Поэт, философ и путешественник Виктор Сегален (1878–1919) оказал значительное влияние на наше представление о культурном разнообразии. В «Эссе об экзотизме» он формулирует самобытную концепцию устройства мира и размышляет о восприятии инаковости. Отвергая туризм и колонизаторство как самые распространенные в конце XIX – начале XX века способы взаимодействия с незападными цивилизациями и культурами, автор ищет ответ на вопрос: возможно ли по-настоящему постичь Другого через непосредственный чувственный опыт? Этот своего рода дневник размышлений стал одним из первых текстов, критикующих глобализацию, а идеи Сегалена легли в основу современных исследовательских подходов в этнологии.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v 1.0 – создание файла – Haliz
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026
Как и большинство произведений Виктора Сегалена, «Эссе об экзотизме» не было издано при его жизни. До своей внезапной кончины в 1919 году в возрасте сорока одного года Сегален успел опубликовать всего три книги – новеллу «Беспамятные» (1907) и два сборника стихотворений в прозе: «Стелы» (1912) и «Картины» (1916). Но это лишь малая часть тех замыслов, которые он многие годы разрабатывал и которые сохранились в виде рукописей разной степени завершенности. В письме, адресованном жене, примерно за год до смерти, Сегален приводит что-то вроде шуточного реестра всех своих литературных начинаний: «У меня в работе три пьесы, десять романов, четыре эссе, две концепции мироустройства, трактаты о поэтике, об эстетике, об экзотике и о потустороннем, указатель непознанных вещей, еще около двадцати неподдающихся классификации трудов и четыре тысячи шестьдесят три статьи объемом от двухсот до двух тысяч строк; всё это я должен завершить, прежде чем окончательно уйду на покой. После чего подготовлю к изданию крайне пестрое собрание своих сочинений, чтобы читатели могли сами выбрать то, что им больше по душе».
Этим планам не суждено было осуществиться, и долгое время казалось, что большинство текстов Сегалена так навсегда и останутся неизвестными широкой публике. Их издание стало возможным только спустя несколько десятилетий после смерти автора, во второй половине XX века, благодаря вспыхнувшему в Европе читательскому интересу к произведениям, созданным в преддверии и во время Первой мировой войны. Идеи Сегалена, его способ восприятия мира и поэтический язык, вероятно, оказались более понятны нынешним поколениям, чем его современникам.
Мысль написать «Эссе об экзотизме» впервые возникла у Сегалена во время возвращения в Европу после двухлетнего пребывания на островах Океании, куда он был направлен по службе, в качестве морского врача. В октябре 1904 года в его дневнике появляется запись: «Написать книгу об Экзотизме». В тот момент Сегалену было двадцать шесть лет, он находился на борту почтово-пассажирского судна, где-то на середине пути между родной Бретанью и Полинезией, ставшей для него, как он сам признавался, местом духовного и чувственного освобождения. С того дня мысли о книге, посвященной экзотизму, его уже не покидали, к работе над ней он возвращался на протяжении всей последующей жизни, – первая заметка подписана: «Октябрь 1904 года, с видом на остров Ява», последняя – «2 октября 1918 года, 10 часов вечера». В течение четырнадцати лет, с первого путешествия к далеким берегам и почти до конца своих дней, Сегален не переставал делать наброски, сочинять короткие эссе и обсуждать свою идею в переписке с друзьями, накапливая материал для будущей книги.
После первой, очень краткой записи, в которой, однако, обозначены все основные тезисы будущего труда, заметки прерываются почти на четыре года. Автор возвращается к ним лишь в июне 1908 года. Новым импульсом для продолжения работы послужил его интерес к Китаю, который, так же как и острова Полинезии, был одним из немногих оставшихся уголков мира, где еще сохранилась цивилизация, чьи ценности и традиции кардинально отличались от принятых в христианской западной Европе. Весной 1908 года Сегален начинает изучать китайский язык, и этот чисто языковой контакт стал для него еще одним мощным глотком экзотизма. Он возобновил работу над эссе – значительная часть заметок, по которым уже можно судить о масштабах замысла, была написана в промежутке между декабрем 1908 года и его отъездом в Китай в апреле 1909-го. В Китае он проживет несколько лет (до тех пор, пока в его жизнь не вторгнется объявленная в Европе война) и, находясь там, будет время от времени – в перерывах между исполнением обязанностей врача, археологическими экспедициями и написанием художественных текстов – возвращаться к идее. А самую последнюю заметку к эссе Сегален сделал в Бресте второго октября 1918 года. В ней он расширяет и уточняет понятие экзотизма и одновременно набрасывает структуру будущей книги, завершению работы над которой помешает смерть автора.
Экзотизм и всё, что под этим понималось, было чрезвычайно модным на стыке XIX и XX столетий, в период последнего мощного всплеска колониальных завоеваний. Само слово «экзотизм» встречается в 1860 году в дневниках братьев Эдмона и Жюля де Гонкур, известных любителей неологизмов. А в 1866 году оно уже присутствовало во французских словарях. Тогдашнее значение слова можно определить как стремление к узнаванию традиций и нравов далеких цивилизаций и иных рас – в отличие от более привычной формы «экзотический», относящейся к характеристике самого объекта, которую за несколько столетий до этого, в 1552 году, ввел в обиход Франсуа Рабле, когда описывал «заморские, экзотические товары» в «Четвертой книге героических деяний и речений доблестного Пантагрюэля».
В то время, когда писал Виктор Сегален, в самом начале XX века, в канун мировой войны, процветал жанр так называемой колониальной литературы, активно эксплуатирующей тему экзотизма и экзотического. Среди наиболее ярких представителей были Пьер Лоти, морской офицер, автор романа «Госпожа Хризантема», Клод Фаррер, получивший за роман «Цивилизованные» Гонкуровскую премию в 1905 году, тоже морской офицер и хороший знакомый Сегалена, и, наконец, Поль Клодель со своим сборником поэтической прозы «Познание Востока». И хотя сам Сегален принадлежал к той же эпохе и, по сути, к той же среде (в частности, с Клоделем он всю жизнь вел переписку и восхищался им как поэтом), его понимание экзотизма и отношение к колониальным экспансиям европейцев полностью противоречили популярному в те времена подходу. Интерес к культуре и нравам цивилизаций с древней историей и решительное неприятие всего, что сглаживает или упраздняет различия, привели Сегалена к необходимости глубокого осмысления проблемы. В заметке, датированной 1908 годом, есть такие строки: «Начать следует с расчистки поля. Надо выкинуть за борт всё замшелое и пошлое, чем набито понятие „экзотизм“. Содрать с него всю мишуру вроде кокосовых пальм и верблюдов, колониальных шлемов, черной кожи и желтого солнца, а заодно очиститься от тех, кто так охотно эти образы насаждал. <..> А отсюда сразу перейти к определению ощущения Экзотизма, в основе которого лежит понятие иного – способность воспринимать Разнообразие, познавать нечто отличное от тебя самого. Экзотизм – это способность постичь Другого».
Подход Сегалена заключался в том, чтобы рассматривать иные цивилизации с нейтральных позиций, не оценивать их с точки зрения европейского сознания. Для того чтобы приблизиться к подлинному пониманию иной, отличной от своей собственной цивилизации, он сперва изучал ее язык, исследовал искусство, историческое прошлое и традиции. Жанр путевых заметок, основанных на простом наблюдении путешественника за окружающей средой, Сегален отвергал; в книгах, посвященных далеким мирам, он интересовался размышлениями наблюдателя о его воздействии на среду, в которую тот вторгается, и о том, как его, наблюдателя, воспринимает среда. Ведь путешественник-европеец так же «экзотичен» для жителей Китая или Полинезии, как и аборигены этих краев для него самого. Определяя экзотизм как способность «чувствовать Другого» (понимаемого в широком смысле, т. е. «всего того, что не есть ты сам»), Сегален в основу своей концепции восприятия (и познания) мира помещает «наслаждение» от ощущения разнообразия. «Экзотизм – это не калейдоскопические впечатления туриста или праздного наблюдателя, но живая, заинтересованная реакция сильной индивидуальности, сталкивающейся с неким объектом, различие с которым эта индивидуальность принимает и смакует».
Намеренно взяв на вооружение порядком затертое слово «экзотизм», Сегален наполняет его совершенно иным смыслом. Размышляя над выбором терминологии, он замечает, что, вероятно, было бы разумнее не использовать такое спорное, перегруженное ненужными ассоциациями слово и изобрести какой-нибудь неологизм, однако всё же решает рискнуть, полагая, что оно «еще способно выстоять, несмотря на дурное употребление». Выстроенные в хронологическом порядке заметки, составляющие «Эссе», позволяют проследить за его поисками точных и емких формулировок. В октябре 1911 года он запишет: «Экзотизм для меня – вполне определенное понятие, обозначающее нашу способность ощущать Разнообразие».
Вначале пути все рассуждения Сегалена об экзотизме сводились к анализу личного чувственного опыта, он говорил об этом как о собственном эстетическом принципе познания мира, как об индивидуальной способности ощущать разнообразие. Но с течением времени он всё более уверяется в универсальности своей концепции, в существовании закона экзотизма: изначально опыт экзотизма дается всем индивидам – «для ребенка экзотично всё, чем бы он ни заинтересовался», однако с возрастом большинство теряют способность к непосредственному восприятию, она притупляется, взрослый считает мир вокруг себя чем-то само собой разумеющимся. Человек стремится каждый новый встреченный им объект «одомашнить», свести к чему-то уже известному. Но экзотизм – это «не умение приспосабливаться и не доведенная до совершенства способность постигать всё, что находится вовне, а непосредственное и острое восприятие вечной непостижимости». Экзотизм не совместим с полным растворением в другой культуре, это уничтожает его, убивает разнообразие: «Остро чувствуя Китай, я никогда при этом не хотел быть китайцем. Ощущая глубокую связь с ведийской эрой, никогда не сожалел, что не родился пастухом три тысячи лет назад». Экзотизм, по Сегалену, заключается вовсе не в отречении от своих корней, наоборот, в его основе – сохранение некоей постоянной дистанции между собой и Другим, которая делает возможным чувственный и интеллектуальный взаимообмен. В этом встречно-направленном движении и заключается способ познания мира во всем его разнообразии – разнообразие является всеобщим источником энергии, источником самой жизни.
Грандиозные исторические события начала XX века, свидетелем которых стал Сегален (революция в Китае, а затем и мировая война), ускорили процесс смешения разных народов и культур, что приводит его к печальным выводам о сокращении Разнообразия в масштабах планеты. Сегален был первым, кто заговорил об опасностях наблюдаемого явления: «Разнообразие сокращается. И в этом главная угроза земной цивилизации. А значит, надо бороться с вырождением, сражаться с ним не на жизнь, а на смерть». Когда-то главными врагами Разнообразия были торговцы «заморскими» товарами, которые видели в иных цивилизациях лишь источник нечестной наживы. Затем их место заняли колонисты и миссионеры, устанавливающие для всех покоренных народов единые законы и насаждающие чуждые моральные ценности. Но настоящим бедствием, угрожающим Разнообразию, Сегален называет праздных туристов, эти «блуждающие стада», расплодившиеся благодаря техническому прогрессу и бурному развитию средств передвижения. Туристы не стремятся по-настоящему познать Другого, наоборот, они вынуждают остальные культуры преображаться по их вкусу. В коротком, но фактически программном эссе, озаглавленном
В отличие от произведений в популярном в то время жанре «экзотической» литературы, тексты Сегалена совершенно лишены колонизаторского оптимизма в духе позитивистской эпохи. Его рассуждения демонстрируют решительный, хоть и невысказанный напрямую, отказ от европоцентристской позиции в отношениях между западным миром и другими цивилизациями. Начиная с первой своей книги «Беспамятные», написанной по следам пребывания на островах Полинезии, он открыто противостоит колониалистским взглядам, которые царили в то время в европейском общественном мнении. А спустя годы с тревогой говорит о сокращении разнообразия, в котором важнейшую роль играет распространение всевозможных средств сообщения, ускорившее циркуляцию людей, идей и денег, – одним словом, всё то, что позднее назовут глобализацией: «Американцы, высаживающиеся в Бельгии, каждые четверть часа совершают покупок на двадцать две тысячи долларов, то есть тратят сорок франков в секунду – так теперь определяется „хороший вкус“». Деградация или угасание экзотизма, «истирание» Разнообразия – таков печальный вывод книги, но в этом и ее важнейшее значение: Сегален раньше других ощутил пугающее «выравнивание» культур и пространств.
«Эссе об экзотизме», написанное в начале прошлого века, было опубликовано лишь во второй его половине, но высказанные в нем идеи не утратили актуальности, – почти сразу после публикации этот текст вошел в широкий научный оборот: отсылка к имени Сегалена во всех вопросах, связанных с темой экзотизма и проблематикой Другого, стала фактически обязательной. Его концепция лежит в основе современных исследовательских подходов в этнологии, требующих от наблюдателя отрешиться от собственных мыслительных шаблонов и учитывать в своих выводах оба фактора – и наблюдающего, и то, как его воспринимает наблюдаемый объект.
«Эссе об экзотизме» – это, по сути, книга, которая так и не была написана, и тем не менее это вполне реальная книга. Собранные воедино заметки дают четкое представление о замысле и становятся полноценной книгой. Местами повествование строится на некоем подобии игры, автор как бы обращается к другому самому себе – к тому, кто должен будет завершить этот труд, – и дает
Жанр эссе, избранный Сегаленом, позволяет ему «запустить» своего рода подготовительный механизм, проследить за «свободным разворачиванием» собственной мысли – сам процесс писательства для него является способом познания. Находясь примерно на середине пути, он отмечает, что эта его работа сродни написанию дневника: все этапы расписаны, но дорогу предстоит прокладывать двоим – размышляющему философу и писателю (ему же), фиксирующему ход мысли философа на бумаге.
В заметке для прессы, составленной им в 1916 году, он пишет (говоря о себе в третьем лице): «Экзотизм, понимаемый как эстетика Разнообразия, – есть сущность, центральная идея и причина возникновения всех книг, которые Виктор Сегален написал и которые, возможно, еще напишет». Действительно, ни одно произведение Сегалена, будь то проза, поэзия или философское эссе, не обходит стороной темы Разнообразия и столкновения с Другим.
Написать книгу об Экзотизме. Бернарден де Сен-Пьер – Шатобриан – Марко Поло (зачинатель)[1] – Пьер Лоти[2].
Цитат приводить как можно меньше.
Сформулировать доводы к существованию параллелизма между временнóй дистанцией (Историзм) и дистанцией пространственной (Экзотизм).
Проанализировать каждое из пяти чувств в привязке к экзотизму: зрение – небеса, слух – экзотическая музыка, обоняние (важно), вкус и осязание (менее значимы).
Экзотизм противоположного пола.
Изображение. Художники и экзотизм: живописец и романист Эжен Фромантен, Гоген.
Ощущение экзотизма: удивление и его быстрое притупление.
Экзотизм «тропический» (обозначим его так): кокосовые пальмы и знойные края.
Затронуть тему экзотизма географических полюсов.
Геология – см. книгу Понфийи[3].
Из самой сути вещей.
«Снилось мне, что вещи говорят»[4].
Необходимо зафиксировать различные проявления экзотизма – уже прочувствованные или еще нет – по порядку, страница за страницей, описать их в жанре поэтической прозы, более-менее ритмизованной… Но что это будет? Оттиски «впечатлений» путешественника? Отнюдь! Их в избытке поставляет читателю Лоти. И Сен-Поль[5] преуспел бы в этом, пустись он исследовать далекие земли. Поль Клодель показал Дальний Восток так, как я в юные годы мечтал показать Таити: это было новое ви́дение, облеченное в символистскую форму. Я же интуитивно сформулировал нечто совсем иное. Именно от этой точки мне и следует стартовать, чтобы в конце пути вернуться в нее же (впрочем, посмотрим, куда заведут меня мои размышления).
Итак, ни Лоти, ни Сен-Поль-Ру, ни Клодель. Будет нечто иное. Отличное от них. Истинная идея
Да, Киплинг, кажется, проделал нечто подобное, показав человеческое дитя глазами диких зверей, а затем повторил этот прием с кораблем и локомотивом[7] (правда, лишь отчасти, поскольку экзотизма там уже не было). Но идея всё та же: поначалу неявно и неосознанно проявляется экзотизм второго уровня, перенесенный на мир «вещей», то есть на «внешний мир», на объект во всём его единстве, – вот основа подхода, который я теперь считаю
Однако метафизически бесспорным является только один подход – абсолютный субъективизм. А что касается
Начать с описания
Далее, в соответствии с изложенным ниже планом, представить размышления в виде серии коротких эссе с четкими определениями. Цитат будет совсем немного – это ведь не литературная критика.
Затем, следуя индуистскому приему, постепенно расширять понятие «Экзотизма»[8], аналогично тому, как это было проделано с «боваризмом»[9]:
– на
– на историю. На прошлое или грядущее. Отчаянно бежать от жалкого настоящего;
– на Всё. Универсальный Экзотизм. Способность
Противопоставить Экзотизм вкусу Индивидуализма. Сделать его движущей силой, благодатной почвой для размышлений, прекрасным зрелищем.
I
Определение префикса
Итак, Экзотизм в отношении времени
пространства
Прошлое: исторический Экзотизм
Экзотизм (хроники).
в отношении Настоящее: не существует
времени по определению.
Будущее: экзотизм воображаемого.
Например, Г. Уэллс[10].
Механизм Экзотизма будущего:
разрыв привычных ассоциаций
и их пересоздание
при определенном типе мышления,
см. понятие «будущего»
у Метерлинка[11]. Уэллс и его
предвидение будущего.
Экзотизм в отношении пространства: именно этот аспект
II
Вернуться к теме
a) этиология. Причина возникновения – несоответствие среде;
b) развитие. Краткость – ощущение экзотизма пространства исчезает по мере адаптации
к среде;
c) практическое применение в:
– музыке;
– пластических искусствах;
первичной
– литературе ‹
вторичной
Расстройства ощущения Экзотизма. Его отсутствие = дежавю[12]. Его развитие на протяжении разных эпох вплоть до наших дней и далее.
Плотные, ритмизованные, вымеренные, как строки сонета, прозаические фрагменты не смогут выразить отношение воспринимающего «я»… наоборот, это обращение среды к путешественнику, Экзотического – к экзоту, который в нее проникает, атакует, пробуждает и тревожит. А следовательно, в повествовании будет преобладать обращение «ты». Форму еще предстоит найти: поэтичная, почти рифмованная (баллада, рондель, сонет).
Начать следует с расчистки поля. Надо выкинуть за борт всё замшелое и пошлое, чем набито понятие «экзотизм». Содрать с него мишуру вроде кокосовых пальм и верблюдов, колониальных шлемов, черной кожи и желтого солнца, а заодно очиститься от тех, кто так охотно эти образы насаждал. Долой Боннетенов и Ажальберов16, путешествия, организованные агентствами[16] Томаса Кука, долой суетливых и галдящих туристов… Работа, достойная самого Геркулеса! Настоящие авгиевы конюшни!
Затем следует очистить слово «экзотизм» от стойких ассоциаций с тропиками и далекими в смысле географии направлениями. Экзотизм существует не только в пространственном, но и во временнóм измерении.
Отсюда сразу переходим к определению ощущения Экзотизма, в основе которого лежит понятие иного, – способность воспринимать Разнообразие, познавать отличное от тебя самого. Экзотизм – это способность постичь Другого.
Таким образом, последовательно сужая и уплотняя весьма обширное на первый взгляд понятие (которое, как казалось ранее, способно вместить в себя весь белый свет и все миры), очищая его от наслоившейся накипи и пены, от пятен и плесени, налипших в процессе столь долгого употребления бесчисленным множеством беспринципных ртов и рук и всё теми же туристами, получим в результате ясно сформулированную живую идею, а затем позволим ей вновь обрести плоть и, подобно зерну, на сей раз чистому, свободно и счастливо расти и развиваться – без помех, но и без излишеств; и пусть это очищенное понятие, расширяясь, вберет в себя все богатства, постигаемые как на уровне чувств, так и умом; насытившись, оно, в свою очередь, оживит и преобразит всё вокруг.
Такой подход свободного и безграничного распространения какой-либо доктрины на все сферы присущ индийской традиции мысли. У индусов всякий частный принцип немедленно стремится стать универсальным (см. «Будду» Ольденберга[17]).
Чтобы не было соблазна изменить самому себе, я не должен оставить в этом эссе никаких лакун, никаких упущений. В отличие от Монтескьё[18], мне не следует останавливаться лишь на «побуждении людей думать самим», – предмет моего исследования должен быть полностью исчерпан, дабы уже невозможно было ничего прибавить к пониманию Разнообразия, поскольку все потенциальные смыслы мною уже будут описаны.
Теории, близкие к моей, надлежит рассмотреть, классифицировать, а затем принять или отвергнуть: закон Представления Шопенгауэра – «всякий объект предполагает субъект»; закон боваризма Жюля де Готье – «всякое осознающее себя существо осознает себя другим, не тем, кто он есть». Отсюда вытекает утверждение: в момент, когда я постигаю Другого, мое восприятие обретает полноту. В этом заключается суть экзотизма.
Кинтон[19] говорил мне, что все возможные истины присутствуют в природе, и мы лишь отыскиваем в ней ту, что присуща именно нам. Англичанин Дарвин нашел истину в законе борьбы за существование. Француз Кинтон невольно склоняется теперь к нравственному инстинкту.
Есть на свете прирожденные путешественники – экзоты, они способны за предательски бесстрастными, сухими словами и фразами распознать те незабываемые моменты, о каких я уже говорил: моменты Экзотизма. Они-то поймут, что в моих последующих рассуждениях, которые не нарушают двух главных вышеозначенных законов, охватывающих всё мироздание, описывается истинная суть игры этих законов: упоение субъекта от постижения своего объекта, осознание Другого и, наконец, ощущение Разнообразия. Полагаю, невозможно изобрести какое-то иное определение. Я питаю надежду на то, что прирожденные путешественники могут ощущать этот вкус явственнее и полнее, и что свобода их «я» безгранична – для них-то я и пишу.
Продолжим серией кратких эссе, фиксирующих спонтанное «развертывание» понятия Разнообразия на различные аспекты.
I
Ощущать Различие способны лишь те, кто обладает мощной Индивидуальностью.
Из закона, который гласит, что всякий мыслящий субъект предполагает объект, следует: понятие Различия подразумевает индивидуалистическую точку отсчета.
Именно индивидуалисты способны в полной мере насладиться восхитительным ощущением от полного осознания того, чем они являются и чем не являются.
Таким образом, экзотизм – это не калейдоскопические впечатления туриста или праздного наблюдателя, но живая, заинтересованная реакция сильной индивидуальности, сталкивающейся с неким объектом, различие с которым эта индивидуальность принимает и смакует. Восприятия Экзотизма и Индивидуализма
Экзотизм – это не умение приспосабливаться и не доведенная до совершенства способность постигать всё, что находится вовне, а непосредственное и острое восприятие вечной непостижимости.
Итак, мы исходим из признания
Здесь уместно было бы задаться вопросом: ведет ли развитие способности воспринимать Разнообразие к развитию личности или, наоборот, умаляет ее? Лишает ее чего-либо или же делает многограннее? Нет сомнений в том, что это неиссякаемый источник обогащения в масштабах Универсума. Клуар верно написал: «Натурализм не есть ни уничижение, ни распыление человеческой личности, ни торжество природы над ней, это расширяющаяся власть духа над миром»[20].
II
Это наш первый опыт экзотизма. Внешний мир по определению воспринимается нами как нечто отличное от нас самих. Уклонимся здесь от старых споров о реальности вещей. Да и какая разница, реальны они или нет, раз вызывают в нас чувственный отклик! Ощущение природы появилось у человека только тогда, когда он начал осознавать себя отдельно от нее. А до этого он долгое время воспринимал ее как себе подобное существо, наделял человеческими переживаниями и поступками. Можно ли сказать, что Веды чувствовали природу? Нет! Они одушевляли ее, руководствуясь собственными прихотями. Известно, что древние греки природу по-настоящему не знали и что оставшиеся дикие племена, по большей части не знают ее и теперь. Образ природы как неантропоморфной сущности, исполинской, слепой, вечной – не сверхчеловеческой, а внечеловеческой, из которой, однако, происходит всё человеческое, – это «экзотическое» восприятие природы появилось лишь с познанием ее сил и законов, столь далеких от сил и законов человечества, что сбитый с толку человек пустился в другую крайность и стал различать мир физический и мир нравственный.
III
Разрыв здесь не столь велик. Вкус экзотизма менее ярок, восприятие более опосредованное и более тревожащее. Тревога тем сильнее, чем «ближе» к нам субъект: каменная глыба пугает, только если приходит в движение или напоминает очертаниями живое существо. Дерево страшно лишь тогда, когда похоже на призрака.
IV
Почти того же рода. Однако это единственный тип экзотизма, который признаёт литература. (Отбросим сразу надуманное различие между умными людьми и глупцами. Нет никакого Экзотизма по отношению к
Многочисленные примеры опошления Экзотизма. – Его высшие степени: «заметки о путешествии», «впечатления» и тому подобное.
V
На противоположном конце шкалы: непосредственное
VI
Расширение тезиса о
VII
Столкновение различных нравственных укладов и впечатляющие драмы и агонии этносов, которые за этими столкновениями следуют.
VIII
Усовершенствование условий путешествий и вытекающие отсюда угрозы для сохранения вкуса экзотизма.
Поскольку ощущение Разнообразия – продукт усилий человеческого разума, то повсеместное распространение туристических агентств Кука, пароходов, аэропланов и т. п. ему ничем не грозит.
Возможно, установится некий баланс: те немногие, которые еще будут способны ощущать Разнообразие, смогут уравновесить собой ширящиеся толпы бесцеремонных туристов. (См. статью Луи Бертрана в
IX
Внеземной Экзотизм. – Марсианские и иные миры.
[На полях]
X
Межчувственный Экзотизм: конструирование мира, отличного от нашего, в котором будет преобладать одно из чувств (звуковой мир, обонятельный мир и т. д.) или же где пространство будет иметь иные свойства (четыре измерения, например).
XI
Экзотизм времени. – Взгляд, обращенный назад, – история. – Бегство от презренного и пошлого настоящего. – Иные места и иные времена.
XII
Будущее. – Пред-стоящее.
XIII
В конце концов, сформулированное понятие Экзотизма, способ ви́дения окружающего мира, отношение субъекта к объекту распространяются на всякую мысль, и человек мыслящий, следующий индуистскому подходу, оказывается лицом к лицу с самим собой. (Переход от универсального Экзотизма к Экзотизму сущностному. – Таким образом, я определенно опираюсь на идеи Жюля де Готье.) И в этот момент человек понимает, что, осознавая себя, он может представлять себя только другим, т. е. тем, кем он не является. – И он наслаждается собственным Разнообразием.
Мой замысел заключается в том, чтобы сформулировать ключевую идею, которую возможно будет распространить на весь универсум.
«Мудрец <..> осознаёт, что едва не принял некое отдельное ощущение за объективный принцип и что какое-то мгновение считал
Для меня же эстетический принцип познания мира заключается в моей способности чувствовать и ощущать разнообразие. Я знаю, откуда этот принцип происходит, – из меня самого. Я знаю, что он не более, но и не менее истинный, чем любой другой. Я лишь полагаю, что именно мне суждено было его выявить и таким образом исполнить свое предназначение. «Увидеть мир, а затем изложить свое ви́дение мира». Я увидел мир в его разнообразии. И теперь хочу дать возможность почувствовать его вкус другим.
За первичным Экзотизмом – между объектом и субъектом – следует Экзотизм между физическим и психическим мирами.
«Вслед за господином Тэном[27] можно выделить и противопоставить друг другу два мира, которые, вероятно, находятся между собой в отношениях причины и следствия, но точку их соприкосновения и способ взаимосвязи уловить невозможно, так что приходится считать их несводимыми друг к другу. Таково отношение между внутренним психическим миром, данным нам через непосредственное внутреннее ощущение, состоящее из совокупности чувств, образов, идей, и миром физиологическим и физическим, который сводится к первому, поскольку дан нам опосредованно, через психический, чувственный мир. Этот мир внешний по отношению к нам самим. Он состоит из явлений, вызывающих реакцию в психическом мире, выраженную в колебаниях нервных центров, вследствие чего картина полностью меняется: физиологический мир исчезает, и в поле сознания вторгается мир психический со своей свитой образов и мыслей. И хотя колебания импульсов в нервных центрах происходят у человека, находящегося в сознательном состоянии, а рожденный сознанием образ, в свою очередь, предполагает нервные колебания, мы не улавливаем никакой связи между этим колебанием и ощущением, они для нас явления разного порядка. Таким образом, с точки зрения современного понимания и даже с точки зрения античной метафизики, все наши знания о мире по-прежнему сводятся к нашим собственным ощущениям от него, и нам неведомо, какая существует связь между этими ощущениями и внешними объектами, воспринимаемыми в определенной их интерпретации, которая является результатом колебаний нервных центров»[28].
Моя способность чувствовать Разнообразие и осознавать его красоту приводит меня к категорическому неприятию всех тех, кто пытается его ослабить (в идеях и формах) или отрицать, выстраивая наводящие тоску обобщения, – Шюре, временами Пеладан[29], теософы и многие оккультисты…
Не менее губительны и действия других – псевдоэкзотов вроде Лоти или туристов. Я называю их сутенерами, торгующими ощущением Разнообразия.
Противоречие между разнообразием человеческих рас, экзотизмом рас и законом постоянства разума[30].
Приводя конкретные примеры в своих рассуждениях, я буду воздерживаться от цитирования трудов писателей. Когда философствуешь с помощью слов, удобнее всего искать поддержку в образах, созданных мастерами слова, опираться именно на их высказывания. Но это было бы такой же ошибкой, как если бы литератор избрал темой своих произведений исключительно внутренний мир собратьев по перу или же художник решил рисовать только виды собственной мастерской.
Следует различать ощущение природы, «возникшее в тот момент, когда человек сумел осознать ее как нечто отличное от себя самого», и Экзотизм «внешнего мира», который, возможно, следовало бы рассмотреть в предыдущей главе, чтобы не повторяться здесь, а также в заключительной главе, посвященной объекту и субъекту.
В сущности, это эссе об «ощущении природы», над которым я размышляю уже давно и вот теперь снова к нему обращаюсь. Сама обыденность объекта исследования станет тем пробным камнем, что сможет (или же нет) проявить и зафиксировать новизну подхода, право на существование моего ви́дения. Если это ви́дение заставит заново сиять давно поблекшие мысли, разлитые в произведениях Руссо, Жорж Санд и других, значит, оно действительно чего-то стоит. Мне даже доставляет удовольствие испытать мой подход на столь непритязательных материях.
Если же ничего нового в итоге не родится, читатель закроет книгу. Значит, мой замысел не удался, значит, я не обладаю способностью ощущать Разнообразие или читатель окажется неспособным это ощущение ухватить.
Существует любопытное противопоставление между «ощущением природы» и «жизнью на природе». Мы наблюдаем, чувствуем природу, наслаждаемся ею с огромным эстетическим удовольствием, поскольку в некоторой степени от нее отстранились, обособились. Этот факт обретает особую значимость в моей концепции, если я заменяю понятие «чувствование» понятием «Экзотизм»: Экзотизм природы существует лишь в том случае, если индивид воспринимает ее отличной от себя самого.
Анри Клуар в своей статье «Морис де Герен и чувство Природы» отмечает[33]: «Нередко указывают на то, что острое чувственное восприятие природы проявляется у цивилизаций на довольно позднем этапе развития. Не исследуя здесь первопричин этого феномена и рассматривая только его
Клуар очень четко описывает отличие Мориса де Герена от чистых классиков и романтиков: будучи по стилю классиком, он разрабатывает излюбленную тему романтизма. «И вот перед нами писатель, принадлежащий к той эпохе, которая сделала чувственное восприятие природы главным и самостоятельным предметом литературного творчества, однако он остается при этом верен великим основам нашей словесности и даже открыл новый аспект западного классицизма».
Морис де Герен являет нам прекрасный пример Экзотизма природы, из которого я намереваюсь вывести Экзотизм этносов и Экзотизм нравов: сперва в полной мере напитаться ими, а затем извлечь из себя и описать их
Морис де Герен, по сути, описал Экзотизм природы в той же степени интенсивности, в какой я попытался описать Экзотизм этносов в «Беспамятных». Тогда как Шатобриан (в части природы и этноса), Виктор Гюго (в части природы) и Жорж Санд (в части природы!) только и делали, что размывали объект, и в этой разбавленной смеси растворялся восхитительный вкус Разнообразия!
Между Гереном[35] и «Беспамятными» есть пересечения даже в форме изложения: повествование у него идет от «лица» кентавра, «по-кентаврийски» (в моем случае – по-маорийски). Подобно тому, как мой Терий с жалостью говорит об «этих бледных людях с такими смешными руками», кентавр презирает человека, «в наказание превращенного богами из кентавра в двуногое существо и обреченного с тех пор влачить такое жалкое существование». Вот она, «встряска экзотизма», переворачивающая человеческие ценности!
Клуар совершенно справедливо замечает: «Гюго <..> хотел возвыситься над повседневностью и обрести некоторые черты великого Пана, но добился лишь излишней напыщенности. Что касается Ламартина, который в своих пространных описаниях не создал ни одного сколько-нибудь законченного образа, о природе он говорил лишь в связи с предчувствием Бога (другие видели в ней рассеянные «частицы душ», парящие над ликом мира). Наконец, Шатобриан, соединивший лирику Руссо с яркими описаниями Бернардена де Сен-Пьера[36], одушевляет и очеловечивает прекрасные пейзажи и даже сам отходит на задний план, дабы они выступили вперед, свободно развернулись и зажили самостоятельно: Верховное существо[37] начинает собирать воедино свои разрозненные силы, и вспоминаются грандиозные образы Андре Шенье (вечный океан, где клокочет жизнь)… Но именно Герен выразил Природу в ее полноте и единстве, уловил дыхание этого вселенского существа, которое до него проявлялось, да и то лишь отчасти, у Гёте, он смог показать таинственную жизнь гигантского организма, ставшего окончательным и абсолютным фактом, – высшим божеством».
Мне бы хотелось, чтобы всё, что Клуар говорит об ощущении (т. е. об Экзотизме) природы у Мориса де Герена, можно было сказать и о моих попытках выразить Экзотизм этносов! Продолжим параллель: «Она [природа] всё же слишком прекрасна, а он слишком страстен, чтобы, несмотря на столь совершенный союз, она не терзала бы его своей таинственностью. Разве не приходит в отчаяние любовник, когда осознает, сколько мгновений с объектом его страсти могло бы всецело принадлежать ему, однако они ускользают из-за
«Такие литературные нарциссы, как Шатобриан, Сенанкур или Амьель[39], окрашивали героев своих произведений в оттенки собственного „я“. А Кентавр, напротив, предстает как самостоятельное, объективное создание. Эта небольшая, но столь выразительная поэма обладает прочностью бронзы»[40]. – Почти дословное повторение того, что я говорил и о своей прозе, о том, какой я хотел бы ее видеть: подобной прочной, отполированной бронзе.
«Герен, несмотря на очевидные отличия от Руссо, Вертера [у Гёте], Сенанкура и Рене [у Шатобриана], в то же время находится в одном с ними поле. Он осуществляет весьма точный и полный синтез[41] множества порожденных ими рассуждений». Еще до того, как прочесть эти строки, я и сам размышлял в подобном направлении: моя концепция экзотизма имеет некоторую общность с «синтетической» живописью, тогда как искусство Лоти вызывает ассоциации с моментальными набросками импрессионистов.
О, мне придется выписать и следующий фрагмент из Клуара! Это его эссе одновременно и обкрадывает меня, и обогащает, предоставляя восхитительный пример Экзотизма Природы. Теперь мне придется приложить все усилия, чтобы продвинуться дальше него. Во всяком случае, решительно проанализировать весь его текст с точки зрения экзотизма.
«Важнейшая отличительная черта Мориса де Герена – объективность. Эта объективность усиливает всякое чувство, так как придет ему твердости, надежности, делает его непреходящим. <
Вполне вероятно, что одной из характерных черт экзота является
И вот еще тезис Клуара, который мне хотелось бы применить к «Беспамятным», заменив «природу» на «расу маори»: «Если ритм фраз вызывает восхищение, то следует заметить, что это справедливое вознаграждение за подчинение природе, постигнутой во всей ее полноте. Каждая из этих фраз призвана, скажем так, проявить тот или иной аспект, отношение или действие, которые и составляют эту полноту, или, по крайней мере, обозначить, в какой степени они остаются от нее отдалены».
Прояснение понятий «колонист», «колониальный чиновник». – Они никоим образом не могут считаться экзотами! Первый появляется вместе с возникновением «заморской» торговли. Для него Разнообразие существует лишь как возможность жульничать при сделках с туземцами. Что до второго, то сама идея централизованной администрации, общих для всех законов, которые он
Именно поэтому «колониальная» литература не является полем для Экзотизма.
Парадоксальным образом такая мысль родилась в процессе чтения восторженных «колонизаторов» Леблонов («Вади»[42]). Полагаю, они пропагандируют политику ассимиляции, как они это называют.
Различие между видами искусств: свойства, присущие только музыке, только живописи и т. д. – противоположность синестезии. – Палинодия. – Отречение от моих синестезий[43].
Запретить себе на какое-то время любые сравнения между различными видами искусства. Не пытаться увязать нестилизованный реализм музыки Мусоргского с пренебрежением реализмом и обязательной стилизацией в живописи. – Возможно, удастся нащупать какую-то переходную, срединную позицию.
Экзотизм противоположных полов.
Два разнонаправленных устремления: отчаянный поиск мистической чистоты через «гюисмансовский» порок и движение от порока к призрачной чистоте – не пример ли это игры двух противоположностей? Те, кто превратил зов плоти в предписанную «для укрепления здоровья» необходимость, всё проиграли, получив взамен лишь ту размеренную однородность, в которой угасает вкус Разнообразия.
Нелогичность выводов Лафкадио Хёрна[44], который на примере муравьев утверждает, что если бы люди не были разделены на два противоположных пола, то продолжительность их жизни была бы выше. При этом он стоит на позициях христианина: «Наивысшая сила, очевидно, есть сила, рожденная бескорыстием».
Даже в философии сама тема размышлений, суть отдельно взятых идей менее важны, чем их последовательность, драматургия их сцепки друг с другом и разворачивания, то есть их игра. Философствование есть не что иное, как игра идей; точно так же живопись – это торжество игры линий и красок. Ткань идей в философии подобна фактуре музыкального или живописного полотна.
Для того чтобы уравновесить свою осознанно «захватническую» стратегию, я принимаю во внимание существование в реальности понятий-противоположностей и тех, кто эти понятия разрабатывает! Однако важно не обременять себя прямыми оппонентами, иначе рискуешь погрузиться с головой в пошлую реальность, позволив ей бесконтрольно заполонить всё вокруг…
Разные заметки.
Экзотизм ребенка. Экзотизм в нем возникает в момент его появления на свет и развивается следующим образом: поначалу для ребенка экзотично всё, до чего он не может дотянуться руками (экзотичное смешивается с понятием таинственного); когда ребенок покидает колыбельку, его экзотизм расширяется до пространства четырех стен; когда он выходит из комнаты, случается резкая перемена, откат. Он включает в поле своего восприятия всё, что находится вовне и жадно живет в огромном мире, ограниченном стенами родительского дома. Для ребенка экзотично всё, чем бы он ни заинтересовался. Следующая резкая перемена происходит позднее, когда, прочитав какой-нибудь рассказ, ребенок вдруг осознает, что всё написанное он сможет однажды
Экзотизм во французской литературе. – Играет немаловажную роль. – Он неизбежен, поскольку сами французы идеи не изобретают. Корнель заимствовал у испанцев, Лафонтен – у Эзопа и народных сказителей, Жильбер де Вуазен[45] для своих приключенческих произведений заимствовал идеи у Брайтхарта и Стивенсона, для фантастических – из
Экзотизм может быть только
отарой, табуном и гуртом)
И ладно, если б это были дикие звери! Но нет, это самые кроткие из всех тварей, их легче легкого пасти, взнуздывать или кастрировать. А случись, что кто-нибудь из них взбрыкнет, – невелика беда,
Откуда они взялись? Неужели это выродившиеся потомки тех самых отважных путешественников прошлого? Вовсе нет! Между ними ничего общего! Те «мигрировали» подальше от наступающей цивилизации, как цинично говорят о находящихся на грани вымирания популяциях животных… Но эти понаглее и поизобретательнее. Так откуда же они взялись? Да это потомки домоседов прежних времен: в эпоху больших скоростей они отправляются в далекие дали, чтобы найти там всё тот же привычный уклад с креслами-качалками, теплым пледом и послеобеденным сном. Но оставим намеки: речь идет о туристах и о том, как от них спасаются.
Их обычаи и нравы. – Перемены, которые они приносят. – Причиняемый ими ущерб. – Мусор и отбросы. – Защитные меры, которые чем дальше, тем всё более серьезные (Нанкин[49]). – Следует изучить это явление в первую очередь применительно к Китаю: что туристы видят в этой стране, в ее природе, реках и горах и что мог увидеть здесь какой-нибудь заезжий репортер при абсолютистском правлении – только крепостные стены.
А есть ведь еще и лжепутешественники. Видя, что они собой представляют и что творят, испытываешь настоящий ужас с точки зрения чистого экзотизма. Это явление заслуживает отдельного рассмотрения. Стоит еще раз вернуться к определению экзотизма. Стада туристов исчисляются тысячами голов. Американцы, высаживающиеся в Бельгии, каждые четверть часа совершают покупок на двадцать две тысячи долларов, то есть тратят сорок франков в секунду (так теперь определяется «хороший вкус»). Но не стоит беспокоиться: истинный Экзотизм и экзотов это не затронет! Заметим, что не так давно подобная ложная тревога была в среде художников, когда появилась фотография, а затем еще и стала цветной. Как соотносятся между собой рукотворные механизмы и чувственное восприятие человека? Первые меняются, второе – незыблемо. И если экзотизм какой-нибудь страны из-за развития туризма действительно сокращается, значит, он был слишком примитивным и поверхностным, такой экзотизм можно оставить туристам на растерзание, укрывшись на более неприступных вершинах.
Изучая эпоху династии Мин, задаешься вопросом: каким образом незадолго до того, как стать «совершенно китайской», эта нация достигла абсолютной, наивысшей красоты. Дело в том, что для некоторых Разнообразие является необходимой пищей, источником красоты, однако на определенном этапе оно начинает размываться, слабеет и больше не воспринимается как нечто иное, цельное, а просто олицетворяет красоту как таковую. – Вышло что-то вроде палинодии, отречения от идеи всей книги.
Эстетический принцип универсальнее принципа эстетики Разнообразия. Вот пример: искусство эпохи Мин в целом обладает более универсальной красотой, чем искусство периода правления императора Канси, – оно менее «фарфоровое» и менее «китайское»[50]. Красота в общем смысле, по всей видимости, как бы поглощает красоту Разнообразия, которая, таким образом, оказывается лишь материалом для красоты, а не осуществившейся красотой.
Качество и количество.
Как утверждает Анри Бувле в предисловии к своему поэтическому сборнику «Царствие земное», никакое различие в качестве не сводится к различию в количестве. Это несколько туманное определение полной однородности в отношении «царствия идей» представляется мне ложным или несостоятельным.
Ощущение Экзотизма усиливает личность, обогащает ее, а не подавляет. – Разница в способностях воспринимать разнообразие. Обладающие способностью им наслаждаться видят в этом источник силы, роста, насыщения. Ощущение разнообразия подавляет все другие. А если оно подавляет и личность, то насколько же слаба была эта личность или вовсе не обладала способностью к подлинному экзотизму.
Из глубин земли своих предков экзот взывает, жаждет, предчувствует иные миры. А становясь обитателем этих миров, заключая их в себе, воссоединяясь с ними, смакуя, он наблюдает, как его родной клочок земли внезапно и во всей своей мощи превращается в Другого. Эта двойная, взаимно уравновешенная игра становится неиссякаемым источником Разнообразия («Советы доброму страннику»[52]).
Вот прекрасный пример: Жюль Буасьер, провансалец, фелибр[53], сочинил свои лучшие стихи на языке фелибров, живя в Ханое. А Гоген незадолго до смерти писал озаренную бледно-розовым светом бретонскую колокольню под снегом[54]. Буасьер позволил созреть своему дивному провансальскому плоду под солнцем тропиков. Это красота обогащенная, перемешанная, но упорядоченная. Разве не смехотворно стремление держаться за свою почву, не желая впитать ничего другого? Допустим, на чужой земле мы не находим привычной нам питательной среды, но разве нет в ней собственных живительных соков? Разве всё, что пьется или вдыхается, не предназначено для того, чтобы стать костями или мускулами? И не стоит забывать про игру идей. Настоящая пища есть повсюду. А вот чего недостает – так это настоящих аппетитов.
Буасьер, громогласно возвещавший о cвоем скором отплытии, когда уже стоял на корабле, отправлявшемся из его родной гавани в Азию, обратил свой взор назад и затосковал о Фелибриже и о милых сердцу горизонтах:
«…
(«…Мне снятся фелибры…»)
Такова сущность этих славных творцов Разнообразия – они поворачиваются лицом то к одной его стороне, то к другой. И так без остановки. Иначе – крах, гибель. Разнообразие неизменно возрождается; ты раскрываешь свои объятья ему навстречу, а оно вдруг оказывается позади тебя. Так, находясь в Индокитае, Буасьер напишет стихотворения «Будда», «Кладбище в Аннаме» и др. В девяносто шестом, за год до смерти, появятся его восхитительные строки, наполненные экзотизмом, направленным в обратную сторону:
Истинный Экзотизм – удел вовсе не «экзотических» романистов, а больших художников. В языке Нолли[55] или Леблона подлинного экзотизма нет. Но как много его в произведениях Анатоля Франса, Мориса де Герена, есть он и у Буасьера. Литература экзотизма – это не заметки путешествующих на пароходах, не Клод Фаррер[56] и ему подобные. А вот Киплинг, Ле Руа…[57]
«По моему мнению, среди всех современных авторов лишь один сумел найти язык, на котором можно говорить о древних временах, – это Морис де Герен».
Пожалуй, мой стиль – единственный в своем роде. К примеру, «Ксипехузов»[58] можно было бы противопоставить моим «Беспамятным», но текст этот подпорчен оборотами, вроде: «Шел тысячный год младенчества народов». Ну и что это еще за «великая
В целом «Ксипехузам» недостает тщательной проработки стиля, плотности мысли и, самое главное, экзотизма. Та форма экзотизма, которую выработал я, отличается большей сдержанностью, отточенностью, возвышенностью, цельностью, гармонией.
Географический экзотизм. – Разочарование в концепции сферического устройства мира и отказ от нее в пользу представления о Земле как о плоскости.
Косьма Индикоплов, греческий монах, в юности – мореплаватель, писал (резюмируя знания VI века): «Страна, где делают шелк, – самая отдаленная, она расположена за Индией, по ту сторону от острова Тапробана[59]. Именуется она Циница (Китай). С востока омывается океаном. Ученые мужи Индии утверждают, что если провести линию от этой страны до Империи, то она пройдет через Персию и поделит мир надвое. Путь из Циницы по суше через Персию гораздо короче, чем путь морем. За переделами же страны Циница нет ни судоходства, ни населенных людьми земель… Тапробана – это центральный рынок мира. Корабли из Индии, Персии, Эфиопии, Циницы доставляют туда свои товары: шелк, агаровое дерево, гвоздичную пряность, сандал, перец и прочее». (
Если находишься на сфере, то, когда удаляешься от какой-либо точки, одновременно к этой же точке приближаешься! Сфера – это Однообразие. Экзотизм полюсов – фикция. Разве что он присутствует в центре Земли – там, где нет силы притяжения.
Вот когда начался туризм! Как только мир узнал, что Земля – это шар. «Туризм» – понятие, вмещающее в себя всё, что связано с пошлым стремлением к «экзотике». Это же относится и к другим словам из лексикона путешественников. – Следует подумать над ними с позиции моего истинного экзотизма: «ностальгия», «расставание с родной гаванью», морские термины.
Не стану скрывать, я не сомневаюсь, что большинство читателей моя книга разочарует. Несмотря на «экзотическое» название, в ней не будет тропиков с кокосовыми пальмами, колоний с негритянскими рабами, верблюдов, кораблей, гигантских волн, ароматов и пряностей, «заколдованных островов»[64], восстаний туземцев, небытия и смерти, цветных страданий, желтых идей, всех тех «странностей» и нелепиц, с которыми у обывателя ассоциируется слово «экзотизм». И уж тем более там не будет тех, кто эти ассоциации создавал, раздувал это понятие и, таким образом, его скомпрометировал. А раздулось оно до такой степени, что вот-вот треснет по швам, лопнет, выплеснув всё наружу, и превратится в пустышку. Было бы разумно не использовать такой спорный термин, перегруженный разнообразными значениями, и выковать другой – насильственным образом наделить какое-нибудь слово новыми смыслами. Но я предпочел рискнуть и оставить именно это, мне показалось, что оно еще способно выстоять, несмотря на дурное употребление, и если его хорошенько отчистить, то можно вернуть ему первоначальное значение и ценность. Смею надеяться, что таким – обновленным – оно обретет свойство неологизма, но совершенно естественного, не вызывающего отторжения своей резкостью и излишней острото́й. Из моих объяснений должно быть абсолютно ясно, что Экзотизм для меня – вполне определенное и емкое понятие, обозначающее нашу способность ощущать Разнообразие.
Важно также пояснить, что эта книга – не законченное утверждение, а поиск. Я пишу ее не для того, чтобы перенести на бумагу уже сложившиеся соображения, а чтобы помочь самому себе правильно размышлять – в том смысле, как я это понимаю, то есть приведя в действие всю человеческую триаду: мышление, чувствование и действие. В финале, в последней главе, неотвратимо встанет тревожный вопрос о деградации Экзотизма. Я пишу это сейчас, чтобы ободрить самого себя, чтобы хватило духу признать его существование (хотя я не знаю наверняка, к какому выводу в итоге приду). Если бы я считал, что Экзотизм в масштабах всего мира – величина постоянная или увеличивающаяся, я был бы очень доволен и сперва насладился бы им сам, а затем описал свое ощущение, чтобы другие тоже могли наслаждаться. Однако сегодня, в момент работы над этим предисловием, я совершенно честно признаюсь, что не могу однозначно утверждать, растет ли доля экзотизма в мире или сокращается. Именно поэтому я разворачиваю свои размышления в определенном порядке, выстраивая между ними логические связи. Пусть потом придется пересмотреть ответ, как бы он мне ни нравился, и даже отринуть его, если он окажется разочаровывающим.
И не должно быть никакого соблазна добраться до финала напрямую, одним прыжком перескочив все ведущие к ответу ступени. Это лишило бы всякой ценности не только ответ, но и сам поставленный вопрос. Экзотизм не вспыхивает мгновенно, сам по себе. Надо уметь его вызвать, а затем позволить ему постепенно охватить вас целиком.
[На полях]
[На полях]
[На полях]
Перечитываю свои первые заметки. Бернарден де Сен-Пьер! Прочитал его только здесь, в Тяньцзине, семь лет спустя. Возможно, упомянул его тогда из презрения к приторности его прозы. А Лоти? – Я уже продвинулся дальше него.
«Цитат приводить как можно меньше». – О, ни одной! Никаких цитат! А вот это хорошая мысль: «сформулировать доводы к существованию параллелизма между временнóй дистанцией (Историзм) и дистанцией пространственной (Экзотизм)». «Андре Жид говорит, что понятие „эпоха“ равнозначно понятию „отечество“». – «Да, сударь, эпоха важна… и как мне не восхищаться эпохой, в которой я живу… Да, я хочу, чтобы мне позволили любить мою эпоху так же, как Баррес любит Лотарингию, свою родину… Просто поймите, эпоха, как и Родина…»[66] – В общем, ни особой ностальгии, ни стремления к чему-то иному. Существует лишь непосредственная радость от жизни в свою эпоху в сопоставлении с другими. И постоянное укрепление индивидуализма.
Остро чувствуя Китай, я никогда при этом не хотел быть китайцем. Ощущая глубокую связь с ведийской эрой, никогда не сожалел, что не родился пастухом три тысячи лет назад. Моя отправная точка – старая добрая реальность, то, что существует сейчас, – и Отечество, и Эпоха.
Надо вернуться к идее из первой заметки рассмотреть все чувства с точки зрения экзотизма, а также экзотизм чувств между собой (Экзотизм между различными искусствами).
Экзотизм противоположного пола – уже был рассмотрен.
Следует уклониться от сотрудничества с Пьером Ришаром[67], впрочем, он и сам проигнорировал такую возможность.
Если какой-нибудь читатель, по случайности, и добрался вместе со мной до этого места, то пусть оставит меня здесь, в этой самой точке. Не ровен час, перехватит вдруг дыхание, сведет судорогой мышцы или еще что случится из-за недостаточной физической подготовки. Ведь мы подошли к труднодоступным вершинам, где воздух разрежен и преобладают ледники. В начале пути я дал обещание дойти до конца, но никто другой этим обещанием не связан.
До сих пор у нас было надежное снабжение провизией в виде чувств и ощущений – раз за разом всё более жарких и острых. А на этом месте они иссякают, от них останется лишь отблеск – бледный и бесплотный. Но я бросил самому себе вызов и должен двигаться дальше.
Итак, в этом месте происходит схватывание субъектом объекта почти во всей его полноте. Но объект, очевидно, не исчезает. Более того, мы знаем, что он никогда не исчезнет. И вот перед нами проявление Различия, но разглядеть его еще трудно; всё происходит внутри сознания. Это проявление антиномий.
Доверившись словам, начинаешь видеть, насколько ярко обнаруживает себя экзотизм в антиномиях. Понятия не просто различаются, но прямо противостоят друг другу! Если вкус экзотизма ощущается тем острее, чем больше степеней различия, то что может быть сладостнее, чем противоборство непримиримых начал, вечное столкновение противоположностей? Но если вдуматься: какая сухая и бесчувственная категоричность – белое или черное, черное или белое.
[Проанализируем. Способность ощущать Разнообразие, следует это пояснить, состоит из двух фаз, одна из которых сводима к другой. В первой фазе один из дивергентных элементов – это мы сами. Во второй – мы констатируем различия между двумя частями объекта. Чтобы вторая фаза приводила к ощущению экзотизма, она должна быть сведена к первой: субъект сливается с объектом и на какое-то время отождествляет себя с одной из его частей, и между разными частями вспыхивает чувство Разнообразия. Без этого экзотизма не возникнет. Сама по себе констатация субъектом того, что объект не гомогенен, а является совокупностью различных элементов, не приводит к вспышке чувства разнообразия, а представляет собой простейшую мыслительную операцию, вроде арифметического сложения или библиотечной каталогизации. Всё это азы весьма уважаемых наук, но это не Экзотизм.]
Итак, столкнувшись с антиномиями, с диаметральными противоположностями, Рассудок должен будет принять ту или иную сторону. Но возможно ли это? Добро или Зло? Непрерывность или Дискретность? И так далее… Выбор труден. Бросать жребий? Но в этом случае результат окажется неубедительным. Наблюдающий не будет склоняться ни к одному, ни к другому. Экзотизма не возникнет.
И тогда он, вероятно, займет позицию созерцателя. Но от этой позиции веет мертвечиной. Радость, какую называют абсолютной, столь же тяжела, сколь и муки вечного проклятия. Я видел ребенка, который расплакался от страха, услышав возвышенное описание вечной, застывшей, абсолютной радости рая. Ад пугал его меньше.
[Или иначе: чувствующий субъект, достигнув этих высоких ледяных вершин, удовольствуется тем, что будет переводить взгляд с одной из них на другую, не испытывая истинного наслаждения ни от красоты, ни от ликования мускулов. – См.: Сила и новизна образов мускульных усилий у Клоделя. – Это пробуждение нового ощущения от телесных усилий.]
В завершение главы, с некоторой долей иронии, следует противопоставить этим выхолощенным, лишенным экзотизма философским рассуждениям закон сущностного боваризма, который, возможно, станет единственной цитатой в книге. – Если цитировать, то только Жюля де Готье. «И он наслаждается [вновь обретенным] разнообразием».
Наряду с «состоянием познания» необходимо говорить о состоянии
Оценка и коллекционирование. – Коллекционировать предметы, которые пусть и незначительно, но различаются между собой, означает также воздавать должное Разнообразию (пусть и слишком прямолинейно). Заурядный коллекционер полагает, что принцип собирательства состоит в подборе схожих или близких по смыслу предметов… Какое заблуждение! Весь интерес именно в Разнообразии. Чем тоньше и неуловимее различия, тем больше обостряется чувство Разнообразия. Красный и зеленый? Вовсе нет! Красный и красноватый, красный и бесконечные оттенки красного. Скопление объектов в одном месте облегчает процесс распознавания, выявления их отличий. Всякая выстроенная последовательность, градация или сравнение порождают разнообразие. Разрозненные объекты одного порядка воспринимаются как более-менее схожие, однородные, но собранные вместе, они противопоставляются друг другу или, по крайней мере, «существуют» с тем большей силой, чем богаче и пластичнее материя, их составляющая, чем больше в ней заключено свойств и нюансов.
Я не стремлюсь намеренно множить парадоксы, но признаю их право на существование и даже сам создаю при необходимости. Позитивистская составляющая этой книги, ее основа, отправная точка выражена в чистом отрицании, поскольку прежде всего мне необходимо очистить понятие «Разнообразие», и в особенности понятие «Экзотическое», от всех чересчур позитивистских значений, которыми их до сих пор нагружали. Нужно расчистить пространство, вымести мусор, а затем не просто по новой заполнить некий пустой бурдюк, от которого несет скисшим вином, но порвать и сам бурдюк, чтобы о нем больше не вспоминали. Тогда слово «экзотизм» вновь обретет свою первозданную чистоту и не будет означать ничего другого, кроме ясного и насыщенного чувства Разнообразия.
Отказ от жанра литературной критики. – Я откажусь от цитирования даже в той части, где анализирую самые смачные образчики «тропического экзотизма» – независимо от того, восхищаюсь ли я автором или порицаю его. Цитаты, если они бессистемны и вырваны из контекста, станут лишь случайными вставками в книге, сутью которой является последовательное разворачивание мысли. Обилие цитат я считаю признаком невежества или дурновкусия, а отдельные слова, заимствованные из какого-либо профессионального лексикона (не в рамках цитирования), и вовсе напоминают заплатки. Цитирование, безусловно, имеет право на существование, но только если это прием, на котором построено всё рассуждение, – если это не отдельные заплатки, а элементы законченного узора, наподобие мебельной инкрустации[68]. Позднее, в другом месте, я доведу до ума эти «заготовки» размышлений и проанализирую их с позиции литературной критики. Но сейчас к моей «столярной» работе мне совершенно не хочется привлекать ни заурядных ремесленников, ни искусных художников, которых я и вовсе предпочитаю не препарировать. К тому же далеко не всякая цитата обладает самостоятельной силой. Обычно она затмевает обрамляющий ее текст, вызывая у читателя лишь одно желание: обратиться к исходному произведению и прочесть ее продолжение. Совсем другое дело – аллюзия. Литературная аллюзия – это довольно тонкая, изящная игра ума, в ней присутствует скрытая цитата (иногда – поговорка или крылатая фраза, в частности, в китайской литературе, которую следует отдельно рассмотреть в этом контексте). К такому приему я буду обращаться часто. По крайней мере, это не нарушит звучания моей собственной фразы.
Экзотизм – явление того же порядка, что и боваризм, но его можно считать вторичным по отношению к боваризму, если под последним понимать «созидающую девиацию». Фундаментальный боваризм – это свойство (а я бы назвал это базовой потребностью разума), участвующее в формировании бытия индивида посредством Разнообразия, и само порождающее Разнообразие. А теперь необходимо описать все формы, которые может принимать Разнообразие. Из близости природы этих двух явлений (Экзотизма и боваризма), а возможно, и родства (я пока не знаю), проистекает общность их проявлений. Всё, что Жюль де Готье говорит о боваризме или о созидающей девиации, можно в точности применить и к понятию Разнообразия, а именно: «Роль Разнообразия как формирующего начала для всякой психологической реальности была более или менее четко обозначена всеми великими писателями, драматургами и проч. Историю литературы следует составлять именно с позиции Разнообразия. Такой принцип позволит достичь той степени упорядоченности, ясности и универсальности, какой не смогла пока добиться ни одна система классификации, ибо в основе этой идеи нет ничего случайного, ничего привнесенного извне, наоборот, в силу своей психологической природы она является неотъемлемой частью любого объекта, описываемого в литературном произведении, и потому стоит выше любой последовательности конкретных событий или обстоятельств»[69].
Начать следует с разбора произведений Лафкадио Хёрна, просвещенного путешественника, обосновавшегося в Японии. (Прошу меня простить, что начинаю с покойного.) Необходимо сразу оговориться: мои литературно-критические эссе не требуют глубочайшего знания предмета, в данном случае – Японии, их целью является оценка литературной позиции автора и ничего более.
Деградация Разнообразия. – Вероятно, она действительно происходит. Равносильно тому, как энергия вселенной, или ее энтропия, стремится к максимуму.
Хоть и медленно, но процесс идет. Не связан ли он с ростом могущества человеческой расы? Остается лишь сожалеть о таком. Весьма печально наблюдать за этим процессом и быть его частью. Деградация Разнообразия связана с развитием цивилизации, с открытиями… Мне тридцать пять лет, ровно половина жизни, а на моем веку уже произошло завоевание обоих полюсов Земли; вот-вот закончится строительство Панамского канала – и до Таити можно будет добраться прямым путем из Европы…
Или же это явление космического порядка, связанное с движением Солнечной системы в направлении созвездия Геркулеса, а быть может, со снижением активности самого Солнца? В этом уже меньше человеческого, и в таком случае горевать было бы нелепо.
Так или иначе, приходится констатировать: деградация экзотизма – закономерный ход вещей, связанный с развитием человечества… Но одновременно растет и стремление к распознаванию даже малейших оттенков различий, что, возможно, уравновесит процесс.
Не сомневаюсь, даже уверен, что большинство читателей моя книга разочарует. Несмотря на название, уже несколько скомпрометированное, в ней почти не будет тропиков с кокосовыми и арековыми пальмами, не будет гуаявовых рощ, диковинных цветов и плодов, обезьян с человекоподобными «лицами» и негров с повадками обезьян, не будет никаких гигантских волн, никаких ароматов, никаких пряностей, разве что в прямом смысле – в качестве приправы или, вернее, закуски, подготавливающей к приему более основательной пищи. В ней будут лишь вскользь упомянуты морские путешествия к далеким островам. Цветные слезы в ней прольются, но быстро высохнут. Не найдется в ней места и сетованиям по поводу «несхожестей», наоборот, они будут всячески превозноситься. И самое главное – не будет идти речь ни об управлении колониями, ни о бюджетах. Худшее, что может случиться с этой книгой, – ее разберут по косточкам, извратят смысл (даже если критика окажется благожелательной) и поместят в раздел «колониальной литературы», где она застрянет навеки.
Ведь сегодня словом «экзотизм» принято обозначать всё вышеперечисленное. Это понятие скомпрометировано, раздуто, затаскано, оно вот-вот лопнет, выплеснув наружу всё свое содержимое, и останется лишь пустая оболочка. Мне следовало бы воздержаться от использования столь опасного, двусмысленного слова. Выковать какое-нибудь другое? Но будет ли оно таким же удачным и таким же естественным, как «боваризм» – термин, изобретенный и наполненный смыслом автором, на которого я здесь ссылаюсь и с которым солидаризируюсь, позволит ли заново изобретенное слово развивать мне мою собственную мысль? Я всё же предпочел рискнуть и сохранить слово, найденное в самом начале и показавшееся мне достаточно емким и глубоким, несмотря на затасканность. Я постарался очистить его от всех наслоений настолько тщательно, насколько это возможно, и вернуть ему первоначальную ценность, его истинный вкус. Смею надеяться, что, обновленное таким образом, оно обретет волнующую свежесть неологизма, но без излишней резкости и остроты́. «Экзотизм» в моем понимании (и следует это четко сформулировать) есть не что иное, как универсальная способность чувствовать Разнообразие; в эстетическом плане это проявление того же самого чувства, его развитие, игра, его полное высвобождение – пик его восприятия и, наконец, чистейшая, проникающая в самые глубины красота.
Можно было бы поддаться искушению и отчасти положиться на уже имеющиеся соображения о природе и сущности вещей, в частности, о строении материи. И я поддамся такому искушению. Находясь в этой точке своих рассуждений, я задаюсь вопросом: является ли основа всего сущего однородной или разнородной по своей природе? Ответ на него, как мне представляется, имеет решающее значение. Если в глубинных основах реальности однородность преобладает, то из этого вытекает ее грядущее торжество в чувственном реальном мире: во всём, что мы осязаем, трогаем, постигаем, во что крепко впиваемся зубами и ощущаем всеми рецепторами. И тогда наступит Царство Теплой Однородности – вязкая, гомогенная масса, в которой невозможны ни взлеты, ни падения, и она уже маячит на горизонте в связи с грубым стиранием этнографического разнообразия. Но если, при счастливом стечении обстоятельств, по мере нашего настойчивого углубления в суть вещей будет всё острее проявляться разнородность, тогда еще есть надежда. Хочется верить, что
И вот, выясняется, что материя сама отвечает «да». На какое-то время она становится моей единомышленницей. Однако надо сперва разобраться, что подразумевается под понятием «материя». Что это за «субстанция» – твердая она или нет, делимая или нет, плотная или пустотелая и т. д.? Свое представление о материи я черпаю из современных концепций, которые сформулировали Томсон, Эйнштейн, Сванте Аррениус, В. Оствальд, Жан Перрен, Пьер Вейс и супруги Кюри. Все их открытия, официально запатентованные в разных странах, убеждают меня в том, что материя негомогенна по своей природе. Она имеет «бесконечно» зернистую структуру, и это отрицает строгое применение принципа математической непрерывности по отношению к реальности.
Человека, считающего себя мерилом всех вещей, настигает скорое разочарование. Свое разочарование он называет добродетелью смирения. (То есть превращает его в добродетель.) Человек, считающий себя мерилом всех вещей, желает он того или нет, является художником. Художник создает произведения подобно тому, как человек создает человека. Обращаться к Богу, создавать своего бога – не означает выйти за пределы человека, а лишь выбрать из всех человеческих качеств несколько подчас противоречащих друг другу, как, например, доброта и справедливость, и сотворить из них некое чудовище с разнонаправленными чувствами, наподобие какого-нибудь двенадцатирукого шиваитского идола. Но об экзотизме божественного я рассуждал в другом месте. Теперь я хочу свернуть с этого пути, отойти от рассмотрения стремления к божественному и проложить дорогу к обожествленному Разнообразию, к чудесному, могущественному, вдохновляющему Разнообразию – к Внечеловеческому.
Этап, или, точнее, возвышенный миг, который придает зарождению этого чувства всю полноту, подобную разрешению от бремени, и неимоверную силу всем органам и мускулам, – этот этап есть Сверхчеловеческое. Примем определение, предложенное автором термина, и постулат о том, что человек стремится стать Сверхчеловеком…[73] Однако это лишь накачка всё той же оболочки, а не выход за ее пределы; усиление свойств, а не потрясение от незабываемого столкновения с Разнообразием. Понятие «сверхчеловек», как и само это слово, в основе своей остается относящимся к человеку.
Достичь Внечеловеческого не означает стать бесчеловечным. Внечеловеческое – это не синоним жестокости или варварства, то есть чего-то противоположного человечному, понимаемому как проявление доброты. Всё это по-прежнему качества, присущие человеческим существам. Не будем подражать тому китайцу («с кристально чистой душой»[74]), который наградил одного из величайших мужей своего времени, Ся Цзе, «самого мужественного, самого человечного из всех людей», посмертным именем «Бесчеловечный»[75].
[Итак, в своих умопостроениях я буду использовать цитаты исключительно из собственных текстов. Не столько из тщеславия, сколько для того, чтобы не превращать книгу в некое подобие инкрустации, а это не то же самое, что мозаика. – Мозаика? Пусть так, но не инкрустация. Никаких длинных цитат, максимум в одно-два слова.]
Внечеловеческое – это нечто отличное от человека. Осознать его можно не столько через непосредственное чувственное восприятие, сколько через поиск этого чувства. Не следует его путать с Абсолютом. Его истинное Имя – Другой. А значит, это не Бог, а событие сознания… Это способность мыслить исключительно исходя из существования Другого.
Жертвование – весьма полезная вещь, если хочешь полнее ощутить Разнообразие: в распутстве лишить вдруг себя плотских наслаждений – значит смаковать само распутство; в целомудренном покое превозносить эротические радости. – Монашеские практики – уж монахи-то знали в этом толк.
В случае с Разнообразием жертва всегда будет
Imago Mundi
Это – Первооснова, дальше которой нет Ничего.
Экзотизм. – Его обоснование. – Его универсальность. Я помещаю Экзотизм в центр своего ви́дения мира; я ищу его, стимулирую его восприятие, я его измышляю, когда не могу найти; я открываю его тем, кто достоин его и взыскует, – тем, кто достоин его, но пока о нем не ведает; Экзотизм не есть единственный источник эстетики, но фундаментальный Закон интенсивности
Только через восприятие различия, в Разнообразии, проявляется бытие во всей своей полноте.
а) Мои собственные поиски Экзотизма, первые и наивные, происходили в путешествиях, но воплотились они в чистом творчестве – в «Беспамятных». По
Когда задумывалась эта книга, я был уверен, что просто изложу свой «способ видеть», я планировал всего лишь описывать мир таким, каким его воспринимаю, всеми своими чувствами, во всём его многообразии. Кинтон как-то сказал мне: «Полагаю, каждый из нас в состоянии выразить лишь одну мысль…» И я осознал, что мне предстоит погрузиться в бескрайнее море идей, дабы выудить оттуда ту единственную – и выразить ее. Я считал, что этот путь приведет меня к созданию произведений, которые будут по-настоящему прочувствованы лишь немногими. С этого начался второй период, связанный с Китаем: были написаны «Стелы» и «Картины».
b) Однако некоторые размышления, основанные на общих наблюдениях (связанных с турецкой, китайской и русской революциями, да и с нынешней войной), побуждают меня придать моей теории Экзотизма бо́льшую универсальность. Я бы не хотел, чтобы она уступала по своему охвату «вселенской» концепции католицизма Клоделя, с ее причастностью к морю, к воде, к разуму. И теперь, пребывая в этом своем одиночестве, я понимаю, что моя концепция оказалась гораздо обширнее, чем я предполагал, и что она объемлет (желают они того или нет) всех «людей, моих собратьев»[76] (желаю я того или нет).
Итак, в своих интуитивных поисках Экзотизма я, по сути, искал интенсивность, а значит, силу и саму жизнь. Полагаю, нет нужды по новой объяснять то понятие, которое ранее уже было охвачено другими, – ценность жизни. Одни ее провозгласили, другие прочувствовали.
Наблюдая за тем, как отличные друг от друга ценности стремятся к смешению, к уравниванию, к деградации, я пришел к выводу: все люди в той или иной степени подчинены закону экзотизма. И понимая, что Экзотизм в целом на поверхности Земли сокращается, я решил призвать своих собратьев-людей к тому, чтобы они хотя бы отчасти прочувствовали этот закон, который я поначалу считал лишь своим личным эстетическим принципом.
После окончания войны я мог бы воздействовать на людей, показав, что ценности, ради которых они сражались друг с другом, – слабые и обречены на дальнейшее ослабление; разнообразие они превратили в примитивную вражду.
Накал Экзотизма в мире снижается. Экзотизм как источник энергии – ментальной, эстетической или физической (хоть я и предпочитаю не смешивать эти разные планы) – постепенно угасает. Таким образом, в момент, когда я обретаю твердую уверенность в том, что мой персональный эстетический принцип является универсальной, действенной доктриной (логически отвергающей всякую метафизику Брахмы и всякое
Средства, способствующие истиранию Экзотизма с поверхности Земли, – это всё то, что зовется прогрессом. Законы прикладной физики; путешествия на новейших механизмах, из-за которых сталкиваются нос к носу разные народы и, о ужас, перемешиваются, перетасовываются – при этом без всяких войн. Неизбежное истирание религий. Где же мученики? Или их место заняли другие (Пеги́ ведь был солдатом[77]) – те, кто гибнет совсем по иным причинам. И где же тайна? Где дистанция?
Между царем и мужиком, между Сыном Неба и народом, несмотря на концепцию патернализма, существовала весьма значительная дистанция. Старинные королевства, мелкие немецкие княжества и итальянские города-герцогства были прекрасным полем Разнообразия. А наделенный властью народ повсюду насаждает одинаковые нравы и одинаковый образ жизни.
Но нельзя так просто сдаться: когда Экзотизм ослабевает, нужно действовать. Вслед за Лилит, которая просила: «Господь, пошли мне мужчину!»[78], впору воскликнуть: «Владыка мира, пошли мне Другого!» – обращаюсь я к бож… нет, к Разнообразию! Ведь божественное – это всего лишь порождение человеческого разума.
Итак, Разнообразие сокращается. Внутри человека происходит борьба между известными, измеренными силами, и чтобы вспыхнула эта борьба, достаточно лишь небольшого превосходства одной из сил: 1/2 mv2[79]. Но где же здесь место таинственному, волнующему моменту приближения, неведомому аромату Разнообразия, что предвещает его окончательный триумф? В этой войне нет ничего таинственного.
Разнообразие сокращается. И в этом главная угроза земной цивилизации. А значит, надо бороться с вырождением, сражаться с ним не на жизнь, а на смерть – и, быть может, умереть красиво.
Поэты, провидцы, ведут такую борьбу непрерывно – либо глубоко внутри себя, либо, как предлагаю я, штурмуя преграды на пути к познанию: пространства и времени, закона и причинности. Для человека даже малейшая брешь, пробитая в этих преградах, куда важнее, чем прорыв оборонительной линии Гинденбурга! Вот уж чего не следует нынче говорить, а тем более писать.
Лекарство против сокращения Экзотизма заключается в прославлении тех его составляющих, которые еще сохраняются: женщина (безусловное осуждение феминизма как чудовищного социального отклонения); далекое и неизведанное прошлое (исследования, направленные вглубь веков). К будущему следует относиться с осторожностью и иронией. Является ли будущее экзотичным? Фантастические романы в жанре предвидения кажутся мне чем-то вроде картонных манекенов, которых желают выдать за каменные статуи.
Итак, Владыка мира, за что же мне хвататься? – Написать, наконец, это эссе, и отныне во всём с ним сверяться. – Возможно, в других уголках Вселенной зарождаются новые миры Разнообразия. (См. теорию адиабатического холодного сжатия.)
Первое кругосветное плавание, вероятно, было самым разочаровывающим. К счастью для Магеллана, он умер еще до его завершения. А его шкипер просто выполнил до конца свою работу, не подозревая о том, что произошло страшное: отныне Дальнего Предела больше не существовало!
Вот итог, к которому мы здесь пришли: Разнообразие – это всеобщий источник энергии. Холодный и горячий полюса. Обменная реакция. Работа.
Часть первая: Деградация Разнообразия
Часть вторая: Разнообразие как источник
любой энергии
Часть третья: Ре-интеграция Разнообразия
Таким образом, вся книга
строится по законам драмы.
– Книга в действии:
Констатация – Отчаяние —
Новый импульс
Экзотизму грозит деградация. Пришла пора провозгласить это отчаянное, трагическое пророчество. Необходимо описать те виды экзотизма, что находятся в состоянии угасания. В качестве самого простого примера разобрать географическое Разнообразие – единственное, которое было исследовано, и понятное всем, а затем показать, как оно сокращается. Итак, географический экзотизм. Далее – в человеческом измерении: экзотизм Бога по отношению к человеку, экзотизм героев по отношению к обычным людям, экзотизм монарха по отношению к народу. Во всех этих категориях полным ходом идет деградация. Экзотизм войны также деградирует. (Логично, что я обращаюсь к войне, но обращаюсь исключительно в привязке к экзотизму, поскольку этот его вид является всеобщим опытом, своего рода зеркалом, в котором отражается фактическая реальность. Война – это фактическая реальность.)
• Экзотизмы, не затронутые деградацией, или потенциальные: женщина, музыка и вообще любое выражение человеком своих чувств посредством искусства.
• Какой бог-утешитель наиболее отличен от человека? – Внечеловеческий.
• В качестве заключения – известная поговорка: «Камердинер в своем господине великого человека не видит». Кто сегодня занял место камердинера? Консьержка на первом этаже. Но какой джентльмен станет интересоваться мнением слуги о его господине? Великого человека стоит не принижать, а возвышать.
ДЕГРАДАЦИЯ – СОКРАЩЕНИЕ. Философ и его доктрина. Раз я высказываюсь, раз пишу об этом, следовательно, хочу, чтобы меня прочли и поняли. В моих рассуждениях нет ни капли холодной отстраненности. Этот текст – не просто литература. Справедливо определение философа, как человека, вырабатывающего философию. Но он также ею и питается. Я не хочу, чтобы моя доктрина пребывала в застывшем состоянии. Я был бы счастлив, если бы она принесла пользу – пусть даже это проявится в одном-единственном жесте или звуке. Если некоторые главы, посвященные женщине, будут когда-нибудь прочитаны влюбленными, то другого признания мне и не нужно.
ПОТЕРЯ ВКУСА К РАЗНООБРАЗИЮ. Я не претендую на то, что мои дальнейшие размышления окажутся радостными, утешительными или абсолютно новыми. Знаем мы предсказателей – глашатаев грядущих бедствий, но они сказали не всё, разглядели не всё. Слова, которые они находили, были затертыми, символы – скомпрометированными. А теперь эти плакальщики рыдают над одним-единственным горшком с пеплом, не желая замечать куда более вместительные погребальные урны, не менее достойные скорби.
Речь идет об экзотизме и его деградации. Невозможно в двух словах дать точное определение понятию, которым уже изрядно попользовались и выхолостили его. Но я надеюсь прийти к нужному определению в ходе последующих рассуждений. Пока же под экзотизмом будем понимать
Поскольку я не могу сразу дать четкое определение и объяснить, что такое Экзотизм в том смысле, в каком я его понимаю и хочу, чтобы понимали другие, начну с перечисления того, что к понятию Экзотизм не относится. Прежде чем войти в святилище, нужно подмести притвор. Эта процедура может показаться скучной и утомительной, но она необходима.
I
Одно из самых очевидных для любого человека проявлений Разнообразия – различия географических зон, наблюдаемые в ландшафте и климате, флоре и фауне. Это единственное понятное всем значение слова «разнообразие», пусть и очень примитивное. Пример вульгарный, но подходящий для разбора. Именно отсюда пошли все ложные ценности, из-за чего понятия «колониализм» и «экзотизм» в искусстве определенного жанра стали синонимами: Давид, заключивший всю музыку бескрайней пустыни в караван верблюдов, или белая женщина, живущая с черным мужчиной, – кажется, будто всё сводится к простой смене широт или цвета кожи…
«Колониальное» экзотично, но Экзотизм выходит далеко за рамки колониального. Все шутки о пробковых шлемах, верблюдах и пении китов оставим на потом.
В общем, я сосредоточусь на рассмотрении географического Экзотизма. – Главные направления движения: по меридианам или параллелям, от полюса к экватору или вдоль параллелей. Одно я назову географическим Экзотизмом по долготе, а другое – географическим Экзотизмом по широте. Если же мы поднимаемся или спускаемся, то это Экзотизм по высоте.
Само перечисление трех привычных измерений наводит на мысль о существовании как минимум четвертого, а вообще число возможных измерений равно «n», однако это, строго говоря, уже не относится к нашему старому доброму земному шару, и следует рассматривать как еще одно проявление экзотизма, но уже не географического, а космического. (Возможно, в этой связи стоит разобрать и открытие шарообразной формы Земли.)
Различные виды экзотизма выстраиваются в довольно изящную иерархию. На первом месте самый очевидный, первый с исторической точки зрения – широтный Экзотизм. Именно его можно считать ответственным за «верблюдов, негров и пальмы».
[Привести более подробные определения всех трех географических Экзотизмов; возможно, стоит добавить Экзотизм гор и Экзотизм моря. – Описания более плотные, более логически выстроенные и рациональные. – После того как будут сформулированы определения этих Экзотизмов, показать их деградацию из-за массового распространения путешествий.]
Разнообразием я называю всё то, что до сегодняшнего дня называлось инородным, необычным, неожиданным, удивительным, таинственным, вожделенным, сверхчеловеческим, героическим и даже божественным, – всё то, что есть
Что касается понятия «эстетика», то в своей доктрине я сохраню его существующее определение, которое было выработано и закреплено всеми признанными мыслителями. Это наука о сути зрелищного и одновременно о формах прекрасного в нем; она является чудеснейшим инструментом познания. Инструмент этот может и должен быть применен не только к познанию всей красоты мира, но и к пониманию частной красоты всякого человеческого разума, которой он обладает, независимо от своего желания, и независимо от того, развивает он ее или же вовсе не принимает в расчет. Это есть персональное ви́дение мира –
Чтобы обозначить суть моей книги, я объединил в названии два ключевых элемента – эстетику и разнообразие – и добавил их в качестве подзаголовка к весьма растиражированному слову «Экзотизм». Но понятие это будет наполняться новыми идеями, которые моя книга как раз и призвана раскрыть.
До сих пор слово «экзотизм» ассоциировалось лишь с впечатлениями от посещения дальних стран, мест с иным климатом, населенных людьми иных рас, и слишком часто использовалось как замена еще более сомнительному понятию «колониализм». Под ужасными терминами «экзотическая литература», «экзотические впечатления» мы понимали и понимаем до сих пор всю эту мишуру типа сувениров из какого-нибудь африканского племени, нелепые побрякушки, привезенные бог весть откуда, и проч. Я не оспариваю существование экзотизма других стран и других рас, экзотизма иной природы, флоры и фауны, то есть экзотизма, подчиняющегося географии, связанного с расположением на той или иной широте и долготе. Именно этот экзотизм, наиболее очевидный из всех, дал название явлению еще в те времена, когда человек был равным самому себе, когда он только начал осваивать пространство своей планеты и стал задумываться о существовании других миров. Вот откуда происходит это слово. Однако настойчивость, с которой теперь насаждается этот вид экзотизма среди путешественников, его повсеместное присутствие, одновременно делает его удачной отправной точкой для рассуждений и заставляет тщательнейшим образом рассмотреть. Поэтому необходимо сделать его темой первой главы.
Но истинное назначение книги состоит в том, чтобы как можно скорее оттолкнуться от этой точки и продвинуться как можно дальше. И поток мыслей не остановится до тех пор, пока этап за этапом (названия которых – это темы глав) не приведет меня к сущностному экзотизму – к действенному закону Разнообразия. Если вообще суждено такому случиться. Если…
Закончить предисловие к моей книге надо будет такими словами: «Здесь изложено ви́дение мира, но ви́дение это только мое – художника, который смотрит на мир, а затем пересказывает всем то, что увидел».
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
илл. 1–9 Фотографии, сделанные Виктором Сегаленом во время первого пребывания в Китае (1909–1910)
илл. 10–14 Фотографии, сделанные в окрестностях Нанкина во время последней поездки Виктора Сегалена в Китай (1917):
10 и 11 Буддийский храм Цися в Нанкине
12 Фрагменты скульптурного ансамбля гробницы Сяо Сю
13 и 14 Фрагменты скульптурного ансамбля гробницы Сяо Цзин
илл. 15–19 Фотографии из археологической экспедиции Виктора Сегалена, Огюста Жильбера де Вуазена и Жана Лартига в провинцию Сычуань (1914):
15 Погребальный столб, округ Мяньян
16 Рисовые поля в уезде Цюйсянь
17 и 18 Уезд Цюйсянь
19 Уезд Цюйсянь. Подпись под фото от руки: «Сложенная из кирпича погребальная камера со стрельчатым сводом»
Отсылка к «Книге о разнообразии мира» Марко Поло. – З
Бернарден де Сен-Пьер (1737–1814) – французский литератор, мыслитель и путешественник. Пьер Лоти (1850–1923) – французский морской офицер флота и писатель, один из родоначальников весьма популярного жанра, так называемого экзотического романа.
Вероятно, имеется в виду книга, одолженная Сегаленом у своего друга и попутчика по первому плаванию к островам Полинезии – Пеана де Понфийи.
Перефразированная цитата из стихотворения Анри де Ренье «Снилось мне, что боги говорили со мною» (пер. М. Волошина).
Сен-Поль-Ру (1861–1940) – французский поэт-символист.
Имеется в виду произведение Виктора Сегалена «Беспамятные», посвященное европейской колонизации островов Полинезии, написанное под впечатлением от его экспедиции в эти места в качестве судового врача.
Речь идет о рассказах Р. Киплинга «История одного судна» и «Локомотив 007».
Очистить экзотизм от всех «географических» признаков. –
Жюль де Готье (1858–1942) – французский философ, приверженец и популяризатор идей Ницше, автор концепции боваризма (по имени главной героини романа Г. Флобера «Мадам Бовари»), т. е. способности человека мыслить себя иным, чем он есть в реальности. Сегален расширяет это понятие, называя боваризмом стремление человека к познанию иного, того, что не есть он сам, и обозначает это свойство как «любовь к другим мирам, например к звучащему».
Сегален ссылается на книгу Г. Уэллса «Предвидения. О воздействии прогресса механики и науки на человеческую жизнь и мысль».
Вероятно, отсылка к пьесе Метерлинка «Непрошенная», в которой центральное место занимают описания предчувствий.
Очевидно, имеется в виду сборник поэтической прозы П. Клоделя «Познание Востока».
Друг детства Виктора Сегалена.
Один из легендарных основателей компаньонажей – самых первых профессиональных братств ремесленников, которые начали появляться во Франции в XII веке.
Поль Боннетен (1858–1899), французский писатель-натуралист, чье творчество во многом сформировалось под влиянием экзотических путешествий и опыта работы чиновником колониальной администрации во Французском Судане и Лаосе. Жан Ажальбер (1863–1947), французский писатель, поэт и искусствовед, автор книг, посвященных путешествиям и жизни в Лаосе и Индокитае.
Имеется в виду фундаментальный труд немецкого буддолога Германа Ольденберга (1854–1920) «Будда. Его жизнь, учение и община».
Отсылка к тезису Шарля Луи Монтескьё, содержащемуся в трактате «О духе законов»: «Никогда не следует исчерпывать предмет до такой степени, что уже ничего не остается на долю читателя; дело не в том, чтобы заставить его читать, а в том, чтобы заставить его думать».
Рене Кинтон (1866–1925), французский естествоиспытатель, физиолог и биолог, автор собственной теории происхождения морей и живых организмов.
Отсылка к опубликованной в журнале
Отсылка к проекту сборника прозы «Экзотика», упомянутому выше, в письме, адресованном Максу Прату от 10 декабря 1908 года.
Имеются в виду статьи литератора, члена Французской академии Луи Бертрана (1866–1941), опубликованные в апреле и августе 1908 года по следам его путешествия по Греции, в которых он критиковал нравы туристов.
Луи Лалуа (1874–1944) – французский музыковед, писатель, переводчик классической китайской литературы.
«Властитель наслаждения» – неоконченное произведение Виктора Сегалена, центральным персонажем которого является Поль Гоген. Заглавие книги отсылает к названию, которое сам Гоген дал своей хижине на Маркизских островах, – «Дом наслаждения».
Имеется в виду либретто к опере «Король Орфей», над которой Сегален работал совместно с Дебюсси. Либретто так и не было положено на музыку, и впоследствии Сегален подготовил этот текст к изданию в виде отдельного произведения, обозначив его жанр как «лирическая драма». Оно вышло вскоре после смерти автора.
Цитата из работы Жюля де Готье «Введение в мыслительную жизнь», опубликованной в литературно-художественном журнале
Ипполит Тэн (1828–1893) – французский философ и теоретик искусства, представитель позитивистского направления.
Цитата из работы Жюля де Готье «Об основах неопределенности в части мнений», опубликованной в журнале
Эдуар Шюре (1841–1929) – французский писатель и музыковед. Наиболее известен своим произведением «Великие посвященные», в котором рассматриваются самые главные в истории человечества религиозные учения. Жозеф Пеладан (1858–1918) – французский писатель-символист, какое-то время был приверженцем оккультизма и главой каббалистического Ордена Розенкрейцеров во Франции.
Теория, выдвинутая Рене Кинтоном в противовес дарвиновскому эволюционизму. Кинтон утверждал, что в биологии существует «закон постоянства», и вывел из него «закон постоянства разума».
Французская поэтесса, подруга Виктора Сегалена и его жены.
Этот фрагмент не был датирован Сегаленом, но, вероятнее всего, он был написан после прочтения статьи Клуара, опубликованной в
«Долгое время человек одушевлял ее [природу], наделял своими чувствами и поступками. Можно ли сказать, что Веды чувствовали природу? Нет!» –
Все приведенные в этой главе цитаты взяты из статьи Анри Клуара «Морис де Герен и чувство природы».
Сегален здесь ссылается на поэму в прозе Мориса де Герена «Кентавр».
Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер (1737–1814) – французский писатель, путешественник и мыслитель, автор трактата «Этюды о природе».
Аллюзия на культ Верховного существа времен Французской революции.
«Двойник Рембо» – эссе Виктора Сегалена, посвященное судьбе и творчеству Артюра Рембо, впервые опубликованное в журнале
Этьенн де Сенанкур (1770–1846) – французский писатель, последователь Руссо; Анри-Фредерик Амьель (1821–1881) – швейцарский писатель, поэт и мыслитель.
Имеется в виду поэма Мориса де Герена «Кентавр», которая анализируется в статье Анри Клуара «Морис де Герен и чувство природы».
«Моя любовь к природным вещам заключается не в деталях, а в их универсальности» (цитата из дневника Мориса де Герена). –
Имеется в виду опубликованный в 1907 году роман французских литераторов Жоржа Атена и Эме Мерло, писавших под коллективным псевдонимом Мариус-Ари Леблон. Пронизанный духом колониализма роман описывает отношения между колонизаторами-французами и коренным населением в Алжире.
Виктор Сегален ссылается на свою статью «Синестезия и символистская школа», опубликованную в
Лафкадио Хёрн оказался лучшим примером экзота, чем я думал. Сын ирландца (врача в Ост-Индских колониях) и гречанки. Жизнь в Дублине, Нью-Йорке (нищета), Новый Орлеан, Мартиника, Филадельфия, Япония (статья г-на Ложе о нем в
Огюст Жильбер де Вуазен (1877–1939) – французский писатель и публицист, близкий друг Виктора Сегалена.
«Алиса в Стране Чудес», «Алиса в Зазеркалье» (
Концепция социального искусства возникла во Франции в конце XIX века в ответ на социальные требования, выдвинутые интеллектуалами, близкими к анархистскому течению. В основе этой концепции лежит подход к произведениям с точки зрения его общественной пользы и отрицание искусства ради искусства, а также неприятие классического академического стиля.
Домашнее прозвище Огюста Жильбера де Вуазена.
Сегален после посещения императорской гробницы в Нанкине писал своей жене 28 января 1910 года: «Бедный Нанкин: прекрасные статуи животных Чжу Юаньчжан посадили в клетки, сколоченные из выкрашенного в красный цвет дерева! Зрелище отвратительное!»
Император Канси, представитель маньчжурской династии Цин; его правление (1662–1722) было самым долгим в истории Китая; в этот период искусство создания изделий из фарфора достигло своего апогея, и они до сих пор считаются наиболее типичными для Китая.
Эта запись не была датирована самим Сегаленом, но упоминание здесь его собственного стихотворения из сборника «Стелы» позволяет отнести ее к 1911 году.
Сегален отсылает к своему стихотворению «Советы доброму страннику» (пер. В. Козового), вошедшему в сборник «Стелы».
Фелибры – представители литературного движения Фелибриж, возникшего во второй половине XIX века в Провансе; его целью было возрождение литературы на провансальском (окситанском) языке. Жюль Буасьер (1863–1897) французский писатель и журналист, родившийся в Провансе. В возрасте двадцати трех лет он отправился в Индокитай, где с небольшими перерывами прожил до конца своих дней.
Виктор Сегален, оказавшись на Таити через три месяца после смерти Гогена, приобрел его картину «Бретонская деревня под снегом», которая в то время считалась последним произведением художника.
Эмиль Нолли – литературный псевдоним Эмиля Жозефа Детанжера (1880–1914), французского писателя и кадрового военного, служившего на Дальнем Востоке и в Марокко.
Клод Фаррер – литературный псевдоним Фредерика Шарля Пьера Эдуара Баргона (1876–1957), французского писателя и военного моряка, служившего на Дальнем Востоке. В 1905 году он был удостоен Гонкуровской премии за роман «Цвет цивилизации».
Эжен Ле Руа (1836–1907) – французский писатель, приверженец республиканских и антиклерикальных взглядов, автор романов из сельской жизни.
«Ксипехузы» – научно-фантастическая повесть франко-бельгийского писателя Жозефа Анри Рони-старшего (настоящее имя – Жозеф Анри Оноре Боэкс, 1856–1940), работавшего в соавторстве со своим младшим братом Серафином Жюстеном Франсуа Боэксом (1859–1948), взявшим себе псевдоним Ж.-А. Рони-младший. Упомянутая книга повествует о столкновении древних протошумерских племен с представителями иной, неорганической, формы разума.
Название острова Цейлон в античной географии.
Леон Вьеже (или Вигер, 1856–1933) – французский иезуит, родом из Страсбурга, врач, теолог, китаист, работал в католической миссии в Китае.
Друг детства Виктора Сегалена, морской офицер.
«Сын Неба» – неоконченный роман Виктора Сегалена, первые главы которого были опубликованы в
Намек на сборник стихотворений Мериме «Гусли», представленный как перевод народных песен южных славян, и на поэтический сборник Пьера Луиса «Песни Билитис», который первоначально был издан как переведенные им на французский стихотворения неизвестной древнегреческой поэтессы Билитис, якобы принадлежавшей к кругу Сапфо.
Отсылка к повести американского писателя Г. Мелвилла «Энкантадас, или Заколдованные острова», вышедшей в 1854 году.
В этой заметке Сегален возвращается к первой своей записи – «Октябрь 1904, с видом на остров Ява».
Андре Жид «Новые поводы. Размышления о некоторых вопросах литературы и морали» (1911). Продолжение цитаты: «…она не существует отдельно от живущих в ней людей, ее величие измеряется силой душевных порывов, которую она способна вызывать. А я полагаю, что наша эпоха дарит нам немало поводов для таких порывов».
Товарищ Виктора Сегалена по учебе в медицинской морской школе в Бордо. Непримиримый антимилитарист и дрейфусар, а также поэт, Пьер Ришар оказался в Китае на морской службе на несколько лет раньше Сегалена и сыграл ключевую роль в его решении поселиться на какое-то время в этой стране.
Отсылка к «Опытам» Монтеня (Книга III, глава IX «О суетности»): «Сочинение мое всегда сохраняет цельность. Но когда собираются его перепечатывать, я позволяю себе, дабы покупатель не ушел совсем уж с пустыми руками, прибавить какой-нибудь новый завиток (ведь моя книга подобна инкрустации, детали узора которой не слишком плотно пригнаны друг к другу)».
Сегален цитирует фрагмент статьи Жюля де Готье «Гений Флобера» (
Имеются в виду французские историки литературы и литературные критики Дезире Низар, Гюстав Лансон, Эмиль Дешан и Макс Нордау.
Домашнее прозвище жены Анри Мансерона, Мари.
Речь идет об археолого-географической экспедиции вглубь Китая, от Пекина до Тибетского пограничья, предпринятой Виктором Сегаленом вместе с двумя его товарищами Жильбером де Вуазеном и Жаном Лартигом с февраля по август 1914 года. Экспедицию пришлось прервать из-за начавшейся в Европе войны.
Сегален ссылается на работу Жюля де Готье «От Канта до Ницше», опубликованную в
Отсылка к стихотворению Стефана Малларме, в русском переводе М. Талова опубликованного под названием «Устав от горьких снов…»: «…Я стану подражать китайцу, чья душа, кристально чистая…»
Отсылка к стихотворению самого Сегалена из сборника «Картины». Ся Цзе (1728–1675 до н. э.) – последний император древней китайской династии Ся, его посмертное имя в переводе с китайского может означать как «Бесчеловечный», так и «Выдающийся» или «Герой».
Отсылка к последней строке стихотворения Ш. Бодлера «К читателю»: «
Имеется в виду Шарль Пеги (1873–1914) – французский поэт, публицист, мыслитель, приверженец католической доктрины, погиб как герой в начале Первой мировой войны.
Отсылка к драме Реми де Гурмона «Лилит».
Формула кинетической энергии.