расставляют для охраны. Жнец там. К лысой бабке не ходи…

Лычков ничего не ответил. Сказано было то самое, что он всю обратную дорогу таскал в себе, не умея выговорить.

Выходя, Лычков обернулся с порога. Обломок панциря лежал на столе, тяжёлый, обросший ракушкой, и с него на бумагу натекла тёмная лужица. Сержант думал вовсе не о нём. Он думал о том, что у Овдокина под Угличем осталась мать и что хоронить ей будет некого.

Полог палатки упал за его спиной.

— И какая же?..

— А такая, Прохор Игнатич, что чтец наш сидит в каменном мешке, — Коршунов перестал скрести затылок и выпрямился. — В памплонской тюрьме, получив смертный приговор. Доигрался, голубь сизокрылый. Влез в дом тамошних коннетаблей, Бомонов, под чужим именем и дворянским титулом, разбогатеть хотел. Раскусили его недоумка. А у них, как и везде, за такое простолюдину одна дорога, на плаху.

— Когда казнь?

— В том и заковыка, княже, — барон подался ближе. — Мои люди купили писаря в тамошней управе и подняли бумаги. Судили чтеца тихо, за закрытыми дверями, без газетчиков, и приговор скорый — голову с плеч. А перевозку из тюрьмы назначили аккурат на день их большого праздника, Сан-Фермина, когда по улицам быков гоняют и весь город пьян до изумления. И что за дичь быков гонять?.. — задумчиво протянул он. — Так вот, везти приговорённого через этакую кутерьму, когда можно в иной день. Вот что мне не по нутру. И суд больно скорый, да тихий. Слишком много хлопот ради рядового жулика, и все хлопоты к тому, чтоб обошлось без лишних глаз. Чую запах подгоревшей каши: видать, узнал он у них в доме чего-то такого, с чем живым выпускать нельзя. А когда от человека хотят избавиться без шума, праздничная давка — первое дело.

— А чего тогда в камере по-тихому не прихлопнут?

— Бомоны род крупный, но не главный в Памплоне. Тюрьма не их, городская, и узник, пока сидит, под надзором Маркиза Памплоны, не их. Удави они его в камере, спросят с тюремщиков, пойдёт дознание, чужие глаза в их делах. А на перевозке арестант уже как бы ничей: тут тебе и быки, и пьяная толпа, и сотня случайностей. Бык поддел, толпа растоптала — поди разбери, чей умысел. Концы в навоз, в смысле, в воду, виноватых нет.

— Законные пути есть? — спросил я, заранее зная ответ.

— Никак нет. Выкупить нельзя, выдачи требовать не с чего, Наварра нам никто, и мы ей никто. Просить — значит подсказать, что человек кому-то нужен, и его удавят в камере той же ночью, наплевав на риски. Окно одно: брать в хаосе, на перевозке, в самой гуще праздника. День известен, маршрут мои соколики срисуют за сутки.

Расклад складывался простой и скверный. Единственный во всём известном мире чтец, ключ к врагу за искусственным Гоном, доживал последние дни в чужой каменной клетке, и вытащить его можно было лишь одним грубым способом — отбить силой посреди праздника. Всё во мне противилось такой работе тайком, но иного хода мне не оставляли, а отдавать тварям единственную ниточку я не собирался.

— Вывозить как? До Иберии добираться через полконтинента.

— А вот тут нам подфартило, — Коршунов вытянул из-под первой папки вторую, потоньше, и подвинул ко мне. — Справку резидентура составила. Иберия по части порталов, доложу я вам, пустыня пустыней.

Я раскрыл папку. Аналитическая записка была написана сухо и толково, как и приучил писать глава разведки свою контору. Бастион Бильбао, что на баскском берегу, стояло на китобойной ремесле. Столетиями тамошние мореходы били кита от родных вод до полуночных льдов, а Бастион перетапливал ворвань, китовое масло, на котором держалась добрая половина тогдашнего хозяйства: свет в лампах, смазка в станках и часах, мыло, кожи, а спермацет из кашалотовой головы шёл по цене серебра. Потом светокамни убили ворвань как светильное масло, техномагические смазки добили её в механике, дольше прочего держался дорогой спермацет, на нём город и доживал. Заказы иссякли, Бастион сполз в ничтожество, правителя при нём не осталось. Сносить его никто не стал: коалиция Бастионов выжигает лишь то, что грозит её монополии, а умирающее захолустье не грозило никому.

Так и стоит — салотопни ржавеют, доки пусты, во дворах белеют китовые рёбра, а в мёртвом сердце города на холостом ходу тлеет генератор, и единственный на весь полуостров портал мерцает на самой малой мощности. Стеречь умершее захолустье охотников нет, оттого окно это давно облюбовали контрабандисты и чужие разведки, и слот перехода покупается у тамошней береговой братии за разумные деньги, без бумаг и без вопросов.

Логику за этими строками я достроил сам. Записка отвечала, отчего Бильбао сдох, но не отвечала, отчего на весь полуостров не нашлось ему замены, а это я знал и так. Портал держится на техномагическом генераторе, генераторы ставят только при Бастионах, а нового Бастиона в Иберии не появилось и не появится. Полтораста лет назад кастильский инфант Альфонсо попробовал поднять свой в Толедо, на контрабандных чертежах и беглых мастерах. Коалиция Бастионов стёрла его стройку в пыль за четыре месяца и пустила самого инфанта по миру, без земель и без трона. Охотников повторять с тех пор не сыскалось. Оттого на весь полуостров, что баскский берег, что наваррские земли, что кастильские, и тлел один-единственный живой портал, тот самый доходяга из Бильбао.

Что же, для моих целей мёртвый город годился лучше живого.

— Сколько от Памплоны до Бильбао?

— Километров сто шесятьдесят, часа два хорошим ходом, — отрапортовал Коршунов. — Обе точки в баскских землях, дорога старая, Бздыхи шалят, как и везде, но справимся. Слот на прыжок местная резидентура сторгует, машины подготовим быстро.

Я закрыл папку. Решение было принято, оставалось его произнести. Наваррский закон, чужая юрисдикция, чей-то смертный приговор: всё это весило меньше пера против того, что лежало на другой чаше. След к врагу, вероятно устроившему искусственный Гон, убившему Потёмкина и де Понтиака, а также, укравшему кристалл из Абсолюта.

— Добро, — сказал я. — Берём силой на перевозке. Остриём пойдёт Федот с гвардейцами, возьми столько людей, сколько нужно. С твоей резидентуры наводка, явки, машины на маршруте и выкупленный слот в Бильбао. И передай всем причастным: красться и переигрывать тамошних ловкачей в их игры мы не будем. Ударить быстро, взять, уйти. Чисто, без следов, желательно без трупов, не считая тех, кто сам напросится.

— Вот это по-нашему, — Родион сгрёб обе папки и поднялся. — Капитан Коршунов и не такие свадьбы играл, Прохор Игнатич. Тамада из меня записной!

Барон коротко поклонился и вышел, и по тому, как бодро стучали в коридоре его ботинки, я понял, что заказ ему по душе.

Аркадий Шереметьев утонул в глубоком кресле, придвинув отёкшие ноги к самому огню, и грел в ладонях бокал хозяйского коньяка. Третий за вечер. Оттого и камин чудился ему не пламенем в каменном закутке, а старым покладистым приятелем, который ничего не просит и не пристаёт с расспросами. Комнаты ему отвели в дальнем крыле, за двумя поворотами коридора и тяжёлой дубовой дверью, и эта оторванность от парадных залов, поначалу резавшая самолюбие, со временем обернулась лучшим из здешних удобств. Тут его не видел никто. Тут он наконец-то перестал вздрагивать от каждого скрипа половицы.

Борода за полгода отросла густая, с проседью, и перекроила ему лицо до неузнаваемости. Раньше он брился у личного цирюльника по утрам, выходил гладким и розовым, словно поросёнок к празднику. Теперь из зеркала смотрел незнакомый степенный господин — советник по торговой части, дальняя родня хозяина, прибывшая с востока поправить дела. Бумаги выправили надёжные люди за солидную плату, бумаги чистые, не подкопаться. К новому имени он притёрся так, что о прежнем вспоминал с заминкой, как о ком-то постороннем и давно отпетом.

Аркадий Фомич отхлебнул, погонял коньяк по нёбу и довольно сощурился. Хозяин, что и говорить, дрянь порядочная: мелкий, пугливый, с вечно бегающими глазками и влажными ладошками. Сидит под боком у герцога, греется от чужого костра, а сам и шагу не сделает без оглядки.

В итоге у Шереметьева выработалась за прошедшие месяцы стройная система. Герцога Габсбурга он боялся, хозяина дома презирал, Гильдию старался не вспоминать вовсе, а Платонова не упоминал даже мысленно — на случай, если мысли всё-таки кто-нибудь читает. С такими, как Платонов, лучше перестраховаться.

Причина такого отношения к человеку, помогающему Аркадию в трудную минуту, была проста. На своём веку он перевидал людей покрупнее, и этого приютившего его дворянчика про себя звал не иначе как ничтожеством. Знал он за хозяином и кое-что погуще трусости — такое, от чего даже его, тёртого, слегка мутило. Тот грешок их и спаял. Не из милосердия же немец пустил под крышу беглеца с чужой родины.

Зависимость, правда, держала за горло обоих, и свою половину Шереметьев понимал отчётливо. Без этих стен он превращался в ничто. В медлительную, заплывшую жиром мишень, которую рано или поздно отыщут. А за оградой с битым стеклом по гребню, за хозяйскими псами и карабинами охранников ему дышалось вольно, а спалось ещё лучше.

Самое потешное — искать его, чего доброго, давно бросили. От Гильдии остались одни головешки: Соколовский забился в какую-то нору со своими опытами да склянками, совет либо переловили, либо перебили, а он, Аркадий Фомич, бумажная душа без единого кровавого пятна на манжетах, выскользнул из-под удара по чистой случайности. В тот вечер, когда буйный князь Платонов разбирал московский штаб по кирпичу, судьба увела его прочь по какой-то пустяковой деловой встрече, и пустяк этот спас ему шкуру.

Шереметьев ведал закупками. Именно через его руки шли подопытные, выкупленные из долговых ям — отметить в описи, свести колонки, передать дальше в одно из учреждений Гильдии или её дочерних структур. Забирать чужие жизни его и не тянула никогда. Тошнило от одной мысли, что под ногтями окажется чужая кровь, тогда как у него под ногтями оставались всего лишь чернила.

Полено в камине лопнуло, выплюнув рой искр, и одна из теней в углу качнулась не в лад с огнём. Аркадий скосил глаза, свёл брови, но пламя уже улеглось, и тень вернулась на место как ни в чём не бывало. Сквозит, не иначе, в такой развалюхе тянет из каждой щели.

Он поёрзал, угнездился поглубже. Весь вечер на грудь давила какая-то муть, беспричинная, без названия. Должно быть, переел за ужином, оттого желудок и капризничает, а к старости капризничает уже решительно всё, от желудка до коленей, ноющих по утрам на перемену погоды. Аркадий приложился к бокалу как следует, чтобы прогнать эту тяжесть, и почти преуспел.

Дверь в коридор скрипнула. Тихонько, чуть слышно, ровно как от того же сквозняка. Он даже не обернулся. Прислуга шастает, дело обычное. Он смотрел в огонь и прикидывал, что завтра велит подать к обеду тех маринованных угрей, которых здешний повар, на удивление для немца, готовит совсем недурно.

— А борода-то тебе не идёт, Аркаша, — прошелестела темнота за его спиной женским голосом.

Бокал в его пальцах вздрогнул, и коньяк плеснул на колено.

Незадолго до этого Раиса Лихачёва стояла в тени садовой ограды и читала чужой особняк, словно крепость перед приступом. Резидент Коршунова, что привёз их сюда из центра города, выложил по дороге всё, что нарыл за месяц, высадил их у глухого края парка и отъехал ждать к загородному шоссе. Дальше группа шла одна.

Дом стерегли плотнее иной государственной границы. По периметру через ровные промежутки торчали посты, на каждом по двое часовых с автоматами или ружьями и тревожными амулетами на груди. Между подстриженных кустов и мраморных вазонов вышагивали патрули с собаками. На втором этаже горели окна, на первом тоже, в людской кто-то ещё не угомонился. Следящие плетения на гребне стены она нащупала чутьём ещё с дороги — тонкую паутину, готовую отозваться на всякого, кто полезет через камень.

Лезть через камень Раиса не собиралась.

— Готов? — выдохнула она одними губами.

У самой земли колыхнулась тьма, и из неё блеснули два жёлтых глаза. Кот. Поджарый облезлый кот, каких у любой кухни вертится с десяток. Только этот тянул на вес куда внушительнее обычного, и понимания в жёлтых его зрачках застыло слишком много для бессловесной твари. Если бы кто-то решился взять его на руки, то узнал бы об этом первым и, скорее всего, последним.

Она тронула его загривок. Шерсть отозвалась жёсткая, живая, тёплая под пальцами, и от этого тепла, как всегда, чуть отпустило в груди.

— Посты по углам, — шепнула она. — Псы на западной дорожке. Иди по восточной, вдоль клумб, к чёрному ходу. Внутри встречу. Не геройствуй.

Матвей в форме кота фыркнул, что у него означало нечто между «знаю» и «не учи учёного», прижал уши и потёк вдоль ограды бесшумной серой каплей. Патрульный прошёл от него в трёх шагах, и собака даже носом не повела: кошкой пахло, кошками тут несло отовсюду, до кошек немцу дела не было. В этом и состояла вся гениальность маскировки. Дворня заметила бы чужого человека, чужую собаку, даже чужую тень, но лишний кот во дворе вызывал ровно ноль вопросов и одну миску, выставленную сердобольной кухаркой.

Раиса проводила мужа взглядом, отступила глубже под разросшуюся тую, вжалась спиной в шершавый ствол и опустила веки.

Изнанка приняла её, как всегда, холодным беззвучным объятием. По эту сторону теней мир выцветал и плющился, свет жил здесь бледной памятью о себе, а очертания вещей плыли, точно отражения в стоячей воде. Из тени туи она шагнула в тень ограды, из тени ограды — в тень вазона посреди двора, из вазона — в густой мрак под навесом крыльца. Часовые её не видели и видеть не могли: для них она оставалась прорехой в воздухе, сгустком сумерек, дрожью над остывающей дорожкой. Тенебромантка ранга Мастера третьей ступени, такой ранг она набрала за прошедшие годы, просачивалась сквозь чужую охрану, как вода просачивается сквозь песок, не тревожа, лишь протекая.

У чёрного хода её дожидался знакомый кот. Раиса вынырнула в тесном тамбуре между кухней и кладовой, и тут же из темноты бесшумно распрямилась человеческая фигура. Облик Матвей сменил так же запросто, как меняют рубаху, — миг, и вместо кота высился широкоплечий мужчина в тёмном, и только глаза его в полумраке отливали чем-то нечеловеческим.

Дальше двинулись вдвоём, и двигались долго. Путь был коротким, да дом не спал, и каждую обжитую комнату приходилось обтекать по стенам, по углам, по закуткам, куда не дотягивался свет ламп. Дважды мимо протопала прислуга. Раз навстречу выплыл сам хозяин в халате, прошлёпал в уборную, зевая и почёсывая брюхо, и Раиса, втиснувшись в тень от портьеры, успела разглядеть его в упор: рыхлая физиономия, мокрые губы, глазки, бегающие даже спросонья. За плечом её Матвей окаменел, и кожей она ощутила, как стянулись его мышцы. Метаморф терпеть не мог мелких подлецов до скрежета зубовного. Хозяин проплыл, ничего не заметив.

Комнаты Аркадия отыскали по описанию, которое Коршунов добывал без малого месяц. За дверью трещал камин, старик сидел спиной, разморённый, с бокалом выпивки, и пялился в огонь.

Лихачёва ступила через тень в углу. Дверь тронула самую малость, для виду, чтобы он списал на сквозняк. Матвей остался в коридоре стеречь.

Стоило ей поприветствовать его, как бокал в чужой руке дрогнул. Старик начал поворачиваться, медленно, всей грузной тушей, и закончить движение она ему не дала. Шагнула из тени, перехватила сзади за шею сгибом локтя, не сдавливая горло до удушья, а лишь намекнув, до чего это просто, и второй рукой прижала к дряблой щеке под бегающим глазом холодный клинок из Сумеречной стали.

— Тихо, — выдохнула она ему в ухо. — Не ори. Не дёргайся. Тогда поживёшь ещё чуток.

Он замер. Дышал со свистом, часто, и от него шибануло коньяком и стариковским запашком. Кричать он не стал, трус сперва взвешивает, нельзя ли сторговаться.

На пороге возник Матвей, кивнул: в коридоре пусто. Раиса коротко глянула на мужа, чуть сместила захват и придавила старику шею сбоку, там, где бьётся артерия. Аркадий обмяк через пару ударов сердца — не убитый, всего лишь погасший на минуту, как задутая свеча. Матвей закинул его на плечо, как куль с мукой, а она положила ладонь ему на плечи и увела всю троицу в изнанку.

Пассажиры по ту сторону теней замедляли её — не сказать чтобы тяжело, скорее хлопотно: мёртвое серое марево липло к чужому живому телу, цеплялось, тянуло назад, и волочь сквозь него приходилось внимательнее, чем себя одну. Старик в изнанке окончательно обмер, глаза закатились, и Раиса этому беспамятству только обрадовалась: живой пассажир в царстве теней норовит заголосить, а голос здесь манит то, на что глядеть не стоит.

Вынырнули на родовом кладбище за домом, в склепе, который резидентура Коршунова присмотрели заранее. Каменный мешок с толстыми стенами, ни окошка, ни щели, низкий свод над головой, и парочка чужих мёртвых предков вдоль стен. Снаружи покосившиеся плиты, плющ, тишина. Сюда не совались ни патрули, ни псы — мертвецам караула не полагается. Здесь можно было разговаривать в полный голос, и наружу не пробилось бы ни звука.

Матвей опустил старика на каменный пол, к подножию чьего-то саркофага. Раиса свернула колпачок флакончика с нашатырём и сунула ему под нос. Аркадия передёрнуло, он закашлялся, замотал головой, очнулся и, разлепив глаза, обвёл диким взглядом сводчатый потолок, латынь на плитах, паутину по углам. Сообразил, куда попал. И заскулил.

— Деньги, — забормотал он скороговоркой, цепляясь за слова, как тонущий за доску. — У меня деньги, много, отдам всё, скажу, где спрятано, только не…

— Помолчи-ка, — оборвала Раиса.

Она присела перед ним на корточки, вровень с лицом, и вынула из внутреннего кармана флакон тёмного стекла. Матвей тем временем достал магофон в особом чехле, чтобы тот не фонил магией на всю округу, и нажатием запустил запись. Князь распорядился ясно: слово в слово, под запись.

— Что это? — старик уставился на флакон, и зрачки расширились от нового, отдельного ужаса. — Это что… отрава? Отравить хотите?

— Не отрава, — Раиса свинтила крышечку. — Рот открой!

— Я не…

Матвей нагнулся и накрыл ему затылок широкой ладонью. Просто накрыл, без нажима. Рот открылся сам, как выдвигающийся лоток в кассовом аппарате.

Тенебромантка уронила на язык три капли. Состав разведчики Коршунова звали «Болтуном», и агенты, передавая флаконы из рук в руки, всегда прибавляли с ухмылкой: «…находка для шпиона». Сывороткой правды препарат не являлся. Правды он не знал и знать не мог; он всего лишь убирал из человека ту перегородку, что отделяет мысль от языка. Ту самую, которую трезвые люди ставят, а пьяные сносят сами, без всякой алхимии. Глушил настороженность, развязывал язык, делал человека болтливым и доверчивым сверх всякой меры. Действовал не мгновенно — несколько минут уходило, пока зелье растечётся по жилам.

Эти минуты переждали в молчании. Матвей замер у входа, а Раиса разглядывала старика и силилась понять, отчего его лицо смутно знакомо, хотя пересекаться им было вроде бы негде. Грузный, оплывший, упрятавший прежние черты в свежую бороду.

У Аркадия порозовели щёки. Зрачки распахнулись, во рту, видать, пересохло — он облизнулся. И заговорил сам, без вопроса, торопливо и почти ласково:

— Вы ведь нездешние, выговор слышу. С родины, да? Послушайте, я не злодей какой, я бумаги вёл, человек подневольный, мне велели — я исполнял, а кто бы на моём месте не исполнял… А вы, барышня, прекрасно сохранились для своих лет, право слово. Это я как закупщик говорю, у меня глаз намётанный…

И осёкся, сообразив, что комплимент вышел неудачнее некуда.

— Кому платил за товар? — спросила Раиса. — Через чьи руки шло?

Тут его и прорвало.

Он сыпал словами, захлёбывался, льстиво заглядывал ей в глаза и тянулся всем телом, точно к давней приятельнице, перед которой невтерпёж выложить накопленное. Сыпал именами вперемешку с банками и подставными конторами, через которые текли гильдейские деньги, фамилиями смотрителей долговых тюрем, бравших на лапу за списанного «горячкой» арестанта, дворянами, кто покупал «работников», кто отводил глаза, а кто и сам наведывался в лечебницы Фонда поглазеть на опыты. Раиса слушала, изредка вставляя короткий вопрос, сличая одно с другим, ловя его на противоречиях. Где имя не сходилось, переспрашивала, и старик, перепугавшись, что ему не верят, что вот-вот перестанут слушать и сделают то, чего он так страшится, поправлялся, уточнял, выкладывал ещё больше. Страх и зелье трудились в паре, как две руки одного палача.

— Скуратов, — сказала Раиса. — Константин Петрович Скуратов-Бельский. Где видел его в последний раз?

Старик закивал, аж щёки обвисли.

— Где он сейчас залёг, не скажу — я почти сразу ноги унёс из Содружества. Знаю одно, по старой памяти: живой товар Гильдия брала через Астрахань, на невольничьем торгу, тем же путём, каким их из-за Каспия гнали. И не только для опытов брала. Кого покрепче да с даром — тех закупали отдельно, и под под магической клятвой растили под себя: послушных бойцов, исполнителей, кого хочешь. Рынок этот — золотое дно для того, кто остался без людей и хочет завести новых, тихо и без лишних глаз. Распорядитель там сидит, по прозвищу Сардар Тагиров, через его руки всё и шло. Потяните за Сардара — потяните и за Константина Петровича: если он силу заново сбивает, он туда вернётся, больше неоткуда. А куда сам подался… не поручусь, но был бы я на его месте и искал, под чьё крыло забиться, пошёл бы к тем, кто Платонова на дух не выносит и при казне. После минской трёпки рижский князь, сказывали, как раз таких и привечает…

Тенебромантка переглянулась с мужем, и Матвей едва приметно опустил подбородок: записал, чисто. Значит, ниточка ниточка нашлась, а уж этот клубок Коршунов размотает до последнего витка. Рижскую догадку старика она тоже придержала в уме: гадание не улика, но в умелых руках и гадание иной раз выводит к двери.

Главное было взято, как и требовал князь, и теперь оставалось только развязать узел и убираться восвояси.

Старик, однако, всё ещё цеплялся за разговор, пытаясь доказать свою полезность, и тем же захлёбывающимся потоком выплеснул то, ради чего его сюда вовсе не тащили.

— А думаете, хозяин здешний меня по доброте душевной под крышу пустил? — зачастил он, и в голос прокралось гадливая интонаций, с каким делятся сальной сплетней. — Из страха держит, голубушка. Боится меня до икоты, потому как я на него такое знаю, что стоит этому выплыть наружу, ему один путь — в петлю. Он ведь к нам в Содружество по торговым делам наезжал, частенько. И в наши… заведения тоже наведывался. В те самые, про которые потом на весь Эфирнет прокричали, помните? Где для дорогих гостей деток держали. Отто до этой мерзости охоч без всякой меры, ходок был из первых, а я по своей части всё и заносил в книги: кто, когда, к кому. Бумаги-то у Гильдии не все пропали, далеко не все… Вот он и пляшет передо мной: пока я под крышей сыт да тих — молчу. А тронь он меня хоть пальцем, и закружит его честное имя по всем дворам Европы. Не он меня приютил. Это я его за горло держу, тихонечко так, но цепко…

Раиса очень медленно выпрямилась.

Безмолвие затопило склеп. Снаружи едва слышно потрескивал остывающий за ночь камень, да старик всё лепетал, не чуя перемены, разморённый собственной болтовнёй.

А ведь это лицо она помнила. Не смутно, как минуту назад, — теперь оно встало перед ней целиком, выдернутое из памяти, как заноза, что давно вросла в мясо. Нижегородская долговая яма. За решётку её упрятали отцовские векселя, которых она в глаза не видала. По камере шёл человек в сером сюртуке, расстёгнутом от духоты, и обмахивался той самой описью, что держал в холёных пальцах. Розовое одутловатое лицо, в ту пору ещё бритое до глянца, скользнуло по ряду арестантов скучающим взглядом покупателя на скотном торгу, и палец ткнул сквозь прутья прямо в неё: «эту берём, Фонду пригодится». Эту берём. Будто кобылу выбрал, заглянув в зубы и пощупав бабки. С этого пальца и началось всё, что было после: иглы под кожу, лезвия, растворы, год за годом вытравливавшие из неё человека по капле, а потом месяцы, ушедшие на то, чтобы собрать себя по кускам. Чего это стоило, знала только она одна, да Матвей.

Аркадий Фомич Шереметев… Тот самый закупщик, кто отправил её в преисподнюю по накладной, вывел галочку в нужной графе и пошёл себе искать дальше следующую партию — новые бочки с мясом.

— Раиса, — тихо окликнул от входа Крестовский, который прекрасно видел её лицо.

— А ведь я тебя помню… — прошептала она старику, и тот наконец осёкся. — Ты меня и купил.

Он заморгал, силясь сообразить, потом сообразил, и понимание разлилось по его лицу новой волной страха, не прежнего, торгующегося, а настоящего, звериного.

— Я не… это служба была, опись, я ведь не сам, мне список давали, я только…

— Знаю, — сказала тенебромантка. — Ты только считал.

Убила она его не сразу.

«Болтун» гасил страх, но не притуплял боли, и в этом Раиса находила свою угрюмую справедливость. Она работала клинками из Сумеречной стали неторопливо, так, чтобы старик прочувствовал каждое движение и до конца понял, за что платит. Кричать он не мог — челюсть ему придерживал Матвей. Объяснять что-либо вслух она не стала: нужное уже прозвучало, а остальное было лишним. Это заняло время — она сводила счёт, копившийся годами, и не желала спешить. Когда старик обмяк, по каменному полу разошлась тёмная лужа. Раиса опустилась рядом на корточки и сидела так, тяжело дыша, пока не успокоилось сердце.

Матвей молча подошёл и тронул жену за предплечье. Не утешал словами, которых не любил, просто давал знать ей, что рядом.

— Закопаем, — сказала она хрипло, поднимаясь. — Тут ям полно, плющ, никто не сунется. Лопатка в подсумке.

Тело вынесли за склеп, в дальний угол, где между старых надгробий проседала земля над чьей-то давно осевшей могилой. Матвей рыл, изменив руки частичной трансформацией, и когти входили в глину легче лопаты. Раиса сторожила. Через четверть часа от Аркадия Фомича Шереметева не осталось ни самого его, ни следа — ровно как и задумывалось. План сокрытия отработал чисто.

Дело завершилось. Им полагалось уходить.

Раиса смотрела на тёмные окна особняка за оградой кладбища, на то самое крыло, где в спальне второго этажа спал сейчас рыхлый трусоватый дворянчик с мокрыми губами, и не трогалась с места.

— Я этот взгляд знаю, — негромко сказал Матвей. Он стоял рядом, обтирая о траву измазанные глиной руки, и смотрел не на дом, а на неё. — Не надо.

— Ты слышал, что он плёл про немца.

— Слышал, Рая. — Метаморф вздохнул всей грудью. — Слышал. И всё одно — не надо.

Она наконец обернулась к нему.

— Дети, Матвей. Дети… Та же мерзость, что искалечила сотни таких, как я. А он спит вон там, жрёт в три горла, портит детей, и за спиной у него герцог, который всегда прикроет. Завтра он проснётся живой. Послезавтра тоже.

— Приказа на него нет.

Крестовский помолчал и добавил тише:

— Я не за немца трясусь. Чёрт с ним, с немцем, я бы его сам, голыми руками удавил. За тебя боюсь. Дело сделано. Информацию получили. Уйдём чисто — нас по голове погладят. Тронем немца, что не крыса беглая, а человек герцога, будут проблемы. Он в той спальне не один. Поднимется вой, будет скандал. А дома тебя за самоуправство под трибунал поволокут, а не к награде приставят.

— Знаю, — сказала тенебромантка. И это была чистая правда. Она видела всё, о чём он говорил, видела трезво, до последней мелочи: и риск, и плату, и что приказа нет, и что хвост получится грязный, след, за который можно будет ухватиться. Видела, и не сворачивала.

Всё это были доводы рассудка, а рассудок в ней сейчас уступал чему-то более давнему и упрямому. Эту породу людей она изучила не понаслышке, а на собственной шкуре. Знатное имя и сильная родня немца не выгораживали; для неё это была лишняя причина не давать ему спуску. Знала она и своего князя. Прохор такие гнёзда вычищал везде, где натыкался, не спрашивая ни у кого позволения; попадись ему этот мерзавец под руку — размазал бы и его по камням, не поморщившись. Трогать немца ей не велели, но волю князя она понимала и без приказа и сейчас действовала по ней, на свой страх. Уйти отсюда чистой, оставить педофила досыпать в уютной постельке она могла. Просто не стала бы.

— Всё знаю, Матвей. И всё равно сделаю.

Она шагнула к мужу, забрала его перепачканные ладони в свои.

— А ты уходи. Без шуток. Уходи сейчас, я тебя изнанкой выведу к дороге, а вернусь одна. Падать, так мне одной. Тебя под трибунал я не потащу.

Матвей долго на неё смотрел. В темноте кладбища глаза его подмигивали разными огоньками — медведь-богомол, дремлющий под человеческой кожей, ворочался где-то в глубине, чуя, что хозяину предстоит работа. Он много лет искал смерти и не нашёл, а после нашёл взамен смысл: встать между мерзостью и теми, кому за себя не постоять. И эта женщина, прошедшая ту же мясорубку, что и он, выжившая там, где сходят с ума, давно сделалась его смыслом целиком.

— Дура ты, — выговорил он наконец, и в хриплом голосе не было злости, одна нежность пополам с тоской. — Одной ей, вишь ты. Это ты без меня собралась под трибунал шагать?

Он мягко высвободил руку, поддел её подбородок широким пальцем.

— Вместе пойдём. И там, в спальне, и потом, дома, перед князем — вместе ответ держать будем. Я с тобой слишком многое прошёл, чтобы ты меня в самый важный час под кустом оставила. Не выйдет, Рая. Веди.

Она на короткий миг прижалась лбом к его груди, тёплой, живой, пахнущей землёй и потом, и отпустила.

— Тогда тихо, — сказала. — Помни про охрану.

Возврат в дом дался труднее ухода. За время их отлучки караулы сменились, патрули прошли новый круг, и Раисе дважды пришлось перекраивать путь по изнанке, обтекая то одно бодрствующий пост, то другой. Спальня хозяина пряталась на втором этаже, в парадной части, и в ней теплился ночник. Раиса застыла в тени гардеробного шкафа, выглянула.

Немец спал навзничь, разметавшись, приоткрыв рот, и из горла его рвался сытый храп. Рядом, отвернувшись к стене, спала жена, укрытая до плеч шёлковым одеялом.

Раиса вытянула его одного. Тонкая работа — поддеть спящего, не разбудив, втянуть в изнанку прежде, чем тело сообразит, что стряслось, и перебросить в смежную гардеробную, просторную, с зеркалами и рядами вешалок. Матвей ждал там.

Немец очнулся уже в чужих руках, и успел сделать один судорожный вдох, чтобы заорать. Заорать ему не дали. Матвей вдавил ему челюсть ладонью так, что зубы захрустели, и наружу пробилось лишь мокрое, захлёбывающееся мычание сквозь нос.

Тенебромантка работала кинжалами из Сумеречной стали, как свежует опытный кожевник: неглубокими, тянущими надрезами по предплечьям, по бёдрам, обходя артерии, под рёбрами, где кожа тонка и каждый проход клинка отдаётся до кости. Резала медленно, давая телу прочувствовать предыдущий надрез прежде, чем ляжет следующий. Ни одного слова — всё было решено ещё на кладбище, а здесь оставалась одна грязная работа. Старик в склепе отделался куда легче, чем этот.

Немец выгибался, лягал паркет пятками, мотал зажатой головой и с каждым разом дёргался слабее. Кровь уходила из него ровно, без спешки, сбегала по Сумеречной стали, скапливалась под спиной, под ляжками, расползалась тёплой лужей по гардеробной и густела. Раиса нарпочно не добивала — давала истечь. Когда он перестал биться и только мелко трясся, а потом перестал и трястись, она разогнулась.

За себя она расплатилась в склепе, с Шереметьев. Здесь висел долг иного рода, который она взяла на себя сама, без приказа, самовольно, и всё же закрыла его сполна.

За стеной, в спальне, скрипнула кровать.

— Отто? — позвал сонный женский голос. — Отто, ты где?

На то, чтобы решить, куда девать тело, не осталось ни секунды — спрятать его было негде, да и некогда. Дверь гардеробной распахнулась. Видно, жена вообразила, что муж в приступе лунатизма заплутал среди вешалок. Уйти в изнанку Раиса не успевала.

Одним взглядом женщина вобрала в себя всё сразу: чужих людей, тело мужа на полу, кровь на зеркалах, и закричала так, что зазвенело в ушах.

Вопль был настоящий, во всю глотку, и он прошил спящий дом, как пожарный набат. Внизу гавкнули собаки, хлопнула дверь, по лестнице загрохотали сапоги.

— Уходим! — рявкнула Раиса.

Прятать тело больше не имело смысла. Оно так и осталось распростёртым на полу гардеробной, под вой жены, и в этом заключалась вся цена её самовольства. Лихачёва стиснула запястье Матвея и швырнула обоих в тень. Изнанка сомкнулась над ними в тот самый удар сердца, когда дверь уже летела с петель под напором ввалившейся охраны, когда передовой часовой вскидывал карабин, ловя на мушку пустое место, где они стояли мгновением раньше. Палить было не в кого, рубить тоже. Дом очнулся слишком поздно, чтобы их перехватить, и всё же достаточно рано, чтобы застать на месте преступления двух людей в балаклавах.

Они пронеслись вихрем по дому и вынырнули далеко за оградой, у тёмной обочины загородного шоссе, где их дожидалась машина с резидентом за рулём. За спиной, над крышей особняка, занимались огни, заметались фонарики, зашлись лаем псы.

Резидент обернулся на зарево, потом на них, и лицо у него вытянулось. По плану они должны были уйти тихо, не разбудив и мыши, а за оградой полыхало, выло и металось так, будто там не ликвидировали одного беглого ублюдка, а спалили целое посольство.

— Что у вас стряслось⁈ — спросил он негромко, заводя мотор.

— Лишнего сделали, — честно ответила Раиса, забираясь на заднее сиденье. — Доложишь Коршунову как есть. Немца, что прятал Шереметьева, больше нет. Это на нас, не на тебе.

Агент помолчал, переваривая. Он понимал, чем пахнет случившееся, не выговором, а большими неприятностями.

— Ваше дело, — сказал он наконец, выруливая на шоссе. — Моё — довезти. Но барон с вас за такое голову снимет, а князь — с барона.

— Знаю, — отозвалась тенебромантка, прикрывая глаза.

Она привалилась к плечу мужа и обмякла. Магофон с записью лежал у Матвея во внутреннем кармане, храня весь след к Скуратову-Бельскому, в который Коршунов теперь вцепится мёртвой хваткой. Поручение князя они отработали безупречно.

С остальным вышло хуже. Брошенный труп влиятельного немца, кричащая свидетельница, самоуправство без приказа, да ещё так наследили… Если Габсбург поймёт, чьи именно люди явились к нему, выйдет совсем скверно.

— Знаешь, что хуже трибунала? — подал голос Матвей, глядя в темноту за окном.

— Что?

— Ничего, — он накрыл её ладонь своей. — Потому и пойдём на него вдвоём. Всё веселее, чем поодиночке объяснять князю, где мы посеяли субординацию.

Раиса слабо усмехнулась, не открывая глаз.

Машина набрала ход и понесла их прочь от зарева, в темноту.

Я стоял на угрюмском конце трассы и смотрел, как из пустого поля рождается железная дорога.

Передо мной убегала к горизонту насыпь — длинная ровная земляная спина, рассёкшая луг и нырнувшая в перелесок. Неделей раньше здесь было одно разнотравье да овражек, через который мужики таскали воду из ручья. Теперь под ногами лежало готовое полотно, выведенное под уровень, с пологими откосами и кюветами по бокам. Артели с лопатами и тачками выгрызали бы это месяцами, надрывая хребты и пропивая жалованье. Геоманты управились за дни. Я разглядывал их работу и в который раз ловил себя на странном: за тысячу лет эти люди порастеряли половину знаний, какими владели мои чародеи, а оставшейся половиной выделывали такое, от чего моим волхвам полезли бы глаза на лоб.

За насыпью начинался труд, которому никакая магия была не подмога.

Бригада укладывала путь. Двое волокли шпалу, тяжёлую, просмолённую, роняли её поперёк балласта. Следующие ровняли по шнуру, накатывали рельс и в четыре молота, звонко, забивали костыли — раз-два, раз-два, железо по железу, чисто и зло. Сзади подбивали под шпалы щебень, трамбовали, чтобы путь не гулял под колесом. Машина тут не работница — всё руками, всё спиной, и в этом весь мой расчёт. Геоманты гонят полотно, сотни пар рук одевают его в сталь, и этим людям идёт честная плата.

На этот счёт меня жизнь уже учила. Армия работников, которой задолжали, в один прекрасный день берёт да перекрывает построенную дорогу, и потом остаётся только расхлёбывать чужую скупость. Оттого жалованье шло крепкое, в срок, и часть его люди по моему совету откладывали на сберегательный счёт в ИКБ.

Платил я наёмным артелям. Крепостных пока не трогал — реформа ещё не воплотилась, и сгонять на стройку вчерашних крепостных, я не намеревался.

Сразу две бригады трудились над проектом. Одна ползла навстречу от Владимира, эта — от Угрюма. Так получалось, очевидно, вдвое быстрее, а место, где две колеи сойдутся посередине, обращалось в проверку на честность всей затеи: легла ли разметка, встал ли путь в один уровень и в одну ось, или геодезисты где-то соврали, и весь рельс пойдёт винтом. Люди Фишера расставляли вдоль насыпи реперы, колышки с метками, по которым выверяли высоту и направление, чтобы встречные нитки поцеловались точно, а не разъехались в стороны.

— Опять сырость, — буркнул сбоку Бирман, поднимая высокий воротник куртки. — К ночи туман осядет, балласт намокнет, подбивка поплывёт. И сроки. Им всё сроки подавай, а грунт сохнуть по приказу не желает. Опять эти ваши поезда, прости господи.

— Это не игрушка князя, Карл, — отозвался я, не отрывая глаз от бригады, — а опора державы.

— Тем хуже, стало быть, — он шмыгнул носом, но в гроссбух косился остро.

Я давно раскусил эту повадку: брюзжит без передышки, а проект тянет без единой промашки. Нытьё его я приучился пропускать сквозь себя, как воду сквозь решето, зато работу оценивал высоко. Тот, кому не угодишь ничем на свете, и собственной халтуре спуску не даст, а заодно подметит чужую раньше прораба.

Фишер был скроен из другого теста. Тот расхаживал по уложенной колее, словно один из аудиторов Стремянникова: доберётся до стыка, опустится на корточки, огладит накладку, костяшкой простучит рельс, прислушается к отзвуку, мотнёт головой и гонит работяг перебивать заново костыль. Чужой укладке он не верил ни на ломаный грош и каждое сочленение проверял собственными пальцами. Я подмечал за ним эту черту и про себя кивал — иначе и нельзя. Мост держится не на чертёжном листе, а на последнем заклёпанном болте, и человек, который чует эту истину кишками, на вес золота.

Вдали, по гребню насыпи и в перелеске, дежурили Стрельцы Синеуса. Посты через сто метров, патрули по секторам, дозоры с магофонами. Дорога — мишень длинная и неподвижная, растянутая на тридцать километров через леса, где балуют Бздыхи. Охрана трассы была не довеском к стройке, а её частью, такой же, как шпалы и рельсы. Брат соображал это не хуже меня и расставил своих так, что и мышь не прошмыгнула бы незамеченной.

Один из инженеров поднёс рапорт со стороны Владимира. Я пробежал глазами: работа кипит, бригада идёт с опережением на полкилометра, переправу через Клязьму геоманты клянутся взять к исходу месяца. Два встречных движения, два конца одной дороги, ползущие друг к другу через поля и перелески, и оба я держал в одной голове, как держит полководец два крыла единого войска. Где-то посередине, у безымянного пока разъезда, им предстояла встреча.

Вошли они вдвоём и встали посреди кабинета с видом солдат, которых поставили к стенке для оглашения смертного приговора. Раиса держала спину прямо, руки убраны за поясницу, подбородок приподнят ровно настолько, чтобы взгляд прошёл поверх моего плеча и упёрся в стену. За её плечом, на полшага позади, замер Матвей. Высокий и неподвижный, только желваки под скулами ходили туда-сюда, выдавая, чего стоило ему это спокойствие.

Я не торопился: разглядывал обоих и молчал. Пусть постоят и поварятся в собственном соку.

Тому, кто пришёл получать своё и заранее настроился на худшее, полезно выждать. Минута такого ожидания изматывает сильнее окрика: она сбивает заготовленную браваду и оголяет то, что скрывается под ней. Этому меня научили не книги, а собственный опыт командования.

Коршунов сидел сбоку, у края стола, сложив руки поверх тонкой папки. Изучал он их, сощурившись. Старый волкодав, полжизни бравший след, по одной позе умел сказать, врёт перед ним человек или говорит начистоту. Сейчас этот нюх работал вовсю.

За окном стыло серое сентябрьское утро. Свет, процеженный сквозь низкие тучи, лёг на бумаги плоско, без единой тени, и от этого кабинет выцвел, будто снимок, пролежавший на солнце десяток лет. В печи дотлевало берёзовое полено. Кроме его редкого потрескивания, в кабинете не было ни звука, и оттого пауза наливалась тяжестью с каждой прошедшей секундой.

— Докладывайте, — сказал я.

Рапортовала Раиса ровно, без украшений и без запинок, давно отучившись себя жалеть. Информация оказалась в меру интересной и довольно полезной, открывая перед нами сразу две новые нити.

— Это всё, что касается основной миссии, — заключила она. — Дальше — не по делу.

— Внимательно слушаю.

Дослушав, я уже знал, к чему она ведёт, потому что Коршунов доложил мне суть ещё накануне. Хотел я одного — услышать это от исполнителей, в лоб, без причёсывания. Прямота человека проверяется как раз там, где ему выгоднее смолчать или исказить факты.

Лихачёва подробно рассказала о том, что узнали от Шереметьева о хозяине дома, и как поступили с ним дальше.

— Решение убить немца я приняла сама, — сказала тенебромантка, и голос её не дрогнул. — Знала, что приказа убивать его не было. Матвей меня отговаривал. Я настояла. Он пошёл со мной.

Договорив, Раиса умолкла и стала ждать. Крестовский за её плечом не шевелился, только дышал тяжело, через нос.

Вот тут вступил Коршунов.

— Ну что, соколики, — протянул он, поднимаясь со стула, и голос его налился металлом, какого я от него давно не слыхал. — Сработали «гладко», нечего сказать. Домушник в чужую форточку и то тише лезет. Профессионал тем от мясника и отличается, что после него ни брызг на стене, ни визга на весь квартал. А вы, ядрёна-матрёна, натоптали так, что хоть экскурсии води!

Барон прошёлся вдоль стола, рубя ладонью воздух.

— Взять языка, выпотрошить, прибрать и уйти — азбука ремесла. С первой её частью справились на пять, спорить не стану. А вторую завалили, как мальцы. Жена-свидетельница в лицо вам глядела. Хорошо хоть маски догадались не снимать, умники чёртовы. Тело брошено в чужом доме, теперь его осмотрят. Что если найдут улики? О том вы подумали⁈ Работой разведки тут и не пахнет, чистый пожар на пороховом складе, да ещё при открытых дверях.

Он остановился и сменил тон с командирского на деловой, без перехода, как умел только он.

— И вот к чему ваш пожар привёл, расскажу по моей части. В Прусской Конфедерации шум до небес. Зарезали аристократа из ближнего круга Габсбурга, да не в кабацкой драке, а у него в доме, ночью, тихой сапой подобравшись сквозь всю охрану. Люди герцога сейчас землю роют, ищут, чьи это руки. И это бы полбеды. Хуже другое: ищут заказчика, кто отдал приказ. А ниточка, как ни верти, тянется в одну сторону, — Коршунов глянул на меня. — Молитесь, чтоб та ниточка оборвалась и не привела к нам незваных гостей.

В кабинете повисла тишина. Лихачёва стояла всё так же прямо, готовая принять второй удар, теперь уже от меня. Лицо Крестовского окаменело окончательно. Барон своё высказал, и настал мой черёд.

То, что хвост от берлинского дела тянется ко мне, я взвесил ещё накануне, выслушав Коршунова, и большой беды в этом не нашёл. Габсбург и без того после совета Бастионов и его демарша с Арбитрами в Детройте точил на меня зуб, так что одним поводом больше, одним меньше — разница невелика. Куда важнее было другое, и об этом думали сейчас все четверо в комнате, хоть вслух не говорил никто.

Они ждали кары за то, что добили мерзавца, которого я сам приговорил бы, попадись он мне под руку. И ошибались.

Мне вспомнился отец, и то, как он вколачивал в меня, ещё мальчишку, простую истину: с подлецами не торгуются, их уничтожают. Он говорил это, опираясь на топор, и в глазах у него не было и тени того лукавства, какое я нынче читаю в глазах здешней знати, что научилась прятать любую низость за разговорами об эфемерных привилегиях аристократа. Раиса с Матвеем сделали ровно то, чему меня учил отец. Винить их за саму суть содеянного я не мог и не стал бы.

Разноса за это не последовало.

— Немца того жалеть не стану, — сказал я, выходя из-за стола. — Тот, кто покупает детей для забавы, мне не подданный чужого государя, а враг. Гильдия и вся её клиентура — гнильё одного сорта, и давить их нужно повсеместно. Убили — правильно сделали. Решение принять самой, на месте, без приказа, и ответить за него — за это я не наказываю. За это хвалю.

Я смотрел на Раису в упор.

— Запомните, исполнитель ждёт приказа и прячется за ним, чуть запахнет жареным. Командир решает сам и сам за это держит ответ. Вы решили сами, значит, уже переросли роль исполнителей. Это первая ступень, без которой выше не поднимешься

Помолчав, я дал словам осесть и сменил тон.

— А теперь к делу. Что убили его, как вы уже поняли, за это я не в претензии. Отвечать вам придётся за то, как это произошло.

Я зашёл им за спину и заговорил тихо, почти буднично. Так распекают не врага, а своего, проштрафившегося.

— Сработали грязно, шумно, попались на глаза свидетелю, бросили тело там, где его нашли, оставили след, по которому уже рыщут. Разведчик на чужой земле силён ровно одним — тем, что его там словно бы и нет. Стоит такого заметить, и конец и ему, и общему делу. Вас заметили. Это провал ремесла, и за ремесло я с вас спрошу строго.

— Виновата, — сказала Раиса. — Спорить не буду.

— Тихо, — цыкнул я.

Вернувшись за стол, положил ладонь на столешницу.

— Слушайте моё решение. Накладываю на вас обоих дисциплинарное взыскание. Оба временно отстраняетесь от оперативной работы. Будете сидеть в Угюме, тренироваться и набираться ума-разума, пока я не решу иначе.

Матвей чуть качнул головой, принимая. Раиса не ответила ничего, что само по себе было ответом.

Дальше я перевёл взгляд на Коршунова и сделал короткий жест к двери. Старый разведчик понял без слов — он всегда понимал такие вещи раньше, чем их произносили вслух. Барон подхватил со стола свою папку, кивнул мне и вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

— С каждым поговорю отдельно, — сказал я. — По одному. Раиса, подожди в коридоре. Матвей, останься.

Раиса вышла, не глянув на мужа. Дверь у меня в кабинете тяжёлая и плотно обита, так что из-за неё не пробивается наружу и крик: я строил Угрюм с расчётом, что говорить здесь придётся о всяком. То, что прозвучит сейчас, в коридор не уйдёт.

Крестовский стоял передо мной, мрачный, как гробовщик, и смотрел в пол. Метаморф, способный за миг обернуться трёхметровым чудовищем, в человеческих чувствах был беспомощнее ребёнка и оттого молчал, подбирая слова.

— Говори, — сказал я. — Тебя с порога что-то гнетёт, я же вижу

— Верно, Ваше Высочество, — выдавил он наконец. Голос шёл откуда-то из груди, глухой, надсаженный. — Прохор Игнатьевич… я не за себя прошу. И не жаловаться буду. Накажете сверху, приму, сколько ни дай, всё снесу.

— Говори, — повторил я.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла такая мука, что мне на миг стало не по себе.

— Она берега теряет, князь. Раньше — нет, а теперь теряет, — Матвей сглотнул, подыскивая. — Раньше как было. Цель есть — подошла через тени, прирезала, ушла. Чисто, быстро, никаких следов. Этому её учить не надо, это она лучше всех умеет. А там, в Берлине… она не так сделала. Старика этого, Аркадия, она не убила. Она его… долго. Тянула, сколько могла. И немца не зарезала разом, как прежде. Запытала.

Он замолчал, набирая воздуху, как перед тяжёлым.

— И ведь не впервой, князь. Сейчас только громыхнуло на весь Берлин, оттого и попались, а до того… был раз, был другой. Помельче, потише, но нутро то же самое. Она их теперь не убивает, а рассчитывается с ними, медленно, чтоб каждый успел понять за что умирает. Она и судья, и тот, кто приговор приводит. А это уже не работа, князь. Её саму это грызёт изнутри, и чем дальше, тем хуже.

Слушая, я по привычке собирал картину из недосказанных кусков, не выпуская наружу ничего. Кусков головоломки было немного, и складывались они скверно. Фонд перемолол её и выплюнул обратно уже не вполне человеком. Аркадий же — тот самый, кто когда-то отправил её туда, купив в долговой тюрьме, как скот на бойню. Мир, который тебя ломает, оставляет внутри избыток боли, и боль эта рано или поздно ищет, куда выйти; проще всего ей хлынуть на того, в ком узнаёшь собственного мучителя или такого же, как он. Раису в Берлине и прорвало. Кромсая ублюдков, она отбирала у них власть над чужой судьбой, какую когда-то имели над ней самой. Таким образом она хоть на минуту переставала быть жертвой и становилась той, в чьих руках теперь лежит чужая жизнь.

Породу эту я знал. Встречал в прошлой жизни, среди собственных воинов: вернётся боец из плена цел с виду, руки-ноги на месте, а внутри трещина, и годами её не разглядеть, пока в один день она не выйдет наружу. Один спивался тихо, год за годом. Другой замолкал намертво и уносил всё, что видел, с собой в могилу. Третий вымещал свою боль. Растягивал чужую смерть, отводил душу там, где хватило бы одного удара, и называл это про себя справедливостью. Вслух я не обронил ничего из этого.

Я смотрел на Матвея и видел не доносчика, выдающего жену, а мужа, который сам себя сейчас казнит за то, что пришёл. Руки его, способные дробить камень, висели вдоль тела беспомощно, пальцы то сжимались, то разжимались. Он сделал самое трудное, что мог сделать такой человек, — переступил через страх, что любимая сочтёт его предателем, ради того, чтобы её вытащить из омута. За это я зауважал его ещё больше.

— Ей помощь нужна, — закончил Матвей. — Я в этом ничего не смыслю, я боец, не лекарь. А вы помогли Гавриле, когда того после Астрахани трясти стало. И Федоту помогли после Минска. Помогите и ей. Прошу!

Долгое время я молчал, глядя в огонь. Потом покачал головой.

— Не я помог Гавриле и Федоту. Анфиса. Я только направил их к ней.

Сказал это не из скромности, хотя была тут и она, а потому, что, произнося имя вслух, я уже понимал, как поступлю. Девчонку-эмпата мы вытащили из той же гильдейской «лечебницы», что и саму Раису. Анфиса знала этот ад изнутри, и оттого вскрывала чужие душевные узлы там, где спасовал бы любой учёный лекарь. Она подняла Гаврилу из ямы, где по ночам ему снились невзорвавшиеся мины и мой Металлический вихрь, перемалывающий врагов в труху. Отогнала страх Ярославы, что месть превращает её в чудовище.

— То, что ты пришёл ко мне, — это нормально, — сказал я Матвею. — Ты за неё тревожишься, и сделал ровно то, что должен сделать мужчина, у которого жена тонет, а сама за помощью не пойдёт из гордости. Если бы берега начал терять уже я, я бы хотел, чтобы Ярослава меня остановила. Даже наперекор моей воле.

Метаморф отвёл взгляд, и плечи его чуть опустились.

— Надеюсь, она посмотрит на это так же, — проговорил он совсем глухо.

Я понял, чего он боится. Что Раиса сочтёт его приход ко мне за спиной предательством их с ней доверия. Развеивать этот страх я не стал — не было у меня такого слова, которое развеяло бы его наверняка.

— Иди, — сказал я. — Пришли её. И жди в коридоре.

Крестовский вышел тяжело, ссутулившись, и затворил дверь. Больше говорить нам с ним было не о чем.

Раиса вошла через минуту, и я сразу понял, что этот разговор будет потруднее. С Матвеем оказалось проще: он пришёл с болью напоказ. Раиса же встала передо мной наглухо застёгнутой, хотя под этой бронёй у неё всё ещё кипело.

— Садись, — сказал я, но она осталась стоять. — Как знаешь.

Я обошёл стол и встал напротив, так, чтобы между нами не было ничего.

— Дело военного, разведчика, любого бойца — устранить угрозу. Быстро, чисто, с наименьшими потерями для себя и для дела. Ты не пытаешь врага оттого, что тебе хочется поглядеть, как он мучается перед смертью. Ты его убираешь. Кара за грехи — работа суда. Земного, если до него дотягиваются руки, небесного, если не дотягиваются. Не твоя. В Берлине ты присвоила себе роль судьи. А твоя роль быть живым оружием. Оружие не судит. Оно бьёт туда, куда его направят.

— Красиво, Ваше Высочество, — отозвалась Раиса, и в голосе её прорезалась колючка. — Только из чужих уст это слушать странно. Вы сами себе не раз присваивали право карать, князь. Уваровых тех же вы под суд не отдали. Вырезали весь их род, до последнего мужчины. Своей рукой, замечу.

Удар был точный, и я его принял, не дрогнув. Спорить с тем, что Уваровых я положил сам, было бы неправильно.

— Положил, — согласился я. — За дело. Никон Уваров со своими родичами обманом сгонял беженцев в старый карьер и расстреливал ради наживы, десятками, а смерти списывал на Гон. Дворянский долг велит таким, как они, защищать слабого, а они выродились в бешеное зверьё и рвали тех, кого обязаны были беречь. Я устранил угрозу, — я шагнул ближе. — А как я их убил, Раиса? Быстро, в бою, клинком. Я не вязал их к столбу, не резал по живому, не растягивал им смерть на часы, питаясь чужими мучениями. Я их убрал с доски и пошёл дальше. Ты убила врага — он того стоил, не спорю, но убить можно за секунду, а ты растянула на минуты. Значит, тебе нужна была не его смерть, а его боль. Это уже не работа. Это для себя.

Что-то мелькнуло у неё в глазах, но броня держалась.

— А пытки? — бросила она, вскинув подбородок. — Когда Гильдия украла детей из приюта, вы захватили троих из их совета. Одоевского, Неклюдова, Долгорукову. Федот по вашему приказу Одоевскому ногти рвал, пока остальные не раскололись. Это вы как назовёте? Работой? Или тоже отводили душу?

— Назову инструментом, — ответил я ровно. — На кону висели жизни двух сотен детей, и у меня были часы, не дни, чтобы выбить, где их держат. Я приказал ломать Одоевского не ради справедливости и не ради того, чтобы поквитаться за поломанные ими судьбы. Я покупал его болью бесценное время. Время и детские жизни. Как только Долгорукова выложила, где усадьба и сколько там охраны, пытку я остановил в то же мгновение. Не растягивал её ради больного удовольствия. Ты в Берлине гналась за самой болью. В этом вся разница, и ты её чуешь не хуже меня, иначе не спорила бы так зло.

Лихачёва не ответила сразу. Она смотрела на меня, и я видел, как под привычной броней борются две Раисы. Одна, разведчица и боец, понимала каждое моё слово и не находила, чем крыть. Другая, та, что вернулась из гильдейской «лечебницы» не вполне собой, отказывалась слушать, потому что признать мою правоту значило признать и то, чем она стала. Челюсть у неё чуть дрогнула, и пальцы, опущенные вдоль бёдер, сжались в кулаки и разжались. Загнать человека в угол доводами я умел. Только проку от этого не было никакого — гордость в ней лишь окопалась бы глубже.

Она продолжала молчать.

— К оперативной работе ты не вернёшься, — сказал я твёрдо, — пока не пройдёшь полное медосвидетельствование у Анфисы. Это условие допуска. И это приказ, не просьба.

Раиса вскинулась, и в глазах у неё полыхнуло.

— Я не сломанная, князь. Я в своём уме.

— В своём, — отрезал я. — Только ум тут ни при чём. — Сначала освидетельствование, потом разговор о допуске. Не пройдёшь, будешь сидеть на базе до морковкина заговенья. Свободна.

Она стояла ещё миг, меряя меня взглядом, в котором схлестнулись злость, гордость и что-то ещё, чему она сама пока имени не находила. Принимать это за заботу она не желала, и хорошо, что не желала, иначе ни за что бы не пошла. Пусть считает карой. Это заставит её сделать то, на что доброе слово её бы не подвигло.

— Как прикажете, Ваше Высочество, — выговорила она наконец, сухо, так и не сдавшись в споре, и пошла к двери.

Створка затворилась за её спиной. Я остался один, но ненадолго.

Коршунов вернулся через минуту. Притворил дверь, кинул папку обратно на стол и опустился в кресло напротив, разглядывая меня с хитринкой, что прирастает к человеку за годы копания в чужих тайнах.

— Жива, цела и даже обласкана, — хмыкнул он. — А я-то готовился, что вы с неё стружку снимать будете.

— Толку с той стружки. — Я качнул головой. — Дельных людей не строгают, их выправляют. Списать всегда успеется.

— Тут не поспоришь. — Барон поскрёб щетину. — Хотя нашумели они от души, этого не отнять. Часть концов я уже велел подобрать: пустить молву, будто немца порешили свои же. Было за что… Только всего этого не спрячешь. Влиятельный покойник тихо не лежит. Рано или поздно из-под него что-нибудь да прорастёт, и хорошо ещё, если не на нашу грядку.

— Прорастёт — выкорчуем. — Я придвинул к себе папку, но открывать не стал. — Сейчас о другом. След, что добыли Раиса с Матвеем, — в работу немедленно. Копай в обе стороны. И по Астрахани, и по Риге.

— Уже, — кивнул барон без тени удивления. — Как только запись с магофона легла мне на стол, я людей в обе стороны и развернул. По Астрахани резидентура зашевелилась, по Ливонии ищу, через кого подобраться. Дайте срок — размотаю.

Он помолчал, постукивая пальцем по краю папки, лежавшей передо мной, и лицо его посерьёзнело.

— А вот это, князь, вы разверните прежде остального. Месяц копал. Помните подставной иск, что на вас завели те пятеро помещиков, через этого крючкотвора-аводката Чагина? Я тогда пошёл по запаху, и привёл он меня под Белгород, в имение Ракитное.

Я открыл папку. На первом листе стояло имя, в последние недели не сходившее с уст всего Содружества. Юсупов, белгородский князь, рачительный хозяин, чьи поля кормят пять княжеств, образец того, как надо вести дело на своей земле. Тот самый, что в прямом эфире, с постной миной, толковал про грядущий голод, к которому-де приведёт моя затея с волей для крепостных, и звался при этом защитником устоев и радетелем о благе Содружества.

— Публичный Юсупов — это вывеска, — проговорил Родион, наблюдая за моим лицом. — А за вывеской прячется помещик-садист старой закалки, каких при наших с вами дедах в избытке водилось. Вся хвалёная «эффективность» Ракитного держится на одном — на терроре. Я собрал показания. Бежавшие, выкупленные, кое-кого пришлось вытаскивать чуть не из петли. Записи тамошнего бывшего лекаря добыл, цифры, которые Юсупов от Эфирнета прячет глубже, чем казну.

Я читал, и страница за страницей у меня внутри поднималась волна ярости.

На конюшне Ракитного пороли за недобор нормы. Пороли до беспамятства, и порют по сей день. Несколько человек запороли насмерть, а в книгах провели как «умерших от горячки». Управляющий вёл это ровными столбцами, с дотошностью складского учёта: столько-то плетей за такую-то недостачу, отдельной графой. В одной из строк за прошлую осень значилось пятнадцать плетей жнице по фамилии Кравчук — за то, что замахнулась серпом на приказчика; рядом, через две клетки, стояла пометка о её смерти.

Красивых баб из дворни и окрестных деревень Юсупов брал силой. Брал тех, кто не мог отказать, не лишившись разом крова, семьи и куска хлеба. Тех, кто всё же осмеливался отказать, очень скоро узнавал всю тяжесть барского гнева. Несколько случаев Коршунов задокументировал поимённо, с именами, датами, с тем, что было после.

На этой странице я задержался дольше прочих. За годы я научился читать сухие строки разведсводок ровно, не давая им пробить меня на поспешные поступки, потому что командир, у которого внутри всё переворачивается от каждой бумаги, долго не живёт и людей не сберегает. Здесь самоконтроль дался мне тяжело. Защищать слабого от сильного я считал не добродетелью, а единственным оправданием для того, у кого в руках сила, и человек, выстроивший своё благополучие на обратном, был мне поперёк горла. Поперёк всего, чем я жил и во что верил.

Настоящая смертность в Ракитном кратно превышала ту, что значилась в отчётах. «Прогрессивное хозяйство» оставалось прогрессивным лишь на бумаге. Люди там были расходным материалом, который дешевле загнать в гроб и заменить новым, чем беречь.

Отдельно от всего этого лежали деньги. Посредник по фамилии Шкурин, тот самый, что оплатил наём адвоката Чагина, слепившего подставной иск пяти помещиков против меня, оказался человеком Юсупова, купленным им со всеми потрохами.

Картина сошлась. Князь, что публично рыдает о благе Содружества и о грядущем голоде, лично оплачивает грязь, которую льют на меня в моих же землях. И он же лично, своими холёными руками и руками своего управляющего, мучает тех самых крестьян, чьё освобождение в прямом эфире называет дорогой к голоду. Вот он, скрытый интерес, который я заподозрил ещё тогда, у экрана. Юсупов боится не голода. Страшит его другое. Дай его крестьянам волю, и вся его модель осыплется в труху. Стоит она на дармовом труде: на плети вместо платы, на страхе вместо вольного найма. Без него всё хозяйство Юсупова встанет, а перестроить его на оплачиваемый лад он не сумеет да и не захочет. Оттого ему и выгоднее видеть меня проигравшим, чем правым.

— И Ракитное тут не один такой угол, князь, а образец, по которому поставлено всё княжество, — Коршунов повёл рукой, словно охватывая ею не одно имение, а весь Белгород разом. — Снаружи всё чинно: амбары полны, дороги укатаны, на площадях ни нищего, ни смутьяна. Только держится этот порядок не на законе, а на страхе. В каждой волости свой такой же хозяин с плетью, в каждом крупном селе — доносчик. Кто заартачился, того тихо ломают или вовсе сводят со двора, а сосед уже смекает за что и помалкивает. Суд у него скорый и показательный, чтоб прочим неповадно. Оттого в Белгороде и тишь да гладь, вот только тишь эта могильная, а не сытая. А в Содружестве за него горой все, кто держит людей в крепости: для этой публики он первый голос и живое знамя.

Поднявшийся было во мне гнев не вспыхнул ещё сильнее, напротив, всё внутри сделалось ровным и холодным, как клинок на морозе. Таких я перевидал в прошлой жизни без счёта — тех, кто прикрывает скотство красивыми словами о порядке, о благе, об устоях. Стоял у меня перед глазами один такой ярл с восточного побережья, державший дружину в страхе и звавший это железной волей, пока его же люди не вспороли ему брюхо за пиршественным столом.

И первое, чего захотело моё тело, прежде чем заговорил разум, — это сесть в машину, доехать до Белгорода и сделать с Юсуповым ровно то, что он делает на своей конюшне с другими. Чтобы он почувствовал, как плеть сдирает шкуру со спины.

Желание это я поймал на полпути и невесело усмехнулся. Получаса не прошло, как я втолковывал Лихачёвой, что убивать врага — ремесло, а причинять ему боль ради самой боли — проигрыш. И вот сам, едва дочитав про чужие зверства, уже примерялся проделать с Юсуповым то же самое: не затем, чтобы его не стало, а затем, чтобы он подольше помучился. Лучше Раисы я не был ни в чём. Только и того, что свой порыв успел поймать за шиворот, а она свой в Берлине упустила.

Следом пришла иная мысль. Нельзя. Белгород — не моя земля. Юсупов — суверенный князь, а не староста под моей рукой. Кулак, которым я привык решать дела, сюда попросту не дотянется. Дотянись он всё же, я подарил бы врагу лишь роль жертвы, мученика, на которого-де напал кровожадный узурпатор Платонов. Вдобавок я владыка Бастиона, а Бастиону прямая война против княжества заказана, это запрет, который не я придумал и не мне его рушить, пока я хочу удержать всё, что строю.

«Раньше я бы просто свернул ему шею, — подумал я. — И был бы кругом прав. И проиграл бы вчистую».

Сила, которой у меня в избытке, тут бесполезна, как меч против тумана. Бить надо тем оружием, которому я все эти годы учусь, стиснув зубы, потому что оно мне противно по самой моей природе: светом, цифрами, словом, сказанным при всём Содружестве так, чтобы Юсупову некуда было от него деться. Не кулаком в лицо, а так, чтобы лицо это отвратительно увидели все и сами отвернулись от него.

Я закрыл папку и положил на неё ладонь.

— Это пойдёт в эфир, — сказал я. — Когда представится подходящая возможность.

Так, чтобы материал причинил максимальный вред Юсупову.

Коршунов глянул на меня и медленно кивнул, и в глазах у старого разведчика мелькнуло понимание.

Теперь я знал, что за человек белгородский князь. И от этого осознания достать его напрямую хотелось ещё сильнее. Вот только руки у него де-юре чистые. Всё сделано через подставных, через Шкуриных и Чагиных, и бить там пока что не во что. У этой твари есть чужие руки, которыми она вредит мне, но нет лица, по которому можно врезать. Мне, человеку, всю жизнь решавшему дела прямым ударом, навязали игру в тени, которую я презираю всем существом.

Бессилия в этом не было, а растерянности и подавно. Была злость, холодная и собранная, та, что не выгорает за минуту, а копится и ждёт. Я умею ждать. Юсупов рано или поздно сам выйдет на свет — все они выходят. И когда выйдет, у меня уже будет наготове эта папка.

Явочная квартира пряталась на третьем этаже старого дома в тесном памплонском переулке, и из окна, отведи край шторы, виднелся кусок улицы, по которой завтра погонят быков.

Края шторы Анри Леклер не трогал. Он сидел в глубине комнаты, спиной к свету, и в третий раз перечитывал шифровку из Парижа, и ровные строки личного герцогского шифра смотрелись на ней почти оскорбительно.

Хильдеберт Восьмой не доверял это дело никому, и в этой черте Леклер видел разом комплимент собственной незаменимости и тонкий намёк: в случае провала виноватого тоже долго искать не придётся. Понял он это ещё месяц назад, когда герцог перевёл агентуру по всей Европе в режим затяжной войны и сам, лично, возглавил охоту. Колоссальный кристалл Эссенции, испарившийся с детройтской сцены, был трофеем чересчур жирным, чтобы махнуть рукой и списать в убыток. За такой камень иные дворы передушили бы друг друга, а герцог не из тех, кто упускает подобное из пальцев.

Беда была в том, что след умер.

Леклер знал это лучше многих, потому что сам вёл расследование и сам же уткнулся в стену. Кристалл увели из Детройта, и нить оборвалась в Буэнос-Айресе, посреди портального склада, где груз перегрузили и увезли дальше. Куда, не ведал никто. Физического следа не осталось. Концы ушли в воду в самом буквальном смысле, как уходили в неё корабли, о которых после никто не слыхал ни слова.

Восстановить остывший след можно было лишь одним способом, и способ этот встречался реже честного судьи.

Спасал положение человек с Талантом психометрии. Вся хитрость держалась на том, что у людей герцога имелся предмет. Там, в Буэнос-Айресе парижская резидентура подобрала пустой транспортный контейнер — тот, в котором кристалл проделал последний известный отрезок пути. Сам камень из него выгрузили и переложили в другую тару, увезли в никуда, физический след умер. А контейнер остался, и контейнер хранил память. Хороший психометрист или прорицатель с ретрокогницией, читающий прошлое вещей, считав металл и дерево, способен снять отпечаток того, кто принимал груз: лицо, направление, образ места. Не любая гадалка с картами годилась тут — именно подходящий специалист. А таких на всю Европу набиралось раз-два и обчёлся, и каждый давно сидел при каком-нибудь дворе, под замком и под стражей.

И вдруг — самоучка. Простолюдин, прибившийся к дому наваррских коннетаблей под чужим именем, разоблачённый и приговорённый. Редкий дар, никем не охраняемый, валялся в провинциальной тюрьме, словно кошель, оброненный на дороге. Европа была их полем — в том смысле, в каком сад принадлежит садовнику: вроде бы весь твой, а всё равно по ночам кто-то таскает яблоки. Агентура сидела здесь плотно и глубоко, корни пускала годами, и на этого Хоакина людей герцога вывели быстро.

План был прост, и простота его Леклеру нравилась. Завтра, в давке Сан-Фермина, когда город захмелеет, когда быки понесут по узким улицам толпу полоумных смельчаков, приговорённого повезут из тюрьмы. В этой кутерьме его и вытащат — тихо, в свалке, без шума и пальбы. Подготовленная машина стоит наготове в переулке, от точки до транзитного окна в Бильбао — короткий бросок, а там вон из Иберии, прежде чем хоть кто-то смекнёт, что мошенник вообще пропал. Перехватить и вывести.

Раздражало одно. Наваррцы, эти самые Бомоны, хотели приговорённого мёртвым. Чужой умысел путал Леклеру карты. Одно дело выхватить живого из-под жиденького конвоя, другое — поспеть раньше тех, кто гонит арестанта на убой и не уступит добычу живьём.

Царапал и смутный, недооформленный сигнал. Связной обмолвился, что последние дни по городу шуршат какие-то новые люди — не местные, не наваррцы, говор чужой, повадка чужая. Леклер покрутил эту мысль и отложил. Перед праздником город кишит приезжими, на Сан-Фермин сюда стекается половина континента, мало ли кто шуршит. Под рукой у него лучшая агентура Европы, выверенный отход, точный план. Какие-то залётные не в счёт.

Толпа в каменной кишке улицы стояла так плотно, что Федот Бабурин ощущал спиной чужие лопатки, а затылком — чужое дыхание. Бело-красное лезло в глаза отовсюду: рубахи, кушаки, свёрнутые в трубку газеты, поднятые над головами. Он привалился боком к вкопанному столбу ограждения, к толстым горизонтальным брусьям, между которыми взрослый проскальзывает, а бычья туша застревает, и делал то единственное, чему доверял в чужом городе, считал.

Сначала своих. Севастьян в трёх шагах слева, плечом к стене, лицо скучающее, как у выспавшегося гуляки. Макар и Дёмин выше по склону, ближе к повороту, где улица выводила на площадь Ратуши. Под рубахами у всех короткие клинки, на шее у каждого — тёплый камешек амулета связи, по которому резидентура с балконов сыпала ему в голову короткие доклады.

Потом чужих. Профессионала выдаёт не лицо, а взгляд. Трое в гуще бегунов смотрели не на ворота загона и не друг на друга, а на устье бокового проулка, где вот-вот должна была показаться повозка с приговорённым. Стояли врозь, держа между собой ровные промежутки, не толкаясь и не задирая соседей. Агенты дома Бомон, явившиеся прирезать узника в суматохе фестиваля. Федот отметил их и убрал в память, не задерживая взгляда.

Самой повозки Бабурин пока не видел. Её вёл для него наводчик: конвой только-только свернул с площади, шёл вверх по проулку, минута до устья. Честные стражники везли арестанта прямо к началу забега, подгадав так, чтобы телега выкатилась к трассе под самую ракету, в гущу давки. Они и не догадывались, что половина их же конвоя для вида курит и зевает по сторонам, а на деле отсчитывает те же секунды до мгновения, когда надо будет отвернуться.

В стенной нише, сбоку над головами, стоял раскрашенный образ святого. Дальше улица круто карабкалась вверх, а позади, под уклон, оставалась церковь. Толпа в третий раз затянула короткую молитву покровителю забега, и сотни свёрнутых газет качнулись к нему. Федот не молился. Он считал секунды. Окно на захват открывалось узкое, тридцать, от силы сорок ударов сердца, пока бычий поток встанет между всеми сторонами и повозкой, спутает планы и честной страже, и подкупленным, и убийцам.

Небо над крышами взорвалось сигнальной ракетой фейерверка. Внизу, позади, лязгнули ворота загона, и улицу затрясло. Двенадцать чёрно-бурых быков вынесло на подъём единой массой, копыта ударили по брусчатке россыпью, и грохот пошёл вверх по склону, как обвал. Бело-красная река впереди прорвалась воплем и хлынула, спасаясь от рогов. Пошло-поехало!

Этой минуты здесь ждали целый год и съезжались за ней со всего света. Толпа хохотала и голосила на бегу, кто-то крестился, кто-то горланил песню, над крышами плыл колокольный звон, и страх в общем рёве мешался с восторгом.

— За дело, — обронил Федот в амулет и нырнул в свалку, на ходу натягивая на лицо балаклаву — прежде он бы слишком выделялся с ней в толпе.

Гвардейцы, последовав его примеру, рванули к тронувшейся повозке косым клином, расталкивая бегущих. До тёмного угла телеги оставалось шагов десять, когда наперерез, с той же злой точностью, метнулась другая группа, чужие, не наёмники Бомонов и не стража. Долю секунды две команды смотрели друг на друга поверх голов, и обе разом поняли одно и то же: приз нужен не только им одним.

Один из чужих первым заметил гвардейцев и зло выкрикнул своим через головы толпы:

— On n’est pas seuls!

— La cage! Vite! — отрезал другой, повыше ростом и спокойнее, явно у них за старшего.

«Мы не одни! Клетку! Быстро!» — мгновенно трансформировал чужую речь амулет-переводчик на шее Федота. Язык он узнал с первого звука: носовой, картавый, со скомканными, словно проглоченными концами. Французы. Этих в раскладе не было.

— Вторая команда, не наши, профи, — отрывисто отчитался в ухо голос наводчика Лео с балкона.

Подкупленные стражники у повозки отвернулись, разглядывая что-то на стенах, их более честные товарищи начали тащить оружие из ножен. Драка завязалась вплотную, без замаха, локтями, коленями и сталью, четыре силы разом в спрессованной толпе. Один из убийц Бомонов протиснулся к самой клетке, торчащей над краем борта повозки, и просунул нож сквозь прутья, метя в скорчившегося внутри человека. Дёмин отвёл лезвие предплечьем, зашипел, перехватил чужака и, крутанув того вокруг себя, сломал его руку о брус ближайшего ограждения. Кровь брызнула на чьи-то белые штаны, и в общем красно-белом мельтешении её было не отличить от разлитого вина.

«Ивана зацепили, держится», — мысленно зафиксировал Федот и вбил ближайшего наёмника лицом в столб.

Чужие в рукопашную не полезли. Старший у них, поджарый, с холодным расчётливым лицом, сам в свалку не сунулся, а махнул своим людям, и трое, вместо того чтобы рубиться, вскочили на козлы и в кузов телеги, выбрасывая оттуда ошалевших конвоиров. Прежнего возницу-стражника спихнули под ноги толпе. Кто-то из них перехватил вожжи и хлестнул лошадей, повозка дёрнулась, развернулась в тесном устье проулка и понеслась прочь, ломая бортом дощатое ограждение. Брус хрустнул, проломился, и телега с клеткой вылетела не куда-нибудь, а на саму трассу забега, прямо в бычий поток.

— Уводят цель, — рявкнул Бабурин. — Севастьян, Макар, проулками наперехват! Машину к дальней щели!

Он не геройствовал, было некогда и не из чего. Федот просто посчитал: расстояние, скорость, единственную нить, что ещё связывала его с уходящей добычей. И выбрал самую короткую траекторию, потому что других не оставалось.

Повозка набирала ход шагах в десяти. Между ним и ею кипела и шарахалась от рогов толпа, и в этой каше взгляд цеплялся за одно: за цепь. Одна из четырёх, за которые клетку погрузили в телегу, а потом прикрепили её к бортам, сорвалась с крюка и теперь волочилась по камням, подскакивала на стыках и выбивала злые оранжевые искры. Клетка с человеком внутри уходила всё дальше.

Раздумывать Федот не стал. Три стремительных длинных шага, толчок всем телом, и он бросился за цепью плашмя, рыбкой. Ударился о грудью и подбородком о камень, что вышиб из него воздух. Правая ладонь проехалась по железу и сорвалась. Левая поймала. Он стиснул звено, перехватил второй рукой, вцепился до судороги. Мир рванулся с места.

Двойка обезумевших лошадей понесла, и Бабурина сдёрнуло следом, как мешок на верёвке. Мир превратился в ревущую, грохочущую полосу. Его волокло лицом и боком по мостовой, скользкой от пролитого вина, крови и навоза, и каждый стык брусчатки впечатывался в рёбра отдельным тупым ударом. Мелькали углы каменных тумб, чьи-то ноги, опрокинутый лоток с раздавленными фруктами. Один такой угол прошёл в ладони от виска. А впереди, прямо за спиной возницы, в клетке мотало из стороны в сторону испанца — ту самую добычу, ради которой дрались и умирали люди.

Обычного человека эта езда прикончила бы на первой сотне метров: перемолола бы рёбра, содрала кожу до кости. Федот оказался покрепче. Тело, перекроенное реликтами Зарецкого, держалось: кости гнулись и не ломались, мышцы тянулись и не рвались, кожа горела огнём, но оставалась на месте. Где-то с краю сознания мелькнуло, что нормальные люди так не делают и что всё это чистое безумие. Он задавил мысль и полез дальше. Боль он принял к сведению и отложил на потом, а сам, матерясь сквозь зубы, начал подтягиваться по звеньям к раскачивающемуся борту. Рука за рукой.

Над задком повозки поднялся француз, один из тех двоих, что запрыгнули в кузов, и в руке у него блеснул жезл. Федот увидел, как наконечник наливается светом, и понял, что выстрел уже не остановить.

Воздух свистнул. Брусчатка в ладони от его лица вспухла и лопнула фонтаном крошки, осколки рассекли щеку, по цепи прошла искристая судорога и отдалась в плечах. Промах. Случайный, спасший его промах: на скачущей телеге даже маг бил не туда, куда метил.

Второго промаха Бабурин ему дарить не собирался. Левой он держался за цепь намертво, правой выдрал из кобуры пистолет. Положение было немыслимое: на одной руке, всем телом мотаясь по камню, мушка прыгала сама по себе, целиться нечем и некогда. Он навёл ствол Степного Орла на тёмное пятно над задком и высадил весь магазин, раз за разом, чувствуя, как тяжёлая отдача пытается вывернуть кисть и не справляется с улучшенной биологией гвардейца.

Первые пули размазались по барьеру бессильными вспышками. Маг скалился сверху вниз, и барьер держал удар за ударом. Сломался он на седьмом. В воздухе перед французом что-то хрустнуло и осыпалось, как лёд под сапогом, и следующая пуля вошла ему под челюсть. Француза качнуло, развернуло и сбросило с повозки бесформенным кулём. Жезл выпал следом, скакнул по дороге и треснул под чьей-то ногой.

Второй француз оказался умнее первого. Он понял быстро: висящего на цепи гвардейца не стряхнуть и не отпугнуть, а тратить заряды на пустую стрельбу в таком хаосе, глупо. Он спокойно, словно и не неслись они через ревущий город, опустился у задка на колено, упёр остриё жезла в звено у самого крюка и стал ждать.

Звено налилось тусклым вишнёвым светом. Потекло.

Федот разгадал замысел, когда первая капля раскалённого железа сорвалась, прочертила в воздухе короткую дугу и зашипела на мокром камне у самого его лица. Жар лизнул костяшки.

Оставалось одно: лезть, и лезть быстрее, чем плавился металл. Бабурин рванулся вверх, перехватывая звено за звеном, не чувствуя уже ни ободранных ладоней, ни камня, бьющего по коленям, ничего на свете, кроме этих железных колец и красной точки на конце жезла. Звено над крюком истончилось, потянулось нитью. Лопнуло. Цепь хлестнула вниз, и в тот же самый миг левая ладонь Федота сомкнулась на дощатом борту телеги.

Подтянувшись на одной руке, Федот оттолкнул врага прочь, перевалился через задок и рухнул в кузов, мокрый от крови и пота, с рассечённой щекой и гудящими плечами. Впереди, за прутьями клетки, вжался бледный испанец: до него оставалось два шага. Подниматься было некогда. Маг уже разворачивался к нему, и оба поняли разом одно: на этой прыгающей, гремящей платформе, вплотную, дальнобойные заклинания не помогут. Тут решала голая скорость.

Противник вжался спиной в стенку кузова, и на острие, в ладони от лица Бабурина, набух плотный сгусток огня. Маг плюнул им в упор. Уйти всем телом Федот не успевал и просто рванул чужое запястье вбок — огненный язык с шипением распорол воздух у самого уха, опалил висок и ушёл в пустоту, оставив на досках чёрную дымящуюся борозду. Мимо. На волос, но мимо.

Второго раза Бабурин ему не дал. Маг уже сводил пальцы, набирая что-то новое, когда гвардеец просто шагнул в упор, грудь в грудь, туда, где не размахнуться и не прицелиться. Поймал ту самую руку, скрутил её и вжал в чужой же бок, чтобы любое заклинание ушло магу под мышку, а не в Федота. Свободным локтем коротко и зло пробил французу в челюсть. Голова мотнулась, свет в глазах поплыл, набранный заряд осыпался с пальцев бесполезными искрами. И, не давая ему собраться, командир гвардейцев толчком плеча отправил противника спиной за борт.

Сорваться тот не сорвался, успел зацепиться пальцами за край и повис снаружи, вытянутый в струну, и торс с головой мотались над мостовой, что неслась в ладони под ним. Маг держался. Федот видел белые костяшки на доске, перекошенное лицо, шевелящиеся губы: тот всё ещё мысленно тянулся к недосказанному заклинанию.

Безжалостная реальность не дала ему такого шанса. Угол каменного дома возник сбоку внезапно, повозка прошла впритирку, и Федот скорее почувствовал, чем услышал короткий влажный хруст. Пальцы исчезли с доски, и борт опустел.

Бабурин втянул один обжигающий глоток воздуха. Передышки не вышло.

Дальше всё спрессовалось в одну секунду.

Отбившийся от стада бык, ошалевший от рёва и тесноты, с разбегу влетел башкой в борт повозки. Удар отдался в днище, где-то внутри телеги. Возницу сорвало с козел и бросило на брусчатку. Лошади, потерявшие и седока, и дорогу, занесли телегу боком на каменный памятник посреди улицы.

Федот почувствовал, как пол уходит из-под ног и телегу вздёргивает на дыбы. За миг до того, как её опрокинуло, он оттолкнулся и прыгнул прочь. Земля встретила его жёстко, но перекат смягчил боль и погасил инерцию. За спиной телега рухнула с грохотом, от которого заложило уши; клетку смяло о постамент, дверь сорвало с петель, и она, кувыркаясь, со звоном поскакала прочь по брусчатке.

Из перевёрнутого ящика, сквозь развороченную решётку, тараканом выкарабкался юркий узник. Жилистый, среднего роста, с разбитым в кровь лицом, он метнулся прочь на четвереньках, поднялся и побежал, не разбирая дороги. Тот самый человек, ради которого три силы схлестнулись друг с другом в это утро.

Уцелевший агент Бомонов настиг беглеца первым, рванулся за ним с поднятым клинком и тут же поплатился. Бычий поток, на который аристократы готовились списать смерть своей жертвы, отыскал палача. Зверь зацепил убийцу рогом под рёбра и потащил прочь, бешено ревя и мотая головой с нанизанным на рога телом.

Сам психометрист заметался в реке животных и людей, чудом разошёлся с одной тушей, шарахнулся от другой и нырнул было меж брусьев ограждения, спасая жизнь. За шиворот его выдернул Федот.

— Тихо, не дёргайся, живой будешь, — бросил он, перехватывая обмякшего от ужаса человека поперёк груди.

Сбоку подскочил не то один из убийц Бомонов, не то один из французов с ножом наотмашь. Федот, не отпуская узника, встретил его подошвой в грудь и отправил коротким резким пинком прямо поперёк траектории, по которой неслась очередная массивная туша. Француза подхватило и подбросило изломанной куклой, кушак мелькнул в воздухе, и через миг мертвеца смяло в мокрое красное месиво на камня.

— Севастьян, ко мне! Макар тащи этого, Дёмин прикрывай спину! — Федот уже считал своих и распределял, кому что делать, голосом ровным, без тени азарта. — Лео, где машина?

— Двадцать шагов вниз, у синей ставни, машина подаётся задом, — отозвались с балкона.

Гвардейцы протиснули обмякшего психометриста сквозь размеченную щель в частоколе, в тесный проулок, где уже стоял, урча двигателем, автомобиль с распахнутой дверью. Узника закинули внутрь, попадали следом, и машина рванула с места, прежде чем последняя дверь захлопнулась.

Уйти чисто им не дали. Остатки французской команды, двое уцелевших, сели на хвост на своей машине и погнали следом по узким улицам Памплоны к городским воротам. Из бокового окна высунулся ствол, и по корме застучали автоматные очереди; стекло пошло паутиной, пуля чиркнула по крыше. Катерина за рулём бросала машину зигзагами между брошенных лотков, опрокинутых столиков и не понимающих, что происходит, гуляк, уходила впритирку к стенам, а Севастьян, привалившись к разбитому окну, огрызался короткими очередями.

У самых ворот сапёр поймал момент. Граната ушла из его руки точно под колёса преследователя, разорвалась под днищем, и французскую машину подбросило, развернуло и положило набок поперёк улицы. Дорога позади опустела.

— Чисто, — выдохнул Федот и наконец расслабился.

Он пересчитал людей в салоне ещё раз, теперь спокойно. Дёмину рассекли предплечье до кости, рана уже затягивалась реликтовым ускорением; у Макара посинела скула; сам он чувствовал, как горит разодранная по камню кожа на боку и плече. Все на ногах, все свои, ни одного потерянного.

Психометрист на заднем сиденье трясся в ознобе, перепачканный чужой кровью с ног до головы. Отдышавшись, он скосил на спасителей цепкий, не вяжущийся с дрожью взгляд, тронул языком разбитую губу и щербато, обезоруживающе улыбнулся.

— Господа… я ваш должник по гроб жизни, — заговорил он торопливо, заикаясь от пережитого, а другой амулет-переводчик на шее Федота принялся за дело. — Вы не пожалеете, что вытащили именно меня. Я многое умею, я полезен, я очень полезен…

— Помолчи пока, — оборвал его Федот, не оборачиваясь.

Машина покидала гуляющий, праздничный город. Где-то впереди оркестр нелепо тянул весёлый марш. Позади, у арены, снова забухали ракеты — забег дошёл до тоннеля, толпа ревела. А в придорожной канаве осталась лужа, в которой смешались вино, кровь и затоптанные красные кушаки, и со стороны было не разобрать, где что.

Железная дорога росла как на дрожжах, и это не могло не вызывать противодействия.

Постучав, Коршунов вошёл и положил папку на стол.

— Тут вот какое дело, Прохор Игнатич, — сказал негромко, между делом. — Нас прощупывают. Тихо, чужими руками.

Я раскрыл папку. Три листа, мелким почерком, ни одной лишней строки.

— Месяц назад писаришка из нашего проектного бюро во Владимире отдал на сторону копии черновых смет. Сам бы не додумался. Его обвели вокруг пальца: явился дальний родственник, студент-чертёжник, выпросил образцы для учёбы. Писарь и поделился, не почуяв подвоха.

Коршунов загнул палец.

— Дальше подрядчик на земляных работах. К нему зашли будто бы конкуренты, потолковать о щебне и шпалах, а вытянули наши сроки, объёмы и три слабых места, о которых он сам же и сболтнул.

Барон перевернул лист.

— И третий, самый говорящий. К одному держателю наших облигаций, к купцу Золотарёву, подкатил обходительный господин: не продаст ли бумаги по-тихому, с хорошей надбавкой?

Родион пристукнул костяшками пальцев по верхней странице.

— Зацепил я их на ерунде. Всплыли в одну неделю, все трое. Заходили по-разному, а метили в одно: сроки, деньги, где тонко. Один такой — случайность. Трое разом — умышленность.

— А в открытую ко мне хоть кто-нибудь сунулся? — я оторвался от чтения. — Письмо, посыльный, человек у ворот?

— Никто, — Коршунов качнул головой. — В том и вся изюминка. В лицо не сказал ни один, чего ему надо. Кругом бочком, через подставных. Картину сложишь, только если знаешь, куда смотреть.

Я захлопнул папку, откинулся на спинку. Стул подо мной скрипнул.

Повадку эту я знал и на дух не переносил. Будь у человека сила и прямой интерес, он пришёл бы и сказал в глаза: я против, хочу вот этого, давай мериться или договариваться. Этот не пришёл. Он копал в обход, подсылал своих лакеев, скупал информацию и прятал собственную руку, чтобы концов потом было не сыскать. На войне разведчика с таким подходом я бы отметил и приблизил — там тихая работа в чужом тылу стоит десяти крикунов. Только здесь речь шла не о войне, а о мирном ремесле и торговле, и та же повадка вызывала у меня одну скуку пополам с брезгливостью. Будто застал взрослого мужика за тем, как он подглядывает в замочную скважину вместо того, чтобы открыть дверь и войти.

Раздражало меня даже не само любопытство. Раз я затеял большое дело, всякий, у кого тут свой интерес, захотел бы заранее знать, чем эта стройка обернётся ему самому. Раздражала трусость способа.

— Имя есть? — я смотрел на Коршунова в упор.

— Догадка есть, — он чуть прищурился. — Самая крупная логистическая компания в наших краях принадлежит графу Меншикову. «Транзит-Содружество», флот из тридцати тысяч машин от Пскова до Благовещенска, головной офис конторы в Москве. Меншиков торгует не товаром, а самой перевозкой, и наша железная дорога бьёт его насмерть, не в пример любому князю. Прямых доказательств нет, ниточки рваные, но запашок его.

Меншиков… Я покатал имя на языке. Злиться было пока рано и не на что. Я просто положил это имя в ту часть памяти, где у меня хранятся неоплаченные счета.

В прежней моей жизни всё решалось проще. Соперник объявлял себя сам, выводил дружину в поле, и мы выясняли правоту железом за один день. Здесь правоту выясняют годами, через бумаги, подкупленных чиновников, судей и юристов, и сила, которой у меня в избытке, бесполезна против человека, которого даже не за что схватить.

Значит, и тут не надо суетиться, разгадывать чужие комбинации и отвечать интригой на интригу. Надо сделать дорогу свершившимся фактом раньше, чем противники успеют осуществить какую-нибудь по-настоящему опасную каверзу. Готовую ветку, везущую триста тонн за рейс, уже не получится превратить обратно в идею. Наш высокий темп стройки бил вернее любого ответного укола.

— Делаем так, — я придвинул к себе развёрнутый на столе график работ. — В драку с тенями не лезем. Продолжаем собирать информацию.

— А с писарем и подрядчиком как? — уточнил барон.

— Писаря тихо отодвинуть от черновиков, без шума, найдём ему другую работу. Подрядчика не трогай, пусть болтает, через него мы сами решим, что Меншикову нужно услышать. И приставь людей к его людям, будем наблюдать за наблюдателями. Мне нужно знать, куда подрядчик понесёт скупленное и с кем сядет за стол.

Коршунов кивнул. Понял он меня раньше, чем я договорил.

— А сам-то граф? — обронил Родион уже от двери.

— Объявится, когда решит, что нарыл вдоволь, — взгляд мой вернулся к графику, к красной черте, до которой полотну оставалось доползти к концу осени. — Такие всегда вылезают на свет. Дай только срок. А я отвечу ему так, чтобы понял с первого раза.

Братьев Мальцовых, правителей Гусь-Мальцевского, я принял под вечер — не в кабинете, а в бане при княжеской резиденции. Выбор был с умыслом. В кабинете купец сидит как рыба в воде: торгуется часами, прячет глаза в бумаги, тянет, переспрашивает, выгадывает. В бане ни бумагам, ни маскам места нет, а жар урезает и речи, и хитрость. Кто исходит потом на полке, тот не плетёт долгих узоров, а говорит, чего хочет, и поскорее. К тому же высидеть в пару дольше любого торговца я умел: этому меня учили не банщики.

В предбанник братья вошли вдвоём и разом его заполнили, два кряжистых бородача из тех, кто и деньги пересчитает своей рукой, и мешок при случае взвалит на собственный загривок. Придворным лоском от них и не пахло. Ни показной напыщенности, ни приторной спеси, что сочится из родовитых. На баню вместо тронного зала они и бровью не повели, приняли как должное. Поклонились в пояс, поднесли подарок: хрустальное изделие в виде коронованного ворона, символ рода Платоновых. Этим только подтвердили, что я понял и так, приехали договаривать о чём-то важном. О чём именно, была у меня одна догадка…

Иван, старший среди них, поставил на лавку кожаную папку да тут же о ней и забыл: в парную её всё равно не понесёшь. Сергей мазнул взглядом по бревенчатым стенам, по тёмному от смолы полку, по каменке и, я готов поспорить, уже прикидывал, зачем потащил их именно сюда.

— Ваше Высочество. — Иван вежливо улыбнулся, — спасибо, что приняли без проволочек.

— Раздевайтесь да проходите, — я кивнул на низкую дверь в парную. — Там разговор идёт быстрее.

В парной, в густом сухом жару, мы и расселись: я повыше, они ниже. Я зачерпнул ковшом из шайки и плеснул на камни. Каменка зашипела, и пар тяжёлой волной осел на плечи.

— Так вот, — начал я. — Затей вы разговор про купленные облигации или про обещанную железнодорожную ветку, хватило бы звонка. А вы приехали сами, вдвоём. Значит, дело крупнее.

— Крупнее, Ваше Высочество. — Сергей сел поудобнее, упёр ладони в колени. — Под такую дорогу впору всю торговлю заново раскладывать. Вот мы и разложили.

— Дело есть, и дело обоюдовыгодное, — подтвердил Иван. — Оттого и не стали звонить, а приехали поговорить с глазу на глаз.

Вольный городок Мальцовых я держал в уме давно. После того как под мою руку добровольно вошли Ковров и Покров, Гусь-Мальцевский оказался обложен моими землями почти со всех сторон, словно остров посреди прибывающей воды. И острову этому очень хотелось договориться с водой полюбовно.

— Предлагаем торговый союз. — Иван говорил гладко, видно, репетировал не раз, и по виску у него уже сползала первая капля. — Полного присоединения не просим, не серчайте. Мы город вольный, нами правит купеческий совет, а не князь, и под княжескую руку в обычном смысле нам идти невместно[1]. А вот войти в ваше таможенное пространство, чтобы пошлин между нами не было, это да. Получить защиту ваших Стрельцов от Бездушных. Пользоваться вашими каменными дорогами, вашими мануфактурами. Взамен — твёрдая доля от наших торговых сборов в вашу казну и первоочередной пропуск вашим караванам через город. Так всем будет хорошо.

Он умолк, довольный собой, и с кряхтянием отёр лоб ладонью. Сергей кивал в такт каждому слову старшего брата и уже заметно багровел.

Я не торопился отвечать. Зачерпнул ещё ковш, плеснул на каменку, и пара прибавилось. Разглядывал обоих сквозь дрожащее марево, прикидывая, насколько глубоко они продумали свою хитрость и насколько готовы её защищать. Хитрость та была купеческая, простая и насквозь понятная: хотелось им встать под мою крышу, а меня самого под неё не пустить. Будто можно продать покупателю замок и не отдать от него ключи. И всё это с честным открытым лицом, под разговор о взаимной выгоде.

Винить их за это я не собирался. Купец тем и живёт, что выторговывает себе условия получше, и попрекать этих двоих было не за что. Задача передо мной лежала иная: не оскорбиться, не рявкнуть, а спокойно показать, где проходит черта, за которую я их не пущу. Прямота моя их не оттолкнёт. Скорее уж купец привык к ней больше иного придворного и за ней же ко мне и ехал.

— Складно поёте, — сказал я, откидываясь спиной к горячим брёвнам. — Только давайте без обиняков, мы тут не на ярмарке. Вы хотите взять у меня всё, что выгодно и приятно. Беспошлинный торг, мою Сумеречную сталь, моих Стрельцов в лесах, мои банки под вашу казну. А отдать готовы малую копеечку да обещание пропускать мои телеги. Это, как в народе говорят, называется и на ёлку влезть, и задницу не ободрать.

Иван крякнул, услышав резкую и нехарактерную для дворянина фразу, Сергей насупился. По лицам было видно: грубоватую прямоту они оценили, привыкли к ней в своих рядах, но услышать её от Великого князя не ждали. К этому часу оба уже исходили потом в три ручья и дышали тяжело, а я сидел выше всех, в самом пекле, и жар меня не брал.

— Так ведь… — начал было Сергей, и голос у него сел.

— Дослушайте, — я не дал ему свернуть в сторону. — Я не против союза. Я против половины союза. Если вам по нраву жить под моей рукой, пользоваться моей силой и моим порядком, значит, вашей прежней вольнице приходит конец. Не во всём. Торгуйте по-прежнему, советом своим правьте сами, но в главном власть будет моя. Нельзя получить одни права без обязанностей в довесок. Так не бывает ни в торговле, ни в политике, нигде.

— И что же это за обязанность такая в придачу? — аккуратно спросил Иван, и в голосе впервые прорезалась настороженность.

— Не одна и не две. Тут как с Ковровом: либо весь порядок, либо никакого, — я качнул ковшом и плеснул на камни ещё, не сводя с них глаз. — Что у вас есть, при вас и остаётся: совет купцов и дальше правит городом, торговля и часть прибыли ваши, на моих советах обладаете правом голоса. А дальше слушайте, что прибавляется. Стрельцы встанут на ваши стены и заставы, и старший над ними мой человек, не выборный от совета. Закон один на всех, и суд один: купец перед ним отвечает наравне с камнетёсом, особой статьи для богатых в нём нет. Аудиторы мои пройдутся по вашим книгам, городская казна пойдёт в общий счёт. Дороги, банки, снабжение, на которые вы тут заглядывались, станут вам доступны за вклад в общее дело, а не из милости. И при совете будет сидеть мой управляющий: спрашивать с города и сводить его дела с остальными — это к нему. Город у вас никто не отнимает. Просто сами по себе вы больше не живёте.

Братья переглянулись. Сергей подался вперёд, и миролюбивое благодушие с его лица сошло. Дышал он коротко, через раз, но злость на миг пересилила жар.

— Ваше Высочество, при всём уважении, — заговорил он жёстче. — Мы город вольный, у нас свой совет, своя стража, своя дружина. А это уже не союз. Ваш человек при совете, ваши аудиторы, лезущие в наши книги, ваши солдаты на наших улицах — это не союз, это оккупация под красивым названием. Совет такого не примет, да и я первый выскажусь против.

Я ждал этого и потому ответил без раздражения.

— Ваша стража хороша против карманников и пьяных гуляк, — сказал я ровно. — С Бездушными она не сладит, оттого вы и пришли просить защиты моих Стрельцов. Ваша дружина не выстоит против настоящего удара, если соседу побольше захочется прибрать к рукам ваш денежный город, оттого вы и тянетесь под мою руку. Вы сами назвали обе свои слабые точки, не я. Город у вас вольный, спору нет. Только вольность эта держится до первой настоящей беды, а там бегут к тому, у кого высокие стены. Так чьи же солдаты должны закрывать эти дыры? Мои. А мои солдаты сидят там, где я скажу, а не там, куда их пустят из вежливости. Гарнизон, которого нет в городе в нужный час, защитить город не может.

Сергей слушал набычившись. Война задевала этого прирождённого торговца меньше, чем дурной торговый год, и я это видел.

— Впрочем, оборона вас, я гляжу, трогает слабо. Вы купцы. Тогда считайте не винтовки, а прибыль — тут у меня для вас счёт ещё короче. Дорога моя на юг пойдёт всё равно, весь вопрос — сквозь ваш город или мимо. Войдёте в дело, у вас появится станция, своё депо, та самая ветка, что я обещал, и южный торг потечёт через ваши склады. А с дорогой приходит и другое. Нынче ваш товар тащится на чужих машинах, и за одну доставку вы платите тому, кто эти машины под собой держит, а он вашей же нуждой и кормится. Рельсы ту удавку рвут, да только тем, кто внутри. Останетесь снаружи — пущу дорогу в обход, через соседа посговорчивее; узлом южной торговли станет он, он же пересядет с грузовиков на рельсы, а вы так и будете возить товар ему на поклон, вдвое медленнее и впятеро дороже. Дальше заёмные деньги, без которых купцу не жить. Мои банки своему дают дёшево и надолго, а чужаку со стороны — с оглядкой да под грабительский процент; под моей рукой берёте в долг по своей цене и на этих деньгах растёте, сами по себе — кланяетесь за каждый рубль, и любой ваш размах упрётся в чужую ставку. И последнее, самое неприметное: вольный город среди чужих земель — это риск, а за риск всякий берёт надбавку. И тот, кто даёт вам в долг, и тот, кто страхует ваш товар в дороге, наперёд закладывают в цену, что завтра вас прижмут. Встанете под мою защиту — страх этот спадает, а с ним и надбавка; подешевеет разом всё: и кредит, и страховка, и ваши собственные бумаги, когда сами выйдете занимать.

Вот теперь проняло. Сергей подался назад, и пот на нём выступил холодный, не банный; Иван остро, коротко глянул на брата.

— Я повторю ещё раз и больше повторять не стану: выбирайте, как вам жить дальше. Хотите остаться при полной вольнице — оставайтесь, но тогда и тащите свою лямку сами, без моих людей и моих пушек. Хотите под мою защиту, значит, получаете и мою власть. Одно от другого не отрежешь, и выбрать те куски, что послаще, не получится.

Я договорил и, не отводя от них взгляда, снова плеснул на камни. Жар ударил тугой волной. Это было нечестно, и оба это понимали: грел я их не одними словами.

В парной повисло молчание, только шипела, оседая, вода. Иван смотрел в пол, шевеля губами, будто пересчитывал что-то про себя. Сергей раздувал ноздри, хватая ртом раскалённый воздух, желая возразить, но возразить было нечем, и он это понимал. Я нарочно не давил дальше словами: за меня давил жар. Загнанный в угол человек упирается из одной лишь гордости, а мне нужно было их согласие, а не пустой взрыв самолюбия.

Наконец старший поднял голову. Лицо у него было багровое, мокрое, борода висла сосульками.

— Дозвольте выйти остыть да переговорить наедине, Прохор Игнатьевич. Дело большое, с наскока не решишь.

— Дозволяю, — кивнул я.

Братья тяжело поднялись и вышли в предбанник. Спорили они недолго. Я остался на полке и посидел в жару один, давая телу привычную работу. Потом вышел следом, в прохладу предбанника.

В предбаннике они смолкли, оба заметно посерьёзневшие, словно за эти минуты разом постарели на пару лет. Иван сидел на лавке рядом с так и не раскрытой папкой, потягивая холодный квас.

— Согласны, Ваше Высочество, — сказал он и, упреждая моё движение, поднял ладонь. — Согласны по сути. И ваши условия примем, раз иначе нельзя, видим, что другого пути нет. Только тут вот какая закавыка. Окончательное слово не за нами с братом. Мы город не держим в кулаке, как князь свой удел. Принципиальное решение примет купеческий совет, который мы возглавляем. Голосованием. Ровно так, как это устроено в Великом Новгороде.

Я хмыкнул про себя. Голосование они придумали гениально. Это способ принять решение, за которое потом некого повесить: виноваты все, то есть никто. Зато честно: эти двое не стали пыжиться и изображать власть, которой у них нет, и за весь город не пообещали мне того, что им не по чину обещать.

— Что ж, — я опустился на лавку напротив и потянулся к жбану с холодным напитком, — голосуйте. Дайте мне знать, когда решите.

— Поэтому и приехали сперва к вам, — Иван спрятал так и не пригодившийся лист обратно в папку и впервые позволил себе сдержанную, уважительную улыбку. — Чтобы привезти совету не голую идею, по которой каждый купец примется торговаться по-своему, а готовые условия. Скажем им прямо: вот цена, вот что взамен, вот человек, который на попятную не пойдёт. С конкретикой и голосовать сподручнее.

— Разумно, — согласился я. — Привезёте совету правду без прикрас, и торга меньше будет. Передайте от меня: я пустых обещаний не раздаю и слов на ветер не бросаю. Сказал проведу железную дорогу, значит так и будет. Сказал дам защиту, значит ни одна тварь и ни один сосед к вам не сунется без того, чтобы умыться кровью. Это не угроза и не похвальба, это просто как у меня заведено.

Сергей крякнул, на этот раз одобрительно, и протянул широкую ладонь. Я её пожал. Хватка у обоих была крепкая, руки мозолистые, рабочие, и это рукопожатие мне понравилось куда сильнее, чем иной придворный поклон.

Братья оделись и ушли, а я ещё некоторое время сидел в остывающем предбаннике, глядя на закрывшуюся за ними дверь. Очередной кусок карты сам ложился мне в руку, и ложился не оттого, что я пригрозил полками, а оттого, что под моей рукой стало выгоднее и безопаснее жить, чем без неё. Меня это устраивало больше любых побед на поле.

Машина с усилием лезла в гору. Мотор подвывал, на крутых поворотах Хоакина Велу вдавливало плечом соседа в дверцу, и он, забившись в спинку сиденья, занялся единственным ремеслом, что всю жизнь вытаскивало его из любой ямы. Анализировал.

Пятеро. Он разложил их по полкам в первые же минуты — навык, выручавший его что у карточного стола, что в передней венецианского дожа, что в тюремной камере. Внедорожник имел три ряда сидений, и каждого пассажира Хоакин внимательно изучил, едва тронулись. Впереди, за рулём, сидела женщина — загорелая шатенка, собранная, баранку держала крепко, управляя машиной без рывков. Этой он отвёл место поскромнее: шофёр, в лучшем случае помощница при ком-то поважнее. Рядом с ней, на переднем пассажирском, привалился к спинке вполоборота длинноносый тип, неприметный, из тех, кого взгляд проскакивает не зацепившись; этого Хоакин записал в рядовые и тут же забыл.

Самого его усадили в средний ряд и стиснули с обоих боков. Слева вдавливал его в кресло детина в полтора обхвата, руки пёрли из рукавов так, что швы держались на честном слове, а автомат на коленях лежал небрежно, точно зонт-трость у праздного господина. Старший, рассудил Хоакин. Сила гнездится в самом крупном из стаи; закон простой и пока не подводивший. Справа сидел второй, жилистый и неподвижный, с прищуром бывалого стрелка, и за всю дорогу не проронил ни слова. А позади, в третьем ряду, в одиночестве, пятый, тот что кинул гранату, неспешно тасовал мотки провода и какие-то брусочки; пальцы у него ходили бережно, въедливо. Пальцы, по которым сын часовщика с одного взгляда читал ремесло, тонкое и смертельное разом.

Он ошибся во всех пятерых до единого. Убедиться в этом ему предстояло чуть позже, и весьма доходчиво.

А пока он взялся за работу. Первой в ход пошла лесть — наживка, на которую клевали и дожи, и тюремщики. Хоакин повернулся к детине под боком, к тому, в ком углядел вожака, и, углядев на его шее амулет-переводчик, заговорил с тем особым придыханием, какое приберегают для важных людей.

— Я с одного взгляда вижу, кто тут голова, а кто при ней состоит, — доверительно зачастил он. — У вас, любезнейший, лоб мыслителя и хватка человека, который привык решать чужие судьбы. Возьмите меня к себе, и ваш хозяин станет вдвое богаче, а вы при нём первым человеком!

Детина не повёл и бровью. Лицо его осталось ровным и пустым, будто Хоакин нахваливал мешок с цементом. Тогда психометрист раскинул сеть пошире и обвёл взглядом всех разом, не обделяя лаской никого.

— Какие лица, господа, какие выразительные лица, — он всплеснул руками, насколько позволяла теснота. — За последний год я объехал четыре знатных двора и три каторги и научился отличать сброд от мастеров. Так вот, сброд я чую за километр, а здесь вижу истинных мастеров своего дела. С мастерами всегда есть о чём столковаться.

Двое переглянулись и обронили пару слов на чужом наречии — твёрдом, рокочущем, с раскатистым «р», из тех северных, которых Хоакин не знал и оттого опасался вдвойне. К нему слова не относились. Лесть растаяла в воздухе, не оставив вмятины. Он сменил её на лёгкий, шутейный тон, попробовал расколоть лёд хотя бы юмором.

— Если уж решили везти меня молча и угрюмо, — он развёл руками, — хоть намекните: на собственные похороны я еду или на чужие? От этого, знаете ли, зависит выбор тем для беседы.

Ни смешка, ни вздоха. Лёд не дрогнул. Тогда он спрятал улыбку и натянул маску оболганной невинности — голос осел, наполнился хрипотцей, в нём задрожала обида праведника.

— Поймите, я честнейшая душа, которую судьба окунала в грязь чаще положенного, — он прижал ладонь к сердцу. — Всё, в чём меня винят, поклёп от первого слова до последнего. Я и мухи не обманул. Ну, разве что пару герцогов, но те, право слово, сами напрашивались.

Жалость прошла насквозь, ничего не задев. Хоакин перевёл дух и зашёл с козыря потяжелее — с собственной цены. Раз жалость не работает, стоило попробовать разбудить их интерес.

— Везёте на продажу — везите бережно, — сказал он уже без слезы в голосе, по-деловому. — Я не мешок репы. То, что я умею, на любом торгу стоит дороже, чем вы все пятеро вместе с этой колымагой. Грех такой товар бить на ухабах.

Он выждал, ловя хоть искру интереса, и, не дождавшись, надавил сильнее.

— Один мой дар окупит вам целый год трудов, — голос его опустился до вкрадчивого. — Загубите меня в дороге, будете объяснять хозяину, как пустили по ветру состояние. Я бы на вашем месте сдувал с меня пылинки и поил тёплым молоком.

Худощавый стрелок справа зевнул, не потрудившись прикрыть рот. Это был единственный отклик на всю пылкую речь о баснословной ценности Хоакина Велы по прозвищу Эль Камалеон. Цена не сработала. Оставались деньги — простые, звонкие, понятные всякому.

— Назовите вашу цену, — он понизил голос почти до шёпота, доверительного, как при сделке. — Она есть у всех: у дожей, у кардиналов, у палачей. Не поверю, что у вас её нет. Поверю только, что вы её пока не сказали.

И это кануло в тишину. Тогда психометрист сделал последнюю ставку — попробовал стравить их между собой, расколоть глухую стену по шву, который, как ему думалось, найдётся у всякой шайки.

— Я же вижу: платят вам скупо, а рискуете вы за пятерых, — он качнулся к детине, понизив голос до заговорщицкого. — Несправедливо до слёз. И я знаю, как это поправить, причём не когда-нибудь, а нынче к ночи.

Детина неторопливо повернул к нему голову, оглядел сверху вниз, без злобы и без интереса, будто муху на стекле, отвесил лёгкий щелбан, и так же неторопливо отвернулся.

Ойкнув и потирая синяк на лбу, испанец усиленно размышлял. Вся жизнь в этом тёмном ремесле, и впервые весь его арсенал бил вхолостую. Ни одна наживка не цепляла: ни блесна лести, ни живец жалости, ни золотой голый крючок выгоды. Эти люди не играли в его игру. Похоже, объяснить им правила попросту забыли. Он умел читать каждого с одного взгляда. С этих пятерых он не считывал ничего, будто пытался разобрать чужой почерк в темноте, на китайском и к тому же вверх ногами.

Паранойя поползла вверх ртутью в нагретом стекле. Нормальные наёмники так себя не ведут. Наёмник жаден, болтлив, тщеславен, и ключик к нему всегда найдётся. К этим ключа не было. Глухие ко всему живому, вымуштрованные до оторопи, неестественно крепкие. Догадки полезли одна на другую, каждая поганее прежней. Работорговцы с севера, охотники за особым товаром? Для работорговцев слишком уж чисто работают. Тайный орден, что отлавливает носителей редких Талантов по всему свету? Коллекционер, готовый содрать с него дар заодно с кожей, не поморщившись? Воображение услужливо лепило к каждой догадке деталь пострашнее, и от этого ком подкатывал к горлу.

Оставалось последнее, испытанное средство. Выцепить главного и обработать с глазу на глаз, в обход прочих. Для этого его нужно было понять, узнать его историю…. Хоакин подался вперёд, к молчаливому здоровяку, закашлялся и под этим предлогом незаметно потянулся к прикладу автомата у того на коленях. С холодного металла он снял бы отпечаток личности хозяина и понял наконец, в чьи руки угодил.

Увы, запястье перехватили на полпути. Детина, кто же ещё. Громадная ладонь накрыла его кисть и без злости, без рывка отвела её обратно, на колено пленнику, не оставляя шанса на сопротивление. Ну вот, успел подумать Хоакин с кислым удовлетворением: всё-таки главный — этот, я угадал.

Угадал он ровно наполовину. С переднего сиденья, вполоборота, на него глянул длинноносый, тот самый неприметный, кого он списал в рядовые, и обронил одно короткое слово на чужом наречии. Даже не приказ — так, полслова. И детина разжал пальцы. Сразу, без раздумья, будто выученный пёс по свистку.

Вожак сидел впереди. Невзрачный, тихий, тот, кого Хоакин не так давно походя задвинул в пустое место, а громилы вокруг подчинялись ему с полуслова. Длинноносый ещё секунду изучал пленника, без особого интереса, потом отвернулся к дороге.

Они знали… Кто он, что умеет, зачем его пальцы липнут к чужому железу — знали всё, и ровно настолько, чтобы перехватить руку на полпути. А он, читавший чужие души одним взглядом, не знал о них ничего. И от этой нехитрой мысли по хребту прокатился озноб — честнее любого из страхов, что он мастерски изображал за свой недолгий век.

Машина, наконец, взяла горный перевал и покатилась вниз. За поворотом, в распадке меж голых склонов, открылся город, и сердце у Хоакина упало в пятки. Он узнал эти крыши, узнал щербатый мол и бурую кромку залива. Из всех дыр на свете именно сюда он зарекался возвращаться: здесь его помнили слишком хорошо и совсем не по-доброму.

Казалось, Бильбао он учуял раньше, чем увидел. Иные города умирают, и их оплакивают; Бильбао умер и принялся вонять — такой себе некролог. Тянуло прогорклым салом, пропитавшим камень насквозь за поколения: в здешних салотопнях когда-то вытапливали из китового жира ворвань, топить бросили давным-давно, а смердеть камень так и не перестал.

Запах он узнал машинально, ведь так несло у отца от верстака. Китовая смазка, та самая, для самых норовистых механизмов, для волосяных пружинок и шестерёнок не крупнее чечевичного зерна. Капля на кончик иглы… Отец-часовщик ронял эту каплю на ось анкерного колёсика, жмурился в лупу, а сын держал над ним огарок и заворожённо смотрел, как дохлая железка ни с того ни с сего оживает. Память кольнула — коротко, зло. Он затолкал её обратно на дно души, не впервые за этот день.

За стеклом полз заводской погост. Ржавые салотопни горбились над опустелыми дворами. Из бурьяна по дворам торчали китовые рёбра — белёсые, выгоревшие; их когда-то поставили сохнуть да и забыли, и теперь они вздымались над пустошью стропилами сгоревшего собора. Доки мертвы. Краны заклинило вкось, причалы затянуло бурой осокой.

Историю этих мест Хоакин знал прекрасно, обдумывая с кислой миной, пока машина катила по вымершим кварталам. Когда-то Бильбао проживал золотой век и держал в кулаке добрую половину мирового китобойного промысла. Флотилии уходили к самой кромке северного льда и приходили с трюмами, тяжёлыми от ворвани. Её жгла в фонарях полконтинента, она шла в тончайшие смазки, в мыло и мази, а спермацет из головы кашалота ценился едва ли не на вес золота — в точной механике, в косметике, в парфюмерии. Потом пришли светокамни, простое, но крайне полезное изобретение артефакторики, и ясный немигающий свет за какой-нибудь десяток лет придушил масляную лампу. Следом подоспели новые смазки и добили промысел под корень. Дольше всех держался спермацет, да выдохся и он. Заказы иссякли, флотилии сгнили у причалов, и Бастион, кормивший добрую часть Иберии, тихо потух. Так, во всяком случае, говорили по всему свету: Бильбао мёртв.

Говорили зря. Машина притормозила у слепого пакгауза без вывески, и от стены ей навстречу отделился человек. Одним своим присутствием он опровергал общую молву: город-то мёртв, а кто-то в нём по-прежнему при деле.

— Карлос, — хмуро кивнул ему вожак отряда.

Отряд чужак встретил без церемоний, как старых знакомцев: коротким кивком, парой слов вполголоса. Чужим он был тут только Хоакину. Заговорил по-испански, на ходу, гладко и торопливо, и по одному выговору психометрист определил не баска, а пришлого кастильца.

— Слот оплачен, портал держат под нас, — Карлос уже разворачивался к спуску. — Идём, и живо: окно узкое.

Хоакин вцепился в него хваткой утопающего: вот наконец человек, с которым можно сторговаться. Посыпались мольбы, посулы, намёки на собственную незаменимость. Карлос на ходу отмахнулся — коротко, беззлобно, точно от овода.

Портальный зал открылся под пакгаузом, в конце сбитых ступеней, в сырости и копоти: низкий, чёрный от гари, с одной-единственной аркой в дальней стене. В арке толчками пульсировал блёклый перламутровый свет — то набухал, то почти гас. Портал захиревшего Бастиона. Подлатанный кое-как, капризный, чуть тёплый, и всё же лакомый кусок, даром что мёртвый и сохраняемый в тайне. Да, быть может, Бастион давно умер, но плату за проход брал с гостей исправно: смерть в этом мире не считалась уважительной причиной закрывать лавочку. А раз лакомый, заправлял тут вовсе не закон.

И сердце у него ухнуло во второй раз за вечер. Из темноты у арки выдвинулся кряжистый темноволосый тип средних лет в кожаной куртке, и Хоакин узнал его раньше, чем тот ступил в свет. Иньяки по прозвищу Гарпун, условный хозяин Бастиона и здешней портовой падали собственной персоной. За его спиной, вдоль стен, отделяясь от черноты, выпрямились десятка два вооружённых молодчиков. Стволы глядели не в пол.

— Карлос, — Гарпун едва скользнул взглядом по провожатому и тут же впился глазами в психометриста. Оскал его сделался шире. — Здравствуй, Хоакин, — Гарпун будто смаковал имя; взгляд его скользнул по его спутникам и прилип к пленнику. — Вот уж кого не чаял снова увидеть. Я-то думал, у тебя хватит ума больше носа сюда не казать.

Хоакин почувствовал, как под ним подламываются колени.

Фамилию капитана Стрельцов я не запомнил; в памяти засели курчавые рыжеватые бакенбарды и голос, прокуренный до хрипа многолетним ором на плацу. Он ждал у крайнего вагончика в тусклом пятне единственного фонаря и рапортовал стоя, по форме, хотя рассвет едва проклюнулся и вокруг на четыре километра не найти было ни одного штабного стола.

— Бздыхи вышли на шум около трёх пополуночи, Ваше Высочество. Семнадцать голов: четырнадцать Трухляков и три Стриги. Патрульные засекли их на рубеже второго кольца, дали сигнальную ракету, дежурный расчёт поднялся за минуту. Автоматы, штуцуеры, пулемёт на фланге. Всех уложили оперативно. Огнемётчик дожёг тела. Среди строителей потерь нет. Среди моих людей единственный ушиб: рядовой Скворцов оступился на корневище в темноте и подвернул лодыжку.

— Везучий малый, — глубокомысленно протянул я, — не давайте ему хлебать суп из общего котла, а то ещё утонет.

Капитан на всякий случай почтительно козырнул, а я прошёлся вдоль насыпи. Земля у обочины ещё сохраняла отметины ночного боя: вывороченная из колеи глина, широкие борозды когтей, обугленное пятно, от которого несло палёным жиром. Картина привычная, заурядная. Бездушные всегда шли на свет и звук, а стройка давала и того, и другого с избытком — прожекторы на светокамнях, грохот кувалд, людской гомон до глубокого вечера. Живая приманка посреди леса. На каждые два десятка рабочих я ставил взвод Стрельцов, и те свой хлеб отрабатывали честно.

Капитан шагал рядом, подстраиваясь под мой темп.

— Рабочие как держатся? — я повёл подбородком в сторону лагеря.

— Шпалы кладут ровнее, чем позавчера, — капитан позволил себе скупую усмешку. — Позавчера двое просились домой. Сегодня, после того как увидели, что осталось от Бздыхов к рассвету, разговоры стихли. Просятся теперь только до ветру под охраной.

Я хмыкнул. Резон был понятный. Пока охрана оставалась для строителей чем-то умозрительным, мужиками в форме, маячившими за ёлками на периметре, она не стоила в их глазах ломаного гроша. Ночной бой расставил всё по местам: люди увидели трупы тварей, почуяли пороховую гарь, заметили, как быстро и слаженно работают Стрельцы. Охрана перестала быть абстракцией и стала живым щитом. А человек, которого закрывает надёжный щит, кладёт шпалу спокойнее, потому что уверен, что до утра доживёт.

На этом хорошие новости кончились.

— Есть загвоздка, Ваше Высочество, — капитан помрачнел, и усы его обвисли ещё на полвершка. — Человеческого свойства.

— Как же я не люблю это слово в последнее время…

Загвоздка обнаружилась в дальнем конце лагеря, у палаток третьей артели. Вчера двое работяг не вышли на утреннюю смену. Сегодня ещё один явился, только толку от него было немного: левая скула вздулась лиловым фонарём, нижняя губа лопнула, правый глаз заплыл до щёлочки.

— Упал, — буркнул пострадавший, отводя уцелевший глаз.

— На чужой кулак, — сухо уточнил капитан.

Я оглядел здоровенный синяк на скуле побитого.

— Кто его так уложил? Я бы хотел на досуге познакомить этого умельца с нашим инструктором по рукопашному — такой талант пропадает зря.

Капитан хмыкнул, пострадавший втянул голову в плечи.

Я осмотрел палатку. Под нарами блеснуло мутное стекло: бутылка из-под дрянного самогона, судя по запаху. Рядом валялась вторая, пустая. В соседних палатках нашлись ещё три.

За свой век я командовал армиями, осаждал крепости, десятки раз дрался на магических дуэлях и дважды менял ход истории, но три четверти проблем в обоих жизнях сводились к тому, что кто-то где-то напился.

Лагерь стоит посреди леса, в часе езды от ближайшего жилья. Еду, чистую одежду и припасы подвозят подводами из Угрюма и Владимира. Работягам покупать нечего и негде, кроме как у собственного обоза. Бутылки из земли пока что прорастать не научились.

Первая мысль была о Меншикове. Не то что бы я полагал, что граф стал пачкать руки сам и, переодевшись, проник в ряды моих снабженцев, чтобы коварно спаивать нанятую артель, но он вполне мог отдать соответствующий приказ. В итоге его порученец мог бы найти кого-нибудь подешевле из обозной прислуги, и тот за пару рублей сунул бы в телегу с провиантом ящик мерзкой сивухи. Дёшево, незаметно, а результат налицо: стройка буксует, рабочие мордуют друг друга, сроки сдвигаются. Элегантная гадость, вполне в духе Меншикова. Правда оказалась обиднее, потому что проще: никакого графа, никакого заговора — обыкновенная человеческая жадность.

Виновником оказался обозный фуражир, мужик лет сорока с ласковыми глазками прирождённого барыги. Он прихватил с собой в крайний рейс двенадцать бутылок и толкнул их по рублю при себестоимости копеек в двадцать. Расчёт нехитрый: публика на стройке суровая, вечера тянутся медленно, развлечений никаких. Не устоят. Да и он сам не устоял перед лёгким заработком.

В каждой армии, которую я водил, находился ровно один такой — человек, способный наладить подпольную торговлю спиртным посреди пустыни, осады и чумного карантина. Талант, достойный лучшего применения.

Фуражира я велел снять с маршрута и передать в заботливые руки Крылова. Морали рабочим читать не стал — тысячу лет назад усвоил, что нравоучения из уст командира дешевеют с каждым повтором, а после третьего превращаются в белый шум. Я вышел к артели, когда утренняя смена уже пахала вовсю, и те очень быстро сообразили, что государь отчего-то надумал с ними пообщаться. Усатый глава артели с тяжёлыми, широкими, как совковые лопаты, ладонями встал передо мной, стараясь не мяться. За ним кучковались работяги, человек тридцать, с лицами угрюмыми, виноватыми и местами равнодушными.

— Платят вам в твёрдой валюте, — заговорил я без предисловия, глядя не на старосту, а на всех разом. — Часть идёт на руки, часть на ваш счёт в ИКБ, которую не пропьёшь и не прогуляешь. За порядок в артели отвечает ваш староста — лично, своей головой.

Усатый побагровел и уставился в землю.

— Вчера двое не вышли на смену, сегодня один явился с рожей, на которую без слёз не взглянешь, — я кивнул на побитого, державшегося позади. — Мне неинтересно, кто кому и за что заехал. Меня занимает одно: повторится такое — вся артель вылетает с заказа целиком, без расчёта за текущий месяц. На ваше место придёт новая, потому что в княжестве очередь из желающих.

Ветер прошёлся по верхушкам елей. Кто-то сзади шумно сглотнул.

— Не повторится, Ваше Высочество, — староста поднял на меня покрасневшие глаза. — Я прослежу.

— Проследи, — подтвердил я и отвернулся.

Принцип работал без осечек столько, сколько существовала армия: коллективная ответственность превращала тридцать пар рук в тридцать пар глаз. Теперь не я и не капитан Стрельцов станем следить, чтобы никто не тащил выпивку в лагерь. Это сделают сами работяги, потому что каждый из них знает: один дурак лишит хлеба всю артель.

Дальше по насыпи я нагнал знакомую сутулую фигуру. Манфред Фишер шёл по уложенному за вчерашний день участку, низко наклоняясь к стыкам, и через несколько шагов останавливался, приседал на корточки, извлекал из кармана короткий стальной молоточек и простукивал рельс тремя-четырьмя ударами, склонив голову набок и прислушиваясь к отзвуку; потом трогал шпалу ладонью, проверял прилегание и шёл дальше.

На испытаниях в цеху, после первого удачного прогона тепловоза, Фишер точно так же обполз рельсовый отрезок на четвереньках, ощупывая каждый болт.

Заметив меня, он разогнулся, стряхнул глину с колен.

— Стык на четырнадцатом пикете[1] просел на два сантиметра, — выпалил вместо приветствия и полез поправлять очки. — Подбивка поплыла от вчерашнего дождя. Мелом пометил, ребята подобьют до обеда.

Два сантиметра. Я покосился на рельс, потом на него.

— Полгода нагрузки, и люфт полезет, — Фишер прищурился и поглядел на меня так, будто это расхождение задело его честь. — Лучше сейчас поправить.

Спорить я не собирался. Не комиссия примет эту дорогу. Примут вот эти руки — сухие, жилистые, с металлической пылью под ногтями, руки, для которых два сантиметра на стыке важнее всех моих облигаций и резолюций, вместе взятых.

— Так держать, Манфред.

Глядя, как рижанин снова опускается на корточки над следующим стыком, я вспомнил Бирмана после испытаний тепловоза. Кёнигсбержец тогда пробурчал длинную тираду о том, что с подшипниками порядок, и так будет и впредь, если кое-кто не вздумает гонять состав без прогрева, что лично он за этим проследит и что при надобности заночует в машинном отделении.

Я подозревал, что для Карла это была не угроза, а мечта — наконец-то ни жены, ни начальства, только он и подшипники. Всё дело было в том, что Бирман ворчал на мокрый грунт, на сырость, на сроки, на погоду и на людей, не умеющих держать в руках гаечный ключ. Если бы ворчание было топливом, тепловоз доехал бы до Владимира без единой капли солярки.

К вечеру над Женевским озером небо затянули густые серые облака, и город, обычно выставляющий напоказ открыточную опрятность, сделался похож на банковский сейф: глухой и без единой щели. Для двоих людей, подъехавших к особняку в богатой части города порознь и с промежутком в двадцать минут, погода была наименьшей из их забот.

Посредник, обеспечивший их встречу, был женевским банкиром с весьма известной фамилией. Он встретил первого гостя в прихожей, проводил наверх и бесшумно испарился. Откуда взялся этот банкир, почему именно он вовремя шепнул каждому из герцогов, что второй созрел для разговора, и отчего у обоих сложилось ощущение, будто мысль о встрече пришла им в голову самостоятельно, — ни один задумываться не стал. Услужливые посредники — привычный реквизит дипломатической сцены; расспрашивать об их происхождении считалось столь же неуместным, как интересоваться у лакея, кто шил его ливрею.

Невеликий салон на втором этаже: тёмное дерево обшивки, камин, графин с коньяком на столике между двух кресел, букет белых лилий на консоли у окна — единственное неуместно весёлое пятно в обстановке, просившейся под зачитывание завещания.

Герцог Альбрехт VII «Длиннорукий» Габсбург обрушился в кресло, расставил колени, вжал ладони в подлокотниках и прежде, чем плеснуть себе коньяку, обежал комнату глазами — коротко, по-военному: два выхода, окно на улицу, задёрнутое шторами, мебель качественная и дорогая. Залысины на высоком лбу поблёскивали в каминном свете. Графин немец перехватил, не дожидаясь собеседника, и плеснул себе щедро, на треть больше, чем позволяли приличия, — привычка человека, который и за чужим столом считает себя хозяином.

Тремя минутами позже вошёл герцог Хильдеберт VIII Меровинг. Рядом с Габсбургом, грузным, широким, от которого в комнате делалось тесно, француз выглядел так, словно весил не больше собственной тени: скользящий шаг, полуулыбка, тёмно-серый костюм без единой складки после долгих часов тряски альпийским дорогам. Кресло он выбрал не напротив, а чуть сбоку, под углом — дипломат его выучки до последнего избегал лобового столкновения, пусть даже в расстановке мебели.

— Герцог, — француз принял протянутый бокал, и одним этим жестом десять минут церемониала отлетели к чёрту.

Другой на его месте опасался бы яда, но Хильдеберт ничуть не сомневался в качестве дорогостоящего артефактного кольца на своём пальце, защищающего своего носителя от любой отравы.

— Герцог, — Габсбург поднял свой, чокаться не стал.

Оба знали, зачем приехали, и оба предпочли бы этого избежать.

Франко-германская вражда принадлежала к той категории застарелых ссор, участники которых давно забыли повод, но продолжали ненавидеть друг друга из спортивного интереса. Она была старше их обоих, старше их дедов и, вероятно, старше самих Бастионов. Париж привычно игнорировал любые собрания, где первую скрипку играли немцы, Берлин с брезгливостью относился к галльской манере решать дела чужими руками. В позапрошлый раз, когда Потёмкин собирал глав Бастионов обсудить угрозу со стороны Платонова, Меровинг не явился, а Габсбург требовал силового решения и ссылался на прецедент инфанта Альфонсо. Голосов тогда не набрали — русские правители Голицын и Посадник заблокировали решение.

Теперь ястреб и лис сидели друг напротив друга, и между ними лежала одна общая неудача.

— Я так понимаю, в Памплоне что-то пошло не по плану, — начал Габсбург. Не вопрос — констатация.

Меровинг приподнял бровь. Берлинская разведка работала исправно, и притворяться, будто испанский промах остался незамеченной, было бы оскорблением для интеллекта их обоих.

— В Памплоне случилось досадное недоразумение, — Меровинг крутанул коньяк в бокале. — Мою группу опередили. Нужного мне человека увели из-под носа и перебили всю команду.

— Одним словом, — Альбрехт сцепил пальцы, — вы проиграли.

— Я не выиграл, — поправил Хильдеберт с улыбкой, в которой не было ни грана тепла.

Габсбург промолчал, хотя в другой обстановке указал бы французу, что разницы между этими формулировками примерно столько же, сколько между «утонул» и «не доплыл».

— Впрочем, у вас тоже не задался месяц, — голос Меровинга загустел. — Барон Отто фон Липпе-Детмольд, кажется? Убит в его собственном поместье, что лежит в вашей юрисдикции. Ах да, и вместе с ним ещё один покойник — бывший администратор той самой Гильдии, которой Платонов объявил войну. Мне продолжать?

Габсбург побагровел. Не от стыда — от злости, что француз знает подробности, которые его люди намеренно скрывали.

Притворяться, что у каждого всё в порядке, не получалось: оба приехали с ожогами, оба видели чужие шрамы.

— Берлин, Памплона… — Хильдеберт загнул два пальца и уронил руку на колено. Привычная ирония из голоса испарилась, и осталась голая деловитость. — Русский князь стал слишком много себе позволять, не так ли?..

— Всё так.

Оба уже произвели этот подсчёт порознь, каждый в своём кабинете, задолго до Женевы. В Памплоне работали усиленные бойцы, а таких в нужном количестве и нужного качества использовали два хозяина на свете: Гильдия Целителей и князь Платонов. Гильдия разгромлена. Оставался Платонов. Да, его Бастион с недавних пор продавал услугу усиления на сторону, и за последние месяцы усиленных бойцов получили полдюжины правителей, однако ни один из этих правителей не стал бы ссориться с парижским герцогом. У Платонова для этого хватило бы наглости. С берлинским делом выходило и того проще: рядом с бароном Отто убит Шереметьев, бывший высокопоставленный член Гильдии Целителей, а Платонов объявил всей организации войну. Барон сотрудничал с Гильдией и поплатился за компанию.

— Платонов.

— Вероятнее всего.

Габсбург поставил бокал и подвинулся ближе к камину; залысины поймали медный отсвет огня.

— «Вероятнее всего» — формулировка для протокола. Между нами, герцог: вы верите в совпадение?

— Нет.

— И я нет.

Камин потрескивал. Молчание длилось секунд пять или шесть, и за это время оба переварили то, что привезли с собой из родных вотчин и что далось им тяжелее всего. Собственные провалы. Оба проиграли Платонову, а тот, судя по всему, даже не потрудился заметить, что залез на чужую территорию, потому что он вообще не снисходил до чужих правил. Бил в лоб, напролом, и удар доходил раньше, чем кто-либо успевал выстроить оборону.

Габсбург это чувствовал всей своей шкурой, привыкшей к одному ответу на любой вопрос: давить. «Железные псы» — элитная компания наёмников, частенько выполнявшая для него деликатные заказы, берлинские арсеналы, тяжёлая техника — Бастион, заточенный под войну, и единственный из четырёх германских, которому хватало воли применить силу.

А по соседству процветал Рейнский Союз — три Бастиона, которым следовало бы стоять с Берлином плечом к плечу и которые предпочитали стоять к нему спиной. Герцог Кристиан фон Ольденбург в Гамбурге гнал с верфей корабли для половины континента. Герцог Оттон IV фон Нассау во Франкфурте держал банки, через которые шли две трети европейских расчётов. Герцогиня Амалия Франциска фон Виттельсбах в Мюнхене торговала оптикой и точной механикой, и дела у неё шли так хорошо, что рисковать ими ради чужой войны она не собиралась.

Совокупной мощи хватило бы раздавить кого угодно, и ни один из правителей за все эти месяцы не пошевелил пальцем. Казна пополнялась, мировая возня их не касалась, и вся германская партия за пределами собственных границ держалась на одном Берлине — на амбициях, которые давно переросли его возможности. Под пыткой Габсбург не признал бы этого, однако из-за этого и сидел сейчас в женевском салоне, напротив француза, которого терпеть не мог.

У Меровинга взгляд на мир ложилась иначе. Грубая сила для него служила симптомом дефицита ума. Он привык мыслить ходами, чужими руками, проекцией силы вместо грубой силы. Де Понтиак годами ткал паутину в Детройте — она лопнула за месяц, когда Платонов вошёл в город с прямотой тарана. Агентура, посланная в Памплону числилась одной из лучших в Европе, и их переиграли пять мордоворотов с автоматами. А четыреста тридцать семь тысяч рублей, которые Платонов перед всем советом потребовал вернуть с парижского счёта, били Меровинга не по кошельку, а по репутации. Сумму он мог списать и не заметить; то, что провинциальный князь перед десятком глав Бастионов выставил его мелким жуликом, забыть не получалось.

— Порознь мы попробовали, — обронил Альбрехт. — Результат известен.

— Согласен, — Хильдеберт плеснул себе коньяку. — Вопрос в том, что мы можем друг другу предложить.

— Берлин предлагает то, что умеет: силу, оружие и политический вес. Железных псов, если потребуется. — Габсбург выдержал паузу. — И Клару фон Герсдорф.

Имя повисло в каминном дыму. Оба знали, что баронесса возглавляет отряд Арбитров. Оба знали, что Клара лояльна Берлину. Новостью было не имя, а то, что Габсбург выкладывал его на стол переговоров — предлагал к использованию.

— А Париж — де Монтескьё, — Меровинг ответил без паузы.

Ни то, ни другое не было новостью: назначения в Арбитры шли публично, и каждый из герцогов давно знал, чей человек сидит в отряде. Новостью было то, что обе фигуры впервые оказались на одной стороне доски. Клара командовала отрядом. Реми гасил чужую магию. Оружие, от которого не застрахован даже Архимагистр.

Габсбург замолчал. Пауза длилась три удара сердца, и за эти три удара оба произвели один и тот же подсчёт: Архимагистр-пиромант плюс Эфиромант, выжигающий чужую магию. Рычаг, который ни одному из них поодиночке было не провернуть. Вдвоём — совсем другая арифметика.

— Для запуска Арбитров нужен кворум, — Меровинга потёр подбородок.

— Потёмкин уже подступался. Голосов не собрал, — Габсбург качнул бокалом.

— Значит, требуется повод, который опрокинет голосование. Casus belli, при котором отсидеться не выйдет.

— Повод Платонов подбросит сам, — берлинец сцепил пальцы на колене. — Он иначе не умеет.

В этом герцог был, к несчастью, прав. Платонов поставлял поводы для конфликта с регулярностью фабричного конвейера и, судя по всему, делал это не со зла, а просто потому, что не считал нужным оглядываться на тех, кого переехал.

Хильдеберт откинулся, сложив кончики пальцев домиком, и прикрыл веки. Линии будущего союза уже выстраивались у него в голове, и произносить их было рано: Париж вкладывает хитрость, деньги, агентуру; Берлин — кулак, сталь и ястребиную репутацию, способную перетянуть нерешительных. Порознь оба набора проигрывали. Вместе складывались в то, чего обоим не хватало: стилет в одной руке и молот в другой.

— И ещё кое-что, — голос Меровинга упал на полтона. — Внутри самого Содружества сейчас неспокойно. Платонов ломает устои дворянства через колено. Далеко не всем это по нраву. Князья Вадбольский, Долгоруков, Одоевская, Юсупов, Хилкова… И это лишь те, чьи имена на слуху. Им не хватает оружия и средств. Нам не хватает рук.

— Канал? — спросил немец коротко.

— Рига. Ливонский князь фон Рохлиц. У него с Платоновым старые счёты, а из Риги до русских земель рукой подать. Перевалочный пункт, о лучшем не просить.

Это была его территория — чужие руки, чужая мотивация. Габсбург подобные методы презирал, однако презрение слабело на глазах, как слабеет брезгливость у голодного.

— Занятная схема… Ваша специальность, герцог. — процедил Габсбург, и по лицу его было видно, что вкус ему не нравится.

— Тем и ценен союз, — Меровинг отсалютовал бокалом.

Ещё полчаса они обговаривали детали. Механику будущего кворума по Арбитрам не трогали — слишком рано, слишком много переменных. Довольно было того, что рычаг существовал, люди на местах стояли, и когда повод созреет, на рычаг останется надавить.

Недоговаривали оба. Меровинг ни словом не обмолвился об истинной цели парижской игры — о Колоссальном кристалле Эссенции, чей след оборвался в Буэнос-Айресе; охота, о которой знают двое, уже не охота. Габсбург не доверял французу дальше рукопожатия и держал в рукаве свой запас: имена, которые не назвал, связи, о которых промолчал. Братства между ними не сложилось и не могло сложиться; сложился холодный, расчётливый союз двух проигравших против общего врага, и опасен он был тем, что спаял воедино силу и хитрость, терпевшие неудачу порознь.

Поднялись одновременно. Меровинг протянул руку, Габсбург пожал её коротко, без давления. Дверь за французом закрылась первой.

Оставшись один, немецкий герцог застегнул пиджак и двинулся к лестнице. На ступенях кольнуло что-то неоформленное — слишком легко всё сложилось, слишком вовремя. Он мотнул головой и вышел в промозглый вечер

У соседнего здания французский герцог садился в машину и ловил себя на том же ощущении: всё прошло слишком гладко, словно кто-то заранее смазал петли на каждой двери. Впрочем, гладкость была его собственным ремеслом, и в чужой он по привычке углядел отражение своего почерка. Ощущение погасло.

Машины разъехались. Женевское озеро мерцало вдали, равнодушное к обоим.

Хоакина Велу привели ко мне на третий день. До того его допрашивали, кормили, мыли, переодели в чистое. За два вечера из испанца вытянули достаточно, чтобы я получил готовый портрет — не внешности, а характера, привычек, страхов и слепых пятен. Портрет достаточно занимательный.

Теперь психометрист стоял посреди моего рабочего кабинета и оглядывался так, будто приценивался к чужим серебряным ложкам. Невысокий, жилистый, с карими цепкими глазами; щербатая улыбка блистала на лице. Мои люди выдали ему простую рубашку и штаны, но Хоакин обращался с ними так, будто получил костюм от портного: расправил воротник, одёрнул полы, подтянул пояс и развернул плечи. Одежда не изменилась, изменилась осанка, и из зеркала, будь оно в комнате, глядел бы уже не арестант, а бедный, но вполне приличный идальго. Пальцы его, длинные и подвижные, одинаково годные для карточного стола и для проникновения в чужой карман, бегали по пуговицам рубашки без остановки. Нервничал, не понимая, зачем его увезли на другой край света.

Коршунов подпирал стену позади со скрещёнными руками. Лицо у него было как у кота при виде мыши.

Кто сидит перед ним, Хоакин не знал — во всяком случае, не до конца. Он видел кабинет, дорогие мелочи, охрану за дверью и рослого молодого мужчину в хорошей одежде, глядящего на него без суеты и без раздражения. Этого хватило.

— Ваша Светлость!.. — испанец склонил голову ровно настолько, чтобы изобразить почтение, не уронив достоинства; голос вышел гладкий, с тёплым южным акцентом.

— Бери выше, — равнодушно отозвался я.

— … Ваше Высочество! — тут же нашёлся собеседник, но удивление в его глазах висело несколько секунд. — Позвольте выразить благодарность за спасение. Мои скромные таланты — к вашим услугам.

— До твоих талантов мне дела нет, а вот до твоего Таланта…

Я позволил фразе повиснуть в воздухе. Он воспринял паузу как приглашение, и взгляд его тут же поехал по столу — бумаги, чернильница, нож для вскрытия конвертов. Замер на ноже.

— Понимаю. Если позволите, — он потянулся к нему, не выжидая разрешения, — я мог бы показать свой Талант в деле. Короткая разминка, чтобы вы убедились в его подлинности.

Я кивнул. Нож лёг в его пальцы, глаза закрылись, лицо сморщилось в сосредоточенную гримасу: лоб собрался, губы сжались, веки затрепетали. Театр одного актёра.

— Этот нож принадлежит человеку властному, — проговорил Хоакин вполголоса, будто слова приходили издалека. — Человеку, привыкшему держать всё под контролем… Привыкшему отдавать приказы и не терпеть возражений… Я вижу огромную ответственность… Тяжесть решений… Великую судьбу, — он приоткрыл один глаз, ловя мою реакцию. — Этот человек окружён врагами, и враги не знают покоя, потому что чувствуют его мощь…

Я дал ему доиграть до конца. Спектакль продлился минуты три. Хоакин вернул нож на стол с видом провидца, только что заглянувшего в бездну.

— Удивительный отпечаток, — подытожил он, облизнув губы. — Редкая глубина. Я мог бы поведать больше, если бы получил время и… некоторую свободу для работы. Свобода и признательность хозяина — лучшие условия для моего дара. Учтите, людей с моими способностями на свете считаные единицы, и…

— Хоакин, — негромко перебил я.

Он осёкся.

— Ты только что перечислил набор общих фраз, годных для хозяина любого кабинета в любой точке мира. «Властный», «ответственный», «окружён врагами». Приём называется холодная читка. Его используют рыночные гадалки и шулера средней руки, набивая цену перед легковерным клиентом. Ты не прочёл с этого ножа ровным счётом ничего, потому что для настоящего чтения нужен долгий контакт, а ты взял металл на три секунды и всё остальное определил по моему лицу, — я откинулся на спинку стула. — Вот только в эту игру могут играть двое. Я знаю, кто ты. Не дон Сесар, не тайный наследник, а Хоакин Вела, простолюдин, сын часовщика, сирота, самозванец по ремеслу, осуждённый в Памплоне за то, что влез в чужой дом, захотев судьбу выше положенной.

Щербатая улыбка медленно сползла с его лица.

— Некоторое время ты играл дона Сесара де Бомона, потомка угасшей ветви, — продолжил я, не повышая голоса. — Играл убедительно, раз продержался так долго. Погорел на бумагах и на жадности — захотел не просто пожить, а наследство прибрать к рукам. Тронул родовой клинок, вычитал с него то, чего читать не следовало, и коннетабль решил, что дешевле тебя закопать, чем рисковать скандалом.

Информацию поставила Анфиса с помощью своего дара менталиста. За два вечера она вытянула из испанца столько, что хватило бы на целую папку, и выложила мне готовую картину. Хоакину знать об этом было не обязательно.

Психометрист замолк. Цепкий взгляд дёрнулся к Коршунову, потом к двери, потом обратно ко мне, и каждый раз утыкался в одну и ту же глухую стену. Я видел, как за его лицом, привыкшим меняться по десять раз на дню, в его голове судорожно перебирались и отбрасывались варианты. Ни один не годился. Человек, всю жизнь бывший самым умным в любой комнате, куда входил, нарвался на того, кто его прочёл, не притронувшись ни к одной вещи.

Иронично, но жулик, притворяющийся дворянином, стоял перед древним государем, притворяющимся собственным потомком. Один играл на серебро, другой — на человеческие судьбы, а партия одна и та же. Если бы кто-нибудь написал об этом пьесу, публика освистала бы автора за неправдоподобность.

Хоакин выдохнул сквозь зубы и распрямил плечи. Под тремя слоями обаяния, двумя слоями вранья и одним слоем напускной храбрости обнаружился обычный перепуганный человек, которому отчаянно не хотелось умирать. За две жизни я убедился, что под достаточным количеством слоёв у всех обнаруживается одно и то же.

— Что вам нужно, Ваше Высочество? — голос прозвучал без всякой мишуры.

— Уговор простой. На столе вещь. Прочтёшь честно, поговорим о твоём будущем, в котором вполне может обнаружиться некая сумма золотых рублей.

Я достал свёрток и развернул сукно. На тёмно-зелёной ткани лежал серебряный обруч — усилитель ментальной магии. Работа тонкая, штучная: по внешней стороне через равные промежутки шли гнёзда для кристаллов Эссенции, от которых остались оплавленные огрызки, а на уцелевших участках серебра проступала ручная гравировка, мелкая и уверенная. Сам обод покоробился от жара и почернел на сгибах. Восстанавливать его я не стал намеренно: любое свежее прикосновение наслоило бы поверх старого следа новые отпечатки, а единственный след на этом артефакте стоил дороже самого серебра.

Хоакин замер над обручем. Лицо его переключилось рывком, как тумблер: секунду назад глядел насторожённый пленник, а теперь смотрел мастер, учуявший сырьё. Ноздри раздулись, зрачки увеличились. Большой палец левой руки сам собой полез к ожогу на ладони — старому, гладкому, оставшемуся с того утра, когда в одиннадцатилетнем сироте впервые проснулся дар.

— Серебро, — голос его просел до шёпота. — Ношеное годами. След глубокий, — он потёр горло и сглотнул. — Такие вещи кусаются. Чую отсюда.

— Для того тебя и привезли.

Испанец облизнул пересохшие губы и не двинулся. Я видел, как он колеблется: осторожность тянет назад, безвыходность толкает вперёд, и ни одна из них не берёт верх.

Я не торопил. Параллельно считал собственные риски, о которых не знал ни Коршунов, ни кто-либо в комнате. Дар Хоакина вытягивал из мёртвых вещей чужие судьбы, и мне был нужен один конкретный обрывок: лицо владельца обруча, его связи, силуэт его хозяина. Однако тот же дар при случае мог раскопать совсем другую залежь — чужую память, впечатанную в тело Платонова, тысячелетнюю душу Хродрика под молодой кожей.

Вообще, дар читать прошлое вещей выглядел безобидным, пока не задумаешься, сколько секретов хранит обычная дверная ручка. Если бы Хоакин прошёлся по любому дворцу Содружества и потрогал все перила, у половины аристократов случился бы инфаркт.

Испанец сел напротив. Вытер ладони о штанины, долго, тщательно, оттягивая момент, потом сложил пальцы на обруче.

— Злое серебро… — одними губами прошептал он.

Пальцы опустились на металл, и Хоакина перекосило. Глаза закатились, дыхание рассыпалось на короткие рваные толчки, костяшки на серебре побелели, а на виске заколотилась жилка — мелко, часто, как у загнанной лошади. Секунд пять ничего больше не происходило. Только пульс на виске и едва заметная дрожь в плечах.

— Жжёт, — процедил он сквозь зубы. — Виски… калёным…

Тело качнулось к столу. Пальцы остались на серебре. Контакт замкнулся.

— Лицо… — Хоакин заговорил рвано, проглатывая окончания. — Мужчина, с Востока… скулы резкие… глаза глубоко посажены, холодные… Ожоги у висков, старые, годами копившиеся… от усилителей. Носил обруч постоянно. Снимал только на ночь…

Я сидел не шевелясь. В памяти всплыл кадр с камеры в Детройте — смуглый мужчина, выносивший Колоссальный кристалл Эссенции. Те же скулы, та же посадка глаз, те же ожоги. Человек, который надевал этот обруч на месте искусственного Гона, и человек, укравший кристалл из-под Абсолюта, — одно лицо. Теперь точно.

— Холодный… — Хоакин дышал тяжелее, и от щёк его отхлынула кровь. — Люди для него… фишки на доске. Презирает всех. Себя считает выше. Чужие разумы — глина, которую мнёт, когда захочет…

Он запнулся, дёрнул головой, будто хлебнул чего-то горького.

— Глубже вижу… Жара. Глина, пыль, гончарный круг… Нет, это детство. Мальчишка. Семь лет, может, восемь. Его продали, — голос Хоакина сел до хрипа. — Земляная яма, три шага на три, десяток детей… двое умерли прямо рядом, а он… он прожил их смерть изнутри. Чужую агонию. В семь лет.

Кровь из левой ноздри потекла гуще. Хоакин не заметил.

— Потом хозяин, долгие годы… Его использовали. На допросах, на аудиенциях, на торгах. Читал чужие мысли по приказу, пока собственные не стёрлись. Лица матери не помнит. Чужие воспоминания помнит до последней мелочи.

Он вздрогнул, и пальцы на серебре заскребли по металлу.

— Старый хозяин умер. Нового убил. Лопнувшие глаза, кровь текущая из ушей, — испанец скривился от отвращения и от зависти одновременно. — После этого бежал. Пустыня, море, север. Большой портовый город. Астракхан, — чуждое его языку название вышло кривым, но вполне узнаваемым

Он замолчал и долго дышал, прежде чем продолжить.

— Там его нашли. Кто-то, чьи мысли он не смог прочесть. Впервые в жизни — глухая стена вместо чужого разума. Он пошёл за этим человеком, потому что… — Хоакин поморщился, подбирая слова, — потому что человек, которого нельзя прочесть, был единственным, кого он не мог презирать.

Пауза.

— Вижу кристалл в теле монстра, — Хоакин дёрнулся, голос его пошёл вверх. — Огромный… сияет так, что больно глядеть… Направил армию Гуахов…

Понятно, Бездушные, искусственный Гон.

— Глубже, — попросил я.

— За ним… есть тот, кому он служит, — Хоакин тянулся вслепую, пальцы на серебре подрагивали. — Нить преданности… толстая, как корабельный канат… Подчиняется безоговорочно…

Он нашёл эту нить и пошёл по ней. И упёрся.

— Пустота, — выдохнул Хоакин. Лицо его перекосило. — Там кто-то стоит, но серебро отказывается его помнить… Дыра. Дыра в мире, холодная, старая, без единой черты.

Всё тело ходило ходуном.

— Что? — я подался к нему.

— Стена, — Хоакин с трудом проглотил воздух. — Кто-то стирает собственный след. Прячется от меня. Такого мне не попадалось.

Хозяин менталиста оказался невидимкой даже для психометрии. Я открыл рот, чтобы спросить, можно ли обойти барьер иначе, но не успел.

— Он жив, — выдохнул психометрист. — Владелец обруча жив, он… — испанец осёкся, глаза его распахнулись. — Нет…

— Что⁈

Тело Хоакина окаменело. Пальцы на обруче побелели до синевы, оторвать их он не мог физически, словно серебро оплавилось и прикипело к коже. Лицо стало меловым.

— Он меня видит! — голос Хоакина взлетел до крика. — Видит!..

Кровь хлынула из обеих ноздрей, густая, тёмная. Тело испанца выгнулось, будто по хребту прошёл разряд, глаза закатились, обнажив белки. Связь, которую Хоакин протянул к живому менталисту оказалась двусторонней. Противник почуял чужой взгляд на себе и ударил через ту же нить, хватая чужой разум.

Счёт пошёл на доли секунды.

Я понял раньше, чем оформил это в слова. Безымянный менталист вцепился в Хоакина, и тот корчился на стуле с побелевшими пальцами, намертво приварившимися к серебру обруча. Перемахнув через стол, я смёл локтем бумаги, чернильницу, нож для конвертов. Аркалиевая цепочка ждала своего часа в кармане. За долгие годы я крепко усвоил правило, которое не устаревает: готовь решение до того, как оно понадобится.

Содрать прикипевшие к серебряному ободу пальцы я не пытался, а просто ухватил испанца за запястье одной рукой, другой рывком набросил цепочку. Аркалий лёг на кожу тусклым нефритовым кольцом, и обруч, отброшенный пинком с колен испанца, отлетел к стене, прокатился на ребре и звякнул о плинтус.

Как если бы кто-то рассёк натянутую струну, всякая магия в теле чужестранца захлебнулась и смолкла. Нить, связавшая психометриста с далёким менталистом, лопнула. Испанец обмяк, сполз со стула на пол, хватая ртом воздух так, будто всплыл со дна после минуты без кислорода. Из левой ноздри ещё сочилась кровь, стекая на подбородок и ворот рубашки.

Живой.

У стены Коршунов стоял в прежней позе, скрестив руки на груди. Лицо каменное, глаза сужены. За всё время он не шелохнулся, потому что знал: в мою работу не лезут. Выдавала его только правая ладонь, незаметно сместившаяся к бедру, где висела кобура.

Присев рядом с Велой, я проверил зрачки: расширены, плавают, фокус не держат. Прижал пальцы к шее, нащупал пульс, рваный и частый, как у загнанной лошади.

— Хоакин, — негромко позвал я, — слышишь?

Он закашлялся, выплёвывая кровавую слюну, и ответил невнятным мычанием. Потом несколько раз моргнул, и в мутных карих глазах постепенно затеплился осмысленный свет.

— Él me ve… — прохрипел Хоакин по-испански и тут же артефакт перевёл его речь. — Он меня видел. Он… там. Живой. Смотрит…

— Знаю. Лежи.

Цена происшествия обрисовалась мгновенно. Менталист явно почувствовал к себе чужое прикосновение. Не уверен, что маг какой-либо иной специализации смог бы это ощутить. Теперь он знает, что артефакт в чужих руках, а у меня есть человек с даром чтения вещей. Противник предупреждён. Возможно, уже понял, что обруч у князя Платонова, и докладывает хозяину.

Чтение врага оборвалось на «стене»: что стоит за нитью преданности, и хозяин менталиста оставался дырой, холодной и безликой. Зато главное названо: владелец обруча жив, лицо установлено, детство считано, а сам он каким-то образом засветился в Астрахани. Второй раз за весьма короткое время всплывает это княжество. Похоже, пора обратить на него самое прямое внимание. Жаль, чтобы испанец не смог бы мне сказать, куда увезли украденный кристалл, потому что кража произошла уже после потери артефакта-усилетля, и психометрист способен считать лишь то, при чём предмет присутствовал.

Хоакин приподнялся на локте. Рубашка потемнела от крови, лицо выглядело землистым, и щербатая улыбка, которой он встречал любые передряги, на сей раз не появлялась.

— Дышишь? — спросил я.

— Задыхаюсь… — прохрипел он. — Аркалий. Снимите. Как кляп… в горле…

Он потянулся к цепочке, и я перехватил его руку.

— Лучше не трогай. Пока аркалий на запястье, никто не доберётся до твоего разума. Тот менталист знает о тебе. Браслет тебя закрывает. Потерпи.

Испанец замотал головой, пальцы задрожали, и выражение его стало таким, будто ему заткнули глотку и не дают продохнуть. Дар был частью его с одиннадцати лет, а аркалий глушил этот дар, как верёвка перехватывает горло. Я это понимал, и сочувствие к жулику, которого трясло на полу моего кабинета, было настоящим, но аркалий остался на месте.

Поняв, что я не собираюсь ему помогать, он начал действовать сам. Пальцы левой руки метнулись к аркалиевой цепочке, ногти впились в замок и содрали браслет судорожным рывком. Дар хлынул обратно, Хоакина выгнуло, глаза распахнулись, ничего не видя, и руки вслепую вцепились в первое, что попалось, — в мою ладонь, потому что минутой ранее я склонился слишком близко, проверяя, не потерял ли он сознание.

Я не сразу понял, что произошло. Думал — судорога, паника, попытка удержаться на плаву, а потом Хоакин начал выплёвывать то, чего знать не мог.

Его скрутило, зрачки закатились, и из него полились слова, горячечные, чужие, выдранные из древности вместе с корнями.

— Меч… рукоять, обмотка мокрая от крови, перстень упирается в гарду, он не снимает, никогда не снимает… вокруг крик и железо, и он спокоен, спокоен, как будто для него это обычный день… Три брата… Хродрик!

Я отдёрнул руку, но поток льющихся слов было уже не остановить. Мой императорский перстень, потемневший от столетий, с именами «Хильда» и «Астрид» на внутренней стороне ободка. Вот, до чего дотронулся испанец. Серебро гнало через него чужую память, как река гонит щепу в половодье.

— Женщина! Волосы золотые, тяжёлые… корона на ней ещё массивнее, чем на отце, и она… Астрид, её звали Астрид, она получила это кольцо после него… после смерти… императрица!

Серебро вмещало три отпечатка, и все три хлынули в Хоакина разом. Старый король у холодного моря, с грузом чужих смертей на руках. Его дочь, взявшая после отца кольцо и трон, неподъёмный груз. И моя вторая жизнь в новом теле.

— Развалины… камни, корни, тайник, он достаёт… он тот же! — Хоакин захлёбывался, срывая голос. — Та же душа, слышите, та же, одна… Хродрик, в чужом теле… Ты! Это ты!

Хоакин опрокинулся на бок, скорчился на полу, мокрый, трясущийся, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

— Прохор Игнатич, — голос Коршунова прозвучал ровно, без единой трещины, и это само по себе выдавало, как сильно он напрягся. — Что за чушь он несёт? Опять менталист вцепился? Прикончить?

— Погоди, Родион. Это всегда успеется.

Начальник разведки подчинился. Ладонь, которую он положил на рукоять пистолета, не двинулась. Имена «Хродрик» и «Астрид» ему ни о чём не говорили, зато он уловил тон. Тон человека, случайно сунувшего руку в осиное гнездо и нащупавшего там что-то невозможное. Родион не знал, что именно Хоакин вытащил на свет, но всё равно насторожился. Одно слово — профессионал.

Глубочайшая тайна, которую я берёг с первого дня в этом теле, лежала теперь на полу моего кабинета, отпечатавшаяся в полубессознательном жулике и моём начальнике разведки.

За две жизни я пережил десятки покушений, поединков и одну полноценную смерть, а величайший секрет вскрылся, потому что мелкий мошенник в полубреду схватился за ближайшую руку. Конспирацию всегда губят не заговоры, а нелепости.

В себя Хоакин пришёл минут через пять. Удар менталиста и чтение перстня, наложившись друг на друга, едва не спалили ему мозг, и выжил он, вероятно, лишь благодаря расстоянию до менталиста на том конце нити и скорости, с которой аркалий разорвал связь. На секунду позже чужой разум выжег бы его дотла.

Усадив испанца в кресло, я подал воды. Коршунов принёс мокрое полотенце. Начальник разведки, который минуту назад предлагал прикончить испанца, теперь подавал ему полотенце с заботливостью хорошей медсестры. Противоречия в этом не было: Родион просто мгновенно переклассифицировал Хоакина из «угрозы» в «ресурс», а ресурсы полагалось содержать в рабочем состоянии. Хоакин утёрся, хлебнул, поглядел на нас глазами побитой дворняги и рефлекторно, как всегда, натянул на себя привычную шкуру.

— Бред, горячка, — забормотал он, отводя взгляд. — Я ничего не разобрал, в глазах померещилось, Ваше Высочество, такое случается при откате, мозг рисует картинки, как во сне, перемешивает, выдаёт абракадабру за правду, никакого…

Шулер врал привычно и гладко, с тёплым южным акцентом и виноватой улыбкой. Рефлекс, впечатанный десятилетиями: если застукали — ври; не помогает — ври убедительнее; совсем плохо — плачь, моли и кайся.

— Хоакин, — перебил я негромко.

Он осёкся.

— В той школе, где ты учился, я преподавал.

Улыбка застыла и медленно сползла с его лица, как макияж с упавшей в фонтан знатной дамы. Он понял. «Не лги мне». Последние несколько лет я сам играл чужую роль и видел его игру насквозь.

— Как пробудился твой Талант? — спросил я, сбив его с толку.

Хоакин прищурился.

— А то вы не знаете?

Знал, конечно. Анфиса вытащила из его разума эту историю ещё в первый вечер. Я хотел не историю, а кое-что другое: расскажет ли жулик, которого только что поймали на вранье, правду, когда ему дадут возможность соврать ещё раз. Молча смотрел ему в глаза и ждал.

Хоакин выдержал секунд пять. Потом отвёл взгляд, потёр левую ладонь, ту самую, с гладким старым ожогом, и заговорил другим голосом. Не гладким и не тёплым, а сиплым, с запинками, каким рассказывают то, что рассказывать не хочется.

— Мне было одиннадцать. Позапрошлый Гон, небольшая группа тварей прорвалась в черту Сарагосы. Мастерскую отца завалило, стена сложилась внутрь, потолочная балка легла мне поперёк груди. Я не мог двинуться, кругом дым, трещит дерево, жар снизу, пожар занимался откуда-то из подвала. — Пальцы его сжали край полотенца. — В правой руке по случайности оказался хронометр. Заказчик принёс его утром, старинный, дорогой, отец ещё при мне открыл крышку и сказал «красивая работа». Хронометр нагревался от огня, и я… я прожил его судьбу целиком. Все руки, которые его держали, все столы, на которых он лежал, все карманы, в которых ездил. Сто двадцать лет чужой жизни, Ваше Высочество, пока балка давила мне рёбра. Мне было так занятно, что я забыл умереть. Откопали через два часа.

Он замолчал. Потёр ожог на ладони.

— Отец не дождался, — добавил Хоакин ровно, без нажима, как говорят о том, что болело когда-то, а теперь просто покрылось шрамами.

Я кивнул. Отчёт Анфисы совпадал до последней запятой. Жулик не соврал, и это был хороший знак.

Хоакин тем временем облизнул разбитую губу и очень тихо спросил:

— Это правда?

— Что именно?

— Всё. Король, дочь, тысяча лет, одна душа.

Родион у стены удивлённо вскинул брови.

Лгать претило мне в обеих жизнях. Перед психометристом, коснувшимся истины голыми руками, ложь была вдобавок бессмысленна: Талант не врёт. Он прочёл перстень, и отпечаток, который получил, нельзя было стереть ни словами, ни угрозами.

— Да, — ответил я, — под именем Платонова скрывается нечто куда более старое. Чужая душа, жившая тысячу лет назад. То, что ты прочёл, было правдой.

Кадык испанца дёрнулся вверх-вниз.

— Как?.. — выдохнул он.

— Этого я сам не знаю. Механизм перерождения для меня загадка. Я умер и проснулся здесь, в этом теле, в этом времени. У меня нет ответа.

Коршунов засопел.

Хоакин некоторое время молчал. Длинные подвижные пальцы нервно перебирали край мокрого полотенца. Внутри его разума перебирались варианты, и каждый из них оценивался и отбрасывался. Жуликом, самозванцем и вруном он был, а вот дураком нет. Прочитанная правда отличается от услышанной, как ожог от рассказа об ожоге: ты не просто знаешь, ты чувствуешь её на собственной коже, и отрицать её для психометриста так же нелепо, как отрицать зубную боль.

— Можно ещё воды? — глухо попросил он.

Родион налил и подал. Хоакин осушил залпом, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня снизу вверх. Теперь он видел меня иначе. Перстень на моём пальце рассказал ему о холодном престоле у северного моря, о руках в крови и людях, бьющихся за меня со степняками, о дочери, ставшей императрицей, и о жизни, разорванной надвое. Жулик, всю жизнь бывший самым умным в любой комнате, куда входил, впервые оказался в комнате с тем, кого не мог ни перехитрить, ни обмануть, ни даже до конца осмыслить.

— Теперь ты разом слишком опасен на воле и слишком ценен, чтобы пускать в расход, — проговорил я без обиняков. — Тайну, которую ты прочёл, я не отпущу гулять по свету. У тебя два пути: служба или нехороший вариант.

— Клятва? — тихо уточнил Хоакин.

— Клятва.

Плечи его опустились, и на миг из-под всех оставшихся масок проглянул тот самый перепуганный человек, которому отчаянно не хотелось умирать.

— Тогда я выбираю службу.

Ответ прозвучал быстро, без торга. Шулер знал, когда карта не идёт, и не тратил время на блеф с пустой рукой.

— Хорошо. Убивать тебя мне не хочется.

— За последний месяц, — Хоакин облизнул разбитую губу, и тень щербатой улыбки мелькнула на сером лице, — меня приговорили к смерти, спасли, чуть не убили быком, протащили через три портала, снова чуть не убили, а теперь берут на работу. В Иберии карьерный рост обычно идёт медленнее.

Мне оставалось позаботиться о том, чтобы он расслышал, что предложение при этом по-настоящему щедрое.

— Я не первый раз подбираю людей, которых мир списал. Половина моих лучших людей начинала хуже, чем ты сейчас. Каждый получил дело, ради которого стоит просыпаться. Тебе предлагается то же самое. Видишь этого человека? — кивок на Родиона. — Когда-то назад его карьера кончилась, потому что он отказался подчиниться идиоту. Теперь он управляет лучшей разведкой в Содружестве.

На подвижном лице Хоакина, привыкшем меняться по десять раз на дню, впервые проступила растерянность, которой я прежде не видел. Растерянность человека, которого впервые по-настоящему увидели. Список тех, кого мир выбросил, а я подобрал, давно перерос приличную записную книжку и приближался по объёму к городской переписи. Если так пойдёт дальше, придётся основать отдельное княжество для людей, которых никто не хотел. Впрочем, именно это я, кажется, и делал.

— Ты принесёшь мне клятву служить верно и честно, а также хранить мои тайны, — продолжил я. — Её нарушение означает смерть, и не казнь по моему приказу, а смерть мгновенную от магии, что свяжет тебя с твоим словом. Взамен ты получаешь жизнь, работу и достойное жалованье.

При упоминании денег испанец приободрился.

Из ящика стола я достал кинжал: короткий, узкий, с тёмной рукоятью. Хоакин посмотрел на лезвие, потом на меня, потом снова на лезвие.

— Это обязательно, Ваше Высочество? Может, булавкой обойдёмся? — на его губах мелькнула обезоруживающая улыбка.

— Ты же храбрый идальго, — в тон ему ответил я. — Мужайся.

— Надеюсь, вы его хотя бы моете между гостями.

Он протянул левую ладонь. Я провёл кинжалом по его коже, потом по своей. Со стороны ритуал выглядел точь-в-точь как то, что делают дворовые мальчишки с перочинным ножом, клянясь в вечной дружбе. Разница в последствиях: мальчишки забывают клятву через неделю, а здесь магия выжигает сердце. Он произнёс нужные слова, кровь смешалась, и знакомое покалывание магической клятвы прошло по запястьям обоих. Формула та же, какой я связал Тимура Черкасского и многих других. Печать встала на место.

Хоакин вздрогнул, когда магия прошла через него, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Лицо Велы оставалось серым, кровь под носом подсохла, пальцы подрагивали, но голос, когда он заговорил, зазвучал связно.

— Ах да… Кейван, — произнёс испанец и сглотнул. — Менталиста зовут Кейван. Это я ухватил до того, как связь оборвалась. Не кличка, настоящее имя.

Коршунов отлепился от стены и вытащив блокнот. Ручка в его ладони замерла над чистой страницей.

— Что ещё ухватил? — спросил я.

— Обрывки, — Хоакин потёр виски. — Квартира. Московская. Обруч он носил постоянно, снимал только на ночь, потому и всплывает дом. Вид из окна, обстановка, этаж… Адреса я не считал, психометрия так не работает: серебро хранит образы, ощущения, лица, а не названия улиц.

— Что за образы?

— Окно двустворчатое, широкое. Из него виден подъезд с козырьком, чугунная решётка ограды, за ней клёны, старые, кроны смыкаются над мостовой. Из окна виден голубой небоскрёб. Дверь подъезда из тёмного дерева, номерной знак на стене, цифры мелькнули и ушли, разобрать не успел. Внутри скромно, почти голо. Человек, который там жил, обходился без вещей, как солдат на постое, которому в любой час могут скомандовать сниматься.

Я выразительно глянул на Коршунова и тот кивнул.

— Ещё кое-что, — Хоакин облизнул губы, и голос его чуть окреп, как у рассказчика, добравшегося до самого жирного куска. — Рядом с Кейваном порой находился второй. Длинный, сухой до неестественности. Лицо без единой морщины, гладкое, восковое. Я такие видел только на манекенах в витринах дорогих магазинов. Шляпа широкополая, чёрное пальто до пят, а руки жилистые, крепкие, как у трудяги, который всю жизнь пашет от рассвета до заката. Кейван называл его «Могильщик».

У Коршунова ручка дрогнула и замерло на полуслове.

— Тот самый некромант, — заметил Родион.

— Угу, — отозвался я.

— Некромант, — подтвердил Хоакин. — Эти двое вместе устроили подобие Гона, я считал это с обруча до того, как менталист врезал. Кристалл внутри мёртвой туши огромного Гуаха, тысячи тварей, и Кейван пробудивший его на время.

Обруч — с места искусственного Гона под Гавриловым Посадом, фотография — из Детройта. Одна нить связывала оба конца, и теперь у нити появилось имя.

— Теперь о тебе, — сказал я. — Пойдёшь в разведку. Перевоплощение, чтение людей и вещей, повадки афериста — здесь всё это пригодится больше, чем где бы то ни было. Ну а это твой начальник — Родион Коршунов.

Хоакин посмотрел на нового шефа, потом на меня. До него, кажется, впервые дошло, что ему предлагают не кандалы с длинной цепью, а настоящее дело.

— Разведка… — повторил он и посмотрел на меня исподлобья, как бездомный пёс, которому протянули кость и которому слишком хочется поверить, что вторая рука не прячет палку. — Шпионить.

— Ты и так всю жизнь этим занимался, — ответил я. — Только бесплатно и на себя. Теперь будешь за жалованье и на дело.

Коршунов поднял голову от блокнота и посмотрел на испанца долгим взглядом. Перевёл глаза на меня и едва заметно кивнул: логику он ухватил без объяснений.

— Выйди за дверь, Хоакин, — велел я. — Подожди в коридоре.

Испанец встал, покачнулся, ухватился за спинку стула. Выпрямился, одёрнул испачканную кровью рубашку, расправил плечи, и будь в комнате зеркало, оттуда глядел бы уже не полумёртвый арестант, а побитый, перепуганный, связанный клятвой, зато вполне живой идальго с перспективой. Привычка держать спину прямой в любых обстоятельствах была, пожалуй, единственным подлинным, что у него имелось.

Дверь закрылась. Мы с Коршуновым остались одни. Родион молчал, собирая слова, потому что привычные не годятся.

— Ты услышал достаточно, — произнёс я, не оборачиваясь.

— Так точно, Прохор Игнатич, — подтвердил Коршунов. — Разобрал немного. Имена те мне ни о чём не говорят, Ваше Высочество. Испанец нёс околесицу про тысячу лет и чужую душу, и я решил, что это горячка после удара. Потом увидел ваше лицо.

Пауза повисла на три удара сердца.

— Ваше лицо сказало, что никакая это не горячка.

Я отвернулся от окна. Стол, с которого я двадцать минут назад смёл локтем всё, что стояло, уже выглядел так, будто ничего не случилось: Коршунов успел собрать бумаги аккуратной стопкой, чернильницу вернуть на место, а нож для конвертов положить параллельно краю. Если бы мир рухнул, Родион первым делом рассортировал бы обломки по размеру.

Коршунов был связан клятвой ещё с момента приёма на службу, так что секрет с ним уже не уйдёт. Оставалось объяснить, какой именно секрет.

Я заговорил.

Рассказывал коротко, без отступлений, сухим тоном, каким зачитывают потери. Начальник разведки слушал, не перебивая. Лицо неподвижное, только желваки перекатывались на скулах. Блокнот лежал закрытым. Ручку он положил на стол.

— Как уже говорил, как именно я возродился, не знаю, — закончил я. — Механизм неизвестен, и врать не стану. Умер и проснулся. Всё, что между, пустота.

Коршунов смотрел на меня, и за его серыми цепкими глазами, привычными отсеивать ложь от правды, одна за другой складывались в рисунок разрозненные детали. Нечеловеческая опытность двадцатитрёхлетнего парня, которая не вписывалась ни в какое образование. Архаичная жёсткость, манера править и воевать так, будто за плечами долгие годы. Знание вещей, которых ни один человек его возраста знать не мог. Все те странности, на которые Родион натыкался раз за разом и которые списывал на гениальность, удачу, загадку натуры.

Загадка получила имя.

— Хродрик, — повторил он медленно. Потом до него дошло, и голос сел. — Империя… Рюрик!

Коршунов встал из-за стола. Вышколенный, всё повидавший начальник разведки, прошедший войны, увольнение и десятки лет грязной работы, человек, который понапрасну не гнул спину ни перед кем, опустился на колени. Перед ним стоял человек, который построил империю. Не потомок, не наследник — тот самый, первый, чьё имя вырезано на фундаменте державы

— Встань, — произнёс я, и голос мой прозвучал глуше, чем хотелось. — Родион, встань.

Он поднял голову. Глаза блестели, и этого я от него не ожидал.

— Ваше Высочество, — начал он.

— Я всё тот же человек, — поправил его я. — Мы достаточно друг друга знаем, чтобы сейчас не вводить лишний официоз. Ты строил эту разведку с нуля, и без тебя половины того, что мы имеем, не существовало бы.

Коршунов поднялся. Одёрнул рубашку, провёл ладонью по лицу, стирая выражение благоговейного страха, которое ему самому казалось недопустимым. Выпрямился, и через десяток ударов сердца передо мной снова стоял начальник разведки, собранный и готовый работать.

— К делу, — произнёс я. — Испанец. Да, жулик. Да, доверять ему пока нельзя. Да, при первой возможности стянет серебряные ложки. И всё это делает его идеальным кандидатом для твоего ведомства.

Коршунов моргнул, пытаясь осмыслить логику.

— Лучшие охотники на преступников выходят из бывших преступников, потому что знают ход мысли своих прежних коллег. Хоакин умеет перевоплощаться, читать людей и вещи, врать так, что ему верят даже те, кто знает, что он врёт. В разведке эти навыки стоят дороже всего нашего арсенала. Тебе на перспективу нужен заместитель, Родион, и под твоей рукой из этого гаврика может выйти толк. Риск невелик: клятва держит крепче кандалов.

— Допустим, — проговорил Родион, и по тону слышалось, что допущение далось ему не без усилия. — Заместитель из бывшего шаромыжника… Кадровая политика нетривиальная. Я запру серебро, — добавил он сухо.

— По оперативной части. Обруч оставил горячий след. Кейван предупреждён, знает, что его прочли, знает, что обруч у чужих. Нити, которые вытащил Хоакин: имя, московская квартира, внешность Могильщика, связь с Астраханью. По ним и пойдём.

Коршунов раскрыл блокнот и вернулся к записям.

— Квартиру в Москве ищем по образам. Это центр, если судить по обстановке. Я бы сказал, что Арбат, но район можно сузить. Через Астрахань попытаемся установить полную личность: Кейван там появлялся, кто-то мог запомнить. Могильщик, — добавил Родион. — Мы получили его примерный портрет, хотя до этого никто не знал, как он выглядит. Без имени шансы невелики, но попробуем, ядрёна-матрёна, попробуем…

— Работай. Круг знающих о Хродрике: ты и Хоакин, оба ограничены клятвов. Пусть так и остаётся.

Коршунов захлопнул блокнот и убрал во внутренний карман. Посмотрел на дверь, за которой в коридоре сидел связанный клятвой испанец, допивая чай и приходя в себя после двух ударов, чуть не стоивших ему жизни.

— Шулер, — произнёс Родион задумчиво. — Ладно. Посмотрим, что из него выйдет. Ваше… — он запнулся, и в этой запинке, длившейся полвздоха, уместилось всё, что он передумал за последние четверть часа. — Прохор Игнатич. Разрешите идти.

— Иди.

Дверь закрылась.

За окном темнело, и часовой на крыльце запалил фонарь, и жёлтый круг лёг на мокрые доски двора. Повернув на пальце перстень, я ощутил тёплое серебро, чуть подрагивающее, как бьётся пульс, если прижать палец к запястью. Имена на внутренней стороне ободка я знал наизусть: жена и дочь, мертвы тысячу лет, но перстень помнил их обеих.

Новые нити уходили в работу вместе с Коршуновым. По ним и двинемся. Ночь наступала, и впереди ждало много дел.

Сводка лежала на столе, и граф Меншиков отказывался к ней прикасаться, глядя на документы, точно на гадюку.

Жилин положил папку ровно, как клал всегда, сдвинул к левому краю столешницы, рядом с подставкой для визиток и стопкой счетов-фактур. Помощник выучил привычку шефа: входящие бумаги слева, исходящие справа, на середине пусто. Чистая полировка тёмного красного дерева между двумя стопками означала контроль, и Меншиков терпеть не мог, когда на ней что-нибудь оставалось. Помощник графа отступил к двери и замер.

Двумя пальцами Виктор Алексеевич подтянул папку, раскрыл, пробежал первую строку и вторую. Закрыл, сцепил пальцы перед собой и уставился в окно. Внизу, на стоянке, грелись на июньском солнце четыре тяжёлых тягача с полуприцепами, украшенные логотипом «Транзит-Содружество» на бортах: синяя стрела, рассекающая карту. Буквы на ближнем выгорели, и стрела выглядела тусклее, чем ещё год назад.

«Пилотный участок Угрюм — Владимир собран. Уровень и ось обеих колей сошлись в стыке. Щебёночная подушка утрамбована, шпалы уложены, рельсовое звено закреплено. К Мурому начата разметка трассы».

Несколько секунд Меншиков сидел неподвижно, и Жилин, не раз видевший это поведение, уже привычно начал отодвигаться к дверному косяку. Граф вскочил, стул отъехал назад, ударившись о подоконник, папка слетела со стола и веером рассыпалась по паркету, а кулак обрушился на столешницу так, что чернильница подпрыгнула и расплескала чёрную каплю по полировке. Визитницу смело на пол.

— Собрали! — выкрикнул Меншиков, и голос сорвался на верхней ноте, как бывало всегда, когда энергии внутри невысокого жилистого тела набиралось слишком много, чтобы выпустить её словами. — Собрали, мать его! Ты послушай, Жилин, ты послушай, что они там творят! Как будто меня тут и вовсе нет!

Помощник вжался в дверной косяк и молчал. За долгие году службы графу он научился различать оттенки хозяйского гнева и знал, что этот, верхний, самый горячий, не требует ответа. Ответ только подольёт масла в огонь, и тогда полетят уже не папки.

Виктор Алексеевич метнулся от стола к окну, развернулся, прошёл мимо кресла, не сев, рванул створку шкафа, захлопнул, прошёлся обратно. В метре шестидесяти двух роста помещалась энергия на троих: скулы заострились, тёмные глаза смотрели на Жилина снизу вверх, и помощнику хотелось пригнуть голову. Костюм от лучшего московского портного топорщился на лопатках, обтягивая напряжённые мышцы.

На третьем развороте граф замер у окна и упёрся ладонями в подоконник. Внизу, на стоянке, стояли его машины. Из четырёх окон кабинета три выходили на стоянку, и на каждом тягаче повторялся тот же логотип. Тридцать тысяч машин от Пскова до Благовещенска, базы в каждом втором княжестве, охрана в десятки тысяч стволов, конвои, кормившие половину торговли центра. Всё это вместе давало Виктору Меншикову то, ради чего он перешагнул бы через любого: когда князь звонил в «Транзит», он просил, когда купец хотел протащить груз через три княжества, он платил и ждал, а когда граница закрывалась, Меншиков звонил, и граница открывалась лично для него. Значимость! Значимость… Единственная твёрдая валюта, которую граф копил с тем же упорством, с каким белки зарывают орехи в лесу.

А теперь по земле, где стояли его склады, где колеи были протёрты его колёсами, где каждая таможня знала его имя, легли рельсы, и легли аккуратно, бесшумно, будто его и вовсе нет.

Ухватившись обеими руками за каминную полку, граф постоял, упираясь лбом в холодный камень. Дышал через нос, шумно, прерывисто.

За время стройки граф ударил по врагу трижды, разными способами. Ни один не попал в цель.

Оторвавшись от камина, граф подобрал с пола один из листов сводки, разгладил на столе и ткнул пальцем в строку. Палец подрагивал.

Первый удар шёл через главу Купеческой гильдии Содружества Рябушкина. Лозунг, который Меншиков запустил через подконтрольных ему купцов, был до красоты прост и до неприятности правдив: дорога пустит по миру тысячи людей, извозчиков, конвойных охранников, кладовщиков, грузчиков, всех тех, кто кормился за счёт колёс, зарабатывал горбом свои копейки, растил на эти деньги детей. Рельсы отберут у них хлеб и выбросят на улицу. Довод работал, потому что содержал часть правды, а это в руках умелого человека режет не хуже прямой лжи.

Расчёт строился на том, что гильдия подхватит лозунг, купцы понесут его в княжеские приёмные, а князья, напуганные перспективой голодных толп, сами надавят на Платонова. Первую неделю так и шло: Рябушкин, в обмен на кое-какие уступки, послушно вынес тему на заседание гильдии, торговые газеты подхватили, и в двух княжествах мелкие ямщицкие артели устроили сход, на котором потребовали от своих князей «оградить трудовой люд от рельсовой напасти».

Платонов не стал ни отнекиваться, ни отбиваться словами. Перебил лозунг делом. Глава его пресс-службы Самойлова выложила на всеобщее обозрение простую вещь, скучную, как бухгалтерская ведомость, и оттого весьма убийственную: поезд довозит груз до станции, а от станции до двери его тянут всё те же возчики на тех же лошадях и грузовиках, склады на станциях грузят по-прежнему, вдоль всей линии нужны обходчики, ремонтники, стрелочники, охрана составов и станций. Те самые руки, которые лозунг хоронил, на дороге ожидали рабочие места в той же области снабжения и логистики, под крышей и с регулярным жалованьем. Тут же было объявлено, что набор людей для обучения будущим железнодорожным специальностям уже идёт вовсю, что создало определённый ажиотаж среди наиболее хватких людей.

Меншиков целил в страх людей потерять заработок, а тем вместо страха раздали адреса контор, куда следует идти наниматься. Чужие цифры придавили лозунг, и от лозунга не осталось даже приличного огарка.

Лист полетел на стол, за ним потянулся следующий. Во рту горчило.

Ценами «Транзит» ударил проще. Вдвое задрал ставки на тех маршрутах, по которым Платонов тянул рельсы: хочешь груз завтра, плати по новому прейскуранту, а хочешь дёшево — жди, когда они свой поезд достроят. Приём был из старого арсенала, Меншиков обкатывал его годами: взвинчиваешь цену, купец воет, вой доходит до князя, князь давит на того, кто мешает, помеха исчезает, ты снижаешь ставку и выглядишь спасителем. Работало, потому что любой торговец думает ближней неделей. У него капуста на складе вянет, оплата контрагенту горит к четвергу, хозяин помещения стучится в пятницу с квитанцией. Какие ему рельсы, которых ещё незнакомо сколько ждать? Ему груз довезти до покупателя нужно вчера, и если для этого надо пойти к князю и потребовать заткнуть дорогу Платонова, он пойдёт и потребует, потому что завтрашний убыток кусает сильнее неопределённой будущей выгоды. На этом держался весь расчёт.

Граф стиснул зубы, провёл ладонью по щеке и задержал руку на подбородке, царапнув ногтем трёхдневную щетину.

Расчёт оказался дрянным. Он задирал цену, а купцы не шли к князю, купцы шли к себе за стол и брали карандаш. Разница между новым тарифом «Транзита» и стоимостью перевозок с помощью будущих вагонов, предусмотрительно обнародованный всё той же пресс-службой, ложилась на бумагу двумя столбцами, и второй столбец бил первый наголову, без всякого усилия со стороны Платонова. Каждая накрученная копейка превращалась в строчку рекламы для дороги, за которую граф платил из своего кармана. Это было сродни тому, как если бы владелец трактира, желая разорить конкурента через дорогу, повесил на свою дверь табличку «У нас в три раза дороже» и удивился, что очередь выстроилась не к нему. Платонов фактически тут ничего не предпринимал: Меншиков собственноручно, на собственные деньги объяснил каждому купцу Содружества, от чего избавят рельсы. Першило где-то за грудиной, в том месте, где у нормальных людей живёт стыд, а у графа Меншикова образовалось пустое, обожжённое пятно. А ведь идея казалось такой ловкой и эффективной…

Третий удар шёл через Великий Новгород. Двигатели для тепловоза поставлял новгородский Бастион, и Меншиков попытался давить на Михаила Посадника: ваши двигатели убивают весь рынок грузоперевозок, под удар попадут ваши же продажи движков для моих грузовиков, и перевозки ваших же товаров. Посадник должен был испугаться потери грузового сектора и придушить поставку тепловозных двигателей ради сохранения автомобильных. Так выглядел расчёт.

Посадник не испугался. Он даже не отказал. Тихо, без объяснений, свёл в столбик волжскую торговлю и заказы на тепловозные двигатели по одну сторону, потерю части грузовиков по другую, увидел, куда клонится перевес, и остался в стороне. Не встал за Меншикова, не встал за Платонова. Взвесил своё, выбрал свою выгоду, а графа с его страхами обошёл вниманием, как обходят грязное пятно на тротуаре.

Кулак Меншикова ударил по столу ещё раз, глуше. Чернильница дёрнулась, звякнув. Жилин у косяка уловил, что второй удар вышел тише, и ему стало не спокойнее, а холоднее под рубашкой: когда граф переставал кричать, начиналась настоящая работа.

Самое скверное в новгородской истории было не то, что Посадник отказал. Если бы отказал, в отказе содержалось бы уважение, признание, что предложение заслуживает ответа. Посадник же обошёлся без ответа. Он взвесил, посчитал, выбрал то, что выгоднее, и двинулся по своим делам. В его расчётах Меншиков фигурировал не как противник и не как союзник, а как погрешность, которую можно не учитывать. Графа фактически уже списали с игральной доски. От этой мысли его корёжило так, что хотелось убивать, потому что привык быть гирей на чужих весах, а Посадник смахнул его с чашки, как крошку со скатерти.

Упираясь костяшками в столешницу, Меншиков смотрел на разлетевшиеся листы сводки. Жилин стоял у двери и ждал, потому что годы слубу графу вымуштровали в нём одно точное знание: за взрывом наступает тишина, а после затяжной тишины Виктор Алексеевич отдаёт распоряжения.

Все три захода провалились, и осколки трёх его планов складывались в картину, от которой Меншикова перекосило. Его тонкую, выверенную, многоходовую игру переломили в лоб, как сухую палку через колено. Там, где он доставал, Платонов отвечал прямым ударом, а там, где не доставал, дорога оказывалась слишком явно выгодной, чтобы задушить её шёпотом. Коварство не берёт того, кто на хитрые схемы отвечает грубой неприкрытой силой, а значит, все мягкие рычаги влияния кончились, ведь первая дорога тем временем легла в стык.

— Жилин, — позвал граф, не оборачиваясь. Голос у него выровнялся, и помощник, привыкший бояться крика, от этого ровного голоса побледнел заметнее.

— Слушаю, Виктор Алексеевич.

— Выйди. Через час зайдёшь.

Жилин опустился на корточки, подобрал листы с паркета, выровнял стопку, защёлкнул папку и прикрыл за собой дверь. Помощник давно развил уникальный навык: он умел закрывать дверь в кабинет начальства так, чтобы петли не скрипнули, каблуки не стукнули, а воздух, не дай бог, не шевельнул бумаги на столе. В иные дни этот навык спасал ему карьеру вернее любого коммерческого таланта.

Граф остался в кабинете. Подошёл к окну. Внизу на асфальте стояли грузовики, и синяя стрела на борту ближнего припылилась до серого, как будто кто-то стирал её ластиком. Он смотрел на эту стрелу, подолгу, пустыми глазами, и то, что шевелилось у него внутри, кто-нибудь другой обозвал бы отчаянием, а Виктор Алексеевич обзывал сырьём, и обращался с ним соответственно.

Насчёт сырья его просветил отец. Алексей Меншиков сформулировал это коротко, когда Виктору было четырнадцать: ярость, которую выплёскиваешь, выдыхается за вечер, а та, которую копишь внутри, работает годами. Отец удерживал свою семь лет. Семь лет он методично, без единого повышенного тона и без единого скандала, разорял потомков человека, чей дед отнял у Меншиковых Симбирск. Отец пережил его на двадцать два года.

Виктор Алексеевич оторвался от окна, сел за стол, вытер чернильную каплю с полировки носовым платком и аккуратно положил платок рядом. Расправил пальцы на столешнице.

Задушить дорогу снаружи не вышло: ни лозунгами, ни задранными ценами, ни чужими руками. Каждая мягкая петля срывалась раньше, чем успевала затянуться на шее молодого князя-мерзавца. Платонов не играл в эти игры. Он строил, и строил быстрее, чем ему успевали помешать. Оставалось одно: пускай дорога убьёт себя сама, на глазах у всех, и так, чтобы это списали на инженерный просчёт, а не на чужое вмешательство. Рельс, не выдержавший нагрузки, шпала, просевшая в размытый грунт, крепление, ослабшее на повороте. Одна-единственная инженерная катастрофа на первом же гружёном составе, многочисленные жертвы, от которых сам Платонов отшатнётся, а купцы побегут забирать деньги, вложенные в облигации, и идея рельсового пути будет похоронена на десятилетие. Кто после этого вложит деньги в ноу-хау, которое буквально рушится под колёсами?..

Откинувшись в кресле, Меншиков уставился в потолок. Ярость никуда не делась, она жгла его изнутри, когда он думал о Посаднике, забывшем о его существовании, и о Платонове, который его ударов попросту не заметил. Однако огонь перестал метаться и плескать по стенам. Он сжался в ровный столб, и граф знал по отцовскому примеру, что такого запала хватит надолго.

Через час Жилин вернулся. Граф сидел за чистым столом, чернильное пятно было стёрто, визитница стояла на месте, и папка со сводкой лежала ровно, слева, закрытая.

— Мне нужен человек, — произнёс Меншиков тихо, и от тихого голоса у Жилина снова свело челюсть. — Человек, который разбирается в рельсовых путях. Трамвайный инженер или бывший инженер, но грамотный. Из тех, кого не жалко, и кого самого никто не пожалеет. Найди такого.

Жилин кивнул и вышел.

На следующий день около полудня барон Стефан Пожарский поднялся по ступеням владимирского штаба Стрельцов, кивнул часовым и прошёл в малый зал, где уже расставляли стулья и вешали карты.

Совещание барон назначил на час дня, а сам явился загодя: привычка командира, которому нужно увидеть помещение пустым, прежде чем заполнить его верными людьми. Зал невелик, с низким потолком, оштукатуренными стенами и двумя окнами на внутренний двор. Посередине стоял длинный дубовый стол, исцарапанный кружками и чернильными пятнами, оставшийся от прежнего начальства. На стене висела карта Рыбинского моря, утыканная булавками с разноцветными флажками, рядом — детекторная сетка Арсеньева и Сазанова, нарисованная на плотной бумаге, с красными кружками над каждым зафиксированным очагом. Красных кружков набралось больше сорока.

Синеус подошёл к карте и остановился. Левая рука полезла в карман за самокруткой, правая легла на край стола, нащупала кусок хрящевой пластины, отколотый от панциря крупной Стриги при разведке. Тяжёлый, грубый, шершавый и чертовски холодный. Остеомантия откликнулась мгновенно: костная основа, поверх неё хрящевой нарост, плотный и правильный, какого у Стриг прежде не водилось. Тварь обросла бронёй, и даже штуцерная крупнокалиберная пуля с определённой дистанции её уже не возьмёт.

Он положил пластину на стол, закурил и выпустил струю дыма в приоткрытое окно. До совещания оставалось двенадцать минут, и зал за его спиной был пуст. Двенадцать минут тишины, которую скоро зальют голосами спорщиков и сомневающихся.

Без пяти час в зал набились офицеры. Семеро: шесть полковых командиров и Панкратов, начальник тренировочного центра. Полковник Терентьев из Мурома, сухопарый и деловитый, сел слева и сразу раскрыл блокнот. Полковник Огнев из Владимира расположился напротив, уткнулся в карту, вежливо поздоровавшись. Полковник Дьяков из Ярославля, грузноватый, с румяным лицом завсегдатая трактиров, устроился рядом с Огневым и покосился на него, будто сверяя выражение собственного лица с чужим. Майор Веремеев из Гаврилова Посада кивнул Синеусу и сел молча. Два капитана от покровского и ковровского гарнизонов заняли стулья у стены. Их приглашали пока по привычке, потому что новички ничем себя не зарекомендовали.

Костромской полковник Златоусов явился последним, на две минуты позже назначенного, оглядел зал с прищуром, точно покупатель разглядывающий лошадь на ярмарке, и устроился в дальнем конце стола, скрестив руки на груди. Опоздание было просчитанным, и Синеус это знал: достаточно, чтобы показать, что полковнику плевать на расписание барона, и недостаточно, чтобы получить за это замечание. Мелкий бунт мелкого человека.

— Начнём, — Пожарский вдавил окурок в пепельницу. — На дне Рыбинского моря засело гнездо Бездушных. Затопленный паводком городок: улицы, частоколы, церковь с колокольней в середине. Водяные укоренились в утонувших избах и церкви. Форма логова, — палец прочертил по карте кольцо, — гнёзда вокруг центрального узла. Церковь и площадь на самой глубокой яме, тридцать метров. Скопление плотнее, чем любое наземное гнездо, которое мы встречали за последние месяцы.

Терентьев наклонился вперёд, разглядывая красные кружки.

— Во время сканирования твари рыскали по дну, предугадывая появление людей, и под конец атаковали лодку слаженно, единым валом, — продолжил Синеус. — У колонии есть командир, скорее всего Жнец, маловероятно что Кощей. Пока он жив, кольцо держится.

Он взял панцирную пластину и положил перед полковниками. Златоусов первым потянулся, повертел в пальцах, постучал костяшками.

— Кость?

— Хрящ поверх кости. Нового типа. У Стриг такого не было. Не всякая пуля возьмёт.

Тишина продлилась несколько секунд. Пластина обошла стол по кругу: каждый подержал, постучал, положил обратно. Скептицизм после этого заметно поубавился. Цифры на карте допускали споры, а кусок панциря, тяжёлый и холодный, оспорить было нечем.

— План двухслойный, — Синеус ткнул пальцем в карту. — Рядовую массу выдавить и добить, командира взять отдельно.

Зал загудел. Пожарский переждал, пока отзвучат первые возражения, и начал раскладывать по полкам.

На Волге, выше и ниже Рыбинского моря, глубины позволяли работать проще. Криоманты замораживают участок до самого дна в монолит, оставляя незамёрзшие коридоры, куда тварь побежит от мороза, а на выходе из коридоров ждут ударные группы с огнём. Огневую поддержку дадут привлечённые извне союзники, обученные работать слаженными группами. Лёд лишит врагов мобильности, а пламя добьёт.

Полковник Огнев подобрался на стуле, когда разговор свернул на химию. К нововведениям из Гаврилова Посада владимирский полковник относился примерно так же, как пожилой кот относится к новой миске: долго обнюхивал, потом ел из старой, потом всё-таки пробовал, потом делал вид, что питался из новой с самого начала. Синеус обратился к Зарецкому, главному технологу Гаврилова Посада, ещё за две недели до совещания: ему требовался состав, от которого Бездушным станет в воде не продохнуть. Задача непростая, если не знаешь прецедента. Прецедент имелся: Прохор когда-то выкуривал тварей из Мещёрского капища смесью Дымянки с серой. Принцип годился, только среда была другая.

Зарецкий прислал решение и партию геля: переработанная Дымянка, при контакте с водой расходящаяся во взвесь, которая выжигает некротические рецепторы тварей. Для Бездушных, что едкий дым в запертом помещении. Вместе с партией геля Зарецкий прислал две страницы инструкций, набранных мелким почерком. На полях стояла приписка: «При попадании в глаза промыть водой и обратиться к целителю. При попадании в рот вызвать целителя. При попадании на Бездушного вызвать огнемётчика». Юмор у Александра всегда был специфический.

— Не потравим реку? — тут же встрепенулся Огнев. — Там три деревни ниже по течению, которые живут рыбой. Если та передохнет, крестьяне нас на вилы поднимут раньше Бездушных.

— Для людей и рыб безвреден. Через сутки распадается. Зарецкий проверял, ни одна не сдохла.

— Люди тоже? — прищурился Златоусов.

— Я опускал руку в раствор на десять минут. Покалывает, не более. Крестьян не потравим, господа. Хорошо, что хоть рыба вам стратегически важна, — негромко заметил Синеус, — а то жизни моряков, помнится, важными не считались.

Златоусов и Дьяков смутились, Огнев хмыкнул, записал что-то в блокнот, кивнул.

Схема выдавливания Бздыхов на море обсуждалось подробно: концентрат сбрасывают точечно над гнёздами, гидроманты держат и гонят взвесь к окраинам затопленного городка, тварь идёт по коридорам улиц к огневым мешкам на мелководье. Под воду стрелять неэффективно, оттого и выгоняют наверх.

Потом разговор перешёл к глубоким ямам.

— До дна в центре тридцать метров, — обозначил Синеус. — Гель туда не дойдёт, а там самое плотное скопление. Нужно иное средство.

Он начал излагать, чем будут работать на глубине. Златоусов уточнил доставку и сроки, Дьяков спросил, не заденет ли лодки на поверхности. Вопросы были деловые, ответы конкретные, совещание шло своим ходом, и вскоре все остались удовлетворены.

Затем очередь дошла до лидера Бездушных.

— Центр — мой, — произнёс Синеус, и голос его стал чуть тише. — Глубоководную яму с церковью и площадь беру на себя. Полковники, ваша зона кончается по этой линии. — Палец прочертил на карте дугу, отсекавшую центральный узел от остального моря. — За неё не соваться.

— И как вы собираетесь один… — начал Златоусов.

— С удовольствием, полковник, — оборвал барон негромко, и где-то под спокойствием фразы блеснуло что-то такое, от чего командир костромского полка осёкся. — С большим удовольствием. На вашем участке хватит забот.

Офицер промолчал, откинувшись на стуле.

— Барон, — подполковник Панкратов поднял руку и, дождавшись кивка, заговорил медленнее обычного, — первый выпуск тренировочного центра готов. Прошли полный курс по новому стандарту. Если отдать им волжскую мель, тихий участок рядом с муромским полком, мы проверим всё, чем выучились. Терентьевские орлы их прикроют и покажут, как оно бывает по-настоящему.

Самокрутка вертелась в пальцах Синеуса. Карта перед ним была утыкана булавками, и он смотрел на ту часть, которую закрепил за собой.

— Волжский участок. Рядом с вашим полком, Никанор Дмитриевич, ни шагу дальше. К центру мальчишек не подпущу.

Терентьев кивнул.

Координация заняла остаток вечера, и для Синеуса это была единственная часть совещания, ради которой стоило собирать людей: кто где стоит, в какую минуту подаёт сигнал, какой частотой связь, что делать, если магофон замолчит. Прошедшие месяцы он вколачивал единые протоколы в шесть подразделений Стрельцов, и теперь впервые собирал их в одну операцию. Офицеры писали молча, не переспрашивая, и Синеус позволил себе подумать, что время потрачено не зря.

Через два часа кабинет опустел. Последним выходил Огнев; в дверях он помедлил, как человек, который хочет что-то сказать и ещё не решил, стоит ли.

— Потери прикидывали?

— Будут, — ответил Синеус. — Война без потерь бывает только в докладах, которые пишут после победы люди, стоявшие в тылу. Я обещаю другое: потери сведём к минимуму.

Полковник кивнул, без слова, и притворил за собой дверь.

К вечеру Синеус добрался до Угрюма. Прохор принял его в малой гостиной, тесной комнате с камином, двумя креслами и низким столом, на котором поверх карты стоял графин с грушевой наливкой. Комната годилась для разговоров, которые не выдерживают кабинетного освещения. Закат за окном уже загустел до сливового, и берёзы во дворе стояли тёмными силуэтами.

Сняв куртку и закатав рукава рубашки, Синеус сел и вытащил самокрутку. Пепельницу Прохор поставил заранее. Это означало, что брат знал его привычки.

Прохор слушал информацию о готовящейся операции, не перебивая. Пальцы постукивали по подлокотнику.

— Центр моря — мой участок, — продолжил Синеус, глядя не на брата, а на огонь в камине. — Командир колонии засел на самой глубине. Простых ребят туда не пущу.

— Знаю, — отозвался Прохор. — Читал сводки. Тот, кто засел в центре, вытянул колонию на уровень, которого за ними раньше не водилось.

— Не тупое стадо, — подтвердил Синеус.

Когда с делами было покончено, Прохор откупорил графин, плеснул обоим на два пальца наливки в рюмки и пододвинул деревянную доску с нарезанным копчёным окороком и квашеной капустой. Синеус выпил, крякнул, подцепил ломтик окорока на ржаной хлеб и прожевал его медленно, с закрытыми глазами. Разговоры свернули на куда менее стратегические, но куда более жизненные темы.

— Дрянь, а не табак, — Синеус повертел самокрутку, разглядывая её с выражением личной обиды. — Горчит, сыплется, дым жёсткий. Вот раньше, помню, из Виргинии возили знатный, тот хотя бы курился по-человечески.

— Ты бы вообще бросил эту гадость, — Прохор кивнул на дымящую самокрутку.

— От человека, который спит по четыре часа и считает это нормой, — Синеус ткнул в его сторону окурком, — лекций о здоровье я не приму. Лечи сначала себя.

— Спал бы больше, — Прохор потёр переносицу, — если бы Мишка не просыпался в три ночи с воплем, от которого охрана на первом этаже роняет винтовки. Лёгкие у парня будь здоров, тут я спокоен.

— А Ярослава?

— Спит ещё меньше моего. При этом утром выглядит лучше нас обоих, вместе взятых. Как это у неё работает, я до сих пор не разобрался.

Синеус засмеялся. Негромко, на выдохе, будто отвык от этого занятия. Прохор посмотрел на него, и что-то в его лице потеплело и одновременно заболело, потому что брат, которого он вытащил из клетки, сидел напротив, живой, с морщинами у глаз от хохота, и смеялся по-настоящему, не из вежливости и не для публики.

— Как тебе Владимир? — спросил Прохор, долив обоим наливки.

— Город как город, — Синеус пожал плечами, покрутил стакан. — После двадцати лет в клетке любой город кажется слишком большим и слишком громким. Привыкаю. Квартира казённая, кухня на одного. Зато тихо и никто не лезет.

— Ты бы хоть собаку завёл.

Синеус покосился на брата, и оба замолчали, потому что вспомнили одно и то же: огромного пса Гейра, который тысячу лет назад дрался с Синеусом за место у костра и всегда побеждал. Говорить об этом вслух ни тот, ни другой не стал, но усмешка, мелькнувшая на лице младшего брата, была из тех, от которых щемит сердце. Потерю кудлатого друга тот так и не забыл.

Усмешка ушла не сразу, а когда всё-таки ушла, на её месте осталось выражение, которого Прохор за три месяца успел насмотреться и к которому так и не привык: Синеус как будто уходил внутрь себя, проваливаясь в недра собственного разума, и глаза оставались на месте, а человека за ними уже не было. Обычно он выныривал через минуту и продолжал разговор, будто ничего не случилось. На этот раз не вынырнул.

Самокрутка в пальцах младшего брата прогорела до фильтра и обожгла кожу. Он не отдёрнул руку. Прохор видел, как тлеющий кончик упёрся в подушечку большого пальца, как кожа побелела и тут же затянулась, не оставив следа, и как брат посмотрел на это с выражением человека, которому показали фокус, который он ненавидит.

— Видел? — спросил Синеус тихо.

Прохор кивнул.

— Та гнида за Гранью отняла у меня не годы, — голос Синеус прозвучал хрипло, невнятно. — Годы, чёрт с ними. Он забрал единственное, во что я верил.

Столбик пепла с самокрутки упал ему на колено, и брат не шевельнулся, чтобы стряхнуть.

— Ты помнишь, какой жадный до боя я был, — он щурился на огонь и не видел его. — Если падёшь в бою с оружием, тебе открыта дорога в Вальгаллу. Павшие братья за столом, мёд, вот это всё… — он вжал обожжённый фильтр в пепельницу, и секунд пять в комнате было слышно только потрескивание углей. — Когда всё кругом рушилось, это оставалось, и отнять было нельзя. Достойная смерть, достойная награда…

Рука его повисла в воздухе. Синеус уставился на неё, на обожжённые костяшки и сбитые ногти, как будто ожидал увидеть чужую руку, а обнаружил свою.

— Потом он переделал меня. В плену у Гильдии мне однажды сломали позвоночник, я не чувствовал ног, а через час уже ходил по темнице…. — его пальцы сжались в кулак. — И каждый раз больно, по-настоящему, только без толку. Люди считают, что бессмертие — это подарок. А у меня, когда я это слышу… — он вытащил новую сигарету сунул в зубы и заговорил вокруг неё, невнятно. — Вот тебе картинка, брат, ты всегда лучше понимал картинками. Дверь. Дубовая, тяжёлая. Ты знаешь, что за ней: стол, братья, мёд, всё, ради чего стоило умирать. Каждое утро подходишь. Берёшься за ручку. Засов не двигается, — спичка хрустнула в его пальцах. — Завтра снова подойдёшь, и послезавтра, и через год. Дверь никуда не денется и никогда не откроется.

Прохор молчал, подбирая слова.

— Не жалуюсь, — выговорил Синеус быстро, слишком быстро, будто опасался, что его обвинят в малодушии. — Хотел, чтобы ты понимал, зачем я полезу в центр. Ту дверь мне не откроют и павших друзей наших мне не видать. Значит, буду полезен здесь.

В камине что-то лопнуло, и искра чиркнула по каминной решётке. За окном от заката осталась узкая полоса, бурая, мутная, быстро гаснущая.

— Как открыть ту дверь, я не знаю, — ответил Прохор ровным голосом, каким говорят с теми, кого жалеть оскорбительно, а помочь нечем, — но пока ты по эту сторону, у тебя всегда будет за что драться. Одно скажу: ты мне нужен, и я рад, что ты снова рядом.

Уголок рта у Синеуса дёрнулся в ухмылке. На это он не нашёлся, что ответить.

Кресло мне поставили у стены, в стороне от длинного стола, и лучшего места я бы себе не выбрал. Принесли его с показным почтением, подсунули лишнюю подушку, развернули так, чтобы я видел всех и не путался ни у кого под ногами. Гость… За две жизни кем я только не успел побывать, от мальчишки на побегушках при старом ярле до человека, перед которым гнули спину короли, а вот сторонним наблюдателем на купеческом собрании очутился впервые. Любопытно было, как эти люди распорядятся собственной судьбой, пока я молчу в углу.

Здание городской управы Гусь-Мальцевского строили для работы, а не на показ: ни позолоты, ни лепнины, которой князья помельче обвешивают стены, лишь бы казаться крупнее. Тёмный дубовый стол во всю длину зала, два десятка стульев с прямыми спинками, а по стенам, там, где у иных висели бы портреты дедов, желтели вставленные в рамы торговые привилегии и договоры с соседями. История города читалась по ним точнее всякой летописи — столетия торга, сделок и упрямого нежелания гнуть перед кем-либо спину. Молод этот город был против тех, что помнил я, и при том старше доброй половины княжеств, успевших обзавестись гербами и необоснованной спесью.

Во главе стола сидели братья Мальцовы. Старший Иван, грузный, с бородой лопатой и руками, в которых утонула бы моя ладонь, разложил перед собой бумаги — те самые, о которых мы сговорились в бане. Сергей, помоложе и поскуластее, пристроился рядом и обводил зал глазами, словно заранее вычисляя, с какой стороны прилетит. Двадцать человек, сорок настороженных глаз. Одни рассматривали меня в открытую, другие усердно изучали столешницу, и одного этого хватало, чтобы понять: гладко заседание не пройдёт.

Условия Иван изложил коротко и по-деловому, без единого лишнего оборота. Город оставляет себе совет, торговлю, долю в сборах и голос на общих собраниях. Несуществующего до этого в Гусь-Мальцевском Стрельцами распоряжается мой человек, закон и суд делаются едиными для всех моих земель, аудиторы получают доступ к городским книгам, а при совете садится мой управляющий. Взамен — единое таможенное пространство, защита от Бездушных и от соседа посильнее, дешёвые кредит в наших банках, а также дороги, мануфактуры, рынки, которых им самим не открыть.

Договорив, он отложил бумаги на середину стола и оглядел зал. Раскол наметился раньше, чем кто-нибудь успел раскрыть рот.

Читать настрой по лицам я научился задолго до того, как стал императором. Неумеющий разбираться в людях ярл до конунга не дорастает. Восьмеро придвинулись к братьям Мальцовым, кивали в такт, заглядывали в бумаги с одобрением людей, которые свою выгоду давно подсчитали и остались довольны итоговым балансом. Шестеро других купцов сбились в угол поодаль и переглядывались, как сговорившиеся стоять насмерть. Ещё шестеро сидели посередине, между двумя берегами, и вот их лица я изучал пристальнее прочих — решали сегодня именно они.

Поднялся первым не кто-то из несогласных, а сам Иван. Бить решил, видно, пока чужие доводы ещё не прозвучали.

— Вот наш гроссбух за минувший год, — ладонь Ивана прихлопнула толстый переплёт в потёртой коже, и он толкнул его на середину стола, всем на обозрение. — А рядом положу другие числа, чтобы каждый расслышал. Владимирские и костромские купцы торгуют между собой без единой пошлины с того дня, как Его Высочество снёс внутренние таможни. Их оборот за год удвоился. А наш где стоял, там и стоит: мы-то платим дважды, на въезде и на выезде, на каждой меже, и заведено так издревле.

Бородач дал своим словам осесть, прежде чем добить:

— Свобода — это хорошо, кто спорит. Да только сыт ею не будешь и в амбар не положишь. Удвоенный оборот, вот что стоит на кону.

Часть стола одобрительно загудела. Двое из середины качнули головами, и от меня это движение не укрылось. Принцип греет душу, выручка греет карман, и торговец подсчитывающий сальдо, давно усвоил, какое из двух видов тепла надёжнее.

Из угла несогласных, не торопясь, поднялся сухощавый человек лет пятидесяти — цепкий взгляд, бородка клином, ладони, смолоду привычные к чужому серебру. Лукьянов, купец второй гильдии, как значилось в сводках Коршунова. Поднявшийся определённо имел немалый авторитет, потому что зал, едва его руки легли на столешницу, подобрался и притих, ловя каждое слово.

— Мы свободный город, Иван Евграфович, — говорил он размеренно, без нажима. — Деды наши создавали этот город и этот совет не ради красоты, а чтобы не гнуть шею ни перед одним князем. Ни перед владимирским, ни перед рязанским, ни перед кем. Теперь мы, по твоим словам, входим в союз, а по правде нас поглощают. Его Высочество обещает самоуправление, и обещает, я верю, от чистого сердца. Только аудиторы для поездки к нам уже пакуют вещи, в точности как это было в Костроме и Ярославле. А там, помяните моё слово, Великий князь возьмётся решать, чем нам торговать и почём, — Лукьянов распрямил плечи. — А кончится тем, что собираться этот совет будет лишь затем, чтобы кивать чужим приказам.

Половина зала отозвалась глухими хлопками. Сергей Мальцов вскинулся, не дожидаясь, пока уляжется шум.

— Этот совет, Лукьянов, создавали наши с Иваном предки, а не твои! — Младший Мальцов привстал, скулы у него пошли пятнами. — Твой дед притащился к городу с возом сырых шкур, когда наши лавки тут уже стояли! Не тебе судить, ради чего его строили!

— Сергей! — Иван Евграфович с укоризной в глазах опустил ладонь на плечо брата и придавил, возвращая его на стул. Заговорил старший тише и медленнее, без надрыва, как у младшего. — Исидор Вавилович не глупее нас с тобой, и предки у него ничем не хуже наших. Город сложили не одни Мальцовы, — он развернулся к залу. — А про «проглотят» отвечу прямо. Нас и так рано или поздно проглотят, господа. Не Платонов — так Рязань, не Рязань — так Касимов надавит. Вопрос не в том, останемся ли мы вольными, а в том, под кем мы будем сыты.

Я слушал и держал язык за зубами. Не мой город, не моё голосование. В этот зал меня привело не право завоевателя, а нужда в их согласии, а согласие силой из людей не выдавишь — оно либо родится само, либо его нет вовсе. Надави я сейчас весом титула, и вместо союзников у меня окажутся затаившие обиду, готовые при первом удобном случае искать на меня управу на стороне. Всё это я уже проходил в прошлой жизни.

Отповедь Лукьянов выслушал спокойно, кивнул, будто отдавая должное достойному противнику, и зашёл с другой стороны.

— Всё так, Иван Евграфович. — Он повернулся вполоборота, чтобы держать в поле зрения и братьев, и зал. — Да только суть не в гордости. Суть в деньгах, раз уж ты выложил на стол свой гроссбух. Послушайте, на чём держится наша сила. Мы не принадлежим никому. Торгуем со всеми сразу — и с Владимиром, и с Астраханью, и с Пермью, и с Рязанью, и с Белгородом, — оттого что нейтральны, оттого что нет над нами хозяина, на которого точит зуб сосед, — Лукьянов загнул один палец, за ним другой, привычным жестом счетовода. — А войдём под Его Высочество, и в тот же день Астрахань, Пермь, Рязань и Белгород захлопнут перед нами ворота. Им рост Великого князя поперёк горла, и торговать с его городом они не станут, хоть ты тресни, — взгляд его упёрся прямо в Сергея. — Ты говоришь: «удвоим оборот с Владимиром». А я говорю: «потеряем четыре рынка, что кормили нас сотни лет». Да и не четыре, если считать по совести, а больше. Вот это и отрази в своей книге, рядом с удвоением.

Гул поднялся громче прежнего, и катился он не в пользу братьев. Иван свёл брови, набрал воздуха и не нашёл, чем ответить с ходу. Крыть было нечем. Обещанный Владимир всё ещё маячил журавлём в небе, а четыре соседних рынка лежали синицей в потной купеческой горсти, и эту синицу торговец отпускать не хотел. Трое из середины качнулись к Лукьянову, покосившись на меня. Их можно было понять: у кого обоз идёт в Астрахань или Пермь, тот за свой рынок держится крепче, чем за прибыль, обещанную где-то там, в неопределённом будущем.

Спор увяз. Братья гнули своё: Владимир, мол, с лихвой перекроет потерянные рынки, дайте только срок. Несогласные отбивались тем, что Астрахань и Пермь — рынки дедовские, надёжные, проверенные не одним поколением, а слова Платонова до поры лишь буквы на бумаге. Каждый был по-своему прав. И сдвинуть друг друга они не могли по причине простой и потому безнадёжной: говорили-то оба на языке выгоды, да только толковал его каждый по-своему. Я слушал третий заход одних и тех же доводов и понимал то, чего за столом не понимал никто. Купеческий спор не разрешить купеческими доводами. В таком тупике просидишь до глубокой ночи, перекладывая цифры из столбца в столбец, и не сойдёшь с места ни на шаг.

Тогда я встал.

Изначально брать слово я не собирался, ведь приехал просто смотреть. Только братья Мальцовы тонули в собственной бухгалтерии, а корень был вовсе не в ней, и выдернуть их из этих счетов было больше некому. Зал смолк разом, едва скрипнуло подо мной кресло, и по лицам я увидел, что ждут они угрозы. В этом и беда репутации: говоришь людям очевидное, а они слышат приговор. Удобно на переговорах, утомительно во всём остальном.

— Купец Лукьянов считает верно, — сказал я ровно, не поднимая голоса. — Пойдёте под меня — Астрахань, Пермь, Рязань и Белгород захлопнут ворота. Так и будет. Врать, будто обойдётся без потерь, я не стану, мне это ни к чему.

Несогласные в своём углу переглянулись, и в этих взглядах я прочёл растерянность пополам с торжеством: князь признал их правоту, князь сам подтвердил их расчёт.

— Только спорите вы не о том, — продолжил я после паузы. — Вы спрашиваете, чьи рынки потеряете. А спросить надо иначе: почему вы вообще способны их потерять, — взгляд мой прошёлся по столу, задерживаясь на каждом поочерёдно. — Да потому, что с вами так можно поступать. Захлопнуть ворота перед вольным городком на перекрёстке не стоит соседу ничего: никто за вас не вступится, за спиной у вас пусто. Хвалёная ваша нейтральность — никакая не мощь. Это разрешение жить, которое сильные выдают вам, пока вы не встали им поперёк горла. Не свободны вы, господа. Вы попросту ещё никому не нужны настолько, чтобы вас проглотить.

Тишина в зале загустела. Один опустил глаза, другой, напротив, уставился на меня в упор. Спешить я не стал — таким словам надо дать осесть, прежде чем класть сверху следующие.

— Я предлагаю иное. Не петлять между сильными, втягивая голову в плечи на каждой границе, а встать за той силой, которой сторонятся остальные, — зал тянулся за каждым моим словом. — Закроет Астрахань ворота перед городом Великого князя — потеряет больше моего. На юг идут мои лекарства, моя Сумеречная сталь, мои ткани, и без них самой Астрахани придётся туже, чем вам без её рынка. Пусть попробует, коли дурости хватит. Нейтралитет хранит вас ровно до тех пор, пока вы добыча. Перестаньте быть добычей — вот, что я предлагаю. А ловчить с вами перестанут в тот день, когда за вашей спиной встану я.

Сев так же буднично, как поднялся, я оглядел собравшихся. Не уговаривал, не обещал особых поблажек, не покупал голоса. Просто назвал вещи своими именами и оставил людям увидеть самим то, что они и без меня знали, да вслух сказать боялись. Купец — порода тёртая, его лестью и обещаниями не купишь, этому их учат с пелёнок. Зато просителя от хозяина они отличают за версту. А перед ними сейчас сидел не проситель, клянчащий голоса, а человек, на которого имеет смысл опереться. Почуяли они это раньше, чем успели прокрутить в голове мои слова.

Голосовали открыто, поднятием руки, как здесь и водилось. Четырнадцать «за», шесть «против». Решение прошло.

Шестеро остались против, и это меня скорее успокоило. Совет, проголосовавший единогласно, врёт либо себе, либо мне. Шесть упрямцев — признак того, что считали честно.

Лукьянов руки не поднял, остался при своём — таких за один вечер не переубедишь, да я и не рассчитывал. Зато трое из его шести, что качались, перешли на другую сторону. Перешли не оттого, что им пообещали денег, а оттого, что услышали иное: безнаказанно отодвигать их от кормушки больше не выйдет.

Иван Мальцов поймал мой взгляд и едва заметно наклонил голову. Я ответил тем же. Ещё один кусок карты лёг мне в ладонь, и лёг сам, по доброй воле, а отданное по доброй воле держится крепче отнятого силой.

Конец октября выдался серым и сырым. За окном кабинета третьи сутки сыпала морось, голые берёзы чернели намокшими прутьями, и под такую погоду славно думалось о вещах основательных, не терпящих суеты. По длинному столу разложены были папки, таблицы, переплетённые сводки, а кругом сидели те, кому я доверял считать и докладывать без прикрас.

Доклад по пилотному эксперименту привезли двое — бояре Воскобойников и Морозов. Мирон Никонович, грузный, отдувающийся с дороги, уже разложил листы по правую руку и привычно, в который раз, пригладил пятернёй редеющую макушку. Морозов молча сел рядом и сцепил пальцы, поведя зелёным глазом по чужим столбцам — для проформы, не более: все эти цифры он держал в голове, и сверяться с бумагой ему было незачем. Кроме них двоих за столом сидели мои подчинённые. Артём Стремянников прижал к колену тонкую кожаную папку, прямой и собранный. Германн Белозёров осел напротив, и в прищуре его читалась готовность отыскать подвох даже в самой доброй из вестей; хорошим цифрам этот человек не верил из принципа. Аглая Ягужинская расположилась с краю, и блокнот на её колене пестрел убористым бисером.

— Начинайте со служилых хозяйств, — сказал я.

Полгода на пробных деревнях проверяли одно: можно ли заменить барщину и оброк арендой так, чтобы не разорить ни мужика, ни хозяйство, — и какая из трёх ставок для этого годится. Вольная, с казённым потолком или твёрдая от доходности. Причём проверки шли на двух типах помещичьих хозяйств: тех, где дворянин толком не следит за сельским хозяйством, положившись на управляющего и не вкладывая в него средства, а также крупных помещичьих хозяйств с развитой инфраструктурой.

Воскобойников прочистил горло и зашуршал страницами.

— Земли рыхлые, бесхозные, барин туда годами носу не казал, всё отдавал на откуп управляющему. Рост на них невелик, зато ровный, без срывов, а в первый сезон надёжность дороже любого громкого рывка, — палец агронома пополз по столбцам. — Там, где пашут по старинке, без артефактной техники и без алхимии Зарецкого, один лишь перевод с барщины на аренду поднял урожай на пятнадцать-двадцать процентов. Одним тем, что мужик гнёт спину теперь на себя, а не на барина. Где сверх аренды раздали плуги Арсеньева и алхимические концентраты — сорок, а где и все пятьдесят процентов. Доход дворов поднялся на четверть, местами и на треть, — он перевернул лист. — А что мне особенно греет душу — торговые сделки в этих деревнях утроились. Крестьянин, переведённый с барщины на аренду, перестал зарывать зерно в яму. Везёт на рынок, продаёт, а на выручку чинит крышу, удобряет поле, заводит вторую лошадь. В своё человек вкладывает. В чужое — нет.

— Иначе и не бывает, — кивнул я. — Теперь по крупным.

Слово взял Морозов. Говорил он суше, без тепла Воскобойникова, зато ни одной лишней детали.

— Хозяйства с инфраструктурой, Прохор Игнатьевич показали рост куда более заметный, — криомант развернул свои таблицы. — Урожайность дотянулась до уровня лучших хозяйств Содружества, я сверял с тем, что своими глазами видел в Костроме и под Тверью. Аренду тут ввели, не тронув ничего прочего: мельница, элеватор, агроном, артефактная техника — всё осталось при барине, в одних руках. Крестьянин вместо барщины платит аренду, и доход подрос у обоих, у помещика и у мужика, — он постучал пальцем по строке. — Главное же вот в чём: техника не простаивает. Плуг, что на пяти мужицких гектарах девять десятых времени пылился бы без дела, на помещичьих пятидесяти пашет в полную силу и окупается. Агрономы при работе, склады полны. Хозяйство устояло цельным: аренда его не расшатала, а, против ожиданий, заставила прибавить.

Я слушал и складывал услышанное с тем, что давно выстроил в голове. Полгода назад эти двое сидели в тех же креслах и втолковывали мне: раздробить крупные хозяйства на мелкие наделы, значит заморить голодом половину моего княжества. Я их выслушал, и на свет родились две формы вместо одной. Теперь цифры подтверждали, что мы не промахнулись. Хорошо, когда осторожность умных людей оказывается не пустой перестраховкой, а расчётом, — в моём ремесле такая роскошь выпадает редко.

У всякого торжества, правда, своя изнанка. Геоманты за три дня выводили мне насыпь, на которую артелям с лопатами ушли бы недели. И при всём этом мы не могли уговорить пахарей выпить эликсир выносливости, который, слово монарха, не собирался награждать их внуков хвостами. Землю я завоёвывал быстрее, чем побеждал упрямые людские привычки, и убеждался в этом всякий раз заново.

— По ставкам что? — спросил я. — Мы гоняли три модели. Докладывайте без жалости, мне нужна правда, а не утешение.

Морозов и не думал жалеть.

— Свободная, договорная ставка, Прохор Игнатьевич. Шесть деревень под неё, три рыхлых, три крупных, — Никита Дмитриевич чуть поморщился. — На первых вышло худо. Барину терять нечего, хозяйства за душой никакого, а мужик крепостной и податься ему некуда — вот все трое и задрали ставку до небес. Двое перегнули вовсе: обобрали дворы до нитки, мужик надорвался, недоимка к концу сезона поползла вверх, и доход у самих помещиков просел сильнее, чем если бы брали по совести. На крупных вышло мягче, да и то не от доброты. Тут барину невыгодно разорять работника: мельница, элеватор, поля — всё держится на его же мужике, передавишь — встанет всё хозйство. Двое распорядились с умом, а третий по жадности задрал и сам же сел в лужу — люди надорвались, и через его мельницу урожай пошёл жиже. Куда ни кинь, Прохор Игнатьевич, свободная ставка покуда крестьянин не имеет воли — это не рынок, а грабёж.

Боярин зашелестел страницами.

— Ставка с казённым потолком на служилых помещиках особой беды не наделала: грабить барину нечем, инфраструктуры нет, а мужику от низкого потолка даже полегче. На крупных вышел провал. Потолок задали низкий, и помещику стало невыгодно держать мельника, чинить колесо, платить агроному — он и махнул рукой. Две мельницы временно остановлены. Если не запустят, через год сгниёт дерево, ровно как мы и предсказывали: дешёвая аренда убивает как раз то, ради чего эти хозяйства и берегут, — он помолчал. — Фиксированная ставка от доходности земли сработала лучше двух прочих, и на служилых, и на крупных разом. Считают её от того, что земля и впрямь даёт, и барину нет резона ни грабить, ни бросать дело. Одна беда — бумаги вдвое больше. Каждый надел оцени, каждую доходность выведи, каждый договор сведи. У аудиторов Стремянникова от этого прибавилось седины.

— Ещё одна такая реформа, Прохор Игнатьевич, и моим сотрудникам можно будет не платить выходного пособия, — сухо вставил Артём. — Поседеют и уйдут на покой сами, досрочно и добровольно.

Ухмылкой я показал, что оценил его о́строту.

— Один сезон — ещё не доказательство, — подал голос Белозёров, и в нём слышалась знакомая осторожность. — Простите, Прохор Игнатьевич, но смолчать не имею права, иначе грош мне цена, как казначею. Мы видим один яровой урожай. Озимые лягут только через полгода, и как они лягут, никто не скажет. А выдайся неурожайный год, он перевернёт всю эту картину вверх дном. Цифры сегодня и впрямь хороши. Сколько лет я держал казну и усвоил: красивые числа первого года частенько оборачиваются дырой к третьему.

— Прождём два года — упустим момент, — отрезал Стремянников. — При всём почтении к вашему опыту, Германн Климентьевич. После Детройта Его Высочество на самом гребне волны. Вся страна смотрит на победителя Абсолюта, и сейчас вам поверят на слово, как не поверят ни прежде, ни после. Через год этот капитал прогорит сам собой — его сожрут новые заботы, новые враги, новые слухи. Политический пар уйдёт в свисток, и останемся мы с великолепными таблицами, которые уже никому не нужны.

Глава Информационного приказа Ягужинская подождала и заговорила ровным голосом, отшлифованным за годы переговоров. Четыре месяца она напирала на меня, добиваясь, чтобы схему огласили целиком, и теперь напирала снова, только мягче — время наконец играло за неё.

— Каждый месяц нашего молчания, Прохор Игнатьевич, — это месяц, отыгранный в пользу Юсупова, — тона она не повышала, и оттого слова падали жёстче. — Пока цифры лежат у нас под сукном, белгородский князь и те, кто стоит за ним, занимают эфир без помех, выдумывая всякие небылицы. Нарратив сегодня в его руках, не в наших. Мне нужна ясность, мне нужно чем перехватить разговор. Каналы у меня готовы, люди готовы, истории готовы. Недостаёт одного — вашего слова, что правдой можно бить в открытую.

Я молчал. Перебирал взглядом колонки, тянул время, давал трём чужим правдам утихнуть у себя в голове, и ни одна не желала уступать. Белозёров был прав: один сезон не доказывает ещё ничего. Прав был и Стремянников — время уходит, и после Детройта второго такого кредита доверия мне не дадут ни свои, ни чужие. А мысль Ягужинской била без промаха: каждый мой месяц молчания падал прямиком в карман белгородскому князю. Когда правы все разом, выбираешь не по правоте, а по тому, чем готов рискнуть.

— Решаем так, — я уронил это негромко, и за столом сделалось тихо. — Указ о масштабировании аренды издаём на днях, как изначально и планировали: по всем землям разом, без единой оговорки, — взгляд мой остановился на Белозёрове. — Передачу земли в руки крестьян, ту, что назад уже не отыграешь, запустим через полгода, однако грядущую реформу провозглашаем целиком уже сейчас, всю до последнего пункта, чтобы княжества знали, к чему идут. За эти полгода как раз дождёмся полного цикла, соберём озимые, столкнёмся с неурожайным годом, если тот на нас свалится. Германн Климентьевич прав в главном: с необратимым спешка только во вред. За эти полгода и подготовим фундамент под большую реформу, чтобы княжества не переломились на распутье, как гружёная телега на размытой колее. Наберём больше аудиторов, доработаем механизм выдачи подъёмных крестьянам, критерии отнесения помещика к служилому или земельному дворянству, а также порог урожайности, ниже которого помещик лишается налоговой льготы. В общем, всё то, без чего наша реформа не заработает.

Белозёров выдохнул всей грудью, и плечи у него заметно опустились.

— Ставку, — продолжил я, — используем фиксированную от доходности земли. У Никиты Дмитриевича такая и показала себя лучше прочих. С правом договорной надбавки сверху там, где помещик даёт не только землю, но и мельницу, технику и агронома. За доступ к развитому хозяйству крестьянин и платит сверху. И с жёстким потолком — страховкой от тех троих, что задирают цену, едва почуют слабину. От каждой из трёх моделей берём то, что в ней сработало, и сшиваем в одну.

Стремянников торопливо черкнул что-то, кивая каким-то своим мыслям. Морозов медленно опустил голову: похоже, такого решения он и дожидался.

— Полное объявление, — я перевёл взгляд на Ягужинскую, — состоится на днях. Вместе с итогами пилота, со всеми цифрами разом. Заводи свою машину, Аглая Геннадьевна. Бить будем правдой, и бить наотмашь.

В её глазах что-то мелькнуло холодное удовлетворение профессионала, которому наконец развязали руки.

Когда с указом покончили, Никита Дмитриевич придвинул ещё одну стопку листов.

— Остался вопрос, Прохор Игнатьевич, который сам собой не решится. Вы его как раз затронули — разбор помещиков по разрядам служилого или земельного дворянства, — он разложил листы. — Земельные комиссии вели сортировку одновременно с пилотом, по всем тогда ещё шести княжествам, по трём новым придётся считать отдельно. Критерии у нас вышли простые и проверяемые: держит ли агронома или толкового управляющего, вкладывал ли значительные деньги в хозяйство за последние пять лет, выше ли у него урожай среднего по княжеству, есть ли мельницы, склады, переработка.

— Цифры, — сказал я.

— Предварительные, по шести княжествам. — Морозов сверился с листом. — Настоящих хозяев выходит процентов пятнадцать-двадцать. Тех, кто держит управляющего, не вникая в дела, тридцать-сорок. А чистых рантье, что осели в городах и попросту снимают денежки, сорок, местами и все пятьдесят. Половина дворянства, Прохор Игнатьевич, землю в глаза не видела.

Цифра меня не удивила. Я и без всяких комиссий знал, до чего выродилось сословие за тысячу лет: лучшие люди нации, поставленные защищать землю и кормиться с неё по праву службы, в большинстве своём измельчали до нахлебников с гербами. Удивляло обратное, что настоящих хозяев набралось целых пятнадцать процентов. Значит, не всё ещё прогнило.

— Загвоздка вот в чём, — продолжил Морозов, и по тону я уже понял: сейчас пойдёт настоящий вопрос, а не гладкий доклад. — Серая зона широка. Иной человек хоть тресни не влезает ни в одну графу — взять хоть помещика, что осел в городе, землю обходит за версту, а сам держит толкового управляющего, и хозяйство при том крутится как часы. Урожай отменный, мельница молотит, склады ломятся. Так он кто? Рантье или земельный дворянин?

— Год не казал глаз в имении — рантье, — ответил я, не раздумывая. — Хоть бы и золотой у него управляющий. Льгота положена за службу земле, а не за ловкость нанять того, кто служит вместо тебя.

Морозов качнул головой. Спорил он не из упрямства, а по делу, и это было видно.

— Не соглашусь, Прохор Игнатьевич. И вот почему: управляющий иной раз толковее самого барина, я таких на своём веку повидал не одного и не двух. К чему ломать то, что и так работает, кормит людей и горя не знает? Погоним помещика служить, так он с досады рассчитает управляющего, толковое хозяйство осиротеет и за пару лет рассыплется из одной обиды. Кому от этого прок?

Я уже готов был рубануть сразу, привычно, с плеча. И осёкся. Морозов говорил правду — неудобную, не лезущую в мою стройную схему, корявую, но правду. Не всякое в этом мире чинится одним правилом, и не всякий узел рубишь, как сухую палку, одним махом. Иной держишь в ладони, поворачиваешь так и эдак и ждёшь, пока он сам не покажет, с какого боку у него слабина.

— Беру паузу, — сказал я, и Морозов осёкся, такого не ожидая. — Вопрос ты задал верный, Никита Дмитриевич, а ответа у меня с ходу нет. Подумаю. Либо заведём особую графу и станем смотреть не на то, наезжает ли барин в имение, а на то, что творится у него на полях, либо привяжем льготу к самому хозяйству, в обход человека. Дай мне неделю. За столом решается не всё, иное покажет одна лишь практика, а лепить кривое правило ради того, чтобы закрыть в таблице пустую клетку, я не стану. Себе дороже.

Боярин медленно наклонил голову. В этом скупом кивке было больше уважения, чем в десятке торопливых поддакиваний, какими меня обычно осыпали за иным столом. Трудный вопрос он принёс и получил честное «не знаю» вместо гладкой отговорки.

Через несколько дней, когда за спиной у меня лежали полгода собранных цифр, я объявил схему целиком, без трибуны и без фанфар. Сел перед журналистами Суворина и пошёл по пунктам, спокойно и обстоятельно, как человек, которому скрывать нечего.

Суть я разложил по порядку, без спешки. Никаких выкупных платежей — продналог: крестьянин отдаёт державе долю урожая, а не выкупает собственную свободу деньгами, которых у него попросту никогда не водилось. Помещик получит компенсацию, но строго за рыночную стоимость земли, и ни копейкой больше: платить ему «за потерю крепостных» я не стану, потому что люди — не собственность. Форм хозяйствования запланировано две: крестьянские наделы и прогрессивные помещичьи имения. Дворянство обязано служить — по гражданской части или по военной; кто не хочет, тот платит прямой земельный налог, но и тогда пусть работает на земле по-настоящему и кормит ею державу, а не снимает с неё одну только ренту, пальцем не шевельнув. И последнее, всякому, кто решит сняться на собственный надел, казна даёт подъёмные — живыми деньгами или ваучером на землю, чтобы воля уйти была настоящей, а не намалёванной на бумаге для красоты.

Я выкладывал не лозунги, а цифры, подпёртые полугодовой доказательной базой. Все шесть месяцев наблюдений я распорядился открыть для любого: не громкие слова, а таблицы, которые всякий грамотный человек волен взять и проверить сам. Пилот доказал своё, спорить с ним было больше нечем, и в тот же день я подписал указ: все крепостные девяти княжеств без исключения переводятся с оброка и барщины на аренду земли. Чернила легли на бумагу буднично, без всякой дрожи в руке. Доводилось мне переворачивать страницы истории и потяжелее этой.

Ягужинская запустила свою машину разом, по всем каналам, и работала та слаженно, словно хорошо смазанный затвор.

Суворин снял новые репортажи из пилотных помещичьих хозяйств. Вот условный помещик Суходрищев, что сохранил всю инфраструктуру, крестьяне его перешли с барщины на аренду, доход поднялся у обеих сторон. Подал Суворин это сухо, форматом нейтральной аналитики, где зритель доходит до выводов сам, и расчёт тут был верен: открыто меня хвалить Суворин не мог, иначе его сочли бы купленным.

Градский всё это время репетировавший со своей труппой пьесу для знатной публики, поставил её — про дворянина, что сбыл бесполезные ему земли, получил компенсацию, пустил деньги в дело и разбогател против прежнего житья. Пьеса пошла в Угрюме, а также гастролями во Владимире, в Муроме — везде, где есть театры и где сидит ровно то сословие, какое требовалось не запугать, а переманить на свою сторону выгодой.

Главный редактор Станислав Листьев в «Голосе Пограничья» завёл серию очерков «Земля и люди» — живые истории крестьян из пилотных деревень, с подлинными именами и подлинными успехами. Выходила не пропаганда, а живой человек, в котором читатель узнавал собственного соседа.

Блогер Виктория Веденеева сняла для Пульса ролик о молодом крестьянине, что впервые в жизни продал зерно по своей цене, а не по той, какую назначал барин.

Мой указ, за которым стоял вес девяти княжеств, дошёл до большинства людей через девицу, снявшую на магофон мужика с мешком зерна, и за сутки собрал больше просмотров, чем вся серьёзная аналитика Суворина разом. Будущим, понял я, станет править тот, кого молодёжь сочтёт наименее скучным. Меч против этого бессилен.

А после визитов в крупные города труппы Градского погрузились в фургоны и покатили по деревням — играть для тех, у кого нет ни магофона, ни Эфирнета. Театр дотягивается туда, куда не добирается ни одна газета, и говорит с теми, кто читать не умеет.

Отклик выплеснулся за пределы моих княжеств в первый же день. По всему Содружеству князья и дворяне принялись перемывать очередное безумство Платонова, и перемывали, надо отдать должное, на разные голоса. А Юсупов поднажал со своей стороны. Зашёл он, как водится, не в лоб.

— Реформа Великого князя Платонова погубит сельское хозяйство Содружества, — вещал белгородский правитель с экрана, ровно и веско, без единой ноты горячки. — Она подрубит самые основы общества, на которых всё держится веками, а дворянство пустит по миру.

О том, что он против крестьянской свободы, не прозвучало ни слова. Речь шла единственно об экономической катастрофе, о голоде, о разорении дворянских гнёзд. Ход был умный, и должное я ему отдавал. Рачительный хозяин всегда опаснее крикуна — он бьёт языком цифр, а не злобы, и за этим прячет свой подлинный интерес: дармовой труд, на котором держится всё его начинание. Цифры теперь были и у меня, и Юсупов это понимал, оттого и заспешил.

А под конец он ударил в лоб — впервые за все эти месяцы.

— Я зову Великого князя Платонова в Белгород Белгород на дебаты, — произнёс он, глядя в камеру, всё так же без нажима. — Через неделю, лицом к лицу, при всём честном народе. Без посредников и пустых таблиц, что летят к нам из-за тысячи километров. Пусть победитель Абсолюта выйдет и докажет людям, что его затея не пустит Содружество по миру. А я выйду и докажу обратное.

Меня вёз автомобиль — самодвижущаяся повозка без лошадей, на которую любой конюх моего века посмотрел бы с жалостью, а любой жрец сжёг бы от греха подальше. В иной день я бы в ней и подремал: к хорошему привыкаешь быстрее, чем хотелось бы признавать. Нынче дремать не давала тонкая папка на колене, что подпрыгивала вместе со мной на каждом ухабе разбитого белгородского просёлка. Коршунов копал под Юсупова месяц, копал умело и сложил сюда всё, что сумел добыть чужими руками на чужой земле: показания дворовых, выписки из заводских книг, искусственно заниженную смертность, имена тех, кто вошёл в ворота имения и обратно из них не вышел. Весь этот месяц умещался в папку тоньше, чем меню в приличном трактире, и читался, к сожалению, с куда меньшим удовольствием. По меркам сыска работа вышла крепкая. По меркам той войны, на которую я ехал, горсть пепла.

Я перебрал листы ещё раз, хоть и помнил каждый наизусть, и примерил их к чужому взгляду. Выходило скверно. Через несколько дней мы встанем друг против друга на глазах всего Содружества, и эту папку белгородский князь разобьёт одним ленивым движением тяжёлых век: клевета владимирского выскочки, состряпанные бумаги, подкупленные холопы, которым посулили вольную за нужное слово, оговор соседа, что давно облизывается на белгородские земли и теперь моими руками сводит старые счёты. Бумагу объявят подделкой, крепостного — продажным мерзавцев, и зал, где добрая половина живёт точь-в-точь как Юсупов, поверит этому с радостью, потому что верить в обратное им страшно. Цифры на бумаге не кровоточат, их легко вычеркнуть из памяти.

Нужно мне было иное — живой голос из самого нутра его дома, такой, что не спишешь на враньё врага. Копая под Юсупова, люди Коршунова нащупали не неудобный факт, а трещину в каменной кладке. Трещиной этой оказался человек, который знал в Ракитном всё, до последнего покойника, списанного на «горячку», и при этом ненавидел и боялся хозяина сильнее всей его крепостной дворни. Княгиня Светлана Анфимовна, урождённая графиня Каховская из Смоленского Бастиона, его собственная жена.

Доказательств самой ненависти Коршунов собрал немного, зато все они сходились в одну картину. Беглый дворовый, три года назад осевший в Курске, на расспросы обмолвился, что уходил из Ракитного не наугад: барыня сама накануне шепнула ему бежать, пока барин не хватился, а то лежать ему в холодной земле. Старшую дочь выдали наспех, далеко, за первого, кто посватался, и в отчий дом она с тех пор не заглянула ни разу, даже к матери на именины. Не замужество — побег. А слуга проговорился, что княгиня порой навещает старое кладбище вдали от усадьбы, где крепостных зарывают без креста и имени, и подолгу стоит там одна. Порознь любую из этих ниточек любой бы отмёл, но вместе они говорили мне одно: в доме обитает человек, которого согнули почти в дугу.

Её показание подделкой не объявишь. Это не бумага наёмного писаришки и не шёпот купленного дворового, а голос законной жены, княгини, что свидетельствует про собственный дом и про мужа, с которым прожила много лет. Такое слово легко не сотрёшь. Сказанное вслух, оно проломит любой холёный фасад не хуже тарана. Фактов я набрал довольно, недоставало брони для той правды, что уже лежала в папке. Свидетеля, которого не зачеркнуть.

Можно было бы послать к ней кого-то вместо себя, но это оказался бы ошибочный ход. Свидетельство против всесильного мужа — это не репутационный риск, это жизнь, её и детей, и такое женщина не доверит безымянному человеку Коршунова. Порученец завтра растает, перепродаст её или окажется подсадным от самого Юсупова. Гарантию любым сказанным словам может придать лишь человек моего уровня, лично, глядя ей в глаза. Через посредника сделка попросту не склеится. Вдобавок подсылать к чужой жене тайного агента, обхаживать её чужими руками через подставных — почерк юсуповский, ремесло теней, которое я на дух не выношу. Да и крюк выходил невелик. Я и без того заранее направлялся в Белгород, куда Юсупов сам же меня и зазвал на дебаты, и плодить лишнее звено, лишнюю щель для утечки было бы откровенной глупостью.

Загвоздка была одна: княгиня оказалась самой неприступной точкой во всём Белгороде. Светлана сидела в Ракитном, как птица в силке, обложенная челядью, что вернее всякой стражи доносит хозяину о каждом её вздохе. В дом не подберёшься. Любой, кто заговорит с ней под той крышей, подпишет приговор и себе, и ей. Единственным зазором в клетке оставался выезд. Княгиня любила лошадей и часто каталась верхом, иногда одна, чаще с слугой из дворовых, к которому за годы притёрлась так, что тот, по словам Коршунова, скорее язык проглотит, чем побежит докладывать барину о беседах своей барыни. Дворовый и сам трясся перед Юсуповым до колик, и этот его страх играл на меня. Час-другой в седле — единственное время, когда над княгиней не довлел муж. Юсупов же терпел прогулки ради собственного образа: у моей жены есть всё, что положено княгине, конюшня в том числе, пусть катается; и считал это безопасным. Имелся и второй вариант контакта — дамский благотворительный кружок в городе, занятие людное и приличное, оно давало ей повод отлучаться, да только там, среди чужих ушей, наедине не поговоришь.

Я усмехнулся про себя, и усмешка вышла недобрая, вполне в моём духе. Тиранов во все века губило одно и то же: они стерегут жену от ножа, от яда и от смазливого слуги, а упускают её увлечение. Знавал я боярина, который запер супругу на женской половине и не заметил, как та выучилась отменно стрелять из лука. Это он потом проверил на собственной шкуре. Вот и всесильный князь обнёс жену частоколом со всех мыслимых сторон, а единственную лазейку проглядел: то самое безобидное увлечение, которое сам же одобрял. Через эту лазейку люди Коршунова меня к ней и вывели.

Просёлок нырнул в жидкий березняк, и водитель сбросил ход. Там, где колея выползала на опушку к старой выпасной тропе, я велел встать. Дальше пешком. Княгиня будет здесь с минуты на минуту, и встретить её должен не кортеж с охраной, а один безоружный человек. Я выбрался из машины, одёрнул куртку и зашагал к опушке. Папку бросил на сиденье, а заодно и всё, что могло сойти за оружие, и оттого почувствовал себя до странности голым. Хотя человеку, который при желании трансформирует даже дверную ручку в клинок, жаловаться на безоружность было бы откровенным кокетством. Бумаги тут бессильны, понадоблюсь я сам.

Этот час Светлана любила больше всех прочих в своих расписанных по минутам сутках. Туман уже сполз с низин, земля парила после ночного ливня, под копытами кобылы влажно подавался дёрн. Здесь, вдали от усадьбы, ей дозволялось то, чего не дозволялось больше нигде, — распрямить спину для себя, а не для гостей, и дышать полной грудью, не отмеряя вдох по чужому настроению. Тихон, слуга, держался позади. Как и всегда. Молчаливый, с вечно опущенным взглядом, говоривший вполголоса даже когда мог говорить в полный. Он один во всём Ракитном знал её без той фальшивой улыбки, что сидела на ней корсетом.

Тихон первым придержал лошадь. Светлана уловила, как он подобрался в седле, опустив руку на дубинку, притороченную к седлу, огнестрельное оружие ему не полагалась. Привычно опущенный взгляд метнулся вперёд, к опушке, и тут же обратно, к ней, с немым вопросом: не повернуть ли. На тропе впереди стоял человек, прямо у них на пути.

Шевельнулся в ней не интерес и не страх перед разбойником. Поднялся страх иного вида, ровесник её замужества, въевшийся в самую кость: мужнина слежка, его проверка. Николай подослал своих соглядатаев проверить, чем занята жена вдали от дома, а завтра ей это припомнят. Сердце стиснуло знакомой хваткой, и размышление завертелось само собой — где была, сколько пробыла, чем ответит на донос, как сложит гладкий, без единого шва ответ, за который не уцепишься. Такие ответы она строила почти тридцать лет. Выходило у неё лучше, чем у иного стряпчего.

— Стой, — вполголоса обронила она, и Тихон остановился.

Светлана вглядывалась в человека на тропе, и расчёт её сбивался. Юсуповские соглядатаи стоят иначе. Те жмутся, отводят глаза, прикидываются, будто завернули сюда по случайной надобности. Этот стоял открыто и спокойно, хозяином на собственной земле, и ждал её, не таясь.

Крупный. Это она отметила прежде лица — всем телом, той звериной чуткостью, какую вырабатывает в женщине жизнь подле опасного мужчины. Высокий, широкоплечий, тяжёлый но не от тучности, а от силы. Ни суеты в нём, ни напора — одна спокойная мощь, которая не нуждается в подтверждении. Золотисто-русые волосы, такая же щетина на правильном, без породистой холёности лице. А поднял он на неё взгляд, и она увидела глаза: светло-зелёные, диковинного оттенка, словно подёрнутые инеем. Глядел прямо, не ощупывая и не оценивая, и от этой прямоты ей сделалось не по себе.

И тут она его узнала. Ужас сковал сердце.

Князь Платонов. Тот самый владимирский выскочка с экрана, враг мужа, чьё имя за столом в Ракитном цедили со смесью брезгливости и плохо скрытого страха. Спокойнее от этого не стало — напугало вдесятеро сильнее. Давно уже он перестал быть для неё человеком и сделался пугалом из мужниных речей: радикал, разрушитель устоев, Великий князь, взлетевший слишком быстро и слишком высоко, ломающий через колено вековой порядок, на котором держался её мир, каким бы постылым тот мир ни был. А за презрительными речами тянулись слухи и пострашнее, из тех, что передают уже шёпотом, — вырезанный под корень род Уваровых, горящие поместья какого-то Фонда, аристократы, оставшиеся лежать на дуэльном поле, человек без узды, презирающий законы.

Она глядела на него и знала наперёд: перед ней враг. Может, и чудовище похуже собственного мужа, только чужое, незнакомое, оттого и страшнее. И знала, как держаться: замкнуться, не выдать ни словом, ни взглядом ничего лишнего, перетерпеть встречу и молиться, чтобы никто её здесь не приметил.

— Княгиня Юсупова, — проговорил он утвердительно, без вопроса. Голос оказался под стать всему остальному, ровный и негромкий, без капли той сальной барской вкрадчивости, к которой она привыкла. — Прохор Платонов. Полнее представляться ни к чему, вижу, вы меня узнали, — что-то похожее на усмешку тронуло уголок его рта. — Слухи обо мне, как правило, преувеличены, Ваша Светлость, — он выдержал короткую паузу. — Не все, врать не стану. Половина — чистая правда.

Светлана не ответила. Она сжимала повод напряжёнными пальцами и лихорадочно прикидывала, как развернуть кобылу, чтобы это не походило на бегство. Чудовище из застольных речей мужа не должно было шутить над собственной дурной славой, а этот пошутил, и от того ей сделалось только тревожнее.

— Задержу вас ненадолго, — сказал он, верно прочтя её движение. — Люди мои стоят поодаль и с места не сойдут. Захотите уехать, уедете, держать не стану. Я приехал говорить.

Он шагнул ближе, неспешно, давая ей привыкнуть, и заговорил без всякого захода, без куртуазных подступов, какими всякий мужчина её круга обставил бы подобную беседу со всех сторон.

— Я знаю, что на самом деле творится в Ракитном, Светлана Анфимовна. Всё знаю. Порку до смерти, которую у вас в книгах записывают горячкой. Тех, кто пропал, а искать их никто и не подумал. Смертность, в отчётах заниженную, потому что половину покойников попросту не считают. И крестьянок, которых ваш муж брал силой, считая собственностью наравне со свёклой и лошадьми.

Слова ложились ровно, буднично. Светлана слушала, а руки у неё медленно цепенели. Рухнуло то, на чём она простояла тридцать лет, последняя её опора, вера, что снаружи никто не видит, какая грязь и какой ужас происходит в Ракитном, что всё это заперто в стенах и наружу не просочится. Вот только перечислял всё это чужой человек на лесной тропе, вслух, ровным голосом счетовода над ведомостью.

А вместе со страхом шевельнулось что-то ещё, чему названия она не знала. Все годы её замужества самое страшное в её доме произносили либо шёпотом в подушку, либо не произносили вовсе; даже наедине с собой она отучилась называть вещи своими именами, потому что названное обретало реальность и его уже было не утаить. Платонов же говорил вслух, спокойно, как о погоде. И где-то на самом дне, под коркой ужаса, одеревеневшая её часть впервые за годы расслышала: ты не сошла с ума, тебе не примерещилось, это правда, и кто-то её тоже видит.

Живой человек на тропе упрямо не сходился с пугалом, каким малевал его муж. Пугало она бы вынесла: пугало понятно, при нём ясно, как себя держать. А этот не кланялся, не петлял в любезностях, не пеленал страшное в вату учтивости. И смотрел иначе, чем мужчины её мира: не как на украшение мужнина дома, которое полагается отметить лёгким поклоном да забыть, не как на добычу, а как на человека, которому есть что сказать. От такого взгляда она отвыкла так давно, что и не помнила, когда видела его, если видела вообще, а потому отвечать на него не умела.

— Не понимаю, о чём вы, — выговорила она наконец, и собственный голос показался чужим, деревянным. — Муж мой — человек достойный. В Ракитном порядок. Если вам наплели небылиц те, кто желает князю зла…

— Не наплели, — мягко перебил он, без нажима. — И вы это знаете лучше меня.

Светлана вскинула подбородок и спряталась за привычной маской верной жены. Маска эта берегла её годами. И сейчас она вцепилась в неё, как утопающий в спасательный круг.

Платонов помолчал, разглядывая её, и сказал то, ради чего, как она поняла, и приехал.

— Мне нужен ваш голос, Ваша Светлость. Через несколько дней я выйду против вашего мужа на людях на дебатах перед лицом всего Содружества. Бумаги у меня есть, да только бумагу он объявит подделкой, и ему поверят. А вас, его собственную жену, подделкой не объявишь. Скажите правду — в эфир, в лицо или под запись, как сами решитесь. Одно ваше слово перевесит весь мой сундук доказательств.

Светлана оцепенела. По спине прошёл холод, и не от утренней сырости.

Он не понимал, чего просит. Не помощь это была — смертный приговор, и не ей одной. Свидетельство против мужа значило месть Николая, а месть Николая не знала ни срока, ни границ. Он достанет. Доставал всегда. И младших из принципа не отпустит и в покое не оставит: дети для него — та же собственность, что и всё в Ракитном, а собственность, посмевшую перечить, он спишет с тем же холодным усердием, с каким списывает работника, запоровшего партию сахара.

На один удар сердца поднялось в ней что-то живое, отчаянное, давно похороненное. А вдруг можно?.. Вдруг и впрямь есть выход?.. Поднялось, и захлестнул его вышколенный годами ужас, накрыл с головой, придавил ко дну, где привычно и относительно безопасно. Нет, не безопасно, но, по крайней мере, знакомо.

— Нет, — сказала она, и вышло испуганно и рефлекторно, как от ожога. — Нет. Не стану я этого слушать. Муж мой…

— Я вас понял, — кивнул Платонов.

И тут он сделал то, чего она никак не ждала, и это сбило её сильнее любого окрика.

Он не настоял, не возвысил голоса, не пустился торговаться, не пригрозил оглаской её отказа. Не стал выжимать из неё согласие силой, а ведь именно силой добивался своего её собственный муж, да и любой мужчина её круга на его месте не побрезговал бы тем же. Увидев, что она замкнулась и отказала, Платонов отступился от просьбы так легко, словно и не за тем приехал.

— Тогда оставим свидетельство, — произнёс он ровно. — Я приехал за ним, но неволить не стану. Скажу о другом. Я могу вывезти вас из Ракитного. Вас и ваших детей. Дать кров, защиту, новое имя, под которым Юсупов вас не сыщет. И сделаю это, что бы вы ни решили про показания. Откажете мне сегодня, всё равно вытащу, едва позовёте. Спасение — не плата за услугу, княгиня. Это то, что я дал бы любому человеку в беде.

Светлана смотрела и не понимала. Слова складывались в предложения, предложения — в речь, да только смысл той речи не укладывался в её в голове.

Вот здесь пугало в виде Платонова треснуло окончательно, и это подкосило её вернее всякого страха. Пока он совпадал с образом врага, всё было ясно: отрицать, играть верную жену, пережидать бурю. Каждое слово, не похожее на то, чего ждут от чудовища, выбивало её из накатанной колеи. Будь он злодеем, ей было бы легче. То, что он не злодей, как раз и пугало до дрожи: оно рушило единственную понятную ей схему мира.

Она искала подвох — жадно, цепко, как все, кому удержать привычную картину мира важнее правды, потому что в привычном подвохе крылась хоть какая-то опора. Бесплатной доброты в её мире не водилось. За всё платят, и платила, как правило, она сама, своим телом, своими слезами. Откажи она мужу хоть в чём-то, упрись хоть раз, и схлопотала бы пощёчину наотмашь, а после неделю третирования молчанием да придирками к каждому шагу. А этот ничего не потребовал да ещё и помощь предложил даром, за просто так, той самой, что секунду назад плюнула ему в лицо своим «нет».

— Зачем?.. — вырвалось у неё прежде, чем она прикусила язык. — Зачем вам это? Я ведь отказала. Вы уедете ни с чем.

— Затем, что вытащить человека из такой ямы — уже само по себе хорошее дело, — ответил он, и в светло-зелёных глазах не мелькнуло ни лукавства, ни хитрости. — А с вашим мужем я, значит, справлюсь иначе.

Удержало её от согласия теперь не упрямство, а невозможность поверить в незаслуженную доброту. Она смутно это чувствовала и злилась: на себя, на него, на собственное колотящееся сердце.

— Вы не понимаете, — заговорила она тише, и в голос против воли просочилось то, что лежало глубже её страхов, что держало её крепче любых цепей. — Вы думаете, я молчу из преданности. Из любви к мужу. Дьявол, да я столько лет… — Светлана осеклась, сама поразившись резкому слову, что сорвалось у неё, всегда такой гладкой, такой выученной. — Не в этом дело. Моя правда ничего не изменит. Николай всесилен, он всегда выходил сухим из воды. А вы… вы чужой князь. Можете вы защитить меня и детей от него на его же земле? Нет, не сможете!

Последнее громогласное обвинение повисло между ними, и ответа она не ждала. Знала ответ сама. Все обещания её жизни обернулись ложью, все до единого, и его слова — это слова человека, который через неделю укатит к себе во Владимир, а она с детьми останется в Ракитном наедине с яростью мужа, с его местью.

А поверх всего лёг, не названный вслух, тот груз, что давил сильнее прочего, — Пётр. Старшего сына ей уже не вернуть. Копией отца он сделался у неё на глазах, год за годом, и каждый шаг этого превращения она видела, и ни одному не сумела помешать. Эта потеря, окончательная, делала её лишь осторожнее с младшими. Тех ещё можно уберечь. Их она не отдаст никому — ни мужу, ни чужому князю, ни собственному отчаянному порыву. Цена её ошибки — именно они, и на кон, ради веры в незнакомца, детей их не поставит.

Княгиня умолкла, тяжело дыша, сама напуганная тем, сколько лишнего наговорила. Платонов выслушал, не перебивая. Переубеждать не стал. Не разозлился, не надавил напоследок, не бросил на прощание ничего, что цеплялось бы за совесть, просто принял её отказ, словно иного и не ждал.

— Воля ваша, — сказал он. — Вам с этим жить. Скажу лишь способ связаться со мной, если передумаете. Вот мой номер магофона.

Он протянул вперёд визитку, и Тихон, приметив кивок княгини, спешился и забрал карточку.

— И последнее, — Платонов выдержал паузу, и в ней не было ни тени угрозы, одна спокойная определённость. — В день эфира я буду в Белгороде. Не за тридевять земель, не на том конце Содружества. В четверти часа езды от Ракитного. Слову моему порукой не бумага, княгиня, а я сам. Позовёте — приду.

Он наклонил голову на прощание и зашагал прочь, к деревьям, где ждали его люди. Не оглянулся. Не стал и задерживаться, выгадывая, не дрогнет ли она напоследок. Просто ушёл и оставил её посреди опушки, с отказом на губах.

Светлана развернула кобылу и тронулась шагом обратно, к Ракитному, к стенам, к улыбке, которую придётся натянуть, едва из-за деревьев покажется усадьба. Тихон пристроился сзади. Чутьём забитого человека он уловил, что с барыней неладно, и всю дорогу тоже молчал.

Назад она ехала с пустыми руками, и всё же плотину внутри подмывало тихо и неостановимо. Впервые за столько лет кто‑то со стороны сказал ей спокойно и твёрдо, что выход существует. Она не поверила. И всё‑таки забыть этого уже не сможет.

Где-то наверху страна укладывалась спать, веря, что почтенный охранитель устоев тоже мирно спит. Почтенный охранитель устоев в это время полз по сырой лестнице в подвал, держась за стену и проклиная крутые ступени, по одной за раз.

Сверху сквозь толщу камня сочилась музыка. Камерный оркестр доигрывал что-то лёгкое, под смех и звон бокалов, и в этом смехе тонули голоса полусотни гостей, которым он час назад улыбался из-под жёлтой маски. Пусть веселятся, агнцы. Их веселье оплачено их же взносами, их молчание куплено, и обойдётся им то и другое куда дороже, чем они в силах вообразить. Им и невдомёк, на пороге какого чуда они пляшут.

Внизу музыки почти не было слышно. Янтарное пламя в чашах настоящего тепла не давало, и грузному телу под балахоном делалось зябко. Магистр размял пальцы, поморщился. Колени ныли с утра, к ночи разнылись вконец. Шестьдесят с лишним лет берут своё, и ни один артефакт, ни одна вытяжка на основе Эссенции этого пока не отменили. Пока. Отменит иное, не эликсиры и не артефакты, а тот, кто ждёт по ту сторону.

У дальней стены, на грубом алтаре из необтёсанного камня, лежало Зерцало — большая плоская пластина из чёрного камня в оправе потемневшего серебра. Поверхность её не отражала ни пламени, ни сводов: в ней лениво ворочался янтарный туман, свивались спирали, а по тусклому небу за ними рассыпаны были тёмные звёзды, что свет поглощали, а не давали. Магистр приблизился и склонил перед пластиной голову, как перед престолом. Не как мастер перед станком — станок не глядит в ответ. Зерцало глядело. За этими спиралями дышала Каркоза, и из-за провисшей в раме завесы тянуло холодом тамошних вечных сумерек, где ждёт в жёлтых одеждах тот, чьё имя паства наверху и выговорить не смеет, а он, магистр, выговаривал про себя с любовью и трепетом.

— Веди, — бросил он через плечо.

Охранник у двери шевельнулся. Двигался он плавно и неправильно, будто шея поворачивалась чуть позже головы, и открытая левая ладонь висела вдоль тела, помеченная янтарной спиралью. Когда-то это был человек с какой-то фамилией; магистр давно её забыл, да и к чему помнить имя того, кто уже наполовину переступил порог. Теперь перед ним стоял сосуд, отданный Каркозе наперёд, годный держать дверь да тащить, кого велено.

Ввели посвящаемого.

Председатель Имперского Коммерческого Банка Рибопьер вошёл сам, хотя видно было, что ноги держат его с трудом. Высокий старик, сухой как жердь, лет на десять моложе магистра и выглядящий старше на двадцать. Дорогой костюм был сшит на человека вдвое крупнее. Человек этот ещё прошлой весной и был Эммануилом Рибопьером. Кожа отливала той желтизной, которую магистр выучился распознавать с одного взгляда: так светятся изнутри те, кому врачи уже назвали срок и отступились. Далеко не все болячки могли победить целители, далеко не все…

— Мне сказали… — голос Рибопьера дрогнул.

Старик начал заново, твёрже:

— Мне сказали, что здесь есть ответ. Есть надежда. Это правда?

— Правда здесь одна, и она куда милосерднее всех лекарей Содружества вместе взятых, — отозвался магистр, не отрывая глаз от зеркала, и в голосе его звучала убеждённость, какую иные слышат в проповеди. — За этой гранью смерти нет. Есть переход. Есть город, где собраны все, кто прошёл прежде вас, и есть Король, правящий этим городом и знающий каждого пришедшего по имени. Свет Его чертогов я видел отражённым в этом предмете. Вы готовы коснуться того, что вас ждёт?

Старик сглотнул. За этим он и пришёл. За месяцы, что лекари потчевали его дорогостоящими эликсирами и соболезнованиями, он перебрал, должно быть, всё. Была у такого человека и очевидная дверь — к князю Оболенскому, к одному из сильнейших целителей Содружества. Только дверь эту он когда-то сам и захлопнул. Банкирский дом Рибопьеров крепко сцепился с князем из-за одной значительной ссуды в Сергиевом Посаде. Вражда вышла громкая. И теперь гордость не пускала умирающего на поклон к давнему врагу, а тот ради Эммануила и пальцем бы не шевельнул.

Вот и добрался банкир в итоге до подвала между Москвой и Тверью, к человеку в жёлтой маске, потому что идти больше было некуда. Магистр читал это в нём с привычной лёгкостью. Страх смерти приводил их сотнями, и все они были одинаковы, и каждого магистр встречал тихой радостью пастыря: вот ещё одна заблудшая душа сама пришла к его двери.

— Готов, — выдавил Эммануил.

— Ладонь, — магистр кивнул на пластину. — Правую. Прижмите к поверхности и не отнимайте, пока не скажу. И не противьтесь тому, что почувствуете. Это Он касается вас в ответ.

Старик повиновался. Худая ладонь легла на гладкую поверхность. Магистр подался ближе, отсчитывая про себя удары сердца, по давней привычке, а под маской беззвучно шептал слова, которых паства наверху не знала.

Поверхность дрогнула. Туман под ней потянулся к ладони, спирали качнулись и пошли вразнос, а Рибопьер охнул, дёрнулся, да руки не отнял. Лицо помертвело. Взгляд остекленел и ушёл куда-то внутрь, к тому, что коснулось его в ответ. Между ладонью и пламенем чаш повисла тонкая, едва различимая плёнка, и холод, и без того стоявший в зале, у самой пластины сгустился до могильного. Магистр вдохнул его полной грудью, как ладан.

Спирали раскручивались быстрее, чем он заложил в расчёт, на полтона быстрее, на четверть оборота шире. Прежний магистр, тот, кем он был тридцать лет назад, списал бы это на сбой прибора: проверить калибровку, поднять записи прошлого сезона. Дело привычное. Нынешний уловил в этом расхождении совсем иное и обмер от благоговения. Зерцало откликалось щедрее обычного. Завеса истончалась сама, без его усилий, словно по ту сторону с любопытством и нетерпением подались навстречу. Никакие выкладки его тут были ни при чём. Тут проявилась чужая воля.

— Довольно, — обронил он, и голос едва заметно сел. — Отнимите.

Банкир отнял руку и пошатнулся. На ладони, там, где он касался камня, разгоралась тёплым светом спираль. Не ожог и не наколка, а Жёлтый Знак, метка того, что по ту сторону его заметили и приняли задаток.

— Что… что это было? — выдохнул старик, на лице его мешались ужас и надежда, ради которой он и пришёл.

— Это было начало пути, — магистр отвернулся к пластине, чтобы скрыть собственное волнение. — Большего вам пока знать не нужно. Идите, вас проводят. И запомните: что происходит здесь, здесь и остаётся.

Двуногий сосуд с янтарной спиралью повёл Рибопьера к лестнице. Магистр проводил их обоих взглядом, и в груди стояло тёплое чувство, как у священника, окрестившего ещё одного младенца. Старик уйдёт отсюда, приблизившись на ступень к Каркозе и её Владыке. О разнице между тем, что он пообещал умирающему, и тем, во что верил сам, магистр не думал вовсе, разницы этой для него не существовало. Он верил каждому своему слову, и сказанному наверху, и сказанному здесь, и в этом была его сила. Из всех, кто плясал сейчас в белых масках, понимали по-настоящему считаные единицы; прочие были паствой, материалом, годным платить взносы да держать рот на замке. Он их за это не презирал. Пастырь не презирает овец за то, что они овцы, он стрижёт с них шерсть и ведёт их к воротам, у которых сам стоит на коленях.

Когда шаги стихли, он остался один.

Опустился на скамью подле алтаря, потому что стоять было тяжело, и долго смотрел в пластину. Двести лет назад не так уж далеко отсюда, в Казани, горстка его предшественников нащупала ту же завесу, что висела теперь перед ним. Они работали с Эссенцией на живых, шли к той же двери, и дверь почти поддалась. Почти. Что-то не сошлось в последнем обряде, завеса прорвалась не туда, выброс смёл четыре тысячи душ, и перепуганные княжества приказали запретить любые опыты — повесить замок на приоткрытую дверь.

О первопроходцах магистр думал с любовью, как о святых мучениках. Они подошли ближе всех. Они почти отодвинули засов, что отделял живых от Каркозы, и поплатились за дерзость. Обычная участь тех, кто первым ступает на непроторённый путь. А вот о подписантах Казанской конвенции он думал с холодной ненавистью, какую верующий питает к тем, кто гасит лампады и заколачивает действующий храм. Четыре тысячи — это много, тут он не спорил. И всё же дверь, у которой уже скрипнули петли, они захлопнули не из милосердия, а из трусости, из животного страха перед величием, заглянувшим к ним в щель. Запретившие продолжать тех четырёх тысяч не спасли, лишь обратили их жертву в напрасную да оставили Владыку ждать ещё два века за запертой створкой. Магистр когда-то держал в руках их дрожащие протоколы и видел в них не мудрость, а малодушие людей, которым Каркоза приоткрылась, а они отвели глаза.

Так или иначе он эту дверь откроет. Не затем, чтобы тешить паству фокусами, а затем, что так велит вера, принятая из рук учителя и завещанная дальше. Зерцало было окном в стене Каркозы, узким и худо держащимся в раме, которое его люди по крупице учились расширять и удерживать. Врата же распахнутся, когда завеса истончится довольно, и тогда Король-в-Жёлтом выйдет к ждущим Его, а ждущие войдут к Нему. Миссия на поколения вперёд, начатая до магистра и ведомая дальше его руками, если успеет.

И здесь восторг верующего всякий раз спотыкался об одно и то же. Если успеет.

Шестьдесят с лишним. Колени, одышка, та самая желтизна, которую он час назад читал на чужом лице и которую по утрам всё пристальнее выискивал на своём. Миссии отмерены поколения, ему самому — считаные годы. Подписанты испугались чужой смерти; он не страшился ни своей, ни чужой, ведь знал, что за гранью ждут город и его Владыка. Страшило другое — умереть слишком рано. Уйти в Каркозу простой душой в общей веренице, влекомой сквозь истончённую завесу, тогда как он мечтал войти своими ногами, при жизни, первосвященником в им же отворённый храм, и пасть ниц перед жёлтым троном, пока глаза ещё видят, а колени ещё держат. Орден трудится во славу Короля и на благо тех, кого приведёт к Его воротам. Однако и человечество, и Король подождут. А он, магистр, ждать не желал.

Наверху оркестр сменил мелодию, потянуло вальсом. Магистр усмехнулся под маской, и гримаса вышла горькой. Случился один шумный вечер, когда он с экрана, при свете софитов, веско отчитывал очередного выскочку, грозившего порядку и устоям, и страна согласно кивала почтенному охранителю устоев. Те, кто кивал тогда, не сумели бы вообразить ни этой скамьи, ни этой пластины, ни Каркозы за нею. В том и была его сила. Лучшая ложь — та, в которую веришь сам, а он верил каждому слову с того экрана не меньше, чем тому, что шептал недавно под маской. Просто истины в нём было больше, чем влезало в кадр, и большую её часть кадру не доверишь.

Он снова поднял глаза к Зерцалу. Туман улёгся, посвящаемого давно увели, питать пластину было нечем, и всё же тёмные звёзды за спиралями стояли не совсем так, как минуту назад. На один удар сердца магистру почудилось, что в их россыпи проступает рисунок, что рисунок этот развёрнут к нему и смотрит в ответ. Смотрело не Зерцало и не туман, а то, что стояло за ними, в жёлтых одеждах у чёрного озера.

Прежний магистр, человек расчёта, моргнул бы и сказал себе: поздний час, усталые глаза, дурная привычка зрения лепить лица из случайных пятен на потолке. Нынешний взгляда не отвёл. По грузному телу под балахоном прошла дрожь, в которой ужаса было поровну с восторгом. Владыка глядел на своего слугу. Замечен. Не паства наверху, не умирающий Рибопьер с задатком на ладони, а он, коленопреклонённый у алтаря, удостоился взгляда из-за грани. Магистр прижал ладонь к груди и склонился ниже, и губы его задвигались в беззвучной молитве на языке, какого живые почти не помнят.

Он накрыл пластину куском плотной ткани, бережно, будто спящего, и зал разом обернулся простым погребом — сырой камень, чадящие чаши, тишина. Поднялся со скамьи, держась за край алтаря. Стянул жёлтую маску.

Под ней открылось лицо немолодого грузного человека, потное у залысин, с прилипшими к вискам седыми бакенбардами, обмякшее от усталости. Лицо, никак не вязавшееся с тем, что рот этого человека только что обещал умирающему Рибопьеру, и вместе с тем выдававшее ту же веру до конца. Магистр обтёр лицо платком, упрятал жёлтую маску во внутренний карман балахона и достал оттуда другую — белую, с золотой спиралью на лбу, неотличимую от полусотни таких же наверху.

Надел, поправил, снова сделался одним из многих.

Лестница ждала, и музыка ждала, и паства, которой положено было видеть среди себя почтенного гостя, а не того, кто молится в темноте непостижимому богу. Магистр взялся за перила и полез наверх, по ступени за раз, навстречу вальсу и свету. И не приметил у себя за спиной, как в накрытом тканью зеркале, в темноте, медленно довернулся ещё один виток янтарной спирали, будто некто по ту сторону кивнул вслед уходящему слуге.

В Белгород я въехал уже в совершенно ином состоянии, без той собранности, что держала меня на лесной тропе. Княгиню я отпустил и поехал туда, куда меня, собственно, и звали, — в город, где белгородский князь правил так давно и так прочно, что мостовые под колёсами были глаже владимирских.

Отказ её меня не раздосадовал. Лёгкого согласия я и не ждал; скажи она с ходу «да», я бы такому решению не поверил. Отказала наотрез, мужа не продала, и твёрдость эту я в ней ценил, даром что муж ей достался дрянной. Семя я обронил, прорастёт оно или нет, решит она сама.

Ради разговора с княгиней Светланой мне нужно было оказаться в Белгороде заранее, чтобы остаться в княжестве, а не уезжать обратно. А столь ранний приезд, за день до дебатов, без причины, понятной любому, показался бы подозрительным. Причину я нашёл легко: Великий князь желает накануне спора оглядеть Белгород и его хвалёные заводы, чтобы не понаслышке судить о крае, в котором назавтра будут спорить о моих реформах при всём Содружестве. Повод законный и скучный, не подкопаешься, частично правдивый: соперника я и сам хотел разглядеть во плоти, а не через экран. Юсупов клюнул охотно: раз гость явился рано и охоч до зрелищ, отчего хозяину не показать товар лицом?.. Так день, что я выкроил ради княгини, обернулся экскурсией по вражьим владениям

Николай Борисович встретил меня сам, у ворот завода, и это уже было ходом. Не выслал управляющего, не отговорился делами — вышел, грузный, неторопливый, с тяжёлыми веками, чисто Вий. Призрак с экрана, которого я изучал по докладам Коршунова, наконец обрёл реальность. Его окружал запах дорогого табака, и первым делом он подал мне широкую мягкую ладонь в перстнях. Ладонь была холёная, без единой мозоли, и в моей, привыкшей к рукояти меча, она лежала чужеродно.

— Прохор Игнатьевич, — произнёс он и склонил голову, изобразив поклон равному, и ни на палец ниже. — Рад, что вы выбрали время до нашего с вами… разговора. Дороги у нас не московские, зато имение покажу с удовольствием. Гость в моём доме — гость во всём Белгороде

— Благодарю, Николай Борисович, — ответил я. — Любопытно взглянуть, на чём стоит ваша уверенность.

Ни он, ни я не поверили учтивости друг друга, поскольку за ней стояло другое — вызов, и оба это слышали. Так мы и пошли вдоль первого цеха, два правителя, которые уже воюют и не произносят этого вслух.

Внутри меня поднялась спокойная, ровная неприязнь, и к ней примешалось ремесленное любопытство. Я приехал посмотреть зверю в глаза, и тот оказался велеречив и сыт.

Над воротами, через которые он меня провёл, темнел от заводской копоти родовой герб Юсуповых, и, скользнув по нему взглядом, я невольно вспомнил, из какого корня они вышли. Род древний, сибирский, давший Содружеству не одного выдающегося мага. Один из их предков в Смуту отдал свою жизнь, остановив Абсолюта, ради тысяч простолюдинов, которых он и в лицо-то не видел. Великий подвиг… А под тем же гербом теперь стоял холёный делец под пятьдесят, который сахаром кормит пять княжеств, и этот человек, хоть убей, оказался бы неспособен на такой подвиг — не из того теста слеплен. Кровь вроде та же, порода иная… Уже не первый раз я видел такое вырождение в потомках, и всякий раз оно отдавалось во мне глухой досадой.

Хозяйство он разворачивал передо мной по порядку: сперва поля, потом то, во что они превращаются. Свекловичные клинья уходили за горизонт, тучные, ровные, прополотые до последней борозды. Следом мельницы, затем сахарный завод с трубами, что коптили небо фабричным дымом. Дорога между цехами, и на ней — охрана, не парадная, а вполне себе рабочая, с короткими карабинами в руках.

Производство работало, и работало хорошо. Я обошёл линию диффузоров, где свёклу вываривали досуха, прошёл вдоль выпарных аппаратов, от которых несло жаром и густым сладким духом, что оседал на нёбе приторной плёнкой, а также центрифуг, отжимающих патоку от кристалла и воющих так, что говорить приходилось в полный голос. Алхимия, поставленная на поток, без единого мага у котла. Тысячу лет назад я сжёг бы пол-казны одного княжества, чтобы накормить такими сладостями одну свадьбу, а здесь её мешками грузили на склад для доставки по пяти княжествам. Следовало отдать должное инженеру, кто бы он ни был. Компетентность я уважаю и во враге… особенно во враге.

Юсупов улавливал это уважение и наливался законной гордостью промышленника. Хвалиться ему было чем, и поведение его не было пустой показухой. Производственная махина и вправду крутилась вовсю.

Иное я отметил молча. Я смотрел не туда, куда вёл хозяин, а чуть в сторону, на лица. Работники у аппаратов двигались точно, споро и совершенно беззвучно. Ни перебранки, ни шутки, ни той живой ругани, под которую живёт любой работающий цех. Тишина была вышколенная, и что стоит за этими пустыми лицами, я знал из бумаг Коршунова.

У дальней центрифуги парень лет шестнадцати подавал мешки, и, когда мимо проходил хозяин, рука у мальчишки на миг дрогнула, а взгляд метнулся в пол. Голову в плечи он вобрал не думая, заученным движением битого пса. Юсупов даже не повернул головы, для него мальчишка был частью обстановки наравне с котлом. Желваки на моём лице напряглись, и я зашагал дальше.

— Видите, Прохор Игнатьевич? — Юсупов повёл рукой вдоль линии, и перстни на пальцах поймали свет. — Вот он, хлеб. И сахар, что вы ели на приёмах, ещё не зная моего имени. Десятки лет упорного труда, по кирпичику я это всё создал, а держится всё это на одной-единственной вещи, которую вы, при всём почтении, проглядели.

— Просветите.

— На традиционном укладе.

Он увёл меня прочь от воющих центрифуг, к распахнутому окну, за которым до самого окоёма стелились его поля, и там развернулся ко мне всем тучным телом. Голос упал, сделался по-отечески и снисходительным.

— Ты, молодой человек, выходишь к мужику с красивыми словами: воля, аренда, реформа. Красиво звучит, не спорю. А ну как я завтра распущу всех на эту твою волю, представь, что станется?

Я промолчал, давая ему выговориться. Старики ценят, когда их дослушивают до конца.

— Земля встанет, — он смотрел не на меня, а на поля, и говорил о них, как о тяжелобольном, которого ещё можно поднять. — Растащит мужик большое хозяйство на лоскуты, на дурные свои наделы, где в урожай дай Бог соберёт вдвое против посеянного. Распашка просядет вдвое. И через год тот самый город, что нынче жуёт мой хлеб да мой сахар, сядет на лебеду. Голод, князь. Не из древних книжек, а реальный, с похоронными обозами по трактам, с пустыми люльками по избам. Я его мальцом застал, своими глазами видел. Ты — по картинкам в Эфирнете.

Вот только голод я знал не по газетам. Мне доводилось поутру считать, скольких не стало за ночь и самом класть в землю тех, кого он прибрал. Мёртвую деревню чуешь по запаху раньше, чем войдёшь. Юсупову было неоткуда это разглядеть. Перед ним стоял мальчишка, нахватавшийся красивых слов, и старик вразумлял его от чистого сердца, уверенный в своём праве. Поправлять я не стал. Пусть говорит. Человек, который мнит, что наставляет дурака, раскрывается до самой подкладки, а мне только того и надо было.

— И это бы ещё полбеды, — он отвернулся от полей и впервые поглядел прямо на меня. — Ты в самого мужика загляни, князь, в самое нутро. Что его на ногах держит, по-твоему? Совесть? Разум? — он усмехнулся, коротко и сыто, как над несмышлёнышем. — Рука держит. Хозяйская, на загривке. Сними её, и он не вольным человеком сделается, а скотиной жестокой. Нынче он у меня в шесть встаёт и на смену идёт, к ночи с ног валится и спит без снов. А дай ему твою волю, он первым же делом пропьёт надел, бабу со свету сживёт, соседу из зависти к урожаю горло вскроет и сам же под тем плетнём и сдохнет. И не со зла, заметь. По природе своей.

Перстни на его пальцах сжались в тяжёлый кулак, побелевший в костяшках.

— Воля для такого не свобода, а повод одичать. Их пасти надо, князь, неотступно, иначе они без пастуха друг друга перережут и не поморщатся. Я это не из книжки взял. Я полвека на свете живу, знаю их породу до печёнок, — он шагнул ближе, и в лице, ещё минуту назад ленивом, проступила злая, неподдельная вера. — Затея-то твоя пригожая, спору нет. Только за красивым словом должна стоять сила, чтобы накормить, а у тебя за ним — только гонор!, его ладонь его рубанула воздух. — Жизни в ней ни на грош, князь!

Это была та же речь, что он готовил к дебатам, только теперь — в лицо, тише и злее. И доля правды в ней сидела, я нащупал её раньше, чем подобрал возражение. Большое хозяйство, распущенное одним махом, без закона и без подготовки, и впрямь пойдёт вразнос — любое, хоть мужиками его засели, хоть святыми. Тут старик бил в кость. Врал он в другом — в том, каков человек. Послушать его, так человек от природы скот, и вся наука управления сводится к крепкому ошейнику Хозяев такого склада я перевидал на своём веку: тех, кто однажды махнул на людей рукой, окрестил их быдлом и оттого спал спокойно. Скотом править легче — он не перечит и не задаёт вопросов. Только тот, кто свёл своих людей до бессловесной твари, не силу свою показал, а слабость. Расписался, что поднять их выше не сумел да и не пробовал.

Пауза затянулась на лишний удар сердца.

— Хозяйство ты ведёшь умело, князь, — проговорил я, ответив ему фамильярностью на фамильярность — на «ты» он сполз незаметно, по отеческому праву, которого я за ним не признавал. — С этим спорить не стану. Вот только всё это — про человека под сапогом. Каков он, когда сапог убрать, ты не знаешь. И узнать боишься.

— Боюсь? — Юсупов хохотнул, коротко и невесело. — Да я твою волю в деле видал, и не раз. Хочешь поглядеть на мужика без барского сапога на шее, съезди в Рязань. Там пару лет назад хватка ослабла, и три месяца кряду полыхали усадьбы каждую ночь. В Астрахани мужик волю взял, пришлось княжьим магам её обратно выколачивать по колено в крови. А на демидовских копях под Нижним работники хозяйских людей положили всех до единого. Тех самых, кто их кормил, — он развёл ладонями, будто выкладывал передо мной улики. — Вот он, твой вольный человек. Не я его таким сделал, князь. Сам он такой и всегда таким будет. Я только в узде его держу, чтоб он землю кровью не залил.

Все эти истории я знал прекрасно. Когда-то именно их мы обсуждали с соратниками, продумывая детали крестьянской реформы, поэтому ничего нового он мне не сказал.

Собеседник выложил эти факты как козырь и не заметил, что сунул мне его прямо в руку. Три бунта за десять лет, и каждый там, где хватка была крепче всего. Не совпадение, а закономерность. Это не природа мужика — это природа того самого шипастого ошейника. Дом, который приходится тушить три месяца кряду, не прочен, он сгнил насквозь, и держится не на укладе, а на том, что искра пока не нашла фитиля. Сказать это сейчас значило разменять монету впустую. Я приберёг её до помоста, где она ляжет на весы тяжелее. Пусть пока тешится, что уел мальчишку.

Проповедь на том иссякла, и дальше он повёл тоньше. Под лёгкую, ни к чему не обязывающую беседу он принялся закидывать удочки, и делал это умело.

— До меня, признаться, дошли слухи, — обронил он, разглядывая центрифугу и вновь возвращаясь к уважительному обращению, — будто ваши люди интересуются здешними краями. Усердно интересуются, — тяжёлые веки приподнялись. — Надеюсь, вы не слишком доверяете тому, что нашёптывают завистливые соседи? Земля моя жирная, охотников до неё много, а навет — оружие дешёвое и подлое.

Вот оно. Он проверял, далеко ли зашла моя разведка и что у меня на руках. Через своего человека, через Шкурина, до него докатилось, что владимирские агенты шевелятся под Белгородом, и теперь он прощупывал глубину.

— Слухам я не верю, Николай Борисович, — сказал я ровно. — Я верю своим глазам.

Пусть гадает, что именно я узнал и до какого дна добрался. Пикировка наша шла в подтексте сказанного, и оба мы знали, о чём на самом деле речь, хоть и говорили о другом.

Мой ответ ему понравился не смыслом, а тем, что я не отпирался: напротив сел не простак, а игрок, и это его забавляло. Он зашёл с другой стороны, мягче.

— Похвально, Прохор Игнатьевич. Молодой человек, который проверяет сам, всегда надёжнее того, кто верит подлецам на слово. Только и проверять, знаете ли, надо умеючи, — он повёл меня дальше вдоль линии, неторопливо, по-хозяйски. — Иной заезжий увидит у конюха синяк и решит, что в доме секут до полусмерти. А конюх по пьяни свалился с амбара, я ему сам лекаря посылал, из своего кармана. Иной услышит, что баба со двора сбежала, и пойдёт писать про неволю да про слёзы. А у бабы хахаль за рекой, дело молодое, — Юсупов остановился, и улыбка вышла почти ласковой. — За тридцать лет тут схоронили народу немало. Все по-божески: кто от хвори, кто от старости, кто по пьяному делу под колесо попал. Ни одной души зря, и в книге так записано, поглядите в любой. Бумаги ведь тоже врут, князь, если их пишут с обидой.

Он раскладывал передо мной готовые объяснения, по одному на каждую строку, что он, должно быть, угадывал в моей папке: и синяк, и побег, и могилу. Он не оправдывался. Он показывал, как будет отбиваться на дебатах, и заранее предлагал мне выбор: поверить ему или прослыть клеветником, очерняющим порядочного человека из зависти.

— Бумаги врут, когда их пишут с обидой, — согласился я. — И когда их правят со страху. Я читаю и те, и другие, князь. Разница видна с первой строчки.

Он не ответил, лишь чуть дольше задержал на мне тяжёлый взгляд. Удочку он закинул, наживку я не тронул, и поняли мы это без слов. С этой минуты любезность между нами стала напряжённой, как натянутая струна, и звон её слышали мы оба.

Спорить с ним лозунгами было пустой тратой слов, всё равно что петь перед глухим. Я давил иначе, короткими ударами по существу, там, где он ждал благородного спора.

— Цифры по пилотным деревням у меня с собой, князь, — я говорил ровно, без нажима. — Получены за полгода и все настоящие. Где договор честный, там и урожай выше вашего. И это не вера, Николай Борисович, а сухие ведомости за подписями старост да приказчиков. Найдётся мне что показать и помимо них.

Он снисходительно усмехнулся. Я не дал усмешке остыть.

— А дисциплина ваша… — я обвёл глазами беззвучный цех, пустые лица, руки, что двигались сами по себе. — Дисциплина на страхе держится до первого хорошего толчка. Пните разок, и осыплется вся, целиком, потому что изнутри её не ничто не держит. Видал я такое.

Веки его опустились на полпальца. Лицо не дрогнуло.

— И последнее, — голос я приглушил и тут подошёл к самому краю, ближе, чем за весь день. — Хозяин, который вправду уверен в своей правоте, тайком не воюет. Не нанимает стряпчих под чужим именем. Не подсылает людишек, не шепчет в ухо завистникам. Он выходит и бьёт в открытую. Как вы позвали меня на дебаты, именно так. Вот это я уважаю. Остальное — нет.

Он услышал. Понял я это по мелочи: как замерла на миг тяжёлая рука на поручне, как загустел между нами воздух. Я не назвал ни Шкурина, ни адвоката Чагина, ни исков. Я дал понять, что вижу больше, чем он рассчитывал, и предоставил ему гадать о размере этого «больше».

Юсупов оправился быстро. Опыт у него был, этого не отнять.

— Прямой вы человек, Прохор Игнатьевич, и в ратном деле цены б вам не было, — Юсупов разглядывал меня спокойно и оценивающе, взглядом опытного купца, что на глаз прикидывает цену чужого товара. — Это видно сразу, без всякой разведки. Только мы с вами завтра не на поле брани сходимся, а на помосте перед всей честной публикой. А там прямой клинок без надобности, там кривым режут. Куда вы смотрите, я давно вижу; там вам и поставят подсечку, — он дал словам осесть. — На дебатах это вам и аукнется, помяните старика. А пока пойдёмте, покажу варочное отделение. Там у нас гордость — вакуумные котлы из Москвы.

Я не стал спорить. Прямого человека и вправду легко вести, пока он слабее. Когда он сильнее, прямота перестаёт быть слабостью и становится тем, обо что ломаются все хитрости разом. Юсупов этого ещё не понимал, и я не торопился объяснять.

— Может быть, — сказал я, — зато прямого не на чем подловить, князь. Ему нечего прятать. Ведите.

Осмотр кончился, так ничего и не дав кроме одного: мы успели прочесть друг друга.

Он остался при своём, я читал это по лицу: для него я был мальчишкой, опасным молодостью и силой, но глупым в своём идеализме, из тех, кого можно и должно додавить на дебатах, при всём Содружестве. Я уносил иное. Я посмотрел зверю в глаза, оценил ум, хватку, искреннее презрение к «голытьбе» и тонкий слой страха под велеречивой любезностью. И не было во мне ни азарта, ни охотничьего нетерпения. Меня даже воротило не от того, что он враг, врагов я уважать умею, а от человека, искренне убеждённого в своей правоте, который губил людей с полной уверенностью, что наводит порядок, и спал оттого крепче праведника.

Машина тронулась от ворот завода. Парадную картинку Белгорода я увозил с собой целиком, до последней блестящей центрифуги. Знал я и то, что эту иллюзию ещё предстоит разбить.

За ужином в Ракитном я понял о Юсупове больше, чем за весь день у заводских котлов.

Стол он накрыл основательно, без пышности. Доказывать мне что-то числом блюд он нужным не считал. Тёмное дерево, старое серебро без вычурности, свечи вперемешку со светокамнями, словно дом не решил, в каком веке ему жить. Я сидел напротив хозяина, на месте, отведённом дорогому гостю, и место это было выбрано так, чтобы я видел всех, а все — меня.

Княгиню усадили по правую руку от хозяина. Светлана Анфимовна держала спину прямо, и улыбка у неё была отточена до того, что отличить её от живой я не сумел бы, не повстречай я эту женщину утром того же дня без улыбки вовсе. Светлана резала мясо ровными движениями, отвечала мужу впопад, следила, чтобы у меня не пустовал бокал, и ни разу не задержала на мне взгляд дольше, чем хозяйке полагается задержать его на госте. Я отвечал ей тем же. Не глядел на неё ни на удар сердца дольше положенного, не ронял ни намёка, ничем не показывал, что утром предлагал вывезти её из этого дома вместе с детьми. Мы оба хранили одну и ту же тайну.

Я смотрел на её работу и прикидывал главное: знает Юсупов о нашем разговоре или нет. Если бы знал, эта улыбка не продержалась бы под его взглядом дольше секунды, но утренний наш разговор на тропе, похоже, остался при ней, запертый там же, где и всё прочее в этом доме.

Выходило, что не знает. Тишина за столом стояла вроде бы домашняя, но обманываться ею не стоило: так затихают не в покое, а когда отучились подавать голос. Ломали этих людей давно, годами, пока привычка к страху не въелась в самую кость. Дети, двое младших, ели быстро, не поднимая глаз, и затихали каждый раз, когда отец брался за бокал. Тех самых детей я утром и вызвался отсюда вытащить. Теперь глядел на них через стол и видел, что одного, похоже, спасать уже поздно. Младший, подросток лет тринадцати, косился на старшего брата и перенимал у него посадку головы, разворот плеч, ленивую барскую медлительность жеста. Учёба шла прямо за ужином, и шла успешно. На моих глазах в доме подрастал второй такой же, и мать, сидевшая напротив с пустой улыбкой, проигрывала эту тяжбу год за годом.

Старшего звали Пётр, наследник. Он сидел развалясь, по-хозяйски, и весь вечер искал случая показать отцу, какой из него вырос отменный хозяин.

Случай не заставил себя долго ждать.

Молодая служанка, разливая вино, пролила несколько капель на скатерть у его прибора. Малость, которую другой не заметил бы. Пётр перехватил её руку за запястье, вывернул так, что она охнула, и держал, косясь на отца. Проверял, видит ли тот.

— Криворукая идиотка, — процедил он, и в голосе была не злость даже, а старательность, надрыв человека, который играет жёсткость, потому что своей в достаточной мере у него ещё нет. — завтра же тебя поучат, как господам прислуживать.

Он отпустил её запястье, толкнув, и обвёл стол взглядом, ожидая одобрения. Прежде всего — отцовского.

Юсупов одобрения не дал. Он поморщился, едва заметно, и отвёл глаза к своему бокалу, и в этом коротком движении было больше презрения, чем в любом окрике. Сын перестарался, спорол горячку, превратил пустяк в дурное представление перед гостем; отец это видел, и брезговал. Не жестокостью брезговал. Расточительностью. Тем, что мальчишка шумит там, где настоящий хозяин управился бы одним жестом, не повысив голоса.

Пётр поймал эту гримасу. Я следил за ним и видел, как он её засёк, как погас, как заёрзал, ища, чем бы немедленно её перебить, заслужить иной взгляд. Капкан был устроен так, что выхода из него не было: чем сильнее сын тянулся к отцовскому одобрению, тем вернее ловил отвращение, и тем сильнее тянулся снова.

Я ел молча, и перед глазами стоял тот самый герб над заводскими воротами, о котором я думал ещё днём. Днём я прикидывал, как далеко скатился холёный делец от предка-героя. Теперь, за этим столом, видел ступень ещё ниже. У дельца, при всей его хватке, вырос крикливый наследник: спесь перенял, ума — нет, жестокость — есть, расчёта — нет. От осинки не родятся апельсинки. Огонь этого рода не просто выгорел — он тлел всё слабее из колена в колено, и Пётр был его последним, самым жидким отсветом.

Девушка ушла за вином, прижимая к боку больную руку, и я отметил её, как отмечал за день многих, кто был достоин совсем иной жизни.

Спать меня уложили в дальнем крыле, в покоях, обставленных с тем же сдержанным достатком, что и весь дом. Я разделся, погасил верхний свет и лёг, но заснуть не успел. В дверь скользнули без стука.

С лёгким интересом ожидая убийцу, я оказался разочарован.

Девушка. Молоденькая, лет восемнадцати, с тяжёлой русой косой, переброшенной на высокую грудь и лицом, на котором не было ни кокетства, ни охоты — одна пустая покорность. Не та, что разливала вино, другая, и одета она была в одну ночную сорочку, тонкую, не для осенней ночи, а для одного-единственного дела. Она затворила за собой дверь, прислонилась к ней спиной и через миг полупрозрачная сорочка скользнула на пол. Девушка опустила глаза, ожидая.

Подарок. Выродок Юсупов прислал мне подарок…

Я не сразу понял, что это проверка, а поняв, едва не усмехнулся в темноту. Старик не оставлял попыток измерить меня по себе. Днём прощупывал, далеко ли зашла моя разведка. Теперь прощупывал, далеко ли зашёл мой идеализм. Великий князь ходит по заводам, морщится на синяки крестьян, толкует про волю да про достоинство, а ну как подсунуть ему ночью красивую подневольную девку? Откажется ли? Или окажется таким же, как и все, и можно будет завтра, на дебатах, глядеть на него уже без всякого почтения, как на лицемера, который других учит совести, а сам красивой девки не упустит?..

— Оденься, — приказал я.

Она вскинула на меня глаза, и в них плеснул чистый, животный страх. Не стыд. Страх.

— Не по нраву ли я вам, барин? — выговорила она шёпотом, и руки у неё дрогнули, готовы угодить, лишь бы не вышло, чего она боялась пуще всего.

— Оденься, — повторил я твёрже. — И сядь вон там. Никто тебя не тронет.

Она послушалась и опустилась на край скамьи у стены, сжавшись в комок, не понимая, что за беда на неё свалилась и чем эта беда обернётся к утру.

— Слушай меня. Дело не в тебе, девочка. Мне не по нраву, когда живого человека под страхом загоняют в чужую постель, как вещь, которую можно подарить и забрать.

Она глядела на меня, не веря. За годы службы в этом доме её, должно быть, ни разу не миновала рука, которая не била и не брала силой.

— А чтоб тебе не влетело, — добавил я, — поутру скажешь им, что было всё, как велели. Что князь остался доволен и продержал тебя до рассвета. Так будет вернее. Уходи и спи спокойно.

Она кивнула, всё ещё не понимая.

— И вот ещё. Поверишь сейчас или нет — дело твоё, но скоро тут многое переменится. И вот этого, — я повёл подбородком на дверь, на весь спящий за ней дом со всеми его грехами и мерзостью, — этого больше не будет. Запомни, что я сказал.

Больше я ей ничего не объяснял. Объяснять перепуганной девчонке расклад было незачем, да и не поняла бы она этого. Вскоре она покинула комнату, а сам я лёг и уснул быстро, вполуха сканируя обстановку, по давней походной привычке.

Утром я поднялся затемно, оделся, побрился у зеркала холодной водой, не торопясь, и осмотрел в зеркале человека, которому сегодня предстояло при всём Содружестве разбить Юсупова на его же поле. Выражение лица было ровным, уверенным. К дебатам я был готов давно.

Закончив, глянул на часы. Прикинул время. На Рыбинском сейчас уже светало, и брат выводил Стрельцов на воду.

Синеус начинал зачистку гнезда.

Утро на Рыбинском море выдалось серым и низким, и барон Стефан Пожарский встретил его стоя на платформе из шести судов, стянутых бортами в одно неповоротливое целое.

Под ногами вздрагивали доски, перехлёстнутые тросами и скобами. Рыбинское море, не море вовсе, а когда-то разлившаяся паводком Волга, что проглотила целый городок, лежало под платформой мутной, тяжёлой массой, и где-то в тридцати метрах под килем, в утонувшей церкви и утонувших избах, ждало гнездо. Синеус положил ладонь на обломок хрящевой пластины Стриги, привязанный к поясу. Холодный, шершавый кусок брони служил ему якорем: через него остеомантия раскрывалась шире, и кости под толщей воды читались внятнее.

За спиной командира расчёты разбирали палубу на сектора, и делали это без единого лишнего слова. Огневые пары вставали по сцепленным бортам там, где барон расчертил их ещё на бумаге: первый номер с пулемётом к планширю, второй на полшага позади, с запасными лентами под рукой. Десятники проходили вдоль строя, проверяя, и проверять, по правде, было нечего. За три месяца единые протоколы вросли в людей так глубоко, что расчёты разбирались по местам без команды и без суеты, точно хорошо пригнанный механизм. Гидроманты держались отдельной кучкой у кормы, бледные и сосредоточенные, и один из них уже пробовал воду ладонью, прислушиваясь к чужой стихии. Рядом стыли криоманты, и от их рук тянуло знобким холодком даже сквозь брезент курток. Корпус, который Пожарский сшивал из разнобоя шести полков, стоял перед ним готовый и ждал отмашки.

Он закурил, выпустил дым в стылый воздух и оглядел свою сцену.

Военные корабли из немногочисленного ярославского и костромского флота оттесняли к берегам купеческие баржи и суда, что не успели уйти ранее. Капле́й[1], которого барон ещё накануне добыл у военной флотилии, разводил их в стороны без церемоний, и купцы на палубах крестились, не понимая, что за чертовщина творится на их торговом пути. Один шкипер, рыжебородый, перегнулся через фальшборт и смотрел, открыв рот, на ряд военных лодок, гидромантов в их числе, и на командира в куртке с сигаретой в зубах. Синеус коротко усмехнулся. Зрелище, что и говорить, для торгового человека невиданное.

— По местам! — бросил он, и амулеты на шее офицеров дрогнули в ответ.

Операция началась по плану.

Суда сбросили концентрат точечно над окраинами утонувшего городка. Гель Зарецкого, переработанная Дымянка, при встрече с водой расходился взвесью, и гидроманты держали эту муть и гнали её внутрь, по улицам, по проулкам между утонувших срубов, к самому центру. Вели поток в связке, передавая его от мага к магу, и там, где один уставал держать течение, его подменял сосед, не дав мути расползтись. Вода побурела. Первые твари полезли наверх, по затопленным коридорам, выдавленные едкой взвесью, — ошалелые, облепленные илом и ракушками, с отваливающимися на ходу пластинами. На отмелях, в огневых мешках, их встречали тепло, но вовсе не хлебом и солью.

Тварь выволакивалась из бурой воды на илистый склон, ослеплённая, с разъеденной гелем мордой, скребла клешнями по топкому берегу и подставлялась вся, от загривка до брюха, ещё прежде чем находила, куда ползти. Огневые пары держали этот срез отмели под перекрёстным огнём и раньше времени не открывались: под водой свинец вяз и почти не брал, оттого ждали, пока та вылезет целиком, и только тогда первый номер давал длинную очередь, по сочленениям, по мягкому стыку меж пластин. Хрящевая броня местами держала пулю; тогда свинец высекал из панциря искры и костяную крошку, тварь дёргалась и лезла дальше, а второй номер уже смещал прицел ниже, под сустав, и валил её на бок. Добивал чаще Стрелец со штуцером или огнемётчик: короткий язык пламени по облепленному илом хребту, и Бздых оседал, дымясь и шкворча у самой воды. На каждый десяток шагов берега приходился свой расчёт и своя растущая груда подёргивающихся туш у кромки. Никто не суетился, никто не палил впустую.

Синеус прошёлся взглядом по линии. Ни один ствол не бил вхолостую, ни один не лез в чужую полосу; то, что он вбивал в людей последние месяцы, не давало им сбиться и в этой ровной, будничной мясорубке у воды. Несло палёным, тиной и сладковатой гнилью разъеденного нутра, и к этому смраду здесь притерпелись все, кроме купцов на отжатых к берегу баржах.

Барон проводил остеомантией одного Трухляка от самого дна. Тот шёл вверх по утонувшей улице, спотыкаясь о затопленные брёвна, гель выедал ему некротические рецепторы, и тварь рвалась прочь от боли, поднимаясь наверх, к свету. Скелет её Синеус читал внятно, до последнего хрящевого нароста. Трухляк выбежал на отмель, ослеплённый, и тут же напоролся на залп. Барон отпустил его кости и перевёл внимание дальше. Один из сотен. Стрелецкий корпус работал, как надо.

На волжском участке, выше и ниже Рыбинского моря, бушевал огонь.

Криоманты к тому часу уже сковали мелководье до дна, оставив незамёрзшие коридоры, и по этим коридорам, спасаясь от магии, побежали твари — прямо на выходы, где их ждали. Лёд служил здесь не оружием, а изгородью. Морозом колонию было не извести, и криоманты и не пытались это сделать. Они лишь сгоняли Бездушных с насиженных глубин, выдавливали их туда, где на самой кромке, монстров уже ждал огонь.

Именно здесь сражались рыцари Ордена Чистого Пламени. Те самые, что не так уж давно стояли с Синеусом плечом к плечу под Детройтом, и которых он сам, помня их выучку, выпросил у Дитриха на эту охоту. Вёл их комтур Бронислав Стойкий, белорус, отданный в послушники ещё мальчишкой и поднявшийся в Ордене до своего чина. Со Стрельцами он говорил на одном, понятном без толмача наречии, и оттого магия рыцарей и свинец стрелков на волжском участке складывались в единый ритм без накладок и без той ревнивой грызни, что обычно отравляет работу чужих друг другу отрядов.

Работали они звеньями, слаженными тройками: один держал защитный барьер, второй орудовал зачарованным клинком в ближнем бою, не подпуская врагов ближе, а третий прикрывал собратьев и добивал тварей магией; и серебряный орденский крест темнел на сюрко под брызгами крови и воды. Зрение рыцарей изрядно отличалось от зрения обычных Стрельцов. Пироманту, например, открывалось тепло живого мира, а у самой кромки незамёрзшего прохода в этом тепле зияли провалы стылой пустоты, мертвее окружавшего их льда; по ним, по холоду, которого внутри живого быть не может, такие маги и читали тварь, ползущую наверх вслепую, прежде чем та выламывалась на свет. Пиромант выжигал воздух перед коридором добела, и Трухляк, выскочивший на лёд, успевал сделать два шага обугленным остовом, прежде чем рухнуть.

Тонкость их ремесла Синеус оценил отдельно. Жечь без разбора здесь было нельзя: лёд работал на людей, гнал к ним добычу, и расплавь его сгоряча — рухнет весь загон. Рыцари-пироманты управляли пламенем так, что в полуметре от кипящего добела воздуха лёд даже не подтекал; температуру они держали с точностью, недоступной обычному магу, и стылые стены оставались целы. Одна Стрига, взвившаяся над струёй огня, метнулась к самому Брониславу поверху, и комтур не отшатнулся, не ударил вслепую. Вместо этого он повёл рукой, и от пальцев протянулась нить огня тоньше волоса и горячее раскалённого прута, что прошла сквозь сочленение клешни, и конечность отвалилась обрубком, а сама тварь, ещё живая, рухнула под добивающий залп с фланга.

Работу рыцарей Ордена можно было сравнить с ремеслом хирургов. Когда у одного сила шла на убыль, тот без слова отступал на шаг, и второй немедля занимал устье прохода, так что коридор не оставался открытым ни на удар сердца. Боевых магов Синеус перевидал на своём веку без счёта, и большая их часть рвалась геройствовать поодиночке, на показ. Эти умели воевать единым строем, не зря их так хвалил старший брат. За тем он их и позвал. Дисциплина у них была железная, и этим выгодно отличала их от многих иных военных подразделений.

Рядом проходили выпускной экзамен сводный батальон новобранцев под прикрытием Муромского полка. Единые сигналы, ротация огневых пар, как учил подполковник Панкратов, ни одного лишнего движения. Связь шла почти без голоса, ведь в таком грохоте пальбы и не услышишь ничего: десятник вскидывал кулак, амулет коротко вздрагивал на шеях звена, и линия отвечала перестроением, понятным без окрика. Новички, первый выпуск тренировочного центра, держался поблизости от муромцев на тихом краю, и Терентьевские ветераны показывали мальчишкам, как оно бывает по-настоящему. Один из новичков, совсем ещё юнец, повёл стволом за вынырнувшим Трухляком чуть дальше, чем держал сектор, и тут же ощутил ладонь соседа-ветерана на плече. Тот не прикрикнул, лишь придавил мальчишку, возвращая его обратно. Юнец выдохнул и со следующей тварью сработал уже чисто, без спешки и без промаха. То, что барон месяцами вколачивал в шесть разных подразделений, наконец срослось: они работали как единое целое, без сбоев и заминок.

Дальше операция, как это и бывает в жизни, пошла не так, рассчитывало командование.

Часть скоплений сидела в подклетях древних домов и провалах так плотно и так глубоко, что наверх их было не выдавить, а огнём с поверхности — не достать. Выманить их на берег целиком не вышло. Десятки костных структур стягивались в один плотный кулак на глубине под ними. Синеус чувствовал это всем нутром, безотчётным холодком чужого взгляда в спину.

Молодой гидромант рядом с бароном побледнел.

— Барон, они… они не лезут наверх. Они вниз уходят. Сбой какой-то…

— Это не сбой, — отозвался Синеус ровным голосом. — Дыши, парень, дыши. Это марафон, а не спринт.

Спокойствие командира на фоне явного провала пугало мальчишку больше самого провала. Пожарский спокойно воспринял изменение обстановки и тут же адаптировался. На совещании барон обещал офицерам иное средство, чем вызвал нешуточный интерес. Теперь оно пошло в дело.

С кормы судов покатились первые глубинные бомбы.

Первую он навёл сам: нащупал остеомантией самое плотное скопление, дюжину костяков, сбившихся в один тяжёлый узел, и кивнул. Болванку столкнули за борт прямо над ним, и спустя несколько секунд глубину тряхнуло так, что судна подпрыгнули на воде. Снизу вспух тугой горб, разошёлся кольцами и опал, выбросив на поверхность мутный фонтан ила, щепы и рваных кусков панциря. Барон проверил скопление остеомантией ещё раз: половина костей в нём осыпалась крошевом, остальные сильно пострадали.

На отжатых к берегу баржах эту картину наблюдали во все вытаращенные глаза. Рыжебородый шкипер, и без того не находивший себе места с момента блокировки моря, при виде вспухшего над водой горба отшатнулся от борта и закрестился истовее прежнего, а следом за ним торопливо осенили себя крестом и его матросы.

Заказывал глубинные бомбы барон в Детройте, через грузного директора мануфактуры с рыжеватыми бакенбардами, чьи контакты в своё время дал брат. Пороховой заряд и кристаллы Эссенции работали вместе, и в этом крылся весь расчёт: взрыв давал силу, магия её множила.

Вторую и третью тяжёлую болванку скатили следом. Била такая бомба не осколком и не пламенем: рванувший на глубине заряд гнал ударную волну сквозь плотную толщу воды почти без потери силы, и та, доходя до твари кувалдой, плющила и рвала Бездушных изнутри, игнорируя крепость чужой брони. Имелись у неё и свои слабости. Чем дальше от места подрыва, тем шире волна расходилась и тем слабее давила, оттого и радиус действия у неё был короткий. Именно поэтому болванки и клали пачками, кучно, в самую гущу согнанной течениями массы, чтобы ни одна тварь не отсиделась в стороне, и всем сёстрам досталась по серьгам.

Барон наводил их прямо по чужим костям, на самые многочисленные скопления, по которым промахнуться было трудно. Подклети и затопленные ямы глушило взрывами, сердце гнезда сотрясало удар за ударом, его численность редела.

Вода в центре вспучилась.

Синеус первым нащупал это своим даром — костную массу такого размера, что прочие на её фоне были рыбьей икрой. Громадный скелет под слоем панциря всплывал из ямы, и барон опознал Бздыха ещё до того, как тот разорвал серую поверхность.

Жнец. Древний. И, холера его дери, гидромант.

Подобный ход со стороны противника барон считал мгновенно, потому что сам к нему Жнеца же и подталкивал: бомбы по логову для того и шли, чтобы хозяину сделалось невмоготу и он поднялся наверх сам, разобраться, кто там так долбит в его избушку. Синеус усмехнулся краем рта, и стоявший рядом гидромант усмешки не понял.

Туша вырвалась в серое утро настоящей горой. Панцирь шёл внахлёст, пластина на пластину, как у мечехвоста, так же называемого крабом-подковой, рябой от вросших ракушек и водорослей, бурый, в потёках ила. Спереди громоздилась рыбья башка с провалами чёрных глаз и рядами сломанных, наросших друг на друга зубов в пасти; по бокам молотили конечности-клешни, каждая в рост человека, и за тушей тянулся плоский хвостовой щит, что бил по воде, поднимая валы. Вокруг этой туши вода жила своей жизнью — закручивалась, вставала стенами, слушалась. Гидромантия…

Следующий вывод Пожарский сделал мгновенно: на глубине эта тварь была почти непобедима. Она держалась в своей стихии, и любого, кто сунется в глубину, перемолола бы в кашу, не выходя на поверхность. Бомбы принесли неожиданный, но полезный результат — вынудили Жнеца подняться наверх, на поверхность, где магия его чуть слабее.

Барон выпрямился.

Безмозглую массу барон крушил прямо с борта судов, не сходя с места и не вступая в ближний бой. У Трухляков и Стриг защитной ауры не было, и остеомантия входила в них напрямую, без всякого сопротивления: он ломал хрящевые наросты, крошил костяные опоры, разнимал сочленения, и тварь оседала и шла на дно камнем. Чужие кости он чувствовал сквозь всю толщу воды, до последнего сустава, и наводил по ним и суда, и бомбы, работая живым сонаром над мёртвой водой. С Жнецом этот приём не проходил. Командир был полноценным магом, и собственная аура смыкалась вокруг его костей изнутри глухой бронёй, сквозь которую чужой воле было не протиснуться. Достать такого можно было только вблизи, голыми руками, ломая его силой, а не магией.

— Держать сцепку! — рявкнул барон, и платформа отозвалась под ногами. — Не дать растащить суда, бьём в упор!

В этот момент Жнец обрушился на импровизированную платформу.

Вода вокруг неё перестала быть обычной жидкостью и сделалась оружием в чужих руках. Рыбинское море выгнулось горбом, чёрная стена встала выше мачт и пошла на сцепку, а под самым днищем начала раскручиваться воронка, утягивая суда в свой зев. Сцепленные корпуса застонали, платформу накренило, людей окатило. Жнец хлестал по палубе водяными жгутами, плотными, как корабельные канаты, и один такой жгут перехватил стрелка поперёк груди, развалив на две части и швырнул корпус о мачту так, что хрустнуло на всю платформу.

Прикрытие барона держалось из последних сил, не давая сцепке развалиться. Гидроманты резали чужую волну встречной, рубили водяную стену надвое, чтобы та обрушивалась мимо бортов; работали той же связкой, что и прежде, передавали нагрузку по кругу, и ни один не надорвался в одиночку. Криоманты ловили взвесь брызг и тут же морозили её в полёте, и в Жнеца летели уже не капли, а ледяные копья. Огневые отделения били через борт в упор, не снижая темпа даже под волнами, что раз за разом смывали лёд с палубы и едва не утаскивали людей. Платформа обрастала ледяной коркой и теряла её под каждой волной. Мелочь лезла на борта десятками, цеплялась клешнями за планширь; двое Стрельцов из Мурома взялись за топоры, встретив перевалившую через нос Стригу и спихнули её обратно. Выучка держала людей там, где голый страх давно разметал бы любое сопротивление. Ещё одного стрелка с краю смыло, и он ушёл под чёрную воду без крика. Кричать на таком ветру и грохоте было без толку.

— Морозьте, суку! — приказал Синеус. — Низ ему приморозьте, чтоб не нырнул!

Криоманты ударили не холодом-оружием, бесполезным против того, кто поглотит значительную часть направленной силы, а простым физическим льдом. Слой за слоем они наслаивали его на нижнюю часть туши, по клешням, по хвостовому щиту, оковывали Жнеца морозными цепями и кандалами, что трещали и нарастали на глазах. Лёд держал тварь у поверхности. Жнец рвался вниз, в родную глубину, всей тушей, и не мог, и от бессильной ярости вода вокруг него вскипала бурым.

Синеус ринулся в бой.

Жнец навалился на сцепку всей тушей, и приморожённое криомантами брюхо легло на сдвинутые борта, как на отмель. Этим барон и воспользовался. Ждать на палубе, пока тварь дотянется до него сама, он не стал. Оттолкнулся, вырастив из-под ноги костяной упор, и прыгнул вверх, на покатую ледяную броню нижнего панциря. Лёд, которым маги сковали Жнеца снизу, держал теперь не только его самого, но и того, кто карабкался на него по этой корке.

Схватка пошла грубой, на измор, без всяких хитростей. Барон лез по живой горе вверх, под нависающие клешни, в самую гущу, туда, где гидромант силён, а добраться до него труднее всего. Цеплялся покрытыми костяной оболочкой пальцами за стыки пластин, за вросшие в панцирь ракушки, подтягивался, срывался, двигался дальше. Жнец почуял на себе чужой вес и завёл клешню через всю спину, чтобы сбросить чужака в воду. Барон прочёл это движение магией раньше, чем оно осуществилось, вжался в панцирь, и зазубренный край свистнул над самой его головой.

Распластавшись на броне, он упёрся ногой в шов панциря, выбросил из предплечья клинок длиной в руку и всем весом вогнал остриё в стык пластин на сгибе клешни. Кость вошла в кость и пробила её. Брызнувшая чёрная жижа плеснула в лицо, разъедая кожу, и он её не отёр, привычно игнорируя боль.

Жнец утробно взревел, вода вокруг него разошлась кругами, и, прогнувшись всем телом, он достал барона хвостом заведя его по спине туда, где тот вцепился. Уйти Синеус не успевал и потому не стал даже пытаться. Удар пришёлся по нему всей тяжестью. Лопатку и ключицу вмяло, плечевую кость раздробило, руку напрочь выбило из сустава, и всё это барон ощутил даже прежде, чем боль вспыхнула по всему телу. Распластанного по броне, впившегося когтями в швы, его не сорвало в воду лишь потому, что удар пришёлся вскользь и не подцепил его снизу, чтобы оторвать. Не дожидаясь, пока восстановится искалеченная рука, он нарастил поверх перебитого плеча костяные скрепы, стянул ими обломки, чтобы держали вес, и полез выше.

По тому же панцирю рядом карабкалась Стрига, одна из мелочи, что облепила Жнеца следом за бароном. Он убил её одним ударом костяного хлыста и тут же пустил тушу в дело: свои кости крошилась от ударов о броню Жнеца, и взамен он вытянул из мёртвой твари ценные рёбра, нарастил их на затупившиеся клинки и обломанные когти, обновляя оружие на ходу. С новой кромкой барон снова полез вверх, цепляясь, нанося удар за ударом, вгрызаясь в стыки брони. Каждый его удар оставлял в панцире Жнеца выбоину, каждый ответ Жнеца ломал в бароне кость или рвал мышцы, и Пожарский не считал ни тех, ни других. Он не щадил ни себя, ни тварь.

Загнав остриё поглубже в стык на сгибе клешни, он провернул его в самом суставе и налёг всем весом, придавая энергией костям непропорциональную тяжесть. Сочленение хрустнуло, лопнуло под сухой треск, выплюнув изнутри крошево панциря и тёмную жижу, и громадная конечность в один удар сердца обвисла мёртвым грузом, цепляясь за обледенелый борт уже без силы. Жнец отозвался новым водяным валом и захлестал вслепую, размашисто, теряя прежнюю точность.

Скелет Жнеца изнутри так и оставался заперт для магии Синеуса. Сколько он ни тянулся к хребту остеомантией, упирался в глухую стену ауры и соскальзывал, не находя, за что взяться. Раз нутро было закрыто, он бил снаружи, нанося Жнецу рану за раной и дожидаясь мгновения, когда измотанная аура дрогнет и пропустит его внутрь, к хребту.

Очередной взмах клешни всё же достал его.

Удар пришёлся наискось, с размаху, и барона сорвало с туши, швырнуло через всю палубу к дальнему борту. Рёбра подались внутрь с мокрым хрустом, пронзая сердце, в глазах потемнело, рот наполнился солёным. Стрельцы и маги замерли. Молодой гидромант рванулся было к нему, и один из бойцов перехватил мага за плечо.

Синеус харкнул кровью, заставляя мир перед глазами перестать качаться, упёрся ладонью в скользкие доски и поднялся на ноги.

Грудная клетка с тихим хрустом встала на место, ребро за ребром. Боль была настоящая и совершенно бесполезная. На один удар сердца за ней качнулась та самая дубовая дверь, за которой стол, мёд и павшие братья, и засов на ней стоял мёртво, как и прежде. Барон повёл плечами, сплюнул красным за борт и снова создал костяной клинок.

Стрельцы смотрели на это, почти не дыша. Они видели такое впервые. Пожарский никому не раскрывал информацию о себе, и теперь полтора десятка пар глаз глядели на барона так, будто им показали невозможный фокус. Теперь они знали, и смотреть на него будут иначе, с опаской перед тем, чему нет названия. Барону было не привыкать. Сейчас важно было одно: размен, что убил бы любого, он пережил.

Жнец, измочаленный, скованный по низу льдом, изрядно ослаб.

Он рванул с места ещё до того, как додумал мысль. Костяной выступ выстрелил из борта под его ногой и швырнул тело вперёд, через всю палубу одним длинным прыжком, поверх голов пригнувшихся стрелков, сквозь водяные жгуты, срывающие мясо. Уцелевшая рука поймала выступ панциря на лету, мышцы рванули тело вверх, и он взлетел обратно на покатую ледяную броню, не потеряв ни доли мгновения. Туда, к пробитой трещине, его несло уже не упорство, а ярость, отточенная десятками лет битв.

Напитанный энергией кулак вошёл в пробоину раньше, чем тварь почуяла его на себе. Барон всадил руку по плечо в горячее нутро Жнеца, в самую щель, что сам же расковырял, и там, где аура уже не держала, пальцы его сомкнулись на хребте. Остеомантия взялась за чужую кость изнутри.

И стиснула.

Хребет Древнего лопнул в его хватке. Взрывом пошёл весь панцирь разом: пластины срывало с туши и метало во все стороны зазубренной шрапнелью из его же брони. Маги торопливо ставили барьеры, защищая себя и Стрельцов. Пожарского вновь сорвало и бросило на палубу, руки по локоть в чёрной жиже. Скелет Жнеца, что держал под контролем всё гнездо, сложился под водой грудой битой кости и осел.

По воде прошёл короткий, затухающий импульс, тот самый, после которого Бздыхи теряют последние мозги. Кольцо их вокруг центральной, самой глубокой ямы, рассыпалось в один удар сердца. Твари позабыли тактику, заметались поодиночке, без воли и связи, и начали умирать.

На отжатых к берегу баржах команды купцов так и торчали у фальшбортов, не смея ни уйти, ни перевести дух. Рыжебородый шкипер простоял весь бой, вцепившись в борт, и теперь, когда уродливая гора осела и сгинула под бурой водой, медленно опустился на банку, разом постарев лицом; кто-то из его матросов стоял на коленях прямо на мокрой палубе. Для них это была невидаль, какой не бывает наяву: средь бела дня на мирной реке поднялось чудище из ночных кошмаров, и до конца дней они станут пересказывать внукам, как живой человек выходил биться с ним с голыми руками.

Синеус поймал этот взгляд, полный ужаса пополам с восторгом, и ответить на него было нечем. Сам он ничего подобного не чувствовал — видел одну грязную работу, оплаченную дорого, и уже прикидывал, скольких недосчитается к утру. Барон отвернулся от барж: дивиться ему было некогда.

К исходу дня артефактные сенсоры доложили одно и то же: основные скопления уничтожены или рассеяны.

Синеус знал, что это не вся правда. Отдельные особи ушли по дну, в притоки, в мелкие речки, и там осядут, и через год-другой заявят о себе новым гнездом. Нужна была постоянная патрульная служба на реках, сеть глаз и лодок по всей водной системе. Это следующий шаг, и он его уже обдумывал.

Потери он не округлял и округлять не станет. Шестнадцать убитых. Два десятка раненых. Имена он запомнит, потому что иначе быть не может.

К ночи берег ожил кострами.

Синеус сидел среди Стрельцов в куртке с рваной прорехой на груди, под которой и царапины было не сыскать. Он вертел самокрутку в пальцах, гонял её туда-сюда, глядел в огонь пустым взглядом и не видел его. Рядом отходили от боя бойцы, перебрасывались вполголоса короткими словами. Тихий говор уцелевших стелился над кострами. Один из новобранцев первого выпуска сидел чуть в стороне, уперев локти в колени, и руки у него ещё подрагивали; ветеран молча сунул ему флягу, и мальчишка глотнул, не разобрав вкуса, и коротко мотнул головой в благодарность, для которой пока не находил слов.

Полковник Огнев подошёл, устало опустился рядом и без спроса вытянул самокрутку у барона из пальцев. Прикурил от уголька, затянулся и поморщился.

— Хреновые у вас сигареты, командир.

— Какие есть, полковник.

Владимирский офицер помолчал, глядя в угли, потом тяжело кивнул куда-то в сторону тёмной воды.

— Карту вашу… надо бы обновить. После сегодняшнего.

— Обновим, — устало отозвался Синеус. — Обновим…

[1] Капитан-лейтенант — высшее из званий младших офицеров ВМФ.

Белгородский кремль поднимался из Меловой горы так, что снизу, от речной излучины, белые стены было не отделить от белого склона: крепость будто не складывали по камню, а вырезали из единой кости. Машина с гвардейцами вытащила меня наверх к полудню, под самое брюхо низкого серого неба. Твердыню я оглядел без восторга. Камень как камень, и стены пониже владимирских.

Зал под съёмку, прежде бывший помещением, где собиралась местная Боярская дума, суворинские виртуозы выпотрошили и набили аппаратурой, так что внутри стояла жара литейного цеха. Ровный свет валил отовсюду, выедающий всякую тень, куда можно было бы спрятать лицо. Под сводом дремали пока тёмные проекционные сферы. По древним плитам, где когда-то грохотали сапоги настоящих воинов, ходили худосочные мужчины и девушки, примеряясь, как бы половчее расположить устройства. Техники в наушниках сновали от камеры к камере и перешёптывались, как служки в храме незнакомого мне бога.

Камеры принадлежали Содружеству-24. Канал этот уже некоторое время негласно ходил подо мной благодаря медиамагнату Суворину, которого я в своё время прибрал к рукам вместе со всей его империей проводов и мнемокристаллов. Юсупов позвал меня драться на свою гору, в свой кремль, и одного не сообразил: эфир здесь — моя территория, а вовсе не его.

Тысячу лет назад спор подобного уровня я решил бы иначе. Двое мужчин, чистое поле, верная сталь в руке, и к закату вопрос закрыт навсегда. Здесь меня усадили под лампы, лицом к человеку, которого с гораздо большей охотой взял бы за глотку.

Из Угрюма я приехал машиной в сопровождении четверых гвардейцев. Полк на чужой суверенной земле означал бы войну, а воевать я в этот раз не собирался. Спорить — да. А на обратную дорогу я ещё с утра вызвал вертолёт.

Вертолёт уже резал небо где-то к востоку, и мысль о том, что я скоро выберусь из этого тёплого, светлого, безупречно вежливого ада, грела сильнее любой возможной победы.

Напротив тяжело опустился в кресло хозяин Ракитного. Китовая туша в дорогом сукне. Веки набрякшие, взгляд ленивый, не лидер княжества, а боров, которого власть испортила раньше, чем успела закалить. Папка лежала у него на колене, тугая от расчётов и выкладок; это оружие он правил не один вечер. Сидел князь вольготно, чуть ли не зевая, и смотрел на меня сверху вниз, взглядом помещика, поймавшего приказчика на воровстве зерна.

Копившееся месяц глухое раздражение наконец отпустило. Всё это время призрак, по которому я бил, отсиживался в тени: воевал чужими руками, держал свои в чистоте, и дотянуться до него не выходило. Теперь он вышел на свет и сел напротив. Я поймал себя на том, что почти доволен, испытывая не злорадство. Скорее сухое удовлетворение охотника, наконец выследившего опасного зверя на просеке.

Марина Сорокина, ведущая Делового часа, женщина лет сорока с пепельными волосами и спокойными карими глазами, давно переметнувшаяся ко мне от прежних хозяев, огласила правила и назвала тему: земельная реформа и участь крепостного уклада. За артефактными камерами вспыхнул красный глазок. Прямой эфир пошёл на всё Содружество.

— Добрый день, уважаемые зрители, — голос её, ровный и поставленный, разошёлся по студии. — Полтора месяца назад, едва приняв венец Великого князя, Платонов объявил о своих планах через полгода дать волю всем крепостным и провести тотальную земельную реформу. С тех пор не утихают ни Пульс, ни княжеские советы: одни зовут это спасением, другие — концом всякого порядка. Сегодня две стороны впервые сходятся лицом к лицу — князь Белгородский Николай Борисович Юсупов и Великий князь Прохор Игнатьевич Платонов. Тема одна: земля и те, кто на ней живёт, — она повела рукой в сторону Юсупова. — Прошу, Николай Борисович. Вам начинать.

Белгородский князь не спешил. Раскрыв папку и огладив верхний лист, он заговорил размеренно и веско.

— Благодарю, Марина Владимировна. Про свободу я слушаю уже полгода, — начал он, и зал притих. — Слово красивое, сытое. Произносить его легко тому, кто не отвечает, чем завтра будет набита тарелка пяти княжеств, — он повёл рукой, точно над собственными угодьями. — Ракитное кормит весь юго-запад Содружества. Свёкла, зерно, сахар, мука. Тысячи людей при деле, под крышей, с куском хлеба. Никакое это не баловство и не барская блажь, а машина, которую собирали целые поколения. Урожай у меня снимают кратно выше среднего по Содружеству: агрономы, сорта, техника, выверенный севооборот, — он примолк и поглядел прямо в камеру. — А теперь вообразите, что эту машину раскрутили на гайки и раздали по пять гектаров на брата. Что выйдет?.. Правильно, встанет мой современный завод, встанут мои мельницы. Почему встанут? А потому что сахарного завода мужик на своей делянке не поднимет: ни денег у него, ни сноровки, ни охоты. Бражку он гнать будет из той свеклы, да и только.

Я уж приготовился, что Юсупов вновь сядет на своего любимого конька, начав вещать о дикарской природе мужика, но оппонент сдержался, изменив курс на ходу:

— И сядет Содружество на чужой хлеб, кланяясь соседям за каждый проданный каравай.

Дворяне, собравшиеся в зале с ближайших княжеств, слушали, затаив дыхание.

— Мне возражают: будет, мол, казённая компенсация, — продолжил Юсупов, и в голосе скользнула усмешка. — За что? За землю. А завод стоит вдесятеро дороже земли под ним. Стало быть, дело жизни у меня отнимают, а взамен суют сумму, как за пустырь. Никакая это не плата, князь, а конфискация под красивой обёрткой. И ладно бы только земля. За самих крестьян мне не дадут ни рубля — а крепостная душа тоже имущество, купленное, вскормленное и обученное за мой счёт. Весь живой капитал, что копили поколениями наши предки, обращают разом в ничто, — он откинулся на спинку и развёл руками, как человек, которому скрывать решительно нечего. — Против свободы я не возражаю. Я возражаю против того, чтобы у меня отнимали мою землю и моё ремесло. Пусть крестьяне будут вольны, Бога ради. Пусть работают у меня по найму, как свободные люди, а не растекаются по своим лоскутам, обрекая страну на голод, — повернувшись к камере, он добавил мягко, чуть ли не отечески: — А лучше спросите ваших крестьян, господа: хотят ли они вообще быть свободными?.. Хотите ли вы обречь их на эту мучительную неопределённость?..

Доводы белгородского князя были не из картонных, и это я отметил сразу, а ещё он весьма ловко играл на эмоциях, не задерживаясь там, где логика хромала. Прирождённый софист.

Зал одобрительно загудел. Я отметил это без обиды: толпа всегда рукоплещет тому, кто обещает, что пахать будет кто-то другой.

Мне полагалось дождаться своей очереди говорить. Я дождался. Пожалуй, это было самое трудное заклинание за весь день.

Спорить с его эмоциональными лозунгами я не стал. Поднялся и первым делом повернулся к залу.

— Оратор из меня скверный, сразу предупреждаю. Так что если кто пришёл за красноречием, у выхода, кажется, стоят закуски.

По рядам прокатился смешок, и пришёлся он кстати: таких, как Юсупов, красноречием не возьмёшь, берут их фактами и прямотой.

— Давайте без проповедей, Николай Борисов, — обронил я ровно. — Будем говорить по делу. Всё, чем вы сейчас пугали зал, реформой давно учтено. — Дробить производство на лоскуты никто хозяина не гонит. Форм хозяйствования предусмотрено две. При первой толковый помещик оставляет себе и землю, и завод. Крестьяне получают волю и решают сами: остаться при нём по найму или уйти с подъёмными на новое место. Производство при этом не режется ни на ломоть. Полгода шёл пилотный эксперимент, и он открыт для любой проверки — все цифры на виду, а первый урожай уже в амбарах.

Переведя дух, я шагнул туда, где он мнил себя крепче скалы.

— Завод и впрямь дороже земли, тут спорить не стану. Оттого его и не трогают. У такого хозяина, как вы, с агрономом, техникой и налаженным севооборотом, ни земли, ни завода никто не выкупает и не отбирает — всё остаётся при вас, до последнего гектара. Землю казна выкупает у служилого дворянства, что веками сваливало её на управляющего, отказавшись инвестировать в землю время и ресурсы для увеличения отдачи. Кому земля в обуза, тот её и лишится. Казна раздробит её на наделы для тех, кто станет на ней работать, а не просто собирать ренту. К вашему Ракитному это не имеет отношения. А чтобы переход на вольный наём не ударил по карману, помещикам дадут рассрочку по налогам и казённый заём на сельхозоборудование, — я поймал его взгляд и не отпускал. — За крестьян же не дадут ни рубля, и это не упущение, а замысел. Нельзя отнять у вас то, что вам никогда не принадлежало: душа человека — не плуг и не вол, чтобы стоять в описи и иметь цену. Всё ваше при вас и останется. Кроме одного — права драть людей на конюшне до кровавого мяса.

Не все в зале поняли. Прокатился по рядам шумок, переглянулись соседи — при чём тут конюшня, что ещё за порка?..

А вот Юсупов понял прекрасно. Дрогнули веки, побелели костяшки на крае папки. И впервые за утро его гладкая, накатанная речь дала сбой, короткий, на полвдоха, но я его поймал.

— Слова, одни слова, — обронил он, выровняв голос. — Хозяйство стоит не на чувствах. Без рук, которые привязаны к земле и никуда с неё не уйдут, крупного дела не поднять — так устроено, и устроено не мной. Жизненный закон это, князь, а спорить с законом я вам не советую.

Этого я и ждал.

— Вы в этом так уверены? — переспросил я. — Давайте же проверим этот жизненный закон.

Я качнул головой вбок. Сорокина, предупреждённая о том, что будет дальше, тронула что-то на артефактном пульте под пальцами.

Одна из сфер под сводом налилась светом, и в ней проступило лицо крепкого брюнета лет пятидесяти, с умными карими глазами и ухоженной бородкой ниже кадыка.

— Николай Леонтьевич Шустов, — представила его ведущая. — Купец первой гильдии, на связи из Великого Новгорода.

Юсупов подобрался. Коньячного короля знала вся страна, и весу в нём было побольше, чем в десятке бояр с их родословными, вместе взятых.

— Послушал я вас, Николай Борисович, и разобрало меня любопытство, — заговорил Шустов с ленивой купеческой обстоятельностью. — Заводы у меня в Москве, Новгороде, Киеве и Ереване — тот самый коньяк, что вы, господа, по праздникам и пьёте. И вот ведь какая штука: ни единой крепостной души за мной не числится, всё держится на вольном найме, а заводы мои, представьте, не в убытках, очень даже в прибыли, — он развёл руками, и яда в том жесте набралось побольше, чем в ином прямом обвинении. — Так я вас, как хозяин хозяина, и спрошу: если я без единого крепостного веду своё предприятие в рост, что же тогда мешает князю? Сдаётся мне, не крепостные производству нужны, кому-то просто даровой труд милее грамотного управляющего.

Где-то в зале в зале хохотнули, негромко, но отчётливо.

Всё, конечно, было согласовано заранее. Никакого экспромта: коньячному королю я посулил более дешёвую логистику по новым железным дорогам, и его появление на дебатах было не случайностью, а заготовкой, которая держалась в рукаве с самого начала.

Бескорыстным он не был, да и не прикидывался: вольный работник нужен купцу не меньше, чем самому работнику воля, и Шустов знал свой расчёт. Сути это не меняло — слишком уж наглядный довод, без единого изъяна.

Вот так на глазах у всего Содружества осыпался хозяйственный фронт белгородского князя. Не от красноречия моего осыпался — от голой арифметики. Первую за утро чистую победу в этому раунде я взял благодаря непробиваемому авторитету промышленника.

— Благодарю, Николай Леонтьевич, — кивнул я в сторону сферы.

Сорокина снова что-то нажала, и и свет в ней угас. Микрофон ведущая держала между нами, как секундант — платок перед поединком. Разница была одна: этот секундант посреди схватки объявлял рекламную паузу.

Итак, этот довод Юсупов проиграл и тут же сменил оружие. Глаза его сузились, и он зашёл с иного ракурса, что считал моим уязвимым местом: с опасности самой воли.

— Что ж, оставим заводы, — выговорил он, и в голосе зазвучала уже не выгода, а страх, тот самый, которым удобно стращать толпу. — Поговорим, что бывает, когда мужику дают волю. Напомню вам, господа, то, о чём вы предпочли забыть. Рязань — не так уж давно на протяжении трёх месяцев там полыхали усадьбы, помещиков крепостные жгли в их собственных домах. Астрахань — только благодаря княжеским магам удалось подавить крестьянское восстание. Шахты Демидовых под Нижним Новгородом — там работники вырезали хозяйскую охрану до последнего. Вот она, ваша свобода, Прохор Игнатьевич. Дай работнику волю, и первым делом он перережет того, кто его всегда кормил и одевал.

Этот козырь он уже выкладывал мне накануне. Ответ я придержал, и его время настало.

— Складно, — обронил я. — Список только неполный. Вы забыли ещё про северные деревни Муромского княжества, где лет десять назад случился бунт. Усмиряла его регулярная армия, две недели подряд. Жгли, резали — всё как заведено. В этом деле, князь, я подкован чуть покрепче вашего.

Что в его же список добавлю строку я сам, этого Юсупов не ждал. По залу прошла волна.

— А теперь проследите, куда показывают ваши же примеры, — продолжил я, обращаясь уже не к нему, а к тем тысячам, что прильнули к маговизорам по всему Содружеству. — Рязань, Астрахань, копи под Нижним. Где рвануло? Полыхнуло не там, где людям дали волю, а там, где хватка была мёртвой. Где из людей выжимали последние соки и держали в кулаке поколениями. Это не природа мужика, князь, а закономерность рабства, — я подался вперёд. — Долгий бунт — не признак прочного порядка, князь, а знак, что вода вот-вот хлынет через гребень плотины. Неволя и есть та плотина: чем выше её надстраивают, тем страшнее прорыв. Реформа лишь открывает шлюз заранее, пока паводок не снёс всё разом

Тишина в зале стала другой. Каждый пример, которым меня хлестал белгородский князь, развернулся теперь против него же. И всё это — прилюдно, на всю страну.

Почувствовал это и Юсупов. Экономику он спустил на тормозах, на бунтах напоролся на перехват его же аргумента, и в лобовую больше не лез. Зашёл с того, что было правдой наполовину. А полуправда опаснее любой лжи.

— Что ж, на всё у вас готов ответ, — протянул он, и в голосе впервые скользнуло что-то холодное, расчётливое. — Тогда позовём тех, кто видел вашу «заботу» вблизи.

Он кивнул ведущей, и под сводом вспыхнули сразу несколько сфер. Свидетели, подключённые издалека, как Шустов. Только пришли эти не за меня, а против. Поскольку их участие он согласовывал с Сорокиной, сюрпризом это для меня не стало. Наоборот, будучи предупреждённым, я смог подготовиться.

Князь Вадбольский возник в сфере во всём своём оскорблённом величии. Даже отсюда было видно, что величие он надевал второпях и застегнул не на ту пуговицу.

— Князь Платонов — тиран, и говорю я это как человек, испытавший его на собственной шкуре, — заявил он с дрожью оскорблённого достоинства и, что интересно, назвал мой титул неправильно, как бы символизируя, что не признаёт его. — Прилетел в моё княжество верхом на драконе. Запугал весь мой двор. Силой, угрозами выволок из моей тюрьмы преступников, которых я держал там по закону. Вот вам его «открытость». Чудовище за красивыми речами.

Забавно. Предки этих людей вызывали духов кровью и костью по трое суток. Эти вызвали астраханского князя нажатием пальца, и, надо отдать должное, дух вышел ровно такой же бесполезный.

— Князь Вадбольский создал в Астрахани рай для работорговцев, — отрезал я, дав ему договорить. — Через его пристани с юга идёт живой товар. Людей оформляют «работниками по контракту» под магической клятвой и сбывают в бордели, на рудники, тем, кто режет их на опыты. Сам князь по уши увяз в делах с Гильдией Целителей. А «преступники», которых я забрал, — мои собственные бойцы, брошенные им в подвал без суда и следствия, чтобы выслужиться перед той же Гильдией. Своих людей я забрал. И впредь буду забирать отовсюду, где на них покусятся.

Аксентий Евдокимович покраснел, посинел и не нашёл ничего лучше, чем отключиться, не попрощавшись. Сфера с астраханцем померкла. В соседней уже разгоралось сухое лицо пожилой дамы с резкими чертами и брезгливым прищуром.

— Княгиня Екатерина Владимировна Хилкова из Калуги, — назвала ведущая.

— Этот молодой человек подрывает самые устои, на которых держится наш мир, — заговорила старуха ледяным тоном. — Он раздаёт черни бесплатное магическое образование. Бесплатное! Сделай каждый крестьянин магом, и кто, позвольте узнать, станет пахать и доить? Жестоко вселять надежду в тех, кому природой отказано её воплотить. И не доброта это вовсе, а растление.

«Кто же станет доить?» — вопрошала княгиня с таким нажимом, будто доила всю свою жизнь лично и буквально стёрла руки в кровь.

— Ученики моей академии в этом году обставили академии Москвы, Великого Новгорода, Казани, Твери, Рязани и Астрахани, — ответил я спокойно. — Деревенские мальчишки, сыновья кузнецов и пахарей. Обставили потомственных дворян с родословной в локоть длиной, — я выдержал её взгляд. — Стало быть, дело не в голубой крови, княгиня, а в том, как и чему учат. А пахать — найдётся кому, если платить честно. Свободные вообще работают лучше запуганных, и это я вам при желании покажу на примере конкретных цифр.

Хилкова поджала губы и отвела взгляд. Разгорелась третья сфера.

— Княгиня Капитолина Григорьевна Одоевская из Брянска.

— Этот негодяй упёк на каторгу моего ни в чём не повинного брата, потомственного дворянина! — выпалила она, и в голосе звенела не идея, а голая личная злоба.

— И вам не хворать, Капитолина Григорьевна, — отозвался я. — Вашего брата, к слову, зовут Иннокентий Одоевский, — сказал я. — Он заседал в руководящем совете Гильдии Целителей и заведовал пропагандой и обработкой умов. Красивыми словами он прикрывал тех, кто кромсал людей по подвалам. Пособник убийц, садистов и растлителей детей. По заслугам он получил, зачем же вы лукавите?.. — я чуть склонил голову. — И ещё, княгиня. Брат он вам не родной, а двоюродный. Прежде чем называть человека братом на всю страну, дважды подумайте, кого записываете в родню.

Две сферы погасли одна за другой. Свидетели Юсупова сгорели, не оставив и пепла. И тогда белгородский князь, не дождавшись от них проку, ударил по свежей ране.

— Оставим ваши сомнительные заслуги, — сказал он, и голос снова сделался тяжёлым, уверенным. Бить, он понял, надо не по реформе, а по мне. — Поговорим о том, что дороже любого урожая. О мире в Содружестве, — он обвёл зал взглядом и заговорил медленно, чтобы каждое слово легло как камень. — Полтора месяца назад князь Платонов надел на себя венец Великого князя. Князь над князьями. И спрошу я вас напрямую, господа: сколько земель он проглотил за два года, с тех пор как на сел на престол Владимира? Девять. Сколько князей сейчас ходит под его рукой? Трое живых. Остальные в земле, — он дал паузе повисеть. — Князья Терехов, Шереметьев и Щербатов раньше прочих распознали, к чему всё клонится. И где они теперь? Не злодеи ведь. Просто люди, не пожелавшие смирно ждать, пока их съедят поодиночке.

Тут уж людей пробило вернее упоминаний всякой свёклы. Зал застыл. Учуяв кровь, Юсупов поднажал.

— И вот такой человек лезет в чужие, ещё не покорённые им княжества — с «заботой о крестьянах», — он почти ласково глянул в кристалл записи. — Спросите себя, господа. Милосердие ли это? Или способ подточить соседа изнутри, прежде чем протянуть к нему окровавленную руку? Сегодня он освобождает ваших мужиков. Назавтра те же мужики зовут его освободителем, а вас — тираном. Реформа тут не доброта, а та же осадная лестница.

Опасность довода была в его половинной правде. Венец на мне, спорить смешно. И земли я стягивал в кулак, одну к одной, чего уж там. Юлить в такой ситуации — гиблое дело, и юлить я не стал.

— Терехов ничего не «разглядел», — отрубил я, по-военному коротко. — Он устроил взрыв в академии Угрюма и спланировал второй, в нашей Боярской думе, и этим объявил мне войну. Шереметьев со Щербатовым сами привели войска против меня и полегли в той войне, которую сами же затеяли. На неё я их не звал, — я обвёл зал взглядом. — А когда война кончилась, пленных я не вешал. Распустил по домам, всех до единого, и видели это тысячи людей, многие из которых смотрят сейчас на нас с вами, — я подался чуть вперёд. — Теперь про венец. Корону мне поднесли своими руками те, кто пришёл по доброй воле. Суздаль, Ковров, Покров — пришли сами, с просьбой, а не покорёнными. А возложила её мне на голову жена, суверенная княгиня, по собственному желанию, — я выдержал паузу. — Если присоединение к моим землям — осадная лестница, то лестница диковинная, князь. По ней лезут добровольно и сверху вниз. Спросите тех троих, держал ли я меч у их горла. Что касается моих намерений, кто хочет разделить успехи моего правления, тех приму с радостью. Кто хочет воевать, тех сокрушу без колебаний.

Юсупов облизнул губы, но не сломался. Слишком он был опытен, чтобы рухнуть от единственного удара.

— Добровольность — лучшая ширма для принуждения, — мягко парировал он. — Кто ж под камерами сознается, что его согнули в три погибели? Улыбаются и подносят корону. А что у них на сердце, вам ли не знать?..

Словами сбить его до конца не выходило. Половина зала кивала мне, половина оставалась при своём, и читал я это прямо по лицам, мол, дыма без огня не бывает. Чистой словесной победы тут не светило. Этот фронт предстояло закрыть иначе — тем, что лежало у меня в кармане. А пока было рано. Я ждал: пусть выложит всё, что припас.

Почуяв, что по существу проигрывает, белгородский князь полез в грязь. Этого я тоже ждал.

— А вот вам и цена прохоровских проповедей о достоинстве, — проговорил он и махнул куда-то в сторону камер. — Взгляните, господа, каков он сам в чужом доме.

Сбоку, под локтем у служителя, вывели молодую женщину в простом платье. Служанку из Ракитного. Ту самую, что минувшей ночью Юсупов подослал ко мне в спальню — проверить мой хвалёный идеализм, подбросить медовую ловушку. Отослал я её тогда нетронутой, но по дому, как и было задумано, пополз слух, что Платонов девицей попользовался. Я предвидел, что хозяин Белгорода вытянет это в эфир, и нарочно оставил ему удобную ловушку. Пусть клюнет на неё и разыграет.

— Скажи им, не бойся, — почти ласково произнёс князь, и девушка вздрогнула от этой ласки. — Был у тебя в покоях этот человек? Что он с тобой сделал?

Она стояла белая, под самым боком у хозяина, под его взглядом, и, не поднимая глаз, повторяла заученное:

— Был… взял силой…

Зал качнулся. Для тысяч смотрящих это был удар под дых: лицемер. Учит совести, а сам берёт подневольную девицу, точно вещь.

Оправдываться было нельзя. Слово против слова на её поле я бы проиграл. И я сделал то, что делал всегда, когда хитрость теряет смысл, пошёл напрямую.

Я не поднялся, не возвысил голоса, пальцем не шевельнул. Просто сосредоточился и обронил негромко, но веско:

— Так ли было на самом деле? Скажи правду.

Императорская воля прошла легко.

Служанка вдруг подняла голову. По лицу прошла судорога, будто внутри что-то надломилось и отпустило. Губы задрожали.

— Неправда, — выговорила она тихо, а потом громче, и слёзы покатились сами. — Не было ничего. Он меня и пальцем не тронул. Отослал. Велел сказать вам, будто было, чтоб… чтоб не выпороли за то, что ничего не вышло… Простите…

Со стороны всё выглядело иначе: запуганная девушка дрогнула, её прорвало стыдом, совесть пересилила страх. Перед всем Содружеством подневольная отреклась от навязанного ей обвинения, и это сошло за раскаяние, за прорвавшуюся наружу правду.

Клевета рикошетом ударила по тому, кто её распустил. Юсупов солгал прилюдно, и теперь вся страна видела: с живыми людьми он обращается, как с мебелью, и вкладывает им в рот заготовленную ложь. Первое на всё Содружество доказательство, что для белгородского князя человек — расходный материал, который списывают и заменяют.

Лицо князя осталось неподвижным, и всё же я видел, чего ему это стоит. Он соскользнул туда, куда сползают такие люди, когда доводы кончились, — в ложную мораль и в авторитет, а, по-сути, начал хвататься за соломинки.

— Легко толковать о свободе тому, кто страну не кормит, — выговорил он с тяжёлым достоинством. — Жизнь я положил на своё хозяйство. О своих людях я забочусь лучше, чем позаботится о них любая ваша реформа — со всеми её новыми податями и красивыми грамотами. Я дал им крышу, честное дело, порядок…

— О своих людях? — перебил его я и вытащил из кармана заготовленные листы. — Давайте-ка про ваших людей и поговорим.

И посыпалось в эфир то, что собиралось людьми Коршунова по крохам, месяц за месяцем.

Конюхи, работники, запоротые на конюшне Ракитного, а в бумагах — «умершие от горячки». Смертность в имении настоящая, кратно выше отчётной. Женщины со двора, которых хозяин брал силой: отказать барину значило вылететь на улицу, оставив семью без крова. Имена, даты, показания беглых, выписки лекаря с его двойной книгой.

А под всем — деньги. Костромской купчишка Парфён Шкурин, что оплатил и саботаж реформы, и подставной иск в моих княжествах, оказался человеком Юсупова. Прямиком в Ракитное и тянулась нить от чужих рук.

Наливались сферы под сводом строчками, печатями, цифрами. Зал слушал, не дыша.

— Вы вышли в эфир толковать о благе Содружества, — сказал я и захлопнул папку. — А благо ваше — пороть людей насмерть за недобор свёклы и содержать наёмных клеветников, пока ваши крепостные тянут лямку, как скот, или ложатся в землю до срока. Экономику вы не защищаете, князь. Вы защищаете право оставаться бесчестным мерзавцем. И на это сейчас смотрит всё Содружество.

Мой оппонент сделал ровно то, что пообещал ещё накануну.

— Клевета, — выговорил Юсупов веско, с лицом смертельно оскорблённого человека. — От первого слова до последнего. Бумаги подложные. Холопам за нужные показания посулили волю и деньги. А завистникам, которым моё хозяйство и моё имя давно поперёк горла, только дай повод меня очернить, — он обвёл зал тяжёлым взглядом. — У князя Платонова — какие-то листы с наветами. У меня — тридцать лет упорного труда и честное имя рода, чья слава постарше его княжества. Кому верить — решайте сами, господа.

Дожать его до конца не вышло и теперь. Голое слово против слова с уликами — у него громче, у меня тяжелее. Зал качнулся надвое: одни мне поверили, другие кривились, тянули с приговором.

Набрала Сорокина воздуха, чтобы что-то сказать, и осеклась на полувздохе. Амулет связи у неё на шее передал ей какую-то информацию, и я успел это заметить. Лицо ведущей поплыло, гладкая маска треснула, и проступило во взгляде острое, недоумённое.

Не сразу оторвала ведущая взгляд от пульта и перевела его с меня на белгородского князя.

— Прошу прощения, — выговорила она в камеру, оправившись. — У нас… звонок в студию. В прямой эфир.

Малую гостиную Юсуповых затопил холодный голубоватый отсвет маговизора. Светлана сидела перед экраном, не касаясь прямой спиной кресла, ладони её лежали, как и подобает воспитанной даме, одна на другой поверх колена. За двадцать с лишним лет это лицо она научилась держать при любом раскладе, и сейчас выучка выручала: рядом возились младшие, у дверей томились двое слуг, и ни один не должен был разглядеть в хозяйке хоть что-нибудь сверх привычного.

С экрана муж кормил всю страну отборной мерзкой ложью.

Развалившись в кресле напротив владимирского князя, чуть откинув голову, Николай рассуждал о заботе, о хлебе, о крестьянах, которых одна его рука и держит на плаву. Каждую ноту этого голоса Светлана знала насквозь. Знала, что таится под неспешной мягкостью, с какой он растолковывал зрителям, отчего воля погубит мужика. Половину жизни она прожила внутри стен, окутанных этой «мягкостью» и выучилась слышать в ней не доброту, а оценку: сколько с человека содрать и во что встанет его сломать.

Платонов отвечал сухими фактами, и в его словах было больше веса, чем во всём вальяжном красноречии её мужа. Княгиня глядела на чужого ей человека на экране и против воли возвращалась мыслями ко вчерашнему: как он на лесной тропе заступил ей дорогу и тем же будничным тоном разложил перед ней всю грязь Ракитного. Она тогда отказала ему и до самой ночи прислушивалась к дыханию мужа, ожидая, что тот кинет ей в лицо «Я всё знаю!». Удивительным образом этого не произошло, а наутро её лицо всё равно собралось в привычную безупречную маску, отточенную годами замужества. Сейчас эта маска впервые держалась через силу.

И чем дольше Светлана смотрела, как муж плескается в грязи, выдавая одну ложь за другой, но всё равно проигрывает Платонову раунд за раундом, тем настойчивее поднималось в ней что-то давно похороненное под спудом лет. Не злорадство, нет, а что-то вроде чувства самоуважения и совести, которые молчали уже очень давно. Каждый довод владимирского князя бил в яблочко, и с каждым попаданием всё сильнее расшатывалась вколоченная намертво скоба в её душе, что блокировала ту часть её, что помнила, каким человеком она была до замужества.

Когда на помост вывели девушку, скоба выскочила целиком.

Светлану обдало узнаванием раньше, чем она успела сообразить, кого видит: это была Глаша, прачкина дочка, та самая, что когда-то носилась босиком по двору и с которой Пётр, тогда ещё мальчишка, гонял в салки за конюшней до того, как он осознал свой статус и возгордился. Теперь та девочка стояла сбоку от Николая без единой кровинки в лице, и на всю страну повторяла заученную ложь: Платонов взял силой.

То, что это откровенная ложь, княгиня поняла сразу каким-то женским чутьём. Жизнь бок о бок с мужем научила её хорошо разбираться в людях, и угрюмский князь никак не подпадал под образ человека, падкого на подневольных крепостных.

Эту девушку Светлана знала с детства, знала и того, кто вложил Глаше в рот эти слова, и зачем вложил, и чем обернётся для неё малейшее ослушание, и оттого смотреть на экран было особенно невыносимо. Будто на сцену вытащили белую овечку и под улюлюканье толпы мазали дёгтём и нечистотами.

А потом Глаша выслушала укоряющий голос Платонова «Скажи правду», подняла голову и отреклась от своих слов.

Судорога прошла по лицу девочки, зал в кремле качнулся, по студии прокатился гул, а муж Светланы сидел с лицом ровным, как доска, и только она, множество лет прожившая с ним под одной крышей, разглядела, как заиграли у него желваки.

Никакие чужие уговоры тут были ни при чём. Платонов накануне ушёл от неё с пустыми руками, переубедить её он так и не переубедил. Просто впервые за долгие годы Светлана перестала просчитывать, во что ей встанет её бунт: кончились силы держать спину прямо, замутило её от сытого спокойствия, с каким муж играл знакомую роль рачительного хозяина и от того, что вся страна ему согласно кивала, а, самое главное, женщина впервые увидела себя со стороны и поняла, кем была всё это время: не забившейся в угол жертвой, а тихой подельницей, которая своим молчанием год за годом выписывала мужу индульгенцию на всё, что он творил.

Взгляд её скользну с экрана на сына, и в голове расцвела вторая мысль, которую раньше она гнала от себя. Старшего сына она потеряла давно. Не вчера и не сегодня, это происходило медленно, год за годом, у неё на глазах. Ласковый мальчик, которого она когда-то качала на руках, переплавился в копию отца. Перенял не одну повадку, а самую манеру глядеть на живых людей как на вещи. Без её послушания это бы ни произошло. Петра, каким она его помнила, не вернуть… Зато можно и нужно попытаться спасти остальных, пока Николай выстругал из младшего ещё одну свою копию.

Все эти годы её держала на привязи одна и та же мысль: деваться некуда, бежать не с чем, нужно терпеть ради детей. Что она сделает дальше, Светлана ещё не знала. Знала одно: молчать она больше не станет!

Княгиня поднялась. Поднялась ровно, без рывка, обыденным движением хозяйки, собравшейся распорядиться насчёт чая, и негромко отправила старшую няньку с детьми в дальние комнаты. Голос не подвёл и теперь. Когда за ними щёлкнула дверь, она шагнула в смежный кабинет, взяла со столика свой магофон.

Пальцы её прыгали, не попадая по клавишам.

Под трансляцией тянулась ровная строка, на которую Светлана прежде и не глядела: «Деловой час» принимает звонки зрителей. Номер горячей линии.

Набрала она раньше, чем успела себя отговорить.

До этой самой минуты Светлана не собиралась идти против мужа. Почти с самого замужества всё её существование сводилось к одному: терпеть, пригибаться, выживать, и ни разу за все эти годы она всерьёз не примеривалась ударить. А теперь, глядя, как Николай со своей холёной, наглой мордой спокойно вменяет Платонову насилие над подневольной служанкой, то самое, что сам он годами творил со своими крепостными, не моргнув и глазом, она вновь почувствовала, как внутри разгорается пламя сопротивления. Довольно!

Ужас нагнал её на втором гудке. Она звонила из дома мужа, из самого сердца его власти, окружённая его людьми, не приготовив себе ни путей отхода, ни щели, куда забиться. Всё тело требовало бросить трубку. Светлана притиснула магофон к уху.

— Горячая линия «Содружества-24», слушаю. Какой вопрос вы хотели задать участникам дебатов?

Голос ровный, мужской.

— Я… — горло перехватило, слова пришлось проталкивать силой. — Я княгиня Юсупова. Светлана Анфимовна. Жена князя Белгородского. Того, что у вас сейчас в эфире.

На том конце повисла пауза, короткая и очень отчётливая. Потом голос, разом растерявший дежурную гладкость, попросил:

— Княгиня, э-э, включите камеру магофона, будьте добры. Нужно убедиться, что это вы.

Дрожащим пальцем она тронула пластину. На экране отразилось её собственное лицо, белое, с прыгающей у виска жилкой, то самое, что в Белгороде привыкли видеть безупречным. На том конце кто-то резко втянул воздух. Дальше всё понеслось помимо неё. Чужой голос отрывисто бросил что-то в сторону, не ей, и почти сразу сказал прямо в ухо: её выводят в прямой эфир, пусть говорит.

И Светлана заговорила.

Слова шли толчками, и Светлана сама удивлялась, как много, оказывается, в ней скопилось. Она говорила, что лекарь Аникеев пишет «горячку» уже восьмой год подряд и сам однажды, выпив, проговорился ей, во сколько ежемесячно её мужу обходится лекарская совесть. Что счётные книги Ракитного ведутся в двух видах: одни для управляющего, другие для Содружества, и лишь в одних книгах напротив иных имён стоит не «уволен», а тонкая чёрточка, которую муж велел ставить вместо лишних слов. Что за дальним выпасом есть полоса земли, которую при ней засевали трижды, чтобы не бугрилась могилами. Что у её мужа в столе между сигарами и записной книжкой до сих пор хранится в шкатулке расписка — та, которой откупились от матери удавившейся прачки. Что новых девок к столу подбирала экономка по трём приметам — молодая, пригожая и без родни, и обе понимали зачем, и обе молчали. Она вываливала это не по порядку, она давилась, повторялась, теряла нить и всё равно не могла замолчать: она уже понимала, что подписывает себе смертный приговор, и делала его с каким-то отчаянным облегчением, потому что чувство стыда и омерзения, к себе и к этому миру, выходило из неё вместе с каждым новым словом.

Свидетельство законной жены князя про настоящее Ракитное снесло фасад Юсупова на всё Содружество. И в кремле, и у тысяч маговизоров по княжествам люди застыли, забыв дышать.

Я стоял на помосте, и папка Коршунова без надобности оттягивала мне руку. Спорить больше было не о чем. Я просто смотрел в лицо напротив и ждал той единственной секунды, когда человек перестаёт держать удар. Её ни с чем не спутаешь, я видел её на тысяче лиц за две свои жизни. Челюсть ещё работает, голос ещё ровен, а глаза уже мечутся, ища выход, которого нет. И когда оппонент осознал, что именно говорит рвущийся голос его жены, я увидел нужную реакцию и беззвучно выдохнул: дожал. Слушая показания княгини, я думал о том, что эта женщина только что шагнула с обрыва по доброй воле, ни с кем не сговариваясь, и теперь её надо ловить, пока не поздно.

Для Юсупова удар вышел двойной. Во-первых, рушился образ, который он старательно возводил полвека. Во-вторых, его при всей стране сдавала собственная жена, та самая, кого он всю жизнь держал за неотъёмную собственность, послушную малейшему его капризу. Человек железной выдержки, не дрогнувший даже под градом моих улик, впервые сорвался у всех на глазах.

Он вскочил, кресло опрокинулось, и он заорал в пустоту студии, поливая жену той бранью, какой барин осыпает провинившуюся девку. Сообразить, что его слышит вся страна, он уже не мог, будучи охвачен кипящими эмоциями. Кровь набрякла в лице, отвисшие веки заходили ходуном, аккуратно уложенные волосы съехали на лоб. Вальяжный хозяин Ракитного сгинул. Из-под него выглянул тот, кем он и был под дорогим сукном: взбесившийся самодур, у которого из рук выдрали вожжи и который не знает теперь иного языка, кроме ора и угроз. Я смотрел на него и понимал, что вижу настоящего Юсупова — того, которого до этой минуты знали только его крестьяне.

Я ведь мог решить всё сам, в одну минуту: накрыть Юсупова Императорской волей, как накрыл перед тем служанку, и пусть бы он каялся во всём собственным языком. Инструмент-то лежал под рукой, но я его не тронул из холодного расчёта. Воля тем и опасна для меня самого, что её всякий раз нужно укрыть правдоподобной причиной: пусть со стороны видят не приказ, а человеческий порыв, иначе нехорошее заподозрит первый же неглупый зритель. Со служанкой такая причина была готова сама собой — дрогнула, устыдилась, повинилась, дело житейское, и никто не подумал дурного. А под раскаяние Юсупова подвести логику было невозможно: совесть у такого человека внезапно не просыпается, и любой в зале подумал бы не о прозрении, а о чужой руке у него в затылке. Того, кто гнёт людей незримо, в Содружестве зовут менталистом, и подобный шёпот вокруг моего имени и без того ползёт, особенно с тех пор как не стало Потёмкина. Так что Воля оставалась слишком ценным и слишком опасным оружием, чтобы разменивать его на одного зарвавшегося князя, которого я и так знал, что расколю в открытую.

Белгородский князь уже не владел собой. Он ещё что-то рычал, то ли жене, то ли залу, то ли самому себе, но слова сбились в сплошное мычание, в котором тонул и смысл, и остатки достоинства. Грузный человек метнулся с помоста неожиданно резво, опрокинув по дороге чей-то стул, оттолкнул плечом подвернувшегося распорядителя и, не оглянувшись ни на меня, ни на притихший зал, вылетел в высокие двери. Створки бухнули за ним так, что по студии прокатился гул.

Сорваться вот так, бросив поле боя, у всех на виду — это уже не отступление, это бегство, и каждый в зале прочёл его именно так. Спорить ему стало не о чем. Доказывать — нечего и некому. Оставалось одно: добраться до того, кто это всё обрушил, и я слишком хорошо знал породу таких людей, чтобы не понять, куда и зачем он сейчас гонит.

— Поздравляю, Прохор Игнатьевич, — Марина Сорокина повернулась ко мне, и в её всегда ровном голосе прозвучал интерес. — Победа вышла убедительная.

Я почти не слышал её.

Зал ожил, загудел, к помосту качнулись бояре и дворяне ближних земель, вопросы посыпались наперебой. Один требовал подробностей, другой совал ладонь, третий выкрикивал моё имя. Я двинулся к выходу, и меня обступили, зажали, поволокли в стороны восторженной и бестолковой толпой. Под рёбрами наливалось скверное предчувствие, и с каждой секундой оно набирало вес.

Светлана только что сделала ровно то, о чём я просил её накануне. И теперь она была в смертельной опасности, в доме мужа, если ещё не успела его покинуть. А сам Юсупов, потеряв голову, гнал в Ракитное карать жену и заметать следы. Счёт шёл на минуты, а вокруг толклись князья со своими вопросами.

— В сторону! — обронил я громко, но кто-то всё тянул меня за рукав.

Холера с вами со всеми!

Присел, напружинив ноги, и прыгнул. На взлёте поймал металломантией тяжёлую кованую люстру под сводом палаты, рывком подтянулся к ней, перемахнул над головами. От люстры оттолкнулся также магией и швырнул себя дальше, к высоким двойным дверям в торце, и приземлился уже за спинами толпы, на чистом камне. Сзади ахнули. Я не обернулся.

Коридоры кремля пронеслись калейдоскопом. Гвардейцы пристроились следом, ни о чём не спросив. Вылетев на стоянку, увидел, что машины Юсупова там уже нет: уехал раньше.

— За ним. Живо.

Муромец рванул так, что меня вмяло в сиденье. Внедорожник скатился с горы, мотор заревел, пока водитель набирал скорость. В моей руке возник магофон, и я набрал пилоту вертолёта, заказанному ещё загодя утром.

— Искандер, ты где?

— Подхожу к Белгороду, Прохор Игнатьевич. Минут через десять буду над кремлём.

— К кремлю не нужно, планы поменялись. Я гоню по дороге на Ракитное. Поворачивай и иди мне навстречу вдоль этой дороги, низко, над самым полотном, чтобы я тебя видел.

Дорога была одна, без разъездов; раньше или позже мы выйдем нос к носу, и гадать тут не о чем. Юсупов меня обошёл, своим ходом не достать — оставался воздух.

— Понял, — голос у него подобрался, стал деловым. — А дальше что? Сажусь перед вами?

— Не садись, времени нет. Как засечёшь нас, разворачивайся и лети следом. Сбрось ход и держись над моей машиной, борт в борт. Я переберусь к тебе на ходу, сам, тебе только ровно вести. Дальше пойдём по воздуху и срежем.

— Серьёзно на ходу?.. — он осёкся, видно, вспомнил, с кем говорит. — Принял. Высоту дам минимальную, скорость подгоню под вашу. Не свалитесь там.

— Не свалюсь. Давай-давай, живее. Я жду.

В трубке щёлкнуло.

Дорога стелилась под колёса серой лентой. Просёлок разбит вдрызг, Муромца мотало на колдобинах, но Гаврила за рулём газ не отпускал. Я подался вперёд, искал глазами корму юсуповской машины. Не находил. Месяц я гонялся за тем, кого не мог ни нащупать, ни прижать. Теперь он был передо мной, на той же дороге, и достать его я по-прежнему не мог.

Юсупов оторвался. Ранний выезд дал ему фору, и её хватало. Впереди стелилась пустая дорога, корма его машины так и не выныривала из-за поворотов.

Уходит, сука!..

И тут сверху, спереди, поверх рёва мотора машины, накатил другой звук, тяжёлый и рубленый, бьющий по ушам лопастями.

Вертолёт промчался над нами, заложил вираж и догнал через несколько секунд. Тень легла на Муромца.

— Держи ровно! — крикнул я водителю и распахнул дверь на ходу.

Ветер ударил в лицо, выбил из груди воздух. Цепляясь за раму, я выбрался наружу, втянул себя на крышу несущейся машины, распластался по броне. Над головой завис открытый люк, чёрный квадрат в брюхе ревущей махины. Металломантией я зацепился за всю обшивку разом, ощутил вертолётное брюхо продолжением собственного тела. Машина шла ровно, и я сделал её точкой опоры. Потянул себя к ней, впился силой в металл, как в наглухо вбитый крюк, и по этой незримой сцепке выдернул своё тело с крыши вверх, к чёрному проёму люка. Встречный поток ударил в грудь, попробовал смахнуть в сторону, но «канат» держал крепче ветра. Он протащил меня сквозь пустоту и вбросил внутрь — я ввалился в люк и проехался плечом по настилу.

— Вперёд! — рявкнул я, поднимаясь на ноги. — Гони, Галиев, гони!

Вертолёт клюнул носом, пошёл вперёд, набрал ход. Машина моя осталась внизу, а мы срезали теперь путь по прямой, над лесами, отыгрывая всё, что потеряли. Земля летела навстречу. На излучине проступила тёмная точка чужой машины, а дальше, в распадке между меловых склонов, забелели крыши и трубы Ракитного.

Машина Юсупова влетела в распахнутые ворота. Следом, по низкому серому небу, нёсся мой вертолёт.

Магофон выпал у Светланы из рук, когда в кабинет ворвался Пётр.

— Что ты наделала⁈ — белый, цвета извёстки, он срывался на визг, и в нём поровну металось ужаса и злости. — Предала отца! На всю страну! Ты хоть понимаешь, что натворила⁈

Светлана смотрела на сына и видела молодого мужа. Та же посадка головы, тот же излом губ, та же повадка наливаться кровью. Содеянного было не воротить, и это обрушилось на неё разом, выбило последнюю решимость. Приговор она себе подписала. Себе и, может быть, младшим.

Дети…

Мысль о них стегнула её кнутом, подбросила на ноги. Светлана метнулась мимо сына в дальнюю комнату, где нянька держала перепуганных малышей, сгребла младшего на руки, толкнула к двери второго.

— За мной, тихо, скорее, — выдохнула она не своим голосом.

Бежать. К конюшне, к гаражу, к тропе, всё равно куда, лишь бы вон из этого дома, пока не вернулся Николай.

Не успела.

Едва по двору разлетелось, что княгиня свидетельствовала в прямом эфире, кто-то из старших слуг рявкнул короткое: ворота на запор, со двора никого не пущать. Дом был набит людьми Юсупова, вышколенными бояться хозяина больше смерти, и теперь каждый глядел на хозяйку как на пойманную с поличным воровку. До бокового крыльца Светлана с детьми добежала, но тут же уткнулась в стену дворни, расступаться не пожелавшей.

Пётр настиг её там, у крыльца.

— Стой! — он сгрёб мать за плечо и рванул назад, отдирая её от вцепившихся детей. — Никуда ты не пойдёшь. Сядешь и будешь ждать отца.

Перед Светланой стоял уже не Николай, а его слепок: отцовская воля над собственной матерью, и приводил её в исполнение сын, поспевший к ней раньше самого хозяина. Она дёрнулась, втискивая младшего себе под локоть, и в этот самый миг из-за спин дворни выдвинулся вперёд Тихон, слуга, что водил её на прогулки и единственный во всём этом доме держался с ней по-людски.

— Не трогай мать, Пётр Николаевич, — он говорил тихо, без дрожи, глядя барчуку прямо в зрачки. — Греха на душу не бери. Отпусти княгиню.

Петра перекосило.

— Ты, челядь, мне указывать вздумал⁈

Ледяная игла сорвался с его ладони белым ножом, и Тихон не успел ни отшатнуться, ни охнуть; мужчину отшвырнуло на каменные плиты с холодным кристаллом в груди, он так и остался лежать, а Светлана закричала и накрыла младшему сыну глаза ладонью. И в ту же секунду она поняла по лицу сына старшего, раньше, чем понял он сам, что это была не просто расправа над дерзким холопом, а его ставка, последняя и отчаянная, брошенная на стол вся, до копейки, ради единственного: чтобы отец наконец-то его увидел.

Вот сейчас он войдёт и наконец-то разглядит, чего стоит его сын: твёрдую руку, настоящего хозяина, достойного наследника, которому столько лет отказывали в этом праве.

Во дворе взвизгнули тормоза, хлопнула дверца, и через минуту в проёме крыльца вырос сам князь Юсупов, надвигаясь на них так грузно и страшно, с таким перекошенным лицом, что Светлана невольно попятилась. Пётр кинулся ему навстречу, и в голосе его звенело торжество пополам с собачьей, заискивающей мольбой о ласке.

— Отец! Гляди, что я для тебя сделал! Бежать хотели, я их остановил! А этого сермяжного ублюдка прибил, чтоб под ногами не путался!

Одобрения он ждал. Ждал всю свою жизнь. Ждал неистово и отчаянно, но бесплодная земля не родит пшена, сколько зерна ты в него не зарывай.

Юсупов неторопливо прошёлся взглядом по телу Тихона, по жене, по сыну и уронил сухо, словно гирю на стол поставил:

— Ты тоже её гнилая порода. Всех вас, тварей, выкорчевать надо под корень.

Так отец метил каждого, кого записывал в слабые и ненужные. И княгиня поняла: вот сейчас он этим же росчерком вычеркнул сына. Пётр годами делал из себя отца — не ради власти даже, а ради одного отцовского кивка. Он дотянулся до своей вершины, как ему казалось, поднёс отцу самое страшное, что мог, как подарок, и тем же равнодушным движением его смахнули в общую кучу со всеми, кого он презирал. В Петре что-то надломилось у неё на глазах.

Словами Николай не ограничился. Ладонь его медленно пошла вверх, наливаясь белой мглой, с холодной деловитостью человека, собравшегося привести приговор в исполнение тут же, не сходя с места.

Светлана не успела даже испугаться. Она оттолкнула малыша себе за спину, к стене, и бросилась наперерез, встала перед мужем во весь рост, раскинув руки, закрывая собой и Петра, и младших.

Разум твердил, что Петра давно нет, что его подменили копией мужа и заслонять тут некого, но разума она не слушала. Она закрыла сына собой, раскинув руки, готовая принять на себя то, что предназначалось ему, потому что мать не выбирает, какого ребёнка спасать, и не спрашивает, заслужил ли он это.

Порыв жены Николай встретил спокойно, и в его глазах не осталось ничего живого, одна ровная решимость, которую не сдвинуть ни криком, ни мольбой.

И, стоя так, лицом к лицу с занесённой над ней рукой, она впервые позволила себе додумать до конца то, от чего всегда отворачивалась. Род Юсуповых гремел на всё Содружество давней славой: в чёрный год его предок встал против твари, какой не видывал свет, и ценой собственной жизни заслонил собою тысячи чужих людей, которым не был ничем обязан. Сила той крови дошла и до Николая, и древнее имя он носил с прежней спесью, только теперь его носитель примчался в семейное имение с одной-единственной целью: своими руками передушить жену и детей. Вот во что род выродился за несколько поколений.

— Я для тебя всё делал! — крик Петра прокатился по комнате. — Всю жизнь! А ты!..

Слепо, не разбирая ничего, с голыми руками он бросился на отца. Николай отшвырнул жену с дороги одним движением плеча, не удостоив и взглядом, и Светлану отбросило к стене, на пол.

Взмах ладони, удар стылой силы, и Петра подбросило, перевернуло, вышвырнуло спиной сквозь дощатую перегородку в соседнюю комнату. Хрустнула стена, оборвался короткий вскрик, и наступила тишина.

— Щенок, — в голосе князя не звучала злость, одна лишь брезгливость.

В стороне, вжавшись в угол, стоял младший подросток. В дрожащих руках он держал магофон, наставленный на отца. Снимал. Снимал и отправлял прямо в сеть, в Пульс, всё, что творилось в доме, потому что иначе тем, кто только что смотрел дебаты, было не узнать, на что белгородский князь способен у себя, за высоким забором.

Юсупов шагнул к Светлане. Огромные ладони сомкнулись на её горле.

— Сколько лет я тебя кормил, одевал, терпел, и вот чем ты платишь. На всю страну опозорила, тварь неблагодарная, — воздух кончился, мир дёрнулся и поплыл. — Ты хоть понимаешь, что наделала? — пальцы сжимались всё сильнее. — Ты не меня утопила. Ты весь род утопила, дура.

По краям её сознания наползла серая муть, и где-то очень далеко, сквозь пульсацию крови в ушах, она расслышала нарастающий гул.

Вертолёт ещё гасил высоту над крышей флигеля, когда я выпрыгнул из люка и пошёл вниз, тормозя падение отталкиваясь от железа кровли. В окне уже виднелись две сцепившиеся фигуры и волосатые крепкие руки на женском горле. Положение неудобное, зато металла на самом Юсупове хватало с избытком: часы, пряжка ремня, цепочка под рубашкой, запонки.

Я поймал их волей и дёрнул разом, в полную силу.

Чистая волна оторвала Юсупова от жены, отшвырнула тряпичной куклой, проломила его телом одну перегородку, другую и выбросила наружу, на изрытую колею перед домом. Светлана сползла на пол, кашляя, хватая ртом воздух. Жива. Я переступил обломки и направился к князю.

Все эти месяцы мой противник оставался неуязвим, и дело было не в силе, которой он на самом деле не обладал. Просто он прятался в тени, воевал чужими руками, держал свои в чистоте, бил из-за угла, оттуда, где я уязвим, где грубая сила была без толку. Месяцами я гонялся за призраком и не мог его достать. А теперь призрак сам обрёл плоть. Шагнул ровно в ту плоскость прямого насилия и открытого действия, где сильнее меня нет никого на свете. Защиту свою он порушил собственными руками, и это станет его последней ошибкой. Дальше шла моя земля.

Гвардейцы из подоспевшего Муромца уже растекались по двору: вязали вооружённую охрану, порядком охреневшую от происходящего, оттесняли слуг, выводили из дома Светлану с детьми к машине. Я их не подгонял. Смотрел на человека, что тяжело поднимался с земли передо мной.

Юсупов выпрямился. Вокруг него встал бледно-голубой барьер, подёрнутый изморозью, и с ладоней сорвались первые ледяные копья.

Магистр-криомант первой ступени. Глава древнего прославленного рода, столп Содружества, крупнейший латифундист юго-запада. И при всём том далеко не самый сильный из магов.

Из пальцев я выпустил металлический клинок, создав его прямо из воздуха, из ничего.

Лёд шёл на меня волна за волной. Юсупов бил на голых эмоциях, без расчёта, лишь бы достать. Магию я почти не тратил, только напитывал ею клинок и равнодушно рубил его заклинания на подлёте, кроша ледяные копья в стеклянную пыль, и наступал, шаг за шагом сокращая дистанцию. Осколки секли мне щёки. Я не замечал.

Когда между нами осталось два шага, он понял, что не достаёт меня, и не выдержал — шарахнулся прочь, закрылся локтем, как закрывается тот, кто привык безнаказанно бить, а не получать в ответ. Трус. Ничтожество… Спина его оказалась передо мной, и я усилием воли трансформировал клинок в плеть, длинную и гибкую, из вороненой стали.

И дважды стегнул его крест-накрест.

Сталь распорола пиджак, легла на кожу двумя кровавыми полосами наискось, от лопатки к пояснице. Юсупов взвыл, выгнулся. Вот так же на его конюшне обдирали спины тем, кого он после списывал умершими от горячки.

— Непривычно, да, гнида⁈ — сказал я в перекошенное от боли лицо. — Когда прилетает тебе самому.

Меня и впрямь потряхивало, и я знал отчего. Не из-за порок, не из-за подделанных книг — насмотрелся я и на худшее. Юсупов бесил меня тем, чем он был. Сильный со слабыми, трус с равными: храбрец, пока перед ним безответная дворня, и осторожный мудрец, едва запахнет настоящей дракой. Его род когда-то стоял в первом ряду тех, кто держал на плечах эту землю, а до чего эта кровь дожила?.. До холёного борова, который обратил власть в кормушку, верных ему людей — в скот, что не жаль пустить под нож. Я вернулся с того света и снова взвалил на себя ярмо власти ровно затем, чтобы выжечь эту породу из своей империи, а она расползлась по княжествам, разжирела и считает себя солью земли. И вот один её идеальный образчик корчился у меня под плетью, и каждой клеткой я понимал: эту мразь надо не просто убить, её надо стереть, чтобы и духа от неё не осталось.

Краем сознания я отметил свой гнев. Тот самый, от которого не так уж давно отговаривал Раису. Я ей провёл ясную черту: врага либо убивают быстро, либо болью выкупают бесценное время и чужие жизни, а гнаться за самой болью ради собственного удовольствия — это уже не работа. И вот я стоял над поверженным, стегал его, и совесть моя была чиста и спокойна. Видел это в себе отчётливо и всё-таки занёс плеть для третьего удара. Опустил. Нет, хватит.

— Вставай, — приказал я. — Вставай и покажи, что стоит за твоей уверенностью. За правом обрывать жизни своих подданных пачками. Ну? Покажи!

Призрак, за которым я гонялся несколько месяцев, при дневном свете оказался обыкновенным зверем в дорогом костюме, не противником, а падалью. И цена его разоблачения выражалась в разрушенных и потерянных жизнях: его жена, его дети; убитый верный слуга, чьё тело краем глаза засёк на полу.

Юсупов поднялся. Лицо свело последней бессильной яростью — яростью загнанного в угол, которому уже нечего терять, и он вскинул обе руки разом.

— Ты поднял руку на князя! — выплюнул он. — На древнюю кровь! Тебе это просто так не сойдёт, слышишь, никто тебе этого не простит!

Воздух перед ним сгустился, поседел, и на меня обрушился сплошной ревущий вихрь измолотого в крошку льда, в котором тонул и его силуэт, и серое небо за ним. Весь его резерв, всё, что криомант копил годами, выплеснулось в один отчаянный удар, и удар этот был страшен — он смёл бы и каменную ограду и целое поместье.

Но не меня.

Я не уклонился и не выставил щита — того, чего ждал бы от меня любой выученный по книгам маг. Вместо этого я шагнул вихрю навстречу и поднял раскрытую ладонь, и на пальцах, проступая сквозь кожу, занялись бледным светом древние руны, которых в нынешних магических трактатах уже не сыскать. Ни слова, ни единого лишнего жеста — только прямое касание чужого потока. Сквозь рёв и сечь я нащупал тончайшую живую нить, что вяжет мага с его творением, пульсирующую жилу, по которой из него и хлестала сила. И структура чар раскрылась передо мной, как раскрывается ладонь: переплетение струй, тугие узлы, ключевые точки, где всё держится.

Дальше последовала не схватка магий, а схватка двух воль за контроль над этой нитью, и тут у Юсупова не было ни шанса. С архимагистром чужой стихии мне пришлось бы попотеть, но против меня стоял Магистр. Юсупов всю жизнь полагал эту вьюгу вершиной своего дара. Для меня она была не страшнее палки в руках мальчишки против меча. Оттого чужие чары и подались мне охотнее, чем пёс, учуявший настоящего хозяина.

Я сжал кулак. Вихрь будто налетел на невидимую стену, споткнулся, раскрылся надвое, осыпался секущей крупой, обдал мне лицо мелким стеклом и опал. Серо-белая пыль легла на пол и на мои плечи, и в наступившей разом тишине стало слышно, как она шуршит, оседая. За ней, в двух шагах, стоял Николай — пустой, выложивший всё до последней капли, с трясущимися руками, на которых не осталось ни искры.

— Что ты такое… — выдохнул он, севшим голосом. — Не подходи, — выдавил он, пятясь. — Не смей. Я князь, я…

Прощальные слова были ненужны. Слишком долго эта зараза расползалась по княжествам, чтобы тянуть лишнюю секунду. Плеть в моей руке снова стянулась в прямую полосу стали. Я же вытянулся в коротком выпаде, без замаха, и остриё вошло Юсупову под подбородок и вышло у затылка, перерубив хребет. Он не вскрикнул. Лицо его так и осталось перекошенным, когда тяжёлое тело подломилось в коленях и хозяин Ракитного осел на разъезженную колею перед собственным домом, в грязь, которую месил колёсами всю свою жизнь.

Светлана видела всё. Гвардейцы уже вывели её, и она стояла у машины, прижав к себе младших, и смотрела, как умирает муж. Нового ужаса в лице не было. Был шок, но шок избавления, не кошмара. С неё будто сняли застарелую каменную плиту, которую она тащила всю взрослую жизнь, и теперь она дышала впервые полной грудью, ещё не веря, что всё и вправду кончилось. Голову младшего она отвернула не от меня, а от отцовского тела.

Я обвёл двор глазами. У стены, в проломе, шевельнулся Пётр. Он смотрел на мёртвого отца широко раскрытыми глазами и не двигался, не кричал, будто из него разом выпустили весь воздух. Я не знал, что творится у него внутри, да и не лез туда. Видел только лицо — лицо человека, у которого на глазах отняли то, чем он жил, и который ещё не понял, как теперь быть.

А ещё я заметил наставленный на меня магофон.

Младший сын стоял позади матери и снимал. Снимал, как секунду назад я убил суверенного князя на его собственной земле. И дошло до меня разом и то, что мальчишка стримит это в Пульс с самого начала, и то, что сделал я это на глазах у тысяч людей.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.