Эта ночь навсегда останется в памяти Веры как «эта ночь».

Ещё с вечера всё было хорошо, Вера сделала уроки, сложила портфель и легла спать.

С недавних пор девочка спала на раскладном диване, стоявшем в углу зала. Это было мамино решение, и оно никем не оспаривалось. Своё переселение из детской спальни в зал Вера расценила как приглашение в мир взрослых. Особенно ей нравилось то, что через стенку спали её родители, а рядом с ними девочка ничего и никого не боялась. Брат Саша был тоже доволен переселением сестры, её вертлявость ему порядком надоела, и без неё он чувствовал себя как кум королю и сват министру, как часто поговорила мама, когда она чувствовала себя хозяйкой положения.

Обычно Вера засыпала быстро и спала до утра, но в ту ночь её безмятежное детство превратилось в кошмарный сон. Отчаянный крик брата рвался в уши, даже самый страшный сон не мог сравниться с тем ужасом, который слышала девочка в этом крике.

За окном стояла непроглядная тьма, свет горел только в спальне у родителей. Внезапно, крики прекратились и от этого стало ещё страшнее, и Вера обрадовалась, когда на её диван присела мама и быстренько прижалась к её родному плечу, но с мамой было что-то не так. Она не спешила на помощь к Сашу, не обнимала Веру, а смотрела в одну точку на полу.

– Не бейте меня! Не бейте! Не трогал я её! Не надо! – вновь кого-то умолял брат, но его вопли перемежались с гулкими ударами.

– Что случилось, мама? Мамочка, скажи, что случилось?

Но вместо того, чтобы успокоить дочь, мама стала пристально разглядывать её, как будто увидела впервые в жизни. Странное выражение маминого лица ещё больше напугало Веру, и под её тяжелым взглядом она осторожно перебралась в другой угол дивана. От холодной синевы маминых глаз сердце девочки притихло, мелкая дрожь пробежала по телу, а мама, словно чужая тетя, оглядывала её, подозрительно щурясь, словно знала что-то очень-очень нехорошее про него, что Вера не знала, хотя она никогда не имела секретов от мамы, ибо их выбалтывала при первой же возможности. Разве можно быть без вины виноватой? Ещё как можно!

Видя в дочери то, что Римма сама хотела увидеть, она успокоилась и перевела взглял на стрелки настенных часах с маятником, понимая, что теперь от нее ничего не зависит, ведь случилось то, что она боялась больше всего на свете.

…Римма работала участковым врачом. Работала она, как и все вокруг, с зари до зари, днём в детской поликлинике, а ночью – дома. Впрочем, жаловаться она не привыкла, своей профессией педиатра дорожила, а тяжело работать ей приходилось с детства. Отцовская мудрость, что сначала надо трудиться на авторитет, чтобы потом авторитет работал на тебя, подтверждалась самой жизнью. Серьёзность и добросовестность во всём, упорство и терпение помогали ей всегда добиваться успеха в жизни.

Но в последнее время Римма стала замечать, что к вечеру от усталости хотелось, если не спать, то плакать, но об отдыхе не могло быть и речи, врачей в поликлинике не хватало, поэтому она продолжала работать, хотя спать ей хотелось порой уже с самого утра, даже во сне она мечтала выспаться. Бывает же такое!

– Дети ещё маленькие, у мужа ответственная работа, поэтому надо потерпеть до отпуска, а там я отосплюсь… как кошка, – подбадривала себя Римма, сранивая себя со старой кошкой, приютившейся в поезде.

Как-то на её педиатрическом участке мама двухлетнего мальчика жаловалась на то, что ее сынишка спал подряд три дня. Римма пришла на вызов, но долго не могла понять, что происходит со здоровым малышом, почему он вместо того, чтобы весело играть и шалить, целые дни спит в кроватке.

– А кушать Серёженька просит? И чем вы его кормите? – напоследок поинтересовалась Римма у мамы, прежде чем направить его к специалисту.

– Конечно, кормлю, как только он откроет глазки, так я ему пирогом с маком даю! Этот пирог я сама испекла, по маминому рецепту, с выпаренным толчёным маком.

Этот кулинарный шедевр, пирог с толстой прослойкой чёрного мака, ставший причиной сонливости ребенка, поднял настроение Римме, у которой от усталости уже кружилась голова.

«Вот, когда я уйду в отпуск, – подумала она про себя, так вся моя семья будет лопать пироги с маком, чтобы спали все, пока я сама не отосплюсь как следует».

Володе понравилась идея жены с маковыми пирогами. Он гордился своей неутомимой супругой, не обращая внимания на усиливающуюся бледность её лица и синеву под глазами, но до пирогов с маком дело так и не дошло, потому что вскоре его жену госпитализировали в больницу, где лечили людей с неврозами, так как, однажды, Римма услышала мужской голос, зовущий её выйти из дома.

Мужской голос послышался поздно ночь, когда Саша пошёл в свой первый класс. Тогда в чёрном окне кухни отражалась тусклый свет лампочки под потолком, Римма, стирающая белье в детском корыте, а рядом на печке кипятилась вода. Володя спал один в супружеской кровати в спальне, а дети – в детской комнате, когда в ночной тишине Римма впервые услышала голос, который звал ее из темноты коридора. Стряхнув пену с рук, она вышла в коридор, но там никого не было, и она вновь вернулась к стирке и с ещё большим старанием принялась шоркать простынь по стиральной доске.

Когда руки знают своё дело, то у человека появляется возможность спокойно думать о насущном, и в этот раз в голову Римме приходили мыслт о том, как правильно растить детей, чтобы уберечь их от зла.

Случаи насилия над детьми в городе участились, поэтому она, как хорошая мать, неустанно рассказывала дочери и сыну страшные истории про бандитов, чтобы те боялись и не поддаваться на уловки развратников и убийц, ловко заманивающих доверчивых малышей.

– Раньше было проще разглядеть зло в людях, – пришла она к заключению и безутешно вздохнула, потом, выпрямившись, тыльной стороной руки убрала прядь волос со лба и продолжила стирку.

Теперь её стали одолевать воспоминания молодости, мысленно возвращая в родительский дом.

***

Римме шёл восьмой год, когда умерла мама, поэтому её воспитанием занимался папа. По окончании средней школы зло представлялось девушке в образе бородатого разбойника или оборванного попрошайки, а грех – в виде чёрта с рогами.

Хотя война давно закончилась, но страна продолжала жить трудным послевоенным временем. Дома Римма слышала о бандах и зверских убийствах в городах и на дорогах страны. Об этом говорили по радио и писали в газетах. Впрочем, в их посёлке для ссыльных поляков эти рассказы никого не пугали: к ним в село, расположенное в бескрайней казахской степи, редко заезжали гости. Кого бояться в степи? Буранов да волков, а Римма даже волков не боялась.

Она хорошо помнила, как девочкой она вместе с братьями и папой в лунную полночь выезжали на корове в степь, чтобы собрать в стога подсохшую за день скошенную траву, волки издали сверкали красными глазками, но не делали попытки напасть на них, потому что чуяли смелость главы семейства, у которого всегда под рукой имелись вилы, чтобы защитить детей и их кормилицу, корову.

В то время Римму больше всего пугала одинокая вдова, что жила с ними по соседству, которая при любом удобном случае тихонько приговаривать ей на ухо: «Твоя мама, Ядвига, теперь в раю, она на небесах. Ядвиге там хорошо! А ты, если не будешь молиться, то попадёшь в ад. Приходи на молитвенное собрание верующих, только смотри, никому об этом не говори, даже отцу. Время такое, нехорошее.»

Римма очень не любила, когда её пугали, и на вечерние тайные собрания верующих не ходила. О Боге в доме не говорили, но все боялись совершить грех, а детей приучали не болтать лишнего.

Надо сказать, что после похорон мамы Римма перед сном разговаривала с ней, словно та не лежала в могиле, а была где-то рядом стенкой.

– Мама, соседка Ядвига говорит, что ты живешь в раю, но каким образом ты туда попала? Я видела, как тебя положили в гроб и завалили землёй. В раю, наверное, холодно, там звёзды горят и ангелы поют. Ты учила меня молиться перед сном. Если бы ты знала, как я за тебя молилась, а ты всё равно умерла. Я так старалась тебе помочь, огород поливала, коромысла таскала с полными вёдрами, глину из самана с соломой месила, чтобы тебе было легче справляться по хозяйству, но ты так и не выздоровела. Люди говорили на поминках, что ты надорвалась работой. Зачем молиться, если Бог моливы не слышит, не помогает, а ждет, когда люди надорвутся и умирают?

Никто не давал ответа на эти вопросы, а Римма об этом никого и не спрашивала, не до того было. Повзрослев, она твёрдо для себя решила, что в молитвах нет нужды, что вера в Бога – это пустой самообман, "опиум для народа," который нужен только для утешения слабым людям, не умеющим постоять за себя.

Окончив школу, девушка отправилась в Омск на учёбу. Ехать в город пришлось в товарном вагоне, потому что у неё не было ни паспорта, ни разрешения коменданта выехать из деревни, на учёбу Римма сбежала с её старший брат, пришедший с фронта с простреленной ногой. Они оба решили стать врачами, как их старший брат Леонид, который во время войны служил хирургом в полевом госпитале, а вместе учиться в чужом городе легче.

Надо сказать, что в то время езда пассажирским поездом было очень дорогим удовольствием, а в вагоне товарного поезда можно было проехать бесплатно и без предъявления паспорта.

Радость, с которой Римма отправилась в путь, угасла быстро, когда вдоль железной дороги то там, то здесь, стали появляться окоченевшие человеческие трупы. По мере того, как поезд продвигался вперёд, девушку всё сильнее тянуло назад, в родное село. Она не могла признаться в своей трусости даже любимому брату, дремлющему на старых фуфайках в углу вагона, загруженного углем. Теперь девушке-комсомолке захотелось поверить в то, что её мама на небесах, что каждого убийцу ждёт расплата в аду, в ответ на это ей почувствовалось в порыве летнего ветра прикосновение маминой ласковой руки, а поезд равнодушно мчался по безликой степи, подолгу останавливаясь на каждой станции. На второй день поездки товарный состав, где ютились в угольных ямах Римма со своим братом, остановился на запасном пути у небольшой станции и видмо надолго.

День выдался солнечным и безветренным. Когда читать книгу надоело, девушка стала разглядывать пассажиров на платформе и сразу обратила внимание на торговку семечками с красной косынкой на голове. На деревянных скамейках перед станцией разместился многочисленный народ с баулами, огромными узлами и чемоданами, а торговка семечками, сидя на маленьком стульчике у выхода на платформу, весело переговаривалась с пассажирами, проходящими мимо, отпуская при этом неприличные шутки им вослед

Римма видела, как шелуха от семечек осиным гнездом сначала скапливалась на крашенных губах торговки, потом падала на её юбку мышиного цвета, и торговка привычным движением смахивала ее на землю. Но вскоре вид на станцию загородил другой товарный поезд, и девушка вновь углубилась в чтение своей любимой книги, где гордая Джейн Эйр мужественно берегла своё честное имя.

Только к вечеру, дав два пронзительных гудка, поезд медленно, точно спросонья отправился в путь. Отъезжая от станции, Римма стала свидетелем того, что привело её в ужас.

Двое мужчин, одетых в полинялые гимнастёрки, с папиросами во рту, тащили под руки с опустевшего перрона в придорожный лесок знакомую ей продавщицу семечек, но теперь женщина не веселилась, а пьяно вырывалась из рук насильников, упираясь ногами о землю, но как ей было справиться с захмелевшими мужиками!

Поезд с каждой минутой набирал скорость, а Римме все виделась красная косынка торговки, унесенная ветром. Казалось, что ничего не произошло, никто не кричал о помощи, только гудок паровоза взрывал тишину и бодро стучали колёса.

Мичеслав осторожно разжал пальцы сестры, вцепившиеся в металлический край вагона, и с силой усадил её обратно на фуфайку, на которой предстояло провести еще одну ночь до прибытия в Омск. Внезапная тоска овладела Риммой, словно у неё отняли надежду на прекрасное будущее. Такое подавленное настроение сестры не понравилось её брату.

– Во-первых, – назидательно сказал он сестре, укрывая её стареньким одеялом, – если ты будешь так высовываться из вагона, нас могут заметить и ссадить с поезда. Во-вторых, ты сейчас же забудешь всё, что видела на перроне. Это жизнь, которая имеет свои законы, и она нам неподвластна. В-третьих, вспомни, для чего мы едем в город? … Правильно, ты хотела стать доктором и умоляла папу отпустить тебя со мной в город учиться! Правильно я говорю? Тогда запомни, что побеждает тот, кто не повернет назад, не достигнув цели, даже, если ему страшно идти вперед!

В ответ Римма согласно кивнула головой, а Митя, как старший брат, добавил.

– Римма, успокойся, сестричка. Мир полон безобразия. Наш брат, Доминик, утоплен в Ишиме, потому что он хотел справедливости там, где её не было, ибо справедливость там, где мы сами поступаем справедливо. Пойми, что каждый взрослый человек сам отвечает за свои поступки. Парни пристают только к легкомысленным девушкам, так как их поведение вызывающе и это видно издалека, а к порядочной девушке никто никогда не подступится.

Римма знала, что брат любит её, свою единственную сестрёнку, которую его друзья прозвали пигалицей за малый рост и звонкий голос. Девушке нравилось настоящее имя брата – Мичеслав, но теперь она должна называть его Митя. Раз надо, так надо. Поменять польские имена на русские в послевоенное время было разумно, чтобы не возникало ненужных вопросов о национальности, ведь лучше избегать того, что может помешать получить ей и брату высшее образование.

Сумерки густели, и во тьму уходила степь, чтобы тихо уснуть под звёздным небом. Римма лежала на фуфайке, и яркие звёзды над ней водили хороводы. Митя уже спал, когда начался звездопад. Одна звезда падала за другой, огненным росчерком отвергая власть вечности и исчезая бесследно, и никто по ним не плакал. С последней падающей звездой Римма покорилась поступательному движению поезда и успокоилась. Казалось, что поезд не мчался вдаль, а падал в чёрную бездну ночи, чтобы потеряться там навсегда, и даже ветер не поспевал за ним.

Заснуть девушке мешала картина насилия над торговкой семечками, которую тащили в придорожный лесок два отъявленных бандита в армейских гимнастерках. Выходило так, что Римма была свидетелем преступления, за которое никого никогда не осудят. Это безнаказанное зло мешало ей быть сильной и мечтать о будущем.

«А ведь эта женщина в красной косынке сама виновата в том, что с ней произошло. Она вела себя очень непристойно», – к такому твёрдому убеждению пришла Римма, когда над горизонтом проступила красная полоса зари, и сочувствие к торговке семечек перешло в её осуждение. Римма была уверена, что она никогда не допустит такого неуважительного к себе обращения!

– Пусть только попробуют сунуться!

Её вызов всем мужчинам мира победоносно подхватил паровозный гудок. Каждый отвечает сам за себя!

***

Это время юности прошло. Теперь Римма замужняя женщина, у неё подрастают двое ребят, у них с мужем ответственная работа, только времени не хватает отдохнуть.

Римма распрямилась. Чуть прогнувшись, она посмотрела на будильник и глубоко вздохнула. Было полтретьего ночи, ничего не поделаешь, времени для сна не оставалось. Римма вновь склонилась над корытом и с ещё большим усердием принялась выкручивать тяжёлый мокрый пододеяльник. Она уже не знала, от чего больше устала, от стирки или от воспоминаний. Прошлое не должно её беспокоить, ибо и в настоящем хватает проблем.

– Римма! Р-и-и-м-а-а-а! – послышалось в тишине коридора.

Мужской голос звучал где-то рядом. Прекратив стирку, Римма вновь прошлась по комнатам, поочередно включая и выключая свет. Никого не было, тут ей стало совсем не по себе. Осталось прополоскать две простыни, развесить бельё, и тогда ей удастся хоть часок вздремнуть. Хорошо, что в последнее время нет ночных вызовов.

Неделю назад Римму ночью вызвали к девочке, которую изнасиловали в домашней бане, что стояла в огороде. Девочку закрыли в бане, а потом друзья её брата по очереди надругались над ней. Римма была убеждена, что родители девочки не уделяли своим детям должного внимания и не уберегли свою дочь от позора, а что может сделать она как участковый врач? Десятилетняя Маша лежала на грязной постели и смотрела в одну точку, она позволяла себя переворачивать и трогать, но оставалась безучастной к тому, что с ней происходит, на вопросы н отвечала. Осматривая ребёнка, Римма чувствовала себя виноватой в том, что случилось в этой семье, но её врачебный опыт в этой ситуации был бесполезен. Сделав медицинское заключение, она шла домой, а город мирно дремал, словно ничего плохого не случилось этой ночью.

Город погрузился в ночь и сейчас, когда Римма развешивала мокрое бельё на верёвку.

Воспитанная родителями и братьями в строгости, она осуждала женщин, которых тянуло к распутству, и уберечь Веру от бесчестия стало делом всей её жизни.

Дочь развивалась не по годам быстро, она была здорова, приветлива и наивна. Римма с тревогой замечала, как девочка любит крутиться перед зеркалом.

«Надо одевать дочь скромнее», – подумалось Римме, когда она выливала воду из ванночки ведро, а из ведра в туалет. Потом вытерев руки о полотенце, она глубоко вздохнула, как ей очень хотелось воспитать Верочку на примере Джейн Эйр, гордой и мужественной англичанки.

Стирка закончена, женщина потянулась к выключателю, как вновь её повелительно позвал мужской голос: «Р-и-мм-а-а…»

– Что за наваждение?

Ни в подъезде, ни в квартире посторонних не было. Римма испугалась уже серьезно за свое психическое здоровье и испугалась так, что не смогла заснуть до рассвета.

«Психоз переутомления» – таков был диагноз знакомого психиатра, потом лечение в психиатрической больнице, которое надо было сохранить в тайне от знакомых и родных. В больнице её навещал только Володя, он радовался за жену, что принудительный отдых способствовал её быстрому выздоровлению, и таинственный голос больше не тревожил. При выписки лечащий врач дал Римме только один совет: не переутомляться, но как только та вышла на работу, то ей поручили обслуживать сразу два педиатрических участка. Врачей в поликлинике катастрофически не хватало.

Римма не умела себя щадить и не умела жаловаться. Теперь она как-никогда нуждалась в помощи мужа. Володя это понимал, но часто артачился: «Римма, пойми, вешать бельё во дворе позорно для мужчины! …Чтобы я мыл посуду, да, никогда в жизни! …Римма, а тебе будет самой не стыдно, если меня с мусорным ведром увидят жёны моих сослуживцев? Главный инженер треста развешивает бельё во дворе? Как ты себе это представляешь?».

Слыша отговорки Володи, Римму захлестывала обида. Может быть, для мужа она никогда и не была любимой женщиной, а женился он на ней, чтобы в доме иметь домработницу? Не бывать этому! Разве он не понимает, что ей одной не справиться с домашними делами! Ведь он обещал врачу беречь её от переутомления, а сам отказывается ей помогать в домашних делах!

О лечении в психиатрической клинике Римма старалась не вспоминать, словно это было её проклятием. Когда женщина поняла, что Володю заботило не её здоровье, а то, что скажут о нём соседские бабы, то её обида вылилась в скандалы.

В этой борьбе за внимание мужа Римма словно ослепла и забыла о детях, а теперь настал день расплаты.

***

Как побеждённая, сидела Римма на краю дивана, где от страха дрожала её дочь, и сознавала, что самый большой страх её жизни осуществился в эту ночь.

Взяв себя в руки, она глубоко вздохнула и почувствовала облегчение, потому что поняла: ей незачем больше бояться, зло и так вошло в её жизнь, оно поселилось в её семье.

События часовой давности не нуждались в подтверждении. Римма сама заметила, как Саша в потёмках тайно прокрадывается в зал, где спала Верочка, а остальное, что случилось потом в зале, дорисовало её воспалённое материнское воображение, уставшее от ожидания беды.

«Побеждает тот, кто не сдаётся!»

Это наставление старшего брата станет девизом Риммы в борьбе против зла, которое уже коснулось её детей и поселилось в них. В чём Римма не хотела признаваться самой себе – это в том, что она разочаровалась в своих детях! Вера потеряла девичью честь, теперь она никогда не будет той гордой и недоступной Джейн Эйр, которая была и оставалась для Риммы идеалом идеальной женщины, а Саша, первенец превратился в преступника.

В ту злополучную ночь Володю разбудили яркий свет лампочки под потолком и сердитый голос жены, но спросонья он её узнал и непроизвольно выставил руку вперёд, как бы защищаясь от нападения какой-то взбешённой бабы с растрёпанной косой и со сверкающими безумием глазами.

Проснувшись окончательно, Володя увидел, что перед ним стоит всё-таки жена, а за её спиной прячется Саша, одетый в синюю майку, неаккуратно заправленную в сатиновые трусы, и тут мужчина перестал что-либо понимать.

Володя очень любил жену и своего сына, в котором уже проглядывались характер отца и отцовское упорство достигать цели, но зачем они, как на параде, выстроились ночью перед его кроватью?

Видя замешательство мужа, Римма подтолкнула Сашу к отцу и воскликнула в слезах:

– Ты как глава семьи разберись со своим сыном! …Ну, что ты глаза трёшь? Хватит дрыхнуть! Твой сын безбожник, пакостник, а ты почиваешь как барин!

– Ну, барину тоже сон положен! Римма, ты для чего меня разбудила? Что такое натворил Сашка, чтобы среди ночи его перевоспитывать. Ну, пошалил паренёк, и днём мы с ним разберёмся, а теперь всем спать!

– Я тебя разбудила, чтобы этот «шалун» прекратил надругательство над сестрой! Ты до сих пор не понял, что твой сын занимается с Верой развратом?

Слова жены входили в сердце мужчины, как удары ножом, боль от которых ещё не чувствовалась. Римма задыхалась от возмущения, а Володя сидел на кровати и никак не мог понять, что всё-таки случилось на самом деле в его доме!

– Саша, честно признайся папе, что ты делал ночью в спальне у Веры?!

В ответ мальчик только упрямо сопел, уставившись на отца.

– Над твоей дочерью надругались, – переключилась Римма на мужа, – а ты спишь, как… как… как тюлень, и в ус не дуешь!

Жена и сын ожидали от Володи адекватного реагирования, но тот по-прежнему сидел на кровати и с усердием потирал ладонью лоб, думая, что он ещё пребывает в кошмарном сне.

Тут Римма не выдержала и ещё раз грубо подтолкнула мальчика к мужу как совершенно чужого ребёнка.

– Володя, ты обязан с Сашей разобраться по-мужски, если тебе дорога честь твоей дочери. Если со мной он не говорит, то пусть тебе расскажет, что он делал в спальне у Веры. Добейся от него правды как отец и глава семьи! Пусть сознается в своём преступлении, пусть скажет, зачем он трогал Веру, зачем её обижал!

Это был приказ, который дважды не повторяют, и для убедительности в серьёзности момента Римма бросила на супружескую кровать солдатский ремень, и после этого жертва вышла из комнаты с высоко поднятой головой.

Володя продолжал сидеть на кровати, ему стало жалко сына, понуро стоявшего перед ним, и очень хотелось спать. Чтобы быстрее разрешить эту ситуацию, он взял Сашу за плечи и поставил перед собой.

– Ты её трогал? – спросил он сына, зевая.

– Кого? – тихо произнёс Саша.

– Мама говорит, что ты трогал Веру! Так ты её трогал?

– Нет.

– Ну и хорошо, иди спать.

Как фурия в дверь ворвалась Римма, она уже не тряслась, а кипела от злости.

– Как это «хорошо»? Что значит «иди спать»? Пусть сначала признается честно, что он делал в спальне у твоей дочери!

– Ну хорошо. Саша, что ты делал в спальне у сестры?

– Искал.

– Что искал?

Саша молчал, опустив голову, теперь он глядел на отца исподлобья.

– Ты, м-м, трогал Веру? – опять, как бы подбирая нужные слова, повторил Володя тот же глупый вопрос. Ему уже чертовски надоели эти ночные разборки.

– Да не трогал я эту дуру. Что вы пристали ко мне? Что вам от меня надо?! – огрызнулся мальчик и хотел было убежать, но Володя больно схватил его за плечо.

– Я хочу знать правду! – повысил он голос на сына.

– Какую вам правду надо?! Какую?!

– Если ты не трогал Веру, то что ты делал у неё в комнате? – Володя выходил из терпения, ему хотелось скорее разрешить это недоразумение, отпустить сына и успеть поспать перед работой. – Так, скажи, сынок, что тебе понадобилось в спальне у сестры?

– Это не её спальня, это общий зал!

– Тогда что ты делал в зале ночью?

– Искал!

– А что ты искал в комнате ночью, когда надо спать!

Ответа не последовало.

– Так, продолжим. Ты что-то искал, но, чтобы что-то искать, надо включить свет, а ты включил свет?

– Нет. Я хорошо вижу в темноте! – гордо ответил мальчик.

– Так что ты искал в темноте?

Опять молчание.

– Зачем ты ночью пришёл в Верину комнату или зал, где она спит? – уже умолял Володя сына, но тот упрямо молчал, и уголки его губ чуть приподнялись.

– Ты что, совсем отупел? – прокричала за дверью спальни Римма. – Сначала он издевался над твоей дочерью, а теперь издевается над тобой!

– Это правда? – нахмурившись, спросил Володя, заглядывая сыну в глаза.

В этом вопросе прозвучала угроза, как предупреждение, чтобы мальчик не играл с огнём, но тот упёрся как бык и не поддавался на провокации отца.

– Что «правда»? – переспросил Саша, он не собирался признаваться в том, чего не совершал и не думал совершать, а о том, что он искал в зале среди папиных журналов, говорить ему расхотелось, потому что он не был трусом, чтобы говорить под угрозами.

Непонятное упрямство сына стало раздражать, и Володе вдруг показалось, что тот над ним нагло насмехается… а ведь такую высокомерную улыбку он уже где-то видел.

– Ты, парень, со мной не шути, и переговариваться со мной не надо! Отвечай по существу вопроса, что ты делал в комнате Веры ночью?

Мужчина не заметил, как перешёл в разговоре с сыном на повышенный тон.

– Не скажу я тебе ничего! – внезапно твёрдо проговорил мальчик и посмотрел в глаза папы с недетским вызовом.

Тогда Володя встал, взял в руки свой солдатский ремень с медной блестящей пряжкой, что оставила Римма на его кровати, и стал медленно обходить сына сзади. Саша поворачивался синхронно движению отца, не отрывая взгляда от его глаз. Когда мальчик оказался между койкой, стеной, на которой висел красный ковёр, и отцом, разгорячённым упрямством сына, то почувствовал себя в западне.

– Сейчас ты у меня заговоришь! – пообещал сам себе Володя и с размаха, но несильно ударил маленького упрямца по плечам ремнём, но мальчишка от удара только вздрогнул и своего насмешливого взгляда не отвёл.

Володя растерялся. Выходило, что Саша его совершенно не боялся, сын его игнорировал или презирал?! Чего-чего, а терпеть унижение от собственного сына мужчина не собирался, он и сам был на редкость упрямым по характеру человеком и цели своей привык добиваться.

Володя во второй раз посильнее ударил сына ремнём, а тот ещё насмешливее улыбнулся ему в лицо, а когда в третий раз поднялась его рука для удара, то с ним что-то случилось, ибо уже не Сашу видел он перед собой, а из памяти фронтовых лет улыбку надменного фрица, которого надо было сломить любой ценой, если не по-хорошему, то силой, как на войне.

– Ты у меня скажешь правду! Ты у меня признаешься во всём!

Удары один за другим посыпались на голову и на плечи Саши, мальчик вытирал тылом ладони слёзы и по-прежнему молчал.

– Сашка, ты сейчас же скажешь мне, твоему отцу, правду, какой бы страшной эта правда ни была!

Вместо ответа мальчик помотал головой и прошептал по слогам:

– Я ни-че-го вам не скажу! – и нахально улыбнулся вспухшими губами.

От такого неповиновения девятилетнего пацана Володя опешил, его словно самого контузило от той «страшной правды», о которой его предупреждала жена. Как ушат ледяной воды, вылился на него весь ужас этой «правды», и его рассудок словно помутился.

Теперь Володя понимал Римму и был с ней заодно: зло можно искоренить только силой. Мерзкие картины насилия над его дочерью, сокровищем его сердца, проносились перед его глазами. Вот Вера извивается в руках какого-то негодяя, вот она просит пощады, а злодей творит над ней всякие непотребства, насмехаясь над его маленькой девочкой и над ним, бывшим артиллеристом-фронтовиком. Гнев окончательно затмил для мужчины всё вокруг, словно перед ним стоял не его любимый сын, а сын дьявола, которого надо во что бы то ни стало извести как нечисть.

Присутствие дочери Володя почувствовал нутром, каким-то шестым чувством, и резко оглянулся.

Вера стояла рядом с Риммой. Она не кричала, не плакала, она молчала, и дикий страх метался в её карих глазах. Этот страх разрядом молнии прошёлся по жилам её отца и больно резанул его по сердцу. Рука, поднятая для удара, вдруг потеряла силу, опустилась и повисла вдоль туловища. С пряжки ремня, зажатого в руке Володи, на пол упала капля крови, а перед ним, между кроватью и стеной, вжимался в угол спальни его сын, который вспухшими от кровоподтёков руками закрывал голову.

Не сон ли это?

Володя видел, как по лицу избитого им мальчика струйкой стекала кровь, его покусанные губы не просили пощады, и той презрительной ухмылки уже не было, а может быть, её вовсе не было? Конечно, эта насмешливая улыбка сына ему, дураку, померещилась или его бес попутал, как когда-то на войне! Как могло такое случиться, что мирное время Володя перепутал с войной?

***

Война для сыновей Шевченко началась со слов отца: «Ну что, сынки, война. Собирайтесь, будем воевать». Отец со старшим братом Василием ушли на фронт, а Володю направили в артиллерийское училище, по окончании которого – марш по Красной площади в ноябрьский снегопад и на фронт.

За четыре года войны Владимир Шевченко, командир артиллерийской роты, отличился доблестью и отвагой, за что имел ордена и медали Родины, но победа для него началась ещё до взятия Рейхстага, когда его сердце раскалённой сталью прожгла ненависть к фрицу в мундире офицера, к его надменной улыбке.

После тяжёлых боев под Ростовом-на-Дону дивизия, где Шевченко начал свою фронтовую биографию, только вышла из окружения, и Володя шёл с донесением в штаб дивизии, когда ему навстречу попался пленный лётчик, вооружённый конвой вёл его на расстрел. Хотя немец шагал свободно, но в его походке явно чувствовалась офицерская школа. Поравнявшись с Володей, он презрительно улыбнулся, кивнул ему как старому знакомому и прошёл мимо.

Жар охватил Володю от желания одним ударом в челюсть стереть с лица этого пленного немца его надменную улыбку, с которой совсем недавно, поздней осенью отступлений, фашист с такой же улыбкой гонялся за ним по картофельному полю, пилотируя на лёгком бомбардировщике.

Четыре года войны Володя остервенело бил врага, чтобы фашисту неповадно было насмехаться над ним, советским офицером, над его родиной и над его народом. За эти фронтовые годы мимо него проходили и другие пленные немцы, но они уже не улыбались, они выглядели жалкими и сопливыми, а тот фриц даже и с пулей во лбу оставался в памяти мужчины победителем.

***

После победы прошло столько лет, а получается, что Володя до сего дня воюет, но уже не с фашистами, а со своим единственным сыном. Как так случилось, что он готов был убить Сашу только за то, что тот имел смелость быть гордым?

Володя опять оглянулся на Веру. Его черноглазая любимица стояла посреди комнаты, а Римма крепко держала её за плечики. Девочка смотрела на него с таким испугом, что не сопротивлялась, а покорно ждала своей участи быть им избитой. Тут Володя представил себя чудовищем, убивающим собственных детей.

«Боже, что я делаю?» – взмолился про себя мужчина, ему нестерпимо захотелось упасть на колени перед детьми, прижать их к своему сердцу и просить у них прощения, но стать добрым отцом в этот момент он уже не мог, а строгий взгляд Риммы потерял над ним силу. Володя бросил окровавленный ремень перед женой и тяжёлым шагом ушёл на кухню, и, закрыв за собой дверь кухни, медленно опустился на табуретку, положил на стол руки, сжатые в кулаки, и затих.

Очередная контузия.

Мужчина не понимал, что произошло с ним этой ночью, почему он так озверел, а может быть, он ещё не вернулся с войны? Ведь приходила к родителям на него похоронка, когда его ранило на Курской дуге, а он всем смертям назло выжил, но выжил не для того же, чтобы воевать с детьми в мирное время! Вспоминать о войне он не любил, но теперь эти травящие душу воспоминания помогали ему понять, когда он позволил ненависти так глубоко войти в его сердце.

***

Первый бой память зафиксировала до деталей и без белых пятен. Был приказ стоять на исходной позиции насмерть. Утро началось с артиллерийской атаки со стороны врага. Володя командовал батареей, в задачу которой входило поддержать пехоту, ведя прицельный огонь по огневым расчётам противника. После контузии пропал слух, но он продолжал командовать батареей: наводка и команда «Батарея! Огонь!». Атака врага была отбита, но выяснилось, что соседи справа и слева бежали, связь с командным пунктом потеряна.

А ночью мир вздрогнул от разрыва ракет, ярко осветивших место дислокации батареи. Немецкая артиллерия била прямой наводкой. Искорёженная от взрывов техника, разорванные в клочья тела убитых, истошные крики раненых, надсадное ржание лошадей, истекающих кровью, – всё смешалось в единую картину земного ада, и на всём белом свете не было управы на это кровавое безумие!

Под утро к батарее пробрался посыльный с приказом немедленно отступать, а куда отступать, если всюду немцы. Володя отвечал за вверенные ему орудия, они не должны достаться врагу. Для вывоза пушек требовались проезжие дороги, командование одобрило разведку на местности.

Природа не делила мир на своих и чужих, на неё не действовали законы военного времени, всё живое подчинялось только своим сезонным законам. На разведку Володя отправился на лошади, уцелевшей под огнём противника. В осеннем лесу пахло грибами, и в небе курлыкали журавли, словно войны не было и в помине. По дороге проехали два грузовика с пехотой, что подтверждало правильность направления выхода из окружения.

Володя с энтузиазмом пришпорил кобылку, чтобы та ускорила шаг, но мечтать о грибнице ему помешал гул самолёта. Немецкий лёгкий бомбардировщик «Хейнкель» показался в небе и тут же стал пикировать для бомбового удара. Первая машина взлетела в воздух, за ней – и вторая, а когда бомбардировщик развернулся на третий заход, то Володя не сомневался, что этот манёвр по его душу.

Лошадь надвигающуюся опасность поняла заблаговременно, она взбрыкнула, сбросила седока и ускакала. Володя вскочил на ноги. Нет, ему не показалось – самолёт явно пикировал прямо на него. Он мог поклясться, что видел довольное лицо пилота, сидевшего у штурвала самолёта. Раздумывать было нечего, надо было удирать, и он, свернув с дороги, зайцем сиганул в рощу. Сброшенная бомба взорвалась рядом, но беглеца не задела. Немец, поупражнявшись в бомбометании, улетел восвояси, а Володя уже пешком продолжил разведку местности, но из головы не выходила наглость пилота, который принялся играть с ним в кошки-мышки.

Потом Володя шёл просёлочными дорогами и в сумерках налетел на вражескую батарею, прямо под прицел автоматчиков. «Драпать второй раз? Не дождёшься этого, нечисть фашистская! А умирать, так с музыкой!» – решил он в одно мгновение, подумав, что если немцев всего 56 миллионов, а русских 125 миллионов, то ему перед смертью надо убить минимум двух немцев, чтобы погибнуть отомщённым.

Володя в кармане шинели взвёл пистолет, но его геройский порыв… сменился радостью, потому что на солдатских пилотках он заметил красные звёздочки.

– Я свой! Свой я!

Володю окружили бойцы Красной армии, ещё не прошедшие боевого крещения.

По выходу из окружения батарея, где служил Шевченко, была дислоцирована на другой участок фронта, где уже готовилось наступление.

Это было первое наступление Красной армии, которое одушевило бойцов, защищающих свою землю. В душе Володи с ненавистью к захватчикам рождалась гордость быть защитником своего Отечества. Такой сострадательной любви к своей Родине и к своему народу он до того дня ещё не испытывал, и эта любовь помогала ему быть смелым и мужественным в боях с фашистами.

***

Это была реальность военного времени, а теперь Володя сидел за столом на кухне. Воспоминания о войне помогли ему вновь обрести твёрдую уверенность, что он добрый и любящий своих детей отец, который потерял бдительность и совершил ужасный поступок. И тут ему до одури захотелось выпить 100 грамм фронтовых, но перед глазами память добросовестно высветила из небытия надменную улыбку пленного фрица. Эта надменная улыбка говорила сама за себя: «…что, фронтовик, думал, что победил великую нацию Третьего рейха, а ты как был русская пьянь, так и остался!»

Мужчина грубо потёр лицо ладонями, чтобы сбросить это наваждение. Не нужна ему водка, фронт остался в прошлом, а фронтовые наказы командира и в мирное время не теряют своей командной силы.

***

Война близилась к победе над фашистами. На груди Шевченко рядом с двумя орденами Красной звезды блестели медали за оборону Сталинграда, за бои под Курском, За взятие Кенинсберга. Дух скорой победы поднимал настроение артиллеристам, которые в передышках между боями готовились к мирной жизни, обменивались адресами и поминали фронтовыми «ста граммами» своих погибших товарищей.

Однажды к вечеру, когда бой на подступах к Кёнингсбергу стих и в роте артиллеристов разливался по кружкам трофейный шнапс, положенный фронтовику при наступлении, Володя был вызван в штаб дивизии. По дороге в штаб он допевал песню артиллеристов: «Артиллеристы, Сталин дал приказ!..»

Перед входом в штабную землянку Володя поправил гимнастёрку, уверенно вошёл внутрь и доложился:

– Старший лейтенант Шевченко по вашему приказанию прибыл.

Командир Куропаткин указал лейтенанту на стул, что стоял посередине комнаты. Володя присел на краешек стула, снял с головы полинявшую фуражку и, положив её на колено, ждал очередного приказа.

– Что ты собираешься делать, лейтенант Шевченко, когда вернёшься домой? – вдруг как-то по-домашнему спросил его Куропаткин.

– Буду учиться, товарищ подполковник, – без запинки ответил Володя.

– На кого ты хочешь учиться?

– На инженера, товарищ подполковник!

– Хорошо, а что дальше?

– Женюсь, чтобы были… дом… дети. Всё как положено, товарищ подполковник, – немного смущаясь, но твёрдо ответил Володя командиру.

– Так вот, лейтенант Шевченко, воевал ты хорошо, грамотно, геройски, – продолжил разговор Куропаткин уже командным голосом. – Сначала ты, лейтенант Шевченко, вернись домой живым, стань инженером и женись на хорошей девушке, чтобы она воспитала твоих детей достойными гражданами советской страны. Работай так, чтобы заслужить к старости почёт и уважение. Дом построй такой, чтобы не стыдно было пригласить гостей и меня. Вот когда ты всего этого добьёшься, лейтенант Шевченко, тогда и выпей за здоровье свои фронтовые сто грамм. А сейчас прекратите это безобразие! Вы подаёте плохой пример своим солдатам. Это приказ!

– Слушаюсь, товарищ подполковник!

***

Таков был приказ командира на мирную жизнь, и этот приказ имел такую же силу сейчас, как и во время войны. Выкинув из головы все мысли о гранёном стакане, Володя глубоко вздохнул. Фронтовая дружба осталась только в его памяти. Никто из его фронтовых друзей не горел желанием встретиться вновь в мирное время, да и он сам ничего не сделал, чтобы отыскать своих однополчан, потому что в мирное время больше всего ему хотелось поскорее забыть мракобесие прошедшей войны.

Володя всегда думал о себе хорошо. Он хорошо воевал и в мирное время старался оправдать доверие партии и народа, соседи ему уважительно кивали при встрече, а женщин он к себе ближе вытянутой руки не подпускал, потому что любил единственную женщину на свете, этой женщиной была его жена. Только с ней он чувствовал себя состоявшимся мужчиной, только Римма умела ставить перед ним недосягаемые высоты и не давала ему расслабиться ни в жизни, ни в любви.

Но в эту ночь его успешная жизнь пошатнулась, любимая Римма стала чуть ли не ведьмой, а он – палачом! Как он сможет теперь смотреть детям в глаза? Ему даже захотелось молиться, но он забыл, какими словами надо молиться, а ведь его учила молиться мама. Как давно это было!

***

Молитва в глазах Володи была больше уделом женщин, проявлением их женской слабости, и он стеснялся, когда мама молилась при детях.

Ранним утром, когда деревню начинали будить крики петухов, она ставила в угол горницы маленькую икону и начинала свою молитву. Слова её тихой молитвы разобрать было трудно, но от молитвенного шёпота хорошо становилось на душе.

Подростком Володя стеснялся и лёгких прикосновений маминых натруженных рук, гладивших его по голове, и притихал, когда мама его крестила. Все его братья и сёстры знали молитву «Отче наш», они вместе с родителями проговаривали эту молитву перед едой, но мамины молитвы были другие, более сокровенные, более насущные.

Мама молилась за отца и за детей, за соседей и за власти, а за погоду молилась, выходя в поле.

– Мы нуждаемся в том, чтобы Господь благословил нас хорошим урожаем.

Так объясняла она свои походы в церковь детям, которые носили пионерские галстуки.

Хотя, кроме матери, никто из семьи в церковь не ходил, но в семье по воскресеньям пелись песни о божественном. Володе запомнилась только одна песня, в ней говорилось о «встрече на небесах».

Когда Володя был ещё маленьким мальчиком, ему очень хотелось хотя бы одним глазком увидеть, какими бывают «небеса»? Мама с улыбкой слушала своего любознательного сына и объясняла, что в небесный рай мы попадём, когда умрём. Володя в знак согласия кивал головой, не понимая до конца значения этих слов. Он долго думал, но не мог решить, что же будет для него лучше: скорей умереть, чтобы быстрее попасть в небесный рай или всё-таки подольше пожить? От этих размышлений в его сознании осталась надежда, что смерть, может быть, не так страшна, как кажется. Это помогало ему в жизни быть смелым, а окрыляла его смелость святая материнская любовь, которая оберегала его в жизни.

Как-то ранней зимой ударил крепкий мороз, и за ночь их деревенская речка Ильинка покрылась прочной коркой льда. Когда Володя бежал по этому льду на выручку старшему брату, то он не думал о «встрече на небесах», ему нельзя было на небеса, пока его брат не будет спасён, а Василий уже наполовину погрузился в студёную воду, судорожно цепляясь пальцами за белый рыхлый лёд.

– Володька! Володька! Вернись! – кричали друзья на берегу. – Ты сам потонешь, дурень!

Но Володя не обращал внимания на крики ребят, он продолжал ползти по неокрепшему льду на помощь к тонущему брату, и только голос его матери «Боже, помилуй нас грешных!» звучал в его голове.

Вернуться домой без брата Володя не мог, ведь это он подал идею лихо пробежаться по замёрзшей реке на другой берег. «Братва, кто смелый – за мной!», – кричал он друзьям, но его примеру последовал только его старший брат Васька. В какой-то момент он обернулся назад, ожидая увидеть восторг друзей, но друзья смотрели не на героя-Володьку, а на его старшего брата Василия, который тонул в ледяном проломе.

Володя уже осторожно подползал к Василию, который из последних сил барахтался в ледяной воде, хватаясь за кромку льда, когда до него дошло, что он не сможет спасти брата, у него нет под рукой ничего, за что Василий смог бы ухватиться, продвигаться дальше было уже опасно, и тут его осенила идея. Быстро сняв с себя шарф, он завязал два морских узла по краям, в которые положил кусочки льда для тяжести.

Когда перед Василием шлёпнулся узел голубого шарфа, тот вцепился в него мёртвой хваткой. Володя осторожно вытащил своего старшего брата на крепкий лёд, потом они оба доползли до берега. На их счастье сосед проезжал мимо с телегой полной соломы, он подобрал ребят и довёз до дома.

Володя ожидал справедливого наказания от отца за своё безрассудство, а отец наказал только Ваську как старшего.

Надо сказать, что в многодетной семье Шевченко Володя был любимым сыном у отца с матерью, на которого родители возлагали большие надежды. Мальчик рос умным, мужественным и любознательным.

В первый класс Володя пришёл с «белыми мухами», когда все работы по хозяйству были сделаны и выпал первый снег.

– К сожалению, Владимир Шевченко, ты опоздал. Приходи на следующий год, – сказал ему директор школы, глядя на мальчика из-под круглых очков.

– Но на следующий год я тоже не смогу прийти раньше. Отец опять не отпустит в школу, пока все осенние работы не будут закончены. По этой причине мой старший брат не учится до сих пор! – настойчиво упрашивал директора школы Володя.

– Извини, но твои сверстники учатся уже с первого сентября, а ты явился в начале декабря, – директор был неумолим.

– Возьмите меня, я смогу наверстать упущенное! – не отступал от своего паренёк.

– Пойми, сынок, дети в классе прошли уже почти весь алфавит и тебе их не догнать, и программа по математике слишком сложная, чтоб наверстать её за один месяц.

– Я догоню класс, я буду стараться, я очень хочу учиться!

В глазах у Володи стояла такая решимость и уверенность в своих возможностях, что директор сдался, решив проверить упрямого мальчика в деле. В тот год директор запоздал с передачей списков учеников в район, а ещё один ученик только бы улучшил показатели сельской школы.

– Дерзай, – сказал директор своё последнее слово. – Даю тебе срок до Нового года. Справишься – будешь учиться дальше, не справишься – отправишься домой, а я буду ждать тебя в следующем году!

Володя справился.

Через 10 лет, в возрасте 17 лет, Владимиру Шевченко был вручен аттестат зрелости с отличием, и он был зачислен в Свердловский государственный университет, но на втором месяце обучения студентов университета собрали в академическом зале с огромной хрустальной люстрой под потолком и объявили указ правительства о введении оплаты за обучение будущих учёных.

Для многих студентов это нововведение означало конец учёбы. Знаком протеста зазвучала в стенах академического зала шальная мелодия «Ах вы, лапти, мои лапти». Тогда многие умные ребята покинули университет, были и такие, что сошли с ума, а Володя вернулся в родное село и был принят в школу преподавателем математики в старших классах, где и учительствовал, пока не началась война.

Село, где родился Володя, расположилось в глухом районе Алтайского края, среди густых лесов и холмов, у берегов журчащей речки Ильинки.

Это место выбрали для жизни вольнолюбивые украинцы, среди них был и дед Володи, который выкупил у барина свою жену Олёну и вместе с ней и всем селом переехали на восток, чтобы создать на Алтае островок любимой Украины. В деревне берегли традиции предков, говорили на украинском языке, пели раздольные украинские песни, любили хорошо погулять и выпить крепкую настойку из лесной ягоды, чтобы лучше плясалось. В мужчинах ценились сила и упрямство, а в женщинах – красота и покорность.

Семья Володи жила в мазанной известью хате, что стояла на краю села, на невысоком холме, за которым начинался сосновый бор, а рядом протекала речка. Двор был открыт всем ветрам, и в центре двора дымила самодельная печка с высокой трубой.

Забором из сухих веток были огорожены два огорода: один – под картошку, другой – под овощи, между ними пролегла тропинка, которая зигзагом сбегала к речке, где женщины брали воду для полива, где купалась летом детвора и хорошо ловилась рыба. Зимой все домашние собирались у красной от огня печки, и пение мелодичных старинных украинских песен под гитару и балалайку помогало коротать длинные зимние вечера.

Семья Шевченко была многодетной, но места в доме хватало всем. Одним рядком спали мальчики, а у другой стены – девочки, мама и папа спали за пологом. В доме не было ссор и ругани. Авторитет отца был бесспорным, а мама всегда находила для каждого своего «дитятки» доброе словечко. Многие в селе завидовали этой дружной семье, но завидовали не богатству, которого у них не было, а их семейному единству в труде, в отдыхе и в беде.

Степана, отца Володи, арестовали в 1936 году, объявив врагом народа. Сгорела мельница, охранять которую председатель колхоза обязал его в течение нескольких месяцев. Степан не раз и не два обращался в сельсовет, чтобы ему нашли сменщика для охраны мельницы в ночное время, но председатель сельсовета только обещал рассмотреть этот вопрос. Мельница сгорела, когда Степан ушёл домой, чтобы взять еду на ночное дежурство, и его арестовали и увезли неизвестно куда.

Все в деревне знали, что на Степана Шевченко донёс в НКВД сам председатель колхоза Коврига, а ему-то и обижаться на жизнь было стыдно.

Коврига имел добротный крестовый дом, правда, сварливую жену в нём, но зато покорную, она исправно управлялась по хозяйству и совсем не мешала мужу заводить пышных сладострастных любовниц. Сытую жизнь вёл председатель при советской власти и так растолстел, что садился в президиуме сразу на два стула, хотя от того, что раздобрел, сам добрее не стал. Жену, дочерей, как и всех жителей села Коврига держал в ежовых рукавицах, зато с районным начальством умел отлично ладить. Казалось, живи да поживай, но обида юности змеёй лежала на сердце председателя сельсовета.

Ладная дивчина Мария отвергла его, знатного жениха, чтобы выскочить замуж за бедняка Степана. Ревность мешала Ковриге наслаждаться жизнью, а годы шли, долгие годы, поэтому он, как только получил власть, то искал повода отыграться на Степане, да и сам Коврига не прочь был напакостить хорошим людям.

Тогда время было такое, по одному доносу людей хватали, а потом без суда и следствия отсылали в лагеря, а бывало, что и до тюрьмы дело не доходило, прямо на месте приводили смертный приговор в исполнение, а если сам председатель сельсовета донос написал, то никто в деревне не сомневался, что не увидят более Степана Шевченко живого.

Когда отца арестовали, Володя с Василием уже готовились к поджогу крестового дома председателя, но мама тихо подошла к сыновьям, положила им руки на плечи и сказала: «Ох, сынки, не спешите делать зло, как бы оно к вам самим злом не вернулось, – и, вздохнув, добавила: – Бог ему судья! Не забудьте, что батя сказал вам на прощанье. Ты, Василий, как старшой, будешь детям за отца, а ты, Володька, утихомирь свою прыть и учись справно».

После ареста мужа по воскресным дням Мария надевала на голову нарядный платочек, подаренный ей Степаном, и отправлялась на богослужение в маленькую церковь, что стояла в пяти километрах от их села, и там она вымаливала своего мужа у Бога, чтобы дети сиротами не остались.

Степана освободили перед самой войной. Этого никто не ожидал в селе, потому что это было чудом – выйти из лагеря живым. К Степану толпами шли люди, чтобы узнать что-нибудь о своих близких, о таких же, как и Степан, «врагах народа», от которых уже долгие годы не было известий.

Когда началась война, Мария, провожая на фронт мужа и двух сыновей, не кричала от горя и не плакала горючими слезами, она их благословляла и крестила, а в одежду мужа Степана, сыновей Василия и Володи зашила молитву «Живый в помощи…», которую ей написала на листочках старшая дочь Надежда. Володя знал о молитве, написанной рукой сестры, и не стал вступать на фронте в ряды коммунистов, ибо в глубине души боялся разрушить силу материнской молитвы.

Степан и его сыновья живыми возвратились домой через четыре года. И дом опять наполнился радостью и песнями. Через год после их возвращения Мария родила ещё одну дочку, Раису. Уверенность в завтрашнем дне озаряла их жизнь.

В селе уже правил новый председатель сельсовета, не из местных сельчан, бывший фронтовик, а Коврига перед самой победой скончался от сердечного приступа, после бани, под водочку.

***

– Володя, Володя.

Тихий голос жены пробудил мужчину от воспоминаний. Римма сидела напротив него за кухонным столом.

– Володя, – заговорила Римма одобряющим тоном, – Володя, ты поступил правильно. Зло должно быть наказано в его зародыше.

– Но Саша не признался! – вставил устало Володя.

– Вера – тоже, но это дело времени, и всё зависит от нашего с тобой родительского усилия.

– Римма, как же нам теперь жить?

– Бороться со злом. Когда мы будем бороться вместе, то злу нас не победить, – ответила Римма уверенно.

Теперь Вера сидела в комнате, как мышка в норке. «Тише, мыши, кот на крыше… Тише, мыши, кот на крыше…» – навязчиво повторяла девочка одну и ту же детскую присказку. Ей были уже не нужны артисты из Ленинграда, которых грозилась выписать для неё мама каждый раз, когда Вере становилось скучно, как и игрушки. Теперь всё, что было в детстве, не имело никакого значения, потому что ей было страшно, страшно до колики в животе, но она не жаловалась.

Вера ждала момента, когда мама или папа расскажет о том плохом поступке, за который её наказали. Как просить прощения, если не знаешь за что? И поэтому Вера ждала сразу наказания, после которого она будет прощена и всё станет, как было прежде.

После «той ночи» с девочкой никто не говорил, её закрыли в маминой спальне и о ней забыли. В туалет девочка ходила не тогда, когда ей хотелось, а в положенное время, как на перемену, еду приносила мама и тоже по расписанию. Хотя у Веры совсем не было аппетита, а мама строго следила, чтобы дочерью съедалось всё, что лежало на тарелке, девочка давилась едой и ела, давилась и ела. Она не перечила маме, она её боялась, и боялась так, что каждый раз, когда слышались мамины шаги за дверью, Веру начинало тошнить и нестерпимо хотелось в туалет.

Своего отца Вера не видела: он уходил на работу с самого утра, а вечером занимался воспитанием брата, потому что Саша вдруг стал негодным мальчиком.

«Пусть он и негодный, но я его люблю и негодного», – так думала Вера о брате, сострадательно вздыхая, когда за стенкой слышался то плач брата, то его короткие вскрикивания под ударами ремня. Теперь Саша являлся к ней во сне, весь окровавленный и жалкий. Вера начинала плакать вместе с ним и просыпалась мокрая от слёз, но теперь девочка не бежала к родителям за утешением. Она была ими закрыта в дальней комнате и у неё не было утешителя.

После этой страшной ночи прошла неделя. В наступившие выходные дни папа увёз Сашу в деревню к своим родителям, в Алтайский край. Теперь Вере разрешалось выходить из комнаты и есть на кухне. Это было хорошо. Дома как будто бы ничего не изменилось, но Вера чувствовала себя в нём не так, как раньше, весёлой домашней девочкой, она чувствовала себя в нём маленькой беспризорницей.

Правда, беспризорники, которых Верочка видела в детских фильмах про революцию, имели плохую рваную одежду, а её одежда была чистая и заштопанная. Если те беспризорники жили на улицах, то она – у себя дома, если у киношных беспризорников не было родителей и каждый взрослый их мог обидеть, то у Веры родители были, и они её обижали, потому что она потеряла какую-то честь, хотя никогда её не имела.

В тот день, когда папа с Сашей уехали из дома, Вера с мамой ужинали вдвоём на кухне. Ели они в молчании, и обе смотрели в свою тарелку. Пюре с изюмом было Вериной любимой едой. Мама выливала в кастрюльку с отварной картошкой кипящий жир, в котором плавали кусочки зажаренного сала с луком, и скалкой толкла картошку. В результате получалась вкуснятина, которую девочка и называла «пюре с изюмом».

Вера съела свою порцию с удовольствием. От горячей картошки с салом пришла сытость, но ей очень хотелось ещё и радости, но радость не пришла, испугавшись маминого строгого вида.

После ужина мама привела Веру в детскую спальню и начала говорить учительским тоном. У Веры опять заболел живот, но она терпела боль и смотрела во все глаза на «чужую» маму.

– Саша признался, что трогал тебя ночью! – проговорила мама в тишине трёхкомнатной квартиры.

– Мама, а почему меня нельзя трогать? – спросила Вера, запинаясь. – Я что, такая плохая?

– Сейчас я тебе всё по порядку объясню. Ты уже достаточно взрослая, чтобы знать всё, что знают взрослые люди!

Так начала Римма беседу с дочерью о половом воспитании, не обращая внимания на вопросы дочери, перед которой на столе были разложены пластилиновые изделия.

Римма взяла двумя пальцами самый большой коричневый шарик, приплюснутый по бокам, приложила к нему два шарика поменьше и сказала строгим тоном:

– Смотри, это то, что есть у мужчин… между ног, в трусах. Это называется мужскими половыми органами.

Вера внимательно смотрела на пластилиновые шарики, и её глаза округлились в удивлении. Сочувствие к мужчинам переполнило её всю, от макушки до самых пяток. Какие безобразные «какашки» висели у них впереди уже с рождения!

– Ох, как, наверное, неловко ходить с этими мужскими п-п-половыми шариками, – доверчиво прошептала Вера маме, но мама не собиралась сочувствовать ни мужчинам, ни дочери, она продолжала вести познавательную беседу.

Указывая на хлебные крошки, прилепленные на кончике самого большого пластилинового изделия, мама ввела дочь в изумление. Оказалось, что эти зёрнышки попадают в живот к женщине, когда к её телу прикасаются мужчины, и из них внутри живота появляются детки.

Всё, что потом говорила мама, говорилось впустую, потому что все умственные усилия девочки сконцентрировались на этих зёрнышках, которые всё-таки больше напоминали хлебные крошки, чем маленьких человечков.

«Саша меня касался этими противными колбасками с зёрнышками? – размышляла она серьёзно. – Касался, касался, ведь он сам в этом признался перед тем, как папа его увёз в деревню к бабушке. …Брр, как это, должно быть, противно. Конечно, теперь понятно, почему у меня болит живот, потому что у меня в животе ворочается мой ребёночек. Ему у меня в животе очень темно и страшно».

В конце беседы девочка с нежностью обхватила свой животик и обратилась к маме, которая с чувством исполненного долга уже готовилась ко сну:

– Мама, я теперь стала беременная. У меня скоро родится ребёнок. …И это будет мальчик. Давай назовём его Сашей?

Вера говорила очень убеждённо, и настала мамина очередь удивляться, но это замешательство длилось недолго.

– Так, – сказала она строго, – ты эту глупость выбрось из головы, потому что это не твоё дело. Ты девочка, которая потеряла честь, и ты за это будешь наказана папой, когда он приедет домой. А теперь без лишних слов иди спать в Сашину кровать.

Папа приехал на следующий день после этого разговора о половом воспитании. Перед ужином Вера добровольно легла на ковёр и приготовилась перенести десять положенных ударов ремнём за потерю девичьей чести. Папа бил её не пряжкой, как брата, а ремнём, но бил с силой. Вера не плакала и не стонала, она хотела лишь одного – прощения и возврата к прежней жизни, возврата в своё детство, но детство к ней так и не вернулось.

Теперь Римма постоянно находилась рядом с дочерью. Она взяла отпуск на работе, чтобы оберегать Веру круглосуточно, но ей это не удавалось, дочь разочаровывала её всё больше и больше. Страх опять вернулся к Римме, и он оказался сильнее, чем любая надежда на благополучный исход исправления её испорченных детей.

Ровно через две недели после приезда папы домашнее спокойствие взорвалось от её истошного крика.

– С кем ты ходила за угол школы? Или это случилось с тобой в туалете? – выпытывала мама ужасную «правду» у дочери.

Вера не понимала, как ей надо ответить правильно, и отвечала невпопад, за это она была избита уже мамой, от ударов палкой на её теле появились болючие кровоподтёки. Потом мама успокоилась, положила палку на видное место и выключила телевизор, по которому шла развлекательная программа.

– Что разлеглась на полу? Не хочешь признаваться, будешь битой! А теперь сядь на стул и говори мне правду. Ты убегала с мальчиком за угол!

Девочка послушно кивнула.

– Он тебя трогал и надругался над тобой!

Вера опять послушно кивнула головой.

– Завтра мы пойдём в милицию, и ты там расскажешь свой позор.

– Хорошо, мама, – прошептала девочка вспухшими губами.

Довольная признанием дочери, Римма отправила её в ванну, чтобы девочка могла привести себя в божеский вид, а потом стала готовить ужин. Умытая Вера покорно сидела на стульчике рядом, хотя от запахов еды у неё ещё больше болела голова. Пришедшему с работы Володе очень не понравился несчастный вид ребёнка, и после ужина он сразу отправился спать. Вера видела, что папа устал и был рад, что её воспитанием занялась мама. Она сочувствовала своим родителям, ведь они считали её очень плохой девочкой без чести, а любить такую нехорошую девочку им было трудно. Когда и папа перестал её любить, то он уже не рассказывал ей о звёздах, о притяжении Солнца и Луны, а только вздыхал и проходил мимо.

В милицию мама привела Веру ранним утром следующего дня. На девочке было одето школьное платье, закрывающее её руки и шею, на голове до самых ушей была натянута вязаная шапочка, из-под которой торчали две длинные косички. Каждое движение вызывало боль во всём теле, но Вера терпела, как того хотела мама.

У женщины-милиционера, с которой мама вела беседу, были добрые светло-зелёные глаза. Эта доброта совсем не сочеталась с её тёмно-синей строгой милицейской формой. Милиционерша смотрела на маму с явным неодобрением, но вежливо слушала и что-то записывала на листок. Вере так хотелось довериться этой женщине и рассказать всю правду, которую она знала, но тогда бы она предала свою родную маму, поэтому она молчала и смотрела в окно, за которым пели птицы. Втайне девочка гордилась своей мамой, сильной и умной, которая обведёт вокруг пальца любого милиционера.

Неожиданно тётя-милиционер обратилась к самой Вере с вопросом, который та проворонила.

– Всё правильно. Всё так и было! – с готовностью ответила она на всякий случай.

– Что правильно? – милиционерша вдруг улыбнулась девочке и повторила свой вопрос: – Ты готова завтра пойти со мной в школу и показать нам мальчика, который трогал тебя в туалете?

Тут Вера растерянно посмотрела на маму.

– Конечно, она покажет нам этого малолетнего развратника! – ответила Римма за дочь, а та утвердительно кивнула головой.

Вера была в замешательстве и замолчала, теперь умела молчать, в молчании ей хорошо думалось, а думать девочке было необходимо. Октябрёнок не может предать невинного, даже под угрозой смерти! Нет, Вера не станет искать несуществующего мальчика, которого можно обвинить только в том, что у него впереди висят три «коричневые колбаски».

Настало утро.

– Мама, я не пойду в школу. Я не знаю того мальчика, о котором ты говорила в милиции. Я не могу его выдумать.

Уверенный отказ дочери остановил Римму, которая была готова перешагнуть порог дома. Девочка упрямо стояла у тумбочки с телефоном, спрятав руки за спиной, и спокойно смотрела перед собой. Такое сопротивление дочери надо было сломить во что бы то ни стало, потому что ребёнок не может знать той беды, от которой её уберегают родители, а Римма ради спасения Веры жертвует всем, своей работой, своей репутацией!

– О, это отцовское упрямство я в тебе переборю!

Бросив на тумбочку ключи от квартиры, Римма зашла в дом и закрыла за собой дверь.

– Раздевайся! – приказала она, а сама стала звонить в милицию, чтобы сообщить, что опознания преступника не будет, так как её дочь заболела.

Раздевалась девочка медленно. Как только она натянула на себя домашний халатик, Римма повела её в свою спальню, в её руках был кухонный нож и бельевая верёвка.

– Вытяни руки! – потребовала мама, и Вера послушно вытянула руки перед собой. Римма с силой завела руки дочери за спину и связала верёвкой. Девочка в испуге повернула голову назад, чтобы понять, что с ней будет дальше, и тут-то она поняла правду: её родную маму погубила злая колдунья, которая приняла мамино обличие и обманула папу, став ему женой, а его детям – мачехой! Горько стало на душе у Веры, слёзы посыпались из глаз девочки от жалости к своей настоящей маме, которая сейчас замерзает на дне пруда, опутанная сине-зелёной тиной, как об этом писалось в сказках со счастливым концом. Жаль, что сказки не сбываются в жизни.

Из печальных раздумий её вывел резкий толчок в грудь, она неуклюже упала на пол, оказалось, что и её ноги тоже были связаны бельевой верёвкой.

– Если ты живёшь, как собака, своим телом развлекаешь других собак, то и живи по-собачьи.

Это было последнее, что слышала Вера. Дверь за мамой закрылась на замок, и девочка осталась лежать на полу одна-одинёшенька. Горькие рыдания сотрясли её, и душа безропотно приняла долю сироты.

Вера уже теряла счёт дням и ночам. Наверное, прошла неделя с тех пор, как её бросили на пол в маминой спальне. Если папа днём был дома, значит, наступили выходные дни. Папу она видела мельком, когда ходила в туалет. Он сидел обычно на кухне и даже украдкой не смотрел на Веру, так она была ему противна. Девочку никто теперь не расчёсывал и не умывал. В каждой комнате были вставлены замки, чтобы никто-никто в мире больше не надругался над ней.

Володя пытался заступиться за дочь, и тогда Римма перестала развязывать руки дочери перед едой. Оказывается, кушать без рук очень трудно для человека. Девочке приходилось лизать языком кашу с блюдца, поставленного перед её носом, как собачонка. Это у неё получилось, но пить языком она так и не смогла.

У Веры было много времени думать и о своей собачьей жизни. Раньше она жалела собак, но теперь девочка поняла, что собачья жизнь совсем не такая уж плохая. Они бегают по городу, кусаются, если их обижают, и у них очень ловкий сильный язык, которым можно хорошо лакать воду или молоко. Веру мучила жажда, но пить она боялась, потому что для неё стало пыткой терпеть до того времени, когда мама поведёт её в туалет. Онемевшие руки не могли быстро двигаться после освобождения от верёвки. Нужно было какое-то время переждать, чтобы они опять начали подчиняться воле девочки, и капли мочи непроизвольно стекали по её ногам ещё до того, как она садилась на унитаз. Конечно, это очень не нравилось маме.

Когда Вера впервые пописала в трусы прямо на полу в маминой спальне, а потом долго лежала сначала в тёплой луже, а потом в холодной, то она уже не сомневалась, что для неё уготовлена самая настоящая собачья жизнь. Конечно, она была не милым белым пуделем, а жалкой побитой дворняжкой, которая виляет хвостом и ползает на своём брюшке, выпрашивая у прохожих обглоданную косточку или маленький кусочек хлеба. Чтобы совсем не сделаться собакой, девочка решила пойти в школу и указать на какого-нибудь мальчишку, который разделит с ней несправедливость собачьей жизни.

Веру водили по классам. Она стояла перед старшеклассниками, ребята старших классов сидели за своими партами и внимательно смотрели на незнакомую маленькую девочку, на её маму, на женщину в милицейской форме и на директора школы, которого все знали в лицо.

Вера выбрала для мамы жертву в виде высокого рыжего мальчика, и ей было уже совершенно всё равно, что теперь с ним станет, потому что её собственная жизнь закончилась. Школьники смеялись над ней, когда её за руку по коридору водила мама то в класс, то в туалет, потому что они не знали того, что знала одна она.

Во-первых, они не знали, что у неё есть внутреннее сердце, которое никто не сможет обидеть, это внутреннее сердце могло говорить и утешать.

Во-вторых, никто из школьников не догадывался о том, что это счастье, просто ходить в школу. Многие из них приходили в школу недовольными, учились из-под палки, а Вера отдыхала в школе от домашнего кошмара.

Незаметно наступила зима с морозами и снегами. Теперь мама боролась с теми негодными дяденьками, которым дочь без чести давала себя трогать в тёплом подвале. Тогда мама била Веру под громкую музыку радио, применяя для битья старый шланг от стиральной машины, который не оставлял синих пятен на её теле. Иногда девочка сутками сидела закрытой в комнате, она не могла видеть через замёрзшее стекло улицу, но весёлые голоса идущих в школу детей радовали её, эти голоса напоминали ей о детстве, из которого она так быстро выросла.

Уже то, что руки её были не связаны верёвкой, было для девочки, если не счастьем, то большим облегчением в жизни. Самым мучительным испытанием для девочки, привязанной к стулу бельевой верёвкой, было по-прежнему ожидание прихода мамы, чтобы та повела её в туалет.

В канун Нового года Римме самой надоела эта борьба с невидимым врагом, и она решила сберечь «остаток» девичьей чести дочери операционным путём.

Это был обычный зимний вечер, за окном трещал мороз, Веру положили на спину на стол в детской спальне, её ноги были широко раздвинуты и привязаны к столу. Настольная лампа освещала промежность девочки и нежное тепло исходило от неё. Потом мама что-то сшивала у Веры внизу живота, сидя между её бёдрами. Когда игла прокалывала кожу, было больно, но стыд лежать в таком положении был гораздо сильнее этой боли, и у девочки кружилась голова от отвращения к самой себе.

Когда всё закончилось, Римма уложила дочь на диване, где мирно мигал в углу чёрно-белый телевизор, потом укрывала её одеяльцем и кормила с ложечки куриным супом.

Это было давно забытое удовольствие, которое вместе с супом разливалось по всему телу Веры и проникало так глубоко, что достигало даже её внутреннего сердца. Как же она соскучилась по заботливой маме. Это был самый прекрасный вечер, вечер её мечты.

После Нового года Римма стала работать врачом в детском саду и после школы забирала Веру к себе на работу, где девочка играла среди детей и на какое-то время забывала свою настоящую жизнь. Иногда Римма опять начинала мучить дочь подозрениями, а после допроса била всё тем же шлангом от стиральной машинки, от ударов которого не возникало синяков. Постепенно Вера стала привыкать к жизни в маминых застенках, зато теперь она с большей силой научилась ценить минуты затишья в своей жизни. Друзей у неё не стало, а гуляла девочка только с папой.

Наступила весна, стало пригревать солнце и чувствовалось, как в природе зарождалась радость от пробуждения от сна. Сугробы таяли, превращаясь в прекрасные ледяные замки, и Вера могла часами любоваться их острыми башенками, резными балкончиками и узорчатыми окошечками, но с наступлением весеннего тепла ледяные замки проседали и в них появлялись угольные камушки.

Когда вовсю зажурчали весенние ручьи, то Вера очень боялась пропустить появление первой травинки, которая неожиданно выпрыгнет из-под земли, такая нежная и такая зелёная, потом зажмурится от солнца и улыбнётся ей и всему миру.

Был радостный погожий денёк, когда Вера с папой пошли гулять к старому дому, где когда-то жила она и её друг Булат. У Веры появилось странное чувство потери, когда она увидела, как весело играют незнакомые дети в её старом дворе. Вера не была на них в обиде, только её внутреннее сердце очень затосковало.

Потом в скверике она качалась на качелях и слышала тихое пение ветерка. Когда папа вёл её домой, то говорил больше он сам, а Вера с удовольствием слушала его рассказы о звёздах и вулканах, о морях и океанах. Когда они, довольные прогулкой, пришли домой, их встретила у порога мама, глаза которой светились холодно-синим светом. «Сейчас начнется…» – только и успела подумать девочка, приготовившись к обвинению, но папа загородил её от мамы.

– Римма, успокойся. Я сам свидетель! Никто не прикасался к Вере!

– Тебе нельзя доверять ребёнка, простофиля! – набросилась она на него с кулаками, но папа поймал мамины руки в свои руки и ещё раз спокойно проговорил:

– Никто не прикасался к Вере. Она невиновна.

– Ах так! – закричала на весь дом мама. – Я вам устрою гуляние!

Высвободив свои руки, она толкнула дочь в комнату и закрыла дверь изнутри. Папа остался по другую сторону двери. В этот день мама била Веру особенно жестоко, и одним из ударов сломала её мизинец, а папа что-то кричал и кричал за дверью. Необычная злость с головой охватила девочку, стонущую от боли. Это была ненависть к своему отцу. Он хотел правды! Кому нужна была его правда, когда у Веры не было силы жить! От боли потемнело в глазах, боль становилась невыносимой, а мама продолжала бить и бить её несчастное тело, потом Веру вырвало прямо на пол. Поскользнувшись на блевотине, она упала и осталась лежать, покорно скрестив избитые руки на груди.

– Да, да! Мама, всё было, как ты говоришь! Всё было, как ты говоришь! – быстро-быстро забормотала Вера. – А ты, там за дверью, ты замолчи! Замолчи, это я приказываю тебе! Ты для меня – никто!

Володя растерялся и притих, притихла и Римма. Это был самый страшный день в Вериной жизни. День, когда она поняла, что никто, никто на свете не может её защитить! Папа перестал быть героем её жизни, теперь надеяться было не на кого.

«Ленину тоже не нужны такие вруньи, как я», – подумала она, и последняя надежда на радость погасла в ее жизни.

Вот уже несколько месяцев Римма с дочерью жили в сибирском городе Барнауле, где никто не знал, что Вера потеряла «девичью честь», и это успокаивало обеих.

Перед отъездом в Россию Римма во второй раз положила дочь на стол в детской комнате и под светом той же настольной лампы расшила промежность девочки, но на этот раз после операции несчастная Верочка не получила причитающуюся ей порцию ласки. Зато она была рада-радёшенька, что могла ходить в туалет, как все нормальные дети, и от неё больше не исходил противный запах застоявшейся мочи.

В Барнауле Веру с мамой приютила семья дядя Лёни, его жену ласково звали Арочка, хотя она была совсем не ласковой, а очень строгой и неулыбчивой тётей.

Тётя Арочка была вторым маминым кумиром после Джейн Эйр, которой девочка искренне сочувствовала. Отрывки из книги о судьбе этой сиротки Джейн мама читала дочери ещё в поезде, когда они ехали в чужой край, чтобы начинать вдали от дома жизнь заново, но уже без папы и без Саши. Вообще-то, Вере было безразлично, где ей и с кем предстоит жить. Если честно сказать, не интересовал её ни незнакомый город, ни её близкая родня, ни какая-то книжная Джейн Эйр. Она не нуждалась в дружбе с одноклассниками и не хотела ни с кем говорить ни по душам, ни по пустякам. Девочка уже научилась хорошо жить в самой себе и хорошо общаться со своим верным внутренним сердцем. Только две вещи сохранила её память из череды этих чёрных дней.

На первом месте была сосиска. Сосиска, которую подавали на обед в школьной столовой, была нежной и очень тоненькой. Она аппетитной короной украшала горку жёлтого картофельного пюре. Об этом лакомстве Вера мечтала уже с самого рассвета, ещё перед уходом в школу. На большой перемене она бежала в столовую, там стояла в очереди за обедом, ни с кем не говорила и по сторонам не глядела. Когда подходила её очередь получить тарелку с дымящимся картофельным пюре и отварной сосиской, девочка уже не успевала сглатывать слюну.

Сначала Вера быстро съедала недосоленное картофельное пюре, не отводя взгляда от сосиски, потом брала сосиску двумя пальчиками и её мизинец сам по себе оттопыривался в сторону, это происходило от важности момента. Потом она любовалась сосиской, держа её на расстоянии, вдыхая аппетитнейший мясной запах. Прокалывать сосиску вилкой девочке казалось кощунством, ведь сосиска представлялась ей диковинкой, привезённой из заморских стран, а потом начинался самый замечательный момент, когда сосиска отправлялась в рот. Капли чудесного мясного сока, попадая на язык, вводили девочку во вкусовой трепет, только кушать сосиску медленно, смакуя каждый кусочек, у Веры не получалось. В какой-то момент сосиска быстро проглатывалась, совершенно не утоляя голод девочки, и оставалась одна шкурка, которую можно было жевать долго-долго.

Уже вечером, когда Вера с мамой читали по переменке книгу об одиноком и голодном Робинзоне Крузо, девочка каждый раз обещала самой себе не быть больше такой легкомысленной, а жевать сосиску как можно дольше, но каждый раз сосиска проглатывалась в один присест и только шкурка напоминала Вере об аппетитной сосиске.

На втором месте по значимости её воспоминаний о жизни в Барнауле было сливочное масло. Одно созерцание комочка сливочного масла в двести граммов, лежавшего на блюдце посередине кухонного стола, являлось для Веры невероятным наслаждением. Этот комочек масла, имеющий жёлтый цвет, как маленькое солнышко на тарелочке, озарял холодную и большую кухню тёти Арочки. На масло можно было только смотреть, потому что этого масла на всех не хватало, и его катастрофически не хватало самой Вере.

Два раза в месяц Вера поднималась в шесть часов утра, очень тепло одевалась и вместе со взрослыми отправлялась в продуктовый магазин, что располагался в конце улицы. К закрытым дверям магазина уже с полночи один за другим подходили люди и занимали очередь, где каждый очередник имел свой номер. Систематически проводилась перекличка, тех, кто не отзывался на номер, из списков покупателей масла вычёркивали.

Надо сказать, что стоять в этой тесной очереди за маслом было интересно. Люди жались друг к другу от холода. Они притоптывали ногами в валенках, похлопывая себя разноцветными рукавицами, специально связанными для таких случаев из толстых шерстяных ниток, то есть никто не стоял на месте, и в результате длинная очередь незаметно закручивалась в клубок, словно в русском хороводе «Берёзка». Стоять в таком «клубке» было теплее и уютнее, чем в очереди, выстроенной в ряд.

Сначала все желающие получить 200 граммов сливочного масла молча ждали открытия продовольственного магазина, ёжась от трескучего мороза, но проходили часы и начиналось самое интересное для Веры время. Люди знакомились друг с другом, и у каждого из очередников имелось, о чем поведать другим любителям масла. Истории были самые разные, как говорится, выбирай – не хочу.

За десять минут до открытия магазина настроение выстоявших очередь резко менялось, и из приятно-общительного становилось военно-агрессивным. Мысленно каждый из очереди готовился к атаке, чтобы прорваться в магазин, захватить свои двести граммов сливочного масла и унести его домой.

Масло выдавали в руки только присутствующим в очереди людям. Когда завёрнутый в пергаментную бумагу кусочек масла попадал Вере в руки, она сгорала от нестерпимого желания съесть это масло прямо в магазине, без хлеба и ложки. Съесть и опять встать в очередь.

Но и эта скудная на радости жизнь на чужбине оборвалась, и тоже в одну из вьюжных ночей.

Вера и мама укладывались на ночь на пружинной кровати, стоящей в зале. Девочка спала у стенки, упираясь носом в плюшевый темно-зелёный ковер, а мама лежала на другом краю кровати. Вере не разрешалось шевелиться и ворочаться в постели, и она старалась лежать как мышка-норушка.

Когда Веру разбудил яркий электрический свет, бивший ей прямо в глаза, то не свет ослепил девочку, а её ослепил пронзительный злобный взгляд маминых синих глаз. Спокойный мир, которым она так дорожила, рухнул в один миг. Вера уже не слышала, что ей говорила мама, потому что страх больше не властвовал над ней, он сменился несоразмерным с жизнью горем. Девочку стало колотить от отчаяния, и, чтобы её внутреннее сердце не взорвалось от горя, она истошно закричала.

– Ну что?.. Ну что тебе ещё надо от меня?.. Не мучь меня!.. Пожалуйста, не мучь меня! Я больше не могу так жить!.. Убей меня, прошу, лучше убей меня сразу! …Я не хочу больше жить!.. У меня просто нет больше сил жить!

Вера ещё не слышала о том, что существует ад, она жила в аду, но у неё была уверенность, что со смертью к человеку приходит покой, который был ей так необходим.

– Не подходи ко мне! – строго предупредила она маму. – Не подходи!.. Я… я укушу тебя! Я буду кусать тебя до крови, как злая собака!

Вере вдруг захотелось даже рычать и скалить зубы. Она готова была напасть на обидчика и погибнуть в схватке. Ожидая нападения, девочка забилась в угол кровати и ощетинилась.

Римма испугалась и стала оглядываться по сторонам, ища помощи. Из других спален стали выходить мамины родственники с сонными и недовольными лицами, но Вера их не узнавала. Девочка смотрела исподлобья на людей, окруживших её кровать, но видела только свою маму. Держа маму под прицелом своих колких чёрных глаз, она немного утихла и стала что-то причитать себе под нос, захлёбываясь слезами. Её слезы и сопли одним потоком текли по щекам. Как только мама опять протягивала к ней свои руки и делала шаг вперёд, истерика начинала биться в девочке страшным зверем, и маме приходилось отступать. Вдруг Веру скрутили судороги. Яркий свет поразил её глаза, и она ослепла от дикой пляски света в её голове, а потом всё погасло. Мир поглотила тьма…

Покой. Пустота. Тишина. Потом из темноты протянулись к ней женские руки со стаканом воды. Во рту у Веры уже лежала маленькая таблетка, и спокойный голос тёти Арочки просил эту таблетку проглотить. Девочка покорилась этому голосу, и потом наступил глубокий сон. Сквозь дремоту принимала она питьё и опять проваливалась в этот целебный сон. Вере показалось, что прошла целая вечность, когда она вновь могла смотреть и окружавший её мир не расплылся перед ней, как акварельный рисунок под потоками влаги.

Мама сидела на стуле, и в её глазах не было больше зла. В её глазах девочка увидела какую-то предрассветную растерянность. Конечно, она не доверяла ей себя и, как только мама тянулась в её сторону, паника вновь овладевала её сердцем и рука непроизвольно вытягивалась вперёд, чтобы остановить врага.

– Не подходи!

Были, наверное, уже сумерки, а может быть, просто лампочка на столике не давала много света, когда к кровати, где лежала Вера, подошла тётя Арочка. Вера доверила ей отвести себя в туалет. Потом тётя Арочка, надев белый халат доктора, попросила у Веры разрешения обследовать её как врач. Тётя Арочка была женским доктором. Вера, словно под гипнозом непривычного ласкового обращения, покорно дала себя обследовать, а потом из соседней комнаты слушала сердитый шёпот тёти Арочки, которая что-то выговаривала Вериной маме.

На следующий день девочка с мамой ехали ночным поездом домой. Вера ещё не могла хорошо говорить, она заикалась, а её мама не могла быстро поменяться и стать хорошей мамой, потому что она отвыкла от этого.

Они обе были довольны, что ехали домой, но каждая думала о своём. Дома их ждал радостный папа. Он встретил их со словами:

– Я знал! Я знал, что правда восторжествует! – в этих словах слышалось больше горечи, чем торжества.

Они встретили Новый год под настоящей ёлкой, горевшей разноцветными огоньками. Под ёлкой лежало много подарков, которые радовали Веру, но не с такой силой, как сливочное масло, которое она могла целый праздничный вечер лизать с ложки. Девочка бы лизала его и всю ночь, но мама, вспомнив, что воспитание дочери ещё не закончилось, остановила это пиршество.

Саша прислал новогоднюю открытку из папиной деревни. Он писал, что желает всем здоровья и что живёт в деревне как в раю. Вера ему позавидовала по белому, в раю жили только хорошие люди, а она к ним не относилась.

Теперь всё было так, как будто ничего и не случилось, а то, что случилось, сделалось страшной семейной тайной, о которой не говорят вслух.

Вера никогда не разрешала себе думать о том плохом времени, потому что не могла вынести повторно, даже в мыслях, такое насилие над собой. Она была довольна тем, что прошлое осталось позади, и оно больше никогда не должно было возвратиться в реальную жизнь. Теперешнее послушание Веры иногда приводило в шок других матерей и их избалованных детей, но девочка ничего не могла с собой поделать. Никто не знал, что этим послушанием она сберегала от потрясений своё смертельно раненое сердце, которое нуждалось в утешении, и девочка пела ему колыбельные песни на ночь и учила не дрожать от страха, а мечтать.

Это было чудо, у Веры появилась мечта, и эту мечту о рыцаре хранило её сердце. Девочка верила, что живёт на свете её верный рыцарь, который освободит Веру от проклятия, а она родит ему из его маленьких зёрнышек прекрасных мальчиков и девочек, у которых будет счастливое детство! Для самой Веры настало время учиться быть нормальным десятилетним ребенком с приличным жизненным опытом.

Вера вернулась в свой родной город, и мама отправила её в школу, знаменитую своими педагогами. Эта школа находилась в центре Караганды в двух автобусных остановках от её дома. Программу девочка усваивала легко, со сверстниками общалась только по необходимости и мечтала о том, что не было предусмотрено школьной программой. Вера любила следить за облаками и мечтать о далёком будущем, которое непременно сбудется, потому что оно уже жило в её воображении, такое чудесное и прекрасное, что ни в сказке сказать, ни пером описать, а пока мечта не исполнилась, девочка всё свободное время отдавала чтению книг. Теперь книги открывали ей вход в другой мир, где её никто не знал, не знал её позора и страданий, и книжные герои становились или верными друзьями, или врагами.

Когда очередная книга была прочитана, то Вера предавалась мечтаниям, в которых рождалась её собственная история. Эта история всегда начиналась со встречи с рыцарем, сильным и смелым, добрым и умным, который полюбит Веру с первого взгляда и будет любить такой, какая она есть на самом деле.

Радость будущей встречи с избранником озаряла школьные будни, девочка хорошо училась, на рожон не лезла, спокойно ожидая того времени, когда рыцарь на белом коне, похожий на витязя из русских былин, на глазах у всего класса и родителей увезёт её на край света. Только имя рыцаря ей никак не удавалось придумать.

Как могла Вера знать, что её наречённый рыцарь жил за тридевять земель, в тридевятом царстве, у самого Северного моря, и совсем не думал быть чьим-то рыцарем и жить в маленьком домике, обласканный любовью дамы его сердца.

Он недавно прибыл на родину с того самого края земли, куда так хотела попасть Верочка. Ничего, кроме белых снегов и нескончаемой зари, он там не увидел и был сказочно рад вернуться после боевых учений домой, где ему всегда были гарантированы «нормальная» еда и «нормальный» сон на мягкой пружинистой кровати.

Этого паренька звали Ронни, и для него было жизненно важно каждый день иметь «нормальную» еду.

Утром – поджаристый бекон с яйцами, чашечка густого ароматного кофе, липкого от избытка молока и сахара, и нарезанный до полупрозрачности ломтик хлеба с хрустящей корочкой, намазанный тончайшим слоем сливочного масла. Маргарин был для Ронни ядовитой подделкой настоящего масла, а любой обман был ему противен. Бутерброд должен подаваться с ветчиной или сырокопченой колбаской, но без азиатских пряностей. Сыр убирался из рациона питания навсегда как продукт из прокисшего молока.

В полдень – овощной суп на густом мясном бульоне, целый день протомившийся в кастрюле на плите.

На ужин – хорошо потушенные в масле овощи, отварная картошка и большой кусок мяса, поджаренного на «высоком» огне. Овощи должны быть не те овощи, что едят коровы в деревне, такие как репа, брюква, свекла или белокочанная капуста, и не те, что клюют курицы у забора (здесь Ронни имел в виду кукурузу), а те, что выращивались на полях Фландрии: брокколи, брюссельская капуста, витлоф, спаржа, лук-порей, стручковая фасоль и зелёный горошек.

Если несчастная морковка попадала ненароком в суп, то Ронни скрупулёзно вылавливал её из тарелки, обиженно ворча на маму, что он не кролик и у него не растут длинные уши. Огурцы и кабачки были им смело вычеркнуты из списка съедобных овощей.

Перед сном каждому уважающему себя мужчине полагалась порция десерта. Десерт для «нормального» человека (Ронни был убеждён, что он является эталоном «нормального» человека») состоял из шоколадного мусса или пралине в шоколаде. Вкушать десерт лучше всего было под музыку Клиффа Ричарда, голос которого вдохновлял Ронни на добавочную порцию шоколада. Да, ещё… в правила питания «нормального» человека необходимо ввести закон этикета за обеденным столом: еда должна запиваться только кока-колой, а не водой или лимонадом. Вода, как утверждал Ронни, – для стиральной машины, а лимонад – для «булеке», последнее означает: «лимонад – малышам».

В общем, нашему герою нравилась только та еда, которая была приготовлена его мамой.

В то счастливое время молодой человек не утруждал себя вопросом, любит ли его мама. Во всём мире принято считать, что мамы любят своих детей, и этот вопрос не вызывал у юноши ни сомнений, ни любопытства. Мама есть мама, и, если она строга и требовательна к сыну, значит, так тому и быть. Главное, чтобы еда была приготовлена её руками, а еда, приготовленная мамой, была для Ронни настоящей отрадой и утешением в жизни, ведь о домашней пище он начинал мечтать, как только покидал родительский дом.

Уже с юности у Ронни проявилась склонность к аналитическому осмыслению мира, это ему помогало в смелости быть рассудительным и применять силу только в случае крайней необходимости. Им оспаривалось любое утверждение, высказанное голословно, мир чувств, эмоций и романтики был ему чужд. Молодой человек был вынослив как молодой ишак, а шутил как старый портовый грузчик, и был воспитан законопослушным гражданином Бельгийского королевства.

Хотя фамилия Де Гроте означала «большой», ростом Ронни был чуть ниже среднего.

– Настоящие фламандцы, каким являюсь я сам, – любил он приговаривать, беседуя с теми, кто не знал историю его страны, – были низкорослыми и крепкими. Фламандцы были воинственным народом, они жили в диких лесах Фландрии, которые сегодня, к моему сожалению, из диких лесов превратились в плодоносные поля.

Ронни был не только крепок телом, но и добр душой, как и его далёкие предки. Для друзей детства он был Жиромике, силач из популярного журнала комиксов «Сюске и Виске», потому что тоже обладал трапециевидной фигурой и кудрявым чубом надо лбом, а главное, он, как и Жиромике, всегда выручал друзей из беды.

Однажды у дяди Яна отлетела выхлопная труба в его новом автомобиле «Форд». Ронни с удовольствием взялся её заменить.

Ещё до службы в армии у молодого Де Гроте в гараже только что «волк не водился»: там было всё, что нужно для ремонта автомобилей различных марок, а в частности имелась в наличии и выхлопная труба для нового «Форда» дяди Яна, которую ещё надо было снять со старого «Форда», подаренного Ронни тем же дядей Яном за ненадобностью. Этот старенький «Форд» уже который месяц стоял в дальнем углу фамильного сада Де Гроте и мозолил прохожим глаза. За этот срок автомобиль покрылся густым слоем опавшей листвы, и дождевые потоки, стекавшие по его бокам, делали «Форд» похожим на неопрятную зебру.

Старый «Форд Taunus-70» заартачился и не хотел отдавать свою выхлопную трубу без боя для нового автомобиля дяди Яна!

Домкрат машину не поднимал, а медленно проваливался в пропитанную дождём почву. Ронни ясно понимал, что ему предстоит лечь под машину, чтобы завершить изъятие выхлопной трубы, но ложиться на мокрую траву, по которой весело бежали дождевые ручейки, ему очень не хотелось.

Какого человека не выведет из душевного равновесия такое положение вещей? Хорошее настроение молодого Де Гроте быстро сменилось на взрывоопасное. Отбросив домкрат в сторону, он погрозил кулаком кому-то в вышине, видимо, Богу, за дождь, за грязь и ещё за что-то, и дождик, испугавшись, капать тут же перестал.

К гаражу стали подходить друзья молодого механика, и каждому из них не терпелось дать дельный совет, но Ронни в советах не нуждался, он пошёл на абордаж!

Вскинув голову кверху и прокричав что-то неприличное в серое небо, молодой Де Гроте напрягся как бык, присел сбоку «Форда», подхватил его снизу. Наблюдатели видели, как краснело и вздувалось его лицо, а потом старый «Taunus-70», весом почти полторы тонны, подпрыгнул и перевернулся на бок.

Теперь Ронни почувствовал себя ковбоем на диком Западе, а свидетели его геройства долго не могли прийти в себя от удивления.

– Вот это ты учудил, дружок! Ох! Перепугал всех насмерть! Так кидать машины у нас, знаешь ли, не привыкли! Но как лицо твоё покраснело, я думал, кранты тебе, сынок! – заголосил дядя Ян, еле отдышавшись от нервного шока.

Выхлопная труба к тому времени была уже успешно вмонтирована в его новый автомобиль, а Ронни, довольный собой и миром, стоял в компании своих почитателей.

– Дядя Ян, что лицо моё покраснело, ты увидел, а вот зад мой не разглядел. Подпустил я от натуги малость, – с огорчением признался Ронни и неуклюже обернулся назад в надежде разглядеть свои провинившиеся ягодицы, затянутые в старые потёртые джинсы.

Дядя Ян и все стоящие с ним рядом разом повернули головы в направлении силача, непроизвольно принюхиваясь к запахам воздушного пространства вокруг себя, а некоторые из них даже сморщили носы. Фи!

Этот цирк продолжался недолго, виновник замешательства вскинул руки и поклонился публике, потешаясь над собственной шуткой, которая казалась ему очень смешной, он чуть сам не лопнул от смеха, а его друзья смеялись над юмористом и на следующий день.

Сила и выносливость плохо сочетались со скверной привычкой Ронни поворчать на досуге, посетовать на жизнь, рассчитывая на дружеское утешение и всеобщее внимание. Молодой человек любил быть в центре любой компании и плохо переносил одиночество, хотя вкусная еда всегда снимала любые огорчения дня.

Друзей у Ронни было много. Пусть за спиной они могли посудачить о нём, что он зазнайка и упырь, но не он, а друзья нуждались в его силе и умении разрулить любую жизненную ситуацию, поэтому он принимал во внимание только то, что говорилось ему в глаза, а в глаза ему говорилось только хорошее.

Трудно сказать, когда у Ронни выработалось жизненное кредо спасать людей при любых ситуациях, в этом он видел своё предназначение в жизни. Он был счастлив, если в его помощи нуждались, и огорчался, когда ею пренебрегали.

Иногда его мучила совесть, и ему становилось стыдно за некоторые свои нехорошие поступки и приколы, но от угрызений совести юношу защищал его аналитический склад ума, который доказывал своему хозяину, что его вина произошла в результате воздействия целого ряда объективных причин и случайностей. От такого подхода к своим проступкам молодому человеку легче жилось на свете, главное, что его аппетит ни при каких обстоятельствах не давал сбоя.

Если с совестью у Ронни получалось договориться, то нарушать десять божьих заповедей, выученных им в начальной школе назубок, он не хотел, потому что это огорчало его бабушку Марию, которая любила Иисуса Христа и была уверена, что Господь накажет каждого, кто нарушает эти заповеди, рано или поздно, даже после смерти. Последнее утверждение шло вразрез с представлением Ронни о жизни, но уважения к себе оно требовало.

Надо сказать, что в юности Ронни никогда не сомневался в присутствии Бога во вселенной, но в молодые годы он не нуждался в божьей любви и заботе, потому что был силён, обладал недюжинным умом и сердце у него было доброе, как это утверждала бабушка Мария.

Как хорошо быть уверенным в том, что весь мир покорно лежит у твоих ног.

Счастливый Альфонс после официальной процедуры регистрации рождения первенца поспешил в отцовский дом, чтобы разделить со своими родителями и родителями жены Валентины радость появления на свет продолжателя рода Де Гроте. Счастье переполняло его сердце и обостряло память, словно небесный свет пролился на его прошлую жизнь, осталось только оглянуться назад, вспомнить и забыть. По мере того, как Альфонс приближался к родному порогу, шагая знакомыми улицами, воспоминания молодости становились более ясными, они приходили в его сознание, как гости из прошлого, которым было очень интересно узнать, как обстоят дела в настоящем.

Альфонс и его жена Валентина с самого рождения жили по соседству в портовом городе Антверпене, который был выстроен на берегу судоходной реки Шельды, несущей свои воды в Северное море. В этом городе творил великий Рубенс и учился рисованиюПитер Брейгель-старший, всемирно известный художник, написавший для потомков картину «Вавилонская башня». Что именно хотел показать людям Питер Брейгель в своей картине, не нужно и разгадывать, ибо каждый человек видит в его картине то, что сам хочет увидеть. Если от настоящей Вавилонской башни, построенной людьми в древние времена, не осталось и камня на камне, то картина Питера Брейгеля-старшего по-прежнему бережно хранится в музее Вены, но в Антверпене по этому поводу никто не обижался, потому что у Антверпена есть и другие ценности. Этот город славился своими легендами.

По древней легенде, на берегах реки Шельды жил когда-то огромный великан Дрюон Антигон. Каждый корабль, проплывая мимо, должен был платить великану непомерную дань, а иначе он отрубал капитану руку, а его корабль топил. Всех держал в страхе грозный Антигон, которому и море было по колено. Никто не мог справиться с великаном, многие мореплаватели оставались без руки, а некоторые упрямцы – и без обеих.

Однажды мимо разбойника-великана на своей лодке проплывал один незнаменитый моряк, солдат Римской империи, Сильвиус Брабо, он переправлял бочки с вином в Рим.

Сильвиус Брабо был человеком маленького роста, но отличался смелостью и смекалкой, денег лишних он не имел, как и желания стать одноруким. Когда великан схватил его правой рукой за грудки и поднял на высоту своего роста, бывалый солдат, недолго думая, одним взмахом меча отрубил великану его правую руку, а сам упал на палубу и выбросил обрубок в воды реки Схелде, и довольный поплыл в Рим, а что случилось с Антигоном дальше, легенда не говорит. Наверное, он умер от кровотечения, так как никто не захотел оказать раненому великану первую медицинскую помощь. С тех пор этот портовый город стал в народе зваться Антверпен, что означало «отброшенная рука».

Легенда легендой, а жизнь течёт, не зная остановок, как река, несущая воды к морю.

Если рождение ещё одного гражданина Королевства Бельгии для Антверпена прошло без торжеств и фейерверков, то на его окраине в честь младенца был устроен праздник двора.

Особенно радовались первому внуку его бабушка Мария и два деда, которых звали одним именем Франц, как-никак, а новорожденный Ронан Мария Альфонс Де Гроте был продолжателем двух известных родов.

Ронни родился недоношенным ребёнком, его вес при рождении был равен весу недокормленной курицы – один килограмм восемьсот грамм. Младенец с первых минут жизни удивлял родителей своим аппетитом. Альфонса и Валентину восхищало всё, что делал их малыш, но его требовательность в еде приводила их в неописуемый восторг. То, с какой жадностью он сосал материнское молоко, говорило о его врождённом жизнелюбии.

Вскоре родители вечно голодного ребёнка стали покупать для кормления молочные смеси, которые только появлялись в аптеках, а уже в два месяца поили его цельным коровьим молоком из деревни.

Первые месяцы жизни Ронни практически не бодрствовал, он только и делал, что ел и спал, спал и ел. Иногда Альфонс дёргал его за розовую пятку, иногда теребил за ушко в надежде разбудить, чтобы поиграть с ним, поговорить о чём-нибудь, понятном только им двоим. Мужчине хотелось скорее познакомиться со своим сынишкой, дать ему почувствовать отцовскую любовь, но малыш просыпался, видел отца и начинал требовать еду.

Как-то раз Альфонс шутки ради дал в руки четырёхмесячного сыночка сочный бифштекс. Тот целый час его мусолил, пока до капли не высосал из него весь мясной сок, и только потом довольный радостно загулил.

– Мужичок наелся! – обрадовался глава семьи.

– Что ты наделал? – всполошилась Валентина. – Это не положено, наш малыш мог подавиться, у него ещё нет зубов!

Но Альфонс не слушал жену, он смотрел на сына и хохотал, а через минуту захохотала и Валентина, а маленький Ронни, лицо которого было испачкано мясным соком по самые уши, счастливо улыбался, сидя на подушках на высоком самодельном стульчике, ибо он впервые испытал блаженство сытости и с такой благодарностью смотрел на родителей, что те уже не помнили врачебные рекомендации по детскому питанию, а просто любовались маленьким обжоркой.

Удивительно, но именно этот счастливый момент младенчества станет первым воспоминанием Ронни Де Гроте о себе самом.

В свои восемь месяцев мальчик съедал целый бифштекс без остатка, что одобрялось его родителями, но ужасало других молодых мамаш, что жили по соседству. Валентина не спорила со своими подругами, а приглашала их на чашечку кофе, который подавался с печеньем «Спекулос». Актуальность темы о мясной диете детей тут же теряла свою остроту, и женщин тянуло на разговоры, они забывали о присутствии сытого малыша, который мог долго играть с резиновыми машинками.

В возрасте двух лет Ронни уже чувствовал свою принадлежность к роду мужчин. Это проявлялось в его неподдельном восхищении колесом. Мальчик был покорён чудесными свойствами колеса, которое так забавно крутилось. Если колёса у машинки хорошо раскрутить, то машина сама бегала по комнате, а это было очень весело, как на карусели. Ронни рано заметил, что вокруг него крутятся разнообразные колёса, маленькие колёсики в игрушечных машинках, большие в автомобиле и в извозной коляске деда, а резные в часах, в маминой швейной машинке тоже что-то крутилось, но это не было колесом.

Со временем малыш понял, что чем сильнее раскрутить колёса игрушечного грузовика, тем скорее он будет ездить по детской комнате и возить то, что лежало в кузове. Потом Ронни с удивлением наблюдал, что машинка с колёсами не тронется с места, даже если её завести до отказа, когда на ней лежал тяжёлый молоток, но если молоток заменить яблоком, то машинка быстро увозило яблоко в другой угол комнаты. Правда, яблоко быстро съедалось самим экспериментатором из-за того, что этот сочный плод не соответствовал техническим требованиям его игрушек.

В три года мальчик получил в подарок деревянный велосипед, сделанный умелыми руками его отца. Велосипед не имел педалей, но Ронни педали были и не нужны. Мальчик очень гордился своим первым транспортным средством. Прежде чем его оседлать, он внимательно осматривал каждое колесо и, покрутив туда-сюда руль, отправлялся в путь. Он лихо отталкивался от земли своими крепкими ножками, наслаждался быстрой ездой в уверенности, что мама стоит на балконе и машет ему рукой.

Так как у велосипеда не было мотора, его звуки воспроизводил сам маленький велосипедист.

Как-то раз Ронни, домчавшись до угла улицы, с разгона влетел во что-то мягкое, тёплое и очень пахучее, его глаза перестали видеть, уши – слышать, и дышать было нечем. В этот момент он настолько растерялся от происходящего, что затих в ожидании того, что будет дальше.

А в это время высокая достопочтенная дама, которая только что повернула за угол, со вниманием разглядывала то, что застряло у неё между ног. Внезапность нападения ошеломила женщину, и ей понадобилось какое-то время, чтобы разглядеть маленькие ножки того, кто застрял у неё под пышной юбкой, и лежащий рядом перевёрнутый деревянный велосипед с крутящимися колёсами, который дополнял картину происшествия.

Молчание с обеих сторон длилось несколько мгновений, и первой заголосила женщина. От её вопля Ронни в панике поднатужился и вырвал голову из пахучей ловушки, потом, вдохнув свежий воздух полной грудью, громко заплакал.

Малыш не стал ждать, когда на него в очередной раз нападёт эта страшная чужая тётя. Он поспешил к маме, волоча за собой деревянный велосипед. Он хотел быстрее получить порцию материнского утешения. Но жаловаться было некому: его мама скорчилась на полу балкона и уже всхлипывала от смеха, ибо столкновение сына с дородной женой мясника произошло у неё на глазах.

Через год Ронни уже ездил на педальном велосипеде к бабушке, которая жила в пяти километрах от его дома. Он ехал так быстро, что мама еле поспевала за ним.

Приходы Валентины с сынишкой по пятницам радовали всех обитателей двора. Отец Валентины, Маленький Франц, учил малыша играть в карты и покупал внуку самые новые журналы с комиксами в газетном киоске, а Большой Франц, отец Альфонса, давал внуку покурить свою трубку, при этом он строго приговаривал, что курить очень вредно для здоровья, но если курить, то лучше курить трубку. А также он учил Ронни работать молотком и рубанком, а другой дед, Маленький Франц, – выкорчёвывать деревья. И в этом соревновании на лучшего дедушку не было победителей.

Уже в пятилетнем возрасте мальчик решил самостоятельно поехать к доброй бабушке Марии на трамвае, как взрослый человек. Ронни знал, что ему надо выйти на пятой остановке, а там до бабушкиного дома было рукой подать. Конечно, мальчику хотелось пойти к бабушке вместе с мамой, но у мамы были гости, а папа как всегда работал.

Папа приходил домой поздно и мало разговаривал с сыном, потому что очень уставал.

Ронни гордился отцом, его папа был строителем и имел собственное дело. Только королю мальчик отдавал право быть самым главным в стране человеком, а после Его Величества сразу шёл его папа. Хотя он видел отца только по воскресеньям, но боялся его огорчить всю неделю, потому что мама каждый раз грозилась рассказать папе, когда проказничал его сын.

Сидя в трамвае, пятилетний Ронни считал остановки и представлял, как завтра расскажет папе о своей поездке к дедушкам и бабушке, а тот похлопает его по плечу. Похвала отца меняла жизнь мальчика, а её надо было заработать.

Трамвай приближался к нужной остановке, но Ронни не смог дотянуться до кнопки стопа, и трамвай проехал бабушкину остановку. Мальчик захныкал, теперь он уже не чувствовал себя героем…

Одна пожилая женщина подошла к несчастному ребёнку, узнала, в чём дело, и сама нажала на кнопку стопа. Трамвай медленно стал снижать скорость и остановился на следующей остановке.

– Спасибо, мадам! – чуть слышно произнёс Ронни.

– Булеке (малыш), – обратилась женщина к нему, улыбнулась и погладила его по голове, – ты найдёшь дорогу домой?

Мальчик утвердительно кивнул головой и вышел из трамвая. Место было незнакомое, но он не растерялся и по ориентирам, известным ему одному, нашёл двор, где жила его бабушка. Отправляясь из гостей в обратный путь, он прихватил с собой палочку для того, чтобы в трамвае вовремя нажать на кнопку стопа.

Быть самостоятельным Ронни очень понравилось.

На первом этаже дома, где снимала квартиру семья Де Гроте, жила хорошая девочка, которую звали Диан. Диан была чуть старше Ронни, она стала его первой подружкой. Дети дружили и хорошо ладили между собой. Пока Ронни строил кораблики и машинки из конструкторов, девочка возилась с куклами, сидя на детском диванчике. Иногда Диан просила мальчика отремонтировать для неё поломанную игрушку или поправить кукольную мебель. Ронни серьёзно относился к подобным просьбам подружки, потому что ему самому хотелось удивить её своим мастерством и увидеть благодарность в её глазах.

Когда отремонтировать игрушку ему не удавалось, он обращался к папе. Альфонс никогда не отказывал в помощи сыну. Мальчик очень любил такие минуты общения с отцом. Жалко, что они выпадали редко.

Когда Диан наскучивало играть одной, то она приглашала Ронни в свои игры.

– Ронни, давай поиграем в пиратов!

Диан всегда приводила мальчика в изумление своими разнообразными затеями, и он относился к ним очень серьёзно.

– Давай поиграем в пиратов, – подумав, соглашался Ронни и спрашивал, – а как?

– Мы будем сидеть на диване, как на корабле, и думать, что вокруг нас вода.

– Хорошо! – соглашался мальчик и отправлялся на кухню к маме.

Он просил маму не скучать без него и дать ему в дорогу кулёк печенья и бутылочку колы, так как он собирается с Диан в большое плаванье. На прощанье мальчик обнимал маму, чтобы та не скучала и не волновалась, если на их корабль нападут пираты.

С полными карманами сладостей возвращался Ронни к своей подружке, и они отправлялись в путешествие: поднимали паруса из салфеток и рассматривали невидимых рыб на полу. Когда Диан в маленькую подзорную трубу видела пирата, который был очень похож на её старшего брата, то делала тайный знак своему капитану.

Капитаном на корабле был Ронни, так как у него на голове красовалась солдатская фуражка его дяди, которая хранилась в семье Де Гроте ещё со времен Первой мировой войны. Завидев приближение пирата, похожего на брата, Диан размахивала носовым платочком, привязанным к концу плотницкой складной ленты, а капитан корабля начинал бить палочкой по барабану, что должно было напоминать азбуку Морзе: «Спасите наши души». Эта барабанная дробь ещё больше злила пирата, который и на самом деле был старшим братом Диан. Его звали Фредом.

Фред всегда мешал сестре играть с соседским мальчиком, он ломал их игрушки и отбирал сладости. Если откровенно говорить, то Фред был зол на сестру, друг которой имел много игрушек и даже педальный автомобиль, а вдобавок этот пацан не мог драться понарошку, если он дрался, то до крови.

…Когда Ронни исполнилось шесть лет, Валентина отправила сына в первый класс, и отправила его одного. Школа была недалеко от дома, и в первый школьный день рано утром Ронни и Диан пошли в свой первый класс, рука в руке.

Надо сказать, что весь прошлый год Диан ходила в подготовительный класс для малышей, поэтому она хорошо знала школьную жизнь изнутри и была опорой для Ронни, который немного робел в новом обществе своих сверстников, хотя по своей природе отличался смелостью. Впрочем, робел он недолго, потому что учитель посадил Диан к девочкам, а его заставил сесть с мальчиками, и Ронни это очень не понравилось!

– Господин учитель, вы поступили несправедливо! Нам надо с Диан сидеть вместе, ведь мы с ней дружим! Посадите нас вместе, пожалуйста, – вежливо попросил он учителя, но учитель оказался несговорчивым и силой усадил первоклассника Де Гроте на последнюю парту как хулигана.

Весь класс захихикал, а Ронни захныкал от бессилия, и школа превратилась для него во вражескую территорию.

Каждое утро мама отправляла Ронни в школу, и каждое утро мальчик шёл в свой класс, понуро опустив плечи. Он ходил в школу только потому, что мама угрожала пожаловаться отцу, если он останется дома. Мальчик был очень благодарен Диан за дружбу. Хотя они и не сидели вместе, девочка играла с ним на переменах, и в школу они ходили по-прежнему как брат с сестрой, держась за руки.

На уроках Ронни слушал внимательно только то, что его самого интересовало, или то, чего он сам ещё не знал. Учёба давалась ему легко, и становилось скучно, особенно когда учитель по сто раз повторял одно и то же. Сначала Ронни принёс на урок конструктор, но уже на второй день конструктор у него отобрали, тогда он под партой приспособился разглядывать приключенческие картинки о Сюске и Виске, что тоже вызывало недовольство учителя.

– Учителю просто не угодишь! – жаловался мальчик своей маме перед сном. – Учитель вызвал меня к доске и попросил написать слово «корова». Я написал на доске это слово: «к-а-р-о-в-а», ведь буквы я хорошо знаю, а он мне говорит: «Де Гроте, ты неправильно написал слово!» Мама, я написал на доске то, что слышал. У меня хороший слух, как учитель произнёс «карова», так я и написал. Я сказал учителю, что он сам ошибся, потому что я не глухой, а он меня отругал, потому что это слово пишется по каким-то правилам. Мама, ведь тот, кто придумал эти правила, глупец?

– А что было дальше? – тихо спросила Валентина, укрывая сына одеялом.

– Господин учитель выгнал меня из класса, – ответил довольный мальчик, потому что весь урок он проиграл во дворе школы, на свежем воздухе.

– Это плохо. Смотри, учись хорошо, а то я расскажу всё папе, он тебя накажет, – предупредила Валентина сына и выключила свет в спальне.

Валентина ждала второго ребёнка, беременность протекала тяжело, и ей было не до проблем сына в школе, а Ронни продолжал писать слова так, как слышал. Он получал плохие оценки, а учитель правописания очень жалел, что в последнее время в школах запретили бить учеников розгами. Зато на уроках математики мальчик числился лучшим, чем удивлял преподавателя, но домашние задания не делал из принципа.

– Де Гроте, если ты, испытание души моей, домашние задания не делаешь, тогда зачем ты ходишь в школу? – возмутился как-то директор, видя, что мальчик совсем отбивается от рук.

– Как это зачем?.. Господин директор, вы разве не знаете?.. Потому что мама меня отправляет, а иначе зачем в школу ходить?

– Ты, Де Гроте, неисправимый мальчишка, плешь на мою голову! Не слушайте его, дети, будем надеяться, что этот ученик когда-нибудь возьмётся за ум.

Ронни чувствовал себя в школе несчастным человеком, он каждое утро притворялся смертельно больным, но никто на эту хитрость внимания не обращал.

Но однажды, чтобы подбодрить сына, Валентина дала себя уговорить и разрешила ему принести в дом котёнка.

– Только смотри, возьми кота, а не кошку. Иначе будешь сам разбираться с кошачьим приплодом! – предупредила она сына, прежде чем тот отправился к другу выбирать себе котёнка.

Ронни выбрал того котёнка, который, играя, налетел на его ботинок и смешно перекувыркнулся. Котёнок был рыжий, с тигровыми полосками на спине. На семейном совете кота решено было назвать Мурзиком. У Мурзика был весёлый нрав, он задорно играл с мальчиком, а в его отсутствие – с его домашними тапочками. Когда Ронни приходил из школы, Мурзик первый встречал его у порога и протяжно мяукал, прося мальчика с ним поиграть.

Наступили летние каникулы. Время веселья и игр! Мурзик и Ронни стали друзьями, им было весело жить вместе, но это счастье продолжалось, пока не обнаружилось, что Мурзик был кошкой, которая окотилась прямо в постели своего маленького хозяина. Она принесла на свет шестерых смешных и мокрых котят.

Тут Валентина очень разозлилась на кошку, на котят и на своего сына за испорченную постель. Ронни с котятами был отправлен во двор, где его ждали ведро с водой и целлофановый мешок.

– Настало время учиться нести ответственность за свои поступки, – сурово сказала мама и ушла домой, хлопнув за собой дверью.

Был вечер, моросило, и Ронни остался один на один со своей задачей – умертвить никому ненужное кошачье потомство, которое ещё ничего не понимало в жизни. Как неживой, засунул несчастный мальчик котят в мешок, медленно опустил его в ведро с водой, а потом придавил мешок с котятами ко дну двумя руками, чтобы вода накрыла бедных котят с головой, и они быстрее задохнулись.

Мальчик всё делал, как говорила ему мама, но котята хотели жить и их писк был слышен через толстый слой воды, а Ронни казалось, что это он сам жалобно стонет под водой и никак не может умереть. С последними пузырьками воздуха сердце ребёнка впервые познало настоящее горе.

На следующее лето Ронни сам на себе испытал участь тех бедных котят, которых он утопил.

Лето выдалось очень дождливым, небо глядело на город серыми грустными облаками, из которых на землю сыпались колючие дожди. В такую слякотную погоду Ронни приходил в гости к своей подружке Диан, чтобы не мешать маме любить его новорожденную сестрёнку, которую мальчик назвал тоже Диан. Если мама периодически забывала о нём, то папа оставался прежним и по воскресеньям водил сына в кафе-мороженое.

Надо отметить, что за прошедший школьный год подруга Ронни, Диан, подросла и похорошела, её рыжие волосы стали отливать медью, тонкая шея напоминала шею молодого жирафа, зато в её светлых глазах можно было увидеть все цвета радуги. Даже двигалась теперь девочка по-другому, как кошка, которая ждёт ласки и даёт себя погладить. Ронни было хорошо в её обществе.

В дождливую погоду дети обычно играли в доме у Диан.

– Давай поиграем в индейцев, – предложила вдруг девочка.

– Давай, – с энтузиазмом согласился Ронни и тут же добавил: – А как?

Девочка знала, как надо играть в индейцев. Прежде всего, дети сделали шалаш, поставив два стула вместе и накрыли их простынёй. Очагом в их хижине была настольная лампа. Над лампой хозяйственная Диан варила в игрушечной кастрюльке суп. Пока девочка создавала уют в доме, Ронни уходил на охоту, и маленький стульчик служил ему диким мустангом.

Шалаш был украшен маленькими подушечками и мотыльками, вырезанными Диан из цветной бумаги. Джунгли, где охотился Ронни, находились в дальнем углу комнаты, там можно было подстрелить различную дичь. Дичью служили плюшевые зверята. Когда мальчик возвращался с охоты домой, его подружка угощала добытчика супом из игрушечной кастрюльки. Потом друзья ужинали, ритмично стуча ложечками по тарелочкам, из которых обычно ела кашу кукла Барби.

И во время этого ужина вдруг за шалашом послышались тяжёлые шаги.

– Медведь, медведь идёт! – вскрикнула догадливая Диан, она сделала вид, что сильно испугалась.

От страха девочка обняла мальчика, который принял ласку подружки как повод к действию. Он схватил остаток бельевой верёвки, служившей ему боевым лассо, и выскочил из палатки, но медведь струсил и убежал.

– Всё спокойно! – торжественно произнёс мальчик и снисходительно похлопал девочку по плечу.

– Спасибо, мой милый! Ты мой рыцарь, ты спас меня от медведя! – поблагодарила Диан мальчика и трогательно поцеловала в щёку. – А теперь давай ложиться спать!

Постелью им служили коврик и диванная подушка. Лёжа на коврике, головами на одной подушке, они почувствовали нежность друг к другу. Девочка доверчиво положила голову на плечо мальчика, а Ронни стал усиленно похрапывать, как это делал его папа, когда спал. Казалось, что весь мир стал их колыбелью. Слышно было тиканье часов на стенке, и с улицы доносился шум редких машин, проезжавших мимо дома. За окном распогодилось, и солнечные блики заиграли на потолочных простынях.

Вдруг на белой стене шалаша заплясали грозные тени, которые заслонили закатный солнечный свет. Родители Диан разрушили шалаш и уставились на Ронни, который по-прежнему лежал рядом с их дочкой.

– Вот видите! Теперь вы сами видите! Что я вам говорил?! – кричал Фред, тыча пальцем в Ронни. – Я вам говорил, что они спят вместе и этот залезал в трусы к сестре! Я был прав!

Мать Диан наклонилась над детьми и грубо задрала вверх подол платья дочери, тогда Ронни увидел голубые трусики своей подружки и её острые коленки в царапинах. Потом отец Диан схватил его за шкирку, поднял на высоту своих глаз и зло прошептал прямо ему в лицо.

– Ах ты, негодный пацан!

Из его рта пахло прокисшим супом, от этого запаха Ронни внезапно затошнило.

– Я не шучу, я твой писун отрублю! – продолжал шипеть злой мужчина. – Не умеешь держать его в брюках, ходи с обрубком. Но пока предупреждаю, что если ты хоть раз прикоснёшься к моей дочери, то потеряешь свой маленький мужской член, тогда сосед пусть делает тебе детей!!!

Прорычав угрозы, отец Диан отшвырнул Ронни в угол комнаты, как нашкодившего кота. Уходя из комнаты, он ударил свою дочь ладонью по щеке и заодно дал подзатыльник сыну, на веснушчатом лице которого по-прежнему цвела ехидная улыбка.

Ронни поднялся на ноги, огляделся по сторонам. Ему показалось, что мамаша Диан, Фред и сама Диан смотрели на него с таким отвращением, словно им было совершено преступление. Тогда он хотел подойти к подружке, которая прижималась к своей маме, чтобы вместе с ней объяснить её родителям, что не было ничего плохого. Но девочка тут же спряталась за спину матери, а её старший брат Фред выставил перед ним кулак. Но Ронни не обратил внимания на кулак худосочного Фреда и опять протянул Диан свою руку, а та отвернулась, заревела и побежала к своему папе, просить прощения. Это было так обидно, так больно, что Ронни не смог даже осознать, что произошло с ними, но уже знал, что его предали.

Словно раненый зверёк, вернулся он домой, а за ним следом пришли мама и брат Диан. Валентина тут же поставила перед соседкой и её сыном угощение. Фред уселся за обеденный стол семьи Де Гроте и стал по-свойски уплетать песочные печенья.

Потом Валентина клятвенно заверила маму Диан, что её сын никогда больше не переступит порога их квартиры и никогда не будет играть с Диан. Вечером перед сном она уложила Ронни, как это делала раньше, и, видя неподдельное горе сына, тихо спросила:

– Зачем ты обнимал Диан, она ведь не твоя сестра?

– Она меня тоже обнимала, потому что она меня любила, – с горечью ответил Ронни и добавил: – Я думаю, что она меня понарошку любила.

– Я не расскажу об этом папе, но, сынок, держись подальше от этой нехорошей девочки.

Ронни не стал говорить маме, что творилось на душе, а в его сердце росло тяжёлое чувство обиды на всех девочек без исключения. В ту же ночь у него случилось первое носовое кровотечение. Кровь текла из носа мальчика ручьём. Испуганные родители не могли остановить носовое кровотечение и вызвали врача. С тех пор такие кровотечения стали его частым недугом. Иногда он так слабел от потери крови, что не мог ходить в школу, но это его совершенно не радовало. Мальчику казалось, что теперь ничто в мире не может его обрадовать. Его предала любимая подружка, он стал убийцей маленьких котят, соседи считают его негодным мальчиком и угрожают отрезать его мужской член.

Ронни был несчастен и одинок.

Носовые кровотечения стали случаться почти каждый день, и каждый раз мальчик терял много крови. Пропитавшиеся кровью салфетки уже не вмещались в большой таз для стирки белья. Через несколько месяцев Ронни с трудом поднимался с кровати. Родители положили сына в хорошую больницу, которую рекомендовал им домашний доктор, и оставили его там одного. Ронни видел из окна больничной палаты, как уходили с больничного двора папа с мамой, оглянувшись, они помахали ему на прощание. Он захныкал и понял, что и родители его оставили одного.

«Я им совсем не нужен. Им нужна только моя сестра Диан, и она хоть и орёт с утра до вечера, но станет их любимым ребёнком. Они непременно забудут меня. О, как болит у меня в груди», – так думал поникший Ронни, стоя у окна, прижав руку к груди, в которой с бешеным ритмом стучало сердце.

Когда Ронни впервые услышал то, что домашний доктор запретил ему двигаться, то разозлился на доктора и на маму, которая тут же уложила его в постель.

«Как бы не так!» – подумал тогда Ронни. В тот же день после ухода доктора он побежал по лестнице наверх и чуть не скатился по ступенькам вниз, потому что у него закружилась голова, потемнело в глазах и дикая боль пронзила его мальчишескую грудь.

И вот теперь он стоял один посреди больничной палаты, с приложенной к сердцу рукой, и смотрел за окно. Он плакал и сквозь слёзы глядел на больничный двор, хотя его родителей уже давно не было видно.

– Ронни, посмотри, какой зайчик у меня в руках, – стала донимать мальчика няня-волонтёр, добровольно работавшая в больнице. – Ронни, не плачь! Смотри, как зайка может шевелить ушками!

Невидящим взглядом Де Гроте младший посмотрел на игрушку. Это был надувной раскрашенный заяц, который высмеивал его за слёзы, заяц смеялся над его горем. Тогда мальчик, никогда не державший в руках даже игрушечного оружия, вдруг резко выставил в сторону зайца правую руку, сложил пальцы пистолетом и выстрелил в зайца.

– Паф! – коротко произнёс Ронни, и надувная игрушка в руках женщины взорвалась, как от настоящего выстрела.

Ошеломлённая женщина выбежала из комнаты, оставив убитого горем ребёнка одного в палате. Потом всё отделение приходило смотреть на Ронни, расстрелявшего зайца своим указательным пальцем.

Свидетельница «расстрела» была верующей и поступила так, как подсказывала ей совесть: к Ронни был вызван священник, чтобы совершить над мальчиком обряд причастия. Женщина была крайне удивлена тем, что мальчик с охотой пошёл в маленькую церковь при больнице. Ронни любил Иисуса, которого тоже обижали, хотя он был добрым и делал чудеса. Бабушка Мария говорила, что Иисус любил своих обидчиков непонятной для людей любовью.

Своей добротой Иисус Христос напоминал ему его бабушку Марию, в любви которой он нуждался.

Ронни пролежал в детском отделении городской больницы без малого две недели. Каждый день ему вливали чью-то законсервированную кровь, ставили уколы в ягодичные мышцы и заставляли кушать больничную еду. Кроме него в детском отделении лежало много мальчиков и девочек с признаками малокровия, но после того, как его предала Диан, Ронни принципиально дружил только с мальчиками.

Обычно родители приносили больным детям фрукты и соки; а Валентина – мясные котлеты и плитки шоколада. Когда Ронни попросил принести ему ростбиф, Альфонс понял, что сын пошёл на поправку.

Надо сказать, что такой наплыв больных детей с носовыми кровотечениями наводил докторов на мысль, что дети в Бельгии стали жертвой пролетевшего над страной радиоактивного облака как последствия ядерных взрывов в Японии.

После выписки Ронни из больницы семья Де Гроте переехала в новый дом с большим садом, дом стоял за чертой города, на берегу морского канала. Вокруг посёлка рос густой лес, в котором водились кролики.

Доктор прописал для выздоравливающего Ронни домашний режим, так как боялся за слабое сердце ребёнка, но мальчику полупостельный образ жизни крайне не понравился, и он стал втайне от родителей покорять деревянную лестницу, ведущую на этажи нового дома. Каждый день он поднимался на ступеньку выше, пока не добрался до третьего этажа, где и находилась его спальня. Как только мальчик легко и без одышки поднялся на третий этаж, да ещё с железными утюгами в руках, доктор признал его здоровым, а Валентина утюги быстро заменила на вёдра с углём, которым топились печи на этажах, чтобы сила сына не пропадала даром.

Первое время после переезда в новый дом у Ронни не было друзей, кроме его деда, Маленького Франца, который купил себе домик в лесу неподалёку от нового дома дочери, а с дедом скучно не бывало.

Маленький Франц всегда находил занятие для внука, то учил его ориентировке на местности, то показывал, как надо ставить капканы на кроликов, и вместе с Ронни он выкорчёвывал деревья на газонах своих соседей. Бывали случаи, что мальчик засиживался у деда допоздна, играя с ним в карты, и возвращался домой в кромешной темноте.

Ночью в лесу было так жутко темно, что Ронни приходила мысль о том, что он ослеп, пробираясь по знакомой лесной тропинке на ощупь и каждые пять-шесть шагов приседая от страха, но об этом никто не должен был знать, ведь трусов в семье Де Гроте не любили, а деды выбивали из внука любую детскую пугливость пинками да подзатыльниками.

– Стыдно мужчине в любом возрасте пугаться и кричать, как петуху недорезанному. Ты родился не у крестьянина в сарае, ты потомок знатного рода настоящих мастеровых, – внушали они мальчику, как только тот стал мало-мальски понимать речь.

Старания Валентины откормить больного ребёнка не прошли даром, тело сына постепенно наливалось силой и, соответственно, набирало вес.

Прошло время, и Ронни уже мог сам постоять за себя в мальчишеских разборках, и с этого времени у него стали появляться друзья. Хотя он был в команде драчунов самым маленьким по росту и младшим по возрасту, но его стойкий бойцовский характер и необычная сила кулаков приносили уважение не только друзей, но и врагов.

Летние каникулы на новом месте проходили замечательно, а с началом учебного года Ронни записали в самую престижную школу в округе, куда добираться нужно было на трамвае, а ездить на трамвае ему всегда нравилось. Эту школу при католической церкви «Братья по Любви» Валентина выбрала по совету своих новых подруг, и в этой школе мальчика взяли на класс ниже, ведь школа-то была более престижной, чем прежняя.

Так как обучение в школе проводилось на высоком уровне, то и требования к ученикам были более высокими, чем в школах по соседству, но у Ронни было своё мнение по этому поводу, и на мякине его не провести, потому что все школы без исключения ему казались тюрьмой для детей, где хоть и не было решёток и никто не носил наручников, но были надзиратели-учителя, которые отнимали у детей свободу передвижения и желание размышлять самостоятельно.

Конечно, на уроке можно услышать и что-то новое, но даты рождения и смерти королей он не учил, чтобы не забивать себе голову чепухой. Единственно, что радовало его и его одноклассников, что иногда заболевал учитель, и тогда вместо урока класс отпускали поиграть в школьном дворе.

По правилам новой школы все ученики должны были каждое воскресное утро приходить на богослужение в церковь, поэтому Ронни каждое воскресенье на первом трамвае отправлялся в город, чтобы получить штемпель посещаемости воскресной службы – от этого зависела его успеваемость. Постепенно мальчик невзлюбил не только школу, но и церковь.

Однажды на перемене Ронни спешил в школьную столовую, где собирался съесть приготовленный мамой бутерброд, но его окликнул дьякон и подозвал к себе. Мальчик был уверен, что монах начнёт его журить за повторный пропуск воскресной службы, хотя причина, по которой он пропустил службу, была уважительной: проснувшись вовремя, он случайно опять уснул, а когда проснулся, то было уже поздно.

Спрятав вожделенный бутерброд в школьную сумку, Ронни робко подошёл к дьякону и склонил перед ним свой курчавый чуб. Вдруг он почувствовал мужские руки, гладящие его волосы, и вздрогнул от неожиданности: к чему такие ласки?

– Не бойся, сынок! Я не буду тебя бранить за пропуск воскресного богослужения, хотя пропускать богослужение – это нехорошо! Я ведь прекрасно знаю, как нелегко вставать с рассветом, мой мальчик, но Богу это нравится…

От таких слов у Ронни чуть не вывалился язык от удивления. Он совсем не был готов к такому обороту событий. Его жалели… за прогул?! И что это нравится Богу?

– Ох, сынок, я тебя так хорошо понимаю. Дай мне тебя пожалеть! Садись ко мне, мой хороший, я тебя утешу.

Тут дьякон с силой усадил мальчика на свои острые колени, и мужские дрожащие руки заскользили по детскому телу. Почувствовав противное прикосновение мужских рук, Ронни резко вскочил и отпрыгнул от дьякона на безопасное расстояние.

– Никакой я вам не «сынок»! – сказал он и был таков.

У Ронни уже давно имелся план побега. Поэтому, недолго думая, парнишка обезьянкой переполз через ограду школы, ворота которой были весь день на замке, и побежал домой, не дожидаясь трамвая.

Вечером Валентина рассказала мужу о том, что узнала от сына, и Ронни опять перевели в другую школу, которая располагалась на окраине города. И в этой школе мальчика тоже записали на класс ниже, так, на всякий случай, чтобы не повредить общей успеваемости школьников.

Впрочем, любви к знаниям у Ронни от перемены месторасположения школ так и не прибавилось. Учение давалось ему легко, кроме грамматики, а тут ещё по программе ученикам его класса было предписано изучать французский язык.

– Учитель, вы сделали ошибку на доске! – радостно сообщил Ронни на весь класс.

– Что-то случилось, Де Гроте? С каких пор ты стал интересоваться тем, что написано на доске?

– Потому что вы, господин учитель, сделали ошибку, а я её первый заметил! – с торжеством заявил Ронни.

Он подошёл к доске и постучал по ней указкой, как это делал учитель.

– Вы написали слово «б-у-т-е-й» неправильно! – с триумфом произнёс мальчик, ему нравилось стоять перед всем классом.

– Уважаемый Де Гроте младший, теперь нам всем видно, что ты совсем не учил урок. Потому что слово «б-у-т-е-й» пишется как «bouteille». Садись за парту, горе-ученик!

Уроки надо учить дома…

Класс засмеялся, а учитель продолжил:

– Изюминка французского языка в том, что многие слова пишутся не так, как они слышатся. Эти правила правописания нужно хорошо вызубрить, чтобы получать хорошие оценки.

Такое пренебрежение к себе Ронни выдержать не мог и перебил учителя, чтобы отстоять свою позицию:

– Но ведь это так глупо. Главная цель любого языка в том, чтобы тебя хорошо понимали другие люди, а если правила мешают людям понимать друг друга, то эти правила надо отменить.

Когда учитель указал ему на дверь, то Ронни не спешил сойти со сцены, не оправдавшись, и досказал свои рассуждения по теме общения между людьми.

– Надо писать так, господин учитель, как слово слышится. Зачем выдумывать правила? Только для того, чтобы одни делали ошибки, получали плохие оценки? А я, господин учитель, предлагаю создать для всех народов мира единый общий язык, чтобы можно было договориться народам между собой. Тогда на земле не будет войны и ученикам не придётся тратить время на никому не нужные правила по грамматике. Вот, скажите, господин учитель, зачем надо человеку помнить даты рождения и смерти королей, ведь от этого они не воскреснут? Я считаю, что надо изучать в школе то, что действительно нужно человеку в настоящей жизни и в будущей, например, науки для освоения человеком космоса!

Ронни уже давно мечтал полетать над землёй, переплыть все четыре океана на паруснике и странствовать в космосе на звездолёте, но этому в школе не обучали.

Закрыв за собой дверь в класс, он отправился домой, любуясь погожим деньком.

– Учитель решил меня наказать?! Но господин учитель даже не подозревает, как хорош бывает день! Разве позволено взрослым в такой прекрасный день закрывать детей в школе? Нет, господин учитель, я не ваш раб, а на свободе я не заскучаю!

Ронни не хватало и целого дня, чтобы наиграться, наработаться и постараться хоть чуть-чуть устать к вечеру. Учёба в школе казалась ему пустой тратой его драгоценного мальчишеского времени, зато по воскресеньям он помогал папе достраивать маленький домик в саду, чтобы там жили бабушка Мария с дедом, большим Францем.

Отбивать молотком старый цемент с кирпичей, забракованных для строительства, – вот это занятие для настоящего мужчины! Сначала молоток часто бил по пальцам, Ронни даже подозревал, что папа подсунул ему какой-то кривой молоток, но вскоре молоток исправился, и тогда дело по очищению кирпичей пошло хорошо. Руки мальчика становились грубыми от работы, и под ногтями чернела грязь, как у настоящего рабочего человека.

Альфонс учил сына своему ремеслу как своего преемника. Ронни имел пригодные к труду руки и сноровку строителя, но, в отличие от отца, был слишком разговорчив и нетерпелив. Альфонс любил работать неспешно, старательно, чтобы с гордостью смотреть на дома, построенные его фирмой, а его сын трудился на скорость и постоянно вносил в свой труд какие-то идеи, а потом с энтузиазмом проверял свои идеи на деле. Это новаторство сына утомляло мужчину, и тот нередко отпускал мальчика с работы раньше времени.

Выйдя на улицу, Ронни чувствовал себя счастливым человеком и очень занятым, то он играл с соседскими мальчишками в ковбоев, гарцуя на смирных лошадках, отправляющихся на водопой; то охотился на кроликов, которые к тому времени так расплодились в лесу, что сильно досаждали крестьянам, то целый день купался в морском канале.

Ронни всегда стремился проверить свои возможности в экстремальных условиях. Например, он был уверен, что переехать на велосипеде пешеходный мостик над каналом с закрытыми глазами – дело плёвое, ведь сколько раз он ездил по мосту туда-сюда.

Как можно было человеку удержаться от такого замечательного эксперимента?

И этот день настал! По дороге в школу Ронни остановился перед въездом на мост, плотно завязал глаза маминым платком и уверенно набирал скорость, раскручивая педали, но вскоре руль вырвался из-под контроля и велосипед рухнул в воду. Вода в канале была по-осеннему холодная, не до купания. Мальчик велосипед из воды вытащил, но тот нуждался в ремонте, а одежда экспериментатора – в стирке.

На его счастье, у мамы не было времени выяснять, что случилось с её сыном и его велосипедом, потому что она спешила в гости и со словами напутствия типа: «Всё расскажу папе» она покинула дом, а за ней, держа в руках плюшевого мишку, засеменила сестрёнка Диан.

Пока мама, гуляя по посёлку, по очереди навещала своих подружек, Ронни привёл себя в надлежащий вид, помылся сам, вычистил от грязи велосипед и отремонтировал его, и теперь у него появилось время поработать живым насосом. Играть ему всё равно было не с кем, так как его друзья ещё сидели за школьной партой.

После дождя в гараже стояла вода. Гараж находился под домом, и во время паводка в него бежали дождевые потоки. Вычислив объём воды, зная при этом объём вёдер, Ронни принялся выносить вёдрами воду из гаража, следя за временем. Когда все расчёты были им завершены, то выяснилось, что он работал с мощностью тридцать пять литров в минуту.

Валентина, пришедшая из гостей, по достоинству оценила труд сына и не рассказала отцу об утреннем происшествии. Ей уже надоело получать записки от педагогов, что ее сын невнимателен на уроках, что он не делает домашнее задание, и она отправила Ронни учиться в поселковую школу, куда можно добираться и на велосипеде, а поездка на велосипеде денег не стоит.

Она не догадывалась, как скучал ее сын, слушая дотошное объяснение учителя простых вещей, демонстративно глядя в окно. Сколько раз его хотел подловить учитель на том, что он пропустил какую-то тему, но Ронни каждый раз доказывал, что все, что говорилось на уроке он или уже знал, или сам догадался, но домашними заданиями себя не утруждал.

Когда мама отправила Ронни в ту школу, куда он пришел в первый класс, то его там радостно встретил директор.

– Ронан Де Гроте? Узнал, узнал! Возвратился-таки блудный сын в свои родные пенаты! Ну и зачем пожаловал, дружок?

– Пришёл доучиться, господин директор, – ответил Ронни, огорчившись, что мама опять забыла записать его в школу.

– Значит не надоело ещё учиться! Ну, сударь, и в какой же класс тебя определить? Сколько тебе лет? …Двенадцать, значит должен учиться в третьем классе средней школы. Так и запишем, а теперь ступай в класс, и чтоб мне без глупостей. Учись хорошо, не ленись.

Так Ронни в один момент перескочил сразу на два класса вперёд. Программу мальчик усваивал хорошо. Занятий в школе ему было достаточно, чтобы не делать домашних заданий, ибо не хотел тратить свое мальчишеское время на пустяки.

Однажды Ронни поспорил с друзьями, что он на своём велосипеде переедет по дну канала на другую сторону. Мальчик уже хорошо знал как особенности канала, так и работников дамбы, которые доверяли ему проводить суда через шлюзы.

Оказалось, что проехать под водой по дну канала на велосипеде было делом новым не только для Ронни, но и для всей детворы в округе, поэтому любопытные пацаны собирались у канала во время его тренировок, среди них были и фанаты смелого Де Гроте, и те, кто скептически относился к затеям поселкового авантюриста.

Сначала Ронни въехал в канал на большой скорости, и его тут же напором воды перевернуло через голову, и вскоре уже велосипед плыл на своём хозяине. Теперь малолетний каскадёр, на собственном опыте прочувствовав сопротивление воды, перед въездом в канал чуть притормаживал, а в воде вновь набирал скорость. Но у него возникла другая проблема. Воздуха в лёгких хватало только на полпути, потом его продвижению по дну канала мешали то старая детская коляска, то сломанный велосипед.

День за днём постигал Ронни тактику подводной езды на велосипеде, он входил во вкус своего эксперимента, чувствуя себя покорителем новых подводных миров.

Через неделю тренировок Ронни на глазах у поселковой детворы переехал на велосипеде по дну канала с одного берега на другой и стал героем дня, но в этой победе ему не хватало похвалы той девочки, которая бы могла стать его подружкой.

После предательства подружки Диан повзрослевший Де Гроте сторонился всех девочек без исключения, но, как там ни крути, а подросток стал нуждаться в девичьем внимании, тем более, что с ним стали происходить странные вещи: ему начали сниться женщины.

Обнажённая грудь голливудской красавицы, Брижит Бордо, сводила подростка с ума почти каждую ночь. Эта актриса сияла красотой на экранах кинотеатров и была кумиром всего мужского населения планеты, в этом никто не сомневался. Какой нормальный мужчина сможет противостоять ее чарам блондинки, оголившей свою грудь для зрителей всего мира? И хотя женская грудь звезды экрана Брижит Бордо промелькнула на экране как мимолётное видение, но это эротическое видение пробудило в юноше целый шторм сексуальных желаний. Ронни стал мечтать о близости с женщиной, и грудь актрисы манила его по ночам, потому что днём ему было не до таких глупостей.

Валентина видела, что к мальчику с возрастом приходят нормальные подростковые желания, но её огорчало то, что её сын совсем не обращал внимания на девочек, и она поделилась своей тревогой с мужем.

Как-то вечером Альфонс подозвал сына к себе в мастерскую и сообщил ему прямолинейно, по-отцовски, что мужской член дан человеку для того, чтобы его время от времени пускать в дело. На этом его отцовское половое воспитание закончилось, а волнение его жены только разгорелось.

Мадам Де Баккер, вырастившая трёх хороших сыновей, посоветовала Валентине самой помочь Ронни освободиться от его мужского желания, которое не давало ему спать по ночам. Валентина последовала её совету, и однажды в полночь она вошла в спальню к Ронни и, встав на колени перед его кроватью, стала поглаживать его возбуждённую мужскую плоть. Вскоре мужская влага излилась, сын во сне блаженно улыбнулся, перевернулся на бок и крепко уснул.

Валентина мысленно поблагодарила всезнающую мадам Де Баккер и, довольная собой, отправилась в свою спальню, где уже видел десятый сон Альфонс.

В одну из душных летних ночей Ронни опять страдал во сне от неутолимого желания быть обласканным актрисой. …Вдруг сама Брижит Бордо протянула к нему руки и прижала к своей восхитительной груди. От счастья Ронни проснулся, а когда проснулся, то чуть было не свалился с койки, потому увидел маму, которая склонилась над его животом.

Весь следующий день Валентина злилась на сына и с ним не разговаривала, а тот не мог понять, что он должен делать в таких случаях, и это незнание сильно досаждало Ронни, но не настолько, чтобы грустить.

Потом и Валентина взглянула на себя со стороны, ей стало совестно за свои проделки в спальне у сына. Сначала она злилась на мадам Де Баккер, которая давала такие бесстыдные советы, но когда первая волна стыда прошла, то женщина почувствовала радость, что её усилия по спасению сына от юношеского невоздержания безнадёжно провалились. Почувствовав свободу от тайных мыслей, приводящих её в постыдный трепет, она оставила сына в покое: пусть теперь он сам спасает себя.

Родители Ронни были активными членами социалистической партии Бельгии, и каждое лето отправляли его в лагеря, организованные для детей социалистов. Скауты всех возрастов были разбиты на отряды и носили униформу с шёлковым галстуком на шее. Галстук красного цвета с белыми шариками нелепо смотрелся на толстой шее Ронни, который не понимал смысла в бесконечных походах по дюнам с шёлковым «ошейником» на шее. Лагерная жизнь напоминала ему ту же школу, только школу летнего сезона.

В начале каждого сезона находились задиры, любители подшутить над плотно сбитой фигурой Ронни, которая при малом росте действительно казалась несуразной. Они кричали за его спиной типа: «Ой, толстая груша, не дай себя скушать!» или «Колобок, колобок, побежал наутёк». На подобные выпады ребят Ронни отвечал одним ударом под ребро обидчика, и тот тут же забывал даже своё имя. Были в лагерной жизни и свои хорошие моменты, ибо в совместных походах еду на всех ребят часто готовила его мама, а готовила Валентина всегда сытно и вкусно.

Альфонс и Валентина также состояли в клубе любителей природы, члены которого иногда устраивали совместные пикники с играми и едой на свежем воздухе.

Как-то раз несколько семей клуба любителей природы договорились вместе съездить в Париж. Эта поездка была приурочена к пасхальным каникулам, но в последний момент что-то помешало Валентине и Альфонсу принять участие в этой поездке, и они вместо себя отправили во Францию своего тринадцатилетнего сына, под присмотром своих друзей.

В Париже женщины, любители природы, решили пройтись по магазинам и с согласия мужей разбежались кто куда, а их мужчинам ничего другого не оставалось, как податься на улицу красных фонарей, где их ждали неприличные развлечения. Только прибыв на место назначения, они вспомнили о присутствии в их компании несовершеннолетнего подростка, сына Де Гроте.

Перед тем, как зайти в дом терпимости, в витринах которого зазывали клиентов полуобнажённые красотки, мужчина попросили юношу подождать их возвращения на улице. Ждать друзей отца на улице красных фонарей было совсем нескучно, и Ронни, прислонившись к стене противоположного здания, с любопытством стал разглядывать весёлую жизнь на улице свободной любви. Прошло немного времени, как и к нему подошла кокетка, Ронни сразу узнал в ней проститутку.

– Что, скучаешь, крепыш? – обратилась она к подростку и улыбнулась ему ярко накрашенным ртом.

От волнения Ронни не услышал вопроса, потому что не мог отвести глаз от женской груди, которая оказалась прямо перед носом. Такой прелестной женской груди и так близко он ещё не видел.

– Хочешь потрогать? Не бойся, малыш, грудь женщины любит ласку, а я не кусаюсь! – рассмеялась девушка.

Ронни не мог ничего с собой поделать, его тянуло последовать примеру взрослых мужчин, но было как-то боязно.

– Ну что, мой мальчик, мелочь на конфеты накопил? – спросила девушка, похлопывая его по карману штанов.

Ронни быстро вытащил все деньги, полученные от родителей на развлечения. Девушка охотно взяла мелочь, пересчитала её и проворно засунула монетки в потайной карман панталон. Потом она повела стеснительного подростка за собой.

В чужом доме, в маленькой комнатке с широченной кроватью случилось то, о чём Ронни так часто мечтал в своих снах. Но это произошло до обидного быстро: девушка прижала его к себе, потом Ронни задохнулся от сиюминутного приступа чувственного восторга, и лёгкость, наступившая в теле, почему-то сменилась разочарованием в душе. Он ожидал чего-то большего от этого «запретного плода», который назывался – доступные женщины.

Деньги, впрочем, были потрачены, и обиженных не было, а вечером папины друзья повели сына Де Гроте в ночное варьете на площади Пигаль. В середине представления над публикой стала парить большая птичья клетка, в которой сидела голая женщина в перьях, но теперь Ронни не хотел прижать её к своей груди.

По приезде домой он почувствовал себя значительно взрослым и самостоятельным мужчиной.

– Де Гроте, за минувший год ты не сделал ни одного домашнего задания! – в голосе директора звучало огорчение.

Директор учительствовал уже долгие годы. Он видел, что в мальчике погибает талант исследователя, но был бессилен что-либо изменить в его судьбе. Понимая, что ребёнок не может видеть своего падения, пока не упадёт, директор навестил семью мальчика. Валентина напоила важного гостя крепким кофе, но не сразу поняла, зачем он пришёл. В конце беседы она сообщила директору, что её сын, Ронан Мария Альфонс Де Гроте, является единственным наследником фамильного процветающего предприятия, поэтому ему не обязательно быть учёным, а надо быть богатым и здоровым. На прощание она посоветовала директору оставить её сына в покое, потому что по народной мудрости книжки читать – лишь тоску нагонять.

Пришло время, и директор школы с сожалением сообщил Де Гроте младшему, что его школьные знания недостаточны для перехода в следующий класс.

Ронни совсем не расстроился решением директора и отправился домой, мечтая о свободе и играх на воле. Однако Валентина думала по-другому.

В первый день каникул ни свет, ни заря она разбудила сына и отправила его искать работу на сосисочной фабрике. После завтрака Ронни сел на велосипед и поехал на завод, который был в двадцати километрах от дома. Завод показался ему гигантским полигоном. В отделе кадров прежде всего спросили дату его рождения.

– 21 сентября 1944 года, – ответил мальчик.

– Когда тебе исполнится полных четырнадцать лет, тогда и приходи.

Счастливый, Ронни вернулся домой. Всё лето он трудился в саду, потом помогал отцу, иногда подрабатывал, ремонтируя велосипеды друзей и детские коляски подруг мамы, а иногда разъезжал по посёлку на автомобильном киоске «Мороженое» вместо его соседки, у которой были гости, причём он каждый раз зарабатывал больше, чем сама продавщица мороженого.

Однажды юноша увидел, как его богатый сосед выкорчёвывает старый дуб на лужайке перед своим домом. Дуб был хоть древний, но ещё в силе, перед ним пожилая пара казалась парой жалких лилипутов. Ронни подъехал на велосипеде прямо к их забору.

– Давайте, я вам помогу, – обратился он к соседу, обходившему дуб с топором в руке уже в который раз.

– Тебе, юноша, не справиться, как, видно, и нам. Эта задача нам с женой не по плечу, – с тоской в голосе ответил сосед, а его жена с надеждой посмотрела на подростка.

– Уверяю вас, что справлюсь с этой задачей за полчаса.

– Сынок, если справишься, мы хорошо заплатим.

Ронни ловко перепрыгнул через соседский забор, привычно взял в руки лопату и быстро подкопал под деревом яму. Вскоре лопата сменилась на топор, которым паренёк подрубил оголившиеся толстые корни, потом юноша влез на самую верхушку дуба и стал раскачиваться как на качелях. Крона дерева склонялась всё ниже и ниже в противоположную сторону от ямы, но его корни из последних сил цеплялись за почву.

В какой-то момент юноша ловко спрыгнул на землю, а дуб прощально заскрипел и рухнул поверженным на зелёный газон.

– Молодец, сынок!

– Меня дед этому научил, ещё в детстве! – с гордостью сказал Ронни, принимая от соседей заработанную мелочь.

Первого сентября Ронни не пошёл в школу. Все дети его возраста сели за школьные парты, а он в первый день занятий купил на заработанные им деньги старый мотоцикл господина Де Баккер, хотя этот мотоцикл не заводился, но это никого не огорчало.

21 сентября Ронни исполнилось 14 лет, и он отправился на сосисочную фабрику на своём, видавшем виды велосипеде.

Вера стояла у классной доски, как в Средние века преступник у позорного столба, только преступник знал за что, а она – нет. На этом внеочередном пионерском сборе присутствовали только девочки, и Вера очень удивилась, когда классная руководительница Светлана Васильевна вызвала ее к доске, задания не дала, а сама отошла к учительскому столу.

В этот класс Веру привела мама, когда они приехали домой из Барнаула.

С тех пор прошло несколько лет, а она по-прежнему считала себя новенькой среди одноклассников, которых сторонилась. Когда ее обзывали «толстухой», не обижалась и к общественной жизни класса интереса не проявляла.

Отвечая урок у доски, Вера сильно смущалась, к своему внешнему виду относилась равнодушно, ведь худой ей все равно не стать, а то, что форма помялась или фартук запачкан, так это дело поправимое, было бы желание, а желание привести себя в «божеский» вид возникало у нее только по праздникам.

Подруг у Веры не было, а ее щедрость и «бабушкина доброта» мешали ребятам воспринимать ее всерьез. Излишняя полнота и неопрятный вид в сочетании с гладко зачесанными назад волосами, сплетенными в две длинные косички, делали ее похожей на классную дурочку, но училась она хорошо.

В четвертом классе, как самая рослая, Вера сыграла мачеху в спектакле по сказке «Золушка», на общей фотографии артистов не нашлось лица более простодушного, чем у нее.

После занятий девочка спешила домой, который находился в двух остановках от школы. Когда позволяла погода, то она шла эти две остановки пешком, радуясь погожему дню и свободе своего одиночества. Вера не любила ходить в школу, ей больше нравилось оставаться одной дома. Общение со сверстниками ей заменили книги, герои которых становились или друзьями, или врагами, а сердце глубоко втайне готовилось к встрече с рыцарем «без страха и упрека», и только брат Саша вторгался в созданный ею мир грез, как его повелитель.

Так уж повелось, что после того, как брата привезли из деревни домой, Вера превратилась в его рабыню и добровольно прислуживала ему, потому что жалела, чувствуя себя виновной в том, что с ними обоими приключилось несколько лет назад «той ночью».

***

Если Веру привезли из Барнаула весной, то Сашу – только летом, когда солнце сжигало степь.

Она помнит, с какой радостью ехала она с родителями на персональной машине отца в деревню Ильинку, где он родился и вырос и куда два года назад привезли Сашу на перевоспитание. Изнывая от летнего зноя и тряски в мягком салоне «Волги», девочка мечтала очутиться в том загадочном мире, который мелькал за окном. Рядом с ней сидел молчаливый папа, а мама – на пассажирском сиденье, она следила за тем, чтобы Петр Петрович, папин водитель, не произносил плохие слова, когда периодически ругал то жару, то дороги, то сам себя.

Раскаленная под солнцем степь казалась вымершей, но это только казалось.

У горизонта сгрудились сопки, в тени которых притаился тот удивительный мир, куда не ступала нога человека. Там, скорее всего, хранились забытые людьми радужные мечты, которые не исчезали, а летали по свету, гладили ковыльные полянки и покоились в синеющих оврагах.

Вера вглядывалась в возвышающиеся вдали сопки и ей казалось, что именно там хранятся мечты ее счастливого детства, которые по утрам блестят капельками росы, а весной вспыхивают красными маками, но иногда мечты за ненадобностью превращаются в кустики пахучего чабреца и никому уже не снятся.

Вера не позволяла себе мечтать, даже во сне, только одну мечту она хранила на сердце – что она когда-нибудь проснется и окажется в другом мире, где у нее будут другая мама, веселая и добрая. Долго смотреть по сторонам она не могла из-за нарастающей тошноты, от которой спасал сухой голландский сыр, который можно грызть часами.

Однажды путникам пришлось остановиться прямо на солнцепеке, так как вода в моторе автомобиля вновь закипела, и к Вериному окошку подошел серо-бурый степной волк и, сердито взглянув на нее, принялся рыть задними лапами яму, поднимая за собой столб пыли. Покормить голодного волка девочке не разрешила мама и приказала немедленно закрыть окошко.

Проезжая Алтай, Вера уже не мечтала – она любовалась горами, покрытыми лесами, зелеными лугами, а вокруг деревни Ильинки поднимался удивительно солнечный сосновый бор. Домик дедушки и бабушки стоял на возвышенности, у самой речки. Во дворе дымилась низкая печка из кирпича и не было никакой ограды.

Дедушка обнял гостей первым, а бабушка позвала всех к столу, но Вера кушать не хотела. Не теряя времени, она бросилась за огороды искать своего родного брата. Саша повстречался ей на тропинке, ведущей к реке, он прошел мимо, даже не взглянув на нее.

– Саша! Саша! – закричала ему вслед Вера, но тот продолжал свой путь к речке, которая журчала среди высокой травы, девочка бросилась ему вдогонку. У самого берега она сумела забежать вперед и, развернувшись к нему лицом и задыхаясь от бега, проговорила.

– Саша, мы приехали за тобой, теперь все плохое позади. Мы приехали за тобой на папиной «Волге». Меня всю дорогу тошнило, поэтому я грызла голландский сыр. Я своими глазами видела настоящего волка, он был совсем не страшным, как худая собака с опущенным хвостом…

Тут Вера осеклась, потому что брат резко остановился, повернулся к ней, и его взгляд был такой же злой, как у волка.

– Это я, Вера! – произнесла девочка с отчаянием и хотела обнять возмужавшего Сашу, но тот оттолкнул ее от себя и поспешил к своим друзьям. На его плече лежала самодельная удочка, а в руке болталось голубое ведерко.

Тогда-то Вера и поняла, что брат никогда не простит ей того, что случилось с ними «той ночью», когда родители перестали их любить, и радость встречи обернулась горем, потому что на всем белом свете никто их не любил.

Медленно возвращалась Вера по той же узкой и скользкой тропинке в дом к дедушке и бабушке в уверенности, что скоро и ее сердце перестанет биться от тоски.

***

Саша приехал домой, как чужой в семье, с сестрой он вел себя как повелитель. Он посмеивался над Верой, когда та с гордостью повязывала на шее красный галстук и заучивала девиз пионеров: «Будь готов! Всегда готов!» Саша вступил в пионеры еще в деревне у бабушки, но красный галстук предпочитал носить в кармане.

А для Веры принятие в пионеры было знаменательным событием, как приглашение на красный праздник из ее детства! По вручении ей атласного красного галстука она сама себе поклялась больше не брать из папиного кармана без спроса денег на мороженое и не выдавать секретов пионеров даже под пытками, как Мальчиш-Кибальчиш!

***

И вот на внеочередном сборе пионерского отряда Веру выставили перед классом как провинившуюся. Светлана Васильевна, классная руководительница, специально тянула время, чтобы педагогически грамотно раскрыть аморальные поступки среди девочек. Надо отметить, что ее талант в воспитании советских школьников уже оценили в городском отделе образования, поэтому и доверили ей класс, где учились дети из обеспеченных и знатных семейств.

Светлана Васильевна с серьезностью молодого коммуниста несла ответственность перед партией и правительством за моральный облик учеников своего класса. На проведение этого внеочередного пионерского сбора она имела разрешение парторга школы, теперь осталось добиться от толстушки Шевченко чистосердечного признания.

Проходила минута, другая, но в классе ничего не происходило. Вера стояла у доски, Светлана Васильевна – у стола, а пионерки сидели за партами. Когда молчание сменилось шептанием, пионерский сбор открыла сама Светлана Васильева вопросом, заданным Вере:

– Пионерка Шевченко, скажи своим товарищам, с кем ты дружишь?

Вера удивленно взглянула на учительницу и медленно опустила взгляд. Ответа на этот вопрос она не знала и не понимала, что конкретно хочет от нее услышать учительница. Дело в том, что у Веры не было друзей в классе.

Впрочем, это было не совсем так. Последний год Вера дружила со своей одноклассницей Ириной Гай, которую за активность выбрали председателем пионерской дружины. Однако дружили девочки тайно.

Римма одобрила дружбу дочери с Ирой, потому что ее мама работала учительницей, и теперь девочки шли домой после уроков вместе.

С каким удовольствием Вера слушала истории Ирины, перенимая ее опыт счастливого детства, и в свою очередь она делилась впечатлениями о прочитанных книжках.

Надо сказать, что как только подружки переступали порог школы, их пути расходились. В классе Ирина неизменно выступала в роли пионерского лидера, а Вера опять становилась новенькой, чтобы издали восхищаться активностью своей новой подружки.

Однажды всем ученикам школы было предложено поучаствовать в весенней выставке детских рисунков. Ирина рисовала хорошо, она была редактором школьной стенгазеты. Вера рисовать не умела, но ей захотелось изобразить весну такой, какой она ее видела, одиноко гуляя по улицам апрельского города. Ярких красок девочка побаивалась, поэтому весна у нее получилась расплывчатая. На акварельном рисунке тонкая березка нежно тянулась к невидимому солнцу, на ее курчавых ветках проклюнулись первые застенчиво-зеленые сережки, а где-то у горизонта голубел ручеек, пологий бережок которого украшали подснежники, похожие на пушинки.

Прежде чем принести рисунок в класс, девочка показала его Ирине, и та похвалила Веру. На следующий день на школьном стенде висел Верин рисунок, уже выписанный яркими масляными красками, и под ним стояла подпись: «Весна, Ирина Гай, ученица 4 класса». Сначала Вера хотела обидеться, но передумала, ведь на подруг обижаться как-то неправильно, и она подарила свою акварель маме на день рожденья.

Никто не учил Веру тому, что дружба всегда нуждается в подарках, – она в этом была убеждена, поэтому приносила для Ирины книги из домашней библиотеки, которые читала Иринина мама. Конечно, мама замечала пропажу книг и настоятельно просила дочь не быть доброй за ее счет!

Не о книгах, которые не были возращены Ириной, думала Вера, стоя перед классом, а о том, как бы ненароком не всплыла тайная дружба с ней. Тут опять прозвучал тот же вопрос учительницы, но уже более требовательно:

– С кем ты, Вера Шевченко, дружишь?

– Я дружу… ни с кем.

– Не хитри, пионерка Шевченко!

Всему классу, как и Вере, было видно, что Светлана Васильевна сердится.

– Я дружу… с Мариной Семеновой! – ловко увернулась от правдивого ответа Вера и с надеждой посмотрела на Марину, сидевшую за первой партой у окна.

Марина пришла в класс в начале этого учебного года. В классе она тоже ни с кем не дружила, даже тайно. Вера чувствовала в этой девочке ту взрослость, которую сама скрывала от одноклассников, поэтому с радостью встала с новенькой ученицей в пару во время маршировки, а Марина в свою очередь на большой перемене пригласила ее к себе домой. Жили Семеновы в двух шагах от школы, и Вера с радостью отправилась в гости по первому приглашению.

Марина и Вера хорошо ладили друг с другом, они обе любили читать книги и обе учились в музыкальной школе. Марина недавно возвратилась из Германии, где проходил военную службу ее папа, который на фотографии из семейного альбома больше походил на усатого гусара, чем на офицера Красной армии.

Когда Вера назвала подругой Марину, то та просияла от удовольствия и улыбнулась, кивнув в знак согласия. Такой ответ Светлане Васильевне понравился, и Вера облегченно вздохнула, но вздохнула она преждевременно, потому что на очереди стоял уже другой наводящий вопрос:

– А скажи-ка ты нам, Шевченко Вера, ты была у Марины в гостях?

– Да, Марина сама меня пригласила, – быстро оправдалась Вера.

– Так, хорошо. А теперь ты обязана рассказать своим одноклассницам, что такое непристойное, не пионерское ты видела в гостях у Семеновых?

Тут-то Вера совсем запаниковала. Она хотела посмотреть на Марину, но Светлана Васильевна встала между ними, скрестив руки на груди. Не замечая возбужденного шепота одноклассниц, Вера недоуменно огляделась по сторонам, но подсказки не приходило.

Как же ей захотелось в этот момент стать невидимкой, чтобы учительница перестала сверлить ее недобрым взглядом, а Светлана Васильевна, не дождавшись ответа, отвернулась от Веры и обратилась к классу:

– Давайте мы, как пионерки, послушаем, что скажет нам вожатая отряда Ирина Гай.

Сначала класс замер в непонимании происходящего, а потом, как по команде, все повернулись в сторону Иры, которая уже стояла за партой.

– Вера мне сама рассказала, что в квартире у Семеновых она смотрела фотографии…

При слове «фотографии» Ирина несколько замялась, но быстро справилась с минутным замешательством и скороговоркой договорила хорошо выученный текст:

– На фотографиях стояли голые женщины на высоких каблуках!

– Ух ты! – пронеслось эхом в классе, потом опять наступила тишина.

Верины щеки заполыхали, а Марина, смертельно побледнев, опустила глаза.

– Это правда? – спросила Светлана Васильевна, повернувшись всем корпусом к Вере, но та не отвечала. – Пионерка Шевченко, скажи нам правду! – настаивала учительница, теряя терпение. Внутри у девочки что-то оборвалось, ей словно не хватало воздуха для дыхания, но поддаваться желанию упасть в обморок было бы очень некстати! Сквозь пелену тумана доносилось шушуканье пионерок, которые теперь с завистью смотрели то на Веру, то на Марину, ибо хотелось узнать подробнее о фотографиях голых женщин.

Эти фотографии тоненькой стопочкой лежали рядом с семейными альбомами на книжной полке. Смотреть на обнаженных фотомоделей было волнительно. Женщины на фотографиях имели такие красивые тела, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Стройные ноги, длинная шея, округлые груди. Особенно понравилось Вере то, что ее собственная грудь была гораздо меньше, чем грудь этих белокурых красавиц. Одного она не понимала: зачем красивые дамы фотографировались без одежды, но в туфлях на высоких каблуках? Ведь босиком они бы выглядели более натурально. Вот этим непониманием и поделилась она со своей тайной подругой Ириной за несколько дней до нынешнего пионерского сбора.

Шушуканье в классе нарастало, а Вера никак не могла определиться с правильным ответом: или ответить по-человечески, то есть промолчать, или по-пионерски.

– Как я много болтаю! – пыталась Вера рассуждать разумно. – Но что я сделала плохого? Не я, а женщины поступали плохо, раздевшись перед фотографом, хотя они взрослые, им можно. Нет, я лучше возьму свои слова назад!.. Нет, я лучше буду молчать как рыба!.. Нет, я скажу правду, как пионерка!.. И что? Тогда я подставлю Марину, и ее, как и меня, исключат из пионеров!.. О, что же мне делать? …

В какой-то момент все вокруг представились ей ожившей картинкой, с которой Вера воображаемой резинкой уже стирала себя и Марину, но… реальность оставалась реальностью, ее нельзя стереть, ее нужно только прожить, а это – жестоко!

– Шевченко, мы все ждем от тебя правды!

Светлана Васильевна двумя пальцами подняла опущенный подбородок притихшей девочки, чтобы заглянуть в ее глаза.

– Ну, говори же! Ты видела этих голых женщин? Ты ведь знаешь, что смотреть такие фотографии нехорошо, недостойно пионерки?!

Потом она уверенно развернула Веру к классу на всеобщее обозрение, а сама отошла к окну. Девочка по-прежнему стояла у доски и смотрела в пол, на котором лежали бумажки, чей-то поломанный карандаш. И Светлана Васильевна взяла последнее слово:

– Хватить отпираться! Значит, так, ты смотрела на фотографии голых женщин и это скрыла от своих товарищей! Вы с Семеновой занимаетесь втайне грязными делами?

– Д-да, – заикаясь, произнесла Вера, и весь мир потерял краски, став серым и грустным.

***

Прошло полгода после этого внеочередного собрания. Вера перестала улыбаться, в школе говорила только по необходимости. Дома она чувствовала себя лучше, но ее предательство Марины оставалось предательством и не позволяло девочке радоваться солнечному дню или хорошей оценке. Даже глазунья в шипящем на сковородке сливочном масле стала приедаться.

Только чтение книг помогало девочке не думать о своей жизни, это стало для нее самым любимым занятием. Хорошо, что мама теперь пропадала на работе и не мешала ей жить жизнью ее любимых героев.

У Веры появилась первая настольная книга «Динка». Динка, дочь революционера, стала для нее верной подружкой. Вместе с ней она смеялась над ее детскими шалостями, вместе с ней она плакала взахлеб, когда читала о смерти маленькой дочери бедной женщины, которая уходила на работу, оставляя малышку одну дома. Годовалая смешная девчушка сгорела в пожаре, вспыхнувшем от зажженной свечки, стоявшей перед иконкой.

– Какой жестокий боженька изображен на иконке. Вместо того чтобы защитить девочку, он ее погубил. Если бы портрет Ленина висел на стенке, то девочка жила бы себе и жила. Под портретом Ленина совсем не обязательно зажигать свечки, его и так хорошо видно со всех сторон, – думала Вера, и ей очень хотелось изменить эту историю в книге, и она вновь перечитывала эту главу, но каждый раз девочка умирала, Динка плакала, а вместе с ней рыдала Вера, забывая свое собственное горе.

С приходом зимы Володя брал дочь кататься на лыжах за городом, а после прогулки мама готовила вкусные воскресные обеды. Вера была благодарна родителям за то, что они не лезли в ее душу с советами и утешениями, но когда наступала ночь, то перед закрытыми глазами появлялась одна и та же картина: темный класс и несчастные глаза Марины. Себя Вера в этом сюжете заметить не успевала, потому что начинала плакать, стараясь выплакать все слезы, но на следующую ночь их накапливалось еще больше.

После новогодних каникул Римма не выдержала такого печального положения вещей и решила проявить родительскую активность.

– Вера, ты мне брось эту дурацкую привычку нюни распускать. Уже шесть месяцев прошло, а ты ходишь, как скисший огурец. Возьми телефон, позвони Марине Семеновой и извинись, как это положено нормальному человеку! – почти приказала она дочери.

– Мама, я не могу. У меня просто не хватит голоса. Я предательница, как ты меня еще кормишь? – пробовала она сопротивляться, но Римма не сдавалась.

– В тебе достаточно и разума, и голоса тоже хватит, чтобы извиниться за содеянное тобой зло. Хорошо, что Марину оставили в пионерах, и за это – слава Богу. Вера, а не кажется ли тебе, что ты эгоистка? Ведь просит прощение не тот, кого обидели, а тот, кто обидел.

– Мама, как ты не понимаешь? Предательство не прощают! Предательство нельзя простить никогда!

– Да? Я же тебя прощаю, когда ты просишь прощения за свои нехорошие поступки… Не хочешь звонить Марине – тогда звони Ирине и скажи ей, чтобы она завтра же вернула книги в мою библиотеку!

– Мама, я лучше позвоню Марине! Но сначала я прорепетирую…

Репетиции не прошли даром. Тщательно подобранные слова покаяния уже ждали своей очереди, когда Вера взяла телефонную трубку в руки, но вместо того, чтобы набрать телефон Марины, она принялась усиленно дышать, как будто собиралась нырнуть в морскую пучину. «Звони!» – приказала мама, и девочка без промедления набрала нужный телефон. Разговор был короткий. Марина приняла извинения и вежливо попрощалась.

– Вера, идем кушать. Я пельмени наварила. Зови всех к столу.

Вера улыбнулась впервые за столько месяцев и почувствовала страшный голод.

После истории с фотографиями голых женщин, позирующих в обуви на высоких каблуках, Светлана Васильевна решила пересадить Веру на новое место, за вторую парту в среднем ряду. Теперь девочка сидела с самым противным в классе второгодником, которого звали Юрой Дурасовым. Никто в классе не смеялся над прямо говорящей фамилией Юры, потому что он был настоящим бандитом, плечистым, высоким и, может быть, красивым, но Вера ничего не понимала в мальчишеской красоте, ее просто интриговало его поведение, независимость и авторитет среди одноклассников.

Никто из одноклассниц не соглашался сесть с Юрой за одну парту, но от Веры согласия не требовалось, ее подсадили к Дурасову, и весь сказ. Второгодник Юра не подозревал, что к его новой соседке нельзя прикасаться.

После истерического припадка в Барнауле, когда мама вновь попыталась обвинить Веру в том, что она не делала и делать не собиралась, девочка впадала в настоящую панику, когда кто-либо к ней прикасался или хотя бы пытался это сделать. Как только Дурасову взбредало в голову обидеть соседку, стукнуть или дернуть за косичку, то Вера в ответ не била Юру кулаком, а, вооружившись тем, что попадалось под руку, шла в атаку. Она лупила своего соседа с такой отчаянной силой и смелостью, что репутация Юры, знаменитого драчуна, оказалась под угрозой. Вскоре сам Дурасов признал соседку по парте сумасшедшей, но всегда был готов к контратаке.

Как-то раз Вере пришлось перейти в оборону, она закрывалась от кулаков Дурасова толстым учебником по литературе и тут случайно увидела себя и Юру со стороны. Они дрались, а над ними похохатывал весь класс. Светлана Васильевна, стоя у своего учительского стола, с интересом наблюдала, как «бандит» колотит «толстуху» Шевченко. Это было так обидно, что Вера отложила учебник по литературе в сторону, сложила руки крестом на груди и подставила свое тело под удары соседа. Было очень больно, но девочка не сопротивлялась. Ей так хотелось, чтобы все вокруг наконец-то увидели, что она в беде, что она совершенно не умеет драться, а дерется только от отчаяния…

Непредсказуемое бездействие прежде боевой соседки самому Юре Дурасову не понравилось, его воинственный пыл быстро остыл. То, что произошло дальше, удивило каждого в классе. Вместо того чтобы воспользоваться выигрышной ситуацией, паренек разжал свои кулаки, развернул побитую им Веру к доске и, наведя порядок на парте, принял позу примерного ученика.

Теперь драчуны смирно сидели за партой, и класс притих. Не в силах осознать истинной подоплеки произошедшего, Светлана Васильевна продолжила урок.

С той поры Юра и Вера перестали быть врагами, и их перемирие почему-то злило одноклассников, особенно девочек, которые в знак протеста объявили Юре «молчанку», но Дурасов этой «молчанки» не замечал и по-прежнему вел себя по-бандитски как с девочками, так и с мальчиками.

Незаметно чудным образом между ними зародилась дружба, похожая на первую влюбленность. Теперь Вера заботилась о своем соседе, и это ей очень нравилось. Она приносила для него в школу завтраки и помогала отвечать на уроках, а Дурасов своим авторитетом грубияна защищал ее от насмешек одноклассников.

Вскоре выяснилось, что второгодник Дурасов не был безнадежно плохим учеником. Настоящий успех пришел к нему на уроке казахского языка. Ученикам предстояло за неделю выучить наизусть и рассказать у доски стих на казахском языке, состоящий из трех четверостиший.

Вере очень плохо давалась иностранная речь. У нее был толстый язык, который вдобавок имел еще и «саночный» рубец, поэтому она не смогла выполнить это задание, как и весь класс. Зато Юра Дурасов стих выучил назубок и на глазах у притихших ребят протараторил все стихотворение на замечательном казахском языке!

«Кора торгай жаксы эды!

Бос аукутта айнауга…

Этот триумф Дурасова оценила учительница казахского языка, Юра за стихотворение получил годовую пятерку и восхищение одноклассников. К концу года и Вера вызубрила это стихотворение, хотя из-за ее русского произношения даже казахам было трудно понять, что в стихотворении говорилось о птичке.

– Юра, не спи, учитель смотрит! – будила она своего соседа, когда того одолевал сон. Это было неудивительно, ведь домой мальчик возвращался поздно, уставший от драк и разбоев.

– Юра, на следующем уроке тебя непременно спросят по истории, прочитай эту главу. Прочитай ее прямо сейчас, на этой перемене, перед уроком.

Со временем мальчик стал доверять Вере: он просыпался, когда та его просила, перед уроком прочитывал нужную страницу в учебнике, а на уроке пересказывал всё слово в слово. Оказалось, что ученик Дурасов обладал феноменальной памятью, но его оценки в классном журнале не радовали, они были не просто плохими, а очень плохими.

– Это так несправедливо! Юра рассказал всё, что было написано в учебнике! Я сама сверяла по тексту его ответ, – жаловалась Вера маме, когда мыла после ужина посуду.

Ранее Римма не учила дочь убирать квартиру и мыть посуду, у нее не было на это времени, а за чистотой в доме следила Тамара, но по окончании учебы на фармацевта девушка уехала по распределению, а у Риммы появилось время учить Веру домашнему труду. Эту возможность дала женщине инвалидность.

Когда маму с воспалением легких положили в больницу, то Вера в сердце своем очень обрадовалась наступившей свободе!

– «Ура! Я наконец-то свободна! Я могу делать все, что хочу!» – распевала она про себя, когда шла после уроков домой.

Кому из детей, перешедших уже в 4 класс, приятно жить дома на незримом поводке у собственной мамы, в присутствии которой даже думать невозможно!

Только Вера затихала где-нибудь в комнатах, так мама тут же била тревогу и кричала из кухни, где проводила большую часть своего свободного времени:

– Вера, где ты спряталась? Почему тебя не слышно?!

– Мама, я тихо убираю в зале! – привычно оправдывалась Вера и вставала с дивана, откуда через открытую дверь балкона были видны облака.

Кучевые облака, как огромные белые привидения, бесследно уплывали неизвестно куда, рождая в ее сердце щемящее чувство сопричастности небесной тайне, которую она пыталась разгадать.

«В заоблачной вышине, куда нельзя смотреть из-за яркого солнца, царствует седоволосый повелитель туч, чародей молний и грома. Небесный царь парит над землей, как Дед Мороз на новогодних открытках, только его кони – это сверкающие облака, и над всей землей развевается по ночам его звездный шлейф. На горных вершинах возвышается ледяной замок, откуда он раздувает ветры во все концы земли, и в вышине царской короной переливается северное сияние!»

А как-то раз, в самый яркий момент фантазий, Вера прижала ладошки к пылающим щекам, ибо ей показалось, что она разгадала тайну великого Повелителя Неба!

«Однажды, давным-давно, он отправил своих воинов на поиски любимой внучки, которая прежде радовала его своим смехом и веселыми историями о снежинках и звездочках, но потом она пропала в кромешной тьме. И воины в облачных мантиях отправились по всему свету, и путь им указывали ветры, но найти внучку чародея не могут. Безутешен чародей, он плачет дождями, стонет вьюгами, но надеется найти свою любимицу, поэтому передает ей на землю облачные приветы, которые может услышать и прочитать только его внучка».

Верочка прислушалась, но вместо волшебных приветов до нее долетало с кухни шипение масла на сковородке и мамины охи да вздохи.

Надо сказать, что девочка втайне надеялась, что именно ее ищет небесное воинство, а она забыла свое истинное имя, которым звалась в заоблачном царстве, поэтому теперь ей ничего другого не остается, как сочинять самой свои истории о загадочном мире великого чародея.

«Меня обманула ночная злая фея, пообещав на земле любовь родителей и верную подружку, но этого не случилось, потому что мама догадалась, что Вера не ее дочь, а папа – нет, поэтому он еще ее очень любил, а бедняги облака все бродят по небу, с надеждой заглядывая в окна, и их гонят ветры к высоким горам, где тоскует по ней ее любимый дедушка, повелитель туч, чародей молний грома».

Как всегда, этот фантастический мир исчезал, когда мама призывала дочь войти обратно, в свое детское «рабство».

– Вера, – кричала мама из кухни, – как долго ты собираешься бездельничать?

И однажды Вера честно призналась, что она думает о судьбе облаков.

– Не говори чепуху, а иди делать уроки.

Мама не любила безделья даже в мыслях.

Девочке так недоставало свободы побездельничать! Но когда ее больную маму увезли в больницу на машине скорой помощи, желанная свобода показалась ей странной! Свободу читать, лежать, кушать и думать обо всем на свете она имела в изобилии, и это-то и настораживало.

– Вера, ты хочешь читать книжку, лежа на диване с ирисками или за столом на кухне с бутербродом? – обращалась она к себе первое время, и ответ находился сразу: – Хочу и то, и другое!

Да, без маминого присутствия Вера могла что-то хотеть и что-то не хотеть. Из истории Древнего мира девочка хорошо усвоила, что когда в какой-нибудь древней стране погибал тиран, народ ликовал, но почему-то ее сердце не ликовало. Нет, девочка не скучала по властной маме, она увидела, как страдал без мамы ее папа…

***

И чрезмерное усердие на работе наказуемо. Горячая пора годовых отчетов проходила во время эпидемии гриппа. Все предновогодние дни Римма составляла годовой отчет по обслуживанию детского населения области и не позволяла себе расслабляться, даже когда ее стало лихорадить.

– Только бы сдать отчет вовремя, а выздороветь я всегда успею, – решила Римма, не расставаясь со своим носовым платочком, пахнувшим духами «Красная Москва», больная ходила она на работу и горстями пила таблетки. Сначала женщина не обращала внимание на прожилки крови в откашливающейся мокроте, и только когда ей стало совсем плохо, поняла, что заболела серьезно.

В тот день, когда годовой отчет Областного отдела здравоохранения ушел в министерство, женщина потеряла сознание и ее на машине скорой помощи увезли в больницу.

Очнувшись на больничной койке, Римма никак не могла понять, почему она находится в больничной палате и почему вокруг нее поднялся такой переполох. Врачи, медсестры, бегая вокруг, мешали ее сну и странно поглядывали на нее, словно в чем-то подозревали. Когда на лицо надели кислородную маску, женщина поняла, как плохи ее дела.

Володя навещал Римму каждый день, но его приходы ничего не меняли, состояние жены оставалось тяжелым. Теперь он остался в семье за главного и растерялся. Воспитание детей и наведение порядка в доме казались ему шахматной игрой без ферзя. Володя успешно руководил большим предприятием, но дома руководить было некем. Без Риммы домашнее хозяйство, можно без преувеличения сказать, напугало бывалого мужчину своим многообразием. Каждый день он приходил в больницу навещать свою любимую жену, только рядом с ней ему становилось спокойнее на душе, и он был готов исполнять любые ее прихоти, лишь бы она скорее поправилась. Но Римме от соков и апельсинов не становилось лучше, а наоборот, с каждым днем в ней угасала жизнь.

Когда Володю вызвали в кабинет заведующего легочным отделением, то он приготовился узнать медицинскую правду о состоянии его любимой жены.

– Владимир Степанович, я вынужден вам сообщить тревожную новость. Ваша супруга была осмотрена городскими специалистами, состоялся врачебный консилиум. К нашему сожалению, воспаление легких у Риммы Иосифовны осложнилось инфекционным миокардитом. У нее настолько ослабло сердце, что каждое резкое или просто неудачное движение может стать роковым.

Слишком серьезным был доктор, седой высокий мужчина в белом халате, чтобы ему не поверить.

– Сердечная мышца вашей жены стала тонкой, как бумага, – продолжил свой приговор доктор, – которая в любой момент может порваться. Только строгий постельный режим и чудо могут продлить дни жизни вашей супруги.

Врачебная рука сочувственно опустилась на плечо мужчины, но Володя не хотел сочувствия. Да, на фронте ему не раз приходилось выполнять иногда даже безрассудные приказы командования, потому что выполнение приказа вышестоящего командира диктовалось военным временем: если приказано идти в атаку за Родину, значит, за Родину, если ложиться под пулеметные очереди за Сталина, значит, за Сталина. Таков был путь к Победе!

Но теперь, в мирной жизни, медицинский прогноз городских специалистов являлся тоже приказом – приказом готовиться к смерти жены, и этот приказ он, Володя, отказывался принимать к исполнению. После разговора с доктором Володя отправился в палату, где на больничной койке умирала его любимая женщина. Страх смерти торжествовал в ее темно-синих глазах, она задыхалась, но еще пыталась что-то утешительное сказать.

– Римма, ничего не говори, береги силы. Доктор сказал, что твое выздоровление зависит от строгого соблюдения постельного режима. Это очень важно, надо дать твоему сердцу время окрепнуть. Лежи смирно и верь, что будет праздник и на нашей улице! Это мой тебе приказ!.. Милая моя, не сердись, я ведь тоже могу приказывать…

Потом они молчали в единстве и согласии. Володя сидел на табуретке рядом с кроватью жены и обеими руками бережно держал ее бледную отечную руку. Обручальное колечко Риммы лежало в выдвижном ящике больничной тумбочки вместе с отрезанной тяжелой русой косой.

–– Завтра я пошлю машину за моей мамой. Она будет вести дом и присматривать за детьми. Ты согласна?

Римма слегка кивнула в ответ.

– Всё, что нужно для лечения, будет сделано. Когда тебе станет получше, мы переведем тебя в отделение партактива, там тоже неплохие специалисты, а на сегодняшний день тебе остается только хорошо кушать и не нарушать режима передвижения, и это все, что от тебя требуется. Обещаешь?

Римма опять слегка кивнула, и в ее взгляде в этот момент точечной искоркой блеснула надежда.

– Что тебе принести вечером?

– Томатный сок, – прошептали посиневшие губы женщины, и по ним проскользнула чуть заметная улыбка.

– Завтра я сварю для тебя бульон из курицы и принесу томатный сок. «Надеющийся на Бога не посрамится». Так говорила моя мама.

Поцеловав Римму на прощание, Володя отправился домой, но теперь он оставлял жену не как будущий вдовец, а как человек, еще не сказавший своего последнего слова. Римма перемену в настроении мужа почувствовала сердцем, оно болело в груди, но теперь билось с надеждой, а она, его хозяйка, будет бороться за свою жизнь, будет строго соблюдать постельный режим, пить соки и куриный бульон.

***

Приезд бабушки был необходим для Веры, потому что от своей безграничной свободы ей стало уже тошно. Никто не радовался ее хорошим оценкам в школе и никто не огорчался тому, что она не умела прыгать через барьер, как бы ни заставлял ее учитель по физкультуре. Без мамы дом был пуст, мертвецки тих. Посуда не мылась и не убиралась в кухонный шкаф, она накапливалась в раковине и начинала сохнуть. Вера пыталась ее мыть, но посуды было слишком много, и у нее опускались руки, а приезд бабушки сулил вкусный запах блинов и наваристого супа, чистоту в комнатах и порядок в шкафах.

Когда долгожданная бабушка появилась в квартире, то в доме стали происходить чудеса: еда готовилась, и дом убирался, как по щучьему велению, по бабушкиному хотению. Если мама всегда что-то делала с утра до самого вечера, пока не ложилась спать, то бабушка любила после домашних дел посидеть вечерами на диване или на широком подоконнике в зале, а главное, у нее всегда находилось время послушать Верины рассказы. Иногда бабушка крестилась, крестила ее и брата, крестила она и папу, и еду, а по вечерам шептала она свои молитвы, поглядывая на потолок, потому что Бог, которому она молилась, жил на небесах.

Молящихся людей в своей жизни девочка еще не встречала. Нет, по фильмам Вера знала, что верующие люди были глупы, слабы и несчастны, но теперь рядом с ней жила настоящая верующая, и этой верующей была ее родная бабушка.

– Бабушка, может быть, тебе лучше выйти на улицу, чтобы твои молитвы не упирались в потолок, и тогда твой Господь, что на небе живет, их будет лучше слышать?

На этот совет внучки бабушка только улыбалась и по-прежнему продолжала молиться у окна, возводя руки кверху. Как-то раз после урока, посвященного полету Гагарина в космос, Вере поняла, что она обязана рассказать своей верующей бабушке правду, чтобы помочь ей справиться с религиозными предрассудками.

– Бабушка, ты молишься впустую. Бога нет. Религия – это очень страшный обман для народа. Гагарин был на небе, он, кроме Солнца, звезд и Луны, там никого не увидел. Я понимаю, что ты уже старенькая, в школу не ходила и того, что бога нет, не знала.

Потом Вера в утешение обняла старенькую бабушку, а та нежно погладила ее по голове и опять перекрестила.

Проходили месяцы, а Римме не становилось лучше, но Володю радовало уже то, что ее состояние не ухудшалось. Летом бабушка уехала обратно к дедушке в деревню, а подросшую Веру папа отправил к далекой маминой родне.

Жить на берегу озера в маленьком поселке было просто великолепно. Солнце, воздух и вода! Это были первые каникулы, когда Вера была свободна как птица, она рыбачила и ела жареную плотву в летней кухне, в центре мушиного роя, падала в обморок от банного жара по субботам, сидела на спор в воде до посинения и постоянно теряла хозяйственное мыло, когда стирала свои трусики и косынки в озере, за что ей устраивала нагоняй хозяйка дома, зато хозяин Веру никогда не ругал, он работал охранником в лагере для врагов народа и был очень добр к девочке.

Перед началом учебного года Володя привез дочь обратно в Караганду и на второй день приезда повел ее в больницу. Вера уже давно тосковала по своей родной маме, которая неожиданно стала доброй, любимой и желанной.

– Мама, ты такая бледная и такая неживая, как мертвая! – испуганно воскликнула правдивая Вера, увидев бледное отечное тело мамы, вяло лежавшее на застиранных серых больничных простынях. Вдобавок мамины глаза потеряли цвет. Короткая стрижка делала ее похожей на «бродягу с большой дороги». «Бродягой с большой дороги» мама раньше называла Веру, когда та выглядела неопрятно и не ухоженно.

Поначалу, когда Вера с мороженым в руке вошла в палату, Римма не признала в ней свою дочь. Жизнь в деревне пошла девочке явно на пользу: Вера вытянулась, загорела, и ее черные глаза светились радостью жизни. Однако чистосердечное признание дочери относительно того, что Римма похожа на мертвяка, сильно ее разозлило, потому что оно было преждевременным, ибо она сама чувствовала себя больше живой, чем мертвой.

Пусть она была еще бледна, но никому не дано право сравнивать ее с мертвой! Чтобы доказать свою правоту дочери, мужу и всему миру, женщина стала действовать, и в первую очередь она отчитала дочь за упавшее на платье мороженое, потом отругала за плохое воспитание детей Володю, который очень обрадовался, что жена пошла на поправку.

В тот день Володя и Вера вспомнили, кто в доме настоящий хозяин! И с этого дня здоровье Риммы пошло на поправку.

***

Когда после многомесячной госпитализации Римма покинула больницу, то целиком посвятила себя обустройству дома и воспитанию Веры. Саше тоже пришлось вкусить плоды маминого воспитательного порыва: он был оторван от «банды» соседских подростков и переведен в одну из лучших школ города, знаменитую своим преподаванием физики.

Возвращение домой «тирана» в мамином обличье недолго радовало Веру, которой теперь весь день напролет приходилось быть послушной девочкой, кушать после школы горячие обеды, учиться мыть посуду, жарить яичницу и штопать носки. Времени на чтение книг, на поджаривание в масле хлеба с солью и мечтания о далеком рыцаре не оставалось.

Сначала мама никак не реагировала на то, что в рассказах дочери часто проскальзывало имя Юры Дурасова, потом она стала задавать сначала простые вопросы, потом наводящие вопросы, а потом выдвинула Вере ультиматум: «либо я, твоя мама, либо Юра Дурасов, бандит и второгодник». Вера выбрала покорность. Теперь о Юре никто в доме не слышал. Девочка поняла, что сердечными делами не надо делиться ни с кем, тем более с мамой, потому что мама имела преимущества сильнейшего, а у «бандита и второгодника» имелось доброе сердце!

Юра Дурасов удивлял Веру своей заботой о пьющей матери и о младшей сестре. Он учился в престижном классе, потому что его мама работала школьным ночным сторожем. Иногда на переменах Юра рассказывал девочке о том, что происходило у него дома. Эти истории казались ей взятыми из другой жизни, доселе ей неизвестной. Не знавший доброго слова, мальчик открывал свое сердце Вере, которая, умея драться, не дралась и, умея быть очень послушной, оставалась независимой от мнения большинства, а главное, она умела слушать, доверчиво подперев голову ладошкой.

Дурасов не доучился до конца учебного года – его исключили из школы за плохое поведение. Слухи о том, что Юра был убит в лагере для несовершеннолетних преступников, до Веры так и не дошли. Этот мальчик навсегда остался в ее жизни тем школьным героем, который учил ее не судить людей.

После того как Юру Дурасова выгнали из школы, Веру пересадили за заднюю парту среднего ряда. Теперь она сидела с очень примерным мальчиком, Алешей Равным, который вел себя за партой тихо и часто сопливил, вытирая свой покрасневший нос тыльной стороной указательного пальца правой руки, потому что носового платочка у него не было, как и у Веры, которая не болела ни летом, ни зимой.

С окончанием зимы ходить домой пешком было большим удовольствием, ведь по дороге домой появилось время подумать обо всем на свете. Настало время и для Веры определиться со своим предназначением на земле. Конечно, ей очень хотелось поделиться хоть с кем-нибудь своими надумками, но поделиться было не с кем.

Одним прекрасным солнечным днем, когда на ледяных прогалинках появились первые травинки и сморщенные сугробики спасались от солнца, спрятавшись в кустах вдоль тротуара, у Веры появилась попутчица. Ее звали Лиля Хаим, и она жила на улице Ленина, но была, в отличие от Веры, худа и изящна. Черные гладкие волосы девочки были перехвачены бантиком, и лицом Лиля походила на ту прекрасную «Незнакомку», перед портретом которой сама Вера могла стоять часами.

Лиля Хаим отличалась от детей в классе тихостью и неприметностью. Учеба давалась ей нелегко, девочка отставала от своих сверстников по всем предметам и в особенности по математике.

– Лиля, а давай я помогу тебе сделать домашнее задание по алгебре? – предложила как-то Вера по дороге домой. У нее выдался час свободного времени, потому что девочек пораньше отпустили с уроков, а мама об этом не знала. Лиля от помощи не отказалась, ведь ей самой порядком надоело получать двойки в дневнике. Когда домашняя работа была сделана, Вера стала рассматривать семейный альбом одноклассницы и определила для себя, что родители Лили были не иначе как потомками знатного греческого рода, так как они своими гордыми позами, изящной одеждой и строгим выражением на удлиненных лицах напоминали ей богов Древней Греции. Конечно, Вере очень хотелось как можно больше узнать о Лилиных предках, но пришла Лилина мама и без особых церемоний выставила одноклассницу дочери за дверь.

С того времени девочки часто вместе шли и вместе размышляли о жизни.

Лиля Хаим мечтала стать то художницей, то учительницей, то пианисткой, хотя рисовала она не лучше Веры, стоя у доски, боялась собственного голоса и играла на пианино растопыренными пальцами.

Вера тоже училась музыке, но не при Дворце культуры, как Лиля, а в настоящей музыкальной школе, и не потому, что у нее был музыкальный талант, а потому, что музыкальная школа была воспитательной находкой ее мамы, чтобы отнять у дочери последнюю каплю свободного времени, при наличии которого детям приходили на ум «всякие глупости».

Однажды Вера поделилась с Лилей своей идеей о цели жизни, но Лиля ее не одобрила.

– Лиля, как ты не понимаешь? Смотри, что получается: почти все наши одноклассники хотят стать инженерами, врачами или учителями. Но если все будут с высшим образованием, то кто будет выполнять в стране остальную работу, кто будет строить, варить, растить хлеба? Это же проблема!

Героями почти всех виденных Верой фильмов были простые труженики, которые строили заводы, работали у станка и собирали урожай, а мешали им трудиться интеллигенты с дипломами, которые обычно всего боялись и всегда сомневались. Это давало девочке уверенность в своей правоте.

– Понимаешь, Лиля, если все будут людьми с высшим образованием, то кто будет работать лопатой и киркой?.. Не знаешь, а я знаю. Я после школы буду копать траншеи или стану сажать деревья.

Впрочем, переубедить свою попутчицу Вера так и не смогла, Лиля Хаим не разделяла тревоги своей попутчицы за будущее всего человечества, хотя эта тревога была личной проблемой только самой Веры, которую мама активно пыталась наставить на нормальный человеческий путь, в основе этого пути лежал диплом о высшем образовании. После маминой воспитательной атаки девочка никак не могла для себя решить, чему верить: фильмам и книгам или все-таки собственной маме. Разговор с подругой давал хоть какую-то надежду найти правильный подход к этому вопросу, но разговор по душам с Лилей еще больше запутывал девочку.

***

Жизнь не стоит на месте. Наступили летние каникулы, их начало ознаменовалось покупкой дачи, чтобы укрепить здоровье мамы на свежем воздухе. Впрочем, за красивым названием «дача» скрывался участок распаханной степи, где единственными орудиями по возделыванию земли под грядки были лопата, железный лом и старые ведра. Вера мечтала копать траншеи, но слишком рано осуществилась эта мечта, чтобы оставаться мечтой будущего.

Все летние месяцы семья пропадала на даче, которая находилась в трех километрах от города. И пусть рядом с дачей пыхтел асфальтный завод, зато ветер чаще всего дул со стороны дикой степи, когда вся семья Шевченко полной грудью вдыхала терпкий запах полыни, прожженной на солнце. Только Саша игнорировал здоровый образ жизни на даче, отстаивая независимость городского подростка.

После дачных работ Вера вернулась в школу другим человеком. Она вытянулась и похудела, что никак не сказалось на отношении к ней одноклассников. Девочка продолжала сидеть за одной партой с Алешей Равным, который теперь не сопливил, а скучал и, слушая учителя, аппетитно покусывал ногти. Вера на уроках не скучала, если ей было неинтересно, то представляла себя в другой жизни, которую ей открывали книги.

Случилось так, что у Веры появилась настоящая подружка.

Эту девочку звали Лариса. Она за годы учебы стала эталоном для Веры не только в аккуратности ее одежды, но и серьезном отношении к жизни. Ларису Канарину уважали в классе, хотя держалась она всегда обособленно.

Сама Лариса уже давно с интересом приглядывалась к Вере Шевченко, ни к кому из класса она не испытывала такой симпатии, таких добрых чувств, как к этой наивной, но умной девочке, одежда которой не выглядела так опрятно, как это должно было быть. Среди одноклассников Вера держалась с достоинством, хотя всегда была готова уступить, шумных игр и классных диспутов она сторонилась, ее лицо выражало добродушие, слегка курносый нос говорил о веселом характере, но в глазах стояла недетская грусть.

Как только Веру посадили за соседнюю парту, Ларисе пришлось запасаться двойным набором карандашей, ручек и тетрадей, потому что не проходило и дня, чтобы ее новая соседка не забыла дома что-нибудь из школьных принадлежностей.

***

Семья Ларисы Канариной жила в большом доме с садом, который стоял на окраине Нового города. От летнего зноя и зимних буранов крышу дома укрывал раскидистый тополь в палисаднике, а в огороде красовалась стройная плодоносная яблоня, вокруг которой по осени медленно поспевали крупные бордовые помидоры. Летом Лариса просыпалась от пения птиц, по вечерам ее убаюкивала деревенская тишина, и ее детство протекало спокойно и счастливо. До школы девочка добиралась пешком, потому что автобусы на окраину города не ходили. Сама Лариса давно мечтала о подруге, с которой можно поговорить по душам, но для того, чтобы заводить дружбу, нужно иметь свободное время, а этого времени у нее не было, так как в семье подрастал Коленька, младший братишка. Канарин-младший родился, когда Ларисе было семь лет, поэтому девочке ничего другого не оставалось, как быть у него в няньках.

Надо сказать, что Лариса приглашала к себе домой одноклассниц, но дружбы между ними не получалось, потому что в гостеприимном доме Канариных гостей встречали не по одежке и не по уму, а по их манере сидеть за обеденным столом.

Вера согласилась проведать свою соседку по парте, ее не смутила изысканность накрытого стола, и она ела, не раздумывая, какой ложкой или вилкой ей надо пользоваться, чтобы отведать то или иное блюдо, главное, что она не чавкала и кушала с аппетитом, чувствуя себя на приеме у королевы. Роль «принцессы на горошине» Вере явно нравилась, и в знак благодарности она решила помочь новой подружке в ежедневной уборке комнат.

– Лариса, скажи мне, как можно убирать то, чего нет и в помине? – удивленно спросила Вера, вытирая полочки этажерок.

– Подметать пол и вытирать пыль нужно каждый день, тогда ее не будет вовсе.

– Значит, неважно, есть пыль или нет, а убирать надо каждый день. Как это скучно!

Выйдя из гостей, Вера бежала по проселочной дороге в город, распевая в голос революционные песни. Наконец-то у нее появилась очень красивая и очень голубоглазая подружка!

Девочки быстро подружились. Как две сестры, они доверяли друг другу свои секреты, вместе читали интересные книжки, учились танцевать, занимались гимнастикой на коврике в зале Ларисиного дома и вместе мечтали о настоящей любви.

Лариса часто болела, и это было хорошим поводом, чтобы зайти к ней в гости.

Вере тоже хотелось на законном основании полежать денек в постели, но ее крепкое здоровье не давало ей никакого шанса разболеться.

Как-то раз Верочка мужественно съела все ранетки из двухлитровой банки с компотом, но признаков несварения желудка у нее не наблюдалось и на следующий день, тогда как только от одной съеденной ранетки ее подругу тошнило и рвало целые сутки, потому что Лариса была и внешне, и внутренне настоящей аристократкой!

Лариса Канарина являлась внучкой богатого русского аристократа, сбежавшего от революции из России в Китай, где у него родился сын Николай, которому не суждено было стать наследником крупной текстильной фабрики отца. Всей семьей пришлось бежать Канариным из революционного Китая, и после пересечения границы между Китаем и Советским Союзом у Николая и его жены Степаниды, дочери обедневшего на чужбине казака, родилась Лариса, бабушка которой имела славу знатной поварихи в китайском ресторане.

Оказалось, что и у Канариных прижился секрет Вериной соседки, тети Лизы. В доме у Ларисы к Пасхе тоже красились яйца и пеклись пироги, чтобы в пасхальное воскресенье за богато убранным столом произнести: «Христос Воскресе!», а воскресал Христос каждый год весной, когда вся природа обновлялась и начинался дачный сезон. В дачный сезон у Веры появлялось много свободного времени, потому что родители занимались дачей и приходили домой поздно вечером.

Быстро пролетели еще три года со дня первой встречи Веры и Ларисы. Девочки дружили, и, казалось, ничего не могло помешать их трогательной девичьей дружбе, как вдруг Лариса перестала обращать на Веру внимание и после школы отправилась домой одна, а на другой день все опять повторилось, как и на третий.

– Почему Лариса ведет себя как чужая?.. Если она, такая красивая и такая чистая девочка, отказалась от дружбы со мной, значит, меня точно прокляла цыганка, – решила Вера, вспомнив настырную гадалку, которой не дала десять копеек, потому что спешила в школу и на 10 копеек собиралась купить в столовой стакан березового сока. Рассерженная цыганка жгучим взглядом обожгла тогда девочку и что-то недоброе прокричала ей вослед, но только теперь, после того как от нее отвернулась Лариса, девочка поверила, что проклята.

– Я проклята. Цыганка увидела проницательным взглядом ясновидящей, что со мной что-то неладное происходит. Я поддалась тому недостойному чувству, которое не имеют хорошие девочки. О, горе мне, горе мне!

В то время в руки Веры попались книги Мопассана, где простыми словами описывались постыдные отношения между мужчиной и женщиной. Девочка очень стыдилась внезапного жара внизу живота, когда читала рассказы про любовь взрослых людей. От этого жара сохло во рту, а тело сводила непонятная сладкая судорога, которая оставляла после себя противное чувство вины. Впрочем, об этом Вера никому не говорила, потому что с такими нехорошими мыслями и чувствами она должна была справиться сама. Откуда же цыганка про это тайное узнала?

Когда и на четвертый день поведение Ларисы не изменилось, Вера решила поговорить с подругой напрямую.

– Я тебя обидела? – спросила Вера, выйдя из школы.

Лариса помотала головой и ускорила шаг в направлении дома, тогда Вера стала громко говорить ей вслед, чтобы облегчить свое страдающее сердце:

– Почему ты так жестока со мной? Я не смогу отплатить за дружбу, за доброту твоих родителей. Скажи мне только причину, почему ты сейчас меня избегаешь? Я ведь не дура, я все пойму и сумею перенести самую горькую правду. От того, что я не знаю, что произошло между нами, я очень страдаю. Ты от меня бежишь, как будто я больна проказой, но на моей шее не весит колокольчик прокаженных! Ты скажи мне, но скажи только правду, чтобы мне было легче тебя забыть! Я забуду тебя и твой дом! Я…

Внезапно Лариса остановилась и обернулась к еще говорившей Вере, стоявшей посредине лужи. На город пролился послеполуденный дождь, а теперь небо прояснилось и засияло солнце.

– Вера, не ходи за мной. Моя мама сказала, что ты нехорошая девочка. Твоя мама сказала моей маме, что ты была в нехорошей связи с нехорошими мальчишками и поэтому тебя насильно перевели в нашу школу. Ты пришла к нам в класс, чтобы исправиться, и ты мне ничего не рассказывала об этом! Это нечестно! Я думаю, что… что…

Тут Лариса запнулась.

Лицо Веры исказилось горем, ее саму заколотило, как при высокой температуре, ноги просели в коленях, и она, сидя на корточках, закрыв лицо ладонями, беззвучно зарыдала.

– О, как мне такое пережить еще раз?.. Лучше броситься в омут, как Аленушка, сразу и навсегда, – нашептывала она чуть слышно. В этот момент смерть представлялась ее единственным утешением в жизни, но и смерть отказывалась ее принимать в объятья. В могилах умерших нет прошлого, как нет и будущего, там нет боли, как и нет радости, но Веру туда не пускали, возвращая ее в «ту ночь», чтобы еще раз заставить ее страдать, без конца и края.

– Наверное, чтобы умереть, нужно выстоять очередь, как в Барнауле за маслом.

Эта печальная истина не утешала, и горькие мысли овладели ею.

– Оказывается, что мама только делает вид, что забыла ту жуткую ночь, и она до сих пор уверена в том, что я испорченная девочка… Если это так, то и незачем переубеждать Ларису в том, что я не виновата… Я обречена на бесчестие!.. Может быть, мама мстит мне за то, что Саша ее ненавидит? Да, мама мстит мне, думая, что из-за меня брат уходит из дома… Она всю жизнь решила держать меня в страхе, чтобы я стала такой, как она… И вот теперь от меня отвернулась очень хорошая девочка, моя единственная подруга.

Эта последняя мысль была так мучительна, что Вера заплакала в голос. Проклятие цыганки жило в ее жизни еще до встречи с цыганкой, и оно, как тень, преследовало ее по пятам. Теперь девочка страдала от отвращения к себе самой и тонула в безнадежности и горе. Все ее робкие попытки радоваться, беспечно, по-детски, как радовались другие девочки и мальчики, приносили ей только горечь и боль.

– Я уйду из дома, чтобы никогда больше не ходить в школу.

Как только это решение было принято, случилось непредвиденное…

Лариса пришла в замешательство, видя такое странное поведение «испорченной» Веры. Она тоже пришла в недоумение, когда узнала от мамы, какую жуткую правду скрывает от нее подруга.

Еще совсем недавно, в конце марта, счастливая Вера подарила Ларисе на день рождения завернутую в газетку книжку про девочку-разведчицу. За праздничным столом подруги сидели вместе, и Вера нахваливала каждое блюдо, приготовленное по китайским рецептам. Потом девочки оставили гостей и отправились гулять по улице. Они радовались весеннему теплу, пенью птиц и плаванью проворных корабликов, которые пускал Коленька по ручейкам. К вечеру их позвали на чай с именинным тортом. Эти Ларисины именины были всем именинам именины!

В тот день Вере разрешила мама ночевать в доме у Канариных. Всю ночь девочки прошептались, делясь самими сокровенными мечтаниями, а утром проснулись от звонкого лая сторожевого пса. Как им было хорошо вместе!

Это было еще в марте, а несколько дней назад мама сказала Ларисе под большим секретом, что Вера – девочка легкого поведения. Лариса от этой новости не спала всю ночь. Сначала ее терзали сомнения, но зачем Вериной маме клеветать на свою дочь? С рассветом она уверилась в том, что Вера только притворяется хорошей девочкой, и с ней дружить – себе дороже, но сомнения продолжали ее мучить: «А что если над Верой в действительности надругались взрослые ребята?.. Или заставляли делать постыдные вещи под страхом смерти?.. Почему же Вера молчала столько лет?.. Почему не обратилась в милицию?.. Почему Верина мама не защитила свою дочку?»

Лариса уже давно познакомилась с Вериной мамой, с которой нужно было держать ухо востро. Девочка всегда испытывала неподдельное облегчение, когда они оставались одни с Верой, потому что, отвечая на вопросы ее мамы, она чувствовала себя той юной разведчицей на допросе, о которой рассказывалось в книге, подаренной на день рождения.

Да, Лариса имела право со спокойной совестью оставить Веру плакать у дороги и пойти домой, как любая порядочная пионерка, но… она не смогла этого сделать.

Вера сидела на корточках, закрыв руками голову, словно ждала удара, а ее длинные тонкие косички печально свисали до самой земли. Какая-то непостижимая жалость к подруге вдруг охватила сердце Ларисы. Неподдельное горе Веры не могли затмить ни яркий солнечный свет, ни нежная зелень весенней травы. Лариса одернула свою школьную форму, привычно поправила черный фартук на плечах, потом заботливо обняла бедную Веру и помогла ей подняться на ноги, а та, судорожно всхлипывая, что-то горестно бормотала себе под нос, и ее горючие слезы уже мочили отутюженный рукав школьной формы Ларисы, которая утешала подругу, как несчастного ребенка. И в этот момент она поняла, что ее уже совершенно не интересует та жуткая правда, которая может причинять такие страдания человеку, и она не позволит этой «правде» разрушить ее дружбу с Верой, которую так любила и жалела.

– Я н-н-не… Мне так… больно… Это не м-м-может… нет, м-м-мама… я… не могу.

Лариса не стала слушать заикание подруги, а приложила свой палец к ее шевелящимся губам, потом аккуратным движением руки вытащила из бокового кармана фартука сложенный вчетверо носовой платочек. Этим чистеньким платочком она заботливо промокнула глаза и нос зареванной девочки и, глубоко вздохнув, крепко прижала ее к себе. В тот день Вера узнала, что такое настоящая дружба.

***

Незаметно пролетали школьные будни, каникулы, экзамены.

Вера и Лариса сохранили свою дружбу, но с каждым годом они всё больше отдалялись от своих сверстников как в понимании мира, так и в понимании дружбы и любви. Девушки горели желанием осуществить свои надежды. Им так хотелось верить, что именно для этого и существует мир.

Прозвучал для выпускников последний школьный звонок, сданы выпускные экзамены и получены аттестаты зрелости. О расставании ни Вера, ни Лариса не думали. После выпускного вечера Вера решила подать документы в медицинский институт, а Лариса – в университет на химический факультет.

– Хоть эта ночь могла бы быть поприветливее, ведь не всегда в полночь по городу гуляет одинокая выпускница.

Вера говорила вслух, и обида звучала в ее голосе. Она чувствовала себя скверно, как гость, которого раньше времени отправили домой!

Родной город спал, убаюканный ночью, но девушке он казался глухонемым другом, с которым можно поговорить по душам. Ночная тишина, темные силуэты домов и осторожный свет уличных фонарей располагали к откровенности, и в молчании городских улиц ей слышалось сочувствие.

– Хоть бы случилось какое-нибудь из ряда вон выходящее событие, чтобы я почувствовала себя эдаким «буревестником» или просто «человеком с большой буквы». Пусть звезды в эту ночь падают с неба, а я буду их ловить на лету!.. Еще немного – я сама с ума сойду! Что я хочу?.. Быстрее прийти домой, как невидимка, под этим бальным платьем. К чему нужно было себя так наряжать, чтобы отметить получение аттестата зрелости? Это у Наташи Ростовой был бал, когда она вальсировала с князем Болконским, а у меня – банальная вечеринка.

Тут Вера остановилась и, представив себя на своем первом балу, закружилась, глядя на воображаемого героя своего романа, напевая мелодию вальса Хачатуряна, но запуталась в подоле длинного платья и решила, что уже вышла из возраста романтических переживаний.

Теперь она хотела одного – чтобы разом потухли ночные фонари на улицах, на небе – луна и звезды, чтобы не было свидетелей ее одинокого возращения домой в белом платье и белых туфлях на высоких каблуках.

– Я, между прочим, хоть и не имею кавалера, зато имею аттестат зрелости.

Это высказывание обращалось к ночным небесным светилам. Надменную луну с ее звездным выводком совершенно не интересовала Вера, и это она прекрасно знала, ведь всё, что называется в биологии флорой и фауной, как и вся обширная вселенная, было глубоко равнодушно к тем, кто по ночам шляется по городу и нарушает тишину перестуком каблуков. Но говорить с луной и звездами, как с представителями небесного мира, ей было просто необходимо.

– Одиночество, мои прекрасные звездочки, есть одиночество, как ты там ни крути! Один ли ты или в толпе людей, но если ты душой одинок, то одинок.

Тут Вера улыбнулась своему философскому настрою, хоть как-то оправдать себя в собственных глазах, ведь она сбежала с вечеринки, и рассвет зрелости встречать будут без нее.

– Что и требовалось доказать, вокруг ни души, и никому нет дела, что меня не сопровождает рыцарь с сердцем льва… Человек способен на сопереживание, но перенять чужую боль и одиночество никому не дано, поэтому человек уже с рождения обречен на одиночество, в котором он нуждается как личность, а моя личность нуждается в друге, не с луной же по ночам говорить!

Вера даже ногой притопнула от такой несправедливости – встречать рассвет зрелости в полном одиночестве, и, приподняв подол бального платья, ускорила шаг.

Ночь была теплая, город спокойно спал. Повеяло предрассветным ветерком, а Вера шагала, не сбавляя темп, ей хотелось быстрее оказаться дома, скорее заменить бальное платье на халатик и наконец-то расчесать всклоченную парикмахером прическу, чтобы вступить в новую взрослую жизнь, сжигая за собой мосты, чтобы о школе осталась только светлая память, ведь и школа без всякого сожаления уже вычеркнула ее имя из списка своих учениц.

***

Праздник для выпускников начинался с вручения аттестата, а в аттестате у Веры стояла твердая тройка по литературе, поэтому ее бальное настроение было заранее испорчено обидой на Катерину, главную героиню пьесы Островского.

Обидно было то, что к написанию этого сочинения Вера так хорошо подготовилась, что отведенного времени ей не хватило, чтобы полностью раскрыть тему бунта Катерины из пьесы «Гроза». По мнению девушки, трагедия главной героини в этой пьесе заключалась в том, что она в детстве жила слишком припеваючи, чтобы стать сильной личностью во взрослой жизни. Свободолюбивый характер у Катерины проявился с опозданием, иначе бы она не вышла замуж за нелюбимого человека. В итоге ее трагическая смерть может вызывать у читателей только жалость, потому что свободы в самоубийстве нет, так как не Катерина выбрала смерть, а смерть выбрала ее.

От огорчения за свой литературный провал Вера после экзамена пришла домой, как безнадежно падший человек. Она закрылась в своей комнате и оплакивала свое будущее, ведь с тройкой по сочинению дорога в институт для нее закрыта. Поступать в медицинский институт Вера решила без протекции и строго предупредила маму, что если вскроется ее участие в решении приемной комиссии, то она пойдет работать дворником.

Узнав о тройке, полученной дочерью по сочинению, Римма вместо дачи после работы прибежала домой. Вид Веры, лежащей пластом на диване, был поистине ужасен, и такое положение вещей в доме требовало немедленного вмешательства ее мамы.

– Ты почему не отвечаешь на звонки телефона и целый день воешь в подушку, как белуга? – спросила Римма как можно мягче. Женщине даже захотелось обнять дочь, но она не позволила себе этого жеста. Дети не должны знать о любви матери к ним, ибо это портит их характер и дает им повод «вить из матерей веревки». – Вера, повторяю: что случилось? Ты будешь отвечать на вопросы или надо щипцами слово из тебя вытягивать?

Несчастная девушка приподняла голову от подушки, посмотрела на маму с подозрением.

– Мама, ты ведь сама знаешь о моей тройке по сочинению! Я провалила экзамен! После тройки есть только двойка. Прости меня, пожалуйста, я заслуженно страдаю. Оставь меня, пожалуйста, одну.

Выговорившись, Вера опять уткнулась носом в подушку, а сама подумала, что ее удел – погибнуть в печали и голоде как неполноценной личности.

– Слезами, Вера, тройку не исправить. Тебе предстоит еще четыре экзамена сдавать. Так, будь добра, не оплошай еще раз! А теперь утри слезы, приведи себя в божеский вид, так как скоро будем ужинать!

Римма не собиралась жалеть свою несчастную «троечницу», она отправилась на кухню печь блины. Блины выпекались на двух маленьких чугунных сковородках. Все члены семьи любили кушать блины, с пылу, с жару, с расстановкой, кто с маслом, а кто со сметаной. Вера сидела за столом с кислым выражением лица, но уплетала блины с не меньшим удовольствием, чем папа и брат Саша. После ужина плакать Вере расхотелось, она поблагодарила всех сидевших за столом и тихо добавила:

– Без блинов мне было бы ничуть не легче, чем Катерине в «Грозе». Теперь из-за ее строптивого характера я окончу школу с позором!

– Не кисни раньше времени! Главное, чтобы ты не опозорилась с физикой.

Сашино утешение Вера пропустила мимо ушей, так как ценность каждого человека брат определял по его отношению к физике, а она к физике относилась далеко не с распростертой душой, ее пугала холодная расчетливость физических законов, по которым обязана жить вся природа.

– Из любого положения всегда есть достойный выход, – успокоил дочь Володя, очень довольный прожитым днем, вкусным ужином и возможностью посмотреть новости, потому что на даче новости не вещались.

– Перестань хныкать и не трать время понапрасну! Иди мой лицо, а заодно помой банки. Они стоят в ванной под умывальником. Я думаю, что это будет неплохая терапия для страдающей троечницы, а мне – помощь по хозяйству.

Так умно, не столько словами, сколько уверенной интонацией голоса, подбодрила дочь Римма.

***

Остальные выпускные экзамены Вера сдала на отлично, и теперь она спешила добраться домой до рассвета, ибо очень стеснялась своего бального платья с пелериной, как у Пьеро из сказки про Золотой ключик, сшитого из дорогой белой шерсти знаменитой портнихой, и своей высоко взбитой прически.

С мечтой встретить рассвет взрослой жизни вместе с одноклассниками Вера с Ларисой пришли на вечер выпускников, который проводился в доме одноклассника Славы Тихого.

Лариса первой ушла домой, потому что жила неподалеку, а Вера присела на стул у темного окна и не знала, что ей делать: или ждать рассвета, или ждать первого автобуса, который доставит ее домой. Она смотрела перед собой и скучала, глядя на танцующих уже бывших одноклассников. Когда на медленный танец ее пригласил Алеша Равный, бывший сосед по парте, Вера с недоверием посмотрела на него, но вышла на середину зала, осторожно положила руку на его крепкое плечо и вдруг улыбнулась, как-никак они столько лет сидели за одной партой.

***

Алеша чувствовал себя провинившимся человеком. Он никогда не знал, как ему нужно вести себя с Верой, зато он точно знал, что сегодня из-за его дурацкого поведения она убежала с выпускного вечера, а вернее, покинула его навсегда.

Когда-то, еще в начальных классах, ее улыбка обладала силой короткого замыкания, и теперь от улыбки Веры, покорно танцующей с ним в паре, его первая влюбленность вновь овладела сердцем. Алеша держал талию девушки и чувствовал сладкую истому, знакомую ему с детства, и скулы сводило от желания прижать ее к груди, целовать ее детские губы, сделать ее своей. О, как бы он хотел открыться ей прямо здесь и сейчас, ведь только она одна могла сделать его самым счастливым мужчиной на свете. Мелодия песни о любви медленно подходила к концу, а Алеша молчал.

– Прости, – тихо произнес юноша, когда вместо танго зазвучал бодренький твист. Вера вновь уселась на полюбившийся ей стул, и очень хотела вместе с ним провалиться сквозь землю. Какое-то время она пребывала в позе Роденовского «Мыслителя», потом резко поднялась, поправила сползшую набок пелерину и решительно зашагала к выходу. Вера ушла с выпускного бала, который на деле оказался увеселительной вечеринкой, ни с кем не попрощавшись.

Алеша вышел на крыльцо, ему хотелось курить. В этот момент он напоминал сам себе Иванушку-дурачка, из рук которого только что вырвалась жар-птица, и в этот раз она вырвалась, чтобы улететь навсегда. Конечно, Алеша мог бы догнать Веру, взять ее под руку и проводить домой, но у него не хватило смелости даже окликнуть ее. Стоя на крыльце одноклассника Славы Тихого, юноша вглядывался в темноту улицы, чтобы не потерять из виду летящее белое платье своей любимой девочки.

Сколько раз ему представилось, как бандиты преследуют Веру, угрожают ей насилием, и тогда появляется он, ее верный рыцарь со школьной скамьи, и спасает ее, как даму своего сердца.

Когда в начальной школе Веру Шевченко пересадили к нему за парту, Алеша перестал быть самим собой. Он не обращал внимания на сочувственные насмешки одноклассников из-за того, что к нему за парту пересадили толстушку, но они не знали, что Алеша втайне был в нее влюблен.

Как только Вера робко села по правую руку от него, то стала его королевой. Конечно, она не носила корону и не отдавала приказы, она по-королевски вошла в его жизнь и заняла собою все пространство за школьной партой. В ее присутствии сердце мальчика наполнялось прекрасным чувственным желанием – желанием ей принадлежать. В младших классах Алеша Равный был худым и неприметным учеником, поэтому никто не заметил его влюбленности, волнение его мальчишеской сути, которая состояла из влюбленного сердца, чувственной души и уверенности в том, что завоевать сердце этой прекрасной девочки ему не удастся никогда. Когда Вера обращалась к нему с вопросом, то Алеша терял дар речи, и его нос начинал отчаянно сопливеть.

Вера не обращала ровно никакого внимания на старания соседа по парте ей понравиться. Она была довольна тем, что Алешка был робким мальчиком, вел себя «тише воды и ниже травы». Девочка не догадывалась, что даже ее умение быстро создавать беспорядок на парте, в парте и под партой восхищало Алешу, которому казалось волшебством то, что она всегда находила нужные ей учебные принадлежности в портфеле, в котором наверняка хранились и остатки прошлогодних завтраков.

Даже своей маме правдивый Алеша не рассказал, как ему нравилась Вера, которая сидела рядом с ним за партой. Эта девочка сначала отдубасила самого Юрку Дурасова, а потом кормила этого дурака завтраками, а теперь Алеша сам был рад-радешенек носить для нее печенья, ириски, яблочки, чтобы видеть благодарный огонек в ее глазах.

Карие глаза девочки могли говорить! Они могли искриться радостью, как сосульки под весенним солнцем, могли печалиться, как небо перед грозой, и даже менять цвет, подобно листьям в осеннюю пору.

Однажды Алеша написал Вере записку с тремя словами: «Я тебя люблю!» Алеша и сам не знал, что его подтолкнуло на это откровение, но это трехсловное признание в любви он подбросил в Верин портфель, потому что открыться в своем чувстве ему мешала врожденная скромность.

–– Тюхтя-матюхтя, – ласково называла мама маленького Алешу, нежно приглаживая белокурые кудри сына. Алеша никогда не понимал, что означало это мамино прозвище, он всегда был послушным мальчиком, в драки не лез и никого не обижал, значит, он, Алеша, был маминым тюхтей-матюхтей.

День, когда Алешина записка очутилась в Верином портфеле, стал для него днем гибели его мальчишеского счастья. На следующий день Вера пришла в школу сама не своя, она настороженно оглядывалась по сторонам, и в ее потемневших глазах затаился испуг. Девочка сидела за партой, как разведчик в засаде. Иногда она бросала взгляд то на одного, то на другого одноклассника и, краснея, опускала глаза.

«Моя записка! Она ее прочитала и теперь думает, что кто-то из мальчишек над ней подшутил! Я сейчас же повернусь к ней и успокою ее. Я скажу сам эти три слова! – решил про себя мальчик, но в следующий момент передумал и снова взял себя в руки. – А вдруг она сама надо мной посмеется?»

Это «а вдруг?..» победило. Алеша молча ждал часа своего позора, и на последнем уроке Вера его вычислила. Она повернулась к нему всем телом и посмотрела на него с таким разочарованием, что первая влюбленность мальчика перешла в дикую душевную боль, а со временем эта боль переросла в чувство вины, а потом в сознание своей неполноценности в вопросах любви.

Алеша испытал облегчение, когда Вера в старших классах пересела от него за другую парту, к Ларисе Канариной. Теперь он мог смотреть на свою бывшую соседку со стороны и не краснеть от ее близости. Как он любил слушать ее рассказы у доски и восхищался всем, что она делала. Однажды Вера сочинила целую поэму о Жанне д’Арк, и Алеше показалось, что перед классом стоит не одноклассница, а соратница легендарной француженки. Когда Вера садилась за парту, то вновь становилась тихой и верной подружкой Ларисы Канариной, не более того.

Вера и Лариса жили обособленной от класса жизнью. Девочки не ходили на классные вечера, где опьяневшие мальчики и девочки дарили друг другу запретные ласки, и в общественной жизни класса участвовали обе только по принуждению. Они игнорировали всякое ухаживание и среди ребят прослыли несусветными гордячками.

Как-то раз, уже в старших классах, на уроке физкультуры к Алеше обратился друг Славка:

– Лешка, посмотри, какая аппетитная модель делает пируэты на бревне! Твоя бывшая соседка по парте возбуждает прямо на расстоянии. Это совсем не то, что тебе предлагает длинноногая Наташа, которая виснет на твоей шее, как кишка перетянутая.

Слава говорил это шепотом, с перерывами, не отводя взгляда от Веры, старательно выполняющей гимнастические упражнения на бревне. На уроке физкультуры девочки занимались гимнастикой, а ребята играли в волейбол. Слава и Алеша сидели на запасной скамейке и следили за стараниями девочки удержаться на бревне.

– А эта полненькая Шевчиха свежа, как сдобная булочка с начинкой. Алешка, ты, как ее бывший сосед, имеешь шанс пригласить ее в кино… А-а-а!

Вскрикнув от боли, низкорослый и упитанный Слава ухватился двумя руками за нос. Да, Алеша знал, что его правая рука бьет сильно, но недостаточно сильно, чтобы дать выход противному чувству потери.

Воспоминания – как сигаретный дым: вот они есть, а вот – их уже нет. Юноша докурил папиросу и повернулся к входной двери, за которой зазвучала новая пластинка группы «АВВА». Внезапно дверь распахнулась, и высокая Наташка в коротеньком белом платьице кинулась к нему на шею.

– Пойдем, потанцуем! Скоро рассвет. А у меня есть для тебя сюрприз! – зашептала девушка, прижимаясь грудью к высокому красивому парню, и добавила едва слышно: – Алешенька, любимый, моя мама ушла ночевать к соседке!

Нежные объятья девушки помогли парню вновь обрести покой в сердце. Он с силой прижал к груди свою стройную подружку. С ней ему всегда было просто и все понятно. Алеша всегда знал, что она от него хочет, и то, что она хочет, он мог дать девушке с лихвой. На небе звезды уже теряли свой блеск. Именно с Наташей предстояло Алексею встретить рассвет своей зрелости…

***

Вера продолжала свой путь домой в гордом одиночестве. Теперь девушка шла по самой середине проезжей части улицы, освещенной ночными фонарями. Небо на востоке просветлело, зарождался рассвет. Не о таком выпускном вечере мечтала Вера, никто не делился своими планами на будущее, своими заветными мечтами. Вся романтика заключалась в еде, выпивке и танцах между закусками. Танцевать она очень любила, но последний танец с Алешей был ей неприятен. Да, ее бывший сосед по парте вырос, стал ладным парнем, но это не давало ему никакого права прижимать к себе ее так… властно.

Она прошла уже половину пути и теперь топала посередине проезжей части дороги, периодически выискивая взглядом в тени домов потенциальных убийц и насильников, и чтобы себя подбодрить, она пыталась вспомнить что-то хорошее о школе, и хороших воспоминаний было всего три.

Первое приятное воспоминание – когда Светлана Васильевна выбрала именно Веру провести урок в своем первом классе, когда ее одноклассники получили задание написать сочинение. Это был ее звездный час. Впрочем, непочтительное отношение первоклассников к самой Вере, как к самозванке, быстро разрушило все иллюзии этого звездного часа.

Уставшая от детского гама, потерявшая интерес к примерам по арифметике и правилам правописания, девочка не сдалась на радость малышей, а принялась рассказывать им захватывающую историю из книги о приключениях полярников.

Светлана Васильевна не на шутку испугалась, когда не увидела своих первоклассников в коридоре на перемене, она ворвалась в класс и развела руками, ибо никто из ребят не обратил на нее внимания, так как рассказ про пропавших полярников подходил к самому захватывающему моменту.

После такого педагогического успеха Вера частенько замещала свою классную руководительницу за учительским столом в первом классе, а через три года силами ее подопечных четвероклассников Вера поставила на школьной сцене настоящий новогодний спектакль.

Это был ее второй звездный час.

Спектакль был показан на сцене актового зала и прошел блестяще, под бурные аплодисменты учеников, одетых в новогодние костюмы. Вера как режиссер-постановщик могла быть довольна собой, если бы не жалость к маленькой «снежинке», облитой кефиром. По случайному стечению обстоятельств маленькая зрительница, одетая в костюм снежинки, сидела в первом ряду, а перед ней на сцене стоял столик, и на столике – бутылка с настоящим кефиром.

Вера была сторонницей всамделишных декораций, но она не планировала то, что случилось с прыгучим мячиком во время представления. Красный мячик по сценарию должен был быть только игровым элементом, но он оказался злодеем, который прыгал-прыгал и допрыгался, опрокинув злосчастную бутылку с кефиром. Кефир вылился на девочку, которая хотела быть снежинкой, а стала кисломолочной феей.

Третье и последнее приятное воспоминание о школе не имело хорошего конца. Как-то раз Вера, единственная из класса, нашла решение задачи по геометрии, над которой ученики корпели уже целую неделю, но постеснялась показать его учителю, а за нее это сделали два друга, любители всяких формул и задач. Они красиво оформили решение задачи на доске, и слава умника досталась не ей.

Вера собиралась запомнить о школе, и только с годами она с благодарностью вспомнит своих учителей, которые вложили в нее не только знания, но и опыт отстаивать свое мнение, уже не в классе, а в жизни.

***

Фонари на улицах города погасли, наступало утро нового дня. Вдали уже показались очертания Вериного трехэтажного дома, и тут случилось то, что должно было случиться с девушками в бальных платьях, гуляющими в одиночестве по ночному городу.

Кто-то большой и страшный выпрыгнул из-за кустов и сзади набросился на Веру. От неожиданности она встала как вкопанная.

Всё, рассвет зрелости она встретит мертвой!

– Ты, коза безрогая, совсем с ума спятила? Где тебя носило, ты, дура загулявшая?!

Всё! Страх исчез. Эх, хорошо на свете жить, ожидаешь быть зарезанной, а получаешь ругань родного брата. Девушка с радостью повернулась к Саше и хотела кинуться к нему на шею, но его рука, выставленная вперед, опередила ее сестринский порыв.

–– Ты пришел меня проводить? – просияла Вера, не избалованная вниманием брата. – Саша, чем меня пугать, лучше поздравь с аттестатом зрелости, как это делают все нормальные братья. Некоторые из них даже дарят своим сестрам подарки. Ты бы мог поинтересоваться, как прошел мой первый в жизни выпускной бал!

Вера хотела еще что-то сказать хорошее, но сердитый Саша уже широко шагал в сторону дома, и ей пришлось снять туфли на каблуках и пуститься за ним бегом. Придерживая руками подол платья, она быстро догнала брата, но ее очередь говорить уже прошла.

– Во-первых, коза безмозглая, хорошо, что этот бал был у тебя первым и последним. Во-вторых, я могу тебя, дура, поздравить, что тебя не укокошили бандиты! А, в-третьих, чукча, скажи мне четко, как звучит закон Фарадея.

–– Не обижай чукчу, чукчи и так маленькие и живут в вечной мерзлоте! – пробубнила девушка, защищая больше себя, чем народ Крайнего Севера.

Конечно, остатки бального настроения пропали окончательно, и будущее предстало перед Верой в образе недовольного английского ученого, закон которого ей всё равно не выучить так, как этого хотел ее брат, отвечающий перед родителями за Верин вступительный экзамен по физике.

***

Да, Саша очень сердился и на Веру, и на родителей, которые разрешили сестре пойти после школьного бала на вечеринку выпускников к какому-то Славе, живущему на окраине у черта на куличках. Он чуть морду этому борову не разбил за то, что тот не знал, куда подевалась Верка. Потом Саша оббежал весь город, но догнал сестру только тогда, когда та подходила к дому. О, какую радость он испытал при виде Веры, шагавшей посередине улицы. Она выглядела белой монашкой, спешившей с рассветом на молитву, а главное, что она была живой!

Саша умел скрывать свои чувства от других, как радостные, так и тревожные. Этому его никто не учил, этому он научился сам, научился очень давно, когда его с позором отправили на Алтай, на родину отца. Он любил свою сестру, по-своему, но любил, но ничего уже не поделаешь, ибо та кошмарная ночь, убившая в его сердце радость быть сыном своего отца, навсегда останется между ним и Верой. Он не мог простить себе, что поставил под сомнение невинность Веры, из-за его упрямства в семью пришли несчастья, но виновата была именно его сестра, что она родилась не пацаном, а девчонкой!

Страшные подозрения родителей в испорченности семилетней Веры и их убежденность в виновности сына надломили его характер победителя. В отместку Саша после приезда из деревни домой отравлял жизнь себе, маме и своей сестре. Мама злилась, но проигрывала, а сестра молча сносила его жестокое обращение, но продолжала его боготворить.

Как раздражала юношу эта сестринская покорность! Вера могла часами сидеть закрытой в ванне только потому, что Саша этого хотел, и никогда не ябедничала на него родителям, когда он учил ее уму-разуму, потому что она его жалела!!! Сестра не догадывалась, что эта жалость делала его еще злее, чем он был на самом деле.

Простить отца Саша тоже не смог, даже когда тот извинялся со слезами на глазах. Память оказалась слишком коварной, чтобы позволить юноше прощать обидчика, даже если им был отец, поэтому он часто уходил из семьи к своим друзьям.

Три года назад у Саши был тоже выпускной вечер, но он веселился не со своими одноклассниками, а в доме друга детства, Вовы Коваленко. В этом маленьком домике на окраине Караганды отмечали получение аттестата зрелости его бывшие одноклассники по начальной школе, где он учился до того, как его перевели в престижную школу в центре города.

С Володей Коваленко Саша дружил еще с первого класса, и не только дружил, но и завидовал ему белой завистью. Судьба подарила Володе очень добрую и покладистую маму. О такой маме и о таком уютном деревенском доме, что стоял на окраине города, Саша мог только мечтать.

Своего отца Вова не знал, как и силы отцовского ремня, его воспитывала улица, уличное братство давало ему уверенность в жизни, а у Саши такой защиты не было, поэтому, несмотря на протесты мамы, дружба между Сашей и Володей, сыном одинокой больной женщины, с годами только крепла.

Получив аттестат зрелости и приглашение на учебу в Новосибирский университет, Саша отправился в гости к Вовке, где знакомые ребята отмечали получение аттестата зрелости. Веселье выпускников было в самом разгаре. В тот год распитие алкогольных напитков в здании школы запрещалось, а на квартире, где запреты министра образования не имели силы, спиртное лилось рекой, шампанское сменялось вином, вино – водкой.

Приход Саши был встречен с ликованием! И ему сразу налили штрафной стакан «Кровавой Мэри», после которого он почувствовал себя человеком, свободным от прошлого и будущего, эдаким молодцом-удальцом, но танцевать в кругу подвыпивших выпускниц отказался. Магнитофон крутил песни запрещенной группы «Битлз», и выпускники были очень пьяны, очень веселы и очень счастливы.

Когда Вова позвал его зайти в мамину спальню, Сашу уже начинало клонить ко сну. Ночь приближалась к рассветному часу, в зале играл магнитофон с приставкой, брызгающей светом, а в спальне было темно и по-особому тихо. Свет давала только настольная лампа, что стояла на тумбочке у кровати и освещала кровать, а на кровати – рыжую Любку. Саша знал эту девчонку еще по начальной школе, но тогда она была костлявой хохотушкой, а сейчас она возлежала как барыня. Выпускное платье наполовину открывало высокую грудь девушки, и ее широкие бедра еле помещались на узенькой кровати Володиной мамы. Люба спала, пьяно улыбаясь во сне.

–– Она в отключке, – пошептал на ухо Саше один из парней, которые обступили кровать и с вожделением смотрели на девушку, как на пирог с маком.

–– Сашка, хочешь первый попробовать эту дурочку? Она сегодня так огорчалась, что до сих пор в девственницах ходит. Смотри, как она лыбится… мужика хочет! Хочешь начать свою взрослую жизнь? Займись Любкой, на правах моего друга, – жарко зашептал Саше на ухо Вовка.

Саша пьяно потряс головой и уселся на потертое кресло, которое стояло в углу комнаты у окна, задернутого цветными шторками. Рядом с креслом находился столик, покрытый белоснежной скатеркой, на котором стояла икона с изображением Девы Марии с младенцем на руках. Над иконой возвышалась хрустальная ваза с букетом сирени. Изображенная на иконе Дева Мария равнодушно глядела перед собой, крепко держа младенца у груди. Своим отрешенным видом она показывала безразличие к тому, что происходило в комнате. Это задело Сашу за живое, словно Богородица видела, что собирался сделать с Любкой один из парней, но не хотела вмешиваться.

В какое-то мгновение икона на столе ожила, и Богородица вдруг понимающе подмигнула юноше, намекая на то, что она знает о его желании сделать рыжую Любку своей первой женщиной, но стесняется это делать принародно, или просто он боится опростоволоситься перед другими парнями. Потом Богородица с иконы стала пристально всматриваться в Сашу, словно в его глазах видела что-то очень постыдное, то, что Саша скрывал от других, и это постыдное было связано с его детством. Как это случилось, что он вновь ощутил себя несчастным ребенком, которого истязает родной отец? Воспоминания падающего на его голову окровавленного ремня, полные ужаса глаза сестры и судорожные крики мамы неожиданно стали реальным кошмаром. От этих жутких картин его детства закружилась голова… Нет, только не это…

Саша резко оттолкнул от себя икону, та, падая, столкнула со столика хрустальную вазу, и ваза с грохотом упала на пол, рассыпавшись на мелкие кристаллики. От внезапного шума Любочка очнулась, широко открыла глаза и тупо осмотрелась по сторонам. Увидев над собой пьяные лица бывших одноклассников, она неловко одернула юбку, вскочила на ноги и выбежала из спальни, оставив на кровати свои белые трусики. Ее никто не стал догонять, потому что прежде предстояло разобраться с нарушителем несостоявшегося группового интима.

Как на медведя, парни двинулись на Сашу, а тот, быстро вскочив с кресла, встал в стойку дзюдоиста.

– Ты, сопля в тесте, ты что тут вазами разбрасываешься?! Сам слаб девку трахнуть и корешам кайф сорвал! Мы тебя сейчас убивать будем, чтоб ты по чужим компаниям не шатался! – это было последнее, что слышал Саша, потому что гнев затмил его разум, и он приготовился умереть, убивая.

Только холодная вода, выплеснутая ему в лицо, привела его в чувство. Сначала юноша не понял, что произошло и где он находится. Он какое-то время бессмысленно рассматривал кровь на своих руках, стонущих ребят у него под ногами. Перед ним стоял Володя и поливал на голову холодную воду из алюминиевого ковшика, вытирая полотенцем подтеки крови на лице друга.

За эту «водную процедуру» Саша был благодарен Володе по гроб жизни, потому что он не дал шанс ему озвереть окончательно. Холодная вода вернула разум, и юноша пришел к твердому убеждению, что водка может превращать и хорошего человека в убийцу.

После той вечеринки никакая сила на свете больше не могла заставить Сашу выпить хоть каплю алкоголя. Не пить спиртного стало его жизненным кредо, его персональным решением, а до остальных ему не было дела.

–– Кому надо, пусть теряют разум от этой водки, а я не буду! – так решил для себя юноша на своем выпускном вечере и свое слово держал.

В Новосибирск он приехал с опозданием, и его отправили в Красноярск. Красноярский университет славился на всю страну своими исследованиями в области физики и электромагнетизма. Именно в Красноярске Саше предстояло осуществить свою мечту – стать ученым-физиком, но и в Красноярск он приехал после того, как проведал своих дедушку и бабушку и погулял на их золотой свадьбе.

Его пугала жизнь в незнакомом городе, тем более что мест в общежитии уже не было, а искать съемную квартиру он не стал и вернулся в Караганду, не с мечом и не на мече, а с белым флагом в руках. Посоветовавшись друг с другом, Римма и Володя не стали вмешиваться в дальнейшую судьбу взрослого сына, ибо время его воспитания прошло.

Сашу приняли в Карагандинский политехнический институт без экзаменов, как абитуриента Новосибирской академии, и он по дружбе сдал вступительные экзамены за Володю Коваленко, которому всегда трудно давались математика и физика.

Учились друзья, себя не утруждая, но если Володя вступил «своим» парнем в студенческое братство, то Саша сторонился шумных компаний, он понимал, что потерял шанс стать ученым, и теперь ничего не радовало его в жизни.

Настала пора и сестре получать высшее образование, от этого зависело ее будущее, и то, что она благополучно сбежала с выпускного вечера, Саша мог только одобрить. Как уберечь младшую сестру от зла, он не знал сам, но сейчас был счастлив слушать ее несусветный лепет о законе Фарадея и об электромагнитных полях, ведь, пока она рядом с ним, ничто не угрожало ее безопасности. Саше совсем не хотелось, чтобы Вера взрослела, ему нравились ее девичья наивность, преданность своим идеалам и невероятная доброта.

Вступительные экзамены были сданы, но о зачислении в институт говорить было еще рано. Приемная комиссия дала абитуриентам четыре дня отдыха от экзаменационного стресса. Римма решила, что самый лучший отдых для абитуриента – это активный труд на свежем воздухе. И она отправила дочь в дачное рабство, которое было так знакомо Вере по школьным каникулам.

Дача имела в семье Шевченко священный статус, ибо она исцелила маму от болезни сердца, папе давала возможность восстановить свое душевное равновесие, подорванное на ответственной работе, а Веру эта дача полностью порабощала и физически, и морально. Как часто пробиралась Вера через колючие кусты поспевающей малины, чтобы ягодка за ягодкой наполнить ведерко, подвешенное на веревочке, перекинутой через шею, и для полноты ощущения своего бесправного положения девушка обычно заунывно распевала русские народные песни, как крепостные крестьянки, ибо очень любила петь громко и с чувством, потому что, когда она пела, громко и с чувством, то пела убедительно.

Ценителей народных песен в разгар жаркого рабочего дня не было, да и воры, должно быть, старались обходить стороной эту «поющую» дачу. Иногда Вера доводила себя до слез, чувственно распевая о том, как «извела ее судьбина», не забывая при этом пробовать переспевшую малину на вкус.

Трудно сказать, сколько раз за лето приходилось Вере быть дежурной по даче, проводить ночи под открытым небом, чтобы ни одна капля влаги, сочившейся из дачного крана после поливного дня, не пропала даром, ибо огурцы и помидоры, смородина и малина, со слов мамы, стонали от летней жажды и постоянно просили у нее пить.

Вера любила слушать ночную тишину под перестук капающей воды, она на слух определяла, когда наполнялось ведро, стоящее в яме под краном, чтобы вовремя его перелить в бак, над которым разрослась яблоня с ранетками. В этом и заключалось ее ночное дежурство. Стоя на вахте у бака с водой, девушка имела избыток времени представлять свое будущее счастье.

Каждый раз, когда Вера мечтала о счастье, вглядываясь в звездное небо, счастье ей рисовалось в образе танцующей девушки. Она видела себя вальсирующей, в легчайшем белом платье, и ее волосы, распущенные по плечам, украшала корона из звезд, излучающих лунный свет. И небесные потоки счастья танцевали вместе с ней. В какое-то мгновение Веру охватывало чувство взлета над землей, и вот она уже кружится в туманности Андромеды под звуки вселенского оркестра, играющего вальс Хачатуряна. Почему именно вальс Хачатуряна слышало ее сердце? Потому что в этом вальсе оживало то счастье, познать которое ей предстояло в скором будущем, когда ее закружит в вальсе рыцарь ее сердца.

Вот и в ту ночь, когда настала очередь Веры дежурить у капающего крана, она воображала себя вальсирующей между звездами, и в танцевальном порыве вскинула руки ввысь, и… они оцарапались о ветки яблони, и тут ничего не поделаешь, ведь ночное волшебство очень коротко по времени, но оно существует.

Обычно ночная прохлада к рассвету пробиралась под утепленную одежду, и девушка начинала дрожать и мечтать только об одном – чтобы поскорее взошло солнце, и вместо фантазий на ум приходили уже серьезные размышления о жизни.

***

Вера выбрала профессию детского врача не для того, чтобы продолжить семейную династию врачей, а потому что в старших классах школы ей попалась в руки книга Юрия Германа «Дело, которому ты служишь». Она зачитывалась этой трилогией, забывая об уроках и подготовке к экзаменам. Сначала Вера прочла ее залпом, потом – с расстановкой, и теперь она перечитывала какие-то полюбившиеся главы, училась мыслить как врач и спасать людей ценой своей жизни, как Володя Устименко. Никакая другая книга в те годы не оказала на Веру более мощного, более судьбоносного влияния, чем эта трилогия. События прозаического романа Юрия Германа были понятны, потому что они происходили не в странах Запада или далекой Америке, а в стране, где она родилась и выросла, с которой связывала все свои мечты о будущей честной и достойной жизни. Положительные герои книги упорно трудились, защищали страну от врага, и тем не менее до самого эпилога они несправедливо страдали, их обманывали и подставляли, они мучились, а предатели и отпетые негодяи жили и процветали.

–– Неужели в нашем советском обществе нельзя добиться справедливости? Если это правда, то надо поступать как Устименко – быть самим собой и делать свое дело!

Такой неутешительный вывод сделала Вера, думая о своем предназначении в жизни. Девушка нимало не сомневалась, что она сама принадлежит к стану хороших людей, но не знала, как можно разделить людей на хороших и плохих в реальной жизни, у которой нет автора, открывающего душу персонажей для читателя.

– Можно предположить, что зло и добро в мире тоже подчиняются закону Ломоносова о сохранении энергии. Ведь энергия не исчезает и не появляется извне, но постоянно меняет свое качество. Значит, зло, как негативная энергия, должно в каких-то моментах преобразовываться в добро, в позитивную энергию, и наоборот? Где на земле существует неизменное добро?.. В монастыре?.. Да, конечно, там легче человеку сохранить в себе доброту и быть справедливым к другим, но жить в изоляции, когда в мире происходит столько событий, я бы не хотела… Значит, надо принимать страдания порядочных людей как плату за их желание быть добрыми?.. Если страдания добрых людей неизбежны, то это уже не страдания, а образ жизни… А что делать со злыми людьми, предателями? Мстить им, как граф де Монте Кристо? Но разве месть сделала его счастливее? Нет!.. Что я могу сделать, чтобы в старости не устыдиться своих «бесцельно прожитых лет»? Быть честным человеком, верным партии и народу и бороться со злом?.. Но для этого надо точно знать, где правда, а где ложь, иначе борьба добра со злом бессмысленна… Зачем тратить всю жизнь на борьбу со злом, если в этой борьбе нет начала и конца? Нет, я ошибаюсь, конец злу должен быть… Это смерть?.. Вот быть врачом – это мой единственный шанс быть просто честным человеком и делать свое дело, потому что лечить больного надо независимо от того, добрый он или злой, а лечить детей – это самое благородное дело на свете…

Но на высоте этой прекрасной мысли Вере становилось стыдно. Она уже давно имела на сердце тайную мечту, которая не была благородной, хотя была и очень желанной. Девушка хотела уехать из дома, и уехать очень далеко. Осуществление этой мечты могло произойти только в двух случаях, эти случаи были оговорены мамой и завизированы папиным молчанием. Чтобы уехать из дома насовсем, Вере предлагалось или стать дипломированным специалистом, или выйти замуж.

Первый вариант был ей понятен. Получив диплом, Вера будет обязана отправиться по распределению куда-нибудь на окраину безбрежного Казахстана или, на худой конец, в Китай, но о том, чтобы выйти замуж, Вера задумалась совсем недавно.

Луна застенчиво спряталась за тучку, а звезды засияли ярче, над горизонтом уже угадывался рассвет, значит, ее дежурству подходил конец.

–– А что если не пройду я в институт, не выйду замуж? Значит, быть мне до старости подневольной у мамы и работать няней в ее санатории?.. Нет, тогда лучше выйти замуж, – продолжала Вера ночную дискуссию сама с собой. – Да и кто на меня посмотрит? Плечи узкие, а бедра широкие. В модные узкие джинсы с такими бедрами, как у меня, мне не влезть никогда. Нет, с моей фигурой, круглым лицом и курносым носом нет никакой надежды привлечь внимание приличного жениха, с которым можно было бы поговорить по душам.

Девушка уже давно разочаровалась в своей внешности, и ее собственное отражение в тусклом старом зеркале на дачной стене не оставляло места для иллюзий.

Падающие капли воды безмятежно отсчитывали время. Ночное время приводило думы в логическое завершение, и перед рассветом Вера знала точно, что замуж она выйдет только за того, кому будет навеки верна, а иначе останется «синим чулком». Жаль, что свои мечты о будущем рыцаре она не могла доверить никому на свете, особенно маме.

Вера не любила свою маму. Это было аксиомой, не требующей доказательств. Но почему-то ее сердце всегда разрывалось на части, если мама грустила. Даже если у Веры был повод справедливо обижаться на маму, то все ее обиды тут же проходили, когда та входила в комнату дочери с ведром воды в одной руке и половой тряпкой в другой. Вера не могла допустить, чтобы мама в ее присутствии мыла полы.

–– Мама, давай я сама буду мыть пол!

–– У тебя нет мамы! – обычно отвечала ей Римма, но тряпку после борьбы отдавала, это означало начало их примирения.

Опрокинув очередное полное ведро в бак, девушка привычно погладила ствол яблоньки, с которой она ощущала родство. Вера помнила яблоньку маленькой веточкой, воткнутой в землю, а теперь яблоня превратилась в раскидистое дерево. Как-то по весне папа подрезал пилой ее толстые ветки, чтобы они не загораживали солнце для грядок с клубникой, и тогда Вера дрожала вместе с деревом, то ли от его боли, то ли от его страха стать неузнаваемым.

Впрочем, дрожала девушка и теперь, но больше от предрассветного холода, от которого не спасал даже зимний тулуп. Оставался какой-то час подождать до рассвета, а с рассветом на смену ей встанет папа и отправит Веру спать на узкую дачную койку, где под подушкой ее ждала новая книга.

***

Книги дарили Вере ощущение причастности к жизни всего человечества. Своих книжных героев Вера ревновала к другим читателям, поэтому она не смотрела фильмы, поставленные по сюжетам ее любимых книг, а книги, которые входили в школьную программу, она читала словно из-под палки. Когда на уроке обсуждали произведения классиков, Вера в этих громких диспутах не участвовала. Она очень стеснялась вслух рассуждать о прочитанном, однако ей нравилось, когда чья-то мысль шла вразрез с ее мнением.

Илюша был одним из тех, кого слушался весь класс. К десятому классу он стал довольно упитанным юношей, знающим себе цену. Никто не смеялся над его избыточным весом, над его красными пятнами, выступающими на толстых щеках, потому что в нем чувствовались сила и блистательный ум. «Гений!» – решила про себя Вера, когда в своем сочинении, уместившемся на половине тетрадного листа, Илья сумел сформулировать всё то, что она не смогла бы изложить, исписав всю тетрадку.

На вступительном экзамене в медицинский институт Вера писала сочинение по образцу сочинений Ильи, ее литературного кумира. Вера выбрала вольную тему. «Казахстан. Желтая степь и зыбь ковыля. Высокий полет птицы и резвость молодого коня. Казахстан! Земля вольных ветров и протяжных казахских напевов… Мой Казахстан, мой родной и любимый край!» Простота в изложении помогала девушке в борьбе с грамматическими ошибками. Возможно, краткости ее сочинения на вольную тему способствовало и то, что во время вступительного экзамена по литературе Вера потеряла сознание.

***

Эти ежемесячные муки Вера научилась переносить стойко. Теряя сознание, она уже готовилась переносить ужасные боли внизу живота, которые сопровождались кровянистыми выделениями на нижнем белье. Менструация являлась, со слов мамы, стыдом каждой растущей девочки.

– Тебе должно быть очень стыдно, если кто-нибудь узнает, что у тебя на трусах появилась кровь. Смотри, береги свою честь будущей женщины и стирай запачканные прокладки так, чтобы никто их не видел! – каждый раз говорила мама дочери, когда та корчилась от боли.

Когда месячные пришли в самый первый раз, то Вера внезапно почувствовала себя так плохо, что у нее потемнело в глазах. Ей исполнилось всего десять лет, но она на всю жизнь запомнит предобморочный ужас от того, как тягостно ее покидало сознание. Вера на стены готова была вскарабкаться, она цеплялась за всё, что попадалось под руки, чтобы не пропасть в небытие… Это безумие продолжалось, пока не вмешалась мама.

–– Тебе что, соль под хвост насыпали? Прекрати сейчас же вести себя как невоспитанная кошка. Лежи смирно! Запомни: тебе никто не сможет помочь. Это нормальный процесс, который надо перетерпеть, потому что ты становишься женщиной. Учись терпеть боль тихо!

После этих слов Вера сразу успокоилась и приготовилась к смерти. Она смиренно лежала на спине и училась разумом контролировать свой созревающий организм. Сначала стали проходить тошнота и головокружение. Потом, когда темнота в глазах прояснилась и Вера вновь увидела солнечные блики на стенке, то ее стала терзать беспощадная боль внизу живота. Девочка представляла себя «молодогвардейцем» на допросе и даже радовалась, что ей не доверили никакого государственного секрета. Постепенно боль приобретала волнообразный характер и с каждой новой волной уменьшалась, а через несколько часов Вера чувствовала себя так хорошо, словно она родилась во второй раз…

***

Так вот, во время вступительного экзамена по литературе, который проходил в аудитории, похожей на амфитеатр, Вера вежливо предупредила своих соседей по скамейке, что она скоро упадет в обморок, если они не пропустят ее к выходу. На ее просьбу никто из экзаменующихся не обратил внимания, и Вере пришлось упасть в обморок прямо за партой. Очнулась она в кабинете доцента, и, перетерпев все причитающиеся ей боли своего женского созревания, Вера за оставшиеся полчаса до окончания экзамена дописала сочинение и получила отличную оценку.

***

– Вера, с добрым утром. Я уже встал на дежурство, иди в домик, поспи немного! – прокричал папа, направляясь в туалет, и девушка, забыв все свои мысли, отправилась спать, но спала она недолго, потому что яркие солнечные лучи били по глазам. Вера, проснувшись, не могла залеживаться в постели, потому что ее сердцем овладела тревога за результаты вступительных экзаменов в мединститут.

Увидев гуляющую по даче Веру с книжкой в руках, Римма тут же отправила дочь на сбор ягоды. Пока родители ковыряли лопатами навозную кучу, отделяя коровий перегной от конского, их дочь пробиралась через колючие ряды малины, и на ее шее болталось ведерко для сбора ягод. День обещался быть жарким и скучным.

–– Здравствуйте, вы меня не ждали, а я к вам в гости пришла.

С подобным оптимизмом могли приветствовать дачников или Дедушка Мороз, или тетя Инна, мамина дальняя родственница. С приходом этой спортивной женщины весь распорядок дачного дня нарушился.

Мама кинулась на кухоньку накрывать стол, папа взялся за свежую газету, устроившись на стуле под сиренью, а Вера вылезла из малины, оставив свою романтическую историю о том, как ее встретил рыцарь с благородным сердцем, без счастливого конца., но она рано радовалась, потому что тут же была заслана мамой в кусты красной смородины на помощь тете Инне.

–– Тетя Инна, пойдемте собирать красную смородину, пока мама готовит обед. Только возьмите этот маленький стульчик и то желтенькое ведерочко. Готовы? Теперь надо постараться добраться до тех кустов смородины, что растут у забора, не поломав картофельные стебли, они у мамы под особым контролем. Нам с вами придется прыгать по дощечкам, разложенным по картофельному полю. Честно сказать, урожай красной смородины мог бы быть и похуже.

Последнюю фразу Вера сказала по себя, она не любила собирать красную смородину, но гостям надо помогать, особенно такой гостье, какой была тетя Инна.

Тетя Инна была необычной женщиной, которая слегка ссутулилась из-за своего высокого роста. Ее широкий сарафан свисал до щиколоток и не мог скрыть худобы его хозяйки. Прямые тонкие волосы гостьи находились в свободном парении и чуть прикрывали обгорелые веснушчатые плечи. Вся красота маминой родственницы сконцентрировалась на той шикарной геологической панаме, которая зонтиком покрывала ее голову.

Тетя Инна в прошлом была геологом, она бродила по свету, ища сокровища под землей. Потом она между походами родила двух девочек, которые долгое время находились под присмотром бабушки и дедушки. Когда бабушка умерла, то тетя Инна с семьей осела в Караганде и стала преподавать геологию в политехническом институте.

Веру эта женщина удивляла неправильностью своих жизненных позиций.

***

Первый раз тетя Инна появилась в семье Шевченко несколько лет тому назад, поздним зимним вечером. Вера тогда училась в седьмом классе, и первое, что бросалось ей в глаза, что одета гостья была в демисезонное пальто, когда на дворе мела январская пурга.

Надо сказать, что Римма очень обрадовалась приходу тети Инны, ее очень дальней родственницы. Для гостьи был накрыт на кухне стол, за едой вопросы задавались только Риммой, и к окончанию позднего ужина гостеприимная хозяйка имела полное представление как о самой Инне, так и обо всех членах ее семьи.

Тетя Инна оказалась бедной родственницей, неудачно вышедшей замуж, которая имела неженскую специальность геолога. Римма старалась ее получше накормить и на прощание давала ей тяжеленные сумки с провизией.

Зато Вера пользовалась неизменным гостеприимством своей новой родни, и пользовалась им на всю катушку. Тетя Инна жила в многоэтажном доме, во дворе которого располагалась Верина музыкальная школа. Это соблазняло девочку вместо уроков музыки проведывать тетю Инну и ее дочерей, что было гораздо приятнее, чем мучить себя пением по нотам или игрой гамм на пианино.

Вере частенько приходилось обманывать свою учительницу по специальности, придумывая разнообразные причины своих пропусков и опозданий на урок, ибо к занятиям по музыке она относилась с прохладцей, ведь это обучение игре на фортепиано было нужно только маме и только для того, чтобы лишить Веру свободного времени на всякие глупости.

Музыкального таланта у девочки не было, петь по нотам правильно ей никак не удавалось, а стать успешной пианисткой она сама не хотела, но пойти против воли мамы Вера не решалась, и из года в год обучалась музыке.

Как-то раз учительница по специальности, молодая и добрая, вдруг взбунтовалась. Это случилось, когда на улицах зазвенела первая капель. Не успела Вера произнести до конца замечательное оправдание своего очередного опоздания, как Мила Ивановна разразилась неподдельным гневом.

–– Боже мой, как мне надоели твои приключенческие рассказы, из-за которых ты срываешь наши уроки! Эти сумасшедшие истории отравляют мою жизнь! Неужели так трудно просто извиниться?! Неужели нельзя понять, что ты постоянно заставляешь себя ждать, и это страшно надоедает?! А я исправно терплю твой обман и продолжаю тебе верить! До каких пор ты будешь вести себя так по-хамски со мной?!

Внезапно Вера увидела себя глазами Милы Ивановны, и то, что ей казалось хорошим тоном и успешной изворотливостью, стало выглядеть наглостью и глупой бравадой.

– Мила Ивановна, извините меня. Я опоздала без причины.

Вера не стала рассказывать учительнице, что совсем забыла о времени, пока обедала у тети Инны и из уважения к бедности этой семьи вычерпала из узорной плошки всю подсоленную жидкость с маргарином, которая называлась супом. Однако это никак не оправдывало Веру перед Милой Ивановной.

Увидев себя в таком неприглядном свете, девочка вдруг почувствовала ответственность за свои нехорошие поступки и решила искупить их усердием к урокам по специальности.

Верина усидчивость в игре на пианино сразу разозлила брата. Отстаивая свое право на тишину, он переходил от угроз к активным действиям, но сестра не сдавалась, а вновь тарабанила гаммы, этюды, разучивала произведения знаменитых композиторов. Успех превзошел все ожидания: Вера – единственная ученица из класса Милы Ивановны, которая прошла на областной музыкальный конкурс юных пианистов!

Заключительный конкурс должен был определить, кому из девочек и мальчиков выпадет удача играть на концерте финалистов. Все конкурсанты сидели в большом зале, ожидая своего выхода на сцену, каждый из них систематически вытирал свои музыкальные нервные пальчики шелковистым белым платочком, что со стороны казалось выполнением особого ритуала для посвященных.

Музыкально одаренные ребята с опаской поглядывали друг на друга, выискивая среди своих сверстников возможных конкурентов. Вера понимала случайность своего участия на конкурсе, и, ко всему прочему, она не имела белого носового платочка, а ее пальчики были не тонкими и длинными, а короткими и мягкими, поэтому она чувствовала себя в этой музыкальной компании гадким утенком.

Наконец-то Веру пригласили в академический зал. Ожидая своей очереди, она слушала игру черноволосого маленького мальчишки, который уверенно сидел за роялем и без запинки играл свою концертную программу. С легкостью виртуоза, в темпе горного ручья, он исполнил этюды Черни и невероятно вдохновил Веру. Выйдя на сцену, девочка попробовала сыграть в этом же темпе сначала Баха, потом – Бетховена и, уже играя Шопена, поняла, что провалилась. Последним обязательным произведением ее программы был ноктюрн Кулдуса Кужамьярова. Эта ночная песня казахского композитора должна была стать лебединой песней в ее музыкальной карьере. После своего выступления Вера вернулась в зал ожидания, и ее возвращение было встречено высокомерным равнодушием юных пианистов, ведь после такого исполнения Бетховена и Баха для одаренных конкурсантов она уже не представляла никакого интереса.

«Никому и в голову не пришло мне посочувствовать. Как можно исполнять душевную музыку, когда у ее исполнителей нет чувства сострадания к тем, кто менее талантлив?» – думала Вера, в одиночестве идя в свой музыкальный класс.

Устроившись на подоконнике рядом со стареньким пианино, Вера обреченно рассматривала набухшие почки сирени, но весна уже не радовала. Как можно радоваться, если она подвела свою учительницу и у нее нет белого кружевного платочка пианистки, без которого даже оплакивать свой провал как-то несподручно?

Когда Мила Ивановна влетела в комнату с поднятыми кверху руками, Вера не на шутку испугалась.

– «Бить будет за провал? Прямо в классе?»

– Так, скажи-ка мне на милость, кто играет Баха, словно танцует кадриль?!

– Я, – покорно отвечала Вера.

– А Шопен, в чем провинился бедняга Шопен, что ты играла его прелюдию, как играют только на похоронах?

– Ни в чем, – тихо произнесла девочка и удрученно покачала головой.

– Если бы я не знала, кто такой Бетховен, то я бы подумала, что сонату в твоем исполнении писал пьяный человек, за которым гнались голодные псы!

– Я знаю, и мне стыдно!

– Зато я не знаю, почему ты прошла на областной концерт как моя самая одаренная и перспективная ученица! – глаза Милы Ивановны неожиданно сверкали радостью. – Ноктюрн в твоем исполнении звучал так жалостливо и проникновенно, что покорил сердца всего жюри! Жюри признало в тебе талант!

– Но мне никогда не сыграть этюд Черни так, как играл его худенький мальчик, что выступал передо мной!

– Забудь и Черни, и мальчика. Этот мальчик не прошел, а мы к финалу подготовим вариации на тему Паганини!

С улыбкой до самых ушей проходила Вера в вестибюле мимо ранее своих соперниц. Немногие прошли в финал, а Вера прошла!

Сразу после своего музыкального успеха Вера отправилась в гости к тете Инне, где ей всегда были рады. Ей нравилось быть своей в этой странной семье. Хорошее настроение царило в этой семье всегда, и даже во время осеннего ненастья. В холодильнике почти никогда не было мяса и сливочного масла, зато у дочек тети Инны были настоящие краски и мольберты для рисования. Их замечательные рисунки украшали все стены квартиры, так как они учились в художественной школе при Дворце пионеров, а Вере было стыдно даже брать карандаш в руки в их присутствии.

Выходные платья девочек были перешиты из старой одежды самой тети Инны, зато они брали частные уроки английского языка, а цены за уроки были непомерно дорогими даже для Вериных родителей. Всегда помятый, пьяненький и глупенький муж тети Инны жил сам по себе, как бы отдельно от семьи. Зато добрая тетя Инна ходила со своими девочками в походы, ставила домашние театральные представления и занималась изготовлением бесполезных поделок. Одним словом, эта удивительная семья жила беззаботно и весело, кроме ее молчаливого «короля».

«Королем» был папа тети Инны, он жил в маленьком закутке без окон, в котором еле вмещалась узкая кровать, приставленное к кровати старое кресло, а напротив – маленькая табуретка. Стена, отделяющая спальню от зала, была застеклена, а три другие стены были от пола до потолка заставлены книжными полками. Книги в старинных переплетах стояли в терпеливом ожидании, когда их возьмет в руки хозяин и будет задумчиво перечитывать, страницу за страницей.

Отец тети Инны не участвовал в активной жизни семьи. Как старый король на престоле, сидел он в своем кресле, по-королевски выслушивал своих родных и понимающе кивал в ответ. Седой король без слов, одним чуть заметным кивком, мог одобрить и одним взглядом заставить сгорать от стыда.

Вера никогда в своей жизни не встречалась с человеком, умеющим так умно молчать. Необыкновенные глаза были у отца тети Инны, в них таились знания, недоступные обычным людям. Иногда у девочки возникало чувство, что он, король без короны и королевских реквизитов, может читать ее мысли и сердечные тайны, но не спешит об этом сказать, потому что это не является главным, а то, что является главным, знать Вере было еще не положено. Его спокойная мудрость не отпугивала, а, наоборот, притягивала, и так хотелось раскрыть тайну этого молчаливого мудреца, который и в старости может быть таким величественным.

Девочка нередко замечала, с какой любовью смотрел «король» на свою взрослую дочь, хранящую в семье уют и маломальский достаток, и с какой заботой приглядывал он за своими веселыми внучками, совсем не похожими на своего деда. Иногда Вера замечала в его глазах безграничную печаль и пыталась развеселить «его королевское величество» своими историями из школьной жизни, а за это ей разрешалось брать домой очень редкие книги. Однажды, когда Вера пришла за очередной книгой, «король книжной спальни» задал ей странный вопрос:

– Скажи-ка мне, Верочка, а кто создал землю и небо?

– Земля – это планета, как остывшая звезда … а небо – это атмосфера… которую никто и не создавал, наверное.

– А как появились звезды?

– Мы это еще не проходили. Что звезды могут остывать и падать, это я знаю, но откуда они появились на небе, я, честное пионерское, не знаю.

Тут Вере стало стыдно. Она сидела на табуретке и от неловкости прикусила нижнюю губу. «Книжный король» не стал на нее сердиться, а открыл лежащую у него на коленях толстую книгу и стал читать девочке слова, которые казались ей пришедшими из другого мира.

«В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош…»

В этот момент Вере показалось, что в темную спальню вошел необычный свет, открывающий тайну тайн всего мира. Об этой тайне еще никто не знает, и ей одной выпала честь быть в нее посвященной.

– Папа, Вере уже пора домой, Римма Иосифовна будет очень волноваться, – прервала тетя Инна волшебную Верину прогулку по чудесному божественному саду в образе прекрасной Евы. В книге не было написано, что Ева была красивой женщиной, – Вера это знала сама. Увидев тревогу и недовольство в глазах тети Инны, девочка поняла, что задержалась, и поспешила домой. Так закончился этот один из самых интригующих разговоров Веры с удивительным человеком, отцом тети Инны.

Жалко, что его давно нет в живых. Из всей семьи Шевченко только Вера пришла на его похороны. Этот день ее родители провели на даче, так как был поливной день, и они так и не узнали, какого замечательного человека в тот день предавали земле. Потом на уроках биологии Вера изучала научную теорию о происхождении жизни на планете, и неприятное чувство разочарования вошло в ее сердце, словно Вера кого-то обманула.

***

Но теперь школа и все ее постулаты остались в прошлом, а тетя Инна по-прежнему ходила в гости и по-прежнему удивляла Веру своей неподдельной, какой-то детской непосредственностью.

Когда красная смородина для тети Инны была собрана, когда, отобедав, гостья ушла, прогибаясь под тяжестью дачного урожая, Вере взгрустнулось. Ей очень хотелось задать этой удивительной женщине, дочери мудрейшего короля, один щекотливый вопрос, который мучил ее уже давно. Девушка хотела спросить гостью, какой национальности была Ева из той божественной истории, которую знал ее папа, но спросить почему-то постеснялась.

Спросить у человека его национальность считалось неприличным. К национальному вопросу в Вериной семье относились очень деликатно, и девочке не разрешалось интересоваться национальной принадлежностью кого бы то ни было.

– Чтобы я от тебя никогда не слышала обращения к людям: «казах», «немец», «русский», «еврей». У каждого человека есть данное ему от рождения имя. Будь добра, называй людей по их именам, – строго предупредила дочь Римма еще в детстве. Этого предупреждения оказалось достаточно, чтобы Вера всегда старалась запомнить имена тех, с кем она знакомилась.

Национальный вопрос для Веры открывался в народных танцах, которым она обучилась еще в детском саду. Когда же пришло время получать паспорт, то «национальный вопрос» застал ее врасплох. Оказывается, она была вовсе не русская.

– Мама, ты что, полячка? – искренне удивилась Вера, впервые в жизни читая свое собственное свидетельство о рождении.

– Да, и что? – излишне строго ответила мама, словно дочь уличила ее в каком-то ужасном преступлении.

– Мама, это даже невероятно интересно – быть дочкой полячки! – попыталась разрядить обстановку Вера.

– Не полячки, а польки! А твой папа – украинец, – поправила мама дочь и ушла на кухню с гордо поднятой головой.

– Пронесло! – вздохнула девочка, а тут к ней подошел брат, чтобы предупредить сестру о сложности этого выбора.

– Вера, я хочу, чтобы у тебя не было проблем в будущем. Быть полькой или украинкой неплохо, но твой родной язык – русский. Думай башкой! Понятно?

Вера подумала и записала себя украинкой, только потому, что ей самой очень нравилось быть украинкой и танцевать украинские танцы.

За день перед тем, как будут вывешены списки поступивших в медицинский институт, отмечался день рождения главы семейства. С утра Римма готовилась к приему гостей, держа дочь на подхвате, а после обеда она отправила ее на рынок за цветами с Сашиным другом Вовой Коваленко, которого Вера с детства стеснялась, но перечить маме было бесполезно. Для девушки друг брата был пижоном, который говорил так много, что сам забывал, с чего начинал разговор. В его поведении было что-то неестественное, а к ней он относился фамильярно, хотя Вера не была придворной дамой и не нуждалась в особом галантном обращении. Когда подошел автобус, она в него забежала первой, оставив Володю одного стоять на остановке, и уселась на заднее сиденье. Девушка была довольна собой, так как считала, что освободила друга брата от общения с ней.

Вера не любила быть кому-нибудь в тягость. Впрочем, как только автобус тронулся с места, она тут же забыла о Сашином друге и не увидела на его длинном худом лице появившегося досадного недовольства.

Папин юбилей прошел замечательно, а на следующий день Вера отправилась в институт, где в вестибюле были вывешены списки студентов, поступивших на первый курс. В этом списке Вера нашла и свое имя, ее мечта начала сбываться!

Скоро, скоро она уедет из дома!

– Отдать тебе любовь?

От удивления Шурик забыл все неудобства езды в кузове грузовика ГАЗ-51, который исправно возил будущих врачей на совхозные поля для сбора картофеля. Ребят набилось в дощатый кузов совхозного грузовика – как селедок в пузатую бочку, и мотор этой разбитой колымаги то надрывно гудел, взбираясь на пригорки, то весело посвистывал, скатываясь под горку, а то противно взвизгивал, пропуская коров на водопой.

Ехать в кузове грузовика было весело. Первокурсников раскачивало из стороны в сторону, как при сильном шторме, но недовольных не было. Кто-то сидел на лавках, сколоченных из досок, кто-то – у кого-то на коленях, а счастливчики стояли за кабиной грузовика, чтобы почувствовать дух перемен. Хотя перевозить студентов в кузове грузовика не полагалось, но за исполнение правил безопасности отвечал руководитель студенческого отряда, поэтому шофер не переживал. Если из кузова вывалится какой-нибудь студентик на дорогу, то так тому и быть.

Юноши и девушки с весельем принимали романтику новой студенческой жизни, незаметно присматривались друг к другу. Сельскохозяйственная практика воспринималась счастливчиками, поступившими в медицинский вуз, как поездка на курорт, где езда по проселочным дорогам совхоза на грузовике являлась одной из обязательных курортных процедур.

– Отдай! – после короткой паузы утвердительно ответил Шурик Петров девушке, которая предлагала ему любовь по дороге на картофельное поле. Было видно, что он пребывал в некотором замешательстве, ибо в его ответе слышался двойной смысл: один – отстань, дура, и без твоей любви тошно, а второй – продолжай-продолжай, посмотрим, что из этого выйдет.

– Она в грязи… – еле слышно проговорила Вера, и ее непослушный язык сам дивился смелости своей хозяйки.

Теперь пауза затянулась.

Шурик не знал, что отвечать ему дальше и стоило ли вообще реагировать на эту сумасшедшую абитуриентку в куртке монтажника. С первых дней сельхозпрактики Шурик получил звание «хам номер три», но никак не звание «Дон Жуан, номер первый». Парень оглянулся по сторонам, опасаясь подвоха, но всё студенческое братство одержимо пело, глотая дорожную пыль: «Наш адрес не дом и не улица! Наш адрес – Советский Союз…». Вдохновленные раздольем совхозных угодий, студенты не обращали никакого внимания ни на Шурика, ни на его соседку в белом платочке, подвязанном под подбородком.

Перегруженный пассажирами грузовик лениво пылил по полевым дорогам совхоза «Карагандинский». Картофельные поля, перерезанные прямыми линиями арыков и высокими рядами стройных тополей, казалось, не имели ни конца, ни края.

Бывают в жизни такие ситуации, которые ставят в тупик и таких крутых парней, каким считал себя Шурик. Вера этого не знала, ее чуть раскосые глаза, в которых отражались небо, мелькающая зелень и растерянность самого юноши, вдруг вспыхнули задорной радостью, и она уже без стеснения и страха быть неправильно понятой прочитала стихотворение Роберта Рождественского.

– Шевченко, как комсомолка, ты не можешь отказать в помощи своей сокурснице. Комсомолец обязан помогать товарищу в беде. Без твоей помощи Лене Литвиненко не сдать эту сессию!.. Договорились?.. Ну и хорошо!

Отказать куратору группы Вера не могла, и ей ничего не оставалась, как стать доброй против ее воли.

Лена Литвиненко обладала той броской красотой, которой хотелось любоваться бесконечно, не увлечься ее привлекательной внешностью мог только пень, у которого отсутствует мужское сердце. Черты лица Лены, как и ее спортивная фигура, обладали геометрическим совершенством. Густые русые локоны свободно падали на сильные девичьи плечи, создавая образ прекрасной Златовласки, желто-зеленые глаза которой насмешливо поглядывали вокруг себя и, казалось, вот-вот замяукают.

Весь первый курс Вера остерегалась близкого общения с Леной, обладающей отменным остроумием. Она не стеснялась высмеять в человеке то, что другие старались не замечать, но на нее никто не обижался – слишком красивой была шутница. Вера остерегалась ее острого язычка и чувствовала себя страшно неловко, когда при ней обижали хороших людей, но осудить Лену не имела права, так как она сама даром острословия не обладала.

Вышло так, что Веру обязывали проявить доброту, с проявлением которой она боролась почти каждый день, ибо при отсутствии доброты в силу вступало чувство долга.

Со следующего дня Лена Литвиненко при поддержке куратора группы уверенно вошла в круг Вериных друзей.

Семья Литвиненко проживала в Дальнем парке, в пригородном поселке.

В настоящее время от этого поселка не найдешь и следа. На месте, где когда-то стояли дома, магазины и большая трехэтажная больница, теперь растет ковыль, дикие утки обживают маленькие озера, возникшие над просевшей землей, из недр которой был выбран каменный уголь, но во времена Вериной учебы в институте этот городок жил себе да поживал, весело и достойно.

Мама Лены, тетя Пана, высокая и худощавая женщина, тепло приветствовала дружбу своей дочери с Верой и ее подругой Ириной. Тетя Пана пекла для девушек вкуснейшие пироги, то с капустой, то с картошкой, варила отменные наваристые борщи и всегда была рада их приходу. Особая доброта Лениной мамы и спокойный характер притягивали к ней людей, и каждого она могла утешить, за каждого порадоваться, а иногда просто выслушать. Обычно тетя Пана выходила из дома редко, она любила проводить свое время на кухоньке, где против печки стояла ее узкая кровать, на которой в зимнее время постоянно пыхтел большой металлический чайник. По мнению Веры, это было самое спокойное место в мире, надежно спрятанное от всех невзгод и бед.

Дом тети Паны сверкал чистотой и порядком, а постели в спальных комнатах были заправлены с мастерством золотошвейки. О таком уютном доме Вера могла только мечтать, поэтому она любила навещать Лену Литвиненко.

Со временем к красивой внешности подруги Вера привыкла. Оказалось, что ради этой красоты несчастная спала на бигуди всю ночь, а по утрам целый час трудилась над своей внешностью перед зеркалом. Опекунство над Леной постепенно перешло в дружбу с ней, которую Вера и Лена не афишировали, ведь у каждой из них были свои подруги: у Веры – Ирина Борисова, в которой романтика прекрасно сочеталась с расчетливостью, а у Лены – Света Хан, умевшая шить, готовить и создавать домашний уют, где бы она ни находилась.

Как-то раз после сытного ужина тетя Пана неожиданно отозвала Веру в закуток и обратилась с мольбой: «Верочка, я прошу тебя, помоги моей доченьке доучиться в институте. Ей трудно дается учеба, я это вижу и переживаю, но знаю, что ты добрая девочка и поможешь Леночке получить диплом врача».

Вера пообещала и к своему обещанию относилась очень серьезно, и Лена стала успешно сдавать один экзамен за другим.

В гостях у тети Паны, как нигде, Вера любила поесть. Она не боялась поправиться, ибо быть «в теле» для нее привычно и комфортно. Да и одевалась она во все широкое и просторное, чтобы не портить себе аппетит мыслью о том, что после ужина юбка не сойдется на талии.

Случилось, что Вера полюбила тетю Пану, как свою родную тетю, и восхищалась ее заботливой любовью к дочери, которой сама не имела. От Лены она узнала, что во время поступления в институт тетю Пану прооперировали по поводу рака желудка, а перед операцией она ходила в церковь и просила у Бога дать ей пять лет жизни, чтобы помочь дочери получить высшее образование и выбиться в люди.

Операция прошла успешно, а зажженные церковные свечи догорели без следа. Теперь тетя Пана радовалась жизни и баловала гостей дочери пирогами да булочками.

Такие отношения людей с Богом нравились Вере только потому, что в них оставалось место для чуда, ведь в реальной жизни болезнь побеждается действиями грамотного врача в совокупности с желанием больного выздороветь.

– Тетя Пана наивно думает, что в церквушке старенький Бог с вековой облачной бородой слушает молитвы верующих людей через мифический стетоскоп. Вполне вероятно, что сила богов, о которой говорили древние греки, с веками порядком исчерпалась, и творить на земле чудеса теперь предстояло самому человеку, потому что если бы это было не так, то народ во врачах и не нуждался бы. Что ни говори, а религия остается «опиумом для народа» и в наши дни! Вовремя сделанная операция сохранила жизнь тете Пане, а не горение церковных свечей… И как это не поймут люди? Богу шепчут просьбы об излечении, покупают свечки, а потом по врачам бегают!

Честно говоря, Вере очень хотелось, чтобы выздоровление тети Паны было именно чудом, но ее разум каждый раз выбирал обратное.

– Бог не мог сотворить Землю и всё, что на ней, за шесть дней! Это сказка, в которую может поверить только необразованный человек!

Конечно, Вера очень радовалась успехам в учебе своей подопечной, но огорчалось за сокурсника Ларика, которого совершенно не интересовала медицина.

– Ларик, ты должен уйти из медицинского института!

Так категорично заявила Вера, открыв очередное комсомольское собрание в группе. Она стояла в накрахмаленном белом халате с белым колпаком на голове, и сердце в ее груди билось, как перед прыжком с трамплина.

– Ты, Ларик, совершенно не готовишься к занятиям, пропускаешь лекции, не пишешь конспекты. Я думаю, ты учишься не потому, что хочешь стать врачом, а потому что этого хочет твой папа. Профессия врача – это не лазейка, чтобы получить высшее образование, это – суть жизни человека, решившего посвятить себя медицине. Безграмотных врачей не бывает, потому что они становятся потенциальными убийцами в белых халатах. Как ты думаешь давать клятву Гиппократа, если твои знания по биохимии, анатомии и латинскому языку равны нулю? Мне стыдно учиться с тобой на одном курсе и в одной группе!.. Я ставлю перед комсомольским собранием вопрос об исключении Лаврентия из института!

Вера закончила свою обвинительную речь и оглянулась по сторонам. Вся группа была на ее стороне, кроме Юры, который явно скучал, сочувственно поглядывая на своего друга.

– Ларик, у тебя есть талант музыканта! Твое будущее в твоих руках! Ну зачем тебе учиться на врача, если ты одаренный гитарист и певец? – попыталась смягчить свое выступление Вера и удивилась, когда обвиняемый ни с того ни сего воспользовался правом защиты собственного достоинства:

– Вера, опомнись! Ты начиталась книг и теперь хочешь приструнить каждого, кто не принял твои идеалы? Хотя что тут говорить, ты сама-то в жизни что видела, чтобы стоять, как прокурор на суде? Разве тебя в детстве не учили тому, что нельзя судить человека, не зная, что у него за душой? А мы с тобой на брудершафт шампанское не пили, и откуда тебе знать, как я на гитаре играю, ведь для тебя я лично не играл и пока не собираюсь. Да, я не герой твоих книжных романов, но в любом случае нельзя набрасываться на человека без предупреждения.

– Да, ты прав, нельзя, – согласила Вера, ее щеки пылали. – Мой жизненный опыт гораздо больше, чем ты думаешь, ведь в книгах собраны истории людей разных времен в разных жизненных ситуациях. А я сужу не тебя как человека, а то, как ты учишься, чтобы стать врачом, моим коллегой. Конечно, я могу быть равнодушной к тому, как ты сам губишь свою судьбу, но профессия врача – это даже не твоя судьба, а это судьба больного. Мы комсомольцы и должны быть честными друг с другом!

Решение комсомольцев группы было одобрено на заседании комсомольского актива педиатрического факультета, и бедного музыканта Ларика Ким исключили из института.

***

Второй курс был успешно завершен, и осенью Веру вместе с ее новыми студенческими подругами отправили на работу в самый дальний совхоз Карагандинской области. Особой романтики в этом труде Вера уже не находила, ведь исчезли все надежды снова увидеть Шурика на картофельном поле с мешком за плечами. Вериными соседками по комнате были ее подруги: Сауле, Лена Литвиненко и Света Хан. Ирина Борисова на сельхозработы не ездила по причине своего хронического бронхита.

Вера тоже могла бы остаться дома под предлогом ухода за больной мамой, но она знала, что в уходе мама не нуждалась, а липовая справка о ее болезни порочила бы Верино честное имя.

Весь месяц полевых работ Вера училась материться и пить водку. Однако, чтобы научиться пить водку, ее нужно было сначала купить, но покупать напитки с алкоголем приличным студенткам медицинского института не полагалось. Поэтому всю неделю дружная Верина компания репетировала субботний поход в магазин за бутылкой водки.

По разработанному девушками плану в магазине Вере надлежало закашляться, а красивой Лене – ей посочувствовать, а потом всё должно было произойти само собой: стоя перед прилавком, Сауле предлагает кашляющей Вере сделать водочный компресс на горло, а Света Хан покупает для этого бутылку водки. Несмотря на классную задумку, осуществить этот план оказалось не так-то легко.

В субботу после окончания полевых работ подруги смело вошли в совхозный магазин. У прилавка со стеклянной витриной скучали в очереди местные жители. Вместо того чтобы покашлять в платочек и скривиться от боли в горле, Вера неожиданно для себя и для всех присутствующих в магазине начала хихикать, закрывая ладонью рот.

От Вериного хихиканья Лена пришла в замешательство, потому что она не могла выразить сочувствие хихикающей подруге, и подтолкнула ее локтем в бок, потом стала угрожающе вращать глазами, чем еще больше смешила Веру.

Операция по покупке водки явно проваливалась.

После того как Лена, как бы случайно, наступила каблуком на Верины кеды, их обладательницу уже крутило от смеха: лицо покраснело, щеки надулись, глаза сузились; и теперь хихикающая девушка стала напоминать плачущего китайца. Прошло еще несколько минут, и вместе с Верой засмеялась и Лена.

Между тем очередь продвигалась к кассе, и вскоре девушки оказались перед продавщицей. Спасать положение вызвалась Сауле, и она со знанием дела произнесла заранее выученную фразу, и сделала это очень убедительно, так как говорила громко и внятно:

– Вера, ты простудилась, и тебе необходимо сделать компресс на горло!

Чтобы все присутствующие покупатели увидели, кому в действительности нужен компресс, Сауле торжественно выставила свой указательный палец в сторону Веры, у которой уже дыхание перехватывало от икоты, вызванной сдерживанием приступов смеха. Когда Сауле поняла, что в сказанной ей фразе было пропущено самое главное слово, то не растерялась, а с достоинством комсомольского предводителя перевела свой указательный палец с Веры на темно-зеленые бутылки, которые солдатиками выстроились на витрине за спиной у продавщицы.

– Водка – это важный элемент для компресса при простуде! К тому же водочный компресс хорошо помогает при высокой температуре! – уточнила она докторским тоном и вызывающим взглядом обвела всех присутствующих в магазине покупателей, словно те сомневались в целебности этого народного средства.

Настала очередь выхода на сцену Светы Хан. Прислонившись к прилавку, девушка неожиданно поняла, что напрочь забыла свою речь, и уставилась на продавщицу с такой надеждой в глазах, словно та была явлением с неба. От наступившего молчания пожилая женщина за прилавком стала быстро терять терпение и нервничать. Ситуацию опять спасла Сауле.

– Ханша, – обратилась она к Свете покровительственным тоном, – тебе нужна одна бутылка водки. Скорей плати за водку, и пойдем делать Шевче компресс на горло. («Шевче» и «Ханша» были производными от фамилий Шевченко и Хан.)

В тот вечер Света приготовила из морковки, картошки и помидоров отменные салаты, накрыла стол на четверых, и девушки весело распили купленную ими бутылку вожделенной водки. На вечерние танцы они отправились вчетвером, но в клуб вошли трое – Вера не смогла подняться на крыльцо совхозного клуба из-за внезапной слабости и тошноты. Ее рассудок помутнел, и всю обратную дорогу в барак водка вперемешку с салатом рвалась наружу.

В комнате опьяневшая девушка пришла к выводу, что мама права, а водка – отрава. Чувство собственной вины не давало Вере отключиться в пьяном виде, поэтому, собрав резервный запас силы воли в кулак, она поставила рядом с кроватью два ведра: одно с питьевой водой, а другое для промывных вод. В течение часа занималась она самореанимацией, промывая желудок несчетное количество раз, пока сон ее не сморил с полотенцем в руке. Так некрасиво закончилась эта история с водкой.

Если эксперимент с покупкой водки закончился провалом, то с произношением матерных слов у Веры дело не шло, потому что ее язык напрочь отказывался сквернословить. За ликвидацию этого пробела в ее воспитании взялась вся дружная компания под предводительством Сауле. Конечно, Вера очень старалась не подвести своих подруг, она честно пыталась выдавить из себя хотя бы одно проклятое слово, но только после недели упорного труда Вера вымолвила:

– Б… л!..

Две буквы – это еще не мат! Вера не сдавалась и усердно репетировала, и вскоре она могла произнести плохое слово, но только про себя. Прогресс наступил через неделю, когда девушка сама услышала то матершинное слово, которое произнесли ее уста, а уши от стыда тут же завяли.

Как только это слово было произнесено, подругам стало уже не до Веры, ведь теперь она ничем не отличалась от других. Почувствовав себя обманутой и оскверненной, девушка не обрадовалась этой победе, а приобщила ее к своему отрицательному жизненному опыту.

По приезде домой Вера продемонстрировала маме свое умение высказываться по-совхозному, удивляясь своей дерзости:

– Мама, ну что ты от меня хочешь? Откуда я знаю, куда ты их положила, свои шпильки?! Или мне родить эти шпильки?

Кляц!!! Звонкая оплеуха живо отрезвила Веру. Словно вороны, вылетели из ее головы все плохие слова и пикантные фразы, которые она заучивала весь трудовой семестр.

Неприличный жаргон дочери насторожил Римму, и она решила сделать ход конем, с которым был не согласен Володя.

– Что ты опять выдумала? – воспротивился он, услышав планы жены. – Римма, нам что, денег не хватает? Зачем отправлять дочь на заработки?! Вера и так получает повышенную стипендию!.. Запомни: Вера пойдет работать только через мой труп!

– Володя, дело не в деньгах, но и они тоже на дороге не валяются. Вера учится без особых усилий, и у нее появилось время для глупостей. Она пойдет работать ночной медсестрой ко мне в санаторий. Володя, ты ведь знаешь, насколько велико влияние улицы на домашних детей! Сколько преступлений можно предотвратить, если родители вовремя принимают меры! Это я увидела, когда работала в комиссии по делам несовершеннолетних преступников. Детей губит не недостаток доброты к ним их родителей, а наличие у ребенка свободного времени! А свободное время ведет его к распутству! Труд облагораживает всех без исключения! Поэтому пойди выкрути белье, что лежит в ванне, и помоги мне его развесить.

Из своей комнаты Вера слышала весь этот разговор между родителями. Она уже давно представляла себя медсестрой в белом халате, раздающей лекарства и ставящей детям уколы, хотя очень боялась делать уколы.

Ставить уколы становилось ее ночным кошмаром, и девушка отчаянно протыкала свою подушку иглами, и каждый раз делала это варварское дело всё неувереннее и неувереннее.

Страх перед уколами прошел, когда заболела мама и ей прописали внутримышечное введение антибиотиков. Под маминым руководством она быстро научилась технике укола и соблюдения гигиены.

– Я готова работать! – сказала Вера родителям, которые втихомолку обсуждали ее будущее.

Сотрудники санатория не приняли дочь главного врача с распростертыми объятиями, но Вера не нуждалась в любви коллег, она нуждалась в том, чтобы делать свою сестринскую работу правильно.

Как умудриться ничего не перепутать ночной медсестре, когда в ее обязанности входило несметное число задач? Вера так старалась соблюсти все правила и инструкции, что ее чрезмерное усердие со стороны смахивало на тупую угодливость, и, как правило, в ее смену всегда что-то происходило плохое, за что приходилось отчитываться перед главным врачом.

Веру очень удивило то неподдельное уважение, с которым сотрудники обращались к ее маме. Казалось, что персонал детского санатория остро нуждался в одобрении главного врача, и вскоре и она сама стала в этом одобрении нуждаться.

Прошло полгода, а Вера шла на работу как на очередную пытку: ее просто изводили выздоравливающие дети, они не спали до полуночи, постоянно просились в туалет, а на койках кувыркались, как циркачи. Покой в отделении наступал только тогда, когда Вера рассказывала истории, но одни истории заканчивались, а дети требовали новых! Поэтому девушка не успевала сделать все свои медсестринские поручения, и на нее постоянно жаловались на утренних пятиминутках дневные сестры.

Однажды, после такой пятиминутки, где Веру отчитывали за то, что крашеные кубики после проведенной в ее смену дезинфекции с применением раствора хлорки приобрели одинаковый серый окрас, главный врач приказала в наказание прочитать всему коллективу санатория лекцию по атеизму. Вера согласила охотно, довольная доверием мамы. Через неделю весь больничный персонал со вниманием слушал выступление дочери Риммы Иосифовны.

К тому времени Вера уже достаточно много знала о Боге. Конечно, она в него не верила. Совсем недавно она смеялась над увиденной по телевизору комедией, где Бог был показан старым дедом на облаках, который лепил из глины человека, и ему помогали два веселых ангела. Вера не понимала, как можно верующим людям быть такими наивными, чтобы верить небылицам. В медицинском институте тоже учился один верующий глупец, и его было жалко.

Основа лекции по атеизму была взята из конспекта, но Вера перед своими коллегами говорила не по написанному, а по памяти, и не скучные цитаты Ленина и Маркса, а истории из жизни Христа, о Пасхе и Рождестве. С энтузиазмом очевидца говорила она о предательстве Иуды и распятии Христа, еврея из Назарета. Особенно удалось Вере описать радость учеников Христа, когда они увидели своего учителя воскресшим. Это был не тот мифический бог греков, это был человек Иисус Христос, который воскрес из мертвых. Христу приписывали чудеса, чтобы легенда о нем жила.

После лекции, когда весь персонал санатория разошелся по своим рабочим местам, к Вере подошли три медсестры.

– Спасибо за лекцию, Вера Владимировна. Если мы до сегодняшнего дня не верили, то теперь поверили. Будем с нетерпением ждать продолжения.

Вечером того же дня, придя с работы, Римма сказала дочери, что теперь персонал санатория перестал сомневаться в том, что она поступила в институт благодаря собственному уму и знаниям.

После такого атеистического успеха отношение к Вере на работе изменилось в корне, ее признали своей в дружной команде медсестер.

Как-то раз девушку срочно вызвали в кабинет главного врача. Это было время летних каникул, когда Вера работала за старшую медсестру отделения. В кабинете за начальственным столом сидела мама, и она не улыбалась.

– Так, Вера Владимировна, я настаиваю, чтобы вы обратили больше внимания на Павлика, он плачет, когда расстается с родителями после свидания.

Вере очень хотелось оправдаться, что мамы на то и мамы, чтобы по ним плакали дети, но прикусила язык. Всю последующую неделю она занимала играми выздоравливающего Павлика, и после очередного родительского свидания мальчик, быстро попрощавшись с мамой, с радостью побежал в группу, чем очень огорчил его маму.

Со временем Вера научилась хорошо выполнять всевозможные медицинские процедуры, но дети долгое время доводили ее до белого каления своим непослушанием, пока она не перестала смотреть на них, как на маленьких монстров, а поняла, что больные ребятишки в ее отделении сами нуждаются в любви. С этого момента Вера перестала их бояться, а научилась быть доброй, но строгой.

Как-то раз ночью во время дежурства, когда в детской спальне стояла мертвая тишина, к Вере на пост пожаловали дежурные медсестры из других отделений. Одна из них обратилась к Вере с просьбой:

– Вера Владимировна, сегодня вечером на кухне дежурит Надежда Генриховна. Она верующая. Побеседуйте с ней, хотя Надежда о своей вере много не говорит, но переубедить ее никому еще не удавалось. Может быть, вы попробуете?

Вера уже слышала от мамы, что Надежда Генриховна верит в Бога, что она держит свою дочь под замком и даже бьет, если та выходит на улицу без головного убора. Из-за фанатичной веры от поварихи ушел муж, очень хороший человек, а в доме у Надежды Генриховны бедность и нет телевизора, потому что верующим смотреть телевизор не положено.

Лично познакомиться с верующим человеком и открыто поговорить с ним о его религиозных предубеждениях девушке хотелось давно. Вера была уверена, что все верующие, в соответствии с законом Дарвина, постепенно вымрут за ненадобностью, если их вовремя не занесут в Красную книгу.

«Пусть на свете останутся хоть единицы верующих христиан, потому что без них мир станет чересчур прагматичным», – нередко думала она с печалью.

Как ни странно, переубедить Надежду Генриховну представлялось Вере делом нетрудным. Повариха ко всем санаторским работникам относилась с одинаковым радушием и могла утешить кого-то одним добрым словом, а кого-то – чайком с булочкой. Вера и сама не раз пользовалась таким «булочным» утешением. Надежда Генриховна была не похожа на другую верующую, которую Вера встречала, когда ей было всего лет десять. Этой верующей была Роза Львовна.

***

Роза Львовна работала заведующей детским садиком, где врачом после болезни подрабатывала Верина мама. Саму Розу Львовну Вера помнила смутно, но последнюю встречу с ней запомнила на всю жизнь. Обычно эта женщина носила яркую одежду и громко смеялась, и ее огненно-красные волосы были видны издалека. Роза Львовна хорошо пела и участвовала в художественной самодеятельности, но потом случилась беда. Вера узнала от мамы, что сына Розы Львовны посадили в тюрьму за разбой, а потом он умер в заключении, не выходя на свободу. В одночасье веселая жизнерадостная женщина превратилась в старуху, бросила работу и пошла в церковь.

Вера не понимала этого поступка взрослой женщины. Бог не помог Розе Львовне спасти сына и сохранить его жизнь, зачем же она теперь ходит в церковь? Ведь ничто на свете не вернет ей сына живым?

Как-то раз, когда Вера с мамой стояли на автобусной остановке, к ним подошла Роза Львовна, в платочке на голове и в длинной черной юбке до щиколоток. Сначала женщина посмотрела на Веру, будто та совершила что-то ужасное, а потом стала шептать маме в ухо, так шипит змея, прежде чем напасть на жертву:

– Надо молиться! Надо молиться днем и ночью! За наши грехи страдают наши дети. В аду будут все, кто не придет в церковь, а кто не раскается в грехах, тот будет гореть в геенне огненной! Надо покаяться, пока не поздно… Римма Иосифовна, я всегда очень вас уважала. Вы должны пойти к батюшке Тихону и исповедоваться в грехах… Или вы думаете, что вам удастся избежать суда?

От таких жутких пророчеств Вере стало совсем не по себе, и она даже испугалась, что эта сумасшедшая старуха утащит маму в ад, и прямо сейчас, не дожидаясь прихода дачного автобуса.

***

На кухне у верующей Надежды Генриховны было мирно и тепло, пахло рисовой кашей, и Вера растерялась. Она не знала, как начать свою беседу, ведь Надежда Генриховна никого не запугивала ни адом, ни человеческими грехами, а спокойно мыла посуду, скоблила большие санаторские сковородки, что-то напевая себе под нос, но коллеги не дали Вере улизнуть от обещанного диспута на религиозную тему.

– Надежда Генриховна, как вы думаете, человек произошел от Адама? – задала она первый провокационный вопрос.

– Да, это сказал Бог в Библии. Я рада тому, что вы, Вера Владимировна, тоже читаете Библию, – ответила добродушно женщина.

Этот ответ очень обрадовал девушку.

– Нет, Библию я не читала, но исследования ученых доказали, что человек произошел от обезьяны в процессе эволюции!

Тут Надежда Генриховна повернулась к дочери главного врача с выражением искреннего удивления на лице.

– От обезьяны?.. Вера Владимировна, вам самой от кого хотелось бы родиться? От шимпанзе или как потомок Адама и Евы, первых людей, сотворенных Богом? – задала она встречный вопрос.

– Это совсем не научный подход к религии. Я изучала труды Ленина и Маркса, чьи коммунистические идеи открыли каждому человеку путь к свободе и утвердили равенство между людьми. Разве вы не чувствуете себя обманутой, веря тому, кто оставил людей в нищете и страхе на земле, а сам взошел на небеса и привольно обитает там? Разве вам не интересно жить в ногу со временем, смотреть современные фильмы, читать замечательные книги? Что дает вам ваша вера?

– Вера Владимировна, вы знаете, о чем говорит Евангелие? Иисус придет опять и заберет нас на небеса, где нас ждет счастье, а до его прихода всем нужно содержать себя в чистоте.

Вера немного помолчала. Говоря начистоту, она никогда не держала в руках Евангелие, но это не должно было помешать ей одержать победу в беседе с необразованной Надеждой, которая уже закончила мыть посуду и сняла фартук.

– А читать книги, отмечать какие-то выдуманные праздники и смотреть телевизор Бог вам запретил, чтобы вас изолировать от мира, который он и сотворил для человека? Вы думаете, что смотреть телевизор – это грех, а не смотреть – пребывать в святости? Разве ваш Бог помог кому-нибудь на земле, как это делали солдаты на войне? Или ему приятно смотреть с высоты, как безвинно страдают дети, как умирают хорошие и добрые люди? – не сдавала свои позиции Вера, уподобляясь воинствующей атеистке.

–– Вера Владимировна, девушки, я вам на ночь булочек оставила и варенья домашнего из малины, – неожиданно предложила Надежда Генриховна медсестрам и стала собираться домой. Разговор прервался сам собой, и Вера ушла в свое отделение, считая, что победила в дискуссии, потому что за ней осталось последнее слово.

Потом, сидя в спальне на маленьком стульчике и слушая спокойное дыхание спящих ребятишек, она увидела себя измученным несчастным ребенком на полу в материнской спальне. Тогда не случилось чудо, и никто не пришел ей на помощь, хотя с неба на нее лился яркий лунный свет.

–– Я никогда не буду такой доверчивой, как эта верующая в Бога повариха. Ждать чудес с неба – это малодушие. В настоящей жизни все гораздо сложнее. Трудности будут, но надо учиться побеждать трудности, а не прятаться в кусты, иначе не построить коммунизм во всем мире. Не надо прятаться за псевдонаучные идеи, которые оправдывают ничегонеделанье, а надо претворять в жизнь идеи коммунизма, жить по кодексу морали и вместе строить счастливое общество людей!

С этими мыслями Вера дождалась утра воскресного дня, сдала смену и отправилась домой отсыпаться.

Никто в санатории не знал, что в «реальной жизни» в санатории работали два тайных осведомителя КГБ, которые информировали соответствующие органы о моральном облике как главного врача, так и его сотрудников. Верина мама дорожила хорошими работниками и в отчете по кадрам в графе о вероисповедании Надежды Генриховны ставила прочерк.

Во время летней сессии по окончании третьего курса института к Вере домой неожиданно позвонила Сауле и попросила разрешения прийти.

–– Завтра мы будем заниматься у Ирины Борисовой дома. Конечно, мы будем рады тебя видеть, – ответила уверенно Вера. Словно тяжелая ноша свалилась с ее плеч после этого звонка. Уже несколько месяцев в своих отношениях с Сауле Вера держала обет молчания. Почему? Потому что Сауле высмеяла ее на бюро факультета.

***

Это случилось сразу после зимних каникул. На заседание комсомольского бюро Вера опоздала. Она забыла свои очки на кафедре анатомии, и ей пришлось вернуться, чтобы отыскать свою пропажу. Вскоре очки были найдены, но на собрание комсомольского бюро курса опоздала.

– Шевче с очками вернулась. Наша знаменитая Маша-растеряша. Вы знаете, что наша группа на день рождения ей подарила?.. Большую сетку с потерянными ею вещами. В этой сетке чего только не было: рукавицы, тапочки, врачебные колпаки, ручки, расчески и даже ее зачетка. Хорошо, что ее комсомольский билет хранится у меня.

Сауле говорила с насмешкой, словно хотела развлечь комсомольских активистов Вериной уникальной способностью терять и забывать. Конечно, если бы это было сказано среди друзей, Вера и сама бы посмеялась над своей бедой, с которой она уже устала бороться, но тут сидели чужие студенты, с которыми она общалась только в случае крайней необходимости, и слушать, как нелестно отзывается о ней Сауле, комсорг потока, ее подруга, было очень обидно.

– Сауле, ты забыла? Меня зовут Вера, моя фамилия Шевченко, мне не нравятся клички. Если ты забыла, как меня зовут, то я тебя прощаю. Скажи, моя забывчивость кого-нибудь обидела? Если нет, то я извиняюсь за свое опоздание и обещаю впредь не опаздывать. Давайте мы скорее приступим к повестке дня, а то на улице вот-вот начнется метель, и каждому из нас еще надо успеть добраться до дома.

***

С тех пор отношения между Верой и Сауле проходили только в официальном тоне.

До этой ссоры Вера часто навещала Сауле в общежитии. Она любила удивлять подругу и всех живущих с ней девушек гостинцами из маминого холодильника, и ей очень нравилось студенческое братство, а возможность заботиться о друзьях была ей необходима.

Поэтому, когда Сауле ее высмеяла принародно и стала «чужой», Вера переключила свою заботу на Лену Литвиненко, не имевшую такого материального достатка, как Вера или, например, Ира Борисова, дочь известного хирурга.

Римма, Верина мама, хорошо знала сердобольную натуру дочери, поэтому она ничуть не удивилась, увидев однажды красавицу Лену Литвиненко в тех зеленых австрийских сапогах, добытых ею для дочери по великому блату.

Несмотря на натянутость в отношениях с Сауле, Вера продолжала переписываться с Мариной, ее младшей сестрой. Восьмилетняя Марина жила в Петропавловске и писала Вере необычно трогательные для восьмилетней девочки письма.

«Сегодня маленькая птица заглянула в окно. Я сказала ей: “Здравствуй, птичка!” – и постучала по стеклу, птица испугалась и улетела. Птицы летят высоко в небе и видят горы. Я не видела гор, а они на картинке очень красивые. Вера, ты видела горы? Привет».

На обратной стороне письма был нарисован огромный улыбающийся воробей и стояла подпись: «Марина».

Сразу после весенних каникул Вера отправила Марине ответное письмо, в которое вложила засушенный горный цветок с красивым названием «эдельвейс». Воображая себе неподдельную радость девочки при получении письма, Вера внутренне улыбалась. Эдельвейс подарил ей при первом свидании один альпинист. Впрочем, то первое их свидание оказалось и последним, потому что сердце девушки принадлежало только Шурику…

Это письмо с засушенным эдельвейсом пришло в Петропавловск в день похорон Марины.

Жуткая трагедия случилась той ранней весной в семье Сауле. Во время экскурсии в лес Мариночка наелась молодых листочков белены, думая, что ест листочки дикого лесного щавеля. Лучшие врачи боролись за ее жизнь, но все их усилия оказались тщетными. Сестренка Сауле к рассвету умерла.

– Это несправедливо! Этого нельзя допускать! Нельзя так безжалостно отнимать жизнь у ребенка! Неужели на свете нет силы, способной противостоять смерти детей?!

Рассудок Веры отказывался смириться с тем ответом, что приходил ей на ум. После похорон сестры Сауле вернулась в Караганду, и она была сама не своя. Природа расцветала в лучах весеннего солнца, в воздухе пахло молодой травой и цветочной рассадой городских клумб, а для Сауле все дни были похожи на один серый день, в котором уже не жила ее веселая сестренка.

Вера чувствовала себя виновной в смерти Маринки: посылать сухие цветы в народе считалось плохой приметой; и ее сердце сокрушалось от того, что она из-за своей былой обиды не могла утешить Сауле как ее подруга. Какую цену платила Вера за то, что позволила себе обидеться и мстить высокомерным молчанием, поэтому когда ей позвонила Сауле, она очень обрадовалась, что судьба давала ей шанс хоть как-то помочь подруге пережить горе.

После успешной сдачи экзаменов Вера узнала, что Шурик женился на самой красивой девочке лечебного факультета. Что ж, она приняла это известие мужественно. Стихи любимой поэтессы учили ее «не встречаться с первой любовью» и оставить ее такой, как была, «острым счастьем или острой болью, или песней, смолкшей за рекой».

Только боль и одиночество, поэзия Шекспира бессонными ночами и песни группы «Битлз» по утрам – это всё, что досталось Саше в наследство от его молодости.

Который месяц он, как заключенный в стенах родного дома, то валялся на койке, то с трудом передвигался по квартире. Его каждодневный маршрут был до оскомины однообразен и короток: койка, туалет, кухня и обратно. Жизнь проходила мимо, не касаясь молодого калеки даже случайно. Больное колено определяло предел его мечтаний: сделать хотя бы шаг без боли.

Иногда Сашу навещал Володя Коваленко, однако он особо не засиживался у постели больного товарища. Имея в кармане диплом инженера, Владимир успешно работал инструктором по обучению горожан правилам вождения и своим свободным временем очень дорожил.

Саша тоже имел диплом на руках, но работать не мог из-за травмированного колена, которое болело и днем, и ночью, а при малейшем движении боль становилась невыносимой. Юноша не знал, как жить ему дальше, и не хотел знать. Родителей в свою несчастную жизнь Саша не допускал, только Вере позволялось его одевать и умывать, потому что самостоятельно ухаживать за собой, как нормальный мужчина, он не мог.

Так уж повелось, что он обращался с сестрой как ее повелитель. Доводить Веру до слез было делом привычным, тем более что та молча терпела такое хамское обращение брата и никогда не жаловалась на него родителям, а только тихо плакала, вкрадчиво напевая какой-нибудь постылый мотивчик. Хотя временами Саше было ее жалко.

Вот и сейчас Вера склонилась над его больной ногой, неумело натягивая на стопу тугой шерстяной носок. Чтобы не взвыть от боли, Саша обзывал сестру различными животными.

–– Что ты делаешь, паршивая овца?! Не перекручивай носок, макака из подворотни!.. Ой, ну ты и буренка безмозглая, разве нельзя осторожнее положить ногу на подушку?!

Обычно Вера глотала слезы, вместо того чтобы обижаться, припоминала слова из песен, как и сейчас, натягивая носок на больную ногу брата, она напевала песню «Мне приснился шум дождя», как бы переходя из мира оскорблений в мир романтических чувств.

Невыход на работу специалиста после вручения диплома инженера расценивался партией и правительством как саботаж, ведь за его образование специалиста платил советский народ. Саша получил диплом, когда он не мог самостоятельно передвигаться, не то, чтобы выходить на работу. Для уточнения его нетрудоспособности его положили в больницу, а через неделю Римме сообщили по телефону, но неофициально, что ее сын – симулянт. К такому выводу пришла опытный травматолог, хорошая знакомая семьи Шевченко, у которой и проходил обследование Саша.

– Римма Иосифовна, я вас давно знаю и уважаю, но я просто обязана вас предупредить, что ваш сын… симулирует болезнь. Ему надо разрабатывать коленный сустав, а он ленится, потому что вы разбаловали его, сделали из молодого мужчины барышню! Конечно, тренировать больную ногу всегда болезненно, но это необходимо, чтобы восстановить функцию колена. Вы, как мать, должны повлиять на Александра, иначе произойдут атрофические изменения в ноге и ваш сын навсегда станет калекой!

В тот же день Римма съездила в больницу, чтобы объяснить сыну пользу упражнений, но все ее попытки были обречены на провал. Саша уже давно вышел из-под родительского контроля.

На другой день после разговора с мамой к Саше в палату вошла тяжелой походкой медсестра по лечебной физкультуре. Расслабившись, он приготовился терпеть согревающий массаж на поврежденную ногу. В какой-то момент массажистка Клава, поднатужившись, резко согнула его больную ногу в коленном суставе, раздался костный хруст. Боль была дикой! Прежде чем окончательно потерять сознание, Саша одним приемом уложил упитанную медсестру на лопатки и уже прицелился кулаком, чтобы добить несчастную, как боль лишила его зрения, слуха, а чуть позже и сознания.

За этот вопиющий случай бандитизма со стороны больного симулянта Саша был выписан из больницы за нарушение больничного режима. Медсестре по лечебной гимнастике выписали на десять дней больничный лист.

С того времени прошло уже полгода, Саша по-прежнему сидел дома и не мог ходить. Краснота и опухоль сошли, однако колено продолжало болеть, особенно сильно – по ночам.

Вера неизменно приходила ему на помощь, не обращая внимания на его капризы. Возможно, именно эта сестринская доброта и не позволила Саше окончательно возненавидеть весь свет.

Надо признаться, что на людях он был тихим и стеснительным, но дома вел себя как семейный деспот. Его сестра жила нормальной жизнью, училась на четвертом курсе мединститута и получала повышенную стипендию, однако умнее, с его точки зрения, не стала. Сашу раздражало ее простодушие и приходы в дом таких же глупых подруг.

Обычно Вера сторонилась людей, которые ее обижали, и редко соглашалась быть для других козлом отпущения, но с братом она добровольно вела себя как его рабыня, беря на себя ответственность за то, что произошло с ними в детстве.

Вера простила родителей за искалеченное детство, а Саша так и не смог, и это мешало его братской любви к сестре. Иногда ему хотелось лучше узнать Веру, но с годами между ними вырос высокий забор недопонимания и недоговоренности, через который было возможно только подглядывать друг за другом, да еще обмениваться колкостями.

– Какая дура пойдет за тебя замуж? – обиженно бубнила Вера, когда тот не разрешал привести к ней подруг.

– Сначала убери в комнате, вымой посуду, а потом зови своих куриц!

Брат ставил сестре условия и прятал ключи от входной двери, а Вера в протест отправлялась в зал дочитывать книгу и заедать обиду сырокопченой колбаской, лежащей в холодильнике, подступ к которому был заблокирован братом. Саша сидел перед холодильником на одном стуле, а на другом – покоилась на подушке его «драгоценная» нога.

– Что, Верка, кушать хочется, а не можется? Не все коту масленица. А теперь слушай меня и запоминай, чтобы не молола чепухи за дешево живешь. Мне только пальчиком стоит шевельнуть, как первая красавица побежит за мной в ЗАГС, но зачем мне это надо? Кто мне заменит тебя? Твоя болтливость действует на меня как снотворное! Как предупреждает каждого мужчину гений Шекспира: «Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжется, как терновник». А теперь ступай, ты мне надоела.

Шекспир в исполнении брата никакого влияния на Веру не произвел, потому что поэзия автора «Ромео и Джульетты» была для нее тяжеловесной, особенно его высказывания о чувствах влюбленного человека, ибо сердечные вещи ей больше нравилось понимать с тонкого намека. Она сердито посмотрела на брата, вместо колбасы взяла из шкафа кулек конфет «Грильяж в шоколаде» и отправилась к себе в комнату перечитывать книгу «Овод», над которой ревела уже целых три дня, поэтому утешение шоколадом было ей необходимо.

Саша вновь остался один сидеть на кухне спиной к холодильнику. Он не признался сестре, что был ранен ее словами в самое сердце, ведь на самом деле девушки у него не было, ни красавицы, ни дурнушки, никогда не было и не будет.

Когда-то Саша брал уроки красноречия у своего школьного друга, чтобы завладеть вниманием одноклассниц. Однако Вовка всегда был в центре внимания хорошеньких девочек, а Саша уходил с вечеринок домой один. Дома он запирался в своей комнате и пытался решать самые сложные задачи по физике, чтобы подавить в себе противное чувство разочарования в жизни и в самом себе.

Еще со школьной скамьи он чувствовал в себе душу одинокого молодого волка, отбившегося от стаи, поэтому для полноты жизни ему было достаточно иметь только одного друга, чтобы быть ему преданным, и только одну девушку, чтобы ни с кем ее не делить.

Саша был убежден, что ценность человеческой жизни определяется достижением цели, поставленной в юности. В школе он хотел получить высшее образование и стать ученым, а в институте – чтобы иметь право руководить, а вышло так, что теперь он, Александр Шевченко, самый немощный и самый несчастный человек на свете.

***

Учась в старших классах, Саша по примеру своего двоюродного брата занялся фотографией, карточной игрой и дзюдо.

Уже через год Сашины фотографии отличались необычайной четкостью изображения, а отец перестал играть с ним в карты, считая, что сын – искусный карточный шулер, зато на спортивном поприще его ожидал успех. Учась в средних классах, он выигрывал одно региональное соревнование по дзюдо за другим.

На Шевченко с отменными борцовскими данными и искрометной реакцией стали обращать внимание известные тренеры города. Всё свое свободное время, будучи подростком, он посвящал усиленным тренировкам в спортивном зале, а дома тренировался на родной сестре. Исполняя роль чучела в приемах борьбы, Вера в испуге летала по комнате, иногда кверху ногами, и замирала от ужаса в надежде приземлиться на семейном диване.

Но уличным друзьям Володи Коваленко, который когда-то привел Сашу в клуб по дзюдо, не понравилась его прыть на помосте. Проучить выскочку было решено на одном из отборочных соревнований. В той схватке был преднамеренно проведен запрещенный прием против Шевченко, результат – поврежденное колено. Несмотря на страшные боли в колене, Саша тот отборочный бой выиграл, а его соперника дисквалифицировали.

Домой победителя принесли на руках.

Заведующая хирургическим отделением Яна Васильевна предложила сделать операцию, предполагая разрыв мениска, но своего согласия на операцию Римма не дала, опасаясь негативных послеоперационных последствий.

В итоге Римма вылечила травмированное колено сына компрессами и специальной мазью, но ее просьбу прекратить тренировки Саша проигнорировал, ибо он мечтал о славе победителя! Юноша вернулся в спорт и вновь стал одерживать победы одну за другой. Впереди его ждали медали и звание сильнейшего дзюдоиста области. В бою Саша научился предвидеть и отражать прицельные атаки противников, знавших о его травмированном колене, но то, что случилось перед финальными соревнованиями республиканского значения, он предвидеть не мог.

В темном переулке, где жил его друг, на Сашу напали трое. Двое парней держали его сзади, а третий натянул удавку на шее. Удар по травмированному колену он получил от четвертого нападающего. Одного удара клюшкой было достаточно, чтобы сделать из успешного спортсмена инвалида. В какой-то момент Саше стало легко дышать, потом послышались шаги убегающих парней. Приподнявшись, он оглянулся – в окнах у Володи свет уже не горел.

Спорт пришлось оставить навсегда, но травмированное колено не восстанавливалось.

***

С той поры много воды утекло, теперь Саша – дипломированный инженер, шесть долгих месяцев не выходил из квартиры, терпел постоянную боль в колене и надоедал сестре своими придирками.

Через шесть месяцев безделья Римма вновь уговорила Яну Васильевну, доброй души женщину, повторно положить сына в хирургическое отделение на дополнительное обследование. Яна Васильевна согласилась, только в массаже обследуемому было отказано заранее. Находясь в больнице, Саша встретил ту, о которой мечтал всю жизнь, и не только встретил, но и, набравшись смелости, познакомился с ней.

Галина Филимонова, умная, веселая и красивая брюнетка, имела далеко не простой характер. Она умела постоять за себя, и начальство больницы относилось к ней как к милой «злючке», яркая красота которой неплохо сочеталась с ее привычкой поязвить. В коллективе медсестер ее любили, тем более что язвой она была не всегда, а только по необходимости. К каждому больному она находила особый подход и никому не позволяла переходить в общении «медсестра – пациент» рамки дозволенного.

Галина была наслышана о легендарном «симулянте» Шевченко, который полгода назад «нокаутировал» ворчливую массажистку. Девушке нравились такие упертые ребята, как этот малоразговорчивый стеснительный пациент, смотревший на нее с обожанием.

Вечером, во время ночного дежурства Галины, Саша выходил из палаты и на костылях добирался до медсестринского поста, и там просиживал до рассвета, чтобы иметь возможность любоваться девушкой. Иногда он рассказывал ей анекдоты, которые знал от Володи, но рассказчик из него был никакой, зато Галя околдовывала Сашу рассказами о чародействе и магии.

– Саша, тебя, как пить дать, сглазили, ведь неспроста ты столько страдаешь. Здесь явно темные силы замешаны… Мою старшую сестру тоже в детстве сглазили, слишком красивая она была, и теперь Светочка ослепла. Это нам сказал один ясновидец, удивительный старик, который может видеть третьим глазом.

О существовании третьего глаза Саша никогда не слышал, но это было неважно, ибо он готов был поверить всему, что говорила ему Галина, потому что уже знал, что влюблен и что в синеве ее глаз таилась разгадка формулы его мужского счастья. Пусть черная и белая магия существует на свете, пусть колдуны заговаривают людей и исцеляют от порчи, лишь бы рядом с ним была эта девушка, которая так ласково на него смотрела и так красиво говорила.

Клавдия Ивановна, мама Галины, без подсказки со стороны поняла, что ее дочь влюбилась, и напоминала ей простую истину отношений между невестой и женихом:

– Судя по всему, этот твой хромоножка – парень из богатой семьи. Это хорошо. Галя учти, что ни тебе, ни нам нищих в семью не надо. Конечно, здоровый жених – это хорошо, но не бедный!

Галина знала, что все средства семьи Филимоновых уходили на народное лечение старшей сестры Светланы, а оно стоило недешево. В медицину Галина пошла по велению матери, чтобы делать уколы и квалифицированно ухаживать за внезапно ослепшей сестрой, у которой к тому же периодически случались судорожные припадки.

Света заболела, когда Галине было всего пять лет. С тех пор мама как бы забыла о существовании младшей дочери. Потом по наставлению мамы Галина выучилась на медсестру и теперь работала в хирургическом отделении, где порой лечились сыновья обеспеченных родителей. Вариант с Шевченко в качестве жениха Клавдию Ивановну вполне устраивал.

***

Пока Саша лежал в больнице и влюблялся в Галину Филимонову все сильнее и сильнее, Вера наслаждалась долгожданным домашним покоем. В отсутствие брата никто ее не терроризировал, и она чувствовала себя свободной личностью.

Было время ужина. К дребезжащему телефону в коридоре подошла Римма. С первой минуты разговора с неизвестным собеседником ее голос изменился, в нем зазвучала тревога.

– Да… Не может быть!.. Что теперь нужно делать?.. Нет, мы никого в Москве не знаем. Хорошо… Завтра я сама приеду в больницу.

Вера с папой переглянулись и разом отложили вилки. Мама вернулась на кухню с ужасной новостью.

– Володя, Вера, нашему Саше провели обследование. Теперь ему ставят два диагноза: первый – саркома голени, а второй – туберкулез коленного сустава.

Потом она замолчала и, тяжело вздохнув, устало опустилась на стул, где перед ней на тарелке остывали сырники. Первым нарушил молчание Володя:

– Римма, что это значит?

– В первом случае – ампутация ноги, а во втором – шесть месяцев постельного режима в гипсе.

В обычное время Верины родители могли ссориться по пустякам, изводить друг друга молчанием или взаимными упреками, чтобы в итоге проблема благополучно разрешилась в мамину пользу. Но когда в дом приходила беда, то мама и папа уже не ссорились, а дружно вставали плечом к плечу на защиту своей семьи, а в тот вечер Верины родители молчали, и каждый из них думал об одном и том же – как помочь сыну.

***

Как-то раз, будучи студенткой первого курса, Вера вмешалась в одну из родительских ссор. Она посчитала, что мама использовала недозволенные методы в борьбе за свое первенство. Положить конец маминому произволу девушка решила путем ухода из семьи, и она нашла приют в доме своей школьной подруги Ларисы Канариной.

Через два дня после ее ухода отец приехал за Верой на только что купленных «Жигулях». Одной своей фразой он убедил дочь вернуться домой.

– Я очень люблю твою маму. Эта любовь дает мне силы быть таким, какой я есть сейчас. Моя любовь к моей жене, твоей матери, умрет только вместе со мной. Прошу тебя, не огорчай маму, ведь она тебя любит.

Вере не понимала такой любви в вечном противостоянии друг с другом, поэтому просто поверила отцу на слово, но каждый раз в трудное время ее родители демонстрировали истинные чувства: верность и любовь до гроба.

***

На следующий вечер после этой страшной новости семья вновь собралась за ужином.

Вера уже не радовалась освобождению от Сашиной тирании и внимательно слушала маму, которая говорила о результатах обследования брата.

Неподдельное горе звучало в мамином голосе:

– Специалисты убеждены в своих диагнозах и настаивают на экстренных лечебных мероприятиях.

– Римма, какой конкретно диагноз ставят Саше?

– Ох, Володя, проблема даже не в диагнозе, а в двух правомочных диагнозах. Фтизиатр убежден в туберкулезе голени, а хирурги городской клиники – в саркоме!

– Прямо как в новогодней лотерее: или бублик без дырки, или дырка от бублика!

На это пустословие дочери никто не обратил внимания. Потом родители ели гречневую кашу, как приговоренные доесть до чистых тарелок, а к концу ужина первым заговорил папа.

– Римма, должен быть третий выход. Кто еще может посмотреть Сашу? Подумай хорошенько.

Он положил свою большую ладонь на руку жены. Римма перестала чертить круги на кухонной клеенке и подняла на мужа темно-синие глаза.

– Володя, дело в том, что это могут только специалисты ЦИТО. Это московская клиника для знаменитых спортсменов. Но нам, простым смертным, туда хода нет.

– А это мы еще посмотрим, кто из нас смертный, а кто нет!

Надежда зазвучала в голосе отца, и эту надежду Вера хранила в сердце весь вечер, пока не заснула. Утром ее разбудил папа, он был одет в свой парадный костюм.

Этим днем Володя отправился не на работу, а в обком компартии.

Вступление в ряды коммунистической партии было его осознанным шагом. В глубине души он был уверен, что Иисус Христос был первым коммунистом на земле, потому что коммунистические идеи равенства и братства были и божьими идеями. Как коммунист, Володя смог приносить больше пользы городу своим трудом, и партия доверила ему руководство дорожно-строительными предприятиями города Караганды.

Тем солнечным морозным днем управляющий автотрестом Шевченко шел в обком партии не по работе, а со своей личной просьбой. Входя в двери обкома, он беззвучно помолился Богу, а на ступенях мраморной лестницы, покрытой красным ковром, осенил себя крестным знамением. Его без очереди принял первый секретарь областного комитета коммунистической партии, и просьба Шевченко была услышана.

На все семейные сбережения Римма накупила кучу золотых изделий, которые предназначались для докторов и медсестер московской клиники в знак благодарности за будущее исцеление ее сына, и через неделю супруги Шевченко отправили сына в Москву на лечение.

Сашу обследовали в ЦИТО дня три, а потом прооперировали. Операция была несложной и прошла успешно. В суставной сумке коленного сустава был обнаружен осколок от травмированного мениска, который извлекли специальными щипцами через маленькое отверстие под коленкой. Этот осколок и был причиной нестерпимой боли при любом движении. Когда послеоперационный рубец затянулся, настало время для тренировок, целью которых было оживить усохшую ногу, ставшую за время болезни короче на пять сантиметров. Теперь Саша часами просиживал в специальной ванне, сгибая и разгибая выздоравливающую конечность. Он добился потрясающего успеха, и его усердие в разработке колена послужило примером для других пациентов ЦИТО.

***

На мартовские каникулы Вера с родителями полетела в столицу, чтобы проведать брата. К ужасу четы Шевченко, их сына в больнице не оказалось. Как позже выяснилось, Саша не стал дожидаться выписки из больницы, а отправился в Караганду самостоятельно, ведь ему не терпелось обнять свою любимую девушку.

Римма еле сдерживалась от негодования.

– Как мог Саша променять нас на какую-то Галину?!

Папа этого тоже не понимал, а Вере очень захотелось хоть одним глазком посмотреть на ту «дуру», которая выбрала в женихи ее упрямого брата, но больше всего она желала познакомиться с Москвой, где даже воздух был наполнен запахом истории ее родной страны.

Московские старинные храмы и церквушки сверкали золочеными куполами, зазывая прохожих торжественным колокольным звоном, а двери некоторых из них были открыты для туристов.

«Интересно, о чем думали мастера, строившие такие великолепные здания? Наверное, каждый из них думал, что именно в его церкви захочет жить Бог. Но кто им скажет, какую церковь выберет сам Бог?.. Как это, должно быть, приятно – видеть воочию творение рук своих. Если бы я построила нечто подобное, то я бы всю оставшуюся жизнь сторожем стояла у дверей и надевала посетителям на ноги бахилы, как в операционной, а внутрь позволялось бы входить только посвященным, способным ценить красоту живописи и архитектуры», – размышляла Вера во время экскурсии по залам православного храма.

Церковное убранство сияло золотом, а с икон то с одобрением, то с укором взирали на любопытствующих туристов лики святых. Под высоким сводом звучали прекрасные голоса, поющие «Господи, помилуй!». Потом девушке в толпе верующих бабушек и дедушек вдруг стало не хватать света и свежего воздуха, поэтому она оставила церковь верующим и поспешила выйти на свежий воздух, под ясное небо.

Вокруг храма росли дубы, потерявшие листву, они были похожи на графическое изображение кровеносной системы сердца. В конце широкой улицы пронзали небо остроконечные шпили Московского университета. Вера обернулась назад, когда услышала напевный перезвон церковных колоколов, и пришла в изумление от совершенной красоты Божьего храма.

– Строители этой церкви уже давно покоятся в земле, а их искренняя любовь к Богу воплотилась в монументальное искусство, которое восхищает человека своей неземной красотой до сих пор, – подытожила свои раздумья Вера и поспешила к туристическому автобусу, который через минуту-другую вновь покатил по улицам столицы. Экскурсия по Москве завершилась на Красной площади. Там девушка слушала счастливчиков, которым после нескольких часов стояния в очереди удалось попасть в Мавзолей, и теперь они охотно делились своими впечатлениями с теми, кому в этот день не повезло. Увидеть воочию забальзамированное тело товарища Ленина было для советского человека очень престижно.

Москва запомнилась Вере тремя эпизодами.

Первый – посещение церкви, которое в ее памяти оставило не очень приятное чувство, словно она подглядела в замочную скважину за набожными соседями.

Второй – дегустация рыбы, купленной мамой в огромном рыбном магазине. Волшебный вкус копченого угря невозможно было передать словами.

И, наконец, третий эпизод – первое в жизни девушки признание в любви и предложение выйти замуж.

Игорь, сын гостеприимных хозяев квартиры, которые приютили семью Шевченко, был совсем не похож на Вериного рыцаря, поэтому с ним ей было легко и просто. С разрешения Вериных родителей молодой человек пригласил девушку побродить по ночной Москве. Той ночью внезапно похолодало, и на весенний город стал падать густой мокрый снег. Он падал хлопьями, и через снежный тюль Москва преображалась в царство огней. Девушке казалось, что все звездочки вдруг разом упали с неба на город и засияли на городских башнях, отражаясь в темных водах Москвы-реки. Этим вечером ей хотелось поделиться с Игорем тем столичным воодушевлением, которое переполняло ее сердце.

Кружась в снегопаде на пустынных улицах города, она слышала в себе музыку Чайковского, а на мостах через Москву-реку читала стихи Пушкина, Есенина, потом собственное стихотворение сложилось о запоздалом снеге:

После женитьбы Шурика Верино сердце перешло в состояние чувственной невесомости. С медицинской точкой зрения это состояние можно назвать сердечным парабиозом. Героями ее романов являлись только книжные персонажи, которые никогда не всмотрятся в ее глаза так пронзительно больно, как Шурик в их последнюю встречу на картофельном поле 4 года назад. Если у Веры и случались мимолетные увлечения, то ей хватало трех встреч, а иногда и одной, чтобы понять, что опять обозналась.

Лена Литвиненко, у которой кавалеры не переводились, была уверена, что Верино одиночество заключалось не столько в разборчивости Веры, сколько в ее неумении подать себя с лучшей стороны, и она решила попробовать себя в роли свахи.

– Верочка, прихорошись! Я должна тебе сказать, что первое свидание – это как название романа, которое или заинтригует читателя, или, наоборот, отпугнет. Я прошу тебя: не смотри на парней, как на врагов советской власти, излучай им в глаза свою «женскую прелесть».

Говоря фразу о «женской прелести», Лена внимательно осмотрела лицо подруги и огорченно добавила:

– …Хорошо бы тебе губки подкрасить, глазки подвести. Где тушь для глаз, которую я на 8 Марта подарила?.. Потеряла?.. Вера, преступно так наплевательски относиться к своему внешнему виду!

– Преступно обманывать чьи-то надежды, потому что замуж я пока не собираюсь – надо сначала диплом получить, – защищалась Вера, – Леночка, не мучай себя из-за моей непривлекательной внешности. Лучше давай вместе подготовимся к зачету по детским болезням. Кстати, когда тебе надоест парням головы крутить? Ведь ты Андрея любишь.

– Ах, Верка, ничего ты понимаешь в любовных отношениях… Мой Андрей? Да куда он от меня денется, я ему верной женой буду, но юность не должна быть скучной. Понимаешь, для женской привлекательности очень полезен легкий флирт на стороне.

Тут Лена кокетливо тряхнула золотистыми кудрями.

– Кстати, чем тебе мой сосед Петя не угодил? Его мамаша – учительница по литературе!

– Да понравился Петя мне, только он не из моего романа. Имя у него очень детское – Петя, Петушок… Петя не тот, кто мне обещан судьбой, у него все в жизни так просто, что диву даешься, я не вписываюсь в его судьбу… Лена, скоро сессия, так что никаких парней! Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, надо…

– Верка, как ты можешь человеку настроение испортить…

Быстро пролетели угорелые дни летних экзаменов, и вновь для студентов страны наступила летняя страда. Вера уже не горела трудовым энтузиазмом, работая на полях совхоза, и сбор картофеля превратился в нудную обязанность. Слава Богу, что мир живет случайностями, иногда и хорошими. Как-то по дороге на картофельное поле она встретила студента лечебного факультета.

Дима оказался хорошим собеседником. Давно Вера не говорила с таким воодушевлением на темы, которые не обсуждаются с первым встречным. Оказалось, что Диму тоже интересовали вопросы о смысле жизни человека, живущего в обществе развитого социализма, о влиянии одной личности на судьбу всей страны, о новых книгах самиздата и о том, верить или не верить книгам Солженицына, Рыбакова…

Напоследок юноша пригласил Веру вечером на свидание, но на свидание с умным Димой отправилась не она, а Лена Литвиненко.

Узнав об увлечении подруги, прелестнице стало любопытно узнать, чем таким особенным обладал Дима, что так заинтересовал не искушенную в любви Веру. По дороге домой она подкатила к юноше на всех парах, вся такая цветущая, красивая, жизнерадостная, и тот пал к ее ногам, фигурально, конечно.

Вере нравилась та легкость, с которой Лена порхала по жизни, уверенная в своей неотразимости. Она словно не жила, а играла в жизнь, зато с ней можно было поиграть в детство, немного пошалить.

Однажды Вере пришлось даже с крыши прыгнуть в сугробы, хотя от страха заходилось сердце, чтобы спасти Лену, которая прыгнула первой и кричала о помощи, притворившись раненой. В зимнюю пору девушки любили вдвоем блуждать по степи, когда бураном заметались все дороги и пути, а потом окоченевшие приходили в дом под крылышко тети Паны и, сидя возле теплой печки, пили чай с пирогами и строили свадебные планы.

Особо увлекало Веру рождественское гадание в домике у тети Паны, где мистика сроднилась с деревенским уютом маленькой спаленки. За это удовольствие чувствовать себя маленькой девочкой Вера прощала подруге все ее колкости и даже предательство.

С Димой встретилась Вера вновь уже зимой, на Лениных именинах. На дворе намело огромные сугробы снега, за околицей трещали крещенские морозы, а в доме у Литвиненко весело гудел праздник. Вера припозднилась и уже с порога заметила среди гостей скучающего Диму. Конечно, этот молодой человек был привлекателен: упитанный, сильный и рассудительный. Прямые черты лица делали его похожим на русского витязя, взгляд карих глаз свидетельствовал о незаурядных способностях и романтическом складе души. Среди шумных подруг именинницы он выглядел потерянным, словно чувствовал себя не в своей тарелке, и, завидев в дверях опоздавшую Веру, сразу вспомнил их первую встречу на картофельном поле.

Потом они весь вечер говорили, как двое хороших друзей, которые, не поверив в любовь с первого взгляда, предали ее при первой же возможности. С этого вечера Дима больше не появлялся в жизни подруг, что совсем не огорчило ни одну из них. Лене надоело корчить из себя умную и скучать в его присутствии, а Вера не видела смысла встречаться с тем молодым человеком, которого так легко может свести с ума любая красавица, острая на язычок.

На пятом курсе Вера готовилась к экзаменам в окружении уже не четырех, а пяти подруг. К девушкам присоединилась Света Хан, которая охотно взяла на себя обязанности поварихи, и теперь Веру полностью отстранили от приготовления обедов и на кухню не пускали, так как с ее приходом на кухне происходили странные вещи: ни с того ни с сего просыпалась соль, тесто месилось комками, а скалка непонятным образом выскальзывала из рук и била по ногам хороших людей.

Вера с таким положением дел быстро смирилась и добровольно взяла на себя ответственность за проведение поэтических вечеров, чтобы гармонично совместить приятное с полезным.

К пятому курсу в Вериной группе осталось только десять человек. Юра уехал на родину в Белоруссию, из мужского состава остался только Аязбек, который поднаторел в русском языке, оставаясь скромным и верным рыцарем для девушек своей группы. Одна из них мигрировала в Германию, чтобы там работать посудомойкой, а еще две сокурсницы вышли замуж и перевелись на лечебный факультет. Истории их замужества были в историческом плане уникальными.

«О таких историях любви надо слагать поэмы! – размышляла Вера сама в себе. – Выйти замуж русской девушке за казаха и наоборот возможно только по истинной любви».

О таких межнациональных браках Вера знала из сюжетов популярных советских фильмов, которые имели счастливый конец, но в реальной жизни всё оказалось гораздо драматичнее, а может быть, и прозаичнее.

Первая история – о Людмиле, похожей на русскую Аленушку, которую полюбил статный казах, студент лечебного факультета Арал.

Арал был красив, статен и умен. Вера не могла понять, что нашел этот интеллигентный молодой человек, гордость лечебного факультета, в простодушной Людмиле, которая увлекалась больше нарядами, студенческими вечеринками и популярными артистами, чем учебой. Родители Людмилы были уважаемыми людьми в городе, и они решили не допустить брака дочери с казахом. Девушка была выслана в Свердловск, а через год она сбежала из заточения и вернулась в Караганду к своему любимому. Тогда родители с обеих сторон договорились полюбовно и сыграли детям пышную свадьбу, куда Веру не пригласили.

Не пригласили Веру и на свадьбу к рыжеволосой Ирине, которая полюбила степного джигита, отличавшегося от других парней крепкой хваткой и боевым характером.

Он играл в футбол и никакого отношения к медицине не имел. Когда джигита обнимала белолицая Ирина, наделенная от природы пышной копной рыжих волос, то тот от ее пламенной любви, вероятно, терял голову. Ирина была счастлива со своим избранником. Эту любовь не могло сломить отчаянное противостояние ее родителей, которые били свою дочь, связывали веревками, нанимали охрану, но та со следами побоев при малейшей возможности сбегала к своему возлюбленному. Когда Ирина вышла замуж за футболиста, то стала для своей свекрови любимой невесткой, а для родителей – погибшей дочерью и была ими отпета еще при жизни по православному обычаю.

Хотя Верина студенческая группа по составу была небольшой, зато она славилась дружбой и сплоченностью, в этом признавался и несостоявшийся музыкант Ларик, который уже давно восстановился в мединститут и успешно учился на врача курсом ниже. В группе назначались дежурные по завтракам, и Вера впервые в жизни отведала студенческие бутерброды с килькой в томатном соусе.

На пятом курсе в Верину группу пришла учиться Динара, щуплая, вертлявая и невзрачная молодая женщина. Каким образом ее фамилия оказалась в списках Вериной группы, осталось загадкой, которую не смогли разрешить ни староста группы, ни декан факультета.

Динара понаслышке знала что-то о педиатрии и о медицине в целом. Перед тем как загадочным образом поступить сразу на пятый курс медицинского института, она работала стюардессой, успешно занимаясь спекуляцией: торгуя джинсами, помадой и другими модными заграничными безделушками. Науки давались ей нелегко, поэтому Динара принимала помощь отовсюду, откуда бы та ни приходила.

Как-то в свободный от занятий час Вера в простых предложениях растолковала Динаре особенности анемии у новорожденных, но ее наставнический труд пропал даром. Вызванная в тот же день к доске Динара повторила все, что говорила ей Вера, только с перестановкой фраз. По ее словам, выходило, что именно анемия новорожденных приводила к поздним выкидышам их матерей, и преподавателю было совершенно непонятно, у кого эти поздние выкидыши приключались. Однако Динара нисколько не огорчалась своими провалами в учебе, ибо она незаметно сделалась «крестной матерью» всего факультета, спекулятивной сетью опутывая своих подданных сокурсников.

– Хочешь помаду? Бери, я продам тебе дешевле, чем другим. Ничего, что у тебя нет денег, со стипендии вернешь. Ты хороший человек, и я доверяю тебе. Такой помады в магазинах не найдешь. Только никому не говори, что у меня ее купила, это я тебе по секрету достала, как хорошей подруге, – шептала Динара на ухо то одной, то другой студентке.

К зимней сессии почти все студентки Вериной передовой группы были в долгу у отстающей по всем предметам Динары, и свои долги они отрабатывали, помогая той исправлять плохие оценки на хорошие.

Вере не нужны были ни помада, ни духи, ни модные тряпки, а только знания хорошего врача, но девушка почему-то все сильнее чувствовала себя соучастницей групповой «мафиозницы».

Как-то раз в перерыве между лекциями Вера сидела за партой и рылась в карманах, собирая оставшуюся от стипендии мелочь, чтобы по дороге домой купить вкусные пирожки с капустой, которые мама уже давно не пекла, а Вера даже не пыталась. Она как-то испекла печенья по рецепту из кулинарной книги, а ее брат Саша посоветовал этими кулинарными изделиями заряжать автомат Калашникова. При этом на кухне во время Вериной стряпни творилось то, что мама описала одним словом – «кавардак». Поэтому девушка предпочитала пирожки покупать в ларьке.

– Ира, займешь мне десять рублей до стипендии? – спросила она свою подружку без особого напора. Не успела Ирина вытащить деньги, как Динара, подскочив с места, протянула Вере десять рублей из своего кошелька. Вера даже опешила от такой прыти.

– Верочка, дорогая, зачем не говоришь? Сколько денег хочешь? Десятку? Пятнадцать? Отдавать не спеши. Дело терпит!

Купюра в 10 рублей в руках «мафиозницы» соблазняла, и от ее любезности пирожки с капустой уже пахли на расстоянии, но перед Верой тут же представилось встревоженное лицо мамы и ее рассказы о том, как преступники заманивают в свои сети невинных людей.

– Нет. Мне не надо денег! Ни от тебя, Динара, ни от кого другого, – слишком категорично отказалась от пирожков Вера. Динара не сумела скрыть свое разочарование, а Ирина развела руками и спрятала свой кошелек обратно в портфель.

Вечером в комнате у Сауле собрался комсомольский совет в составе трех подружек: Сауле, Веры и Ирины, чтобы пресечь антикомсомольский настрой группы. Совет проходил за чаепитием под пирожки с капустой, которые были куплены Ириной по дороге к общежитию. Было решено этот вопрос о поведении Динары вынести на рассмотрение комсомольцев группы.

Комсомольское собрание было открыто выступлением Веры, она оказалась единственной, кто ни разу не воспользовался спекулятивными услугами Динары и имел моральное право говорить по существу вопроса.

– Динара, ты уже вышла из комсомольского возраста, но я, будучи комсомолкой, обязана тебе сказать, что должна была сказать уже давно. Быть врачом – это большая честь и большая ответственность. Сейчас за тебя учатся твои сокурсники нашей группы, а что ты будешь делать, когда начнешь работать самостоятельно? Без подсказки ты не сдала ни один зачет. Ни один из нас не сможет прислуживать тебе вечно, а сама ты даже антибиотик развести правильно не можешь. Что значит для тебя диплом врача? Разрешение на убийство детей? Лечить без знаний о болезнях и действии лекарственных препаратов – это преступление. Ты не имеешь морального права лечить детей!!!

Верины щеки пылали от напряженного момента, а Динара, слушая ее, иронически улыбалась.

– Вера! – вступилась за себя ответчица. – Может быть, я и не могу лечить людей, но кто тебе сказал, что я буду их лечить? Я не собираюсь никого лечить, я собираюсь руководить! И руководить я буду лучше, чем ты или твои друзья! Для руководства другими врачами много знаний не нужно, нужен блат и особый талант.

После этого собрания Динару перевели в другую группу на курсе, и через год она вместе с остальными выпускниками стала дипломированным врачом.

На шестом курсе у всех Вериных подруг начались любовные страсти. Кто-то страдал от неразделенной любви, кто-то связался с женатым мужчиной, а Лена Литвиненко обманывала своего непутевого соседа Андрея, завлекая шутками симпатичных студентов. Но случилось так, что Лена и Ира влюбились в Вериного двоюродного брата, который приехал в гости, пока ее родители отдыхали в Кисловодске.

Евгений из Кисловодска долго не мог определиться с выбором невесты, пока не вмешалась Вера и не отправила своего легкомысленного родственника обратно в Кисловодск поискать себе невесту в другом месте, а позже мама на семейном совете объявила ее врагом всего рода.

Только Сауле не страдала от любовной лихорадки, ибо она любила то, что имела: имидж комсомольского вожака и хорошую успеваемость.

***

В тот год весна наступила нежданно-негаданно, вечером была еще зима, а утром уже все: таял снег, светило солнце, и в воздухе звенел веселый птичий гам. С мартовской капелью в Верину жизнь вошло мартовское наваждение, имя которому – Игорь.

С Игорем она познакомились случайно в городском автобусе в день, когда ее душа пела без всякой на то причины. С утра она заехала к брату, прополоскала целую ванну пеленок своего племянника, отведала ванильного печения, прослушала все обиды невестки на Сашу, на его маму и на бедность, а потом в хорошем расположении духа отправилась на лекцию по терапии, которую она пропустила по болезни.

На автобусной остановке у института физкультуры в автобус, где у окна сидела Вера, вошел молодой человек и сел рядом с ней. Слово за слово, и между ними завязался непринужденный разговор, напоминающий легкий флирт. В итоге Игорь передумал ехать со своими друзьями физкультурниками дальше и сошел на остановке у городской больницы.

Молодой человек просидел вместе с Верой два часа лекции по терапии, после которой пригласил ее прогуляться по городскому парку. Весна уже крушила бастионы зимы, и солнечное тепло настраивало людей на совершение бездумных поступков. Игорь и Вера непринужденно беседовали, перескакивая с одной темы на другую.

– Игорь, я уверена, что характер человека с возрастом не меняется. Взрослость меняет человека только внешне, опыт оттачивает какие-то черты характера, а какие-то притупляет. Все это делается для того, чтобы завуалировать ту истинную сущность, которая полностью проявляется только в детстве. Если, например, в детстве человек был нежным и обидчивым, то он останется таким же, но будет, как каждый взрослый человек, маскировать свою скромность бравадой.

Вере нравилось откровенничать с незнакомцем, которого она видит в первый и, скорее всего, в последний раз.

– Значит, если я любил врать в детстве…

– …То, ты и сейчас волей-неволей, но врешь, – закончила фразу за Игоря догадливая девушка.

В глазах юноши разгорелось лукавство, и он взял ее под руку, но тут Вере захотелось прыгать через лужи, и ее рука опять была свободна.

Любителем книг Игорь не был, но о боксе говорил необычно интересно. Оказалось, что бокс – это не просто мордобой, а борьба интеллектов, где побеждает не тот, кто силен, а тот, кто сумел навязать противнику свою тактику ведения боя. Вера внимательно слушала своего спутника и полной грудью вдыхала весенний воздух. Когда на улицах зажглись первые фонари, Игорь вызвался проводить ее домой.

Так как ее провожатый все-таки оставался для Веры чужим человеком, то расставаться с ним она решила не у своего дома, а у подъезда дома, где жила Ирина Борисова. Тут и случился второй поцелуй в ее жизни. Этот поцелуй огнем обжег не только ее губы, но и сердце, которое стало выбрасывать в кровеносные сосуды горячую кровь. В таком пылающем состоянии она предстала перед Ириной, которая впустила ее в дом только со второго звонка в дверь.

– Я влюбилась с первого взгляда, – начала Вера прямо с порога изливать ей свою душу. – Мои губы горят, мое сердце трепещет, я вся объята пламенем, есть ли у вас огнетушитель?! Это произошло только что у твоего подъезда. Этот поцелуй, о боже… Его зовут Игорь.

Вера не сразу заметила, что ее воодушевление не встретило соответствующего отклика у ее подруги, а когда заметила, то замолчала.

– Иди в ванную и умой лицо холодной водой, – посоветовала Ирина тоном Мойдодыра. – Это поможет тебе вернуть разум еще до того, как ты потеряешь способность что-либо соображать. Ведь то, что с тобой происходит, происходит не от поцелуя в подъезде, а от того, что не случилось того, что случается после поцелуя!.. Вера, это пройдет, а после холодного душа пройдет гораздо быстрее.

Практичный совет подруги Вера оценила, но следовать ему не собиралась. Не зная, как утешить Ирину, которой редко звонил ее женатый любовник, а родители раздражали тем, что на глазах дочери любили друг друга, как в театре на сцене, она попросила стакан холодной воды из-под крана, чтобы начать разговор о будущем распределении.

Советы советами, подруги подругами, но с Верой творилось что-то неладное. Уже на второй день после поцелуя она не могла ни думать, ни есть, ни спать. Внезапная влюбленность донимала глубины ее души, и вся ее сущность жаждала только одного – продолжения отношений с боксером Игорем. Поэтому, когда на третий день он позвонил и пригласил на свидание, Вера тотчас же согласилась.

Во вторую встречу споры о благородстве боксеров на ринге прерывались поцелуями, на Веру нашло непреодолимое желание целоваться с Игорем день напролет. Ее не смущало присутствие пассажиров в автобусе и прохожие на улице, ведь к чему соблюдать хорошие манеры, если от поцелуя голова идет кругом? Все прежние установки полетели в тартарары, и третье свидание закончилось на диване в Вериной комнате. Руки Игоря уже уверенно скользили между юбкой и кофточкой девушки, как вдруг загремел ключ в замке входной двери, и через минуту в квартиру вошел ее владелец.

Володя пришел домой раньше обычного времени. Игорь проворно соскочил с дивана, быстро откланялся и ушел, а отец семейства с возрастающим удивлением смотрел на дочь, чьи волосы были всклокочены, а одежда помята.

– Папа, этот благородный юноша тебе понравится… со временем! Он студент физкультурного института и… замечательно играет в шахматы!

Оправдание дочери еще больше удивляло мужчину, а Вера внутренне трепетала от возбуждения, ибо сбывалась ее мечта о рыцаре со спортивной подготовкой. Когда и на следующий день раздался в доме звонок телефона, Вера тигрицей бросилась к нему. На этот раз Игорь приглашал девушку в гости к товарищу на дегустацию колбасы деревенского производства и просил ее взять с собой лучшую подругу. Вера с радостью позвонила Ларисе Канариной, с которой у нее не так давно случилась размолвка.

***

Одно время за Ларисой усиленно ухаживал друг Вериного брата Владимир Коваленко. Хотя подруги учились в разных институтах, но дни рождения они проводили вместе и после застолья поверяли друг другу свои сердечные тайны.

– Верочка, я, кажется, влюбилась… Кто он?.. Володя, друг твоего брата. Он очень понравился моим родителям, обходительный такой. Мы с ним в прошлое воскресенье на лодках катались в парке.

– Володя?.. Лариса, я знаю его с детства, но он же болтун и повеса, несусветный Дон Жуан с повадками павлина.

– А мне кажется, Вера, что он симпатичный и обаятельный, с ним очень интересно. Какой он букет моей маме на 8 Марта подарил – просто загляденье.

– У нас на даче тюльпаны расцвели, тоже красивые, но от их красоты никто не сходит с ума. Лариса, очнись, твой Володя мне кажется слишком прилизанным и каким-то фальшивым для серьезных отношений. Я его знаю не первый год и ничего умного от него не слышала… Знаешь, сколько девушек он заболтал забавы ради? Я не понимаю, зачем…

В этот момент Лариса залилась краской и замахала рукой, словно отгоняя от себя мух.

– Верочка, стоп! Я не хотела тебя огорчать, но думаю, что ты не объективна к Володе. Он мне сказал по секрету, что считает тебя умной, симпатичной девушкой, но своенравной и… ему жаль, что у тебя толстые… толстые… м-м-м… «ляжки».

Может быть, это было ответом Ларисы, чтобы указать Вере, что она «не в свой огород залезла», но это был удар подруги под дых.

«И совсем не толстые у меня ноги. Они спортивные и натренированные», – думала о своих ногах девушка по дороге домой.

Долгое время она не могла забыть «комплимент» Сашиного друга, и чтобы справиться с обидой, ее воображение рисовало сатирический портрет Володи, на котором этот ловелас походил скорее на грызуна, чем на человека, с маленькими мышиными глазами.

Какое-то время они долго не встречались, а неделю назад Лариса позвонила сама и между делом сообщила, что с Володей она больше не поддерживает никаких отношений, и, чтобы завершить их примирение, Вера пригласила подругу на свидание с Игорем.

Это свидание прошло замечательно. К приходу девушек в однокомнатной квартире на четвертом этаже был накрыт стол с чаем и колбасой. Однако Веру больше притягивала кровать, на которой возвышались пышные подушки, покрытые ажурной накидкой. Глядя на эту роскошную кровать, она невольно краснела, пытаясь безуспешно сосредоточиться на колбасках. Даже мимолетные прикосновения Игоря к ее руке кружили голову, а когда он говорил за столом о своих боксерских победах, Вера не слышала его голоса – она изучала контуры его губ и жаждала их прикосновений. Даже присутствие в комнате Ларисы и друга Игоря не мешало ей воображать, с какой страстью будет ласкать своего избранника, когда они останутся одни. После чаепития Игорь проводил домой Веру, а Ларису – его друг, на этом чай с колбасками закончился.

Веру охватила та любовная горячка, для которой еще не придумали противоядие, и только потому, что она очень сладостна. Какая там учеба или еда! Теперь девушка, как одержимая, жила только ожиданием новой встречи с любимым.

Накануне пятого свидания Вера решила поменять свои жизненные позиции и сделать свою внешность более привлекательной, а без денег это было невозможно, пришлось звонить маме на работу.

– Мама, мне срочно нужны деньги!

– Очень хорошо, что тебе нужны деньги. Что понадобилось тебе купить так срочно? Книги или все-таки торт «Наполеон» в кулинарии?

– Плащ!

– Что?

Для Риммы это было новостью, что ее дочь просила деньги на одежду. Девочка еще в школе была ею отучена интересоваться нарядами, и до сих пор повзрослевшая Вера безропотно носила только то, что покупала ей Римма из-под прилавка.

– Мама, что ты так удивляешься? Мне необходимо купить плащ, который бы соответствовал весенней погоде. Эту покупку я хочу сделать сама… без тебя.

– Но у тебя есть плащ, фирменный, заграничный, – попыталась Римма повлиять на свою строптивую дочь.

– Мама, я хочу нормальный плащ, а не флаг какой-то африканской страны. Ты разве не заметила, сколько цветов на этом плаще?

– Не понимаю, какая курица тебя клюнула, но возьми деньги у папы, когда он придет на обед. Кстати, почему ты дома?.. А, так, значит, преподаватель заболел. Хоть он и заболел, но ты все равно делом занимайся, а не дурью.

Деньги Вере по указанию мамы дал папа, и счастливая девушка отправилась в магазин женской одежды. Впервые за столько лет девушка чувствовала себя обычным человеком, а не дочерью своей мамы, входившей в магазин с «черного хода». В магазине особого выбора не было: три фасона платья в пяти цветовых вариантах и один фасон женского плаща из кожзаменителя, черного и красного цветов. Вера купила ярко-красный плащ, и эта покупка соответствовала ее настроению.

Дома она примерила плащ, и он сидел на ней как влитой. Подпоясавшись красным пояском, она танцующей походкой прошлась перед отцом, а тот допивал свой послеобеденный чай, читал утренние газеты и на дочь внимания не обращал. Видя, что папу совсем не интересует ее личная жизнь, Вера взяла из его рук газету и вновь покрутилась перед ним.

Володя окинул дочь равнодушным взглядом и вновь потянулся за своей газетой.

– Папа, это несправедливо! Хоть что-нибудь скажи о моей покупке.

– И стоила ли овчинка выделки? Ох, Вера, правильно говорят мудрецы, что дурак красному рад.

Девушка не стала обижаться на прямолинейность своего отца, ибо в тот момент ничто на свете не могло помешать ее радости, потому что пробил час свидания с Игорем! Вера бежала к любимому, периодически переходя на быструю ходьбу, чтобы не вспотеть в своем красном плаще.

– Пойдем со мной в номер гостиницы, – прошептал ей на ухо Игорь, когда им обоим захотелось большего, чем поцелуи на скамейке парка. Его руки обнимали Верину талию под красным плащом, и мир сиял так радужно, так беспечно.

– В какой номер? – спросила Вера, едва сдерживая головокружение от томительного желания потерять стыд. Она готова была пойти с Игорем на край света, но никак не в номер гостиницы.

– У нас проходят республиканские соревнования по боксу. Я в команде, и мне выделили номер в гостинице на время соревнований. Верочка, в номере мы будем одни, там я буду тебя любить нежно-нежно, долго-долго.

– Но я не могу пойти с тобой в номер, ведь я не твоя жена, и меня просто задержат на вахте.

– Вера, не волнуйся! У меня есть для тебя сюрприз… Смотри внимательно. Вот мой паспорт, а на этой страничке ты… являешься моей женой.

Сгорая от нетерпения, Игорь лихорадочно перелистал свой паспорт и торжественно протянул его девушке.

«Как романтично! Мой любимый сделал специально для меня печать в паспорте, чтобы быть со мной вместе!» – подумала Вера, замирая от надвигающего блаженства любить любимого мужчину без посторонних, пытаясь унять дрожь в предвкушении счастья.

Тут ее взгляд остановился, Вера уставилась на страницу паспорта, а ее ум перестал что-либо соображать.

– Кудрявцева Лариса? Ты женат на Кудрявцевой Ларисе? Но я же не Кудрявцева Лариса. Я – Вера Шевченко… Так ты женат на Кудрявцевой Ларисе?! И был женат на Кудрявцевой Ларисе 1956 года рождения? Но как Кудрявцева Лариса могла быть твоей женой всё это время?!

Вера уже перестала бояться грома и молнии, потому что повсеместно в городе стояли громоотводы, но в этот момент гроза разразилась внутри ее существа, хотя вокруг было ясно и солнечно, и у фонтана играли дети.

– О, ты обманул меня… Ты обманул свою жену… Зачем столько лжи? – сквозь потоки непрошеных слез вопрошала Вера, а Игорь попытался что-то объяснить, но понял, что обманывает сам себя. Девушка пересела от него на другой конец скамейки, плакала, закрыв лицо руками.

Игорь понял, что в этот раз он проиграл спор, и ему вдруг стало себя так жалко, что он сам готов был расплакаться. Когда Вера принимала как данное его обман, он признался ей в том, что его жена ждет ребенка, что было местью той, которая столько дней водила его за нос и оставила ни с чем.

– А что ты хотела? Где ты была раньше? Почему ты появилась так поздно? Как я мог знать, что я встречу тебя? Я люблю тебя! Вера, я только тебя хочу!

Последние слова Игоря доносились до Веры с некоторым опозданием. Как горное эхо, пробивались слова к ее слуху, ибо в этот момент она слышала только свое собственное сердце, которое вещало правду: «Ты разлучница, ты, будущий детский врач, чуть не разрушила семью. Игорь с тобой развлекался, когда жена носит его ребенка… Я бесстыдная женщина? Мамочки, неужели я так низко пала?!»

Теперь все встало на свои места, Вера отрезвела и спокойно протянула Игорю руку для прощального пожатия. Этот жест девушки разозлил боксера больше, чем пощечина. Молодой спортсмен жестко взял ее за плечо, лицо с покалеченным носом выражало презрение не только к Вере, но и ко всем девушкам на свете.

– С юных лет я поклялся не жалеть девок, не жалеть ни одну. Это второй раз, когда я не воспользовался случаем стать у тебя первым. Я свою первую любовь хранил до свадьбы, а она, подлая тварь, отдалась другому! А теперь я пощадил тебя, и вновь за мою доброту наказан, ведь столько раз я мог бы взять тебя, как суку! Ты думаешь, я тебя на колбаски приглашал? Ты знаешь, сколько я заплатил за ту комнату моему другу? Он назвал меня идиотом за то, что позволил тебе нетронутой целкой уйти домой. Я не смог поступить с тобой, как ты сейчас поступаешь со мной. Твоя глупая манера быть преданной первому встречному сделала из меня Буратино с длинным носом… Нет… Вера, не уходи… прошу… Я хочу тебя!.. Ты мне нужна! Завтра я буду у тебя под дверью в десять утра! Открой для меня дверь, и я буду твоим навеки.

Последние слова камнями летели в спину уходившей Веры. Теперь и в перезвоне весенней капели, в журчании ручейков слышалась насмешка над ее наивным желанием по любви выйти замуж, спать с желанным мужчиной в одной кровати на законном основании. Да, надо признать, что она опять обозналась, и теперь от жгучего стыда за свое моральное падение у нее холодело в груди.

«Утро вечера мудренее», но это изречение верно не для всех. Утром человека ждут всегдашние дела, утром ему не до мудрствований, ему надо успеть на работу, и сердце бьется в груди только затем, чтобы снабжать клетки организма свежей кровью.

После бессонной ночи Вера ехала в туберкулезную больницу, которая находилась в пригороде Караганды, и ее или лихорадило, или мутило, а разум хладнокровно подводил итоги весеннего безумия.

«Любовь – крылатая особь, а под крыльями спрятан обоюдоострый нож! Любовь никто не осудит – осудят несчастного человека, который ошибся в любви. Хотя лучше быть обманутой жертвой любви, чем чувствовать себя рыбой, выброшенной на берег… Все предельно ясно: когда нет свидетелей преступления, то нет и наказания, и пусть Игорь овладеет мною с моего согласия, без свидетелей… Это могло бы случиться и раньше, если бы я не была такой дурой… Как бы я хотела ничего не знать о Кудрявцевой Ларисе 1956 года рождения, но быть в руках боксера очередной боксерской грушей мне противно! Игорь сказал, что не имеет привычки жалеть девушек… Я стану женщиной, а он пойдет к другой?.. А если я сама захочу стать его однодневной любовницей, то ведь не от стыда!.. Пусть будет все как есть, а я через много-много лет напишу чудесные стихи о первой любви, и Шурик услышит эти стихи и когда-нибудь сыграет их под гитару… Что я делаю в этом автобусе, когда Игорь стучится в мою дверь?!!!»

– Вера, ты не заболела? – с тревогой спросила Ира, сидевшая рядом. – Верочка, твое лицо покраснело, как при высокой температуре. Что ты все время бормочешь под нос? Тебя знобит? Ты бредишь?

– Ох, Ирина, меня знобит и морозит. Я больна до одури! Мне надо лечиться, мне надо домой. Предупреди, пожалуйста, преподавателя, что я умираю.

– Не забудь вызвать врача, – посоветовала Ирина, когда Вера выходила из автобуса, чтобы вернуться домой.

Как спешила она домой, подгоняемая только одной мыслью: «Будь что будет, но что будет, пусть случится поскорее!»

Но, увы, Вера опоздала: когда она влетела в квартиру, настенные часы пробили половину одиннадцатого. Сидя в коридоре своей квартиры, девушка мучительно прислушивалась к каждому шороху за входной дверью. Она хотела только одного: чтобы Игорь вернулся и постучался в дверь.

На лестнице послышались чьи-то шаги. «Всё! Я пропала!» Вера, не глядя, распахнула дверь перед Игорем и шагнула навстречу, как шагают в пропасть… На пороге квартиры стоял папа и обнимал дочь, хотя не понимал, зачем.

Володя не успел утром позавтракать и после утренней планерки заехал домой попить чаю с бутербродом. С явным недоумением смотрел он на Веру, которая с утра отправилась на учебу в институт, а теперь без дела слонялась по коридору.

Помыв руки, Володя прошел на кухню, за ним последовала Вера, они вместе позавтракали. После горячего чая и бутерброда с ветчиной девушка утихомирилась, и, когда в коридоре неожиданно зазвонил телефон, она знала, что ей надо делать.

– Папа, тебе должен кто-то звонить?.. Нет? Ну и хорошо, мне тоже никто не должен звонить, поэтому пусть телефон звенит, а я попью еще маминого компота из холодильника.

Телефон в коридоре еще некоторое время подребезжал и умолк.

Два месяца Вера страдала от своей несостоявшейся любви. За это время девушка похудела до рекордного уровня, стала более вдумчивой и тихой. Эти перемены в себе ей понравились, и она хотела сохранить их как можно дольше.

Как-то раз, после майских праздников, Вера увидела Игоря на улице. Он шел в баню, и в портфеле у него был веник.

– Игорь, это ты?.. Как живешь? – спросила она своего бывшего возлюбленного.

– У меня родился сын! Скоро ему два месяца.

Прежнего очарования в мужском облике Игоря уже не было, образ благородного боксера, нарисованный ее воображением, исчез. Теперь перед Верой стоял обычный женатый мужчина, спешащий в баню среди бела дня.

Решив, что всё, что случается, становится прошлым, к Вере вернулся здоровый аппетит, и вновь ею завладела учеба.

***

– Лена, как здоровье у тети Паны? – ни с того ни с сего спросила она у Лены Литвиненко во время перерыва на семинаре по социальной гигиене. Хотя подруги сидели за одним столом, но разговаривали между собой, как чужие.

Дело в том, что Лена два месяца назад первой заметила влюбленное состояние Веры и публично посмеялась над ней, когда в присутствии всей группы выразила свое сочувствие:

– Верочка, то ты все прыгала, как воробышек на солнышке, а теперь хоть в гроб клади. «Зачем вы, девочки, спортсменов любите?..» Что, сбежал-таки от тебя твой боксер, и красный плащ не помог?

Вера ничего не сказала в ответ, хотя вся группа с интересом его ожидала, она сделала вид, что ничего не произошло, но разговаривать с Леной как с подругой перестала.

Но прошло время, и после встречи с Игорем с веником в портфеле Вера поняла, как она сильно соскучилась по своим подругам, особенно по Лене, и на семинаре Вера спросила у нее о здоровье тети Паны, чтобы начать разговор, но перемирие не наступило.

Лена стала лихорадочно собирать свой портфель, а когда собрала, то, схватив в охапку пальто и шапку, бросилась к выходу из аудитории. После ее ухода в классной комнате воцарилась тишина, все внимание переключилось на Веру, а та беспомощно развела руками. После семинара вместо лекции она поехала в Дальний парк в дом тети Паны.

Когда Вера вошла в дом, то увидела Лену, сидящую на стуле подле кровати, где, как обычно, лежала тетя Пана. Увидев Веру на пороге кухоньки, Лена приложила палец к губам, осторожно встала и знаками поманила подругу за собой. В палисаднике, где росли густые кусты отцветающей акации, она присела на скамейку и горестно закрыла лицо руками.

– Леночка, что случилось? Почему ты ушла с занятий? Я так тебя обидела? Прости. А хочешь, я тебе все расскажу про Игоря?..

Тут Лена вытерла ладонью слезы, усадила Веру рядом с собой и стала говорить:

– Вера, какой Игорь?.. Моя мама… Как я могла этого не заметить!.. Вера, я так рада, что ты заговорила со мной… Я люблю тебя… Я… я… всегда буду любить тебя. И мама будет… тебя…

Тут спазм перехватил ее горло, и девушка заплакала, не сдерживая слез. Вера хотела утешить подругу, но не знала, как. Когда Лена смогла говорить, то вместе с ней плакала уже и Вера.

– Ох, Вера, когда ты на занятиях спросила о маме, то только тогда я поняла, что у мамы опять… все сначала… рак желудка… Последние дни она ничего не ела, жаловалась на слабость, а сегодня утром ее вырвало… кофейной гущей… А я спокойно пошла в институт, думая, что мама съела что-то… А когда ты спросила о маме, то я… я… поняла… что мама умирает. О боже, что делать…

Горе леденило их души, а смерть уже хозяйкой вошла в ее дом. Долго и горько плакали они на скамейке под акацией подруги тем вечером, но утешать друг друга не решались…

После этого разговора тетя Пана прожила еще два месяца. Папа Ирины Борисовой, известный в городе хирург, прооперировал ее, но операция прошла безуспешно – болезнь зашла слишком далеко. Лене ставили оценки за экзамены заочно, потому что она ухаживала за умирающей мамой, а Вера, Ирина, Сауле и Света поддерживали ее как могли. Тетя Пана постепенно превращалась в маленькую худенькую девочку с глубокими морщинами на лице. Вымученной улыбкой она подбадривала любимую дочь, и, сдерживая стоны, просила ее подруг позаботиться о Лене, когда она станет сиротой.

Дни и ночи проводила Лена у постели больной матери, ставила обезболивающие уколы, ухаживала за ней, кормила ее из ложечки, как маленького ребенка. Когда введение наркотиков не облегчало маминых мучений, девушка поняла, что настала пора прощания. Слез не было, ибо теперь плакало ее сердце.

В ту ночь падали звезды, а в маленьком доме на окраине спали в одной кровати умирающая женщина и ее любимая доченька, которая теплом своего тела согревала мамино. Тетя Пана проснулась с рассветом и поняла, что лежит в объятьях дочери, приласкать которую у нее не было сил. Лена, почувствовав на себе материнский взгляд, открыла глаза.

– Мамочка… как сильно я тебя люблю. Я хочу быть с тобой… всегда… Почему бог не дал тебе жить еще пять лет?

– Пять лет… Они прошли… Я просила… еще… два месяца… твои экзамены. Не проси у Бога… лишнего… Благодари… за всё… Я отмучилась… Хочу на покой… люблю…

Тут глаза Паны закрылись и дыхание остановилось, только губы все хранили печать прощальной улыбки.

После похорон дом Литвиненко пришел в запустение. Старшие дети разошлись по своим семьям, оставив младшую сестру жить вместе с отцом, который через девять дней траура привел в дом свою знакомую молодую женщину.

Предсмертные слова тети Паны Лена пересказала подругам. Для Веры они стали религиозным откровением, знаком существования сверхъестественной силы.

– Почему тетя Пана попросила у Бога перед операцией только пять лет, а не десять или не вечность? Бог наказал тетю Пану, дав столько страданья, за то, что она попросила для себя недозволенные ей два месяца жизни? Если Бог определяет срок жизни, то зачем нужны врачи, раз они бессильны против смерти? – задавала Вера вопросы, на которые не знала ответов.

Так случилось, что во второй раз обидчивость на подругу обернулась трагедией. Какими ничтожными были поводы к обиде и какие ужасные беды влекли они за собой!

–– А может быть, я «пиковая дама»?.. Или какая-то роковая женщина? Может быть, моя обида имеет тоже сверхъестественную силу? О боже, только не это!.. Это проклятие или просто мой собственный вымысел?

Ни с кем не решалась Вера говорить на эту тему – слишком личными были ее вопросы. Поэтому она дала себе клятву больше ни на кого не обижаться! Она дала себе зарок избегать слишком близких отношений с друзьями, чтобы ненароком на кого-то не обидеться.

После летних каникул снова наступил сентябрь. Веру вновь увлекли дела группы, бурная институтская жизнь и подготовка к выпускным экзаменам. Больше, чем прежде, полюбила девушка ужинать вместе с родителями на домашней кухне. В этих разговорах солировала, естественно, мама. Она была народным судьей и иногда рассказывала мужу и дочери любопытные истории из жизни малолетних преступников и их жертв.

– Недавно в городе разоблачили банду студентов, которая существовала не один год и была практически неуловима. Оказывается, студенты института физкультуры совсем совесть потеряли – они соревновались между собой в количестве девственниц, которые вступили с ними в порочную связь. Случайно родители нескольких девушек познакомились друг с другом в отделении больницы, где их дочери делали аборты, и выяснилось, что все девушки – незамужние студентки мединститута.

– А почему так популярны именно студентки мединститута? – спросил Володя, задумчиво беря со стола очередной кусок хлеба.

– Преступники считали, что студентки мединститута более подготовлены для интимных отношений, и к тому же они неплохо должны разбираться в вопросах гигиены, а может быть, из-за спортивного интереса. Самое печальное, что суд не вынес приговора для спортсменов, потому что было доказано, что каждая из девственниц сходилась с молодыми спортсменами добровольно, – с горечью закончила мама свой вечерний рассказ.

– Мама, хочу добавки, пюре и куриную ножку. А в суде у вас не цитируют Омара Хайяма?.. «Чем ярче горят мосты за спиной, тем светлее дорога впереди…»

– Это ты к чему?

– К тому, я думаю, что на каждом пути есть мосты для сожжения.

Разве думал Ронни, что вольность – такая коварная штука?

Бесшабашно жил он, брал от жизни то, что хотел, а что имел, тратил впустую и был всем доволен. Всё, чем благословила его молодость: крепкое здоровье, недюжинный ум и доброе сердце, – не находя применения, превращалось в пустые обещания.

Как-то незаметно и родительский дом перестал быть той пристанью, которая всегда сулила отдых и успокоение души. Теперь, когда он приезжал домой, его тут же тянуло обратно в путь.

Как-то раз, когда Ронни был в очередном рейсе, Диан – на занятиях в школе, а Альфонс трудился на своем строительном предприятии, в гости к Валентине пришли пять ее подруг. В последние годы Валентина купалась в материальном достатке. Ее муж и сын приносили в дом хорошие деньги, и оба отдавали получку Валентине, чтобы та распоряжалась доходом семьи по своему разумению.

Женщина не пользовалась услугами процветающих супермаркетов, где продукты славились низкой ценой и, соответственно, обладали сомнительным качеством. Нет, Валентина никогда не экономила в приготовлении еды. Всё необходимое для семейных обедов она покупала или на крестьянских рынках, или у местных торговцев.

Особая статья расходов выделялась на наряды для самой Валентины и для ее дочери Диан.

Надо сказать, что комната Диан была обставлена, как витрина игрушечного магазина, а в гостиной, как напоказ, стояли в рядок куклы, одетые в бальные платья. Куклы были выстроены не по росту, а по стоимости, и самая большая кукла напоминала младенца-переростка. Играть с куклами, стоявшими в гостиной, не разрешалось никому, даже самой Диан, потому что они служили интерьером дома, где любят детей.

Валентина мечтала прослыть хорошей хозяйкой и заботливой мамой среди близких, особенно в кругу подруг, где быть верной женой уже не считалось достоинством.

Валентина была женщиной бережливой, по мере того как ее кошельки наполнялись франками, росло и количество золотых украшений в скромной стариной шкатулочке.

К приходу подружек Валентина всегда прихорашивалась: прическа, макияж, бижутерия выбирались под стать ее новому платью.

Не успели женщины рассесться, как Валентина уже накрывала столик в гостиной с распахнутыми в сад окнами. К кофе прилагалась и светская беседа ни о чем.

– Мои дорогие, оцените, это подарок Альфонса, – с гордостью произнесла Валентина и выставила вперед руку, на запястье которой поблескивал изящный золотой браслет.

Восхищаясь красотой браслета, гостьи дружно зацокали языками и опять принялись за угощение, стараясь не смотреть в сторону гостеприимной хозяйки, которая не догадывалась, какую страшную новость они принесли в ее дом.

–– Вы слышали, как невестки мадам Де Баккер ополчились против нее?! Куда теперь податься одинокой вдове, если сыновья не защищают и денег не дают? Теперь живет она на вдовью пенсию, а невестки сговариваются ее в дом престарелых отправить!.. Нет, со мной такой номер не пройдет, я своему Ронни сама невесту выберу.

Тут подруги Валентины хитро переглянулись и вновь принялись с аппетитом уплетать булочки к кофе, никто из них не решался первым начать разговор о цели их прихода.

По их общему мнению, Валентина звезд с неба не хватала, в своем окружении она слыла глупенькой домашней хозяйкой и имела дурную привычку хвалиться собой, уютом своего дома, покладистостью мужа, послушанием сына и красотой своей дочери, и она сама не подозревала, как раздражала подруг.

– Ингрид, я очень рада, – продолжала щебетать Валентина, прикусывая печенье, – что мой Ронни починил кран на твоей кухне! Он у меня умелец на все руки!

Тут гостьи разом отодвинули от себя чашечки с кофе и уставились на хозяйку, а Ингрид к тому же покрылась красными пятнами. Уже который год Ингрид пыталась разбудить в младшем Де Гроте нормальные мужские чувства к женщинам. Какие только предлоги ни придумывала она, чтобы заманить его в свою мягкую постель.

Конечно, Валентина догадывалась об этом, отправляя сына к Ингрид со всевозможными поручениями, а Ронни уже при первом посещении разгадал обратную сторону этих поручений и, починив кран или отремонтировав стиральную машину, старался как можно быстрее покинуть опасную территорию жаждущих секса стареющих дам.

Когда за столом неожиданно воцарилось молчание, Валентине стало как-то не по себе. Первой нарушила молчание Ингрид:

– Валентина, мы должны открыть тебе горькую правду. Конечно, мы могли бы тебе ничего и не говорить, но, как твои верные подруги, мы обязаны тебя предупредить.

Сказав это, Ингрид опять замолчала, уже для большего эффекта своего предупреждения. Бедная Валентина встревожилась, а женщины, как по команде, опустили головы, словно во всем Антверпене наступил поминальный час.

– Мы тебе обещаем, Валентина, как подруге, – продолжила говорить Ингрид, – что секрет твоего сына мы сохраним между нами. Ты только не отчаивайся и по-прежнему оставайся для Ронни любящей мамой.

– Ронни? – чуть слышно прошептала хозяйка дома и не на шутку испугалась.

– Да, Ронни! Дело в том, что нам стало известно, что твой сын имеет другую ориентацию. Ведь он не мужчина, как обычный мужчина, а он… гомосексуалист!

Хотя смысл этих слов еще не вполне дошел до сознания Валентины, но ее губы задрожали, как и мелкие кудряшки на ее голове. Тут гостьи всполошились и принялись ее утешать:

– Дорогая наша подруга, мы не оставим тебя в беде! Ведь ты должна понимать, что некоторые вещи вполне естественны в человеческих отношениях. Мы только еще не определились с полом твоего сына…

Валентина бледнела прямо на глазах, на нее становилось жалко смотреть, и к ней обратилась самая скромная из женщин, которая еще не рассталась со своим мужем, но собиралась:

– Говорят, что Наполеон, такой же коротышка, как и твой сын, тоже был гомосексуалистом, хотя сумел скрыть это от своей жены и от всего французского народа, но историки это утверждают наверняка.

Когда за подругами закрылась дверь, то она закрылась за ними навсегда.

Валентина поняла, что ей не надо впадать в панику, а надо срочно спасать и положение своего сына в обществе, и честь семьи. В этот день она много думала, и ее молчаливость обеспокоила родных.

Диан возвратилась из школы, а мама безучастно качалась в папином кресле и не обращала на нее никого внимания. Потом с работы пришел Альфонс, всегда ценивший молчание Валентины, он тоже забеспокоился о состоянии ее здоровья, хотя признаков заболевание не наблюдалось. Ни Диан, ни Альфонс не подозревали, что ее молчание было вызвано страхом случайно не выболтать ужасную новость, которую надо во что бы то ни стало сохранить в тайне.

На следующее утро Валентина точно знала, как надо ей действовать. Больше не даст никому на свете чернить семью Де Гроте подобными подозрениями, ибо ее сын – нормальный мужчина, который еще не встретил свою пассию. У женщины за ночь созрел план по спасению репутации сына.

Во-первых, Ронни надо было немедленно женить. Во-вторых, невестку надо выбрать покорную, чтобы она не шла против своей свекрови, как невестки мадам Де Баккер. А то, что было в-третьих, Валентина безнадежно забыла уже утром.

Через неделю в рекламной газетке появилось объявление, что холостой, здоровый и молодой мужчина желает найти подругу жизни.

***

Знакомство Валентины с Каролин состоялось по телефону, а их первая встреча проходило в ухоженной гостиной семьи Де Гроте.

Каролин выглядела значительно старше кандидата в женихи, хотя разница в возрасте была всего в три года. Девушке понравилась вилла Де Гроте, ее внутреннее убранство, но особенно ей пришлось по душе радушие Валентины, перед которой она покорно присела на самом краю дивана, положив руки на коленки. Глубоко посаженные глаза Каролин не выражали ничего другого, как подобострастное желание угодить хозяйке дома.

Девушка была маленького роста, а ее худоба выглядела болезненной. Из-под летнего коричневого пальто выглядывал подол сатинового платья в мелкий горошек. Туфли на ее тоненьких ножках казались колодками. Внимательно оглядев Каролин, как будущую супругу сына, Валентина пришла к выводу, что перед ней сидит невинное создание в ангельской непорочности.

– Каролин, моему сыну не нужна молодушка, ему нужно руководство женщины, которая знает, чего она хочет в жизни. Откуда ты родом?

– Из провинции Лимбург.

– Хорошо. А кто твои родители, дорогая Каролин? Они дали тебе очень красивое имя.

– Я сирота, мадам.

– Ах, бедняжка! – всплеснула руками Валентина, но в ее голосе не было ни капли сострадания.

Это была прекрасная новость, потому что Валентина не любила конкуренции, а идея быть для Каролинче матерью и свекровью ей понравилась. Женщина подумала, что сиротка удачно заменит ей общество предавших ее подруг, и ее настроение значительно улучшилось.

– А где ты работаешь, девочка?

– Я прислуживаю господину доктору, мадам.

В голосе Каролин зазвучала неподдельная робость, которая подтверждалась невинно опущенными глазами.

– Работать у доктора – это большая честь, моя дорогуша. Если господин доктор взял тебя на работу, то и я буду рада видеть тебя своей невесткой. Спасибо за подарочек, который ты мне принесла. Я скажу тебе честно, моя девочка, что я тоже росла сиротой. Моя мама умерла очень рано, и отец один воспитывал меня. А теперь посмотри, как я хорошо живу. Я тебе помогу, милочка, забыть сиротство. Наше с тобой общее дело – женить на тебе моего сына Ронни. Правда, он даже слышать не хочет о женитьбе, но я научу тебя, как из строптивого козла сделать покорную овечку.

Целый вечер просидела Каролин в доме у своей будущей свекрови. Она внимательно выслушала все назидания Валентины по укрощению бывшего офицера, бывшего строителя, бывшего механика, бывшего кровельщика и удалого дальнобойщика.

Домой Каролин ушла поздно, они обе были довольны собой и беседой.

***

Да, Каролин выросла в детском доме, но она не была сиротой.

Ее отец, Жос Де Веер, был веселым простодушным пареньком родом из глухой деревни Лимбург. Образования, даже законченного начального, у него не было, а было желание изменить свою судьбу, быть потомственным крестьянином и работать на своей земле.

При создании Королевства Бельгии в 1830 году восточные земли Фландрии были объединены в одну большую провинцию под названием Лимбург. Эта провинция отличалась богатством земельных угодий. Издревле лимбуржцы слыли специалистами по разведению картофеля и умельцами в сельском хозяйстве. Травы для скота было здесь вдоволь, и зерновые давали хороший урожай. Впрочем, для экономики провинции были значимы не столько крестьянские хозяйства, сколько шахты по добыче угля, в которых часто случались обвалы и гибли люди. Однако гибель шахтеров на пороге Второй мировой войны общественность страны мало волновала – страна переживала время экономического кризиса, люди голодали и ценили любую возможность заработать хоть какие-то деньги.

Народ восточной провинции Фландрии отличался трудолюбием и жизнерадостным характером. Жители этих земель говорили певуче, растягивая слова, как мелодию песни.

– Отойди-и-и от меня-я-а, ты делаешь меня-я-а горя-я-ячей! – нараспев говорили женщины полюбившемуся мужчине, и сердце крестьянина таяло в груди от такого откровенного признания в любви.

Лимбуржцы отличались не только веселым нравом, но и пресловутой скупостью, которая хорошо сочеталась с расчетливостью. Если в дом приходил гость из Лимбурга, то хозяева знали, что накормить его будет нелегко. Перед тем как отправиться в гости, нормальный лимбуржец держал голодный пост, чтобы своим волчьим аппетитом радовать хозяев застолья. Голодному человеку хоть варенье на сало намажь – всё будет вкусно, и хозяевам хорошо, что еда не пропала даром.

Жос Де Веер был единственный сын в семье земледельцев, но тяжелый крестьянский труд за краюху хлеба и кружку молока быстро надоел, и юноша подался в шахты, чтобы подержать в руках хотя бы пару центов, а если повезет, то и несколько франков.

– Ох, сынок, работать под землей – это не для крестьянина, – убеждал отец Жоса. – В шахтах – тьма тараканья! Лучше уж коровам хвосты крутить, чем в шахте на брюхе ящеркой ползать. Посмотри вокруг. Красота! Поля! Леса! Жос, сынок, подумай хорошо, в шахтах станешь ты, как угольная головешка, и никакая приличная девушка на тебя не посмотрит, а здесь ты у себя дома, тебе и говно – навоз! Да и какое молоко без коровьих лепешек бывает? А? Деньжат поднакопим и еще земельку купим…

Жос хоть и послушным был пареньком, но очень упрямым.

– Папа, авось заработаю себе на штаны, а то заплатка на заплатке наворочена, приоденусь и женюсь. Глядишь, и к вам с матерью жить переберусь, – попытался успокоить он отца, собирая свои скудные пожитки, и, поцеловав мамашу на прощание, зашагал по каменистой дороге в сторону угольных шахт.

На шахте Жос жил в бараках, где ютилось по двадцать человек в одном помещении. Однажды его напарник Жан, у которого были дом и жена, пригласил юношу к себе на постой. Жос платил за гостеприимство половиной своей зарплаты. Дружба между Жосом и Жаном крепла. Через несколько месяцев шахтерского труда Жос смог прилично одеться и подумывал навестить своих родителей, но началась война.

Первым рекрутировали Жана. После его ухода его жена готовила обеды только для Жоса.

Проходили месяц за месяцем, а от Жана не было вестей. Жив он или нет, никто не знал. Как-то раз после обеда женщина, тоскующая женщина без мужа, накормила Жоса обедом, а потом повела его в маленькую спальню, где раздела гостя до трусов.

К такому обращению юноша не был приучен, но ему это понравилось. Потом она стала медленно раздеваться сама, бросая свое белье, пахнувшее цветочными духами, прямо ему в лицо. Затем она села на пол между ногами пыхтящего мужчины и грудью прижалась к его животу. Жос не знал, что ему нужно делать, но он не знал и того, что ему делать совсем не нужно. Раздумывал он недолго, разгоряченная женщина сильным движением руки опрокинула парня спиной на кровать. Что произошло в последующие десять минут, никто так и не узнает, но на другой день она попросила за обед двойную оплату. Через несколько месяцев Жос тоже ушел на войну, но уже на стороне немцев, и на следующий день все о нем забыли.

Когда Жос, повоевав, отработав на фабрике под Дюссельдорфом, вернулся в шахтерский поселок героем и узнал, что его Жан так и не пришел домой, то решил навестить жену его друга.

Увидев гостя, жена Жана спешно вытерла о грязный фартук руки и ввела его в дом. За распитием бутылки шнапса с отварной картошкой бывшая любовница рассказала, что она родила от Жоса дочь и сдала ее в сиротский дом.

Де Веер нашел детский приют, где воспитывалась его дочь. Это благотворительное заведение находилось на территории женского монастыря. Его дочку звали Каролин, но девочку ему не отдавали, потому что Жос не был женат и у него не было стабильного заработка. Недолго думая, мужчина восстанавливает крестьянское хозяйство, доставшееся ему от родителей, и начинает поиски жены.

Никто из знакомых в округе дам не захотел выходить за него замуж. Вид у него был неухоженный, содержать дом в порядке он не умел, и его хозяйство не отличалось прибыльностью. Жос был груб в обхождении, а его деревенская любезность расценивалась дамами как признак тупости. Через три года за Жоса вышла замуж одна пожилая цыганка. Цыганка не требовала многого и была готова разделить с Жосом его скромный образ жизни.

Имея свидетельство о браке и доказательство наличия заработка, мужчина запряг свою лошадку в тележку и покатил в сиротский приют. Его жена-цыганка, украсив тележку бумажными цветочками, осталась дома, чтобы к возвращению мужа с дочерью приготовить жареную курицу.

Жос сидел в приемной женского монастыря, где и находился детский дом, и ему очень не терпелось поскорее обнять свою дочурку, но время шло, а девочка не приходила. Терпением Бог его не обделил, поэтому мужчина расположился поудобнее на скамейке в приемной монастыря и приготовился ждать Каролин хоть до завтрашнего утра. Только Жос собрался подкрепиться, как дверь со скрипом отворились и в проеме показалась нескладная тощая девочка.

– Каролин, я твой папа. Я тебя заберу домой, ты не сирота!

В противовес его ожиданиям девочка не обняла отца, она даже шагу не сделала в его сторону, а, прижавшись спиной к холодной стене, исподлобья разглядывала крестьянина с яйцом в руке, который был ее… папой.

– Ты не бойся меня. Я добрый, и у меня есть маленький домик, корова и лошадь. Вот и курочки яйца стали нести, – попробовал Жос найти подход к дочери, но под ее холодным взглядом его энтузиазм угас.

В отчаянии завоевать доверие Каролин Жос протянул семилетнему ребенку яйцо, только что очищенное от скорлупы. Лучше бы он этого не делал, девочка зло посмотрела на родного отца и выскочила прочь. Чуть позже к Жосу вышла директор детского дома, пожилая монахиня, утомленная заботами о сиротах, и попросила его больше никогда не беспокоить Каролин своими визитами.

Такое в сиротском детском доме случилось впервые – ребенок сам отказался признавать своих родителей.

Жос принял этот удар судьбы со смирением и покорностью. Он стал попивать, потом увлекся азартными играми. Его хозяйство, хотя и не приносило дохода, всё же позволяло ему и его черноглазой супруге сводить концы с концами.

Через десять лет добрая цыганка покинула Жоса, уйдя с табором куда-то в Румынию, и Жос остался один на свете. К старости он стал часто вспоминать своих родителей, которых так и не навестил после прихода с войны, а родовые земли он спустил в карточной игре. Постепенно Жос перестал думать о том, что причиняет ему боль, жил одним днем, так и умер он в нищете, а его прах, всеми забытый, покоится в лимбургской плодородной земле.

***

У приютских детей не было родителей. Все взрослые люди, приходившие в детский дом, жалели сироток, а у Каролин родители были, но мама от нее отказалась, от отца отказалась девочка сама, поэтому ее жалели меньше, чем других детей. Каролин любила свое имя, которое ей дала наставница приюта. Вот и вся ее биография.

Сирот, которых хотели усыновить, будущие родители одаривали различными игрушками и одевали в настоящие костюмы или платья, потом их увозили в новый дом на сверкающих автомобилях, а родной отец Каролин вспомнил о дочери, когда ей исполнилось семь лет. Жос приехал в детский дом на телеге, и от него пахло кислым молоком и махоркой.

Как только Каролин стала понимать, что ее родители не умерли от болезней и не погибли при бомбардировках, а бросили ее, как никому не нужную, в ее сердце поселилась обида на них, ведь они не оставили ей даже право мечтать о родительской любви, как это делали все сироты в приюте. Нет, она тоже мечтала, но мечтала только о том, чтобы ее мать и отец поскорее умерли, тогда бы все вокруг увидели, какая она несчастная сирота, обняли бы ее и пожалели.

Каролин росла на редкость некрасивой девочкой. Даже одежда, принесенная в детдом богатыми людьми, не могла ее украсить. Дети не хотели с ней дружить еще и потому, что сама Каролин отличалась упрямством и угрюмостью. Она не умела играть с детьми и очень плохо училась. В интернате Каролин держалась обособленно: она предпочитала наблюдать за другими детьми, за монашками и учителями из своего укромного уголка.

С особым вниманием девочка разглядывала гостей приюта. Эти красивые мужчины и женщины ходили по коридорам и очень интересовались тем, как сироты питаются, спят и играют. Приходили также и особые посетители, которые выбирали ребенка для усыновления. Эти мужчины и женщины робко входили в дверь монастыря и внимательно приглядывались к каждому сироте.

Каролин знала наперед, что ее не выберут, потому что она некрасивая, худая и глупая. Без надежды, но с любопытством изучала девочка поведение этих странных гостей. Сначала они угощали конфетками всех детей, потом выбранному ребенку приносили игрушки, которые у него тут же отбирали старшие ребята, но на это никто из них не жаловался, потому что жили ожиданием, когда приемные родители их увезут домой.

Девочку редко обижали старшие дети. Они ее не задирали, и не потому, что жалели, а потому, что она сама отдавала им всё, что попадало ей в руки. Конфеты, которые дети получали после воскресной службы, она, в отличие от других детей, не ела, а только делала вид, что ест. Каролин прятала сладости, чтобы при случае задобрить самого задиристого мальчугана, а игрушек ей и так никто не дарил.

Еще когда девочке только исполнилось пять лет, в приют пришла молодая сестра милосердия Хелен, она заботилась о сиротах в ночное время. Дети, как обычно, не слушались добрых воспитателей, они не хотели вовремя спать и до полуночи веселились на своих кроватях.

– Тихо! – кричала новенькая нянечка, но голос ее с непривычки срывался на писк, не оказывая должного влияния на расшалившихся детей, только одна Каролин послушно лежала на своей кроватке.

Так продолжалось несколько ночей подряд. Всё это время девочка наблюдала, как безуспешно суетилась новенькая няня, укладывая детей спать, пока все не поменялось.

Перед сном Хелен стала читать детям истории про таких же, как они, малолетних сирот. И под ее негромкое чтение в спальне наступала мертвая тишина. Новенькая няня охотно слушала и рассказы самих девочек. У Каролин не было своих историй, но она видела, как Хелен радовалась и печалилась вместе с детьми, и вместе с ними мечтала о хорошем будущем, которое Бог дал каждому человеку.

Удивительно, но Хелен очень полюбила и нелюбимую Каролин. Каким счастьем было для девочки то короткое время, когда молодая няня садилась на ее кровать, чтобы прочитать вслух сказку перед сном, а после нежно укрывала ее одеялом и слегка прикасалась губами к ее лбу.

Как-то ночью Хелен, проходя между кроватками, чтобы поправить постели ребят, спавших крепким сном, услышала в тишине спальни полусонный шепот скрытной и худенькой Каролин:

– Когда я вырасту, я тебе тапошки… ошень… шветастые подарю.

Почувствовав нежное прикосновение руки няни, девочка вновь уснула счастливым сном. И снилось Каролин, как ее обнимает мама, очень похожая на ночную няню, и на ногах у ее мамы красуются желтые тапочки с красными мелкими цветочками. Вскоре Хелен покинула детей и уехала куда-то очень далеко.

Когда Каролин исполнилось восемнадцать лет, директорат интернатов для сирот определил ее на службу к доктору. Общественные организации Антверпена заботились о том, чтобы повзрослевшие сироты получали кров и работу у зажиточных горожан.

Доктор был молод и холост, но пользовался среди пациентов авторитетом, а жил в большом доме в три этажа. На первом этаже располагался кабинет, где доктор вел прием посетителей, на втором обитала прислуга, а на третьем этаже жил он сам. Комнату на чердаке отдали Каролин.

На службе у доктора состояли домашняя хозяйка и кухарка, которые очень жалели Каролин из-за ее сиротства и ее непривлекательности.

В обязанности Каролин входила помощь прислуге в ведении домашнего хозяйства. Готовить она не умела, вести хозяйство тоже, делать покупки для дома ей не доверяли, поэтому она мыла полы, чистила кастрюли и выносила мусор. Каролин очень старалась всем угодить.

Как-то поздно вечером на чердак к задремавшей было Каролин зашел доктор. Он присел к ней на постель, потом долго рассуждал о душевной тоске, об одиночестве звезд на небе, о ссоре со своими родителями, которые его никогда не любили, в конце концов, он позавидовал сиротству Каролин.

Когда молодой доктор выговорился, то задрожал от ночного холода, и девушка накрыла его своим простеньким одеяльцем, подаренным ей наставницей детского дома, а потом нежно обняла. Это было так прекрасно: сидеть под одним одеялом с доктором, а потом и лежать на одной подушке, что ее переполнило желание утешить его теплом своего тела. В эту ночь Каролин стала женщиной. Ей было больно и немного совестно за свою неопытность, она стеснялась голого доктора, но честь спать с хозяином, как спит жена с мужем, стоила того.

Десять лет жила Каролин при докторе. Она обжилась в своей маленькой комнатке на чердаке и в редкие счастливые ночи занималась с хозяином любовью. Девушка дорожила тайной, которую ей доверил доктор, – тайной его одиночества. У нее не было ни подруг, ни друзей.

Каролин так и не научилась готовить еду, красиво убирать комнату, делать покупки, но прислуга в доме доктора не роптала, потому что ее сиротская убогость вызывала лишь сострадание. Все заработанные деньги Каролин тратила на своего возлюбленного доктора, покупая ему самые модные атласные галстуки и самую пахучую парфюмерию. Ей доставляло удовольствие видеть, как округляются глаза продавщиц, когда она платила бешеные деньги за пару мужских носовых платков.

Каролин не тратила заработанные деньги на себя, ей хватало одного платья, чтобы быть довольной, и одного пальто, чтобы согреваться в зимнее время, главное, чтобы платье и пальто прикрывали ее острые коленки, которые напоминали ей о жизни в детском доме.

Доктор заботился о том, чтобы Каролин принимала противозачаточные таблетки, но со временем пить пилюли молодой женщине надоело, и она стала прятать эти маленькие таблеточки в глубокий карман фартука.

Когда не пришли в срок месячные, ей уже было двадцать семь лет. Каролин стала быстро набирать вес, и тут спохватился доктор. Он обследовал ее в своем кабинете и уговорил на инъекцию обезболивающего средства, после которого доверчивая женщина крепко заснула, а когда проснулась, то сморщилась от боли.

– Не волнуйся, моя девочка, немного поболит и пройдет. А теперь честно мне скажи: когда ты в последний раз пила таблетки, что я тебе дал?

– Только вчера, господин доктор.

– А где остальные пилюли, что я тебе давал?

– В кармане фартука. Господин доктор, у нас будет ребенок? – со счастливой надеждой прошептала сквозь боль женщина.

– Нет, у нас больше не будет проблем, потому что я сделал тебе аборт. Плод был небольшой, но плацента суховата, и околоплодные воды – желтого цвета.

– Господин доктор, вы… убили нашего ребенка?

Доктор не выдержал взгляда несчастной Каролин и принялся за уборку своего кабинета для утреннего приема пациентов.

– Господин доктор, а вы не страшитесь Бога? Как вы будете смотреть в глаза Иисусу и зажигать свечи Деве Марии? Или он вам всё простит? Потому что вы хороший католик, а меня… меня он простит?.. Зачем вы не оставили мне моего ребеночка? Пастор говорит, что Господь Иисус не хочет, чтобы мы убивали своих детей, ведь он любит детей даже тогда, когда их не любят их родители. А вы убили моего мальчика, а может быть, нашу девочку. – Впервые в жизни глаза Каролин наполнились слезами.

Доктор подошел к кушетке, где лежала несчастная женщина, и положил руку на ее горячий лоб, этим выражая ей сочувствие.

– Каролин, я не говорил тебе, но на Рождество я женюсь.

– А как же я? – испугалась Каролин уже за себя.

– Тебя я не оставлю на улице. Я помогу тебе выйти замуж. Я дам тебе хорошие рекомендации. Мы обратимся в брачное бюро, которое только что открылось в городе.

С этого дня доктор и Каролин перестали быть любовниками, теперь они стали партнерами. Прошло несколько месяцев, прежде чем появилась реальная надежда для Каролин выйти замуж.

После беседы с матерью кандидата в женихи Каролин возвратилась домой возбужденной. Она рассказала господину доктору о встрече с Валентиной, которая хочет взять ее невестой, но для этого ей надлежит лишиться девственности.

– Мне очень понравилась эта женщина, но как я могу потерять девственность, если я уже потеряла ее несколько лет назад? Помните, той ночью, когда вам было тоскливо спать одному?

– Ты хочешь замуж? – строго спросил повзрослевший за эти годы доктор.

– Да, – прошептала Каролин покорно.

– Тогда пойдем со мной в кабинет, и ты получишь свою девственность назад, даже в двойном экземпляре.

Каролин подчинилась, и доктор без обезболивающих уколов ушил ее промежность шелковыми нитками, а через неделю Каролин ждало свидание со своим суженым.

***

Это воскресенье ничем не отличалось от других, которые Ронни проводил дома. Еще с утра Валентина попросила сына сводить в кинотеатр одинокую девушку-сиротку, которая еще ни разу там не была. Не в привычках Ронни отказывать маме в ее просьбах и заехал за Каролин после работы.

Каролин всю дорогу тихонько сидела на пассажирском кресле «Мерседеса» и ждала решающего момента, который четко обозначила для нее будущая свекровь. Крепкое сложение, широкие плечи и сильные руки Ронни нравились Каролин даже больше, чем щуплая фигура доктора, длинные пальцы которого уже не возбуждали ее, как прежде.

Девушке нравилось сидеть с молодым мужчиной в уютном салоне автомобиля и мечтать о замужней жизни, но когда она думала о первой брачной ночи, то ее коленки под ситцевым платьем непроизвольно сжимались.

Видя странное поведение пассажирки, Ронни начал подумывать, что несчастненькая сиротка сильно хочет в туалет, но стесняется сказать об этом, поэтому перед кино мужчина завез Каролин в кафе и показал ей, где находится туалет, а сам у стойки продолжил упиваться пивом. Друзьям Де Гроте было очень интересно узнать, какие планы он имеет на девушку, с которой пришел в кафе.

– Братцы, бросьте дурить, Каролин – сирота, и моя сердобольная мама попросила меня сводить ее в кинотеатр, где она никогда не была. Поэтому в планах только то, чтобы скорее отвязаться от этой «красотки». Приглашаю составить компанию!

Артур, дальнобойщик по профессии и по образу мыслей, посочувствовал товарищу:

– Даже если бы мне хорошо заплатили, то я бы не взял ее в кабину своего грузовика, а оставил стоять на дороге.

В этот момент Каролин подходила к столику и жалобно улыбалась Артуру, которому стало неловко. Чтобы исправить оплошность, он согласился сопровождать девушку-сиротку в кино вместе с другом, тем более что за билеты платила приглашающая сторона.

Сидя в кинотеатре, Ронни разглядывал свою соседку при мерцающем свете экрана. Она напоминала ему изголодавшегося подростка. На ее удлиненном лице пугающе темнели провалы в запавших щеках, а близко посаженные глаза горели красными точками в темноте. Бр-р-р-р.

Девушка почувствовала взгляд молодого мужчины и пошла на сближение, задавая один глупейший вопрос за другим:

– Ой, Ронни, а этот мужчина хороший?.. А эта женщина – она хорошая?.. Это они хорошо делают или плохо?

Ронни сгорал от стыда за свою спутницу, а Артур над ними потешался. После кино все трое опять вернулись в кафе, где обычно собирались дальнобойщики после рейса. Ронни заказал себе колу с виски, а Артур – виски без колы. Их спутница пила только лимонад.

Каролин постоянно оправляла на коленках платье в мелкий горошек и всем хотела понравиться. Она улыбалась всем, кто обращал на нее внимание, а заодно и всем тем, кто входил или выходил из кафе. Большинства шоферских прибауток она не понимала или делала вид, что не понимает, но смеялась вместе со всеми, и это было забавно. В конце концов простота и глупость спутницы настолько надоели подвыпившему Ронни, что он уже не хотел с ней дармового секса, о котором всё-таки подумывал.

– Отвези скорее Каролин домой. Я тебя прошу, как друга, – шепотом попросил он Артура.

– Нет, Ронни, не в моих привычках садиться за руль поддатым. Ты ее привез, ты должен и увезти. Оправдай материнское доверие.

Тут ничего не оставалось для Ронни, как исполнять поручение, данное маме, и он, обойдя Каролин сзади, пригласил ее к выходу. Когда девушка встала и покорно двинулась за ним вслед, то всё кафе взорвалось от смеха и каждый спешил пожелать Де Гроте успеха в «святом» мужском деле.

На спине уходившей Каролин висела кофейная салфетка, на которой крупными буквами было написано: «Осторожно! Еще не объезженная!» В глазах Ронни – пьяная похотливая улыбка, которая была под стать его мыслям.

Домой ехали молча, Ронни следил за дорогой, которая так и норовила ускользнуть из-под колес его автомобиля, как вдруг он почувствовал приятное поглаживание его мужского сокровенного места.

– Время идти в атаку! – сказал Ронни вслух и, не глядя на Каролин, припарковал машину.

Мужчина занимался с Каролин любовью на заднем сиденье своего белого «Мерседеса». Его опыт по «объезжанию» девственниц оказался недостаточным, чтобы легко справиться со своей мужской миссией. Такое положение дел задевало самолюбие Ронни, и он проявил не свойственное ему насилие. Лежа на спине на заднем сиденье богатого автомобиля с широко раздвинутыми ногами, Каролин страдала от боли. Боль была нестерпимой, но она не имела права спугнуть жениха неосторожным криком.

Когда зашитая «девственность» была разорвана, то всё заднее сиденье автомобиля было липким от крови, где Каролин и просидела, пока Ронни не привез ее домой. Помолвленный доктор заботливо обработал раны в промежности своей бывшей любовницы и сделал обезболивающий укол.

Исполнив мужской долг, Ронни без происшествий довез себя к гаражу и тут же, у руля, уснул пьяным сном. Проснувшись с головной болью, он ахнул. Все заднее сиденье «Мерседеса» было пропитано кровью девственницы. Он попытался отмыть это большое пятно, но его затошнило. Ему на подмогу пришла сестра Диан, которая губкой, пропитанной посудомоечным средством, оттерла с сиденья машины бурые пятна крови и за это получила от брата денежное вознаграждение за старания и молчание. Конечно, Диан все рассказала маме, ябедничать на своего брата вошло в привычку. Валентина была довольна, всё шло по придуманному ею плану.

Через три недели Ронни вернулся домой из рейса в Португалию. Не успел он въехать на территорию гаража, как какая-то шальная девица кинулась к его грузовику. Он резко затормозил, но не успел он сойти с подножки на землю, как эта нахалка принялась его бессовестно обнимать.

– У нас с тобой будет ребенок! Ронни, как довольна моей беременностью твоя мама! Она сняла нам комнату прямо рядом с твоим гаражом! Пойдем, мой хороший, домой!

Ронни не смог вытерпеть такого фамильярного обращения с собой, сбросив с себя неухоженные руки Каролин, сел в свою машину и укатил в родительский дом.

А дома мама все уши проговорила о будущем ребеночке, которому она уже присмотрела в магазине колясочку. Диан смотрела на брата восторженным взглядом, ища в нем признаки будущего отцовства. Альфонс молчал, но хмурился.

На следующее утро Ронни укатил в очередной рейс на восток. Рейс был недолгий, и через несколько дней Каролин опять встретила будущего отца ее ребенка принародными поцелуями и объятиями.

– Как я тебя ждала! Потрогай мой животик, там растет наш ребеночек. Видишь, в том доме на втором этаже окна нашей спальни.

Ронни не стал слушать, что говорила ему эта уродина с впалыми щеками, он уселся в свой «Мерседес» и помчался в кафе, чтобы напиться и скорее забыть этот кошмар с беременностью.

В этот раз Ронни пил виски. От виски он быстро опьянел, но забыть про Каролин и ее ребеночка никак не мог. По дороге домой мужчина разбил свою машину о бетонный бордюр, неожиданно появившийся на обочине дороги. Было поздно, кафе закрылось. Ронни тошнило, и болела голова. Он хотел спать. Окно квартиры рядом с гаражом еще светилось призывным светом, и со словами «беременность к беременности не пристает» Де Гроте пошел спать в квартиру, где его уже поджидала Каролин.

В эту ночь Ронни не осторожничал в постели, он взял сиротку как дешевую проститутку. Именно в эту ночь и был зачат их первый ребенок, который обязывал мужчину жениться на самой нелюбимой женщине в мире.

По мере того как рос живот Каролин, от Ронни отворачивалась его родня, а сама Каролин каждый день чинно прогуливалась с Валентиной по поселку, хорошо играя роль обманутой девушки младшего Де Гроте.

Вскоре даже соседки, проходя мимо Ронни, неодобрительно покачивали головами, а продавщицы обслуживали его, отводя взгляд.

Как-то вечером Альфонс, дождавшись сына, похлопал его по плечу и сказал: «У ребенка должен быть отец, Ронни. Не позорь наш род, женись».

Ронни не просил руки своей невесты. В зале администрации портового города Антверпена, где в день ухода нацистов из Бельгии было выписано свидетельство о рождении Ронана Альфонса Мария Де Гроте, состоялась регистрация его брака.

На вопрос бургомистра: «Господин Де Гроте, любите ли вы Каролин Де Веер?» – мужчина сказал: «Нет!» и добавил, что женится только по необходимости и что перед Богом он Каролин своей женой не признает, но будет ей мужем ради младенца, которым она его окрутила. Перед тем как поставить свою подпись на брачном свидетельстве, Ронни объявил Каролин ее обязанности как жены, которые заключались в послушании мужу, воспитании детей и исправном ведении хозяйства.

Свадьба была организована на деньги Ронни, столы ломились от закусок, играл духовой оркестр, но радоваться жених не имел никакого желания. Чтобы не выслушивать поздравления гостей, он оставил невесту сидеть за свадебным столом, а сам ушел бродить по поселку. По пути ему попалась церковь, пустовавшая в этот час. Де Гроте вошел внутрь и присел на скамейку для прихожан.

Ему было очень плохо, он чувствовал, что его все предали, но глаза его оставались сухими. Через некоторое время Ронни встал коленями на маленькую подставочку перед сиденьем и начал негромко говорить: «Господь, я не могу привести к алтарю свою жену, потому что я ее не люблю. Помоги мне ее не возненавидеть. Все отвернулись от меня, словно я самый падший человек на земле. Я не знаю, как мне жить дальше. Я бросил пить, потому что только спьяну мог попользоваться этой глупой бабой. Я буду терпеть эту женщину рядом, чтобы не оставить ребенка без отца, ибо это будет еще большим грехом, но почему так несправедлива ко мне жизнь? Неужели я так виноват, что должен терпеть над собой такое насилие?»

Никто не ответил на его молитву, только за стенами церкви радостно запели птицы, приветствуя рассвет. Потом Ронни захотел отдохнуть от свадебной кутерьмы в родительском доме, на своей любимой кровати на пружинах, но отец встал на его пути. Они стояли друг против друга: утомленный жизнью отец и его измученный жизнью сын.

– Ронни, твое место рядом с женой, иди к ней.

Сказав это, Альфонс вытер ладонью свои влажные глаза и перекрестил лоб сына большим пальцем правой руки. Этот благословляющий жест отца Ронни не забудет никогда.

Что-то не сработало в вольной жизни молодого человека, что-то пошло наперекосяк. Ронни вышел из родительского дома и отправился туда, куда не хотели идти его ноги. Только теперь ему захотелось встретить настоящую любовь.

Свадьба молодого дальнобойщика Де Гроте и его беременной невесты пришлась на канун Нового года, поэтому столы для гостей накрывались в фамильном гараже, украшенном надувными разноцветными шариками. Столы ломились от дорогого угощения, гости танцевали под игру духового оркестра, и их лица румянил морозец, когда они выходили на улицу отдышаться.

Молодожены сидели за отдельным столом, слушали поздравления и благодарили за подарки. С наступлением вечера во дворе была включена новогодняя иллюминация, которая придавала свадьбе рождественский характер. Друзья и родственники новобрачных веселились, пили, пели, танцевали и разошлись далеко за полночь.

– Как замечательно прошла свадьба нашего Ронни. Гости довольные, хорошо кушали и до дна осушили целый бочонок пива… Альфонс, что молчишь?.. Ты бы видел, как давилась курицей сплетница Ингрид, от зависти ей горло перехватило. Кстати, говорят, что ее бывший мужик женился на молоденькой дочке богатых родителей и счастлив, как кролик, а от бедной Ингрид даже дети отвернулись. Похаживал к ней инвалид с тросточкой, да и тот куда-то пропал… Вот выдадим Диан замуж, тогда и вздохнем спокойно, – бормотала себе под нос Валентина, забираясь на высокую супружескую кровать.

Перекатившись через Альфонса, женщина улеглась на своем излюбленном месте у стенки и блаженно вытянулась. Она смертельно устала, ее ноги гудели, и от вина слегка кружилась голова, зато на душе было радостно и покойно, ведь что там ни говори, а свадьба прошла не хуже, чем у других. За окном чернела зимняя ночь, требуя тишины и покоя. Валентина поправила подушку, немного покрутилась под одеялом и прикрыла глаза… но заснуть не смогла, видимо, от переизбытка впечатлений.

– Отец, спишь что ли?

Альфонс вздохнул.

– Ронни наш как расстарался, молодец! Сколько деликатесов на свадьбу навез из своих рейсов по Европе. Тут тебе и устрицы, и раки, и говяжьи языки, и окорока отборные! А красное вино из Франции?.. Такого вина не было даже на свадьбе сыновей мадам Де Баккер. Видела бы моя мама всю эту роскошь – из могилы бы поднялась!.. Ты что опять притих?

Альфонс уже ритмично посапывал, и ее вопрос остался без ответа.

– Умаялся, мой дорогой. Сыграть свадьбу – дело маетное, тут за всем уследить надо. Слушай, отец, как ты лихо с Николь польку сплясал, что она долго отдышаться не могла, на улицу убежала! Постой-ка!

Сквозь ход приятных воспоминаний вдруг прорвался образ мужа, вальсирующего в паре с ее подругой, но ревновать Альфонса можно было только к его работе. Целые дни, с раннего утра до позднего вечера, пропадал он на своей стройке, так что к вечеру еле ноги волочил, но жалеть его Валентина не собиралась, ведь по-другому ему нельзя, женатому мужчине дом и семью содержать надо.

Еще раз сладко выгнувшись, женщина попыталась заснуть. Сонное дыхание мужа убеждало ее в том, что он спит без задних ног. Приткнувшись к его спине, она тихонько продолжила беседу сама с собой:

– Это хорошо, что Ронни уверен, будто мы потратили на свадьбу все его сбережения. Я не могу быть такой беспечной. Тебе, отец, досталась очень предприимчивая жена. Втихаря я часть сбережений нашего сына заранее перевела в ювелирные драгоценности по совету мадам Де Баккер, а она всегда дело говорит. Главное, чтобы Ронни понял, что теперь цель его жизни – делать свою Каролин счастливой женщиной, а та все советы у меня спрашивает и подарки дарит… Слушай, Альфонс, а не поехать ли нам куда-нибудь?.. В Италию… нет, лучше в Испанию. Мадам Де Баккер говорила, что там можно купить скатерки и салфеточки за полцены, и обувь в Испании продается почти даром… Ох, отец, ничего-то тебя не интересует!

Валентина зевнула, и последнее, что пришло ей на ум, она не решилась проговорить вслух, даже спящему Альфонсу. Втайне от мужа она строила планы переселить новобрачных в садовый домик, где жили ее свекры. Мария и Франц – люди неглупые, они поймут, что пора бы и честь знать.

«В этом нет моей вины, что они состарились, – думала женщина, засыпая. – Мария слепнет, а за Францем уход требуется, а в доме для престарелых забота о стариках круглосуточная. Зато молодожены под присмотром будут, не разбалуются, как сыновья мадам Де Баккер».

Часы в комнате пробили четыре раза. Валентина мирно спала, когда Альфонс открыл глаза. Заснуть в эту ночь ему не давало сомнение: предал ли он своего единственного сына, благословив на брак с нелюбимой женщиной, или, наоборот, поддержал?

Сам Альфонс без сомнений следовал советам отца. «Женись», – сказал ему когда-то отец, и Альфонс женился на Валентине. Был ли он счастлив с ней? Да, он был счастлив. Валентина исправно вела домашнее хозяйство, воспитывала детей, готовила вкусную еду и была ему верна… Или нет?

Альфонс любил жену, она веселила его своими глупейшими рассуждениями о жизни, смешными соседскими историями, удивляла своим талантом тратить деньги. Для счастья Валентине вполне хватало его зарплаты, а главное, что она хорошо заботилась о нем. Правда, в последнее время экономность жены превратилась в скупость, из-за которой в семье случались размолвки, а любые ссоры выводили Альфонса из душевного равновесия, что мешало ему работать в удовольствие, поэтому ссор с женой он старался избегать и не сильно ей докучал вопросами, на какие нужды уходит его зарплата.

Альфонс любил Валентину как женщину, не мешающую ему любить другую.

Жена, как и никакая другая женщина на свете, не имела доступа к его сердцу. В своем сердце Альфонс преданно хранил драгоценный образ своей единственной любимой, которая однажды его очаровала, и очаровала на всю жизнь. Будучи мальчуганом, он утонул в ее бездонных черных-пречерных очах, но и будучи взрослым мужчиной, он продолжал в них тонуть. Так сложилось, что быть с ней рядом ему помогала мечта, которая никогда не сбудется, но которая своим существованием примиряла его с реальной жизнью и делала его добрее к людям.

Альфонс сам не мог сказать, когда пришла к нему странная привычка каждый раз строительство нового дома посвящать именно ей, своей Рахель, которую он навсегда потерял. Когда строительные работы завершались, Альфонс чувствовал сердцем, что построенный его бригадой дом понравился любимой и она непременно бы захотела в этом доме жить. Краешком своего сознания Альфонс знал, что Рахель гордится им, и это делало его самым счастливым строителем на земле. Надо добавить, что подобное вдохновение являлось мимолетным, оно быстро проходило, а Альфонс, усталый, но довольный собой мужчина, возвращался домой, где его ждал аппетитный ужин и свежие газеты у камина.

Однако той ночью, когда он не разрешил сыну спать в родительском доме, а отправил его на квартиру к молодой супруге, Альфонс оказался на перепутье, он чувствовал себя одиноким и постаревшим. Ночь глядела через окно глазами прекрасной Рахель, но на этот раз одобряющий и понимающий взгляд любимой не мог успокоить его душу.

Когда он назвал Валентину своей женой, он знал, что будет хорошим супругом, но полюбить ее по-настоящему не сможет никогда. Альфонс был благодарен отцу, что когда-то тот повелел ему жениться. С Валентиной они создали семью, вместе преодолевали трудности, растили детей и по-своему любили друг друга, но Каролин никогда не сделает их единственного сына счастливым человеком.

Как хотелось Альфонсу сказать сыну за свадебным столом, что не по его указке крутится Земля вокруг Солнца, что Ронни, как мужчина, должен нести ответственность за свои поступки, но, подняв тост, он только пожелал сыну и невесте хорошего здоровья и пресловутого счастья.

За окном еще было темно, но часы пропели кукушкой 5 раз. Альфонс вылез из-под одеяла, откашлялся и ладонью пригладил волосы на голове. Холод спальни взбадривал, и каждая клеточка его тела желала кофе и никотина. Прежде чем покинуть спальню, Альфонс бросил взгляд на жену. Валентина мирно спала. Ее химические кудряшки змейками разметались по белоснежной наволочке. Она ласково улыбалась кому-то во сне, и, вполне возможно, не ему.

Начинался день. Серость зимнего рассвета уже не раздражала мужчину, ибо его ждала любимая работа. Запах кофе вернул Альфонсу свойственный ему оптимизм, и мужчина улыбнулся, поздравив себя с началом нового дня.

***

Как не хотелось Ронни идти туда, где его ждала новобрачная, даже ноги так и норовили повернуть обратно, но Рубикон перейден, теперь обратного пути нет. Свершилось невозможное: его, Ронни Де Гроте, женили, и теперь ему предстояло провести первую брачную ночь с женщиной, которая больше похожа на состарившуюся девочку-подростка в юбке.

Еще перед свадьбой Каролин ушла из прислуг доктора и стала подрабатывать в семье юриста. Она присматривала за хозяйскими детьми, потому что ничего другого делать не умела. Юрист был благородным человеком, он сдал молодоженам квартирку и согласился получить аванс в рассрочку.

Перед тем как переступить порог нового жилья, Ронни простился со свободой, которую он до сих пор не ценил.

– Как там ни крути, Каролин – достойное наказание за мою беспутную жизнь, или, с другой стороны, за мое чрезмерное послушание родителям.

Сказав это, он поднял голову к небу – небо было непроницаемо черное, и ни одной звезды.

– Ну, если Ты, всезнающий и всемогущий, меня так наказываешь, то я признаю этот брак с Каролин и обязуюсь выполнять свои обязанности отца и мужа. Это обещание я выполню при условии, что моя супруга будет в свою очередь заботиться обо мне и о нашем ребенке, как это положено женщине, как это делает моя мама!.. Но почему это случилось не с кем-нибудь другим, а именно со мной? – вздохнул мужчина и вошел в темный подъезд.

В спальне горела ночная лампа, и кровать одиноко стояла у стенки. Каролин сонно пододвинулась, уступая мужу место рядом с собой, и привычно выставила назад свою костлявую попку, видимо, для супружеского секса.

– Не тяни, делай свое дело, и побыстрее. Я спать хочу… Закончишь в полотенце, оно лежит у тебя на подушке… От запаха спермы меня тошнит…

Ронни не хотел интимной близости с женой. В этот момент он не хотел близости ни с одной женщиной, рожденной на земле. Одетый в полосатую пижаму, мужчина вышел на балкон. От ветра его защищала теплая куртка, накинутая на плечи. Сигареты скуривались одна за другой, а душе всё было мало. Надышавшись никотина до одури, Ронни вошел в спальню. Вытянутыми вперед руками он уверенно придвинул Каролин к стенке, освободив для себя место для сна, и через мгновение уже крепко спал, прикрыв голову тем самым полотенцем, что Каролин предусмотрительно положила на его подушку.

Прошло пять дней после свадьбы. Наступило утро 31 декабря. В доме практически не было еды. В шкафу валялась пачка спагетти, начатая пачка кофе, соль и сахар, а в старом холодильнике – кусочек масла. Получку за декабрь Ронни отдал матери еще перед свадьбой. Денег в доме не было. В последний день уходящего года утро выдалось не по сезону солнечным.

Ронни с Каролин пили свежий кофе со слоеными булочками, которые принесла молодоженам Диан по просьбе матери. Булочки были хорошо пропеченными и крошились, когда их мазали маслом. Ронни не знал, как можно утолить утренний голод одной лишь булочкой к кофе.

– Послушай меня внимательно, Каролин, – обратился он к жене. – Да перестань жевать хоть на минуту. На сегодняшний день у нас в кошельке всего 250 франков. За эту неделю я найду работу, а пока мы должны жить экономно. Когда пойдешь на работу к юристу, то попроси у него недельной отсрочки за квартирную плату.

– Какие деньги? Какой юрист?! Я же замужняя женщина и не собираюсь больше сидеть с чужими детьми! Я беременная, забыл? Мне не положено работать!

– А кушать тебе тоже не положено?

Каролин чуть было не поперхнулась от наглости супруга. Откашлявшись и глотнув горячий кофе, она опять откусила приличный кусок от булочки и интенсивно задвигала челюстями, посматривая на мужа вороньим взглядом. Ронни хотел было еще что-то сказать, но передумал.

Весь предновогодний день Де Гроте искал работу и не мог найти. В транспортных фирмах женатым мужчинам отказывали в приеме на работу. К вечеру он вернулся домой со странным ощущением банкротства во всех сферах своей жизнедеятельности, поэтому вместо новогоднего настроения он пытался додуматься, каким образом прожить ему с Каролин первую неделю нового года, имея в кошельке 250 франков.

По телевизору началась новогодняя программа, выступил король с поздравлениями, и, как всегда после полуночи, стали показывать смешной голливудский фильм. Ронни пересел на диван и уставился на экран телевизора, где все решалось легко и просто. Вдруг перед ним предстала Каролин в халате в мелкий горошек, державшая в руках сверток.

– Дорогой, с Новым годом! Это мой подарок, я его купила сама, для тебя выбирала! Разверни-ка мой подарок поскорей!

Все что угодно, но такого внимания от жены Ронни не ожидал.

– Подарок? Мне?.. На какие деньги?

– Делать тебя счастливым – это моя супружеская задача.

В сверкающую шелестящую бумагу была завернута коробочка, в которой находилась автоматическая вспышка для фотоаппарата.

– Вау, такая приставка к моему фотоаппарату может обрадовать любого человека, а меня особенно, ибо иметь такую штучку – это моя невысказанная мечта! Смотрите-ка, эта лампа вставляется в фотоаппарат и работает в автоматическом режиме. Как раз то, о чем я давно мечтал. Постой… а на какие деньги ты это купила?

– Ох, дорогой, главное, что я тебе угодила!.. Давай смотреть телевизор. Смотри, как весело, маленький мальчишка ворам кукиш показал… ха-ха…

– Каролин, не хитри! Кто тебе дал деньги на эту камеру?.. Ты оглохла?

– Ах, деньги… Так и тех денег, что лежали у тебя в кошельке, мне вполне хватило. Сознаюсь, я совсем немного заняла у твоей матери, в долг, конечно, пообещав, что ты отдашь вскорости.

Молодая жена была очень довольна своей сообразительностью, но то, что последовало дальше, она не могла предвидеть даже в самом страшном сне, словно в доме завыла воздушная сирена, как в документальных фильмах про войну.

Ронни отбросил от себя подарок жены и в один прыжок оказался у буфета. Кошелек с 250 франками лежал на прежнем месте в выдвижном ящике. Когда он чуть ли не носом залез в его нутро, то издал такой звук, который трудно назвать человеческим. Кошелек был пуст!

Ронни опустился на стул у стола, вывернул кошелек наизнанку, и оттуда стыдливо выкатилась монетка в 5 центов и тут же закатилась под шкаф. Только потом мужчина развернулся к Каролин, а та стояла подле стола и смотрела на него немигающим взглядом.

– Каролин?.. Ты ненормальная?.. Ты каким местом думала?.. Задницей?.. Как ты могла?.. На что мы купим завтра хлеб?! Ответь мне, курица неощипанная, на какие деньги мы завтра купим хлеб?!

Каролин не отвечала, она таращила на мужа свои кругленькие глазки, в которых угрожающе поблескивали красные огоньки новогодней елки, что сиротливо стояла в углу.

Ронни занес было над женой руку, но передумал связываться с той, которую и соплей перешибешь. Махнув на глупую женщину рукой, он отправился в отчий дом, но не для того, чтобы поздравить родителей с Новым годом, а чтобы попросить денег взаймы. Валентина одолжила сыну небольшую сумму, но уже под проценты, как это делали в банках, и ничего плохого о Каролин и слышать не хотела.

– Каролин – скромная и послушная девочка. Она обрадовать тебя хотела, подарок купила, а ты ее обругал! Кстати, она и мне салфеточки подарила, а твоему отцу – бритвенный набор. Мы все очень любим Каролинче, и ты ее люби. Она ангелочек!

Напутствие матери Ронни пропустил мимо ушей, ибо настало время начинать подсчет дней до собственной кончины. Через неделю молодой Де Гроте вышел на новую работу в транспортной фирме. Днем он развозил товары по Бельгии, а вечером думал, как жить ему дальше, как умудриться не попасть в долговую яму.

Через месяц семейной жизни, ссылаясь на необходимость зарабатывать деньги, мужчина с головой ушел в работу. Работая сутками напролет, питаясь в придорожных столовых, он успокаивал свою мужскую страсть с девушками, за любовь которых щедро платил. Молодые и не очень молодые проститутки имели настоящие женские тела, в отличие от его жены, и секс с ними не казался ему преступлением, а после каждой ночи, проведенной с супругой, у Ронни возникало неприятное чувство, что он переспал с несовершеннолетней дурехой.

От ответственности за беременную Каролин молодой мужчина увертываться не собирался. Сначала Ронни полагал, что его хорошие заработки позволят им с Каролин создать если не семью, то ее подобие, ведь зарабатывал он вдвое, а иногда втрое больше, чем его товарищи по работе, но деньги в доме не водились.

Вскоре Ронни почувствовал себя мужем-невидимкой, которого дома никогда не ждали. Каролин готовить не умела и не любила, поэтому питались супруги чаще всего всухомятку. Постельное белье требовало стирки, а стирать Каролин не любила, поэтому грязное белье привычно выбрасывалось в кучу за кроватью, а на смену покупалось новое. Вскоре спальня стала напоминать свалку из грязного белья, а на кухне привычно чем-то воняло.

Чувствуя постоянное недовольство мужа, Каролин пыталась что-то изменить в своих привычках, но Ронни ее усилий не замечал. Тогда она в отместку делала маленькие пакости, от которых муж просто зеленел от злости.

Как досадить привередливому супругу? Очень просто! Делать все наоборот! Захотел муж бифштекса с кровинкой – так пусть давится пережаренной курицей. Не нравится ему суп с морковкой – так пусть морковными супами давится.

После часа семейной жизни Ронни уставал больше, чем от круглосуточной езды на фуре. Как его раздражал один только вид Каролин, терпкий запах ее дорогих духов, немытые волосы над лбом и скверные манеры за столом. Кушала жена как голодный хорек, торопливо набивая хлебом полный рот. От ее прожорливости у Ронни терялся аппетит, и он пытался столоваться у матери, но та каждый раз отправляла его домой.

Жизнь с Каролин делала Де Гроте невероятно вспыльчивым и даже агрессивным. Чтобы не случилось чего-нибудь непоправимого, он старался как можно реже бывать дома и полностью отказался от употребления спиртного, хотя Каролин даже трезвого человека могла вывести из себя, ибо в упрямстве ей не было равных.

– Каролин, два дня назад ты обещала мне отнести эту белую коробку в гараж к отцу.

– Что ты опять сердишься? Я эту коробку отнесла, как и обещала!

– Как ты могла отнести эту коробку, если она до сих пор стоит перед нашей входной дверью?!

– Ты что, оглох?! Я ее отнесла!

– Какую коробку ты отнесла?

– Как это какую коробку? Белую, конечно.

– Так эта белая коробка до сих пор стоит у двери!

– А я тебе говорю, что твою белую коробку я отнесла в гараж.

– А эта коробка какая, что до сих пор стоит у двери? А?

– Это?.. Черная!

В разговоре наступила пауза. Ронни потер глаза. Перед ним у входной двери стояла все та же белая картонная коробка, которую надо было уже давно отнести в гараж к родителям. Он бы сам это сделал, если бы не Каролин, которая пообещала отнести сама коробку, но обещание свое не исполнила. Конечно, Ронни попытался еще раз прояснить запутанную историю с цветом злосчастной коробкой.

– Каролин, как может эта коробка быть черной, если она белого цвета? Любой подтвердит этот факт!

– Нет! Эта коробка черного цвета!!! Ты что ко мне пристал?!

Каролин не собиралась уступать мужу и признавать того, что является для любого зрячего неоспоримым фактом. Ее кулачки впивались в бока, и это означало только одно: желание умереть, но не сдаться. Ронни догадался, что жена решила держать оборону, но на этот раз, он решил за правду сражаться! Схватив жену за сухие плечики, мужчина пытался вытрясти из нее признание.

– Скажи, пожалуйста, дорогая, просто скажи, что эта коробка белого цвета!.. Просто скажи: белая!.. Почему? Потому что это коробка не черная, а БЕЛАЯ!

– Как же я скажу, что она белая, если она черная?!

Тут воспитательный момент прервался ее истошным криком:

– Убивают! Бьют! Убивают! Спасите!

Ронни сдерживался из последних сил, чтобы не поколотить жену, как боксерскую грушу, но его остановила непреодолимая брезгливость к этому жалкому существу, которое спит с ним на одной кровати.

Частые семейные ссоры изводили молодого Де Гроте, а то унижение, которое он испытывал, когда делил с Каролин супружескую постель, ставило его в положение прихлебателя у собственной судьбы.

Зато Каролин с каждой новой ссорой чувствовала себя всё смелее и увереннее. Набравшись опыта, она мстила мужу только за то, что тот не признавал в ней себе подобного человека! Когда Ронни уезжал в рейс, Каролин спешила тратить заработанные им деньги, покупая подарки всем, кого знала, начиная с его родителей до первого встречного знакомого, чтобы все вокруг увидели, как добра Каролин, невестка Де Гроте, как страдает она от грубого обращения к ней супруга, а ведь она сиротка от рождения. Сильнее всех под ее влияние попала сама Валентина, которая никак не понимала, с какой стати ее мальчик сделался женоненавистником, грубияном и скупердяем.

– Бедная девочка, – успокаивала она Каролин, – потерпи еще немного, мы приберем Ронни к рукам. У меня на этот счет есть очень хороший план.

Но Каролин ждать не хотела, и вскоре уже весь поселок жалел невестку Де Гроте, которая печально курсировала по улицам с животом наперевес, заходя в очередное кафе выпить стаканчик колы и посетовать на жизнь.

– Ох, бедная я, бедная. Приходится убегать из дома от мужа, сына Альфонса и Валентины. Он бьет меня, придирается ко мне. Представляете, он выливает в унитаз суп, который я ему приготовила, он заставляет меня, беременную, работать!

Шатание Каролин по поселку, жалобы на мужа и постоянное шмыганье носом сделали свое дело – люди стали отворачиваться от Ронни. как от дурного человека, и даже друзья хотели больше верить не ему, а его жене.

Слухи о том, что сын четы Де Гроте буянит и обижает жену, Валентина использовала как аргумент в разговоре с Альфонсом, чтобы быстрее выселить его родителей, Марию и Большого Франца, из домика, построенного для них мужем, в фамильном саду, а на их место переселить Ронни и Каролин, чтобы взять молодоженов под родительское крыло.

– Отец, твои старики все поймут, а брак Ронни с Каролин надо спасать, ведь речь идет и о рождении нашего будущего внука.

Альфонс слушал жену и огорченно кивал, но и его родители уже сами понимали, что стали помехой в семье сына. Нет, они не пожалели, что пять лет назад продали свой дом в Антверпене и все вырученные деньги отдали снохе, но устали сочувствовать сыну, а теперь и внуку, тем более что плату за аренду домика в последний год Валентина удвоила. Альфонс помог родителям переехать на новое место жительства, которое предоставили старикам их старые друзья, и пообещал им денежную поддержку.

Теперь в садовом домике стала жить семья молодого Де Гроте. Обустраивал Ронни свое новое жилье с энтузиазмом. Он провел в домик газ и воду, позже пристроил к нему кухоньку, теплый туалет и ванную. Естественно, что за этот комфорт плату за жилье Валентина повысила вдвое, но и проживание в фамильном саду не принесло счастья их семейной жизни, а для Валентины началась горячая пора: она стирала белье за Каролин, готовила вместо нее обеды, щадя беременную сноху, а та водила ее по местным базарам и оплачивала все ее покупки. Щедрая Каролин не забывала и про Диан, которая уже училась в старших классах и тоже любила носить красивую одежду.

На последних месяцах беременности Каролин уже не могла расхаживать по магазинам и нашла для себя интереснейшее занятие: заказывать товары через фирму «Товары – почтой». Фактуры на товары приходили позже, и приходили они на имя господина Де Гроте, которому ничего другого не оставалось, как оплачивать товары, которые он даже в глаза не видел. Все его попытки втолковать жене, что у него нет машинки, печатающей деньги, прошли впустую. Так как суммы в квитанциях были немалые, то выплачивались они уже в рассрочку. Жить в долг становилось традицией в молодой семье, ожидающей пополнения.

При первых схватках Ронни отвез жену в роддом и решил присутствовать при родах. Ему пришлось удерживать Каролин во время схваток от рукоприкладства.

Каролин выла, кидалась на мужа и медперсонал, стенала и царапалась, но потом вдруг выдохлась и притихла. Для нормальных потуг сил у нее не осталось. Ронни сообщили, что головка ребенка застряла в родовых путях и у ребенка появились признаки удушения.

Ронни растерялся, он и так сам себя ругал, что отказался от услуг частного доктора, хотя на оплату услуг гинеколога в семье не было средств.

– Тужься! Пожалуйста, тужься! – упрашивала акушерка обессилевшую роженицу, но та только делала вид, что тужится. На помощь акушерке прибежала санитарка, ядреная баба в белом переднике. Она привычно стала давить на живот, но и ее усилия оказались бесполезными. Наконец в родильный зал вбежал и сам доктор. Он был явно навеселе.

– Давайте поднатужимся, моя дорогая, м-м-м, Каролинче. Спокойно дышим и начинаем трудиться. Не бойтесь, с вами ваш доктор, – весело обращался он к роженице, похлопывая ее по бедрам. Акушерка выполняла врачебные распоряжения доктора, но и лекарственные вливания не повлияли на ход родовой деятельности Каролины.

Видя бесполезность всех усилий доктора, Ронни взорвался:

– Доктор, где вы пропадали всё это время? Конечно, что вам до того, что некоторые женщины даже родить не могут, как это положено им природой!.. Вы поправляли здоровье коньяком, в то время, когда акушерки не знают, что надо делать при родах! Моя супруга уже битый час тужится на кресле, посинела вся, из сил выбилась, а вы только пожаловали!.. Так сделайте что-нибудь!!!

Доктор и головы не повернул в сторону папаши младенца, сердцебиение которого уже не прослушивалось, умелыми движениями рук он помогал родиться детской головке, бурча сквозь зубы:

– Ишь, умные нашлись. «Сделайте что-нибудь…» Что за привычка искать виновных на стороне? Раньше надо было думать, папаша, о том, чтобы при родах такой, образно говоря, женщины присутствовал врач. Эта мадам Де Гроте имеет узкие родовые пути, и сил у нее… на два франка. Какую тут ожидать нормальную родовую деятельность?.. Голодом вы ее морили, что ли, все эти месяцы беременности?.. Так, кесарево сечение делать поздно. Вам, мадам, надо тужиться изо всех сил, а то придется ребенка извлекать по частям… Так, опять начались схватки! Слава Богу! Тужимся!

Все это время Ронни непроизвольно тужился вместе с Каролин, тужился до судорог в животе, он тужился, чтобы помочь жене родить ему сына. Когда мужчина понял, что и у доктора нет надежд на благополучный исход родов, то взял тело Каролин на руки и резко сложил его пополам. Жена вскрикнула, и на руки доктора выскользнуло безжизненное тельце младенца. Ребенок не дышал. Ронни не верил своим глазам, но его собственный ребенок выглядел каким-то скользким синим головастиком.

«Мой сын не дышит. Я – его отец. Но почему в моем сердце так пусто?.. Люби своего сына, люби своего первенца!» – слезно упрашивала мужчину его совесть, но тот не хотел никого слушать: ни совесть, ни свое сердце. Де Гроте отвернулся от новорожденного дитяти, словно перед ним лежал чужой ребенок, а акушерка лила на безжизненное тельце младенца то холодную, то горячую воду в надежде его оживить. Ронни не обрадовался даже тогда, когда услышал слабый детский писк, ибо в этот момент ему виделись картины детства, когда под его мальчишеской рукой тонули слепые котята в ведре с водой.

– Судя по всему, ваш ребенок, если и выживет, будет глубоким инвалидом.

Это сказала медсестра Ронни, сидевшему в палате у Каролин.

– Тогда лучше будет, если будет все как будет. Пожалуйста, не надо спасать обреченного на муки.

Ронни верил в то, что он говорил. Он не чувствовал себя отцом этого ребенка. Его сознание дало сбой, а сердце онемело, а на следующий день его сын умер.

– Мой первенец умер. Бог забрал ребенка из-за того, что я согласился на его смерть, или у Бога были на моего сына свои особые планы? А может быть, это произошло потому, что младенец сам не захотел быть моим сыном? Ты выиграл, мой мальчик. В этой жизни нет ничего хорошего, чтобы родиться на свет.

Мир продолжал радоваться весне, и никто не догадывался, что это он, Ронни, приговорил своего первенца к смерти. Даже осознание того, что он теперь имеет возможность освободиться от брака с Каролин, не радовало мужчину. Использовать для этого шага смерть собственного ребенка он не смог и остался в семье.

Беда не приходит одна. Через месяц после траура по младенцу скончался Маленький Франц, отец Валентины, который долгие годы одиноко жил в своем домике, что стоял неподалеку от фамильной виллы Де Гроте.

Навещать выживающего из ума Франца в семье не любили, потому что старик уже плохо узнавал родных и в каждом госте видел вора своих нескольких франков, что годами хранились в его протертом до дыр кошельке. После ухода гостей дед тут же принимался за поиски своего кошелька, а потом за подсчет франков, которые уже знал на ощупь. Весь световой день старик проводил на кухне за чашкой с кофе, покуривая туго набитую табаком трубку, думая о чем-то своем. С дедом прижилась собачонка, которая понимала своего хозяина, как никто другой. Она весело тявкала на приходящих гостей и справляла свою нужду во всех углах дома.

Периодически к Францу наведывался социальный работник, который вел его финансовые дела, потому что старик не доверял дочери распоряжаться своими сбережениями. Три раза в неделю ему приносили горячие обеды из общественной кухни, и один раз в неделю приходила смешливая дама для уборки его жилья.

Умер Франц в приюте для престарелых, куда Валентина определила отца незадолго до его смерти, откуда тот ежедневно умудрялся сбегать. Отпели уважаемого Франца, потомственного ямщика, вдовца, по всем церковным правилам и похоронили на церковном кладбище. После похорон тестя Ронни почувствовал душевное облегчение, потому что теперь на небе за его первенцем будет присматривать родной дед.

Через месяц после похорон заболел и отец Альфонса.

Большой Франц болел недолго – рак простаты скосил его за считаные месяцы. Организацию похорон взяла на себя Валентина, но столкнулась с неразрешимой проблемой: покойника полагалось отпеть в церкви, но как отпеть Франца, если дьякон поместной церкви отказался отпевать еще при его жизни?

– Твоего свекра, мадам Де Гроте, я отпевать не буду. В церковь на службу он не ходил, верующим себя не признавал, так что путь на церковное кладбище ему закрыт. Анафема на нем. Франца Де Гроте я сам много раз предупреждал о том, что надо ходить в церковь, чтобы быть похороненным по христианским обрядам, но он игнорировал мои наставления, а мои наставления от Бога идут! Теперь отпевать я этого безбожника не буду. Да пребудет с нами Христос во все века, и да помогут нам молитвы Пресвятой Девы.

Когда дьякон выговорился, то на прощанье пожелал Валентине подумать о ее собственной душе.

В рабочем поселке католическая церковь возвышалась башнями до небес, и ее каменные высокие стены с виду казались непреступной крепостью. Никто из жителей поселка вслух не решался спорить с церковными служителями, хотя про себя – бывало. Отказ священника хоронить отца Альфонса Де Гроте по церковным обычаям ложился позором на всю семью.

Валентина чувствовала себя виновной в том, что выставила родителей мужа из садового домика и те в последние дни ютились в доме у друзей. Совесть трудно, но нашла путь к ее сердцу, а найдя, стала мучить.

Женщине вдруг показалось, будто это ей самой была объявлена анафема.

Как же так получилось, что в ее благополучную жизнь пришли уже три смерти?! Сначала умер внук, гробик которого закопали в землю церковного кладбища, потом – отец, которого похоронили там же, а теперь предстояло хоронить отца мужа. Кто будет следующим? За всю свою жизнь Валентина не испытывала такого чувства потери, даже во время отпевания своей матери, Анны-Марии. Наоборот, обида на маму, которая оставила расти с вечно пьяным отцом, заставляла маленькую Валентину быть сильной и бороться за свое счастье, но отказ дьякона хоронить по христианским традициям Франца ставил ее в тупик.

Весь вечер после разговора со священником женщина места себе не находила от раздумий, как ей повлиять на священника, чтобы тот взял проклятие, наложенное им на отца Альфонса назад. Молчание жены за ужином пришлось по душе Альфонсу, ведь не она нуждалась в утешении, а в утешении нуждался он сам, потерявший отца.

Откормив семью горячим обедом, Валентина ушла в спальню, Диан отправилась к себе в комнату учить уроки, а Альфонс уселся в дедовское кресло, где прокачался целый вечер. Мужчина попыхивал трубкой и изгонял из головы противную мысль, что и ему пришла пора отправиться вслед за отцом в мир иной. Землю на кладбище он купил, чтобы его род покоился в одном месте, только жаль, что его умершего отца местный дьякон отказывается хоронить на церковном кладбище.

Ох и намучился Альфонс за всю свою жизнь от божьих блюстителей порядка!

Мужчина принимал смерть отца как реальность, перед которой он был бессилен, но принять свое сиротство мешала сердечная боль. Альфонсу требовалось время, чтобы исцелиться от этой боли, и он был рад тому, что поблизости не крутилась его суматошная Валентина.

Диан стойко переживала смерть своих дедов, но и она тоже нуждалась в утешении. Поэтому, используя отрешенное состояние матери, девушка отправилась в гости к своему другу, соседу Данни. Данни очень нравился Диан, мама которой была к нему строга и придирчива.

Наступила ночь, сон сморил и Альфонса, и Диан, только Валентине было не до сна, она искала выход из создавшейся ситуации и нашла его только с рассветом.

Утром следующего дня, проводив дочь в школу, а Альфонса – на работу, женщина подобающе оделась во все черное и отправилась в церковь. Ее внутреннее спокойствие поддерживалось наличием у нее в сумочки туго набитого кошелька. Увидев Валентину, священник поспешил ей навстречу.

– Мадам Де Гроте, сколько вам надо говорить?! Я отпевать вашего свекра не буду. Он безбожник и не достоин святого таинства.

– Преподобный пастор, сколько стоит погребение для тех, кто достоин?

– Цена стоит в прейскуранте. Если я не ошибаюсь, отпевание и погребение стоят около двадцати тысяч франков.

– Я предлагаю вам тридцать тысяч!

– Мадам Де Гроте, разговор окончен! Идите с миром и подумайте о своей душе.

– Сорок тысяч и еще десять в знак моей благодарности!.. Плюс тысяча франков на благотворительные нужды церкви!

В разговоре наступила пауза. Церковный хор репетировал хвалу Деве Марии, когда Валентина в черной шляпке, в черном платье и в черных ажурных перчатках вытащила из сумки свой толстый кошелек и стала отсчитывать купюры.

– С рабочими на кладбище я рассчитаюсь сама… Спасибо вам, святой отец, за ваше молчание.

Сказав последнее слово, женщина положила бумажные франки на белую скатерть, покрывающую столик, на котором горели церковные свечки, и пошла готовиться к похоронам. На похороны своего деда Ронни не пошел, хотя он не был в отъезде. Как он мог пойти в церковь, где святыни продавались по договорной цене?

– Священник не захотел проводить отпевание моего безбожника-деда, а отпел его за стоимость подержанной машины. Где на земле еще есть что-то непродажное, непорочное?

Вместо похорон он пошел к бабушке Марии, она уже давно не выходила из дома, бельмо на глазах лишало ее зрения. Ронни сидел в кресле деда, и, не зная, как утешить бабушку, он просто держал ее руку в своей.

– Ронни, мальчик мой, не переживай, отмучился мой Франц, теперь моя очередь собираться в путь, туда, где покой и божья милость. Как мы тобой гордимся, особенно дедушка. Каждый раз спрашивал, в какую страну ты поехал, и ее по карте искал. Любил он тебя очень и жалел, хотя вида не показывал. Не ходи чужими дорогами, свою ищи. А теперь ступай домой, устала я.

В отличие от Ронни Каролин принимала самое активное участие как в подготовке к похоронам, так и на поминальном обеде, где ела за двоих – за себя и за мужа.

На следующий день после похорон Ронни пошел на кладбище один. Он стоял у могилы деда и пообещал сам себе, что больше никогда не переступит порога церкви, в которой все покупается и продается, как на дешевом рынке.

– Спи спокойно, мой дед. Бога нельзя обмануть даже с похоронами. Бог знает твое доброе сердце, как знает он и мое. Вот только зачем нужен будет Божий суд после смерти, если после смерти человека нельзя изменить? – задав этот вопрос неизвестно кому, мужчина отправился домой.

Бабушка Мария пережила своего любимого недолго и почила с миром, ее похоронили рядом с дедом.

***

Жизнь не стоит на месте. Время похорон сменяется обычными днями, в которых потери близкого человека уже не так бередят сердце.

Ближе к зиме земля стала подмерзать, полили холодные дожди. Валентина нашла у себя признаки депрессии и отказалась помогать снохе в домашних делах, но как только Каролин встала у плиты, то тут же возникла проблема «нормального» супа. Ронни распинался перед женой каждое утро, чтобы та хоть однажды приготовила для него домашний суп, но та изо дня в день варила ему на ужин суп из супового порошка.

– Пойми меня, Каролин, я ведь не прошу много, свари мне на ужин нормальный суп, на мясном бульоне и со свежими овощами! Это не просто моя прихоть – это потребность моего организма. Ты не ходишь на работу, так займись делом.

Каролин в ответ покорно кивала, но каждый вечер Ронни давился порошковым супом, заваренным кипятком, то фирмы «Унокс», то фирмы «Кнорр». В этот раз мужчина решил обойтись уговорами, и однажды он уговорил – Каролин поклялась сварить ему овощной суп на мясном бульоне.

Вернувшись с работы домой, Ронни уже с порога учуял знакомый запах супового порошка. Не раздеваясь, он прошел на кухню, там возле стола крутилась счастливая Каролин, а на столе дымилась тарелка с супом, и то, что называлось «супом», имело странный зеленоватый цвет.

– Ронни, я сварила для тебя свежий овощной суп на курином бульоне! Скорее садись к столу, пока суп еще не остыл, а я потом котлеты разогрею.

Мужчина недоверчиво взболтал ложкой вязкую жижицу в суповой тарелке, потом придирчиво понюхал то, что находилось в ложке, и осторожно попробовал. Сомнений не оставалось – суп был приготовлен из порошка. Отложив ложку, Ронни растерянно посмотрел на жену.

– Ты это называешь супом? Эта болотная тина не может быть свежим овощным супом на курином бульоне! Так, Каролин, не лги мне, скажи правду. Ты опять сварила суп из порошка? Пойми, я очень хочу кушать, но не этот суп.

– Тебе никогда не угодишь! Я сварила настоящий суп. Я специально ходила за рецептом к твоей маме! А ты… ты нос свой воротишь! А я так старалась… курицу купила… не целую, конечно.

– Это ты называешь настоящим супом?! Смотри, там даже комки от порошка плавают, они раствориться еще не успели. Отравить меня задумала, лгунья?!

– Это я лгунья?! Да ты сам свинья неблагодарная, не можешь отличить свежий суп на курином бульоне от порошкового!!! Ешь давай, что дают!

Если женщина уже не могла сдерживать своего негодования, то Ронни впал в ступор, не понимая, что происходит с ним, с супом и с Каролин. Сначала он, не мигая, смотрел в тарелку, стоящую перед ним, потом – на взбешенную жену и… принял решение пойти на мировую.

– Каролин, я еще в состоянии отличить запах и вкус свежего супа от запаха и вкуса порошковой бурды. Какой суп ты сегодня растворила в моей тарелке? Ответь, пожалуйста, честно, и тогда мы выльем содержимое кастрюли в унитаз, а я пойду поем в китайском ресторане. Хочешь, и тебе что-нибудь куплю? Так, скажи честно, что за суп налит в моей тарелке?

– Ты оглох? Я сколько раз тебе должна повторять, что я сварила настоящий овощной суп на настоящем курином бульоне?! Вот олух так олух, ты ведь сам меня об этом просил! Суп тебе не понравился? Я так трудилась… Да подавись ты этим супом.

Каролин схватила тарелку с супом и с размаху швырнула ее в раковину, а Ронни как сидел, так и продолжал сидеть, сцепив руки под столом. Он уже не чувствовал голода, он жаждал только одного – правды!

– Каролин, прошу еще раз: из какого порошка ты сегодня сварила суп? Его вкус мне абсолютно незнаком!

– Я и говорить не буду! Иди к своим китайцам, если мне не веришь!.. Свежий суп тебе не угодил… Что сидишь, добавки захотел?.. Думаешь, что твоя взяла?

Какая женщина стерпит презрительное молчание мужа вместо поединка за право последнего слова? Только не Каролин! Схватив со стола мраморную пепельницу, она ударила Ронни по затылку, но удар получился несильным, потому что тяжелая пепельница выскользнула из ее рук и упала прямо на большой палец правой стопы мужчины, и тот от боли машинально выполнил захват противника, которым являлась его жена, и через мгновение женщина беспомощно болталась под его левой рукой ягодицами кверху, а Ронни наотмашь лупил мягкое место жены, прежде чем опомнился и выпустил ее на свободу, а та мышью прошмыгнула в спальню.

Ужинать расхотелось, и Ронни включил телевизор и заснул голодный, сидя на диване. Ночью его разбудила жена, она стояла перед ним в белой ночной рубашке и протягивала ему тарелку с котлетками, которые купила в супермаркете.

– Котлетки хочешь? Я их разогрела! Это был настоящий суп!

Спросонья Ронни чуть было не поперхнулся собственной слюной. Опять?!

– Бульон был куриный, но он выкипел. Я добавила в кастрюлю воды и немного горохового порошка…

– И это все? Каролин, ты бьешь рекорды по ослиному упрямству. Почему ты мне сразу этого не сказала?.. А теперь сделай милость, сгинь до утра, чтобы я ничего не слышал о супе и больше никогда не видел твою попу, обтянутую ситцем в горошек.

В этот раз Каролин была на редкость послушной, а утром она продемонстрировала свою попку, которая была не синей, не коричневой, а черной.

«Всё, пришло время разводиться!» – подумал Ронни, видя, как заботливо жена прикрывает зримое доказательство домашних побоев своей новой разноцветной юбкой.

Беды ли, счастье ли, преследуют человека, а дни его жизни идут чередом, как ни в чем ни бывало, словно зависит от календаря. Теперь Ронни воспринимал брак не иначе, как неотвратимое зло со всеми вытекающими из этого последствиями.

Октябрь захлебывался дождями, хмурился густыми туманами и выл вместе с одичавшими ветрами. Казалось, что город и горожане в чем-то провинились перед осенью и в такую погоду людям и носа не хотелось высунуть на улицу, а у несчастливых разыгрывалась мигрень.

Теперь он, как и в этот вечер, придя домой, переоделся в сухую одежду, включил отопление и без всякого ропота стал хлебать куриный суп, сваренный Каролин из содержимого жестяной банки, на которой красовалась этикетка фирмы «Кнорр» с изображением курицы в компании с морковкой и репчатым луком. Для приготовления этого фирменного блюда достаточно было просто следовать указаниям на этикетке: концентрированный суп из банки надлежало развести водой в объеме этой же банки и довести до кипения, и все, суп готов. Но Каролин не признавала никаких инструкций, видимо, в силу своего своевольного характера.

В тот вечер Ронни давился супом, имеющим вкус чуть закисшего чеснока, заедая бульон булочкой с маслом, которая успешно нейтрализовала чесночный привкус. Он уже давно смирился с тем, что до смертного часа ему было еще далеко, потому жил одним днем, но в тот вечер у него ко всему разболелась голова. Ронни явно простыл, а простыл, потому что изменил своей профессии дальнобойщика и перешел в крановщики.

Не то чтобы крутить баранку грузовика ему надоело, но одно дело перевозить грузы от точки А в точку В, и совсем другое дело – ждать погрузки в порту и быть последним в очереди дальнобойщиков. Именно от такого невезения Де Гроте принял предложение стать крановщиком.

Во-первых, он целый день прождал в порту своей очереди на погрузку, но и к вечеру он был далеко не первым. Во-вторых, его собратья шоферы весело пухли от выпитого пива в забегаловке, расположенной на каменном берегу канала, а у него в последнее время запах пива вызывал отвращение. А, в-третьих, к обеду морские чайки уж совсем обнаглели и прямо из рук вырывали еду.

Когда терпению Ронни подошел конец, он с чувством несправедливо обиженного отправился в контору, чтобы выяснить, почему застопорилась погрузка в порту и сколько можно испытывать терпение шоферов. В конторе его встретил бородатый бригадир и с ходу предложил Де Гроте сменить профессию шофера.

– Слушай, бывалый, не хочешь ли ты сам поработать крановщиком? Двойной оклад за нами не заржавеет. Мои ребята, как сговорились: кто заболел, а кто и вовсе уволился, а работать кому?

Кран из окна конторы выглядел внушительно, металлические конструкции, собранные в единое целое, напоминали собой журавля, которого люди пригвоздили к земле. Почесав затылок, Ронни повернулся к бригадиру, из бороды которого торчала дымящаяся морская трубка, и дал свое согласие:

– Можно и на кране поработать, отчего ж не поработать, если вежливо просят?

Когда контракт был подписан, бригадир поинтересовался:

– Кстати, Де Гроте, надеюсь, ты уже работал крановщиком?

Ронни утвердительно кивнул, что совсем не соответствовало действительности. Прежде ему доводилось управлять только краном, установленным на платформе грузовика, а вот в кабине портового крана сидеть ему еще не доводилось, и отказаться от такого удовольствия было бы глупо!

Портовый кран имел стрелу в 40 метров, высоту 20 метров и грузы поднимал до 10 тонн.

Несколько часов тренировок – и Ронни уже успешно справлялся со своей задачей по разгрузке портовых кораблей. Мужчине нравилась его новая работа, управление краном доставляло ему истинное удовольствие. Высотный кран подчинялся воле крановщика, послушно поднимая в воздух многотонные контейнеры, чтобы из одного места перенести их на другое. Ронни быстро набрался опыта, и приземление груза гарантировалось с точностью до сантиметра. Чувствовать себя хозяином поднебесной было бы неплохо, если бы не сквозняки в кабине крановщика, если бы не обеды всухомятку и сверхурочные смены. Надо сказать, что оплачивался труд крановщика хорошо, даже очень хорошо, плохо было то, что Ронни стал мучиться мигренью.

– Каролин, подай мне таблетку парацетамола. Голова просто раскалывается от боли, и я совсем не чувствую вкуса курицы в бульоне.

Женщина с еще большим энтузиастом продолжала есть суп, хотя от его запаха ее сильно тошнило.

– Если у тебя болит голова, то это твоя проблема. Я тебе не служанка, а законная жена. Ты не пожалел меня, когда отправил работать сразу после похорон нашего сыночка?! Ты думаешь, что у меня тогда голова не болела? Попробовал бы сам целый день рыбу потрошить! Думаешь, у меня голова не болит? Да у меня болит все, что может только болеть! Доедай суп, и без лекарств не помрешь… На второе я печень пожарила.

Ронни поднялся из-за стола, нашел в шкафу таблетку парацетамола и запил ее остатками куриного супа. Второе блюдо выглядело настолько неаппетитно, что мужчина сразу перешел к десерту. Налив себе полный стакан колы, он принялся развертывать батончик шоколада, чтобы еще раз убедиться, как шоколад утешает человека в любых ситуациях.

Каролин наблюдала за мужем исподлобья, наступал момент, который она так долго ждала, еще немного – и она огласит новость, которая собьет мужа с ног. Женщина уверенным движением руки отодвинула от себя тарелку с недоеденной печенью и стала рассказывать о своей работе.

– Сын нашего хозяина, Алан, сегодня опять навещал отца. Он такой важный, когда ходит по цеху за отцом, и смешно кривит нос от рыбного запаха в цеху. Но Алан – такой красавчик, его все любят, а наш хозяин ни в чем не отказывает сыну!

– Каролин, при чем тут какой-то Алан, если у нас уже весь холодильник провонял рыбой, которую ты натаскала с работы домой? Мама вчера выбросила целый кусок севрюги! Я ем рыбу один раз в месяц… Или у потрошителей рыбы воровство в законе?! Боже, куда мир катится? Явно в преисподнюю. Каролин, запомни: воровство – это грех, а воровать рыбу с потрохами – двойной. Я бы тебе еще больше сказал, но… устал… хочу спать… голова болит… Как в порту не понимают, что крановщиков надо беречь…

Каролин не слушала привычное ворчание мужа, перед ее взором вырисовывался образ удалого Алана, которого она обожала.

Хозяином рыбного цеха, где трудилась Каролин, был знатный еврей. Он любил свое дело и гордился своими «рыбными» доходами. Пусть эти доходы были не такими обильными, как, например, при торговле алмазами, зато стабильными.

–– Кушать люди хотят всегда, а если в стране кризис, то кушать рыбу хотят в два раза больше, впрок, значит. Рыба – это ценнейший продукт питания. Ее можно есть жареной, пареной, закопченной, соленой, маринованной, и рыбой пресытиться невозможно. Рыбка сама себя выкормит, выгуляет, ее надо только выловить, а главное – умело продать!

Так рассуждал хозяин фабрики на досуге, и доход от продажи рыбных продуктов был хоть и небольшим, но постоянным.

Впрочем, финансовый успех фабрики по переработке рыбы и история еврейского сообщества в Антверпене не интересовали Каролин. Сын хозяина фабрики пользовался большим успехом у молодых работниц в цеху, и с ним Каролин впервые в жизни испытала настоящий оргазм, по силе напоминавший кратковременное удушье, когда хозяйский сын зажал в темном углу подсобки. Близость с Аланом сама Каролин приняла спокойно, так как в цеху она числилась как незамужняя женщина, и вскоре у нее стал расти живот.

***

– Эй, соня, успеешь выспаться, у меня для тебя подготовлен сюрприз! Ты станешь скоро папой! Бог нас ребеночком благословил… Как, ты не рад?

Вместо ответа Ронни закашлялся от рефлюкса, так как суп из желудка попал в легкие. Кашель долго не давал ему высказаться по существу полученной информации, но когда он снова смог говорить, то понял, что его хотят провести.

– Каролин, этого не может быть!

– Нет, дорогой, это уже есть! Твой ребеночек растет у меня в животике.

– Какой ребеночек, какой животик?!!! Я к тебе не притрагивался все это время! У нас с тобой не было никаких отношений!

– А вот и нет! Ты помнишь ту ночь, когда тебя привез домой твой друг Роберт?.. Ага, вспомнил? Так вот, наша супружеская связь произошла именно той ночью! Твоя мама часто мне говорила, что одной капли спермы достаточно, чтобы наступила беременность. Готовься стать отцом, Ронни-петушок!

Потом Каролин гордо встала из-за стола и, выпятив живот, прошлась перед мужем.

– Погоди, Каролин, ты же сказала, что пьешь таблетки? – с надеждой в голосе спросил Ронни.

– Конечно, пью, но так было угодно Богу, чтобы я понесла от тебя ребеночка. Что, решил сбежать от меня? Так поздно, ничего у тебя не выйдет! Ты станешь отцом, а я буду, как и была, твоей законной супругой!

– Ты, Каролин… Нет, ты не Каролин, ты просто недобитый крокодил. Какой еще ребенок? Одного родить не смогла, так второго загубить хочешь?!

– Не волнуйся, папочка, наш фабричный доктор говорит, что я рожу – как выстрелю! Еще новость: меня пообещали перевести из рыбного цеха в еврейский алмазный центр уборщицей!

Сказав это, Каролин «беременной» походкой удалилась в туалет, оставив Ронни в одиночестве сидеть на диване.

– Я надеюсь, что теперь наш холодильник не рыбой будет вонять, а засверкает бриллиантами, – только и сказал ей вслед Ронни, а сам задумался о превратностях судьбы. Конечно, он помнил, как две недели назад Роберт на своем «Мерседесе» последней модели привез его домой.

***

Роберт, недавний друг Ронни, скопил денег и купил себе туристический автобус, и иногда Ронни вместе с другом возил по странам Европы туристов.

Надо сказать, что жена Роберта, привлекательная Франциска, умная и импульсивная женщина, была не прочь начать с Ронни любовные отношения за спиной мужа. Случайные прикосновения женщины, хитрый взгляд и короткое подмигивание, тонкие намеки в разговоре не соблазнили мужчину, потому что она была женой друга.

Хотя Роберт и Ронни были женаты, но в дальних рейсах оба пользовались услугами «лесных» девочек, сбежавших из Восточной Европы. Лесные проститутки плохо понимали речь своих клиентов, но очень откровенно предлагали дальнобойщикам хороший секс на лесной поляне или в кабине грузовика. Если говорить откровенно, то друзья не думали о моральной стороне дорожного секса, они принимали любовь славянских девочек без всяких банальностей и хорошо платили.

Во время совместного рейса на швейцарские курорты Ронни узнал, что Франциска страдает фригидностью, и на этой почве у супружеской пары начались интимные проблемы, и он захотел помочь другу советом.

– Слушай, Роберт, – обратился он к напарнику, сидящему за рулем автобуса, – мне с Каролин не повезло, мне сам Бог велел искать женщину на стороне, а у тебя есть Франциска, так зачем же тебе проститутки? Я вот долго думал о том, почему твоя жена не имеет оргазма во время супружеского секса, а девочки в твоей кабинке сдыхают от удовольствия, когда ты их… ну, того… Я уверен, что знаю причину твоих неудач в сексе с женой! Твоя Франциска не фригидная женщина! Это я утверждаю, как специалист!

Роберт удивленно вскинул брови и неодобрительно взглянул на друга. Он только что удачно совершил обгон перегруженной фуры из Португалии, и его туристический автобус вновь полностью завладел той полосой дороги, которая граничит с пропастью. Слишком крутыми были повороты, слишком узкой была дорога под отвесной скалой, чтобы отвлекать шофера обсуждением проблем его супружеской жизни. На таких крутых дорогах нормальный человек думает о спасении своей души, а Ронни думал о спасении брака своего друга.

– Вот скажи мне, Роберт, что делает твоя Франциска перед тем, как лечь с тобой в постель?

– А кто ее знает, что она делает?.. Ты сам у нее спроси, что она делает в ванной… Может быть, она молится о моей мужской потенции, может быть, ждет, пока я усну… что и случается, не скрою.

– Значит, каждый раз перед супружеской близостью твоя Франциска принимает ванну?

– Да, и меня заставляет перед сном принять холодный душ, который, по ее словам, возбуждает каждого мужчину. Но, скажу по собственному опыту, кого-то ледяной душ и возбуждает, а меня он леденит так, что вся моя сексуальность превращается в единственное желание забраться под теплое одеяло, согреться и уснуть.

– Нет, Роберт, мы сейчас говорим не о тебе, а о твоей жене! От горячей ванны с шампунем естественная влажность влагалища вымывается! Понял, дуралей?!!! Натуральная смазка влагалища имеет защитную функцию, и она способствует сексуальному возгоранию женщины, но после ванны эта смазка исчезает. Не пускай жену в ванну, и твои мужские усилия непременно увенчаются успехом!

Довольный своей сообразительностью, Ронни предался созерцанию зеленой долины, обрамленной застывшим однообразием горной гряды. Роберт смотрел на дорогу, и на него не действовала красота за окном автобуса, он чувствовал себя уязвленным. Кому приятно слушать советы другого мужчины, касающиеся его отношений с женой, даже если этот мужчина – его друг?

– Что за привычка у тебя, Ронни, всех учить?! Ишь ты, ученый нашелся. Тебе что, Каролин не хватает? Ты хочешь, чтобы моя жена тоже пропахла потом и трясла жирными волосами, занимаясь любовью?

Ронни понять не мог, чем он задел друга, и попытался научно доказать свою правоту, чем еще больше разозлил Роберта, а злиться тому было опасно, так как он сидел за рулем автобуса с пассажирами на борту. Оставшийся путь до отеля друзья ехали молча, хотя думали об одном и том же.

Конечно, Роберт замечал, что его жена оказывает знаки внимания другу, но знал, что Ронни не соблазнится, что останется верен мужской дружбе. Да и сам Ронни не сомневался, что миленькая Франциска хотела его завлечь в постель. Этого хотел бы и он, но изменить другу – это уже другое дело, это уже против его природы.

Поэтому Роберт хоть и злился за зазнайство друга, но ценил его верность в дружбе и после рейса в Швейцарию предложил Ронни отметить покупку второго туристического автобуса. К вечеру друзья приехали на богатую виллу, затерянную среди полей провинции Лимбург. Там их ждали обед, сауна и четыре прекрасные девушки, готовые служить мужчинам всю ночь. Все эти мужские удовольствия Роберт оплатил из доходов своего процветающего бизнеса. После сытного обеда Ронни вышел в ухоженный сад, сел на скамейку и закурил сигарету. Тишина полей и вечерний сумрак настраивали на чистоту чувств и мыслей.

Как бы ни суетился человек, пытаясь день ото дня, месяц за месяцем подмять мир под себя самого, раскроив его по своим меркам, проходят годы, и становится понятно, что человек смертен, окружающий мир не является его врагом, он просто живет по своим мировым законам.

Вот и солнце катится за горизонт не для того, чтобы дать человеку творить по ночам какие-то темные дела, а для того, чтобы завтра посмотреть на человека уже с другой стороны. Природа окрашивалась медной позолотой зари, и Ронни, как никогда ранее, захотелось просто оказаться дома и войти в покой уходящего дня, ибо ему до дурноты приелись услуги чужих девушек на час, избитые шутки друзей.

Ронни испытал странное чувство внутреннего раздвоения, когда против его желания в нем рождалась сентиментальная мечта о чем-то светлом и вечном, которое существовало в отношениях его бабушки Марии с дедом Францем и в ее отношениях с Богом.

– Вот ты где, – нарушил умиротворение друга Роберт. – Тебя все обыскались, а толстенькая бутылку шампанского открыла и хотела выпить бокал в твою честь.

– Понимаешь, Роберт, уйду я от Каролин, буду искать хорошую женщину, чтобы вместе быть и в беде, и в радости… Любви хочу, чистотой и искренней любви.

Видя, что друг загрустил, Роберт заплатил девушкам сполна, и друзья отправились по домам.

Стояла глубокая ночь, ясная и звездная, когда Ронни вернулся домой. Каролин упрашивала Роберта остаться попить с ними кофе, но тот заспешил к жене и быстро уехал. В ту ночь, ближе к рассвету, Ронни не сразу понял, кто это залезает в его пижамные брюки, потом он услышал за спиной пыхтение, и все стало ясно – к нему в постель забралась Каролин. Мысль о том, что секс с женой не является грехом, заставила его повернуться к ней лицом. От нарастающего желания он готов был взорваться, но прежде спросил: «Каролин, ты выпила таблетки?»

– Ронни, коробочка всегда у меня под рукой.

Через десять минут супружеское полотенце обильно смочилось мужской спермой. Дело сделано, можно спать дальше.

***

Этой ночью и козыряла Каролин, напоминая Ронни об их одноразовой супружеской близости, чтобы тот даже не помыслил сбежать из семьи. Еще через восемь месяцев в семье Де Гроте родилась здоровенькая дочь, и навестить свою внучку пришла Валентина.

– Какая хорошенькая девочка! Мой Ронни ничего не смыслит в женских именах. Что это за имя такое – Пегги? Имя Изабелла куда больше подошло бы моей внучке. Как же она похожа на меня! – восторгалась она новорожденной девочкой, которая и вправду походила на бабушку. Только у Валентины волосы кудрявились от химической завивки, а черные кудри внучки достались ей по закону наследования.

Перед рождением дочери Ронни купил для своей разросшейся семьи небольшой дачный дом в пригородном поселке. Ворота дачного дома выходили на улицу, ведущую к судоходному каналу, по которому речные воды неслись в Северное море. И соседи попались приветливые, и вокруг дома на поляне росли садовые деревья и дубы, и сам дом был добротным, светлым и просторным. Все бы было хорошо, если бы не лошадь лесника.

Каждое утро, как по расписанию, местный лесник верхом на лошади начинал объезд лесных угодий. Его пегая лошадка устало топала по асфальту и имела скверную привычку справлять большую нужду прямо перед воротами дачного домика, в котором обосновалась молодая семья Де Гроте.

Лошадка ничего не знала о том, что у ворот этой дачи появился новый хозяин, и продолжала придерживаться своего утреннего моциона. У знакомых ей ворот она поднимала хвост и, навалив кучу говна, вновь топала по дороге в лес.

Первые дни Ронни перед приготовлением завтрака был вынужден убирать лошадиные лепешки, а потом у него терялся вкус к жареному бекону с яйцом.

Одним погожим утром мужчина занял сторожевой пост у раздвижного окна в гостиной, через которое хорошо проглядывались подходы к воротам. Как только на дороге появился лесник верхом на лошади, Ронни вскинул на плечо духовое ружье, прицелился и, как только лошадиный хвост поднялся знаком вопроса, выстрелил.

Пуля попала в цель, кляча встала на дыбы и понеслась галопом вдоль по улице, которая вела к каналу, перед которым кобылка, просев на задние ноги, резко затормозила. Лесник вылетел из седла и, совершив удивительно красивый прыжок, упал в воду вниз головой. Плавать он умел хорошо и в спасателях не нуждался.

Уже со следующего дня лесник ехал на обход другой дорогой, а его лошадь терпела свою утреннюю нужду до самого леса. Эта победа с вредными привычками лошадки лесничего помогла Ронни перестать сердиться на свою судьбу, ведь он стал владельцем дома с гаражом, у него имелся личный транспорт, жена и ребенок, и он был в силе хорошо зарабатывать на жизнь.

Де Гроте поселил Каролин на первом этаже, определив ей спальню рядом с комнатой дочери, а сам устроился на мансарде. Теперь дома он не скучал – после работы он занимался строительством жилья. Альфонс любил помогать сыну, радуясь, что в Ронни просыпается фамильное мастерство плотника и сноровка строителя, а на помощь Альфонсу нередко приходил и дядя Ян.

В один из дней Альфонс и Ян обшивали деревянной плиткой внутренние стены дома Де Гроте-младшего. Друзья наперебой убеждали Ронни определиться с профессией, в которой нормальному мужчине можно совершенствоваться до самой старости.

– Ронни, сынок, мой гараж и тебя прокормит, и твою прожорливую женушку. Зачем тебе колесить по дорогам на чужих машинах? Это уже небезопасно. Как молодому отцу, тебе надо чаще бывать дома, а мой гараж в твоем распоряжении, – приговаривал Ян, хитро подмигивая молодому Ронни.

– Янче, – перебивал друга Альфонс, – не хитри. Хоть ты мне и друг, но прошу тебя по-хорошему: не вводи Ронни в заблуждение. Ну зачем моему сыну нужны твои железки и колеса, когда он наследник фамильного строительного бизнеса? И мой бизнес, учти, прибыльное предприятие. Послушай, Ронни, каждый строитель оставляет после себя на земле построенные им дома, в которых живут люди, а твои, Ян, подержанные машины разбегутся по свету как саранча и рано или поздно все равно пойдут на металлолом. Так что слушайся отца, мой мальчик, а ты, дорогой Янче, друг, остепенись и не сбивай Ронни с толку… Знаю я вас обоих, любителей пошалить!.. Кто в прошлые выходные по трамвайным шпалам над рекой на спортивном «Мустанге» проехался?.. Нет, это, знаете ли, не смешно, это глупо!

– Ох, папа, дядя Ян, давайте лучше о моем будущем говорить. Вот вы спросили бы меня, кем я сам хочу быть.

– А мы и так знаем… мужем Каролин! – рассмеялся дядя Ян, он был очень доволен своей шуткой.

– Нет, дядя Ян, бывают на свете принцессы-лягушки, бывают лягушки-путешественницы, а моя Каролин – не лягушка и не путешественница, она баба-ежка – наездница. Я ей вчера персональную тачку купил с получки!

Альфонс и дядя Ян перестали стучать молотками и от удивления прикусили языки. Такой щедрости от своего любимца они не ожидали.

– Мальчик, а какой марки машина будет?.. Ты думаешь, что Каролин способна управлять автомобилем? – вопрошающе забормотал Ян, надеясь увидеть автомобиль уже из окна комнаты.

– Каролин на все способна, а определить марку ее транспортного средства нетрудно, дядя Ян, она вон там, в углу стоит.

Тут Ронни с напускным почтением посмотрел в другой конец комнаты, где в углу стояла новенькая метелка. Метла была знатная – длинный толстый черенок, к которому был прикреплен густой пучок веток. Друзья представили Каролин, сидящую верхом на метле, и с еще большим энтузиазмом принялись за работу, а от их рвения Ронни вдруг потянуло на откровенность:

– В детстве я хотел быть летчиком-истребителем, а потом какое-то время мечтал работать Джеймсом Бондом, чтобы спасать мир и любить красивых женщин, на которых не надо жениться… Отец, мне вчера пришло письмо от бургомистра с предложением работать добровольцем-пожарником. Я дал свое согласие. Что скажешь?

Альфонс не спешил с ответом, а дядя Ян пришел другу на выручку:

– Ступай-ка ты, агент 007, на кухню и принеси-ка нам с твоим отцом холодного пивка, там твое зло в юбке с работы пришло и дите принесло. Что говорил поселковый священник мужикам, когда заходил в пивную лавку? «А не пойти ли вам, мужики, к своим женам?», а потом благословлял: «Идите, дети мои, с миром!»

Ронни пошел на кухню за пивом, он не мог видеть, с каким состраданием смотрели ему вослед постаревшие друзья.

С того разговора друзей прошло пять лет.

Ронни по-прежнему шоферил, а в свободное время тушил пожары, подрабатывал в гараже у дяди Яна и достраивал свой дом, который превратился в шикарный особняк. На первом этаже размещалась просторная кухня, шикарная гостиная, столовая и спальни, а на втором этаже – резиденция самого главы семьи, его спальня и кабинет, окна которого выходили на ухоженный газон, где в вековом спокойствии росли высокие дубы.

К дому был пристроен гараж, где помещались и две цистерны на 1 200 литров для хранения дизеля, воздушный компрессор и полный набор инструментов для механика, столяра и фрезеровщика. В гараже размером 5×6 м стояли спортивный автомобиль, «Мерседес» W123 с мотором 3 000 СС и любимая «рабочая лошадка» – «Опель Кадет». У самых ворот в гараж стоял мотоцикл марки «Хонда» СВХ с шестью цилиндрами, каждый по 1 000 СС, двадцатью четырьмя клапанами, шестью карбюраторами и шестью выхлопными трубами, что позволяло спокойно набирать в максимально короткий срок скорость до 250 км/час. Кроме того, Ронни, окончив вечерние курсы, имел диплом техника по электронной аппаратуре и радиопередатчикам.

Супружеские отношения с Каролин поддерживались их встречами на нейтральной территории, то есть в столовой. Дочь Пегги уже пошла в класс при школе для детей дошкольного возраста. Семейные обеды Ронни готовил сам, поэтому никто не поднимал скандалы о пережаренном мясе или недоваренной картошке, а после горячих блюд всегда подавался шоколадный десерт. Проблем с грязной посудой тоже не было, потому что на кухне работал посудомоечный агрегат, первая посудомоечная машина в поселке.

К дому со стороны сада были пристроены хозяйственные постройки, где разместились автоматическая стиральная машина и сушильный агрегат, только что появившиеся в продаже. Каролин пользовалась услугами стиральной машины, но предпочитала по-прежнему складировать грязное белье за кроватью в своей спальне, чтобы покупать в магазине новое белье и одежду. Что там ни говори, а быт в семье Де Гроте-младшего налаживался сам собой.

У Ронни появилось много друзей, которые любили проводить вечера в кабинете хозяина на чердаке. Этот кабинет смахивал на кабину самолета, оснащенную современной системой радиоуправления. Сам хозяин кабинета сидел за дубовым столом, а гости рассаживались в креслах вокруг стола. Напротив окна, у стеллажа с технической литературой и радиоприемниками, тарахтел холодильник, заполненный бутылками с пивом и пепси-колой. Пиво предлагалось гостям, а кола была предусмотрена для хозяина. Никто в этой мужской компании не отказывался и от поощрения в виде пралине в шоколаде и дорогих сигарет. Надо отметить, что к Ронни вернулись и его врожденное чувство юмора, и фамильное спокойствие, и его гостеприимство.

Каролин демонстративно не поднималась на чердак, но об этом ее никто и не просил. После рождения Пегги она вышла на работу в алмазный центр, а дочь стала воспитывать так называемая приемная мать – соседка, что жила неподалеку. Ронни платил ей хорошо и был рад, что дочь попала в хорошие женские руки. Вскоре Каролин выгнали из алмазного центра как воровку, хотя она не успела ничего украсть, а просто не прошла тест на честность.

Алмазный центр обычно хорошо охранялся как изнутри, так и снаружи, но присвоить крошечный алмаз можно было всегда. Поэтому в целях проверки персонала, работающего с драгоценными камнями, администрация алмазного центра специально создавала возможность для воровства. Крошечный бриллиант подбрасывался на видное место в рабочей комнате, и тот, кто найдет этот камень и не напишет в администрацию записку о находке, а спрячет алмазик в укромное место, попадал в черный список. Если бы не заступничество Алана, Каролин не смогла бы избежать суда и последующего тюремного заключения.

Ронни равнодушно относился к тому, где и кем работала его жена, как и где она проводила свое свободное время, не интересовало его и куда уходят заработанные женой деньги, и жил спокойной жизнью женатого мужчины в ладу со своей совестью.

На фабрику по изготовлению бутылок Каролин устроилась с большим трудом, за ней тянулась слава воровки алмазов, но красть бутылки из пластмассы никому и в голову не могло прийти.

В цеху рядом с Каролин трудились в основном мигранты, приехавшие в Бельгию из Марокко в надежде остаться здесь навсегда. В рабочие дни Каролин относила дочку к пожилой няньке, которая жила рядом с остановкой рабочего автобуса, а поздно вечером приносила спящую Пегги домой. По выходным с девочкой сидел обычно Ронни, потому что женщине пришло на ум подработать туалетной дамой в танцевальном кафе.

Валентина совсем отошла от забот о семье своего сына, но была рада, что Каролин продолжает дарить ей подарки по любому поводу или совсем без повода, но даже в обмен на эти дорогие подношения она не хотела сидеть с маленькой внучкой, так как у нее самой было много забот с дочерью на выданье. Как мать, она радовалось за Ронни, что у него все устроилось, она могла гордиться сыном, у него имелось все, о чем можно позавидовать его соседям, от самой современной домашней техники до фирменного видеоплеера, а в его рабочий кабинет приходили любопытные жители поселка, как в музей технических новинок, где их владелец с удовольствием рассказывал, как работает спутниковая антенна с двумя головками, и можно было посмотреть фильмы по цветному телевизору.

Ронни всегда был гостям очень рад. Его познания в технических особенностях и преимуществах той или иной марки автомобилей признавались всей мужской компанией, к его советам прислушивались, и каждый, кто следовал им, оказывался в выигрыше. Среди друзей, однако, встречались и такие упрямцы, которых раздражало зазнайство друга, но и они предпочитали оставаться с ним в дружбе. Таким другом был Газель.

Раньше Газель мог задеть Ронни, обращаясь к нему снисходительно по кличке «толстяк», как это делала Каролин. Однако Ронни, растолстевший за последние пять лет, рассудил трезво, что игнорировать этот факт глупо, и он взял за привычку представляться не иначе как «толстяком». После его приветствия типа «Привет, я толстый!», «Толстый на проводе!» или «Расступись, народ, а толстого пропусти вперед!» у друзей пропадала охота язвить над его внешностью, а Газель первое время даже обижался, что лишился удовольствия подшутить над другом.

Конечно, все друзья Де Гроте знали, что ахиллесовой пятой Ронни была его супруга. Каролин ночь не будет спать, лишь бы хоть чем-то досадить мужу, его оговорить или просто извести придирками, и у нее это хорошо получалось, и так как изменить ситуацию в свою пользу Ронни уже не мог, то и не пытался, он научился все неприятное для себя переводить в шутку, посмеиваясь над собой, над женой и над своими друзьями, и всем было от такого шутливого отношения Де Гроте к семейным проблемам очень весело.

Как-то теплым безветренным вечером, когда солнце клонилось за поселок и прощальные лучи заката играли на лицах мужчин, собравшихся за круглым столом в тишине сада, чтобы покурить под пение птиц и обсудить новинки электроники, случилось следующее происшествие.

Еще до прихода гостей Ронни от нечего делать смастерил пепельницу из консервной банки и спрятал ее в дырку в центре стола, в которую обычно вставлялся штырь полотняного зонта, дающего тень в солнечный день, ведь компания друзей собиралась вечером, поэтому нуждалась не в зонтике, а в пепельнице. Во время разговора сам хозяин сада предложил друзьям устроить соревнование по киданию окурков в спрятанную в центре стола консервную банку.

– Когда Диан будет рожать своего первенца? – спросил невзначай Данни у Ронни. Данни когда-то ухаживал за Диан, сестрой Ронни, но Валентина категорически запретила дочери с ним встречаться, так как считала его ленивым и бесперспективным женихом, но, как говорят, первая любовь не проходит бесследно.

– Ох, Данни, я знаю только то, что скоро Диан родит. Кстати, это с моего благословения она познакомилась с будущим отцом ребенка. Ровно год назад я и Диан парились в сауне для натуристов, там же парился и мой нынешний зять – голый Вилли. Он влюбился в мою голую сестру с первого взгляда. Пока я плавал в бассейне, он назначил сестре свидание в кафе. Диан в кафе пришла, а узнать одетого Вилли не смогла, потому что одежда, друзья, делает человека совершенно неузнаваемым. Хорошо, что Вилли в честь сестры заказал танец. А теперь ребеночек у них будет, ведь женщине что надо от мужчины?.. Правильно, только ребеночка!

– Говорят, что первый брак у нее был неудачным? – спросил Данни. Хоть Диан и разбила ему сердце, но он желал ей добра.

– Первый брак у сестры был с проходимцем, которого наша мама признала за богача. Хотя парень работал простым мойщиком окон, зато подъезжал к воротам родительского дома на старом «Мерседесе» и квартиру имел в городе, купленную в кредит. Через два месяца Диан сбежала от него со сломанным ребром. Потом был еще один, некий предприниматель-мебельщик, который подкупил мою мать женскими безделушками из дешевой галантерейной лавки. Он оплачивал учебу сестры в колледже и снимал для Диан однокомнатную квартирку в городе. Этого было достаточно, чтобы моя мама его полюбила, как родного сыночка она не любила. Платил этот мебельщик один год за учебу сестры, платил второй год, а на третий год платить перестал и женился на другой. Наша мама очень не любит, когда мужчины перестают платить, так что она опять приняла Диан под свое крыло. Обидно, что Диан она приняла в родительский дом, а меня выгнала прямо в лапы ненасытной Каролин.

Не успел Ронни произнести эту фразу о своем роковом невезении, как из дома в сад выбежала Каролин и фурией понеслась к мужу, спокойно курившему сигарету. В поднятой кверху руке женщины был зажат тапочек, с ее мокрых волос во все стороны брызгались мелкие капли, и в глазах горел огонь атаки.

– Что вы тут устроили?! Прекратите кидать окурки в дырку моего садового стола! Это дырка для зонтика!

В тот день Каролин должна была найти любой повод, чтобы разразиться скандалом. Почему? Потому что в тот день на работе Каролин попался очень противный клиент. В обычные дни всё проходило гладко. В обеденный перерыв каждый работник за пятьсот франков мог использовать ее тело для удовлетворения своих мужских потребностей, но молодой необузданный марокканец во время сношения не надел презерватив, причинил Каролин боль и замарал ее вонючей липкой спермой. Даже то, что мужчина заплатил за секс не пятьсот франков, а тысячу, не обрадовало женщину.

По дороге домой Пегги раскапризничалась, потому что не хотела раньше времени покидать свою любимую няню, и успокоилась только дома перед телевизором, по которому показывали мультики. Каролин пошла в душ, что делала очень неохотно. Прохладный душ еще больше испортил ее настроение. В окно душевой она увидела виновника всех своих несчастий, который спокойно сидел в кругу друзей, покуривал сигареты и на спор бросал окурки в дырку садового стола.

Каролин подлетела к мужу и со всей силы ударила его по голове изношенной тапочкой. Ее удар пришелся по затылку, потому что в этот момент Ронни случайно отвернулся. Но Каролин на этом не успокоилась, она бегала вокруг супруга, пытаясь тапочкой выбить из него желание портить садовую мебель, а Ронни, увертываясь, продолжал что-то смешное рассказывать друзьям. Это было довольно забавное зрелище. Наконец, отведя душу, женщина отправилась домой.

– Мне бы такую горячую женушку, я бы эту норовистую козочку быстро приручил, – заметил Газель, жена которого не развлекала мужа подобными штучками.

– А я бы просто убил! – ответил печально хозяин дома.

Ронни никогда не позволял себе даже думать о подобных вещах, поэтому быстро перевел разговор на новинки электроники, чтобы не превратиться в деревенскую шарманку, которая крутит одну и ту же жалобную песнь о семейных неурядицах, но друзьям нравилось утешать хозяина больше, чем слушать параметры новых мобильных телефонов, и они наперебой стали давать советы Де Гроте по обезвреживанию Каролин, и один из гостей обмолвился о полиции.

– Да, на меня уже дело завели в полиции, – к месту вспомнил Ронни.

Мужская компания разом замолчала, требуя объяснений.

– Мои друзья, как-то раз моя Каролин привела весь полицейский участок в состояние боевой готовности. Она вбежала туда с истошными воплями: «Убивают! Сироту убивают! Спасите!» Ну, вы знаете и сами, что обычно кричат жены в таких случаях. В заявлении она указала, что я ее убивал вчера, когда она пришла с дочерью домой после работы. Меня вызвали по повестке. Но оказалось, что у меня было неоспоримое алиби! Каролин просчиталась! В момент ее убийства я был в рейсе, за 1 000 км от дома. Познакомившись с моей супругой, полицейские даже интересовались, как я, живя с ней под одной крышей, не оказался в «желтом» доме, ну, где психи спасаются от нападок своих сумасшедших жен.

Холодало. Сочувствовать обладателю красного берета, владельцу особняка, цветного телевизора, фирменного видеомагнитофона, спутниковой антенны с декодером, улавливающим все телевизионные каналы мира, мог только святой. Друзьям трудно было понять проблемы мужчины, чьими дипломами можно было оклеить стены рабочего кабинета. Де Гроте слыл поселковым кумиром, колесившим по округе на своем ярко-желтом спортивном автомобиле, а его семейная жизнь обрастала поселковыми анекдотами.

– А ты попробуй сделать Каролин послушной под прицелом твоего духового ружья, как у тебя получилось с лошадью лесника, – посоветовал другу Газель, понимая, что пришло время расходиться по домам.

– С лошадью получилось, потому что лошадь – умное животное, и зад у нее поприличнее будет, а с Каролин такой номер не пройдет, у нее порода такая, она и мертвая будет гадить там, где спит и ест.

Газель не был согласен с Ронни и этого не скрывал.

– Знаешь, друг, я не понимаю твоих проблем с Каролин. Моя жена очень любит Каролинче и жалеет ее, потому что ты своими придирками уже совсем затравил бедную женщину, а по сути она милая девочка. Это портит твою репутацию, дружок. Да ты ведь и сам хорош! Тратишь деньги на всякие технические новинки, в то время как твоя жена подрабатывает дамой при туалете.

Ронни замолчал, и вдруг лицо его прояснилось.

– Газель, я вижу, что тебе явно нравится моя жена. Слушая, а купи ее у меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну как что? Тебе она нравится?.. Знаю, что нравится, так покупай ее у меня! Она ведь «милая девочка», просто малышка худосочная, да, и фигурка просто класс, аппетитные косточки… пальчики оближешь. Газель, это хорошая сделка, не скупись!

– Да я не скуплюсь, я не понимаю, куда ты клонишь?

– Газель, ставки растут! Сколько даешь за Каролин? А? Сколько?

– А вот нисколько!

– Продано! – объявил Ронни друзьям, довольным проведенным торгом.

Все посмеялись и дружно отправились к своим женам, только Ронни был недоволен этим вечером и долго не мог уснуть. Газель опять задел его за живое, а еще другом назывался.

Как там ни крути, Де Гроте зарабатывал втрое, а может, даже вчетверо больше, чем каждый из его друзей, а достатка в доме не было, были одни долги и кредиты. Если банковские счета оплачивались согласно требованиям, то товары почтой, которых, кроме Каролин, в доме никто не видел, приходилось оплачивать Ронни, как ее супругу, уже в кредит, поэтому мужчина имел полное моральное право покупать то, что ему было лично необходимо.

Как ни странно, но именно новинки в мире электроники приносили мужчине хоть какой-то интерес к жизни, а душу успокаивали подержанные машины, которые он приобретал в таком виде, что без доплаты их вряд ли бы взяли на автосвалку. Каждую свободную минуту он был занят, разбирая и перебирая моторы автомобиля, выправляя кузова и обновляя ходовую часть, чтобы в итоге эта машина заняла достойное место в его гараже.

Через месяц после этого вечера к Ронни зашли Роберт и его жена Франциска, гостей принимали в столовой. Каролин расстаралась: стол накрыла, чаем гостей угостила и мужа не забыла, когда к чаю открыла золотистую коробочку пралине в шоколаде от «Леонидоса», этот сорт шоколада Ронни просто обожал. После чаепития друзья отправились в сад, покурить, поговорить. Сначала разговор пошел о новых марках туристических автобусов, а потом на более доверительные темы.

– Что ты, мой друг, сам живешь как монах, но женой пренебрегать зачем? Да, она у тебя не подарок, но ведь живое существо. Нельзя отказывать жене в законной близости, это грех. Еще говорят, что это прописано в Библии, хотя я утверждать не берусь. Не кривись, знаю, что хочешь сказать, но помни, что Каролин сиротой росла, к тому же она мать, которая первого ребенка потеряла, зато у вас растет дочь. Скажу тебе откровенно – что вы счастливая семья, а у нас с Франциской детей уже не будет никогда. Обследовались мы, и врачи посоветовали нам ребенка усыновить. Так-то, вздыхай, не вздыхай, а примириться с судьбой надо. Зачем на рога вставать, живи тихо, не рыпайся, как друг говорю… Ну, мы пошли домой, до скорого свидания.

Той ночью, после ухода Роберта и Франциски, Каролин осторожно забралась в постель мужа, и Ронни ее не выгнал, чтобы исполнить на прощание свой последний супружеский долг.

Все эти годы он близости ни с женой, ни с женщинами на стороне не допускал, планируя разойтись с Каролин, когда подрастет Пегги, но все его планы рухнули, ибо весной следующего года в семье Де Гроте родился здоровый сын, которого назвали Тимоти. У новорожденного была смуглая кожа, густые черные волосы и требовательный крик. Воспитывать Тима вызвалась Дженнет, молодая жена преуспевающего бизнесмена, жившая по соседству. Она нянчилась с мальчиком в свое удовольствие и денег за работу брать не хотела.

Так не по своей воле Ронни стал отцом двоих детей. Мужчину радовало то, что нежеланное отцовство освобождало его от выбора, как ему жить дальше, потому что в глубине души он был уверен, что мужчине уходить из семьи не положено, а с годами ему все больше хотелось делать то, что было положено делать: работать, содержать семью и быть в курсе технических новинок. Теперь ни одна женщина не имела силы войти в круг его приближенных, себе дороже, чем соблазниться хоть одной из них.

Тиму исполнилось два месяца, когда Ронни получил два заказных письма. Одно письмо пришло из Министерства вооруженных сил Бельгийского Королевства, а второе – из Министерства внутренних дел страны по спасению населения при чрезвычайных обстоятельствах.

В обоих письмах сообщалось, что он, Де Гроте Ронан, успешно сдал отборочные экзамены, прошел на отлично все спортивные тесты и был признан пригодным как для службы в вооруженных силах страны, так и для службы спасателем.

Мужчине предлагала судьба выбор: или продолжить свою военную карьеру, или стать спасателем в мирное время. На раздумье Де Гроте давалось три дня. Каролин, узнав первой о содержании писем, решила помочь мужу с выбором.

– Так и знай, толстяк, что я против! Я не позволю тебе губить мои лучшие годы и не намерена скитаться за тобой по казармам! Быть женой военного и кочевать по убогим квартирам? Нет уж, изволь! Чтобы тебе было известно, толстяк, я не птица перелетная, я мать твоих детей! Не позволю губить детство Пегги и Тима! А если уедешь из дома, то пеняй на себя! Я подам на тебя в суд!!! – периодически покрикивала Каролин из кухни, глядя в потолок, где, по ее мнению, находился кабинет мужа.

Тихое уравновешенное поведение Ронни выводило ее из себя. Она уже заранее оповестила всю родню, что Ронни задумал сбежать из семьи, но на этот раз Альфонс и Валентина не стали вмешиваться в дела сына.

Три дня раздумий прошли, решение было принято, но еще не объявлено официально. Ронни готовился ко сну, но перед тем как лечь в постель, задумался, сидя в плетеном дедовском кресле у окна. Закат постепенно терял свои радужные краски, и мир за окном безропотно погружался во тьму. Такой фатальный порядок в природе успокаивающе влиял на настроение мужчины, а любимец котик Моор усиленно мурчал под его ласковой рукой. В комнате становилось темно, включать свет не хотелось, и только два письма тревожно белели на бюро.

Ронни немало был удивлен тем, что без подготовки сдал все вступительные экзамены и с успехом прошел все спортивные тесты. Среди желающих стать инструкторами службы МЧС находилось много дипломированных специалистов, имеющих среднее или высшее образование, да и для того чтобы служить в НАТО, надо было иметь не только хорошую спортивную форму, но и соответствующее образование. Быть принятым на службу офицером Североатлантического Альянса простому шоферу без испытательного срока было престижно, но служить спасателем для своего народа Ронни было больше по душе.

Одна из баз, где размещалась спасательная часть МВД, располагалась недалеко от дома, работа предлагалась по графику – сутки через двое, что давало возможность подрабатывать на стороне, и хоть труд спасателя оплачивался государством по минимальному тарифу, зато пенсия обещалась быть достойная, по выслуге лет.

С другой стороны, офицерам по контракту платили очень даже неплохо, гарантировалась обеспеченная жизнь за счет государства, повышение по службе и пенсионное пособие с сохранением полной заработной платы уже через двадцать лет ратных трудов, но для прохождения службы в НАТО надо было прибыть в Германию.

Задумавшись, Ронни не заметил, как кухонные вопли Каролин стихли. Мужчина собирался сбросить с колен кота Моора и хотел уже отправиться в спальню, как вдруг дверь кабинета широко распахнулась и в дверном проеме возникла фигура Каролин, которая за годы замужества так и оставалась похожей на состарившегося подростка.

Внезапный приход хозяйки очень напугал кота, и тот в два прыжка оказался на подоконнике, чтобы соблюсти кошачий нейтралитет.

– Учти, толстяк, что я не поеду в Германию! А если ты уйдешь из дома, то будешь мне платить сумасшедшие алименты. Я твоих детей даром воспитывать не собираюсь! Понял?! С работы уйду, и ты пожизненно будешь платить мне пенсию! – проговорила Каролин, захлебываясь слюной от возмущения, и в ее руках устрашающе заблестела свадебная хрустальная ваза.

Этот внеурочный приход жены никак не отразился на умиротворенном настроении Ронни. Он смотрел на супругу, словно ничего не происходило перед его носом.

Такое безразличие мужа вводило Каролин в бешенство. Недолго думая, она запустила в него свадебным подарком мадам Де Баккер. Спортом женщина не занималась, гранаты не метала, поэтому хрустальная ваза, не долетев метра полтора до цели, упала на пол и разбилась на маленькие осколки.

Ронни включил настольную дампу. При свете лампы Каролин быстро теряла свой пиратский вид. Отсутствие сопротивления всегда воспринималось ею как полное поражение. Обескураженная женщина, потоптавшись у порога, удалилась восвояси, оставив за собой открытой настежь дверь.

Каролин была не довольна собой, ее агрессивность быстро гасла в спокойствии мужа, и теперь ей казалось, что ее беспечная жизнь в замужестве была под угрозой.

Конечно, у женщины были подруги, которых она по утрам подкармливала свежей выпечкой из булочной, они платили ей моральной поддержкой отстоять право командовать супругом и заранее предупреждали, что закон Бельгийского Королевства был на стороне мужей, служащих в армии, и по этому закону супруга военнослужащего была обязана следовать за ним, иначе она лишалась всех прав и привилегий при разводе.

Такого поворота событий Каролин не могла допустить, потому что ей нравилось быть женой дурака, который хоть и роптал, но мирно тянул семейный воз. Каролин считала себя неглупой женщиной, и она понимала, что Ронни не требовал от нее слишком многого: прежде всего – как можно реже попадаться ему на глаза и уделять внимание детям.

В ночь, когда хрустальная ваза разбилась у ног супруга, Каролин долго не могла уснуть. К утру она решила сходить в церковь и поставить самую дорогую свечку перед статуей Девы Марии, чтобы та помешала отъезду мужа в Германию.

Ронни тоже не спалось. За окном осень что-то бормотала под окном его спальни. Полная луна сверкала желтой радугой в осколках разбитой вазы, и мужчине казалось, что в ночное время суток все приходит в свой извечный порядок, который определяется ходом времени. Проблемы сыпались как из рога изобилия, то по ночам эти же проблемы казались отарой послушных жеребят. Той ночью Ронни почувствовал себя в силе изменить свою судьбу, и это решение хозяина одобрял кот Моор своим мурчанием у его ног.

Надо признаться, что мужчина уже давно перестал думать о разводе с Каролин, но он был уверен, что его долгое отсутствие в доме плохо скажется на воспитании детей.

Каролин каждый раз на дыбы вставала, если Ронни делал замечание дочери, и в ее соревновании на звание лучшего родителя она выигрывала, а он покупать любовь детей подарками и вседозволенностью не собирался. Мужчина понимал, что ему нельзя надолго покидать семью, иначе единственным воспитателем дочери и сына будет громко орущий телевизор, он также понимал, что и деньгами от Каролин не откупиться, ибо одному Богу известно, куда они деваются, но только не детям на еду, поэтому о службе в армии надо забыть. Выбор сделан, Рубикон перейден.

«Спасать мирное население при чрезвычайных ситуациях – это самая благородная для мужчины профессия, – думал он, засыпая. – Мне нравится быть спасателем, и это мое призвание. Работая инструктором, я останусь жить в доме, построенном собственными руками, у меня будет возможность хоть как-то заботиться о детях и засыпать я буду под счастливое мурчание моего верного друга Моора. Да, это идеальный выбор! Надо завтра отцу рассказать, что я в спасатели пошел».

На следующий день Каролин зажгла в церкви толстую свечу, а Ронни отправил официальное согласие вступить в ряды МЧС.

Уже с первого дня службы мужчина утвердился в правильности своего выбора: работать спасателем было его призванием, скользящий график давал ему возможность следить за домом, за женой и детьми, и имелось время подработать на стороне. Во время дежурств спасатели занимались своей физической подготовкой, проверяли исправность технического оборудования и обучались работать слаженно в команде, чтобы эффективно проводить спасательные работы как во время учения, так и в реальных условиях.

Когда Тиму исполнилось восемь месяцев, Ронни посчитал его достаточно взрослым, чтобы дрессировкой отучить малыша плакать по пустякам и приучить к горшку, и Тиму ничего другого не оставалось, как не плакать и ходить на горшок. Таким образом мужчина выполнил свой отцовский долг и хотел было отправиться на учебу, которая проводилась в одном старинном замке в Валлонии, как вдруг неожиданно заболела Пегги.

У нее начались приступы астмы. Оставить больную девочку на руках бестолковой жены, которая не уследила за дочерью, и та наелась крема, предназначенного для лечения экземы рук, Ронни не имел права. Дочь была проконсультирована у домашнего доктора, который рекомендовал отправить больного ребенка на лечение в приморский санаторий.

Между тем, как заботливая бабушка, Валентина, переживая разлуку с внучкой, раздобыла адрес хорошего врача-гомеопата, якобы способного лечить больных на расстоянии и совершать чудеса исцеления от самых коварных болезней. Через знакомых она смогла договориться с доктором, и он назначил день и час консультации.

Стоял погожий октябрьский день, Ронни вез маму, дочь и жену к знаменитому доктору, о котором уже при его жизни слагались легенды. Доктор проживал в пригороде Антверпена. Больше всех этой поездке радовалась Пегги, потому что ее забрали из приморского санатория, где не работал телевизор и детей заставляли делать гимнастику по утрам.

Дом знаменитого целителя ничем не выделялся среди других домов на улице, имеющей цветочное название. Когда Ронни переступил порог врачебного кабинета, то сразу почувствовал себя во владениях алхимика. Это чувство возникало из-за множества полок, уставленных книгами и различными стеклянными колбочками, которые преломляли солнечный свет, струящийся в комнату из окна под потолком. В центре комнаты возвышался длинный и широкий стол, сделанный руками умельца Средневековья. На столе не было ничего, кроме раскрытых потрепанных книг, пахнущих пылью вековой мудрости.

– Думается мне, что в этой комнате живет чародей, который нашел-таки свой эликсир долголетия.

От этой мысли попахивало инквизицией, но Ронни она нравились. Мужчина еще раз внимательно огляделся по сторонам, в комнате явно ощущалось присутствие владельца этого книжного беспорядка, который не спешил явить себя гостям. Ждать и догонять Ронни не любил, а тут ничего другого не оставалось, как ждать целителя, ибо в его помощи нуждалась дочь Пегги.

«Возможно, что этот старик втайне изучает нас и даже наши мысли между прочим почитывает. Если это действительно так, то пусть он, когда появится, скажет мне только одну фразу… о том… что сыр, как продукт скисшего молока, мне не только противен, но и вреден».

Ронни всегда развлекала информация о паранормальных явлениях, а его нетерпение уже отсчитывало последние минуты. Где же этот чертов доктор?!

Если Валентина с внучкой сидели на стульях, как подобает сидеть у доктора, чинно и послушно, то Каролин сначала побегала по комнате, потом потрогала все, что можно было потрогать, и в конце концов позвонила в медный колокольчик, который лежал на столе за стопкой исписанных тетрадей. Мелодичный звук медного колокольчика как бы материализовал хозяина кабинета, и появившийся ниоткуда доктор начал консультацию с расспросов о развитии Пегги и о начале ее недомогания.

Ронни ожидал увидеть перед собой почтенного старца, но, к его удивлению, доктор оказался высоким мужчиной лет сорока, в длинном вязаном пуловере, в нем не было ничего особенного, что отличало бы его от других докторов. После осмотра девочки доктор повелел ежедневно давать дочери пилюли, приготовленные им лично, и во время их приема он строго рекомендовал не принимать никаких других лекарственных препаратов. Кроме того, он пообещал лечить Пегги на расстоянии. Когда прием был закончен и рекомендации получены, Ронни заплатил за консультацию и последним направился к выходу, как вдруг услышал обращенные к нему слова доктора:

– А ты!.. Ты и сам должен знать, что сыр тебе вреден!

– Э-э-э?.. – только и смог промолвить Ронни в ответ.

Мужчина никак не ожидал такого вмешательства доктора в свои мысли. Всю обратную дорогу домой он думал о том, о чем не положено думать нормальному человеку: о чтении чужих мыслей и о лечении на расстоянии. Паранормальные явления только изучались в науке, но человеку со здравым умом они казались противоестественными и выглядели надувательством легковерного народа. Невероятно, но факт оставался фактом – здоровье Пегги с каждым днем улучшалось. Судя по всему, доктор лечил девочку на расстоянии, как и обещал. Теперь Ронни мог спокойно ехать на учебу в цветущую Валлонию.

Учеба на квалифицированного спасателя заменяла Ронни долгожданный отдых от семейных проблем. Объяснений учебного материала во время занятий было вполне достаточно, чтобы в свободные часы Де Гроте играл в настольный теннис, резвился в бассейне и размышлял о жизни. Вдали от дома всегда хорошо думается о личном или о глобальном. Необычные способности доктора, взявшегося лечить Пегги, требовали логического объяснения, но логика Ронни была настроена скорее на отрицание реальности паранормальных сил, нежели на изучение их источника.

Неожиданно ему на ум пришло воспоминание из далекого детства, когда надувная игрушка в руках доброй набожной женщины разлетелась в клочья от его «выстрела», произведенного указательным пальцем. Тогда, в больнице, одинокий и всеми оставленный, маленький Ронни четко представил, что сжимает в руке оружие, и, как профессиональный убийца, взвел курок несуществующего револьвера и выстрелил… Теперь взрослый Де Гроте сам не мог понять, каким образом он, будучи мальчиком, мог иметь опыт убийцы, ведь родители никогда не покупали ему даже игрушечного пистолета, но, может быть, это был опыт, который пришел к нему из другой жизни? Кто сказал, что реинкарнация душ невозможна?

Недавно во время занятий по истории курсанты смотрели документальный фильм, показывали хронику Второй мировой войны, и на одном из кадров Ронни узнал… себя самого. Да, это он бежал по мосту через Рейн. Он помнил этот старинный мост, украшенный по обеим сторонам башнями, он даже помнил лица бегущих солдат, яркий свет от взорвавшихся снарядов делал их лица неузнаваемыми.

«Я ведь там был, на этом мосту… Я бежал рядом с этими ребятами… Но почему я не могу вспомнить их имена? …Забыл… или я схожу с ума?»

Голос диктора за кадром не мог заглушить взрывы снарядов и пулеметные очереди, которые пришли в учебный кинозал из прошлой войны. Фильм длился минуты, но и после того, как курсанты вышли из кинозала, сердце мужчины продолжало биться в такт той неудавшейся атаке, когда он с товарищами бежал по мосту прямо на вражеские укрепления, выполняя приказ захватить и удержать мост любой ценой.

Вдруг Ронни вспомнил горячую боль в груди, пуля пронзила его ее навылет. … Потом резануло по глазам светом, внезапно стало не хватать воздуха, и темнота накрыла его с головой…

– Это случилось со мной! Как это объяснить, если я имею опыт быть убитым? Там, на мосту, я погиб, ведь я не помню, как я добрался до другого берега реки… Боже, какими красивыми могут быть мосты и какими неприступными – старинные крепости.

Мысли мыслями, а Ронни выяснил, что бой за мост у немецкого города Ремаген, который входил в оборонительную линию «Зигфрид», обустроенную бункерами и соединительными рвами еще во времена Первой мировой войны, происходил в день, когда на свет появился он, Ронан Де Гроте. От этих сведений Ронни пришел в замешательство.

– Если верить в переселение душ, то можно объяснить и мой прицельный выстрел в надувного кролика, когда меня в детстве положили в больницу и оставили одного. Как добра была ко мне та пожилая женщина, единственный свидетель моего первого попадания в цель. Она подумала, что в меня вселился бес, и пригласила ко мне пастора. Я бы сам не догадался этого сделать, если бы был на ее месте. А теперь как разобраться, где моя память, а где тоже моя, только из другой жизни?

Эти вопросы не требовали ответа, потому что были парадоксальными, а так как его христианская вера ничего не говорит о реинкарнации, то Ронни решил не забивать себе голову мистикой. Учеба подходила к завершению, обученный спасатель Де Гроте окреп душой и телом, и ему хотелось скорее применить теорию на практике.

– Замечательно! Наконец-то я слышу речь мужа, а не лепет новобранца. Де Гроте, могу вас поздравить с успешным завершением курса, а кроме того, должен сказать, что вы обладаете настоящим талантом преподавателя!

Показательный урок, который только что давал курсантам Де Гроте, был посвящен действиям спасателей при бомбардировочных ударах врага по населенным пунктам. Ронни отлично справился со своей задачей и теперь скромно стоял перед классом, нисколько не смутившись похвалой учителя, англичанина, ветерана войны, и завистливых взглядов однокурсников, стоявших выше его по рангу.

Дальнейшее обучение спасателей включало специальные курсы по химии и биологии, затем курсы по изучению биологического и химического оружия. На последнем курсе преподавался раздел ядерной химии на университетском уровне. Четыре года проходил Де Гроте свои университеты, но настоящего спасателя формируют не только теоретические знания, а и практический опыт, который Ронни получил уже в первые недели работы спасателем. Две недели его подразделение боролось с лесным пожаром, и только после такого боевого крещения у него появилась впервые возможность войти внутрь казармы, где ему предстояло служить.

Спасатели МЧС вызывались туда, где не могли справиться полиция и пожарные части. В рыцарях МЧС нуждались во время крушений и при катастрофах, при штормах и наводнениях, при землетрясениях и затоплениях. Они несли службу и днем и ночью, на воде и под водой, среди лесов и в городах, в горах и горных шахтах, а в перерывах проводились тренировки на выносливость и обучение пользованию специальным техническим снаряжением.

Если на работе Ронни чувствовал себя нужным человеком, то дома он превращался в того недовольного ворчуна, приходу которого радовался только кот Моор. А как не ворчать, если каждый месяц его навещали судебные приставы в синей униформе и с фирменной папкой под мышкой?

– Извините за беспокойство… Как дела?.. Можно присесть?.. Нам необходимо описать ваше имущество с целью конфискации, ибо вы задолжали такой-то фирме.

В этой традиционной речи приставов менялось только название фирмы. Сначала Ронни пытался сопротивляться судьбе: ругался почем зря, что-то доказывал, притворялся глухим, ведь он и знать не знал, откуда у него могут быть долги.

Потом выяснялось, что хотя эти долги делала Каролин, но выплачивать их должен он, ее законный супруг. Вскоре Ронни понял бесполезность спорить с судьбой и с ходу договаривался с приставом разрешить выплачивать долг помесячно.

Однажды Ронни пришел со службы тяжело больным.

– Каролин, звони в скорую помощь, мне плохо, и принеси таблетку парацетамола, – попросил он у жены, проходившей мимо по коридору.

– Тебе плохо, ты и звони. На тебя, толстяк, и болезни нет, а у меня сейчас сериал по телевизору начнется. Пошел бы ты к себе в спальню, чтоб не маячил перед глазами с кислой мордой… Ему еще и таблетку подавай…

На счастье Де Гроте к нему заглянул Данни, который сразу без слов увез друга в больницу, где ему была оказана медицинская помощь. Когда состояние Ронни стало поправляться, то он сам себе поставил диагноз, подтвержденный потом лабораторным путем, когда в его крови были выделены антитела к вирусу Эпштейна – Барр, утечка которого произошла из лаборатории Пентагона, а птицы разнесли этот вирус по всему свету. Больные, переболевшие вирусом Эпштейна – Барр, начинали сильно набирать вес, им назначалась диета, которая не помогала.

Не успел Ронни оправиться от болезни, как заболел его отец.

Альфонс ушел на пенсию в возрасте шестидесяти пяти лет, продав свое предприятие в чужие руки. Через несколько месяцев после этого он занемог, а когда обратился к врачам, понял, что пришел его смертный час. При такой агрессивной форме рака простаты, как у Альфонса, больные умирали в течение нескольких месяцев.

Трудно представить, что еще бывает в жизни трагичнее, чем ожидание смерти любимого человека. Боль от неминуемой беды развела отца и сына по разные стороны баррикад. Ронни редко навещал больного отца, ибо стыдился своего бессилия ему помочь, а Альфонс в свою очередь не хотел показать сыну свою немощь. Как мог Ронни утешить отца, если тот уже сам знал прогноз врачей? И Альфонс не привык, как милостыню, просить у близких любви, о которой сам никогда не говорил. За несколько дней до смерти мужчина увидел себя во сне юношей.

В видении, или во сне, он стоял рядом с мамой на пороге необычайно красивого дома с золотой крышей. Отца рядом не было, но его присутствие ощущалось в спокойствии материнских рук, лежащих на плечах Альфонса. Так легко и радостно ему давно уже не было, и душа согревалась в умиротворении, сходившем с небес. Неожиданно мамины руки раскрылись, она оставила сына одного и ушла в дом. Потом он услышал голос отца: «Не бойся, мой мальчик, войди в дом». Альфонс переступил порог дома, а дом оказался садом, который парил над землей. В сиреневом облаке навстречу шла девушка. Она скользила босыми ногами по воздуху, и в руках у нее светилось маленькое солнце. Черные струящиеся волосы закрывали ее плечи, а легкий сарафан был словно соткан из серебристых нитей. Девушка подходила все ближе и ближе, и тут сердце Альфонса сильно забилось в груди – он увидел ту, которую любил всю жизнь.

Глаза Рахель сияли лучезарной улыбкой, озаряющей все вокруг светом утренней зари. Нежно улыбаясь, девушка протянула счастливому мужчине желтое солнце, которое вдруг превратилось в сочную желтую грушу. Альфонс боялся пошевелиться во сне, он хотел вечно пребывать в этом забытье, в котором жила его любимая. Наконец-то он был счастлив. Чуть склонив голову, девушка заговорила с ним, но маминым голосом:

– С болезнью прими спасение. Молитвы Марии, твоей матери, услышаны Господом. Теперь все позади, не бойся, возьми эту грушу. Она сладкая.

Потом небесная Рахель доверчиво вложила ему в руки грушу, ярко-желтую в своей спелости. Грушевый сок капелькой светился на ее губах. Прекрасная Рахель истаивала в сиреневом облаке, а сок из груши капал на мужскую ладонь и стекал между пальцами.

Альфонс очнулся, видение исчезло. Холодно стало в его груди. В той реальности, в которой он жил, не было места сиреневому туману и черноволосому ангелу в сарафане из серебристых нитей. Его бледную руку держала в своих руках Валентина, и ее крупные слезы катились из опухших глаз, орошая ладонь мужа.

Альфонс не чувствовал больше боли, она осталась за пределами его чувств. Он улыбнулся жене. Теперь Альфонс точно знал, что скажет на прощанье своему сыну, но тот опоздал и не смог получить последнее благословение отца.

Когда хоронили отца, Ронни скорбел душой, ибо только перед его могилой он понял, как мало знал о нем. Мама с детства пугала его наказанием отца: «Ронни, вот, папа придет – и расскажу о твоих проделках! Уж он тебе покажет!», но отец его не наказывал, он редко бывал дома. Только совсем недавно, за месяц до выхода на пенсию, Ронни увидел, как добр был отец к нему.

В тот вечер срочно нужны были деньги, чтобы проплатить кредит. Мама денег не одолжила, и Ронни отправился домой. Ему было обидно, что даже родители ему не помогли, он сам еще не оправился от болезни, чтобы подрабатывать на стороне. Ронни подходил к воротам дома, как вдруг его окликнул отец.

– Не торопись! Подожди! Ронни, возьми этот конверт, а на мать не обижайся.

Отец отдал ему конверт и пошел обратно домой, потягивая на ходу свою старую трубку. В свертке оказались деньги, необходимые для погашения долга. Это было так неожиданно, что Ронни растерялся и только сказал ему вслед: «Спасибо, папа, я тебе верну». Всю жизнь он боялся огорчить отца, но так и не успел сказать ему о том, что очень любит его. Так уж вышло.

После похорон Альфонса что-то изменилось в душе его сына. Ронни стал бояться заболеть, боялся смерти и того, что так и не понял, зачем он все-таки родился на свет!

Жизнь казалась ему теперь обременительной ношей. В мире он не нашел любви и справедливости, в нем правили агрессия, деньги и похоть. Убогая нищета и высокомерная роскошь соседствовали под этим синим небом, как две подруги. Злоба в людях рождала ненависть друг к другу. Как тут не усомниться в том, что Бог добр? Временами Ронни стал ловить себя на мысли, что мир уже готов к самоуничтожению. Тогда им овладевало уныние от бесполезности всех усилий его изменить, и горечью травилось его сердце.

Молодость прошла безвозвратно, оставив ему на память тот высохший колодец, который когда-то бурлил радостью и надеждами.

–– Вера, а мама знает?

Этот вопрос не соответствовал той строгой официальности, которая царила в зале, где заседала комиссия по распределению выпускников мединститута. Вера стояла на красной ковровой дорожке перед длинным столом, покрытым белой скатертью. За столом, между высокими хрустальными вазами с красными розами, сидели уважаемые люди города. От торжественности момента у Веры немного дрожали коленки, перевязанные стерильными бинтами. Босоножки на высокой пробковой платформе делали девушку выше ростом, но именно из-за них она часто спотыкалась, падала и разбивала коленки в кровь.

Сквозь белый тюль, колыхающийся на высоких окнах академической комнаты, было видно, как радостно на улице светило утреннее солнце. Но ни погожий день, ни аромат цветущей черемухи, ни чириканье воробьев на комиссию не действовали. Распределение выпускников мединститута – это задача ответственная, которая не терпит суеты.

Красный диплом с отличием давал Вере право выбирать место своей будущей работы в числе первых, и ее выбор пал на Зеренду. Хотя девушка в Зеренде еще не была, но верила, что именно Зеренда являлась самым живописным уголком Казахстана, где ей предстояло работать врачом.

О красоте этого оазиса в степях Казахстана восхищенно говорила Людмила, кузина Вериной подруги детства Ларисы Канариной, она уже несколько лет работала в Зерендинской райбольнице, где очень нуждались в педиатрах, и по просьбе Ларисы замолвила у главного врача о Вере. За месяц до распределения в комиссию по распределению педиатров пришло письмо с просьбой распределить выпускницу педиатрического факультета в Зеренду.

Надо сказать, что Людмила с Верой встречались в гостеприимном доме Канариных. Среди большинства родственников Ларисы, которые блюли свое благородство рода, Людмила выделялась скромностью и простотой в общении, и она напоминала Вере образ неприступной Джейн Эйр из маминой любимой книжки, что подтверждалось историей ее неразделенной любви.

Людмила с отличием окончила медицинское училище, но в мединститут не прошла по конкурсу. Она работала медсестрой в городской больнице и каждый год пыталась поступить на лечебный факультет. Хотя ее усердию по подготовке к вступительным экзаменам мог позавидовать даже Павка Корчагин, Людмила экзамены сдавала, но по конкурсу не проходила. На восьмой год, когда родные устали поддерживать упорную девушку в неудержимом желании стать врачом, она сдала экзамены и нашла свою фамилию в списках поступивших. Лариса поведала Вере сердечную тайну своей кузины. Оказалось, что Людмила, работая медсестрой, была влюблена во врача, который дал ей понять, что она ему не ровня, так как не имела высшего образования, но такое положение вещей и способствовало ее выдержке и упорству поступить в медицинский институт, а с любовью покончить раз и навсегда.

Все годы учебы Вера мечтала работать в селе, где-нибудь около речки, среди лесов и пригорков. Людмила ее заверила, что Зеренда – это просто идеальное место, где осуществятся мечты романтиков-идеалистов с дипломом врача-педиатра.

Хотя распределение должно было пройти без сучка и задоринки, но члены комиссии имели особое мнение и отказывались посылать Шевченко Веру в Зеренду.

– Вера Владимировна, мы вам предлагаем свободное распределение, есть прекрасные перспективные места работы в городе Караганде. Кафедра гистологии заинтересована в вашей кандидатуре как ассистента кафедры. Есть свободные врачебные должности в детских поликлиниках городов-спутников Караганды и место преподавателя в Темиртауском медучилище.

Вера не понимала, куда клонит председатель комиссии, и стояла на своем:

– Я вас прошу прислушаться к моей просьбе и направить меня врачом-педиатром в Зерендинскую ЦРБ.

Особо ее удивляла несговорчивость председателя комиссии, который сердито смотрел на Веру, как на нахалку с красным дипломом.

– Выпускница Шевченко Вера Владимировна, в Зеренду поедет тот, кто приехал учиться к нам в Караганду из Кокчетавской области. Вам предлагается начать свою врачебную деятельность в городе Караганде!

– Уважаемый председатель комиссии, из Кокчетавской области на нашем потоке никто не желает ехать в Зеренду, я всех заранее опросила. Кроме того, я знаю, что на ваше имя было отправлено письмо главного врача Зерендинской райбольницы, в котором он настоятельно просит комиссию распределить меня в Зеренду, где педиатрическая служба страдает из-за нехватки педиатров… Как вы не понимаете, что у меня есть заветная мечта, и эта мечта – работать педиатром в Зеренде.

И тут в академическом зале вполне по-домашнему прозвучал риторический вопрос, который не требовал объяснений:

– Вера, а мама знает?

Распределить выпускницу Шевченко в Зеренду мешала известность Вериной мамы, как уважаемого организатора областного здравоохранения. Отослать упрямую студентку работать из города в какой-нибудь район было легко и просто, но кому нужны лишние сложности в отношениях с Риммой Иосифовной?

Надо сказать, что именно эта известность мамы и была одной из истинных причин желания Веры работать на периферии, где она смогла бы без всякой протекции со стороны проявить себя как свободную личность, как грамотного врача, как человека, достойного своих родителей.

Мама знала только о том, что двоюродная сестра Ларисы успешно трудится врачом в Зеренде, что она очень довольна работой в больнице и что Зеренда является курортным местом, где в райбольнице требуются педиатры, но о том, что именно Вера собирается отправиться туда по распределению, она даже не подозревала.

– Уважаемая комиссия, конечно, моя мама знает о Зеренде, правда, наполовину, – убедительно ответила на поставленный вопрос Вера.

Члены комиссии, посовещавшись, огласили свой вердикт:

– Шевченко Вера Владимировна, вы распределяетесь в Зерендинскую районную больницу Кокчетавской области!

Выпорхнув на улицу со сверкающими от счастья глазами, Вера прежде всего заскочила в ближайшую телефонную будку, чтобы первой сообщить маме о решении комиссии, которое обжалованию уже не подлежит! Девушка спешила, ибо знала, что маме будет очень неприятно эту новость услышать из чужих уст. Слава богу, Вера успела, но скрыть радость в голосе не смогла, когда сообщала маме, что распределена в Зеренду, а мама на удивление спокойно приняла эту судьбоносную новость, как само собой разумеющееся событие.

– Я очень рада, что ты не распределилась куда-нибудь в степь, в дикий Карабулак! В Кокчетавской области живет наша родня, твоя тетя Манюся.

Не успела главная мечта Веры стать реальностью, как другая реальность лишила девушку сна. Веру брал в жены очень положительный молодой человек. Ее будущий брак с Виктором был уже одобрен родителями с обеих сторон. Верин жених учился на инженера, подрабатывал электриком, был почтителен к старшим и хорошо играл в шахматы. Девушка сама понимала, что выходить замуж надо, но как выходить замуж, если она не могла обещать даже самой себе, что будет Виктору хорошей женой и верной ему до гроба? Конечно, он хороший и правильный парень, но этого казалось недостаточно, чтобы заставить собственное сердце биться в любовном ритме.

На последнем шестом курсе вышла замуж Лена Литвиненко. Ее муж Андрей работал на заводе СТО, зарабатывал хорошие деньги, а после трудового дня надевал белые брюки и совершенно преображался. В кругу подруг своей жены он вел себя как «товарищ-брат», что сильно смущало Веру, ведь она не могла быть красавцу Андрею ни товарищем, ни братом, она была ему чужой. Одно было хорошо – что теперь ответственность за судьбу Лены взял на себя Андрей, тем самым освободив Веру от обязательства, данного тете Пане, заботиться о ее дочери. Тетя Пана могла быть спокойна: ее любимая Леночка теперь надежно укрылась за широкими плечами своего супруга.

Ирина Борисова по-прежнему любила женатого мужчину, который тайными встречами отравлял ей жизнь. Сауле до последнего дня верховодила общественной жизнью шестикурсников, и ее талант организатора не оставлял подруге ни времени, ни сил, ни желания искать себе спутника жизни.

Сама Вера не любила ходить на свидания и предпочитала проводить свободное время с книгой в руках. Это пристрастие сберегало девушку от разочарований и ненужных волнений. Дважды за студенческую жизнь Вера посетила модные дискотеки, и дважды она ушла домой словно оплеванная. Веселая предтанцевальная суматоха воодушевляла ее пойти на праздник, но сам праздник оказался примитивным времяпровождением.

Как можно общаться в зале, где толпа движется, как взлохмаченный зверь, а музыка орет в уши, заглушая любую человеческую речь? Вера чувствовала себя на таких мероприятиях чужой, и ей становилось неловко от своего одиночества, выставленного напоказ, поэтому косяк входной двери становился для нее прибежищем, и с каждой минутой она сознавала свою неприспособленность к экстремальным ситуациям студенческих дискотек. Это глупейшее стояние у косяка обычно продолжалось недолго, и самый приятный момент танцевального вечера наступал, когда Вера с чувством исполненного долга уходила домой…

Дома, ворочаясь в постели, она вспоминала «круг», описанный Достоевским в романе «Идиот». В том кругу сидели «серые мыши» – люди, довольные жизнью в обществе себе подобных. Были и другие – «белые мыши», которые иногда вырывались из «круга» общественных устоев, совершали какие-то добрые дела, но тут же пугались своей активности и забегали обратно в «круг», чтобы вновь стать «серыми мышами»… И лишь единичные экземпляры «белых мышей» могли продолжать делать добрые дела, не оглядываясь на общественное мнение, но они оставались вне круга себе подобных и слыли «идиотами».

Вере хотелось быть таким «идиотом», но она была скорее «серой мышью», которая всегда возвращалась на круги свои.

Если другим кандидатам в женихи она сразу давала от ворот поворот, то с Виктором все происходило по плану: знакомство, знакомство с родителями, подарки и обещание беречь ее до свадьбы, так что придраться было не к чему, и все зашло слишком далеко, чтобы увильнуть с брачного пути. Отказывая Виктору, который не хотел ехать за невестой в далекую Зеренду, Вера успокаивала себя тем, что у нее есть в запасе целых два года, чтобы избежать диагноза «старой первородки»!

Конечно, Римма очень расстроилась, что не получилось оставить дочь в Караганде, поэтому она довольствовалась малым, используя Веру для проведения летнего капитального ремонта в квартире.

Наступил сентябрь. Родительский дом после ремонта блестел чистотой и порядком, выглаженное белье лежало в шкафах. Настало время для Веры отправиться в путь-дорогу! На руках у нее имелся диплом врача, и ее ждала Зеренда, где ей предстояло узнать, что она сама собой представляет как человек и как врач.

Римма и Володя долго стояли на перроне вокзала, старательно махая вслед уходящему поезду. Они приготовились мужественно перенести расставание с дочерью, в этом их поддерживало сознание выполнения своего родительского долга перед партией и народом. Вера была воспитана на идеалах коммунистической нравственности, она выучилась на врача и теперь будет трудиться на благо социалистического общества.

Еще немного… и вот скорый поезд скрылся за горизонтом, а Римма и Володя стояли вдвоем на опустевшем перроне и какое-то время привыкали к своему новому статусу покинутых детьми родителей.

Потом Римма заботливо посмотрела на мужа, который все еще смотрел вслед пропавшему за горизонтом поезду, обняла его нежно и сказала властным тоном: «Володя, отвези меня на дачу, смородина у забора засыхает. Если ты накачаешь воды из колодца, то я смогу ее полить и капусту. Сегодня я уже не пойду на работу». На дачу они ехали в молчании, еще не в силах поверить, что сегодня вечером их никто не будет ждать дома.

– Римма, как быстро выросли дети… Теперь время жить для внуков, хорошо, что они есть у нас с тобой. Завтра вечером постараюсь приехать на дачу пораньше, собрать для Юрика и его сестренки сливы и ранетки. Когда обещал зайти Саша? – обратился Володя к жене, когда они ехали с дачи домой. Римма вместо ответа что-то долго искала в своей безразмерной сумке, это был платочек, пахнущий духами «Красная Москва».

Сын редко навещал своих родителей. Он уже несколько лет работал вместе с Володей Коваленко в школе для шоферов, а в свободное время посвящал себя семье, в которую входили и родители жены, о которых надо было заботиться, потому что его собственные родители были достаточно сильны и строптивы, чтобы нуждаться в помощи сына.

Как глава семьи Саша был обязан заботиться и о слепой сестре Галины, и о ее брате, которого то и дело выгоняли с работы за пьянство. В особом внимании нуждалась теща, Клавдия Ивановна, она умирала каждый день, то от давления, то от мигрени, но продолжала жить и здравствовать. Зато тесть никогда не жаловался, он был тертым калачом, мог пройти через огонь и воду и остаться живым, ведь не зря он столько лет служил охранником при сталинских лагерях. Если его жена, Клавдия Ивановна, была дочерью придворной дамы, то отец Галины был купеческих кровей, он в молодые годы околачивался в поэтических кругах Москвы, там он и встретился с Клавой, поэтому, будучи на пенсии, он иногда баловался рифмой.

Совсем недавно почтальон принес в семью Шевченко заказное письмо. На восьми страницах была написана поэма о том, как сын Владимира и Риммы, грубиян и неудачник, пытается из грязи выбиться в князи, роднясь с высокородной фамилией своей жены.

Когда Володя прочитал это письмо, то понял, что на пенсии люди от безделья впадают в детство, а Римма письмо спрятала, и отправила мужа завести внукам свежих ягод и мешок ранеток.

***

Поезд, постукивая колесами, увозил Веру во взрослую жизнь, и это было так волнительно, на ее глаза навернулись невольные слезы, это были слезы прощания, ведь она покидала родителей навсегда.

Долгожданная мечта девушки осуществилась, свобода «радостно пела у входа», так почему предательски заныло ее сердце? На память пришла та страшная ночь, от которой не убежишь, но, уезжая из семьи, Вера испытывала не мстительное удовлетворение, а саднившее душу чувство предательства. Что там ни говори, а она оставляла состарившихся маму и папу на произвол судьбы.

– Уважаемые пассажиры, предъявим ваши билеты, – голос проводника возвращал девушку в самостоятельную жизнь. Смахнув тыльной стороной ладони слезы, Вера предъявила билеты и в который раз проверила сохранность денег, паспорта и докторского диплома, спрятанных в потайных карманах портфеля. Поезд набирал скорость, и с этой скоростью прошлое уступало место настоящему.

В Кокчетав Вера приехала рано утром. Незнакомый город и его жители не обращали внимания на одинокую девушку с большим чемоданом в одной руке и со школьным портфелем в другой, уверенно шагавшую в направлении детской городской больницы. Вера не знала, где она будет ночевать, но это обстоятельство ее не тревожило, ведь она мужественно выдержала все испытания, годы терпения и послушания, чтобы наступил этот момент: она врач и идет устраиваться на работу!

За год интернатуры чувство свободы потеряло свою яркую прелесть, зато пришел первый опыт самостоятельной жизни, а с ним – те жизненные ценности, которые остаются на всю жизнь. По окончании интернатуры Вера пообещала себе следовать маминым советам и ни под каким предлогом не жить в одиночестве.

Хотя начиналась Верина самостоятельная жизнь просто чудесно. В первый же день ее приезда в Кокчетав одна из врачей детского отделения предложила девушке «охранять» квартиру ее сестры, которая вместе с мужем и детьми уехала работать на Север.

Тогда Вера очень обрадовалась этой удаче, к тому же за квартиру не надо было платить, но потом оказалось, что жить одной в трехкомнатной квартире – это ужасное испытание для одиноких девушек. Всю рабочую неделю Вера сознательно создавала беспорядок в доме: она не мыла посуду и не стирала белье, чтобы было, чем занять себя в субботу. Когда же в субботу квартира приводилась в порядок, выстиранное белье висело на веревках, а сама Вера, отлежав час в горячей ванне, усаживалась в кресло перед телевизором, то скука, безмолвие и чистота становились злейшими врагами ее счастья.

В воскресный день она включала радио и изводила себя танцами перед стеклянным комодом. Народные танцы сменялись шейком и твистом, танго – вальсом, и репертуар эдакой «школы бальных танцев» определялся музыкой из радиоприемника.

Если семь потов и мышечная усталость не побеждали тоски одиночества, Вера одевалась поприличнее и шла на главпочтамт, где проводила время, сидя на скамейке, разглядывая живые человеческие лица, слушая громкие переговоры в телефонных кабинах, и вновь наполнялась живой энергией чужого общения, но в один из осенних пасмурных вечеров ее одиночество отяжелело и дошло до такой точки переносимости, когда до безумства оставался один только шаг.

В тот вечер Веру пришел навестить муж ее коллеги по интернатуре, и не один, а со своим другом, которого звали Ренат. Девушка очень обрадовалась незапланированным гостям. Готовить она не любила, питалась обычно всухомятку, поэтому и в этот вечер накрыла стол на скорую руку – чай с колбасой и плавленым сыром. Гости много говорили и пили принесенное с собой вино. Пила вино и Вера, ее не возмутило, когда муж подруги ушел, оставив своего друга коротать вечер в ее трехкомнатной квартире.

Сначала Вера и Ренат сидели на диване и смотрели телевизор. Для девушки это был час блаженства, когда можно было смотреть скучные вечерние программы с кем-то вдвоем. Потом телевизор стал мигать и рябить, и для телевизора имеется позднее время. В сумрачном свете мигающего экрана Ренат притянул Веру к себе и стал жарко целовать. Девушка сразу почувствовала свою вину в этой мужской вольности (мама всегда говорила, что к порядочной девушке никакой наглец не пристанет) и понимала, что она непреднамеренно, но соблазнила гостя на такую вольность.

Расценив покорность Веры как ее доступность, Ренат применил силу в желании овладеть девушкой. Быстро взвесив возможные последствия физической слабости с незнакомым молодым человеком, Вера перестала сочувствовать самой себе и старательно выполнила один из приемов самообороны, которым обучил ее брат Саша. Ренат не был готов к такому повороту событий и, застонав от боли, повалился на край дивана, а «самбистка» выскочила на балкон.

Город спал. Видя, как Ренат поднялся с дивана и направился к балкону, Вера поняла, что не имеет права звать на помощь, так как была сама виновата, что оставила гостя мужского пола у себя на вечер.

– Еще шаг – и я прыгну с балкона.

Она схватилась за поручни балкона в намерении сигануть через перила, но представила себя в свободном падении и… отступила от перил, ведь при падении могла задраться юбка, а Вера была без трусов, они валялись на полу у дивана, а насильник, пьяно выругавшись, пошел в туалет. Это был благоприятный момент для побега, и испуганная девушка на цыпочках выбежала из квартиры.

Вера долго гуляла по ночному осеннему двору, босиком и без трусов, пока рассудком не поняла ужас того, что натворила.

– Как же я могла? Ведь я должна охранять квартиру Ибрагимовых! А что я делаю? Я спасаю себя от насилия, а насильник в квартире Ибрагимовых и уже ее грабит!

Мгновенно осознав свое безрассудство, она побежала к дому, стремительно взлетела на пятый этаж. Входная дверь была открыта, а за дверью – тишина.

– Ибрагимовы обворованы… Я погибла! Ограбление без взлома!

Веру била дрожь, ей уже мерещились милиция, допросы, показания свидетелей. Она осторожно прошла в коридор, потом в зал… О, слава богу, ее рыжий гость мирно спал на кухне, его голова лежала среди тарелок с остатками закуски. Теперь уже не страх, а праведный гнев овладел ей.

– Ренат, немедленно проснись и выйди вон!

Парень и ухом не повел на этот приказ. Тогда Вера тяжелым шагом прошлась к кухонному шкафу, схватила сковородку и потрясла ею над головой спящего парня.

– Выметайся вон из моей квартиры, подобру-поздорову!

Оказалось, что спросонья человек может быть очень послушным, и Ренат, обозвав в очередной раз ее дурой, ушел.

Решив, что от гостей много мороки, Вера сама стала на выходные дни уезжать к маме в Караганду. Римме сразу же не понравились эти воскресные наезды дочери, а после того, как Вера чуть не замерзла в междугородном автобусе, который в пургу более суток пробирался в Караганду, Римма категорически запретила дочери ее навещать по пустякам.

– Вера, не приезжай к нам на один день. Это утомительно и для нас, и для тебя. Раз ты стала жить самостоятельно, привыкай жить самостоятельно. Если же захочешь нас навестить, выкрои для этого хотя бы неделю, заодно у тебя будет время помочь мне по дому.

Теперь Вера, чтобы не оставаться одной дома, принялась навещать своих подруг. Как-то раз при телефонном разговоре с Ларисой, которая продолжала свое обучение в Москве, ей показалось, что у подруги очень жалобный голос, как у больной. Прилетев в Москву на выходные дни, она нашла подругу не больной, а влюбленной, а то, что влюбленность имеет силу лишать человека разума, она знала уже по собственному опыту.

Лариса влюбилась в сына своего профессора, который по вечерам наигрывал в ресторанах, а днем отсыпался на ее подушке. Парень без дела и забот не должен был нравиться порядочным девушкам, но Лариса готовилась к свадьбе, и тут ничего не поделаешь!

В один из выходных, вместо того чтобы сходить с ума от танцев в одиночестве, Вера на перекладных добралась до казахского аула, где жили родители ее студенческой подруги Бахыт. С Бахыт, как ни с кем другим, Вера могла говорить по душам, когда собеседнику не нужно объяснять то, что понятно с одного намека. Жители аула говорили только по-казахски, который Вера знала на уровне выученного ею в детстве стихотворения про птичку, и она чувствовала себя желанной гостьей среди родни Бахыт.

Пить чай со сливками и есть баурсаки девушка могла целый день, а после прогулки по снежным дорожкам вдоль березовых рощ за круглым столом собиралась вся семья Бахыт, и тогда Вера угощалась отварной рубленой колбасой из конины, жир от которой стекал на отварную картошку. Это было просто райское кушанье.

Казахское гостеприимство чередовала девушка с гостеприимством своей польской родни, проживающей в Келлеровке со времен сталинских репрессий. Тетя Манюся кормила племянницу разносолами, теперь отварная картошка подавалась с блюдами из свинины, а вместо чая Вера пила компот из дикой вишни. После такого объедения она была в силах дотащить огромную сумку деревенских гостинцев в город. Вера волокла эту сумку, напевая знаменитую бурлацкую «Дубинушку»: «Эй, дубинушка, ухнем! Эх, зеленая, сама пойдет!..» Деревенской еды от тети Манюси хватало ей на всю неделю сытной жизни.

Такой туризм по выходным дням помогал Вере мириться со своим одиночеством.

В то субботнее утро ярко светило апрельское солнце и птицы выводили высокие трели, предвещая хорошую ясную погоду, и девушка с менталитетом лягушки-путешественницы приурочила поездку в Петропавловск ко дню рождения Гитлера, так как в этот день года родилась и Сауле, которая проходила интернатуру в своем родном городе на северо-западе Казахстана.

Вера приехала в Петропавловск субботним вечером, город показался ей незнакомым, неприветливым и даже опасным. Быстро вечерело, вместо весенней оттепели путешественницу встретила метель. Девушка долго стояла на остановке троллейбуса у вокзала, с тревогой замечая, как к ночи мороз крепчает и снегом заметает дороги. Конечно, можно было сесть в такси, поездка на такси не рассматривалось даже в мыслях, так как строгое мамино правило гласило, что нельзя садиться девушкам в такси, даже в мыслях.

Замерзая, Вера продолжала мужественно ждать надежный общественный транспорт, но время проходило, а троллейбуса всё не было. Потом через привокзальную площадь стали прохаживаться тепло одетые мужчины, предлагая приезжающим поездку в частных легковых машинах. К Вере тоже обратился один из таких частников, мужчина лет сорока, высокий, в собольей шапке.

– Девушка, давайте я вас довезу? Троллейбуса еще долго не будет, а скорее всего, его не будет до утра. Ваше демисезонное пальто вряд ли защитит от холода.

– Спасибо за заботу, но я не разговариваю с незнакомыми людьми! – как по заученному оттарабанила Вера и отошла от искусителя в сторону, поближе к вокзалу.

Прошло еще полчаса, она уже дрожала крупной дрожью, руки и ноги мерзли в ускоренном темпе, и вскоре на привокзальной площади осталась она одна. Тут вновь к ней подошел мужчина в собольей шапке и улыбнулся, как своей знакомой.

– Девушка, я вас в целости и сохранности довезу домой!

– Нет, я лучше подожду троллейбус!

– Нет смысла ждать троллейбус, его уже точно не будет! Дороги с каждой минутой переметает снегом.

Вера демонстративно отвернулась от настырного человека, собственника теплой легковой машины, хотя внутренняя дрожь доходила уже до сердца. Прошло еще полчаса, Вера вернулась на вокзал, обратного поезда в Кокчетав не было, несколько пассажиров ожидали скорый поезд в Москву, а милицейский патруль проверял у людей в зале ожидания наличие билетов на ночные поезда. У Веры были билеты только на вечерний поезд следующего дня, поэтому ей пришлось вновь отправиться к остановке троллейбуса.

Зима к ночи совсем рассвирепела, город злодейски мигал огнями, и только одна Вера героически ждала троллейбус, пританцовывая в снежной пурге.

– Девушка, послушайте, ваши губы посинели, а в ваших сапожках разве что кадриль танцевать, а не на снегу стоять. Садитесь ко мне в машину, я вас довезу домой за полцены. Разве можно быть такой упрямой?

Верины зубы стучали так, что их стук был слышен на расстоянии, поэтому она без слов отвернулась от надоевшего ей частника и с ужасом оглянулась вокруг… а еще через минуту она перестала помнить мамины наказы и, подхватив сумку, ринулась вслед за высоким человеком в собольей шапке, но вместо того, чтобы ринуться, она еле передвигала ногами, потому что ее тело окоченело с головы до пят.

И вот она уже сидит на мягком пассажирском кресле рядом с шофером.

Отогревшись, Вера поняла, что такое истинное блаженство: тепло и уют салона легковой машины, прекрасная музыка Шопена и скорость езды по освещенным улицам незнакомого города. Шофер не был бандитом из маминых сказок, теперь он выглядел добрым малым. Мужчина, сняв с головы соболиную шапку, гостеприимно открыл дверцу бардачка. Перед Верой, как по мановению волшебной палочки, появились маленькие шоколадки и блестящие рюмочки с вином.

– Угощайся, красавица! Глоток вина поможет тебе согреться.

Вера отказалась от конфетно-винного угощения, но развеселилась.

– Согреться мне помогут пельмени с маслом и стакан горячего чая, а в вашем меню это, увы, не предусмотрено.

Настроение девушки улучшалось с каждым километром, за окном машины гудела метель, а ей было так комфортно и весело, и она шутила сама и смеялась над шутками своего спасителя. Ехали они долго, город словно погрузился во тьму, но Вера опомнилась только тогда, когда вместо домов по обочинам дороги стали мелькать высокие деревья. Она замолчала на полуслове и настороженно посмотрела на мужчину, что сидел за рулем.

– Мы едем объездной дорогой, – спокойно ответил он на ее немой вопрос.

Дальше ехали молча, тьма за окном автомобиля сгущалась, а встречные машины появлялись на дороге всё реже и реже. Вдруг – крутой поворот руля, и автомобиль свернул с трассы на проселочную дорогу, ведущую в лес.

«Мамочка, всё пропало! Никто меня уже не ждет, никто не знает, где меня искать! А мертвую искать и вовсе незачем!»

Эти мысли пронеслись в голове у девушки, и ее разум, отогретый автомобильным теплом, словно онемел от безвыходности ситуации. Насилие, смерть и окоченелый труп неизвестной в молодом возрасте!!! Машина остановилась, а в темном салоне автомобиля воцарилось мертвое безмолвие. Водитель и его пассажирка какое-то время смотрели перед собой, и каждый не решался начать разговор.

– Вера, милая девушка, – заговорил мужчина, решив, что пришло время объясниться, – зачем нам искать сложности, когда всё и так понятно? Поедем в гостиницу, хорошо поедим и приятно проведем ночь в теплой постели, потому что иначе мне придется взять тебя силой, а сила на моей стороне. Я добрый, я тебя накормлю, обогрею, а утром отвезу по нужному адресу. Я же вижу, что в городе тебя уже никто не ждет, потому что ты приехала в гости, а поздние гости никому не в радость.

Вера рванулась к двери, но дверца оказалась закрытой на замок. Мужское огромное тело в дубленке накрыло ее сверху, и она закричала что есть мочи.

– Не смейте ко мне прикасаться! Не смейте!.. Помогите!

– Это неправильный выбор. Еще одно твое неосторожное движение – и я за себя не ручаюсь.

Водитель опять уселся за руль, а в сознании Веры замелькали истории об изнасилованиях девушек на дорогах страны.

– Рассуди трезво, по-взрослому, – продолжал говорить насильник. – В эту ночь твоя жизнь в моих руках. Из леса тебе не выбраться, а мне будет жаль тебя оставлять в лесу, где бродят голодные волки. Давай пойдем на мировую. Ведь ты уже в том возрасте, в котором хочется побыть наедине с настоящим мужчиной! Мамы здесь нет, а подружки не догадаются! Девочка моя, не будь упрямой, я могу любить, быть нежным и ласковым.

– Прекратите заигрывать! Вы бандит, и не надо играть со мной в пошлые игры, я вам не девочка!

– Вот видишь, ты и сама призналась, что не девочка. Чего тебе терять? Поедем в гостиницу и…

–– Да нет же! Я… девочка! – истерично по складам прокричала Вера, перебивая насильника… потом ей будет очень стыдно за это признание, но на мужчину подействовал ее крик.

– Ну и где живет твоя подруга?

Охрипшая Вера сипло произнесла название улицы, но номер Саулешкиного дома она не помнила, надеясь на свою зрительную память.

– Мы ведь проезжали по этой улице, а я смотрю, ты меня не останавливаешь, и потому-то я и поехал дальше, думал, что тебе большего хочется. Ох, нам бы было хорошо вместе, но ты – девочка и этого еще не знаешь, – проворчал шофер и завел мотор.

Всю обратную дорогу в город Вера честно отвечала на вопросы водителя, словно от ее честности зависела ее жизнь. Вдруг она радостно вскрикнула, потому что узнала дом Саулешки, где ее уже никто не ждал. Водитель нажал на тормоз, и автомобиль остановился у обочины дороги.

– Если бы мне сказали, что честные девушки еще существуют, я бы не поверил. Оставайся такой и не садись в машину к незнакомым мужикам, – повторил мужчина мамины нотации и на прощание насильно поцеловал Веру в губы.

Сауле не спала. Конечно, она уже не ждала подругу в гости, а не спала потому, что готовила реферат. За чаем с малиновым вареньем Вера рассказала свою историю с таксистом в собольей шапке, а Сауле опять принялась ее сватать за своего друга по общежитию, которого она пригласила на этот вечер, правда, жених не смог выехать из своего района по причине снежных переметов на дороге.

– Сауле, ты меня сватаешь за Коленьку, но что мне прикажешь делать с этим добрым и скромным парнем? Да, он добрый, служил в армии, значит, мужественный, но не смог даже признаться мне в любви! Коля для всех добр и щедр, но за этой его безграничной добротой я не вижу его лица! И как мы будем строить семью, когда я тоже добрая? Всю жизнь соревноваться в доброте? Понимаешь, моим мужем будет тот, которого только я смогу оценить, понять и полюбить, а ему буду нужна только я, а не его или моя слава доброго человека! Я ни с кем не хочу встречаться, хочу просто работать врачом. Мне предложил работу в Кокчетаве известный невропатолог из областной детской больницы, но я отказалась. Мне нравится у него учиться по детской невропатологии, он – талант и отменный специалист, каких поискать надо, но я не могу изменить своей мечте, а моя мечта – работать педиатром в Зеренде. Подлей-ка мне чая, но погорячей.

– Верка, ты просто сумасшедшая. Когда ты повзрослеешь? Ты была уже в своей Зеренде?

– О, это место изумительно красиво! Мы ездили туда на лыжные соревнования, и наша детская больница заняла второе место! Лыжи я привезла из Караганды после новогодних праздников. И с этими лыжами и мамиными сумками меня в полночь в сорокаградусный мороз высадили из поезда в Целинограде, потому что я забыла билет у родителей дома, а контролер не поверил, что у меня нет с собой денег на покупку второго билета… Я не могла признаться родителям при прощании, что у меня в кармане – только рубль и тридцать копеек… Сначала я просила пассажиров занять мне денег, но никто не дал мне и рубля, потом я носилась по вокзалу с палкой сырокопченой колбасы, пугая бедных уборщиц и редких пассажиров, прося их купить эту колбасу. Колбасу я все-таки продала и уехала в Кокчетав в общем вагоне. Зато на городских соревнованиях по лыжным гонкам в Зеренде я вывела команду своей больницы на второе место. Финишировала в предобморочном состоянии.

На следующий день Вера возвратилась домой, а дома ее ждало письмо, где сообщалось о приезде семьи Ибрагимовых. Хозяева квартиры, как перелетные птицы, весной приезжали с севера в отпуск, а осенью забирались в свою Сибирь. С их приездом квартира стала напоминать человеческий муравейник, но после многих месяцев одинокого существования эта семейная суета была Вере только в радость.

Ибрагимовы оказались веселой и дружной семьей, они любили путешествовать, много говорить о жизни и распивать чаи до рассвета. Ибрагимовым квартирантка пришлась по душе, и на майские праздники они повезли ее к своим родственникам в татарскую деревню под Кокчетавом, где Веру уже в третий раз позвали замуж.

Заир имел высшее образование, был спортивно подтянут, и с ним было интересно поговорить.

– Заир, я не могу выйти за тебя замуж, хотя ты очень хороший. Понимаешь, я только похожа на татарку, а на самом деле в душе я украинка.

– Ну, конечно, ты татарка, если украинка. Ты должна знать историю, что после татаро-монгольского ига на Украине не осталось ни одной красивой украинки, которая не познала бы горячую татарскую любовь.

Это историческое отступление было расценено Верой как комплимент, но замуж она все равно не пошла, а в июле она успешно сдала экзамен по интернатуре, и в ее честь в семье Ибрагимовых был устроен пир горой.

Веру решением облздравотдела оставляли в Кокчетаве работать под руководством знаменитого детского невропатолога, но в ее судьбу вмешался главный врач Зерендинской районной больницы, и справедливость восторжествовала. Мечта стала реальностью.

В сентябре, после летнего отпуска, проведенного на даче у мамы, Вера приехала в Зеренду.

В далеком восемнадцатом веке в казахские степи вошел конный отряд сибирских казаков с царским указом основать пограничную заставу на юге России. За отрядом казаков тянулись лошадиные повозки с провиантом и домашней утварью, а за повозками в облаке пыли скрипели телеги, в которых уже не один месяц кочевали казачьи семьи. Вслед за обозом продвигалось по степи небольшое стадо крупного и мелкого рогатого скота, охраняемое злыми от голода и жажды овчарками.

Бравый есаул на гнедом скакуне ехал впереди отряда, в его задачи входило отыскать наиболее благоприятное место для основания пограничной заставы. День клонился к вечеру, как вдруг перед ним открылся вид на озеро, разлившее свои изумрудные воды у подножия высокой горы. Лицо неулыбчивого есаула просветлело, он приостановил коня. За ним, как по цепочке, спешился весь отряд. Красота степного простора никого не могла оставить равнодушным.

На другом берегу озера зеленая гора издалека напоминала двугорбого верблюда, решившего отдохнуть на берегу, со склонов горы сосновый бор сходил к озеру, словно решил испить водицы, и в озерной глади отражалась его вечная зелень. С другой стороны озера берег был пологим, кое-где заросшим камышом, и волны лениво накатывались на песок и манили путников искупаться.

Видя это приволье, есаул в раздумье поцокал языком, многозначительно протер шею белым шарфиком и дал знак отряду располагаться на ночлег. Тут же загорелые ребятишки спрыгнули с телег и с радостным гиканьем ринулись к воде, пока их матери и отцы готовились к ночевке.

На землю спустился теплый летний вечер, а утром следующего дня есаул объявил казакам свое решение о том, что на пологом берегу озера будет заложена пограничная деревня. Это был исторический момент для Зеренды и ее будущих жителей.

Можно предположить, что местные жители, казахи, чьи предки были захоронены в этих землях, не оставили поход казаков без внимания. Когда казаки вторглись на территорию Казахстана, аксакалы среднего джуза, одной из трех казахских родовых династий, решили силой остановить продвижение отряда русского царя вглубь степи. За горой, примыкающей к озеру, готовились к бою вооруженные конные джигиты, но… царские казаки вовремя остановили свое шествие, а их миролюбивое житье, трудолюбие и мастерство по обустройству поселка на берегу степного озера охладили воинский пыл джигитов, и старейшины казахского рода мудро поменяли свои планы. Вскоре между казаками и казахами был установлен мир и налажены торговые отношения.

Это озеро издревле звалось Зеренда. Точно утверждать, откуда пришло это название, никто не решался, поэтому легенду старожилов о возникновении озера Вера приняла за быль, уж очень красива была эта история о любви.

***

На дне озера столетиями лежит обручальное кольцо прекрасной Айнагуль. О красоте Айнагуль слагались песни, которые пелись по всему привольному Казахстану. Отец Айнагуль был богатым человеком, он имел стада и аулы. Как сияющей жемчужиной, любовался бай дочерью, строя планы поиска для нее достойного жениха, и когда девушка вошла в года, к ней посватался южный хан, он давал за нее богатый калым.

Но Айнагуль не любила знатного старца, ее сердце было отдано молодому джигиту, который проскакал через всю степь, чтобы у подножья Алатау взглянуть на красоту девушки и сложить о ней поэму. Он был беден, но талантлив и горяч.

Костер можно разжечь с одной искры, а любовь – с одного взгляда. Влюбленный джигит пел о любви так проникновенно, что и самое холодное сердце человека таяло под звучание его домбры, и самые сухие глаза наполнялись слезами, но сердце отца прекрасной Айнагуль было сделано из камня, на котором были высечены всего лишь два слова: «почет» и «богатство».

Отказ дочери выходить замуж за богатого и знатного жениха очень разозлил бая, и он схватил поэта и заключил его в темницу, а саму Айнагуль решил насильно отдать в жены хану, гнева которого он сам боялся, потому что так повелось, что отвергнутый хан имеет право мстить всему роду невесты, отказавшейся стать ему младшей женой.

Гордая Айнагуль не пожелала закончить жизнь в гареме хана, она под покровом ночи обманула стражников, освободила возлюбленного и сбежала с ним из родного дома.

Вольные степи Среднего джуза казались влюбленным надежным укрытием от погони, высланной вслед беглецам. Они уже приближались к спасительной горе, похожей на спящего у озера верблюда, когда одна из стрел байских слуг пронзила грудь юноши. На руках нежной Айнагуль умирал поэт, чьи песни о любви до сих пор поет вся казахская степь.

Дикие крики разъяренных погоней джигитов, ржание и топот взмыленных коней, пронзительный свист кнутов и смертельный полет стрел уже не пугали Айнагуль. Прекрасная из прекраснейших дочерей Казахстана сняла со своей руки серебряное колечко с бирюзой – тайный подарок ее матери – и бросила его оземь. Тут же из-под земли забили источники кристально чистой воды, которые навсегда укрыли влюбленных от погони и от мирского зла.

В названии Зеренда можно найти корень казахского слова «обручальное кольцо».

***

У Веры, приехавшей в Зеренду, тоже имелись подаренные мамой золотые кольца, которые, впрочем, не имели силы открывать источники воды и почему-то постоянно терялись. Администрация райбольницы сняла для нее комнату в крестовом доме у бабы Кати, которая одиноко жила на краю деревни, у самого леса, в пяти минутах ходьбы от больницы.

Баба Катя была дочерью потомственного казака, и ее казацкая стать чувствовалась во всем: в разговоре, в делах и в общении с молодым врачом. Преклонный возраст старушки не мешал ей быть гордой и умной.

– Жить будешь в этой комнате, готовить – на печке. Печь я буду протапливать каждый вечер. Ложусь спать я в девять часов вечера. После семи входная дверь будет на замке. Туалет – за поленницей. Баня – по субботам.

Прочитав эту инструкцию, баба Катя чинно удалилась в свою просторную кухню, где возвышалась ее деревянная кровать.

Вера с тоской осмотрела узкую комнату, где впритирку со старинным диваном и пружинистой койкой стоял старинный шифоньер. Вместо двери в дверном проеме висели сатиновые шторки.

Опять ей предстояло приспосабливаться к новым условиям жизни, но ее радовало только одно обстоятельство – за шторкой жила еще одна живая душа в обличии строгой бабушки Кати.

Готовить девушка не собиралась, поэтому после работы она питалась всухомятку, покупая в поселковом магазине колбасу и яблоки, чтобы «заморить вечно голодного червячка». Дверь в шкафу хоть и была в наличии, но закрывалась неплотно, поэтому остатки колбасы повадился доедать бабушкин любимец – противный хвостатый проходимец кот Васька, который имел здоровый аппетит и пытался грызть даже яблоки… О мышах Вера боялась и подумать. Через неделю она стала питаться в больничной столовой, а вечером вместо еды читала медицинскую литературу.

Теперь работа врачом стала для нее единственным смыслом и отрадой в жизни.

Прошла неделя, Вера еще не совсем адаптировалась к своему врачебному статусу, а ей уже пришлось спасать младенца, рожденного дома. Маму с новорожденным в больницу привезли на попутной машине. Реанимационные мероприятия назначались Верой автоматически, но они запаздывали с эффектом, а через 20 минут борьбы за жизнь младенца он выгнулся дугой и перестал дышать.

В этот момент Вера пожалела, что она не умерла вместе с ним. Летальный исход наступил без установки клинического диагноза! Девушка сидела у кроватки с трупом младенца, не веря случившемуся, когда ее срочно вызвали на экстренное заседание медсовета, где в траурно-торжественной обстановке Вере был объявлен строгий выговор, после которого с назидательным словом выступил главный врач района:

– Я не сомневаюсь, что вы, Вера Владимировна, сделали всё возможное для спасения этого ребенка, но ваша тактика была неверной. Вы взяли на себя всю ответственность за жизнь ребенка, в то время как надо было вызвать главных специалистов и поставить в известность руководство больницы. Вам объявляется выговор без занесения в трудовую книжку, но учтите на будущее, что профессия врача – не профессия одиночек! Все надо решать коллегиально. Так, медсовет закончен, работаем!

После получения первого в жизни выговора Вера внутренне собралась, спокойно поразмыслила и пришла к выводу, что ребенок умер от столбняка, от которого умирали младенцы в Средние века.

Первый год врачебной практики был временем, когда знания подкреплялись опытом, а опыт требовал еще больших знаний. До Веры начинала доходить вся степень юридической ответственности врача за свои решения, которые должны были не навредить больному, а помочь ему справиться с болезнью.

Ответственность врача перед родителями за здоровье их детей – одна из самых болезненных сторон в педиатрической практике. Потому что эта ответственность должна быть обоюдной, но при неблагоприятном течении болезни вину брали на себя врачи, а наибольшие страдания выпадали на долю родителей умирающего ребенка.

Однажды ночью в приемный покой больницы поступил двухмесячный ребенок, привезенный мамой из далекого аула. Вера не отходила от больного мальчика ни на минуту, консилиум педиатров подтвердил ее опасения, что болезнь зашла слишком далеко – началось заражение крови, и реанимационные мероприятия имели лишь временный эффект. Неблагоприятный прогноз, нельзя было принимать как уже свершившийся факт, поэтому Вера с медсестрами детского отделения боролись за каждую минуту жизни ребенка.

С рассветом в ординаторскую робко постучалась мама мальчика, жизнь которого определялась уже минутами. Осторожными шагами подошла она к столу, где Вера корпела над своими конспектами по педиатрии. Рослая здоровая казашка, у которой дома осталось еще восемь детей, не стала упрекать молодого доктора в неэффективности лечения или грозить ей будущими разборками. Нет, она неожиданно стала успокаивать молодого доктора Веру, которая изо всех сил старалась изменить судьбу ее сына.

– Дорогая доктор, не надо мучить себя и моего сыночка. Дай ему умереть спокойно. Аллах дал – Аллах взял.

С восходом солнца ребенок умер. Эти тихие слова матери не пришлись Вере по душе, ведь зачем нужен врач, позволяющий больному ребенку отдавать Богу душу?

– Теперь Аллаха вмешивают в судьбу человека. Сначала – тетя Пана, а теперь – эта казашка. Но кто-то должен помешать смерти? Человек не может безропотно умирать по болезни или от несчастного случая, или просто потому, что пошел не той дорогой. Я не знаю, почему одни умирают, а другие выздоравливают, почему одни умирают больными, а другие – абсолютно здоровыми. Может быть, это и не мое дело – знать, почему это происходит, происходило и, видимо, будет происходить, но за жизнь каждого человека следует бороться, хотя бы потому, что эта борьба дает надежду. Если, умирая, больной вспоминает Бога, то пусть вспоминает, а я буду вспоминать свои знания и стоять до последней минуты в борьбе за его жизнь.

Вот так просто Вера разрешила для себя вопрос, в котором могущество Бога и опыт человека, жизнь и смерть, надежда и бессилие соединялись вместе по непонятным для человека законам жизни… или, может быть, смерти?

В ординаторскую детского отделения любили заходить на чай врачи из других отделений. Однажды в гости к педиатрам зашли Элеонора Соломоновна, врач-гинеколог, и Людмила, двоюродная сестра Ларисы Канариной, которая способствовала Вериному распределению в Зеренду. Людмила работала районным отоларингологом и располагала к дружбе каждого человека открытостью своей души и врожденной добротой.

Вера приветливо кивнула коллегам и продолжила со старательностью первоклассницы писать очередную историю болезни, прихлебывая при этом пустой чай из граненого стакана.

Элеонора Соломоновна уже давно присматривалась к новому педиатру, которая месяц назад спасала ее дочь.

Трехлетняя Ирочка слабела на глазах от злокачественно высокой температуры центрального происхождения. Для снижения температуры ей было показано внутривенное введение медикаментов, но никто из педиатров не решался активно вмешиваться в лечение врачебного ребенка, и тогда Вера, как педиатр без году неделя, взяла ответственность за лечение девочки на себя, обозвав Элеонору «мамашей».

– Мамаша, возьмите больную дочь и пройдемте в процедурную, – тоном, не допускающим возражения, приказала Вера Владимировна и первой отправилась в процедурную, где в присутствии отца и матери больной девочки ей пришлось самой поставить капельницу, так как у процедурной медсестры задрожали руки, ведь отец девочки был не просто хирургом, а еще и бессменным парторгом райбольницы. После капельницы состояние Ирочки стало быстро улучшаться, поэтому ни Элеонора, ни ее грозный муж не могли и слова сказать против адекватного лечения их дочери.

«А, вот, интересно, – продолжала думать про себя Элеонора, откусывая пирожок из больничной столовой, который купила для коллег, – эта Вера Владимировна что за фрукт такой? Вот сейчас она сидит паинькой среди невообразимого бумажного хаоса, а когда делает обход, то пугает своей серьезностью и субординацией не только нянечек и санитарок, но и опытных медсестер. Что-то с ней не так… Ни с кем не знакомится, кукует вечера с бабой Катей и на работу бегает, как на свидание.

Элеонора Соломоновна поставила стакан с чаем на поднос и обратилась к Вере, занятость которой начинала ее раздражать.

– Вера Владимировна, вы у нас еще новенькая, поэтому не знаете, что в нашей больнице прижился неуловимый вор. Завтра день получки, постарайтесь спрятать деньги куда-нибудь подальше, а иначе их украдут. Я вас заверяю: больничный вор не дремлет.

– Элеонора Соломоновна, я не собираюсь прятать деньги, – безучастно промолвила Вера, не отрываясь от писанины, все мысли ее были заняты подготовкой к обходу больных детей.

– Это почему же? – полюбопытствовала Элеонора, взяв с тарелки второй пирожок.

– Потому что у меня деньги не украдут… Элеонора Соломоновна, вы поперхнулись? Давайте я вам постучу по спине?

Но Элеонора отрицательно помотала головой, потом, откашлявшись, вновь принялась задавать вопросы:

– Почему же у вас не украдут? У всех крадут, а у вас не украдут?.. Вы думаете, что вы вся такая и эдакая и вы здесь ни при чем? Откуда такая уверенность?

Теперь все врачи в ординаторской с интересом смотрели на Веру, которая уже собирала листы назначений в стопочку. Когда на ее рабочем столе вновь все лежало на своих местах, она внимательно посмотрела на коллегу из-под очков.

– Как вам это объяснить?.. Во-первых, я никому не сделала зла. А во-вторых, если вор в белом халате, то на нем колпак горит, а горит он от стыда, уважаемая Элеонора Соломоновна. Так что не все коту масленица, скоро и его выведут на чистую воду. А вас лично, Элеонора Соломоновна, вор что, пощадил? – обратилась она напоследок к инициатору этого разговора.

Элеонора Соломоновна обрадовалась внезапному вниманию к ней собравшихся врачей.

– Я тоже его жертва! – гордо подтвердила она. – Из моего кошелька были похищены пятьдесят рублей. Я закрыла весь роддом и лично обыскала каждую медсестру и санитарку в отделении, но деньги так и не нашлись.

– А у меня сегодня деньги из кошелька украли. Я точно знаю, что перед работой я положила в кошелек десять рублей. Когда я уходила на кухню, чтобы снять обеденные пробы, то в кошельке в кармане халата лежало десять рублей, а когда возвратилась, то только пять. Хорошо, что Элеонора Соломоновна пирожков к чаю купила, – с печалью в голосе завершила разговор Неля Никаноровна, заведующая детским отделением.

Тут в ординаторской начался переполох. Каждому хотелось высказаться о наглости больничного вора.

– Вор похитил деньги из моего сейфа с партийными взносами. Таких проблем не пожелаешь никому, – с грустью посетовала Нина Ивановна Рябина, райпедиатр, казначей партийной организации больницы. Нину Ивановну поддержала Людмила, взявшая под свое крыло Веру, как школьную подругу двоюродной сестры.

– Вера Владимировна, у нас в отделении недавно пропали деньги у одной медсестры. Эти деньги она копила полгода и прятала за противопожарным щитом, хотела девочка купить себе к зиме теплые сапоги. Скоро начнутся холода, а деньги исчезли!

– Прямо какая-то воровская мистика происходит в нашей больнице! – задумчиво произнесла на выходе из ординаторской любительница детективов Тамара Михайловна, участковый педиатр с большим стажем. Тамара Михайловна выросла в Зеренде, имела манеры провинциалки средних лет и восхищала Веру талантом непревзойденного диагноста.

Наступил день получки, против своих правил Вера спрятала сто рублей за обложку записной книжки. К вечеру ее записная книжка, как и ее первая получка, пропали бесследно. Конечно, девушка огорчилась, но тут неожиданно пришел денежный перевод от студенческой подруги, Ирины Борисовой.

Поздней осенью, по завершении дачного сезона, Веру навестили родители. Они приехали в Зеренду с ящиками всяких гостинцев, чем несказанно обрадовали бабушку Катю. Яблоки, варенье, всевозможные засолки и консервы, пласты соленого сала и еще много чего вкусного привезли они дочери. После их отъезда баба Катя предложила своей постоялице ужинать вместе. На ужин к бабушке приходила семья ее дочери, поэтому сначала Вера отказалась от совместного ужина, но после того, как баба Катя преподала ей урок мудрости, согласилась.

– Вера, – сказала строго баба Катя, – на меня ты можешь обижаться, но на хлеб – не смей!

За крепким самодельным кухонным столом каждый вечер в семь часов собиралась небольшая семья дочери бабушки Кати, в которую входили тетя Полина, ее муж Василий и дочь Лариска, Вера, квартирантка, и сама хозяйка дома, баба Катя.

На столе сопел толстый самовар, внутри которого шипели горячие угли, и заварной чайник по-купечески восседал наверху трубы, точащей из самовара. После сытного ужина следовало чаепитие, за которым неспешно велась беседа о событиях минувшего дня. Большие кружки наполнялись чаем со сливками, и тетя Поля внимательно следила за тем, чтобы у Веры не было толстогубого жениха, поэтому она наливала чай до самых краев чайной кружки.

Каждой минутой такого семейного застолья Вера дорожила, поэтому всегда старалась в семь часов быть дома. Строгая баба Катя постепенно оттаяла, то ли от Вериного послушания, то ли от ее желания не пропустить час вечернего чаепития, и согласилась принять Веру в свою семью тринадцатой внучкой.

Больше всего любила девушка общение с бабой Катей, оставаясь с ней наедине перед сном. Сидя на высокой деревянной кровати в длинном белом льняном платье и с белым чепчиком на голове, старушка рассказывала ей удивительные истории о прошлом казачьей станицы, об обычаях и традициях казаков. Эти истории делали Веру причастной к истории Зеренды, и под шорох горящих углей она забывала свою собственную жизнь и на какое-то время становилась дочерью семейства Орловых, донских казаков.

***

Родительский дом Орловых был крестовым, это значит, что пять окошек в горнице выходили на улицу, чтобы все в деревни видели, что в доме сидит девица на выданье.

«Раз в крещенский вечерок девушки гадали…» Однажды молоденькая казачка Катя сидела подле печки и гадала на жениха, складывая из лучинок колодец. Колодец должен был быть глубоким, чтобы свет от горячей печи не попадал на дно. В полночь Катя заглянула внутрь построенного ею перед печкой колодца, и в его глубине увидела красивое лицо своего суженого-ряженого, а на следующий день порог ее дома переступил молодой удалец, и лицом он был точь-в-точь как жених из крещенского колодца. Вскоре Михаил сосватал Катюшу, и весной того же года им сыграли свадьбу, на которой веселились только семейные пары. По станичной традиции, идущей из старины веков, одинокие молодые люди на свадьбу не приглашались, всю неделю до венчания девицы и парни прощались со своими друзьями, которым предстояла долгая супружеская жизнь.

***

При воспоминаниях о собственной свадьбе взгляд старушки помолодел, и она, как девочка, стала весело болтать босыми ногами, свисающими с высокой кровати.

***

Для быстро растущей своей семьи Михаил построил большой добротный крестовый дом на краю Зеренды, рядом с лесом. Хозяйство росло и расширялось, Михаил и Катя трудились, не покладая рук, чтобы жить достойно, долго и в согласии, но случилась революция. Михаил, человек гордый и нелюдимый, не захотел делиться своим добром ни с кем и не стал записываться в колхоз, так как в душе был неисправимым собственником.

Какое-то время Катя и Михаил жили хорошо и при советской власти, даже лучше, чем их односельчане-колхозники, но вскоре их сытной жизни пришел конец: Михаила арестовали и сослали в лагерь для врагов народа, расположенный под Петропавловском. Каждую последующую осень Катя пешком отправлялась в Петропавловск, неся на своих плечах мешок с передачей для своего хоть пусть и сердитого, но горячо любимого мужа, а дети оставались дома, где старшие присматривали за младшими.

***

При упоминании о Петропавловске Веру одолел неприятный озноб. Она не любила этот город и его опасных таксистов-частников.

– Баба Катя, а сколько же дней вы шли в Петропавловск? Это же очень долгий путь, да еще пешком.

– Сколько? Однако сколько дорога вела, столько и шла. Топала себе по дороге и топала до кровавых мозолей. А сколько дней? Да кто их считал? Иногда добрый человек на повозку посадит, так на повозке быстрее выходило.

***

В одну из зим, когда Михаил был еще в тюрьме, в семье закончилась мука, но в коробах оставалось немного немолотого зерна, что выдали Катюше по осени за трудодни, она после ареста мужа вступила в колхоз. После недели буранов прояснилось, и женщина отправилась на мельницу, что стояла на противоположном берегу озера, с заплечным мешком немолотого зерна напрямую, по толстому льду. Детям же было строго наказано сидеть дома тихо, не шалить и ждать мать к вечеру.

В тот день с самого утра у мельницы толпились люди. Когда подошла Катина очередь молоть зерно, стало вечереть, и снова пошел густой снег. С мешком муки женщина спешила домой, радуясь про себя, что скоро ее дом наполнится запахом пекущегося хлеба, ведь Катя не помнила, когда она досыта ела – все детям отдавала.

Дорога домой всегда кажется короче, чем из дома. Ночь подкралась быстро. Вскоре в темноте и снегопаде пропала протоптанная тропинка. Теперь Катя шла осторожно, боясь сбиться с пути. Главным ориентиром были огоньки, которые, как по команде, вспыхнули в окнах односельчан.

Вдруг вечерние огни запрыгали перед глазами и пропали, ноги не находили опоры, и холодная вода подступила к горлу. Женщина провалилась в ледяную прорубь, не проронив ни единого звука, безропотно пошла ко дну, принимая смерть как что-то данное ей судьбой.

«Боже, как все просто закончилось… Еще минута – и придет конец моим мучениям… Я так устала».

Страха смерти не было. Вода обжигала и не давала вздохнуть хотя бы разок. Тело женщины, сведенное холодом, быстро теряло чувствительность. Из смертного оцепенения ее вывела острая мысль о детях, которых она, уходя, закрыла на наружный замок. В сознании пронеслись ужасные сцены голодной гибели детей, крики которых никто не услышит, и, содрогнувшись от того, какую смерть им предстояло пережить, Катя всем своим коченеющим телом рванулась вверх, к ледяной кромке проруби. Голова ее уперлась в черно-синий ледяной потолок.

«Господи, помоги! – твердило ее сердце. – Не допусти, Господи! Не допусти! Господи, помоги! Век буду благодарна».

Мозг пульсировал в такт ударам сердца. Когда окровавленные руки женщины вцепились в ледяной край проруби, пришло понимание близкого спасения. В последний момент она сделала отчаянный рывок, еще рывок – и вот она уже лежит на льду и полной грудью втягивает в себя морозный воздух.

Домой она шла, прижимая руки к груди и стараясь делать широкие шаги, а за ее спиной болталась кожаная котомка с мокрой мукой. Снегопад прошел, небо прояснилось, и в вышине над лесом заблистала яркая звезда. Уже под утро, когда мучная похлебка, сваренная на скорую руку, утолила голод детей и они уснули, Катя долго глядела в окошко, с благодарностью вспоминая звезду, что указывала ей дорогу домой, а во сне к ней приходил муж. Обычно скупой на ласку, во сне он улыбался.

***

Всякий раз в конце своих историй баба Катя, вздыхая, произносила одну и ту же фразу:

–– Эх, от старого-то отошли, а к новому-то не пришли.

Вера уже знала, что означали эти слова. Когда-то за лесами следили сами жители станицы, лес был поделен по фамилиям зерендинских казаков. Ягоду собирали не раньше сроков ее спелости, охотились только по нужде, питались казаки без всяких диет, потому что, со слов бабы Кати, «надо есть, пока рот свеж, а как увянет, то сам перестанет».

Баня у бабы Кати топилась по-черному, и Вера не раз в ней угорала, потому что в баню она шла в самый первый жар. В банный день в доме Орловых собирались все дети бабы Кати. Сыновья с невестками приезжали из города, а дочери жили рядом, и все приходили в отчий дом со своими семьями. Пока мылись в бане мужчины, в парадной комнате, окнами на улицу, сдвигались столы, дочери готовили в кухонном закутке ужин, а невестки накрывали на столы. Вся эта кухонная суматоха крутилась вокруг бабы Кати, которая занимала свое тронное место на кровати и отдавала одно распоряжение за другим. За субботним ужином в горнице рассаживалось человек двадцать. Вера, как тринадцатая внучка, сидела в самом конце стола.

Водку пили только женщины, а сыновья бабы Кати довольствовались родниковой водой. После ужина семья Орловых заводила песни-баллады, которые пелись то одним голосом, то семейным хором. До самого рассвета слушала Вера эти жалобные песенные истории, от которых болела ее душа.

– Не шейте… мне бе… – выводил одинокий женский голос, и потом запевали все разом, на несколько голосов:

– …лое платье, оно мне совсем… не к лицу-у-у…

Потом опять женский голос жалобно выводил:

– А шейте мне… жел… – и опять хор допевал:

– …того цвета, я с милым в разлуке живу…

У этой песни был очень печальный конец. Вера сидела за столом и подпевала про себя, потому что вслух петь не решалась, ибо обладала каким-то «белым голосом».

– У тебя, Верочка, совсем белый голос, под тебя никак не подстроишься, – часто говорила баба Катя, когда девушка мыла посуду после застолья и негромко пела песни казаков, которые легли ей на душу. Девушка очень жалела, что не росла в деревне, где дети с самого рождения учатся подпевать родителям, сидя на крылечке или собравшись возле теплой печи, тогда как в городских домах с наступлением вечера дети и их родители обычно расходятся по своим комнатам, словно чужие друг другу.

В декабре Вера взяла на себя ответственность за проведение новогоднего праздника для медиков райбольницы. Ее об этом никто не просил, но комсомольский долг не только взывал к ее совести, но и требовал активных действий. Праздник удался на славу, многие были в костюмах, а Голубой огонек превзошел все ожидания: смеялись все, кто верил в новогодние сказки и кто не верил, а под рождество Вера с удовольствием хулиганила вместе со своими коллегами. Они бродили по деревне, смеялись, балагурили, потому что были ряжеными. Девушка чувствовала себя неловко в вывернутой дубленке, но поверила бабе Кате на слово, что в Рождество полагалось народу гулять.

Природа готовилась в весне, а страна – к празднику 8 Марта. Вера задержалась в ординаторской родильного отделения, дописывая истории новорожденных. Вдруг дверь отворилась и в комнату вошли двое мужчин. Это были Рогачев, заместитель главного врача по лечебной части, и Сдобин, талантливый врач-гинеколог, которого Вера боготворила.

Вера восхищалась Сдобиным, любовь этого гинеколога к беременным женщинам творила чудеса. Иногда его мимолетная шутка стимулировала родовую деятельность гораздо лучше всех лекарств. Сколько ночей проводил он в своем отделении, чтобы не допустить выкидыша, чтобы беременность закончилась нормальными родами. Вера была свидетелем спасения беременной, доставленной в роддом в состоянии тяжелой эклампсии, и рождения ее здорового ребенка. Сдобин был энтузиастом акушерского дела. Если женщина решалась на аборт, то он уговаривал ее родить ребенка, а если уговоры не помогали, то он упрашивал женщину родить ребенка лично для него, и однажды в его семье появилась четвертая девочка, рожденная казашкой в подарок своему гинекологу.

Так вот, этот Сдобин и Рогачев вошли в ординаторскую как оккупанты и на глазах изумленной Веры закрыли за собой входную дверь на ключ. В комнате их стало трое, и первым заговорил Рогачев, как второе административное лицо после главного врача:

– Вера Владимировна, все, что мы вам сейчас скажем, сохраните в тайне. Вы согласны?

От этой торжественности в голосе Рогачева Вера, не думая, послушно кивнула, хранить тайны она умела, потом в разговор вступил Сдобин:

– Вы знаете, что в нашей больнице орудует вор? Это недопустимая ситуация для лечебного учреждения.

Вера едва открыла рот, чтобы сообщить коллегам свое мнение по этому поводу, но ее перебил Рогачев:

– Мы подозреваем в этом воровстве одного врача нашей больницы, но подозрение – это еще не доказательство вины. Понимаете, о чем мы говорим?

Вера никак не могла взять в толк, что от нее хотят гости. Неужели Сдобин и Рогачев подозревают в воровстве ее саму? Ведь согласно присказке бабы Кати нельзя «зарекаться от тюрьмы и от сумы»…

– Вера Владимировна, я уже поседел от пропажи денег в нашем отделении, ведь пропадают деньги не только у медицинского персонажа, но и у наших пациентов. Это позор на всю больницу, а мы только руками разводим, – устало проговорил Сдобин, который уже трое суток не выходил из операционной. После него слово взял Рогачев:

– Чтобы покончить с воровством, мы подключили милицию и решили изловить вора с поличным. Теперь, внимание… мы вручаем вам кошелек… Носите его в сумке, или в халате, или положите его в ящик рабочего стола. В нем нет денег, но он взрывается, поэтому не пытайтесь даже спросонья его открыть!

Рогачев протянул Вере большой кожаный кошелек, напоминавший сплюснутого крокодила. Девушка взяла кошель двумя пальцами и посмотрела на Рогачева.

– Что все это значит? Что мне с ним делать?

– Ничего не делать, только не открывать! Всё должно пройти как по маслу. Вор соблазнится, как пить дать соблазнится! Он втайне откроет кошелек, кошелек взорвется, выбросив в лицо вору несмывающийся розовый порошок. Когда это все случится, вам надо немедленно сообщить о краже мне или Сдобину, а мы сразу же подключим милицию.

Судя по раскрасневшимся лицам коллег, эта операция просто обязана была увенчаться успехом, но Вера сомневалась.

– Но почему именно я должна носить эту «крокодилову бомбу»?

– Вера Владимировна, вы только не обижайтесь, но вы являетесь отличной приманкой для воров всех времен и народов. Чтобы у вас что-то не украсть – надо постараться! Где вы оставили свою сумку, отправляясь на роды?

Вера стала оглядывать ординаторскую. Ее сумка некрасиво валялась на диване, и из ее раскрытого рта торчали стетоскоп, завернутая в бумагу булочка и учебник по неонатологии. Вера не стала обижаться, а вошла в сговор со своими старшими коллегами, и с тех пор она постоянно носила с собой этот таинственный кошелек.

Прошел месяц, другой, а на кошелек никто не покушался. Постепенно Вера привыкла к своей секретной миссии, а потом вовсе забыла о тяжелом кошельке, болтающемся среди других вещей в ее необъятной сумке.

В конце зимы бригада врачей поехала в дальний казахский аул. Вера сидела на заднем сиденье больничного уазика и думала о предстоящем участии в районном конкурсе самодеятельности, ведь, если взялся за гуж, не говори, что не дюж.

– С мужчинами проще, они возьмут сапоги в милиции, – рассуждала Вера вслух, но говорила сама с собой, сидя на заднем сиденье машины.

Слева от нее сидела со скучающим лицом терапевт, справа – работница методкабинета, а на переднем сиденье в шубе с белым песцом восседала Элеонора Соломоновна. Никто из сидящих в уазике участия в самодеятельности не принимал, а зря, ведь в концертной программе был запланирован танец кадриль в исполнении гинеколога Сдобина, хирурга Мендыбаева, молодого стоматолога, шофера Виктора в паре с тремя молоденькими медсестрами и одной санитаркой! На репетиции танцевального кружка собирались зрители, как на вечер юмора. Никто из мужчин кадриль танцевать не умел, но все очень старались, и кадриль в их исполнении напоминала веселую деревенскую карусель-дребедень.

– …Но где взять танцевальные костюмы для девушек? – продолжала рассуждать Вера, хотя творческий престиж районной больницы никого из врачебной бригады не интересовал, но никто и не перебивал.

– Если сшить сатиновые юбки, а девушек попросить найти белые кофточки, то на юбки надо будет купить красный сатин в белый горох. В селах, далеких от райцентра, можно найти и прошлогодний снег. Сколько же метров сатина нужно на пышные юбки для четырех девушек?

И этот вопрос Веры остался без ответа, поэтому ей ничего не оставалось, как заняться подсчетом самостоятельно, без профессиональной поддержки швеи.

– Если по два метра на юбку, то всего мне надо купить восемь метров. Если купить еще по метру на девушку, то можно сшить веселые жилетки. А если добавить еще по метру, то получится по четыре метра на человека, и тогда выйдет четыре платья для кадрили! То есть мне нужно купить шестнадцать метров сатина, и вопрос с танцевальными костюмами будет решен!

– Вера Владимировна, а деньги для этого у вас есть? – неожиданно спросила Элеонора Соломоновна, при этом ее голова чуть откинулась назад.

Этим вопросом она попала в самую точку, ведь о деньгах Вера вовсе не подумала. Она никогда не считала свои деньги, оправдываясь тем, что деньги или есть, или их нет.

– О, Элеонора Соломоновна, если не хватит, то займу у кого-нибудь, лишь бы ситец был в магазине… Кто хочет дать мне взаймы денег на костюмы для больничной кадрили?

Желающих занять деньги Вере в машине не оказалось, хотя она просила не для себя – для общего дела, но унывать не собиралась, лишь бы ситец был в продаже, а там чем черт не шутит.

Врачебная бригада прибыла в деревню еще до обеда. В просторной комнате фельдшерско-акушерского пункта было очень холодно, даже морозно. Врач-терапевт отправилась осматривать доярок на скотный двор. Вера надела под пальто фонендоскоп и поехала на больничном уазике осматривать детей до года по домам. В амбулатории осталась ждать прихода беременных женщин гинеколог Элеонора Соломоновна, фельдшер методкабинета, которая проверяла медицинскую документацию, да Верина сумка, которую та второпях забыла.

Дело шло к вечеру. Осмотрев последнего ребенка, Вера удовлетворенно плюхнулась на переднее сиденье уазика, а шофер уставился на Веру, словно видел ее впервые в жизни.

– Что случилось, Виктор? Почему мы не едем? Ведь скоро нас будут кормить в столовой, как я это полагаю. Или я ошибаюсь?

– Вера Владимировна, что вы такое творите?.. Кто вам позволил носить в сумке взрывоопасные предметы?

Вызывающий тон молодого водителя задел Веру за живое, и она среагировала мгновенно, как бык на красную тряпку. И надо сказать, что это происходило каждый раз, когда с ней говорили неподобающим тоном.

***

Однажды, в первый месяц своей работы в больнице, Вера отдыхала в ординаторской после обхода. Сидя на диване, она говорила о проблемах в отношениях с родителями одного больного ребенка, как вдруг дверь приоткрылась, все присутствующие педиатры почтительно привстали, кроме Веры, которая сидела спиной к двери. Главный врач больницы, не переступая порога, бросил ей в спину презрительное: «Ишь, расселась!» – и был таков.

Как по команде свыше, бросилась оскорбленная девушка вдогонку, хотя ее коллеги умоляли не лезть на рожон, главного врача она догнала уже в приемной.

– Я не хочу с вами разговаривать! Я спешу! – резко произнес товарищ Жакибеков, собираясь войти в свой кабинет.

– Кто вам позволил позорить честь врача только потому, что вы спешите?!

Секретарша остановилась с печатаньем статьи и с ужасом посмотрела на Веру, которая так дерзко себя вела с начальником, а ведь казалась такой скромницей. Тут широкая спина главного врача словно застряла в проеме дубовых дверей.

– Заходи и говори.

С той поры Вера больше никогда не замечала неуважительного отношения к ней со стороны руководства больницы.

***

Поэтому ответ на непочтительное обращение к ней шофера не замедлил быть:

– Сумка – это моя собственность, что хочу, то я в ней ношу. А вас прошу меня доставить к моей сумке! Вы сами что в ней искали? Воровать изволили, сударь?

Уазик подкатил к обледенелому крыльцу амбулатории. На нем стояла фельдшер с красными от слез глазами. Вера еле удержалась от желания высказать ей свое презрение. Сдобин ошибся, воровкой оказалась не врач, а пожилая фельдшер-методист.

– Где моя сумка? – строго спросила Вера у воровки с красными глазами.

– В комнате.

Вера с высоко поднятой головой вошла вовнутрь помещения и остолбенела.

Перед ней в розовом облаке посреди медицинского кабинета плясало шаманский танец не какое-то мистическое существо, а самая настоящая Элеонора Соломоновна. Ее песцовая шубка была уже не с белым, а с розовым воротником, а с каждым взмахом ее рук с рукавов шубы поднималась к потолку розовая пыль. Розовая пыль разукрасила и лицо Элеоноры, а ее черные глаза под розовыми бровями в обрамлении розовых ресниц метали розовые молнии, а из розовых ноздрей во время выдоха появлялось розовое облачко. Увидев на пороге кабинета Веру, Элеонора Соломоновна просто взбесилась.

– Это вы?.. Вы!.. Это вы подстроили мне такую пакость?!

– Элеонора Соломоновна, зачем вы открывали мою сумку?

– Ох, боже ты мой, ваша сумка всегда открыта! Думаете, что мне нужна была ваша сумка? Нет, мне нужна была только ручка, потому что свою я оставила на приеме в поликлинике. Да, я решила взять вашу ручку, за это прошу меня извинить. А тут из сумки выпал ваш мятый халат, а из халата вывалился дурацкий кошелек. Я хотела было его подобрать, как вдруг он взорвался мне прямо в лицо!.. Это форменное безобразие! Вы обязаны возместить мне убытки! Только посмотрите, посмотрите на мою шубу…

«Вы еще не видели своего лица», – хотела добавить к сказанному Вера, но передумала. Ее сумка действительно валялась на кушетке с торчащим из нее розовым медицинским халатом. Медицинский халат у Веры и впрямь был грязным, мятым, а теперь и розовым, как и сама жертва взрыва.

– Может, вам лучше умыться? Давайте я долью воды в умывальник.

От воды лицо Элеоноры стало еще розовее, и Элеонора Соломоновна совсем поникла. Потом они отобедали в совхозной столовой и только поздно вечером приехали в Зеренду, а потом разошлись по домам.

Ближе к ночи в дом бабы Кати постучали, и в Верину узкую комнату протиснулись двое мужчин в заснеженных метелью тулупах. Это были Рогачев и Сдобин.

– Вера Владимировна, что случилось на выезде?

– Так, ничего особенного. Кошелек выпал из халата и взорвался. Наверное, взрывное устройство поизносилось…

По тому, как смотрели на нее эти двое мужчин, Вера тут же поняла, что она не оправдала их доверия.

– Ох, Вера Владимировна, доверчивая вы душа. Ведь Элеонора Соломоновна и есть та особа, которая безнаказанно ворует деньги у своих коллег. И столько лет…

Прав был Есенин, «большое видится на расстоянии», а правду тяжело распознать, когда с ней сталкиваешься близко. Потом Вера долго не могла взять в толк, почему она поверила Элеоноре Соломоновне, будто кошелек взорвался сам по себе. Ведь и Людмила, ее подруга, тоже подозревала Элеонору в воровстве. Наверное, Вера просто не хотела допустить, что вор может иметь очень приличный облик советского врача.

Последующие события развивались стремительно. Элеонора готова была сознаться в воровстве, но во время допроса в милицию пришел ее степенный и упитанный муж, парторг больницы, и увез свою жену к городскому адвокату. Позже к Вере приходил милиционер и просил ее написать заявление о том, что из ее собственного кошелька пропали деньги. Пропажу денег Вера заметила сама, когда их врачебная бригада с розовой Элеонорой Соломоновной возвращалась домой, но сколько именно денег пропало, Вера не знала.

– Деньги я не считаю, поэтому не знаю, сколько пропало из моего нормального кошелька рублей, а я не могу давать ложные показания.

– Вера Владимировна, факт кражи налицо. Просто напишите, что у вас пропали деньги в этой поездке. Пусть это будет хоть пять рублей, хоть десять копеек, – уговаривал Веру следователь, но напрасно. Решением районного суда Элеонору не признали преступницей, поскольку она обвинялась в попытке украсть из кошелька воздух, а воздух по закону можно красть безнаказанно. Элеонора продолжала работать в больнице, как ни в чем не бывало, зато теперь все знали вора в лицо.

– Элеонора Соломоновна, как я могу с вами работать и вам доверять, если вы нечисты на руку? – спросила Вера, потому что приходила в замешательство от ее присутствия.

– Вера Владимировна, посмотрите на мои руки. Они чистые и хорошо пахнут. Поэтому давайте будем жить дружно и работать в мире.

Услышав отповедь, девушка поначалу даже подумала, что, может быть, она действительно ничего не понимает в жизни и что воровство не так страшно, как это ей твердили с детства, если у человека при этом чистые и ухоженные руки?

Как бы то ни было, репутация мужа Элеоноры Соломоновны как парторга была испорчена. Вся больница, все жертвы разоблаченного вора с нетерпением ждали очередного партийного заседания, когда хирург Шнейдер станет рядовым коммунистом и утратит ореол неприкосновенности. Через шесть месяцев чета Шнейдеров навсегда уехала из Зеренды, и парторгом стала Нина Ивановна Рябина, которая настойчиво предлагала Вере Шевченко стать коммунистом. Однако Вера после всего случившегося стала сомневаться в своем желании вступить в партию и оттягивала подачу заявления.

Наступила первая весна, которую Вера встречала в Зеренде. На Пасху баба Катя собралась на ночное богослужение в кокчетавскую православную церковь.

– Вера, у моего сына в машине найдется место и для тебя. Поедем в церковь, освятим куличи? Пасха – это самый главный на земле праздник!

В тот день Вера была свободна от дежурств и с удовольствием приняла приглашение бабы Кати.

Пасха оказалась праздником света, который ночью озарял все вокруг. Двери в церковь были распахнуты настежь. Люди радостно целовали друг друга, словно были одной семьей. Вера видела вокруг себя счастливые лица, но чувствовала себя чужой на этом празднике.

– Христос воскресе! Воистину воскресе! – слышалось повсюду.

Вторя хору, батюшка речитативом пел молитвы, в которых выражалась надежда на спасение, а Вера была убеждена, что ее спасать не надо – она сама спасала людей.

Когда начался крестный ход, то все внимание девушки было приковано к одеждам священников, золотое сияние их балахонов делало процессию сказочно красивой. К рассвету девушка порядком устала. Зато дома всех ждало уютное чаепитие с освященными куличами и крашеными яйцами. После завтрака Вера проспала до вечера, но и на следующее утро ее сердце продолжало петь. Праздничное настроение не покидало девушку до тех пор, пока ее не вызвала к себе Нина Ивановна, новый парторг больницы.

– Что вы себе позволяете, Вера Владимировна?! Как вы могли так уронить достоинство советского врача?!

– Я вас не понимаю, Нина Ивановна. О чем вы говорите?

– Советский врач не имеет права ходить в церковь.

Воодушевленная своим утверждением, Нина Ивановна встала из-за стола.

– Правда?.. Я этого не знала… – пролепетала Вера.

Осталась в тайне та персона, которая донесла руководству больницы о Верином посещении храма. Любой донос – это подлость, потому что он совершается исподтишка. Выходя из кабинета Рябиной, Вера окончательно раздумала становиться очередным членом Коммунистической партии Советского Союза.

После Пасхи прошло два месяца. Сдобина перевели главным врачом районной больницы, и роддом осиротел. Его место заняла приезжая гинеколог, которая ввела строжайшую санитарную дисциплину, и в итоге в отделении была наведена такая стерильная чистота, что в ней выживали только особо злостные микробы. Появились случаи материнской смертности от маститов, стойкий к мерам дезинфекции стафилококк безжалостно пожирал и младенцев.

Новорожденный умирал от внутрибольничной стафилококковой инфекции. Вера не отходила от него ни на минуту, корригируя лечение, но состояние ребенка ухудшалось. Опытный педиатр, Рябина Нина Ивановна, почему-то отказала в помощи ей, молодому специалисту.

– Это вы курируете роддом, а значит, что именно вы, Вера Владимировна, отвечаете за жизнь новорожденных. Извините, мне надо готовиться к медсовету.

Конечно, Нина Ивановна понимала, что она не должна так поступать с молодым педиатром, но прогноз у этого ребенка был неблагоприятный, и хоронить младенцев, в отношении которых медицина бессильна, она очень устала.

Приняв ответственность за жизнь ребенка на себя, Вера обязала хирургов, не имеющих опыта лечения флегмоны новорожденных, прооперировать мальчика. На теле ребенка, в соответствии с хирургическим пособием, были сделаны насечки, но состояние мальчика после операции оставалось нестабильным и крайне тяжелым. В хирургическом отделении работала медсестрой родная тетя младенца. Вера не могла не воспользоваться этим шансом. Когда анализы показали, что ее кровь совпадает с кровью племянника, то в Верином голосе зазвучали оптимистические нотки:

– Начнем прямое переливание свежей донорской крови.

Но в спавшие вены ребенка не смогла попасть иглой даже самая опытная медсестра отделения. Видя безуспешные попытки коллег спасти жизнь племенника, его тетя склонилась над умирающим ребенком и запричитала, как над покойником. Веру это возмутило: хоронить человечка, который изо всех сил пытался дышать, никто не имел права.

– Людмила, прекратите преждевременные похороны и ложитесь на кушетку! Повторим переливание крови. Ольга, вы будете мне ассистировать. А вас, Светлана, я прошу следить за положением ребенка на столе, за показателями его сердечной деятельности и дыхания. Приготовились? Начали!

В этот момент, когда решался вопрос жизни и смерти младенца, Вера не разрешила себе смалодушничать. Теперь она сидела на месте процедурной медсестры, попала иглой в спавшиеся вены и стала осторожно вводить донорскую кровь, которая несла тепло жизни малышу.

Через месяц малыша с его мамой выписали домой, а еще через месяц во врачебную ординаторскую пришел его папа. Он принес большую коробку конфет и огромный букет роз. На Верин категорический отказ взять подарки он ответил:

– Мы с женой вам очень благодарны за сына. Берите конфеты и кушайте их на здоровье. Цветами мы вас благодарим, а шоколадом мы от вас откупаемся.

После этих слов Вера, не раздумывая, взяла подарки, и всю последующую неделю коллектив детского отделения в перерывах пил чай с шоколадными конфетами. Какая это благодать для врача – видеть здоровыми своих пациентов.

Когда в деревню приезжает незамужняя девушка с хорошей репутацией, то у деревенских свах начинается горячая пора.

Вера понимала, что наступила ее очередь войти в список невест на выданье, но замужество совершенно не входило в ее планы. Сердце просило романтики, оно хотело возвышенных чувств, а не покорности возрасту, мужу и рутине брака. Жаль, что с общественным мнением не поспоришь, а оно гласило, что девушки ее возраста обязаны выходить замуж.

«Бабы каются, а девки собираются».

Эту поговорку подтверждало замужество ее подруг. Прошел год, как отыграли в Караганде богатую свадьбу Ларисы Канариной. Она стала женой сына уважаемого профессора и променяла свою московскую карьеру ученого-химика на тихую семейную жизнь в однокомнатной квартире в Караганде, доставшейся ей по наследству от бабушки. Через год Лариса потеряла свою мечтательность и благородство и больше походила на напуганную женщину, обремененную семейными проблемами.

Ирину Борисову замуж не взяли, и Вере пришлось ее утешать после аборта, вместо того чтобы ее утешал женатый любовник. Литвиненко Лена жила с мужем в квартире свекров и от постоянных ссор с мамой Андрея медленно сходила c ума, быстро теряя свою девичью красоту и ухоженность.

Вере нравилась ее незамужняя жизнь, и она ничуть не смущалась войти в роль старой девы, только быть старой первородящей ей очень не хотелось, потому что во время родов женщин старше 25 лет страдает младенец, и она в день ее 25-летия дала зарок: в текущем году выйти замуж.

Если правду сказать, то, принимая такое «мудрое» решение, Вера была в состоянии жуткого опьянения, потому что невозможно было остаться трезвой, живя в деревне, где не признают никакого другого вина, кроме самогонки.

– Пей сама эту… мочу в бутылке, а мы за твое здоровье будем пить сибирский напиток из ядреной пшеницы, настоянный на лекарственных травах! Как-никак, тебе, Верочка, исполняется 25 лет!.. Василь, тащи бутыль! – приказала бабушка Катя своему зятю, увидев, что Вера поставила на стол подле пирога с квашеной капустой бутылку грузинского вина.

Шаньги поспевали в горниле русской печи, на столе дымились пельмени в деревянной миске, рядом с которой стояли тарелки с нарезанным салом, маринованными помидорами и огурцами, выращенными на карагандинской даче.

Когда баба Катя заняла свое главенствующее место у стола, начался праздник. Собралась вся дружная семья Орловых. Самогонка разливалась щедро, без оглядки. Первый тост был произнесен за здоровье именинницы. Его огласил дядя Вася, единственный мужчина, присутствующий за столом. За первый тост полагалось выпить до дна, а Вера даже пригубить этот сибирский напиток не могла.

– Баба Катя, пощади, я даже глотка этой вонючей гадости сделать не могу!

– А ты, внуча, не боись, это по первости всем трудно, а там сама в горло потечет. Василь, тащи имениннице родниковую воду! – опять скомандовала баба Катя своему послушному Василю, и тот с радостной готовностью принес бидончик родниковой воды.

Теперь в одной руке у Веры был зажат стакан с самогоном, а в другой – с родниковой водой. Дальше Вера действовала строго по инструкции бабы Кати.

– Вера, пошто глаза жмуришь-то? Страшиться надо смерти и греха. Смело набери в рот водицы и запивай ее самогоном, а потом самогон – водицей… Это по-нашему, по-казачьему. Молодец, девка, не подкачала!

Со второго раза горячая смесь лилась в горло как по накатанному, а после третьего раза девушка почувствовала себя казачкой в тринадцатом поколении и волчий аппетит. Потом за чаем Вера объяснялась в любви бабе Кате, дяде Васе, тете Саше и их дочке Ларисе.

– Я люблю тебя, Лариска! Ты – настоящая казачка, рослая и сильная. Может, ты и коня на скаку остановишь, но сейчас ты сама еще кобылка необъезженная. Дурой быть – много ума не надо, так что читай книги, учись!.. А я тебя все-таки умнее, Лариска, потому что люблю твою бабушку больше, чем ты. Ох, баба Катя, я бы с вами жила и жила до самой старости! И дядю Васю тоже люблю, а вы, тетя Римма, его не любите, потому что своим братьям за столом вы воду в рюмки подливаете, а моему любимому дяде Васе – самогонку! Давайте, дядя Вася, я вас в щеку поцелую… А ты, Лариска, не смейся! Да, выпила я, видимо, лишнего, но я персонально люблю твою маму и не позволю тебе грубо с ней разговаривать. Тетя Римма, ведь не зря вас зовут именем моей мамы, ведь вы самая добрая и веселая мама на свете, какую я только знаю. Не говори с ней, Лариска, а то…

Тут Верин пыл поостыл. Девушка поняла, что порядком опьянела, промыть себе желудок было бы некрасиво, поэтому она стала горланить своим «белым» голосом полюбившиеся казачьи песни, а тетя Римма изо всех сил старалась ей подпевать то вторым голосом, то первым. Впервые в жизни Вера осталась довольна своим пением. Она пела про белое платье, которое было бы ей не к лицу, про платье желтого цвета и про разлуку с рыцарем-офицером, которого ранили на войне. Уже лежа в постели, девушка решила, что в свои двадцать пять лет она непременно сошьет себе белое платье невесты.

Прошла зима, но и к лету девушка по-прежнему ни с кем не встречалась. Ей передавали приветы какие-то молодые люди, с которыми она не была даже знакома, а еще чужие бабки ласково называли ее своей «невесткой». Молодые стоматологи, что практиковали в Зеренде, тоже поучаствовали в соревнованиях за право на Верину руку, но все их уловки развеять славу педиатра Шевченко как разборчивой невесты не увенчались успехом, потому что любые заигрывания девушке претили, и к тому же они подрывали ее докторский авторитет, ведь она хорошо помнила мамины наставления о том, что сначала человек должен работать на авторитет, чтобы потом тот работал на человека. А так как ее авторитет детского врача рос быстро, то к весне она стала районным педиатром.

В начале лета Веру попросили отработать сезон в пионерском лагере. Лагерь находился в сосновом бору на берегу озера Зеренда. Кто откажется от такой командировки? Вера дала согласие и ждала начала лагерного сезона с радостным нетерпением. А у ее мамы такого «радостного нетерпения» не было, поэтому через неделю после того, как был подписан приказ о Вериной командировке в пионерский лагерь, на больничный телефон детского отделения позвонил ее папа.

– Верочка, твоя мама чувствует что-то недоброе. Ты же знаешь нашу маму, она всегда что-нибудь чувствует. Так вот, она наказала мне дать телеграмму на имя главного врача больницы, чтобы тот отменил приказ о твоем направлении в пионерский лагерь, но я решил сначала позвонить тебе.

– Папочка, спасибо, что позвонил! Я же не ребенок, я сама приняла решение работать в пионерском лагере и не отступлю. Как вы поживаете?

– Мы работаем… Все вечера пропадаем на даче, будь она неладна… Ладно, передам маме твои слова, но будь умницей, береги себя!

Вера в душе радовалась родительской заботе, но не видела причин отказываться от возможности пожить месяц в сосновом лесу, совмещая отдых с работой. Оказалось, что работы у врача в лагере было не так уж много, но ответственность за здоровье и жизнь детей была круглосуточная. Что дети едят, как они спят, как проводят свой отдых в лесу вдали от дома – все это заботило Веру с утра до утра, потому что она не доверяла пионеров вожатым, многие из которых только что окончили школу. Что могли знать о жизни эти юноши и девушки, у которых на уме были только развлечения?

И, как на грех, уже на третий день лагерной жизни в одном из отрядов восемь детей потеряли сознание. Бригада скорой помощи в этот вечерний час была на выезде в дальнем ауле. Вера взяла всю ответственность за здоровье детей на себя и сумела организовать стационар в пионерском лагере. Утром дети пришли в себя, а вожатые отрядов были собраны для экстренного заседания у директора лагеря.

– Из-за нерадивости вожатых шестого отряда восемь детей получили солнечный удар с потерей сознания. Как можно было разрешить в такую жару гулять с детьми под прямыми лучами солнца без головных уборов? Одно хорошо – что вожатые вовремя хотя бы обратили внимание на сонливость детей после ужина и вызвали врача. Благодарю весь персонал лагеря, который помог оказать экстренную помощь пострадавшим. Давайте учиться на собственных ошибках. Днем дети должны играть в тени, и надо заставлять каждого пионера носить летний головной убор. Мы несем ответственность за детей перед их родителями и перед партией, – с такой речью выступила Вера перед персоналом пионерского лагеря.

Она очень устала после напряженной бессонной ночи, но надо было срочно пополнить запасы медикаментов для оказания экстренной помощи, а для этого надо сначала добраться до аптеки. Идти пять километров по лесу, потом через всю деревню под палящим солнцем желания не было никакого, и Вера поступила, как диктовало ей сердце, которое вообще-то не всегда надо слушать.

Еще на вечере знакомств она обратила внимание на молодого атлета, принятого на работу в лагерь инструктором по спорту. Вера сидела во главе стола, она ни с кем не знакомилась и скучала в обществе начальства лагеря, старшей пионервожатой, повара и завхоза, а в это время инструктор по спорту развлекал молоденьких вожатых шутками-прибаутками, и это у него хорошо получалось.

Директор лагеря шепнула Вере, что физрука зовут Евгением Викторовичем, что он мастер спорта по тяжелой атлетике и не женат. За праздничным столом ей почему-то захотелось оказаться в центре внимания Евгения Викторовича, но инструктор по спорту проявлял полное безразличие к тем, кто сидел во главе стола.

Может быть, поэтому, больше для личного престижа, чем по необходимости, Вера попросила директора лагеря обязать Евгения Викторовича подвезти ее в аптеку, так как он владел средством транспортного передвижения – черно-красным мотоциклом «Ява-планета-спорт».

Верино сердце отчаянно заурчало в такт мотору двухколесного скакуна, на котором восседал Евгений, а в представлении девушки – витязь из древнерусских былин, и его черный шлем являлся символом его рыцарской доблести. Прошло пять минут, а Вера все разглядывала мотоцикл, боясь даже к нему приблизиться, и никак не могла сообразить, какую ногу и как надо закинуть, чтобы очутиться за спиной у физрука и не опрокинуть ненароком его и его транспортное средство.

Женя ждал, его нетерпение выражалось в недовольном рычании мотора. Боже, как раздражала молодого человека вся эта канитель с высокомерной докторшей, но он терпел, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Приглядевшись, он увидел в зеркале не ту надменную докторшу, которую побаивались вожатые, а невысокую девушку, милую и даже робкую. Ее платье с оборочками совсем не соответствовало ее скверному характеру. Только за гонор и привычку совать нос в каждую дырку он бы ни за что на свете не согласился везти эту особу в аптеку, но с директором лагеря не поспоришь. В какой-то момент Женя неожиданно для себя развеселился, видя, с каким вниманием всеми уважаемая Вера Владимировна осматривала мотор и выхлопную трубу мотоцикла, потом поупражнялась в подскоках, но попыток сеть на кожаное сиденье мотоцикла делать, видимо, и не собиралась.

Через какое-то время и до Веры дошла правда жизни, что все ее усилия оседлать мотоцикл тщетны.

– Евгений Викторович, извините, но я не знаю, каким способом надо садиться на ваш мотоцикл, чтобы его не перевернуть, я не знаю, на что могу опираться, а на что не могу, – робко сказала она тому, кто даже голову не повернул в ее сторону.

Ответ был более чем лаконичный:

–– Если не знаешь, то не садись. Мне пора…

Баба с возу – кобыле легче, – обрадованно подумал Евгений, мотор взревел, и… в этот момент мотоцикл просел, ибо Вера в один прыжок плюхнулась сзади него, а в следующий момент мотоцикл уже мчался по лесной дороге из лагеря.

При такой скорости езды Вера боялась даже повести глазами в сторону, чтобы не свалиться на обочину лесной дороги. Какое-то время она была ни жива ни мертва, вцепившись руками в плечи молодого человека. Всё, она сделал все возможное и даже невозможное, чтобы оказаться в седле мотоцикла, а теперь будь что будет!

– Эй, сзади, отцепись от меня! – крикнул на ходу Евгений Викторович, и эта фраза привела Веру в реальность своего безумия. Кому доверила свою жизнь? Может, этот физрук – проходимец с большой дороги?

– Эй, впереди, за что мне держаться? – с надеждой прокричала Вера в шею Евгения, а тот в ответ пожал плечами. Езда на мотоцикле больше не сулила никакой романтики. Вера неслась по лесной дороге, разбросав в стороны руки, сидя позади настоящего бандита, и прощалась с жизнью. Через какое-то время и Жене самому стало не по себе от такого послушания суматошной докторши. Смягчившись, он показал жестом, что она может держаться за его талию.

– Мамочка, помоги, – прошептала Вера и ухватилась за талию мотоциклиста. Когда они выехали из леса в поселок, Женя скорость сбавил и оглянулся на свою пассажирку. В его взгляде Вера уловила явное одобрение, и тут ее озарило, что у нее родятся от него девочки, у них будут бирюзовые глаза и русые волосы с тем же золотистым отливом, как у их отца.

Как и положено в природе, провидение остается провидением, а жизнь течет дальше. Евгений Викторович не скрывал своей радости, когда Вера отказалась ехать обратно в лагерь на его мотоцикле, сославшись на кое-какие дела в Зеренде.

На обратной дороге в лагерь девушка зашла в больницу. Педиатры пили свой послеобеденный чай в ординаторской и говорили, как всегда, о работе. Вера слушала их беседу вполуха, потому что чувствовала, что что-то особое случилось с ее жизнью, но что конкретно, она не понимала.

– Вера Владимировна, что-то произошло? Вы на себя не похожи, видно, лагерная жизнь вам пошла на пользу, – обратилась к ней Тамара Михайловна, лучший диагност больницы.

– Конечно, жить в сосновом бору, питаться по режиму пионеров и гоняться за нерадивыми вожатыми не вредит здоровью, а его укрепляет. Только вот некоторые сотрудники играют на моих нервах! Наш физрук, например, грубый неотесанный молодой человек, подрывает мой авторитет. Утреннюю зарядку проводит с опозданием, правильной последовательности физических упражнений не придерживается. Я пыталась его научить тому, как надо грамотно проводить зарядку с детьми, учитывая их возрастные особенности, принесла ему наглядное пособие, и знаете, что он сказал в ответ?..

Врачи в ординаторской притихли и ждали продолжения.

– Он вместо благодарности дал мне совет организовать в Зеренде Смольный институт благородных девиц!.. Какая наглость!..

В тот момент, когда Вера прилюдно осуждала Евгения Викторовича, она переставала себя уважать. Ну зачем нужно было рассказывать коллегам то, что лежало у нее на сердце и касалось только ее одной? Но это вышло из нее само по себе, и она ничего не могла с собой поделать: ей очень хотелось поговорить о физруке хотя бы с кем-нибудь.

– Вера Владимировна, этот парень – мастер спорта по тяжелой атлетике и бывший подводник. Я хорошо знаю его семью, а его сестра работает лаборантом в нашей больнице, – поделилась информацией всезнающая Тамара Михайловна, а Неля Никаноровна, заведующая детским отделением, добавила:

– Этот Лебедев – высокомерный грубиян! Я с вами согласна, Вера Владимировна, держитесь от него подальше.

На следующее утро, после завтрака на больничной кухне, Вера шла по территории лагеря, вдыхая терпкий сосновый запах, и ее окликнул голос, принадлежавший тому, кого она как можно скорее хотела забыть.

– Эй, Вера! – громко звал ее по имени Евгений Викторович, а ведь они едва знакомы, поэтому девушка продолжала шагать в направлении медпункта, решив не обращать на наглеца никакого внимания.

В то лето к Вере зачастили потенциальные женихи. Они съезжались в Зеренду на каникулы и, выполняя родительский наказ, бесцеремонно звали ее на свидание, поэтому она придумывала разные причины, чтобы ее отказ никому не причинял вреда. Двухдневный поход с пионерами на Георгиевский пруд был одним из таких поводов отказать очередному претенденту на ее руку и сердце в свидании, хотя основным поводом пойти в поход было ее недоверие вожатым, а второстепенным – ее личное желание погулять по летнему лесу.

Поход включал в себя пешие прогулки, восхождение на гору и две ночевки в палатках под открытым небом. Кроме Веры, детей сопровождали лагерный физрук, Евгений Лебедев, как инструктор по спорту, и плаврук.

Прекрасным солнечным утром два отряда пионеров вышли из лагеря в путь. Ночевать пионерам предстояло у подножья Зерендинской горы, рядом с Георгиевским родником. Пряный запах разогретых солнцем сосен смешивался с медовым ароматом лесных цветов. В воздухе порхали разноцветные бабочки, трещали на все лады кузнечики, и веселое щебетание птиц поздравляло обитателей леса с началом нового дня. Лесная тропинка уводила туристов всё дальше в лес, в царство деревьев, цветов и насекомых.

Вера шла по тропинке последней, чтобы помогать отстающим пионерам. Вожатые вместе с более сильными детьми вырвались далеко вперед, а физически слабые девочки и мальчики такого скоростного темпа не выдерживали и быстро уставали. Вера брала на свои плечи их ношу, и довольные ребята налегке убегали вперед.

К обеду солнце стало пригревать, и после долгих сомнений в правомочности ее желания позагорать девушка стянула с себя кофточку, оставаясь в вылинявшем дачном купальнике, затянутом на спине узлом. Вера улыбалась высоким соснам, разноцветью луговых цветов, и даже мухомор под красной шляпкой с белыми крапинками казался ей сказочным персонажем той сказки, в которую она случайно забрела.

– Угощайся земляникой, Вера.

Неожиданное появление Евгения Викторовича было совсем некстати, но красные спелые ягодки на тоненьких нежных стебельках дополняли картину Вериного счастья и были неописуемо хороши.

– Евгений Викторович, где вы нашли такое чудо? – спросила она, любуясь земляничками.

– Там, где оно растет, а ты не смотри под ноги, а пробуй ягоду на вкус, потому что там, где ступаешь ты, уже ничего не растет. У тебя шаг тяжелый.

Вера знала все про свой шаг, она это знала еще с детства, поэтому не обиделась и пошла дальше по тропинке, а Женя, как завороженный, рассматривал ее спину. Блекло-голубой купальник, завязанный морским узлом на спине, делал плечи девушки трогательно нежными и какими-то беззащитными. Это было как наваждение, с которым не надо считаться настоящему мужчине.

Спелые ягодки земляники таяли во рту, и впервые Вера с благодарностью посмотрела на Евгения Викторовича. Теперь он не казался ей зубоскалом или надменным мастером спорта. Теперь он стал ее другом, с которым хотелось идти рядом.

– Спасибо за ягоды, Евгений Викторович! Но… хочу вам напомнить, что меня зовут Вера Владимировна, и прошу вас впредь называть меня только по имени и отчеству. Это имя мне дали родители, и оно мне нравится.

Евгений с серьезным любопытством посмотрел на докторшу и не дал ей почувствовать себя взрослее, чем он.

– Извините, я даже не предполагал, что вам не нравится, когда вас зовут по имени Вера, а как насчет… Верки? Веркой… вас можно называть?

Вера беззаботно рассмеялась.

– Можно, но смотря кому и где.

Случилось! Теперь два сердца стучали в такт той робкой влюбленности, которую может задуть даже самый легкий вздох.

– С именем мы выяснили, остается выяснить размеры вашего высочества. Будете ли вы и в этом так же честны? Вера Владимировна, которая просто Вера, какой вы имеете вес?.. а рост?..

Девушка отвечала на вопросы просто и с улыбкой, ей нравилось быть самой собой. Этот разговор не походил ни на легкий флирт, ни на заигрывание, в этом разговоре ощущалось что-то очень важное для них обоих, но пока – ничего конкретного.

Пионеры, то один, то другой, по-прежнему отставали от отряда, и Вера по-прежнему брала у ребят их рюкзаки, угощая их земляникой, которую находил для нее Женя. Потом детские рюкзаки и пакеты переходили в сильные руки мастера спорта по тяжелой атлетике, и вскоре он сам стал походить на новогоднюю елку, собравшуюся в туристический поход.

На ночевку отряд расположился у лесного ручья, который в народе звался Георгиевским прудом. Разбили палатки, организовали ужин на костре. Вера проверила палатки на надежность и заставила каждого пионера одеться перед сном потеплее, и для нее настало время отдыха, но трудно было уснуть на земле с впивающимися в тело камешками и шишками. Лежа в спальном пешке, слушая шум ночной жизни, она думала о событиях этого дня и том, кто дарил ей земляничный букетик, а сейчас спал в самом углу палатки.

Следующее утро началось с упоительной радости, переливающейся в лучах восходящего солнца. Солнечный свет, голубизна неба, свежесть воздуха, напоенного запахом соснового леса, соединяли в своей первозданности прошлое и будущее в одно прекрасное настоящее, и во всем чувствовалось таинство единения человека с чарующей и благоуханной природой. Мир, омытый живительной росой, словно бы сообщал всем живым душам, что настало время счастья.

В этот час Вере казалось, что не было на свете болезней и убийств, насилия и ненависти, и никакое зло не в силах нарушить этот пахучий покой лесной поляны, где пению птиц вторило жужжание пчелы, где квакали, не попадая в лад, довольные лягушки, и сосны слагали небу свои лесные сонеты, в которых звучал голос самой вечности. Настроение Веры было под стать этой идиллии летнего утра, и она млела от чувства гармонии с собой и со всем миром. Потом проснулись дети, и их беззаботный смех дополнял картину счастливого летнего дня пионерских каникул.

Спустя час солнце принялось выжаривать землю, как блин на сковородке, и дети в белых панамках на голове отправились в поход. Им предстояло восхождение на гору, а для Веры наступал час отдыха от забот. В тени высоких деревьев под перекаты журчащего ручья так хорошо мечталось о будущем, которое виделось ей в солнечных лучах, пронизывающих кроны деревьев. Когда усталые пионеры возвратились в лагерь, их ждал праздничный обед, после которого был объявлен по отрядам послеобеденный отдых.

К пригорку, где сидели рядком врач Вера Владимировна, плаврук Сергей и инструктор по спорту Евгений и за разговорами наблюдали за перемещениями дежурных по лагерю пионеров, подошли две девочки из старшего отряда.

– Евгений Викторович, мы случайно нашли недалеко от лагеря пруд. Можно нам искупаться? Пожалуйста, – робко начала разговор Марина, самая рослая девочка в лагере, а ее белокурая подружка при этом застенчиво улыбнулась. Марина привыкла общаться с взрослыми, так как являлась пионерским лидером.

Вере было обидно, что девочки обратилась не к ней, а к лагерному физруку, и, по ее мнению, он пользовался у пионеров большим авторитетом, чем того заслуживал.

– Ни в коем случае! Купаться в незнакомых прудах запрещено инструкцией, – незамедлительно ответила Вера и за поддержкой обернулась к Евгению Викторовичу, у которого и на этот счет было особое мнение.

– Вера Владимировна, в том-то и дело, что другие пионеры тоже могут найти этот пруд и начать купаться там без нашего разрешения, а это по-настоящему опасно, – серьезно заметил Женя, посмотрев в глаза Вере, которой померещилась в его взгляде морская волна, окатившая ее чувственным жаром.

На экстренном совете «старейшин» пионерского лагеря было решено организованно искупать детей по отрядам.

Пруд походил на водоем размером с большую лужу, дно которого быстро уходило из-под ног, оно было болотистым и липким, а вода имела ржавый цвет. Первыми в нем искупались сама Вера, физрук, плаврук и его помощник. Плаврук со своим помощником наметили территорию безопасного купания. Стоя по пояс в воде, вожатые отрядов внимательно следили за купанием довольных походной жизнью ребят, а с берега за ними наблюдали инструктор по спорту, плаврук и врач.

Постепенно берег пруда опустел. Искупавшиеся пионеры уходили в лагерь, кто играть в мяч, кто просто посидеть у костра, который поддерживался круглосуточно, а с ними покинули свой пост плаврук и инструктор по спорту.

Вера осталась на пригорке одна. Она наблюдала за двумя девочками – Мариной и ее белокурой подружкой, еще резвящимися в водоеме. Они первыми нашли этот пруд и получили несколько минут добавочного времени для купания.

Следя за купающимися подружками, Вера сгорала от нетерпения поскорее вернуться в лагерь и оказаться рядом с Евгением Викторовичем, которого она уже мысленно звала Женей, как вдруг перестала верить своим глазам: белокурая девочка, которая всегда бегала хвостиком за сильной и рослой Мариной, стала медленно скрываться в темных водах пруда. Шок от происходящего, как короткое замыкание в сети, разрядом прошелся по жилам Веры.

«Этого не может быть!» – кричал ее разум, а девчушка тонула на ее глазах, уходя с головой в темно-коричневую глубь пруда.

Возле воды играл мальчик из младшего отряда.

– Ванюшка, зови всех на помощь! – крикнула ему Вера, а сама бросилась в пруд, но вода противилась каждому ее шагу. Сердце сжалось в комок от предчувствия непоправимой беды, ибо, как бы она ни спешила, все равно ей не успеть выхватить из воды тонувшего ребенка.

В этот момент Марина заметила доктора, которая ринулась в воду с выражением страха на лице, она оглянулась и, не увидев рядом с собой подружку, тут же нырнула в глубину.

Теперь уже две девочки исчезли в ржавых водах пруда. От ужаса у Веры свело ноги, но она с еще большим упорством продвигалась вперед, туда, где скрылись под водой пионерки. О счастье… из коричневой воды показалось сначала голова девочки с прилипшими на лицо белокурыми волосами, затем ее туловище, а еще через мгновение рядом с ней всплыла и Марина.

Марина резко толкнула подругу в направлении Веры и вновь скрылась под водой. Вера уже бросилась вплавь, но ей не хватило каких-то нескольких сантиметров, чтобы ухватить утопающую за плечо. Она уже приготовилась нырнуть, как в этот момент показалась над водой Марина, и она ее опередила.

Казалось, прошла вечность, и вот опять на поверхность пруда всплыло бездыханное тело белокурой девочки. Вера сумела подхватить ее под мышки и изо всех сил потащила утопленницу к берегу. Вода противилась каждому ее шагу, как живой зверь, не отпускающий свою добычу, за ней из воды выходила Марина с опущенными вдоль туловища руками.

Наконец-то, долгожданный берег! Вера на автопилоте исполняла инструкции из учебника по спасению утопающих. Марина сидела рядом, и было похоже, что она молилась. Когда примчались перепуганные физрук, плаврук и его помощник, пострадавшая окончательно пришла в себя и теперь не понимала, что происходило вокруг нее. Увидев рядом Марину, она протянула к ней руки и проговорила: «Марина, ты плачешь? Что-то случилось?»

Тут раздался горн, зовущий пионеров на ужин.

Случившееся на озере Вера расценила как предвестие беды, как расплату за то, что она позволила себе быть слишком счастливой в последние два дня. Чтобы, чего доброго, еще чего не вышло, девушка собралась и победила в себе восторженность, войдя в привычную роль серьезного человек и опытного врача, несущего ответственность за все и вся.

Наступил вечер. Пионеры спали в палатках, а вожатые по очереди дежурили у костра. Вере не спалось. Она сидела на бревне у костра и долго смотрела на дикие пляски пламени. Упрямые россыпи искр взлетали ввысь, заранее зная, что добраться до звезд у них не хватит сил, но они наперегонки все летели и летели в направлении звезд.

– Да, как Бог нас уберег от несчастья на пруде, – нарушил тишину один из вожатых, а другие в поддержку, вздыхая, согласно покачали головами.

– Наша халатность могла закончиться ужасной трагедией! – проговорила Вера тоном диктора по радио во время чрезвычайных происшествий. Молчание пионервожатых, сидящих у костра, должно было означать согласие.

Хотя у Жени было другое мнение по этому вопросу, но он молча подбросил сухих веток в костер и отправился в палатку за курточкой – к ночи похолодало. У костра кто-то робко запел туристические песни.

А Вере в тот вечер не пелось, и она решила прогуляться вокруг лагеря. Ночной лес не внушал ей опасения, после пережитого ужаса на берегу пруда разве могло что-либо ее испугать? Чтобы убедиться в своем бесстрашии, девушка смело зашла в лес, тут и началось что-то страшное – лес ожил… Под тем деревом лежало что-то безобразное и шевелилось, кто-то шуршал в кустах… Между ветками в лунном свете показалось что-то большое, лохматое и черное, а главное, что живое.

– Ой, что это?.. Кто-то коснулся меня, зачем?.. Нет, это мне кажется, но почему стало так тихо?.. Это не иначе как за мной следят, но кто?.. Лешие? Волки бы рычали, а тут только я одна и говорю… Стоп, почему мне не страшны волки, а страшны какие-то лешие? Что происходит? Откуда в этом лесу, с утра таком миролюбивом, столько вражды именно ко мне? А если это вовсе не ветки дерева – это костлявые щупальца лихоимцев! Меня окружают?! Мамочка родная, как мне страшно. Надо бежать, бежать, пока не поздно.

Вера развернулась и стремглав понеслась к костру, как трусливый заяц. Только когда заслышался спокойный говор вожатых, она перешла на шаг.

– Где это вы прогуливались, Вера Владимировна?

Обернувшись, девушка увидела в нескольких шагах от себя Евгения. Теперь она видела в нем своего рыцаря, того, кто спасет ее от ночных страхов, но признаться в этом она не могла из-за своего гонора.

– Вы только по ночам так вежливы, Евгений Викторович?

– Увы, я только любопытен… Я просто хотел бы с тобой поговорить наедине.

Вера затаила дыхание.

– Вы, Вера, поступили у костра как судья над теми, кому и так нехорошо. Это, видимо, ваша привычка – винить людей?.. То, что случилось у пруда, не предугадаешь… Или вам кажется, что только вы та единственная персона, кто может кого-то спасать, а кого-то винить? Для вас другие – это олухи царя небесного? Я вот что вам скажу: это жестоко, Вера Владимировна, обвинять людей в том, что уже не исправишь! Или вам доставляет удовольствие травить виной всех подряд за то, что, слава Богу, не произошло?

– Евгений Викторович, вы сами не выполнили своей обязанности следить за детьми во время купания. Это ли не халатность? Как бы мы смотрели в глаза родителям, если бы случилось непоправимое?

– Если бы да кабы… Только ты, Вера Владимировна, или как там тебя называть, имеешь доброе сердце и чистую совесть? Может быть, вашей совестливой душе не хватает сострадания? Ты уверена, что другим нет дела до того, что случилось с Мариной и ее подругой?

– Я вот что скажу вам, Евгений Викторович. Каждый должен нести ответственность за свою работу!

– Вот вы и несите эту ответственность на себе, только не надорвитесь! А я-то, дурак, подумал, что ты человек. Простите, подвиньтесь, обознался! Ты совсем не та, за кого себя выдаешь. Той девушки, которая может разделить одну земляничку на весь отряд, просто не существует!

– Вам, Евгений Викторович, должно быть стыдно! Вы…

Но, увы, рядом с Верой уже никого не было. Она стояла одна и тупо глядела на мерцающий неподалеку костер. Долго бродила девушка вокруг костра, а потом сидела на бревне, следя за костром, за полетом искр. Сосны шумели над головой, ручей звенел монотонными перекатами, и в вышине светили бездушные звезды, а Вера вспоминала всю свою жизнь, год за годом, и наконец поняла, что очерствела сердцем настолько, что уже не чувствует боли других людей.

Среди ночи она разбудила Женю. Сонный Женя неохотно вылез из палатки, кутаясь в курточку от предутренней сырости и кляня себя за знакомство с этой чокнутой врачихой. Хоть она и выглядела милой, но характер имела тяжелый, как у боцмана списанной подводной лодки. Слушать ее бредовый лепет он не собирался, но грусть, которая звучала в ее голосе, и почерневшие глаза, блестевшие слезинками, не дали ему уйти обратно в палатку и оставить ее одну.

Ночь, костер и уединенность сделали свое дело. На Веру нашла сентиментальная говорливость, и она честно призналась Жене, что любить не умеет, что очень боится нырять, что устала ждать подвоха при каждой попытке быть счастливой, устала мечтать о том, что не сбывается… что если родители не защищают своих детей, то дети теряют точку опоры в жизни.

Затухающий костер не согревал от вечерней прохлады, Женя набросил свою курточку на плечи дрожащей от холода докторши и, сам не понимая почему, слушал бессвязный лепет той, которую пытался не допустить в свое сердце. С неуклюжестью непривычного жеста он обнял Веру, потом развернул ее к себе лицом и бережно поцеловал в губы.

Вера замолкла, как вести себя дальше, она не знала. Поэтому, закрыв глаза, она отдалась желанию целовать мужские губы под колючими усами, пахнувшие табаком. Объятья обладателя этих вкусных губ становились ее защитой и крепостью. Подул ветер, с рассветом лес закутался в туман, тихонько догорал костер. Настала пора расходиться, и к палаткам они шли в обнимку.

– Вера, не у тебя одной проблемы с родителями.

Девушка понимала, что сейчас Женя открывает ей свое сердце, и приготовилась его слушать.

– Свою мать я не уважаю, потому что она слишком добра ко мне, а отца ненавижу, потому что он злой человек. Раньше он много пил и гонял нас с мамой по всей деревне, но кто на свете может быть роднее, чем они? Когда я три дня валялся в коме с менингитом, отец не отходил от моей постели, пока я не пошел на поправку, а потом снова стал ругаться и пить. Когда допился до язвы, стал деревенским трезвенником. Все в жизни так изменчиво…

Вера молчала. Как-то незаметно они перешли на «ты», и это ее пугало… А вдруг она опять обозналась?

Утром Женя вновь стал Евгением Викторовичем, а Вера опять принялась учить пионеров и вожатых следовать предписанным инструкциям. Днем у каждого из них были свои дела, а к вечеру, по прибытии в пионерский лагерь, они оба хотели встретиться вновь. После отбоя Женя постучал в окно ее комнатки, где спала Вера.

– Вера, пойдем погуляем по берегу?

В это первое свидание они сидели на песке, который хранил солнечное тепло. В этот раз Вера говорила мало, больше молчала, она знала наверняка, что мама не одобрит ее выбор, и сознательно отказалась следовать образу Джейн Эйр, решив довериться зову своего сердца.

Сначала Женя назвал ее уткой, потому что он видел, как Вера каждый вечер плескалась в озере, а потом протянул ей загадочный конверт. Зардевшись, Вера открыла конверт и сразу поняла, что это не любовные стихи.

Это был письменный привет от того очередного жениха, на свидание к которому Вера не пришла. Прочитав письмо, она закопала его в озерный песок. Оказалось, что они могли говорить часами, отстаивая каждый свое особое мнение, и могли часами молчать, слушая шум волн, бьющих в берег. Иногда Женя задавал такой вопрос, что Вера терялась, думая, что на него нет ответа во всем мире. Порой он высказывал забавные суждения о собственной жизни или о судьбах народов мира. Женя стал ее кумиром, когда признался, что читает классику, но только книги своих любимых писателей, таких как Антон Чехов и Джек Лондон. Дело в том, что девушка читала все подряд. Каждая новая книга, как и судьба каждого книжного персонажа, была для нее откровением.

На следующий день Вера призналась в любви, но не Жене лично.

Дело в том, что к ней пришел в гости жених, письмо которого было захоронено на берегу озера, он оказался студентом факультета иностранных языков и пытался произвести на нее хорошее впечатление, проводив из лагеря до больницы, но она не стала водить его за нос и призналась, что вчера полюбила другого.

– Как это – другого?.. За один вечер?..

– Да, за один вечер, – подтвердила Вера, и на душе у нее запели соловьи.

Настала последняя неделя Вериной лагерной командировки. Глубокой ночью Женя и Вера мчались по трассе, им освещал дорогу золоторогий месяц, ветер торжественно гудел в ушах. Доверчиво прильнув к спине любимого, крепко держа его за талию, девушка не замечала ни крутых виражей, ни бешеной скорости мотоцикла, она наслаждалась знанием, что нашла своего суженого и что будет ему верна до смерти.

Женя не узнавал сам себя. Его ошеломляла доверчивость Веры, сидевшей сзади. Ее не пугала скорость, с которой они мчались по трассе, словно играть с жизнью для нее было привычным делом. Потом он оставил девушку стоять на поляне, чтобы показывать ей свои трюки на мотоцикле, которые не делаются даже в цирке. Больше всего на свете ему хотелось увидеть в Вериных глазах восхищение им, простым деревенским парнем, и это тоже казалось Жене странным и не вполне объяснимым желанием.

С рассветом влюбленная пара вернулась в лагерь. После прощального поцелуя Вера увела парня в свою врачебную комнату. Не включая света, она уложила его на кровать, разделась сама и легла с ним рядом под тоненькое покрывало. Они так долго лежали, словно не понимали, что это происходит в реальности. Женя осторожно положил руку на девичью грудь, а Вера нежилась в ожидании дальнейшей ласки, чтобы навсегда потерять в объятьях любимого свою девичью честь. В ту ночь она стала женщиной, а Женя – еще не мужем, но ее мужчиной.

Следующим днем Вера княгиней выступала по территории лагеря, поступью настоящей женщины! Разве можно было такое счастье скрывать?!

Так как всему есть свой час, по окончании лагерного сезона Женя привел Веру в дом своих родителей.

– Сынок, ты же говорил, что до твоей свадьбы – как до Китайской стены! – сетовала его мама, Любовь Андреевна, не отрываясь от сковородки с блинами.

– Мама, о какой свадьбе ты говоришь? – удивился Женя, расхаживая по горнице. Этот разговор насторожил Веру, так как она знала, что без свадьбы женщинами не становятся и детей не рожают. Тут с календарем в руках вышел Женин отец.

– Значит, так, дети мои, шестнадцатого июля у меня день рождения. Теперь, Женя, ты со своей девушкой определись: или мы готовимся к моему шестидесятилетию, или празднуем вашу свадьбу.

Женя замахал было руками, дескать, к чему торопиться, пусть все идет, как идет, но Вера попросила календарь и по календарю сама определила судьбу их отношений, наметив свадьбу на восьмое августа.

– О, так дело не пойдет. Именно в это время я должен быть в Петропавловске. У меня вступительные экзамены в педагогический институт!

Вера посмотрела на Женю с любовью, но сказала честно, что думала:

– За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь.

Свадьбу назначили на шестнадцатое августа. Бабе Кате Верин жених не понравился с первого взгляда.

– Разве ты не видишь, внученька моя, что этот парень ленив, груб и пьяница?

– Я вижу, баба Катя, только то, что он честный и добрый человек, а пьет потому, что ему очень сложно найти свое место в обществе. Если он стал мастером спорта, значит, сила воли у него есть. Только раньше у него не было меня, а теперь я у него есть, и я поддержу его и стану ему верной женой… Баба Катя, ведь он только с виду кажется таким грубым невоспитанным человеком, а сердце у него нежное и доброе. Это-то и меня удивляет, и он любит меня такую, какая я есть.

– Значит, так, прынцесса, если я еще раз увижу твоего ухажера на моем пороге, то встречу его с дубиной в руках, – пообещала баба Катя, но Вера никого не слушала, пусть даже весь мир бы ополчился против ее брака с Женей, но она будет верна только ему, своему первому мужчине, Лебедеву Евгению Викторовичу. Когда Вера вышла на работу, встречаться они стали реже, она каждый вечер ждала стука в окно, но в ее окошко чаще стучал шофер скорой помощи, чем ее любимый.

Однажды в приемный покой поступил девятимесячный ребенок с симптомами запущенного обезвоживания. Сделав необходимые назначения, Вера отправилась в интенсивную палату инфекционного отделения, занимавшего отдельное здание, больше напоминавшее деревянный барак заключенных, чем больничное учреждение.

Ребенок нуждался в капельницах, и она намеревалась проследить за выполнением назначенного ею лечения, хотя это должен был делать уже дежурный врач. Опытная пожилая медсестра настроила капельницу и клятвенно пообещала сделать всё согласно листу назначений, и Вера решила быстрее вернуться домой, надеясь, что ее жених постучит в ее окошко.

В ту ночь Женя на свидание не пришел, а ребенок в инфекционном отделении умер. Пожилая медсестра оправдалась тем, что иголка вышла из вены, а она не смогла попасть в вену повторно, и дежурного врача не вызвала, так как ребенку полегчало, но к рассвету малыш умер.

Это был отрезвляющий шок для Веры, она личное поставила выше профессионального долга и в ту ночь дала себе обет соблюдать клятву Гиппократа, которую она давала, получая диплом врача.

Потом проходили дни за днями, и предсвадебное настроение девушки сменилось будничным, словно речь шла не о замужестве, тем более что Женя часто приходил выпившим, но все равно желанным.

Новость о замужестве дочери Римма отказалась принимать. Вере и ее жениху был объявлен по телефону ультиматум, по которому Евгению следовало приехать в Караганду и попросить у родителей руки невесты, а иначе ни о какой свадьбе не будет и речи.

Вера знала заранее, что ультиматум есть ультиматум и его надо выполнять. На выходные молодые приехали в Караганду, но познакомившись с женихом Римма сразу поняла, что Женя был не парой для Веры. Она так и сказала молодому человеку, который имел дерзновение породниться с уважаемой семьей Шевченко, что такие дела с бухты-барахты не делаются.

– Евгений, не губи жизнь моей дочери. У тебя нет ни профессии, ни работы, есть привычка выпивать – это непреодолимое зло. Пусть Вера пострадает немного, но это будет ей только на пользу. Если в тебе есть хоть капля любви к моей дочери, то откажись от нее. Ты не готов стать ей мужем, ее защитником и отцом ее детей, наших внуков.

Римма не догадывалась, что именно эти слова еще больше укрепили Евгения в желании жениться на ее дочери.

Разговор с дочерью состоялся позже и тоже без свидетелей.

– Вера, ты сама знаешь, что твоему жениху грозит алкоголизм. По статистике, многие спортсмены, оставляя спорт, не могут устроиться в жизни и спиваются. Подумай о своих будущих детях. Будет ли Женя для них хорошим отцом?.. Ты получила наше благословение, свадебное платье лежит в чемодане, но у тебя еще есть время сделать правильный выбор, а я все слезы выплакала за твою судьбу с Евгением, и больше плакать мне нечем.

Молодые возвращались в Зеренду, они сидели на заднем сиденье междугороднего автобуса, который отправился из Караганды в Кокчетав поздним вечером. Усыпляюще гудел мотор, большинство пассажиров видели дорожный сон, дремала и Вера, положив голову на плечо будущего мужа. Вдруг Женя вскочил как ошпаренный, своим ревом разбудив всех пассажиров.

– Ты что, дурень, делаешь?!

Вера тут же устыдилась за его некультурное поведение, но тут раздался протяжный гудок локомотива, который мчался на автобус, застрявший между железнодорожными путями под Осакаровкой. Локомотив приближался с бешеной скоростью, и страх поразил всех сидящих в салоне междугороднего автобуса.

– Все назад! – закричал водитель, пытающийся безуспешно завести заглохший мотор автобуса. Пассажиры, все как один, вскочили с кресел и бросились бежать назад, и в автобусном проходе началась давка. Вера и Женя и так сидели на задних сиденьях, и бежать им было некуда. Яркий свет бил в окна и слепил глаза, надрывно гудел паровозный гудок. Огромный локомотив мчался на пассажирский автобус с той смертельной скоростью, которая никому не сулила пощады. Обнявши друг друга, жених и невеста готовились к быстрой смерти. Не мигая, смотрела Вера в глаза надвигающейся смерти, и в ярком свете прожекторов замелькали знакомые эпизоды ее прожитой жизни, где она так и не стала счастливой. Как это было несправедливо – умереть на пороге исполнения заветной мечты.

Удар. Автобус, как детский резиновый мячик, подпрыгнул в воздухе. Опять удар, и автобус перевернулся и повис в воздухе. Всё затихло. Вероятно, это и была смерть.

Постепенно до сознания Веры стали доходить чьи-то крики о помощи, она открыла глаза, ее по-прежнему крепко обнимал Женя.

– Доктор! Есть ли здесь доктор? – прокричал кто-то в панике.

Вера хотела промолчать, ведь что она могла сделать в этой ситуации как педиатр?

– Доктор здесь! – громко откликнулся Женя. Понимая, что от ответственности уже не отвертеться, Вера стала лихорадочно вспоминать лекции по военной медицине.

– Бабушка, бабушка! Там впереди моя бабушка, – как заведенный причитал молодой солдат. – Люди, помогите моей бабушке.

– Прекрати кричать, – строго произнесла Вера. – Это бесполезно. Если хочешь помочь бабушке, надо освободить проход, не по телам же идти к твоей бабушке. Женя, помоги людям вернуться на свои места.

Солдатик и Женя принялись освобождать центральный проход, поднимая людей и рассаживая пассажиров на свои места. Это было нелегко, ведь автобус сильно кренило набок. Когда все расселись по своим местам, за исключением тех, кто вывалился из окна, солдат нашел живой свою бабушку, правда, со множественными переломами ребер.

Выйдя из автобуса, Вера чуть было не покатилась вниз. Автобус задержал от падения в кювет дорожный столбик.

Пассажиров по одному вывели из автобуса, а тяжело травмированных выносили на руках. К месту аварии приехала скорая помощь, но в ней не оказалось носилок и не было перевязочного материала. Еще через полчаса прикатил грузовик с матрасами, расстеленными по дну кузова, на них осторожно положили тяжелораненых, и с трудом верилось, что их довезут до больницы живыми, а через час место столкновения автобуса с поездом было окружено служебными машинами. Прибыла и специализированная машина «скорой помощи» из города, когда большинство жертв столкновения автобуса уже разъехалось с места аварии попутным транспортом.

Проходили часы, а оставшиеся пассажиры сидели в тесной будке стрелочника в ожидании другого автобуса. Женя не позволял окружающим унывать, он с энтузиазмом подбадривал людей, и Вера им гордилась.

В компании спасенных никто не говорил о том, почему смерть обошла их стороной, потому что все хотели только одного – возращения к нормальной будничной жизни.

Вера работала и все дни проводила в больнице, родственники Жени готовились к свадьбе, но чем ближе была дата регистрации брака, тем жених и невеста все больше сомневались в своем желании регистрировать этот брак.

«Если я брошу Женю, то он сопьется, и я буду виновата?.. Ведь он хоть и потомственный алкоголик, но он умный, сильный и добрый человек. Мне нужна только его любовь. Вместе мы справимся, как-никак, он мастер спорта!.. Вера, не глупи! Беги от него», – умолял веру ее разум, мешая сердцу любить.

Такие противоречивые мысли лишали невесту покоя, и в самый последний вечер перед свадьбой она сбежала.

Когда Римма и Володя приехали на частном автобусе к бабе Кате, то в комнате дочери их ждала лишь Сауле, которая приехала из Петропавловска, чтобы быть подругой невесты.

– Я так и знала, что моя дочь сбежит! Не может она собственными руками разрушить свою жизнь. Володя, надо дать отбой со свадьбой, а убытки семье Лебедевых мы возместим.

Сначала Женя не мог поверить в то, что его невеста пропала. Он как раз примерял свадебный костюм, когда из Зеренды позвонила сестра и сообщила, что Веру нигде не сыскать. Новый коричневый костюм был ему тесен, в нем он был похож на бурого медведя в жилетке, которого готовят выйти на арену цирка.

С утра, до звонка сестры, сообщившей о побеге Веры, Жене хотелось свободы, хотелось уехать в Петропавловск к Людочке, которая ждала его из армии целых три года, а он женится на другой. С утра он ругал себя за то, что раскис перед девственностью Веры, от которой так хотел сейчас отвязаться, чтобы снять этот дурацкий костюм, сесть на красавицу «Яву» и укатить куда глаза глядят!

И тут – на тебе! Вера сама сбежала от него. Удача или… потеря? Женя видел, как обрадовалась новости его мамаша, которая явно недолюбливала заносчивую невесту, фифу городскую. Какое-то время он стоял перед зеркалом и внимательно рассматривал себя в зеркале.

– Кто ты такой? Свободу захотел? От кого свободу? Людочку вспомнил, а забыл, как ты сам от нее сбежал, чтобы не приставала.

Тот, кого Женя видел в зеркале, был честен с ним. Зачем ему нужна свобода, если невеста его бросила, а без Веры, своенравной и милой, надменной и заботливой, без ее радостного смеха, без ее взгляда, проникающего в его душу, без ее трогательных поцелуев и растерянности в постели он сам – случайный на земле человек?

На глазах удивленной мамаши Женя стянул с себя костюм и ринулся в гараж, а еще через минуту-другую уже мчался в Зеренду. Он искал свою невесту, как ищут в стогу сена иголку, в которой заключалась его собственная жизнь, и нашел.

Вера сидела в здании автостанции, она сидела, как первоклашка, с выпрямленной спиной, и из ее карих глаз капали слезы, покусанные губы вспухли.

– Почему ты уезжаешь?! – тихо спросил Женя, сев с ней рядом.

– Я не уезжаю, я только что приехала.

Вера со вчерашнего вечера гостила у Ибрагимовых, которые мечтали видеть ее в своих невестках, но быть их невесткой означало жениться на их сыне, который никогда не подарит ей букетик земляники.

– Тогда почему ты приехала?

– Мне стало жалко твоих родителей, которые столько сделали для нашей свадьбы, а я им не помогала… Они поставили палатку, купили свиней, пригласили оркестр…

– Ты любишь меня? – перебил ее Женя.

– Я не могу тебе ответить, потому что не знаю, любишь ли ты меня.

– Я сам не знаю почему, но я люблю тебя, Верка.

– Я тебя тоже люблю, но я не Верка и никогда Веркой не буду.

– Верочка, ты согласна выйти за меня замуж?

Женя встал на колени перед сидящей на скамейке девушкой и обнял ее за коленки.

– Да! – ответила Вера, и слезы счастья залили ее лицо.

Жених возвратил свою невесту ее родителям, и началась свадебная кутерьма. На свадьбе было много гостей, званых и незваных, они поздравляли молодых, дарили подарки. Потом началось гулянье с песнями, танцами и частушками. Счастливые оркестранты в перерывах между игрой пили водку, какие-то чужие женщины носили закуски, и Вере показалось, что гости и хозяева забыли, зачем они сюда явились, каждый из них веселился как мог, каждый, кроме самой невесты. Вере становилось одиноко, она чинно сидела за столом молодоженов, а ее муж сидел в кругу своих друзей.

Чтобы не пасть духом, Вера оставила гостей и вышла за ограду. Черное небо хмурилось, предвещая грозу, а у самого горизонта молнии черкали на небе огненные иероглифы.

«Зарницы должны быть хорошей приметой, но почему мне так грустно?» – думала Вера, ставшая Лебедевой, но отвечать на этот вопрос не стала, потому что ее душою овладела обреченность, которая приходит к человеку, когда его мечты себя не оправдывают и становятся правдой жизни.

– Но я мечтала не так, как это случилось. А что если я обманулась?.. Теперь поздно, мечтать обратно мне не дано, поэтому не хнычь, невеста, ты теперь жена.

Из свадебной палатки одиноко звучала гармоника, и Вера отправилась на ее зов.

***

А в это время на другом конце земли тот, кому она была предназначена по тайне ее рождений на земле, к кому так тянулось ее сердце еще с детских лет, ехал на прием к доктору. Этот доктор был знаменит на все королевство и находился на заслуженном отдыхе. Теперь пациентов он принимал у себя дома и только в исключительных случаях. И таким исключительным случаем был Де Гроте, который готовился встретить свой смертный час, не дожидаясь, когда поймет, зачем он вообще родился на свет.

Целый год мужчина настойчиво боролся с болезнью, ставшей родовым проклятием мужчин его фамилии, но, видимо, следовать на кладбище за дедом и отцом было ему предназначено судьбой.

Ронни ходил по врачам, исправно пил антибиотики и всякую другую гадость, но боли в паху становились все мучительнее, а он старался, на зло судьбе, еще усерднее заниматься спортом, но сколько бы ни тренировался, его спортивные результаты становились все хуже и хуже.

Как-то раз его товарищ по подводному спорту заметил, что Де Гроте потерял былую спортивную форму.

– Что случилось, друг? Ты тренируешься три раза в неделю, а результаты не становятся лучше. Наверное, вы переутомились на подработках?

– Скорее всего, я переутомился от бессилия что-то изменить в моей жизни, а подводный спорт дарит мне надежду, потому что я ныряю, а потом выплываю, значит, живу. А если честно, то мало мне было того, что жена – пройдоха, из долгов не вылезаю, так теперь боли в паху замучили, хоть криком кричи. Врачи знают, что лечение бесполезно, но деньги терять не хотят и вместо правды травят меня антибиотиками. Сначала деда похоронил от заболевания простаты, потом отца… Жил как жилось, пора и мне честь знать!

С таким махровым пессимизмом товарищ Де Гроте был не согласен.

– Мой друг, не нам с тобой решать, когда пора жить, а когда пора умирать. К счастью, это решает только Бог. Знаешь что, я за тебя, Ронни, словечко замолвлю моему дяде, профессору. Он хоть и на пенсии, но иногда пациентов принимает… Ты забыл, когда нас с женой и детьми хозяин квартиры на улицу выгнал, кто нам дал кров?.. Не помнишь? Это был ты, теперь мой черед прийти на помощь.

Профессор-уролог, которому порядком надоел заслуженный отдых, принял Де Гроте радушно и внимательно выслушал мужчину, потом с пристрастием осмотрел.

– Вы хотите продолжать жить или умирать в муках? – спросил доктор.

– Доктор, не надо крутить вокруг да около. Вряд ли я добровольно бы выбрал такую жизнь, какую и врагу не пожелаешь. Я буду очень вам признателен, доктор, за правдивый диагноз, каким бы он ни был.

– Молодой человек, разрешите полюбопытствовать, когда вы жили активной половой жизнью в последний раз?

– Спросите что-нибудь легче. Я уже не помню, сколько лет я не спал с женщиной, думаю… лет… 15.

– Тогда позовите ко мне вашу жену, и я ей объясню значение активного секса для вашей жизни. Понимаете…

Тут Ронни передернуло, и он перебил доктора:

– Лучше смерть, и поскорее, чем лечь с этой ведьмой в одну постель.

– Тогда у вас в наличии есть только два варианта: умирать от рака простаты или найти себе подружку.

– Я подумаю, доктор. Когда мне приходить за результатом полного обследования?.. Хорошо, договорились, через три дня я буду у вас. Только прошу, скажите мне всю правду, не надо меня щадить!

Ронни попрощался с доктором и отправился домой, теперь от него ничего не зависело, а результаты лабораторного обследования только определяли сроки его жизни на этом свете.

Августовский день клонился к вечеру, становилось душно, и приторно сладко пахли цветы. Мужчина шел домой, и ему вдруг показалось, что он живет не своей жизнью, что-то перепуталось в его судьбе, но что?.. Доктор убежден, что многолетнее воздержание в браке погубило его жизнь, и он настоятельно рекомендует ему заняться любовью с нелюбимыми женщинами, будучи женатым человеком. Теперь ему надо выбрать одно из двух: или стать распутником, или умирать в муках, как его отец, но в любом случае его ждал бесславный уход в небытие.

Только одного Де Гроте не учел в своих жизненных прогнозах, что, вопреки всем его ожиданиям и логическим предположениям, на свете существовала та единственная женщина, которая была рождена для него, которая могла вдохнуть в его жизнь любовь и стать его судьбой, но не ему, а другому мужчине она отдала свое сердце.

Ронни и Вера находились в этот день далеко друг от друга, и по законам реального мира их пути не могли пересечься ни в прошлом, ни в будущем. Слишком разными были они в своем жизненном опыте и в своем личном мировоззрении. Слишком разными были государственные устои и общественные ценности в странах, где им было суждено родиться и стать взрослыми людьми.

Хотя даже если бы они по счастливой случайности встретились в этот августовский день, то Ронни прошел бы мимо Веры, не заметив ее трепетного сердца, а Вера увидела бы в нем лишь огорченного жизнью женоненавистника.

Они оба с самого детства хотели быть хорошими людьми, оба мечтали честно трудиться и радоваться жизни на работе и в семье, но счастье – редкий дар в этом мире. Ронни и Вера доверились своим судьбам, ибо были уверены, что чудес не бывает. Судьбе человека безразлично, счастлив ли он на своем жизненном пути или нет, ей лишь бы довести его до смертного одра и сказать: «Прощай!»

Счастье человека в том, что пути Господни для него неисповедимы…

Провести медовый месяц в объятиях любимого мужа было бы неплохо, но у Веры на сентябрь были совсем другие планы. Сама идея медового месяца казалась ей мещанством. Обычно сладкое подаётся уже после ужина, так сказать, на десерт, а для молодых – медовый месяц как заранее выданный утешительный приз, ведь всякое в жизни бывает.

Да и какой может быть медовый месяц в деревне, в доме свёкров, которые спали через стенку от молодых, а вместо двери в спальне висела занавеска. Поэтому на учёбу по курсу неонатологии Вера отправилась со спокойной совестью уже через неделю после свадьбы. Алма-Ата, где ей предстояло два месяца учиться, без преувеличения являла собой город Шахерезады. Впервые увидев настоящие горы – их снежные вершины обрамляли город сверкающим браслетом, – Вера поняла, что сказки оживают.

Столица Казахстана цвела в садах, в изяществе архитектурных ансамблей, прохладе высоких фонтанов, в журчании горных речушек в тополиных аллеях, но даже броская красота роз, цветущих на городских клумбах, не могла сравниться с красотой очаровательных алмаатинок, беспечно прогуливающихся по аллеям парков.

Тенистые бульвары, шумные площади утопали в зелени дубов и вязов, а плакучие ивы в печали стояли поодаль, соблюдая монашеский обет. Алма-Ата представлялась Вере городом вечного праздника, где до позднего вечера гуляют влюблённые пары, на танцплощадках играет духовой оркестр. Если днём от жары плавился асфальт, то к ночи в дуновении ветра чудилась прелюдия осеннего увядания.

Чтобы описать осень в Алма-Ате, не надо иметь сердце поэта, надо просто перестать спешить по делам, сесть на скамеечку в тенистой аллее и предаться поэтическому забвению, наблюдая за пожелтевшим листом, самозабвенно порхающим в воздухе, и сердцем слышать прощальный шорох опавшей листвы, хранящей запах горячего лета. Самое популярное развлечение для гостей столицы – это базары осенью, где торговцы на разные голоса расхваливают собранный урожай. Неудивительно, что от такого изобилия фруктов и овощей голова покупателей шла кругом.

Ярко-жёлтые дыни и полосатые арбузы были уложены в красочные пирамиды, над медовыми персиками гудели трудолюбивые пчёлы, а от спелой прозрачности груши рука человека сама тянулась за кошельком, чтобы скорее вкусить грушевый нектар. Сладкий яблочный аромат, как дух Али-Бабы, носился над базаром, и не купить яблоки, сочные, спелые, просто невозможно.

Этот базарный переполох напоминал Вере звучание симфонического оркестра, дирижёра которого срочно пригласили к телефону. Она была убеждена, что если бы её мама хоть один раз прошлась по восточному базару, то она бы немедля продала свою дачу… хотя нет, никакие базары мира не смогут заставить её предать самолично выращенный огурчик и тоненькую морковку, в которых днём с огнём не сыскать пресловутых пестицидов.

С улыбкой Вера вспоминала дачу и маму, ползающую в помидорных зарослях, одетую в трижды заштопанные спортивные штаны, с несгибаемым шлангом в руках, по которому лениво протекала на грядки драгоценная вода.

***

Курс по неонатологии преподавался лучшими специалистами республики, и на эти курсы приехали педиатры со всего Советского Союза.

В комнате врачебного общежития с Верой поселилась Тамара. Тамара приехала в Алма-Ату из России. Хотя женщина была на 15 лет старше, но они быстро подружились, и роль кухарки взяла на себя Вера, давая Тамаре отдохнуть на курсах по неонатологии от кухонной суеты и домашних дел. Она готовила ужин для соседки и Виктора, педиатра из Белоруссии, который жил в соседней комнате и захаживал к ним на чаёк.

В то время кулинарные способности Веры ограничивались жареной картошкой и отварными сосисками с макаронами, и, чтобы разнообразить питание, друзья два раза в неделю ходили кушать в ближайший рыбный ресторан, заказывая блюда подешевле.

Иногда в общежитии проходили студенческие сабантуйчики. К ним не готовились, они случались экспромтом. Кто-то из сокурсников созывал народ, который приходил со своей закуской, а на собранные деньги покупалась бутылка терпкого грузинского вина. Вино разливалось в стаканы, , а тосты произносились поочерёдно за учёбу, за здоровье, а за любовь пили до дна.

На курсы по педиатрии прибыли в основном замужние женщины, чем и определялись темы разговоров за столом: сначала о семье и о работе, потом о неверных мужьях, а в заключение о том, о чём не принято говорить с посторонними, то есть о любовниках, которые знают толк в любви. Слушать подобные откровения Вере ещё не приходилось, и от подробностей интимной жизни сокурсниц она не знала, куда себя деть.

После рассказа яркой блондинки из Омска о том, как ей удалось соблазнить молодого официанта самого престижного ресторана Алма-Аты и переспать с ним, Вера встала из-за стола и принялась собирать посуду, чтобы отнести её для мытья в общую кухню. Её одногодок, сосед по комнате, Виктор, свою грязную тарелку демонстративно не отдавал, так как у него от дамских разговоров разыгрывался волчий аппетит на всё, что ещё оставалось на тарелках.

Не успела Вера обидеться на обжору-соседа, как тихо заговорила скромная блондинка, имеющая милое лицо и покладистый характер.

– Я прожила с мужем десять лет и о другом мужчине даже и не помышляю.

От этих слов Вера поставила стопку тарелок обратно на стол и вновь присела на свой стул. Исповедь Анжелики показалась ей очень любопытной. От всеобщего внимания щёки говорившей женщины зарделись румянцем, и она хорошела прямо на глазах.

– Да, – честно призналась она, – мой муж пьёт… так уж случилось. У нас с ним подрастают двое детей. Но я вам скажу одно, что только при условии, что любовь к другому мужчине станет сильнее, чем моя любовь к детям, я смогу изменить своему мужу. …Но этого не произойдёт никогда! Я хочу быть верной мужу. Я хочу быть примером честности для моих дочерей!

Большинство сидящих за столом смотрели на Анжелику уже с нескрываемой жалостью, ибо все понимали, что верность алкоголику ещё никого из женщин не сделала счастливой.

– Анжелика, сколько тебе лет? – сочувственно спросил кто-то за столом.

– Мне 38 лет. Дело не в возрасте, а во мне самой. Я могу вас заверить, что никакая случайная связь не может быть выше семейной верности и любви матери к своим детям. Мои дочери любят отца… он их по головке погладит, они и счастливы, они смеются.

Да что там говорить, вышла я замуж неудачно, но не детям за это расплачиваться. Я больше скажу: даже если мой муж мне изменит, то я ему всё равно не изменю, потому что любую измену считаю грехом. …Нет-нет, я не верю в Бога, но у каждого есть совесть, я хочу с ней жить в ладу. …Лучше я сейчас вам фотографии моих девочек покажу.

Тут за столом опять начался переполох. Всем захотелось похвастаться уже не приключениями с любовниками, а фотопортретами своих дочек и сыновей. А так как детей у Веры не было, поэтому такие рассказы счастливых матерей она пропускала мимо ушей, и, перемыв посуду на общей кухне, она отправилась в свою комнату.

Наступил вечер. За распахнутыми окнами потихоньку увядала природа, и запах осени больше настраивал друзей на душевный разговор, чем на подготовку к зачётам. Вера и Тома сидели на кроватях, обложившись книжками, рукописными лекциями, а Виктор устроился за столом. Перед ним раскрытой лежала тетрадь, а он задумчиво смотрел в окно.

– Как замечательно, что есть такие честные женщины, как Анжелика, – нарушила Вера тишину в комнате, чтобы поговорить о том, что ей не давало покоя в тот вечер. Может быть, ей самой хотелось определиться по теме «супружеская верность».

Тамара сделала вид, что ей холодно, и, забравшись с ногами под одеяло, перелистнула страницу конспекта, хотя от тусклого света лампочки под потолком разобрать рукописный текст было практически невозможно. Зато Виктор обрадовался, о верности в супружеских отношениях он мог говорить много.

– Не надо верить басням брюнеток! Мне жаль тебя, Вера, ты наивна, как гранёный стакан! Открой свои глазки пошире, тогда сама поймёшь, что правда совсем другая, чем ты её представляешь! Твоя невинная Анжелика только прикрывается детьми, чтобы скрыть своё одиночество и неудовлетворённое желание быть обласканной мужчиной. Эту басню про её честность, которая держится на любви к детям, она придумала для тех, кто наивно полагает, что блондинки могут быть монашками. Я убеждён, что честный человек не будет свою честность рекламировать в подвыпившей компании.

– О, как ты разговорился, – вступилась за Анжелику Вера. – Ты судишь другого человека по своим домыслам! Может быть, я и наивна, хотя это не подсудно, но не такая смелая, как Анжелика. Она мать двоих детей, и у неё есть опыт замужней жизни. Этот опыт жены и матери даёт ей право голоса. Неважно, какого цвета у неё волосы, а важно, что Анжелика пошла против мнения большинства. Ведь каждый из нас был комсомольцем, мы принимали присягу быть честными советскими гражданами, а любая измена в браке преступна и осуждена обществом. Моральный кодекс советского гражданина говорит о браке как…

– У нас партийное собрание и в президиуме самозванка? Не пора ли нам открыть лагеря для изменников в браке? А через пару лет и работать на государство будет некому, потому весь народ окажется за решёткой личного правосудия кристально честной Шевченко!

– Витя, не утрируй! – не сдавалась Вера. – Когда я услышала, как с высокой трибуны Хрущёв заявил, что коммунизм наступит в нашей стране через 20 лет, то очень обрадовалась, потому что мне предстояло подождать каких-то 20 лет, а потом жить в обществе, где трудятся по способностям, а получают по потребностям. Сейчас я уверена, что коммунизм мог бы наступить ещё раньше, если бы человек жил по уставу коммунистической морали: не убивать, не красть, не прелюбодействовать.

В комнате потеплело от такой убеждённости Веры в счастье всего человечества. Тамара оторвалась от конспектов и с интересом ждала продолжения дискуссии. Виктор в один глоток допил свой чай и пересел к Вериной кровати поближе, чтобы сказать ей нелицеприятную правду прямо в глаза.

– Что ты предлагаешь? Застукать любовников в постели и потом подвесить их за ноги? Будешь мстить изменщикам, как несчастный граф Монте-Кристо? Ты сама-то знаешь, что такое любовь или любовная страсть? Я не женат, но поделюсь с тобой мужским секретом: если жена бросает мужа в медовый месяц и отправляется на учёбу по неонатологии, то она сама даёт ему свободу ей изменить. Ведь муж – это тебе не баба у разбитого корыта. Твой муж, как там его, Женя, нормальный человек, у него есть нормальные желания ночью спать с женой, а его жена в Алма-Ате наукам учится. Пройдёт одна ночь, другая, а он всё один да один, как сыч, не обласканный, а на третью – отправится твой Женя на поиски другой «золотой рыбки», которая его приголубит и с собой спать уложит.

Виктору было искренне жаль Веру, так преданно верившую во всё прекрасное. Сама идея подготовить её к реальной жизни казалась молодому человеку более чем благородной миссией, и, не обращая внимания на её пыхтение, он спокойно продолжал:

– Что мужчине надо? Вера, ты сама не задумывалась об этом? Так я тебе скажу: бокал хорошего вина, торшер у мягкого дивана и потом… хоть бегемотиху рядом положи, он с ней переспит, лишь бы та рот не раскрывала.

Тут Вера вскипела, она отшвырнула от себя лекционную тетрадь, как бородавчатую жабу, а её лицо выражало абсолютное презрение к соседу.

– Если твои мужские потребности упали до уровня пресмыкающихся, то о моём муже я с тобой говорить не собираюсь и готовить для тебя ужин тоже не буду. Как можно быть таким …всеядным? Время позднее. …Я хочу спать.

Вера указала молодому человеку рукой на дверь.

Тамара в разговор Веры и Виктора так и не вступала, чтобы не выдать себя с головой. Убрав тетрадки в сумку, она стала готовиться ко сну. Муж Тамары часто не ночевал дома, а когда ночевал, то весь вечер проводил у телевизора, запивая поджаренные орешки охлаждённым пивом. Его не интересовали домашние дела, потому что он был кормильцем семьи и нуждался в покое. Недостатка в семье Тамары не было, но порой женщине казалось, что её сорокалетнее тело просто полыхает любовным жаром, в котором сгорала она каждую ночь, и на врачебные курсы в далёкий Казахстан она поехала с тайной надеждой на любовь, о которой не слагают стихи и не говорят вслух.

В тот вечер женщина молча злилась на свою соседку, которая из-за своей правильности расстроила поездку на профессорскую дачу, где их ждал профессор по неонатологии с другом.

Сам профессор был небольшого роста, смугл, крепок, имел знания и недюжинный интеллект, его лекции отличались чёткостью изложения современных основ неонатологии, и Вера от уважения к нему согласилась провести выходные дни в горах, ей хотелось шашлыков и садовых яблок, тем более, что Тамара согласилась составить ей компанию.

Соблазн поехать в горы, которые всегда манили Веру тайной их появления на земле, был большой, но она рассудила трезво, опираясь на наставления своей мамы.

– Тома, если мы поедем на дачу, то это будет расценено профессором и его другом как наше согласие на близкие отношения. Вероятнее всего, что за ужином последует приглашение лечь в постель, а это нам с тобой совершенно не подходит. Конечно, можно хорошо поужинать, а потом убежать, но убегать в горной местности, ночью – это страшно. Пойдём-ка лучше мы с тобой, Тамара, в кино. Когда фильм закончится, то и в гости идти расхочется. Мы купим дыню и дома разделим её на троих, Витю в долю возьмем.

Так Тома осталась на бобах, и интимный ужин на даче профессора закончился, не начавшись! Теперь она лежала под одеялом, её терзало горькое сожаление об упущенном шансе быть счастливой на одну ночь, и она злилась на Веру, пока не уснула, а утро всё вновь расставило на свои места. Тамара уже не сожалела, что всё получилась так, как получилось.

Прошло три дня, ссора между друзьями забылась, и вскоре троица вновь мирно ужинала вместе и готовилась к экзаменам. В такие вечера в гости не ходят и гостей не ждут, а занимаются по экзаменационным вопросам, чтобы избежать позора на экзамене.

Поэтому когда в комнату постучали, Тамара приподнялась с кровати и удивлённо посмотрела на Веру, а Вера – с недоумением на Тамару. Потом обе женщины разом повернули головы к Виктору, но тот пожал плечами и вновь уткнулся носом в свои записи, разложенные по всему столу. Так как никто из них не поспешил открыть дверь нежданному гостю, то дверь распахнулась сама и в комнату важно вошёл молодой мужчина с игривым выражением на лице. Взглянув на него, Вера опешила от возмущения.

– Здравствуйте вам! Моё почтение курсантам-врачам! Прекрасный вечер, чтобы проведывать друзей и товарищей. Готовимся к экзаменам? Так сказать, экзаменационные «страсти-мордасти». Представляюсь сам – Володя, инженер-дорожник, пришёл передать некоей персоне привет от её брата.

При этих словах он раскланялся перед Верой.

– Володя, не паясничай, я это не переношу! Что ты здесь делаешь? Тебя никто не приглашал! …Извините, – обратилась Вера к друзьям, – это друг моего брата.

– Вера, что с тобой случилось? Где милая улыбка и рука для поцелуя? Разве так встречают дамы своего давнишнего друга?

Потом Володя переключился на знакомство с Тамарой и Виктором.

Володя Коваленко быстро очаровал друзей Веры своими манерами, умением делать комплименты и талантом быстро втираться людям в доверие, поэтому его предложение поужинать на ночь глядя было с радостью принято, а то, что Вера имела иное мнение, как провести вечер перед зачетом, большой роли не сыграло, её подхватили под руки Тамара и Виктор, и вскоре весёлая компания сидела за столиком в ближайшем кафе, которое оказалось рестораном. После застолья с вином и закусками Володя проводил друзей к их общежитию.

Когда Вера поднималась по ступенькам, он уверенно взял её за локоть, чтобы поговорить наедине. Довольные проведённым вечером Тамара и Виктор отправились в комнату вдвоём, оставив Веру и её гостя стоять на крыльце общежития.

– Вера, послушай меня, как верного друга твоего брата-пуританина. Я приглашаю тебя, как даму моего сердца, продолжить наш вечер в более уютной обстановке, с шампанским и виноградом.

Ответа не последовало, но возмущённый взгляд Веры говорил сам за себя и требовал объяснения.

– Ну, ты уже большая девочка и всё понимаешь. Надо брать от жизни всё приятное, что она может дать человеку, а то состаримся и вспомнить будет нечего. А нас с тобой связывают годы знакомства, и пора закрепить это знакомство ужином при свечах в гостиничном номере на двоих.

Вера была уже знакома с таким вариантом свиданий. Она не забыла, каково быть фальшивой женой боксёра, но теперь она замужем и знает, что и почём.

– Володя, побойся Бога, то, что ты замышляешь, оскорбительно для меня. Во-первых, я замужем! А, во-вторых, …

Но другу её брата неинтересно было знать, что у сестры друга во-вторых и в-третьих …и он стал говорить напрямую.

– Да-да, я знаю, что ты замужем. Поэтому нашим отношениям теперь не помешают никому ненужные формальности. Проведём вместе ночь, втайне от всего мира, ночь любви! Это так романтично! Ты же мечтала об этом ещё девочкой, я помню твои влюблённые взгляды. Хоть прошло несколько лет, но ещё не поздно всё исправить …

Вера не ослышалась! Это постыдное предложение делал лучший и единственный друг брата! От стыда и унижения она прикусила губу и резко взмахнула рукой для удара по гладко выбритой щеке наглеца, но тут же передумала так эффектно завершить этот разговор. Пощечина имеет смысл только в том случае, когда человек ее еще достоин. Махнув на Володю рукой, словно тот был надоедливой мухой, Вера пошла к своим конспектам, с выпрямленной спиной и высоко поднятой головой.

Ко всему прочему, теперь она поняла, что бить человека по лицу совсем не так романтично, как это описывалось в романах, и даже противно.

На следующее утро Виктор пришёл на утренний чай с понурой головой. Плохое настроение юноши не вызвало никаких подозрений у Веры и Томы, ведь перед экзаменами курсантам не до сна. Во время завтрака Виктора потянуло на исповедь.

– Я переспал с Анжеликой… Понимаете, не имел морального права ей отказать в близости. Она сама предлагала себя с такой мольбой… – оправдывался Виктор, и Вера от неловкости старалась не смотреть в его сторону.

– Вера, ты этого не поймёшь, возможно, никогда, силу страсти, перед которой человеку не устоять. Она просила любви, как просят милостыню несчастные, и я не смог ей отказать. Это скорее жалость, чем проявление любви … Тома, ты меня понимаешь?

Тамара кивнула и предложила Виктору погладить его рубашку.

Курсы усовершенствования врачей не прошли даром, Вера возвратилась с багажом знаний в области неонатологии и с пониманием того, что мир вечной любви и супружеской верности существует, но только в книгах, а в жизни это фамильная реликвия, которая ещё жила в семье Шевченко.

*—

Замужество никак не повлияло на Верино усердие в работе. Она по-прежнему отдавала больным детям свои знания, душу и сердце, а её мужу доставалось то, что можно было назвать банальным женским капризом, – право мужа спать с ней в одной кровати.

К Новому году Жене предложили работать инструктором по спорту при исполкоме Зеренды. На это хорошее назначение повлияли три фактора: три года безупречной службы Лебедева на подводной лодке, его титул мастера спорта и высокое положение в обществе его молодой жены.

Работа спортивного инструктора Евгению пришлась по душе. Дух соревнований, общение со спортсменами давали ему возможность поучаствовать в живой борьбе за медали. Районные соревнования проходили ежемесячно, и каждый раз после соревнований Женя полупьяный возвращался домой, желая быть рядом с той, кто всегда его поймёт и приголубит.

– Не сердись, Верочка-котлеточка, я как организатор соревнований просто обязан был выпить за успешное проведение соревнований. Только хорошей выпивкой можно привлечь молодёжь к спорту. Именно за это я получаю зарплату. Такова моя работа, делать всё для поднятия спортивного престижа района.

Вера понимала, что Женя прав, в её стране успехи любого мероприятия отмечались с бокалом в руке. Хотя служебное пьянство мужа её настораживало, но она старалась не выходить из образа смиренной жены Соколова, героя рассказа Шолохова «Судьба человека», который стал для неё идеалом замужней женщины. Вера и пьяному мужу не перечила, а трезвому всё прощала, надеясь, что он сам должен когда-нибудь понять, что водка ему не друг, не товарищ и не брат.

Теперь она носила красивую фамилию Лебедева, но от перемены фамилии особых перемен не чувствовалось, пока они не переехали в частный дом как молодая семья.

В тот год стояла суровая зима, а дом отапливался печкой-голландкой, что стояла посередине комнаты и давала тепло в радиусе трёх метров, тогда как в дальних углах стены промерзали до изморози.

Однажды в один из зимних вечеров Вера в холодной избе ждала мужа с работы, чтобы тот натопил печку. Она на плите приготовила ужин, но Женя не приходил. В холоде человеку можно только замерзать, даже принудительные приседания, чтобы согреться, только усугубляли ситуацию, вызывая приток холодного воздуха к телу.

Вера почему-то считала, что растапливать печки – это сугубо мужское занятие, и терпеливо мерзла. Что только она ни делала, чтобы согреться, и цыганочку танцевала в свитере и валенках, и горячим чаем упивалась, но мороз пробирал до костей, в доме замерзали даже стрелки часов на стене, потому что они двигались по циферблату в черепашьем темпе. Когда её терпение подошло к критической точки переносимости, молодая женщина забыла про свой гонор, быстренько оделась и подалась на поиски мужа, забывшего о своём долге и жене, которая скоро окоченеет, прижавшись к холодной печке.

Крадучись, шла Вера по сугробам вокруг спортивного корпуса, где работал её муж. Через крошечное отверстие в обледенелом окне тренерской комнаты она разглядела Женю со стаканом в руке. Предательство было налицо!

– Как он мог со мной так поступить?

Решив стать жертвой бессердечного мужа, Вера вернулась домой и забралась в промёрзшую супружескую постель прямо в верхней одежде, намереваясь стать к утру закоченевшим трупом, хотя осознавала, что мстить мужу ценой своей жизни – это банальное самоубийство.

В полночь замерзать одной в ледяной постели показалось ей пыткой, и тут взыграл инстинкт выживания! Вера выпрыгнула из-под пухового одеяла и бросилась к вешалке, ибо отчаянно желала жить, всем смертям назло! Она напялила на себя тяжеленный тулуп, выпрыгнула во двор, где у порога лежали расколотые дрова, и, как драгоценную ношу, принесла тяжёлые поленья в дом, а потом похлопала холодные бока печки-голландки, как утешают поверженного врага.

Растопить печь быстро не получалось. Если огонёк в горниле печи постоянно затухал, то надежда согреться всё больше разгоралась. Снова и снова чиркала женщина спичками, поджигая обрывки газет, обжигая собственные пальцы, пока пламя, набравшись смелости, не охватило дрова жаром.

Комната стала наполняться благодатным теплом, а с теплом в комнату возвращался жилой дух. Гордая собой, Вера не поленилась и дважды сбегала на улицу, чтобы полюбоваться столбом густого дыма, валившего из трубы в тёмное небо. С приобретением опыта печника укрепилась её надежда создать крепкую трудовую семью.

К весне молодые супруги Лебедевы переехали в двухкомнатную квартиру с центральным отоплением, где они отпраздновали свою ситцевую свадьбу и поступление Жени на заочный исторический факультет университета в Петропавловске, Верины родители обещали оплатить учёбу зятю.

Всё в семье шло хорошо, как по маслу.

Молодые супруги получили квартиру во врачебном доме, что стоял на берегу Зерендинского озера. В этом доме на втором этаже проживала семья Людмилы, кузины Вериной школьной подруги. Именно Людмила повлияла на выбор Веры просить распределения в Зеренду, где нуждались в педиатрах.

На одной площадке с новосёлами проживала семья главного врача СЭС Ильинского, жена которого, проворная Аллочка, угостила Лебедевых в день их переселения горячим пирогом.

***

На втором году замужества Вера с нетерпением стала ожидать беременности, но она не наступала, как это было положено в счастливых семьях. Из месяца в месяц её надежды зачать ребёнка терпели крах, а её мужа больше печалило не то, что в семье не было детей, а то, что Вера все ночи и дни пропадала на работе и находила это вполне нормальным.

– Вера, – возмутился он как-то раз, когда она явилась домой с рассветом, – сегодня ты опять пришла под утро, как куртизанка из Парижа. Иногда мне кажется, что наш дом – это твоя перевалочная база, а я в ней сторонний наблюдатель. Ты сегодня ела?.. Я вот хлеб купил, а молоко в бидоне сестра передала. Так и получается, я ложусь в кровать голодный и злой, а ты, ни живая, ни мёртвая, приходишь под утро, и какие тут могут быть дети?! А ребёночка мне так хочется …и молока с хлебом.

Вера поцеловала мужа в усы пшеничного цвета и повела его на кухню, чтобы не драматизировать обстановку, а поскорее утолить голод и жажду, а потом – спать.

Когда они легли в кровать, то её нежно обнял Женя и вздохнул понимающе:

– Эх, Верочка-пеночка, ты опять думаешь о больнице! Я это нутром чувствую. А знаешь, я не виноват, что дети в Зеренде болеют, что у нас детей нет! Я вот что думаю: а не настала ли моя пора пуститься в бега? Ты на себя посмотри. Другие доктора приходят домой вовремя, тоже усталые, но довольные жизнью, а от твоей неудовлетворённости даже мухи в нашем доме сдохли. Это так, к разговору. Давай спать, хотя время уже вставать.

Женя отвернулся к стенке и тут же заснул, а Вера словно проснулась.

Конечно, в том, что мухи подохли, Вериной вины не было, они подохли от зимних холодов, но в словах мужа прозвучал печальный прогноз её семейного благополучия, который должен был её насторожить.

Сколько раз приходила Вера домой с сердцем, онемевшим от врачебного бессилия перед болезнью, уносящей жизнь ребёнка. Тогда ей больше всего на свете хотелось дежурить у постели обречённого малыша днём и ночью, словно её присутствие могло его спасти. В такие вечера Вера и говорила с Женей, и готовила ему ужин, но любить мужа ей казалось кощунством, поэтому пусть муж в одиночестве почитает книги Петрова и Ильфа, приводившие Веру в уныние, и не мешает ей штудировать свои конспекты по педиатрии.

Кормила Вера мужа тем, что было пределом её кулинарных возможностей: жареной картошкой, жареными яйцами и лапшой с маслом, правда, иногда случались исключения. Надо сказать, что домашними яйцами и молоком снабжали молодую семью родители Жени, которые один раз в месяц приезжали в Зеренду из деревни навестить своего старшего сына.

Однажды мама Люба зашла к Вере на кухню.

– Вера, что это у тебя там, в тазике на столе замешано?

А в тазике Вера с утра месила тесто для вареников с картошкой, которое никак не собиралось вместе, а рассыпалось на мелкие сухие комочки. Мама Люба, поохав, быстро превратила Верино тесто на вареники в прекрасное тесто для блинов и напекла вкуснейшие блины с хрустящими узорчатыми краешками. Блины макались в растопленное сливочное домашнее масло, были очень сытными.

Как только Женина мама уехала домой, то настроение молодой супружеской пары было как у новобрачных, и они любили друг друга долго и страстно, словно блинчики обладали силой эликсира любви. Всё лишнее забылось: и Верина занятость на работе, и тяга Евгения себя взбодрить стаканчиком бормотухи.

Жаль, что мама Люба приезжала редко, а Женя выпивал часто, а Вера по-прежнему день через день коротала ночи в больнице.

Вера была убеждена, что жизнь идёт своим чередом. Они оба с мужем работали, имели квартиру, а если муж смог стать мастером спорта по тяжёлой атлетике, то ему ничего не стоило стать самым трезвым из трезвенников, а с получением диплома работать в школе историком. Примером такой занятой жизни были для неё родители, которые трудились от зари до зари, дома практически не бывали, но семью-то сохранили.

На второй год бесплодных попыток забеременеть женщина обратилась на приём в женскую консультацию, и врач-гинеколог нащупала у Веры беременность в пять недель!

Счастливую Веру положили в больницу на сохранение беременности, и она строго соблюдала постельный режим, пила лекарства по назначению, но беременность не развивалась. Плод в её утробе не подавал никаких признаков жизни, зато Верино желание родить ребёнка становилось еще крепче.

То, что рождение ребёнка не зависит от желания матери его иметь, принималось Верой с трудом. Если рождение ребёнка происходит по неведомым никому законам, его нельзя запрограммировать и получить, то наступление беременности – это потрясающее вселенское событие, одно из самых совершенных чудес, которое может случиться с женщиной.

Вот этого чуда Вера была лишена, поэтому долгими бессонными ночами в отделении гинекологии она трогательно прижимала руки к груди, всматривалась в больничный потолок и шептала то, что лежало у неё на сердце, как это делали герои её любимых романов. Вера молила Бога сохранить её беременность, стараясь не думать о том, что почти все молитвенные просьбы героев прочитанных ею книг исполнялись только в последних главах, после серии страданий и мытарств.

– Боже на небесах, не лиши меня ребёнка, а я готова страдать, веря в то, что ты есть. Я очень терпеливая.

Вера хотела даже сказать, что она готова отдать за это жизнь, но вовремя сообразила, что этим она убьёт в себе дитя, поэтому решила не искушать судьбу, а просить только то, в чём сама нуждалась.

– Извини, что я прошу тебя, не стоя в церкви, перед иконой, а лёжа на больничной койке, – шептала она в потолок, представляя синее небо над головой.

Но молилась она напрасно. Через две недели её осмотрел ведущий гинеколог, которая пришла к выводу, что Вера саботирует педиатрическую службу района, выдавая себя за беременную.

Районным гинекологом в те годы стала работать Полина Ивановна, незамужняя, принципиальная, бескомпромиссная к себе и к персоналу женщина лет сорока, к тому же высокого роста, крепкого телосложения, с зачёсанными назад волосами, собранными в пучок. Полина Ивановна недолюбливала беременных сотрудниц и никогда им не сочувствовала, и напоминала Вере сержанта-сверхсрочника, которому были незнакомы позитивные эмоции и отступления от правил. Под её руководством стерильность родильного отделения достигла предельно высокого уровня, при котором выживали только самые коварные микробы, но как гинеколог в экстренных ситуациях Полина Ивановна терялась и от страха совершить ошибку постоянно ошибалась.

А вот в случае с беременным педиатром Лебедевой Полина Ивановна не сомневалась. Педиатров в районе не хватало, а больные дети имели право на качественное лечение. Обеспечить больницу врачебными кадрами входило в её обязанности как заместителя главного врача по кадровому вопросу, поэтому педиатру Лебедевой было официально предложено выскоблить матку, а так как та от медицинского вмешательства письменно отказалась, то её с диагнозом ложной беременности выписали домой.

***

– Вера, ты… бесплодна.

Это было сказано мужем прямо с порога. Вера лежала на диване, она очень устала, придя из больницы домой.

– Кто тебе об этом мог сказать, когда я сама этого не знаю?

– Вера, стоп. Разве это не так? Мне Галя позвонила на работу, к ней в лабораторию заходила ваша гинеколог, и она сообщила моей сестре, что ты бесплодна. Не смотри на меня словно мумия из гроба. Пожалуйста, ну не молчи… Давай я тебе чай приготовлю. Твоя подруга Людмила нам к чаю булочек принесла.

Вера вспомнила стихотворение Лермонтова о несжатой полосе и поняла, что значит, когда «руки повисли, как плети». Это значит полная безнадёжность. Слава Богу, что ещё не пришёл её смертный час, а смертную тоску полагалось запивать чаем с булочками.

К вечеру молодые супруги почувствовали своё одиночество, словно им сообщили, что светлое будущее стало беспросветно тёмным. Жене захотелось пойти в кочегарку по соседству, где он частенько проводил свой досуг, но он не мог оставить жену одну и продолжал сидеть с ней рядом, пытаясь её развеселить, а та не хотела веселья. Тогда Женя обнял её и прижался головой к её мягкой груди.

– А давай я побуду твоим сыночком. Обними меня, уложи спать, ведь я очень скучал, когда ты была в больнице. В спальне не работает отопление, но мы быстро согреемся под одеялом, и нам будет тепло. Я люблю тебя.

– Я тебя тоже, но давай лучше посмотрим телевизор.

– Ох, Верок-колобок, наш телевизор показывает только снегопады и бураны.

– Тогда давай спать, только ты прежде сходи в кочегарку и попроси, чтобы котёл натопили погорячее. Холодно.

Женя отправился в кочегарку, где кочегары утешали горемычных водочкой с солёным огурчиком, а к Вере постучала соседка. Эта была Аллочка Ильинская, она принесла пирожки с картошкой и поздравила её с выпиской из больницы.

С Аллой говорить по-соседски было не о чем, ибо мыслила она фразами из газеты «Комсомольская правда», воспитывала детей по коммунистическим нормативам, хотя по воскресеньям не работала, считая это большим грехом, и в Пасху пекла сладкие куличи.

Сам Ильинский был заметной в районе фигурой, как-никак главный врач санэпидстанции. Он считался хорошим специалистом, но за ним водилась слава гулящего человека. Его бесконтрольную сексуальную активность Вера приписывала необратимым последствиям травмы головного мозга, которую Ильинский получил в далёком прошлом. Измены мужа никак не отражались на его отношениях с добродушной Аллочкой, которая своей чрезмерной добротой надоедала всем соседям. Веру она не раз затягивала на кухню и насильно угощала чаем с горячими пирогами, подробно рассказывая самые свежие и достоверные деревенские сплетни.

Только с одним человеком Вера поделилась своей бедой. Это была Людмила, что жила этажом выше, и они обе понимали, что бесплодие – это не диагноз, это проклятие.

Людмила умела хранить чужие тайны, но вскоре о Верином бесплодии говорила уже вся деревня.

После выписки из больницы Вера с головой окунулась в работу, чтобы скорее забыть свою ложную беременность и желание иметь детей. Теперь молодая женщина не сочувствовала роженицам, терпевшим мучительные схватки, а бессовестно завидовала, ведь счастьем родить собственного ребёнка она была обделена.

***

В тот год в Зерендинскую районную больницу пришли на работу новые врачи: Мила Попова, начинающий врач-терапевт из Караганды, и Роза Ахметова, педиатр.

Мила поражала Веру своей потрясающей непосредственностью, на которую не влияли ни зрелость, ни диплом о высшем образовании. Роза обладала острым умом, хорошими знаниями по педиатрии и умела быть верной подругой. Если Роза была красива, степенна и умна, то Мила Попова выглядела очаровательной старшеклассницей, робеющей перед коллегами и пациентами. Её послушность ставила в тупик медсестёр, в одобрении которых молодой доктор постоянно нуждалась, а от её вежливости к санитаркам можно было даже прослезиться.

Хотя Мила Попова училась на лечебном факультете, но в ней не было той терапевтической закваски, которая отличала терапевтов от педиатров. Терапевты всегда умели держать себя на публике достопочтенно, красиво носить дорогую одежду и говорить своё мнение немного скучающим тоном, а Мила Попова по своей внешности напоминала Буратино. Её маленькие чёрные глаза искрились молодостью, жидкие каштановые волосы весело кудрявились, а большой красный рот широко улыбался всем на свете.

Педиатры были из другого теста, их не столько беспокоил их внешний вид, сколько доверие к ним маленьких пациентов, видимо, в такой педиатрической опеке нуждалась и сама доктор Мила Попова. Уже с первого дня знакомства эта девушка полюбилась Вере, ибо в ней она видела себя в юности.

– Ты поживи у нас с Женей, пока тебе не выделят врачебную квартиру, потому что жить при больнице рядом с нашей Полиной Ивановной всё равно что пойти на срочную службу. Я верю, что сам Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза одобрит заслуги твоей мамы перед партией и правительством по воспитанию последователей дела товарища Ленина! Ей удалось вложить в тебя столько послушания, что его у тебя в избытке, просто брызжет во все стороны. Познакомь меня с ней.

И Мила Попова приглашение жить в семье Лебедевых приняла с радостью, а история её семьи была проста и печальна.

Родители Милы познакомились в Германии в фашистском концентрационном лагере, куда они попали детьми ещё в начале войны. Уже в первый год заключения они осиротели, а за колючей проволокой, под лай сторожевых псов, зародилась между ними первая юношеская любовь. Милиных родителей освободили советские солдаты. Из фашистского лагеря в солдатских теплушках их вывезли в знойный Казахстан, где они решили пожениться и создать семью. После рождения Милы её родители стали ссориться, папа погуливал, а мама изводила себя ревностью, а потом они разошлись. Воспитывать дочь женщине с разбитым сердцем пришлось в одиночестве, но она была для Милы не мамой, а надсмотрщицей. От жизнерадостной девочки требовалось беспрекословное подчинение, ей не разрешалось иметь собственное мнение или вообще какое-либо желание. Колыбельные песни в доме не пелись, и приласкать девочку было некому. К тому же мама Милы не работала, а жила на алименты своего беглого мужа и небольшое «лагерное» пособие.

Рассказы Милы о её детстве и юности меняли Верино отношение к своим родителям. В её доме тоже царствовал мамин закон, но сохранялась свобода думать, читать, высказывать своё мнение, учиться самостоятельности и иметь пусть одну, но подругу.

Веру пугала незащищённость Милы в реальном мире, и она стала заботиться о ней как о своей младшей сестре.

Каждый понедельник в начале рабочего дня врачи собирались в кабинете главного врача на пятиминутку. Опаздывать было себе дороже, глава больницы Жакибеков был человеком строгих правил. В то утро Мила где-то задерживалась и вбежала в кабинет последней. Быстро оглядевшись, она замерла на месте как вкопанная.

Интерьер кабинета главного врача был по-министерски тяжеловесным. Стены обиты деревянными плитками, а под портретом Леонида Ильича Брежнева стоял дубовый стол, за столом в кожаном кресле восседал и сам хозяин кабинета, товарищ Жакибеков. Его массивная фигура в объёмном кресле напоминала Вере медведя в берлоге. Рассеянный дневной свет, проникающий в комнату через тюлевые занавески на высоких окнах, и персидский ковёр, устилающий пол кабинета, делали обстановку пятиминуток излишне торжественной. Вдоль стен с двух сторон от стола главного врача стояли впритирку простые кресла, предназначенные для врачей-ординаторов.

С приходом в больницу новых специалистов кресел стало не хватать, и врачи перед пятиминуткой искали себе стулья в других кабинетах, но Мила опоздала и приготовилась слушать наставления главного врача стоя перед его столом, прямо посередине персидского ковра.

Такое неординарное поведение молодого доктора главному врачу не понравилось, и в кабинете установилось официальное молчание, означавшее коллегиальное неодобрение. Мила использовала это молчание как возможность поздороваться. Она стала взглядом обводить участников пятиминутки, приветливо кивая каждому из сидящих на креслах докторов, пока не пришла очередь приветствовать главного врача. Под его начальственным взглядом Мила перестала улыбаться и вновь встала по стойке смирно. Жакибеков начальственно кашлянул, чтобы выразить своё недовольство. Всем присутствующим докторам это было понятно, кроме Милы, которая продолжала стоять, как часовой у мавзолея.

Тут молодой стоматолог, сидевший на кресле рядом с Верой, решил вмешаться в ход событий и пошутил. Он тоже кашлянул, но с улыбкой и жестом пригласил её присесть рядом с ним, так это поняла сама Мила, и она присела на самый край его кресла, удачно вместившись между поручнем и самим стоматологом. В кабинете раздался протяжный вдох, никто такого послушания от девушки не ожидал.

Не замечая всеобщего внимания, Мила продолжала сидеть впритирку со стоматологом, подобострастно смотря на главного врача, который всё никак не начинал пятиминутку, а за её спиной сосед по креслу, красный от неловкости, осторожно сложил руки на груди, чтобы ничего дурного о нём не подумали.

От этой немой сцены главный врач района сам почувствовал себя лишним в своём кабинете и уже громко постучал по столу ручкой.

– Мила, встань с кресла немедленно и найди себе стул в рентгенкабинете, – зашептала Вера подруге, но та только покосилась на Веру и недовольно покачала головой, словно именно Вера мешала проведению пятиминутки.

– Встань немедленно! На тебя все смотрят! Милочка, прошу, встань и принеси себе стул! – не сдавалась Вера, и Мила всё поняла.

Не успела она приподняться, как стоматолог пулей выскочил из кабинета и через минуту принёс девушке стул на радость всему врачебному коллективу.

Вскоре после этой истории с опоздавшей Милой на ковёр к главному врачу была приглашена и сама Вера.

На столе перед товарищем Жакибековым лежала телеграмма, заверенная областным отделом здравоохранения города Караганды. В письме Вера вызывалась в Караганду в связи с ухудшением состояния здоровья её мамы. Рядом с письмом лежал и приказ, подписанный главным врачом, по которому педиатр Лебедева отправлялась во внеочередной отпуск по семейным обстоятельствам.

Вера в тот же день выехала в Караганду.

Удар. Дверь в спальню раскрылась, чуть не слетев с петель.

Вера вздрогнула, крепче прижала спящего ребёнка к груди и быстро оглянулась по сторонам. Кровать, на которой лежало мамино стёганое одеяло, трельяж и окно за спиной не могли служить ей укрытием, а бежать было некуда.

На пороге спальни появился Женя, его лицо искажал злобный оскал. Левая рука сжимала охотничье ружьё, а правая была засунута в карман.

Вера поняла, пощады не будет.

– Ты, сука, стой, где стоишь. Доигралась, прынцесса, а теперь смирно, я целиться буду, чтобы наверняка! Ведь тебя, суку, давно пристрелить надо!

И вот ружье вскинуто, курок взведён, осталось только найти стрелку-цель и пальнуть, но задрожали руки.

Реальная угроза действовала на Веру гипнотически, она стояла в покорности кролика перед удавом и ещё крепче прижимала к груди ребёнка. Хотя её рассудок отказывался верить даже в саму возможность подобной ситуации, хотя сердце колотилось в бешеном ритме опасности, она хранила спокойствие, чтобы ненароком не разбудить дочку.

Женя сначала целился в голову Веры, но ему мешал сосредоточиться её спокойный или даже покорный взгляд. Потом в мушке ружья он стал видеть не один, а два женских лба и над обоими вились кудряшки. Но когда в мишени появился и третий лоб в таких же кудряшках, то мужчина чуть приспустил чёрное дуло двустволки и стал метиться в более широкую цель, в женскую грудь. Ему совсем не мешало завёрнутое в пёструю пелёнку тело ребёнка, наоборот, это даже усиливало кульминацию от совершаемого им преступления – преднамеренного убийства жены.

Именно этим выстрелом в упор Евгений собирался насладиться на всю жизнь. Предвкушение момента убийства супруги, навязанного жизнью, кружило голову, и мысли в его голове опережали события. Полёт пули был выверен, и исход был неизбежен – смерть той, которая одним взглядом могла вывести его из себя, сделать его ничтожеством!

Женя всегда считал себя хорошим человеком, он не убогий из подворотни, его любят и уважают друзья, а эта толстуха в халате с оторванными пуговицами, ему не судья, и только её смерть сможет освободить его от постоянного чувства вины перед ней, словно так он и не оправдал её доверие.

Евгению нравилось сознавать истину, что пуля не знает ни жалости, ни пути назад, она достигает цели и уничтожает её… если хорошо прицелиться. И как профессиональный убийца, он принял стойку, нашёл цель, взвёл курок и замер, собираясь одним выстрелом убить Веру наповал, чтобы не было никчёмных слёз. Женский плач всегда действовал ему на нервы.

Но совершить убийство ему мешало отсутствие атрибута каждого убийства – крика о пощаде. Женя с детства слышал визг свиньи в сарае, когда с наступлением первых заморозков в деревне забивался скот. Мальчишкой он затыкал уши ладонями, пока внезапная тишина не накрывала его с головой, словно тяжёлое одеяло, из-под которого нельзя было выбраться, но это только казалось, что нельзя.

***

Вера не визжала и даже не плакала, она тихо ждала выстрела, не догадываясь, что её овечья покорность мешала мужу нажать на курок. Она стояла у окна, за которым оставался мир, который тоже ждал выстрела и её смерти.

О чём можно думать, когда в тебя целятся в упор?

Может быть, о том, что в больнице не станет райпедиатра? Или о горе родителей по убитой дочери? Первое, что пришло женщине в голову, – это то, что она стала «сукой». Как это могло произойти, что она перестала быть человеком, а превратилась в животное женского рода?

Яркой вспышкой вспомнила она мамино предупреждение об опасности брака с алкоголиком, но это воспоминание было уже совсем неуместно, ведь перед смертью любому неприятно сознавать, что под пулю убийцы он встал добровольно, когда его предупреждали заранее, чем закончится эта игра в доброго, и теперь поздно что-то менять, пришло время умирать…

– Пусть последним воспоминанием в моей жизни будет память о родителях, они дали мне жизнь, им меня и хоронить, – подумала Вера, но в оставшиеся мгновения жизни ей нестерпимо хотелось всё-таки понять, почему у неё не удалась семейная жизнь.

***

Когда встревоженная телеграммой Вера приехала в Караганду, то родители встретили её на вокзале и выглядели вполне здоровыми людьми. Ситуацию с телеграммой мама прояснила по дороге на дачу.

– Вера, скажи мне на милость, почему не ты, а твоя добрая соседка Алла Ильинская сообщила нам, что над тобой издеваются ваши гинекологи, объявляя тебя во всеуслышание бесплодной женщиной. Учти, это лживые слухи! Завтра утром я положу тебя на обследование в городской роддом. Если будет нужно, то ты пройдёшь и курс стационарного лечения. Мы утрём носы вашим гинекологам верным диагнозом и правильным лечением. Почему же ты с нами не посоветовалась, разве мы тебе враги? Как тебе не стыдно?

После маминой взбучки слово взял папа, он сидел за рулём своих «Жигулей», вёз Римму и Веру на дачу, где мама к приезду дочери сварила борщ.

– Вера, нам стало известно, что Евгений выпивает. Я думаю, что он напивается потому, что у вас нет детей. Мама тебя определит на лечение к лучшим специалистам, и у тебя непременно будут дети. В нашем роду бездетных женщин не было. А ты постарайся поддержать мужа, чтобы он не отчаивался. Будут у вас дети!

Целый месяц держали Веру на больничном режиме. Все внутренние слои стенки матки были поражены гнилостной инфекцией. Это объясняло тот противный запах, а вернее, вонь, которая исходила от Веры в последние месяцы после лечения от ложной беременности.

–Такое инфицирование всех слоев матки возможно только при нелеченом микроаборте, – сделала заключение главный гинеколог городского роддома, хорошая мамина знакомая.

Этот диагноз утешил Веру.

– Значит, я перенесла микроаборт! Значит, что у меня всё-таки была настоящая беременность, а не ложная, как у психически нестабильных дам! – рассуждала она, лёжа на больничной койке, где проходила противовоспалительное лечение и лечение по предупреждению развития постинфекционных спаек, которые могли привести к истинному бесплодию!

Лёжа в палате с женщинами, страдающими бесплодием, Вера увидела обратную сторону женской судьбы. Её высшее образование, престиж районного специалиста, обеспеченность родителей ничего не значили для женщин с диагнозом «бесплодие». Целый мир с его красотой и многообразием жизни, различными общественными порядками и непорядками, войнами и миротворческим движением, пороками и шедеврами искусства в этой палате терял свою значимость.

Соседки по палате настороженно встретили Веру, словно она могла быть соперницей их счастью забеременеть. Каждая из них боялась лишним словом спугнуть надежду на чудо, которое могло перепасть другой, поэтому всем приходилось быть начеку.

После месяца стационарного лечения Веру выписали домой, и с этого момента желание родить собственного ребёнка овладело ею целиком. Теперь она хранила в сердце пророчество папы, что рождение ребёнка может спасти её брак. Чтобы отвратить мужа от пьянства, ей пришлось серьёзно заняться любовью.

Как бывает часто в жизни, желание забеременеть с успехом сбывалось у её подруг, пьянка мужа не прекращалась, и Вере ничего другого не оставалось делать, как работать на свой авторитет, который в будущем должен был работать в обратном порядке.

Руководить педиатрической службой района без сплочённой команды всё равно что плавать в речном песке, поэтому Вера собирала молодых педиатров у себя дома, за кухонным столом. В компанию педиатров удачно влилась и терапевт Мила Попова.

Нигде так хорошо не решаются дела, служебные ли, семейные ли, как в гостеприимном доме, где для гостей не жалели еды.

Однажды Вера нащупала у себя под лобком уплотнённый комочек, напоминающий беременную матку. Этот плотный комочек внизу живота не рассосался через неделю, а на следующую неделю диагноз беременности, 5-6 недель, подтвердился!!!

В начале февраля женщину взяли на учёт по беременности, а роды произошли в середине ноября, новорожденную девочку назвали Катюшей

Катюша родилась в Караганде, в первом городском роддоме. Почему в Караганде? Потому что Женя по причине сильного похмелья не поехал встречать Верину маму на вокзал в Кокчетав, что по семейной традиции расценивалось как недопустимое нарушение гостеприимства. Поэтому сама Вера ушла под расписку из роддома, где находилась под наблюдением, и поехала рейсовым автобусом на вокзал.

Римма так и ахнула, увидев на перроне свою беременную дочь, и тут же взяла обратные билеты в Караганду уже на двоих. В поезде один молодой человек уступил Вере нижнюю полку и сказал, что он бы никогда не отпустил жену одну на таком сроке беременности, а хранил бы её как зеницу ока. Это было обидно слушать, но перед родами обижаться на мужа или на судьбу считалось плохой приметой.

В Караганде прямо с вокзала Володя отвёз дочь в роддом, где на следующий день Вера родила ему внучку, которую Римма назвала Катюшей.

Рождение дочери было самыми счастливыми минутами жизни Веры. Какое это ни с чем несравнимое счастье – быть мамой! Когда Вере принесли дочку на первое кормление, то любовь вошла в её сердце, заполнив всё её существо. Эту любовь она хотела разделить с мужем, который от счастья быть отцом находился в пьяном угаре и не просыхал ни днём ни ночью.

***

Катюша зашевелилась. Её маленькая ручка высунулась из пелёнки и доверчиво легла на грудь матери, и тут словно Вера и опомнилась!

– Мамочка, что же такое я делаю?! Мой ребёнок, моя Катенька, моя доченька в опасности!

Вера непроизвольно подняла правую руку, как это делают робкие первоклассники. Женя не понял момента и приспустил ружьё, давая возможность жене сказать последнее слово.

– Женя, можно я положу Катю на постель, а то она проснётся и будет плакать.

Просьба жены выглядела благородной. Жене нравилось быть благородным, он ведь не бесчувственный чурбан, а человек. Дулом двустволки указал на кровать, и женщина бережно положила дочь на подушку. Девочка потянулась и преданно почмокала губками.

Теперь Вера могла спокойно умереть. Она знала боль и муки, успех, и её сердце познало любовь материнства, но ей было жалко того, кто готовился в эту минуту её убить, ведь потом он поймёт, что убил ту единственную, которую будет любить до конца своих дней.

Всё, теперь должен прозвучать выстрел.

Женя опять приложил приклад к плечу, взвёл курок, хорошо прицелился. Вера закрыла глаза, чтобы мёртвой не смотреть в потолок холодным немым взглядом.

– Эй, отстань! Отвали! Вот прицепилась неладная!

От этих возгласов мужа она вздрогнула и взглянула из-под ресниц, что происходит, почему ружье не стреляет? Дуло двустволки металось в разные стороны, а Женя по-птичьи оглядывался по сторонам, пытаясь нелепыми движениями сбросить что-то невидимое с плеч, но безрезультатно. Тут он зарычал, резким движением отбросил от себя двустволку и, дико озираясь, выбежал из комнаты.

Ружьё на лету выстрелило.

Этот послеобеденный выстрел разбудил младшего сынишку Людмилы, и та, подхватив испуганного малыша на руки, быстро спустилась по лестнице вниз. Входная дверь квартиры Лебедевых была открыта, и она осторожно вошла внутрь квартиры, где надрывался плачем ребёнок. В спальне у порога лежало ружьё, а в углу у окна сидела на корточках Вера.

«Ж-ж-ж-я п-п-п н-н-н- … … К-к-к-к-к п-п-л- … т».

Заикание мешало Вере рассказать подруге, что произошло, но дырка в шкафу и ружьё на полу уже говорили сами за себя.

На следующее утро в квартиру Лебедевых тихо постучали. Вера, осторожно обойдя спящего на полу у входной двери Женю, открыла дверь. На пороге стояла Мила и улыбалась самой замечательной улыбкой на свете, в руках она держала конверт.

Мила Попова уже неделю жила в Кокчетаве, где проходила специализацию по офтальмологии, так как райбольница в то время остро нуждалась в окулисте, а на выходные приезжала в Зеренду погостить. Вера раскрыла конверт, там лежал авиабилет на самолёт в Караганду, в один конец.

– Вера, всё нормально. Быстро одевайся, и счастливого пути. Такси нас ждёт за мостом! Я специально приехала за тобой. Роза рассказала мне, что произошло, а ей рассказала Люда. Как могло такое случиться, вы же любили друг друга?

Ясно думать Вера не могла, за неё было уже всё решено. Она побросала в свою широкую хозяйственную сумку кое-что из детских вещей и переступила порог дома с дочуркой на руках, а Женя проводил жену громким храпом.

На улице счастливо светило весеннее солнце, пахло весной, дул лёгкий ветерок с озера. Таксист знал своё дело, и машина мчалась по направлению к городскому аэропорту. Вера сидела у окна автомобиля, на её руках спала Катя, всё было так, как должно было быть.

– Я не имею права подставлять себя под пули. Не имею права забыть, что я не собственность мужа! Не имею права оставить дочь сиротой и не видеть, что на улице вовсю цветёт весна! – поклялась женщина и улыбнулась дочери.

***

Утром следующего дня самолёт приземлился в Караганде. Весенний степной запах ветра был до слёз родным и желанным. Этот запах родины победил все сомнения, и теперь побег казался Вере не трусливым желанием спрятаться от проблем в родительском доме, а единственно верным решением изменить свою жизнь.

Катюша, утомлённая перелётом, притихла на её руках. Домашний телефон родителей не отвечал, а в кармане у Веры бренчала какая-то мелочь. Водитель такси согласился довезти женщину с младенцем на руках по месту назначения бесплатно. Хороший таксист ей попался, добрый.

Внезапное появление дочери с грудным ребёнком на руках, идущей по дачной тропинке, привело Римму и Володю в состояние оцепенения. Они видели Веру и не спешили к ней навстречу. Словно отсутствие ответов на массу вопросов: «Что случилось? Где Женя? Где вещи?» – мешало им принять беглую дочь под своё крыло.

Первой опомнилась Римма, она расценила эту ситуацию, как возращение блудной дочери домой, а Володя сожалел, что он так и не навестил Веру в Зеренде, тогда всё было бы иначе.

Римма вела дочь с ребёнком на руках к дачному столу, чтобы накормить свежим щавелевым супом, мимоходом она попросила Володю выгнать машину на дорогу, ведущую к выезду из дачного городка.

Дома Вера рассказала родителям правду о своей замужней жизни. Её рассказ неоднократно прерывался папиным восклицанием типа «Какой негодяй!» и маминым утверждением «Подлец!».

– А как же Женины родители на это безобразие смотрели? Неужели они не могли вмешаться? – с недоумением спросила Римма в конце этой печальной истории неудачного замужества дочери.

– Мама, что они могли сделать, если Женя относился к ним с каким-то презрением и даже ненавистью, но он их сын, и этим всё сказано.

– И как можно так ненавидеть своих родителей, чтобы их презирать? Это как-то не по-божески, – осторожно вмешался в разговор Володя.

– Папа, причём тут Бог? Женя сказал мне сам, что маму он ненавидит, потому что она беспредельно добра к нему, а отца – за буйство по пьяному делу. Женя, будучи мальчиком, сам не раз прятался с матерью от пьяного отца. Теперь Женин отец трезвенник, а его мама отдала себя в рабство детям, ей всё равно, что дети делают в жизни, лишь бы они сыто жили и в гости приходили.

Вера не решалась называть при родителях Любовь Андреевну мамой Любой, а своего свёкра она даже в мыслях не смела назвать папой.

***

Когда Вера осталась одна в своей девичьей комнате, горько стало у неё на душе. Не думала она, что вернётся в отчий дом беглянкой с дочерью на руках. Конечно, не всё рассказала она родителям о той жизни, которая ставила её на колени, зачем было их огорчать, если уже ничего не изменить.

Как наивны были её мечты спасти того, кого уже не спасти, любить того, кто не нуждался в её любви, и родить дочку тому, кому нельзя доверять детей. Любовь и брак с Женей оказались на поверку её собственной блажью, потому что Женя не был рыцарем её сердца и никогда им не станет.

Впервые Вера разочаровалась в себе, в любимом человеке и в своём замужестве, хотя это разочарование осознавалось ею ещё раньше, в тёмную новогоднюю ночь.

***

Катюше было тогда полтора месяца, вся страна готовилась к новогодним праздникам, а Вера не ждала праздника, не ждала она и новогодних подарков, ибо у неё праздником и подарком была крошечная девочка, её доченька, такая родная, такая желанная, что дух захватывало.

Врачебная квартира обогревалась плохо, тепло поддерживалось только в спальне, где находился ребёнок. Обогреватели работали днём и ночью, и эта спальня казалась Вере земным раем. Пусть Женя напивался каждый день, пусть мороз на дворе, но ничто не мешало её счастью быть матерью младенца, которого величали Катенькой. Когда Женя приходил домой поздно ночью, вваливался в дом и падал на диван, то Вера внутренне радовалась, ведь само ожидание его возвращения мешало ей посвящать себя дочери.

Под самый Новый год приехал отец Жени, деда Виктор, чтобы забрать семью сына к себе в деревню, и был очень удивлён отказом невестки ехать с ним в деревню по причине того, что его сын напьётся и испортит родителям праздник.

– Вера, ты …это …брось чепуху городить! С какой стати наш сын будет нам в тягость! Ты лучше внучку потеплей укутай и поехали, пока дороги не замело. Там Андреевна пельменей налепила. Новый год – праздник семейный, а с Женькой я сам разберусь, не впервой.

Вера согласилась поехать в деревню, чтобы по-родственному встретить Новый год. Стол ломился от угощения, среди закусок красовались пузатая бутылка шампанского: всё как положено в приличных семьях. Сначала наливочкой проводили старый год, потом за пять минут открыли шампанское, с шумом и пеной. Весело было всем за столом, а хозяйка дома всё в рюмочки подливала и в тарелочки всякие блюда подкладывала, в то время как Катюша в уюте прогретого дома спала себе и спала. Бабушка Люба её накупала и убаюкала, так что Вере ничего другого не оставалось, как отдыхать. После застолья Любовь Андреевна отправила её с Женей в молодёжный клуб, пообещав присматривать за Катей.

Вера шла по снежной поселковой дороге в клуб и чувствовала себя необычно хорошо, она чувствовала себя замужней женщиной, у которой есть хоть и пьющий, но умный и сильный муж. В празднично убранном клубе стояла новогодняя ёлка. Вокруг ёлки толпился весёлый народ. Женя смеялся, шутил и танцевал, но не с ней. В клубе собрались вместе его друзья и подруги детства, с которыми было ему интересно и радостно. Вера это понимала, но разве понимание может сделать кого-нибудь хоть на капельку счастливее?

Как в юности, она вновь постояла у стенки клуба, вглядываясь в разряженную смеющуюся толпу чужих людей, и боялась потерять мужа из вида, но потеряла и отправилась домой.

По деревенской улице мела метель, вторить её завываниям Вера не собиралась, она бежала туда, где посапывало её единственное счастье, её отрада, её доченька Катенька, для которой она всегда будет любимой мамой! Любовь к дочери согревала её сердце, которое уже потеряло способность говорить со звёздами, слушать тишину и спорить с ветром. Теперь романтика и поэзия оказались лишними затеями юности, которые не пригодятся во взрослой жизни.

Вера уже спала в спальне рядом с дочерью, когда услышала громкие голоса.

Где-то в преддверье ругались Женя с отцом, но Веру это совершенно не касалось, она потянулась и нежно поцеловала дочку в щёчку, и та улыбнулась ей в ответ.

– Всё хорошо, мой котёночек, всё будет хорошо.

Только утром узнала Вера, что случилось в эту новогоднюю ночь.

Женя вернулся домой далеко за полночь, он был пьян и счастлив, но войти в родительский дом ему помешал отец, тут между ними завязалась драка, которая длилась до первой крови, и, в заключение новогодней ночи, рассеченную губу молодого Лебедева грубо зашил фельдшер деревенской амбулатории.

А Вере было даже стыдно за тихую радость, что ее это новогоднее происшествие совершенно не коснулось.

***

Вера не рассказала эту историю родителям ещё и потому, что ей хотелось самой быстрее забыть свое недавнее прошлое, где она плохо сыграла роль жены, и забыть, как можно быстрее, того, кто причинил ей столько страданий.

Вера уже спокойно спала с Катюшей в своей бывшей спальне, а её родители долго советовались между собой, как им поступить. Решение, принятое ими той ночью, огласила дочери Римма, когда собиралась на работу.

– Мы с папой подумали и постановили, что ты можешь пожить с Катюшей у нас.

Так через годы Вера несолоно хлебавши возвратилась в свой родной дом.

Пять месяцев в родительском доме пролетели как один день. Если раньше она была девушкой на выданье, то теперь она превратилась в дочь, сидящую на шее у своих родителей. И Вера исправно вела домашнее хозяйство, чтобы к приходу мамы и папы с работы было убрано, постирано, еда приготовлена. Иногда она встречалась и со своими подругами.

Ирина бросила своего женатого любовника и женила на себе сына маминой подруги, от которого ждала ребёнка. Красавица Лена всё жила с Андреем в квартире его родителей, воспитывала сына, ругалась со свекровью и сварливостью губила свою красоту. Хотелось бы порадоваться за судьбу Ларисы, но школьная подруга уже порядком намучилась со своим мужем и в её разговоре появились вульгарные обороты речи.

В общем, никому из подруг юности с замужеством не повезло, как и Вере, но зато в отчем доме она быстро набрала в весе и духовно окрепла, а Катюша сделала свои первые шаги, о чём её папа узнал по телефону. В телефонных разговорах Женя жаловался на жизнь, просил денег на еду, так как после того, как он остался один, его уволили за пьянство. Для Веры сладостью было слышать о том, что муж скучает по ней и дочери, поэтому она не выдержала и сообщила, где хранила сберегательную книжку.

Такое неадекватно глупое поведение дочери лишало Римму спокойствия, и она воспользовалась правом матери наставлять детей на истинный путь.

– Вера, ты живёшь у нас почти полгода. Пока тебе не исполнилось 28 лет, надо решать свою судьбу. У тебя есть ещё шанс начать всё сначала, сделать правильный выбор, а ребёнок этому не помеха! Катюше нужен отец, а не пугало запойное.

О том, каким образом нужно Вере решать свою судьбу, Римма не сказала прямо, поэтому Володя, оставшись с дочери наедине, продолжил эту тему.

– Ты маму слушай, она тебе зла не пожелает, но строить жизнь надо правильно, по совести, ведь никакой дядя со стороны не заменит ребёнку родного отца. Запомни это и не позволяй своей судьбе играть с тобой в поддавки.

Так как жизнь дочери зашла в тупик, то Володя принял решение действовать по-мужски, и, не откладывая в долгий ящик, он отправился в Зеренду. Римма была крайне недовольна таким упрямством мужа, но помешать ему осуществить план по спасению семьи дочери она так и не смогла, хотя и пыталась. Упрямству её мужа мог позавидовать любой осёл!

Видавший виды на своём веку, Володя приехал в Зеренду и ужаснулся. От бывшего атлета остались только скелет и обвисшие мощи. Квартира дочери, обставленная мебелью со знаком качества Карагандинской мебельной фабрики, теперь напоминала притон алкоголиков. Собутыльников своего зятя мужчина разогнал взашей, а самого Евгения встряхнул морально и физически, чтобы тот опомнился и вспомнил, что у него есть жена, дочь и ответственность главы семьи. Неделю Володя приводил Женю в чувство, откармливал его отварной картошкой с тушёнкой домашнего производства и помогал привести квартиру в порядок.

Когда квартира была приведена в божеский вид, Женя попросил у тестя 50 рублей, чтобы рассчитаться с долгами. Володя не хотел оскорбить трезвого зятя недоверием, как-никак семь дней они жили бок о бок, а тот пропил эти деньги за один вечер.

Утром следующего дня Женя очнулся от похмелья. У него страшно болела голова и нестерпимо сохло во рту. Какое-то время он долго всматривался в сидящего рядом с ним представительного мужчину, одетого в костюм с орденской планкой на груди, и никак не мог понять, каким образом он оказался в мягком кресле у окна междугороднего автобуса и почему его сосед по креслу сильно смахивает на Вериного отца.

– Евгений, ты для меня второй сын, – начал свою речь Володя, и Женя уже не сомневался, кто сидит рядом с ним.

– Евгений, ты мне как мой второй сын, и тебе нужно лечиться от алкоголизма. Евгений, ты имеешь жену и дочь. Мы с мамой всё сделаем, чтобы тебе помочь.

После этих слов Женя понял, что его везут в Караганду на встречу с Верой, и испугался по-настоящему, потому что боялся встретить ту, для которой он был недостаточно хорош, словно ему предстояло поднять штангу не по его весовой категории, но о том, чтобы сбежать в Зеренду, не было и речи, рейсовый автобус идёт строго по расписанию.

Вера не сразу узнала в отощавшем мужчине с осунувшимся лицом и в замызганной одежде не по размеру своего Женю, такого родного и такого любимого. Она ничего не могла с собой поделать, потому что скучала по мужу все эти месяцы разлуки, ибо во время заключения брака дала слово быть ему верной в горе и в радости.

Через пять дней нарколог равнодушно вшил в ягодичную мышцу Евгения спираль, в которой находился яд, убивающий человека, употребившего хоть одну каплю алкоголя. Вернее, яд находился в одной из десяти спиралей, но доктор взял для инъекций спираль наугад, теперь Жене предстояло сыграть с судьбой в русскую рулетку: либо пан, либо пропал. Отъевшись на тёщиных харчах, молодой мужчина вошёл во вкус жизни женатого человека и счастливого отца и на следующий день после вшивания спирали увёз Веру с Катей обратно в Зеренду, а Римма с Володей благословили их на дорогу.

Римма долго не могла простить мужу того, что тот собственноручно принудил дочь жить с алкоголиком, а Володя этого и не отрицал, зато теперь он сделался воинственным борцом за трезвость и здоровый образ жизни, в уверенности, что спас зятя от алкогольной зависимости для счастливой жизни.

Женя перестал употреблять спиртное, но счастливее от этого не становился, трезвость его тяготила, превращала в раздражительного, угрюмого человека, недовольного жизнью, которому даже друзья становились в тягость. Сама Вера не обращала внимания на изменение характера мужа, она терпела все его выходки и грубость и ждала, когда к мужу возвратятся силы, ум и врождённое чувство юмора.

Женя вновь продолжил заочную учёбу в Петропавловском институте и устроился на работу в бригаду лесников-пожарников. Под осень он привозил домой целые сумки грибов, от одного вида которых у Веры ползли глаза на лоб, потому что каждый гриб перед засолкой нужно было почистить и помыть в пяти водах, а как это сделать, если грибы тысячами плавали в ванне. Но разве такая мелочь, как мытьё грибов, могла помешать её счастью быть женой непьющего человека.

Катюша радовала родителей своей самостоятельностью, она не давала себя приласкать и вскоре превратилась в маленького диктатора. Девочка требовала еду, прогулку и постоянного внимания к тому, что она делала. Когда дочери исполнился годик, Вера отняла ее от груди, и та устроила голодовку, которая продолжалась сутки, а потом запретила родителям себя кормить, отказывалась засыпать, как это положено всем детям ее возраста!

Перед тем, как отправить дочь в детский сад, Вера решила показать Катюше, кто в доме хозяин. Теперь она читала перед сном только три книжки, потом укладывала девочку в кроватку, накрывала по самую макушку одеялом и не давала ей выползти на свободу, потому что была гораздо сильнее дочери. В заключение Катя сдавалась и со словами «Но, но, но, мамка» засыпала.

В это время государство стало выплачивать мамам пособие по уходу за ребенком до полутора лет. Пособие в 35 рублей казалось Вере подарком небес, на эту сумму можно было купить мешок сахара, мешок муки и хлеба на каждый день!

В садик Катюша пошла с удовольствием, ей нравилось быть среди сверстников, и отстаивать свою независимость ей пришлось уже с воспитателями, а Вера вышла на работу.

С годами приходит понимание, что надо дорожить тем временем, когда судьба даёт человеку паузы от потрясений.

Вера дорожила спокойствием и стабильностью своей повседневной жизни, которая протекала от одного праздника к другому. Выход на работу был ей необходим для того, чтобы взять новый жизненный старт, где приоритеты семьи и профессии занимали бы равные по значимости позиции.

За время декретного отпуска в больнице произошли перемены.

Главный врач Жакибеков отдал свой пост Ибраеву Омару, а сам пошёл на повышение, а Ибраев Омар должность заведующего хирургическим отделением передал своему другу Исинбаеву Мурзе.

Больничный персонал эти перемещения по службе не обсуждал открыто, по этическим соображениям, ведь когда один из друзей идёт на повышение, то другому положено снимать перед ним шляпу.

Если Омар Ибраев был человеком маленьким, щуплым и очень серьёзным, то его друг Мурза был тоже маленьким, но толстым и весёлым. Теперь друзья не сидели рядом на врачебной пятиминутке по понедельникам, теперь Омар восседал в кресле за дубовым столом, как лилипут в кресле Гулливера, а Мурза – по правую руку от него, он садился на первое в ряду кресло.

С руководством Ибраева медицинская отчётность стала напоминать японскую шифровку, которую мог расшифровать только компьютер, но компьютера в райбольнице не было, поэтому его заменяли девочки из методкабинета. Собрать информацию о медицинском обслуживании населения было по силам только КГБ, потому что плохо работала телефонная связь, кое-где вообще она не работала.

Новшеством были и часовые пятиминутки по утрам, после которых очереди больных у кабинета врача уже выходили на улицу. Вера понимала народную мудрость, что новая метла по-новому метёт, только она не понимала, зачем надо мести сор в разные стороны и зачем в официальном порядке надо было отменять чаепитие, во время которого участковые педиатры поддерживают неофициальную связь с врачами стационара.

Хорошо, что у природы не бывает перестроек, зимой – холодно, а летом – жарко, всё, как всегда.

С утра светило яркое солнце, всё предвещало прекрасный день. Все обратили внимание, что на утренней пятиминутке отсутствовал заведующий хирургическим отделением Исинбаев Мурза. Такое скандальное поведение друга и подчинённого сильно сердило Омара как административное лицо больницы, а когда он узнал, что Мурза не появился и к концу рабочего дня, он совсем разгневался, но разгневался он про себя, хотя это видел весь персонал больницы.

Об этом говорили и педиатры на чаепитии в ординаторской на второй день отсутствия Исинбаева, и то, что Мурзу в последний раз видели в воскресенье, когда его вызвали в кабинет главного врача, и после этого он исчез, ничего хорошего не предвещало.

***

В ту неделю Вера несла ургентное дежурство. В субботу её срочно вызвали к ребёнку в детском отделении, у которого поднялась высокая температура. После консультации больного она по привычке заглянула в диагностическую палату приёмного покоя – там лежал мальчик лет десяти. Родителей, сопровождающих ребёнка, не было. Вера осмотрела мальчика, наметила план дальнейшего наблюдения за ребёнком.

– У меня есть подозрение на острый аппендицит, – обратилась она к медсестре приёмного покоя. – Жаль, что Ибраев больше не консультирует детей, он первоклассный диагност.

Кто сегодня дежурный по хирургии? Новый хирург? Мм-м… Надо вызвать нашего анестезиолога Мендыбаева осмотреть ребенка, он лучше понимает хирургическую патологию у детей, но сначала сделаем развёрнутый анализ крови, а потом пусть повторят его по часам…

– «Потом» не будет! – перебила Веру дежурный врач Камилла Рахметовна, новый заместитель главного врача по административной работе. Как административный работник Камилла Рахметовна была знакома с трудом врача только по отчётно-статистическим формам и решениям медицинских советов. Видимо, к летнему отпуску она хотела подкопить денег и взялась подрабатывать дежурным врачом по выходным дням.

Перед Верой Камилла Рахметовна предстала в наспех застёгнутом халате и помятом колпаке, что совершенно не соответствовало её педантичности во всём, что касается одежды и отчётности.

– Так вот, Вера Владимировна, – продолжила Камилла Рахметовна, – этот мальчик переводится в детское отделение, а если ему будет нужна консультация хирурга, то я сама разберусь. Вы, Вера Владимировна, научитесь соблюдать субординацию. Я дежурный врач по больнице, и только я буду отдавать распоряжения персоналу, что и как делать с больным.

– Камилла Рахметовна, – пыталась Вера спасти ситуацию, зная болезненное самолюбие своей коллеги, – при всём к вам уважении обратите внимание на признаки у ребёнка симптомов «острого живота». Без консультации хирурга нельзя его госпитализировать в соматическое отделение! А новый хирург…

Вера хотела было сказать, что новый хирург ведёт себя, как мясник в лавке, но вовремя осеклась.

– Вы, Вера Владимировна, лучше бы с таким же рвением занялись вашей отчётной документацией, вы уже и так задержали информацию по ревматикам на целых два дня. Теперь вы свободны или хотите лишние часы себе заработать? «Скорая помощь» отвезёт вас домой.

Уже из дома Вера позвонила дежурной медсестре детского отделения и распорядилась, чтобы та, кровь из носу, но добилась консультации хирурга.

Утро. Воскресенье. Вера входит в палату детского отделения, а там мальчика уже осматривает хирург-анестезиолог Мендыбаев, который подтверждает диагноз острого аппендицита и переводит его в хирургическое отделение. Такой расклад вещей успокаивал, и женщина крепко уснула прямо у себя в кабинете…

Её разбудили яркие лучи солнца. Оказалось, что на самом деле это ей всё приснилось, приснился и больной мальчик, и Мендыбаев. Сон как рукой сняло, Вера тут же выпрыгнула из постели и побежала звонить в отделение. Постовая медсестра детского отделения сообщила, что ребёнка новый хирург проконсультировал, но вот записи в истории болезни не оставил. Дело принимало серьёзный оборот.

Каждый доктор знает приказ, что ребёнок с признаками аппендицита обязан наблюдаться в хирургическом отделении!

– Роза, – обратилась Вера к дежурной медсестре, – вы не покинете пост без записи хирурга в истории болезни этого мальчика. Я сейчас же бегу в больницу, дождитесь меня.

Когда Вера зашла в детское отделение, через больничные окна струились лучи восходящего солнца и пряный запах соснового бора наполнял палаты свежестью жаркого лета. В такую погоду просто преступно думать о чём-то плохом, но Вера думала именно о плохом.

В истории болезни ночного пациента стояла короткая запись хирурга. Под диагнозом «состояние аппедиксоида» стояла его крутая безобразная закорючка. Вера тут же пригласила на консультацию хирурга Мендыбаева, который днями и ночами обитал в хирургическом отделении, словно дома его не кормили. Даже воскресным днём он любил пребывать среди прооперированных больных и хирургических сестричек.

Только к обеду Верин сон воплотился в явь. Они с Мендыбаевым вошли в палату, где должен был лежать ночной пациент, но мальчика в палате не оказалось, а позже выяснилось, что боли в животе у ребёнка под влиянием обезболивающих прошли и нянечка отвела его в столовую завтракать.

– Ох, Вера Владимировна, – вздохнул Мендыбаев, осмотрев ребёнка. – Это не «аппеликсоид», это настоящий хирургический «шизоид». Думаю, что аппендикс уже лопнул и сальник брюшины локализовал процесс. Надо срочно оперировать!

Оперировали ребёнка в срочном порядке командировочные хирурги, приглашённые из столицы в районную больницу поработать на время отпусков. Хотя операция прошла успешно, состояние мальчика оставалось тяжёлым, и об этом был поставлен в известность главврач Ибраев Омар, который и трёх месяцев на этом посту ещё не проработал.

Конечно, Омару не понравились колкие замечания столичных хирургов, подрывающие не только авторитет главного врача, но и авторитет всей районной больницы, и был созван экстренный медсовет.

Мурза оставил своих гостей за праздничным столом по поводу юбилея его жены и поспешил в больницу, хотя он в эти выходные не был ургентным, но был новоявленным заведующим хирургическим отделением.

Медсовет проходил в кабинете главврача в присутствии командировочных хирургов. На вошедшего Мурзу никто не обратил внимания, и тот быстрым шагом прошёл к своему креслу, что стояло подле стола главного врача.

Во время разборки истории болезни мальчика с диагнозом «прободной аппендицит» командировочные хирурги отпускали едкие замечания о тактических ошибках в ведении больного с признаками острого живота. Решением медсовета Исимбаеву Мурзе как заведующему хирургическим отделением был объявлен строгий выговор, а от себя лично Ибраев Омар добавил, что ему стыдно за своего друга, который посмел явиться в кабинет главного врача в нетрезвом виде.

Не став оправдываться, Мурза с поникшей головой вышел из кабинета под презрительные взгляды командировочных хирургов, для которых Зеренда была и остается дикой периферией.

Старые обиды, как змеи подколодные, прячутся где-то в сознании человека, чтобы при случае ужалить в самое сердце.

Мурза вырос в детском доме. Только его русская жена и друг Омар знали, как обижали Мурзу в детстве такие же сироты, как и он сам. Для детей и учителей он был всегда толстым тупицей, хотя Мурза так старался всем доказать, что толстые тоже бывают умными. После окончания школы он поступил в медицинский институт, и там над ним смеялись сокурсники за его детское усердие, хорошее прилежание и здоровый аппетит. Ради дружбы Мурза мог и жизнь отдать, как этого желал его отец в последнем письме с фронта, но друзья его постоянно предавали.

Наступили дни, когда он добился всего, что хотел иметь: верного друга, красавицу-жену с русой косой, профессии хирурга; но в юбилейный день рождения его Марии, когда за праздничным столом собралась его семья, Мурзу настиг позор.

Его устыдил тот, кто был его другом! Теперь мужчина не чувствовал в себе больше сил отстаивать звание достойного человека, успешного хирурга, и он разочаровал духов предков, которые так на него надеялись.

Никто не увидел, какой дорогой пошёл Мурза, выйдя из больницы, но каждому хотелось, чтобы он живым вернулся домой. Через пять дней тело утопленника выкинуло волной на берег озера. Горе пришло в семью Исинбаевых.

Со смертью Мурзы что-то очень важное надломилось в душе Веры. Может быть, её беспокоила причастность к этому самоубийству или понимание, что и она не застрахована от такого фатального шага? Она никогда не читала книги с оборванными страницами, а тут реальная жизнь оборвалась на полуслове.

Но факт оставался фактом, не всё так хорошо у других, как это кажется окружающим, у каждого, пусть самого благополучного человека есть своя страшная тайна.

Тайна была и у Веры, даже две тайны. Первая детская тайна, тайна её страданий, уже не так беспокоила, а вторая – предчувствие, что она живёт по сценарию, который был написан не для неё, и ей ничего другого не остаётся, как доиграть эту роль до бесславного конца.

Теперь любая нестабильность в стране, на работе, в семье пугала Веру, и поэтому она не позволяла себе думать о будущем дальше своего отпуска. Любые новшества в жизни приводили её в смятение, и её мечты когда-нибудь посетить остров Пасхи приказали долго жить.

А тут неожиданно Вере предложили по комсомольской путёвке отправиться в Португалию, страну, которая манила ещё со школьной скамьи.

– Роза, – оправдывалась Вера перед подругой за свою трусость, – меня не надо пускать в Португалию, я слишком политизирована. Дай мне волю, так я все народы приведу к тотальному коммунизму. Об этом ведь мечтал товарищ Ленин?.. Но я очень хочу хоть одним глазком увидеть заоблачные горы и океан.

Помог расстаться с мечтой детства Женя, сказав одну банальную фразу: «Какая Португалия, когда в карманах ни гроша!».

Отказавшись от путёвки, Вера была удивлена реакции мамы, которая её устыдила за малодушие, когда сказала по телефону следующее: «Вера, почему же ты не посоветовалась с нами? Когда у тебя будет ещё такой шанс побывать за границей, увидеть мир, Португалию, в конце концов? Разве мы бы не помогли тебе с расходами. Вера, я тебя не узнаю, ты так легко сдаёшься…»

На место Веры нашлись желающие увидеть мир океана и горы Португалии, а Вера никогда не узнает, почему судьба именно ей предложила эту путёвку в Португалию.

– Иго-го балля! – сказала годовалая Катя своему папе перед сном. Это был её первый детский рассказ про лошадку, которая не смогла вылезти из ямы с глиной.

В тот день Вера с Катей ехали в автобусе и увидели из окна, как в степи белая лошадь отчаянно барахталась в яме с жидкой оранжевой грязью. Шофер остановил автобус, и мужчины все как один выскочили из автобуса в надежде вытащить несчастное животное на свободу, но когда лошадь оказалась на свободе, она не смогла подняться на ноги. Автобус поехал дальше, а пассажиры молчали, понимая, что если спасённая ими белая кобыла так и не поднимется с земли, её пристрелит хозяин…

– Верочка, ну не смотри ты на меня так сердито. Я не приставучая, а очень забывчивая. Сама себя ругаю, как я могла быть такой недальновидной. Мне бы только один вопрос задать Антону и всё. Ну, пожалуйста.

На дворе стоял трескучий мороз, но в доме Лебедевых было тепло и уютно. Яркие лучи восходящего солнца преломлялись в зимних узорах на окне и радужными бликами гуляли по кухне. Запах пригорелой каши щекотал в носу, и хотя манная каша на тарелках имела аппетитный шоколадный цвет, но на вкус всё-таки горчила.

Всё это утро Мила Попова надоедала Вере просьбами пойти против общепринятых убеждений, но та долго упорствовала, пока окончательно не потеряла терпение.

– Мила, – взмолилась Вера, – не порть мне с утра настроение, оставь бедного Антона Чехова в покое, ешь поскорее кашу, пока она ещё тёплая, а то от твоего кислого вида Катенька может подавиться.

– Катюша, если и подавится, то от этих жёлтеньких комочков в каше, но она девочка смышлёная, она кашу будет хорошо прожёвывать. Да, Катюша?

В ответ малышка, возившая по тарелке ложкой, разулыбалась, а Мила продолжила психологическую атаку, чтобы добиться своего.

– Теперь, Вера, я из-за тебя не получу ответа на вопрос Гамлета, быть мне замужем или не быть! Тебе будет хорошо, если из-за тебя я останусь старой девой!.. Ох и строгая у тебя мама, Катенька. Вот вырастешь большая-пребольшая и сама будешь кашу варить, вкусную-превкусную.

Девочке нравилось, когда о ней говорили взрослые, на её перемазанных кашей губах заиграла довольная улыбка, она стала с ещё большим увлечением складывать из манных комочков цветочки.

– Катька, ешь кашу без фокусов! – ворчливо проговорила Вера и добавила для острастки: – Если будешь за столом баловаться, то я буду кормить тебя, как тётя Лариса своего сынишку!

Угроза подействовала мгновенно. Катя послушно доела остаток каши и побежала играть в зал.

– Вера, кто такая тётя Лариса, упоминание о которой так положительно влияет на ребёнка? – полюбопытствовала Мила.

Вера приостановилась с суетой на кухне и с удовольствием перевела разговор на приятные воспоминания о Ларисе, своей школьной подруге, которая приезжала с трёхлетним сынишкой погостить прошлым летом.

С её приездом кухня Лебедевых превращалась в камеру пыток для затравленного едой мальчика, который каждое божье утро объявлял голодовку своей маме. Как можно было не есть такую аппетитную кашу, сваренную по особому рецепту Ларисиной бабушки, Вере было совершенно непонятно, но мальчик не ел. Он перед каждой ложкой с кашей упрямо закрывал свой рот руками, словно ему предлагалось сжевать живого таракана. Но эта реакция протеста на Ларису не действовала, она профессионально впихивала кашу сынишке в рот, а потом начинала читать ему инструкции по принятию пищи.

– Алёшка, открой рот и спрячь руки за спину… а то свяжу… Хорошо, а теперь открой рот… ещё шире открывай… вот и хорошо. Жуй кашу без фокусов, потому что она вкусная! Давиться кашей не советую, а то гулять не пойдёшь!.. Молодец, ведь можешь, если хочешь. Прожевал, теперь глотай. …Проглотил? Хорошо. Опять открываем широко рот… жуём …и жуём с аппетитом! Так… что ты скривился?.. Если вырвешь, получишь добавки! …Вот и хорошо. Запомни, мама печётся о тебе, это очень вкусная и полезная каша, она с морковочкой.

Надо отдать должное Ларисе, ибо манная каша, приготовленная ею, была такой воздушной и аппетитной, что сама просилась в рот, а каша, которую на скорую руку варила Вера, отличалась разнообразием консистенции и вкуса.

От этих летних воспоминаний настроение Веры заметно улучшилось, и этой переменой тут же воспользовалась Мила в своих интересах.

– Верочка, ну что тебе стоит погадать мне на блюдце ещё раз? …Ну и что, что ещё утро? Я уверяю тебя, что в этом нет ничего предосудительного. Где это написано, что нельзя вызывать духов утром? Духи всю ночь с нами болтали, и почему бы им не продолжить общение и сегодня после завтрака?

Вера молча убирала со стола, мурлыкая себе под нос песню: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…»

– Кстати, о древности, – перебила её Мила, – помнишь, у Пушкина: «Раз в крещенский вечерок девушки гадали…». Ты не думаешь, что если есть крещенский вечерок, то почему бы не быть и утру на Крещение… Послушай, как это красиво звучит. «Раз, в Крещенье, рано утром девушки гадали» … Нет-нет, я не коверкаю Пушкина, боже упаси, я его поэтически приспосабливаю под сложившуюся ситуацию. Вера, пойми, духам умерших знаменитостей самим хочется поговорить с живыми людьми, а они знают то, что не знаем мы. Неужели ты не понимаешь, как это важно для меня?! А ещё подругой называешься! …Но я не обижаюсь, а прошу, помоги! Пусть духи скажут мне только одно: знакома ли я с моим будущим мужем или нет? Я бы не забыла задать этот судьбоносный вопрос, если бы Розочку смех не разобрал в самый неподходящий момент, и дух Чехова не обиделся и не замолчал. …А сегодня как всё удачно складывается, Женя ушёл в кочегарку, а Катя может поиграть у Людмилы. Верочка, ну, пожалуйста.

В последнее время Мила только и говорила, что о замужестве. Выйти поскорее замуж стало её диагнозом, который имел специфические симптомы, такие как субфебрилитет на почве затянувшегося девичества, бессонница и потливость ладоней. Никто из коллег не выражал Миле сочувствие, хотя порой она выглядела очень больной.

– Я думаю, Милочка, – обратилась Вера к подруге, но уже более покладистым тоном, – что днём духи спят, поэтому не будем нарушать их сон.

– А я думаю, что духи ещё не успели заснуть, а до следующего Крещения время у них будет предостаточно, чтобы отоспаться. Смотри, я всю кашу съела, тарелочку хлебушком вымазала. …Нет-нет! Добавки не надо. Это не каша, а …здоровая пища, приготовленная на цельном молоке! …Верочка, давай погадаем.

– Ох и надоела ты мне, Миланья. Хорошо. Отведи Катюшу к Люде, а я пока уберу со стола.

Теперь и самой Вере захотелось попробовать то, что выходило за рамки дозволенного, вызвать днём духов умерших знаменитостей.

***

В студенческие годы Вера гадала на блюдце с подругами. Блюдце бегало по кругу от одной буквы к другой, а гадающие по буковкам складывали слоги, а потом по складам – пророческие слова мёртвых знаменитостей, что выглядело со стороны заигрыванием мёртвых с живыми людьми или наоборот.

– По законам физики блюдце не может двигаться само по себе, – думала Вера в те годы, – хотя есть вероятность, что это не духи двигают блюдце, а кто-то из гадающих. Но кто? … А если это я сама нечаянными движениями двигаю блюдце по циферблату во время спиритического сеанса и подтасовываю ответы? Не дай бог, если это так, ведь так можно чего-нибудь лишнего нагадать, а человек поверит и будет всю жизнь маяться, думая, что у него такая роковая судьба… Нет, я этого совсем не хочу.

Каждую гипотезу надо проверять на практике, чтобы определить её истинность, и однажды Вера во время гадания задала духам вопрос, ответа на который не знала сама.

– Когда родился Наполеон?

Блюдце не двинулось с места. После этого случая она перестала участвовать в гадании подруг.

Прошли годы. Крещенские традиции в деревне жили и поэтически процветали. Гадание в ночь на Крещение поощрялось даже такими церковными старушками, как баба Катя. Правда, о гадании по утрам в наследии прошлого не упоминалось.

***

За окном по небу лениво катилось зимнее солнце, за окнами было слышно, как поскрипывал снег под шагами случайных прохожих, а в зале у Лебедевых началось гадание. На столе был расстелен картон, на котором простым карандашом Мила нарисовала круг, а по окружности круга в свете свечи виднелись буквы алфавита. Подруги старались вести себя серьёзно, ибо вызываемые духи насмешек не переносили.

Нагревая блюдце над свечкой, Вера отрешилась от всех домашних дел, готовясь начать разговор с душами мёртвых, а противная Милка фыркала в кулачок от еле сдерживаемого желания похихикать. Её было можно понять, сложно комсомольцам по воспитанию серьёзно воспринимать мистические выдумки деревенских бабок.

Вере удалось-таки вызвать самый популярный у гадальщиц дух Чайковского.

– Духи отдыхают, – ответил им знаменитый композитор, и Вере почудился чей-то глубокий вздох.

– Мила, я права была. Теперь ты убедилась, что духи по утрам отдыхают? Ты обязательно выйдешь замуж, только наберись терпения и не кидайся на шею каждому встречному-поперечному.

– Нет, Верочка, я не кидаюсь ни к кому на шею, потому что этой «шеи» в моей жизни просто нет. …Я точно знаю, что такой хулиган, как Есенин, не спит. Он и при жизни ночами гулял напролёт, и сейчас, когда все нормальные духи отдыхают, он не откажется от возможности покуролесить!

Милины глаза разгорелись от нетерпения, скоро-скоро она узнает всю правду о своём женихе!

– Дух Есенина, ты спишь? – с вежливой осторожностью поинтересовалась Вера.

Блюдце поползло к слову «нет», написанному внизу алфавитного циферблата. Мила встрепенулась, как воробышек, завидевший хлебные крошки.

– Вот видишь, Вера, я была права. Так, спроси духа Есенина сначала о том, знаю ли я своего жениха, а потом…

– Мила, успокойся с вопросами. Сначала мы спросим одно, а потом – другое.

Вера спросила у духа Есенина то, что так хотела узнать её подруга. Блюдце стало ритмично двигаться от одной буквы к другой. Затаив дыхание, женщины произносили буквы, к которым приближалось блюдце.

– О-т-с-т-а-н-ь-у-р-о-д-и-н-а.

Когда блюдце двигаться перестало, Вера сложила буквы в слова, и её охватил мистический ужас, она боялась произнести эти слова вслух.

– «Отстань, уродина»? – прошептала Мила и от испуга зажала рот ладонью. Такое унижение стерпеть было непросто, теперь девушка смотрела на блюдце в упор, словно оно было не блюдцем, а шипящей коброй.

Задёрнутые плотные гардины не пропускали в комнату солнечные лучи, на душе у Веры и Милы становилось скверно, как в полночь, ведь их только что обругали духи мертвецов.

Вскоре Крещение сменилось Масленицей, зима – весной, а летом Мила переселилась в старый домик на краю села. Она стала жить вместе с Вериной коллегой Юлей.

Юля работала участковым педиатром и отличалась от своих коллег статью красавицы, практичной домоправительницы, очень заботливой ко всем: к дочери, коллегам, тем более к маленьким пациентам. Хорошо зная законы по охране труда, она сразу потребовала от администрации больницы вычеркнуть её из списка дежурных врачей, так как воспитывала ребёнка до 12 лет, с отцом которого она развелась на законном основании.

Это требование было обосновано, но оно казалось Вере не совсем честным по отношению к другим педиатрам, ведь ей тоже приходилось не раз оставлять спящую Катюшу одну ночью, когда её вызывали по экстренной службе, а Женя был в ночной смене.

С приходом Юлии Леонидовны команда педиатров во главе с Верой стала более юридически подкованной, на все житейские проблемы Юля знала практические ответы, только её собственная жизнь не сложилась, она ушла от пьяницы-мужа, познав, где в замужестве раки зимуют.

Так как Мила и Юля находились в положении одиноких врачей и стояли в очереди на получение врачебного жилья, то они решили снять маленький домик на двоих. Всё было замечательно придумано, но… Вера слишком привязалась к Миле, чтобы отпустить девушку от себя.

Казалось бы, всё было у Веры прекрасно: Женя не пьёт, учится в институте и работает пожарником; Катюша растёт самостоятельным ребёнком; на работе Веру ценят и к должности райпедиатра прибавилась ещё и должность председателя райкома профсоюза медработников, но с переездом подруги в домик над озером Вера потеряла покой, и её заживо съедала ревность! Сколько раз она уговаривала себя не думать о Миле как о перебежчице, сколько раз корила себя за собственнические чувства к подруге, но всё было напрасно. Поэтому женщина наставляла себя по русской пословице: что было, то сплыло, а что прошло, быльём поросло; и радовалась тому, что её ревнивые мысли не могли прочитать другие.

Все переживания происходят до поры до времени. Вскоре Вериным сердцем завладело другое событие, которое пришло нежданно-негаданно.

Это случилось в воскресный день, солнечный и безветренный. Во двор врачебного дома въехала новая чёрная «Волга», блеск которой скрывался за толстым слоем дорожной пыли. На это урчащее чудо отечественного машиностроения собрался посмотреть весь двор. Вера подошла поближе, она гуляла с Катей во дворе и держала в руках разноцветный мячик.

Три дня назад Вера тихонько уехала по вызову в больницу, оставив дочь одну играть с подружками во дворе. За маленькими детьми присматривал Кирилл, старший сын Аллочки Ильинской, послушный добрый мальчик, но на беду Катя споткнулась и упала в большую дворовую лужу. Девочка заплакала и побежала домой к маме за утешением… но дверь дома оказалась закрытой. Когда Вера вернулась домой с вызова, Катя сидела на крыльце, вся перепачканная грязью, и молчала. Её слёзы высохли, а глаза светились недетской обидой. А что делать родителям с обиженным ребёнком трёх лет? Играть с ним в мячик!

Когда дверка чёрной «Волги» отворилась и из неё вышел водитель, то у Веры язык присох к нёбу. Из машины вышел не кто иной, как её брат Саша!

Все соседи с завистью смотрели на счастливую встречу сестры с братом. Сначала Вера обняла Сашу, потом приготовилась обнимать его жену Галю, но она продолжала сидеть внутри машины и не выходила. Когда Вера сама заглянула в машину, то обомлела уже во второй раз.

В машине сидела не Галина, а абсолютно чужая женщина, которую Саша чуть позже представил сестре как свою спутницу Надю.

Надя нежно прижималась к Сашиному плечу и преданно заглядывала ему в глаза, они вместе выглядели счастливой супружеской парой. Тут у Веры в голове забегали мысли, как мушки дрозофилы в колбе, готовые к генному скрещиванию.

– Так, Галина – жена Саши, а кто такая Надя? Судя по тому, как Саша её обнимает, она его новая супруга. Если Надя – Сашина жена, то что случилось с Галей?

Вера припомнила свой последний приезд в Караганду, и ей стало совсем не по себе, ведь это она посоветовала Галине разойтись с братом.

Вера приезжала к родителям на папин юбилей, а после юбилея навестила семью брата. Брата дома не было, и ей пришлось целый вечер выслушивать свою сноху, которая винила Сашу чуть ли не во всех смертных грехах – что тот грубый, неотёсанный чурбан, и вообще, асоциальная личность, которая на дух не переносит подруг жены, что Вера и сама знала, а то, как он ведёт себя в постели, ей было знать не положено, но Галина жаловалась и на это.

Неудовлетворённость Галины в браке по всем статьям вызывала к ней жалость, поэтому Вера даже обрадовалась, узнав о том, что у снохи есть воздыхатель, и посоветовала ей развестись с братом.

Теперь всё встало на свои места, и Галя счастлива, и брат с новой женой.

Вера искренне радовалась приезду Саши и его счастью с Надей, от которой исходили радушие, понимание и доброта. Подле Надюши её брат был не похож сам на себя – такой счастливый, такой спокойный.

Вера и Женя заботились о гостях, а гости отвечали им благодарностью, все были довольны. Саша и Надя отдыхали на берегу озера, собирали в лесу грибы, ведь Зеренда – место курортное.

Всё было так хорошо, пока к Вере на рабочий телефон не позвонила Галя.

– Алло, Вера? …Саша благополучно доехал в Зеренду со своими друзьями?.. Он уехал к вам в гости неделю назад, на новой машине, на чёрной «Волге», и до сих пор от него нет известий.

Тут Вера растерялась. Она не знала, как рассказать Галине о милой Наде, да ещё по телефону, поэтому быстро закончила разговор. Когда трубка телефона лежала на рычаге, то она почувствовала голод и лёгкое кружение в голове, она всегда чувствовала себя голодной, когда не знала, как ей надо правильно поступить.

Оказалось, что Саша обманул Галину, заменив её Надей, обманул он и Веру с Женей, скрывая от них свои тайные планы сбежать из семьи, а чёрная «Волга» была только прикрытием его измены законной супруге.

Вернувшись с работы, Вера с порога объявила брату и его подруге свой сестринский вердикт: покинуть её дом, узаконить свои отношения регистрацией брака, а потом опять приезжать в гости.

Саша выслушал сестру молча и решил всё по-своему.

Его решение базировалось на фактах, которые казались ему достаточно убедительными, чтобы сделать соответствующие выводы и им последовать.

Во-первых, Галина сама настаивала на разводе и уже попробовала найти своё счастье на стороне, а то, что у неё это счастье не получилось, было не его проблемой.

Во-вторых, Надя обещала исцелить Сашу, сделать его счастливым по мужской части, и она исполнила своё обещание.

В-третьих, он мужчина, и мужчина довольно состоятельный, у него есть новая чёрная «Волга», и он сам может принимать решение, с какой женщиной ему жить.

Прежде чем Саша уехал обратно в Караганду, он купил для себя и Надюши маленький домик в захудалой деревушке под Зерендой, стоящей у самого леса. За неделю домик был обустроен всем необходимым для жизни по-деревенски.

Поездка в Караганду определялась необходимостью уволиться с работы, чтобы потом без помех перебраться в деревню, начать новую семейную жизнь с Надюшей и жить с ней долго и счастливо, как дедушка с бабушкой в алтайской деревне.

Директор школы водителей, опираясь на законодательство по трудовым спорам, не отпустил Шевченко прежде, чем тот подготовит свою группу курсантов к экзаменам для получения водительских прав.

Надюша согласилась ждать Сашу в деревенском домике под Зерендой, а Вера помчалась в Караганду, чтобы подготовить родителей к ужасной новости о любовных проделках брата.

Римма и Володя долго отказывались признавать факт измены сына Галине, но как не поверить дочери, которая являлась очевидцем событий. Не зная, что им надо предпринять в подобной ситуации, они обратились за помощью к Вере.

– Мама, папа, перестаньте краснеть за Сашу, и оправдывать его не надо. Он сам должен отвечать за свои поступки. Давайте лучше проведаем Галю с детьми и привезём им гостинцы.

С сумками, полными продуктов, Римма и Володя в сопровождении дочери, которая согласилась ехать с родителями только для того, чтобы их морально поддержать, вошли в квартиру сына. Уже из-за одного недовольного вида снохи всем троим расхотелось проходить внутрь квартиры, но тут из комнаты выбежали внуки и с ходу кинулись обнимать дедушку и бабушку.

Когда дети угомонились, настало время для серьёзного разговора, его начала Галина.

– Владимир Степанович, Римма Иосифовна, пришли меня утешать? …Утешили? …Ваш сын – распутник! Он меня бросил с детьми!

Римма и Володя послушно кивнули, а Галя продолжала:

– Саша забыл, как своими капризами из меня всю кровь выпил, а теперь он уходит к другой! Вы мне объясните, Саша говорит, что он любит меня, а сам уходит к другой женщине! Я такого абсурда понять не могу, а вы можете?

Римма и Володя отрицательно покачали головами, и Галина продолжала говорить.

– Я терпела унижения, годами сносила его грубость, выполняла все его дикие приказы, а теперь кому я нужна? …О своих детях он не думает, а чужих берёт на воспитание! Юрик с ним не разговаривает, Маринка плачет по ночам. …А вот тебя, Верка, я никогда не прощу! Почему ты не сказала мне о том, что Саша приехал к тебе с любовницей?

Вера молчала, её родители виновато наклонили головы. Отвечать за себя, жену и дочь вызвался Володя.

– Галина, мы с мамой не одобряем нашего сына, но вернуть его в семью насильно мы не можем. Обещаем тебе помогать воспитывать детей. Вот, в конверте лежат деньги, в сумках продукты, а с Сашей я обязательно поговорю по-мужски.

Настало время прощаться. Потом по дороге домой Римма, сидя на пассажирском месте рядом с папой, сухо резюмировала сложившееся положение в семье сына.

– Эта Галина размазня, из-под её носа мужа уводят, а она не мычит, не телится. Раньше-то она косточки Саше перемывала, от нас нос воротила, а теперь ей и Саша милым стал. …Даже чаем нас не угостила. А Саша каков? За чужой женой ухлестнул, мало ему было сварливой жены, так теперь с шалавой шашни крутить изволит! …Жаль, что эту кукушку плохо в детстве кнутом уму-разуму учили, а то бы детей не бросила, мужа законного на пришлого не променяла, куропатка бесхвостая…

– Ох, мама, не обижай птичек, – прервала Вера мамино сетование на жизнь. – Если бы вы с папой видели, каким счастливым был ваш сын с этой Надей в Зеренде, то вы бы радовались за него, потому что такого улыбающегося Сашу, готового любить весь мир, вы ещё не знаете, а я знаю.

Такого счастья сына Римма признавать не собиралась и продолжала ворчать на современные нравы, на распущенную молодёжь, которая не знает почём фунт лиха.

***

Эта история побега Саши из семьи длилась недолго, и закончилась она на ноябрьские праздники.

Сначала Галина, по совету Риммы, навестила колдунью, которая продавала колдовские чары по сносной цене и имела силу своими заговорами возвращать мужей в лоно семьи. Правда, с алкоголиками у колдуньи однажды осечка вышла.

По совету колдуньи, одна женщина пьянице-зятю подлила в красное вино собачью кровь с колдовским наговором, а зять как отпил вина с кровью собаки, так и затявкал на тёщу, та – в обморок, а потом целый месяц в больнице отлёживалась, а зять её как пил, так и пьёт. О заговоре тёщи он случайно узнал, когда та собачью кровь по всем соседям искала.

Так вот, эта колдунья, что в пригороде жила, встретила Галину любезно, всё выслушала и обо всём расспросила, а во второй раз Галина колдунье по её просьбе трусы мужа принесла. На них заговор начитался, и на этом сеанс колдовства закончился. На прощанье заговорщица дала чёткие инструкции.

– Милочка, трусы мужа я заговорила. Он наденет эти трусы, когда пойдёт к разлучнице. Не останавливай его, пусть идёт. Верь мне, голубушка, что на этом свидании у него ничего не получится по мужской части.

– А если он возьмёт не эти трусы, а другие? – робко поинтересовалась Галина, собираясь уже заплатить за приём.

– Ты, милочка, об этом не беспокойся! Он возьмёт именно эти трусы и вернётся домой как побитая собачка.

Галина пришла домой и положила заговорённые трусы на полку в шкаф. Она затолкала их в самую середину стопки выстиранных и отглаженных мужских трусов. Через неделю Саша забежал домой. Он торопился на встречу с Наденькой, которая приехала из Зеренды в Караганду на денёк. Днём она навещала своих детей, а ночь хотела провести только с ним, в гостинице, представив любовника своим мужем.

После душа Саша вытянул из стопки заговорённые трусы, оделся и поспешил к той, которая его любила.

Такие короткие свидания приносили любовникам минуты блаженства и беззаботного счастья. Надя не требовала от Саши горячего секса, который ей самой порядком приелся. Женщине было достаточно просто быть с ним рядом, слышать его спокойное дыхание и чувствовать себя под его защитой.

***

Надя познакомилась с Сашей в школе вождения, он имел славу строгого учителя, но его ученики с первого раза сдавали экзамены и без проблем получали водительские права. Многие женщины бесполезно строили ему глазки, но Надя не была одной из них, она смело подошла после занятий к своему немногословному преподавателю, когда тот собирал в папки наглядный материал, и, игнорируя его молчаливое недовольство, открыла перед Сашей свою романтическую душу.

– Александр Владимирович, поймите меня правильно. Я женщина, и я вижу, как вам плохо. Не зная вашей жены, я понимаю, что вы страдаете без её любви, она вас не любит! …Нет, это не моё дело, но я ещё могу тебе помочь. Саша, ты будешь счастливым мужчиной!.. Не веришь?.. Ты был сломан, как сухая ветка. Сухие ветки не зеленеют по весне, но весна имеет женский род. Будь со мной близок, доверься мне. Я та весна, которая возрождает желание в человеке вновь радоваться жизни. Я та единственная женщина, которая тебе нужна! Я смогу сделать тебя счастливым мужчиной!

После последней фразы Саша перестал с отрешённым видом собираться домой, а со вниманием посмотрел на нахалку, слова которой задели его за живое. Никто никогда не интересовался его личным мужским счастьем, а эта курносая курсантка, полноватая в бёдрах и простенькая на вид, хотела сделать его счастливым.

Трудно жить мужчине в ладу с самим собой, когда дома он всех раздражает, особенно жену. В принципе, имидж нелюдима позволял ему прятать от других своё недовольство жизнью, и тут слова нахалки попали прямо в цель. Теперь ни к чему скрывать, что он неудачник, что он «сухая ветвь».

Всё решилось само собой. Надя и Саша стали любовниками, словно пришло время им быть любовниками. За радость и спокойствие в душе, за возвращённое желание быть любимым и без устали её любить Саша мог отдать и жизнь.

Когда всё открылось, то его остывшие отношения с Галиной уже не играли никакой решающей роли, мужчина уверенно вступил на путь перемен, где вместо Галины и её детей его ждали другая женщина и её дети.

Приказ об увольнении был подписан директором школы водителей перед ноябрьскими праздниками. Начало своей новой жизни мужчина приурочил ко Дню Революции.

Перед уходом с работы Саша взял причитающийся ему отпуск и поехал в Зеренду, чтобы лично обрадовать свою любимую началом совместной жизни. Этот приезд должен был быть для Нади сюрпризом.

В холодном деревенском доме, в пяти километрах от Зеренды, хозяина никто не ждал. Саша растопил дровами печку и поставил на плиту железный чайник. Пока чайник нагревался, он вышел на морозное крыльцо.

Вечерело. Вокруг ни души. В холодном лунном свете зимняя деревня показалась ему ожившей сказкой «Горшочек каши», прочитанной им ещё в начальной школе, где вместо манной каши вокруг лежал ковёр из пушистого снега, первого снега в этом году. Тишина стояла такая, что слышно было, как мёрзли высокие ели в вышине, как дым вырывался из труб деревенских развалюх, как где-то в лесу пробежал зверёк.

Вид заснеженной деревни и грозное молчание сосен за околицей, величественный восход луны и блеск застуженных звёзд были до боли знакомы. Такая снежная морозная зима напоминала сибирскую деревню Ильинку, и тут сердце мужчины дало сбой, и вновь, как когда-то в детстве, от обиды стало муторно на душе.

***

Деревня Ильинка к Новому году утопала в сугробах, на каникулах детвора каталась на самодельных коньках по замёрзшей речке, мальчики ходили по лесу на широких лыжах, играли в снежки и строили снежные крепости, но среди этой радости Саша никогда не забывал, что от него отказались родители.

Однажды он подрался с самым отъявленным хулиганом, когда тот обозвал его «убогим сиротой». Хорошо, что его дед Степан разлил драчунов ледяной водой из ковшика, но обиду на родителей не залить ледяной водой и огнём не выжечь, её надо было носить в себе, как кандалы носит каторжник.

Саша так же, как и его отец, и дед, был однолюбом, но, в отличие от предков, он ушёл от жены, но не потому что стал гулящим человеком и перестал любить Галину, а потому что только с Надей он чувствовал себя счастливым и уверенным в себе мужчиной. Когда решение уже принято, то нет и надобности вихлять из стороны в сторону, надо идти намеченной дорогой.

В какой-то момент мужчина почувствовал холод. Мороз пробрался под накинутую на плечи старую фуфайку, а голод заставил его вспомнить о поставленном на плиту чайнике. Вернувшись в дом, Саша почувствовал себя лучше. Тепло от горячей печки возвращало в комнату домашний уют. Мужчина неспешно попил горячего сладкого чаю, наелся хлеба с отварной колбасой, которую купил на вокзале, потом посмотрел на часы – стрелки показывали полночь.

Утомившись от дум и одиночества, Саша отправился в спальню, когда в тёмное окошко постучали. Стук был явно условный, через минуту он повторился, но рассмотреть что-либо через окно, затянутое льдом, было невозможно. Мужчина опять накинул на плечи потёртую фуфайку, которая досталась ему вместе с покупкой дома, и вышел на крыльцо. Деревня спала, только вдалеке раздавался простуженный лай собаки.

– Кому это понадобилось в такое позднее время приходить в гости? Может быть, гость приходил к Надежде?.. Ночью?

Саша не любил делать поспешные выводы: кто постучался, тот и постучался, а он будет ждать Надюшу. Как жалко, что они разминулись в эти праздники дорогами: он ехал к ней в Зеренду, а она, видимо, к нему в Караганду.

Утром в доме опять стало холодно. Ожидая, когда разгорятся дрова в печи, Саша подошёл к старому комоду, освещённому солнечным светом. На деревянной крышке комода лежало недописанное письмо.

«Мой любимый Коленька.

Деревенская жизнь мне нравится, печку надо топить дровами, я не кочегар. Мой милый и нежный, я знаю, что ты меня ждёшь. Я думаю о тебе, когда смотрю в окошко. Приезжай поскорее, а Сашенька меня забыл, носа не кажет, бросил меня в этой деревне одну, а сам поди жену в постели греет. Поспешила я с ним, но ведь ты меня не бросишь, я тебе не чужая. Как там наши девочки? Скоро я заберу вас к себе, заведём курочек и летом будем ходить по ягоды. Саша купил для меня дом и газовую плитку. Народ здесь добрый, меня все очень любят, характер у меня хороший, ласковый…»

На этом Надино письмо обрывалось.

Саша читал это короткое письмо раз за разом, чтобы уяснить, в какой переплёт он попал. Выходило, что он строил свои планы на будущее в полном одиночестве?!

Положив письмо, написанное женским красивым почерком, обратно на комод, Саша занялся домашними делами. Растопил печь, во дворе прочистил от снега дорожки, потом занёс в избу охапку дров и, натаскав воды в бак, стоящий на кухне, понял, что надо собираться домой, где его ждали сын, дочка и Галина, его любимая женщина, которую он не делал счастливой ни в постели, ни в семейном быту.

К вечеру того же дня Саша подарил свой дом продавцу деревенского магазина и отправился в обратный путь. Конечно, ему было жалко расставаться с мечтой о счастье, но, видимо, Верка права, когда предупреждала, что по деревенским слухам Надюша ему изменяла. … Саша видел в ней преданного ласкового котёнка, а у его котёнка оказалось много хозяев. По дороге домой он долго раздумывал о том, что у него ещё хорошего оставалось в жизни.

Любимая жена? Сначала Галина любила, долго терпела его выходки, потом сравнила его с недорослем, потом с негодяем и, в конце концов, решила уйти к другому, не ожидая, что муж уйдёт первым, а теперь она его ждёт, и для Саши пришло время вернуться в семью.

Единственная сестра? Верка тоже выгнала его из своего дома, как приблудившегося пса. Она не сестра, а чучело соломенное, без мозгов и сердца! Поди, она и родителям что-то стервозное напела, что теперь они его, родного сына, встречают как чужого.

В Караганду Саша ехал, как едут ссыльные домой, а когда поезд подъезжал к Караганде, дальнейшая судьба Нади его уже совершенно не интересовала, словно её и не было в его судьбе.

Галина после возвращения мужа поблагодарила колдунью за трусы, которые вернули его в лоно семьи.

***

С благополучным окончанием этой истории Вера успокоилась за семью брата и с головой окунулась в работу, стараясь быть хорошей женой, мамой и подругой.

С первым весенним потеплением Людмила по вечерам спускалась на первый этаж к Вере, и подруги изводили себя аэробикой, а после тренировки распивали чаи с булочками да со сливочками, беседуя о семье и работе. Подруга Роза часто составляла им компанию, но не в аэробике, а в чаепитии. Женя много фотографировал, а Вера клеила фотографии в альбом, она была уверена в том, что её семейное счастье продлится до старости.

Было воскресенье. Вера проснулась рано. Закутавшись в халатик, сидела она у окна и любовалась букетиком подснежников, который принёс Женя после работы, а теперь он в спальне отсыпался после ночной смены. Дочка Катенька должна была вот-вот проснуться, но тут в квартире у Веры раздался тревожный звонок.

– За мной «Скорая» приехала! …Но почему приехали ко мне, ведь я в эту неделю не дежурю?

Этот вопрос Вера хотела задать шофёру «Скорой помощи», но задавать его было некому, ибо на пороге стояла плачущая Мила Попова. Вид у подруги был жалкий, как у птенца, попавшего под дождик. Слёзы катились без остановки, поэтому в её глаза невозможно было заглянуть. Вера обняла гостью за плечи и повела на кухню. От её вопроса «Что случилось?» Мила закрыла лицо руками, но слёзы просачивались через её тонкие пальчики.

Девушка нуждалась во времени, чтобы успокоиться и рассказать, что с ней приключилось. Оставив её одну, Вера подалась в ванную, чтобы освежить лицо, ибо то, что творилось у неё на сердце, было гадко. Открыв кран, женщина набирала холодную воду в ладони, пригоршнями плескала себе в лицо и приговаривала:

– Я радуюсь чужому горю? Радуюсь, что Мила попала в переплёт! Я радуюсь, что она вернулась ко мне, а не огорчаюсь оттого, что она сейчас рыдает на кухне! Что же случилось со мной?

Ответ на этот вопрос подсказало ей сердце.

– Чужое горе тебе в радость!

– Нет, это совсем не радость, это другое чувство, – отчаянно оправдывалась Вера перед зеркалом, но сердце неумолимо твердило: «Чужое горе тебе в радость. Твоя ревность тебя сгубила».

Холодная вода остудила жар стыда, и Вера вновь возвратилась на кухню, где сидела несчастная Мила. Прервав всхлипывания гостьи, она обратилась к девушке с предложением:

– Мила, прекрати распускать слюни и слёзы утри, они тебе ещё пригодятся. Сначала давай попьём чай со сливками, а потом сядем на диване и спокойно поговорим. Ты ведь не торопишься?

Мила отрицательно тряхнула каштановыми кудряшками.

Вера опять прошла в ванную, опять ополоснула лицо холодной водой. Потом, вытершись насухо полотенцем, посмотрела на себя в зеркало и стала внушать себе прописные истины.

– Не сметь радоваться чужому горю! Не сметь радоваться чужому горю! Ты хороший человек! Забудь прошлое немедленно и поддержи Милу, как это делают настоящие подруги. Мила сама вернулась к тебе, а это значит, что она считает тебя верным другом. Так будь им!

Холодная вода и разговор с зеркалом хорошо взбодрили женщину. Вера опять вернулась на кухню, чайник уже закипал, потом она поила сладким чаем несчастную подружку, кормила её бутербродами, густо намазанными подсоленным домашним маслом.

Все эти зимние месяцы она очень скучала по Миле, скучала по её открытой широкой улыбке и весёлому блеску карих кругленьких глаз, но когда та к ней вернулась, то вместо улыбки и блеска в глазах Вера видела на её лице голимое горе.

Утром поговорить по душам не удалось. Проснулся Женя, потом из спальни выбежала Катюша. Она тут же забралась к Миле на руки и стала гладить её по голове, смахивая пальчиком слезинки с её щёк. Вера быстро покормила мужа с дочерью завтраком и снарядила их в лес, за берёзовым соком, дав в дорогу кулёк пряников и банку с молоком. Когда муж с дочерью укатили в лес на семейном трёхколёсном мотоцикле, Вера принялась утешать подругу как свою сестрёнку.

– Мила, противная ты девочка, как я рада, что ты вспомнила про меня. Сейчас ты успокоилась? Ради Бога, не начинай опять рыдать, морщины появятся! Давай мы с тобой картофельные драники сделаем? …Выход всегда можно найти, но только на спокойную голову. Давай я тебе постелю в зале, ты поспишь, а потом поговорим… но что всё-таки с тобой случилось?

Но Мила не хотела ни драников, ни спать, и успокаиваться она тоже не хотела.

– Вера, как ты думаешь, есть ли Бог?

Вера задумалась.

– Вот когда я умру, то отвечу тебе, есть Бог на свете или это выдумка… Но мы с Людой каждый год весной печём «пасхи», в четверг, на Страстной неделе, стираем, в пятницу перед Пасхой не работаем, а в субботу красим яйца и голодаем, чтобы в воскресенье увидеть с раннего утра сияние солнца и всех поздравить с воскресением Христа. Почему? Потому что нам с Людмилой хочется верить, что есть что-то, что не меняется со временем… В прошлом году ты же вместе с нами красила яйца в луковом отваре и не хотела держать пост. Помнишь, как в то пасхальное утро солнце переливалось золотом, поднимаясь над горизонтом? Мне хочется верить, что Пасха – это не простая традиция. Не улыбайся, но мне очень хочется верить, что Бог есть. Как есть добро и зло, любовь и ненависть… Ох, Мила, о чём это я говорю?

Мила немного успокоилась и улыбнулась.

– Слава Богу, что у меня есть ты.

– Мила, ты не хочешь больше жить с Юлей?

– Я?.. Не хочу. Но ты, Верочка, не волнуйся, мне обещали выделить комнату в старом доме в центре Зеренды. Пусть в доме нет туалета, зато есть вода!

– Ох, Мила, ты ещё не знаешь, как трудно жить одной в квартире. Это испытание не для слабонервных девиц.

– Можно, я буду к тебе приходить? Можно?

– Конечно, можно, даже нужно, но что всё-таки произошло между тобой и Юлей?

– Ты же знаешь, что Новый год я справляла у моей медсестры, где я и подружилась с Борей. Мы с ним дружили и любили друг друга…

– Как это любили друг друга? …Как муж и жена?

Мила отрицательно затрясла кудряшками, и Вера облегчённо вздохнула.

– Ну ты и дурёха, так меня пугать… я же тебя предупреждала, что очень сложно дружить врачу с подчинённым персоналом. Это проблематично с двух сторон…

– Нет, ничего проблематичного не было. Был праздник, и Борис ухаживал за мной, хотя ухаживать за дамами он не умеет. Верочка, он был таким милым, как плюшевый мишка. Боря катал меня по полям на настоящем тракторе, по заснеженным полям.

Слёзы мешали рассказчице говорить. Вера подлила гостье чаю и вытащила из заначки шоколадную конфету, она по опыту знала, что помогает в таких случаях. Мила долго смаковала конфетку, запивая её чаем со сливками, и настроение её с каждой минутой улучшалось.

– Борис приходил всю весну ко мне в гости. Вернее, к нам с Юлей в гости. Иногда он проводил с нами все выходные.

– Мила, погоди, как это «проводил с нами все выходные»? А где он, Борис, спал? Ваш домик такой крохотный, как терем-теремок: третий войдёт, и он развалится.

– Верочка, не перебивай, я всё тебе расскажу. Спал Борис между нами, между мной и Юлей. Это было так уютно и смешно.

– Если было смешно, то почему ты плачешь?

– Потому что он обещал на мне жениться! Вчера я взяла отпуск без содержания, чтобы повезти Бориса к моей маме, ну, для знакомства. Он младше меня всего на восемь лет. Я его люблю. Верочка, я его так люблю.

– Мила, как можно любить такого молокососа? Ему же чуть больше 18 лет. Школу-то он хоть закончил?

– Дело совсем не в его образовании и не в его возрасте…

– Тогда дело в твоём образовании и в твоём возрасте. Что ты с ним будешь делать в семье? Воспитывать и в угол ставить? А кто тебя саму будет воспитывать, чтобы ты уважала свой возраст и своё образование!

– Вера, опять ты начинаешь мне нотации читать, а я уже вполне самостоятельная женщина, чтобы принимать решения. Любовь, она не знает сроков и преград!

Мила уже выглядела значительно лучше.

– Хорошо, а что же всё-таки произошло?

Мила взяла себя в руки и рассказала, как она хотела мило пошутить с друзьями.

***

Вчера Мила пришла домой раньше обычного срока. Подписанный приказ об отпуске без содержания лежал у неё в сумке. Настроение было приподнятое, и устроить сюрприз друзьям сам бог велел.

Мила закрыла на замок входную дверь, а сама спряталась внутри дома, за шторкой, в узенькой кладовке. Девушка сгорала от нетерпения в ожидании прихода жениха Бориса и подруги Юлии. Когда раздались шаги у двери, её сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радостного нетерпения.

Сначала в комнату, где стояли впритык кровать, стол и плитка у окна, вошла высокая и статная Юля. Она принесла с собой сетку съестного. Не успела Юля дойти до кухонного столика, как в домик неуклюже ввалился и Борис. Мила хотела тут же завизжать и вскочить Борису на спину, но почему-то раздумала. Это промедление чуть позже лишило её надолго желания шутить с друзьями.

– Юля, повернись ко мне. Давай поговорим, я люблю тебя!

Борис стоял за спиной у подруги, он был с ней одного роста, они хорошо смотрелись вместе.

– Борис, о чём нам говорить? Скоро придёт Мила, а я хочу успеть приготовить плов на ужин.

Это было сказано таким спокойным тоном, что у Милы все похолодело в груди, она поняла, что Юля это давно знала, только виду не подавала. Теперь она крутилась вокруг стола, распаковывая сумки как ни в чем не бывало, словно ожидая, когда Борис подойдет к ней вплотную.

– Юленька, любимая, ведь я жить без тебя не могу, без тебя я пропаду. … Хотя бы выслушай, пока не прискакала наша попрыгунья-стрекоза.

Услышав это, Мила прижала руки ко рту, чтобы не вскричать, она боялась неосторожным движением себя выдать.

– Не морочь мне голову, мальчик, и начинай резать мясо. Сегодня я поговорила с братом по телефону. Он похлопотал за тебя на службе. Так что готовься к службе в органах. … Не надо меня обнимать. … Эй, убери руки! Лучше займись делом. … Перестань, я сказала! …Сейчас придёт домой Мила, что она о нас подумает.

Мила видела из своего укрытия, как Борис, стоя за спиной у подруги, горячо целовал её шею, а его руки пробирались под фартук.

В комнате стало тихо.

Вдруг Юля резко развернулась лицом к наглецу, и тут же оказалась в крепких объятиях юноши. Разгорячённый близостью красивой женщины, Борис страстно поцеловал её в губы, но та с силой оттолкнула его от себя.

– Утри сопли, мальчик! Распускать руки я тебе не разрешила. Мила – моя подруга! Тебе надо научиться порядочности. Ты не обо мне думай, а о Миле, что с ней будет, если она увидит твои фокусы?

– Что будет с этой дурочкой? А кто подумает обо мне? Лежать рядом с ней и слышать твоё дыхание, чувствовать жар твоего тела – это пытка. Нет, нет, не отталкивай меня! Я уверен, ты сама хочешь быть со мной…

– Думай, что говоришь?! Ты такую девушку, как Мила, не заслуживаешь!

Юля не могла успокоить дыхание. Да, ей нравился этот паренёк, крепкий, по-деревенски сбитый, но предавать подругу было не в её правилах. Конечно, ей не хватало крепких мужских объятий, но не этого Бориса.

– Юлия! Будь моей королевой! Причём тут Мила! Тешить эту дурочку, которая никогда не повзрослеет…

Тут из занавески вышла Мила.

– Не волнуйся, Борис, я за эти минуты не только повзрослела, но и состарилась. Твой плов, Юля, сгорает на плите. Я его не хочу. Можно, я оставляю вас одних!!!

Ночью, когда Мила спала в зале на диване, а Катюша посапывала в своей постельке, Вера рассказала эту историю своему мужу. Женя внимательно выслушал и поднял настроение жены весёлым мудрым словом.

– Ты должна знать, что мужчина интересен женщине до тех пор, пока он интересен её подругам. Так что у нашей Милы всё впереди. Теперь этого Бориса можно списать за ненадобностью. Ишь чего удумал, сразу двух врачиц под себя подмять.

– Женя, причём тут Борис? Как помочь Миле? Вот в чём вопрос!

– Знаешь, Вера, здесь всё понятно и чётко обозначено, как в грамматике русского языка. Помнишь: «уж, замуж, невтерпёж»! Давай мы Милу познакомим с Сергеем, который работал в лагере плавруком? Чем он не хорошая пара для нашей Милы? По-моему, у нас даже фотография этого парня есть. Давай их в выходные и познакомим.

Со следующего дня начались сватовские хлопоты в семье у Лебедевых. А ещё через три месяца в их квартире Мила примеряла Верино свадебное платье, а Вера стряпала свадебные пироги.

Милина мама приехала на свадьбу рейсовым автобусом и поселилась в гостинице, но её присутствия никто не замечал, она на свадьбе была как посторонний человек: стол накрывать не помогала, в разговорах не участвовала, фату дочери не поправляла, материнскую слезу с щёк не смахивала.

В ночь перед свадьбой Вера не могла уснуть, она растормошила мужа, чтобы спросить у него то, что мешало её сну.

– Милина мама – странная женщина. Женя, тебе не кажется, что она выглядит как человек, потерявший душу?

– Вера, ну причём здесь эта старая карга? Спи давай!

– Ты знаешь, что я думаю… что душа этой женщины умерла уже давно, в концлагере, вместе с гибелью её родителей. Женя, если это так, то получается, что Мила выросла сиротой при живых родителях. Это многое объясняет в её не по годам детском поведении. Хорошо, что она выходит замуж!

Вера не спала до утра. Завтра ей предстояло выдавать свою любимую подругу замуж. Было грустно, будто со свадьбой Милы из жизни Веры уходила молодость, а с ней и юношеские мечты о собственном счастье, оставляя её одну бродить в суете ежедневных дел.

– Люди добрые, что же это на свете делается?! Скромницей прикидывалась, а сама змея подколодная!.. Буржуйка недобитая! Разрази её громом в три погибели!.. Да таких людей без суда стрелять надо! Сдохнуть бы тебе в одночасье, чтоб честных ты не порочила. Бог всё видит! От него не спрятаться за шторой!

Как ни странно, но эти проклятия относились именно к Вере, которая и впрямь пряталась за шторой, от страха забившись в самый угол дивана. Она слушала выкрики обезумевшей женщины и боялась даже пошевелиться, а о том, чтобы выглянуть в окно, не было и речи.

Окно в зале было надёжно закрыто на щеколду и зашторено тяжёлыми оранжевыми шторами, но разве шторы спасут от проклятий прежде такой милой соседки?

В тот послеобеденный час во врачебном доме не было никого, кроме Веры и разбушевавшейся Аллочки Ильинской.

Вера пришла домой раньше обычного времени, потому что она была беспартийная, а беспартийных после открытого партийного собрания отпустили на час раньше окончания рабочего дня. На этом открытом партийном собрании разбиралось персональное дело коммуниста Ильинского.

После короткого затишья под Вериным окном опять раздались быстрые шажки и вновь зазвучали выкрики, проклятия и ругательства на чём свет стоит. Когда от крика у Аллочки сорвался голос, она опять куда-то убежала, а Вера смирно ждала её возвращения, от проклятий не спрячешься.

Когда домой стали возвращаться соседи, Аллочка немного успокоилась, но и тогда Вера не посмела выйти из укрытия, чтобы разузнать обстановку, сложившуюся за последний час.

Имела ли Аллочка Ильинская специальный дар проклинать людей или нет, никому знать не дано, ибо есть вероятность, что этим даром обладает каждый человек на земле.

Странно то, что злые пожелания человека входят в реальную жизнь его жертвы, которая им не сопротивляется, заранее принимая свою обречённость.

Аллочка ушла домой, а безутешные слёзы по будущему горю бежали по щекам Веры, потому что она сунула свой нос куда не следовало бы.

***

Что же такое произошло, что Веру так возненавидела добрая Аллочка, которая ещё вчера безуспешно пыталась угостить маленькую Катюшу ядрёной морковкой из своего огорода?

У семьи Лебедевых к тому времени тоже имелся огороженный участок земли, который и огородом было бы назвать стыдно. Ещё по весне туда заскочили прожорливые козы и сжевали всю ботву на грядках, поэтому морковка уродилась толщиною с мизинец, но отличалась сладостью.

В последние дни трёхлетняя Катюша приловчилась перед ужином бежать в огород со своим плюшевым зайчиком в руках, чтобы накормить его дарами природы. Девочка с усердием выкапывала детской лопаточкой морковку, мыла её в ведёрке с дождевой водой и потом радостно грызла этот жёлтый корнеплод за себя и за зайчика. Вере нравилось, что её дочь предпочитала свою морковку морковке доброй Аллочки, но теперь Аллочка сделалась настоящей злой фурией.

***

А началась эта история, которая принесла горе в Верину семью, ещё по весне, когда у Аллочки Ильинской открылись глаза на супружескую неверность мужа, главного врача районной санитарно-эпидемиологической станции, а по-простому – СЭС.

Справедливости ради, обманутая женщина собственноручно написала письмо в партийные органы, обвинив супруга, коммуниста Анатолия Ильинского, в моральном разложении, а через полгода в ответ на это письмо состоялось открытое партийное собрание, на которое Веру не приглашали, но она сама пришла по зову совести как председатель профсоюза медработников и как верный в дружбе человек.

На партийном собрании по персональному делу товарища Ильинского, как это ни странно, решалась судьба лаборанта СЭС Раушан, сестры педиатра Розы.

Год назад Вера сделала всё, чтобы Раушан, сестра её подруги и коллеги Розы, распределилась после окончания санитарного факультета в Зеренду, где в СЭС было вакантное место лаборанта, потому что в противном случае Роза бы уехала из Зеренды по месту распределения своей сестры, а этого допустить Вере как райпедиатру было нельзя.

По приезду Раушан в Зеренду сёстрам была выделена благоустроенная квартира в центре села, где часто собирались детские врачи во главе с Верой. Раушан принесла в дружную педиатрическую семью дух студенческой романтики, а Роза подкрепляла это братство приготовлением лапши по-лагмански, для готовки которой не требовалось много мяса.

В последние годы развитого социализма свежее мясо становилось дефицитом для большинства населения района, не имеющего своего хозяйства.

Выйдя на работу в Зерендинскую СЭС, по стечению обстоятельств Раушан заняла под лабораторию ту самую комнату, которая служила главному санитарному врачу района местом интимных свиданий. Поэтому с началом работы лаборатории Анатолию Ильинскому приходилось встречаться со своими любовницами летом на природе, а зимой – где придётся. Удивляло то, что Аллочка, как его жена, никогда не удивлялась повышенной занятости мужа. Когда он в Новый год отправлялся обследовать санитарное состояние полей под зерновые, то она гордилась его служебным усердием, поэтому встречала Новый год с бокалом шампанского в общении с разговорчивым телевизором.

Живя с Ильинскими по соседству, Вера принимала Аллину позицию в браке как защитную реакцию жены Казановы, ибо только через такую наивную супружескую слепоту можно было сохранить семью.

Когда о похождениях мужа стали говорить в селе открыто, Алла вначале сердилась на сплетников, а потом начала самостоятельное расследование. Однажды она застала своего мужа с другой женщиной и в гневе настрочила письмо в партийные органы с жалобой на аморальное поведение своего супруга, потому что в её понятии коммунист должен быть непорочен со всех сторон!

И через полгода эту жалобу рассматривали на открытом партийном собрании, к проведению которого готовилась общественность больницы и санитарно-гигиеническая служба всей Кокчетавской области. За шесть месяцев Анатолий Ильинский сумел не только полюбовно разобраться со своей супругой, но и отыграться на Раушан, из-за которой его неприглядное тайное стало явным.

Параллельно с этим в коллективе СЭС нарастало недовольство закулисной деятельностью главного врача, а для самой Раушан наступили чёрные дни. Сначала девушка гордо сносила несправедливый гнев своего начальника под сочувственные взгляды своих коллег, и как помочь сестре, ни Роза, коммунист по убеждениям, ни Вера, как председатель профкома медработников Зерендинского района, не знали.

Обе сестры ходили как в воду опущенные, а Вера уже жалела, что уговорила Раушан работать в Зеренде, она даже предложила им уехать на новое место работы, подобру-поздорову, но Раушан отказалась, ибо была девушкой с характером.

– Ну хорошо, допустим, я уволюсь по собственному желанию, а мне в трудовую книжку впишут, что я склочница. Кому я буду нужна с таким «волчьим билетом»?

И в этих словах была доля истины.

Неожиданно за Раушан вступился весь персонал санитарно-эпидемической станции, и на профсоюзном собрании она была выбрана коллективом председателем местного комитета!

На Верином веку уже несколько санитарных врачей и лаборантов увольнялись по собственному желанию из-за самодурства Анатолия Ильинского, но тогда эта текучесть кадров её саму никак не касалась, но теперь она получила письмо, адресованное на имя председателя профкома медработников, в котором указывались конкретные факты должностных преступлений Ильинского.

Вера не имела опыта борьбы с руководством, ведь именно за добросовестное следование правилам субординации и послушание её кандидатура была выдвинута начальством на пост председателя районного профсоюза медработников, которые проголосовали за неё единогласно.

Перед началом партийного заседания Вера позвонила маме и спросила у неё совета. Совет был конкретный: если браться за это дело, то только с условием, что оно будет выиграно. Такой уверенности у Веры не было, но на открытое партийное собрание она всё же пошла… по зову совести.

На повестке собрания стоял только один вопрос: моральный облик коммуниста Анатолия Ильинского. Защищать своего ставленника приехал из Кокчетава главный гигиенист области. Этот представительный мужчина занимал сразу два стула в переднем ряду зала заседания.

Вера пришла на это собрание одной из последних, её приход обрадовал Розу, которая крепко держала руку поникшей Раушан в своих ладонях. Обе сестры были коммунистами со студенческой скамьи. Вера села в зале на свободное место, ближе к выходу, она ожидала от этого партийного собрания всё что угодно, только не перевоспитания человека из бабника в примерного семьянина.

Первое обзорное слово взял главный врач райбольницы Ибраев Омар как председатель собрания коммунистов. Из его речи выходило, что роль коммуниста Анатолия Ильинского как главврача СЭС было трудно переоценить. Вторым выступил главный санитар области, и от его речи у Веры сложилось впечатление, что её соседу по лестничной площадке днями выдадут орден за самоотверженный труд.

Заседание проходило бурно, один за другим брали слово старые проверенные коммунисты района, чтобы открыть в деятельности товарища Ильинского коммунистическое отношение к труду, профессиональную гордость и благородное отношение к коллегам.

О его изменах жене и о проблемах в коллективе СЭС никто говорить и не собирался. Аллочка заранее смогла убедить каждого коммуниста, стоявшего на партийном учёте в районной больнице, что её супруг – эталон семейного человека, отдающего все силы работе.

В какой-то момент Вере самой захотелось поверить в эту чепуху, и она бы поверила, если бы не письмо, подписанное всеми сотрудниками районной СЭС.

Подошла очередь выступления Раушан как председателя профкома СЭС, но за трибуной она выглядела так плохо, что краше в гроб кладут. Все её попытки раскрыть обратную сторону личности главного врача СЭС закончились провалом. В конце концов, девушка обиженно расплакалась, а все сидящие в зале коммунисты засобирались домой.

Главные врачи Ибраев и Ильинский уже кивками поздравили друг друга с полной победой коммунизма в районном здравоохранении, это было как укор Вериному бездействию.

После Раушан вышла на трибуну её сестра Роза, молодой коммунист. Все острые замечания, высказанные ею в адрес коммуниста Ильинского, теряли силу в нарастающем шуме в зале, ведь всем было и так понятно, коммунист Ильинский этот бой выиграл и стал героем дня. Когда собрание подходило к концу, то по регламенту парторг задал присутствующим последний риторический вопрос:

– Есть ли желающие высказаться?

Тут Вера стала медленно подниматься со своего места. Её выступление не входило в программу открытого партсобрания. С поднятием Вериной руки и её продвижением к трибуне в зале стала восстанавливаться тишина.

– Сядь немедленно на место!

Этот строгий голос звучал в Верином сознании, но она продолжала продвижение к трибуне, не слушая гласа рассудка. На ходу Вера зачем-то поправила волосы, покрутила колпак на голове и автоматически одёрнула халат, а её внутренний голос этих отвлекающих манёвров не замечал, а твердил с нарастающим недовольством:

– Зачем это ты направилась к трибуне? Вернись, пока не поздно, и попроси извинения. Что же ты собираешься делать? Устроить потасовку? Что можно сказать собранию, когда уже настало время расходиться? Не будь дурой! Поздравь Ильинского и ступай восвояси, – твердил внутренний голос, и Вера с ним была согласна, но её сердце – нет!

Сердце кричало в груди:

– Настало время, когда молчание не золото, а подлая трусость!

Вера сама это понимала и знала, что если она промолчит, то уже никогда не будет себя уважать!

– Может быть, отпроситься в туалет? …Ой, мамочки, а я уже на трибуне. Теперь надо говорить. Что?

Это были её последние мысли. Когда она встала за трибуну, то голос сердца предательски замолчал, оставив хозяйку стоять один на один перед настороженной аудиторией.

Вера молчала минуту, потом вторую, потом посмотрела на часы. Никто не перебивал её молчание и не выгонял с трибуны. Отметив про себя, что с этого «лобного» места хорошо видно каждого человека, его позу, его взгляд, она стала говорить то первое, что пришло ей на ум.

– Мне понравились честные высказывания уважаемых коммунистов о товарище Ильинском Анатолии. Я благодарю президиум за возможность выступить на этом открытом собрании коммунистов. …Но, может быть, уважаемые коммунисты, члены Коммунистической партии, забыли завет товарища Ленина о пользе критики?

Вера со вниманием осмотрела сидящих в зале коллег, а коммунисты с нарастающим интересом глядели на неё, ибо никто не ожидал от райпедиатра Лебедевой столько прыти.

Настала тишина в зале, а сам виновник партсобрания Анатолий Ильинский сидел с опущенным взглядом, о чём он думал, никто не знал.

– К моему сожалению, – продолжала Вера говорить с уверенностью, словно перед ней лежал подготовленный текст, – но я, как председатель райкома профсоюза медработников, располагаю документами по фактам использования коммунистом Ильинским своей должности главного врача районной СЭС в …корыстных целях. Это двойные накладные по списыванию бензина и …и другие нарушения. По финансовым нарушениям уже создаётся комиссия областного профкома медработников. (Вера знала, что она беззастенчиво врёт, но продолжала говорить с нарастающим энтузиазмом праведника.) Гм… цель комиссии: проверка достоверности имеющихся фактов злоупотребления Ильинским своими полномочиями.

Вера опять сделала паузу, сердито взглянув на крупного мужчину в переднем ряду, который представлял собой начальство санитарной службы области. У присутствующих сразу же сложилось мнение, что они давно знакомы друг с другом и являются непримиримыми врагами. Жаль, что ораторша на этом не остановилась, а продолжала говорить то, что давно хотела сказать.

– Ещё с одним вопросом я хочу обратиться к вам, уважаемые коллеги. Как можно положительно оценивать труд руководителя учреждения при необъяснимой текучести кадров? Неужели вас, как коммунистов, не настораживает тот факт, что за последние годы никто из приезжающих санитарных врачей не пожелал работать под руководством товарища Ильинского, о котором вы так славно все говорили? …А как можно с уважением относиться к руководителю, о поведении которого слагаются поселковые анекдоты как о гулящем человеке?

Сказав последнюю фразу, Вера сразу поняла, что промахнулась, но что сказано, то сказано, ведь слово не воробей, если вылетит, то не поймаешь. Потом она опять осмотрела взглядом всех присутствующих, начиная с главврача до санитарки в последнем ряду, и… спокойно покинула место за трибуной. Аплодисментов не последовало. В зале было тихо. Раушан перестала плакать, а Роза лицом просветлела.

Домой, на час раньше времени, Вера шла рядом с Рогачёвым, с тем самым Рогачёвым, который когда-то дал ей взрывающийся кошелёк. После того, как утопился его друг хирург Мурза, он передал бразды правления организаторской работы в хваткие руки Камиллы Рахметовны, а сам пошёл работать простым терапевтом в поликлинику. По дороге Рогачёв посоветовал Вере как можно быстрее уволиться и искать новое место работы.

После этих слов Веру как беспартийную заступницу за рабочий коллектив районной СЭС залихорадило, но то, что ждало её дома, было совершенно непредсказуемо.

Во дворе привычно жужжали зелёные мухи и был такой покой, какой обычно бывает поздней осенью, когда солнце тяжело падает за дома и по земле от сарая к дому медленно расползаются чёрные тени, и в тени у своего сарая на скамейке сидела Аллочка, которая отгуливала свой трудовой отпуск.

– Верочка, ты сегодня пришла рано? Как прошло партийное собрание? Всё хорошо?

Не дожидаясь ответа, несмотря на свою тщедушность, она с силой утянула Веру к себе в дом, чтобы напоить её свежим чаем с только что сваренным вареньем, и напоила бы, если бы в её квартире не зазвонил телефон. Аллочка бросилась к телефону, оставив гостью стоять у порога. По тому, как она схватила трубку телефона и приложила к уху, стало ясно, что звонок был долгожданным.

Так получилось, что Вера стала свидетелем разговора супругов Ильинских.

– Толик, как прошло собрание? …Кто перепутал все планы? …Вера Владимировна? Наша соседка? Как она посмела? Большие неприятности… Вот злодейка! Тебя уволят?.. Да кто ей позволит! Будет проверка… чтоб ей гореть в аду!

Вера не стала ждать окончания телефонного разговора и отправилась в квартиру. Дома она плотно задёрнула гардины и как села на диван, так и осталась там сидеть, пока не пришёл с работы Женя, который сначала не понял, почему жена заревана и за что её прокляла соседка Аллочка, такой божий одуванчик, а когда ситуация прояснилась, то принялся ее утешать. Он увёл Веру на кухню, чтобы отвадить от неё все проклятия стаканом горячего чая с булочками, которые напекла соседка Людмила.

– Ох, ты моя Верочка-белочка, такие люди, как наша Аллочка, историю не делают. Позволь ей быть такой, какая она есть, ведь с неё и взятки гладки, и не надо из-за неё портить себе настроение, оно тебе ещё пригодится, потому что …у меня для тебя есть две хорошие новости.

Глаза у Веры любопытно замигали. Как она нуждалась в хороших новостях!

– Меня берут на работу историком в вечернюю школу! Буду преподавать Средние века.

Вера захлопала в ладоши. К ней возвращался вкус к жизни и сразу засосало под ложечкой от желания съесть вдобавок к булочкам ещё что-нибудь мясное.

– Вторая новость ещё лучше. Я насобирал целый мешок груздей! Не грузди, а вассалы на плантациях у феодала!

Женя был доволен реакцией Веры на грузди и стал закатывать рукава рубашки, чтобы помочь ей вымыть грибы к рассвету.

Это было в пятницу, а на следующую пятницу Женя запил …и не умер от вшитой в его ягодицу спирали. Проклятие ворвалось в Верину жизнь на полном скаку, чтобы погубить её и её семью. Теперь Женя напивался до полусмерти каждый день, как бы в отместку за годы трезвости.

За пьянство его выгнали из пожарной команды, и никто не брал его на работу ни учителем, ни чернорабочим.

Кому нужен дипломированный пропойца? Только его жене.

А Алла Ильинская вскоре подобрела и уже вела себя как ни в чём не бывало. Её доброта отдавала злорадством, и Вера ограничивала их соседские отношения приветствием, но Аллочке одного приветствия было мало, ей хотелось вернуть свой имидж заботливой женщины врачебного дома, и пока Вера была на работе, она собирала высушенное бельё Лебедевых в тазик, чтобы вечером лично вручить его хозяйке, а заодно выразить своё сочувствие по поводу загулявшего главы семьи.

Вера не знала о том, что знала Алла. Она не знала, что после открытого партсобрания состоялось экстренное закрытое заседание партийного бюро больницы, на котором Верино выступление было изъято из протокола и переписано в пользу товарища Ильинского, но это уж её нисколько не волновало, так как оклеветанная Раушан вновь могла спокойно спать и плодотворно работать, ведь в её жизни восторжествовала справедливость.

Зато Верина жизнь перевернулась, как песочные часы, и посыпалась в обратную сторону, от хорошего к плохому. Женя пил беспробудно, и надежды на его спасение не было.

В один из ненастных зимних дней, когда Вера находилась дома по больничному листу в связи с болезнью Катюши, на её домашний телефон позвонила Мила.

– Верочка, выручай, у меня появилась кровь на прокладках. Ты же знаешь, что случилось у меня с первой беременностью, я очень боюсь повторного выкидыша.

– Ты была у гинеколога?

– Да, участковый гинеколог направила меня прямо в лапы к Полине Ивановне, а та настаивает на выскабливании. Представляешь? …Какое выскабливание матки, если у меня уже 6 недель задержки. Полина до сих пор не может забыть, что ты когда-то пролежала в её отделении целых 10 дней с ложной беременностью. Раньше она не разрешала мне с тобой дружить, считая, что девушкам неприлично дружить с замужними женщинами, но сейчас я сама замужем и я беременна, а она хочет меня выскоблить, чтобы я не «оголяла» кабинет окулиста!

В трубке телефона слышалось шмыганье носом.

– Мила, где ты сейчас находишься?

– Дома. Я самовольно ушла с работы.

– Я сейчас пришлю за тобой «Скорую помощь». Я бы положила тебя в детское отделение, но ты уже из детского возраста вышла… Так, не волнуйся, я сейчас свяжусь с Людмилой, и мы что-нибудь придумаем, а пока ты лежи на кровати и спокойно дыши.

Верная в дружбе, Людмила госпитализировала Милу с угрозой прерывания беременности на койки для больных с патологией носоглотки. На первом месте в её истории болезни стоял диагноз «обострение синусита». Полина Ивановна как должностное лицо и главный гинеколог района запретила рядовым гинекологам осматривать Милу Попову как молодого врача, саботирующего выскабливание матки. Поэтому Людмиле, отоларингологу, и Вере, педиатру, пришлось искать по гинекологическим справочникам врачебные мероприятия по сохранению беременности Милы, чтобы не допустить привычного выкидыша, ибо первый выкидыш у неё случился при очень странных обстоятельствах.

***

После свадьбы Мила с мужем Сергеем жили в крестовом родовом казачьем доме, и в первый год семейной жизни тот пристроил к родительскому дому баньку. Помыться в новой бане соседку, что жила через дорогу и слыла в народе ведьмой, никто не приглашал, она сама пришла. Все соседи вокруг побаивались эту женщину, как боятся в народе злого сглаза. Не пустить незваную гостью посмотреть баню изнутри в новой семье Милы никто не решился, а после ухода старой соседки пошла мыться в баню Мила, и там у неё случился первый выкидыш.

Сама Вера не была знакома с Милиной соседкой и знакомиться не собиралась. Ходили по деревне слухи, что к зерендинской ведьме толпами шёл народ за заговорами от порчи и сглаза. Хотя, по логике вещей, кто порчу снимал, тот сам её и наводил.

Вера не понимала, как можно было ждать помощи от колдуньи, которая не смогла защитить своего собственного сына, погибшего на охоте от случайной пули. Из трёх друзей убитого сына колдуньи двое согласились носить его одежду, и они оба в тот же год погибли от несчастных случаев, а третий, что отказался, остался в живых. Веру пугали такие совпадения.

С наступлением повторной беременности Мила в баню не ходила, она мылась дома в тазике, ибо повторный выкидыш мог стать привычным, и тогда ей грозило реальное бесплодие. Вера это тоже понимала, и при содействии Людмилы, районного отоларинголога, Мила была госпитализирована с основным диагнозом полипы носа. Навещать больную и откармливать ее взялась Юля, а Вера с Людмилой корригировали лечение по сохранению беременности, потому что гинекологи не могли пойти против начальства, в лице строгой Полины Ивановны, которая настаивала на аборте

Когда все возможные сроки госпитализации Милы то с синуситом, то с обострением хронического трахеита, то с ангиной прошли, она по совету подруг взяла очередной отпуск, а потом отпуск без содержания и таким нестандартным образом дотянула до декрета.

Вера тоже хотела уйти в декрет и родить второго ребёнка, но упрямая Полина Ивановна не давала ей даже шанса об этом мечтать.

– У вас уже растёт одно чудо, Вера Владимировна, это ваша дочь Катюша, а на другое чудо вы и не рассчитывайте. В вашем организме очень много мужских половых гормонов. Лучше подумайте, как нам наладить педиатрическую службу в районе, чтобы детская смертность не превышала средний статистический уровень детской смертности по области. Прежде всего, вас должно это беспокоить, как районного педиатра, а не ваши личные интересы

Из-за внедрения новых отчётных форм времени на чаепитие у педиатров не оставалось. От наплыва отчётов и плохой связи между районом и амбулаториями деревень природная честность Веры сменилась здравым смыслом. Отчётные формы ею заполнялись в срок, где вписывались средне-потолочные данные, сверенные по педиатрической литературе. От такой приблизительности в отчётах никому не было ни тепло, ни холодно.

Всеобщая диспансеризация гоняла врачей по полям и фермам, чтобы изловить увёртывающихся от осмотра доярок и трактористов. Иногда на тружениц села выездная бригада врачей устраивала облавы, а иногда людей для ежегодного осмотра ловили прямо у дверей сельского магазина.

Нагрузки на лаборанта увеличивались в сотни раз, но это никого не беспокоило. Лаборанты были не в состоянии делать анализ крови у всех, направленных для диспансеризации людей, поэтому кровь из пальца брали у всех, а смотрели ее на лейкоциты и эритроциты только у тех, кто жаловался на здоровье.

К педиатрам некоторые мамаши стали относиться как к обслуживающему персоналу, тогда как сами педиатры учились сносить все виды неуважения к их профессии, лишь бы не допустить случая детской смертности на участке.

По традиции, каждый год весь посёлок собирался в концертном зале клуба в День медицинского работника. В год, когда Вера привыкала жить под проклятием соседки Аллочки, приняв участь жены потомственного алкоголика, этот праздник отмечался тоже.

Всё было готово к началу торжества. В просторном вестибюле клуба ожидали приезд главного врача, стояли только две женщины: Вера, организатор больничной самодеятельности, и Камилла Рахметовна, организатор здравоохранения района.

Вдруг стеклянная дверь отворилась и в вестибюль вошла третья женщина с огромным букетом красных роз в руках. Увидев стоящих перед дверью в актовый зал врачей, она обрадовалась и поспешила к ним.

– Вера Владимировна, спасибо вам за нашего сына. Нашему мальчику уже пошёл седьмой год. Эти цветы мы с мужем дарим вам, а конфеты – к чаю!

После её ухода недовольная Камилла Рахметовна строго предупредила своего райпедиатра Лебедеву о том, что надо поднимать показатель педиатрической службы района.

Вечером этого дня, когда Вера принесла розы домой, в её доме пахло перегаром, табаком и безнадёжностью. Иногда Женя пытался выйти из запоя сам и просил жену: «Спаси меня!», но через десять дней трезвой жизни всё лечение шло насмарку. Это доводило Веру до отчаяния.

Был вторник. Весь вечер трезвый Женя пытался быть хорошим мужем и отцом.

– Верунь, смотри, я с тобой и с Катюшей очень хорошо сижу дома. Хочешь, я буду за ручку с тобой ходить, как маленький мальчик. У нас будет всё хорошо. Я не буду пить, найду работу, буду работать, а тебе, Катька, я куплю настоящий велосипед!

Радостная Катюша взвизгнула от удовольствия.

– Я куплю тебе велосипед, мой цуцик, а твоей маме мы купим скакалку для тренировок, а пока я пойду в сарайчик и принесу для титана дровишки. Мы помоемся и будем жить дружно.

Когда до Веры дошло, что титан топится по субботам, а не по вторникам, было уже поздно что-то менять. Она в отчаянии выбежала во двор за своим мужем и бежала в носках по тающему снегу, чтобы остановить Женю, но тот бегал быстрее.

Через полчаса опохмелившийся глава семьи, счастливый и весёленький, возвратился домой и улёгся спать, а Вера от безысходности схватила папиросу «Беломор» и закурила. После первых затяжек её затошнило, тошнота подступила к горлу, зато мозг перестал реагировать на внешние раздражители, и её чувства онемели. Курить Вере не понравилось, так как с курением она тупела и теряла жизненные ориентиры.

Незаметно подошли сроки родов у Милы. Перед самыми родами в доме у её свёкров вновь побывала колдунья-соседка! Историю её прихода Мила рассказала Вере уже находясь в больнице, где её готовили к родам.

***

Как-то раз свекровь Милы настолько устала от злых проделок своей соседки-ведьмы, что решилась раз и навсегда отвадить колдунью вмешиваться в дела её семьи.

Добрые люди посоветовали женщине купить иголки и накалить их на сковородке докрасна, эти же добрые люди предупредили о том, что как только иголки на сковородке от жары приобретут цвет крови, то колдунье станет очень плохо, ей будет казаться, что это её жарят на сковородке, она примчится к владельцу раскалённых иголок с просьбой взять что-либо из его дома, а этого нельзя допустить, чтобы её злые чары потеряли силу!

Мила решила помочь свекрови побороться с тёмными силами. Когда в доме они остались одни, то начали осуществлять задуманное таинство.

Тёмный вечер, печка от жара протяжно гудела, а две любопытные женщины – одна на сносях, а другая в возрасте пожилой мудрости – стали заниматься ворожбой. Трясущимися руками достала Милина свекровь пачку новеньких швейных иголок, а Мила держала наготове маленькую сковородку.

Наблюдать, как жарились иголки, было очень интересно, но как-то боязно. Милина свекровь на всякий случай перекрестила себя и сноху. Иглы долго не краснели, но никто из них двоих и не подумал отступать. По совету Милы свекровь подбросила в печку парочку сухих поленьев, и тут-то старая женщина вспомнила, что забыла прочитать магические слова, которые были написаны на смятой бумажке, а без этого магия не работала.

Когда все ритуалы были соблюдены, прописанное заклятие прочитано, то в полумраке комнаты зашевелились тени, а красный цвет горящих иголок переливался огнём преисподней под пристальными взглядами заговорщиц. Дверь в дом распахнулась, и на пороге появилась колдунья! Живот Милы резко опустился вниз, а её свекровь только и смогла прикрыть руками рот, раскрытый для крика о помощи.

Соседка, на лбу которой не было надписи, что она колдунья, с насмешкой посмотрела на испуганных женщин у плиты. Не поздоровавшись, она что-то сказала и вышла, а дверь за ней закрылась сама собой.

Некоторое время Мила и её свекровь стояли в оцепенении и пришли в себя только тогда, когда сковородка на плите стала нещадно дымить.

– Сработало! – восторженно произнесла Мила и неуклюже плюхнулась на табуретку, а пожилая женщина вдруг всполошилась.

– Она что-то сказала? …Что?

– Что-то о салазках во дворе.

Не одеваясь, женщины кинулись во двор, салазок во дворе не было. Миле стало страшно.

– Не сработало, – уныло проговорила Мила и сразу почувствовала боли внизу живота.

***

Этот живой опыт подруги по общению с колдуньями удерживал Веру от желания заговорить своего Женю от алкоголизма, а Мила родила в срок хорошенькую девочку и назвала её Танюшкой. Мила и вся её новая семья были счастливы, а Вера боролась за своё счастье из последних сил.

– У ребёнка должен быть папа!

Эти слова как отцовский наказ звучали у неё в голове каждый раз, когда она решала разводиться с мужем, но не могла.

Однажды в автобус на станции в Кокчетаве вошли мужчины добротно одетые, они вели себя достойно, как прирождённые трезвенники, и ехали домой, в Шантюбе.

Вера знала, что в этих закрытых городах работал сухой закон: либо ты трезв и работаешь, либо пьёшь и скатертью дорога. Эта встреча дала надежду бедной женщине обыграть свою судьбу, и она не упустила этот шанс. Через протекцию Жениного дяди, который работал в этом городе санитарным врачом, у Веры появился шанс устроиться там на работу, чтобы начать жить заново!

В свой первый приезд в Шантюбе Вера поняла, что в раю могут жить не только Адам и Ева, потому что рай бывает и на земле. Чистота на улицах, добротные постройки, богатые магазины и радушные продавцы, вежливость прохожих и радость детей, играющих на ухоженных игровых площадках, были взяты словно из другой жизни, радостной и беспечной.

В больнице этого городка чувствовался порядок и организованность: не было спешки и очередей перед кабинетами приёма больных. Главный врач встретил Веру приветливо и решил положительно вопрос о её переводе на работу в медсанчасть.

Перед отъездом домой женщина зашла в поселковую столовую. Сверкающая чистота и аппетитные блюда создавали домашний уют в ресторанной манере, но от пельменей её затошнило и чуть не вырвало. На следующее утро, уже дома в Зеренде, Веру тоже стало тошнить, и оказалось, что она пропустила начало второй беременности! Эта беременность была очень желанной, но совершенно не ко времени!

Страшный выбор сделала Вера, заплатив за трезвость мужа и за благополучие семьи жизнью зачатого в ней ребёнка. Аборт проходил без наркоза, но душевная боль была сильнее, чем боль от насилия в её животе. Она так и не узнала, какого пола был плод, но она знала, что он был живой и любимый, а его выскоблили из её живота и выбросили в ведро как никому не нужный окровавленный живой комочек.

Уезжала Вера из Зеренды без сожаления. Она уже знала, что существует та злая сила, для которой нет ничего святого, и от неё сбегала Вера в другой город, чистый и аккуратный, где процветают благополучие и справедливость, где у жителей нет нужды никого проклинать.

А через год после её отъезда скоротечно умер Кирилл, старший сын Аллы Ильинской. Умер этот добрый мальчик в больнице, где он три дня страдал от болей в бедре, а его мама все эти три дня находилась рядом с ним и уговаривала сына терпеть боль, как терпел боли комсомолец Павка Корчагин.

Этими ночами Алла вспомнила Веру, свою бывшую соседку по площадке, в совете которой она так нуждалась, но в её квартире жила уже другая семья. Недолго прожила Алла после смерти своего старшего сына. Она умерла от ракового заболевания, а её младший сын подрос и сменил свою мужскую ориентацию на женскую. Ильинский Анатолий, любимец легкомысленных женщин, рано овдовел, но о его дальнейшей жизни наша история умалчивает, наверное, живёт себе и в ус не дует, но может быть и иначе.

Вера рассталась с Зерендой, со своими подругами, и боль разлуки покрывалась пониманием, что она спасала свою семью. По дороге в Шантюбе через окно автобуса видела женщина заснеженные безбрежные поля, её завораживали застывшие на морозе леса, а Женя, худой и злой, покорно сидел с ней рядом, придерживая Катюшу, спящую на его коленях.

«Я справлюсь. Я сильная и терпеливая». Это была та мантра, по которой Вера готовилась быть счастливой.

Переезд в шахтёрский посёлок Шантюбе осуществился, как по мановению волшебной палочки. Это придавало уверенности в том, что переезд на новое место семьи Лебедевых был вполне логичным и правильным! Прошлое зачёркнуто, а будущее, в котором Веру непременно ждало счастье быть женой и матерью, стартовало в настоящем.

Здравоохранение в Шантюбе можно было без опасения выставлять в Москве, на ВДНХ. Каждая служба медсанчасти имела одну общую цель: качественно и своевременно обслуживать население шахтёрского посёлка. Нагрузка на персонал была строго дозирована, переработки не допускались, а любая задержка на работе расценивалась как нерадивость сотрудников, к тому же оплачивался труд медработников очень достойно.

Веру приняли на работу в больницу рядовым врачом, но её зарплата втрое превышала зарплату райпедиатра в Зеренде. Конечно, в конце трудовой недели Вера уставала, но эта усталость компенсировалась приятным отдыхом в кругу семьи. Магазины, кулинарии, семейные столовые предлагали жителям посёлка свои качественные услуги, облегчая женщинам домашний труд.

Выйдя из комсомольского возраста, Вера уже не утруждала себя общественными нагрузками. Её хорошие отношения с коллегами не переходили в дружбу, потому что горечь расставания с друзьями в Зеренде охлаждала её сердце.

Работать на личный авторитет не было и нужды, с кем тут будешь соревноваться, если у каждого имелись свои конкретные задачи, и теперь Верина добросовестность не мешала благополучию семьи.

Как новоприбывшему врачу, Лебедевой была выделена благоустроенная квартира в центре Шантюбе, правда, на пятом этаже и без лифта, но для Веры это была не просто квартира, а сказка.

Вскоре и Женя устроился дробильщиком руды на обогатительную фабрику. Он хоть и с трудом, но привыкал придерживаться трезвой жизни, а иначе было нельзя. Работников, не умеющих выпивать только по праздникам, быстро распознавали и выгоняли из шантюбинского рая. Хорошо напиться во время трудового отпуска не возбранялось, а даже советовалось онкологами как эффективное средство профилактики последствий контакта с радиоактивной пылью. Женя получал достойную зарплату, и все заработанные деньги отдавал Вере, чтобы та не загружала его домашними проблемами.

В те «золотые» годы посёлок Шантюбе напоминал продовольственный оазис Казахстана, потому что другие магазины республики пустели и уже становились символом экономического застоя в стране, а у жителей посёлка имелась возможность купить всё, что душа пожелает.

До своего отъезда в Шантюбе, объезжая аулы и деревни Зерендинского района с целью профилактических осмотров, Вера замечала, с какой быстротой пустели прилавки сельских магазинов, а люди в очередях толкались, если не за хлебом, то за водкой, а если не за водкой, то за папиросами, и не верили в счастливое будущее, как это предусматривалось на всесоюзных партийных съездах.

Люди не хотели беречь своё здоровье и всячески игнорировали всеобщую диспансеризацию. Даже беременные и кормящие мамы в далёких казахских аулах не являлись на осмотр к специалистам выездной врачебной бригады, они с утра собирались в каком-нибудь доме, чтобы в отсутствие мужчин, в тесном женском кругу распить бутылочку дешёвого винца, а на закуску жарились баурсаки.

– Такого пьянства в казахском народе не было. Это просто национальная трагедия! В аулах женщины никогда не пили вино, а тут беременные уже с утра напиваются! – горестно вздыхала педиатр Роза, а гинеколог Полина Ивановна вздыхать не любила. Она использовала всякую возможность вводить женщинам детородного возраста из группы риска противозачаточные спирали, ведь не рождённые младенцы не могли испортить показатель детской смертности в районе.

В Шантюбе тоже умирали дети, но причиной летального исхода были не дефекты медицинского обслуживания, а патология, несовместимая с жизнью.

На время отпуска неонатолога Вере было предложено подрабатывать на полставки педиатром в роддоме. Она согласилась. За месяц её работы в детской палате новорожденных умерло два младенца. Такое фатальное стечение обстоятельств означало крах её карьеры, но что она могла поделать с врожденными пороками детей.

Чтобы убедиться в правильности своих диагнозов и назначений, Вера мужественно приходила на вскрытие умерших младенцев. Патологоанатом посёлка был одинокий мужчина в расцвете сил, его отличала неподкупность, педантичность во всём, особенно когда речь заходила о его работе, и крайняя придирчивость к коллегам. Не имея желания принимать всерьёз диагнозы педиатра, прибывшего из захолустья, он начал осмотр трупа ребёнка с издёвок.

– Ну что, Вера Владимировна, мы с вами прекрасно понимаем, что та причина смерти, какую вы изволили написать в истории болезни умершего новорожденного, может быть выставлена только посмертно. У вас слишком много амбиций для врача клинициста, но одобряю ваш приход на вскрытие. Сейчас мы увидим, как ошибаются самоуверенные молодые педиатры, прибывшие к нам с периферии.

Но скептический настрой патологоанатома изменился, когда диагнозы подтвердились в обоих случаях смерти новорождённых. Вера выдержала экзамен и теперь всегда подменяла штатного неонатолога.

Был зимний вечер, Вера парилась в сауне, которая открылась в подвальном помещении больницы незадолго до её поступления на работу. Парная принимала парильщиков по расписанию, по средам – женского пола, а по субботам – мужского.

Нет ничего приятнее, чем сначала распариться в парной, а потом сидеть на новом махровом полотенце, символизирующем материальный достаток, пить настой из трав и мазать себя горячим мёдом из общей баночки.

Вера нежилась в медовом соку, прикрываясь пушистым розовым полотенцем, как в сауну неожиданно вошла молоденькая акушерка. Она с порога внимательно оглядела присутствующих женщин в предбаннике и остановила свой взгляд на Вере, которая от такого всеобщего внимания ещё больше зарделась.

– Вера Владимировна, – обратилась медсестра к ней, – к нам в роддом принесли абортированный плод, и мы не знаем, что с ним делать. Сегодня нашей Лиле, медсестре из детской поликлиники, сделали аборт по медицинским показаниям, беременность спровоцировала у неё обострение бронхиальной астмы, но и после аборта её состояние остаётся тяжёлым. Так что нам делать?

– Но я… что я могу сделать? Я сожалею, что так случилось. Обязательно навещу Лилю. В какой палате она лежит?

– Нет-нет, Вера Владимировна, я не это имела в виду. Ведь вы заменяете детского врача в роддоме?.. Дело в том, что выскобленный плод …живёт. Самой Лиле мы не стали об этом говорить без вашей консультации и не знаем, что делать.

Когда Вера в белом халате и с красными пятнами на лице пришла в палату новорожденных, то увидела на столике живого человечка, завёрнутого в тёплые пелёнки, он шевелился и попискивал, а вокруг стола выстроился в ряд дежурный персонал роддома и все как один смотрели на Веру очень подозрительным взглядом, словно приготовились стать свидетелями удушения младенца её руками.

– Тепло кувеза, кормление сцеженным молоком родильниц по каплям и почасовое наблюдение, – спокойно рекомендовала Вера после осмотра, потом она записала лист назначения и вышла из палаты. Оживлять плод, в котором нет и 900 граммов веса, но есть желание жить и вызывался сосательный рефлекс, не было необходимости.

– Выживет так выживет, а если выживет, то будет жить, – подумала она, понимая своё бессилие изменить судьбу преждевременно родившегося младенца, и не стала заводить на него истории рождения.

На следующий день педиатрический совет решил не портить показатели работы роддома и не регистрировать жизнелюбивый плод Лили. Самой Лиле, ещё не оправившейся от операции, решили о живом ребёночке не говорить, чтобы вторично не травмировать её материнские чувства ложной надеждой. Опыта выхаживания таких живучих недоношенных новорожденных в роддоме ещё не было.

Проходили дни, а ребёнок не хотел добровольно умирать, он сучил ножками, когда ему было скучно, и подавал голосок, когда чувствовал голод. Через месяц после аборта состояние Лили улучшилось, и, когда она готовилась к выписке, до неё стали доходить слухи о том, что в детской палате роддома растёт её дочь.

Эта история закончилась регистрацией ребёнка и счастьем родителей, которые потеряли плод, а через месяц приобрели дитя.

Вера радовалась за Лилю, но опасалась за полноценность развития её дочери, так как в педиатрической литературе прогнозы для глубоко недоношенных детей были неутешительными, поэтому наблюдала девочку на участке почти каждый день после выписки. Несмотря на то, что девочка в развитии быстро нагоняла своих сверстников, самой Вере почему-то расхотелось иметь второго ребёнка.

– А вдруг я рожу ребёнка, а он калека? …Смогу ли я его любить? …А как отнесётся к такому ребёнку Женя? Но не брошу же я моего несчастного сыночка или дочку на произвол судьбы или …брошу? Ох, лучше не думать о плохом. Женя не пьёт, это уже хорошо, а о рождении второго ребёнка лучше вообще забыть.

На второй год после переезда в Шантюбе Лебедева Вера Владимировна была направлена на престижную учёбу в Москву.

Два месяца училась Вера лечить больных детей по-московски, два месяца она, как свободная женщина, не обременённая семьёй, по вечерам от тоски угощалась сигаретками своей соседки, да и некурящих докторов на курсах не было.

Сумасшедший ритм Москвы подгонял каждого, кто ещё верил в равномерное вращение Земли вокруг своей оси. Время в Москве не зависело от восходов и заходов солнца – оно зависело от скорости движения уличного транспорта и пешеходных лавин, несущихся в разных направлениях. Московское время зависело от быстроты скороговорной речи радиодикторов, от скорости подписанных сделок, а о количестве разрушенных судеб статистика умалчивала.

Москва жила своим собственным временем.

За эти два месяца учёбы Вера приобщалась к настоящему искусству, чтобы это искусство оставило след в её душе навсегда. Она зачарованно всматривалась в творения великих художников, немея перед картинами, о которых читала в книгах и изучала по репродукциям. Послушать музыку Рахманинова в исполнении симфонического оркестра в зале Чайковского необходимо каждому, чтобы познакомиться со своей душой и почувствовать её волнение. После таких культурных походов Вера испытывала необычную гордость за то, что она была рождена человеком.

По выходным Вера превращалась в заядлую театралку и покупала билет на спектакль, где играл полюбившейся ей актёр. Оказалось, что если купить билет за 15 минут до начала представления, то можно попасть в партер на места, предназначенные для важных особ, у которых появлялись куда более важные дела, чем посещение театров.

На знаменитых московских сценах мастерство режиссёра и талант актёров открывали для зрителя то, что обычно не увидишь в сутолоке повседневной жизни. Сидя на мягком бархате театрального кресла, Вера забывала свою жизнь, она вживалась в образы главных героев спектакля. Их одиночество ей было знакомо, но на сцене оно становилось просто невыносимым, и от этого последняя сцена, в которой торжествовала всепобеждающая любовь, была так желанна. Вера радовалось чужому счастью, сыгранному на сцене, как своему собственному.

В судьбе Веры не было режиссёра, который бы предусмотрел замечательные финальные сцена, а были только серые будни. После театра возвращалась Вера в вымершем метро домой и в тёмной комнате общежития грустила оттого, что в её жизни не случилось настоящей любви.

Как можно не уметь любить? А она не умела, к тому же потеряла свою путеводную звезду юности, а теперь ей предстояло томительное ожидание старости. Одно успокаивало Веру – что любовь к дочери Катюше переполняла её всю, но и от этой любви ей вдруг захотелось отдохнуть.

Услышав от курсантов рассказы о реальных событиях в Чернобыле, Вере открылась горькая правда жизни: глупо стараться выжить, если крушение света уже наступило. Теперь даже мысль о рождении второго ребёнка казалась ей кощунственной.

После приезда из Москвы налаженная семейная жизнь в Шантюбе успокоила Веру, от страхов и тоски исцелила её встреча с дочерью и мужем. Оказалось, что любовь всё-таки жила в её сердце, и то, что так пугало женщину, случилось само собой. Через три месяца по прибытию в Шантюбе она встала на учёт по беременности. Теперь оставалось только одно: хорошо спать, вкусно кушать и радоваться каждому дню.

– Пусть будет так, как будет, а там посмотрим.

Но мысли о возможном уродстве ребёнка приобретали навязчивый характер, ведь здоровье плода зависело от любой случайности, даже от одной сигареты, выкуренной внеурочно. Вера бросила тайное курение и перестала петь популярные песни, потому что решила, что «хорошо поёт тот, кто поёт после родов».

Побороть страх за здоровье живущего в её утробе ребёнка помогала Вере история тёти Нади. Это была даже не история, а исповедь родной сестры папы, которая жила в Москве и работала столичным участковым педиатром.

Жила тётя Надя далеко от центра Москвы, поэтому навещала Вера свою московскую родню во время учёбы редко и очень обрадовалась, когда однажды тётя Надя сама пришла в общежитие, чтобы вместе с Верой сходить на службу в один из православных храмов и по дороге рассказать племяннице историю, которая случилась на самом деле.

***

Долгое время у Нади и Павлика не было детей, поэтому рождение первенца казалось им настоящим чудом! Игорьку не было и года, когда его папу перевели на повышение из Челябинска в Москву и по приезду в столицу вручили ключи от двухкомнатной квартиры. Надя считала себя самой счастливой женщиной в мире, она была женой офицера, матерью замечательного мальчика и на работе пользовалась большим авторитетом среди коллег и родителей больных детей.

Игорёк рос весёлым фантазёром, так что никому от его проделок не было скучно. Хоть мальчишка порой и шалил, но родителей очень любил и старался их не огорчать. Учёба Игорьку давалась легко, и друзей у него было много. Большим событием в семье стало приглашение Игоря участвовать в праздничном концерте на Новый год на сцене Кремлёвского дворца. Надо сказать, что голос мальчику достался от Бога, и ему пророчили славу народного певца.

Во время подготовки к концерту Игорь стал жаловаться на слабость, но Надя не обращала внимания на жалобы сына, давала ему витамины и кормила фруктами, понимая, что подготовка к кремлёвским концертам требовала усиленных репетиций. Уже после зимних каникул Надю насторожила растущая сонливость сына, тем более, что мальчик стал жаловаться на головную боль, и тогда она решила обследовать сына в своей поликлинике, где работала педиатром. Через день анализы крови Игоря были готовы, лаборант принесла их в кабинет врача, когда Надежда дописывала истории больных детей.

– Это неправда! – возмутилась она, пробежав глазами по лабораторному бланку. – Вы сами видели, что вы мне принесли?.. Так перепутать фамилии детей – это недопустимо! Нет-нет, это просто какая-то ошибка! Это случайность! Этот анализ не может быть анализом моего сына!

Надя не заметила, как она перешла на крик, как исступлённо трясла исписанным бланком перед лицом поникшей лаборантки, чтобы не принимать правду о болезни сына, ибо этот анализ крови был смертным приговором для него, он означал начало конца её материнскому счастью.

Потом дни шли своей чередой, и с ними угасала жизнь Игоря. Глядя на опухшего и бледного сына, Надя и Павлик радовались простой возможности быть рядом с ним, но час настал, их сынишка умер, а они так и не смогли подготовиться к его смерти. Эта потеря потрясла обоих, она лишила их сил жить дальше.

После похорон сына Надя перестала ходить на работу, а Павлику не дали время для траура, его вызвали на службу приказом, он был военным человеком. Возвращаясь со службы, мужчина пытался ухаживать за своей женой, но ей претила его заботливость. Надя не хотела утешаться, она хотела вернуть своего сына живым и невредимым. Даже мысли о работе детским врачом у неё не возникало, весёлые детские голоса во дворе делали её глубоко несчастным человеком.

Верина бабушка приехала в Москву по телеграмме Павлика, но она не стала ухаживать за дочерью, она была в таком возрасте, что сама нуждалась в заботе. Надя вынуждена была оставить хандру и готовить, убирать в доме и прогуливать маму по двору.

Однажды бабушка Мария захотела посетить Божий храм. После возвращения из храма уставшие от ходьбы женщины сидели на кухне и пили чай с пряниками. За чаем старушка обратилась к дочери.

– Бог услышал наши молитвы.

Надя удивилась этим словам и возмутилась духом.

– Мама, я не молилась в храме. Какой толк в молитве, если молись, не молись, а Игорька живым не возвратишь.

На эти горькие слова Верина бабушка грустно улыбнулась и заверила дочь, что и вздохи человека слышны Господу, поэтому никогда нельзя терять надежду. Она ещё сказала, что для Господа Бога нет ничего невозможного, Бог имеет право давать и забирать, он Творец.

– Когда Бог даёт, мы то с радостью берём, но не благодарим, а, когда забирает, то ругаемся, а надо верить, что Господь благ и Он слышит каждую молитву кающегося человека. Игорька Бог себе забрал, теперь Бог на престоле слышит его песнопение, ведь я, доченька, его втайне окрестила, когда он в деревне у нас отдыхал. Ты поверь мне, доченька, у тебя будет дитя. Это я услышала в сердце своём в Божьем храме.

– Ох, мамочка моя, да что ты мне говоришь? Мне уже сам Бог не поможет. В том году мне исполнилось 40 лет! Мама, мне 40 лет! Какая может быть беременность?! Мы с Павликом ещё молодыми хотели родить Игорьку сестрёнку или братика, но ничего не вышло, а ты своей надеждой только соль сыпешь мне на рану!

– А ты ручки на грудях крестом не складывай, це не поможе представитися до срока. Ходи до церкви, а работу кидати не потребно. Подивись про Павлика, не мучай ты его, он у тебя добре человик, всё у вас сладится.

Это последнее материнское слово было сказано на украинском языке.

После отъезда бабушки тётя Надя вышла на работу, занялась домом, а через десять месяцев у неё родилась дочь Юля. С ней Вера познакомилась во время своей учёбы в Москве.

***

Тогда в Москве Вера под впечатлением этого рассказа тёти Нади приходила в храм, но уже не как турист, а как человек, нуждающийся в утешении, ставила свечки за здравие всех живых родных и за упокой умерших, которых знала по имени, и ещё за то, чтобы у неё тоже родилась здоровая девочка. По окончании учёбы в Москве тётя Надя купила для племянницы икону Николая-чудотворца, которую Вера и привезла домой.

Прошёл год, учёба в Москве и театральная суета ушли в прошлое, и настало утро, когда Женя повёл отяжелевшую Веру в роддом. Роды проходили стремительно, младенец застрял в родовых путях из-за обвития пуповиной. Как последний шанс спасти ребёнка от удушья, опытная санитарка с разбега плюхнулась на Верин живот – и через мгновение родилась прекрасная девочка, которая была названа Татьяной. От того, что у Танюши была сломана при родах ключица, любовь родителей к ней стала ещё крепче и нежнее. Рождение дочери принесло Вере столько счастья, что его бы хватило на всех страждущих, живших на земле. Этим счастьем женщина и поделилась со своими родителями, которые приехали с богатыми подарками порадоваться рождению ещё одной внучки.

По выписке из роддома гинеколог сказал на прощание Вере, как коллеге, что через два года она может приходить за мальчиком. Может быть, он это сказал в шутку, но молодая мама восприняла эти слова как наказ старшего по званию.

Если Катюшу молодые родители торопили расти, уча её сидеть, ходить и говорить, то развитием своей младшенькой они умилялись каждый день, а Вера стала замечать в себе несвойственную ей доселе нежность.

Однажды, когда она держала Танюшку у груди и любовалась её крошечным тельцем, в комнату вошла пятилетняя Катя. Девочка стояла у косяка двери и подозрительно поглядывала на маму, не совсем понимая, что та делает.

– Доченька, подойди ко мне. Давай я тебя тоже обниму, моя доченька.

– Вот ещё чего не хватало, – пробурчала Катя и смылась поскорее на улицу, потому что с рождением Танюши у неё появились и первые обязанности: нянчить сестру, гулять с ней во дворе и мыть посуду.

Пролетела снежная зима, и вновь весна пришла в городок. С её приходом двор до позднего вечера гудел детскими голосами.

Однажды на пороге квартиры Лебедевых появилась запыхавшаяся соседка с первого этажа.

– Вера Владимировна! …Таня! …Скорее! – прокричала она, не здороваясь.

Потом соседка устремилась на балкон, за ней последовала и Вера. С высоты пятого этажа был хорошо виден весь двор. На игровой площадке стояла белая детская коляска, купленная по специальному талону. К коляске тянулась длинная очередь из дворовых ребятишек, желающих покачать настоящую ляльку в настоящей люльке. Катюши в этой очереди не было. Вера тут же слетела вниз и успела спасти девочку, которую от качки чуть было не выбросило за борт. Когда Катю разыскали соседские ребята, она не поняла маминой тревоги и своей вины.

– Мама, зачем надо было так волноваться, если за Танюшей присматривал весь двор. Её уже сейчас надо приучать к самостоятельности. Смотри, как она мне улыбается, потому что моя сестричка знает, что я её в обиду не дам.

***

Видя, как все дети во дворе едят ягоды, которые не купишь в магазине, молодая семья Лебедевых приобрели дачу. Все обеспеченные семьи в посёлке имели дачи. Дачи находились за 10 километров от Шантюбе между сопками у озера с прозрачными голубыми водами.

Всё у Лебедевых было, как у людей. Женя числился хорошим работником и пил алкогольные напитки только в отпуске. На работе к Вере относились с уважением. Дети росли здоровыми и слушались родителей, как в хороших приличных семьях.

Вскоре у Лебедевых появилась и личная машина. Для покупки этой машины Женя съездил в Караганду и объяснил тестю и тёще всю необходимость иметь машину, ведь с детьми на дачу очень трудно ездить на автобусах.

Для Риммы и Володи всё, что касалось дачи, было святым делом, тем более что Женя в этот свой приезд баловал их необычной любезностью. Когда Верины родители собрали все свои сбережения в кучу и прибавили к ним деньги, занятые в долг, то выяснилось, что на машину для зятя денег хватит. Перед оформлением документов на «Жигули» Вера настояла на том, чтобы машина была записана на имя мужа. Володя неодобрительно покачал головой, но выполнил эту просьбу дочери.

Став владельцем автомобиля «Жигули», Женя любезничать перестал и поспешил в обратную дорогу. Такую неблагодарность мужа к собственным родителям Вера не могла простить, но она… простила. Простила ради сохранения покоя в семье. Она уже привыкла молчать, лишь бы её муж не пил. Спокойно живёшь, когда смотришь на жизнь сквозь пальцы.

Пришло время, в семье Лебедевых удачно справили день рождения Танюши, девочке исполнилось два года, и потом началась суета, потому что к ним приезжали важные гости. Навестить родственников в Казахстане приехали два старших брата мамы, чтобы посетить места былой молодости. Их путь лежал через Шантюбе, к этому вояжу присоединилась и семья Саши.

Вера готовилась встретить гостей, договорилась с друзьями о размещении всех путников на ночь, а сама решила к их приезду наварить большую кастрюлю борща, отварить картошку и нажарить котлет. В кулинарном деле она уже преуспевала.

За день до приезда гостей Женя взял отпуск и решил его отметить, а так как водка в доме хранилась, то отметил как следует. (Две бутылки водки каждый месяц получала семья Лебедевых, и две бутылки водки стоила машина навоза для дачи.)

В день приезда гостей Вера обречённо смотрела на часы, которые тикали ей на погибель. Как встречать дорогих гостей, когда хозяин дома напился в стельку?

– Что делать? Что мне делать? – спрашивала женщина снова и снова, но ответа так и не последовало.

Её девочки гуляли во дворе, приезд гостей их интересовал гораздо больше, чем спящий у дивана папа, но Вера была другого мнения. Она пыталась спасти ситуацию, посадить мужа как-то поприличнее.

– Женя, проснись, негодный ты человек! Куда мне спрятать твоё пьяное тело, чтобы его не заметили гости? О Боже, на какой позор ты меня обрекаешь?! Такой позор можно смыть только твоей кровью!

От «негодного человека» пахло табаком и водкой. От этого запаха Веру чуть не вырвало прямо на грудь мужу. Предстоящий позор холодил её душу.

Женщина ещё раз прошлась по комнате, и тут, на высоте вздоха, её блуждающий взгляд упал на иконку, которую она привезла из Москвы, как сувенир от тёти Нади. Икона была небольшая и скромно стояла в стенке между стопками сервизных тарелок.

Женщина подошла поближе, взяла в руки деревянную икону в позолоченной рамке и стала рассматривать изображение Николая Чудотворца. Она очень хотела чуда, и чем внимательнее она всматривалась в лицо святого угодника, тем яснее ощущала его сочувствие. Целовать икону Вере хотелось, как это делали на службе все верующие в московском храме, но она не знала, к какому месту иконы надо приложиться губами, поэтому, осторожно сдунув со святого лика пыль, поставила икону на своё место в стенке.

Теперь Вере показалось, что настало время заплакать, но слёз не было, тогда она перевела взгляд на окно. По синему небосклону плыли белые облака, и это раздражало женщину: облака знали, куда плывут, а она не знала, как представлять маме и родственникам пьяного супруга.

Вера не говорила никому в семье о том, что её Женя опять стал прикладываться к бутылке, что последнее время они никуда не выходят вместе и спят в разных комнатах, а под смородиновым кустом муж каждый год пытается выращивать мак, непонятно для каких целей…

А вот теперь об этом узнает не только мама, но и её любимые братья.

Опустившись на колени рядом со своим пьяным мужем, женщина закрыла глаза, но всё напрасно, молиться она не умела, а стрелки часов неумолимо торопили время, когда падёт репутация семьи Лебедевых в глазах маминой родни.

– Бог, не допусти такого стыда! Задержи гостей в пути, чтобы мама и гости не узнали о пьянстве моего мужа. Это моя беда и мой позор, а Женя сам не знает, что творит!

Тут глаза Веры испуганно заморгали, потому что ей стукнуло в голову, что она наговаривает несчастный случай на близких ей людей, которые находятся в пути.

– Нет, нет, Боже упаси, не допусти и беды с моими родными в дороге. Я не знаю, каким образом, но сделай так, как будет тебе угодно, только пускай они не подумают, что мой муж пьяница несусветный, ведь он хороший человек!

Закончив разговор с Богом, Вера встала с колен, вновь прошлась по комнате и решительно взяла икону Николая Угодника, с закрытыми глазами приложилась губами к нарисованной руке и поставила её обратно. Всё, теперь со спокойной душой она пошла на кухню, доваривать борщ в большой красной кастрюле, предназначенной для варки варенья.

Борщ был готов, котлеты нажарены, а гостей не было. Прошло ещё два часа, а гости не приезжали. Уже вечерело, когда в квартире Лебедевых раздался телефонный звонок.

– Мама, мама, папа пошевелился! – одновременно со звоном телефона закричали девочки из зала, они уже давно пришли с улицы и смотрели передачу «Спокойной ночи, малыши».

Вера с нетерпением схватила телефонную трубку.

– Алло, Саша? Где вы?

– Алло, Вера, ты не волнуйся, всё нормально. Мама с папой и наши гости будут ночевать в деревне под Атбасаром, в совхозном клубе. У папиной машины спустило сразу два колеса и что-то застучало в карбюраторе. Почему сразу два колеса спустили, я до сих пор не могу понять, ведь я всё хорошо проверил перед поездкой. …За меня не волнуйся, я переночую в своей машине, нам утром обещают помощь в совхозной мастерской. Звоню из сельского клуба по просьбе мамы. До завтра!

– Спасибо, Саша, за звонок. До завтра!

В Вериной жизни произошло чудо, которое могло упасть только с неба.

Под утро Женя проснулся и уехал на дачу, чтобы не мешать своей жене достойно встречать гостей. Вере удалось произвести хорошее впечатление на родню и своей замужней жизнью, и своим наваристым борщом.

Через два дня отдыха гости отправились дальше в путь, и Вера с Женей на своей машине тоже присоединились к ним.

Этим приездом в Казахстан, в места ссылки польских семей, живущих на Украине, мама и её братья отдавали дань уважения своему прошлому, своим родителям, похороненным на степном кладбище, которое терялось в необозримости степи, выгоревшей дотла под палящим солнцем, а вдали тонкая нить горизонта чертила траурный круг, в центре которого находилось одинокое деревенское кладбище.

По дороге домой Вера увидела на вершине сопки высокий каменный крест. Этот крест, словно человек с раскинутыми в стороны руками, обнимал степь. Под крестом лежала поминальная доска, где золотыми буквами были написаны слова благодарности казахскому народу, который помогал ссыльным полякам выжить в этих безлюдных местах в суровую зимнюю стужи и в летнюю засуху.

Мама и её братья были реабилитированы только в 60-х годах, но они никогда не сетовали на то трудное время изгнания и жили полноправной жизнью советского народа.

Теперь время повернулось к ним спиной. Вера сердцем чувствовала боль при их расставании. Её поражала та горячая любовь между братьями и сестрой, над которой была не властна даже близкая старость.

К сожалению, это была последняя встреча мамы с братьями, но их переписка длилась до самой смерти сначала Мичеслава, потом Леонида.

Вера такой сильной братской любви и поддержки не имела. Да и общалась она со своим братом редко. Саша не мог простить родителям, что они купили для мужа сестры машину, которую Женя не заслужил, тогда как его жена Галя не имела цигейковой шубы.

Не успела Вера прийти в себя после отъезда гостей, как её стали донимать приступы тошноты по утрам. Когда свежие отварные пельмени приобрели запах протухшего мяса, то сомнений не осталось: Вера беременна третьим ребёнком. С чувством тревоги она ощущала в себе начало новой жизни. Эта новая жизнь росла независимо от желания самой женщины и сложившихся вокруг неё обстоятельств.

У Веры появилась тайная любовь.

С нетерпением влюблённой ждала она наступления ночи, чтобы в ночной тишине без помех любить растущего в её теле мальчика, судьба которого была уже предрешена, ибо ему не суждено иметь даже имя. Третий ребёнок в Вериной семье – непозволительная роскошь. Бессонными ночами чуть слышно беседовала Вера со своим любимым сыночком, положив ладонь на низ живота. Она знала без доказательств, что под её сердцем стучит сердечко сына.

– Тебе не нравятся пельмени?.. Ты думаешь, что они плохо пахнут? Но если бы ты хоть раз в жизни отведал их на вкус, то не привередничал бы так. Скажу тебе честно, что я не знаю, как надо воспитывать мальчиков. Я их с детства стеснялась, а скорее всего боялась. Теперь твой папа стесняется со мной выйти в люди, а ты? … Хотя я лишена счастья увидеть тебя взрослым мужчиной. Жалко, что тебе не узнать, как прекрасен и как жесток бывает этот мир, в котором тебе не суждено родиться.

Сонные шевеления старшей дочери, лежавшей под её боком, мешали Вере думать и заниматься желанным подсчётом.

– Так, сколько мне лет?.. 35. Уже прилично для родов. Когда мне будет столько же лет, сколько лет моей маме сейчас, то тебе будет уже… так, а сколько лет моей маме? Начнём считать сначала. Мама родилась в 28-м году. Это я точно знаю, значит, ей пошёл …61-й год! Если я буду в возрасте моей мамы, то к 60-летию я буду выглядеть не такой уж старой, судя по тому, как выглядит мама сейчас. Допустим, что мне исполнилось 60 лет, то моей Катюше …будет …ни много ни мало… не знаю, сколько лет. Так, я родила Катю в возрасте 27 лет, значит, разница у нас всего 27 лет. То есть моей старшей дочери исполнится в день моего 60-летнего юбилея уже 33 года, а Танюше …м-м-м… будет приблизительно …28 лет. К моему 60-летию тебе, мой мальчик, исполнилось бы уже… так, так, так… 25 или 26 лет. Я бы гордилась тобой, мой сынок, потому что уверена, что ты бы вырос добрым человеком с сердцем сильного и мудрого рыцаря!

Вере показалось, что в этот момент сынишка слегка зашевелился в её животе, и она ему нежно улыбнулась.

– Мой малыш, когда мне исполнится 60 лет, я буду достаточно молода и богата, чтобы плыть по синему морю на белом пароходе. Я буду сидеть в белом плетёном кресле у самого края палубы и под шум волн вглядываться в морскую даль, а рядом со мной будете носиться по палубе белого парохода вы, мои расшалившиеся дети. (Весёлые дети представлялись женщине не старше возраста Катюши.)

В этом навеянном с морским пейзажем и белым пароходом она видела себя красивой и молодой тургеневской женщиной, в белом воздушном сарафане, с белым ажурным зонтиком в руках. Дети тоже резвились на палубе, девочки в белых длинных платьях, а сынок – в белом матросском костюмчике с голубыми полосками. Так как представить себе Женю в мужском белом костюме она не могла, то в этих голубых фантазиях его персоны не было.

К тому времени Вера чувствовала усталость от своей покорности мужу, начальству и обстоятельствам, может быть, поэтому этот ночной разговор с малышом в возрасте плода был ей необходим, чтобы дать волю воображению, которое хоть как-то утешало женщину, прощающуюся с плодом, которому не суждено родиться.

– Катька, сколько раз тебе говорить, чтобы ты лежала спокойно! Не толкайся! Уже два часа ночи! – прошептала она дочери, которую не могли разбудить даже гром и молния.

Катя казалась Вере вполне взрослой девочкой, которой можно доверять семейные секреты, но о предстоящем аборте говорить с дочерью не хотелось, как и ни с кем другим.

– Так, продолжим. А если тебе, мой сынок, было бы столько лет, как Кате сейчас, то мне бы исполнилось …исполнилось… О, как я хотела бы увидеть тебя большим и смелым. Я знаю, ты бы смог защитить своих сестрёнок, когда меня не будет.

Этот утомительный счёт помогал женщине справиться с бессилием изменить судьбу своего сына. Таким странным образом прощалась она каждую ночь с тем, кто доверчиво рос в её животе.

Вера была рада, что единственная в больнице женщина гинеколог весь сентябрь пребывала в отпуске, потому что такое непредвиденное стечение обстоятельств отодвигало сроки аборта, но она насторожилась, когда после своего летнего отпуска её коллега-гинеколог уехала на двухмесячную учёбу в Москву. Теперь тянуть с абортом стало уже невозможно. Вера обратилась к другому гинекологу – мужчине, и он был рад помочь коллеге решить проблему «нежелательной» беременности.

Проведение аборта было назначено на пятницу. Страна готовилась отмечать ноябрьские праздники, а Вера – хоронить сыночка. В пятницу, когда солнце по-летнему припекало землю, она пришла домой в обеденный перерыв, чтобы подготовиться к операции по изъятию плода из её утробы. Она старалась не думать об этом, но её сыночек сам догадывался о своей участи и сжался в комочек. Все осуждающие мысли женщина держала под замком, чтобы не раскиснуть и не сбежать на другую часть света, но воспоминание о последнем разговоре с мужем лишало Веру права отступить назад.

Этот разговор с Женей случился днями раньше, и он проходил на кухне.

***

Обычно муж возвращался с работы голодным как волк, а голодный кормилец семьи всегда был злым и очень нервным. В тот день Вера купила для мужа пельмени в кулинарии, чтобы устроить супругу праздник живота. Этими пельменями она хотела его задобрить перед тем, как он примет решение между абортом или рождением в семье третьего ребёнка.

– Женя, мне уже нельзя больше тянуть с абортом. Последний срок для операции заканчивается на этой неделе. Что нам делать?

Довольный ужином мужчина, привычным движением руки поглаживая усы пшеничного цвета, что говорило о его глубоком раздумье, разговор о третьем ребёнке начал издалека.

– Верунья-говорунья, ты же знаешь, что сейчас творится в нашей стране. Не сегодня, так завтра от нашего правительства могут остаться только «рожки и ножки». Перестройка по-горбачёвски скоро прикажет долго жить, в стране наступит безвластие. Страну без власти охватит анархия, так учит нас история, и вот тогда никому не будут нужны старики и дети. Кто знает, куда подует ветер перемен? …Нам надо уже сейчас думать, как выжить с тем, что мы имеем, хотя мы не так и много имеем. Если закроются шахты, то пойдём мы с тобой, Вера – бубончик от берета, по миру с протянутой рукой. Во время всеобщего застоя, кому понадобятся наши гараж, дача и квартира? В такое время думают не о квартирах и гаражах, а как бы прокормиться и иметь крышу над головой. …И не надо делать большие глаза, ты же читала последний номер «Огонька» … «Проснись и пой», забудь всё, чем мы жили при советской власти, такой строй не повторить дважды… Утопия равенства теперь никому не вскружит голову …Или ты хочешь ещё одну жертву социализма родить, а недостаточно ли жертв? Когда заканчивается последний срок для аборта?

– На этой неделе.

Да, Вера читала «Огонёк» от корки до корки. Публикации этого ежемесячного издания трубили набат по всей стране, перевёрнутой с ног на голову! Понять, где обман и вымысел, где правда и реальность, простому обывателю было очень трудно, и эта неясность прошлого, настоящего и будущего пугала.

Кому и чему теперь верить, Вера ещё не определилась. Книги самиздата оставались литературными произведениями, а не историческими фактами, в журнале «Огонёк» были опубликованы документы и свидетельства того странного времени, когда почти весь народ поверил в добро, а добро его детям и внукам уже казалось злом. Теперь во всём белом свете не видела она силы, способной защитить жизнь её не рождённого сыночка, но только Женя, как отец, мог вмешаться в его судьбу.

– Вера, посмотри вокруг, все, нормально обеспеченные семьи ограничиваются рождением одного ребёнка или, в крайнем случае, двух детей. Это реальный подход к сохранению благополучия семьи в такое неспокойное время. Иметь более двух детей – это как-то даже неприлично. Подлей-ка мне ещё крепкого чая, и прошу, на заварку не скупись. Как успехи у Катюши с изучением наук?

Вера не дала мужу увильнуть от ответа.

– Женя, мне делать аборт?

– Ты точно знаешь, что будет сын?

Да, Вера была уверена, что носит под сердцем мальчика, но ответила уклончиво:

– Один Бог это знает. Мне делать аборт?

– Да. Это будет разумно.

***

И вот этот день аборта наступил. Вера спокойно приняла душ, оделась и стала откладывать необходимые вещи для больницы. Она уже не ругала свою страну, которой не нужен был её мальчик, не злилась на «гласность», пугающую народ своими разоблачениями, и не критиковала «перестройку», которая перестраивалась, топчась на одном месте. Она не обижалась на своего мужа, не желающего иметь сына, и душевно умирала вместе со своим ребёнком, которого носила под сердцем, и никому не было дела до её горя.

Вера методично собрала сумку, потом переобулась в уличную обувь, надела пальто, но перед выходом на лестничную площадку оглянулась, чтобы увидеть свой дом в трауре, ибо она вернётся уже другим человеком, человеком, пришедшим домой после похорон любимого дитя.

На кухне часто закапала вода из крана.

– Слышишь, мой мальчик, как по тебе плачет наш кухонный кран… Прости меня, мой любимый малыш.

Вера прошла на кухню, завернула вентиль покрепче, вода капать перестала, и тут в коридоре раздался резкий телефонный звонок. От неожиданности она даже вздрогнула, как от электрического разряда, в это время звонков быть не должно. Женя на работе, и никто не знал, что Вера пришла домой в неурочный час. …Кто может сейчас звонить? Разве что Бог!

– Алло. Алло? …Кто говорит?

Голос собственного мужа показался Вере незнакомым.

– Вера, как дела? …Каков настрой?

– Ох, это ты? Дела как дела, а настрой один – идти на аборт. Говорить мне некогда, потому что через десять минут меня будут ждать в операционной.

– Какое у тебя настроение?

Этот никчёмный вопрос разозлил Веру до глубины души.

– Какое у меня может быть настроение, если я иду на а-б-о-р-т?! Аборт – это операция по выскабливанию плода из тела матери!

– Верочка-голубая тарелочка, не кипятись, а пойди-ка ты в зал, сядь на диван и подумай хорошо, и то, что ты надумаешь, станет моим тебе ответом по поводу аборта! …Пи, пи, пи.

На этом разговор прервался.

Вере не надо было и садиться на диван, чтобы понять, что будет верным для неё и мужа, но она послушно прошла в зал, не снимая уличной обуви, и присела на край дивана.

Через пять минут женщина была уже в больнице. На пути в абортарий Вера зашла в кабинет главной акушерки района.

– Фаина Самуиловна, скажите мне, пожалуйста, кто у меня должен был родиться? Я знаю, что ваш опыт акушерки не ошибается в этих вопросах.

Фаина Самуиловна улыбнулась. Она внимательно посмотрела на Верин живот, и спросила дату рождения её и её мужа, а также срок беременности.

– Мальчик. У вас будет сын.

Уверенный ответ акушерки укрепил Веру в её решении. Минута в минуту вошла она в операционную гинекологического отделения, где её ждал тот гинеколог, который когда-то, два года назад, приглашал её прийти в роддом за сыном.

– Проходите, проходите, Вера Владимировна, и ложитесь на этот стол. Сейчас Ниночка сделает вам укол, чтобы…

– Укола не нужно, я буду рожать третьего ребёнка.

В операционном блоке наступило короткое молчание.

– Но мы с вами уже договорились на аборт. Аборт будет под очень хорошим наркозом!

– Нет, мы с мужем решили сохранить беременность. У нас родится сын.

– Откуда у вас такая уверенность?.. А если третьим ребёночком будет у вас девочка?! Как у вашей коллеги педиатра Ольги Романовны – три сына?

– Мне уже всё равно, какого пола у меня будет мой малыш. Я его люблю такого, какой он есть.

Первым делом Вера поставила в известность о своей растущей беременности главного врача медсанчасти. Главный врач от желания своего педиатра уйти в декретный отпуск поджал недовольно губы, но сухо поздравил подчинённую с будущим прибавлением в её семье. Потом очередь узнать новость из первых уст дошла до домашних. Женя с душевным облегчением узнал о решении жены сохранить ребёнка, и он тут же пожелал иметь сына, внешне похожего на Веру, с её смуглой кожей, карими глазами и короткой талией, потому что он стеснялся своих белых ног, которые не загорали, а краснели, и страдал от длинной талии, которая делала его спину слабой, и это мешало ему продолжить карьеру атлета. Катюша, которой исполнилось уже восемь лет, услышав новость о братике, слегка пожала плечиками и серьёзно задала вопрос, на который сами родители не смогли найти достойный ответ.

– Ну и зачем вам это надо?

***

В мае 90-го года в семье Лебедевых родился здоровый наследник.

Первый акт мочеиспускания сына на пеленальном столике в роддоме привёл Веру в неописуемый восторг. Как прекрасен был её мальчик! Разве можно было не восхищаться крепостью прямоугольных плечиков сына, высокой струёй во время акта мочеиспускания и как можно было не гордиться большим носом сынишки, который казался ей просто великолепным?!

– Вы только посмотрите, нос моего сына виден со всех сторон, как у Буратино!

Третий раз в жизни Веру охватил наплыв необъяснимой любви не только к своему ребёнку, но и ко всему миру, и она пребывала в отделении родильниц в потоках славы, как мама будущего мужчины, настоящего рыцаря, а пока ещё младенца.

– Вера Владимировна, вы извините, но ваши девочки рождались такими миленькими, такими хорошенькими, а вот сынишка родился …ну, не такой красивый.

Детский врач роддома ещё не имела своих детей, и не ведала, какую чепуху городит, а Вера не уставала восхищаться своим ребёнком и всем, что он делает.

Имя для мальчика выбрал Женя. Он назвал сына Виктором. Имя «Виктор» Вера забраковала ещё во время беременности, но после рождения сына это имя приобрело красоту и значимость.

– Виктор! Виктория! Победитель! – прокричал Женя под окнами роддома, и Вера стала называть новорождённого сына Витей.

Когда счастливый Женя прорвался в родильное отделение, преследуемый погоней в белых халатах, то Вера тут же выбежала к нему навстречу с ребёнком на руках, чтобы скорее познакомить сына с его отцом. Схваченный санитарками с двух сторон, Женя перед самым выводом из отделения оглянулся назад и крикнул через плечо с надеждой в голосе:

– А нос? Не большой ли нос?

– Нос прекрасный! Нос вождя! – вдогонку прокричала ему Вера.

Весь педиатрический персонал радовался материнскому счастью Лебедевой, её навещали коллеги и приносили гостинцы.

– Вера Владимировна, но почему «Витя»? Разве нет других имен? Если будут вашего сына во дворе звать «Витька», как моего брата, разве вам это понравится? – недоумевала всё та же педиатр роддома, желая своей коллеге только добра.

– Татьяна Васильевна, кто знает, а вдруг для друзей он будет не Витька, а Витёк?! Это очень хорошо звучит, с уважением.

В день выписки Веры из роддома приехали из Караганды её родители с большими сумками подарков и с ящиками домашних дачных заготовок. Довезти эти тяжеленные сумки могла только бригада тяжелоатлетов, а не два человека пенсионного возраста.

В тот день светлая квартира Лебедевых была согрета ярким майским солнцем, и за окном птицы в веселье распевали, радуясь весне.

В зале стояли два дивана. Старый диван решено было перевезти на дачу, но он пока занимал своё место у стены, рядом с ним красовался новый диван, более комфортный и более объёмный. Эта неустроенность и теснота создавали в квартире атмосферу перемен, ведь в семье родился богатырь, продолжатель рода.

Вера попросила мужа убрать швейную машинку со стола в зале, чтобы вся семья могла собраться за праздничным обедом. Счастливый Женя пробрался к машинке, взял её за опору и таким же образом двинулся назад. Когда он проносил машинку над младенцем, закутанным в пелёнки, ручная швейная машинка стала разваливаться прямо на глазах, и в одно мгновение его руки крепко сжимали только деревянные боковушки от основы, а сама швейная машинка по закону тяготения падала на новорождённого Витю. От бессилия изменить ситуацию Женя побледнел, а Вера замерла от ужаса, ей отводилось судьбой стать свидетелем гибели её сына. Она стояла у края дивана, понимая своё бессилие пробраться между диванами и руками загородить малыша от неминуемой гибели.

Всё происходило, как во сне, медленно и неотвратимо. Швейная машинка рушилась всей своей тяжестью на голову и грудь новорождённого перед глазами его родителей.

Вот и воплотился в явь тот ужас, который годы мучил Веру, показывая её материнское бессилие защитить своих детей! Господи, не допусти! Словно весь мир сфокусировался перед глазами женщины в это мгновение на падающей на её ребенка швейной машинке, как в замедленной съёмке фильма, Вере не почудилось, не привиделось, а явно произошло то, что выходило за границы реальности.

В самый последний момент машинка, не коснувшись младенца, качнулась, как от толчка, и тут же упала в бессилии что-либо изменить.

Короткий вскрик Риммы, и мир для всех присутствующих в зале остановился.

Что должно было случиться, случилось: на старом диване лежали впритирку два тела: одно – тело мальчика, другое – железное тело швейной машинки.

Вера не думала о силе, способной в последний момент изменить траекторию падающего предмета, но она знала только одно: закон Ньютона не сработал! Это было больше, чем чудо! Это была высшая милость, какую может человек получить при жизни.

Сев на диван рядом со швейной машинкой, Вера заплакала и заплакала навзрыд. Слёзы солёными потоками бежали по её светящемуся от счастья лицу. К странно плачущей маме подошла Катя, она обняла её за плечи, а Танюша забралась на коленки, прижалась к её груди и захныкала. Последним из семьи взвыл сам новорождённый Виктор, которого тут же взяла на руки Римма, вытирающая влажные глаза своим носовым платочком, пахнущим духами «Красная Москва».

Женя ушёл на кухню. Он ужасно жалел, что во всём доме не осталось ни одной сигареты. Уже полгода, как он не курил, потому что сигарет не было в открытой продаже, а каждый раз унижаться и просить сигаретку у соседа мужчина не хотел.

Володя, пыхтя, пролез между диванами к швейной машинке, аккуратно взял её за круглые железные бока и отнёс в спальню. Он привык любое начатое дело доводить до конца и не любил нарушать режим дня.

– Мои дорогие, настало время обедать. Война – войной, а обед – обедом.

В квартире у Лебедевых вновь по-деловому засуетились женщины, под их ногами крутились девочки, и через полчаса все чинно сидели за столом. Перед едой Римма попросила мужа сказать слово для всей семьи. Его выступление перед дымящимся супом было простое и привычное.

– Спасибо Богу, что мы живы и можем кушать этот прекрасный обед. Дети, Вера и Женя, берегите друг друга. Любовь побеждает все жизненные невзгоды. Не надо унывать, потому что из каждой трудной ситуации есть выход. Передо мной на фронте взорвалась бомба, меня контузило, я оглох, осколки железа до сих пор сидят у меня в голове, но я остался жив. Бог дал нам с мамой второго сына, тебя, Евгений, и теперь у дочери на руках спит наш младший внук, Витенька, у которого есть две прекрасные сестрёнки, Катюша и Танюша. Слава Богу. Всем приятного аппетита.

Прошло около двух месяцев после этого семейного обеда.

Витя хорошо прибавлял в весе, он улыбался, когда просыпался, а наевшись, гулил, довольный жизнью, но страшный опыт «неправильного» падения швейной машинки все эти два месяца преследовал его маму ночными кошмарами.

Перед Вериным взором, в пространстве сонного забытья, вырисовывалась печальная картина «Последний день Помпеи», написанная Брюлловым. Ещё в школьные годы эта картина приводила девочку в трепет от безутешного горя матерей, бессильных защитить своих детей перед грозной стихией. Этот «ужас Помпеи» Вера чувствовала теперь каждое утро, как только просыпалась. Как бы она хотела защитить своих детей от зла, но после этого случая сознавала своё бессилие.

Как-то в пятницу, за несколько дней до того, как Витеньке должно было исполниться два месяца, к Вере пришла одна светлая мысль, и за эту мысль она ухватилась, как хватается тонущий человек за спасательный круг.

Когда муж после работы сытно поел и улёгся на диван рядом с Витюшей, который счастливо срыгивал у него под мышкой, Вера осторожно присела к ним на диван. Она никак не решалась высказать то, что пришло её в голову, и какое-то время внимательно смотрела, как Женя играл с сынишкой.

– Витюшенька, мой мальчик, «аля-лю-лю». Верунь, смотри, он улыбается мне. Мой сынок знает, что я его папа… Верочка, а где тот пистолет, который я подарил Танюшке?

– Женя, это было в прошлом году. Я его передарила нашей соседке с четвёртого этажа в день рождения её сына, потому что Таня твой пистолет даже из коробки не вытащила.

– Надо Витюше купить автомат. Жалко, что я продал своё охотничье ружьё соседу за какой-то блок сигарет. Моему сыночку это ружьё бы очень понравилось, я ведь из этого охотничьего ружья конфетку сделал.

Вера была несказанно рада, что ружьё навсегда покинуло их дом и что Женя стал безоружным мужчиной. И вот наступил момент, которого она ждала весь день, чтобы начать разговор с мужем.

– Женя, давай окрестим детей! Только не смейся, пожалуйста. Я говорю это очень серьёзно.

– Что-что? Ты о чём? – переспросил он Веру, словно не расслышал.

– Я хочу крестить Витю, Таню и Катюшу в церкви, в Кокчетаве.

Женя приподнялся с дивана, потом сел и внимательно посмотрел на жену, которая бережно взяла на руки сына и пересела в кресло, что стояло у стены. Потом он стал поглаживать свои будённовские усы, уставившись в окно, и, прежде чем уйти на кухню, уточнил вопрос Веры.

– Ты хочешь крестить наших детей?

– Да.

– Почему?

– Так они будут под защитой Господа!

– Хорошо. Давай сделаем так, как ты хочешь.

Вера думала, что разговор уже исчерпан, и пошла в спальню, чтобы уложить спящего сына в кроватку. Когда она выходила из спальни, осторожно закрывая за собой дверь, её нос неожиданно упёрся в грудь мужа. Испугавшись, Вера непроизвольно икнула.

– Вера, скажи мне, почему ты хочешь крестить детей?

Женщина опять уселась в кресло и в раздумье скрестила руки, а Женя присел на корточки напротив неё.

– Женя, а тебя в детстве крестили?

– Мама говорила, что меня крестили погружением в воду, дома.

– Зачем твои родители тебя крестили?

Женя пожал плечами.

– Наверное, по традиции наших предков.

– Я боюсь за детей. У меня был в детстве товарищ Ленин, на которого я равнялась, я ему верила и была счастлива. Кому теперь будут верить наши дети? Кто теперь будет им опорой, когда нас не будет рядом? Этот случай со швейной машинкой я забыть не могу, ведь его случайным не назовешь. Если дети будут крещёными, то я могу за них молиться, как молилась за детей моя бабушка в Ильинке. Тогда у них будет заступник – Господь. Я слышала, что детей крестят в церкви каждое воскресенье. Мы как родители окрестим наших детей, как это делали наши деды и прадеды. Я уверена, что они крестили детей тоже неслучайно. Правда, я не знаю, что для этого нужно делать. Надеюсь, крещение будет стоить недорого.

Рука мужа опять потянулась к усам. Эта привычка поглаживать усы усилилась с тех пор, как он перестал курить.

– Мы поедем завтра в деревню к родителям. У них мы и переночуем, а в воскресенье с рассвета отправимся в Кокчетав, чтобы успеть на утреннюю службу в церковь.

– Женя, однажды, до нашей встречи с тобой, я была в этой православной церкви на ночной службе во время Пасхи. Это баба Катя уговорила меня пойти в церковь. Ты не поверишь, но когда я ещё…

Своим уходом в спальню муж прервал её воспоминания о бабе Кате и ушёл спать в детскую спальню к сыну. Вера поняла, что она не ко времени разговорилась.

В последнее время разговоры с мужем принимали форму деловых отношений, но Вера не видела в этом проблемы. Потребность её души в любви и во взаимопонимании восполнялась общением с детьми. О себе самой, о своей семье Вера делиться ни с кем не хотела, даже со своими близкими. Она вновь общалась со своим сердцем, как это было в детстве, доверяя ему свои тайны.

***

В православную церковь в городе Кокчетаве молодая семья Лебедевых приехала воскресным ранним утром. Крёстным для детей был выбран младший брат Жени, Виталик.

Вера была довольна ходом дел, всё шло по заранее обговоренному плану. К церковной кассе, что разместилась внутри здания, уже стояла очередь. В этот день желающих креститься было человек тридцать. Цена за крещение была божеская. Когда подошла Верина очередь записываться на крещение, опрятная старушка за прилавком спросила у неё только имя каждого ребёнка, приведённого на обряд крещения, фамилию детей называть не требовалось. Вера уже собиралась заплатить за службу, как старушка поинтересовалась вероисповеданием матери Катерины, Татьяны и Виктора.

– Я мама этих детей, но я сама не знаю, какого я вероисповедания, по-моему, меня никто не крестил. Мой папа украинец, а мама имеет польскую национальность… Вы спрашиваете, какой я веры? Для себя я выбрала украинскую национальность. Это записано в моём паспорте. Значит, я православная?

– Если мама некрещёная, то крестить детей не будем. Женщина, возьмите обратно свои деньги и, пожалуйста, отойдите и не мешайте следующему за вами мужчине подойти к окошечку. Батюшка уже начинает службу.

– Как это «отойдите»? Я приехала с грудным ребёнком и двумя девочками в церковь за 140 километров от своего дома, да ещё в такую рань, а вы отказываетесь крестить моих детей? Есть у вас совесть или нет?! Зачем наказывать моих детей за то, что меня не крестили в детстве мои родители?

Старушка в кассе Веру не слушала, она безучастно перебирала листочки, на которых стояли чьи-то имена, сортируя их по стопкам: кого – за здравие, кого – за упокой. Лица, пришедшие на крещение, записывались ею в отдельный список. Старушка была уверена в своей правоте: детей, мамы которых не имеют православного вероисповедания, на крещение записывать не положено. Но рассерженная Вера упрямо не отходила от кассы, приготовившись стоять здесь насмерть. Тут к ней обратился высокий худой мужчина, который тоже стоял в очереди.

– Женщина, а вы сами креститесь… вместе с детьми.

Вера с надеждой опять обратилась к старушке.

– Можно я буду креститься вместе с детьми?

– Вы подготовились к крещению?

– Да, – скромно соврала Вера.

Она не знала, что к крещению надо готовиться, она знала только одно: детей надо крестить и крестить любой ценой. Тихо запел хор женщин у алтаря. Вышел с кадилом дьякон. К ладному звучанию женских голосов присоседился печальный баритон самого батюшки. Служба началась.

«Господи, помилуй», «Богородица, дева, радуйся…», «Господу Богу по-мо-лимся…», «Отче наш, сущий на небесах…»

Эти слова Вера покорно шептала вслед за батюшкой. Женя на службу не пошёл. Он был убеждён, что ему нельзя присутствовать в церкви при крещении своих детей, словно это могло быть дурным знаком, а Вера о муже не думала, она хотела только одного: скорее привести своих детей под защиту Бога. Когда служба закончилась, батюшка, одетый в чёрную длинную рясу, с седой бородой, покрывающей грудь, попросил всех приготовленных на крещение выстроиться полукругом. Вера встала вместе с детьми в полукруг, она не слышала, что говорил батюшка, обращаясь к крестящимся, потому что Витя стал плакать и вырываться из пелёнок.

– Потерпи, дорогая, когда его окрестят, то он сразу успокоится, – прошептала ей на ухо её какая-то женщина.

Подошёл и Верин черёд отвечать на вопросы батюшки, проверяющего готовность людей принять святое крещение.

– Как вас зовут?

– Вера.

– Хорошо. Это хорошее христианское имя. Как вы думаете, Вера, существует ли дьявол?

Разве она могла думать, существует ли дьявол или крылатые ангелы, в то время как её мозг лихорадочно искал ответ между «да» и «нет». После минутной паузы Вера ответила наугад и, о, радость, она правильно ответила на вопрос священника.

– Правильно, дьявол существует, об этом нельзя забывать никому на земле.

Тут Вера успокоилась и душевно приготовилась к обряду святого крещения, который приводил её саму и её детей под святой покров Господа. На всю жизнь старалась она запомнить напутственные слова батюшки, сказанные Вере и Жене при прощании.

«Пришельцы и всевозможные летающие тарелки – это тоже проявление дьявола, его тёмных сил. Не думайте об этих новомодных явлениях больше, чем они этого заслуживают. Думайте о любви Христа и бойтесь огорчить Господа своей жизнью. Очень важно соблюдать божественные праздники, надо очищаться перед ними».

На следующий день после крещения по радио объявили, что прошедшее воскресенье стало всесоюзным праздником, Днём Свободы Совести.

Проходил день за днём, душевный подъём после крещения, прекрасное чувство очищения и святости постепенно забывались, только медные крестики, полученные Верой и детьми от батюшки, напоминали об их православном вероисповедании.

Семья Лебедевых, став многодетной, ничем не отличалась от других рабочих семей посёлка. Вера находилась в декретном отпуске, Женя продолжал добросовестно трудиться на обогатительной фабрике, а в своё свободное время он занимался спортом в клубе любителей тяжёлой атлетики, и оба воспитывали детей, чтобы они выросли порядочными людьми.

Теперь Вера лучше справлялась с домашними делами, потому что не откладывала их на потом. Стиралось, убиралось и готовилось вовремя, только с глажкой у Веры не получалось уложиться в срок, но это не мешало ей создавать гармонию семейного уюта. Хотя в стране назревал экономический и политический кризис, в семье Лебедевых наступила золотая пора.

Вера была благодарна мужу за возможность родить Витю, и она старалась изо всех сил организовать ему достойный семейный быт, чтобы он ни в чём не нуждался. К приходу мужа с работы всё в доме сверкало, обед дымился в тарелках на столе, нарезанный хлеб лежал в хлебнице и чай настаивался в чайнике. Если муж трудился в ночную смену, то Вера часами сидела с детьми в закрытой спальне, чтобы не потревожить его сон.

Однажды Женя купил для сына самую лучшую в магазине игрушку – управляемый луноход, с которым сам проиграл весь вечер, а его восьмимесячный сынишка восторженно следил за папиным ползаньем за бегающей машинкой с мигающими огоньками.

Витю восхищало всё, что делал его папа, который без сожаления разбирал новые игрушечные машинки до винтиков и колёсиков, чтобы потом часами мастерить из деталей раскуроченных машинок одну. Лишние запасные части от игрушечных автобусов, грузовиков и легковушек собирались в одно ведёрко, и годовалый мальчик мог часами перебирать эти запчасти. Других игрушек он не признавал, за исключением магнитофона и проигрывателя. Журнал «За рулём» замещал ему книжки про медведей и зайчиков – его Витя разглядывал с неподдельным интересом, усевшись папе на колени.

Как-то раз, в тёплый весенний день, когда после обеда начало припекать солнце, мальчик спокойно играл, сидя на полу у приоткрытой двери балкона. Рядом с ним стояло ведёрко с игрушечными запчастями, а Вера сидела на диване в метре с небольшим от балкона и зашивала дырки в детской одежде.

Внезапно под порывом ветра резко захлопнулась балконная дверь, дверное стекло вырвалось из рамы, и его осколок острым концом полетел вниз, прицелившись врезаться в макушку ребёнка.

Всё произошло в мгновение ока. Сначала Вера оцепенела от предстоящей трагедии, она даже сдвинуться с места не могла, чтобы спасти сына, но в этот же момент неведомая сила выбросила её тело по направлению к балкону, и она, не разгибая колен, с вытянутыми вперёд руками приняла падающее стекло на себя. Осколок стекла глубоко врезался в грудь, а женщина уже вновь сидела на диване и вместо штопки обнимала разбитое стекло, любуясь, как Витюша по-прежнему играл в машинки под балконной дверью без стекла. Боли Вера не чувствовала, только её сердце переполнялось благодарностью к Богу, который защитил ребёнка руками его матери. Шрам от резаной раны на её левой груди будет всегда напоминать о том, что она и её любимые дети вошли под покров Божьей любви.

Наступила пора отдавать сына в ясли. Поселковые ясли Вите не понравились, там не было его любимых сестричек и его ведёрка с поломанными машинками. В яслях его силой усаживали на горшок и заставляли сначала есть кашу, а потом одному спать в чужой кроватке, поэтому пребывание в садике с первой минуты было ожиданием, когда его заберут домой.

Его младшая сестричка Таня шла в садик с удовольствием, но на занятиях наотрез отказывалась рисовать солнышко, потому что она не могла так красиво рисовать солнышко, как это делала её старшая сестра.

Зато у Кати всё было хорошо. Катюша могла за себя постоять и имела много друзей, а домой шла неохотно, потому что мама её терпеливо приучала к домашнему труду.

Со старшей дочерью у Веры получалось быть строгой, а с Танюшей нет, потому что младшая дочь вместо мытья посуды сама обучала маму основам детской философии. Девочка видела мир не так, как другие дети, и Вера внимательно вслушивалась в невнятную речь дочери, пока ей в садике не сообщили, что её дочь картавит и шепелявит.

Занятия по исправлению речи дочери были поставлены в разряд самых важных. Эти занятия проходили по вечерам, перед тем, как Вера начинала сочинять детям сказку про Танечку, в которой та из-за своего любопытства попадала в лапы злой Бабы-яги, и к ней на помощь первым спешил на машине Витя, но машину ему постоянно приходилось ремонтировать, и обоих малышей неизменно выручала Катюша, которая прилетала к месту происшествия на вертолёте, вооружённая до зубов пистолетами и автоматами.

Всё в семье Лебедевых было, как у людей.

Вскоре Вера вышла на работу. К приходу мамы домой Катюша готовилась тщательно: прибиралась в доме, делала домашнее задание, приводила детей из садика, а потом спешила на занятия в музыкальную школу, и два раза в неделю она занималась танцами в поселковом клубе.

В семье царило благополучие и мир, хотя вся страна готовилась к грядущей нищете. Магазины в посёлке Шантюбе пустели и закрывались один за другим. Единственное, что радовало Веру в те предкризисные дни, что у них в семье не было денежных сбережений, потеря которых могла бы свести с ума кого угодно.

В доме появилось кабельное телевидение, и по телевизору можно было с утра до ночи смотреть красочные мультики, жестокие боевики, кровавые драки и даже порнофильмы, после просмотра которых желание спать с мужем у Веры надолго пропадало.

Дни шли своим чередом, благополучие семьи было стабильным, дети росли послушными и здоровыми, а их родители сохраняли семейный покой, привычно общаясь между собой, как муж, утомлённый жизнью в многодетной семье, с его покладистой женой.

Как человеку может надоесть собственная жена?!

Располневшая с годами Вера, как и её тупая покорность, раздражали непомерно, да и сама жизнь женатого человека надоела Евгению пуще пареной рапы. За годы трезвой жизни высокооплачиваемый труд дробильщика на урановом руднике въелся в печёнки и выворачивал наизнанку. В конце рабочего дня ему казалось, что машина дробит не только урановые булыжники, но и переламывает его собственные кости. Стук молота, дробящего камни в щебёнку, разрывал барабанные перепонки даже через наушники, от постоянного грохота глохло в груди сердце, пыль въедалась в кожу и оседала в мозгах. Этот каторжный труд был расплатой за тот трезвый образ жизни, который он вёл в угоду своей жене.

– Этой «барыне» нужен непременно трезвенник, а от простого мужика она нос воротит! А не много ли она на себя взяла? Прикидывается заботливой, всё хлопочет да кудахчет, ходит вокруг меня на цыпочках, как заводная. Только зря старается – он, Евгений Лебедев, под чью-то дудку плясать не собирается.

Быть отцом троих детей мужчина не отказывался, но состариться у толстых ног жены не собирался, никакому нормальному мужику такая перспектива не понравится. Конечно, Женя ценил старание Веры создать идеальную семью, но он устал соответствовать тому образу добропорядочного семьянина, который создала для него она. Его воротило от ее постоянной опеки, словно он был не мужчиной в расцвете сил, а измождённым инвалидом.

Но как это сказать Вере, превратившейся в сдобную булочку с претензиями, что ему необходимы ссоры с руганью и оскорблениями, со швырянием тарелок вместо холодного молчания, чтобы однажды взорваться от ненависти к друг другу, а потом испытать примиряющий угар любви под семейным одеялом? Вместо этого он позволял ей по-собачьи прислуживать ему и кормить, как на убой.

Чего греха таить, он изменял жене, но эти измены с другими женщинами не приносили ему ожидаемого удовольствия. Может быть, потому что Вера верила в его честность и даже ревновать к другим женщинам не собиралась? Вот за это монашеское доверие ему нестерпимо хотелось довести её до белого каления, но выходило всё иначе, она со слезами на глазах замыкалась и начинала молча гладить бельё, то, что делать она очень не любила, и тогда Женя превращался в жалкого Пьеро, только Мальвиной его жена не была.

Как давно это было, когда они за чашкой чая на холодной кухне беседовали о жизни, о друзьях, о планах на лето, когда Вера искренне восторгалась его силой атлета и способностью озадачить одним высказыванием, когда она сводила его с ума только одним взглядом, полным желания принадлежать ему навек! Всё это осталось в прошлом, теперь их супружеская жизнь протекала по расписанию: завтрак, работа, ужин, сон, а всё остальное семейное время посвящалось детям.

Женю выводило из себя, что, изменяя Вере, он ещё больше её любил.

Жаркие ласки Ларисы из Петропавловска бесследно исчезали из памяти, когда Вера приходила к нему ночью. Она приходила к нему всё той же заносчивой докторшей, которая с достоинством первой леди умела носить изношенный купальник с толстым узлом на спине. Стесняясь саму себя, она любила его преданно и нежно, с закрытыми глазами отдавалась ему, как в первый раз. Женя чувствовал искренность этой любви, но ловил себя на мысли, что ему, как мужчине, недоставало пылкости, страсти, чтобы почувствовать в себе воинственный дух самца. Хотя только рядом с Верой его душа находила успокоение, ему хотелось быть героем её романа, которым он, увы, не был.

Мужчину веселила серьёзность жены, с которой она боролась со своей романтической натурой, желая прослыть практичной дамой, её упорство, когда изнуряла себя диетой и аэробикой, чтобы влезть в одежду прошлых лет. Но быть верным мужем ему не хотелось, потому что Вера его совершенно не ревновала.

Какая жена не ревнует своего супруга? Только та, которая не ценит его мужские достоинства!

Женю особо озадачило то, что Вера предпочла не верить родному брату, который застал его ночью с операторшей на даче, а верить ему, словно он какой-то святоша.

– Женя, Саша говорит, что ты на даче ночевал не один, а с… с другой женщиной? – осторожно спросила она после отъезда гостей, как бы боясь его обидеть.

– Дорогая моя Верочка-пеночка, это совершенная ложь. Я там был не с одной, а с целой бригадой женщин! Мы пили и танцевали, а твой брат, заядлый пуританин, со своей сварливой женой ни пить, ни кутить не пожелали, поэтому они всю ночь провели в своей машине.

Довольная ответом мужа, Вера облегчённо вздохнула, преданно обняла его за плечи, поцеловала в губы и отправилась спать. Последнее время спала она рядом с сыном, на его детской кроватке.

Эти дачные разгулы с операторшей по конвейеру помогали Жене мириться со своей участью быть у жены, если не под каблуком, то – её подмышкой. Но как только страсть угасала и начинала гудеть от разгула голова, он старался как можно скорее вернуться домой, чтобы вновь оказаться рядом с Верой, одно присутствие которой очищало его от всякой нечистоты, которая всегда встречала его, обнимала и, не задавая лишних вопросов, кормила обедом.

С рождением третьего ребёнка мужчина позволил жене запрячь себя в супружескую упряжь, которая называется родительским долгом. Мужчина очень любил своих детей, но он хотел любить их по-своему, а не так, как этого желала Вера.

От скуки трезвого образа жизни Евгений вновь стал заниматься тяжёлой атлетикой. Для спортивных побед нужны были тренировки, хорошая еда и метаболики, которые с недавнего времени стали продаваться в аптеках только по рецептам. Вера на уговоры шла трудно, но поддавалась, так как муж просил деньги не на выпивку, а на лекарства, повышающие спортивные результаты, и она не заметила, как с ростом мускулатуры мужа портился его характер. Вспышки злости объяснялись ею как последствия кратковременных запоев по праздникам, долгие паузы в интимных отношениях не беспокоили женщину вообще, её ночные приходы к мужу носили больше жертвенный характер, ибо забирали у неё то время отдыха, в котором женщина нуждалась каждую ночь.

Вера не хотела замечать перемен, которые, как на дрожжах, назревали в её доме. Она жила себе и жила в том домашнем уютном мирке, который так лелеяла и хранила. Когда в одну из пятниц Женя пришёл с работы злой как чёрт и ни с того ни с сего запустил в неё заварником для чая, то первое, что ей пришло в голову, – быстрее спрятаться в детской спальне, а там подумать, как в убежище, что произошло.

– Эй ты, куда подевалась, чмо болотное, что, испугалась, сука? Учить жизни меня вздумала!

«Что случилось? Что произошло? На меня кричит мой муж? Его подменили?» – лихорадочно думала напуганная Вера, но ругательства Жени не оставляли место иллюзиям.

Прошёл час, потом другой, дети спокойно спали в своих кроватях, а Вера, врач и дочь достойных родителей, жена и мать троих детей, сидела за дверью и дрожала от страха, слушая, кто она в глазах мужа.

– Надо же, как влип я, даже отдохнуть как человек не могу. Ты, тварь, трезвенница пожизненная, всю жизнь мне испоганила! Так подохни как собака! Стоп… Собака – друг человека… она не ты, она меня понимает! А ты… ты эта… и поэтому я с тобой сейчас разбираться буду!.. Только дай встану, и я тебе покажу, как из меня буратино делать…

Вера не обижалась на мужа, она его боялась. Единственное, что тревожило её, что в спальне не было укромного местечка, чтобы спрятаться, поэтому и оставалось сидеть под дверью и вспоминать, как она докатилась до жизни такой.

***

В последнее время Вера привыкла к трезвости мужа и ничего ему не сказала, когда он пришёл с работы домой выпивши по случаю Международного женского дня.

Посидев с полчаса перед телевизором, Женя решил закусить колбасой, которая лежала в холодильнике.

Было время обеда, и все дети сидели за кухонным столом и доедали пюре с котлетой. Маленькая кухня еле вмещала стол, плиту, кухонный шкаф и холодильник, который стоял за Витиным высоким стульчиком. Женю сильно шатало, но он настойчиво пробирался к холодильнику. Катю он вытолкнул в коридор, запустив в неё стулом, потом очередь дошла до Танюшки. Поднятая за шиворот девочка пыталась что-то важное рассказать своему папе, она с искренней любовью смотрела в его глаза, но тот отбросил говорунью в угол кухни. От неожиданности происходящего сама Вера впала в ступор и безмолвно следила за тем, как муж приближался к Вите, который сидел на высоком стульчике у холодильника. Когда Женя вытащил сына из стульчика и поднял на высоту глаз, то замешкался, видимо, не зная, куда его лучше бросить. И тут случилось неожиданное: мальчик поднатужился и завопил прямо в лицо отцу, и тот испугался, с почтением усадил сына обратно в его высокий стульчик, а сам вернулся в зал, лёг на свой диван и уснул, забыв о колбасе и водке. А наутро Женя с детьми поздравили Веру, и всё встало на свои места, но в этот раз их семейная жизнь потерпела крах!

***

За окном стояла кромешная тьма. Вера сидела под дверью, ведущей в зал, прислушиваясь к угрозам мужа и подготавливала себя к самому худшему. Больше всего на свете Вере не хотелось, чтобы дети проснулись и узнали, что их папа пьяница и разбойник. Это могло подорвать их уважение к Жене как к отцу.

От сидения на полу немели ноги, но Вера боялась пошевелиться. Её мысли путались, ища причины этой вспышки гнева, ведь Женя пришёл домой с вечерней смены абсолютно трезвым, в доме было убрано, дети спали и стол накрыт для ужина. Вера встретила его у порога, помогла снять верхнюю одежду, и тогда ничего не предвещало беды.

И тут она вспомнила, что мужа разозлило то, что попросила перенести поездку к родителям из-за гололёда.

«Зачем я опять вмешалась в его дела, пусть бы ехал, тем более, Женя был голоден, – раздумывала Вера про себя. – Как я могла не заварить свежий чай?! Вилку и ложку положила, а чай заварить забыла!.. Ведь он мог меня убить! Ой, и правда, он мог меня если не убить, то покалечить. Интересно, ударом заварного чайника можно пробить голову насмерть?.. Нет, всё-таки хорошо, что он промахнулся. Жаль другого такого заварного чайника уже не найти… Что было потом? А потом суп с котом! Я успела прошмыгнуть в спальню, а теперь не знаю, куда мне податься и что делать».

Тут за дверью опять послышалась ругань, потом непонятная возня, и вдруг что-то рухнуло на пол и …всё стихло. Подождав минут десять, Вера осторожно посмотрела в замочную скважину – никаких движений в зале не отмечалось. Она встала на корточки и чуть приоткрыла дверь. Её предположения оправдались: муж лежал на ковре. Его раскинутые руки указывали на дверь детской спальни. Рядом с ним валялся стакан. Вера подобрала стакан, убрала в мусор пустые бутылки из-под водки, на которые можно было купить машину навоза, накрыла мужа детским одеяльцем и пошла спать.

На другой день у Жени болела голова, он чувствовал себя больным и несчастным. Вера дала ему аспирин и ушла с детьми в бассейн, а вечером они молча посмотрели телевизионную программу, а потом разошлись по своим комнатам, чтобы утром начать новый рабочий день, и начать его в хорошем настроении, чтобы их семейная жизнь опять выглядела благополучной.

***

Весной в больницу стали поступать дети с отравлением беленой. Одного мальчика в срочном порядке увезли в Степногорск в специализированную больницу, имеющую токсикологический центр с реанимационной палатой.

Хотя у Веры уже был богатый опыт по спасению детей с подобными отравлениями беленой, но в медсанчасти посёлка Шантюбе в этом опыте не нуждались, и она занялась профилактикой отравлений беленой на семейном уровне.

– Катюша, настала пора познакомить тебя с ядовитыми растениями, которые нельзя даже пробовать. Собирайся, мы с тобой пойдём во двор и поищем растение, которое называется беленой, чтобы ты его запомнила и обходила стороной, потому что дети могут отравиться семечками белены насмерть.

– Мама, зачем дети едят это растение, вернее, семечки?

– Осенью в коробочках белены находятся маковки, которые на вкус очень сладкие, если их разжевать, но этого лучше не делать, иначе сладкоежка будет как пьяница по стенкам ползать, пока не умрёт.

В тот вечер они обошли весь двор и нашли-таки одинокий кустик белены, растущий у забора – на этом профилактика отравлений в семье Лебедевых успешно завершилась.

Вечером следующего дня Катя пришла с прогулки домой чересчур весёлая. Когда Вера обнаружила маковые коробочки белены в карманах платья дочери, то пришлось её срочно будить, налицо были все признаки отравления беленой! После промывания желудка дефицитным молоком, которое практически исчезло из магазина, Катя поклялась не есть белену ни за что на свете!

На следующий вечер девочка пришла домой, когда на улице уже наступили густые сумерки. Катя с порога радостно сообщила маме, что во дворе было очень весело, что Серёжка дал ей покататься на велосипеде. Так как при разговоре девочка неестественно широко размахивала руками, то Вера насторожилась.

– Катерина, я надеюсь, что ты не ела белены?

– Конечно, нет, мамочка!

– А почему у тебя такие большие глаза? – поинтересовалась Вера, как в сказке «Красная шапочка».

– Мамочка, ты не волнуйся. Ну да, я твою белену совсем немного поела, а вот Анька, та съела всё, что было на кустике, и ещё добавки попросила.

– А?! …Какая Анька? Катя, отвечай немедленно! Какая Анька!

– Анька, что катается до сих пор во дворе на качелях.

Вера выбежала на балкон. В тёмном дворе никого из детей не было, кроме девочки в белом платьице и с белыми бантиками на косичках, которая раскачивалась на качелях и громко пела.

Эта история закончилась промыванием желудка обеих девочек в условиях приёмного покоя. По возвращении из больницы Вера в воспитательных целях помахала ремнём перед носом у Катюши. Замученная глотанием зонда и насильственным промыванием желудка, девочка белену оставила в покое.

***

Вскоре Веру вызвали в школу.

– Ваша дочь воровка! – объявила с порога Катина классная руководительница.

– Не может быть! – перешла в оборону Вера.

– Нет, это быть может, уважаемая Вера Владимировна! Ваша дочь без спроса взяла с полочки в раздевальной комнате мою губную помаду и накрасила помадой губы всем девочкам и мальчикам в классе.

Вере ещё можно было позавидовать, так как она не знала, что пережила воспитательница в кабинете директора школы, который долго не мог оправиться от шока, когда увидел на игровой площадке банду вампирят с ярко-красными губами.

Потом в воспитательных целях Вера гневно побила солдатским ремнём обеденный стол, за которым сидела Катя, но и месяца не прошло, как в портфеле дочери она обнаружила чужую помаду малинового цвета.

Теперь Вера отшлёпала воровку ремнём и заставила отнести помаду назад.

А если и битьё ремнём не поможет, тогда что?

Ответ на этот вопрос был один, женщина им воспользовалась и купила для дочери две помады разного цвета. Такое решение вопроса подействовало, и воровство в доме, слава Богу, прекратилось.

Если Катя в любом детском коллективе могла за себя постоять, то Танюша держалась со сверстниками с отрешённостью королевы, которую никто и так не посмеет обидеть.

Только их маленький братик Витя очень обижался на маму, когда та отводила его в ясли, где с недетским упорством он отстаивал свою независимость, на всех смотрел исподлобья и не доверял себя никому, терпеливо ожидая прихода мамы или сестёр.

В яслях мрачного малыша воспитательница тоже не любила, об этом Веру предупредила нянечка, да и так было видно. Когда же Вера увидела три чёрных кружочка против имени её сына в таблице по развитию детей, вывешенной для общего обозрения, то пошла против правил, по которым ребёнок сам должен учиться навыкам самообороны. Как мама обиженного ребёнка, она зашла в кабинет директора детского сада, чтобы поставить вопрос ребром.

– Если воспитатель в ясельной группе не находит подхода к моему сыну, то давайте мы разойдёмся по-хорошему. К счастью, есть и другие ясли в нашем посёлке.

Но директриса садика заверила, что с этого момента Вите Лебедеву будет уделено повышенное внимание. Тогда успокоенная обещаниями директора Вера перешла к ещё более болезненной теме.

– На плакате, вывешенном в раздевалке, напротив фамилии моего сына нарисованы три чёрных круга. Это означает, что мой ребёнок отстаёт от своих сверстников в речевом развитии, в умении обслуживать самого себя и в культурных навыках. Моему сыну в мае исполнилось два года. Если у него обнаружены признаки дебильности, то скажите это мне наедине, потому что это касается только меня, как его мамы. Жестоко выносить ребёнку такой диагноз без консультации специалиста, на обозрение всем, не предупредив меня об этом. Почему вы нарисовали круги чёрным цветом, они что траурные? Если у вас нет карандашей другого цвета, тогда я вам принесу…

– Нет-нет, не волнуйтесь, Вера Владимировна, всё будет исправлено…

Теперь Витенька купался во внимании воспитательницы, но ходил в ясельки по-прежнему без энтузиазма.

***

Так как прошло пять лет с момента учёбы в Москве, то Вере, как педиатру, наступила пора повышать свой врачебный уровень. Курсы усовершенствования врачей проходили в Степногорске, куда ей предстояло ехать на целый месяц.

Перед учёбой Вера отвезла младших детей к свёкрам, которые по сравнению с её родителями были очень добры к детям и много от них не требовали. Пока Танюшка помогала бабе Любе управляться со скотиной, Вера готовила Витю к предстоящей разлуки, она рассказывала ему сказки, читала книжки, носила на руках.

– Это кто? – спросил вдруг мальчик, указывая на портрет Пушкина.

– Это Пушкин. «У лукоморья дуб зелёный. Златая цепь на дубе том. И днём, и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом. Идёт направо – песнь заводит, налево – сказку говорит. Там чудеса. Там леший бродит…»

Не успела Вера досказать это знаменитое стихотворение поэта до конца, как сынишка тихо попросил, не мычанием, а словами:

– Мама, ещё Пушкин.

Так Вере пришлось раз сорок за вечер прочитать эти поэтические строки, подражая то Бабе-яге, то дядьке Черномору, то Кощею Бессмертному.

Ранним утром Вера уже ехала обратно в Шантюбе, ей надо было ещё перед поездкой в Степногорск собрать вещи. Дома она хотела быстрее обрадовать Женю, что Витя заговорил стихами, но тот встретил её как преступницу, бросившую детей на произвол судьбы, и дал ей ровно 15 минут, чтобы она убралась из дома.

Вера не поняла, что происходит, муж был трезвым, но злым. Сначала она попыталась оправдаться.

– Женя, я еду на учёбу. Если тебе трудно оставаться с Катей, то за ней может присмотреть твоя тётя, но если ты хочешь, то я…

Её слова заглушил удар кулака по кухонному столу, от которого сковородка из-под вареников подпрыгнула, отскочила в сторону и перевернула стакан с недопитым чаем.

– Ты спрашиваешь, что я хочу?

У Жени от возмущения перехватило дыхание.

– Ты лучше спроси, что я не хочу! Чувствовать себя лохом я не хочу! Кому нужны твои дети! Уже мать звонила, что ты детей сбагрила, а сама гулять в Степногорск подалась. Теперь убирайся отсюда, пока я ещё добрый!

Вера отступила в коридор. Входная дверь без стука открылась, и в комнату вошла Катя, она запыхалась, видимо, спешила.

– Мама, я быстренько поем и пойду на урок в музыкальную школу. Я опаздываю, потому что… Мама, папа, что происходит?

– Твоя мама кукушка! – ответил Женя. – Ей не дети нужны, а учёба!

– Я должна учиться. Только месяц…

– Учиться? Чему? Даю тебе 15 минут, чтобы убралась из дома… Да, и Катьку с собой возьми!.. Время пошло!

Видя, что Вера моргает глазами и не двигается с места, он вплотную подошёл к ней.

– Слышишь меня, ты, сучка!!! Повторить…

Для наглядности момента Женя ударом ноги выбил дверь в туалете. Вера очнулась, и они с Катей быстренько собрали вещи в спальне и чуть ли не бегом вышли из дома, дверь за ними закрылась на замок.

Почему таким ужасным получилось расставание с мужем, Вера не знала. Они с Катей переночевали у соседки на четвёртом этаже, и этой ночью Вера не могла уснуть, потому что не понимала, почему она при наличии своего дома спит на чужом диване. Ответ был неутешительный: потому что в глазах мужа она падшая женщина!

Присматривать за Катей согласилась Женина тётя, жившая в Шантюбе, а Вера рано утром уехала в Степногорск на учёбу. Первый раз за столько лет она была свободна от детей, от домашних забот, но эта свобода её не обрадовала.

По-хорошему, отправляться в плаванье надо тогда, когда тебя провожают и ждут обратно, а в противном случае это не плаванье, а бегство.

Учёба проходила в напряжённом ритме. Курсанты жили в гостинице при санатории и пользовались всеми благами, как курортники. В середине курса, вечером в пятницу, Вера отправилась к родителям в Караганду на выходные дни. Она так соскучилась по ним и по отчему дому. В автобусе на Караганду рядом с ней на сиденье уселся полноватый мужчина опрятного вида и небольшого роста.

Вере, не имевшей друзей в Шантюбе, вдруг как никогда ранее захотелось простого человеческого общения, автобусного разговора ни о чём. Попутчика звали Саша. Он был бригадиром проходчиков в золотых шахтах. Несколько лет назад от него в Германию уехала жена и увезла с собой детей. Мужчина был свободен, а сама Вера хоть и была замужем, хоть и воспитывала троих детей, но в этой поездке она чувствовала себя ничейной.

Ехали они долго, но Веру утомляла не езда на комфортабельном автобусе, а борьба за свою женскую честь, потому что разгорающееся желание интимной близости со своим попутчиком с каждым километром пути приобретало власть над её разумом и чувствами. Никакие попытки угасить разгорающуюся в крови страсть не увенчались успехом, потому что её тело уже горело пламенем постыдного желания секса с незнакомым мужчиной!

Женщина ощущала, как из ноздрей уже валит жар чувственных желаний, на которые почему-то не действовали мамины назидания, не помогала и любовь к детям, потому что страсть уже булькала в её крови и шипела «Отдайся!».

Чтобы спасти своё честное имя, Вера отвернулась от соседа и стала смотреть в окно. Неимоверным усилием воли она воспроизводила в своей памяти минуты интимной близости с мужем, но …оказалось, что близкие отношения с мужем память не сохранила, а то, что вспоминалось, ещё больше отталкивало её от Жени и толкало в объятия незнакомого Саши.

Вера как можно незаметнее отодвинулась от соседа по креслу, чтобы даже случайно не прикоснуться к нему и ненароком не застонать от наслаждения при прикосновении к его плечу. Когда автобус качало на ухабах и попутчик наваливался на её плечо, то у женщины даже дыхание перехватывало, ибо она хотела большего.

Вере пришлось самой себе сознаться, что она, как падшая женщина, сгорала от желания стать любовницей этого Саши.

Приехав в Караганду, в гостях у родителей Вера сожалела о той упущенной возможности, которая сулила блаженство быть распущенной. Находясь с мамой в сауне, Вера уже любила случайного попутчика виртуально, она любила его любовь, которая никогда не должна случиться в реальности.

Выходные дни у родителей пролетели, как стрела, выпущенная из лука. Пришло время отправляться назад в Степногорск. Мама дала в дорогу целый сундук с подарками для внуков, папа с Верой вдвоём еле-еле дотащили этот тяжеленный сундук до вокзала, хорошо, что загрузить его в багажник междугороднего автобуса им помогли шофер и кто-то из пассажиров.

Когда Вера садилась на своё кресло, она мимолётным взглядом осмотрела весь салон автобуса. Саша сидел на предпоследнем сиденье, а Вера чуть не потеряла сознание от счастья. Это означало, что её искуситель сидел далеко и её честь замужней женщины будет в безопасности, но радовалась она рано, потому что сиденье рядом с ней оставалось незанятым.

Автобус тронулся с места, она долго махала своим родителям через окно и, довольная таким раскладом судьбы, приготовилась к дальней поездке.

«Слава Богу, что моё тайное желание не сбылось. Такова жизнь! Но почему моя судьба хотя бы один раз не может мне уступить?»

Не успела Вера подумать о своей невезучести, как кресло под Сашей сломалось, и он спокойно занял свободное место рядом.

– Если судьба так решила, то я уступаю, и теперь пусть с неё будет весь спрос. Мой муж прав, называя меня тем, кем раньше я не была.

Это была её последняя мысль, которая открыла ей путь к свободе. Всю дорогу в Степногорск Вера и Саша проговорили. Они знакомились друг с другом на словах, но на языке чувств уже любили друг друга. От каждого случайного прикосновения плеч, бёдер, ладоней потоки любовного наслаждения роднили их одинокие души. Желание любить друг друга напоминало горный ручей, которой падал вниз с крутых утёсов, ворочал валуны и мчался дальше, сметая всё на своём пути, чтобы насытиться буйством страстей и войти в широкое русло полноводной реки, протекающей в солнечной долине, где царят умиротворение и покой.

Когда автобус въехал в Степногорск, влечение к незнакомцу захлестнуло Веру с головой, и она согласилась переночевать одну ночь у него дома. Только одну ночь отводила она для своей нечаянной любви, только одну ночь! И пусть эта ночь будет и последней.

Когда автобус выехал на окраину и покатил в шахтёрский посёлок, Вера была уверена, что муж сам толкнул её в объятия другого мужчины, но когда вдали замелькали огоньки санатория, где жили врачи во время учёбы, она поняла, что надо немедленно, не раздумывая, остановить маршрутку, чтобы не вступить на путь, который вёл её к погибели.

– Саша. Останови такси. Мне надо выходить.

Мужчина серьёзно посмотрел на Веру, которую он так хотел любить этой ночью.

– Вера, а как же мы? …Ты хорошо подумала?

– Нет, Саша, я совсем не подумала, а подумаю позже, когда выйду из этого проклятого такси. Там у леса мой санаторий. Я пешком дойду.

Сгорбившись в три погибели, тянула Вера за собой огромный сундук маминых подарков, который упирался и оттягивал её руки, но бросить его на дороге она не могла, поэтому надрывалась, но тащила сундук изо всех сил по тропинке, ведущей к санаторию, чтобы заглушить боль разочарования в душе.

В итоге птица счастья улетела, а её тело требовало мужских объятий любой ценой.

Такого упадка сил у неё уже не было давно. «Жар-птица» была почти в руках, а теперь эта «птица счастья» посмеялась над ней.

– Как ты могла забыть о чести замужней женщины? – обращалась Вера к себе с укором и тут же отвечала сама себе: – Если посторонний попутчик так просто обворожил меня, разбудил в моём сердце любовь, значит, оно было свободно?! Разве Женя перестал быть мужем? Нет, я для него только «сука» и «тварь», которая стирает, убирает и находит весёлыми его пошлые шутки. Столько лет я, словно бесполая, не видела мужчин вокруг себя. Только один Женя был для меня единственным и неповторимым, а он выгнал меня из дома! Как это могло случиться, что первая встреча с Сашей просто свела меня с ума?

– Верочка, это нелюбовь, это просто страсть, – отвечало хозяйке её сердце. – Это нормальное желание каждой женщины в любви. Успокойся, ты правильно поступила, что сбежала от соблазна!

– Да, я поступила достойно. А Саша, если бы он захотел, то нашёл бы меня в санатории. Хотя о чём теперь говорить, теперь я так и останусь засохшим тополем на Плющихе, который за непригодностью срубят и сожгут.

Этот бесконечный разговор с собой Вера начала вести ещё тогда, когда волокла сундук в санаторий, а продолжала ночами, на занятиях и никак не могла его довести до счастливой развязки.

Прошло дней пять, московские специалисты доносили до курсантов современные аспекты лечения детской патологии. Вера машинально писала конспекты, а душа пророчила ей сыграть роль Анны Карениной, хотя фатальный исход событий Веру не устраивал никогда. Она жаждала найти компромисс между совестью и телом, а тело каждый раз побеждало, оно требовало любви.

Только нестерпимая боль в животе освободила её от любовных мук. Эта острая боль была выше, чем возможность её переносить. Видимо, Вера надорвалась, таща сундук с мамиными подарками в гостиницу. С болью её мысли поменялись, теперь женщина не могла определить, была ли она наказана за то, что противостояла зову сердца, или за своё небывалое распутство. Одно ей было понятно, что боль в животе лишала её способности трезво мыслить.

Вера отпросилась с занятий, которые проходили в городской больнице, и отправилась в санаторий, крепко держа руками живот, разрывающийся от боли. Она шла через весь город к остановке, потом в автобусе чуть не потеряла сознание, но до своей койки в санатории она добралась. Боль в животе с каждым часом усиливалась, и вскоре весь мир сфокусировался на этой боли в животе, а облегчения не было.

В комнате она находилась одна-одинёшенька, и никто не давал ей обезболивающих таблеток, а так как быстро умереть не получалось, то ей пришлось выползти в коридор.

Врач «Скорой помощи» не спешил с обезболивающим уколом, а заставил Веру лечь на носилки, чтобы её мучения продолжались уже в прыгающей на ухабах машине.

– Садист! – успела она обругать врача приёмного покоя и впала в забытьё, где так ждал её любви самый желанный в мире мужчина, и это был не Женя.

Вера пришла в себя, когда её готовили к операции. Боли в животе не было, её ум вновь стал ясным, и перед наркозом, как перед экзекуцией, у неё было только одно желание, провести хотя бы одну ночь с незнакомцем, которого звали Сашей.

Операция прошла успешно, 70 сантиметров защемленной кишки удалось оживить, и здоровье женщины быстро поправлялось.

После выписки из больницы Вера всеми правдами и неправдами разыскала адрес Саши, чтобы попрощаться с ним по-человечески. Экзамены по педиатрии Вера сдала заочно. Дети и муж ждали её приезда в Шантюбе, но очередь заботиться о них ещё не подошла.

Светило радостное солнце, и от земли, прогретой солнцем, исходил запах маминой дачи и Вериного детства. Этим солнечным утром стояла она у квартиры желанного мужчины и, вытерев ботинки о коврик перед дверью, осторожно стучала в дверь. На её счастье никто не отозвался на этот стук. Вера вышла из подъезда на улицу. Подставив своё лицо нежным солнечным лучам, она чувствовала ту обнадёживающую благодать, которая приходит с весной к каждому человеку.

Вера не стала вторично испытывать судьбу и решила не ждать хозяина закрытой квартиры. Она вытащила из сумки ручку, вырвала листок бумаги из тетради и, присев на поломанную деревянную скамейку, быстро написала несколько строк для Саши.

«Саша. Я нашла тебя, чтобы попрощаться. Время подумать у меня было достаточно. От маминой поклажи я надорвалась и почти две недели пролежала в больнице. Все эти дни разлуки я любила тебя в своём сердце. Теперь в нём только летний покой, а весенние страсти улеглись. Твой рыжий кот трётся у моих ног, словно я ещё пахну тобой и автобусом. Вера».

Потом спокойствие вернулось в её душу, ибо теперь всё стало на свои правильные места. Настало время возвращаться домой, обнять своих детей и забыть всё, что стояло вне семьи. Довольная собой женщина опустила записку в почтовый ящик и отправилась в центр Степногорска взять свидетельство об окончании курса по педиатрии.

Уже смеркалось, когда она шла на автобусную остановку. Придерживая руками прооперированный живот, Вера ускорила шаг, чтобы успеть на санаторский автобус, и уже представляла себя отдыхающей в постели прохладной комнаты гостиничного типа, как сердце в её груди вдруг забилось, как пойманный воробей в руках ловца.

У автобуса стоял мужчина в плаще. Его небольшой рост и крупная фигура напоминали Вере того, с кем она сегодня утром уже распрощалась короткой запиской. Когда мужчина, стоящий на автобусной остановке, повернулся к ней и улыбнулся, то она поняла, что пропала. Это был Саша, который смотрел на неё с такой нежностью, как даже Ромео не смотрел на свою Джульетту. Во второй раз отвергнуть любовь желанного мужчины Вера не имела силы и права, но эта любовь почему-то напоминала ей яркие похоронные венки, которые приготовили, чтобы возложить их на могилу некогда счастливых людей.

Ночь была тёмная. В незнакомой квартире на непривычно большой кровати отдавала Вера свою любовь чужому мужчине, который любил её то нежно, то пламенно, то неистово. Голова кружилась от любовного томления, стыда не было и в помине. Принимая запретные ласки чужого мужчины, её тело трепетало и жаждало продолжения блаженства, зато её сердце предательски отсчитывало минуты этого неземного счастья.

Этой ночь Вера узнала, что её тело женственно и прекрасно. Без малейшего стеснения любила она Сашу как мужчину без лица и истории. Темнота спальни укрывала её от всего мира, оставляя чувствовать только нежность властных рук любовника, сладостную влажность его мягких губ. В его руках распущенно билось её тело, пока сладкая истома не погасила все звёзды на небе, как это и писалось в бульварных романах.

С рассветом пришло утомление, Саша сонно задышал, а Вера не спала. После всего того, что с ней произошло этой ночью, спать было невозможно. В эту ночь в ней родилась зрелая женщина. Вера сначала улыбалась сама себе, потом повернула голову к Саше. Мужчина спал, но черты его лица показались ей совершенно незнакомыми. Это её насторожило.

– Что дальше? У тебя теперь есть любовник, – злорадно подсказала ей совесть, чтобы Вере стало совсем плохо, но стыда почему-то не было, а было разочарование собой и своей судьбой.

– Боже, если невозможно сделать так, чтобы то, что случилось со мной, не случилось, то помоги мне всё это забыть и начать с чистого листа.

Однако чуда ждать не приходилось, чудо не работает по заказу людей, предавших свои идеалы юности. Вера это понимала, ведь всё, что она отрицала в юности, осуществилось само собой: курить не хотела, но курила, пить не могла, но пила, измены осуждала, а изменила, и её вопрос, как дальше жить, оставался вопросом.

Утреннее спокойствие удивляло: не было ни обвинительных выкриков в её сторону, ни требовательного стука в дверь, чтобы прокричать знаменитую фразу: «Не виноватая я!».

Её положение новоиспечённой любовницы мир принял без удивления!

Рано утром приехала Вера в санаторий, где её поджидал посланный мужем человек, который собирался довезти её и родительский сундук домой, в Шантюбе. Оказывается, этот человек приходил за Верой ещё с вечера, но её не было в комнате. Женя вспомнил о ней, когда было уже поздно.

– Вчера я была в гостях, было поздно, и там осталась ночевать, – оправдалась она перед шофёром, и эта мизерная ложь показала женщине, как низко она пала.

Как теперь всё начинать сначала?

Как быстро и легко, с ветерком приключений катится человек в сторону соблазнов, а выбраться уже не может, ибо былое не возвратить.

После учёбы в Степногорске и измены мужу Вера приехала домой другим человеком. Месяц находилась она по больничному листу, операционная рана заживала успешно, но совесть заживать не хотела и терзала виновницу день и ночь.

Напрасно женщина старалась вычеркнуть навсегда из своей биографии всякое воспоминание о Саше и ночи, проведённой в его постели, ибо то, что отрицалось разумом, лелеялось её сердцем, а тут и Женя подсуетился, и его странное признание в любви только усугубило это противостояние.

– Вера, моя упитанная Ева, я так рад, что ты возвратилась ко мне, а я, дурак, решил, что ты уехала от меня насовсем. Знаю я эту учёбу врачей, наслышан! Понимаешь, я очень сильно тебя люблю, чтобы отпускать в Содом и Гоморру.

Последние слова звучали приговором для бедной Веры, который обжалованью не подлежит. Чтобы загладить вину, она с возрастающей нежностью любила Женю уже не как законного мужа, а как научилась у любовника со стороны, поэтому в роль кающейся Магдалины с картины Тициана она так и не вошла.

Раскованность жены в постели пришлась Жене по душе, ведь он не знал, что не его, а прикосновения другого мужчины всё ещё хранила её кожа, как невидимую татуировку.

– Вера, ты хорошо выглядишь, – заметил однажды Женя, с любопытством глядя, как она крутится у плиты, где стояли на огне тазы с вареньем. – Похудела, посвежела, глаза горят. Операторша на нашей фабрике тоже похудела, когда у неё появился любовник… Не надо соблюдать диету, не надо бегать по утрам, ставь мужу рога и худей на здоровье.

Вера зарделась, но не стала исповедоваться мужу и пустилась в атаку.

– Да, я похудела, но не от счастья, мой дорогой, а оттого, что у меня ущемилась грыжа. Когда ущемляется грыжа, то кушать совсем не хочется… Кстати, должна признаться, что за моё отсутствие ты поправился не меньше чем на …10 килограммов. Так что моя учёба пошла тебе на пользу.

– Ты так думаешь? – обрадовался мужчина. – Приятно, когда тебе льстит собственная жена. Да, я поправился, но не на 10, а только на 4 килограмма. Главное, посмотри, как окрепли мои бицепсы. А? Каковы?! Хочешь проверить их на крепость?

Вера ласково погладила сильные руки мужа и сказала то, что хотел бы услышать каждый нормальный мужчина.

– О, твои бицепсы как горы Гималаи.

Женя привстал, осмотрел себя в зеркале и продолжил начатый разговор.

– Если бы не моя длинная талия, то мне бы в толчке не было равных… в нашем посёлке. Кстати, не забудь завтра принести мне рецепт на неробол. Не отнекивайся, я ведь знаю, ты всё можешь, а для меня – можешь вдвойне. Ты пойми, если я сейчас принимаю на грудь… то моя толчковая тяга… Вера, ты о чём задумалась? Ты слушаешь меня?

Вера слушала о спортивных успехах мужа и не слушала. Килограммы, поднятые мужем, её не интересовали, ей совсем не хотелось быть похожей на похудевшую операторшу с фабрики, где работал её муж.

***

Прошла денежная реформа, деньги обесценились, благополучие поселка ставилось под угрозу. Быстро пустели прилавки магазина, и продукты приходилось покупать у приезжих торговцев. С утра выходили горожане на площадь в надежде поживиться деревенскими деликатесами: мясом, молоком, творогом, яйцами.

Вера старалась скупать всё, что ещё лежало на полках в магазинах, не пропуская ни одну очередь, потому что новых поступлений давно не было и не ожидалось в скором будущем. Так у Веры в гардеробе оказались зелёные вельветовые брюки, а у детей одежда на вырост.

Неся сетки с покупками, запасливая женщина не чувствовала рук от их тяжести и подбадривала себя перефразированными поговорками и стишками.

– Своя ноша плеч не оттянет. Всё равно я груз не брошу, потому что он хороший… Ещё ступенька, ещё чуть-чуть, последний бой, он самый трудный… Эх, дубинушка, сама пойдёт! Потянем, потянем! Да ухнем!

Обычно Женя не замечал покупательский ажиотаж жены, поэтому Вера сильно удивилась, когда однажды он вежливо попросил её не таскать такие тяжёлые сумки на пятый этаж.

Вера мысленно поблагодарила судьбу, рассчитывая на помощь мужа.

– Замечательно, ты как в воду глядел, завтра твоя помощь мне ой как нужна, обещали отоваривать талоны на крупы…

– Нет, Верочка-пеночка, завтра у меня тренировка, но из-за тебя, вернее, твоих тяжёлых сеток, что ты затаскиваешь на пятый этаж, соседи смотрят на меня как на безжалостного эксплуататора женского труда.

– Женя, что же ты мне предлагаешь?.. Отказаться от крупы?

– Как ты такое могла подумать? Крупа – это, конечно, не колбаса, но хорошо хранится, нельзя отказываться от круп в период перестройки, ими надо запасаться, но, как и в любом деле, тут важен правильный подход. Вера, сначала принеси одну сеточку домой, отдохни, перекуси, а потом неси уже другую.

Довольный своей находчивостью Женя вытянулся на диване и опять стал почитывать любимую книжку Пикуля.

Вскоре денег стало не хватать даже на продукты, потому что зарплата рабочим посёлка выдавалась маленькими частями, на которые могли прожить разве что тараканы. Когда в холодильнике перестало пахнуть колбасой и мясом, Женя забеспокоился.

Всю зиму глава семьи мастерил прыгунки для годовалых детей, но покупать эти хорошие самодельные прыгунки люди не торопились. Потом Женя привозил из леса мороженую облепиху, которую Вера по ягодке срывала с колючих веток и по тарелочке продавала редким желающим. К весне Женя отправился в Петропавловск и купил на городском рынке кое-что на продажу. Товар был неплохой, но Женя стыдился рекламировать его качество, а Вера честно объявляла покупателям изначальную стоимость товара, рассчитывая на их сообразительность, но покупатель попадался скупой. Выигрыша от такой торговли в семье Лебедевых не было.

Летом семью кормила дача. Вера собирала вёдрами малину, смородину, крыжовник. Если не удавалось продать ягоду хоть за бесценок, то она делала из ягодного урожая заготовки на зиму. Женщина становилась настоящей домашней хозяйкой. Забота о семейном благополучии не оставляла времени для воспоминаний о давно минувшей ночи с любовником, потому что само появление Саши в её жизни было более чем неуместным.

В тот год весна пришла рано. Апрель стоял на редкость тёплым. Нежность берёзовых серёжек и набухшие почки тополя, торжественное цветение нарциссов под голубым небом и приятное тепло солнечного ветра делали мир таким надёжным и прекрасным, что всё дурное уходило из памяти человека. От запаха разбуженной весной земли приятно кружилась голова, и Вера чувствовала в себе обновление души, которое требовало поэзии, песен и отдыха от забот.

Как ни странно, но экономические трудности в стране, какая-то неразбериха в правительстве и непонятная новизна дипломатических отношений с другими странами укрепляли её отношения с мужем. Ответственность за семью теперь несли они вдвоём. Поэтому и весна в тот год как никогда радовала женщину.

В хорошем настроении шла Вера по своему врачебному участку. Ей оставалось обслужить ещё один вызов к больному ребёнку, и рабочий день подошёл бы к концу. Во дворе спокойно чирикали воробьи. Их чириканье перебивали короткие перепевы серых скворцов, прилетевших с юга. В песочнице на солнышке грелась нечёсаная дворняжка. Время отпусков ещё не подошло, во дворах и на игровых площадках не было ни одной живой души. Проходя мимо детского сада, женщина внутренне улыбалась. Она вспомнила, как недавно её вызывали в детский сад по поводу необычного поведения Танюши, которая готовилась на следующий год пойти в нулевой класс.

Воспитательница проявляла недовольство как поведением Тани Лебедевой, так и спокойствием её родителей.

– Уважаемая Вера Владимировна, вы педиатр, разве вы сами не понимаете, что ваша дочь Татьяна не готова с другими детьми идти в школу?

– Я понимаю только то, что вы стали отчитывать меня за то, что я якобы должна понимать.

Вера не любила нападений из-за угла.

– Тогда я вам докладываю, что ваша дочь не разговаривает в группе, она ведёт себя как немая! Ни одного слова я не слышала от неё. Какая может быть молчанка в шестилетнем возрасте. Нет, иногда мы с нянечкой слышим, как девочка тихо переговаривается с детьми, но только с избранными, а со мной она в контакт не вступает. Я вынуждена вынести на педагогический совет вопрос о том, чтобы оставить Татьяну на второй год в старшей группе.

Вера после этого разговора встретилась с бывшей Таниной воспитательницей, но та никаких отклонений у девочки за последние четыре года не замечала, а сама маленькая заговорщица объяснила своё поведение в садике просто.

– Мама, а зачем с ней говорить, если она всё время кричит? Мне и без неё хорошо.

Танюша и раньше отличалась тем, что имела на всё своё особое мнение и с ней трудно было спорить. В общении с детьми она не сильно-то нуждалась и дружила только с одной девочкой, которая жила по соседству.

Пройдя ещё один квартал, Вера приостановилась полюбоваться весенними цветами в палисаднике перед домом, по какой-то случайности подняла глаза кверху и …обомлела. На фоне голубого неба она увидела невероятное, но очевидное происшествие, которое разворачивалось перед её глазами, словно в программе новостей.

За балконными перилами на четвёртом этаже пятиэтажного дома болталось тело полуголого ребёнка ползункового возраста. Видно было, что это была девочка, которой захотелось повисеть обезьянкой под балконом. Малышка крепко держалась ручками за два металлических стержня в перилах, а её пухлые ножки пытались бежать по воздуху. Она не кричала, и казалось, что падать с четвёртого этажа ей уже не привыкать. Во дворе не было никого, кто бы разделил с Верой этот жуткий момент гибели ребёнка с соседнего педиатрического участка.

В одно мгновение в голове женщины пронеслась мысль, что кричать и звать на помощь уже поздно, девочка продержится в этом висячем положении от силы ещё минуты две или три.

– Вера, только ты можешь спасти девочку!.. Только …я?!

Это были её последние мысли перед тем, как она бросилась в подъезд. Шла борьба за каждую секунду. Первый этаж был взят Верой в один прыжок. Второй этаж – в два дыхания. После трёх лестничных пролётов в лёгких не осталось воздуха. На четвёртый этаж её подняла та непонятная сила, которая заменила Вере её физическую немощь. В сознании бился страх, что если входная дверь квартиры окажется закрытой, то все её усилия будут тщетны, ребёнок погибнет.

Ура! Входная дверь нужной квартиры легко поддалась сильному толчку Вериного плеча и открылась настежь. С быстротой шаровой молнии влетела Вера в чужую квартиру и бросилась к балкону. Она краем глаза заметила в зале на полу весело играющих мальчиков. Это были одноклассники её старшей дочери, а один из них был братом той маленькой девочки, которая висела за балконом последние мгновения. Её ручки устали ждать маму из магазина, и её маленькие пальчики разжимались один за другим.

Вера судорожно схватила ребёнка за запястья и перевела дух. К ней тут же подскочили мальчики. Они помогли ей перетащить ребёнка через перила балконной решётки в комнату. …И всё.

Закрыв дверь балкона на внутренний крючок, Вера растерялась: а что делать дальше?

В тишине квартиры маленькая «парашютистка» доверчиво сидела в объятиях своего братика, уткнувшись лицом в его шею, и приготовилась кукситься. Мальчик нежно гладил её по головке и что-то приговаривал. Почувствовав себя лишней, Вера вышла из квартиры.

На улице светило солнце и ветер развеивал по всему посёлку пряный аромат весеннего благоухания, словно ничего не произошло. Знаменитая фраза Горького «А был ли мальчик?» помогла Вере вновь заниматься своими делами.

***

Ко Дню Победы в спортивном комплексе Шантюбе были организованы соревнования по тяжёлой атлетике. Сам директор спортивного комплекса участвовал в этих соревнованиях. Его атлетическое сложение и богатырская стать были достойны пера художника Васнецова. Когда же в финале соревнований этот силач не смог взять рекордный вес штанги в последнем подходе, то зал злорадно заулюлюкал, высокомерных новичков в посёлке не любили. Вере печально было смотреть на атлета, когда штанга упала на помост и победно запрыгала рядом с мускулистыми ногами силача. Она стояла среди зрителей в окружении детей и с надеждой на победу ждала выход на подиум мужа.

Зал приветствовал выход Евгения Лебедева, последнего финалиста в этих соревнованиях. Весь рудник болел за него, ведь он был свой, рабочий, и без фарса бил поселковые рекорды. Женя встал возле штанги, в зале настала строгая тишина, все ожидали от него рывка чемпиона.

Сердце у Веры притихло, чтобы громким стуком не помешать мужу сосредоточиться, по сравнению с директором спорткомплекса он выглядел бледно, как случайно забредший на подиум худощавый мужчина в синем спортивном трико.

Вдруг маленькая девочка в розовом платьице выпорхнула из толпы зрителей и побежала к помосту. Это была Танюша. Девочка что-то быстро проговорила своему папе, а тот в знак согласия кивнул ей головой, потом нагнулся, и вот штанга взлетела вверх, слегка покачалась на вытянутых руках атлета, а потом с позором была брошена на помост.

Взрыв аплодисментов!!!

Как победитель, Женя легко поднял Таню, посадил её на плечо и под овации подошёл к Вере. Свою победу он посвящал семье.

Через месяц Жене было предложена работа тренером в спортивном комплексе, что гарантировало стабильность в получении зарплаты. Наконец-то пригодился мужчине его диплом учителя-историка. Семейное благополучие стало реальностью, у Веры и Жени были престижные места работы и хорошие оклады, но женщина не решилась рожать четвёртого ребёнка и безропотно согласилась на аборт. Она побоялась прослыть беззаботной «крольчихой» и не хотела нарушать финансовую стабильность в семье, чтобы Катя, Танюша и Витенька ни в чём не знали нужды.

Однажды на весенние каникулы Вера решила, что Катюша подросла и её можно отправить с папой навестить бабушку, а на следующий день дочь вернулась домой с подбитым глазом, потому что отказалась садиться с пьяным отцом в машину. Вера не придала этому насилию над дочерью особого внимания, тем более, что синяк под ее глазом быстро прошёл, её папа пошёл на работу трезвее трезвого.

Хотя Женя приобрёл признание в посёлке как атлет-чемпион, но Вера по-прежнему не доверяла мужу детей.

Надо сказать, что благополучная жизнь часто притупляет бдительность и самого осторожного человека, и как-то субботним летним вечером она отпустила домой трёхлетнего сына с его отцом, а сама с девочками осталась на даче, дособирать урожай крыжовника и малины.

Летняя ночь была по-особому красива, яркие звёзды завораживали взгляд, и над миром воцарилась царственная тишина. Девочки сладко спали в дачном домике, а Вера долго сидела на скамейке, сколоченной из двух струганных досок. Она всматривалась в звёздное небо, но звёзд не видела. В её памяти оживала картина летнего луга, как чудесное откровение, которое она получила свыше.

Этот поющий луг в ярком свете солнца в зените потряс Веру прикосновением великой любви, которая лилась с неба голубыми потоками.

– Я люблю тебя! – ликовало сердце, и эти слова она произносила вслух.

Кому они посвящались, было трудно понять, но вид луга на склоне высокой сопки открывал тайну её причастности к сотворению мира, от звенящей красоты которого перехватило дыхание.

Перед взором женщины раскинулся луг в цветении полевых цветов, он скользил по склону холма вниз в окружении зелёных берёзок, и казалось, что небо само любуется благоуханным луговым раздольем. Прогретый солнечным теплом, ветер ласкал шелковистые травы. Всё вокруг пело и благоухало.

Тогда, днём, в какое-то мгновение Вере вдруг показалось возможным сродниться с этой поднебесной красотой, чтобы больше никогда не знать печали и страха, или умереть, чтобы этот луг стал последним её воспоминанием о земной жизни, и её душа переживала неизмеримую любовь ко всему, что видели её глаза и слышали уши. Она так хотела взлететь над лугом, в порыве чувств разбежалась, раскинув руки, как птица крылья, …её ноги запутались в траве, и она упала ничком, носом в траву.

Катя и Танюша, охнув, подбежали к маме, пытаясь помочь ей подняться на ноги. Вера встала, отряхнула одежду и осмотрелась вокруг. Всё было, как прежде, только теперь цветущий луг и Вера жили отдельной жизнью.

Ночь музицировала руладами жизнерадостных насекомых, и вскоре единственным желанием женщины стало быстрее забраться под одеяло и уснуть.

Утром Вера поняла, что убогого могила исправит.

С восходом солнца её разбудил надрывный гул мотора. Выйдя из дома, она не поверила своим глазам. Белая машина её мужа врезалась в берёзу, одиноко растущую у входа на дачу, и всё никак не могла её переехать. За рулём машины сидел Женя. Он спал за рулём, а нога упрямо давила на педаль газа, а рядом доверчиво спал Витя, свернувшись на автомобильном коврике под пассажирским креслом. Такова была расплата за то мгновение счастья, которое Вера испытала тем летним знойным днём, беспечно гуляя по зелёному лугу.

***

Надо сказать, что с присвоением Евгению титула поселкового чемпиона между супругами стало расти отчуждение, хотя внешне ничего не изменилось. Они жили под одной крышей, вместе воспитывали детей, но ели и спали отдельно.

Вера не имела в своей родословной индийской крови, но ей выпала участь испытать на себе «привилегии» низшей касты. Женя брезговал ею, от любого прикосновения к ней он недовольно морщился, хотя еду, приготовленную её руками, кушал охотно.

По вечерам Витюша пытался нарушить новый порядок в семье и насильно усаживал маму рядом с папой на диван. Вера не сопротивлялась сыну, сидела рядом с Женей и покорно сносила его презрительную усмешку.

Будучи тренером современного спорткомплекса шахтерского посёлка, Женя стал кормильцем семьи с высоким окладом, этим он откупался от всех домашних дел. Всю домашнюю работу Вера делала в гордом одиночестве, и у неё опять ущемилась пупочная грыжа. На повторную операцию по сшиванию пупочной грыжи она пошла спокойно, принимая ее, как неотъемлемую часть её новой рабской жизни.

После операции маму в больнице навестила Катюша и пообещала приглядывать за детьми. Вера лежала в палате на четверых, в разговоры прооперированных женщин она не вступала, понимая, что даже этот больничный покой она не заслужила.

В палате на койке напротив лежала пожилая женщина, Антонина Георгиевна.

Антонина Георгиевна болела диабетом, протекающим в злокачественной форме, у неё были ампутированы две ноги по самое колено, но у Веры к ней не было ни капли жалости, она ей горько завидовала.

Когда в палату входил муж Антонины Георгиевны, то каждое мгновение встречи этой супружеской пары было пронизано такой любовью, от которой и в темноте зимнего вечера излучается радужный свет.

Муж Антонины Георгиевны, статный интеллигентный мужчина, смотрел на свою безногую жену с нескрываемым обожанием, хотя сама Вера не находила в своей соседке по палате ничего особенного, её безногое тело было крупных размеров, аккуратно зачёсанные назад седые волосы говорили о её скромности, а излишне крутой подбородок – о волевом характере, но от её улыбки становилось легче на сердце.

Во время посещений муж Антонины сидел рядом со своей женой, держа её за руку, о чём они разговаривали, оставалось для Веры загадкой.

Приход в палату пяти рослых сыновей Антонины Георгиевны во главе с их постаревшим отцом напомнил прогулку дядьки Черномора с пятью богатырями по берегу моря. Взрослые сыны держались с почтением ко всем женщинам, присутствующим в палате, а своих постаревших родителей парни просто боготворили. Такое хорошее поведение молодых людей тоже не радовало Веру, а злило.

– Как в жизни всё несправедливо, одному всё, а другому – ничего! Чем я хуже, чем эта Антонина? У меня есть ноги, руки и выгляжу я моложе, а такую любовь и заботу мужа не заслужила!.. Я опять завидую? Да, завидую! Завидую чужому счастью или несчастью?!

Чтобы побороть эти плохие мысли, Вера решила первой заговорить с Антониной Георгиевной.

– Антонина Георгиевна, мне очень трудно вам не позавидовать. Мальчики у вас, все пять, как на подбор, богатыри, а главное, что и муж, и сыновья вас искренне любят…

В палате находились в тот полуденный час только они вдвоём. Антонина улыбнулась Вере, отложила своё вязание и внимательно посмотрела в её сторону, словно давно ждала этого разговора. Во взгляде Антонины Георгиевны светились понимание и открытость.

– Вера, можно я буду обращаться к вам по имени?.. Спасибо. Да, Вера, я счастлива. А знаете, Вера, мой муж не родной отец моим сыновьям, но он стал для них ближе, чем родной. Когда у меня родился пятый мальчик, то мы с первым мужем перебивались с воды на хлеб. Мой бывший муж часто напивался и любил поиграть кулаками. В доме протекала крыша и бегали мыши. Я боялась лишнее слово сказать при нём, чтобы не быть битой. Мальчики при живом отце росли беспризорниками, а я не знала, как мне жить дальше… Вера, можно вас спросить, вы верующая?

– Нет… то есть да. Меня крестил батюшка в церкви.

– Думаете, что Богу нравится, когда мужья не заботятся о своих детях, а жена трясётся от страха, как только заслышит его голос?

На этот вопрос Вера решила не отвечать, и Антонина Георгиевна продолжила:

– Это случилось на Рождество. У меня пропало молоко, и мой младшенький сыночек плакал от голода, а четверо других играли в карты. Я не могла больше так жить, потому что жить без достоинства – это жить по-собачьи! Не для того меня родили на свет, чтобы я забыла, превратилась в замужнюю скотину. Вы можете спросить меня, боялась ли я мужа, когда решилась на развод?.. Конечно, боялась, но убедила себя, что лучше быть убитой, чем давать себя убивать каждый день. Господь ждал от меня этого решения, чтобы помочь мне справиться со страхом. Никто на свете не может решить за человека, как ему жить. О, как мой первый муж злился, как с цепи сорвался, думал на испуг взять. Я ведь с ним не ругалась, не скандалила, а просто взяла сковородку в руку и пригрозила, что убью, а потом выгнала его вон. Кстати, он не пропал, его сразу подобрала другая женщина, а как он теперь живёт – не моя забота… После развода с мужем мне никто не сочувствовал. Соседки меня обсуждали каждая на свой лад и стороной обходили. Денег в доме не было, а от алиментов бывшего мужа я сама отказалась, чтобы не иметь никаких дел с тем, кто меня довёл до развода и позора. Я пошла работать поваром в столовую. Работать я люблю, тогда мои ноги ещё исправно мне служили. Однажды к нам на целину приехали командировочные мужчины. Вот один из них, красивый и холостой, стал за мной ухаживать. Я отвадила его ходить моими дорогами, а он оказался очень настойчивым. Как-то раз мой командировочный Павел пришёл ко мне в дом с палкой колбасы для меня и с большим кульком ирисок для моих мальчиков, сел у печки и целый вечер только смотрел на меня. Не знаю почему, но я поверила в его честность, а о любви даже не думала, любовь потом пришла. Я согласилась стать Павлику верной женой. Слава Богу, что мои сыновья сразу же признали в нём отца. Мой муж оказался человеком верующим. Живя с ним, я и узнала, что Господь не оставит в беде верующего в него человека.

Вера долго размышляла над этой историей любви и решила, что этой безногой Антонине просто выпал в жизни счастливый билет.

За годы жизни в Шантюбе друзей у Веры так и не появилось. О своей семье и о своей жизни женщина предпочитала умалчивать. Со временем её обособленность была оценена, и неожиданно для себя она превратилась в хранительницу сердечных тайн жён поселковой знати, которые жили в тени славы своих мужей и являлись украшением поселка, представляя собой эталон счастливого супружества. Оказалось, что этим раскрасавицам ничего человеческое не чуждо, им тоже хотелось излить свою душу, но не завистливым подругам, а постороннему человеку, умеющему молчать. Таким посторонним человеком и была избрана Вера, и её стали приглашать на чашечку кофе незнакомые горожанки, чтобы исповедоваться. В отличие от батюшки в церкви, Вера советов не давала. Как можно давать советы царственным особам поселкового значения?

Как-то раз ночью у неё в квартире раздался требовательный телефонный звонок. Вера сразу узнала голос самой красивой молодой женщины Шантюбе, который звучал уверенно и обречённо.

– Вера, у меня в руках топор. Я прорублю голову этому извергу. Скажи моим детям, что по-другому я поступить не могла!

Вера мгновенно проснулась.

Совсем недавно она познакомилась с прекрасной Татьяной, которая носила одежду от парижских модельеров. Красное приталенное пальто, чуть прикрывающее лакированные полусапожки модницы, красная широкополая шляпка, из-под которой по плечам струились белокурые локоны, и невесомый белый шарфик на шее делали Татьяну неотразимо красивой женщиной, в которой чувствовался врождённый аристократизм. Порой казалось, что эту Татьяну сослали в посёлок прямо из императорского дворца.

Придя в гости по приглашению отпить чайку, сидя в глубоком кресле за журнальным столиком, Вера увидела перед собой уже другую Татьяну, глубоко несчастную женщину, дочь ювелира, а в реальности – рабыню Синей Бороды в современном варианте.

История жизни этой прекрасной женщины шокировала бы любого и была рассказана почему-то полушёпотом.

Перед Второй мировой войной, когда Красная армия с благородной миссией оккупировала маленькую страну Молдавию, защищая её от мирового агрессора, молдавскому народу было предложено в 24 часа принести своему новому советскому правительству фамильные богатства, золото и ювелирные изделия, потому что при советской власти граждане должны были иметь другие ценности: свободу, равенство и братство.

Отец Татьяны, как и его младший брат, владел ювелирными лавками, полученными им в наследство от родителей. Братья исправно ходили в синагогу, но идею о равенстве и братства они приняли по-разному. Младший брат за сутки собрал всё своё имущество и нелегально покинул страну, а старший захотел жить и умереть на своей родине. Он добровольно отнёс всё своё богатство в органы советской власти, а через месяц его арестовали и сослали в казахские степи, где он узнал о том, что был врагом народа. В 60-х годах после реабилитации в возрасте 56 лет молдавский ювелир женился на молодой доярке из села, соседствующего с лагерем, где перевоспитывали врагов народа.

Молодая семья осела в одном из районных центров северного Казахстана, где у них родилась прелестная девочка, которую назвали Татьяной. Татьяна росла всеобщей любимицей и ни в чём не знала нужды, а её отец успешно продвигался по служебной лестнице вверх, пока не стал главой районного управления по кооперации и торговле.

Когда Татьяна училась на литературном факультете в университете города Петропавловска, она познакомилась со студентом милицейской школы. Будущего милиционера звали Геннадием, и ему никогда не справляли дни рождения, потому что он воспитывался матерью в глухомани.

У Татьяны от жалости к бедному пареньку разрывалось сердце, и она повезла Геночку к родителям как своего жениха, которого ее отец принял очень настороженно, хотя тот неплохо сыграл роль влюблённого Ленского, хорошо отрепетированную в школьные годы на сцене деревенского школьного театра. По окончании института Татьяна была выдана замуж за Геннадия, молодая семья обосновалась в закрытом городе Шантюбе, где им была выделена трёхкомнатная квартира.

Только после свадьбы молодой супруг повёз Таню в свою родную деревню, где в одиночестве, в однокомнатной развалюшке доживала свой век мама Геннадия, подслеповатая учительница литературы. В этой «избушке на курьих ножках» Татьяна была в первый раз грубо изнасилована мужем, на глазах у его матери, которая поутру поила молодожёнов чаем, словно ничего не случилось.

Жаловаться на мужа Татьяна побоялась, да кому было ей пожаловаться, если здоровье папы после её замужества резко пошатнулось, а все друзья под разными предлогами прервали с ней отношения. Гордость и страх мешали молодой женщине открыться людям, ибо сознавала, что муж не оставит её в покое и убьёт, но сначала он поиздевается над её родителями, а многие завидовали её счастью быть женой такого видного парня, как Геннадий.

Смерть прихватила Таниного отца в одночасье, а её мама поддалась уговорам зятя и продала свой большой дом в райцентре, желая дожить свои годы в семье дочери, воспитывать внуков. Как только деньги за дом попали в руки Геннадия, то он ушёл из милиции и, воспользовавшись неразберихой в стране, открыл меховой цех, который приносил ему славу богатого и обеспеченного бывшего мента.

Когда Таня рассказывала свою историю, то Вера не столько слушала, сколько невольно любовалась ею. Казалось, что перед ней сидит натурщица художника Клода Моне, хоть и без ажурного зонтика, но на фоне ярких цветов на персидском ковре, висящем во всю стену. Она была изящна в своей печали, её тонкие пальчики нервно теребили шёлковый платочек, и в голубых глазах искрились слезинки, как бы последний штрих к её портрету.

Даже в своём рабском положении Татьяна выглядела прекрасной и трогательной женщиной, жаль, что рядом с ней не было доблестного рыцаря, способного любить и хранить её от печали и быта.

– В последний год у мамы часто прихватывало сердце, – продолжала свой рассказ хозяйка дома, словно речь шла не о ней самой, – потом случилось кровоизлияние в мозг, маму парализовало, а через месяц она умерла. Я уверена, что её сгубило грубое отношение моего мужа ко мне. Как вы думаете, я виновата в смерти моих родителей?

Вера понимала, что на этот вопрос отвечать было необязательно, и Таня облегченно вздохнула и продолжила разговор.

– Сразу после похорон мамы нашлись «добрые» люди, которые сообщили мне о том, что в доме напротив живёт любовница мужа и у неё растёт от него прекрасный сынишка.

Как реагировать на эту новость, Вера тоже не знала, поэтому приняла это известие как уже случившийся факт и робко взяла из хрустальной вазочки шоколадную конфетку, о существовании таких вкусных конфет она уже стала забывать.

Тут с прогулки домой пришли дети, дочь и сын Татьяны и Геннадия, на редкость воспитанные ребята.

– Алёна, умойся сама и умой своего братика, а потом переоденьтесь и попейте на кухне молоко с коврижками.

Девочка лет восьми послушно кивнула головой и увела братика за ручку в ванную, а женщины, оставшись одни в гостиной, вернулись к своей беседе.

– Татьяна, у вашей Алёнки просто талант послушания, – прервала исповедь хозяйки дома Вера. – Такая она у вас скромница, аккуратная, вежливая и очень умная девочка, она и о братике заботится как его собственная няня.

– Ох, Вера, а я всегда смотрю на ваших детей и любуюсь ими. Они выглядят такими счастливыми, непосредственными. Мои дети очень боятся отца, в них от испуга перед отцом гаснет детский задор. Алёнка считает, что из-за ночных страхов она не растет, вы же, Вера Владимировна, сами обратили внимание во время медосмотра, что она отстает по физическому развитию от своих сверстников. Я вам откроюсь, … мой муж, Гена, когда он пьян, насилует меня у неё на глазах!

– О боже! Татьяна, как вы можете это допускать!

– Гена сейчас имеет меховой бизнес, а раньше работал в милиции. Он меня каждый раз предупреждает, что на земле нет места, где бы он меня не нашёл. Даже если я убегу от него и спрячусь где-то в тайге, то он меня найдёт и в живых не оставит. Когда были живы мои родители, я молчала о своём унижении, иначе и их бы ждала подобная участь.

– Какой ужас. Он у вас просто гестаповец!

Тут дверь в квартиру отворилась, и на пороге гостиной показался и сам «гестаповец». Вера от волнения принялась уплетать за обе щёки конфеты из вазочки, стоящей на журнальном столике, уже не чувствуя их вкуса, но Геннадий не спешил показать своё «садистское» лицо, он прикинулся датским принцем и галантно обратился к жене:

– Татьяна, дорогая, подай-ка вазочку, я принёс свежие конфеты «Мишка на севере» и «Красная шапочка». Давай мы угостим нашу дорогую гостью индийским чаем… Вера Владимировна, если не ошибаюсь?.. Слышал о вас немало хорошего. Мы с Танюшей очень рады, что вы посетили нас с визитом.

С каким облегчением вышла Вера из гостей, теперь её собственные семейные проблемы показались ей милым развлечением.

– Ну и пусть Женя меня сторонится, зато не требует того, что сам не может мне дать, любви.

Прошло несколько месяцев после этой встречи. Татьяна оставалась на высоте своего социального положения, каждый день демонстрируя всему посёлку модные модели одежды, пахнувшие французской парфюмерией, а для Веры начался дачный сезон.

До этого ночного звонка Вера встречалась с Татьяной ещё два раза.

Во время первой встречи Татьяна поведала о том, что её муж …бессмертный!

– Вчера Гена на своём уазике попал в автомобильную аварию. За рулём сидел его друг. Все три его друга скончались на месте происшествия, только мой муж остался в живых. Почему меня это беспокоит?.. Потому что его мама заговорила его от смерти.

– Татьяна, как это заговорила? Как можно заговорить человека от смерти?

– Молитвой заговорила. Оказывается, есть такая молитва, которой заговаривают детей от смерти. Из этой молитвы я помню только несколько слов: «Под сенью Всевышнего…» и ещё что-то об ангелах, что будут Гену носить на руках.

Во вторую встречу Татьяна напугала Веру странным, можно сказать, бесовским взглядом, который прятался в синеве её глаз под густыми длинными ресницами. В тот раз она сама пришла к Вере домой и, когда Катя увела детвору на улицу и они остались в квартире вдвоем, начала разговор шёпотом, как будто боялась, что их услышат.

– Вера, у меня есть золото. Не всё золото и драгоценности достались Гене. Мама сохранила золотые вещи и втайне передала их мне перед своей смертью.

Вера силилась понять, куда клонит её гостья, и причём тут золотой клад.

– Вы не догадываетесь, о чём я говорю?

Вера отрицательно покачала головой.

– Мы дадим объявление в газете! И пусть это случится…

Вера совсем запуталась, а её гостья от волнения становилась всё прекраснее.

– Вера, вы читали объявления в газетах типа: «Берусь исполнить любую работу» или «Я весь к вашим услугам». Так вот, так ищут клиентов наёмные убийцы. У меня есть золото, теперь только надо втайне с ними связаться. Вы мне поможете? Только поддержите меня, чтобы я не испугалась в последний момент.

Нет, в таких делах Вера помогать не собиралась.

***

С последнего разговора прошёл месяц или немного больше, и тут случился этот криминальный звонок. Голос в трубке добивался Вериного согласия на убийство зверя в облике человека, но убивать – это дело не женское, совершенно не женское.

– Таня, где твои дети?

– Они спят в спальне. Они уже не могут мне помешать.

– А Гена?

– Он приговорён!.. Я уже неделю не выхожу из дома. В то воскресенье он притащил меня за волосы из гостей, а дома избил, как собаку не бьют. Сегодня вечером он пришёл домой пьяный, насиловал меня до крови, а теперь довольный спит. Наверное, надо сразу ударить по горлу или тупым концом топора по голове?.. Я лучше ударю прямо в сердце и оставлю топор до прихода милиции.

– Боже, Таня, опомнись, – чуть ли не рыдала Вера в телефонную трубку, – а ты подумала, как напугаются твои дети, когда увидят своего отца с топором в груди? Как им жить дальше: папа садист, а мама убийца! Тебе предстоит пожизненно гнить в тюрьме, а твоим детям жить в сиротстве. Таня, который час?

– Половина четвёртого.

– Положи топор под кровать. Прими душ и пойди в детскую к детям, там твоей Алёнке снится страшный сон, как злодей душит её подушкой. Защити свою девочку. Таня, ты меня слышишь?

– Слышу… Вера, я боюсь выйти из комнаты. Боюсь, что он проснётся и подкрадётся ко мне, если я от него отвернусь. Мне кажется, что он нас слышит. Ты помигай мне светом из окна, когда я буду в спальне, а я тебе отвечу. Хорошо?

Вера прошла на кухню и стала включать и выключать свет. В соседнем доме одинокими вспышками ей вторило световое эхо. Как человеку необходимо знать, что кто-то не спит и готов мигать светом во тьме. К рассвету Татьяна перезвонила. Голос у неё был сонный или удручённый.

– Я пошла спать… Он остался жить, кощей бессмертный, хотя кому нужно это его бессмертие? Может, только дьяволу… Спасибо.

– Таня, я люблю тебя, ты молодец. Иди спать, а утро вечера мудренее.

***

С того ночного разговора прошло несколько недель.

Вера сидела на вечернем приёме. Больных детей в те летние дни было немного. В перерывах между пациентами она дописывала свою участковую отчётную документацию и думала о том, стоит ли ей навестить красавицу Татьяну или не стоит, ведь официально они были незнакомы.

В те жаркие дни Татьяна лежала в травматологии с сотрясением мозга и сильными ушибами груди, рук и бёдер. Муж Татьяны юлой крутился у постели своей супруги, вспухшей и посиневшей от побоев. Он задаривал её цветами и драгоценными украшениями. Вскоре весь обслуживающий персонал больницы уже жалел Геннадия больше, чем избитую им красавицу-жену, которой и так повезло в жизни.

От этих размышлений Веру оторвала торопливая мамаша с сыном, которому срочно нужна была справка от врача о состоянии его здоровья для участия в районных соревнованиях.

– Новый тренер, Евгений Викторович, увидел в моём мальчике талант атлета. Он готовит его на золотую медаль. Мишенька говорит, что Евгений Викторович очень заботливый тренер. Ему всё интересно о моём мальчике, как мой Миша одет, что ест и как спит.

Когда эта говорливая мама Мишеньки ушла, Вера потянулась от удовольствия.

– Слышали, Надежда Ивановна, – обратилась она к своей патронажной медсестре, от которой не ускользала никакая поселковая новость, – какой у меня заботливый муж?

– Я слышала и ещё кое-что о нём.

Надежда Ивановна явно что-то недоговаривала. Вера встала из-за стола, подошла к двери кабинета и закрыла её на замок изнутри, а ключ спрятала в карман.

– Надежда Ивановна, я хочу знать всё, что говорят в посёлке о моём муже. Дверь закрыта, ключи у меня, а часы приёма окончены, поэтому нам никто не сможет помешать.

– У вашего мужа есть любовница!

– Да? Очень хорошо. А как её зовут?

– Её зовут Алина Рябцева, мамаша со второго участка. Она имеет сына трёх лет.

– От моего мужа?

– Нет, что вы, отец ребёнка от неё сбежал.

***

Вера не обладала опытом ревнивой жены, повода засомневаться в его верности у неё не было. Иногда этот факт её смущал, но до последнего времени она была уверена, что является той единственной женщиной, которая разглядела в Жене, имеющем грубые манеры и обыкновенную внешность, нежное сердце и неординарное мышление. Да и какая женщина посмотрит на чужого мужа, еще и склонного к алкоголизму.

Хотя нет, один раз Женя не ночевал дома, что Веру сильно взволновало. Тогда она подумала, что с ним приключилась беда, ведь перед уходом в гараж он пожаловался на боли за грудиной. В полночь она отправилась в гараж, но испугалась темноты.

Когда наступил рассвет, Вера уже стояла у семейного гаража, и он был на замке. Возвращаясь домой, она проходила мимо спортивного комплекса и решила разузнать, где пропадает её муж. Дверь ей открыла якобы заспанная охранница.

– Что случилось? Милицию вызвать?

– Не притворяйтесь, пожалуйста, я в курсе ваших ночных мероприятий. Только что из этих дверей спортивного комплекса вышел мужчина, а следом за ним выбежала какая-то женщина. И как вы объясните такое бегство в полшестого утра? …Прошу, скажите мне, где Лебедев, мой муж?

– Его здесь нет, он ещё с вечера уехал, – отрапортовала женщина, как бы оправдываясь, и захлопнула дверь перед Вериным носом.

Муж пришёл к обеду, жизнерадостный и бодренький.

– Врагу не сдаётся последний варяг… пощады никто не желает, – пропел он вместо приветствия и крепко обнял Веру, как боевого товарища, впервые за столько месяцев, но она не поддалась на отвлекающий манёвр Жени и стала задавать вопрос за вопросом, которые его только смешили.

– Моя Верочка-конфеточка вздумала меня приревновать к моим друзьям! Я ушам своим не верю, ты меня ревнуешь?.. А я сделал доброе дело, отвёз друга к его заболевшим родителям.

– Но ты бы мог меня предупредить, – проворчала Вера, довольная, что у мужа появился друг в посёлке.

***

Когда люди называют любовницу мужа по имени, то тут уже не отвертеться, надо реагировать.

– Кто такая Алина Рябцева? – спросила Вера в лоб мужа, когда тот пришёл с работы.

– Кто такая Алина Рябцева? Ты серьёзно? Она работает кассиром у нас в спорткомплексе. Я знаю её только в лицо и по имени тоже, вот и всё. Уж не ревнуешь ли ты меня уже второй раз? И тебе не стыдно?

Вера посчитала, что лучший вариант, чем постоянные сомнения в верности мужа, – это доверие.

Всё бы на этом и закончилось, так нет же. Буквально через неделю купалась Вера в поселковом бассейне со своими детьми, и тут её пригласили в раздевалку. Катя умела плавать, а Витя и Танюша нет, они висели на шее у матери и играли, как утята, в хлорированной воде бассейна.

Вере пришлось детей вытащить из воды и взять с них честное слово, что они до возвращения мамы не будут лезть в воду. Дети уселись на скамеечке, а женщина в мокром купальнике отправилась в раздевалку. В раздевалке её ждала молодая особа в длинном драповом пальто, в высоких сапогах и с тонкой шеей, подвязанной атласным красным платочком, которая с лёгкой насмешкой разглядывала Веру, стоящую перед ней в старомодном выцветшем купальнике. С купальника в горошек на пол стекала вода, и Вера чувствовала себя бабушкой-стриптизёршей.

– Здравствуйте, меня зовут Алина Рябцева. Вам говорили, что мы с Женей любовники, но могу вас заверить, что это только слухи. Женя проводил меня домой несколько раз. Ну, вот и всё.

Вера сразу уловила неточность. «Женей» её мужа могла звать только жена, родные и друзья или любовница, и оказалось, что муж соврал, когда говорил о его шапочном знакомстве с Алиной, хотя сам уже несколько раз проводил эту молодую даму до дома, а её, Веру, он не провожал ни домой, ни из дома. Они с Женей уже давно ходили разными дорогами. Допытываться от мужа правды было бы себе дороже, потому Вера приняла грех на душу и сделала вид, что ничего не произошло.

Всего несколько дней оставалось до дня рождения Танюши.

***

Женя ненавидел эти детские праздники! Единственное, что ему хотелось в праздники, – выпить, закусить и на боковую. Его спортивная популярность росла с каждым днём, особенно среди молодых ухоженных женщин. Конечно, Вера по сравнению с этими фанатками проигрывала во всём, кроме законного титула идеальной супруги. Она даже ради приличия не ревновала и в какой-то момент просто ему надоела как женщина, как жена, как мать его детей.

Чужая баба приглашала его в кровать, шептала на ухо, какой он красивый и сексуальный мужчина, как неистов в любви. Особенно милашка Алина, на работе она обстреливала его глазками, приглашала попить чай у неё дома, где любила неистово, но Женя не видел в ней ту, которая способна была заменить ему Веру.

Только Верка могла одним взглядом сделать его или самым счастливым мужчиной на свете или одной фразой втоптать в грязь как ничтожество. Как ей это удавалось, он не знал, но другую жену не хотел.

– Женя, милый, не приходи ко мне, – вдруг заявила Алина как раз перед семейным праздником по случаю рождения Танюшки и добавила искренне: – Мне очень неудобно обманывать твою супругу, такую добрую порядочную женщину, так что сиди-ка ты дома, а то мне соседки пообещали ноги выдернуть, если ты, мой милый, будешь ко мне похаживать!

Кому понравится такой поворот событий? Женя планировал переждать детский праздник на даче с Алиной, а тут на тебе, у Алины совесть заговорила! Настроение испортилось, и он несолоно хлебавши отправился домой.

Дома ждал его, как обычно, горячий ужин, но Вера ещё суетилась с выпечкой коржей для именинного пирога. Раковина ломилась от немытой посуды. В зале на его любимом диване Катюша читала Вите и Тане книжки перед сном.

Надо сказать, что и Катю тоже раздражала предпраздничная суматоха, потому что приходилось усиленно помогать маме. Вот сейчас вместо того, чтобы читать книгу «Всадник без головы», она читает Вите и Тане про «живую» соломенную шляпу, и уже седьмой раз, чтобы дети не мешали маме на кухне.

Вера, увлечённая взбиванием желтков, решила тактично подготовить мужа к завтрашнему дню.

– Женя, как дела? …Вот и хорошо, что всё у тебя хорошо. Ты будешь на дне рождения у Танюши? …Нет? Ну, я так и предполагала. Из гостей я пригласила только Танину подружку, Леночку, и твою тётю Катю… Ничего не поделаешь, я её уже пригласила. Будь в гараже, а когда все разойдутся, приходи. Обещаю, что к 6 часам вечера гостей уже не будет. Я пеку торт с…

Кляц! Женя швырнул стакан в угол кухни. Стёкла от стакана разлетелись по всей кухне. Прибежали испуганные дети и столпились в дверном проёме. Вера медленно подняла глаза на мужа и поняла, что дело плохо, надо спасаться.

– Хорошенькой прикидываешься! – подзуживал Женя, наступая на жену. – Всё на цыпочках бегаешь, а что ты сама из себя представляешь! Ни рыба ни мясо, а… шматок сала!

Вера молча уходила из кухни спиной, за которой были дети, а в руках она держала миску со взбитыми желтками.

– Что уставилась, глаза выпучила! Пошла вон! Чтобы через минуту никого в доме не было! Никого! А то…

Вере не хотелось знать, что означает «а то…», и, подхватив детей, она выбежала в подъезд дома. Ночь провела Вера у своей соседки с четвёртого этажа Людмилы. Соседка была примерно одного с ней возраста, но у неё рано умер муж, который при жизни носил её на руках, а она его доброту оценила только после его смерти.

Лёжа на чужом диване в окружении детей, Вера поклялась себе, что такое положение вещей будет в последний раз в её жизни, но, как говорится, утро вечера мудренее.

День только зародился, Вера вернулась домой. Женя храпел на своём диване, видимо, ночью хорошо погулял. Она быстро проветрила комнаты, убралась на кухне, потом украсила комнаты красными флажками и шариками, чтобы дети расценили ночь, проведённую у соседки, как предпраздничное приключение.

Женя пришёл в себя, выпил рассол и теперь с удивлением смотрел на жену, которая уже не обращала на него никакого внимания. Она спокойно допекла именинный пирог и резала овощи на салат. Он не догадывался, что спокойствие ей давало принятое ночью решение уйти из дома.

Когда всё было готово к именинам, пришли дети, Танюша светилась от счастья, видя, как красиво был убран зал и накрыт для гостей стол. Катюша сразу подалась на кухню попробовать салаты, а Витя захотел тоже подарки: машинку, автобус и трактор.

И тут зазвонили в дверь. Гости? Так рано?

Именинница побежала в коридор, открыла входную дверь и запрыгала от радости: перед ней стояла бабушка Римма, а в её руках были большие сумки с подарками. Вере ничего другого не оставалось, как перенести планы о разводе на другое время и радоваться встрече с мамой.

Праздничный обед прошёл на славу, а к вечеру, когда довольные гости разошлись по домам, на именины дочери пожаловал и Женя. Он хозяином уселся за опустевший стол, налил себе бокал красного вина и принялся поедать холодные пельмени из общей тарелки. Потом, не нарушая молчания, улёгся на диван и уставился в телевизор.

– Вера, это всегда вы так живёте с Женей? – спросила Римма дочь, когда та перемывала посуду.

– Нет, мамочка, не всегда. У Жени от таких детских праздников сильно болит голова.

– А у тебя не болит?

Вера рассмеялась. Мама всегда проблему видела глубже, чем это говорилось.

На следующий вечер Женя домой не пришёл. Катя рассказала, что папа приходил домой ещё в обед и допил вино из именинной бутылки, а потом сказал, что повезёт друга на свадьбу. Это был тревожный знак. Женя пьяным за руль в последние годы не садился, и друзей у него не было.

К вечеру Верино сердце разболелось, оно упрямо предсказывало скорое вдовство. Дети спокойно укладывались спать, Вера делала маме массаж спины, при этом горестно вздыхала от грустных мыслей, потому что она уже думала, как надо правильно готовиться к похоронам.

За полночь, когда в спальне мирно спали дети с бабушкой, Вера просматривала семейный фотоальбом, словно привыкая к мысли, что Женя погиб. Вдруг ей стало нестерпимо душно. Она подошла к балконной двери и распахнула её настежь. Ночь пахла осенним дождём.

– Я всё равно не смогла бы сделать его счастливым, даже если бы умерла за него, но так страшно ждать известия о его смерти. А если его смерть – расплата за мой грех?

Ночная прохлада дрожью прошла внутрь женщины. Жаль, что в поселке не было церкви, не перезванивались колокола, и из глубины памяти Вере послышался церковный напев в два слова: «Господи, помилуй… Господи, помилуй… Господи, помилуй».

Потом тяжелые капли дождя окропили ее лицо и барабанной дробью застучали по балконным перилам, и где-то вдалеке послышались раскаты грома.

***

Женя до рассвета веселился на чужой свадьбе, где спиртное лилось рекой. На обратной дороге домой он не смог вписаться в крутой поворот при подъезде к Шантюбе. Машину развернуло, и она на большой скорости влетела в кювет. В ночной тишине раздался грохот, металлический скрежет, предсмертный человеческий крик, а в следующее мгновение наступила оглушительная тишина. Разбитую машину с человеческими телами покрыла ночь, и небо печально заплакало первым осенним дождём.

Пегги считала себя достаточно взрослой, чтобы активно участвовать в спасении отца. Что папу надо спасать, девочка знала без подсказки со стороны, ведь её родители друг друга на дух не переносили.

Семья Пегги была непохожа на семьи других детей. В её доме было много комнат, много дорогих игрушек, к родителям приходило много гостей, но мама и папа спали в отдельных комнатах, на разных этажах и бегали друг от друга, как в мультфильме «Том и Джерри», только наоборот, где кот-папа убегал от серой мышки, роль которой играла мама.

Самыми счастливыми днями для девочки были те, когда папа свой выходной проводил в семье и на завтрак сам готовил хот-доги, а на обед жарил мясо, отваривал картошку, заливал её мясным соусом и тушил стручковую фасоль.

Во время еды папа обычно рассказывал смешные истории, спрашивал дочь о её школьных делах. Пегги беззастенчиво врала о своих успехах в учёбе, лишь бы порадовать своего любимого отца. Жаль, что такие выходные обычно заканчивались ссорами между родителями.

Пегги очень не нравилось, когда над её отцом посмеивались друзья и мама, а то, что её умный папа сам позволял смеяться над собой, даже обижало. Повзрослевшей девочке казалось, что только она одна может стать отцу настоящим другом, и она очень дорожила его доверием.

В последнее время папа стал жаловаться на боли в животе, от жалости к нему у Пегги терялся аппетит и начинала болеть голова. Девочка настойчиво отправляла его к докторам и следила, чтобы тот принимал медикаменты по расписанию, но почти каждую ночь в спальне отца раздавались глухие стоны. Когда стоны прекращались, Пегги становилось страшно от мысли, что её папа умер. Она на цыпочках поднималась по скрипучей лестнице на второй этаж и, прислонив ухо к замочной скважине, прислушивалась к его дыханию.

Что она могла сделать для отца? Только любить его.

Когда папа проходил обследование у какого-то знаменитого доктора, Пегги овладело предчувствие беды. В ожидании результата обследования папа все вечера проводил у себя в кабинете, а девочка приносила ему бутерброды. Она радовалась, когда у отца был хороший аппетит и огорчалась, когда он говорил, что для него настала пора подумать о Боге.

Теперь Пегги в свободное время сидела в своей комнате перед громко орущим телевизором, но видела только мелькающие кадры очередного мультика, потому что боялась остаться без папы.

Вот и настал день, когда папа с утра отправился к доктору, который хорошо разбирался в папиной болезни. Пегги стояла у ворот. Она подождала, пока белый «Мерседес» отца не выехал из ворот, а потом вынесла во двор маленький стульчик, на который положила подушечку, уселась и приготовилась ждать папу, чтобы первой его встретить и узнать, что сказал ему доктор.

Папа вернулся уже ближе к вечеру, и девочка со всех ног бросилась к нему.

– Папа, что сказал доктор? Тебя положат в больницу? …Почему ты улыбаешься?

– Пегги, доктор сказал, что у меня «болезнь пастора».

– Папа, это лечится? Ты не умрёшь от этого заболевания?

Ронни нежно пригладил рукой тёмные кудри дочери, а Пегги всё время пыталась забежать вперёд, чтобы заглянуть в его глаза, она боялась увидеть в них грусть.

Плотно поужинав, мужчина поднялся в свой кабинет, поудобнее устроился в кресле и закурил. Из раздумий его вывел голос дочери, которая сидела у его ног и поглаживала кота Моора.

– Папа, от «болезни пастора» умирают?

– Да. Если я не изменю ситуацию, то умру, – ответил Ронни, вздыхая.

– Так измени эту ситуацию поскорее, а я тебе буду помогать!

Мужчина был тронут заботой дочери и опять нежно погладил её по голове.

Как-то незаметно прошли годы, его старшая дочь вытянулась в нескладного подростка, хотя она умом не отличалась, но оставалась доброй девочкой.

– Пегги, каждый мужчина нуждается в женской любви.

– Папочка, тебе нужен секс?

Ронни засмеялся и не ответил на вопрос девочки. Этот деликатный вопрос обсуждать с подросшим ребёнком мужчина не собирался, но Пегги думала иначе.

– Если мой папа не нужен никому на свете, то я должна сама позаботиться о нём.

Прошло немного дней после того вечернего разговора с отцом о необходимости «изменить ситуацию», а план по его спасению у девочки был готов к исполнению.

***

В тот день распогодилось, уже с утра жителей окраины Антверпена баловало солнышко, и комнаты продувал тёплый ветерок.

– Папа, – обратилась Пегги к отцу, – давай перед началом школьного года съездим в Арденны на кемпинг. Мы возьмём с собой Тима и мою подружку! Хорошо?

Немного подумав, Ронни решил, что идея Пегги стоит того, чтобы к ней отнестись со вниманием.

Кто не любит отдыхать на природе гористой Валлонии?! Только тот, кто не любит природу и предпочитает чахнуть в городе. К разряду последних Де Гроте себя не относил, и в конце августа провёл недельный отпуск на кемпинге для натуристов, для тех, кто на природе любит отдыхать без одежд и доспехов.

Мужчина знал по опыту, что голый человек более общителен и более приветлив, чем человек в одежде. Хоть и принято встречать человека по одёжке, но лучше сразу без неё, тогда отпадает необходимость играть чью-то роль. Надо отметить, что отдых в клубе натуристов особенно подходит амбициозным дамам, чтобы они перестали смотреть на других женщин свысока, сознавая, что нет в природе женского тела без какого-либо изъяна. Ронни было по душе, что в кемпинге для натуристов всегда царило радушие между отдыхающими, что способствовало хорошему семейному отдыху.

Подруга Пегги оказалась замужней девушкой, лет восемнадцати, у которой подрастал годовалый сынишка. Возраст Норы и её приличный жизненный опыт немало удивили мужчину, но не настолько, чтобы принимать её всерьёз.

Отдыхал Де Гроте с детьми в своём «мобилохоуме», а по-простому, в мобиломе марки «Форд-транзит».

Отдых с детьми на кемпинге для натуристов проходил замечательно. Десять дней яркого солнца, горного целебного воздуха в радушной компании любителей природы поднимали жизненный тонус натуристов и укрепляли их здоровье на весь рабочий год.

Мобилохоум, а по-простому «мобилом» марки «Форд-транзит», представлял собой маленький теремок на колёсах. Пегги спала вместе с братиком Тимом на верхней полке, под самой крышей. Ронни досталось спальное место внизу, и это место ему пришлось делить с подругой дочери Норой и её маленьким сыном. Ронни чувствовал, засыпая, как Нора ластилась за его спиной, но это нисколько не мешало его здоровому сну, так что план Пегги позорно провалился, хотя он был очень хорош. Жаль, что подружка Нора не оправдала её доверия.

Два года назад Нора забеременела от своего одноклассника, бросила с позором школу и была выдана замуж за 30-летнего мужчину, которому нужны были дети. Сама Пегги считала, что рождение ребёнка вне брака является не позором, а настоящим женским подвигом. Своего покладистого мужа Нора не полюбила с первой брачной ночи. Когда у неё родился сын, то Нора всё время хотела убежать от мужа, но бежать ей было некуда. Пегги очень сочувствовала своей взрослой подруге. Как можно любить мужа преклонного возраста, который боится собственной тени и слова поперёк не может сказать? Её план по спасению отца должен был одним выстрелом убить трёх зайцев: Нора должна была соблазнить отца и женить его на себе, а саму Пегги удочерить, тогда бы папа получил исцеление от болезни пастора, Нора заимела бы достойного мужа, а сама Пегги – новую семью. Только жаль, что папа так и не соблазнился.

***

Надо сказать, что Каролин тоже расстроилась, что планы дочери провалились. Она была в курсе планов Пегги, и ей не терпелось уличить мужа в супружеской измене. Женщина была уверена, что живому человеку негоже тягаться со святыми в святости, потому что кто на свете не лжёт и не крадёт? Все потихоньку лгут и крадут, только одни попадаются, а другие живут припеваючи. Главное, чтобы люди не теряли удовольствие от жизни, не терзали себя и других ненужными угрызениями совести, как это постоянно делал её супруг. Своим вечным недовольством и занудством Ронни доводил Каролин до отчаяния, а она ведь замужняя дама, которой положено радоваться жизни и тратить деньги супруга по своему усмотрению.

– Святоша выискался! Зазубрил с детства стишок с десятью заповедями и решил с Папой Римским потягаться! Шут гороховый.

В бурчании женщины не уточнялось, кто из них двоих был гороховым шутом, тут главную роль играло то, что Папа Римский жил в Риме, а Ронни – под боком.

Сама Каролин на службу в церковь не ходила, эти службы ей надоели ещё с детства, когда бедных сирот загоняли с раннего утра в церковь, как солдат на полигон, и никто из детей и пикнуть не смел. С тех времён прошло много лет, и теперь она законная супруга социалиста Де Гроте, не надо её пугать мучениями в аду, которые придумали пасторы для непослушных детей. Если бы ад существовал, то его бы боялись не только дети, но и взрослые. Люди вокруг Каролин боялись потерять работу, страшились бедности и дрожали перед смертью, но никого не пугала преисподняя.

Как Ронни не понимал, что она и так знала, что воровство и обман – это плохо, но зачем из этого трагедию делать и выходить из себя?.. Каждую неделю Ронни выходил из себя, но Каролин своей привычке брать даром всё, что лежало без присмотра, не изменяла и не собиралась изменять, поэтому не обращала внимания, когда муж ловил её на воровстве.

– Ну зачем ты, воровка последняя, утащила с работы 10-литровый титан для варки кофе? Сколько ты можешь выпить кофе за день? …Десять литров? Так лучше в реке утопись, всё легче будет! …Кто тебя на работу возьмёт с репутацией воровки? В Африке за воровство руки отрубали, чтоб неповадно было брать без спроса, а тебя только могила исправит! – возмущался Ронни на весь дом, а украденный женой титан как стоял в чулане, так и стоял.

Каролин периодически выгоняли с одной работы, но принимали на другую, где все воровали, и она тоже. Уж так был устроен мир, в котором нет места для святых.

Совсем недавно её выгнали с фабрики по переработке мусора, а она не куда-нибудь, а в детский центр отдыха еврейских детей устроилась – название этого центра само говорило за себя: «Ронни @ Золотой мундштук» – на очень престижное место уборщицы в столовой.

В последнее время женщина порывалась начать бракоразводный процесс, но для этого надо было иметь веский повод, а самый лучший повод для развода – измена мужа, зафиксированная в полиции нравов.

Эта роль соблазнительницы мужей отводилась подруге дочери Норе, но у той кишка тонка, чтобы прельстить Ронни на отдыхе, когда и карты в руки. Зря только Каролин ей летнюю детскую колясочку подарила, не дала эта бесстыдница ложные показания в полиции на отца Пегги, а какой он Пегги отец?

Каролин любила слушать истории о разводах своих знакомых и подруг. В это время в рабочем посёлке, где жила семья Де Гроте, одна за другой рушились семьи, а бракоразводные процессы интриговали Каролин больше, чем истории о верной любви.

Особой популярностью в посёлке пользовался скандал по поводу развода одной знакомой дамы, многодетной женщины Жозефин.

Фредди, муж Жозефин, работал портовым грузчиком и успешно содержал семью, в которой подрастали четыре мальчика и две дочки. Характер у мужчины был нордический, и редко что могло бы вывести его из себя. Изменить жене ему даже в голову не могло прийти, детей он любил, но с годами стал к вечеру уставать и предпочитал больше нежиться в постели, чем исполнять свой супружеский долг.

Кто его знает почему, но Жозефин вдруг захотелось кардинальных перемен в своей жизни домохозяйки, ведь какой женщине понравятся грубые манеры супруга и его блатной жаргон портовиков, а поводом для придирок стала привычка Фредди проводить вечера по пятницам в портовом кафе, где пиво лилось рекой.

Теперь, встречая мужа, Жозефин недовольно кривила носик, фыркала и молча удалялась в свою комнату, вместо того чтобы подогреть ему ужин и расспросить, как дела.

Проводить вечера по пятницам в портовом кафе было той приятной необходимостью, от которой портовые грузчики не отказываются, ибо за кружкой пива профсоюзный лидер и распределял рабочие места грузчиков на всю неделю, за что его угощали не бочковым, а «монастырским» пивом.

Однажды Жозефин предупредила мужа, что от запаха пива у неё разыгрывается мигрень. А что Фредди мог поделать, если пиво на то и пиво, чтобы пивом пахнуть?

В следующую пятницу, когда глава семьи пришёл домой, выпивший и веселый, как-никак конец трудовой недели, Жозефин встретила его с недовольной рожицей и заявила: «Если ещё раз придёшь с запахом пива, то я тебя из дома выгоню!»

– Малышка, угомонись. Когда ты сердишься, то становишься похожей на морщинистую моську нашей соседки.

Сказав это, мужчина расправил перед женой богатырские плечи и пошёл спать в спальню для гостей, а мужьям нельзя забывать, какими подлыми бывают жёны, когда их высмеивают в собственном доме.

Прошла ещё неделя, и в следующую пятницу, когда дети укладывались в постели, в дом к портовому грузчику вошли полицейские агенты. Муж Жозефин был арестован по обвинению жены в том, что он в пьяном виде принуждал её к интимной близости в присутствии детей! Арестованный мужчина обратился за помощью к своему другу из портового кафе, комиссару полиции, но тот в помощи отказал.

– Мой друг, я ничего не могу сделать для тебя, потому что закон всегда на стороне жены. Мы не можем доказать твою невиновность, так же как и твою виновность, но мы обязаны сыграть надёжно. Не волнуйся, по заявлению жены тебя задержат, но через три дня отпустят домой. Только смотри, не серди ты свою ненаглядную, обними её как следует, чтобы рёбрышки затрещали. Мой тебе совет полицейского: не зли худых баб! У них порода такая, пакостная, хоть и два блина вместо груди, но вгрызаются в человека мёртвой хваткой.

Осуждённый муж Жозефины после того, как вышел из тюрьмы, домой вернуться не захотел. Он взял отпуск в порту, снял комнатку при ночном кафе и стал подрабатывать гарсоном. За разнос пива по ночам мужчина зарабатывал денег не меньше, чем рядовой грузчик в порту за целый день, а у Жозефины, которая всю жизнь жила на его иждивении, быстро закончились деньги из шкатулочки, зато отбоя не было от советчиц из клуба одиноких матерей.

Через три месяца супруга Жозефины арестовали вторично и пригрозили вечной жизнью на нарах, если тот не выйдет на работу и не будет содержать мать его детей. Так бедолаге пришлось днём работать в порту, а по ночам – зарабатывать деньги в ночном кафе себе на пропитание.

Дальнейшая судьба Фредди уже никого в посёлке не волновала, а Жозефин стала женщиной года – преуспевающей разведёнкой, которой после развода достался дом и алименты. А то, что со следующего года её старший сын бросил школу, а младшая дочь стала курить и покупать презервативы, никого в женском клубе домохозяек не интересовало, так как на повестке дня встала уже другая проблема – борьба с ранним климаксом, ведь так хочется любой свободной женщине быть молодой до самой старости.

Привычные медикаменты и старинные народные средства не могли заменить одиноким женщинам отсутствие регулярных супружеских отношений, которые естественным путём подготавливали женский организм к старению. Вскоре в аптеки стали поступать в открытую продажу новые гормональные препараты, которые сулили женщинам продлить молодость, сохранить фигуру и решить проблемы раннего климакса. Когда дело идёт об омолаживании, то разве обращаешь внимание на предупреждение, написанное маленькими буковками в каждой аннотации: «При употреблении возможны невротические реакции, рак груди и т.д.».

К гормональным препаратам быстро присоединялись строгая диета и спорт, но ни спорт, ни диета не помогали женщинам справиться с муками сексуальной неудовлетворённости. Одинокие дамы быстро превращались в борцов за свободные отношения. Им хотелось найти такого мужчину, с кем бы сексуальные отношения выглядели невинным развлечением.

Господин Де Гроте, который только на бумаге числился супругом проныры Каролин, широкий в плечах коротконожка, без талии, но с животом, весёлый и уступчивый Ронни, странным образом создавал впечатление мужчины, с которым провести ночь было бы не стыдно любой порядочной женщине.

И Каролин решила использовать возросший интерес подруг к Ронни в корыстных целях его измены, подтверждённой полицией нравов. Только печальная история развода соседки Элизабет поубавила пыл женщины подловить мужа на измене и развестись с ним.

***

Замужество Элизабет можно было назвать удачным, но что толку держать синицу в руке, если журавль пролетал так низко.

Женщина никогда не работала, денег зарабатывать не умела, зато имела богатого мужа. Поначалу супруги любили друг друга, потом муж больше любил своё дело, а Элизабет своих детей. Когда дети выросли и в опеке уже не нуждались, у неё осталось только домашнее хозяйство, вести которое ей помогала домработница.

Супруг Элизабет постоянно пропадал на своей фирме, приходил домой усталым, но нетребовательным. Почему свои любовные фантазии Элизабет связывала с господином Де Гроте, понять было нетрудно. Может быть, потому, что он попадался ей на глаза гораздо чаще, чем муж, и всегда лукаво подмигивал, проходя мимо.

Чтобы познакомиться с соседом поближе, Элизабет подружилась с Каролин и предложила ей свою помощь в воспитании маленького Тима, но Ронни видел в ней только замужнюю соседку, добровольную няню Тима, не требующую плату за свой труд.

Супружеская честность Де Гроте делала его легендарной личностью в посёлке, но Элизабет была уверена, что она способна зажечь в мужчине огонь желаний. Прошло несколько лет, пока она поняла, что останавливает Ронни стать её любовником: Де Гроте, как честный мужчина, уважает ее, как замужнюю даму!

Вот тогда Элизабет решила сыграть ва-банк. Она предъявила собственному мужу ультиматум: «Я требую развода! А ты ступай к своей секретарше, жирной Эдит, пусть она для тебя готовит обеды».

Бывший муж Элизабет сначала очень переживал разлуку с женой, а потом ушёл на постой к секретарше, которая и вправду имела полную грудь, узкую талию и шикарную попу. Эдит, не веря своему счастью, с радостью приняла начальника своим постояльцем. Она готовила для него свежие обеды и случилось так, что их обоих поразила стрела Купидона.

После официального развода Элизабет стала жить ожиданием близости с Ронни, которого приманивала различными бабскими трюками. В доме Элизабет началось систематически отключаться отопление, а роль сводницы взяла на себя Каролин.

– Эй, толстяк, зайди-ка к Элизабет. У неё отключилось отопление в доме, – кричала она мужу на второй этаж и в ответ слышала только ворчание.

– У этой Элизабет совести хватило выставить мужа из дома, а ума самой включить кнопку предохранителя не хватает? Вот и пусть она посидит без отопления и вспомнит, зачем ей был нужен муж.

Но Каролин была бы не Каролин, если бы оставила мужа в покое.

– Ты бессердечный увалень, на улице холод, а женщина в доме мёрзнет! Не всем же удаётся быть такими умными, как ты, чтобы с кнопками разбираться! Элизабет нам не чужая, а муж её бросил на произвол судьбы, оставил несчастную одну с детьми. С тебя, толстый, не убудет, если ты зайдёшь к ней на минутку.

Ронни любил быть добрым, поэтому он хотя и с неохотой, но при случае заходил к соседке, включал в её доме электричество, проверял исправность отопления. В его глазах хозяйка Элизабет была симпатичной женщиной, но слишком худой. Она напоминала мужчине Каролин, только в улучшенном варианте.

Как-то раз он не выдержал и преподал Элизабет урок по азам домашнего электрика.

– Элизабет, отопление в вашем доме отключилось из-за выбитой кнопки в предохранителе. Надо нажать пальчиком на эту красную кнопку, и в доме опять станет светло, а потом сходить в подвал и рубильником включить отопление.

Женщина по-детски радовалась, когда горячая вода гудела в батареях, и очень хотела отблагодарить своего спасителя «натурой», но тот быстро уходил домой.

Пришло время, когда Элизабет, переборов гордость, остановила соседа у порога.

– Ронни, ну куда ты торопишься? Пойдём, я тебя пивом угощу.

– Пивом? Тебе самой не стыдно этой вонючей гадостью меня угощать? Я в своё время так наугощался, что женился на Каролин. Любое пиво отдаёт её потом. Б-р-р. До встречи.

– Ронни, постой немного, – задержала его Элизабет, когда тот был у входной двери. – Я могу тебя угостить вином!

– Элизабет, объясняю, алкоголь не принимает мой организм вообще! Я от него тупею.

– Чем же мне угостить тебя, Ронни, ведь ты так добр ко мне, одинокой женщине!

Ронни задержался у порога и, серьёзно подумав, ответил:

– Розовое шампанское, «сект розе», я ещё употребляю, но в продаже розовое шампанское не найти.

– Да, его у меня нет. А кола? Кола из холодильника подойдёт?

– Хорошо. Стакан колы из холодильника мне не повредит.

Ронни вернулся в зал, сел за стол, и не успела Элизабет пожаловаться на своё одиночество, как он залпом выпил стакан колы, трубно отрыгнул воздух и, вежливо попрощавшись, ушёл домой.

Через неделю у Элизабет опять выбило пробки на электросчётчике, теперь уже в подвале.

– Алё! Как можно жить с такими куриными мозгами. Кринь, скажи своей подруге, чтобы она дурью не маялась и нажала на вылетевшую красную кнопку из предохранителя, или сама к ней сходи и пристукни эту кнопку своим кулачком. У тебя это получится с первого раза, ты у нас боевая баба.

«Кринь» – это производное имя от Каролин, которое Ронни удачно подобрал для своей супруги. «Кринью» в народе назывался иссохший труп животного, в порту на «крини» перевозили грузы с помощью лошадиной тяги, а в семье Де Гроте «Кринью» звалась Каролин.

– Если тебе, увалень, лень пойти и включить свет в доме нашей соседки, то сделай это из жалости к няне Тима. Ведь ты у нас добряком зовёшься! Так что поимей совесть!

– А Элизабет совесть имела, когда выставила мужа из его собственного дома, чтобы потом кормиться с его руки? Так скажи ей, пускай попросит своего бывшего муженька ввинтить на панель новые пробки!

– Хватить ворчать! Элизабет сидит с твоими детьми почти бесплатно! Забыл?

Это был веский довод. Опять Ронни отправился в дом к несчастной Элизабет.

После того, как электричество в доме включилось и все электроприборы заработали, благодарная женщина открыла бутылку дорогого розового шампанского.

Во время распития золотистого розового напитка, в котором заманчиво кружились шустрые пузырьки, подкрашенное лицо Элизабет вдруг исказилось испуганной гримасой.

– Ой, Ронни, подожди немного. Я чувствую, что что-то ужасное случилось во мне! Ой, что-то очень колется у меня там, между ногами! …Ах, наверное, это очень серьёзно. Ой, я даже ходить не могу, так щиплется.

– Элизабет, сиди, пожалуйста, без движений. Я вызову для тебя врача на дом!

– Нет-нет, Ронни, не звони! …Ты лучше посмотри сам, может быть, это …не так страшно?

– Я? …Элизабет, что я могу понимать в женских проблемах?

Женщина умоляюще посмотрела на своего соседа, такого толстого, такого доброго, такого любимого, что чувственный шторм охватил всё её тело и запульсировал где-то внизу живота. Ждать мужского прикосновения становилось совсем невыносимо.

– Ронни, умоляю тебя, скорее посмотри, всё ли у меня …там …нормально?

– Хорошо, Элизабет, если ты просишь, то посмотреть можно, почему бы и не посмотреть. Сейчас я принесу ручную лампу, она всегда со мной, в кармане моей куртки. Только ты не волнуйся так сильно… Этого мне только не хватало, в доктора играть…

Когда Ронни с карманной лампочкой в руках вернулся в комнату, Элизабет уже была готова к осмотру. Она лежала на столе в гостиной, и её ноги, тщательно выбритые и пахнущие духами, были широко раздвинуты.

– Алё. Алё, Ронни, начинай скорее …исследуй меня …изнутри.

– Подожди, Элизабет, не торопи меня так. Потерпи немного. Так… Так… Я должен всё хорошо рассмотреть и изучить. Так, так… ситуация понятная.

У Ронни было достаточно времени, чтобы внимательно и профессионально изучить наружные половые органы соседки, сверяя их с тем багажом знаний, который он получил на курсах по оказанию неотложной помощи женщинам, пострадавшим при катастрофах или при применении противником оружия массового поражения.

– Всё на месте. Элизабет, всё у тебя в промежности, как и положено для женщины. Цвет сохранён, он розовый. Повреждений я не вижу, и что у тебя там болит, понять не могу. Вызови доктора, а лучше сходи к нему сама на приём. Моё обследование закончено, ничего, что бы угрожало твоей жизни, я не нашёл. Ты пока одевайся, а я отнесу свою лампу назад, чтобы не забыть ненароком. Не люблю возвращаться.

Через десять минут хозяйка опять угощала своего гостя бокалом розового шампанского, а при расставании спросила с тоской в голосе:

– Ронни, ты не захотел меня как… женщину? Почему?

– Ты меня о чём просила… чтобы я с тобой имел секс или чтобы я посмотрел, что у тебя случилось в промежности? Что ты просила, то я и сделал.

Ронни чуть пьяный пошёл домой. Он был собой явно недоволен.

– Ни одной женщине на свете нельзя доверять. Они не говорят, что хотят на самом деле, но всегда готовы посадить тебя или за изнасилование, или за то, что не изнасиловал. Эти бабы лишены чести и совести, они живут своими низменными инстинктами.

Не успел он войти в калитку, как из дома выскочила Каролин в ночном платье.

– Ну, как? Получилось?

– Всё в порядке. Свет горит, отопление работает, так что Элизабет не жалуется!

Прошёл месяц, состоялся бракоразводный процесс, по решению которого Элизабет потеряла дом, потому что дом был куплен ещё до свадьбы её мужем. Потом дом был продан на открытых торгах, и её уже бывший муж его выкупил, куда вскоре и переехал жить со своей новой женой Эдит, для которой ожила сказка о Золушке-секретарше.

Так как после развода дочь ушла жить к другу, то Элизабет получала алименты только на своего несовершеннолетнего сына, а саму разведённую женщину суд признал трудоспособной и обязал трудиться. Элизабет была вынуждена переехать из богатого дома в социальное жильё с обязательным трудоустройством.

После плачевного развода Элизабет разводиться с мужем Каролин раздумала, она решила держать его при себе и доить, как дойную корову, до последнего франка.

Конечно, подобные интриги по развалу семьи будоражили весь посёлок. О них судачили грузчики в порту, где иногда подрабатывал Ронни, которому нравилось вспомнить былое время и заодно потренировать мышцы. Сидя на мешках с зерном во время обеденного перерыва, Ронни с удовольствием пересказывал портовым друзьям поучительную историю своей соседки Элизабет со своим заключением.

– Хоть одна женщина осталась при своих интересах! Эти дамы, как бессовестные твари, привыкли жить припеваючи за счёт труда своих мужей, но им этого мало. Они сначала выставят мужа на посмешище, оберут его до последней нитки, а потом утешаются сексом с приходящими электриками.

Перерыв заканчивался. В морском воздухе кружили нахальные чайки, готовые вырвать из рук грузчиков краюху хлеба или кусок колбасы. Вдруг Ронни, упав на мешки в контейнере, зашёлся от смеха. От этого задорного смеха настроение грузчиков сразу улучшилось. Смех без причины очень заразителен. Отдышавшись, Ронни рассказал друзьям историю, подтверждающую его суждения о женщинах в целом.

– Эти выходные я провёл с семьёй на голландском побережье. У меня там караван стоит. В эти выходные я учил чистить свежую рыбу одну немку. Бабы, бабы, они не знают, что у рыбы бывают не только хвост и голова, но и чешуя. Эта немка была примерной замужней дамой в моих глазах. Правда, что греха таить, фигурой её Бог не обидел. Полная телом и внешность аккуратная, не то что моя Кринь, которая забыла и год, когда она в последний раз мылась. Так вот, когда вся рыба была мною выскоблена, выпотрошена и почищена, моя немка вдруг заметила, что у неё намокли брюки. Она убежала в свой караван переодеться, а тазик с рыбой с собой прихватила. «Приди, – говорит, – вечерком ко мне, я тебя рыбой угощу, только тазик с собой захвати». Парни, сглупил я в тот вечер и послал за рыбой кого бы вы думали? …Каролин! Кринь вошла в домик немки, а та кричит ей из спальни: «Иди сюда скорее! Я жду тебе в бешеном нетерпении!». Кринь быстренько побежала, куда её позвали… а в темноте чуть не подпустила в штаны, думала, что с привидением столкнулась. Немка-то была голая, она глаза закрыла, руки к Кринь тянет и просит жалобно: «О, возьми меня скорее, я твоя раба!». Так та домой без оглядки прибежала, но тазик с рыбой не забыла взять.

– Ронни, у тебя что, яйца мёдом помазаны, что женщины к тебе так и липнут со всех сторон, как мухи? – спросил друга Вилли, бутерброды которому до сих пор готовила его мамаша.

– Нет, мои товарищи по труду, я вам вот что скажу! К бабам подход нужен, а ещё накачанный мужской живот, чтоб скользили дамочки сверху вниз и в дамки!

– Ну и счастливчик ты, Ронни.

Это сказал Боб. Он докуривал свою сигарету, сидя в сторонке от бригады.

– А ты, Боб, женись-ка на Каролин. Тогда и все дамы, что слева и справа, твоими будут, из жалости к тебе! – предложил Ронни завистливому другу.

На какое-то время грузчики притихли, Ронни погрузился в собственные мысли, а товарищи, подмигнув друг другу, разом навалились на него и давай тузить. Мужчина сначала ловко увёртывался, кидал в них мешками с зерном, и хотя он был человеком неслабым, но щекотки не переносил! Его смех напоминал рычание растревоженного льва. В какой-то момент Вилли упал на левую руку Ронни, а Фред – на правую руку, громила Боб улёгся спиной поперёк шарообразного живота поверженного на спину товарища, чувствуя себя победителем. Видя такое дело, Ронни рычать перестал, он втянул в себя живот, напрягся, а через секунду от толчка его живота все три товарища разом разлетелись в разные стороны, и, совершив дугообразный полет, приземлились в менее трёх метрах от него. «Вот это силища!» – завопили они. Такое маленькое развлечение пошло на пользу рабочему настроению грузчиков. Перерыв закончился, вновь началась разгрузка, и мешки с зерном исправно запрыгали из трюма на погрузочную платформу.

Когда довольный одобрением товарищей и силой собственного живота Ронни возвратился домой после работы в порту, то дома его ждал полицейский.

– Гражданин Де Гроте? Вы лидер партии «Свобода коммуникации»?

– Да. Я гражданин Де Гроте, собственной персоной. В полиции помнят о партии «Свобода коммуникации»? Это забавно. Чем я обязан вашему визиту?

***

Партия «Свобода коммуникации» была создана Ронни и его друзьями в знак протеста на запрет властей использовать радиосвязь для коммуникации со всем миром.

Толчком к созданию этой партии послужило падение Берлинской стены. Дух свободы витал в воздухе над Европой. Владельцы радиопередатчиков в Бельгии узнавали мировые новости из первых уст, но такие самопроизвольные радиоконтакты между людьми разных стран почему-то не устраивали правительство Бельгийского королевства, которому не хотелось, чтобы девиз Карла Маркса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» стал вновь будоражить законопослушный народ Европы.

Свободолюбивых радиолюбителей вылавливали полицейские агенты, а их радиопередатчики конфисковали и складировали в полицейском участке, вместе с оружием, изъятым у населения. За использование радиопередатчиком виновных ждали арест и тюрьма.

Таких радиопередатчиков у Ронни в то время имелось несколько. Каждый из них был дорог хозяину, так как имел свои неповторимые особенности: волну, импульс и частоту. Самый миниатюрный из них был вмонтирован в автомобиль Де Гроте. Крутя баранку, Ронни имел ни с чем несравнимое удовольствие поболтать с любителями радиопереговоров.

Однажды его радиопереговоры были запеленгованы на одном полицейском участке, и вдогонку был послан мобильный наряд, оснащённый белыми мотоциклами с мигалкой. Как только Де Гроте заметил погоню, он тут же отправил в эфир закодированный призыв SOS: «Всем! Всем! Всем! Кадет на связи. Белый Коршун в полёте. Белый Коршун в полёте. Всем! Мои координаты… Отбой».

Не успели полицейские изъять радиопередатчик, как машину Де Гроте окружила толпа свидетелей, которые утверждали, что изъятие радиопередатчика проводилось с превышением полномочий. Агент оставил Ронни в покое, но посоветовал ему добровольно принести радиопередатчик в полицейский участок, что тот и сделал как законопослушный гражданин, положив туда в знак протеста какашку своего любимого кота Моора, но свои радиоконтакты не прекратил.

Так вскоре была создана партия «Свобода коммуникации», которая испугала власти своей популярностью. Перед очередными выборами главные требования сторонников гласности были выполнены сильными мира сего, только с условием предварительной регистрации радиолюбителя. После легализации радиопереговоров партия «Свобода коммуникации» стала терять свои силы, так как бороться за то, что сдалось без боя, не было смысла.

***

Да, в администрации осталась тревожная память о лидере партии бунтовщиков Де Гроте, поэтому через пять лет к нему был лично направлен полицейский агент, чтобы вручить бумагу, по которой Ронни мог получить обратно свой автомобильный радиопередатчик. На следующее утро в прекрасном расположении духа отправился мужчина на работу, и его хорошее настроение взбодрило курсантов, проходивших двухгодичную службу спасателей. Эти двухгодичные курсы спасателей были предназначены для тех, кто в свое время уклонился от исполнения гражданского долга по причине учебы в высших учебных заведениях.

Преподавать инструктор Де Гроте любил всегда. После его уроков не знать материал по программе было просто невозможно, а так как в шестой моторизированной колонне МЧС, где он служил, не было свободных спальных мест для новобранцев, то занятия проходили в одном из фортов Бельгии.

Этот форт располагался в Едегеме, южном пригороде под Антверпеном. Форт носил гордое название «Форт № 5». Форт № 5 был построен под руководством талантливого инженера генерал-майора Генри Алексиса Бриалмора в 1859 году как одна из уникальных структур оборонной линии, опоясывающей портовый город Антверпен. Само здание форта большей своей частью располагалось под землёй, и оно было окружено глубоким рвом с водой. С высоты птичьего полёта форт № 5 напоминал пятиконечную зелёную звезду, окружённую резной линией канала, сверкающей на солнце голубым цветом.

В ту тёмную ночь новобранцы, утомлённые учениями, быстро уснули, а их инструктору не спалось. Его узкая кровать надсадно скрипела, а офицерская комната с наступлением темноты напоминала тюремный каземат. Как и любой другой человек, Де Гроте чувствовал себя в таких подземельных условиях не очень неуютно. С одной стороны, комната упиралась в гору, а с противоположной – в каменную стену, в которой было вырублено маленькое окошко, выходящее на внутренний двор форта. Сам двор был похож на глубокий каменный колодец.

За полночь, когда круглая луна беззастенчиво глядела внутрь и озаряла комнату мистическим светом, у Ронни как-то холодело внутри и сердечный ритм замедлялся. Почему? Потому что в комнате он был не один и чувствовал движения каких-то сумрачных существ, которые только ждали момента, когда он уснёт.

Может быть, Ронни сделал вид, что задремал, и тут же из каменных стен стали выползать тени, окружая его кровать, и лунный свет просвечивал их насквозь. Ронни охватило неприятное чувство проваливания в подземелье и даже не удивляло то, что он видел через прикрытые глаза. Конечно, в таком соседстве с привидениями о сне и речи не могло быть, лишь бы живу остаться. Вдруг холодеющий мужчина заметил, как бестелесные черти принялись выкручивать из его груди призрачный канат, по очереди вплетаясь в него.

– Что будет дальше? – подумалось ему с любопытством, словно он видел себя со стороны.

Холод в груди нарастал, как и натужное оханье подземельных духов, которые уже рывками тянули канат, как бурлаки на Волге. Это уханье напомнило ему песню, что слышал он в детстве по радио: «Э-э-э, ухнем! …Э-э-э, ухнем», только по радио её пели басом, а духи – с шумом раковины, если к ней приложить ухо. Ронни не сразу обратил внимание на то, что его собственное тело медленно раздваивалось на весомое и невесомое, потом засмердело, луна скрылась, и наступила кромешная тьма.

Монотонное уханье гипнотически действовало на мужчину, он уже не сопротивлялся тому, что с каждым таким уханьем его душа по миллиметру выходила из груди, но, когда это уханье подземельных «бурлаков» стало глуше, он насторожился и неожиданно понял, что ещё немного и это уханье плохо для него закончится, ибо дышать не хотелось, а сердце ещё устало билось в груди: бумк, бумк …бумк.

И тут его осенило, что это у него черти вытягивают душу!

– Стоп! Это уж чересчур!!!

От этого крика мистическое тело впрыгнуло в настоящее, и Ронни проснулся окончательно. Он сел на кровать и внимательно осмотрелся. Теперь в офицерской комнате находился только он сам, и сердце билось в груди как неугомонный челнок. Каким-то внутренним знанием Ронни чуял враждебное дрожание теней по углам его комнаты, и спать в таких условиях ему совершенно расхотелось.

Этот первый контакт с «привидениями-бурлаками» в офицерской комнате форта № 5 имел свои последствия: Ронни стал мучиться бессонницей. Днём он обучал курсантов, как положено по программе, а ночью настороженно прислушивался к тишине каменного убежища. Даже здоровый храп молодых людей, доносившийся из казармы, не мог нарушить жуткую тишину ночного форта.

Терпеливо ждать рассвета помогали мужчине размышления о жизни.

Слухи о продаже человеком своей души дьяволу казались в стенах каземата вполне реальными. Де Гроте стала беспокоить совесть и чувство вины за свои старые грехи, которые до сих пор скрывались в прошлом. Странная тишина форта словно вошла в союз с его совестью и осуждала мужчину как страшного преступника, но что всё это значит?!

На память мужчине пришло воспоминание, как он самолично торговался за свою душу. Тогда он был молод и холост, и говорить с дьяволом, как с ним говорил Иисус, ему показалось нормальным, но Ронни дьявол не предлагал царства, а просил продать душу, а за это он выполнит его любое желание.

– Не хочешь богатства? …Не нужна власть? …Так что же ты хочешь, Де Гроте? …

– Что я хочу? Да ничего мне не надо… Деньги я всегда заработаю, но было бы неплохо, если бы девушки сами влюблялись в меня …не потому, что я красив, умён и силён, а просто так… хотя разве это возможно?

– Ещё как возможно, – эхом вторил ему вкрадчивый голос.

– Перестань чудить… Душу мою захотел… У каждого есть что пожелать, однако… неплохо бы было, если бы девушки влюблялись в меня с одного взгляда. Но глупости всё это, хотя мечтать не вредно, а мечтать о несбыточном может только глупец.

– Многие так думали, и каждый попадался. Подумаешь, душа… Ты сам её хоть видел? Ручаюсь, все девушки будут твоими… Ну, выбирай, – вновь вкрадчиво проговорил сердцу странный голос.

– Что за чепуха. Чтобы я мог заказывать мечты, как меню на обед… Но было бы приятно иметь такую силу, иметь успех у девушек…

Эта странная беседа состоялась так давно, что сам мужчина о ней напрочь забыл, а тут вдруг вспомнил. Существование подземных духов настораживало. Ронни стало теперь страшно за свою душу, а что если он свою душу и вправду продал… Теперь он был бездушным… или… по его душу пришли черти из ада и настала пора умирать в этой каменной крепости?

Немудрено, что Ронни не решался даже задремать в офицерской комнате форта, пока всё не изменилось.

Был тёмный осенний вечер. Ветер гнал с моря свинцовые тучи и яростно разрывал флаги на высоких мачтах крепости.

В ту ночь, в самую полночь, тишину разорвал медный звук горна. «Та… та-та-та… та-та!» Потом прозвучали отрывистые выстрелы.

Ронни оделся, прошёл через внутренний двор и вышел за ворота. Звуки выстрелов раздавались перед холмом, который возвышался у входа в крепость. Там выстроился в ряд почётный караул с оружием наизготовку. Чуть в стороне от строя солдат находилась группа мужчин в штатском, среди них были и военные люди.

Среди ночи громко выкрикивались имена погибших солдат армии сопротивления. При провозглашении имени героя на холме, надо рвом с водой, высвечивался крест на его могиле. Погибшим воинам отдавали честь молодые солдаты и офицеры, знатные люди города. С рассветом весь холм светился крестами.

В стенах форта № 5 в годы войны фашисты СС до смерти пытали участников народного ополчения из «Белой бригады». До войны все погибшие в стенах форта были простыми гражданами королевства Бельгии, но, отдав свои жизни за родину, они остались живой легендой в сердце народа, который и в мирное время чтил их как героев отечества.

Этим мужественным людям отдавал той ночью честь и бывший офицер спецназа Де Гроте и нынешний спасатель, ибо он имел сердце спасателя и знал цену солдатской крови.

Когда Ронни вернулся в свою комнату, то его встретил миролюбивый покой. Вражды в воздухе уже не было. Отданная честь павшим за Родину героям освободила мужчину от контактов с духами крепости и от раздумий о своей душе. Эти раздумья касались нереальной жизни, а реальная жизнь была такова, что ко всем бедам Каролин опять выгнали с работы, но уже не из-за воровства.

Ронни был очень раздражён, противное чувство недовольства всем белым светом надутым парусом гнало его к бывшему месту работы Каролин. Ситуацию накаляло и то, что ему приходилось идти пешком из-за отсутствия парковки для его автомобиля.

– Набрали в министерство девочек, которых до сих пор из дома за ручку через дорогу водят, а им и невдомёк, что для граждан необходимы парковки, потому что машину в карман не засунешь.

Разобраться с администрацией «Ронни @ Золотой мундштук» стало делом чести рабочего человека, чести социалиста и законного супруга госпожи Де Гроте. Внезапное увольнение Каролин выглядело наступлением капитала на свободы трудового народа, потому что её уволили не только без предупреждения, но и без пособия по безработице. Солидарность со всем рабочим классом ретиво взыграла в сердце мужчины, уже считавшего себя защитником всех немощных и угнетённых, и общество не заботила жизнь детей из бедных кварталов, тогда как дети зажиточных евреев выгуливались за высоким забором в специализированных центрах отдыха.

По дороге к центру отдыха детей еврейских богачей, который носил странное название «Ронни @ Золотой мундштук», быстрый шаг Де Гроте чередовался с короткими пробежками, а в голове уже творился суд над всеми, кто покушался на социальные свободы трудового человека.

– Мировой капитализм побеждает по всем направлениям!!! Где это видано, чтобы человека выгоняли без всякого предупреждения! …Как можно без суда и следствия выставить на улицу работницу только потому, что она не еврейка? …От этой жары можно сойти с ума. Конец лета, а печёт как в африканской пустыне, хоть бы ветерок подул… Эти евреи по всему свету расплодились, им что в Африке, что в Европе жить, лишь бы прибыль не уменьшилась, что им до того, что какая-то там уборщица Каролин лишилась средств к существованию! …Уф, хоть бы дождик пошёл, что ли. …Социальные программы, кровью завоёванные нашими отцами, ещё никто не отменял! Каролин хоть и Кринь, но числится по бумагам человеком! У неё есть семья, дети и муж, в конце концов! Она тоже хочет есть! Нет, молчать нельзя! Пора выходить на улицы!

Когда Ронни мысленно осудил не только капиталистов, но и весь еврейский народ, то почувствовал усталость, и тяга к немедленной борьбе за справедливость поутихла. От быстрой ходьбы выступала на лбу испарина, заныла пятка правой ноги и стала мучить жажда.

Вскоре Ронни хотелось не столько разбираться с увольнением Каролин, сколько поскорее добраться до дома, удобно разместиться в своём домашнем кресле и залпом выпить колы со льдом, попробовать покурить сигару, которой угостил его друг Альфонс, когда приехал из Америки, но остановить ход событий он уже не мог, хотя стремительность в шаге сменилась на осторожное прихрамывание.

Одновременно с высокими воротами заведения «Ронни @ Золотой мундштук» мужчина увидел и полицейского, записывающего номера машины, припаркованной в запрещённом месте. Тут же, как по закону похожих случайностей, ему на ум пришло его давнее знакомство с евреями, вернее, с еврейскими детьми и их охранниками.

Это знакомство произошло во времена, когда Де Гроте ещё подрабатывал на автобусной фирме своего друга.

***

Как-то летом Ронни вёз на туристическом автобусе группу еврейских школьников из приморского городка в центр Антверпена. Школьный рейс был на редкость хорошо организован, а ему всегда импонировала такая предельная чёткость инструкций в поездке.

Молодая учительница, ответственная за поведение детей во время рейса, сидела рядом с креслом водителя автобуса. На дорогу девушка не смотрела, потому что всё её внимание занимали дети, послушно сидевшие в мягких автобусных креслах, пристёгнутые ремнями безопасности. Когда автобус въехал на улицы Антверпена, Ронни стал нервничать вслух.

– По саванне колесить на этом дирижабле ещё можно, но ехать к центру города – это безумие чистой воды. Мало того, что по улицам или лихач-беспредельщик, или барышня, что в куклы не доиграла, а за руль уселась! …Ну, конечно, ещё полчаса и наступит конец рабочего дня. Ну что я говорил? Ещё до центра не доехали, а весь народ уже за рулём. Всем приспичило выехать на дорогу, когда мне самому надо ехать. О чём думают городские власти? Давно бы отпускали с работы людей по графику… Кто это придумал, припарковаться на площадке перед школой, где даже на велосипеде не втиснуться. Окей, если даже мне повезёт и я найду место для парковки, то выехать с площади будет событием не из моей жизни. Надо быть не в ладу с умом, чтобы заказывать автобус «Пеказо» для данного маршрута, или евреем, чтобы это не понять!

– А вы, господин шофёр, не волнуйтесь.

Ронни не ожидал услышать слова утешения от сидящей рядом с ним учительницы. Скромная девушка отличалась излишней молчаливостью, что придавало вес её словам. Она повернулась лицом к водителю автобуса и застенчиво ему улыбнулась.

– Не переживайте так, господин Де Гроте. Наш Отец позаботится о нас. Небесный Отец никогда не оставит своих детей. Дети могут оставить Отца, а Он детей не оставит. К тому времени, когда мы подъедем к площади, всё будет Им устроено. Мы молились об этом… Не смейтесь, но наш Отец – всемогущий Бог. Вы верите мне?

Почувствовав силу убеждения верующей девушки, Ронни подумал про себя о том, что никто ему ещё не доказал обратного. О том, что Бог был добр к нему, он уже догадывался, и в то, что Бог всемогущий, хотелось верить.

– Верю.

– Как? …Вы верите?!

Удивление пробежало по лицу молодой учительницы.

– Да, я верю. Почему я не должен верить?

– Вы правда верите тому, что я сказала?

– Да, я верю!

Когда девушка и сама поверила, что водитель автобуса говорит искренне, то перестала вести себя нормально. Вместо приветливой улыбки на лице появилась растерянность, словно она боялась даже взглянуть на Ронни, которому показалось, что и эта скромница собирается в него влюбиться, но тут из головы в один миг вылетели все глупые и неглупые мысли, потому что он почувствовал затылком холодное дуло пистолета.

Два суровых мужика, сопровождающих детей в поездке, весь рейс сидевшие без движений на задних сиденьях автобуса, как два ковбоя из фильма, внезапно ожили и совершили марш-бросок через весь салон к сиденью водителя. Весь автобус с водителем и пассажирами перешёл в состояние боевой тревоги.

– Эй ты, за рулём, куда свернул! Поворачивай обратно, немедленно!

Но даже под дулом взведённого пистолета Ронни делал своё дело. Для него не было в этот момент ничего важнее, чем стремительно меняющееся дорожное движение городского транспорта. Де Гроте не поднял руки кверху, как полагалось в этой ситуации, а продолжал обеими руками крепко держать руль своего автобуса.

– Что ты задумал?! Ты свернул не на том повороте! Этот путь не обговаривался! Поворачивай обратно! Немедленно!

Под дулом пистолета 9-мм калибра много не поговоришь. Да, Ронни ошибся с поворотом, поэтому он умело использовал дорожный момент и быстро повернул свой автобус в нужном направлении.

Дети чувствовали себя в кадре специальных новостей. Никто из них не решался и слова сказать, словно за это их на ходу выбросят из автобуса. Два охранника продолжали стоять за спиной шофёра, следя за каждым движением водителя автобуса, потому что довезти детей еврейской общины до школы в целости и сохранности являлось их боевой задачей. А Ронни подумалось в тот момент, что он находится не в центре Бельгии, а в опасной зоне Бейрута с фальшивыми документами при себе.

На площади у школы для автобуса неожиданно освободилось достаточно места, чтобы припарковаться. На выходе из автобуса детей ждали два других здоровяка, готовые умереть, охраняя каждого ребёнка. Когда дети вышли из автобуса, припаркованные на площади машины, словно сговорившись, стали покидать свои насиженные места, и Ронни смог без труда вывернуть на дорогу. Он не увидел влюблённого взгляда девушки-еврейки, пристально смотрящей ему вслед. Этот контакт с еврейской общиной, живущей по законам войны и после войны, у мужчины закончился положительно.

***

Но теперь он направлялся в центр отдыха для еврейских детей как представитель «народного ополчения», как «заботливый муж» уволенной уборщицы Каролин Де Гроте.

– Видите ли, еврейские детки играть на улице не могут, как все нормальные дети. Их надо целыми днями выгуливать под охраной. Да кому они нужны? И как только Кринь втёрлась в доверие к евреям, что её взяли на работу в этот элитный центр? Я ей и гусей пасти бы не доверил, видимо, труд уборщиц для евреек унизителен. Да, куда только мир катится?..

Наконец-то показались ворота центра отдыха. Де Гроте беспрепятственно пропустили к директору центра отдыха «Ронни @ Золотой мундштук», потому что детей в это время уже развезли по домам.

Директором оказалась стройная немолодая женщина. Ронни уже с первой минуты знакомства был покорён умением этой начальственной дамы быть одновременно строгой и обаятельной. Получив приглашение к разговору, он без запланированного вступления выдал суть своего прихода.

– Мадам директор, сегодня вы мою жену, Кринь… то есть Каролин, выгнали с работы без всякого объяснительного документа. Разве это благородно так поступать с простой уборщицей? Каким образом она теперь получит пособие по безработице?

Ронни говорил, а директриса внимательно слушала его и чуть заметно кивала головой, словно подтверждала услышанное.

– Уважаемый господин Де Гроте, могу признаться, что я уволила вашу жену, мадам Де Гроте, и уволила её обоснованно. Я имела право это сделать, но говорить вам причину её увольнения было бы с моей стороны нетактично и даже жестоко по отношению к вам. Я не хочу никому портить репутацию и жизнь.

Лицо женщины к концу её речи покрылось розовыми пятнами, но это не отразилось на уверенности в голосе.

– Извините, извините, я её супруг, и я имею право знать, за что моя жена осталась без пособия.

Женщина посмотрела на Ронни и ответила откровенно, как отвечают другу, когда хотят ему добра.

– Увольте меня от объяснений, но я это сделать не могу. Извините и прощайте.

Разговор был закончен. Уставший мужчина поплёлся домой. Он уже не чувствовал себя победителем. Мировой капитализм опять подмял его под себя.

Потом несколько недель Каролин не работала. Она целые дни просиживала дома и с каждым днём делалась всё грустнее и грустнее. Эти перемены в настроении супруги Ронни не заметил, его беспокоили больше неурядицы на работе.

***

Майора Альфонса, хорошего друга Ронни, повысили в должности и перевели на работу в министерство, в Брюссель, и гарнизон спасателей с недавних пор возглавил молодой человек, у которого были диплом орнитолога, звание майора и хорошая поддержка важных лиц за спиной. Отсутствие командного опыта у нового коменданта сразу же отразилось на качестве подготовки личного состава к проведению спасательных работ и ухода за техническим оснащением подразделения.

Де Гроте принимал близко к сердцу любые неполадки по службе.

Поэтому тоска безработной Каролин не противоречила его настроению, впервые супруги не раздражали друг друга, так как были заняты каждый своей проблемой.

Зато Пегги не поняла момента и искала причину такого внезапного семейного благополучия, и вспомнила фразу одного из героев её любимого сериала, что от ненависти до любви один шаг. Мама с утра садилась перед телевизором, зато к ужину она готовила папину любимую еду, картошку с мясом по рецепту бабушки Валентины, только у бабушки это блюдо получалось запашистым и вкусным, а у мамы – без запаха и невкусно, но папа не сердился, он грустил, ел много шоколада и запивал шоколад колой.

Как-то ночью Каролин вошла в спальню мужа и осторожно прилегла к нему под одеяло, когда тот видел уже десятый сон. Ночной приход жены тоже не противоречил сновидениям мужчины, где брюнетки и блондинки обихаживали его со всех сторон, а Кринь, незаслуженно обиженная богатыми евреями, являлась как-никак его супругой.

Через две недели после этого ночного происшествия повеселевшая Каролин объявила мужу и всей округе, что она ждёт третьего ребёнка, а ещё через 8 месяцев, когда на деревьях проклюнулись из почек малюсенькие листочки, нежно тянущиеся к весеннему солнцу, в семье Де Гроте родилась девочка, которую назвали Вальяной.

– Всё нормально у моей дочери? – спросил Ронни акушерку, когда та показывала ему сморщенное личико новорожденной.

Акушерка как-то странно посмотрела на него, что-то проговорила про несовпадение групп крови, но, видя, что молодой папаша был совсем не в курсе проблем его жены, перешла на официальный тон и сообщила, что его дочка на редкость здорова и красива.

По случаю рождения дочери у Ронни собрались его друзья и все те, кому было не лень провести этот вечер с кружкой пива в весёлой мужской компании. Каролин с ребёнком находилась дома, Тим ночевал у друга, а Пегги в своей комнате смотрела телевизор, а её папа с друзьями весь вечер пил своё любимое розовое шампанское.

От шампанского у Ронни кружилась голова и сердце переполнялось принудительной радостью по случаю рождения ещё одного члена семьи. Поздравить друга с рождением третьего ребёнка приехал и Альфонс, который хотя и служил в Брюсселе, но старого друга не забывал.

Вот и сейчас приятели сидели на диване в гостиной и не могли наговориться о нововведениях в работе родной колонны спасателей. Потом они перешли на более животрепещущую тему современности – зачем во времена кризисов рожать детей, и оказалось, что дети нужны только их матерям, чтобы тянуть с бывших мужей алименты. Альфонсу ещё повезло, его супруга недолго играла у него на нервах, она быстро согласилась на то, что ей полагалось по закону: дом и алименты на сына и на себя; и оставила его в покое. Ронни завидовал другу, ибо, чтобы избавиться ему от Каролин, надо записаться во Французский легион, чтобы разом обрубить все якоря, связывающие его с семейной жизнью, прохудившейся по всем статьям.

Вскоре молодого папашу потянуло ко сну, он зевнул, сладко потянулся, но Альфонс не унимался.

– Ронни, мой верный друг, а ты сам-то знаешь, за что Каролин в прошлом году выгнали из детского еврейского центра?!

– Знаю! За то, что от неё пахнет, как от мусорного контейнера в жару!

Альфонс захохотал и подлил себе и другу шампанского. Друзья звонко чокнулись и выпили за жадных евреев, которые не дали Каролин воровать у них половые тряпки. Альфонс, отставив пустой бокал и подсев к Ронни поближе, как бы между прочим прошептал новость, которую за давностью времени новостью не назовёшь.

– До меня дошли слухи, что твоя супруга, работая у евреев, совратила белокурого юнца. Их застукали охранники, когда они любовью занимались в контейнере для мусора, а потом обоих выгнали на улицу, хорошо, что камнями не закидали, как это принято у евреев. Ох и везучая дамочка твоя Каролин!

Ронни кивнул головой в согласии с другом, он был слишком пьян, чтобы оценить откровенность друга, у него голова раскалывалась от боли и двоилось в глазах.

– Альфонс, я не понял, зачем ты портишь мой праздник? Каролин – дамочка? У меня есть уже одна Кринь, мне не надо никакой Каролин! Меня тошнит! Голова болит! И перестань меня щекотать в ухо! Друзья-приятели! Я пьян. Розовое шампанское по случаю рождения ещё одного ребёнка – это уже слишком! Альфонс, сколько у тебя носов? …А ты сосчитай! …Братцы, да у меня двоится в глазах! Пойду-ка я прогуляюсь по улице, где дамы выгуливают своих собак. Собакам доверять нельзя, они нюхают свои испражнения, а потом облизывают своих хозяек. Собакам собачья жизнь! Дайте мне очки! Кто сидит на моих очках? Мне нужны мои солнечные очки. …Ну и что, что на дворе вечер. Они мне нужны для маскировки… иначе как мне пройти мимо женщины, если её грудь начнёт двоиться? На ощупь, что ли? Боюсь, дамочки этого манёвра не поймут. Альфонс, как ты считаешь? Или я уже в раю? Очки… Где мои очки? Полцарства за очки…

Вся мужская компания принялась с весёлыми комментариями искать очки хозяина, но когда они нашлись, то Ронни уже мирно спал на диванчике в гостиной своего многодетного дома. Когда товарищи разошлись по домам, в спальню отца прокралась Пегги и осторожно накрыла спящего отца одеялом.

Ронни не пошёл на крещение своей дочери. Крёстным отцом новорождённой Вальяны был назван Альфонс, которой вырос в католической семье. Пока крестили дочь, Ронни отправился в социальный дом, к Элизабет, чтобы «нажать красную кнопку на предохранителе», потому что у его соседки опять «сам по себе» отключился титан, подогревающий воду.

Ронни долго не сопротивлялся уговорам соседки и лёг с ней в постель. Кровать была жёсткой, женщина приставучей, а секс фиктивный, так, для галочки.

Зато счастью Элизабет не было предела. Её любовником стал мужчина, о котором она грезила годы, пока воспитывала его детей. Де Гроте навестил свою соседку через неделю, потом ещё два или три раза, а потом про неё забыл, а Элизабет продолжала летать в облачных фантазиях совместной жизни с любимым мужчиной, все её недомогания прошли сами собой. Но её мечта осталась мечтой, ибо настоящая мадам Де Гроте была начеку и вовремя перестала передавать просьбы Элизабет мужу, оставив соседку без всякого утешения.

Никогда не игравшая в шахматы Каролин успешно сделала «рокировку фигурами» в своём окружении, и на должность няни для детей была принята молодая и замужняя Вивиан.

Такие замены в доме, как замена няни, сам Де Гроте проигнорировал, потому что на работе у него не ладилось.

С приходом Вивиан Каролин опять устроилась работать туалетной дамой в местном кафе, эта работа пришлась ей по душе. Прошло немного времени, и Ронни стал замечать, что Вивиан присматривает за детьми и в выходные дни.

– Вивиан, где Кринь? Сегодня не твоя очередь сидеть с детьми! Почему не Кринь, а ты сидишь с моими детьми?

– Ронни, твоя жена не говорит мне, куда она уходит. Но ты не волнуйся, мне нравится приглядывать за детьми, я их полюбила. Малышка Вальяна такая милая девочка, она спокойно спит, хорошо ест и всё время улыбается, а Тима не угомонить, он вечно в гараже пропадает, такой смешной мальчик.

Этот разговор слышал сосед Жос, который пришёл навестить друга. Надо сказать, он переживал за Ронни, потому что тот был единственным человеком в посёлке, кто не знал, чем занимается его супруга на работе, но правдолюбивый мужчина предпочёл молча ждать, когда всё откроется само по себе.

***

Стояли «собачьи» дни, так окрестил народ последние дни ноября. В эти дни как никогда хочется быть в тесном кругу друзей, поэтому по вечерам в рабочем кабинете Де Гроте как по расписанию собиралась честная мужская компания обсудить минувшие новости, поговорить о том и о сём. В конце беседы Жос и Мартин переглянулись друг с другом, обменялись кивками и начали подготавливать наивного Ронни к неприятной новости о его жене, которую хозяин дома должен рано или поздно услышать, но пусть раньше, чем позже, и от друзей, чем от врагов.

Первым разговор начал скромный Мартин.

– Ронни, где пропадает твоя жена, наша ненаглядная Каролинче, ведь уже поздно? Может быть, она нашла себе любовника?

Ронни тут же преобразился. Эта идея ему очень понравилась.

– И сколько я должен этому любовнику?

– Ронни, ты не понял меня. Я просто хотел узнать, где так долго засиживается твоя Каролин по субботним вечерам?

В глазах у Ронни появились шутливые огоньки.

– Слушай, Мартин, ты лучше, чем задавать эти глупые вопросы, купил бы у меня мою жену, «ненаглядную Каролинче», как ты любишь её называть! Я не скупой: много не возьму за её косточки, обтянутые кожей. Понимаю и сам, что много за неё не попросишь!

– Ты что задумал? Шутки шутишь! Зачем мне твоя Каролин, я и свою жёнушку не знаю куда девать! С годами она такой занудой стала.

Тут в разговор вступил Жос. Он вырос на ферме и любил простоту в разговоре.

– Вивиан смотрит на тебя, мой друг Ронни, такими влюблёнными глазами, что можно подавиться от зависти. Всякий мужик на твоём бы месте давно утешил девочку, пока Каролин где-то прохлаждается. Тебя что, в монастырь записали?

– Жос, мой друг, Вивиан ты оставь в покое. Она женщина замужняя.

– Зато твоя замужняя мадам Де Гроте по субботам обслуживает мужиков из танцевального кафе и при этом зарабатывает хорошие «бабки». Поговаривают, что твоя Каролин очень знаменита среди подвыпивших клиентов кафе и…

– Что… «и»? Что ты болтаешь? Договаривай, ну давай…

Жос поднялся из-за стола и стал серьёзным, как боксёр на ринге.

– Каролин принимает клиентов в отдельных комнатах наверху кафе, к ней очередь на неделю вперёд, а для тебя, упитанный козёл, она приготовила Вивиан, которая сидит с твоими детьми и терпеливо ждёт, когда ты её приголубишь. Ты что, совсем дурак?

Ронни не думал о Вивиан, он не думал и о том, что ему предоставлен удачный шанс принародно уличить свою жену в прелюбодеянии и получить развод, необременённый штрафными санкциями, но в этот момент мужчина такой свободы не хотел и решил сам убедиться в её измене!

Когда он вошёл в номер отеля, что находился на втором этаже кафе, Каролин сидела на кровати с незнакомым мужчиной без штанов.

– Каролин, не позорь себя и детей. Ты вернёшься домой, и вернёшься немедленно. Не подобает матери моих детей развлекать пьяных трутней.

Хозяйка кафе, видя назревающий скандал, тут же уволила Каролин с этого злачного места работы, ибо страшен был Ронни в гневе. Он притащил упирающуюся Каролин домой, которая вновь стала безработной и вновь без пособия.

Это событие показалось ему той точкой отсчёта, после которого хоть вселенский потоп.

– Поздравляю, – мысленно обратился он сам к себе, – я житель Содома и Гоморры, где разврат стал моралью и смыслом жизни. Надо полагать, что Кринь не шутила, когда ещё в первый год нашей совместной жизни пригласила в дом одну молодую пару, так сказать, для совместного секса, а я-то дурак, подумал, что она меня подловить хочет, и ещё глупо отшутился, предложив гостье тут же за столом оголить грудь. Конечно, я пошутил, а грудь красавицы уже лежала передо мной… на блюдечке. Как глуп я был, что прикрыл грудь салфеткой и получил от её мужа удар под ребро, что я якобы пренебрёг его женой! …Разве может нормального мужика увлечь женская силиконовая грудь? …Это что получается, что Каролин захотела устроить оргию в моём доме? Боже, с кем я живу уже 20 лет без тринадцати дней! Я и сам хорош, связался с Элизабет, хотя сама близость с ней мне противна… зато благодаря её стараниям у меня прошли боли в паху. Как там ни крути, а Содом и Гоморра процветают и в наше время!

Надо сказать, что после тайных встреч с соседкой сам Ронни стал спать, как младенец, хотя на душе у него было скверно. Он чувствовал, что грех овладевает им. А может быть, это был вовсе не грех, а нормальная потребность мужчины в женщине? Эта мысль приносила временное облегчение и была логически понятна.

Вожделение – это естественное желание между мужчиной и женщиной, которое надо удовлетворять, иначе можно или сойти с ума, или скончаться от воздержания. Не Бог ли наградил человека такой страстью? Если так, то и его вина, что человек совратился…

Ронни даже не предполагал, что и Каролин была наделена способностью не только выводить его из терпения, но и самостоятельно мыслить. Он не знал, как сильно его жену раздражали любые его успехи, но особо ненавидела женщина его бахвальство собственной честностью. На этом свете никому не позволено жить так, как другие не живут! Боже, до какой степени злили Каролин те «умные» советы, которые супруг раздавал направо и налево.

Бессонными ночами, ворочаясь на узкой полоске, ещё свободной от кучи нестираного белья, она мечтала видеть Де Гроте нищим, больным и одиноким, чтобы хоть раз он сам почувствовал, каково быть сиротой.

– Этот увалень ослеп, он думает, что вокруг все такие же примерные, как и он сам, все такие, какими их родила мать. Взять его друзей, каждый из них не прочь залезть к ней под юбку… кроме этого индюка напыщенного, Альфонса.

Каролин всегда льстило внимание мужчин, которым уже надоела покладистость собственных нафталиновых жен. Мужчины щедро платили ей за интимные услуги, им нравилась её фигура девочки-подростка и её умение разжечь в мужчине страсть. Только в присутствии собственного мужа Каролин превращалась в дешёвую проститутку и совсем никудышную мать, покупающую любовь детей самыми дорогими игрушками.

Прошёл месяц, как Каролин лишилась такой высокооплачиваемой работы дамы для туалета, и теперь она была готова на всё, чтобы подпортить репутацию мужа, если не мытьём, так катаньем, и вскоре в дом пришла молодая няня, Вивиан, с которой была проведена хозяйкой дома беседа.

– Вивиан, я скажу тебе по секрету, что у моего Ронни есть проблемы по мужской части. Только секс с молодой женщиной может сохранить ему жизнь. У меня не получается с ним любви, потому что я …это …фригидна. Врачи говорят, что без секса он умрёт от рака простаты! Ты замужняя женщина и молодая. Будь сострадательна. Спаси моего мужа! Никто не узнает о твоём добром сердце!

После этого разговора Каролин почти перестала бывать дома. Она убегала из дома то на подработки, то на их поиск. Однажды, когда дети спали, а их мать загуляла допоздна, Ронни поднимался по лестнице к себе в спальную комнату, как вдруг почувствовал крепкие руки Вивиан, которые сомкнулись ниже его талии.

Девятнадцатилетняя женщина ненасытно целовала мужчину, которому в дочери годилась, и пламя её любовной страсти не осталось без ответа.

После того, как Ронни переспал с Элизабет, а потом с Вивиан, он вынужден был признать себя порочным человеком. Рубикон перейдён, теперь владеть женщиной и использовать её в своё удовольствие стало для него привычным семейным ритуалом.

Худая Элизабет не смогла конкурировать с молодой няней семьи своего любовника, она понимала, что проигрывает Вивиан по всем параметрам, кроме веса, так как её соперница любила хорошо поесть. Прошло шесть недель, а Ронни так и не переступил порога её спальни. У Элизабет вновь началась мигрень, и врачи отправили женщину в отпуск по болезни. Иногда больную навещал и бывший муж, ведь, как там ни крути, они были бывшими супругами, но после этих встреч женщине ещё больше хотелось секса с соседом-любовником.

Зато Вивиан чувствовала себя фавориткой хозяина и понимала, что его женскими ласками не удержать, поэтому к ласкам присоединились и посулы.

– Я очень богата. Мой папа оставляет мне в наследство фабрику. Мы, мой любимый, возьмём твоих детей с собой и будем жить припеваючи, наслаждаясь любовью и богатством.

Ронни в этот момент натягивал на себя пижамные штаны, и, одевшись, внимательно посмотрел на Вивиан, которая еще нежилась в кровати, подставляя лицо лучам заходящего солнца, и в её глазах догорали изумрудные отсветы пережитого любовного восторга.

– Вивиан, что-то я не замечаю твоего богатства. Вы с мужем живёте в маленьком домике, и ты вынуждена работать няней.

– Любимый, работаю я, потому что хочу быть рядом с тобой. Замуж я выскочила назло моим предкам, но муж оказался жадным, скупым и бездельником. Я не глупа, чтобы делить с ним моё наследство. У нас никогда не будет детей. Я люблю только тебя и твоих ребятишек.

Ронни оделся и ничего не ответил на предложение молодой любовницы. Выйдя на террасу, он задымил сигаретой и, сидя в кресле, задумался.

– Как я устал сам себе доказывать, что все женщины лишены чести. Предательство растворилось в их крови как ядовитое вещество, поражающее природу быть женщиной, за честь поцеловать которую рыцари поднимали шпаги. Если Вивиан смолоду открыто изменяет своему мужу, то что ждать от неё в старости? Но кто не хочет стать богатым, только не с Вивиан…

Каролин тут же учуяла перемены в отношениях мужа и няни, но эта Вивиан вышла за границы дозволенного, она посягнула на её мужа! Прежде всего, Каролин строго предупредила развратника Ронни о последствиях его увлечения няней, и для этого она выбрала самое удачное время, когда тот сидел в туалете по утренней нужде.

Сам Де Гроте очень ценил важность этого момента, и каждый раз перед уходом в «утренний кабинет» он предупреждал своё семейство: «Не шуметь и не беспокоить! Пошёл я, однако, в туалет, коричневую колбаску крутить. Если кто хочет, тому могу кусочек отвалить… ха-ха!».

Только Ронни уселся на унитаз и поднатужился в полудрёме, как в туалет беззвучно влетела Каролин и отколотила несчастного «колбасника» тапочком по голове, из-за чего его «колбаса» вывалилась в унитаз тонкой и кривой. Исполнив сие, Каролин вышла за дверь туалета и проговорила свою угрозу, чтобы было слышно всем, присутствующим в доме.

– Жирный, если ты уйдёшь из семьи, то я сразу же оставлю поиск работы и сяду тебе пожизненно на шею, и придётся тебе кормить меня, мать твоих детей, до скончания веков!!!

Но Каролин мужа не испугала: что ни придёт в голову глупой женщине, ибо Ронни и не думал уходить из семьи. Во-первых, он не знал, к кому ему уходить; во-вторых, он отвечал за своих детей; а в-третьих, платить алименты Каролин – всё равно что выбрасывать деньги в канализацию.

Для укрепления своего статуса как супруги Каролин решила «передать» Ронни из рук молоденькой Вивиан в руки разведенных женщин, которые оказались после суда и без мужа, и без крова.

Такой женщиной была Соня, которая сначала снимала в саду овдовевшей Валентины домик, а потом под предлогом того, что в домике не работало отопление, перекочевала в одну из комнат гостеприимного дома её сына, где за еду и за крышу над головой взяла на себя все обязанности домохозяйки.

Ронни очень удивился, когда впервые увидел в столовой немолодую рослую и довольно симпатичную женщину, которая представилась Соней и без лишних объяснений накрыла ему стол к завтраку. Такая расторопность мужчине была симпатична, потом ему понравилось и то, что новая няня на вторую ночь уверенно вошла в его спальню и забралась к нему в постель. Их первое знакомство прошло под одеялом, длилось долго, и закончилось тем, что Соня потеряла сознание на высоте любовного экстаза. На другой день женщина ходила по дому, широко переставляя ноги, как моряк на корабле, но это не мешало ей чувствовать себя счастливой. Разве это не настоящее счастье, жить с любовником под одной крышей?

***

Так началась для Ронни насыщенная развратом жизнь, которая была прописана ему доктором. Теперь по вечерам в кабинете у Ронни собирались не только его друзья, но и его подруги. От их присутствия посиделки у Де Гроте приобрели особую популярность в посёлке. Слухи о порядочном господине Де Гроте как о неутомимом любовнике стали распространяться через сарафанное радио, и в его дом зачастили посетительницы, неудовлетворённые в сексуальной жизни. Они робко стучались в открытую дверь, потом стеснительно переступали порог его дома и с замиранием сердца ждали приглашения в постель поселкового донжуана. Весь этот женский «сериал» самого Ронни раздражал неимоверно, ведь он не был ловеласом, он был женоненавистником, которому иногда бывало жалко дам, иссыхающих то ли от тоски, то ли от вынужденного воздержания.

Как-то в новогоднюю ночь Ронни сидел в унынии перед телевизором. Ему хотелось курить, а сигарет в доме не было. Верная Соня не стала долго раздумывать, она накинула пальто на плечи и отправилась в тапочках на босу ногу в близлежащее кафе, потому что только там в этот поздний час можно было купить сигареты.

На обратном пути её домашние тапочки намокли и потерялись в снегу, поэтому Соня предпочла добежать до дома босиком. Она не сразу заметила Вивиан, которая смело шла ей наперерез. В эту новогоднюю ночь Вивиан была очень сердита.

– Сонька, куда это ты разбежалась босоногая по улице? Ты ведь не на летнем пляже у моря, а зимой и в Антверпене?

– Да наш толстячок сидит дома в плохом настроении. Вот сигарет для него купила. С Новым годом, подруга.

Вивиан не отставала от Сони, которая вприпрыжку продолжала скакать домой.

– Сонька, брось приставать к моему Ронни, ему такие старухи на дух не нужны!

Такого нахальства от молоденькой Вивиан Соня не ожидала и терпеть оскорбление не собиралась.

– Вивиан, дорогуша, иди своей дорогой. Мужа своего люби, а не тявкай шавкой под ногами у людей! Твоё рабочее время закончилось!

Но боевая Вивиан не думала отступать, она выбежала вперёд и упёрла кулаки в бока.

– Пользуешься тем, что живёшь с хозяином под одной крышей, но не забывай, что толстяк м-о-й! Сонька, ты забыла, сколько тебе лет?.. Постыдилась бы в свои 65 лет мужикам в штаны залезать!

От обиды добродушная Соня не сдержалась и оттолкнула подругу на заснеженный газон.

– Да мне ещё и 50 нет! И кто бы это говорил?! Да ты хозяина сама в постель затягиваешь, как на канате. Зачем ему няньки без груди и попы, когда рядом есть настоящие дамы!

– Это у меня нет груди и попы? Баба ты толстопузая…

– Слава Богу, что я не такая плоская, как ты, уродина. Бегаешь от мужа направо и налево, проститутка невостребованная.

– Если я проститутка, то ты …то ты подхалимка каролинская!

Тут Вивиан накинулась на удирающую босоногую соперницу сзади, но та вывернулась и огрела её увесистой пощёчиной, от которой молодая женщина неуклюже плюхнулась в сугроб у чьих-то ворот, а Соня испустила победный звук футбольных фанатов и хотела добить соперницу в сугробе, но, падая на неё, промахнулась. Тогда обе перешли на рукопашный бой, смотреть который, как новогоднее представление, сбежались прохожие. Вивиан уже побеждала, когда к ним подоспели вышибалы из кафе и разняли дерущихся дам, а Соня побежала домой, где в тепле и уюте грустил её любимый мужчина, мысленно проклиная проходимца в звании офицера МЧС, командира первого отряда гарнизона спасателей, Боба Шторма.

***

Историю жизни Боба Шторма Ронни знал понаслышке.

Говорили, что до его прихода на службу в моторизированную колонну МЧС № 6 Боб отсидел в тюрьме за свои религиозные убеждения. Родители Боба слыли в округе преданными вере свидетелями Иеговы (Запрещено на территории Российской Федерации), свою веру они продемонстрировали, когда переписали свой дом в собственность церкви. Их единственной сын Боб пошёл по стопам родителей. После получения диплома о высшем образовании Боб Шторм стал быстро расти как талантливый проповедник. Его популярность среди молодёжи собирала народ, которому он проповедовал об Иегове с микрофоном у рта. Арест Боба за его отказ служить в армии должен был принести молодому религиозному деятелю славу мученика и ещё бóльшую популярность, но вышло всё иначе.

Судом Боб был признан простым дезертиром, уклоняющимся от обязательной службы в армии. Тюремное окружение повлияло на его веру, молодой человек порвал отношения с родителями и вычеркнул себя из членов общества иеговистов. Разочарование в вере за годы испортило его общительный характер.

После публичного покаяния Боб Шторм был выпущен на свободу при условии двухгодичной службы в одном из гражданских подразделений МЧС.

Быть спасателем Бобу понравилось. Когда два года штрафной службы прошли, молодой мужчина решил сделать карьеру на этом благородном поприще служения своему народу. Вскоре Боб Шторм сдал все экзамены и получил звание офицера МЧС. С погонами офицера молодой мужчина собирался взять реванш за былое унижение.

***

Исчезновение перед самым Новым годом мощной динамо-машины являлось далеко не первой махинацией Боба. Эта динамо-машина числилась в собственности гарнизона МЧС, где работал инструктором Де Гроте.

Ронни знал, что мотор этой уникальной динамо-машины стартовал на бензине, а после разогрева начинал работать на дизеле, поэтому спасатели её называли Тарзан.

«Тарзан» преданно служил народу Бельгии ещё со времён Первой мировой войны, и его мотор имел потрясающее качество не изнашиваться от времени.

В эту динамо-машину Ронни был платонически и практически влюблён. Мужчина заботливо ухаживал за ней, как жених за невестой, смазывал машинным маслом каждую деталь, каждый винтик, а потом мог часами наслаждаться рокотом мотора, дающего электричество в любое время суток.

Теперь это чудо техники имело другого хозяина, и никто не знал его местонахождение. Ронни выведал известными ему путями, что эта динамо-машина была тайно продана всего за 1000 франков! А цену этому чуду техники Ронни знал, стоимость машины исчислялась в несколько миллионов франков!

Как можно было пережить такую потерю легко! Как остановить произвол офицера Боба в гарнизоне спасателей, ведь это с его подачи совершилась купля-продажа. Об этом Ронни и размышлял все новогодние праздники. Он не обратил внимания на растрёпанный вид Сони, но сигаретам был рад. Потом в дыму сигарет «Мальборо» он со смехом слушал рассказ женщины о её борьбе с Вивиан как с соперницей.

– Бабы, бабы, кто вас поймёт? Если звери живут по закону джунглей, то женщины только своими инстинктами. Соня, посмотри на свои ноги, они красные до колен. Немедленно сделай себе тёплую ванну для ног!.. Я пошёл спать, а ты умойся и приложи к ногам тёплую грелку, чтобы простуду не подхватить. Ложись спать, Соня, хватить дурить. Но молодец, что про сигареты не забыла.

Когда на следующее утро Каролин услышала от соседей о произошедшей драке между любовницами мужа, да ещё на центральном перекрёстке посёлка, то была счастлива. Теперь все вокруг увидели, каков на самом деле её супруг-развратник, а она, получается, его жертва!

Для Каролин настали счастливые дни. К её приходу домой Соня наводила в доме порядок, успевала приготовить семейный обед и постирать бельё, а Вивиан выгуливала опрятных детишек Де Гроте в парке. В списке знакомых у Каролин появились и другие дамы, которые хотели встретиться с господином Де Гроте для интимных утех. Они лебезили перед Каролин и даже дарили подарки только за то, чтобы проникнуть в её дом.

***

С той новогодней ночи, когда Соня и Вивиан устроили уличную потасовку, прошло ещё года три, а может быть, четыре, а жизнь в доме Де Гроте не изменялась.

Стояла золотая пора бабьего лета. Природа с каждым днём утихала, словно утомившись от летнего изобилия солнца, тепла и цветения. Настало благодатное время плодоношения.

В одно такое прекрасное утро Ронни вышел на открытую веранду своего дома, он был в пижаме и тапочках на босу ногу. Довольный проведённой ночью, мужчина посмотрел ввысь, всё предвещало хорошую безветренную погоду и чистое небо, идеальные условия для учебных полётов.

Своей половой активностью с женщинами Де Гроте уже пресытился, а полёты на самолётах «Чесна» вносили в его жизнь свежую струю неземных наслаждений.

Что там говорить, мужчина любил парить в небесной высоте как поистине свободный человек. Ещё немного полюбовался он красой и силой деревьев с пожелтевшей листвой, потом бросил оценивающий взгляд на зелень газона, по которому вчера проехался на газонокосилке, и только собрался войти в дом, как в утреннюю тишину ворвалось громкое карканье грачей.

Стая чёрных грачей нахально влетела в воздушное пространство семьи Де Гроте и по-хозяйски расселась в кронах трёх старых дубов, которые тоже росли на земле, принадлежащей Де Гроте.

Дубы, пронизанные оранжевыми лучами восходящего солнца, гостеприимно предлагали птицам убежище, но Ронни такой порядок вещей совершенно не устраивал, потому что он не любил повадки этих пернатых особей из семейства вóроновые. Грачей в народе называли фламандскими гаями, а для Де Гроте грач был не просто птицей, а птицей греха, ибо грачи имели скверные привычки, они воровали, нападали на белок и питались мертвечиной.

– Прямо агрессоры небесные! Налетели как чёрные демоны, раскаркались на всю округу и думают, что на них управы нет! …Нет, я не против птичек, вообще-то, я люблю птиц, но не в таком же количестве! Ишь, раскаркались, думают, сообщника нашли? Нет, я грачу не друг! Если не улетят по-хорошему, то улетят по-плохому!

Имея семь любовниц, одну въедливую жену и троих непослушных детей, мужчина приобрёл и законное право охранять свою собственность, в которую входили также и три дуба.

С твёрдым решением прогнать грачей восвояси Ронни отправился в дом и вернулся с ружьём наперевес. Ружьё было духовое, новейший экземпляр, поступивший в продажу. Конечно, птицы заметили, что у окна стоит вооружённый мужчина, но не знали, что он встал на тропу войны, поэтому продолжали галдёж как ни в чём не бывало.

Это птичье игнорирование Ронни, хозяина дубов, ещё больше злило мужчину. Он вскинул ружьё, прицелился и выстрелил в самую крупную птицу из семейства вороновых, и та бездыханная свалилась на зеленый подстриженный газон. Наступила долгожданная тишина.

От этой гробовой тишины Де Гроте словно оглох.

– Что происходит? Мир онемел или только я один?

Факт расстрела грача был наглядным, как и мёртвая тишина над ними, ибо его сородичи, склонив головы, чтили пернатого героя минутой молчания.

– Что за чепуха мне лезет в голову? Где же пресловутый птичий инстинкт самосохранения? Чтобы отдавать честь погибшему, надо служить в армии. Честь и дисциплина в мире животных не имеют места быть, для этого нужен высокий интеллект.

И, недолго думая, приловчившись, Ронни стал методично отстреливать птиц одну за другой, но грачи упрямо сидели на ветках дубов и умирали смертью храбрых, а гробовое молчание не нарушали. Когда уже десять грачей разделили участь своего пернатого лидера, мужчина в недоумении опустил ружьё, его потрясло осознание того, что рядом с ним живёт другой мир, сообщество грачей, которое не подчинялось человеку.

Внезапно раздался одинокий вороний клич, как по свистку, вся стая с шумом поднялась ввысь и небо оделось в чёрную вуаль, а ещё через мгновение грачи пропали из виду, но потом вернулись и опять обосновались в кронах трёх дубов, но теперь птицы вели себя более осмотрительно, они выставили охранников, которые следили за Ронни, и, как только он выходил на порог дома с ружьём в руках, грач-охранник поднимал тревогу, и стая, как по команде, перемещалась на расстояние чуть длиннее, чем граница поражения его духового ружья. Около недели отдыхала стая воронов в саду Де Гроте, а потом улетела в тёплые края.

Ронни рассказывал друзьям об этом необычном поведении грачей, когда сидел в тепле своего кабинета. За окном моросила осень, навевая тоску, поэтому история с грачами никого не удивила.

– Ронни, птицам оставь их птичью жизнь, а сам разберись со своими любовницами. Знаешь хоть, сколько их у тебя?

– Разве я виноват в своей популярности у дам? Кто хочет со мной эту славу разделить, прошу присоединиться. Особо это касается тех, кому доктор прописал для здоровья регулярные сексуальные отношения.

– Ты нам зубы не заговаривай, лучше скажи, что это за дамочки к тебе так настойчиво стучались вчера, часа в четыре дня? …Настала пора алименты платить мамашам со стороны?

– Мартин, мой всезнающий товарищ, не надоело тебе, старина, в детектива играть? Ну да ладно, скажу, это были мать с дочерью – свидетели Иеговы. Я устал от обычных женщин, а с верующими дамами даже не хочу и связываться. Отправил я их восвояси.

– Ты отпустил бедных женщин в самый дождь? Это так жестоко, – не унимался Мартин.

– А, я понял, мне надо было их к тебе направить, чтобы они тебе рассказывали свои библейские байки?.. Хотя в следующий раз я могу их в дом пригласить, хотя в дом пригласить женщин всё равно что прямо к себе в постель. Представляете, как будет всем хорошо. Дамочки полепечут о своём боге, а я их утешу… как мужчина. Любовь есть любовь, сначала с мамочкой, потом с доченькой.

От этой шутки хозяина дома развеселился только Мартин.

Незаметно разговор переключился на предстоящие полёты хозяина кабинета.

Прошло то время, когда вся компания высмеивала желание Де Гроте летать на самолёте, но теперь, когда он стал совершать свои первые учебные полёты, говорить на эту тему друзьям расхотелось, а бедный Жос завидовал успеху друга, не скрывая этого, поэтому Ронни пригласил его полетать вместе с ним.

– Жос, ты в выходные дни свободен. Приходи к нам в лётный клуб, я предлагаю тебе место пассажира в моём самолёте «Чесна». Прекрасный самолёт! И взлетает легко, и приземляется красиво, даже, я бы сказал, элегантно. Это гораздо лучше, чем то, что может дать мужчине любая женщина. …Друзья, а рассказать вам, что случилось во время моего полёта на прошлой неделе?

Вся компания дружно покачала головой из стороны в сторону в знак того, что эта история всем уже давно знакома, но безуспешно.

– Слушайте! Дело было так. Погода стояла отменная. Ясное небо, умеренный юго-западный ветер. Полёт начался как обычно: изучение схемы полёта, проверка аппаратуры снаружи и внутри. Я раскрутил пропеллер учебного самолёта «Пейперт», потом запрыгнул в кабину и совершил взлёт. Инструктор сидел сзади и был мной доволен. Всё проходило как обычно: набрана высота, определены скорость и направление полёта. Так как я плохо переношу яркое солнце, то смотрю с высоты на землю через мои очки-полароид. Вдруг вижу, вихрь крутит от нас метрах в пятидесяти. Глазам не верю, снял очки – всё спокойно, никаких завихрений нет. Опять надеваю очки, а воздушная воронка в нашем направлении завинчивает. Я даю знаки инструктору, что у нас на пути торнадо, а тот только головой качает, дескать, быть такого не может. Ему без очков этой воздушной воронки не видно, а мне – видно.

Вдруг мы словно в яму провалились, хорошо, ремни удержали, а то бы шею сломали о крышу кабины. Тихо стало, словно в вакууме летим, тут инструктор меня давай ругать, что не держу запланированную высоту. А как её удержишь, когда я со всей силы тяну руль от себя, но самолёт вверх утягивает.

Когда до инструктора дошло, что сидим мы в центре воздушной воронки, то он взял управление самолётом на себя. Мотор работает на пределе, самолёт от натуги трясётся, а нас словно всасывает в небо, но где наша не пропадала…

Тут Ронни прервался. Он с любопытством осмотрел слушающих его мужчин и продолжил с вопроса:

– А знаете, скольких пилотов утащило в стратосферу? …А кто знает, что обозначает стратосфера?.. Хорошо, не буду играть на нервах, только скажу, что стратосфера – это верхний предел жизни в земной биосфере. Кстати, знает ли кто, на какой высоте начинается стратосфера?

Мужская компания дружно закивала головами, а Жос даже возмутился:

– Хорош, Ронни, нам свою учёность показывать. Знаем мы эти басни, говори дальше, если начал.

– Не понимаю, как человека может не интересовать, что стратосфера находится на высоте 4 километров. Ну да ладно. Так вот, единственное, что мы могли сделать с инструктором, – это уповать на силу нашего мотора. Всё до капли из него выжали, пикируем к земле, как отчаянные самоубийцы, а торнадо наш самолёт за хвост и в небо тянет, а мы не сдаёмся, по сантиметру к земле приближаемся. Вот уже нос самолёта землю роет, а ослабить газ не рискуем. В какой-то момент вихрь стихать стал. Инструктор хвост самолёта в медленном темпе опускает, а когда ветер совсем стих, то наш самолёт уже въезжает на посадочную полосу. Чудо, что живыми из этой воздушной воронки вырвались! Что? Впечатляет?.. Да! Такое можно испытать только в воздухе.

***

Через три месяца после этого разговора в частный клуб пилотов-любителей пожаловал любопытный Жос. Этим приходом он хотел поддержать Де Гроте, а заодно и послушать, о чём таком необычном говорят пилоты. Ронни обрадовался, завидя друга, подошёл к нему и обнял. Жос, как важная персона, свысока оглядывался вокруг, просунув свои большие пальцы за белые подтяжки. У друзей было всего несколько минут для разговора, начинались полёты.

– Ронни, брательник, ты что-то побледнел, поди, страшно летать-то? Давай-ка для храбрости я тебя пивом «Дюйвол» угощу, от одного глотка этого дьявольского напитка полетишь и без самолёта!

– Жос, не хитри. Ты приехал сюда, чтобы вместе со мной полетать над землёй, а не поить меня пивом, которое я на дух не переношу!

Жосу это предложение не понравилось. Ему не нравилось, когда его принуждали совершать то, что было рискованно, а может быть, и очень опасно.

– Нет-нет, лучше я подожду тебя на лётном поле. Как-никак я здесь нахожусь в качестве гостя. У меня классный фотоаппарат имеется. Заодно пощёлкаю тебя и твой самолёт на взлёте и при приземлении, ты только из кабины рукой не забудь помахать.

– Жос, брось дурака валять! Не отказывайся, пока я добрый! Или дрейфишь? Поди, ты просто боишься высоты?

– Это я боюсь высоты? Толстяк, думаешь, что ты один на свете герой?

– Конечно, я герой, и друг у меня тоже герой.

– Ты это брось, мне своя жизнь не надоела. Я помню, как ты по трамвайному мосту со стариком Яном по рельсам на спор проехался, а я пассажиром был! Забыл? Идиотом надо быть, чтобы на такое решиться!

– Так что не сделаешь, когда друзья насильно спаивают. Только мне кажется, что ты увиливаешь от ответа. Что, боязно летать? Если бы ты увидел мой планер «Чесна», то без раздумья первым бы забрался в кабину.

– Без раздумья только ослы летают, а мне и на земле хорошо.

– Жос, я ведь тебя знаю! Когда хочется, тогда и колется, но надо всегда выбирать то, что хочется. Мой друг, высота – это заманчиво, а страх – это нормальное явление, его надо перебороть. Каждому страшно подняться в воздух в первый раз! Я, например, я…

Тут его перебил Жос, который уже пожалел, что пожаловал подбодрить друга.

– Ронни, чтобы я испугался высоты?! Не дождёшься! Просто я не выскочка, как некоторые, а если серьёзно, то меня и мёртвой петлёй не испугаешь! Думаешь, ты один такой смелый? Просто ты деньгами сорить любишь, чтобы себя потешить, то летать тебе приспичило, то яхту тебе подавай.

– Э, стоп, с яхтой ты, мой дружище, переборщил, но идея неплохая. Не упусти свой шанс! Полетишь даром!

– Что ты меня уговариваешь, как пацана? Вот прицепился! Высоты я не боюсь, но ты, Ронни, сначала экзамен сдай, а потом пассажиров набирай!

Этот разговор друзей был услышан инструктором по полётам, который в лётном костюме уже подходил к ним. После приветствия и знакомства он обратился к Жосу как к другу своего курсанта.

– Вы не пожалеете, если решитесь полетать с господином Де Гроте. Ваш друг – способный ученик. Наши лётчики с его подачи солнцезащитные очки-полароид с собой в полёт стали брать, чтобы торнадо вовремя разглядеть. Но, если вам страшновато, то подождите нас на земле. Высота не любит слабонервных, она сортирует людей на трусов, удальцов и профессионалов. Вот курсант Де Гроте относится к третьей категории, на него можно положиться.

Жос хотел возмутиться, но передумал, и, когда Ронни вышел из клуба на лётное поле, он покорно поплёлся за ним, потом с поджатыми губами залез в тесную кабину самолёта и сел в пассажирское кресло, расположенное сзади пилота.

– От винта!

Как радовался Жос, увидел мир с высоты птичьего полета.

– Красота! – прокричал воодушевлённо Жос.

– Красота! Велик Творец! – прокричал в ответ другу не менее воодушевлённый Ронни.

Эти слова о Творце Ронни взял из Библии свидетелей Иеговы. Из-за чувства стыда за своё бахвальство перед друзьями и плоскую шутку о дамах с Библией в руках Ронни не смог вторично выгнать настырных женщин, говорящих об Иегове, и пригласил их в дом, чтобы послушать и уяснить, чем их учение отличается от христианского. То, что Бог – творец мира, Ронни уже слышал, хотя и это утверждение не мешало бы проверить с научной точки зрения.

Полётное время подходило к концу.

Довольный полётом и собой, Жос весело посвистывал, сидя на пассажирском кресле сзади друга и его инструктора. Началась подготовка самолёта к посадке.

Тут инструктор сделал пальцами правой руки странный знак своему курсанту. Тот сначала не понял и вопросительно посмотрел на инструктора. Инструктор опять повторил пальцами руки имитацию отключения мотора и указал на развеселившегося Жоса, что сидел за спиной, а потом легонько потряс своей ладонью, что означало – давай немного пошутим. Сначала Ронни показалось, что кто-то из них двоих сошёл с ума, но так как инструктор на сумасшедшего не походил, то он пошалить не отказался и лёгким движением пальцев отключил мотор самолёта.

Самолёт парил в воздухе над взлётным полем, когда мотор недоумённо чихнул, потом ещё раз чихнул, а потом заглох напрочь. Жос уже не крутил радостно головой по сторонам, его взгляд уставился на пропеллер, который делал последние обороты, а потом вовсе замер, и его, Жоса, лицо приобрело оттенок спелой сливы, а глаза выпучились и уставились в затылок друга.

Де Гроте выполнял всё по инструкции. Чтобы удержать управление парящей машиной, надо было любыми путями сохранить скорость полёта, а это возможно только в том случае, если направить самолёт вертикально вниз, как падающий с высоты камень. И с этой задачей он справился. Инструктор был им доволен. Теперь в тесной кабине были слышны свист ветра, дребезжание корпуса аэроплана и лязганье зубов Жоса, который вытянул руки вперёд и раскрытыми ладонями упёрся в спинку переднего сиденья, словно собирался мужественно отразить предстоящий удар о землю.

– Долетался!

Это было то единственное слово, которое повторял Жос про себя снова и снова.

В 200 метрах от земли Ронни вновь повернул ключ зажигания, загудел мотор, самолёт послушно вывернул из свободного падения и, описав надземную дугу, плавно взлетел вверх. На беднягу Жоса без сострадания нельзя было смотреть.

По приземлении Ронни помог другу вылезти из кабины, потом довёз домой и пожелал спокойной ночи.

Так шутить можно только с очень верным другом, чтобы тот не стал впоследствии заклятым врагом, но Ронни об этой простой истине не знал. Домой сам шутник возвратился уже поздно вечером. Настроение у него было приподнятое. Он со здоровым аппетитом поджарил себе на сале штук десять яиц, запил их полным стаканом прохладной колы, потом, довольный сытостью, вышел на крыльцо с сигаретой во рту. Небо над ним было усыпано звёздами.

Как любил мужчина такие счастливые минуты покоя.

Вдруг перед ним предстало явление в образе взлохмаченной девочки в белом. В этом ночном явлении Ронни узнал свою старшую дочь в ночной сорочке. Пегги взяла маленький стульчик и присела рядом с папой, как в детстве, а тот с нежностью пригладил её чёрные кудри.

– Папа, я скучала по тебе. Мне грустно.

– Как можно грустить в твоём возрасте? Не за горами время, когда ты сможешь работать с дипломом менеджера по организации отельного бизнеса! Разве тебя это не радует? Или ты собираешься провалить экзамены?

– Я сдала уже последний экзамен. Всё хорошо.

– Надеюсь, что тебя научили тому, чему не научила ваша мать: чистить картошку, варить не воду с молотыми овощами, а настоящий суп на костном бульоне?

– Нет, папа, нас учат, как правильно сервировать стол, какие приборы подавать к тому или иному блюду, чтобы клиент уехал домой сытым и довольным.

– Какой чепухе научили тебя в школе и ещё диплом собираются дать. Как дела у нашего Тима? Завтра мы с ним сможем проехаться в Хасселт, пусть еще раз потренируется водить автобус, это ему пригодится.

– Как дела у Тима? Он зарабатывает деньги, ремонтируя велосипеды для всех маминых знакомых, – ответила девочка без энтузиазма.

– Мой сын! – перебил дочь довольный Ронни.

– Да, но он жадный! У него есть деньги, а он даже игрушку Вальяне не купит.

– Ваша мать столько игрушек уже накупила, что пора игрушечный магазин в доме открывать.

Тут Пегги перебила отца неожиданным вопросом.

– Папа, ты не будешь ругаться?

– Пегги, ты своровала у брата его заработанный гонорар?

Ронни засмеялся от собственной шутки.

– Нет, папа. Я беременна.

Молчание. Порыв ветра. Потянуло холодом, и потянуло отовсюду.

От хорошего настроения у мужчины остался только пепел докуренной им до фильтра сигареты.

– Кто? Где? Когда?

Девочка облегчённо вздохнула. Она обрадовалась, что папа опять стал с ней говорить.

– Крис. У нас дома. Когда ты был с курсантами в командировке.

– Я же запретил тебе встречаться с этим Крисом. Он курит анашу. Ты понимаешь, что отец твоего ребёнка – несчастный «джонка», избалованный одинокой матерью сын, которому ни в чём нет отказа. Я же запретил Кринь пускать этого наглеца к нам в дом!

– А когда ты уехал, мама сама пригласила его к нам в дом ночевать!

– Где он сейчас, твой Крис?

– Когда он узнал, что я беременна, то перестал ходить ко мне.

– Всё, всё, достаточно. Иди спать, а с твоей матерью я сам потом поговорю.

– Она хочет, чтобы я рожала ребёночка.

– Иди спать. Холодно.

Ронни не стал тратить время на разговоры с женой. Он с самого утра отправился в порт, где с не присущей ему серьёзностью загружал баржу мешками с цементом. Грузчики не стали задавать товарищу лишних вопросов, они молча принимали его помощь в погрузке баржи.

Когда на следующее утро Ронни возвратился домой, то он вдруг ясно увидел, что его дом – это не дом. Это гнездо разврата, и он главный развратитель, которому уже нет пощады.

Перемена. Ронни сел за стол преподавателя и осмотрел аудиторию. Студенты университета и во время паузы вели себя очень тактично, правильно, а точнее сказать, апатично ко всему, что их окружает. И невооружённым взглядом было видно, что студентов, щегольски одетых, нисколько не интриговала ни квантовая механика, ни формула Эйнштейна, даже если бы сам Ньютон оказался за кафедрой, никого бы это не взволновало, ибо тот не играл на бирже.

В последнее время у Де Гроте появилась возможность общаться с молодым поколением учёных, и от этого тесного общения горечь ложилась на сердце. По его наблюдениям, не любознательные и талантливые ученики получали высшее образование, а усидчивые послушные дети богатых знатных людей, которые никогда не пойдут дальше своего учителя и не будут мечтать о прекрасном будущем, ведь оно для них уже осуществилось в настоящем.

– Извините, господин Де Гроте, можно к вам обратиться?

Ронни оторвался от мыслей по тотальному осуждению современной интеллигенции и с удивлением посмотрел на молодого человека, который стоял у преподавательского стола.

– Вы хотели в перерыве что-то рассказать о ваших размышлениях по поводу формулы Эйнштейна. Ну, той формулы… которая определяет эквивалентность массы и энергии. Мне было бы очень интересно послушать ваши размышления, извините, что помешал.

Для Ронни наступил его час!

Мужчина вытащил чистый листок бумаги и быстро написал формулу Эйнштейна, потом секунду-другую любовался на свои закорючки и опять обратился к студенту, которому надоело быть пустоголовым, как его сверстники.

– Молодой человек, не знаю, зачем вам не сиделось на своём месте, но пока у нас ещё есть время, я попробую изложить свою идею коротко. Каждая человеческая мысль стремится к совершенству. Это одно из условий прогресса в науке. Формула Эйнштейна неоспорима, проста и грандиозна одновременно, её логическая красота действует на человечество, как красный флаг на строптивого быка. На мой взгляд, в этой формуле должен учитываться и эквивалент присутствия биоэнергетического поля. Мысль человеческого мозга имеет определённую волну, частоту и направление. Душа человека является тоже своего рода энергетической субстанцией. Фауна и флора способны реагировать на малейшие изменения в космическом и геомагнитном пространствах, и к тому же они эффективно влияют на эмоциональные состояния людей. Это взаимное реагирование имеет тоже своё энергическое поле, которое нигде не учитывается, что делает эту формулу ущербной. Целостность мира во всех его сферах уникальна. Рассматривая одно явление отдельно от другого, нельзя получить целостное понимание самого мироздания и его законов. Физические, биоэнергетические и духовно-эмоциональные явления Вселенной работают только во взаимодействии друг с другом, и любое разделение неадекватно отражает истинное положение вещей. Масса предмета и скорость света в вакууме не могут рассматриваться…

Прозвенел звонок. Этот звонок сорвал чудный момент единства духа познаний преподавателя и его ученика, но …быть пунктуальным – обязанность преподавателя. Ронни со вздохом спрятал листок с формулой гениального учёного в папку, а его слушатель, высокий и нескладный студент, неохотно пошёл на своё место за студенческой скамьёй.

Де Гроте начал урок с отступления от своего предмета.

– Кто-нибудь из вас задумывался над устройством мира, а главное, о его начале?

Студенты оживились, кто-то на заднем ряду проснулся и с удивлением взглянул на толстого преподавателя, словно увидел его в первый раз.

– О, это мы проходили ещё в начальной школе. Предыстория, древняя история…

Всё тот же высокий и любознательный студент, который являлся исключением из теории Де Гроте о тупости современной молодёжи, не стал поднимать руку, а прокричал ответ со своего места.

– Теория взрыва!

Боже, с каким бы удовольствием Ронни усыновил этого умного юношу, чтобы сначала его хорошо откормить, а потом коротать с ним долгие зимние вечера в раздумьях о загадках веков, но человеку надо смириться с тем, что он имеет.

– Теория начального взрыва хороша. Мне нравится она тоже, но вы сами когда-нибудь на практике встречали, чтобы энергоноситель вдруг появился сам по себе, а потом накапливал хаотическую энергию, взятую ниоткуда, чтобы эта бесконтрольная энергетическая масса взорвалась и создала очень упорядоченный мир?.. Любая субстанция определяется параметрами собственного субтильного информационного поля, которое несёт в себе информацию об источнике и причине её появления. Но, допустим, произошёл этот первородный энергетический взрыв во Вселенной. И что дальше?.. Взрыв – это, прежде всего, разрыв связывающего начала, сопровождающийся, как правило, выбросом свободной энергии. Но энергия – это ещё не конкретная материя, из которой состоит наш мир. Упорядоченное движение микрочастиц и их взаимодействие между собой определяют характеристики различных материй во Вселенной. Это мы знаем. Неоспоримо, что любое движение в макро- и микрокосмосе стремится к хаосу, к старению, к разрушению. Мир существует только в том случае, если движение материи происходит в определённом порядке и постоянно дотируется энергией развития из источника, который находится вне движения. Так скажите мне, уважаемые студенты и дипломированные специалисты, кто и какой силой собрал движущие элементы в материю, при этом некоторой материи дал биологическую жизнь, причём только на определённый срок, а потом привёл всю дышащую и не дышащую материю в образцовый порядок, потрясающий воображение любого учёного педанта?

Тут Ронни заметил, что его аудитория явно заскучала. Спорить было не с кем, и он уже без энтузиазма закончил начатый монолог.

– По этому вопросу я могу вам одно сказать, и сказать с гарантией, что этот «кто-то» был не я! Не так давно две женщины принесли мне Библию. Так вот, в первой главе этой толстой книги на первой странице написано, что Бог создал этот мир, и создал его Словом. Шесть дней длилось творение. Как бы я хотел при сём присутствовать… но давайте продолжим занятия.

После занятий хорошее настроение Ронни укрепилось познавательной поездкой по магазинам, где в продаже появились новые мобильные телефоны, технические параметры которых сильно отличались от первых моделей радиотелефонов.

Это была вовсе не праздная поездка за покупками, как могло показаться на первый взгляд. Изучение телефонной техники убеждало мужчину в том, что в его гарнизоне сознательно закупалась радиоаппаратура самого низкого качества.

Перед приездом домой Ронни заехал на маленький базарчик у поселкового магазина, посмотреть кое-какой товар. В последнее время мужчина впервые стал уставать. Эта усталость мешала ему чувствовать себя по-прежнему молодым героем.

Нет, стареть ему ещё рано, по-прежнему незнакомки на улице бросали на него вожделенные взгляды, и их интерес к нему, как к мужчине, Ронни чувствовал своей собственной печёнкой. От любого женского кокетства в его адрес он вновь ощущал в себе молодецкую силу.

Примерно через час его автомобиль марки «Рено» вихрем въехал в широко распахнутые ворота и резко затормозил перед окнами столовой дома, где Каролин жаловалась гостям на своего мужа. Так круто подъезжать к дому мог только его хозяин. Скрип тормозов прервал праздную беседу за чашкой кофе, и теперь внимание всех сидящих за обеденным столом переключилось на Де Гроте, сильно располневшего за последний год.

Одновременно с выключением мотора Ронни стал выбираться из автомобиля, но быстро выпихнуть своё тело с массивными плечами и объёмным животом из дверцы машины ему не удалось. Как только он оказался на свободе, то автомобиль с облегчением подпрыгнул на месте, а его владелец победным шагом отправился в дом.

Хотя выражение на лице хозяина виллы было серьёзнее, чем обычно, но его глаза предательски выдавали хорошее настроение. Вместо приветствия Ронни объявил экстренную новость.

– Поздравьте меня, друзья и подруги! Я приобрёл газонокосилку! Теперь не будет проблем с подстрижкой травы на всей территории моего сада в 850 квадратных метров! Любая техническая мысль покраснеет от стыда перед работой этой чудесной газонокосилки!.. Вернее, двух косилок. Они не изнашиваются и затрат много не требуют.

– Новая косилка …для газона? А старая что? Сломалась? – ничего не понимая, проговорила Каролин. От такого покупательского куража мужа женщина поперхнулась абрикосовым соком. Откашлявшись, она выскочила из-за стола, встала перед мужем с руками, упёртыми в бока, требуя объяснений.

– Каролин, – обратился Ронни больше к друзьям, чем к жене, – наша старая косилка ещё не сломалась, но поизносилась, а тут случай подвернулся купить заранее ей замену, ведь как там ни крути, а две новые косилки лучше одной старой.

Ронни прошёл в столовую и одним движением руки легко подвинул жену со своего пути, поглядывая на неё и гостей с чувством купеческого превосходства. Гости оживились, всем хотелось знать, чем эти семейные разборки закончатся, только Каролин осталась стоять там, где её поставили.

Вдруг женщину осенило! Выскочив на середину столовой, чтобы каждый присутствующий мог её видеть, она обратилась к мужу:

– Эй, толстяк, газонокосилки стоят бешеные деньги! Ты забыл, что ты сам по уши в долгах. Подошло время заказывать мазут для отопления, а у тебя какие-то косилки на уме! Скоро и кушать в доме будет нечего, а этот транжира (тут женщина взмахнула рукой в сторону мужа) скупает всё, что ему на глаза попадается.

Теперь всё внимание гостей переключилось на Ронни, который уже сидел на своём коронном месте, курил папиросу и ждал свежесваренный кофе.

– Заметь, Кринь, что не «какая-то» косилка, а две новейшие безотказные газонокосилки. За одну цену мне удалось две достать! Такую удачу я не мог упустить. Это даже похлеще, чем те три фирменных курточки, что ты, чучело на тонких ножках, купила в прошлом месяце для детей. Каждая из них стоила одной месячной зарплаты грузчика в порту! 820 тысяч франков за одну детскую курточку, да ещё в трёхкратном размере, это уже рекорд! А тут всего две газонокосилки за полцены! Считать, дорогая, надо уметь, ведь не зря тебе на то пальцы даны.

После этих слов Ронни вновь затянулся дымом от сигареты и, блаженно потянувшись, продолжал себя нахваливать.

– Я вам скажу, что эти газонокосилки просто бесценны! Они работают без всяких затрат, и от них одна прибыль! Теперь моя проблема с подстрижкой травы сменится на проблему, как занять себя в свободное время. Курить сигары с друзьями, пить кофе в обществе подруг или записаться в клуб парашютистов.

Говоря последние слова, Ронни игриво подмигнул Соне, которая усердно размешивала сахар в его чашке, но Каролин не проведёшь на мякине, она нутром чувствовала подвох.

– Ты купил две косилки? Но зачем нам две, если достаточно одной?

– Логично! Но, Кринь, как можно было не купить две косилки, если они продавались по цене за одну?

Пока Ронни с наслаждением пил кофе из чашечки, пробуя на вкус каждый глоток, маленькие глазки женщины, как два сверчка, старательно пронизывали пространство двора. Неожиданно она вскричала от догадки.

– Толстяк, ты что это дурака валяешь? Где эти косилки? А? Где? Кто их видит!

– Кто их видит?.. Конечно, никто. Ведь они лежат в заднем багажнике моей машины, ещё в магазинной обёртке.

Не дожидаясь конца этой фразы, Каролин бросилась во двор. Трудно было поверить, что эта женщина никогда не участвовала в соревнованиях по бегу с препятствиями. Взяв прицельный разбег, Каролин одним движением локотка оттолкнула крепкую в теле Соню, несшую хозяину пепельницу из мрамора, затем, набрав скорость, ловко пнула мяч, который жалобно забился под кустарниковый забор, а перед финишем ей удалось ловко перепрыгнуть через детский велосипед без педалей, уже месяц как валявшийся на газоне. Добежав до автомобиля Ронни, женщина без сил повалилась на его багажник.

Новые газонокосилки Каролин нисколько не интересовали, её раздражало одно: её супруг не имел права покупать то, что ему захочется!

Отдышавшись, она широким взмахом руки открыла задний багажник и, всунувшись туда по пояс, перестала двигаться.

Гости столпились у окна столовой, а некоторые вышли во двор, чтобы узнать, что случилось с хозяйкой дома, ибо из багажника торчали только её ноги, и те не подавали никаких признаков жизни.

Да, в багажнике машины что-то лежало, и это «что-то» было очень белое.

Это «что-то очень белое» не стало ждать, когда опомнится враг, похожий на сухую корягу у заросшего пруда. Грозно шипя «коряге» в лицо, на свободу из багажника вырвались два голодных гуся. Они расправили крылья и загоготали в сторону Каролин, у которой от пережитого испуга руки поднялись кверху, она сдавалась!

Такую сердитую женщину эти гуси ещё не видели, но поляна с давно некошеной травой быстро развеяла воинственное настроение гусей, и птицы, забыв про Каролин, стали с бешеным энтузиазмом щипать траву.

– Друзья, вы мои свидетели. Перед вами природные чудо-косилки, которые готовы трудиться круглые сутки, только воду им надо периодически подливать.

Ронни искренне любовался гусиным трудолюбием и их здоровым аппетитом. Потом наступил час расплаты, и Каролин привычно поколотила мужа тапочком по его макушке, на радость всех присутствовавших.

За две недели два молодых гусака выщипали всю траву во дворе семьи Де Гроте, а в некоторых местах – до самой земли, а ещё через месяц никто из домашних не решался даже вступить на газон, пропитанный птичьим помётом, потому что ходить по газону было скользко и даже опасно для жизни.

Ронни любил своих гусей. Он выкопал для них на заднем дворике маленький прудик под дубом, прудик уже через несколько дней превратился в гусиный туалет, пахнущий далеко не розами. Из-за этого зловония вся округа гусей Де Гроте возненавидела, но их хозяин гордился своим гусаками и в обиду не давал, говоря, что приобрёл не просто автомат-косилку, а редкостную «говнометалку»!

Через месяц Ронни заметил, что его гуси заскучали. Поэтому он стал выгуливать их вдоль канала, тем более, что погода благоприятствовала прогулкам на свежем воздухе.

Хотя лето цвело яркими цветами и пахло разнотравьем, но зелень трав и листьев теряла живой блеск.

Надо согласиться, что в августе гуляющего человека посещают больше предосенние мысли, где мечты приобретают несбыточный характер. Если весна будоражит людей, заставляя их совершать какие-то нереальные проекты, авантюрные поездки, встречи, то осень успокаивает. Такое сезонное положение вещей нравилось Ронни, и он с удовольствием пас своих гусей в свободное время.

В одно из октябрьских воскресений мужчина необычно долго просидел на скамейке над каналом. Гуси лежали на травке рядом, они, как и их хозяин, растолстели и обленились. Ронни грустил, чувствуя, что утратил былую резвость юности и уверенность в лучшем будущем, и это ему совершенно не нравилось. Какая-то пустота холодила его изнутри, в которой чувствовалось приближение смерти. Уже темнело, когда он загнал гусей домой. Проходя мимо веранды, он услышал голос Каролин.

– Видишь, Альфонс, как твой друг работает? Он весь день гусей выгуливает! Мазут на зиму не куплен, а он гусей выгуливает. Отъел свой живот и деньги швыряет во все стороны, как голый король!

Ронни не стал спорить с женой, король, так король. Куда Каролин тратила свою зарплату, он тоже не знал, но сильно не горевал, зато приходу друга был очень рад.

***

Альфонс – сын многодетной крестьянской семьи, во владении которой были поля, леса и приносящее прибыль крестьянское хозяйство. В отличие от Де Гроте, он получил прекрасное образование агротехника, и в свободное от работы время на небольшом участке земли выращивал овощи для домашнего супа. В биографии Альфонса были и святые. Его дядя Дамиан Вёстер был Ватиканом приписан к лику святых посмертно. Свои последние годы жизни Дамиан, имевший какие-то разногласия с Папой Римским, служил миссионером на острове прокажённых близ Америки, там он и умер от проказы.

***

Друзья за чашкой кофе говорили о переменах, которые наступили после ухода Альфонса в министерство.

– Ах, Альфонс, скорее бы на пенсию податься. В нашем гарнизоне опять сменилась власть. Теперь на место заболевшего майора-орнитолога пришёл юный майор, который только отучился в университете на инженера. Боб Шторм втёрся в доверие новому командованию и теперь правит парадом, хотя отвечать за всё, что происходит в части, придётся не ему, а этому молодому майору. Недавно была закуплена радиоаппаратура такого низкого качества, что даже китайские старьёвщики эту аппаратуру на утиль не возьмут, и за всем этим безобразием стоит не кто иной, как Шторм.

Докурив сигарету, Ронни продолжал сетовать на свою службу спасателем.

– Недавно при министерстве проходило заседание правительства с профсоюзными лидерами МЧС. Я, как представитель партии социалистов, должен был явиться на это заседание, чтобы отстаивать права наших служащих, но проходимец Боб Шторм всех перехитрил. От нашей части он один присутствовал на заседании, как делегат от партии католиков, из иеговистов в католики подался!!! В результате было принято решение ужесточить положение спасателей до уровня жизни заключённых. Теперь в нашем гарнизоне такая дисциплина, какой нет и в армии. Чтобы отпустить курсанта в туалет, я должен писать ему сопроводительное письмо, где указываются время, дислокация туалета и путь следования до нужника. Перерыв на завтрак отменён! Обед сокращён до получаса! Как можно за полчаса сварить еду, поесть и не подавиться? Ночью из отряда спит один только Боб. Его кабинет всю ночь закрыт на внутренний замок, а мы с ребятами всю ночь на полигоне технику проверяем. Теперь даже дремать личному составу дежурного отряда запрещено законом. Ты меня, Альфонс, понимаешь, что при таком раскладе вещей ночная тревога застанет личный состав гарнизона спасателей в состоянии полной небоевой готовности от голода и усталости.

Разговор о неполадках в части длился до полуночи.

А на следующее утро землю приморозило. Надвигалась зима. Не откладывая в долгий ящик, Ронни позвонил господину Петерсу, бессменному поставщику мазута для отопления дома. На звонок ответила госпожа Петерс, и в её голосе звучало явное недовольство.

– Вы, господин Де Гроте, наверное, забыли, что вы не заплатили нам за мазут ещё с прошлой осени. Рассчитывая на вашу порядочность, в прошлом году мы заполнили вашу цистерну мазутом без квитанции, что было выгодно как для вас, так и для нас, а вы не сдержали слово, за что мы потерпели убытки. Теперь вам лучше поискать другую заправку, потому что мы с вами дел иметь больше не желаем.

– Позвольте, как это не заплатил? – горячо запротестовал Ронни. – Вы ошиблись, госпожа Петерс, мы заплатили за горючее ещё прошлой осенью. Припоминается мне, что я в тот день был на работе, а деньги оставил дома. Каролин сказала, что вы получили деньги, остались довольны и пожелали тёплой зимы.

– К сожалению, денег за мазут Каролин не имела, но она заверила меня, что вы, господин Де Гроте, рассчитаетесь с нами позже.

– Как не имела? А куда тогда они делись?.. Это же не каких-то сто франков, это месячная зарплата рабочего.

В телефонном разговоре наступила пауза, необходимая Ронни для осмысления реальности.

– Так, значит, Каролин с вами не рассчиталась?.. Нет? Вы уверены? А что же мне теперь делать, скоро обещают дождь со снегом, а мы остались без отопления…

– Хорошо, уважаемый господин Де Гроте. Мы пойдём вам на уступки и заправим вас мазутом в долг, только вы уж постарайтесь в кратчайшие сроки погасить свою задолженность уже за две цистерны мазута.

– Обещаю. В конце недели транспортная фирма, где я подрабатываю, выдаст мне зарплату авансом за два месяца, и к субботе я деньги верну. Вы согласны ждать оплаты до субботы?

– Хорошо. Мы согласны, а квитанцию оформим в субботу.

Когда разговор с госпожой Петерс полюбовно закончился, лицо Де Гроте исказила гримаса преступника, готового на все преднамеренные тяжкие преступления.

– Каролин!

Из детской комнаты вышла растолстевшая после родов Пегги.

– Мама ушла с внуком Диланом погулять. Дилану нужен свежий воздух, папа.

Ни любовь жизнерадостных гусей, ни доброе подшучивание друзей, ни особо жёсткие тренировки в клубе по дзюдо не могли утолить жажду мести к той, которая делала самого Ронни нищим и лгуном, только дальние рейсы дальнобойщика в дни отдыха от службы спасателем. Другого выхода не было, надо было срочно зарабатывать деньги.

По пути на работу мужчина заранее предупредил Тима, который крутился в гараже у мопеда, чтобы тот не шалил с превышением скорости, потому что теперь оплачивать свои дорожные штрафы будет он сам. Тим кивнул отцу и продолжил перемонтировку мотора своего скромного мопеда на мотор гоночного мотоцикла. Также он предупредил и дочерей, что их мать семью разорила вконец и что вскоре они пойдут по миру, но девочки ему не поверили.

Все последующие дни до субботы Ронни практически не бывал в доме и жену не видел.

В наступившую субботу, ближе к ночи, он прямо с работы подъехал на грузовике к порогу своего дома. Не выходя из кабины, он подозвал Каролин, и та, накинув на плечи курточку, быстро засеменила к машине.

– Садись в машину, Кринь, и слушай внимательно. Я подвезу тебя к дому Петерс, и ты сама отдашь деньги за мазут прошлого и нынешнего года. Ты эту кашу заварила, теперь ты её и расхлёбывай! Да извиниться не забудь!

Каролин не сопротивлялась. Она быстро уселась в машину, скромно взяла из рук мужа толстый денежный конверт и, когда муж доставил её по адресу, пошла к дому Петерс. Ронни наблюдал за ней, пока не убедился сам, что зашла в дом и передала конверт в руки то ли мадам Петерс, то ли в руки самого хозяина заправки. Входная дверь семьи Петерс была сделана из дутого стекла, и Де Гроте не смог хорошо разглядеть фигуры за дверью.

Через неделю Ронни, уставший от каторжного труда дальнобойщика и благородного труда спасателя, решил в выходные дни устроить себе день отдыха, но в его сладкую дремоту вторгся звонок.

– Господин Де Гроте?

– Я слушаю.

– Это мадам Петерс говорит. Вы не заплатили за мазут уже в третий раз!

Сон мгновенно превратился в реальный кошмар.

– Что!!! Я сам видел, как Каролин отдавала вам конверт с оплатой за две ёмкости мазута! Я видел это сам, потому что подвёз Каролин к вашему дому, госпожа Петерс, я сам лично видел, через вашу входную дверь, что жена передала вам… или вашему мужу конверт с деньгами. В прихожей горел свет, и через стеклянную дверь можно было наблюдать вашу встречу с моей женой с первой до последней минуты.

– Но Каролин пришла, чтобы попросить отсрочки ещё на неделю, ссылаясь на то, что вам отказали в подработке в транспортной фирме. Мы с мужем опять пошли вам на уступку и взяли с неё расписку, чтобы вы вернёте тройной долг через неделю, то есть в эти выходные.

– Разрази громом это чучело в платье! О, бог мой, как мне жить дальше!.. Извините, но дайте мне отсрочку ещё на неделю. Я сам принесу вам долг в следующую субботу.

– Не волнуйтесь так, господин Де Гроте, мы верим вам, только возвратите долг.

Каролин слышала этот разговор и по его окончанию взревела, как сирена на флоте.

– Эта Петерс – лгунья. Она всё врёт! Я ей покажу, как валить свою вину на меня! Я!.. Я! Я честная женщина, а эта семья Петерс – мошенники, воры! Я выведу их на чистую воду, а лучше сама придушу! Деньги прикарманили, а из меня воровку сделали! Чтоб им обоим гореть в аду! Обоим!

Ронни принял всерьёз угрозы жены и не стал дальше провоцировать опасную для жизни Петерс ситуацию. Разве может простой смертный переспорить Каролин и остаться в живых?

Через две недели долг заправщику был возвращён, но с той поры дом Де Гроте опустел, так как его хозяин целые недели работал на двух работах, и вместо друзей в двери стучались судоисполнители всех мастей, а по телефону звонили не подруги, а адвокаты из всевозможных магазинов.

– Господин Де Гроте, с вами говорит юридический поверенный администрации магазина «Будущая мама и её счастливый младенец». Мы вас вынуждены предупредить, что со следующего месяца на ваш долг за покупку люльки для новорождённого будут назначены большие штрафные санкции.

– Господин, вы изволили шутить? Нам с женой ваши «Счастливые младенцы» без надобности. Какие люльки в нашем возрасте?

– Но мадам Де Гроте купила у нас в рассрочку фирменную детскую колясочку с пружинками, и вы, как её супруг, обязаны оплатить!

– Хорошо, только я попрошу вас разрешить мне выплачивать долг в рассрочку.

И обычно на такие уступки задолжавшим фирме клиентам адвокаты соглашались.

Одно было хорошо, что в последнее время Каролин где-то опять трудилась, то ли посудомойкой, то ли уборщицей, и реже бывала дома, но фактуры на купленные ею товары как приходили на имя Де Гроте, так и продолжали приходить. Он платил за товары-невидимки, потому что в его паспорте стоял штамп «женат».

Незаметно наступили вновь рождественские дни.

Погода стояла морозная и тихая. Выпавший за ночь снег заботливо укрывал газон, деревья и вечнозеленый кустарник пушистым белым покрывалом. День угасал быстро, как тонкая свеча перед алтарём. Такие вечера безропотно пропадали в темноте беззвёздных ночей, и, чтобы скоротать вечернее время, соседей тянуло собраться вместе.

В один из таких зимних вечеров в кабинете у Де Гроте хорошая мужская компания дружно обсуждала мировые и поселковые события. Яркое освещение, тепло камина и работающие на разных частотах радиопередатчики создавали в кабинете деловую атмосферу капитанской каюты корабля дальнего плаванья.

– Говорит Москва. Московское время…

Никто из друзей Де Гроте в России не был, но после чернобыльских событий эта чужая страна уже не казалась больше такой чужой и дикой.

В кабинет на второй этаж вошла сестра Ронни Диан, а за ней её муж Вилли. После выпитого бокала пива Вилли решил поддержать разговор друзей.

– Да, в Москве сейчас не до песен. Твой дружок, Ронни, коммунист Вензо, Россию вдоль и поперёк проехал, франка не заплатив. На деньги Советов он построил себе дом, такого дома свет ещё не видывал. В его жилище нет комнат, нет дверей, не дом, а сплошной коридор. Туалет за одним углом, а столовая за другим, всё находится под присмотром хозяина. Ты помнишь, Ронни, – продолжал вести разговор Вилли, – как Вензо уговаривал тебя поехать с ним в Россию, когда ты приготовил для пострадавших от чернобыльского взрыва предметы первой необходимости?

– Конечно, я помню. У меня был план оказать помощь пострадавшим от чернобыльской катастрофы, но я не знал, по каким каналам. Я не доверяю гуманитарным акциям, которые обогащают только самих организаторов. Вензо предложил мне поехать в Россию на моей машине и лично передать собранные вещи потерпевшим. Я согласился, и тогда он мне поставил условие, чтобы я в России оставил мою машину у его родни, якобы для капитального ремонта, а сам налегке отправился вместе с Вензо летать самолётами «Аэрофлота» из одного города в другой. Только его настойчивость меня насторожила, и я отказался от туризма за счёт коммунистов.

– Так о чём я и говорю, – вновь вступил в разговор Вилли, – наш Вензо родился в Бельгии в семье сына еврея, сбежавшего от русской революции. Его родня сплавляет «грубые» бриллианты из России на запад, а перевозят они их в автомобильных шасси.

Тут Ронни от перспективы быть пойманным на границе с СССР как контрабандист занервничал и пересел со своего кресла на стул у бюро.

– Сам Бог меня сохранил от тюрьмы при советском режиме… Я уже сейчас представляю, как бы повёл себя Вензо на границе, если бы мою машину стали доследовать на таможне. Как бы этот Вилли клялся, что впервые в жизни видит меня и мою машину. Слава Богу, что это не произошло!

В разговор вмешался Эрик по прозвищу Балу. Это прозвище он получил по имени медведя из знаменитого мультфильма про Маугли, потому что умел танцевать по-медвежьи.

– Толстяк, ты стал в последнее время часто упоминать Бога. Не влияние ли это тех дам, свидетельниц Иеговы (Запрещено на территории Российской Федерации), что регулярно навещают тебя на дому? Хорошо верить Богу, когда о нём говорят две хорошенькие женщины. Так сказать, полезное с приятным.

Ронни рассердился.

– Балу, если не знаешь, о чём говоришь, то помолчи. Мама с дочкой уже месяц как ко мне не ходят. В Библии, которую они оставили у меня, написаны страшные вещи. Ветхий завет лучше совсем не читать, потому что Бог, которого католики называют Богом любви, поступает со своим народом как настоящий садист. Бог порой сталкивает лбами народы, которые и так только и знают, что воевать. Иисуса назвал Бог сыном, тот был добр и послушен, и Бог отдал его на такую позорную смерть. Не хотел бы я иметь такого отца. Но, может быть, Бог, как творец, знает об этом мире что-то такое, чего не знаю я? Наверное, в Библии есть шифр, который скрыт от смертных. Ну, что приумолкли?.. Друзья, а хотите Библию почитать, она у меня есть?.. Нет? Ну что ж, проведём время с пользой.

С этими словами Ронни включил радио на волну новостей, но последние новости его самого не интересовали. Неприятные воспоминания лежали на его сердце и мешали душевному спокойствию.

***

Месяца три назад, в День Всех Святых, Ронни был приглашён в дом свидетельниц Иеговы

(Запрещено на территории Российской Федерации), в доме его ждала только хозяйка дома, а её дочь куда-то вышла.

В эту встречу свидетельница Иеговы (Запрещено на территории Российской Федерации) начала было беседу о грехе Магдалины. Ронни не удержался и по привычке высказал своё мнение о женщинах, которые занимаются проституцией за деньги и этим они сохраняют браки, когда у супругов появляются проблемы, но есть и те женщины, для которых секс – это очередное развлечение, и занимаются они этим ради собственного удовольствия, поэтому судить женщин лёгкого поведения надо с учётом их семейного положения, жизненных проблем и порочных склонностей, и тут словно чёрт дёрнул его за язык, он пошутил, что было совсем некстати. Ронни ещё говорил, а сам впервые за долгое время ощутил прилив стыда: Библия лежала раскрытой, а он шутит, как пакостник. Но то, что случилось потом, выходило за рамки его понимания.

Хозяйка дома на его шутку не обиделась, наоборот, приободрилась и захихикала.

– Как ты меня хорошо понимаешь, – проговорила она, чуть жеманясь. – Скажу тебе правду, в моей матке бес сидит. Он мучит меня, этот бес сильнее всех моих праведных сил. Я стараюсь быть хорошей, но не могу больше терпеть. Я хочу тебя!!! Помоги мне освободиться от этого беса. Давай мы отдадим всё в руки Бога и предадимся любви прямо сейчас, без свидетелей, на этом мягком ковре.

От этих слов Ронни опешил. Заниматься любовью с той, которая казалась ему чуть ли не святой, он не хотел. Оставив женщину сидеть за столом, мужчина схватил Библию и поспешил вон из этого дома, поражённого грехом, как и весь мир.

***

Из этих неприятных воспоминаний о ковре в доме свидетельниц Иегова(Запрещено на территории Российской Федерации) вывела сестра Диан.

– Ну что, брат, всё тоскуешь по своим гусакам? – с сочувствием спросила она, но тут в разговор вмешался Мартин, любивший хорошо поесть.

– Конечно, наш Ронни грустит по своим гусакам! Эти гуси хорошо бы подошли к рождественскому столу в запечённом виде с румяной корочкой и черносливом в гусиной утробе. Как жаль, что гуси пропали.

Балу демонстративно облизал языком свои пухлые губы, и всем присутствующим захотелось кушать, а Ронни обиделся.

– Друзья, как только вы могли такое подумать о моих гусях. Гусь – это друг человека! И не только друг, но и охранник его собственности. Пока жили во дворе мои гуси, никто не воровал у меня из машины бензин. Если чужой вступал на газон, гуси поднимали такой гвалт, что просыпалась вся округа. Я думаю, а не улетели ли мои пернатые красавцы на юг?

Ронни догадывался, что его бензин из автомобиля ворует его сын, а то, что именно Тим продал его гусей одному марокканцу за 20 франков, мужчина не хотел бы и знать.

Потом гости разошлись по домам, а Ронни взгрустнулось.

***

Прошло Рождество, страна праздновала приход Нового года, а Де Гроте спал, сидя в кресле, как человек, выполнивший свой долг.

В последний день уходящего года он отправил заказное письмо министру внутренних дел, где чётко изложил происходящие в гарнизоне финансовые нарушения, из-за которых в скором времени самих спасателей во время бедствий и катастроф придётся спасать. Письмо осталось неподписанным. Ронни не был склонен к бездумному самопожертвованию. Альфонс письмо друга перед отправкой прочитал и одобрил.

Но спокойно спать в новогоднюю ночь Ронни не дали. В полночь в окно гостиной кто-то требовательно постучал. Сонный мужчина, в пижаме и тапочках, открыл окно, в гостиную со свистом влетел морозный воздух, а перед ним стояли две женщины, извалявшиеся в снегу. В одной из перепачканных снегом и землёй женщин он сразу узнал Соню, а вот присутствие другой женщины удивило его немало. Это была красавица Карла.

– Ронни, ты не пугайся! Это мы! – заголосили женщины разом.

– Я вижу, что это вы!

– Нет, ты не понимаешь. Это я, Соня, а это твоя знакомая Карла, твои женщины! Мы тебя решили поделить! Теперь ты наш общий и должен это знать.

– Дамы, Соня и Карла, вы, видимо, долго сидели в кафе и пришло время отправляться по домам!

– Нет, любимый, в Новый год никто нам не запретит решать свою судьбу, потому что ты и есть наша судьба. Мы с Карлой заключили боевую ничью. Теперь ты в курсе нашей сделки и иди спать, а то простудишься.

– Карла, тебя отвезти домой? А то Соня уже не понимает, что говорит.

Красавица Карла только покачала головой, её глаза под надвинутой на брови вязаной шапочкой не просто отражали свет гостиной, а светились неподдельным счастьем. Эта женщина была хороша в любое время суток.

***

Конечно, Ронни знал Карлу. За её красоту Карлу можно было за деньги выставлять на выставке знаменитостей Бельгии. Муж Карлы работал ответственным по наведению порядка в городском кафе, одним словом, «вышибалой», а Карла зарабатывала деньги своей красивой внешностью. Все нормальные мужики сходили с ума от одного взгляда на неё и наперебой спешили угостить её шампанским, тогда как себе заказывали более крепкие напитки, что приносило прибыль хозяину кафе.

И коню было понятно, что такая красавица, как Карла, достойна знатных кавалеров, которые позволяют себе швырять деньги на ветер, оплачивая дамские капризы и букеты колючих роз, поэтому Де Гроте вступать с ними в соперничество не собирался. Он отвозил Карлу на работу в кафе, когда она просила, и привозил домой, если, конечно, сам был дома.

Надо сказать, что женщины, которые его окружали, вполне удовлетворяли мужчину, а о других дамах думать не имело смысла. Может быть, поэтому его отношения с Карлой сохранялись на уровне дружеского общения соседей.

***

Новогодние хлопоты быстро забылись, как и ночные проделки Сони и Карлы.

И вот, наконец-то, горожан осчастливила весна, но теплом не баловала, а изнуряла бесконечными дождями, так что сыростью задышала вся природа, а отяжелевший от влаги ветер не мог разогнать угрюмые серые тучи, и солнечного света уже давно никто не видел.

В один из таких мартовских пасмурных дней по территории гарнизона угрюмо шагал Де Гроте. Его настроение ничем не отличалось от настроения окрестности, которая не то чтобы плакала, а уже рыдала дождями, подвывая порывистому северному ветру. Мужчина шёл в учебную часть, прикрывая шею поднятым воротником кителя.

Идя под дождём по плацу, Ронни вел мысленный разговор с офицером Бобом Штормом, который в последнее время стал даже ему сниться. Мужчина словно читал мысли противника, наглеца Боба.

– Ага, Де Гроте, доигрался, «голубок»! Письма писать на начальство вздумалось? Теперь майор из тюрьмы вышел, он отыграется на шкуре доносчика! Суёшь свой нос, дотошный умник, не в свои дела, а техническая сторона оснащения гарнизона – это дело инженера, а не какого-то там инструктора. Глупец, ты заботился о техническом оснащении гарнизона спасателей, а кто теперь тебя будет спасать, а я ведь дружбу предлагал.

Действительно, новоназначенный комендант колонны номер 6, молодой майор был арестован по анонимному письму, которое Де Гроте отправил в министерство, но через месяц был амнистирован, а ещё через месяц вновь восстановлен в должности коменданта.

Ещё когда майор отбывал срок наказания в тюрьме, Боб Шторм решил заключить мировую с Ронни. Как-то во время обеда обратился к нему с вопросом:

– Де Гроте, говорят, что ты пополнил ряды свидетелей Иеговы?

– Это только говорят. Ко мне в дом сначала приходили две женщины из иеговистов, но теперь я с интересом общаюсь только с одним Риком, который пришёл им на замену. Рик лучше знает Библию и может толковее объяснить то, что там написано.

– Это всё, инструктор Де Гроте, пустая трата времени. Если Бог есть, то он есть. И если человек им создан, то только для того, чтобы он оставался человеком, а не тем, кем человек не станет никогда. Человеку надо принимать всё человеческое, а ангелам оставить всё ангельское. Между небом и землёй всегда есть горизонт, так что ты сильно не мечтай попасть на небеса, лучше смотри себе под ноги.

Это прозвучало не как перемирие, а больше, как серьёзное предупреждение, чтобы Ронни не мешал проводить в гарнизоне махинации.

Когда, выйдя из тюрьмы, майор опять пришёл к власти, то предупреждение Боба стало уже реальной угрозой, а Ронни оставалось одно – хорошо служить и меньше трепать языком. От принудительного молчания к нему вернулось спокойствие духа.

(Рик, который приходил в дом Де Гроте как свидетель Иеговы, объяснил поведение Боба Шторма просто и ясно, что тот, кто предал учение Иеговы, непременно становится злейшим врагом божьего человека, ибо он сам отказался от Бога, а Бог от него.

Это уже звучало как проклятие Бобу как вероотступнику, но Ронни был больше по душе Бог любящий, который правит и наказывает провинившихся, но милует, как говорила его бабушка Мария.)

***

Неожиданно на территорию гарнизона упали яркие солнечные лучи, и Ронни от непривычного солнечного света зажмурил глаза. Одновременно с этим ослеплением рядом с ним, вышагивающим по территории гарнизона, остановилась начальственная машина. Пассажирское окно автомобиля автоматически приспустилось, и из него высунулась рука майора, дающая знак инструктору подойти поближе. Ронни подошёл к машине, сухо поприветствовал майора, он не ожидал от этой встречи ничего хорошего.

– Всё бунтуешь, Де Гроте?

– Господин майор, бунтовать нет смысла, когда бунтовать бесполезно.

– Всё-то ты видишь, всё замечаешь. Письмо написал умно, ничего не скажешь. Когда письмо писал, думал выслужиться или досадить?

– Письмо писать каждый может. Но вы, господин майор, не с того конца взялись порядки в вверенном вам гарнизоне наводить. Это я говорю вам по праву старшего по возрасту и по службе. Диплом о высшем образовании тут ни при чём. Вообще-то, я понимаю вас, вы искали себе опору среди своих подчинённых, а нашли не среди опытных спасателей, а среди карьеристов. Старший офицер, Боб Шторм, которому вы так доверяете, при первом известии о неизлечимой болезни вашего предшественника, не дождавшись ухода заболевшего коменданта, тут же отправился примерять его кабинет для себя лично. Что можно хорошего ожидать от такого человека, а вам придётся с ним служить… Честь имею.

Ронни уже сделал шаг в сторону от машины, как майор опять обратился к нему:

– Хорошо, Де Гроте, давайте начнём наш разговор с самого начала. Я предлагаю вам забыть наше первое знакомство, чтобы начать новые отношения. Согласны?

Плохой мир лучше хорошей войны. Ронни опять подошёл вплотную к окну чёрного «Мерседеса». Он пригнулся, чтобы хорошо разглядеть лицо своего командира. Майор был серьёзно настроен и явно ожидал продолжения разговора, у которого не должно было быть свидетелей. Де Гроте принял вызов на откровенность.

– Господин комендант, знаете, что я вам скажу? На самом деле вы не являетесь командиром нашего мобильного подразделения спасателей!.. Боб Шторм – наш реальный шеф! Тогда вопрос, кто вы такой?

– Что!

От удивления голова майора резко откинулась назад. Какое нужно иметь нахальство, чтобы так по-свойски говорить с комендантом войсковой части простому инструктору. Это было уже слишком, даже для тайного агента секретной службы безопасности, а в том, что Де Гроте был секретным агентом этой службы, у майора сомнений не было, а во-вторых, ну зачем же на предложение мира вставать на дыбы.

– Да, господин майор, Боб Шторм является нашим шефом. Вы выполняете то, что задумает наш славный Боб. Тут и к гадалке ходить не надо. Любое желание Боба вы узакониваете приказом по части. Шефом является тот, чьи приказы исполняются, даже если они вредят личному составу гарнизона и его технической оснащённости. …Вы удивлены? Хотите знать, как это происходит? Позавчера ваше доверенное лицо, офицер Боб Шторм, решил отменить два часа вечернего спорта, потому что он сам лентяй из лентяев, а через день вы уже подписываете приказ по части, словно натренированные агенты – ваши личные враги. Вот и весь сказ. Боб замышляет, а вы под этим подписываетесь. Мой вывод логичен, господин майор. Так кто в части командир?

Тут машина тронулась, а Ронни зашагал дальше своей дорогой.

«Вот тебе и домолчался!»

Солнце опять спряталось за тучи, и вновь привычно закапал дождик, но на следующий день солнце светило уже в полную силу и с самого утра. Оно светило над всем королевством, и даже самые дряхлые старички и старушки вышли на улицу, чтобы подышать весенним воздухом и понежиться в тепле солнечных лучей.

Разговор майора с младшим офицером Де Гроте не прошёл даром.

Уже на следующий день Боб Шторм был вызван в кабинет майора. Из-за закрытой двери коменданта слышались грозный рокот майора и осторожные реплики командира первого отряда Боба Шторма. О чём был разговор, можно было только догадываться, но после этого разговора все неофициальные льготы Боба Шторма, которые тот сам себе назначил, были ликвидированы одним росчерком пера майора, а ещё через неделю к коменданту был вызван и младший офицер Де Гроте.

– Де Гроте, я предлагаю вам должность шефа по техническому оснащению гарнизона.

– Не понял, господин комендант!.. Вы мне предлагаете должность, зная, что у меня нет диплома инженера?

– Да, на этой должности вы принесёте службе спасателей больше пользы.

– Мне предстоит дневная служба?

– Да, я всё уладил. Приказ у секретаря. Подпишите и с понедельника приступайте к своим новым обязанностям.

***

В субботу вечером Ронни опять встретился со свидетелем Иеговы (Запрещено на территории Российской Федерации).

– Рик, в Библии стоит, что Бог правит всем миром?

– Да. Это написано и в псалмах царя Давида.

– Нет, я говорю не о царе Давиде. Я говорю о себе. Я сделал всё возможное, чтобы меня уволили или на худой конец понизили в должности, а мне дали должность шефа технической службы гарнизона, об этом я и мечтать не смел. Что происходит?

– Мы молились, и Бог ответил. Он всемогущ и справедлив.

– Да. Это приятно, вместо увольнения с должности получать повышение, но почему Бог повышение предусмотрел лично для меня?.. Он меня ещё любит?

– Бог тебя любит.

Сказав эти три слова, Рик встал и дружески похлопал по плечу растроганного мужчину.

Со следующего понедельника Де Гроте занялся своим любимым делом. Вскоре у него был свой кабинет, оснащённый массивным компьютером, отдельная лаборатория, и под его контроль переходило всё электронное, техническое и химическое оснащение колонны спасателей, а также под его ответственность вошли отдельные районы и предприятия страны Бельгии. Он был доволен тем, что теперь пригодятся его знания по электронике, ядерной физике, химии и навыки механика.

– Мадам, вы что-то перепутали. Это меня зовут Де Гроте, Ронни Де Гроте.

Пожилая женщина ещё раз внимательно оглядела мужчину с головы до ног и осуждающе покачала головой.

– Если вы признаёте себя господином Де Гроте и имя вам – Ронни, то именно… вы, уважаемый господин, виноваты в смерти Карлы.

– Нет, не я! Не надо зря наговаривать на людей, ведь я только сегодня от вас узнал, что Карла совершила самоубийство. Зачем она это сделала?

– Вы ей разбили сердце, преподобный Де Гроте. Карла навещала меня по-соседски, а кому ей свои тайны сердечные посвящать, как не мне? Я и за домом присматривала, и чаем её отпаивала, когда она из кафе приходила, еле языком ворочала, ведь работу себе какую нашла – манекеном при кафе мужиков на выпивку раскручивать, и ведь хорошо ей за это платили, покойнице, грех и обижаться… Ну да, ладно, её уже муж и схоронить успел, не любила она его, а он это знал и купил ей домик рядом с тобой. Опоздал ты, господин Де Гроте, забеспокоился, вот с другом прибежал, значит, совесть ещё имеешь. Наша Карла хоть и красивая была, да несчастливая.

Ронни не мог понять, причём тут его совесть, ведь он не давал Карле совета руки на себя наложить, и в недоумении он стоял перед старушкой как оглушённый, а Жос переступал с ноги на ногу и шумно пыхтел за его спиной. Друзья стояли во дворе дома Карлы, где под широко разросшимся кустом сирени покорно засыхали красные тюльпаны, самоубийство Карлы выходило за рамки их понимания.

***

Разве мог Ронни предположить, что эта молодая красавица, что жила по соседству, любила его без памяти, но молчала, а потом руки на себя наложила, чтобы отомстить ему своей смертью! Разве бы он отказался от любви такой женщины?

Маленький кирпичный домик, где жила Карла, хорошо проглядывался из окна кабинета Де Гроте. Ронни первым обратил внимание друзей на то, что последнюю неделю у неё во дворе не происходило никаких передвижений, по вечерам в доме не горел свет, а окна и двери не открывались даже в солнечные дни, хотя какое ему до этого дело, ведь Карла не была в списке его друзей, любовниц или врагов.

Ронни и сам не заметил, когда в нём появился гонор эдакого дамского фаворита, но теперь об этом говорила ему в лицо бабушка в синем длинном фартуке, и она убеждённо вменяла ему в вину гибель Карлы. Мужчина чувствовал себя маньяком под маской приличного человека.

В последний раз Ронни видел Карлу неделю назад, а неделей раньше её муж бесплатно прочистил канализацию под его домом и от выпивки отказался.

Теперь вечер, когда она пришла к нему в дом в последний раз, мужчина в воспоминаниях видел уже по-другому. Гости собрались на летней веранде, а Карла пришла, огляделась и лёгкой походкой направилась к нему и на глазах у всех друзей нежно поцеловала в губы. Может быть, этот приветственный поцелуй был чуть интимнее, чем принято целовать друзей, но теперь… Карлы не было в живых.

Вот и всё, что Ронни мог припомнить о своих отношениях с красавицей-соседкой, стоя у крыльца её бывшего дома. Протерев лицо ладонями, словно смывая с него невидимую грязь, он опять обратился к пожилой даме, которой поверяла Карла свои тайны. Видя искреннюю растерянность на лице мужчины, старушка не стала больше его корить, а попыталась его утешить.

– Да, уйти на тот свет очень легко, а вот для того, чтобы жить и терпеть все капризы судьбы, нужно имеет мужество и верного друга.

– Госпожа, как это несчастье могло случиться, если я сам ничего о том, что Карла вам говорила обо мне, не знал?

– А что нужно знать-то? Нравился ты ей, Карла в последний вечер приходила ко мне, всё вздыхала и говорила, какой ты честный, умный, добрый. Она думала, что недостойна тебя. Какое сердце может выдержать неразделённую любовь?

– Какая может быть любовь в наше время? Эта романтика осталась в прошлом веке, теперь это называется половыми отношениями. Нет, это несправедливо! Но почему? Почему она ко мне не пришла, не открылась мне? Я что, страшный злодей какой-нибудь?

– Вот теперь и спроси у себя сам «почему?». Карла уже неделю как в гробу лежит, а с покойниками какой разговор. Может быть, тебя к ясновидящей сводить, что живёт неподалёку? Вот она с покойниками говорить может.

Ронни отрицательно покачал головой, если от живых женщин правды не добиться, то что можно ожидать от мёртвых.

– Мадам, ведь то, что произошло с Карлой, – это нелепо, а по отношению ко мне нечестно. Если бы я знал, разве я смог бы отказаться от любви такой красивой женщины? Хотя она была замужем… Но, может быть, вы что-то напутали.

– Ты Ронни Де Гроте?

– Это я!

– Значит, ничего я не напутала!

Тут старушка резко повернулась к мужчинам спиной, решительно вошла внутрь своего выбеленного дома и закрыла за собой дверь. Всё, разговор был закончен.

Ронни продолжал стоять во дворе у Карлы и привыкал к мысли, что её нет в живых. Это страшно, когда кого-то нет в живых. Уже не может быть прощения и невозможно поговорить по душам, и поздно что-либо менять. Первым опомнился Жос. Он положил руку на плечо друга и подтолкнул его к машине.

***

Всю неделю ходил Ронни сам не свой. Хотя у него был отпуск, а ему нестерпимо хотелось опять на работу, где он забывал обо всём, что происходило в его личной жизни.

За 25 лет работы спасателем гарнизон МЧС стал для Де Гроте родным домом. Со службой шефа технического оснащения гарнизона спасателей он успешно справлялся. Моторизированная колонна спасателей № 6 теперь оснащалась специализированным транспортом, передовой технической аппаратурой, новейшими лабораториями, работать на которых доверялось только Де Гроте, и майор-комендант был доволен его стараниями, отмечая возросший уровень подготовки спасателей и высокое качество приобретаемой техники.

Боб Шторм такого поворота событий никак не ожидал. Де Гроте не только вышел из его подчинения, но и стал выше его по званию. Престиж Боба был подорван, но сдаваться он не собирался. Очернить Де Гроте в глазах майора стало его первоочередной задачей.

– Господин майор, Де Гроте уже третий час дрыхнет в лаборатории. Он закрылся в лаборатории, чтобы никто не помешал его послеобеденному сну, а рабочее время тикает для каждого из нас. У вас, господин майор, тоже есть ключ от двери этой лаборатории. Вы можете сами убедиться в том, что я вам говорю.

Майор нехотя поднялся со своего мягкого кожаного кресла и отправился к лаборатории, которая находилась на другом конце плацдарма. Природа хмурилась, серые туманы по утрам наползали друг на друга, закрывая от людей солнце, крадя у осени яркие краски увядания. Дождя не было, но его выпало за прошедшую неделю столько, что даже воздух отяжелел от сырости и не хотел шевелиться. Не грустить в этот слякотный день могли только болотные лягушки.

Даже тщательно выметенный асфальт территории гарнизона отсырел и отвратительно чавкал под ногами тяжеловесного майора, который с недовольным выражением на лице шагал по лужам, а за ним чеканил шаг офицер Боб Шторм, при этом стараясь лужи обходить.

Ронни был так увлечён деликатными исследованиями проб воды из канала, что не заметил, каким образом майор оказался за его спиной. Усердие Де Гроте было отмечено командиром, а наушничество офицеру Шторму вылезло боком, он попал под особый контроль майора.

Как шеф технической службы Ронни быстро освоил работу с компьютером, в котором вскоре разместилась вся техническая информация по гарнизону, а женщины из бухгалтерии уже не сомневались, что их коллега Де Гроте получает двойной оклад, являясь секретным агентом службы госбезопасности страны. Ведь до назначения Ронни на должность шефа технической службы каждая из них уступала подхалимским просьбам инструктора, чтобы помочь ему с составлением рапорта, веря в его врождённую неграмотность, а скрывать свои способности свойственно только шпионам высшего класса.

Ронни в своей жизни привык отвечать за всё, что входило в его обязанности. Вскоре он стал известным человеком в дирекции различных предприятий, где составлялись долгосрочные контракты на поставки для гарнизона спасателей необходимого оборудования, а в министерстве отмечали его успехи и ставили в пример.

Пролетал год за годом, теперь только во время отпуска Ронни был вынужден вспоминать, что у него есть ещё семья и постоянные долги, есть нелюбимая жена и повзрослевшие дети.

Зачем нужно детям слушать отца, если он никому не указ, пусть себе читает нотации, ругается и учит жизни, если ему так хочется, и зачем детям слушать сурового папашу, когда рядом есть добрая мама, с которой всегда легко и просто. Каролин стала для детей идеалом родительской любви и щедрости, она не запрещала детям жить в своё удовольствие.

Если к проблемам в семье Де Гроте уже привык, то возникшие у него проблемы с женщинами были ему в новинку, и он отдался работе без остатка, бросив любовниц на произвол.

Вскоре Вивиан ушла из нянек. В округе поговаривали, что отец будущего ребёнка был Жос, жена которого слухам не верила. Вивиан ушла от мужа и вернулась к родителям, где ей предстояло родить наследника крупной фабрики в приморье.

Драчливую Соню ещё в августе увезли на принудительное лечение в наркологический диспансер. Оказалось, что женщина лечила свою депрессию, вызванную уходом мужа, наркотиками и была наркоманкой с приличным стажем. Конечно, это известие расстроило Ронни, что он не заметил в любовнице наркоманку, всё списал на свою врождённую наивность.

Единственное, что не могло уйти из памяти и сердца мужчины, – это самоубийство Карлы, что казалось ему абсурдом, переворачивающим его жизненный опыт наизнанку, поэтому Ронни решил попросить совета у Рика, свидетеля Иеговы (Запрещено на территории Российской Федерации). Только с ним он мог говорить о том, о чём не говорят даже с друзьями.

– Рик, ты знаешь всё, что написано в Библии. Объясни, за что мне винить себя, если моя знакомая Карла ушла из жизни, назвав моё имя. Я не был её любовником, потому что она была слишком хороша для меня. Теперь за то, что она не призналась мне в своих чувствах, я должен носить вину за её самоубийство? Если у неё было желание со мной переспать, то почему об этом мне не сказать? Где логика и смысл происходящего? Кто может в этом разобраться? Бог? Разве ему до того, что делают люди в свободное время или в постели под одеялом, или в кафе за кружкой пива? Ведь мир, который Бог сотворил, переживает гораздо значимее проблемы, чем эти пересуды.

– Йегова велик, и он свят. Он правит мирами и народами, но люди сами должны думать о том, что они делают. Ронни, а эта женщина, Карла, она была замужем?

– В том-то и дело, что Карла была замужем.

– Ронни, может быть, она боролась с грехом? Любить другого мужчину, кроме мужа, есть грех.

– Преступление? Эта женщина работала в кафе, где за хорошие деньги сама развлекала любителей пива и крепких напитков, и не убивала себя за это. А тут бац, и грех почувствовала? Эти женщины произошли не из мужского ребра, они из ребра шакала. Но их тоже жалко. Если женщину перестал удовлетворять собственный муж, то что ей надо делать? Ох, Рик, я не мог раньше себе представить, как тяжело страдают бабы, не получая удовлетворения в супружеской постели. Но и мужа можно понять: работа, налоги, кредиты… Рик, ты бы послушал женские пересуды… Мои друзья – портовые грузчики, но наш портовый юмор – всего лишь мелочь по сравнению с тем, что говорят женщины о нас, носителях полового члена. Только с виду они кажутся дамами с незапятнанной репутацией, а по сути – это просто ненасытные контейнеры для спермы. Я думаю, ты, Рик, хоть и молчишь, но меня понимаешь, наших милых соотечественниц может удовлетворить только взвод волонтёров из экзотических стран. Если мужики толпой валят на Филиппины, чтобы развлечься с дюймовочками с Филиппин, то их жёны отправляются на Кенары …посетить музеи. Какие такие музеи на Кенарах? Там их ждут натренированные юноши, готовые переспать даже со слонихой, но деньги за секс они берут вперёд.

Рик умел внимательно слушать, и Ронни под горячую руку попытался себя оправдать.

– Сам посуди: человек сотворён Богом не как ангелочек, а как человек. Где различие между потребностью человеческой плоти и грехом? Что стоит в Библии? Или, как всегда, сначала «можно» – можно, а потом это «можно» уже нельзя. Разве так жили наши родители? Или начался конец света?

– Ронни, я могу тебе сказать, что конец света начался давно, с приходом самого правильного человека на земле Иисуса Христа. Наше поколение потеряло веру предков, и разврат стал нормой поведения. Хорошо, что у нас в стране ещё есть цензура на телевещание, где запрещается детям участвовать в рекламных роликах, а что уже творится в Америке? Забыт стыд и честь, всё подчинено наживе. Уже со школьной скамьи учителя обязаны внушать девочкам и мальчикам, что можно жить половой жизнью с кем попало, лишь бы партнёр надевал на свой пенис презерватив. Молодёжи не нужно уже благословение родителей на брак, случайся с особью противоположного пола как животное, лишь бы хотелось и моглось. В мире уже не осталось нетронутых невест и нет положенного воздержания у женихов. Самое страшное, что ни дети, ни их родители не боятся Иеговы, Его гнева. Ты веришь в Божий суд? Ад? Рай?

Ронни задумался.

– Рик… но судом устанавливается справедливость. Мне это нравится. Мне, как грешному человеку, хочется больше верить в Иисуса Христа, который за мои грехи умер на кресте.

– Это хорошо, что за твой грех кто-то другой пострадает? Если это так, то грешишь ты или нет, нет никакой разницы. Иисус Христос дал нам хороший пример, как соблюдать заповеди Бога, мы должны ему следовать, как это ни трудно. Вот ты сам всё разрешаешь делать своим детям?.. И Иегова тоже, как отец, на все человеческие желания поставил ограничения. Если их не соблюдать, Ронни, то в день Великого Суда никому не спастись, потому что каждый живший на земле должен будет отвечать за свои грехи лично! Ронни, что сказал Иисус Христос Магдалине, когда некому было бросить в неё камень, потому что все обвинившие её мужчины-евреи имели на сердце тот же грех? И сказал Иисус Магдалине: «Ты прощена, иди и греши дальше»? …Нет! Христос сказал женщине: «Иди и больше не греши». Ты меня понял?

– Что Иисус бы мне сказал, когда увидел, как дерутся за меня женщины?

– Держи себя от них подальше и сам не греши.

Этот ответ Ронни не понравился.

– Что Бог сказал о разводе с женой?

– О разводе не может быть и речи, – это Рик проговорил уверенно, как подкованный борец за праведность, но его собеседнику такая праведность вдруг встала поперёк горла.

– Рик, ты умный человек и сам понимаешь, что Божьи заповеди – это не что иное, как западня для человека с совестью. Хочешь жить без греха? Браво! Но тогда ты будешь не жить, а медленно умирать, потому что сама жизнь на земле уже грех. Возьми хотя бы первородный грех Адама и Евы, ведь от этого греха всё человечество стали грешниками. Спишь с женщинами – грех, а не спишь – ещё больший грех, ибо этим воздержанием или сам себя в могилу загонишь, или чувствительных дам доведёшь до самоубийства. За жизнь в пустыне зарплату не платят, а то бы я уже давно ушёл куда-нибудь в оазис среди сыпучих песков, подальше от жены, детей и от всех женщин на свете, у которых без секса разыгрывается мигрень. Вот только Карлу жалко. Её образ до сих пор стоит перед моими глазами. Рик, как мне с этим жить дальше?

– Молиться!

И Ронни стал молиться. Заученных молитв он не знал, поэтому молитва Иисуса Христа «Отче наш…» ему вполне подходила.

***

Однажды в осенний субботний день Ронни сидел в гостиной один.

Перед ним на обеденном столе лежала кипа платежей, разложенных по двум стопочкам, одна с платежами по счетам и другая – по кредитам. Каждый месяц ему приходилось много корпеть над бумагами, чтобы избежать финансового краха семьи, эти усилия больше напоминали растяжку шагреневой кожи в разные стороны, которая местами уже рвалась.

Надо сказать, что Де Гроте не любил одиночество, он был человеком общительным, но в последнее время ему нравилось оставаться дома одному, чтобы никто ему не мешал думать о жизни и делать своё дело.

В ту субботу, когда домашние разошлись кто куда, Ронни решил в спокойствии духа заняться бумажными делами, чтобы не думать о том, что творится в его семье.

Пегги год назад ушла из дома жить со своим другом Крисом в фамильную пристройку Де Гроте. Теперь маленький Дилан играл, спал и ел в густом наркотическом дыму.

Тим бросил учёбу в школе и теперь пропадал у своего друга Мишеля, известного в округе наркодилера.

Каролин так и не устроилась на постоянное место работы. Она подрабатывала где-то по-чёрному, а в выходные женщина уезжала в Голландию, где отдыхающие на кемпинге нуждались в доступных уборщицах, а её младшая дочь Вальяна уже три дня пропадала у своих подруг.

В доме гости собирались редко из-за занятости самого Ронни на новой должности, но друзья не обижались, а перенесли место встречи в бильярдную при кафе, где подавалось пиво в бочках, и никто не разделялся на хозяев и гостей.

Тишину дома в ту субботу не нарушало даже радио, новости действовали на мужчину удручающе. Не так давно Де Гроте, проанализировав политическую, экономическую и социальную ситуации на земле и у себя в стране, пришёл к выводу, что настала пора нажать «красную кнопку» ядерной атаки. Уничтожить этот развращённый мир надо было бы ради тех, кто ещё смог что-то святое сохранить в душе до смертного часа, а иначе наступит судный день всем на погибель. И только отсутствие этой самой «красной кнопки» помешало Де Гроте привести в исполнение свой приговор.

В его сердце поселилась такая горькая горечь, даже лёгкая музыка стала раздражать, поэтому радио уже с утра было выключено из сети. Правда, бывали моменты, когда мужчина, закрывшись в кабинете, слушал голос Паваротти, чтобы почувствовать собственную душу, и мечтал под мелодию Вивальди о встрече с любимой женщиной, понимая всю нереальность этой встречи.

Так вот, в ту субботу Ронни не собирался отвлекаться на разные мелочи, ибо ему предстояло срочно разобраться с бумагами, чтобы прикрыть растущие финансовые дырки в семейном бюджете. Когда от усталости и голода закружилась голова, послышался скрип тормозов машины, остановившейся на улице против его дома.

Ронни оторвался от бумаг и со вниманием посмотрел на улицу. У ворот дома остановился «Мерседес», из него вышел человек в синем костюме при синем галстуке и направился к парадным дверям.

Появление подобных «синих костюмов» не предвещало ничего хорошего для владельца дома.

– Разве нельзя, хотя бы для маскировки, судебному исполнителю прийти в дом к несчастному должнику в костюме зелёного цвета, например, или просто в спортивных штанах? – подумал Ронни, вздохнул и пошёл открывать дверь.

Что там скрывать, Де Гроте осуждал профессию судейских исполнителей, которые отбирали у людей последнюю надежду иметь какую-то собственность, наказывая и без того наказанных судьбой людей. Он не мог понять, как можно человеку согласиться на профессию современного палача. Судебные исполнители только назывались красиво, а народ их боялся, как бандитов, у которых нет ни сострадания, ни чести. Что для богатеев значил чёрно-белый телевизор, купленный стариками в рассрочку? Непригодная для использования вещь, но этот телевизор надо у стариков отобрать, чтобы этим актом насилия над бедными и слабыми показать свою власть в этом мире.

Проходя по коридору, Де Гроте уже не мог справиться с собой, он пыхтел от негодования, поэтому остановился у лестницы, ведущей в гостиную, и обратился к Богу, который, может быть, его ещё не забыл.

– Отец небесный, к тебе молился Христос, когда ему было трудно. Я тоже обращаюсь к тебе сейчас, потому что способен убить этого непрошеного гостя в синем костюме, который явился выбивать из меня долги моей супруги. Ты можешь всё изменить, ведь Ты Бог всемогущий. Измени ситуацию! …Прошу!

После молитвы гость не развернулся, не поскользнулся на садовой тропинке и не поломал ногу о порог, входя в дом Де Гроте, а спросил очень вежливо:

– Можно мне пройти внутрь помещения?

– Раз пришли, то проходите.

Гость оказался неулыбчивым человеком и не отличался показной любезностью, как это делали его предшественники. Он просто обратился к хозяину дома со скукой в голосе:

– Вы, наверное, догадываетесь, зачем я к вам пожаловал?

– Догадаться нетрудно, но сразу скажите сколько?

– Сколько? Вы сами не знаете?.. Сейчас посмотрю.

Мужчина в синем костюме открыл папку и стал перелистывать бумаги, пока не нашёл ту, что искал.

– Так, если верить этой бумаге, то общая сумма будет составлять всего 30 тысяч франков. Теперь вы меня услышали.

Спокойствие этого гостя не раздражало мужчину, оно его морально убивало.

– Всего 30 тысяч франков? 30 тысяч франков – это всего лишь мой месячный оклад.

Увы, эта реплика прозвучала в пустоту.

– Ничего не могу поделать. Вы должны, господин Де Гроте, расписаться здесь и ещё здесь.

– А если не распишусь, то меня посадят в каталажку?

Несмотря на свой чёрный юмор, Ронни покорно расписался там, где требовалось. Мужчина при исполнении натянуто улыбнулся и аккуратно закрыл свою синюю папку на синюю кнопочку. На прощание человек при исполнении спросил у поникшего духом хозяина дома:

– Каким образом вы желаете получить эту сумму: чеком или наличными?

Последующая пауза в гостиной могла занять достойное место в ненаписанной театральной постановке под названием: «Вознесение чиновника на небеса».

– Какие деньги?

От странного поведения Ронни, под его взглядом в упор чиновник стал розоветь лицом.

– Не волнуйтесь так сильно, господин Де Гроте, наша страховая компания выплатит вам эти деньги по истечению нашего с вами договора, то есть через три дня.

Ещё за страховым агентом не закрылась дверь, как Ронни чуть ли не со слезами на глазах воскликнул:

– Боже, ты любишь меня! Ты всемогущ!

Свою благодарность к Богу Ронни не смог удержать в себе. Он делился ею со всеми, кто попадался ему на пути, но в его окружении не было никого, кто бы радовался вместе с ним. В глазах слушателей Де Гроте сходил с ума, и все ещё раз убеждались, что дуракам везёт!

С того счастливого дня прошло примерно две или три недели. Как-то раз Ронни решил навестить своих друзей, которые проводили субботние вечера в местном кафе, за бильярдным столом.

Увидев Де Гроте входящим в кафе, друзья обрадовались, и особенно Жос.

– Какие люди к нам пожаловали! Тот, кто теперь пиво не пьёт и к женщинам не пристаёт.

– Да! Пиво и женщины сгубили мою жизнь. Вчера полиция приходила в дом. Тима подозревают в соучастии в банде угонщиков мотоциклов.

– Ронни, у него же есть хороший мотоцикл, зачем ему ещё один?

– Затем, чтобы прослыть среди бандитов своим человеком. Тим ездит на мотоцикле «Камино» и думает, что крутой пацан. Ему в голову не приходит, что по техническим параметрам этот мотоцикл давно в утиль пора выбросить. Уважающий себя мотоциклист никогда не прыгнет в седло этой пародии на мотоцикл, на нём предпочитают ездить только камикадзе и стиляги… А его мать, то бишь моя Кринь, только подзуживает Тима, давай, мол, сыночек, установи рекорд! Эта чертовка на неделе к маме заходила, так после её ухода из родительского дома пропал золотой набор вилок, ножей и ложек. Теперь моя мама больше не зовет Кринь «ангелочком», ибо та сняла все деньги со счёта, открытого на имя Вальяны, когда та только родилась. Хорошо, что в сберегательной книжке стояла роспись Каролин, а то бы мама на меня подумала.

– Что ты всё ноешь, Ронни! Жизнь без проблем не бывает. Давай сыграем лучше в бильярд. Давно ты, мой друг, в руках кий не держал.

Друзья подошли к пустующему бильярдному столу.

– Постой, Жос! Я забыл свои очки. Ты ведь знаешь, что после операции на глазах, когда мне насквозь прорезали правую радужку левого глаза, у меня без очков на небе горит не одна луна, а целых пять, и какая из пяти настоящая – знает один лишь Бог.

– Ага, вот ты сейчас своего Бога и попроси, ведь он тебе 30 тысяч подарил? А? …Или ты сочинил эту историю про судебного исполнителя?

Тут Ронни воспрянул духом, словно получил радостную весть свыше, и стал вслух молиться:

– Я верю, что ты, мой Бог, можешь всё! Я прошу Тебя, покажи Жосу, моему другу, Твою силу, а мне – Твою любовь. Жос, даю тебе право начинать игру.

Этот разговор слышали и другие завсегдатаи кафе и, не сговариваясь, стали с интересом следить за игрой.

Фортуна была явно на стороне Жоса, он с ловкостью чемпиона загонял шары в сетки. Ему аплодировало всё кафе, посетители начали делать ставки на играющих у бильярдного стола друзей. Первый холостой удар случился, когда Жос уже набрал 30 баллов из 61 возможного. Только один шар отделял его от победы.

Настала очередь для Ронни взять в руки кий.

Ронни эдаким петухом прошёлся вокруг стола. Потом нагнулся, примериваясь к будущим победным ударам, и понял, что без очков ему не забить ни одного шара. Каждый шар в его глазах отражался пятикратно. Чуда не происходило. Неожиданно для его болельщиков Ронни распрямился и посмотрел наверх, где за тёмным потолком уходило в вечность небо.

– Мы должны это сделать! – обратился он к тому, кого никто в кафе не видел.

Потом мужчина уверенно нагнулся над зелёным бархатом игрального стола и стал бить кием по оставшимся на поле шарам без прицела. Бильярдные шары в удивительном порядке раз за разом падали с присвистом в лузы: бумс, бумс и опять бумс.

В кафе уже никто не сидел за столиками, все присутствующие столпились у бильярдного стола. Шары словно увёртывались от кия подслеповатого игрока, убегая от него в разные стороны, и один за другим запрыгивали в лузы. Ронни распрямился только тогда, когда на игральном поле не осталось ни одного шара. Он был счастлив. Ни одного промаха. Теперь и другие увидели дела его Бога, Бога-заступника.

Но эта неожиданная победа никак не прославила Бога, она стала только поводом для очередного тоста за победу счастливчика Ронни, которому подыгрывает сам Бог. Жос не стал поднимать пивной бокал за победу друга, потому что обиделся.

– Ты скрывал, что мастерски играешь в бильярд, – обратился он к другу, – а ещё другом называешься.

Уже по дороге домой Ронни опять почувствовал одиночество и грусть. Друзья не понимали его, и только приходы в дом Рика, свидетеля Иеговы (Запрещено на территории Российской Федерации) , отличались постоянством.

Но и Рик стал жаловаться, что его служение Богу становится неугодным руководству общины, а потом предупредил Ронни, что, возможно, вместо него к нему будет приходить другой человек.

– Кто у вас там начальник? У католиков – Папа в Риме, у вас в общине – какой-то всезнайка, который лучше знает, кто мне подходит, а кто – нет. А где же тогда Бог, который правит? Не нужно мне никого другого из вашей группировки, – взорвался Ронни.

– Не надо так волноваться, ведь Бог любит послушание. Да, у меня для тебя есть хорошая новость. Смотри, здесь в Святом писании написано, что муж может оставить свою жену, если та не верит Иегове. Прочитал?.. Хорошо. Теперь давай подумаем. Если жена прелюбодействует, то тем самым она совершает грех, так как не боится Бога, потому что не верит Ему! Этим она освобождает своего мужа от супружеского обещания в верности.

– А если оба супруга прелюбодействуют, то они вдвойне свободны? Значит, у меня есть шанс начать сначала?

– Сначала и без греха.

После этого разговора проходили дни, недели, а эти слова имели такое огромное значение, что их трудно было осмыслить. Ронни хранил их на сердце как клад с сокровищем, который он ещё сам не решался открыть.

***

Доказать виновность Тима в угоне мотоциклов полиция не смогла, но Ронни в этом уже не сомневался: в его гараже периодически появлялись чужие запчасти от фирменных мотоциклов и потом они так же странно исчезали.

Ронни терялся в вопросах воспитания детей, и часто ему приходил на ум разговор с одним из сослуживцев, сержантом Смитом. Сержант Смит и его младший брат служили в части спасателей уже лет десять, и они очень гордились своим домашним воспитанием.

Низкорослые удальцы, братья Смиты не знали сострадания к подчинённым и очень боялись умереть от банального рефлюкса – забрасывания пищи из желудка обратно в пищевод. Ронни посмеивался над этими надуманными страхами, но его поражала жёсткость обращения братьев с рядовыми агентами. Однажды он задал старшему Смиту вопрос, как подчиненному.

– Слушай, сержант Смит, зачем ты рядового Давида заставил весь день территорию мести? Он же отменный техник, и у него золотые руки, а подметальщик он плохой. Я ведь в курсе, что ты на него донос уже настрочил, а у парня и так больная мама. Выгонят его, куда пойдёт юноша?

– Господин Де Гроте, это вы у нас в части что медовая пастила, а Вилли парень норовистый, а сам за себя постоять не может, слабый он парень, как варёная репа. Так пусть малость остепенится.

– Но вы тоже были новичками, и каждому человеку на новом месте надо дать время на адаптацию, а не загонять его в угол. Старшим офицерам полагается воспитывать в человеке характер настоящего спасателя, а не вгонять его в рабство.

– Господин Де Гроте, вас что, на улице воспитывали? А нас с пелёнок отец учил так: если бьют – дай сдачу, а чувства и всякие сопли надо в задницу затолкать, и желательно в чужую, чтобы даже по трупам к цели добраться. Жизнь дана сильным людям, а не слабым. Тут сюсюканье не поможет, от слабости лечит только вымоченный в рассоле кнут, если уже не поздно.

– А у вас дети есть?

Это последнее, что спросил Ронни у братьев, но ответа не стал дожидаться.

***

Дети Де Гроте тоже не отличались особым воспитанием, но были добры, но вырастут ли они хорошими людьми? Ронни переживал за детей, но помогать им сделать правильный выбор жизни ему мешала та, которая во всём перечила ему.

Как-то раз, вся семья Де Гроте готовилась отметить день рождения Тима.

Каролин заранее уже успела подарить сыну мужские дорогие духи. Пегги и Вальяна сидели за столом в кукольных колпачках из цветной бумаги и надували цветные шарики. Ронни пришёл с работы уставшим и голодным, но перед праздником он решил строго предупредить Тима, чтобы тот не шутил с огнём.

– Тим, что за запчасти от мотоциклов опять лежат под полкой в гараже? Ты думаешь, что угон мотоциклов останется для тебя безнаказанным? Я сам пойду в полицию с заявлением, если ещё раз замечу твоё участие в угонах. Немедленно унеси запчасти из моего гаража, а потом мы сядем и съедим именинный торт с вишней, который ваша мать купила в булочной. Тим, мой сын, пришло время отвечать за свои поступки.

– Кто? Тим?.. Твой сын? Ты что, рехнулся? Думаешь, что Тим …твой сын?

Каролин слюной поперхнулась от возмущения.

– Дети, видите этого толстяка? Никому из вас этот мужик не отец! Ха-ха-ха… Этот болван думает, что он вам отец! Толстая свинья, вот кто он. Ещё полицией угрожает! А ну, убирайся из моей семьи! Вон из моего дома!

Случилось!

Ронни со спокойным удивлением осмотрелся вокруг, словно к нему вновь вернулось зрение. Да, это была не его жизнь, не его жена и не его дети. Пришла пора покинуть этот дом, чтобы найти свой.

– Дети, вы слышали, что сказала вам ваша мать? Я не ваш отец, а ваша мать выгнала меня из дома, который я построил вместе с вашим дедом, но я ей не судья. Я послушно ухожу.

Пегги и Вальяна покорно кивнули отцу, и клоунские колпаки на голове кивнули тоже. Только Тим смотрел на отца, насупившись. Ещё в школе его принимали за марокканца, а белокурые девочки не хотели с ним дружить. В компании подростков, отцы которых приехали в Бельгию из Марокко, он всегда чувствовал себя своим, но то, что сейчас сказала мать, сам Тим не хотел принимать за правду.

Перед уходом отца вдруг заревела Пегги, за ней и Вальяна.

– Что реветь напрасно? Ты что, оглохла? – набросилась на дочерей Каролин. – Я твоя мать, и я знаю, что говорю! Никому из вас троих этот толстяк отцом не является! Никакой он не дед Дилану, он ему чужой вредный дядька! Ха, даже детей не в состоянии был зачать! А ещё полицией угрожает!

Ронни уходил из дома в том, во что был одет, чтобы больше никогда, никогда в своей жизни не возвращаться обратно. На пороге мужчина обернулся и кинул Тиму ключ от зажигания своего «Мерседеса».

– Сын, я поеду на своём кабриолете, а ты пригони мой «Мерседес» к бабушке. Хорошо?

Тим виновато качнул головой, не понимая, что происходит в родительском доме, что происходит в его жизни, но поручение отца выполнил.

Валентина без особого энтузиазма разрешила сыну проживать в том маленьком мобиломе, который Ронни так удачно купил у цыган ещё десять лет назад. Она тут же назначила для сына, сбежавшего из семьи, приличную месячную плату за проживание на территории её сада.

Впервые за многие годы Де Гроте почувствовал себя счастливым, и у него не было жены, детей и дома, зато имелись любимая работа и свобода менять судьбу!

Что бы ни случилось с человеком на его веку, хорошее или плохое, ночью рассыпаются над ним миллиарды звёзд, а по утру для него всходит над горизонтом лучезарное солнце, чтобы освещать его путь в вечность, которая была, есть и остаётся тайной Творца неба и земли…

Свобода! Путь открыт! Новый старт! Иди и не греши! А куда идти, кто скажет?

К закату дня мороз крепчал и подгонял хозяйку добротного особняка быстрее кидать мокрое бельё из тазика на натянутые верёвки. Мокрое бельё тут же коробилось, и вода, стекающая с постиранных рубашек и штанов, моментально превращалась в причудливые сосульки. Ветер нехотя раскачивал бельевые верёвки, за высоким забором сгущались сумерки, и над таёжной деревней стояла трескучая тишина.

Зимний субботний вечер скоротечен, как ни старайся его задержать, быстро управляясь по хозяйству, он безропотно покоряется ночи.

Закончив стирку, Вера вышла из бани, потянулась, осмотрелась и вновь принялась за дела. Теперь она бегала по всему двору то с вёдрами воды, то с бадьёй распаренного зерна, то с охапкой дров на руках, при этом ловко огибала высокие сугробы. Хотя её одежда хранила городскую принадлежность – вельветовые штаны ярко-зелёного цвета, драповый берет, припорошенный соломенной крошкой, синяя импортная куртка, подвязанная по талии шпагатом, – но в сноровке управляться по хозяйству эта ладная женщина не уступала деревенским.

Напоследок Вера протащила корыто с коровьими лепёшками сначала по двору, потом через узкий проход между баней и туалетом, за которыми открывалось заснеженное картофельное поле, чтобы вывалить коровий навоз из корыта на мерцающий синевой снег, как удобрение под будущий урожай. Затем с пустым корытом и с песней «Ой, мороз, мороз, не морозь меня… не морозь меня, моего коня…» отправилась в сарай, где зимовали корова, бычок, свиньи, курицы и две овечки.

Двор, огороженный забором и деревянными пристройками, освещала тусклая лампочка над крышей крыльца. Протоптанные во дворе дорожки с высоты птичьего полёта могли показаться звериными тропами, веером расходящимися от дома, сделанного из прокопчённого бруса, и каждая тропинка имела свой пункт назначения.

Самые протоптанные дорожки вели к стайке, бане и колодцу, а заснеженные и извилистые – к туалету и гаражу, зато от крыльца к высоким воротам можно было дойти по тротуару, состоящему из двух широких досок. Тротуар, гордость хозяйки, каждое утро очищался от снега метлой, он проходил в метре от стены дома, имел форму прямого угла, и по нему ходить даже в слякотную погоду было большим удовольствием.

От крыльца к деревянному навесу пролегла прямая, хорошо утрамбованная дорожка, по бокам которой высились высокие сугробы. Под этим навесом стояла нескладно сложенная поленница, а перед поленницей – чурка с топором-кувалдой в кривом распиле.

С западной стороны дровяной навес подпирался стайкой, а с восточной – почерневшей от времени баней.

Баня и стайки были срублены из брёвен и имели такой старообрядческий вид, что вызывали у Веры необъяснимую тоску по царскому времени. Как в бане, так и в стайке имелись оконца. Если оконце в стайке, где выкармливались свиньи, выходило на картофельное поле, чтобы через него выкидывать свиной навоз на огород, то оконце в бане глядело на внутренний двор, чтобы парящемуся было видно крыльцо дома, и под банным окном высился большой сугроб, где пряталась собачья будка.

В метре от бани примостился дощатый туалет, который одним боком навалился на гараж, построенный Вериным папой для машины, но машины там не было, машина стояла в центре двора, заваленная снегом, – в ней кошка по весне выпестовала своё потомство. Туалет был сколочен из досок рабочими больницы, в нём Верин папа соорудил самодельный унитаз, украшением которого была цветная фабричная крышка. Хорошая вентиляция нужника достигалась дверными щёлочками, через которые проглядывался весь двор.

С восточной стороны двор был огорожен забором, который подпирала поленница, а с западной стороны – сараем для коровы и штакетником с калиткой, ведущей на огород. С улицы, если две глубокие колеи от широких колёс совхозной техники можно было назвать улицей, парадный фасад дома украшали тонкая берёзка в заснеженном палисаднике, два окна, которые по вечерам светились красными атласными шторами, и царские ворота, изнутри запирающиеся на деревянный засов.

Начиная от гаража, где хранилось зерно, до ворот протянулась вдоль забора кривобокая поленница, а перед ней посередине стоял колодезный домик, к нему можно было пройти от тротуара по узкой обледенелой тропке.

В новогодние морозы вода в колодце за ночь покрывалась ледяной коркой. Чтобы её разбить, Вера бросала ведро, набитое камнями, – лёд трескался, а потом она быстро черпала воду, самоотверженно крутя ручку барабана, которая так и норовила выскользнуть из рук.

К стайке и сараю, где зимовали корова, телёнок и куры, вела тропинка от крыльца налево, между ними был проход на летний выгон, и это всё находилось под высокой крышей, где с осени сушилось сено. От сарая к дому был склочен высокий заборчик, отделяющий двор от огорода, он был завален снегом, а со стороны улицы огород хорошо просматривался через штакетник. Урожаем овощей гордиться Вера не могла, зато георгины у неё вырастали на славу, и редкие прохожие любовались цветами до начала заморозков.

Этот врачебный дом был выстроен на высоком берегу сибирской речушки, за которой начиналась тайга, где жили дикие звери и болотные духи. В этом добротном доме, в таежной сибирской деревне Андрюшино, уже три года жила Вера.

***

Вера любила субботу, особенно когда все дела по хозяйству завершались и для неё наступал субботний отдых – предвестник долгожданного покоя воскресного утра.

Как это замечательно – просыпаться в воскресенье от шёпота детворы и желания готовить им завтрак! Зимой корову доить не надо, пока она в запуске, а вся домашняя скотина уже с субботнего вечера была вдоволь напоена и накормлена, поэтому не имела права тревожить покой хозяйки по выходным дням.

Как заслуженную награду воспринимала Вера свою очередь идти в баню.

Парилась в бане Вера всегда в своё удовольствие. За целую неделю это было то короткое время, когда у неё появлялась возможность припомнить свою принадлежность к женскому полу, которая уже представлялась ей прогоревшими углями, тлеют себе потихоньку, но жара не дают. Женщина давно отучилась себя жалеть, потому что для жалости к себе уже не было сил. Теперь её верными спутниками по жизни были усталость и одиночество.

Что толку жаловаться, когда нет рядом утешителя? Да и какие могут быть сентиментальные переживания в бане, когда мыться Вере приходилось самой последней из семьи и зачастую за полночь, в то время, как чистые и выпаренные ребятишки ждали её возвращения сидя за кухонным столом. По семейной традиции, после бани полагались или беляши, или манная каша.

Пока детвора ожидала прихода мамы из бани, Катя по праву старшей пугала малышей рассказами про банницу, которая в полночь выбиралась из-под скамейки в парной для охоты, чтобы затащить несчастного ребёнка под лежанку, где чернела вода, а зимой – лёд. Слушая старшую сестру, Таня с Витей и слова не могли сказать от страха и гордились своей мамой, которую боялась не только банница, но и вся деревенская детвора.

Хотя в тот морозный день в бане было не так жарко, как обычно, Вера довольствовалась и тем теплом, которые давали остывшие угли. Она нещадно била себя берёзовым веником, вбивая последний жар в тело, чтобы согреться на всю неделю вперёд.

Надо сказать, что в бане ей часто припоминался разговор с одной весёлой вдовой.

Болела вдова редко, но на приём к Вере ходила регулярно. Жаловалась эта славная татарочка не столько на свои болячки, сколько на вдовью участь.

«Ох, Вера Владимировна, однако досталось мне горя-то полные кошёлки. Детей-то я, однако, одна, без мужа, ро́стила, а где они теперяча? В город подались, однако, большими людьми стали. Я-то и не горюю, я баньку себе протоплю, жаркую-прежаркую, на верхнюю полку заберуся и хлястаю себя веником, однако, между бёдрами по одному срамному месту, чтобы не зудело и мужика не просило. Всяку таку дурь из себя выколачиваю, чтоб не донимала».

Этот совет одинокой вдовы и Вере пригодился. Она опять плеснула из ковшика воду в духовку, угли ворчливо зашипели, и горячий пар нехотя поднялся к прокопчённому потолку. Отхлестав себя с оттяжкой, женщина с жалостью посмотрела на самодельный веник, который уже потерял листву и превратился в метёлку из прутьев.

Когда все субботние традиции были соблюдены и сытые дети лежали по койкам, Вера опять вышла на крыльцо. Зная свою врождённую рассеянность, она выработала привычку уходить на ночной покой задом наперёд, чтобы перед сном самой убедиться, что во дворе всё в должном порядке.

Ну вот, как всегда, она забыла выключить свет в бане.

В длинной ночной сорочке, с наброшенной на плечи фуфайкой и в домашних тапочках на босу ногу Вера пробежалась в баню, вывернула лампочку под потолком и поспешила обратно, но у самого крыльца она вдруг остановилась и шагнула шага три назад, чтобы разглядеть лучше ночное небо, закрытое с четырёх сторон домом, высоким забором и дворовыми постройками. Пусть у неё тяжелели от инея ресницы, пусть мороз холодил пальцы ног, но разогретая баней кровь ещё гудела в её теле.

Женщина стояла посреди снежной тропы, между крыльцом и баней, в надежде, что мороз остудит постыдное желание быть любимой мужчиной, которого не было рядом. Но напрасно. Над ней в кромешной тьме тихо блистали звёзды, такие же одинокие, как и она.

– Интересно, какой я вижусь звёздам? Несчастной женщиной? Ломовой лошадью? Скорее всего состарившейся Золушкой, у которой не было доброй феи.

Мороз пробирался уже к сердцу, которое давно перестало мечтать о возвышенном. О какой романтике можно было говорить, если даже Деда Мороза она бы с радостью обогрела в своей постели.

Вера ещё раз пристальнее всмотрелась ввысь и, опустив взгляд, решительно отправилась обратно, в баню. На ощупь стащив со скамейки тёплое байковое одеяльце, она вновь вышла на мороз, расстелила его посередине снежной тропы между домом и баней, грузно опустилась на одеяло коленями и замерла. Через какое-то время в морозной тишине послышался её страстный шёпот.

– Бог на небесах… мне стыдно просить, но… дай мне, пожалуйста… встретить моего мужчину.

Произнести эту просьбу было трудно, но слова уже сорвались с уст, и никто не устыдил Веру за неприглядную откровенность. Видимо, все: ночь, звёзды и золотой месяц, показавшийся над тайгой, – равнодушны к таким падшим женщинам, как она. А Бог? А Бог тем более!

– Господь, ты прости меня за мою просьбу. Я ведь знаю, что ты меня слышишь. Знаю, что не всё хорошо, что я хочу,.. но как мне вытерпеть ещё одну ночь в одиночестве?

Опять тишина, бесчувственная тьма и злое небо.

Вера немного помолчала, оглядываясь вокруг себя. Ни одна звёздочка с высоты не упала, ни одна ветка не хрустнула. Знамений не было, что она услышана. Вздохнув, женщина поднялась с колен и, дрожа от холода, быстро вошла в дом, где её ждали мягкая постель, тепло от печи и спящие дети. Уходя в дом, она не заметила, как ей вслед помрачнела и без того чёрная ночь.

***

Как было Вере в тот вечер знать, что за тысячи километров от её дома в тот час смотрел в темнеющие сумерки тот единственный мужчина, кому она предназначена судьбой. Сердце Ронни не ёкнуло от зова женщины, тоскующей по нему из далёкой Сибири, таким слухом оно не обладало. Впервые за долгие годы повзрослевший Де Гроте чувствовал себя свободным человеком, брачные оковы рухнули, хотя в такое досрочное освобождение было трудно поверить, поэтому он просто наслаждался жизнью, как голодный человек на пиру, и даже намёк на повторную женитьбу воспринимался им как проклятие.

Да, для этих двоих рассвет ещё не наступил.

***

Сытые дети уже видели десятый сон, Вера ещё немного покрутилась на кухне, задвинула задвижки в печи, чтобы тепло не уходило в тайгу, и, довольная собой, улеглась в кровать с книгой в руках. Эта книга, которую ей принесла соседка, учительница математики, что поселилась с семьёй за оврагом, называлась просто и страшно: «Диагностика кармы». Конечно, Вера знала о карме, но то, что было написано в этой книге, приводило её в ужас. Получалось, что человек родился на свет, что быть проклятым уже с младенчества, если не за свои грехи, то за грехи его прародителей. Как прикажете людям жить, если каждое необдуманное слово, мысль или желание – как пистолет к виску, и не только к своему…, а в результате – вымирание рода. Как хорошо, что раньше она этого не знала, а то бы перешла в общество врождённых глухонемых и слепых!

Автор этой книги явно гордился тем, что озадачил читателей кармическими проблемами. Для своей книги он черпал информацию из недосягаемых для обычного человека сфер духовной жизни самой Вселенной. Он помогал людям освободиться от порчи, а сам при этом то слеп, то болел, то травмировался в несчастных случаях.

После прочтения первой книги жизнь представилась Вере неизбежным хождением над огненной пропастью по острию кинжала, где один неверный шаг чреват смертью в мучениях.

Во второй книге читатель предупреждался, что скорая гибель человечества предрешена, ибо каждое греховное помышление или затаённая обида человека отравляет не только его карму, но и карму Вселенной. Самое страшное заключалось в том, что сойти с этого острия безупречной жизни можно только посмертно.

Вот и сейчас, когда дети спали в детской комнате, накормленная скотина – в сараях, а фамильный пёс Пират – в будке под снегом, Вера решила серьёзно заняться очищением своей кармы, в ночь на воскресенье можно позволить себе и побездельничать.

Возле кровати на столе горела настольная лампа под розовым абажуром, а женщина нежилась под пуховым одеялом и готовилась вновь прожить обиды, которые накопились в её жизни, и их простить, чтобы избавиться от проклятий кармы. Такого опыта прощения прошлых обид у Веры ещё не было, а у автора книги был.

За окном трещал мороз, в печи шебуршились красные угли, а на кухне из рукомойника редкие капли падали в тазик, отбивая ночное время. Розовый свет настольной лампы освещал вход в прошлую жизнь.

Как это было? Кого ей надо простить? Сколько прошло с тех пор лет, когда она была замужем, жила в городской квартире и готовилась стать вдовою? Три года пролетели, словно скатилась по щеке слеза…

***

Шантюбе. Ночь. Вера сидела в кресле, рассматривала старые фотографии из семейного альбома в предчувствии несчастья и готовила себя к трауру по погибшему мужу. Рассматривая фотографии из семейной жизни, она разговаривала сама с собой.

– На этом фото Женя был изрядно пьян, а здесь он выглядит таким благородным, видимо, порода у него всё-таки княжеская, хотя и пьющая. Вот на этой фотографии Женя счастливый отец.

Дзинь-дзинь!

Резкий звонок в дверь нарушил предрассветную тишину. Испуга не было, только сердце зашлось от предчувствия горя. Пришла беда – отворяй ворота.

«Женя бы открыл своим ключом, значит, это у двери милиционеры!» – промелькнула мысль, но на пороге стояли не люди в милицейских погонах, а два израненных мужика, в разорванных одеждах, перепачканных кровью. В одном из них женщина с трудом узнала мужа, у него один глаз заплыл, губа была рассечена и под носом запеклась кровь. Женя поддерживал незнакомого окровавленного человека в полуобморочном состоянии. Вера без слов помогла мужу дотащить раненого до дивана и положить его на подушку.

– Что, сука, рот раззявила? Лечи давай моего друга, а не то… Что же ты, Верка, лыбишься? Давай делай, что тебе говорят! Чтоб мой друг к вечеру на ногах домой ушёл. Слушай, ты, супруга долбаная, брысь, мне в туалет надо.

В первый момент Вера не могла двигаться, реальность происходящего ускользала от понимания. Как так случилось, что в её доме умирает незнакомый мужчина, муж отмывает руки от крови, а она стоит как вкопанная. Перед её взором возникли прекрасная Татьяна и её супруг-душегуб.

Воспользовавшись тем, что муж ушёл, Вера низко наклонилась над умирающим гостем и тихо спросила:

– Что случилось?

– Поворот… перевернулись… кювет. Мне плохо…

– Вы хотите жить?

Мужчина застонал и чуть заметно кивнул головой.

– У вас тяжёлая травма головы. Возможен перелом основания черепа и налицо явные признаки кровоизлияния в мозг. Только в больнице вас могут спасти. У нас дома вы определённо умрёте, я не смогу оказать вам помощь. Не слушайте мужа, требуйте вызова скорой помощи.

Когда в комнату вернулся Женя, раненый мужчина попросил увезти его в больницу, пообещав не обращаться в суд. Вскоре незнакомца с травмой головы унесли на носилках из квартиры, а Женя повалился на диван и …уснул.

Вера стояла у балкона, глядела на спящего мужа и пыталась побороть отвращение к нему. Вот тогда в её душе родилось твёрдое решение, исполнение которого не нуждалось в каких-либо условиях.

Тут из детской спальной комнаты осторожно выглянула Римма. Она с недоумением посмотрела на дочь, а в сторону дивана даже взглянуть боялась. В тот момент она ещё не понимала, что произошло в доме этой ночью, но чувствовала сердцем, что в нём уже давно творилось неладное. Вера взяла её за руку, повела на кухню, усадила на стул и рассказала о том, как жила последние годы и как решила изменить свою семью.

– Ну зачем ты скрывала от нас с папой этот ужас, ты ведь наша дочь! К чему привело твоё молчание? Мы бы с папой нашли способ, как помочь тебе. Ты могла бы пожить у нас, а мы бы приняли меры…

Вера открыла дверцу холодильника и стала накрывать стол к завтраку. Она думала, как ответить маме так, чтобы не обидеть её. Невзначай увидела своё отражение в кипящем никелированном чайнике и осталась им недовольна.

Римма же, отпив глоток утреннего чая, опять настойчиво повторила вопрос:

– Разве то, что ты скрывала от нас свои несчастья, тебе помогло? Ведь с проблемой трудно справиться в одиночку, а вместе мы и горы своротим! Мы с папой любим тебя и внуков и в обиду не дадим. Зачем нужно было создавать этот камуфляж семейного благополучия?

– Затем, мама, что это я сама выбрала Женю мужем. Я любила его как могла, имела семью, родила детей, хотя всё случилось совсем иначе, чем я ожидала. Я дорожу своим правом ошибаться, потому и расплачиваться за свои ошибки должна сама. Понимаешь, мне не надо чужого счастья, скроенного по чужим меркам и снятого с чужого плеча. Зато теперь я поняла, что больше так жить я не стану.

Вера подлила себе чаю, сделала бутерброды для себя и мамы и решительно поменяла тему разговора. Зачем толочь воду в ступе, когда назад хода уже нет.

– Мама, я не откажусь от вашей помощи в моём трудоустройстве. Я вас очень прошу узнать, нет ли в пригородах Караганды места для педиатра с предоставлением жилья.

– А в Караганде тебе что, плохо будет?

– Я бы хотела жить в селе, чтобы иметь своё хозяйство. В городе трёх детей мне одной не прокормить. Что мне на Женю обижаться, он отец моих детей, но он сам не мой ребёнок, пусть отвечает сам за себя! Как мне на него обижаться, ведь он их отец?! Жалко детей, теперь им придётся расти без него. Моё решение уйти от мужа твердо и обжалованию не подлежит. Так и скажи это папе, чтобы он даже не пытался давить на жалость!

– А Женя об этом знает?

Две женщины разом прислушались к мужскому храпу, доносившемуся на кухню из зала.

– Ещё нет. Я ему скажу это сама, когда вы уедете домой, а пока мне нужно собираться на работу. Сегодня я подам заявление на увольнение. Мама, вы присмотрите за детьми, пока я не вернусь?

– Вера, ты что, меня хочешь оставить одну? Одну с этим пьяным мужиком?

Римме стало не по себе, она ещё никогда не оставалась с бандитом под одной крышей, но пришлось поверить дочери, что теперь Женя не проснётся до вечера, а вечером того же дня она уехала домой, где ждал её верный муж Володя.

Через неделю Римма нашла для дочери место педиатра в участковой больнице посёлка Мирный, а папа отправил в Шантюбе грузовик, хотя в душе ещё надеялся, что та всё-таки одумается.

Когда Вера, посмотрев в окно своей благоустроенной квартиры, увидела многотонный грузовик, то от страха перед переменами у неё подкосились колени, но принятое уже решение имело силу закона, по которому она разрывала брачные отношения с мужем, а тот ещё думал, что она блефует.

***

Больше всего на свете Женя был рад тому, что пассажир выжил и не написал заявление в милицию, поэтому он пропустил слова Веры о разводе мимо ушей, и только тогда, когда увидел запакованные детскими вещами чемоданы, потребовал объяснений.

– Женя, какие тебе нужны объяснения? Я не терплю, когда меня называют тварью и сукой.

– И почему ты об этом молчала?

– Потому что ты и сам должен был знать, что я не выношу грубость, и унижать себя больше не позволю!

– Хорошо, будет исполнено!

– Перестань паясничать, я не подзаборная женщина и не твоя половая тряпка. Я была твоей женой и долгие годы пыталась стать тебе опорой, но я устала, сломалась изнутри, и теперь я не твоя жена. Я ухожу, оставляю тебе квартиру, дачу и гараж, а детей беру с собой.

Он слышал эти слова и как будто не слышал.

– Вера, это что за новости такие? Это по какому такому праву? У меня и так голова раскалывается, а тут ещё ты со своими причудами.

– Выпей аспирин. Напомню, что днями за мной приедет машина, а если не приедет, то я всё равно уйду от тебя, уйду куда глаза глядят. Лучше помоги мне складывать вещи и запаковывать чемоданы. Я уже уволилась с работы.

– Слушай, не дури! С чего ты так расхорохорилась! Забыла, что молчание золото? Я муж тебе, мы находимся в браке! Разве я не приношу тебе деньги, разве не кручусь юлой вокруг твоей юбки?

– Извини, но теперь крутиться будешь под другой юбкой, а мой поезд уже отошёл. Зачем жить нам вместе, как надоевшие друг другу знакомые?

– Что? Это мы-то знакомые? Это ты сама забыла дорогу на мой диван! Верка, ты же знаешь, как я тебя люблю! Иди ко мне.

– Сегодня приголубишь, а завтра выставишь за дверь. Это мы уже проходили, учёные.

Женя стоял у окна, приглаживая усы пшеничного цвета, и смотрел, как Вера укладывает в картонные ящики зимние вещи детей. За окном осень радовала пригожим деньком, ещё не веря приходу зимы, а мужчина никак не мог прийти в себя, он взял тайм-аут, как это делает проигравшая матч команда перед самым финишем.

Квартира быстро преобразилась в перевалочную базу, отваренные пельмени дымились на столе, когда пришли дети. В тот вечер семья ужинала вместе, дети радовались, что их мама больше не плакала, только папа угрюмо молчал. Уже перед сном Вера сама обратилась к Жене, сидящему на балконе.

– Единственное, о чём я жалею, что мой отъезд станет для тебя поводом напиться в очередной раз. Может быть, другая женщина и сможет отвадить тебя от водки, а я сдаюсь.

– Другой женщины не было и не будет. Ты подумала о детях?

– Конечно, я подумала о них, но я не могу больше быть для них ширмой, за которой ты ведёшь себя как отъявленный грубиян, пропивающий свой рассудок. Я всегда гордилась своим отцом и не хочу, чтобы кто-нибудь из детей тебя возненавидел. Пусть они запомнят тебя таким, какой ты был в этот вечер, и пусть во всём винят меня – так им будет легче перенести наш развод.

На следующий день Женя взял недельный отпуск. Он окружал Веру заботой и вниманием, помогал запаковывать чемоданы и каждый вечер объяснялся ей в любви, но через три дня… настал час прощания, когда к их дому подкатил грузовик с карагандинскими номерами.

Самым трудным моментом для обоих был вынос из дома первого чемодана, а потом работа пошла как по маслу, и Вера и оглянуться не успела, как грузовик с её пожитками уже мчался по казахской степи в неизвестное будущее, а Женя остался в её прошлом, один в квартире, где в зале стоял старый диван, в углу – телевизор, а на кухне имелась необходимая кухонная утварь на одну персону. Вера хотела уехать налегке, а мебель оставить мужу, но такого безрассудства не позволила ей мама. Машиной в гараже, квартирой на пятом этаже и дачей покупала Вера свою свободу, освобождая себя от супружеских клятв.

***

В доме было так тихо, что стук часов казался ударами по наковальне. Вера открыла глаза, словно хотела убедиться, что это время давно прошло. В своём решении стать одинокой матерью она никого не винила, поэтому прощать было ей тоже некого.

Лежать на спине мешала нудная боль в тазобедренном суставе. Немного покрутившись под одеялом, она прислушалась к треску дров в печи и вновь продолжила работу над кармой.

Что было потом?

***

В совхоз «Мирный» Вера приехала под осень.

Руководство совхоза предоставило ей жильё – двухэтажный дом с приусадебным участком, из которого никак не могла выехать в Германию семья уволившегося участкового педиатра. Поэтому Вере пришлось временно расквартироваться в детском отделении поселковой больницы, а детей она отправила под присмотр родителей в Караганду.

Нагрузку на педиатра в совхозе по сравнению с городскими нормами можно назвать смехотворной. Несмотря на все усилия занять себя делом, у Веры появилось много свободного времени.

Участковая больница находилась в двухэтажном кирпичном здании, которое было построено силами процветающего совхоза, но в последние годы «Мирный» стал убыточным, и больница нищала на глазах, вернее, её разворовывали среди белого дня.

Дети и взрослые лежали в терапевтическом отделении, а в детском отделении временно расквартировалась Вера. Между детскими койками стояла мебель, привезённая из Шантюбе, узлы с детской одеждой, картонные коробки и ящики с банками дачного варенья. По вечерам она напоминала сама себе больничное привидение, когда одиноко бродила из палаты в палату, ужасаясь своему новому положению как в обществе, так и в семье.

Иногда Вера выходила на улицу посмотреть на свой будущий дом. Этот большой и благоустроенный дом с приусадебным участком был единственным утешением или, лучше сказать, оправданием её побега от мужа.

По выходным дням из палат, где лежали больные, звучали странные песни. Могло показаться, что на втором этаже больницы проходили репетиции художественной самодеятельности, но мелодии песен были странными и непривычными для слуха. Вере верилось с трудом, что взрослые люди могли так серьёзно распевать явно церковные песни, хотя из всех слов она разбирала только одно – «Аллилуйя».

В это время Веру увлекали больше песни Владимира Высоцкого, Булата Окуджавы. Поэзия Окуджавы в песнях-балладах под гитару заменяла ей общение с другом, и жизнь без привычной заботы о детях, о муже медленно теряла смысл.

– Хорошо было бы на перепутье знать, куда надо повернуть: пойдёшь направо – будешь жить, налево – голову свернёшь.

Эта случайная мысль подтолкнула Веру не ждать у моря погоды, а взять бразды правления судьбой в собственные руки.

В один из воскресных дней Вера отправилась в Степногорск.

Год назад она получила от Саши, любившего её всего одну ночь, заказное письмо. Из письма Вера узнала, что он приезжал в Шантюбе летом и гулял по улицам, но её не встретил. Конечно, она не ответила на то письмо, потому что оно пришло из той жизни, которую она напрочь вычеркнула из своей памяти, но теперь всё поменялось.

Как свободная женщина, Вера решила проверить, а не являлся ли Саша её настоящей судьбой?!

Бригадир проходчиков встретил Веру на перроне автобусного вокзала поцелуем в губы и букетом роз, а дома её ждали бутылка водки, маринованная селёдка и бурная любовь. От новизны ситуации женщина закурила.

– Чему быть, того не миновать.

Первый знак, не одобряющий Верин разгул, случился в полночь.

В Сашину квартиру тихо постучали. Так могла стучать только робкая женщина в надежде на тайное свидание с любовником.

– Это кто? – тихо спросила Вера.

– Тсс, – прошептал на ухо Саша, – не обращай внимания.

После этих слов он по-медвежьи грубо обнял Веру, стал целовать её щёки, шею и грудь, а ей становилось от этих поцелуев стыдно, словно её целовали при свидетелях.

В квартиру опять просительно постучали, вновь Саша сделал вид, что стучат не в его дверь, а к соседям, и продолжал разгораться желанием обладать притихшей Верой, которая вместо любви испытывала уже отвращение к самой себе, потому что на её месте должна быть совершенно другая женщина. Когда стук в дверь прекратился, то Вера с Сашей, как нашкодившие коты, крадучись, ушли в спальню и закрыли за собой дверь.

В ту ночь сон не приходил к Вере ещё и потому, что ночь у любовника имела противный запах. Как только мужчина заснул, Вера тихонько выбралась из кровати и прилегла в зале на диване. Здоровый хозяйский кот высокомерно или многосмысленно посматривал на неё, расположившись на спинке кресла. В ночной темноте кошачий взгляд можно было назвать лукавым. Это был знак Вериного падения.

А утром они позавтракали, Саша ушёл предупредить своих родственников о том, что он придёт на папин юбилей, намечающийся в этот день, с Верой, а та, оставшись одна, быстро выяснила источник тошнотворного запаха, отравляющего её интимные чувства. Вонь исходила из дальнего угла зала, где кот за телевизором сходил по нужде, и Вера, сдерживая рвоту, убрала его вонючие жидкие испражнения, что было ещё одним предупреждением, говорящим о её моральном разложении.

Вера не плакала, прощаясь с Сашей навсегда, и на остановке междугородных автобусов она желала мужчине только счастья.

Вернувшись в посёлок Мирный, Вера почувствовала такую пустоту на душе, словно из неё, как через открытый кран истекали жизненные силы.

Осень в тот год быстрее обычного раздевала деревья и кустарники, нагоняла серые тучи, моросила дождями и предвещала холодную зиму. Когда на землю упал первый снег, врачебная семья русских немцев, наконец-то, собралась покинуть свою родину, для того чтобы начать жизнь заново, теперь уже как немецкие русские в Германии. Вера навестила отъезжающих, пожелала им счастливого пути и взяла ключи от входной двери. У калитки её догнал Вольдемар, старший сын мигрирующей врачебной семьи.

– Тётя, а вы знаете, что вам не зайти в наш дом даже с ключами! Наш пёс Пират никого из посторонних не пустит даже на порог.

Вера всполошилась.

– Какой такой Пират?

– Наша настоящая кавказская овчарка! Пират – сторожевой пёс, никого в дом не пропустит! Пират однажды покусал нашу соседку, любопытную тётю Аню, что живёт через огород. Сорвался с цепи и покусал!

Вера, недолго думая, вернулась обратно и попросила объяснений у главы семьи, оставляющей ей дом со злым псом в придачу, хотя знала, что возвращаться было плохой приметой.

– Как вы можете оставить меня один на один с вашей псиной? Она же кусается! Забирайте собаку с собой в Германию!.. Разве кавказские овчарки в Германии не нужны? Не можете забрать?! Тогда привяжите этого Пирата на цепь, да покрепче. Но, скажите мне на милость, зачем мне нужна ваша собака?

Заручившись обещаниями главы семьи посадить пса на цепь, Вера ушла ночевать последнюю ночь в больнице.

Прошло три дня. Пират сидел на привязи, а Вера привыкала к новому жилью. На втором этаже располагались три спальные комнаты, а на первом – кухня и большой зал. Как приятно после работы вернуться в свой дом.

В тот день женщина возвращалась вечером домой голодной и довольной жизнью. На ужин предполагалась яичница на сале и солёный огурец. Покручивая на пальце ключи, она открыла калитку и по заснеженной тропинке направилась к крыльцу, как вдруг перед ней на крыльцо дома вспрыгнул чёрный огромный Пират.

– Гр-р-р… гр-р-р… гр-р-р, – рычал пес на ту, которая выгнала из дома любимых хозяев и вероломно проникла в его собачьи владения.

Вера кинулась в сторону заснеженного огородика. Перескакивая с кочки на кочку, она добралась до маленького заборчика, за которым находился огородик её соседей, где проживала некая Анна, по слухам, уже покусанная Пиратом. Перешагнув через ограду, она почувствовала себя в безопасности и оглянулась назад.

Собака мигрировавших немцев не собиралась сдавать свои позиции и смотрела на Веру с явным презрением, а та – со страхом.

В это время мимо уличного забора, смеясь и болтая, прошагали две школьницы. Тут Пират настороженно поднял уши, пригнул голову и рванулся к калитке. Собачий лай и девичий визг возымели на Веру действие, и она закричала во весь голос:

– Пират! Не сметь! Назад!

И тут случилось невероятное, Пират перестал кидаться на убегающих девчушек, спокойно вернулся к крыльцу, уселся перед входной дверью и стал ждать дальнейших распоряжений.

«Ага, получилось! Глупый пёс признал меня своей хозяйкой!» – обрадовалась Вера про себя и уже без страха направилась к своему дому, но, перелезая через заборчик, в густых морозных сумерках увидела сверкнувший собачий оскал. Гр-р-р! Теперь ей ничего другого не оставалось, как податься восвояси. Переночевав в детском отделении, утром следующего дня она обратилась к соседу по огороду, мужу покусанной Анны.

– Виктор Васильевич, я ваша новая соседка. Прошу вас защитить меня от собаки ваших бывших жильцов, которые оставили мне на иждивение зловредного пса Пирата.

– Ах этот Пират Пиратович! У меня с ним старые счёты. Недавно он покусал мою жену Аннушку. Вера Владимировна, вы не волнуйтесь. Я охотник и знаю, как поступать с диким зверьём. Через день-другой его труп будут клевать вороны.

Вечером того же дня Вера беспрепятственно вошла в новый дом. Конечно, ей было жаль Пирата, ведь его некому будет похоронить, но себя она жалела всё-таки больше и не желала жить сычом в пустующем детском отделении, когда у неё был собственный дом!

Прошло ещё три дня.

Как-то раз Вера вернулась домой ещё засветло. В доме было так холодно и неуютно, что она сразу же забралась в кровать, желая побыстрее согреть своим телом постель, а когда согрела и её стало клонить ко сну, во входную дверь кто-то постучал.

На пороге стоял сосед-охотник. Закутанная в одеяло Вера приготовилась услышать новости о Пирате.

– Здравствуйте, Виктор Васильевич, у вас тоже так холодно в доме?

– Здравствуйте, уважаемая соседка. Каждый день обещают дать тепло в дома специалистов. Совхоз летом проложил новые трубы для центрального отопления, теперь траншеи осталось только засыпать землёй и пустить по трубам горячую воду, но я пришёл к вам не за этим.

– Спасибо вам за Пирата, – перебила его Вера. – Теперь я могу спокойно проходить после работы в дом.

– Уважаемая Вера Владимировна, мы за вашим Пиратом целых три дня охотились…

От такого несправедливого обвинения Вера взвилась.

– Подождите-подождите. Это вовсе не мой пёс!

– Так вот, – продолжал говорить сосед как ни в чём не бывало, – вашего Пирата мы так и не смогли подстрелить. Хитрым оказался ваш пёс, каждый раз, когда уже был на прицеле, он убегал в тень. Ну, я вас предупредил. Если вам что другое будет нужно, то непременно обращайтесь, поможем, чем сможем. Ведь соседи, чай.

Хочешь – не хочешь, а Пират стал Вериным собственным псом.

Готовить для себя одной было скучно, поэтому Вера стала готовить для двоих, для себя и для Пирата, находящегося в бегах. Варила она обычно борщи из банок, которые для Пирата заправляла хлебом и содержимым рыбных консервов, а миску с похлёбкой оставляла на крыльце, когда шла на работу, и вечером она была пустой, тщательно вылизанной. Это радовало женщину, ведь сытый пёс не будет кидаться на людей, и в ней появилась симпатия к её неуловимой овчарке.

Однажды воскресным днём, рано поутру решила Вера посмотреть, сколько снега намело во дворе за ночь, но только приоткрыла дверь на крыльцо, так тут же и захлопнула, а дом содрогнулся от удара собачьих лап.

– Пират! Такой огромной лохматой собаки я ещё не видывала! Он вполне мог меня если не покусать, то проглотить, как волк бабушку Красной Шапочки… А может быть, он просто голодный?

Собачий борщ был уже сварен с вечера. Взяв тяжёлую кастрюлю с варевом в руки, Вера плечом приоткрыла дверь во двор, где стояла собачья миска, и чуть не выронила еду на землю. Собака высоким прыжком бросилась на женщину и …стала с аппетитом чавкать еду прямо из хозяйской кастрюли.

С тех пор началась дружба между Верой и кавказкой овчаркой Пиратом, если эти отношения можно было назвать дружбой. Собака добровольно взяла шефство над поварихой вкусного борща. Это шефство проявлялось в конвоировании Веры до места работы, независимо от того, нужен ей был этот конвой или нет. Пират явно не любил прохожих. Он считал своим долгом защитить хозяйку от человека, а та защищала прохожих от Пирата тем, что поскорее убегала от них, помахав им приветственно рукой.

Мороз в 30 градусов в конце ноября разорвал трубы отопления в траншеях, которые совхоз так и не успел засыпать землёй. Надежда на скорое тепло в доме и воду в кранах у поселковых специалистов пропала. Теперь Вера спала, не снимая зимнее пальто и валенки, укрываясь двумя матрацами. На работе тоже было холодно, и женщина принимала пациентов, сидя над маленькой электрической плитой. Жаловаться было некому.

Катя, Таня и Витя стонали под гнётом бабушкиных старорежимных методов воспитания и слали маме жалобные письма, а их мама на ногах перенесла пневмонию, потому что замёрзнуть в собственной кровати в её планы не входило.

Автобусы из-за отсутствия бензина не ходили. Чтобы проведать детей, женщина на перекладных добиралась сначала до станции, а потом попутным поездом – в Караганду.

В один из таких приездов, когда от непривычной жары городского дома у неё кружилась голова, на порог родительской квартиры вступил Женя, вернее сказать, его бесславная тень.

Из воротника добротной синей дублёнки, сшитой на заказ в карагандинском ателье, торчала исхудалая шея бывшего мужа, испитое лицо под соболиной шапкой имело синюшный оттенок, а его измученный вид мог разжалобить кого угодно, только не Веру.

– Женя, ты зачем пожаловал? Кто тебя звал! Убирайся подобру-поздорову!

Тут в разговор вступила Римма, она выбежала из кухни со скалкой в руках.

– Разгильдяй! Душегуб! Жену и детей бросил на произвол судьбы и явился, чтобы нас дискриминировать в собственном доме?

Римма имела диплом по научному коммунизму и любила такие объёмные слова, как «дискриминация».

– Пожалуйста, не сердитесь! – защищался Женя. – Я дачу продал, но меня ограбили те, кому я дачу продал, в моей же квартире избивали, хорошо, что не убили. Завтра я собираюсь уехать на золотые прииски. Я извиняюсь, можно мне переночевать…

В коридор вбежали дети. Таня стремглав бросилась к отцу, крепко обняла его за ноги и от счастья закрыла глаза. Катюша подошла к отцу, заботливо сняла с его головы шапку и стряхнула с неё снег. Подросшую девочку не испугал его побитый вид, и ей казался родным тот терпкий запах табака с перегаром, по которому она скучала. Только Витя стоял у косяка двери в коридор и смотрел на отца настороженно, исподлобья.

– Сынок, Витенька, ну, подойди-ка сюда. Папка приехал!

Тут и Витя подбежал к отцу. Женя радостно поднял мальчика на руки и бережно прижал к своей груди. От этой картины «Не ждали» у любой сердобольной женщины непременно побежали бы слёзы из глаз, но у Веры слёз не было.

– Завтра уедешь на свои прииски… Пропил дачу?! Мне не на что жить, а ты пропил дачу?!

– Вера, те, кому я продал дачу, меня же и избили, а деньги отобрали.

– Это меня не волнует. Ты оставишь меня и детей в покое. Я же не прошу у тебя алиментов! Так… дети, быстро в туалет и спать. Вам перед школой надо выспаться.

На следующий день, рано утром Вера первым поездом отправилась в Мирный. Всё, что случилось с мужем, её не касалось, а вечером в коридоре гулко прозвучал телефонный звонок. Быстро выбравшись из-под матраса, она спустилась по лестнице, звук её шагов жутким эхом прошёлся по пустым комнатам. Вера, дрожа от холода, подошла к дребезжащему телефону и взяла трубку в руки.

– Алло.

– Дочка, ты просила Женю остаться?

Голос папы прозвучал озабоченно.

– Я? Папа, конечно, нет. Это Саша просил тебя, чтобы ты задержал Женю и потребовал от него переписать машину на моё имя.

– Вера, как я могу сказать Евгению об этом, когда он в таком плачевном состоянии. Мне стыдно удерживать его только ради машины.

– Папа, так делай, что хочешь, но я не хочу о нём даже слышать!

– Ты сама ему об этом скажешь, потому что я отправил его к тебе, как-никак он остаётся твоим законным супругом.

– Папа, отправь его лучше к брату.

Ещё не нашлось на земле силы, способной переубедить Володю в своём решении, если оно казалось ему правильным.

На следующее утро Женя уже добросовестно помогал Вере перевозить мебель из больницы в новый дом, который к вечеру приобрёл жилой вид. Ночью, уставшие от трудов с переездом, бывшие супруги лежали на одной кровати, чтобы быстрее согреться и уснуть в тепле. Засыпая, женщина вспомнила разговор больничных рабочих, помогавших им переносить тяжёлые вещи, о том, что выглядел супруг докторши наркоманом с приличным стажем, и что признать ей совершенно не хотелось. «Нет, никакой он не наркоман, просто исхудал от голода, одиночества и водки, и у него слабый характер», – подумала она про себя, но уснуть ей помешал Женя.

– Ты что, совсем меня не любишь? – обратился он к ней с неподдельным интересом.

– Ох, Женя, какая может быть любовь, когда так трудно жить. Уже то хорошо, что тепло под одеялом, и … от усталости стонут даже кости.

Как только это предложение было проговорено, Вера тут же забылась сладким сном. О чём думал Женя, слыша спокойное дыхание жены, останется его тайной.

Прошёл месяц с той поры.

В доме не было тепла, но работали обогреватели, воду привозили на водовозках, и то с перебоями, зато в сарае у Лебедевых жили корова, свиньи, куры и кролики. Эта живность была куплена на деньги от продажи квартиры в Шантюбе.

В гараже стояла разбитая машина, привезти которую помог Верин папа, Женя всё своё свободное время пытался её отремонтировать. Он отдохнул, протрезвел, набрал в весе и был благодарен Вере за то, что не прогнала, а вскоре его взяли на работу учителем истории, а после работы он, как потомственный крестьянин, хорошо управлялся со скотиной.

Перед Новым годом пришло письмо от Катюши.

«Мама и папа. Не бросайте нас, пожалуйста. Мы хотим жить с вами. Бабушка заставляет Таню и Витю на прогулке ходить вокруг дома, держась за руки… Это письмо мы написали тайно от бабушки. Мороженое, которое сделала для нас мама, было очень вкусное. Бабушка даёт нам его кушать каждому по ложечке. Заберите нас к себе. Мы хотим увидеть корову Зинку и собаку Пирата. Витя по ночам плачет, а Таня скучает молча».

Это письмо, написанное детским почерком старшей дочери, изменило судьбу семьи. Женя соорудил самодельный электрический агрегат-ракету, который выдавал тепло, как огнедышащий дракон, обогревая весь второй этаж, где располагались спальни, а Вера посадила Пирата в пустую овечью клетку, чтобы тот не напугал детей, потому что даже Женя побаивался эту кавказскую овчарку.

Семья Лебедевых воссоединилась.

По случаю приезда детей были куплены два килограмма печенья, которое дети поштучно скармливали Пирату два вечера, а на третий он вырвался из овечьей клетки на свободу и с ходу бросился на Витю, сидевшего на снегу.

Вера и слова не успела произнести от ужаса, как пёс перепрыгнул через мальчика и удрал на свободу!

***

Тут сердце женщины, занимающейся очищением кармы, тревожно забилось, она вспомнила, что ей срочно надо сначала в душé опять прожить, а потом простить, и открыла глаза. Потолок над ней был в розовых узорах от абажура настольной лампы, спать не хотелось, а память уводила в прошлое, которое требовало больше отмщения, чем прощения.

***

В один из тёмных зимних вечеров Витюша гулял на улице. Тепло одетая, Вера сидела в кресле в просторной прихожей и периодически выходила во двор посмотреть, как сын возит по двору салазки. Пират внимательно поглядывал на него из своей будки, он опять сидел на цепи.

Вскоре из школы пришла Катя и заверила родителей, что Витя ещё не хочет заходить домой. Потом Вера поговорила с мамой по телефону и не заметила, как в прихожую тихо вошёл сынок, чьи шубка и валенки были вывалены в снегу. Она тут же потянулась за веником, чтобы смести с одежды мальчика снег.

– Мама, меня покусала собака.

– Какая собака, сынок?

Задавая этот вопрос, женщина с выметенных валенок переключилась на шубку, с которой под ударами веника снег летел на пол.

– Мама, а меня покусала собака.

– Какая собака, Витюша?

– Собака Пират.

– Собака Пират не кусает малышей.

Вера спокойно развернула Витю к себе лицом, потом сняла с него вычищенную шубку и подняла на руки. Тут она почувствовала липкое тепло, штанишки сына были насквозь пропитаны …кровью!

– Витька, тебя покусала собака?

– Собака Пират, – спокойно уточнил мальчик и потерял сознание.

Вера мгновенно вышла из роли любящей мамы и как врач оценила ситуацию.

– Катя, достань простынь из шкафа. Женя – ножницы, полотенце и тазик с водой. Танюша, помоги мне раздеть Витю.

Раненого мальчика уложила на свежие простыни на диване в зале, бёдра были покусаны, но паховая область не задета. Промыв раны раствором марганцовки, Вера прижгла каждую из них мумиё. Как только Витя пришёл в себя, его ублажала вся семья, на все попытки Веры узнать, что с ним случилось, он отвечал, как заговоренный, что его покусала собака Пират.

Конечно, Женя с Верой по горячим следам вышли во двор – Пират всё так же сидел на привязи и виновато смотрел на хозяев, наклонив голову набок. Как можно ругать собаку, когда она так искренне раскаивалась в содеянном.

Два дня Витя лежал на кровати, а за ним присматривала Танюша, потому что мама работала, а у Катюши были свои подростковые дела. На третий день Витя поднялся с постели и вновь учился ходить, шаг за шагом.

Витя уже не только ходил, но и хорошо бегал, как по дороге на работу Веру окликнул мужчина, который жил по соседству с Аннушкой, которую когда-то покусал Пират. Он поинтересовался, как заживают раны ее сына.

Несколько дней назад Фарид возвращался с работы поздним вечером и, подходя к своему дому, услышал плач ребёнка. Когда зашёл к себе в дом, то детский плач смолк, значит, плакал не его сын, а какой-то другой мальчуган на улице. Потом он опять вышел на улицу, плач доносился со двора его соседей, живущих через стенку.

Фарид услышал, как ребёнок просил о помощи, и побежал в соседский внутренний двор. Прошёл через заднюю калитку и увидел, как барахтается на снегу мальчик в шубке, а соседская собака тащит его в будку, где визжали щенята. Мужчина лопатой отбил ребёнка от клыков суки.

Рассказывая это, Фарид неожиданно улыбнулся Вере.

– Вы знаете, ваш сын – удивительно стойкий паренёк. Он упрашивал собаку отпустить его домой, потому что его ждёт мама, и пытался лопатой от неё отбиться. Наверное, он хотел посмотреть на щенков, поэтому так близко подошёл к собачьей будке. Витя отказался от моего предложения проводить его домой, но не забыл прихватить с собой санки. Я их через забор помог перенести. Сколько лет вашему сыну? …Всего 3 года? Бравый джигит растёт. А к вам я не зашёл, потому что Пират и так рвался с цепи, видимо, хотел защитить сына хозяйки.

После этого рассказа у Веры перехватило дыхание от счастья, на глазах выступили слёзы благодарности. Дома она опять спросила у сына, какая собака его покусала. Витя насупился и сказал без запинки:

– Меня покусала собака Пират.

Витя не любил вспоминать плохие события, приключившиеся в его жизни. Поэтому он решил по-детски мудро, что всё плохое надо забыть, и забыть, как можно быстрее. Зачем говорить маме о том, что он зашёл на чужой двор, когда знал, что в чужие дворы без спроса не заходят. Он просто хотел посмотреть, кто это в собачьем домике скулит на разные голоса, а потом уйти.

В будке было темно, в ней пищали маленькие щенята, они смешно кувыркались, а их собака-мама схватила его за штаны и потянула в будку, а Витя хотел домой, он плакал, ему было больно, и отбивался, но собака оказалась сильнее его. Зачем собака тащила его внутрь к своим деткам, мальчик так и не понял.

А ещё через неделю всю семью Лебедевых пригласила в баню семья охотника, что было очень мило с их стороны. Баня была жаркая, хозяева гостеприимные, Вера разомлела от тепла и чистоты.

– Тётя Вера, – обратился к ней старший сын Аннушки, – ваш Витька пришел в наш двор и решил поиграть с нашей собакой, она тогда только ощенилась. Вам не нужен щенок?.. Нет? Вы знаете, что мама Умки была волчицей, но ваш Витя её не испугался. Он пришёл к нам во двор, а Умка двор охраняет от воришек, а потом так потешно брыкался, да ещё визжал как поросёночек, когда наша собака его тащила за штаны к себе в будку, она хотела с ним поиграть.

Соседский мальчик улыбался, рассказывая эту историю, как и его мама, а Вере почему-то сразу расхотелось пить в этом доме чай после бани, но только дома дошла до её сознания ужасная правда: соседи видели, как их собака-волчица кусала беззащитного ребёнка, её сына, и никто из них не поспешил ему на помощь!

***

Этого Вера не могла простить никому на свете! Завыл на луну Пират.

«Пусть будет им бог судьёй, он добрее меня», – подумала Вера и сонно потянулась. Она выключила настольную лампу, и её убаюкивала счастливая мысль, что Пират никогда не даст её и детей в обиду, ведь он такой сильный и верный пёс.

Первое время, когда она развелась с Женей и осталась жить с детьми в Андрюшино, то Таня с Витей часто прибегали к ней жаловаться, что их некому защитить от деревенских мальчишек, и однажды Вера вспомнила о Пирате. Как только дети вышли за ворота с верным псом на поводке, то все ребятишки забрались кто на столб, кто на забор, ибо собаку Лебедевых было за что уважать. Пират защищал свою хозяйку, и семья Веры была его семьёй, которую он охранял от других собак, от чужих людей, и стальные цепи рвал, если кто-то только пытался проникнуть во двор.

Представляя запряжённого в санки Пирата, а рядом с ним весёлых детей, Вера заснула, оставляя дальнейшую работу над кармой до следующей субботы.

Вера готовилась встретить очередной Новый год в Сибири и по сибирским традициям. Ей хотелось, чтобы в этот чудесный праздник всё в её доме блистало чистотой, чтобы ёлка светилась новогодними огоньками и на столе среди салатов дымились в тарелке отварные пельмени.

Поэтому каждую декабрьскую субботу проводилась в доме генеральная уборка, во время которой портилось настроение пятнадцатилетней Катюши, потому что вместо гуляний с подружками и друзьями ей приходилось разбирать шкафы с одеждой, хлопать ковры и следить, чтобы Таня с Витей не улизнули на улицу от домашних дел, но малышам нравились праздничные переполохи, которые приближали приход из тайги Деда Мороза с подарками.

О пельменях в новогоднем меню можно было не беспокоиться. Если летом Вера варила детям пельмени из щуки, то под Новый год – из доморощенной свинины. Уже с ноябрьских праздников под потолком веранды висели четыре окорока, два передних и два задних.

Рубить ледяное мясо было делом непростым. Топор со звоном отскакивал от промёрзшей в кремень свинины, как и окорок – от топора. Как злилась Вера, бегая за ускользающей свиной ляжкой по всей веранде с топором на весу, который так и норовил выскользнуть из её рук. Когда пол на веранде становился красным от эдакого мясного дождя, наступало время сбора урожая, отколотые кусочки собирались в миску, чтобы вскоре стать фаршем.

С мукой было попроще. Уже с осени мешок муки местного помола эдаким барином стоял в углу веранды, а рядом с ним – более элегантный мешок с сахаром. В углу веранды в кастрюле хранилась квашеная капуста и ведерко с топлёным жиром.

В преддверии Нового года какая могла быть «Диагностика кармы» по субботам? Дыхнуть было некогда, не то что проводить кармические эксперименты со своей памятью.

Ко всему прочему, в начале декабря Иван Илларионович, местный электрик, починил электропроводку во врачебном доме, но рассчитаться с Верой собирался позже, которой этот намёк был не то что непонятен, но вызывал интерес, поэтому к встрече наступающего Нового года женщина готовилась с нетерпением, а сердце – к началу деревенского романа.

***

Прошло уже более трёх лет с того момента, когда Вера очнулась на реанимационной койке в районной сибирской больнице, но очнулась совершенно другим человеком, человеком без эмоций и чувств.

За эти годы ничто и никто не смогли помешать её духовному равновесию, которое больше походило на тотальное безразличие к себе, к людям и ко всему миру. Такая духовная пустота была ей необходима как воздух, чтобы жить дальше.

Человек, безразличный к собственной судьбе, не нуждается в любви, в дружбе и в понимании, ибо никакие эмоции не имеют доступ к его сердцу.

Теперь Вера реализовывала себя в работе и воспитании детей, чтобы по их совершеннолетию снять с себя ответственность за их судьбы. Речь шла не о том, какими людьми вырастут Катя, Таня и Витя, а о том, чтобы сохранить им жизнь в этом сибирском захолустье, куда она забралась. Женщине казалось, что чем тяжелее был для неё деревенский труд, тем ленивее двигалось время, а чем ленивее двигалось время, тем спокойнее становилось на душе.

Но в эту осень плыть по реке жизни холоднокровной щукой ей не позволила жизнерадостная Марина с севера.

***

Встреча с Мариной произошла во время прохождения осенних двухмесячных курсов терапевтов в Тюмени. Иногородним врачам предоставлялось на время учёбы место в общежитии. Марина приехала на учёбу в Тюмень из городка, расположенного на Крайнем Севере, и её поселили в одну комнату с Верой. Командировочные выплаты Марина имела северные, значит, солидные, поэтому жила в общежитии с размахом северной царицы, а от её желания постоянно веселиться и веселить всех вокруг себя можно было серьёзному человеку тихо сойти с ума. Чтобы не потерять свой душевный покой, приобретённый такой ужасной ценой, Вера уходила из общежития каждый вечер на прогулку. Она шла по улицам города и по-воровски заглядывала в светящиеся окна горожан, где за занавесками царил сказочный семейный быт.

Иногда Вера заходила в церковь, чтобы послушать старославянские хоры, или в католическую капеллу, где орган исполнял Баха, музыка нещадно терзала души верующих и неверующих, отправляя их то в ад, то в рай, и после концентра женщина чувствовала себя такой измученной и уставшей, что ее уже совершенно не волновало настоящее.

На выходные дни Вера ездила домой, чтобы проведать детей в деревне, оставленных на попечение родителей, которые ушли на пенсию для того, чтобы поддержать свою дочь в «сибирской ссылке», а Марина оставалась в комнате общежития одна и скучала без своей соседки, которая умела не только внимательно слушать её истории, но и вкусно готовить обеды. Если Вера добровольно взяла на себя роль поварихи, то ее богатая соседка – роль ответственной за покупку продуктов. Если Вера привозила из деревни картошку, сало и солёную капусту, то Марина покупала на рынке дорогущие мясо, овощи и фрукты. Марина имела хороший аппетит и общительный характер, но Вера ограничивала их отношения только совместным обедом и ужином.

Однажды за ужином Марина взмолилась:

– Вера, ну посмотри ты на себя. Да краше в гроб кладут. Улыбнись мне, хотя бы только губами, чтобы суп из говяжьих рёбрышек не застыл в моём желудке. Ты ведь ненамного старше меня, а ведёшь себя как прокопчённая старуха. Волосы зачесаны назад, под глазами тёмные круги, брр, а губы поджала-то, как агрессор перед нападением. Так охладеть душой, как ты, можно только перед экзекуцией, но и у смертника есть последнее желание, а у тебя и его нет. Смотри, сколько на свете радостных событий, неожиданных свиданий и полные короба любовных приключений. Проснись, наконец-то, и пой…

Такие разговоры Вере совсем не нравились.

– Марина, прекрати. По какому праву ты разговариваешь со мной так неуважительно? Ты знаешь мою жизнь?.. Нет. Тогда не суди тех, кто тебя всё-таки старше. Если я тебе, Марина, мешаю развлекаться, то подожди пять минут, и я уйду.

Закончив свою короткую речь, Вера как обычно накинула на плечи зимнее пальто с полинявшей чернобуркой и пошла к выходу, но в один из вечеров Марина встала на её пути.

Надо отметить, что Верина соседка была толстушкой без всякой гармонии: широкое в плечах тело при полном отсутствии талии украшали стройные женские ножки, привыкшие носить обувь на высоких каблуках. Пухлый животик под небольшой грудью прикрывался модной распашонкой из чёрного атласа, и, несмотря на свой излишний вес, двигалась Марина с удивительным изяществом, словно прошла школу бальных танцев при дворце культуры, а кокетливая улыбка прелестницы пробивала насквозь сердца самых серьёзных мужчин, но на Веру подобные чары не действовали, а очень сильно раздражали.

– Марина, пропусти меня к выходу и не думай, что ты можешь меня переделать по своему подобию!

– Стоп! Ты думаешь ты одна такая, обиженная на всех буржуйка! Тебе просто нравится киснуть день ото дня! Скоро в твоей душе, как в голландском сыре, появятся мышиные норы.

– Марина, отойди с дороги!

– И не подумаю! Нет уж, дорогая моя передача, сначала мы доедим то, что стоило приличных денег! Даже царевны Несмеяны не откажутся от киселя с клюквой и от сладкой булочки с изюмом. Ну, сделай милость, не будь такой букой. А хочешь, я Иванушку-дурачка на печи в гости приглашу?.. Давай мириться!

Вера не любила долгих упрашиваний, она сняла верхнюю одежду и отправилась вместе с Мариной пить кисель, который сама же и сварила. В этот вечер Марина и рассказала свою историю любви или честно поделилась личным опытом борьбы замужней женщины за самоуважение.

***

Муж Марины, который «первый и единственный», после рождения сына обозвал её «коровой». Марина «коровой» быть не хотела, она первым делом кинулась к зеркалу, оценивающе посмотрела на себя и поняла, что от той стройной привлекательной девушки в свадебном платье остались только подведённые чёрным карандашом карие глазки. Теперь зеркало отражало растолстевшую моложавую бабу в пёстром халатике и в разношенных тапочках. Марина не стала жалобно блеять, чтобы дать повод мужу её сравнивать уже с другой домашней скотиной! Она оставила своего малыша маме, а сама с дипломом терапевта отправилась на север страны, не за туманом, не за запахом тайги, а за длинным рублём.

– На севере женщины редкость, – заключила Марина свою историю, – а такие толстушки, как я, вообще в дефиците. Ну, и случилось так, что я стала любовницей одного очень влиятельного человека. Знаешь, каким путём? Я лизала его квёлый пенис, как раскисшее в жару мороженое, а он меня за это боготворил. Через год, Верочка, приехал на север и мой любимый Мишка, побитой собачкой пришёл он ко мне на порог, умоляя устроить ему протекцию в местной киностудии. Он был принят на работу, и я его в дом впустила, ведь муж он мне, а потом забрали сына у мамы и стали дружной семьёй, где он – мой король, а я – его королева, хотя я, к слову сказать, и на грамм не похудела. Вера, по опыту говорю, что терять собственное женское достоинство нам не положено по статусу, полученному от Евы!

– Марина, кто тебе сказал, что я достоинство своё потеряла?

– Кто сказал? Да ты на себя посмотри со стороны! Кто ты по паспорту? Какая у тебя половая принадлежность?.. Женская! Но даже твои собственные хромосомы забыли, какого они рода. Как ты одета? С твоей причёской в молодогвардейцы записываться надо, а не по улицам расхаживать.

– Стоп, Марина, оставь молодогвардейцев в покое и меня тоже. Давай я завтра печенье напеку. Масло и яйца у нас есть.

– Завтра, Верочка, после сдачи контрольной по урологии мы устроим праздничный обед для нас и для наших коллег-мужчин!

– Марина, у нас всего двое мужчин на курсе, и оба женаты.

– Вот именно! И эти двое женатых изголодались по женскому обществу и домашней кухне. Только ты не убегай на ночь, как в прошлый раз. В прошлый раз мы с Кимом изрядно промёрзли на улице, чтобы вовремя подоспеть на помощь. Приличные одинокие дамы по вечерам сериалы смотрят, а не охотятся за бандитами у чёрта на куличках. Прошу как любимую коллегу, поддержи нашу честную компанию вкусной едой и хорошим настроением.

– Марина, тебе нравится Юрий Ким?

– Мне бы больше понравился Виктор Цой… Пойми, Верочка, что для нашего с тобой командировочного положения такой подход к отношениям, как нравится или не нравится, противоречит нашему с тобой положению командировочных курсантов. Ведь во все времена главным было и остаётся дружба народов. Юра – умница, начитан и умён, он может поддержать хороший разговор и является непревзойдённым специалистом по комплиментам, а какая женщина не любит комплименты?.. Так будем в этот вечер гостеприимны и улыбчивы, и не более того.

На следующий день после дружеского ужина Марина ушла со своим «аристократом» на прогулку по вечерней Тюмени, а Вера принялась убирать со стола пустые бутылки и грязную посуду, тогда как второй гость, Сергей, скромный участковый врач из ближнего с Тюменью района, уходить не спешил и с интересом за ней следил.

– Сергей, по какому праву вы мне строите глазки?.. Учтите, что мне не нравятся подобные штучки. Вам пора домой!

Но тут застенчивого курсанта потянуло на взятие неприступных «баррикад».

– Вы всегда такая серьёзная? Вера, мы с вами студенты, так что нам мешает вспомнить молодость? Разве любить мужчине женщину в нашей стране запрещено!

– Это ты спросишь у своей жены… Серёжа, давайте поговорим по душам, зачем вам лично нужны мимолётные увлечения. У вас есть семья, а у меня в деревне трое маленьких детей и очень строгие родители. Прежде всего не надо ко мне приближаться. Эй, убери руки и подотри слюни!.. И не надо на меня так умоляюще смотреть… ведь я уже давно, как это лучше сказать… не женщина.

– Не женщина? О боже, а кто вы?..

Вера добилась цели, гость ещё раз подозрительно посмотрел на неё, уже как на бесполую коллегу, и удалился, а для неё настало время задуматься, кто же она такая, если не мужчина.

Два месяца учёбы на курсах усовершенствования врачей пролетели быстро. Экзамены успешно сданы, и настала пора возвращаться по домам. Вера ехала на рейсовом автобусе в Андрюшино, где её ждали дети и родители.

Зима покрыла землю пушистым снежным одеялом, сверкающим на солнце белизной. Сидя у окна, женщина впервые за столько лет наслаждалась жизнью, любовалась убегающим пейзажем и ощущала приятное желание быть обласканной любимым мужчиной.

По приезду домой это желание не пропало, а наоборот, уже мешало Вере жить, работать и воспитывать детей. Папа и мама, заметив позитивные перемены в настроении дочери, уехали обратно в Караганду, словно чувствуя, что их дочь задумала в самый Новый год стать счастливой!

Старт новой жизни должен был начаться со встречи с достойным мужчиной, одиноким трезвенником, в зрелых годах. Из всех андрюшинских мужиков её выбор пал на Ивана Илларионовича, бобыля и бригадира электриков, ибо он лучше всех подходил на роль Вериного возлюбленного, встреча с которым произошла по чистой случайности.

В тот год зима пришла рано, она сначала укутала землю белоснежными перинами, а потом навела на всё живое крепчайшие морозы. Темнело рано, а свет во врачебном доме включался варварским методом – ударами кулака по стене в коридоре или по дверному косяку на кухне. Пригласить в дом Ивана Илларионовича порекомендовала Вере благородная Наталья Александровна, фельдшер по детству, которая охарактеризовала этого деревенского электрика как человека серьёзного, богатого, коммуниста по крови, собирающегося до старости жить в родительском доме, заботясь о маме и папе.

К мнению Натальи Александровны не прислушаться было бы глупо, потому что для Веры она олицетворяла собой счастливейшую женщину, имеющую завидный авторитет в Андрюшино, знатного мужа и послушных сыновей, а также и новый дом, где с радостью встречали гостей.

А в семье Лебедевых гости не приветствовались, тем более мужского пола, так как мужчин Пират на дух не переносил, считая каждого из них врагом своей хозяйки, но приход электрика он только облаял, потому что Вера предварительно закрыла его в будке.

Иван Илларионович скептически оглядел жильё врачихи, на которую посмотрел очень неодобрительно исподлобья, и без разговоров принялся за дело, но вёл себя не как мастер по электрическим проводкам, а как настоящий хозяин этого дома. Сам он был невысоким коренастым мужчиной, а белые валенки до колен, полушубок на меху и натянутая до бровей шапка-ушанка делали его похожим на гриб боровик, которому грибной сезон не указ.

Не зная, как подобает вести себя одинокой, но приличной женщине, Вера попыталась развлечь электрика разговорами о политике, о культурной жизни страны, но тот ни на какие контакты с пользователем оголённой электропроводки не шёл. Видя такую нелюдимость человека, взобравшегося по стремянке к самому потолку, где находился электросчётчик, Вера замолчала и присела на тумбочку под вешалкой. Она сидела, сложив руки на коленях, под детскими шубами и с интересом наблюдала за работой Ивана Илларионовича, удивляясь его способности разбираться в электропроводах, запутанных в безобразный разноцветный клубок.

Понимая, что приближался момент расчёта за услуги, женщина запаниковала, ведь денег в доме не было, как и водки. Думая о том, как можно рассчитаться за работу электрика без денег и водки, она сделала мысленное заключение, что электрик – флегматик со скудными эмоциями и недостаточным воспитанием. Вопреки этому резюме, ей импонировали уверенные движения мужчины, его неторопливость и степенность. Красное от мороза лицо Ивана Илларионовича выдавало любителя зимней рыбалки, а в прищуре маленьких глаз чудилась охотничья хитринка, а ещё он был обладателем прямого, с горбинкой носа, обветренных губ и волевого подбородка.

Чтобы не дать своему воображению разыграться, Вера решительно встала и подошла к стулу, на котором уже полчаса стоял электрик, потому что тянуть время с оплатой за услугу женщина больше не могла.

– Иван Илларионович, можно я рассчитаюсь с вами после получки?

Электрик удивлённо посмотрел на подскочившую к нему докторшу, которая до этого так смирно сидела под вешалкой, и, ничего не ответив, стал опять заниматься своим делом.

Странно, но эта женщина приглянулась Ивану с первого взгляда, но не внешностью или одеждой, а какой-то непонятной ему открытой доверчивостью. Она напоминала ему бедного француза, бежавшего из России в 1812 году, ему хотелось лучше её узнать, чем она дышит, как живёт, поэтому он осознанно тянул время с ремонтом электропроводки во врачебном доме, скрывая свой растущий интерес к той, которую деревенские разом зауважали.

Иван уже был наслышан о причудах приезжей докторши.

По весне она насильно раздавала трёхлитровые банки с малиновым вареньем рубщикам дров. Ребята, привыкшие к самогону, с ума сходили, не зная, как избавиться от этого варенья. Вся деревня изрядно посмеялась, когда докторша обозналась коровами и весь день гонялась по деревне за коровой своего соседа, пока не загнала чужую скотину в свою стайку и не увидела, что вымя у этой коровы совсем незнакомое. Но больше всего изумляли земляков купания врачихи в таёжной речке, в которой плескались обычно голые ребятишки. Зато на приёме в больнице даже видавшие виды старички и старушки до слёз умилялись почтительному обхождению Веры Владимировны и теперь стали похаживать к ней на приём, чтобы просто поговорить по душам.

Впервые приезжую из города Лебедеву Иван увидел прошлым летом, когда та шла по центральной дороге села. Она шла по пыльной улице, как по дворцовой площади, элегантно переставляя полные ножки в красных туфельках. Белый шёлковый костюм с удлинённой юбкой, гладко причёсанные волосы, собранные на затылке, и уверенная поступь делали её похожей на ссыльную княжну. Удивительно гармонично в этой женщине сочетались благородные манеры и трогательная доброта к простым людям.

***

Теперь Иван стоял на столе, делал своё нехитрое дело и поглядывал сверху на Веру, не знавшую, как с ним рассчитаться за труды, и он решил её уважить.

– Денег мне ваших не надо. У меня их, однако, и куры не клюют.

Вера подошла поближе. Она не понимала, как надо расценить эти слова, как унизительные, или, наоборот, дружелюбные, и после минутного замешательства выбрала второй вариант.

– Тогда я вас чаем с вареньем угощу! Хорошо?

Тут электрик в самошитых валенках ловко спрыгнул со стола, нажал пальцем на выключатель, и свет загорелся. На свет сбежались из комнат дети, ведь каждому радостно, когда в доме горит по вечерам свет, а их мама потянулась к чайнику, но напрасно.

– А вот чаи-то я с детства не употребляю, увольте, водку-то я не пью, то бишь с юности, однако. Если что, то выпью кружку молока, но только парного и от маминой бурёнки.

Запахнув овечий тулуп на груди, электрик пошёл к выходу. В этот момент Вера от всей души возненавидела зазнавшегося деревенского мужика со среднетехническим образованием. От огорчения за свою несостоятельность заплатить мужчине за услуги, как это подобает порядочному врачу, Вера гордо подняла голову и направилась вслед за ним, чтобы провести его к воротам мимо будки с Пиратом, который уже рвался в бой с наглецом, пробравшимся в дом хозяйки. У самых ворот Иван вдруг приостановился, оглянулся на Веру и сказал просто и ясно: «Не сердись, рассчитаешься позже», а потом вышел за ворота. От этих слов уже через несколько часов женщине захотелось вновь иметь личную жизнь. Эти слова разжигали в её теле пламя желаний быть любимой и любить, но любить немедленно. Это желание любви не могли победить ни изнурительный крестьянский труд, ни доводы рассудка, а сам Иван Илларионович не спешил исполнить свою угрозу.

Именно об этом мужчине и молила Бога Вера в одну из суббот, той морозной ночью, когда стояла посреди двора на коленях.

***

Настало 31 декабря. В зале стояла украшенная ёлка, а огоньки на ёлке не горели. В обед, сгорая от стыда, Вера постучалась в окошко дома электрика, где он проживал со своей мамой. Беззастенчиво светило яркое зимнее солнце, и снег поблескивал как-то подозрительно лукаво. Купеческая усадьба электрика выглядела музейной находкой, деревянный карниз дома украшала замысловатая резьба, и высокое крыльцо было начисто выскоблено от снега.

На стук в окошко во двор вышел сам Иван, в накинутом на плечи тулупе.

– Иван… Илларионович, у меня не горят новогодние лампочки на ёлке. Ёлка стоит, а лампочки не горят! Могли бы вы зайти на минуточку ко мне домой, зажечь лампочки, чтобы дети обрадовались? Я вам буду очень признательна. Я получила зарплату и в состоянии с вами рассчитаться за помощь.

Иван во второй раз пришёл в дом к этой странной женщине, и через 10 минут лампочки на ёлочке радостно горели. Дети и их мама были довольны, в доме началась праздничная суета, малыши бегали вокруг ёлки, мечтая о подарках, а Катюша отправилась в свою комнату, выбирать наряды на вечер, и на весь дом звучали молодёжные песни.

Надо было провожать гостя, а Иван медлил, ему не хотелось уходить, ведь в его родительском доме никто так не радовался наступающему Новому году, и так как Вера готовилась крутить мясо на пельмени, то он добровольно взялся ей помогать, слушая её рассказ о костюмированном празднике в больнице, где дети медицинских работников сами сыграли новогоднюю сказку, и как они радовались подаркам, спрятанным в сугробе.

Вера поняла, что на гостя новогодние приключения ребятишек в больнице не оказали никакого позитивного влияния, и тот, прокрутив мясо, засобирался домой.

– Я всегда встречаю Новый год дома, – объяснил Иван свой уход, видя разочарование на лице Веры, а чуть позже, когда спускался со крыльца, добавил: – Я зайду, значит, позже, встречу с родителями Новый год и вернусь… Вера… Ты?..

– Приходи. Я буду ждать, – выпалила Вера одним залпом.

Вот и в её жизни случился праздник! Бог услышал просьбу Веры и исполнил её самым лучшим образом.

Младшие дети, уставшие от праздника, уже спали на своих кроватях, Катя гуляла в молодёжном клубе, а Вера смотрела «Голубой огонёк» в объятиях мужчины, который по случаю праздника приоделся в белую старомодную рубашку. После бокала шампанского, под томительные мелодии танго, со стоном любовного голода отдавала Вера себя тому, кто был готов её убить, если бы этой близости не произошло. Иван любил её властно и просто, как в старину, без прелюдий и романсов. Вера чувствовала себя возлюбленной самого мужественного, смелого и уверенного в себе рыцаря тайги.

Жаль, что всему на свете есть свой конец, и через три часа взаимной страстной любви Ваня стал вновь Иваном Илларионовичем, местным электриком, и ушёл в свой купеческий дом, а Вера дождалась возвращения Кати и отправилась спать, не думая о том, что случилось этой ночью.

Первые солнечные лучи разбудили младших детей, они босиком помчались к ёлке и от радостных возгласов проснулась Вера.

– Мама, Дед Мороз выполнил своё обещание, а ты видела его живьём?

– Конечно, видела, разве вы сами не слышали, как ночью тявкал Пират, когда он во двор вошёл? Дед Мороз так спешил, что чуть не споткнулся на крыльце. Да вы и сами можете посмотреть на следы от его валенок на крыльце.

Дети в пижамах выбежали на крыльцо и тут же, дрожа от холода, забежали обратно.

– Мама, следы Деда Мороза огромные-преогромные. Он что, на нашем дворе хороводы водил? – восхищённо произнёс Витя, видя весёлую маму, которая уже готовила праздничный завтрак.

Новый год встретила Вера со счастливым взглядом на будущее, но начались будни, и тоска завладела её сердцем. Приглашения замуж не последовало и через неделю после самой чудесной новогодней ночи за всю её жизнь.

На работе Вера сначала скрывала свою влюблённость, пусть не романтическую, зато реальную, а потом поделилась своим разочарованием со всегда радушной Натальей Александровной. Этот разговор случился сам собой, в кабинете приёма детей, тогда же Вера и обмолвилась о том, что не прочь и четвёртого ребёнка родить. Она сама тогда не знала, что эта её неосторожная фраза позже будет иметь большие последствия.

В деревне праздновали Рождество, стояли трескучие морозы, а Веру бес попутал, и она сама позвонила Ивану Илларионовичу. Не прошло и пяти минут, как на пороге показался её новогодний гость в валенках и тулупе.

– Однако, я долго ждал твоего звонка, – вместо приветствия сказал мужчина, быстро сбрасывая свою одежду на пол в темноте тёплой спальни.

– Ты ждал, что я позвоню тебе c экстренным сообщением, что у меня началась течка? Ты не перепутал ли мой адрес с фермой?

– Вера, ну зачем нужно так много говорить? Давай будем наслаждаться тем, что даёт нам жизнь. Ночь такая лунная, стынут звёзды, а нам вместе тепло и так хорошо.

Иван не догадывался о том тревожном чувстве, которое поселилось в сердце женщины после его слов. В наслаждении от близости она не теряла голову, а понимала, что расставание неминуемо. Вера нежилась под боком у Ивана и в любовной неге гладила пальцем черты его лица, чтобы запомнить их, хотя бы на ощупь. С рассветом под громкий лай Пирата гость ушёл, и Вера приняла решение больше никогда не звонить ему, ни в нужде, ни просто так. Иван об этом ничего не знал, он не звонил ни вечером, ни днём.

Незаметно подошло Крещение.

Катюша любила гадание и мистические тайны новогодних праздников, которые можно было назвать народными традициями. Она долго уговаривала маму принять участие в гадании на блюдце, но та не согласилась.

После гадания в совхозе «Мирный» Вера дала себе зарок больше не связываться с нечистыми духами ни при каких условиях.

***

В ту ночь тоже на дворе стояли крещенские морозы. Окна в зале врачебного особняка, где жила семья Лебедевых, полностью обледенели, в углу тёмной комнаты светился красными спиралями обогреватель, а на обеденном столе горели свечи.

Женя с младшими детьми спали на втором этаже, а Вера с Катей гадали. Перед ними на картоне чернел круг, по периметру которого стояли буквы алфавита. Вера вызывала духи умерших знаменитостей, гадание шло на воздыхателей её старшей дочери.

В какой-то момент вместо ответа на по-детски наивный вопрос Кати блюдце ожило и стало метаться от одной буквы к другой. Слова складывались в какие-то проклятия и ругательства. Вера от страха быстро включила свет, оставила духов в покое, и они с Катей пошли спать, а ночью в доме случился пожар.

Одному богу было известно, каким чудом Катя проснулась в комнате, наполненной густым дымом от тлеющей подушки, и спряталась в туалете. Веру сквозь сон насторожило то, что дочь уже долго сидит в туалете, она вышла и сразу почувствовала гарь, вбежала в спаленку дочери и распахнула окно, и подушку охватило пламя.

Тушила пожар вся семья, и после этого случая прошли годы, но никаких гаданий в доме не допускалось.

***

Младшие дети спали, Катя задерживалась у подружек, и Вера, закрыв заслонки в печке, прилегла на кровать. В крещенскую ночь плохо спится в одиночестве, больше думается о том, что не сбылось. Оказалось, что для Ивана переспать с женщиной было субботним развлечением, а для неё – почти браком.

Прошло ещё недели две.

Как-то раз, в обед Вера сидела в кабинете бывшего заведующего больницей Петра Петровича, ушедшего на пенсию. Дверь открылась без стука, и в кабинет пожаловал сам Иван Илларионович, но не потому, что соскучился, а потому, что заболела его мама.

– Конечно, после обеда я обязательно зайду к вам, тем более, что адрес ваш я уже знаю. Осмотрю вашу маму и назначу лечение.

– Вера, ты куда пропала? Почему не звонишь? – совсем не кстати начал выяснять отношения Иван.

– Это я-то не звоню? А ты?

Вера поднялась со своего стула и близко подошла к мужчине, чтобы сказать ему в лицо то, что думала и что решила.

– Я должна вам сказать, уважаемый Иван Илларионович, что такие отношения, какие есть между нами, не могут быть продолжены. Вы, Иван Илларионович, можете развлекаться с любой другой женщиной в округе, это ваше право, но только не со мной. Больше об этом говорить не стоит, останемся знакомыми, и не более того.

Последовало молчание, которое прервал мужчина.

– Вера Владимировна, почему ты всё решила сама, и за себя, и за меня?

Вера промолчала, а Иван покинул кабинет в хорошем расположении духа. Он был явно доволен этим коротким разговором, потому что в жизни предпочитал держаться в стороне от всего, что могло бы нарушить его благополучный быт и славу деревенского бобыля.

Любовь не щадит тех, кто относится к ней свысока.

И для Веры эта новогодняя ночь любви только подтвердила пророчества поэзии Михаила Лермонтова.

Наташе Буталовой в ту ночь не спалось. Как можно спать, когда уже завтра исполняется заветная мечта её жизни. Это замечательное событие лишало сна и рисовалось в образе сходки всех односельчан под красные знамёна, где на украшенной цветами трибуне ей вручался ключ от кабинета заведующей Андрюшинской больницы.

В темноте спальни Наташа счастливо улыбалась, её сердце радовалось, словно уже слышало будущие аплодисменты районного начальства, коллег и своих земляков. Эта должность заведующей больницы принадлежала ей по праву наследования.

Бывший заведующий больницей в Андрюшино, Пётр Петрович, уже как год разгуливал на пенсии, а в его кабинете исполняла обязанность главврача приезжая казашка Лебедева, которая приехала в эти места лечить, а не руководить больницей в Андрюшино. Ибо она для деревенских чужая и не сегодня, так завтра сбежит куда глаза глядят, а Наташа своя, в Андрюшино родилась, здесь и выросла, диплом фельдшера получила, замуж вышла и растит прекрасных сыновей.

За окном в морозной тишине утомлённо заухала сова, предвещая рождение нового дня.

***

Если говорить честно, то Наташа не любила вспоминать свою родословную и всегда представлялась друзьям и знакомым коренной сибирячкой, хотя родом была из знатных кубанских казаков. Скрывать родственные связи с раскулаченными казаками, когда-то сосланными на поселение в Сибирь, вошло в привычку. После окончания школы Наташа отказалась ехать с родителями на Дон, а отправилась в Тюмень, где выучилась на фельдшера, чтобы когда настанут сроки, получить по праву наследования от состарившегося Петра Петровича заведование участковой больницей.

Деревенская жизнь не терпит новшеств и суеты, требует, чтобы всё происходило в положенные сроки, и нарушать эти древние традиции приезжим непозволительно.

Вот Пётр Петрович, тоже из семьи ссыльных кулаков, такой неспешный порядок деревенской жизни уважал, и жители Андрюшино его уважали, признавая не только земским врачом, но и отцом родным. Он являл собой пример коммуниста и руководителя, с его мнением считались все, от мала до велика, а Наташа его просто боготворила.

Пять лет назад силами больницы для молодой семьи Буталовых был построен на бугорке крестовый дом, и всё говорило о том, что Наталья Александровна скоро станет преемницей Петра Петровича, но тут появилась Лебедева из Казахстана, которая не только взашей выгнала мужа, но и руки на себя наложила, хотя мужик-то у неё был справный, с образованием, а что пил, так кто в деревне не пьёт и по бабам не гуляет.

Себя Наташа считала образцовой женой и гордилась своим мужем, а как было им не гордиться? Её Виктор прослыл первым заводилой на деревне, по праздникам на балалайке бренчал, правда, заносчив был малость, чуть что и сразу в драку, кулаками махать.

Вот его младший брат, Сергей Буталов, хоть ростом не вышел, зато характер имел более добродушный. Выпить Сергей тоже любил, но при этом башку у него не сносило, потому что хорошо закусывал, и после застолья не шкодил, а мирно спал.

Наташа посодействовала, и Сергея Буталова взяли на работу в больницу завхозом, так как он легко заводил нужные знакомства в районе и умел быть благодарным. Осталось только ей занять должность заведующей, чтобы иметь обеспеченную жизнь до старости. Как приехала в деревню эта Лебедева и после ухода Петра Петровича на пенсию уволила Сергея Буталова за пьянство и воровство, и это ей ещё аукнется, потому что тот ходил в любимцах у главного бухгалтера районной больницы, а она была женщиной мстительной.

***

Настенные часы прокуковали четыре раза. Печки остыли, в спальне становилось прохладно. Виктор во сне придвинулся к тёплому плечу жены, пробурчал себе под нос:

– Наташк, что ты всё вошкаешься, словно тебя блохи жрут?.. Спи давай, скоро корову доить пойду… спи давай…

Глубокий вздох жены разбудил мужчину окончательно, и он вспомнил о событиях грядущего дня.

Завтра ожидался приезд главного врача района в Андрюшино, а там и гулянка по поводу новой должности жены и восстановления братца Сергея в должности завхоза.

Сонно улыбнувшись, Виктор развернулся к супруге, обнял её горячее пышное тело и зашептал на ухо:

– Наташк, какая-то ты у меня сладкая, слаще не бывает… Завтра врачиха-то будет сама твои ручки целовать. Сережка-то дурак дураком, а дело-то уладил справно. Вся районная бухгалтерия, однако, поёт под его дуду. А деревенские что?.. Они за тебя горой, а куда им ещё деваться-то, однако. Ты же, Наташка, своя, доморощенная, не то что эта фифочка заморская.

Тут мужчина сделал паузу… его тело неожиданно среагировало на женские прелести жены.

– Брось ты эту больничную канитель, а лучше повернись-ка, цыпочка, ко мне. Разве кто с тобой справиться… иди ко мне, чай, мужик я тебе, а не пенёк на чужом огороде… Ох, и люблю же я тебя.

Терпкий запах табака и перегара, да ещё под утро, становится особо невыносим.

– Витька, отстань, и без тебя тошно… Спи ты, бык приставучий.

Мужчина нехотя отвернулся от жены, и через какое-то время раздался его примиряющий храп. Он совершенно не подозревал, что лестью только разбередил сердце Наташи, где поселилась ревность, ведь деревенским бабушкам и дедушкам пришлась по душе новая докторша, и теперь мешала женщине заснуть не радость вступления в должность, а злость на себя, что не довела начатое дело до конца, а поддалась жалости.

А дело было не простое, а колдовское.

***

Испокон веков в каждой деревне рождались свои святые и свои доморощенные ведьмы. Святых любили, а последних боялись и слово поперёк говорить не спешили, ни к чему на рожон лезть.

Такой коварной женщиной была в Андрюшино не Наталья Буталова, а экономист сельсовета Гайдарчук, крупная, плечистая и волевая женщина. Гайдарчук очень гордилась своим даром вгонять человека в страх. Она имела два законченных высших образования, что давало ей право называть себя интеллигентной женщиной и верховодить всей деревней, в сельсовете она занимала должность экономиста и стыда не ведала уже с рождения, как и мук совести, ну что тут сказать, ведьма есть ведьма.

После окончания университетов без всякого смущения Гайдарчук выставила собственных родителей из дома, который позже продала, и на вырученные деньги купила новый для себя и своей семьи. Надо сказать, что никто в деревне и слова не обронил, видя такой дочерний беспредел.

В какое время зародилось в Гайдарчук желание портить людям жизнь, сказать трудно. Может быть, эта строптивая женщина являлась сама жертвой какого-нибудь давнего родового проклятия или просто случилось так, что ей самой понравилось быть деревенской Баба-ягой, и теперь для счастья Гайдарчук не нужны были покорные дети и непьющий муж, хорошая работа и уважение соседей. Нет! Для настоящего счастья Гайдарчук нужен был скандал, и чем скандал становился грандиознее, тем радостнее билось сердце в её груди. К приезду новой врачихи эта профессиональная склочница передралась уже со всеми в деревне, и не по одному разу, и даже заскучала. Ссориться по пустякам ей надоело, а для настоящего скандала в деревне не было подходящей кандидатуры, что негативно могло сказаться на порочной славе самой Гайдарчук как деревенской задиры и сексуальной домогательницы.

Да, быть признанной злодейкой не каждому смертному по плечу.

В сравнении с Гайдарчук, Наташа Буталова была просто «ангелом во плоти», правда, плоть её для ангельской была излишне тяжёлой. Любила женщина людям угодить, умела разговорить человека и выслушать его до последнего словечка, знала, кому витаминки прописать, а кому порчу снять. Ветеринары не приживались во владениях Гайдарчук, поэтому, у кого какая скотинка занеможет, все к Буталовой за помощью бежали, обучена она была заговорам и приворотам.

Год проходил за годом, и к моменту выхода Петра Петровича на пенсию Наташа Буталова имела славу деревенской знахарки. Дару заговора научилась она ещё в девичестве от одной старушки-шептуньи из села Нелани, которое располагалось у самых болот. Бабушка уже давно померла, но её знахарское дело процветало, и деревенская фельдшерица имела приличный приработок и добрела в теле. Теперь ей оставалось только занять пост заведующей больницей и поживать на лаврах до пенсии, а тут Лебедева объявилась, и её уважал весь персонал больницы, а сельчане за глаза почтительно называли Верой Премудрой.

– Тьфу, Вера Премудрая. Самоубийца она и разведёнка! Премудрая! Детей сиротами оставила при живом-то отце, а сама барыней по Андрюшино разгуливает.

Как хотелось женщине выскочить из кровати, схватить эту Веру-разведёнку за грудки и объяснить ей прописные истины!

– Подумаешь, мужик напился! Подумаешь, побуянил! Так что теперь бабе на рожон лезть? Нет, я сильнее и мудрее тебя, самозванка! Руку мне Витька ломал? Ломал. В погребе под замком я сидела? Сидела, да и в колодце целые сутки провалялась, и ничего, выжила, зато при муже! Как ты посмела, Верка-паскудница, своего мужика-то на улицу выгнать, и Бога не побоялась! А теперь кукиш тебе с маслом, а не должность главного врача больницы! Это моё законное место!

А ведь всё могло случиться иначе, и комар бы носа не подточил! Только упустила Наталья свой шанс, а то давно бы уже в дамках ходила и в президиумах посиживала

Как же случилась так, что она этот шанс проворонила?

***

Стояло благодатное бабье лето, когда в Андрюшино приехала семья Лебедевых, и всё в больнице закрутилось вокруг новой врачихи, ей и врачебный дом отремонтировали, и забором двор огородили, деревенские бабы с заготовками на зиму помогали, словно она с иконы сошла.

Наташа с детства не любила конкуренцию, она не испытывала жалости к тем, кто пытался с ней соревноваться за звание самой доброй, умной и счастливой женщины, в деревне таких смельчаков не было.

Хотя пользоваться чёрной магией Наталья побаивалась, ведь старушка-шептунья её не зря предупреждала, что нельзя заигрывать с чёрными бесами, но настал тот час, когда и бесам надо поработать, чтобы не дать в обиду саму заговорщицу.

Лебедева с семьей приехала в деревню в сентябре, а в октябре о ней уже по всей округе говорили, что такого хорошего врача сам Бог в деревню послал. Ко всем Лебедева относилась с уважением, чем очень раздражала Наташу, у которой отнимали надежду всей жизни – руководить больницей.

Случай осадить выскочку представился в начале ноября, когда супруг Веры Владимировны уехал за вещами в Казахстан, и на приглашение отобедать в доме Натальи Александровны докторша согласилась с радостью.

Придя в гости к Буталовым, Вера пришла в восторг от городского уюта в их доме, такое искреннее восхищение гостьи убранством комнат нравилось Наташе, но льняное полотенце было заговорено ещё в воскресенье, в самое полнолуние. Оставалось только дать его в руки Лебедевой и ждать, что с ней случится позже.

Вера льняным полотенцем вытерла вымытые руки перед обедом, а сама не могла взгляд отвести от запечённой в духовке индейки.

Через неделю бездыханное тело Лебедевой увезли на «скорой помощи» в райбольницу в Тавду. Вот тогда-то Наташе вдруг стало не по себе от своего умысла, оставить трёх детей сиротами, ведь у неё тоже росли сыновья. В полночь перед иконой она молилась Пресвятой Деве Марии, чтобы та спасла врачиху.

И за эту минутную слабость она чуть не испортила себе судьбу, но теперь можно не беспокоиться, завтра всё вновь станет на свои места.

***

За окном бодро запели петухи.

Наташа закрыла глаза, немного покрутилась под боком мужа и забылась предрассветным сном.

***

И во врачебном доме в эту тёмную ночь не спалось его хозяйке, без всякой на то причины. Личной жизни у Веры не наблюдалось, а административные проблемы на работе с приездом главного врача района Тимина должны были завтра уладиться сами собой.

Жаль только, что от трёх ночных свиданий с Иваном Илларионовичем в Новый год, в Рождество и во время весенней распутицы остались лишь мимолётные воспоминания, ибо они диктовались не столько сердечными чувствами, сколько природными явлениями и религиозными надеждами, ибо в Новый год Вера жила ожиданием новогоднего чуда, на Рождество – божественно, ну а весной – любое сердце жаждет любви, когда уму с разумом не совладать.

Третья встреча произошла в весеннюю распутицу. Согретой солнечным теплом, возбуждённой перезвоном капели, Вере смертельно захотелось быть любимой и любить, поэтому неожиданный приход Ивана Илларионовича её не удивил, ибо его привёл к ней весёлый апрель, и она любила деревенского бобыля как «дежурного по апрелю» из песен Булата Окуджавы, преданно и нежно, без всякой задней мысли.

После этой встречи Иван стал наведываться к ней по субботним вечерам, с младшими детьми он играл в шахматы, а Катюше давал деньги перед её уходом в клуб, что очень не нравилось Вере.

Если к ласковой Танюше Иван быстро привязался, то к Вите почему-то относился с холодком, а тот клоуном вился вокруг него, но близко к себе не подпускал, мальчик очень нуждался в мужской любви, но вида не показывал.

К сожалению, такая радужность весенних дней очень обманчива и коротка.

Когда в прогалинах появилась первая травка и птицы распевали на разные голоса свадебные песни, на пороге врачебного дома появилась баба Мавра, мать Ивана.

Баба Мавра восхищала Веру своей неженской храбростью и талантом повелевать всеми, кто бы ей ни попался под руку. Она имела особое восприятие мира и по поводу всех событий, как в мире, так и в родной деревне, имела своё персональное мнение, которое обычно противоречило общему.

Электрик Иван Илларионович был её младшим сыном, после армии он работал на Севере и домой приехал конченым алкоголиком, но баба Мавра быстро отвадила сына от любви к спиртному.

Как-то студёной порой она отыскала Ваньку на зимней рыбалке, когда тот так накачался самогоном, что и лыка не вязал. Мавра не дала опомниться рыбакам, схватила мёрзлую рыбину и этой рыбой в кровь разбила лицо непутёвому сыну. Досталось и тем, кто пытался его защитить. Выполнив свой материнский долг, Мавра бросила окровавленную рыбу обратно в прорубь и с песней «Интернационал» заспешила домой.

С того дня Иван завязал со спиртным пожизненно.

Говорила баба Мавра в народе всё, что ей вздумается, резала правду-матку без оглядки, ведь оглохла в старости на оба уха, хотя в этом её домочадцы сомневались, ибо она узнавала всё, что говорилось втайне.

Так вот, первого мая родительница Ивана появилась на Верином подворье нежданно и негаданно. Гостью не испугал громкий лай Пирата, но быть с его хозяйкой поприветливей она не собиралась.

– У тебя, Вера Владимировна, сколько-ребятишек-то в доме?

Этот вопрос был задан Вере в лоб, вместо приветствия.

Сама бабушка Мавра гордо стояла на крыльце, отказавшись пройти в дом, и, опираясь на палку, держала Веру под прицелом прищуренных старческих глаз.

– Трое, Мавра Ивановна. Две дочки и сын. Вы проходите в дом. Я чай поставлю.

– Что?.. От рук отбилась детвора-то? Так не зря в народе сказывают, что хоть ты и докторша почтенная, а ребятишек-то своих распустила. Мужика своего удержать не сумела, так неси свой крест, как положено путной бабе. Детей поставь на ноги, а потом с мужиками шашни крути. Это весь мой сказ… Однако домой я пошла.

Сказав эти слова, баба Мавра повернулась к Вере спиной и, довольная собой, вышла за ворота.

А через неделю после её прихода в дом Лебедевых вошла Валентина, сестра Ивана.

***

Валентина в то время проживала где-то в Сибири на приисках, вернуться в Андрюшино и отвадить врачиху от Ивана ей приказала мама.

Знакомство Валентины с Верой состоялась в сельском магазине, и оно переросло в дружбу, когда Валентина вызвалась проводить любимую женщину брата до дома, куда вошла без всякого приглашения, с ходу уселась за стол у кухонного окна в ожидании чая.

Сестра Ивана была необычной женщиной. Она имела поступь сватьи Бабарихи, хотя красотой не блистала, уже её внешний вид говорил о родовитости происхождения, в каждом движении чувствовалась жизнеутверждающая стать. Полные покатые плечи и сильные руки, крутые высокие бедра и тяжёлая поступь прекрасно сочетались с белизной округлого лица с купеческими румянами на широких скулах. Глаза Валентины не смотрели, а всё время что-то высматривали, в её речи слышался приглушённый сибирский приговор, и чай она попивала из блюдца, причмокивая вспухшими от горячего напитка губами.

Вскоре Валентина стала единственной Вериной подругой, заменила собой Ивана, навещая семью Лебедевых каждый субботний вечер, и приносила с собой то пирожки, жаренные на сале, то свежую рыбу, то таёжную ягоду. Завидев её у оврага, Вера привычно ставила чайник на плиту, вечерние посиделки с Валентиной хоть как-то скрашивали её деревенскую тоску.

– Вера Владимировна, подлей-ка ещё чайка-то, шибко он у вас вкусный, аж за душу берёт. Я почто к тебе зашла-то, однако? Вижу, что огород-то твой ещё не вспахали. Чай, какая помощь требуется? Я вот в магазине твою Катьку «перестрела», девчонке палец в рот-то не ложи, откусит. Моих-то ребятишек Иван воспитывает, у него своих-то детей нет. А третьего дня с ним картошку из погреба в дом занесли, чтобы проросла малость, а то лето у нас короткое, просидишь и на бобах останешься… Вера, давай-ка я тебе подмогну с картошкой-то управиться. Ну, если сама справишься, то Бог тебе в помощь. Вкусный чай-то с вареньицем… В нашей семье только я одна чаёвница, а наш дядя Ваня чаи-то не пьёт, он всё больше парным молоком потчуется, от этого он и такой добрый, моим деткам ни в чём от него отказа нет.

Сказав это, Валентина сложила губки бантиком и осторожно подула на горячий чай в блюдечке. Отпив глоток-другой, гостья договорила начатый ею монолог.

– Да, без мужика бабе тяжко, но ежели взялся за гуж, не говори, что не дюж. Зачем-Ивану-то чужие дети, когда у него родные племянники имеются. Пусть моих Настюху и Сашуню воспитывает, а то их батяня уже который день не просыхает от самогонки-то. Скоро к Ивану невеста из Москвы приехать обещается, женщина она видная, состоятельная и ужас какая ревнивая.

Вера слушала Валентину, не перебивая, её отношения с Иваном никого не касались.

***

Вдруг залаял Пират, послышались шаги. Вера привстала, прислушалась, но во дворе вновь воцарилась тишина. Спать совершенно не хотелось, она включила настольную лампу и ещё раз просмотрела документы, приготовленные для главного врача Тимина. Его приезд должен был завершить её мытарства по наведению порядка в работе больницы.

Ответственность за работу участковой больницы после ухода Петра Петровича на пенсию Вера приняла на себя как исполняющая обязанности заведующей больницей. Почему руководство райбольницы тянуло с утверждением её в должности главного врача Андрюшинской больницы, она не понимала до тех пор, пока случайно не подслушала разговор, доносившийся из бухгалтерии.

Это случилось, когда устоялась ледовая переправа через Тавду и Вера приехала в районную больницу на медсовет. Она проходила мимо бухгалтерии, когда до её слуха донеслась беседа двух женщин, в одной она узнала голос главного экономиста районной больницы Клавдии Ивановны.

– Однако эта врачиха-то из Андрюшино, ну, что мой слепенький котёнок Васька, развалит-то больничку, ох, развалит! – говорила Клавдия Ивановна басовитым голосом, а тоненький голосок ей подпевал: – Жалко мне её, однако. Мается бедняжка, а толку-то нет. Петра Петровича ей не заменить. Шибко пуглива она. Может быть, по болезням эта Лебедева и что-то там смыслит, но кто в деревне её слушаться-то будет, таким кисейным барышням самое место в городе, по паркам собачек выгуливать. Акушерка, которую эта Лебедева с бухты-барахты уволила, говорила мне, что ихняя врачиха, как приехала в деревню, так умом и тронулась, а когда-мужик-то ейный сбежал, то и вовсе спятила, руки на себя наложила. Вот такие-то дела, а теперь тихоней прикидывается.

– Лидочка, куда-городским-то до деревенских, им бы только в бирюльки играть, а здесь дело надо делать. Вот Наталья Буталова – это баба так баба, она кого угодно под себя подомнёт.

– Клавдия Ивановна, а вашу новую машину, когда будем обмывать?

***

Этот подслушанный разговор не выходил из головы весь обратный путь, а это 40 километров через тайгу. Вера места не находила от обиды за себя и за весь свой род, ведь её, врача, имеющего диплом с отличием, сравнивали со слепым котёнком! Надо было срочно что-то предпринять, но что?

На подъезде к Андрюшино обида перешла в желание атаковать врага без промедления! Вера уже мысленно подготовила речь, с которой она обратилась бы к этой надменной хозяйке слепого кота Васьки.

– Вы блефуете, госпожа Клавдия Ивановна, вам со мной не справиться! И я прекрасно понимаю, на какие деньги вы приобрели себе новый автомобиль, у меня с детства отменное чутьё на фальшь. Я стану главным врачом и не позволю вам использовать Андрюшинскую больницу, как Али-Баба – клад разбойников. Я дочь Владимира Шевченко, боевого героя и инженера, и должность главного врача таёжной больницы мне по плечу!

Вера понимала, что у каждого рвущегося в бой должны быть тылы. Этим тылом могла быть только её старшая медсестра больницы Лидия Ивановна.

Об этой женщине полагается отдельная история.

***

Лидия Ивановна была человеком несгибаемой воли и имела твёрдый характер. В военное время из неё получился бы отменный разведчик, а в мирное – массовик-затейник.

Когда она в компании запевала, то Вере казалось, что жить на земле стало легче и веселее, эта женщина внешностью, трудолюбием и пробивным характером напоминала ей маму. Хоть и считалось, что Лидия Ивановна была родом из Сибири, но в её жилах текла также и польская кровь.

Давным-давно, во время Первой мировой войны, бабушка Лидии, богатая невеста из города Гданьска, полюбила удалого сибиряка, и так сильно полюбила, что вышла за него замуж и отправилась за ним в Сибирь.

Приехав в Андрюшино, родное село мужа, первым делом молодая невеста сначала удивилась, глядя на небогатое убранство дома своего супруга, а потом поинтересовалась, где у него стоят те лавки с товаром, о которых он говорил ещё в Польше.

Пришедший домой с войны солдат от радости, что он возвратился на родину живой и невредимый, хлопнул рукой по одной из четырёх скамеек, что прочно стояли у дубового стола, и ответил молодой жене:

– Вот тебе одна лавка, а по другую сторону стола – другая. Видишь, Ядвига, я тебе не соврал!

Говорят, что молодая невестка как приехала в Сибирь, так и захворала, а как родила сыночка, отца Лидии Ивановны, так и вовсе померла.

От своей бабушки-польки Лидия унаследовала трудолюбие и ненависть к пьянству. Муж Лидии, Николай, спиртного не употреблял, потому что любовь жены была ему дороже водки. Но главное, что ценила Вера в этой женщине, – это искренняя забота о благополучии родной деревенской больницы и приезжей семьи Лебедевой, единственного врача в Андрюшино.

Вера дар речи потеряла, когда Лидия Ивановна в первый Новый год принесла в подарок двух овечек и бадью засоленной капусты, а по весне и двух поросят. На второй год она привела в дом дойную корову Зинку, обозвав ту корову, которую Вера купила за свой золотой перстень, бычком с выменем.

Как старшая медсестра, Лидия Ивановна была в курсе всего, что происходило в деревне и больнице, за которую радела с материнской заботой, поэтому когда Вере Владимировне доверили руководство больницей, она стала её правой рукой и верной помощницей.

А начала Лебедева своё руководство с того, что вычеркнула из списков рабочих больницы каких-то пчеловодов из какого-то подсобного хозяйства. Самое странное, что районное начальство на её «бухгалтерский вандализм» не среагировало.

Потом Вера Владимировна объявила завхозу за пьянство в рабочее время протокольный выговор, но Сергей Буталов только посмеялся над её борьбой за трезвость больничного персонала – он имел поддержку Клавдии Ивановны, главного бухгалтера районной больницы, которая сравнила Веру со «слепым котёнком».

Во время боевых действий нельзя подстраиваться под действия врага, а надо их опережать.

Поэтому, несмотря на буран, Вера отправилась в район. Уверенно вошла она в здание районной администрации, как ходячий снеговик, потом стала расхаживать по ковровой дорожке райисполкома, внимательно читая таблички на дверях кабинетов. Найдя нужную, женщина стряхнула с себя тающий снег, попросила помощи у Бога и тихонько постучала в приёмную начальника. В приёмной никого не было, поэтому она уже более уверенно постучалась в массивную дверь, где должен был находиться сам начальник района по финансам.

– Войдите.

Вера вошла, огляделась – она стояла на пушистом ковре перед столом, за которым сидел грузный респектабельный мужчина пожилого возраста. Глава финансов, не скрывая своего удивления, терпеливо ожидал объяснений от посетительницы в промокшей искусственной шубе до пят, в заснеженном каракулевом берете, медленно сползающем в левую сторону. По суровому взгляду владелицы этого министерского берета и её сердитому молчанию чиновник сразу понял, что он уличён в чем-то нехорошем, но не знал, в чём именно. Чтобы уберечь себя от непредвиденных разоблачений, мужчина кашлянул и предложил стул странной даме в шубе до пят, но та отказалась.

– Я вас слушаю.

Тут Вера поняла, что настал её черед говорить. В кабинете кроме неё и начальника никого больше не было.

– Я пришла за помощью.

– Финансовой?

Вера собралась с мыслями и начала разговор как бы это сделала её мама.

– Лебедева, Вера Владимировна, единственный врач Андрюшинской участковой больницы. Вы знаете Петра Петровича, бывшего заведующего нашей больницей?.. Так вот, Петр Петрович уже почти год на заслуженном отдыхе, а я исполняю его обязанности. По профессии я детский врач, имею диплом терапевта, но безграмотна в бухгалтерии и финансах.

– Григорий Григорьевич, финансист районного значения, – также чопорно представился представитель районной власти. – Пожалуйста, присядьте. Чем я могу вам служить?

Вера послушно села на стул, который стоял у стола.

– Григорий Григорьевич, я в курсе, что меня подставляет наш андрюшинский завхоз, который не только пьянствует, но и совершает финансовые преступления, как вор в законе. Я уволить его не могу, потому что не я, а он является материально ответственным лицом в больнице. Быть в финансовых делах больницы слепым котёнком, вернее, слепой кошкой, …я не имею права. Научите меня, пожалуйста, тому, как я могу прекратить разворовывание нашей участковой больницы на законном основании, тогда как у завхоза есть поддержка в районе. Я полагаюсь на ваш профессионализм и жизненный опыт, потому что больше мне не на кого.

Воинственность просительницы вдруг исчезла, и теперь посетительница уже не пугала главу финансов своим видом, а восхищала решимостью пресечь финансовые преступления по горячим следам и преобразованием из мегеры в довольно симпатичную женщину, внешность которой уже не портил громадный каракулевый берет.

Григорий Григорьевич с вниманием выслушал необычную просьбу Лебедевой и решил её поддержать!

Тут в приёмной послышались шаги секретарши, пришедшей с обеда.

– Знаете, что, госпожа Лебедева Вера Владимировна, приходите после пяти часов. Я буду вас ждать.

В пять часов вечера Вера уже входила в знакомый кабинет, на полу которого красовался персидский ковёр, почему-то все ковры в казённых кабинетах казались ей персидскими.

Эта встреча происходила на высшем уровне. Прежде чем получать инструкции от знатока финансов, Вера осторожно положила перед ним небольшую коробку шоколадных конфет, а хозяин кабинета уверенно выставил бутылочку коньяка.

Если мужчина в кресле был сыт, то Вера – голодна, поэтому первая стопка коньяка подействовала на неё молниеносно, и теперь она чувствовала себя не кем иным, как настоящей королевой финансов, и вместо заикающейся робости, ее охватило желание повелевать в царстве финансов, где чиновник превратился в придворного советника и был удостоен её похвалы. Победа в схватке с завхозом и надменной Клавдией Ивановной уже совершилась в дыму сигар старого магистра по финансам.

Когда Вера вышла на улицу, то её губы хранили жар трепетного поцелуя героя финансов, её спасителя, который на следующей неделе уходил на заслуженный отдых.

Снегопад прошёл, а мороз усилился, голова протрезвела, и дойти по прямой к больничной машине казалось почти невыполнимой задачей, но Вера дошла, высоко неся свой каракулевый берет.

Уже по дороге домой, трясясь по грунтовой дороге, Вера закрыла лицо капюшоном и беззвучно заплакала и от своего бессилия, и от принудительного пьянства, но полученный урок по борьбе с ворами она выполнила как по писаному.

Три выговора о пьянстве завхоза в рабочее время были занесены в книгу приказов по больнице, потом главному врачу была отправлена телеграмма с сообщением, что Сергей Буталов уволен с должности завхоза в связи с пьянством на рабочем месте и о времени намеченной экстренной инвентаризации материальных ценностей в Андрюшинской больнице. Ответа на телеграмму не пришло, как и не было угрожающих звонков, ведь трудно поверить, что «слепой котёнок» в одночасье стал рыкающей львицей.

В назначенный срок Вера организовала комиссию в составе Лидии Ивановны, как старшей медсестры, председателя профсоюзного комитета Андрюшинской больницы, деревенского милиционера и представителя сельского совета в лице Гайдарчук, которая любила совать свой нос в конфликтные ситуации. По результатам проведённой проверки комиссией был составлен акт по выявленной недостаче как продуктов, так и другой материальной собственности, который был отправлен по почте главному врачу.

Только через неделю главный врач района соизволил приехать в Андрюшино, чтобы вынести определение происходящему в участковой больнице.

***

Вера не столько переживала за приезд главного врача Тимина, сколько за Катю, которая серьёзно разболелась и долго не могла уснуть из-за приступов кашля, и только под утро после горячего молока то с маслом, то с мёдом, то с содой девочка задремала. Задремала и её мама, во сне она видела себя тургеневской барышней-крестьянкой, которая опоздала со своим рождением ровно на один век.

***

Иван Илларионович первую половину ночи пролежал перед телевизором, а вторую – мучился бессонницей. Днём он был занят делами, а когда наступала ночь, его начинало тянуть к Вере. О трепете её упругого тела, о прикосновении её мягкой ладошки к его лицу мечтал Иван, но что было толку мечтать, если не в его привычках менять свой закоренелый образ жизни. Он не мог дать Вере семейную жизнь, ведь по природе был что блудный кот, и где бы его ни носило, он возвращался домой, где его ждали покой, привычная и тёплая печь под боком.

***

В эту ночь сладко спал только сам виновник больничного переполоха. Уволенный завхоз Сергей Буталов знал уже давно, как поступит руководство райбольницы с Верочкой Премудрой, но ему почему-то было жаль эту женщину, ведь она так старалась ради больницы, его отца вылечила от головной боли. Но что он мог поделать, ведь он сам был только «шавкой», которой перепадали крохи с барского стола.

***

Главный врач райбольницы Тимин приехал в Андрюшино, как и обещал, но поздно вечером. Вера не стала тянуть кота за хвост, а быстренько выложила перед ним данные по проведённой инвентаризации, вскрывшей недостачу продуктов, стирального порошка, постельного белья, а также показала своему руководителю ложные ведомости на дрова, сложенные в поленницу, которые ещё растут в лесу. От такого финансового безобразия у Тимина лопнуло терпение. Он позвонил своему главному бухгалтеру прямо на домашний телефон.

– Клавдия Ивановна, вы подтверждаете то, что распиленные дрова ещё растут в лесу, а крупу и стиральный порошок съели мыши в кладовке?.. Так откройте, пожалуйста, ваши папочки… Ага, значит, и вы были в курсе, только почему я об этом первый раз слышу? Хорошо, приеду, разберусь!

После его переговоров с Клавдией Ивановной Вера официально вошла в должность главного врача Андрюшинской участковой больницы. Лидия Ивановна по такому случаю тут же организовала небольшое чаепитие в кабинете главного врача, куда был приглашён и почётный пенсионер местного здравоохранения Пётр Петрович.

Так случился и на Вериной улице праздник!!!

Успех – это радость, которой не напиться досыта. Простоять на постаменте славы нельзя дольше положенного времени, после вручения медалей и цветов надо отправляться домой, а дома у Веры – дети, хозяйство и никакой личной жизни. Теперь единственной радостью для неё была возможность пораньше лечь спать.

И когда все дела по хозяйству были переделаны, то вдохновение от получения должности главного врача прошло, и она чувствовала себя скорее жертвой обстоятельств, чем успешным руководителем.

Перед тем, как забраться в постель, Вере в голову пришла очень позитивная мысль: если ей удалось выиграть почти безнадёжное дело, то не продолжить ли ей свой эксперимент по очищению кармы, чтобы потом зажить долго и счастливо!

Суббота! Субботний вечер для деревенской бабы желаннее, чем лето на Канарах для городской!

Вера знала цену блаженства оказаться под пуховым одеялом с книгой в руках, когда тело, распаренное в бане, млеет от возможности лежать без движений, когда тишина и будильник отключён. Но в тот субботний вечер Вера приготовилась страдать, в её руках лежало раскрытое письмо как горький привет из прошлого.

Это письмо было написано рукой Любови Андреевны, бывшей свекрови. С первой строки до последней обвиняла она Веру за тот цирк, который та устроила по приезде в Андрюшино, а в заключение написала, что именно Вера сгубила её сына, потому что не любила его.

Из письма свекрови Вера узнала, что сразу после развода Женя записался в контрактники и служил в Чечне, но недолго. Вскоре он упросил родителей, и они выкупили его из чеченского ада за большие деньги, чтобы расторгнуть подписанный сыном контракт.

Заканчивалось письмо припиской: «Вам были высланы алименты за три месяца, когда Женя служил в армии, учтите, что эти деньги не для вас, Вера Владимировна, а для наших внуков от их папы».

Читая о деньгах, Вера улыбнулась, ведь никаких алиментов она ещё не получала, а её уже попрекают. Одно слово в этом письме задело её за живое, это слово – «цирк».

«Ох, Любовь Андреевна, – подумала она с горечью, приготовившись работать над кармой, – то, что вы назвали цирком, мне предстоит сейчас вспомнить и простить всех, кто в нём участвовал, прежде всего саму себя и вашего сына, а иначе это безумие станет моим кармическим клеймом на всю жизнь».

Письмо лежало на столе белым пятном, его освещала настольная лампочка под розовым абажуром, а на кровати смирно лежала побледневшая Вера. Она положила поверх одеяла руки и приготовилась воскресить своё прошлое, чтобы потом забыть навсегда.

***

Семья Лебедевых пережила суровую зиму во врачебном особняке в посёлке Мирный, приспособившись к экстремальным ситуациям блокадного времени, времени нескончаемой перестройки.

В конце марта умерла одна из двух беспризорных старушек, проживающих в больнице. Перед смертью её часто навещали верующие евангелисты. О чём они с ней говорили, Вера не знала, но такое внимание к немощным людям ею одобрялось. Так как никто из больничного персонала не изъявил желание подготовить умершую старушку к похоронам, то её обмыванием занялась сама Вера. Чистую одежду принесли сотрудники, а гроб сколотили кочегары, они и вырыли на кладбище яму.

Когда покойницу положили в гроб, то её лицо в белом платочке выражало умиротворение и покой, словно смерть освободила от всех бед и проклятий. Похоронили бывшую трактористку больничными силами, по всем правилам, как это подобает в народе.

Теперь в больнице тихо доживала свой век только одна бабушка, она не вредничала, с судьбой не воевала и не переставала ждать своего сыночка.

Как ни крути, а жизнь, хорошая или плохая, заканчивается одинаково – смертью.

Вере нравилось то, как относились к смерти в семье Сафоновых. В словах из Библии звучала надежда, которая была так необходима неизлечимым больным. Случилось так, что Вера сама осмелилась поделиться этой надеждой со знаменитым комбайнером, имеющим ордена и медали правительства за доблестный труд. Умирал этот герой целины в муках. Когда все усилия Веры как врача уже не давали эффекта, она села на табуретку у изголовья больного и стала читать места из Писания, где говорилось об Иисусе Христе и о радости в вечной жизни. Хоронили героя целины всем селом.

***

Летом посёлок Мирный преобразился, он выглядел благоухающим садом.

Решение уехать в Россию пришло к Вере, когда все надежды на восстановление водоснабжения и центрального отопления в совхозе пропали. Пережить ещё одну зиму без тепла и воды, в отсутствие транспорта и продуктов она не могла даже помыслить.

Стоял замечательный в своей летней зрелости август. Вера уже без страха управлялась со скотиной и не воспринимала доение коровы как пытку в фашистских застенках. Первые месяцы после отёла она мужественно выдаивала молоко из вымени до последней капли, а по ночам стонала от боли в руках. При покупке коровы продавец предупредил, что к любой домашней скотине нельзя сердцем привязываться, но то, что он продавал Вере тугосисюю корову, он не сказал.

Звалась корова Ночкой, она была чёрной масти, имела крупные бока и огромные рога, но проявляла снисходительность к своей неумелой хозяйке. Особую любовь Ночки Вера заслужила, когда наступило время отёла. Несколько ночей женщина внимательно следила за тем, как корова вздыхая жевала сено. Боясь пропустить начало схваток, несколько дней с вечера до утра просиживала в сарае, систематически заглядывая ей под хвост.

Надо сказать, что Вере нравилось чувствовать себя настоящей деревенской бабой, и она считала своим долгом принять роды у коровы. Свежие простыни для телёночка, ножницы и нитки для перевязывания пуповины были приготовлены ею заранее, но корова только пугала ее своими вздохами и печальными взглядами. Отелилась Ночка без свидетелей, во время майских праздников, и бычок Рыжий сразу стал любимцем семьи Лебедевых.

Следуя полученному совету, Вера не забывала, что корова не может быть другом человека, так же, как и свиньи, гуси, кролики, курочки. Даже овчарку Пирата Вера не подпускала близко к своему сердцу, хотя собачьи глаза смотрели на хозяйку с неподдельной преданностью и любовью.

Жаль, что домашняя скотина не имела права голоса и не могла повлиять на решение хозяйки убежать от разрухи туда, где её совсем не ждали, хотя сама идея переезда в Россию с приближением осени становилась всё более актуальной.

Однажды вечером Вера подождала, пока муж управлялся со скотиной, которая при его появлении в сарае радостно хрюкала, мычала, кудахтала, гоготала, а когда Женя пришёл домой, то напоила его парным молоком и заговорила о главном.

– Женя, пока не началась учёба в школе, нам надо переехать в Россию. Мама опять купила нам мешок сахара и мешок муки, скоро мы привыкнем сидеть у моих родителей на шее. Мы не можем жить как паразиты …они своё отработали, теперь наш черёд им помогать, а не наоборот. Это будет неприлично…

– … «И негигиенично, и несимпатично, вам говорят», – пропел Женя, подражая Владимиру Высоцкому, и тут же перешёл на серьёзный разговор: – Вера, пойми, жизнь – это не школа бальных танцев, в ней без помощи родных не обойтись.

– Женя, я всё понимаю, но не хочу ещё одну зиму страдать без тепла, красть каменную соль у коров и пить воду из снега! Из пяти врачей я осталась в больнице одна, без медикаментов и без машины «скорой помощи»!

– Понятно, и куда мы бежим? Вера, подумай сама! Разруха – это всё равно что эпидемия чумы, от неё нельзя спрятаться, она всегда преследует жертву по пятам. Кто нас с тобой ждёт и кто будет кормить?.. А с такой справной коровой, как Ночка, мы не пропадём!

– Но если ехать в Россию, то не в город, там нам делать нечего, мы поедем в таёжное село, куда переезжает семья Ворониных. Они уверяют, что для врача в селе приготовлен дом из бруса. Этот дом стоит на берегу речки, за которой начинается настоящая тайга. Представляешь, тайга, река и свой дом, где есть печка и дрова.

Допив молоко, вытерев полотенчиком усы, Женя уже не выглядел таким радостным, как прежде.

– Вера, то тебя тянет в степь, то в тайгу. Так не лучше ли сразу на каторгу в Сибирь?

– Хоть к чёрту на рога, лишь бы была вода в доме, тепло и еда в холодильнике!

– Хорошо, не горячись! Как ты решила, так оно и будет правильно.

Вера не стала ждать, когда рак на горе свистнет. На следующий день она сообщила родителям по телефону новость о возможном переезде в Россию, но мама тут же задала дочери каверзный вопрос:

– Вера, скажи, зачем тебе это надо?

– Мама, совхоз «Мирный» не сегодня, так завтра развалится, тепла и водоснабжения нет и в этом году не будет. Я нахожусь на плохом счету в бухгалтерии райбольницы, так как по моей инициативе была выявлена крупная недостача материальных ценностей в нашей больнице. …А что мне оставалось делать, смотреть молча, как разворовывают больницу? Из лекарств на экстренную помощь у меня в чемодане есть только ампула анальгина и ампула папаверина, и то эти лекарства я купила на свои деньги. Машина «скорой помощи» стоит в гараже без капли горючего. А если по моей вине умрёт пациент, то мне грозит тюрьма. В городе мне трёх детей не прокормить, я буду искать место жительства в деревне, типа Андрюшино, под Тюменью.

– И на какие такие деньги ты собираешься ехать в Тюмень? Там у нас родственников нет. Учти, что денег лишних у нас с папой тоже нет.

– Ох, мама, это принципиально неправильный подход к проблеме. Если наш переезд Бог благословил, то деньги найдутся, а если нет, то будем зимовать в Мирном. Это надо решить до сентября, чтобы не срывать детей из школы.

Бог был явно благосклонен к переезду Лебедевых в Россию. Неожиданно пришли деньги, и Верин план стал осуществляться.

***

Убеждённость Веры в необходимости переезда выбивала Евгения из того душевного равновесия, которое давала ему спокойная трезвая жизнь в Мирном.

В Мирном он чувствовал себя дома. Здесь у него была любимая работа, семья жила в шикарном особняке, имелись хозяйство, огород, гараж и машина, они жили в ладу с женой и вместе воспитывали детей. Зачем всё надо рушить? Хоть права голоса в своей семье его никто не лишал, но пользоваться этим правом он так и не привык.

В середине августа отправилась Вера в разведку. Она добралась до Андрюшино и ахнула. В такую глухомань она ещё не забиралась!

Деревня расположилась вдоль таёжной речки и выглядела убогой, безлюдной и всеми забытой. Дома прятались за высокими заборами, а дорога через деревню была настолько размыта от дождей, что переходить её приходилось вплавь. Зато деревенская больница и больничная территория являлись образцом порядка и чистоты.

Врачебный дом маяком стоял на высоком берегу оврага, двор был открыт всем ветрам, а от забора остались только огромные зелёные ворота, запирающиеся на деревянный засов. Достопримечательностью двора были старообрядческие постройки и дворовой навес, за которыми начиналось картофельное поле. Внутри дом напоминал заброшенную казарму, зато имелись две печки, две спальни, зал и кухня, туалет располагался на улице.

Заведующий больницей Пётр Петрович был приветлив к Вере, его больница была неплохо оснащена и во всём чувствовался неукоснительный порядок.

По приезде домой Вера с энтузиазмом описывала будущее место жительства в кругу своей семьи.

– Женя, дети, я очень рада, что мы вскоре отправимся в Россию. Там ещё существуют такие дикие дебри, куда не ступала нога человека. Река Тавда синее самого синего неба, она степенна и величава, а за ней стоит суровая тайга, где явно живут лешие, черти и, возможно, весёлые гномики. Так что, Танюша, скоро ты с ними познакомишься. Добраться в нашу деревню можно будет только на пароме! Паром через реку ходит каждый час. Потом нам придётся ехать сорок километров вглубь тайги. Это немного жутковато, кажется, что непременно попадёшь на Кудыкины горы.

Вера задумалась, улыбнулась и продолжила:

– Я чувствую, что история этой деревни Андрюшино богата легендами. На улицах людей не увидишь, но они живут и явно здравствуют, ведь целебным таёжным воздухом дышат. Главное, что в Андрюшино нам дадут дом, в котором есть две печи, так что зимой будем в тепле. Огород небольшой, но есть настоящая русская баня и сарай для скотины. Во дворе проложен деревянный тротуар от крыльца до ворот. У ворот нет забора, но мы его поставим. Пусть колодец находится в центре села, зато в нём всегда есть вода. В деревне работает средняя школа, где уроки истории ведёт учитель физкультуры, и директор школы будет тебе, Женя, рад-радёшенек. В доме до сентября обещали сделать ремонт при условии, если мы переедем, и я согласилась.

Подготовка к переезду в Россию прошла в сжатые сроки.

От сострадания к судьбе свинушек и телёнка, которые должны стать свежим мясом, Женя опять запил, и запил по-чёрному. Вере пришлось самой обслуживать резчиков, которые умело забили свиней, овечек и полугодовалого телёнка, любимца детей.

Приближался день отъезда, тут Веру скрутила уверенность, что она оставлена Господом на произвол судьбы, её уже не убеждали слова Надежды Сафоновой, что сатана искушает любого пришедшего к Богу, а Христос одолел сатану.

Конечно, никто не сомневается, Господь победил сатану, но Вера не имела таких сил побеждать! Сатана уже овладел её мужем, и тот напивался до чёртиков, а она готовилась к переезду как очумелая, словно торопилась в ад.

Однажды Женя схватил её в охапку и прижал к стенке в коридоре.

– Что ты всё шастаешь как оборотень? Давай раскошеливайся! Мне деньги нужны! Слышишь, ты, навозная куча…

Конечно, Вера слышала, но ответить не могла, одной рукой муж сжимал её горло, а кулаком другой руки бил в дощатую стенку рядом с её ухом.

– Ты знаешь, кто я такой? Я божий избранник! Так написано в твоей синей книжке! Так написал обо мне сам Бог! Ага, страшно… Мне уже все грехи прощены, так написал Господь обо мне! Я избранный! А ты?

От этих слов руки мужа ещё крепче стали сжимать женское горло, и у Веры потемнело в глазах.

– Лучше дай деньги на бутылку белой! Не смей отказывать мне! Я твой муж! А то будешь ты, цыпа, гореть в аду! Ха-ха, ты… и в преисподней…

Наверное, образ горящей жены понравился Жене, его хватка ослабла. Вера резко присела, и, вырвавшись на свободу, выбежала из дома. Она созвала детей и убежала с ними к своей соседке Юле, которая когда-то научила её делать из домашних сливок настоящее мороженое.

Только на следующее утро решилась женщина вернуться в свой особняк.

Женя спал на диване в зале, худой и жалкий.

И тут Вера вспомнила о тетрадке с рукописными заговорами. Эту тетрадку ей доверил поселковый фельдшер со словами: «Вера Владимировна, я вверяю вам эту тетрадь, в ней заговоры моей бабушки, потому что ваше сердце не расположено ко злу. Исцеляйте людей».

Однажды Вера воспользовалась этой потёртой тетрадкой заговоров, когда и не думала никуда переезжать. Просто ей стало жалко молодую жену инженера совхоза, которую мучили беспричинные головные боли. Лекарства Ларисе не помогали, и молодая женщина была уверена, что её сглазили завистливые соседи: уж больно ладилась у Ларисы семейная жизнь.

Вера провела только один сеанс по удалению сглаза, сделала всё так, как было указано в тетрадке фельдшера, и головные боли у Ларисы прошли. Зато Вера после этого сеанса на ватных ногах еле добралась домой и упала на диван без сил.

Кому понравится так страдать самой, леча другого человека? Тетрадка с заговорами была заброшена, но теперь желание спасти Женю любыми путями было для неё сильнее собственного здоровья. К сожалению, заговоры от пьянства оказались бессильными, и муж погибал у неё на глазах.

Как-то вечером, перед самым отъездом, позвонила новая хозяйка коровы Ночки и обвинила Веру во лжи.

– Вы говорили, что ваша корова послушно приходит с пастбища домой. Мы поверили и её купили, а теперь на дворе ночь, а Ночка где-то бродит по степи, невыдоенная. Если не примете меры, то забирайте вашу корову обратно и верните нам деньги!

Вера накинула на плечи кофточку и пошла за село искать свою бывшую корову.

– Ночка… Ночка, – взывала она к корове, заблудившейся где-то в степи, хотя о пропавшей корове не думалось вовсе.

Вера шла себе и шла, глубоко вдыхая пахнувший полынью воздух. Как ей хотелось стать гонимым ветром облаком, которое не в ответе, куда оно плывёт и зачем, которому всё равно, где застанет его рассвет и где оно прольётся дождём.

Невольно она вспоминала одного сельчанина, жена которого страдала циррозом печени. Не так давно он привёз для коровы Ночки целых две тонны сухого сена и сам помог Вере заскирдовать сено на сеновал. Женя попытался тоже взять вилы в руки, да с этими вилами в руках повалился на сено и заснул сном алкоголика. Со стыда за мужа Вера была готова провалиться сквозь землю, а этот Голубенко обратился к ней, словно был её единственным верным другом.

– Ну что вы, Вера Владимировна, какой он для вас муж? Ваш Евгений что подстилка под порог. Я вас очень прошу, не уезжайте из посёлка. Я обещаю заботиться о вас как мужчина и не дам вас никому в обиду.

И Вера попала под гипноз привораживающего взгляда этого практически незнакомого ей мужчины, и этот взгляд хранила в тайне сердца. И теперь, гуляя по степи в поисках уже чужой коровы, она ловила себя на мысли, что её единственным желанием в этот час было одно – спрятаться за спину сильного и верного рыцаря, пусть не в доспехах, но знающего, что ей надо делать и куда идти.

Вдруг мороз пробежал по коже. Вере показалось, что кто-то большой и страшный чёрной тенью крадётся за ней по степи. Она резко обернулась, но никого в ночной темноте не разглядела, потом, затаив дыхание, ускорила свой шаг в направлении посёлка, где улицы хоть плохо, но освещались. От страха стали прогибаться ноги в коленях, и, добежав до первого фонаря, женщина резко обернулась и обомлела.

– Ночка, это ты?

Но корова не подошла к протянутой руке своей любимой хозяйки, а продолжала следовать за ней на расстоянии десяти шагов. Глубокие вздохи обиженной коровы бередили душу, и в какой-то момент Вера не выдержала, остановилась, обернулась к корове и раскрыла для неё объятия.

– Ночка, не держи зла на меня. Я ведь тебя продала по нужде. Как же мне утешить тебя, родная моя Ночка? Вот скажи мне, а кто меня будет утешать? Твой хозяин пьёт беспробудно, в доме нет радости, а мой переезд уже отложить нельзя, я ведь слово дала.

Корова подошла поближе к Вере и дала себя погладить. Долго стояли они вдвоём под светом уличного фонаря, две живые одинокие души: обессиленная от собственного выбора женщина и проданная ею корова, которая обнимала бывшую хозяйку, как это только могла позволить её толстая шея. Они расставались навсегда. Корова Ночка была единственным существом, пожалевшим Веру в её скорби.

После того, как корова была загнана в сарай к новым хозяевам, Вера вернулась домой. Жени дома не было. Дети спали в своих спальнях. Было далеко за полночь, когда в закрытую на ночь дверь стал ломиться муж. Веру от ужаса затрясло, но бежать было некуда, а открывать дверь пьяному мужу не позволял страх перед ним. Она бы спряталась, но оставить детей с безумным отцом было бы преступлением! Трясущимися руками Вера схватила телефон. Она была уже не в силах бояться в одиночку!

– Алло, мама? Вы спите? Мама, я боюсь его!.. Приедете? Ко мне в Мирный? Спасибо, я буду ждать.

Сидя на лестнице, Вера прижимала к груди гудящую трубку телефона, которую после разговора с мамой никак не решилась положить обратно на рычаг. От страха она не могла двигаться, а Женя продолжал дубасить в двери, он куда-то пропадал, потом опять приходил и с ругательствами рвался в дом.

Родители приехали в Мирный, когда Женя с топором в руке ломился в прихожую, но, увидев гостей, присмирел. Вера впустила в дом родителей с братом Сашей, за которым проследовал в спальню её муж. Инцидент исчерпан.

Вера напоила гостей чаем, а брат впервые в жизни пожалел сестру.

– Вера, ты прости меня за прошлое, – тихо сказал он, когда они остались одни.

– Саша, у нас с тобой такая судьба, её не изменить. Что бы ни случилось, надо жить дальше и надеяться, что всё изменится к лучшему. Мы были детьми, когда наше детство показало, каков бывает ад, но я не жалуюсь, я люблю их, наших родителей. Ты попробуй их простить. Детство и юность прошли. Вот ты сегодня приехал, и слава Богу.

– Вера, прости. Знаешь, ведь это я …струсил тогда ночью, в детстве. Ведь той ночью я искал папин журнал, в котором самолёт хотел рассмотреть. Почему я не сказал правду? Сам не знаю, просто обидно было… Сломали они меня…

– Не злись, Саша, на родителей, и на Женю не злись. Страсть к водке – это его родовое проклятие, но мы не в ответе за наших родителей, мы в ответе за наших детей.

Тут к Вере и Саше подошёл отец. Он показался им ниже ростом, и в его волосах стала проглядывать седина.

– Вера, как ты поедешь в Россию с таким мужем? Он же алкоголик…

– Папа, без мужа приезжать в село ещё хуже, чем с мужем горьким пьяницей, репутация матери-одиночки в селе не приветствуется, это я уже поняла. Если Женя и в Андрюшино станет пить, то все увидят причину, по которой я с ним разведусь, хотя в Библии стоит, что жена не уходит от мужа.

– Ладно, доченька, я сам поговорю с Женей, когда он проспится. Его надо закодировать.

Завтра мы его повезём в Караганду, к специалисту…

А что папа говорил, то он и делал, но если бы он увидел кривую усмешку своего зятя, когда тот выходил на улицу после кодировки, то никогда бы не отпустил любимую дочь с этим человеком в далёкую Россию.

***

Вера часто задышала, горло перехватил страх от воспоминаний о дальнейших событиях. Теперь образы прошлого мелькали перед закрытыми глазами женщины чёрно-белыми вспышками.

***

Андрюшино.

Вера входит в холодный чужой дом. Синие панели на кухне и за ними шорох осыпающейся штукатурки.

Спальня. У выбеленных мелом стен стоят четыре больничных кровати и слышно посвистывание ветра через щели из-под подпола. Скудным светом электрической лампочки освещались бледные испуганные лица детей, выглядывающих из-под одеял.

Маленький врачебный кабинет. Он словно потерян во тьме. Тусклый свет лампочки под потолком падал на бумажный хаос справочников, лекарственных инструкций, историй болезни, листов назначения, разложенных перед Верой на тумбовом столе. Беспорядок в бумагах выходил из-под контроля и господствовал над всем.

Вера гибла, а в тёмном окне врачебного кабинета появлялись один за другим незнакомые лица её больных, они отражались в чёрной оконной раме и беззвучно шевелили губами, а она не знала, как их надо лечить.

Потом воображение рисовало замёрзшее картофельное поле. Вот она, спотыкаясь, бежит по снегу. Она бежит по снегу в носках за собакой, утащившей с веранды драгоценный килограмм сливочного масла. Пёс удирает с куском масла в клыках, за ним гонится свора бездомных собак, а за собаками бежит Вера и истошно кричит: «Отдай моё масло! Отдай моё масло!» Потом падает и плачет.

Вдруг день сменился ночью. Вера опять идёт по картофельному полю. … Стужа. … При ходьбе по кочкам ноги словно ломаются в голеностопных суставах. … Потом она бережно несёт воду в ведрах по застывшим рытвинам и колдобинам. Руки отмерзают, а чёрная вода расплёскивается и затекает прямо в калоши.

Внезапно всё исчезает, и теперь она дома. Детей не слышно, но Вера знает, что они где-то прячутся. Она сидит на корточках перед печкой, а печь чёрным нутром смеётся ей в лицо, и мокрые поленья не разгораются.

***

Дальше вспоминать было уже выше её сил. Тепло шло от печи, а Веру колотило под одеялом, как от лихорадки. По лицу бежали слёзы, душа просила пощады от воспоминаний, но карма преследовала по пятам. Нет, это нельзя вспоминать, да и забыть невозможно. Этот ужас надо прожить, его надо простить, если не других, то хотя бы саму себя.

Нет, уважаемая Любовь Андреевна, это не цирк, это ад, которому нет места на земле. Усилием воли Вера подавила страх перед тем, что с ней случилось три года назад. Теперь всё изменилось. Главному врачу больницы нельзя быть слабохарактерной женщиной. Что было дальше? Последовательность воспоминаний терялась… Надо её восстановить во что бы то ни стало.

***

Это случилось перед ноябрьскими праздниками. В Андрюшино они жили всего два месяца, и совхоз выделил семье врача грузовик, чтобы перевезти вещи из Казахстана на новое место проживания. Женя вещи из Мирного привёз, но мешки с картошкой заморозил, зато в кузове грузовика в Сибирь приехал Пират с будкой.

Всё, с этого дня никто Женю трезвым не видел, даже в школу он ходил пьяным.

Пьяный учитель не новинка в деревне. Такого всеобщего пьянства, как в Андрюшино, Вера не видела за всю свою жизнь. Напивались вусмерть все, родители и их дети, больные и больничные работники, пили всё, что попадалось в руки, утрами, вечерами и днями напролёт!

Никому не было дела, что муж врачихи напивался тоже, что он ночами курил коноплю у пропащего человека Гришки Волкова, в его покосившейся избушке, что стояла по соседству с врачебным домом.

***

Теперь воспоминания приходили, словно их листали по календарю.

***

6 ноября.

В белом халате сидит Вера за своим врачебным столом и трясётся от страха. Перед ней стоит Женя, упираясь кулаками в крышку стола. Листы назначений разбросаны по всему кабинету.

– Ты, тварь недобитая, дай деньги!.. Не дашь?

Вера отрицательно качает головой, муж злобно дышит, раздвигая ноздри.

– Я сейчас твоего Петра Петровича как скворчонка одной рукой …и готов! …Дай, дура, деньги! Я знаю, у тебя есть… Не дашь? Иду в кабинет к твоему Петеньке. Прощай!

Тут из рукава куртки мужа выпал молоток, Вера ойкает и даёт последние 70 рублей. Жить не на что… Но это не главное, в тот момент она понимает, что теряет авторитет врача и честь женщины, и уже навсегда.

8 ноября.

Вера дома перебирает раскисшую картошку. Она выбирает из кучи подмороженной картошки ту, которую можно ещё употребить в пищу. Картошка в деревне не продаётся, в магазине – тоже. Женя уходит из дома, потом опять приходит…

Вот он лежит на куче тюков с детской одеждой и читает синюю Библию, и держит Святое Писание грязными маслянистыми руками. Это кощунство перевёртывает сознание Веры.

– Господь не в силах сохранить своё слово в почёте!

Теперь Вера еле сдерживается, чтобы не попросить Иисуса с верою, как он учил, о смерти для мужа. …но Бог в своём слове повелевает жене терпеть безумство мужа… Значит, выхода нет. Вера загнана в угол: терпеть сил нет, умереть – не пришли сроки, что осталось… Самоубийство?

Внезапная мысль поражает сознание: самоубийство – грех, но одним грехом можно покрыть несколько!

«Закрыть задвижку в печи раньше срока и вечный покой обеспечен, – думает она, затаив дыхание. – А дети? …Детям будет проще, к ним придёт вечный покой как дар. Им не надо будет мучиться, выбирая свой путь, я …принесу им покой. Только Женя пусть живёт, он избран этим миром, пусть сам в нём и живёт».

В высоте этой мысли падает из рук, пахнущих гнилью, картошка и катится к Вите.

– Мама, водовозка тебе большую картошку привезла.

Вера берёт картошку из рук сына и смахивает слезу.

– Верочка, опомнись! – молит её кто-то внутри. Может быть, её сердце? – Подумай о детях, ведь они без тебя пропадут…

– Дети? У них нет выбора.

В голове царит невообразимая паника.

Вдруг вырисовывается картина: Витя стоит у открытой печки и смотрит, как папа шурудит кочергой красные угли, от нестерпимого красного жара мальчик жмурится, и красным цветом отливают глаза Жени, у него во рту торчит папироса, прикурить которую он собрался от кочерги, но просчитался, от взмаха его руки раскаленная кочерга описывает красную дугу и на глазах у Веры …сносит голову сына.

Нокаут.

Прошло какое-то время, пока до сознания матери не дошло, что Витя по-прежнему жив, он стоит рядом, целый и невредимый. Вера хочет что-то сказать, но не может, спазм в горле.

– Мам, мам, что с тобой?.. Катя, мама! Катя, иди скорее! Мама окаменела!

Поздний вечер. Вера говорит, но заикается. Перед сном моет в тазике детей, чисто символически, потом в той же воде ополаскивается сама.

На тот свет надо идти чистыми.

К ночи Женя отправляет Веру к Волкову, потому что тот «отдаёт кранты».

Переступив порог дома Волкова, она понимает, что переступила порог преисподней. Ночь на воскресенье Вера не спит. Она дописывает истории болезни, не хочет оставлять после себя долгов.

9 ноября.

Утром. Солнце скрылось. Туман. Вера теряет силы жить. Вместо обеда она пиликает на пианино шлягерные мелодии, потом поёт романсы с надрывом, потом с революционными песнями ложится на матрас, расстеленный на полу, и переходит на исполнение русских народных песен, которые рвут душу.

К поющей на матрасе маме подходит Витя и сообщает, что ему пора водку пить, а потом придёт и будет драться, но дело до драки не дошло, потому что Таня стала кормить братика витаминами, которые нашла в аптечке.

Поздний вечер. Вера приходит в себя!

Детей собирает в школу, кормит ужином, укладывает в постель.

Тут вернулся Женя. Он ведёт себя странно, от него не пахнет водкой.

– Верка, хочу тебя любить… Брось суетиться! Жизнь прекрасна! Я только… и ты узнаешь, какой я классный мужик!.. А теперь как законный муж приказываю: раздевайся и в постель!

Вера не понимает, что происходит, ведь это не Женя, это зомби!

– Брось кочевряжиться! Я над тобой господин! Здесь дети? Они ещё не спят?.. Так, одевайся, мы пойдём к Волкову! Там дети не спят, там их нет, тю-тю.

Дома вновь тихо, дети засыпают, и тут опять…

– Верка, а ну, пойди сюда!

Она приходит, стоит и понимает, что пора претворить свой план по самоликвидации.

– Так, сейчас ты идёшь к Волкову и даёшь ему снотворные таблетки. Мужика спасать надо!

– Я не пойду!

– Нет, ты пойдёшь к Волкову!

– Нет, я не пойду. Он не Волков, он дикий зверь.

– А клятва Гиппократа? Так, мне не даёшь и друга моего не спасаешь? Думаешь, что ты царица небесная, да ты тварь подколодная! Делай, что говорю!

– Вот тебе снотворные таблетки, сам отнеси их своему другу! Я к нему не пойду, ты сам знаешь почему!

– Тебе жить надоело?

Тут Вера понимает, что наступил момент, который она уже ждала. Женя прав, ей надоело жить, бороться, страдать. Она потеряла авторитет врача, не имела силы быть детям матерью, и ей опротивела роль жены пропойцы.

Она хотела уйти из жизни, как подобает, чистой телом, со спокойной душой, а уйдёт без всякой подготовки! Теперь её не касаются немытая посуда, куча грязного белья, гора гнилой картошки и недописанные истории. Вера глотает таблетки снотворного, все, что были в баночке, и запивает их водой, а Женя смотрит на это и усмехается в усы.

Засыпая насмерть, Вера радуется, что сохранила детям жизнь.

***

Дальше память дала сбой, потому что некоторые моменты вспоминать нельзя. Достаточно было и того, что ей сказала акушерка перед тем, как Вера её уволила за пьянство.

– Если бы не я, то вы бы, Вера Владимировна, так бы и лежали на кровати голышом до смертного часа, а я вас хоть простынкой прикрыла, а потом ползком тащила по тонкому льду Тавды! За вас меня в приёмном покое райбольницы отругали, что я им труп с того света приволокла! Я своей жизнью за вас рисковала, а вы меня уволили!

Вера помнила только, когда она глотала таблетки, то была одета в свитер и штаны. Позор самоубийцы был не так страшен, как страшное видение насилия над собой. Она умирала, а Женя потешался над ней! Это видение надругательства над её телом и душой было непереносимым даже в воспоминаниях. Вера застонала.

Как такое простить? Уже не имело значение, зачем она растревожила память. Слишком тяжело было её прошлое, слишком поздно захотела Вера его простить. Карма втянула её опять в нутро ада и оставила там одну, и до сих пор она в том аду, и выхода нет.

Словно не было этих трёх лет, горе вновь сводит её с ума.

– Боже, спаси!

Взрыв! Темь! Тишина!

Вера вздрогнула, вернулась в реальность, воспоминания пропали.

Что случилось?

От взорвавшейся лампы остался только один простреленный розовый абажур.

После такого явного торжества зла в её жизни Вера решительно отказалась производить эксперименты со своей кармой. С этого дня диагностика кармы её больше не интересовала, хотя некоторые вещи из этой книги запомнились ей на всю жизнь как аксиомы человеческого опыта, не требующие доказательств. Такой аксиомой было предупреждение человеку о том, что нельзя привязываться сердцем ни к чему на земле и под землёй, а только к Богу.

Уснула Вера успокоенной, в уверенности, что и для неё началась новая счастливая жизнь, что она справится на должности главного врача!!!

Проснись и пой!

Пётр Петрович передал Вере бразды правления больницей, которая нуждалась в срочном капитальном ремонте. Машина «скорой помощи» доживала последние дни, котёл центрального отопления отключался сам по себе, а в трубы можно было спокойно забивать гвозди ударом ладони. Так как хозяйственную помощь никто не предлагал, то Вера сама отправилась на её поиски.

В администрации района понимали, что без центрального отопления участковую больницу в Андрюшино на зимний период придётся закрыть, но изменить ситуацию не могли, страна нищала на глазах.

После многочисленных хождений по кабинетам вместо денег на покупку нового котла для кочегарки Вере был выдан официальный бланк, где обещалось оплатить покупку двух котлов в ближайшем будущем. Бланк с печатью на руках – это лучше, чем ничего, и Лебедева как главный врач участковой больницы, с оптимизмом новичка отправилась в районную больницу, ибо, как любила говорить её мама, под лежачий камень вода не течёт.

Главный врач района, товарищ Тимин, только руками развёл, время такое, мол, все нуждаются, дескать, выживай, как сможешь, а мы мешать не будем.

Эти слова стали девизом для Веры, её новая должность требовала от неё активных действий! После увольнения Буталова Сергея на должность завхоза Андрюшинской больницы был принят его брат, Буталов Виктор. Оказалось, что он был единственной кандидатурой в деревне, согласившейся стать материально ответственным лицом больницы. Веру успокаивало то, что за добросовестность Виктора ручалась его жена, фельдшер по детству, которой Вера доверяла как коллеге, а старшей медсестре, Лидии Ивановне, она доверяла как другу.

В один из дождливых осенних дней, когда урожай картошки уже сушился в гараже, Вера отправилась в город, ободряемая девизом «Кто ищет, тот всегда найдёт». Может быть, и права народная мудрость, что все дороги ведут в Рим, а для неё в настоящем моменте они вели только в Тюмень!

Тюмень представлялась ей небольшим городком, где даже в воздухе витал дух преобразований матушки Сибири. Верино хождение по инстанциям с протянутой рукой не имело особой последовательности, а совершалось наугад или наудачу.

У молодого депутата Тимофеева, начальника сибирского нефтепровода, котлов для больничной кочегарки не было, зато в его кабинете Веру напоили чаем, хотя в приёмной ожидали аудиенции очень важные люди.

Депутат Тимофеев вёл беседу с гостьей из далёкого села Андрюшино, словно она была единственным человеком во всей области, с которым можно было поговорить по душам о победах городской футбольной команды. На прощание депутат спросил свою посетительницу, в чём нуждается больница в Андрюшино. От неожиданности вопроса Вера попросила то, что первым пришло в голову. Через неделю по приказу депутата в туалетных комнатах больницы белели новейшие унитазы.

Потом настала очередь добиваться новой машины «скорой помощи».

В последнее время на больничном уазике даже выезжать за село было рискованно, машина не ездила, а жевала дорогу, и на такой рухляди везти тяжёлых больных можно было не в район, а сразу на кладбище.

До Тюмени приходилось добираться на перекладных, а в городе, на правах бедствующей родственницы, просиживала Лебедева часы в приёмной у заведующего департаментом здравоохранения. Дождавшись своей очереди, прежде всего она пыталась вдохновить организатора областного здравоохранения на отзывчивость к просьбам деревенских докторов. Через полтора месяца таких сидений просьба главного врача Лебедевой была удовлетворена, и область отправила в Андрюшино прямым назначением новейшую амбулаторию на колёсах, что очень не понравилось Клавдии Ивановне, которая уже занимала должность экономиста в райбольнице.

Ободрившись удачей, Вера начала осаду начальника отдела по снабжению одного из предприятий «Газпрома». Она сидела в его кабинете в состоянии боевой готовности, хотя в душе понимала, что её упрямство добром не кончится.

Бланк из райисполкома с обещаниями когда-нибудь заплатить за два котла не оказал никакого влияния на вежливого снабженца, но главное, что нужные больнице котлы на складах «Газпрома» в наличии имелись!

Упрямый хозяйственник не собирался лечиться в Андрюшинской больнице и котлами не разбрасывался. Он спокойно сидел в своём начальственном кресле и терпеливо ожидал ухода назойливой просительницы, которая всё это время пыталась пронзить взглядом его доброе сердце, рассчитывая на мягкотелость хозяина кабинета, но тот был тёртым калачом. Однако в какой-то момент терпение чиновника лопнуло, и он уже всерьёз захотел выставить посетительницу за дверь.

Изменение в его настроении Вера почувствовала нутром и улыбаться перестала. Теперь она сжигала мосты к отступлению, потому что добровольно уйти из кабинета начальника по снабжению без двух котлов для кочегарки: один для работы, а один – про запас – не имела права. Без центрального отопления больница зимой не больница, а бездушный морг.

Видя решимость деревенского доктора взять котлы боем, чиновник устало взглянул на часы под манжетой рукава фирменной рубашки и злиться перестал.

– Ну зачем вам, уважаемая Лебедева Вера Владимировна, два котла для одной кочегарки?

Вера среагировала мгновенно.

– И один котёл нас вполне устраивает!

– Ну что ж, уговорили, вы получите один котёл по программе гуманитарной помощи здравоохранению села. Документы оформите в 13-м кабинете, а я вас больше не задерживаю! Все хорошего!

Они разошлись без поцелуев!

Завхоз Виктор Буталов по горячим следам новенький котёл оприходовал под свою материальную ответственность, а изношенный был выброшен в топкое болото.

Радовалась Вера своим победам над разрухой медицинского здравоохранения недолго.

Централизованные поставки в больницы лекарственных препаратов, продуктов питания, бензина и мазута практически прекратились, а прошлые запасы закончились. Это были те кризисные 90-е годы, которые в истории её народа станут притчей во языцех!

Лидия Ивановна то и дело докладывала Вере список требуемых медикаментов, но однажды она просто ворвалась к ней в кабинет.

– Вера Владимировна! Бинтов для перевязки нет! Мамаша годовалого ребёнка с фурункулёзом, денег нет, она уже забыла, как эти деньги выглядят. Что делать?

– Вы правы, мы не можем сидеть сложа руки, Лидия Ивановна. Купите в аптеке в долг стерильные бинты, а я с получки оплачу, а вас прошу, предупредите шофера, что завтра мы едем в Тюмень.

На следующий день, сидя в новой машине «скорой помощи», Вера вспомнила папины наставления: «Вера, хорошо запомни, что бы ни случилось в твоей жизни, знай, что в любой ситуации, какой бы сложной она тебе ни казалась, есть выход! Его только надо найти!».

Когда Вера отправлялась в Тюмень, то все домашние дела по хозяйству ложились на плечи детей. Катя прибиралась в доме, доила корову и не давала поблажки малышам, в обязанности которых входило кормление скотины, мытьё обуви, вынос мусора и туалетного ведра, доставка дров к печам.

Вера полагала, что её административные старания для блага больницы будут одобрены начальством, коллегами и больными, а дети, без сомнения, поймут занятость своей мамы и всегда будут на ее стороне.

И теперь регулярно она приезжала в Тюмень, где весь световой день просиживала в департаменте здравоохранения, в отделе по снабжению, вела себя скромно, на рожон не лезла, понимая, что нужду имела не только её участковая больница, поэтому никому не надоедала, а просто ждала своего часа.

В этом отделе снабжения работали в основном женщины, и каждая из них пыталась свести концы с концами, чтобы сохранить финансовую обеспеченность системы здравоохранения всей области, но дебет с кредитом «пели романсы», то есть не сводились по причине отсутствия этих самых финансов.

В перерывах Вера угощала домашними сливками, тонко нарезанным салом, булочной снедью преданных своему делу служительниц бухгалтерии. Вскоре к регулярным приездам главврача Андрюшинской участковой больницы в департаменте привыкли, и Веру величали не иначе, как госпожа Лебедева.

Кто терпеливо ждёт, тот всегда своего дождётся! В один из приездов в Тюмень к Вере обратилась пожилая женщина, экономист, в семье у которой всё время что-то не ладилось.

– Госпожа Лебедева, зря вы время теряете, сидя под дверью нашего начальника. Дополнительных средств на вашу больницу в департаменте нет и в ближайшее время не предвидится.

– Я понимаю это сама, – печально согласилась Вера и с отчаянием добавила: – Но что мне делать, не подскажете? Как спасти нашу больницу? Ведь где-то должен быть, если не вход, так выход!

Когда в кабинете остались они вдвоём, экономист оторвалась от своих таблиц, с добротой посмотрела на упрямую просительницу и дала ей деловой совет. Это было всё, чем она могла ей помочь.

– Госпожа Лебедева, я вас прекрасно понимаю, но не надо тратить время, здесь вам не помогут. Вы, госпожа Лебедева, в отличие от многих, не просили «Дай!», а спросили: «Как?». Так вот что я вам скажу. Почти каждое предприятие области имеет долг по статье социальных отчислений. Отпуская средства на нужды вашей больницы, они могут этот долг покрыть. Такие предприятия должны быть и в вашем районе. Главное, найти предприятия, которые задолжали по социальным отчислениям, и раскрутить их на взаимовыгодных условиях.

Этот совет экономиста по снабжению сначала показался Вере бухгалтерской абракадаброй, но в ней звучала хоть какая-то надежда. Выйдя из департамента, Вера попросила шофёра подождать её возвращения, а сама отправилась бродить по улицам города, чтобы осмыслить дальнейший план своих действий. Теперь она была в роли Иванушка-дурачка, ей предстояло найти то, не знаю что.

Вместо ушедшего на пенсию шофёра, отслужившего свой век, место за баранкой «скорой помощи» занимал принципиальный трезвенник, верный супруг старшей медсестры Лидии Ивановны.

Федор Николаевич никогда не задавал ненужных вопросов, аккуратно водил машину и подкармливал Веру бутербродами, приготовленными его женой в дорогу. Это было так кстати, позавтракать перед дорогой Вера обычно не успевала.

Деловой совет надо исполнять по горячим следам, чтобы иметь успех. И вот главный врач деревенской больницы Лебедева, в своей искусственной шубе, расхаживает по городу, не имея определённого направления поиска этого успеха.

Тем днём не по-весеннему жарко припекало солнце, снег пропитывался влагой, и шагать по тротуару было трудно, тем более в широкой шубе до пят, но быстрая ходьба без цели назначения странным образом укрепляла Веру, если не физически, то морально. Прямая центральная улица вывела её в промышленную зону, где тротуары не расчищались и по ним весело бежали весенние ручьи, которые постоянно приходилось перепрыгивать.

После серии прыжков женщине захотелось плюнуть на всё и отправиться домой. Она оглянулась, чтобы сориентироваться, какими путями отступать, как перед её глазами замаячила вывеска «Фабрика по изготовлению лекарственных препаратов».

Со словами «Бог меня любит!» Вера отправилась в администрацию фабрики, где её внимательно выслушали.

Оказалась, что фабрика задолжала Тавдинскому районному управлению дорожной службы (ДРСУ) крупную сумму и была бы очень рада погасить этот долг своей продукцией, в которой так нуждалась участковая больница в Андрюшино.

Наполеоновские планы по обеспечению больных лекарствами главный врач района Тимин одобрил и подписал на имя Лебедевой доверенность, открыв ей путь к рыночной свободе.

– Эта Лебедева аферистка! Тюрьма по ней плачет! Выслать её надо обратно в Казахстан! – долго потом кричала Клавдия Ивановна в бухгалтерии, но напрасно, Тимин на подобные выпады своих подчинённых внимание не обращал.

Начальник районной дорожно-транспортной службы был не против погашения долга Тюменской фабрики выдачей медикаментов участковой больнице в Андрюшино, при условии, что Лебедева как должностное лицо закроет районный долг ДРСУ по социальному отчислению, за это он выдал ей список всех предприятий-должников.

Вскоре Андрюшинская участковая больница перестала нуждаться в медикаментах и продуктах. Здание больницы было отремонтировано внутри и снаружи, был доукомплектован медицинский инвентарь, а в кочегарке введён в эксплуатацию новый котёл, а Вера быстро освоила роль финансового рэкетира. Её приглашали на обеды районное начальство, и даже администрация района в качестве гуманитарной помощи выделила ей новые трубы для центрального отопления больницы и оплатила введение их в эксплуатацию, а северяне, которые расположились вблизи Андрюшино, – укрепили подъездные пути к больнице.

Когда же главный лесничий района в знак уважения простил долг Андрюшинской больницы в три миллиона рублей, который так и не смог оплатить бывший заведующий Пётр Петрович, то Вера поняла: Бог на её стороне!

Вскоре настала очередь для реставрации врачебного дома, который в течение месяца был обшит снаружи и изнутри, и при поддержке администрации райбольницы во дворе был выкопан колодец.

Дала свои плоды борьба главного врача Лебедевой с пьянством, теперь выпивать в больнице боялись не только больничный персонал, но и сами больные.

Жизнь в Андрюшина текла своим чередом, и это было замечательно, потому что сама Вера нуждалась в стабильности на работе и в семейном покое. Да и внешне она преобразилась, сменила причёску, приоделась и помолодела, не подозревая, что судьба приготовила ей очередной сюрприз.

Стояла майская оттепель, природа нежилась под ярким тёплым солнцем, у забора зеленела травка, и курочки во дворе искали червей, отощавших после долгой зимовки.

В тот день Вера пришла с работы пораньше, чтобы устроить детям семейный ужин с чебуреками, которые жарились по случаю её возвращения в семью, так как последнее время она была больше занята больничными делами, а дети управлялись по хозяйству. Вдруг перед кухонным окном промелькнула тень, женщина взглянула в окно, и её сердце ёкнуло в груди. По дворовому тротуару шагал собственной персоной …её бывший муж. Быстро справившись с волнением, она схватила полено и выбежала навстречу незваному гостю.

– Верка, встречай своего благоверного! – приветствовал её бывший муж, раскрыв руки для объятий.

– Я тебе покажу Верку! …Ещё шаг, и прибью на месте!.. Убирайся вон со двора!

Пират залаял так громко и с таким остервенением, что внимание гостя переключилось со взбешённой Веры на пса, рвущегося с цепи.

– Пират, спокойно. Не узнаёшь меня?.. Это я, твой хозяин, помнишь? Я тебя самолично привёз в эту сибирскую глушь!.. А кто тебя печёнкой кормил? Ага, вспомнил-таки? Вот и хорошо, не сердись, я ведь тебя не забыл!

Пират лаять перестал, улёгся перед будкой, но продолжал рычать.

– Вера, как вы с Пиратом одичали, к вам теперь ни на какой козе не подкатить!.. Ну, не хочешь по-хорошему, так давай останемся друзьями. В дом-то пустишь? Я же безоружный, деваться мне некуда, не под забором же мне спать? Давай мириться, ведь не чужой я тебе и детям.

– Согласна, – сказала Вера, подумав, – только сбавь свою прыть и не смей ко мне прикасаться! Никогда!

Катя, Таня и Витюша услышали шум во дворе и тут же прибежали с поля, где они после школы раскидывали навозные кучи по картофельному полю. Увидев отца, встали рядом с мамой.

– Мыть руки и кушать, – обратилась Вера к детям тоном, не терпящим возражений, – и вашего папу к столу зовите, он, поди, проголодался с дороги.

Если честно говорить, то Женя не ожидал, что его пригласят на семейный ужин и оставят ночевать. А наутро он принялся за работу, накопившуюся за годы отсутствия в доме мужчины: двери расшатались и плохо закрывались, полы в стайках прогнили, забор покосился. Поэтому Вера кормила его сытно, как хорошего работника. Ей было приятно то, что сам Женя оценил её труд по благоустройству усадьбы.

– Двор огородила, забор построила, хорошо. Колодец во дворе выкопала, молодец. Огород насадила, уважаю. Окрепла ты на деревне, кулаком не перешибёшь.

Постепенно двор превратился в строительную площадку, где Евгений с зари до зари что-то чинил, что-то ремонтировал, но его трудовой энтузиазм никак не отражался на отношениях с матерью его детей.

После того, как Вера очнулась в реанимационной палате, её словно подменили, вместо неё была другая женщина, привыкшая к одиночеству, сильная как волчица и деловая как раненый командир Щорс из революционной песни, которую она любила напевать, управляясь по хозяйству.

Дети встретили приход отца по-разному. Если младшие дети были рады-радёшеньки, то Катюша – настороженно.

С приездом отца Танюша чувствовала себя под его защитой, ведь папа – это вам не собака Пират или её старшая сестра Катька, папа – мужчина, и этим всё сказано!

Семилетний Витя в присутствии отца замолкал, но старался всегда быть рядом с ним. Оловянным солдатиком стоял мальчик рядом с папой и любовался его походкой, его плечами, его руками и всем, что тот делал по дому. Витя всегда жалел, что смутно помнил своего отца, когда тот ушёл из дома. Он не понимал, почему папа ушёл и почему тёмной ночью, но никогда не спрашивал.

В последний раз мальчик видел отца вечером, когда пришёл из школы, а папа в тяжёлом тулупе стоял на пороге дома, но в дом его не пускали дедушка и бабушка, в руке у бабушки была скалка. Витя поднялся по скрипучим ступенькам на крыльцо и хотел поддержать папу, чтобы тот не шатался, но папа всё равно шатался, а потом упал, придавив сына своим телом в тулупе. Папа был таким тяжёлым, что Витя не мог дышать, тогда он подумал, что умирает, и очень испугался. Этот испуг и мешал ему помнить папу, а теперь, когда тот вернулся, мальчик хотел запомнить отца, чтобы больше никогда не забыть.

Витя рано осознал своё мужское одиночество. Когда он был маленьким, никак не мог придумать, как ему заменить папу. Однажды он даже предложил маме быть папой, когда она читала книжку перед сном, но не мог придумать, где будут спать их дети, ведь кроватей в доме лишних не было.

Катя никому не говорила об отце. Она не могла его простить за то, что тот её обманул – когда утром мама не пошла на работу, а лежала на кровати с пеной у рта, заверил её, что мама наркоманка, что она напилась таблеток, что скоро проспится и встанет. Поэтому в то утро она спокойно ушла в школу, а умирающую маму увезли в больницу чужие люди, потому что она совершила самоубийство.

***

Страшно было дома без мамы. В их доме собирались деревенские пьяницы, пили водку с отцом, орали песни, ругались матом и расходились под утро. Малыши спали только рядом с ней, они просили у Кати еды, а в доме кушать было нечего. Только один раз досталась им жареная печень, которую папа хотел отдать Пирату, а про её день рождения он не вспомнил, только Лидия Ивановна принесла Катюше в школу кулёк конфет от мамы, которую долго не выписывали домой. Тогда Катя впервые прочувствовала, как сильно её любит.

Потом приехал дедушка из Караганды, его вызвали по срочной телеграмме, и он привёз маму из больницы домой, а Катя её не узнала, думая, что дедушка что-то перепутал и вместо мамы привёл в дом хромую старушку в платочке, которая была только похожа на настоящую маму.

Но это время осталось в прошлом, и его вспоминать Катя не любила, теперь она была достаточно взрослой и больше никому не даст провести себя на мякине, даже отцу, который приехал к ним непонятно зачем.

Вера приветила бывшего мужа без каких-либо эмоций, приехал – хорошо, а не приехал – было бы ещё лучше, но она понимала, что крестьянское хозяйство требует мужских рук, а приглашать в дом мужчин со стороны одинокой женщине было чревато сплетнями.

Женя похрапывал в зале, и ему было невдомёк, что его присутствие обернулось для неё возвращением в прошлое, когда ей пришлось начинать жизнь сначала и учиться рассчитывать только на себя, как и детям, которые остались без отца!

***

Вера вспомнила, словно это было совсем недавно, и тот зимний вечер, когда ей не дали спокойно уйти в иной мир. Потом, когда она пришла домой, слабая и хромая, взять себя в руки и жить дальше ей помогал отец. Он управлялся по хозяйству, расставлял мебель, боролся с древесным грибком в подполье, а Вера раскладывала вещи, убирала в комнатах и готовила еду.

Один из тех вечеров она не забудет никогда.

Папа сидел в окружении детей перед телевизором, где показывали фильм про одинокую женщину с ребёнком, главную роль играл артист Бондарчук. У него получилось передать ту любовь, которую герой испытывал к этой женщине, и особенно любовь к её сыну.

В доме царил порядок и уют, мебель уже стояла на своих местах, и ничего не напоминало о переезде. Вера любила такие тихие вечера. Она накрывала стол для ужина. Прошла в зал взять глубокие тарелки из серванта, а потом, неся тарелки на кухню, споткнулась о невидимую преграду. Что могло случиться в зале, где мирно сидела перед телевизором её семья?

Ещё раз осмотрев сидящих перед телевизором детей, она поняла, что незримой преградой на пути было духовное потрясение её Вити, которое может чувствовать только материнское сердце. (Как раз показывали тот момент, когда Бондарчук обнимал чужого ему мальчика как родного сына.)

За ужином мальчик не обронил ни слова, а после ужина сразу отправился спать. По тому, с каким усердием он натягивал на голову одеяло, Вера поняла, что с сыном творится неладное, но поговорить с ним не могла, он ничем не выдавал своё душевное горе, а после ухода отца закрылся в себе.

Ночью, когда старшие девочки спали, Вера услышала через дрёму тихое детское всхлипывание – накрывшись подушкой, плакал Витя. Она встала, подошла к его койке, присела рядом и тихо спросила:

– Что случилось?

– Ничего.

– Но ты плачешь…

– Нет, я не плачу.

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось.

Вера осторожно погладила головку мальчика.

– Витя, я знаю, почему ты плачешь.

– Знаешь?

– Знаю.

– Тогда скажи сама, почему?

– Ты хочешь, чтобы к нам пришёл дядя, который бы тебя полюбил так же сильно, как тот дядя из фильма.

– А если этот дядя будет папой?

– Ох, сынок, мы с папой уже стали чужие друг другу. Мы любили друг друга, но теперь разлюбили, а без любви люди не могут жить вместе.

– Хорошо, мама, тогда пусть приходит другой дядя.

– Витенька, это произойдёт только в том случае, если этот другой дядя полюбит тебя так же крепко, как люблю тебя я.

***

После ночного разговора с мамой Витя спокойно заснул, а со следующего дня стал надоедать вечно занятой маме одним и тем же вопросом. Утром: «Мама, ты меня любишь?», вечером: «Мама, ты меня любишь?», перед сном опять: «Мама, ты меня любишь?». Первое время Вера не обращала на это внимание и только со временем поняла, что сказанные ею слова о потери любви к мужу сын принял глубже, чем следовало бы. Теперь Витя боялся потерять мамину любовь, как когда-то потерял эту любовь его отец, поэтому всегда держал маму в поле зрения.

Пока Танюша и Катя делали уроки, их братишка на кухне, где крутилась Вера, играл с машинами. Каждая грузовая машина превращалась в водовозку, потому что в Мирном водовозки развозили по домам настоящую воду, а вода из снега вызывала у Вити очень плохие воспоминания. Иногда он приходил на кухню к маме и важно сообщал новость:

– Мама, я уезжаю… на водовозке.

– Куда ты едешь, сынок?

– В Ленинград.

Вера символически кормила мальчика и давала в дорогу морковку или кочерыжку от капусты, а через некоторое время он возвращался.

– Мама, я уже приехал.

– На водовозке?

– Нет, на бензовозе.

– Пойду-ка я, сынок, тебе баню с дороги-то протоплю.

– А ты меня любишь?

– Конечно, сынок, люблю очень.

Пообещав довольному сынишке баню, женщина продолжала варить борщ. Так у них и повелось, что Витя внимательно следил, чтобы мама его любила.

***

Вера не собиралась бывшему мужу говорить, как тяжело одной нести ответственность за детей, ибо это уже не его дело. Она не могла поделиться с отцом детей и тем страхом, который мучил её последние годы и мог лишить её рассудка. Как рассказать Жене те истории, которые никогда не изгладятся из её памяти? Конечно, рассказать было и можно, но зачем?

Эти истории были вехами её личного одиночества как женщины, как матери.

***

Однажды Вера поддалась уговорам своих земляков из Казахстана, отправилась с детьми на речку Тавду, за деревню. Солнце припекало, сибирские ветры легли в штиль, дети веселились на берегу. Вера накупала Таню и Витю, а потом их перепоручила Катюше, а сама отправилась поплавать в реке, а так как течение в Тавде сильное, она плавала вдоль берега.

Неожиданно в нескольких метрах от себя женщина увидела в стремительном речном потоке Таню, в глазах которой стояла растерянность. Она бросилась в её направлении с вытянутой вперёд рукой и с головой ушла под воду, крепко держа в руке детскую лодыжку. Как же можно было не напугаться таким счастьем?

А Витя? Мальчик словно играл со своей смертью!

Вера не расскажет его отцу, что она испытала, когда её вызвали срочно прийти в детский садик, но не сказали зачем! Бежать по улице в туфлях на каблуках была невозможно, и она бежала по дорожной пыли босиком, запретив себя даже думать о том, что могло случиться с её сыном.

В помещении детского садика было холодно и тихо. Вера, не чувствуя ног под собой, взлетела по лестнице на второй этаж. Когда она вошла в раздевалку, то там уже полукругом сидел весь коллектив детского сада и молчал. От такого скорбного молчания Вера забыла дышать.

– Он жив?

От этого вопроса заведующая детским садом встрепенулась и поняла, что существует ещё более страшная новость, чем незавершённое повешение ребёнка.

– Ох, слава Богу, он жив.

Как только дыхание вернулось к Вере, из её глаз полились слёзы.

– Ну что вы, Вера Владимировна, успокойтесь, ваш Витя спит в спальне. Разбудить?

– Нет-нет, не надо. Что с ним приключилось, кто-нибудь мне скажет?

– Витя повесился на капроновой верёвке, по которой вьюны поднимаются к крыше веранды. Взял и намотал эту верёвку вокруг шеи, а потом спрыгнул с поручней веранды вниз. Хорошо, что веранда была невысокой и нянечка вовремя подоспела, но на его шее осталась кровянистая борозда. Вы только не волнуйтесь.

Но Вера и не думала волноваться, она была счастлива, ведь, что бы там ни случилось, а её сын жив!

Садик в то лето сгорел, пожарная машина из района приехала тогда, когда от детского сада остались только черные головёшки, и осенью Витя пошёл в первый класс.

Как признаться Жене, что Вера как мать не могла защитить его детей от несчастного случая, который обычно приключается без предупреждения.

То воскресное утро предвещало быть замечательным, тёплым и солнечным весенним днём. После выгона коров к Вере на минутку попить чаю и рассказать новости зашла Валентина, сестра Ивана Илларионовича, а новости у неё были хорошие.

Вале предложили работу в сельсовете с предоставлением жилья. Теперь она и её семья съезжала из родительского дома в интернат, раннее предназначенный для школьников, живущих в округе Андрюшино. Пока подруги распивали утренний чай, беседовали о том, каким предвидится лето, Верины дети досматривали свои воскресные сны в детской спальне.

После чая Вера проводила подругу до оврага и уже возвращалась домой, как её окликнула Валентина, уже с другого края оврага:

– Скорее! Вера, там Витя, на плоту! Его несёт в Тавду!

– Нет, Валя, это неправда, Витя спит дома!

Вера была уверена, что с сыном всё в порядке.

– Да нет же! Это точно Витя! Беги скорее, его уносит течением!

В тот год во время половодья овраг почти до краёв наполнился талой водою. Вера подбежала к оврагу и, о ужас, увидела сына – он стоял на дощатом плотике с совковой лопатой в руке. Плотик стремительно отходил от берега, а Витя завороженно глядел куда-то вдаль. На её окрик мальчик недовольно обернулся, а она, кубарем скатившись под овраг, к самой воде, протягивала к нему руки.

– Витя, сынок, дай мне ухватиться за лопату. Не бойся, только протяни мне лопату.

– А я не боюсь.

– Я знаю, что ты смелый, но протяни мне лопату, а я буду твоим якорем.

Мальчик заартачился было, но лопату протянул. Вера, ухватившись за неё, подтащила плот из трёх досок к берегу, потом схватила сына и увесистым подзатыльником отправила домой спать.

Жене не обязательно знать, что в последнее время она взяла за привычку тайно крестить детей, он вернулся не для того, чтобы жить с детьми и отвечать за их жизни.

***

Прошла неделя после приезда Жени, наступила суббота, а суббота – это уборка и баня, а идти в баню каждый из членов семьи должен в свою очередь.

Так принято в деревне: девочки ходят в баню с мамами, мальчики – с папами, а Витя мылся в бане сначала с Таней, а с шести лет стал мыться один. Он всегда старался вымыться до полуночи, так как боялся банницу, зелёные глаза которой появлялись на закопчённой стене бани в полночь, в чём его заверяла Танька, предпочитающая мыться вместе с Катей. На всякий случай Витя брал с собой в баню Пирата. Пёс страдал от жары в предбаннике, но исполнял свой собачий долг добросовестно. Конечно, пойти в баню с папой мальчику очень хотелось, но хотелось втайне.

– Женя, возьми Витю с собой в баню. Это поможет тебе наладить отношения с ним.

– Вера, зачем? Нет, я привык мыться один, так сказать, без свидетелей.

– Женя, поверь, для Вити это очень важно. Его друзей берут на охоту, на рыбалку и в баню их отцы, а Витю – никто и никуда. Он такой у нас, Витя, никогда не скажет, что он хочет, и даже вида не покажет, но пойти в баню с отцом для него очень важно.

Уговорив Женю, Вера отправилась уговаривать и Витю.

– Витя, иди с папой в баню.

– Не пойду.

– Как же ты не пойдёшь, когда время идти в баню для мужчин. Девочки уже помылись.

– А он сам этого хочет?

– Кто?

– Папа. Он хочет идти со мной в баню?

– Женя, ты хочешь пойти с Витей в баню! – прокричала она громко, и тот ответил из спальни: – Конечно, сынок. Давай, Витёк, собирайся с папой в баню.

Витя был счастлив, папа признал его своим сыном и захотел с ним мыться в бане!

***

Если отношения Жени с младшими детьми уладились, то старшая дочь постоянно портила ему нервы. Катя демонстративно не признавала право пришлого отца делать ей замечания.

Во-первых, он заподозрил её в воровстве, а она не воровка. Правда, за честность Насти, дочки тёти Вали, которая с утра до вечера гостевала у Лебедевых, Катя поручиться не могла.

Во-вторых, никто папу обратно в дом не звал, и без него справлялась семья. Катя и огород копала, и картошку с мамой сажала, и по хозяйству управлялась как взрослая. Она даже деревенских пьяниц из дома выгоняла, если те жаловали проведать «докторшу», потому что её мама была для этого слишком деликатная. Катя имела право, управившись по хозяйству, уходить из дома на гуляния. Поэтому девочка не терпела, когда отец пытался ей это запретить.

– Послушай меня, Женя, – говорила Вера мужу, чтобы помочь ему понять Катюшу, – перестань дуться на девочку, это ни к чему не приведёт. В Андрюшино она хоть и своевольной стала, но никто её не обижает, и младшие за ней, как за каменной стеной. Наша Екатерина во всей округе имеет славу Жанны Д’Арк! И по дому она управляется, и детей воспитывает, они её лучше слушают, чем меня, только готовить не любит. Однажды зимой Таня прибежала домой и плачет, что её какой-то пацан с горки толкнул, так Катя, в фартуке и тапочках, в самый мороз как фурия из дома выскочила, всех ребят распугала, что у горки играли, а позже выяснилось, что никто её сестрёнку и пальцем не тронул, так наша Таня за соседскую девочку вступилась… Ведь я так надеялась, что ты мне поможешь с Катей справиться как отец, а ты сам её побаиваешься. Не будет она тебя слушать, не заслужил ты её доверия, а жаль.

О Кате и её подростковых проблемах Вера в последнее время делилась только со своей подушкой, которая бережно хранила её материнские слёзы, а больше было не с кем.

***

Надо сказать, что Вера сама удивилась тому, как быстро Катя прижилась в деревне. Уже в первую школьную неделю девочка в кровь расквасила нос на перемене самому задиристому хулигану, и Веру за этот поступок вызвали в школу. С того времени и начались у неё хождения по мукам. Удержать Катю дома, научить быть послушной и скромной – всё равно что делать мёртвому припарки. Старшая дочь росла как дикая малина, колючая и вольная. Она без уговоров управлялась по дому, по хозяйству, но переделав дела, уходила в ночь из дома и жила жизнью деревенской детворы. Вере оставалось только ждать её возвращения, просиживая все вечера у окна на кухне.

От этого очень утомительного занятия можно накликать и беду.

Как-то раз в сердцах она обратилась к дочери:

– И где тебя черти носили всю ночь! Я вся испереживалась! Господи, хоть бы ты ногу сломала на своих гуляньях, чтобы немного дома посидела, остепенилась! Посмотри вокруг себя внимательно, почти все деревенские подростки пьют, матерятся и устраивают драки. Сидела бы ты лучше дома и читала книги, которые я из деревенской библиотеки принесла. А ту, что ты сама выбрала, прошу по-человечески, забрось. «Крёстный отец» тебя до добра не доведёт, это не просто книга, а исповедь человека, который продал душу дьяволу. И зачем такое читать? Тут тебе не радужная Америка для итальянской мафии, тут дно человеческой жизни по Максиму Горькому.

Постепенно это ожидание дочери с гуляний вошло в привычку. Но как-то раз Вера, не дождавшись возвращения дочери, задремала, и в этой дремоте до её слуха стали доноситься протяжные стоны: «Мама… мама… помоги».

От этого стона Вера мгновенно проснулась. Дома никого не было, и она кинулась на крыльцо. Весенний рассвет только занимался, и земля встречала утро первозданной тишиной. Слякотный март днём расквасил деревенские улицы, а утром землю приморозило и рытвины на дорогах застыли в безобразных формах.

– Почудилось мне. Вот где опять эта скотинка пропадает! Бог, не дай мне сойти с ума! Дева Мария, храни Катю под своим материнским покровом, беда мне с этой девочкой!

Успокоив себя короткой молитвой, Вера собралась было войти в дом, как у ворот опять послышались протяжные стоны.

Пират ещё раньше заметил, как во двор вползало странное существо, пахнувшее дочерью его хозяйки вперемешку с резким запахом людей мужского пола. Если он не лаял, а сочувственно поглядывал на девочку, то её мама, увидев её, коротко ахнула и остановилась, она не понимала, что надо делать в первую очередь.

Получалось, что Катюшу, её гордость и отраду, втоптали в грязь, над ней надругались и бросили у забора?! Эта мысль оглушила женщину, и она переступила через стонущую дочь и вышла за ворота, прихватив с собой железную цепь. Но за воротами никого не было. Тогда она словно опомнилась, бросила цепь наземь и кинулась к девочке, чья одежда была изодрана и в грязи.

Когда Катюша уже лежала на кухонном полу, Вера принялась лихорадочно набирать номер милиционера, но вместо милиционера в телефонную трубку ей ответила Валя, сестра Ивана Илларионовича.

– Валя, случилось самое страшное, этого я боялась всю жизнь. Я не знаю, кто надругался над моей дочерью, но этот кто-то должен ответить по закону чести!

От своего материнского бессилия женщине хотелось метать и рвать, но, так как воевать было не с кем, она села рядом с пьяненькой Катюшей и, горюя, закрыла лицо руками.

– Мама, мама, не плачь. Ничего страшного не случилось. Нога только болит очень. Я ведь сама домой… пришла. Никто меня не насиловал, попробовал бы только, и что ты такое взяла себе в голову!

Тут в дом степенно вошла обеспокоенная Валентина. Она с расторопностью купчихи налила полное корыто тёплой воды и выкупала Катю, как её заботливая мама, а девочка млела в тёплой воде и пьяно приговаривала:

– Тётя Валя, вы такая добрая, с вами и поговорить можно, не то что с моей мамой. Знаете, что я вам скажу?.. Моя мама – вреднючая злючка!

Вера слушала этот укор дочери и ничего не могла возразить, она тихо радовалась, что та вернулась-таки домой.

Выспавшись, Катя рассказала про свои ночные приключения. Она с одноклассниками справляла 8 Марта в доме у одного мальчика, выпила вина и, почувствовав себя пьяной, сбежала из компании, хотя гулянка была в самом разгаре. Чтобы никто не помешал уходу, Катя вышла на крутой берег через заднюю калитку, а так как было темно, то она, поскользнувшись, покатилась прямо к реке, которая днём раньше освободилась ото льда.

Катя повредила себе голень правой ноги. На рентгене у девочки был выявлен перелом. Так сбылось Верино необдуманное пожелание. Нога срослась быстро, и опять Катя по вечерам стала допоздна гулять по деревне.

Перед тем, как приехал в Андрюшино Женя, Вера поменяла тактику в воспитании старшей дочери, которой уже не помогало ни сидение в бане и в погребе, ни воспитание прутом. Теперь Вера заманивала Катиных подружек к себе домой и угощала их различными сладостями, от которых желание погулять у подружек пропадало, и они коротали вечер у неё в доме.

Зачем рассказывать плохое о дочери бывшему мужу, когда Катя и так игнорировала отца, ибо сама она, Вера, понимала, что цель приезда отца была далека от воспитания детей.

Женя нуждался в официальном отказе от алиментов.

Свой отказ от алиментов Вера променяла на доверенность для продажи машины, которая за давностью лет превратилась в кошачий туалет. Покупатель на машину нашёлся быстро, задаток за машину, два с половиной миллиона рублей, Женя взял себе, а остальные три миллиона причитались Вере с детьми.

Через две недели добросовестного труда Женя вошёл к ней в спальню с необычным предложением.

– Вера, я ведь тебе не чужой, а давай вспомним молодость? Я прилягу к тебе?

– Женя, брось валять дурака, я и так сильно устала и очень хочу спать.

Мужчина в знак согласия звонко хлопнул себя по коленям.

– Знаешь, Верка, если бы ты согласилась, то я бы сам не знал, как мне быть. Ведь ты у меня ядрёной бабой стала, просто на загляденье, с тобой уже так просто не справиться.

От этого признания Вера даже проснулась.

– Женя, брось ты всякую чепуху городить. Я же не кусаюсь. Но вот что обдумываю: Витя к тебе привязался, шагу без тебя не делает, ему отец нужен. Поэтому я допускаю между нами договор. Ты останешься в моём доме, но только как отец наших детей.

Женя огорчённо покачал головой и убеждённо проговорил:

– Вера, пойми, я бы рад остаться, но для трезвой жизни не готов.

Это был последний разговор между бывшими супругами, потому что утром следующего дня Женя пропал и след его простыл. Он ушёл, не прощаясь, оберегая свою семью от своего пагубного пристрастия к выпивке.

Прошло немного времени после того, как бывший муж cбежал из дома не попрощавшись, но при деньгах и с заверенным отказом от алиментов. Так уж случилось, был муж и сплыл, а жизнь семьи Лебедевых шла своим чередом.

Вскоре Катюша совсем от рук отбилась. Вера терпела, терпела и стала действовать!

Как можно было допустить, чтобы Катя ночевала в доме у подруги Лизы, что жила по соседству? Да, она обидела дочь, но это же было в воспитательных целях!

Дом Лизы находился неподалёку, но устраивать разборки с дочерью при чужих людях Вере не хотелось, а хотелось, чтобы та сама поняла, что от мамы никуда не сбежишь. А тут на ловца и зверь прибежал, в дом пожаловала Лиза, чтобы забрать Катины вещи.

Девушке уже исполнилось 18 лет, после окончания школы она нигде не училась и не работала, а целые дни болталась по деревне и искала приключений на свою голову.

Вера пригласила Лизу войти в зальную комнату и начала разговор с глазу на глаз.

– Елизавета, при всём к тебе уважении, не думай, что тебе сойдёт с рук совращение моей дочери. Катя не достигла совершеннолетия, она по закону не отвечает за свои проступки, а за неё отвечаешь ты! Есть статья Уголовного кодекса Российской Федерации за вовлечение несовершеннолетнего человека в пьянство и бродяжничество! Ты спаиваешь мою пятнадцатилетнюю дочь и привлекаешь её к разврату!.. Дорогая моя, разврат для девочки – это не тогда, когда она вступает в половую связь с мужчиной, а тогда, когда она не ночует дома. Вот за это тебе придётся отвечать не мне, а судье!

Веру обрадовал явный страх в глазах юной собеседницы, и она продолжила свои угрозы, превращаясь из агента полиции нравов в кровожадную ведьму.

– Ты хочешь в тюрьму?.. Если нет, то подумай хорошо, ведь твоя разгульная жизнь добром не кончится! А теперь отвечай, где Катя?.. У вас? Почему она ночевала у тебя в доме, если у неё есть ещё мама и есть собственное жильё! Ты думаешь, что я ждать буду суда? …Нет, девочка! Я с тобой разберусь без суда и следствия, тем более без свидетелей! Я думаю, ты знаешь, кто я такая?

Тут Лиза отчаянно заморгала глазами в знак согласия и стала оглядываться по сторонам, но в доме, обставленном по-городскому, были только они вдвоём, а Вера продолжала свой натиск с таким выражением лица, что ей позавидовать мог законченный мародёр!

– Так ты знаешь, кто я такая? – повторила Вера вопрос уже по слогам.

Лиза покорно кивнула головой, и Вера удивилась, потому что сама ещё не определилась с этим вопросом.

– Хорошо. Ты знаешь, на что я способна?

– Да, – чуть слышно проговорила девушка.

Тут Вера удивилась вдвойне. На что она была способна, чтобы уберечь свою дочь от всего вселенского зла, знал один лишь Бог.

– Так вот, если я тебя… ещё хоть раз …хоть один-единственный разочек увижу рядом с моей дочерью, то…

Лиза, не дослушав окончание фразы, выскочила из дома Лебедевых и стремглав понеслась к воротам, которые, к её счастью, были открыты, потому что в этот момент Пират сорвался с цепи, и Вера еле удержала пса, чтобы тот не кинулся вслед и без того перепуганной девушки.

Пьющим родителям Лизы льстило, что дочка самой врачихи у них нашла себе кров, и они в этом не видели особой беды, и Вера это прекрасно знала, и к вечеру этого дня она лично потребовала у них расписку, по которой теперь они несут полную ответственность за её несовершеннолетнюю дочь, сбежавшую из дома. Родители Лизы правильно оценили сложившуюся ситуацию, и в этот же день Катя вернулась домой.

После ноябрьских праздников Вере выдали зарплату за три месяца, так что пришло время детей приодеть. В тот год был собран хороший урожай картошки, на зиму сделаны заготовки овощей, мороженые туши свиней уже висели под потолком на веранде, корова отдоилась и жевала сено в сарае, и семья Лебедевых, оставив все неотложные дела по хозяйству и уход за Пиратом на соседку Фриду, отправилась в Свердловск, так как земля слухом полнилась о том, что одежда на свердловском рынке продавалась гораздо дешевле, чем в Тюмени.

Вера и дети приехали на вокзал на рейсовом автобусе. Первый раз за столько лет дети выехали из деревни в город. Уже на привокзальной площади Катя, осмотревшись вокруг себя, тихо прошептала маме на ухо:

– Мама, мы нищие!

С этим трудно было не согласиться. Теперь есть деньги и одежду можно купить, но как исправить сложившиеся отношения между матерью и детьми? Вере казалось, что дети её не любят, а в последнее время эта любовь ей была очень необходима. Катя, Таня и Витя принимали её заботу как некую материнскую обязанность, как что-то само собою разумеющееся, её уважали, но не любили. Это было до боли обидно, ведь она была готова для детей и звёзды с небес срывать, целый год в Деда Мороза играть, чтобы её дети обняли просто так.

В Тюмени путешественникам не повезло с билетами и пришлось целую ночь провести на вокзале в ожидании утреннего поезда. Напротив скамеек, где расположилась Вера с детьми, уже который день жила своей привокзальной жизнью чужая семья, открыто и без всякого стеснения.

Полусонные родители сидели посередине скамейки, рядом с отцом примостился мальчик лет шести, а его сестра, примерно двенадцати лет, сидела с матерью. Когда дети проголодались, то попросили у родителей еды, и те разослали их в разные стороны, попрошайничать. Где-то во втором часу ночи дети вернулись, и оказалось, что мальчику дали подаяний больше, чем его сестре, поэтому ему достался бо́льший кусок хлеба. Дети ели хлеб, запивая его водой из бутылки, которую мать наполнила из крана в туалете, а отец для себя и жены купил бутылочку водки. Вскоре привокзальная семья наелась и напилась, потом родителей сморил сон, чуть позже уснул и мальчик, положив голову на колени отца, а его худенькая сестра не спала, она охраняла покой своей семьи.

Как бы хотела Вера испытать на себе хотя бы часть этой детской заботы, с которой худенькая бледная девчушка укрывала свою маму каким-то стареньким потёртым одеяльцем. Видимо, женщину донимал сильный зуд в паху, отчего она постоянно скидывала одеяло, а её дочка исправно его поднимала и опять нежно укрывала свою маму, чтобы та выглядела более пристойно.

В ту ночь на вокзале Вера поняла, что она виновата перед детьми, потому что не научила их любви и заботе о ней как о матери. И потому что она просила у Бога не любви детей, а любовь мужчины. А может быть, дети росли бездушными, потому что она была слишком строга к ним или наоборот? Как учить детей себя уважать, Вера знала, а как выучить детей себя любить, не ведала.

Базар в Свердловске – это зрелище, от которого захватывало дух у любого человека, особенно если он прибыл из деревни. Разнообразие товара, гам и многолюдье просто ослепляли и оглушали одновременно.

Попривыкнув к толкотне, Вера стала покупать необходимую одежду для детей. Вите быстро наскучило хождение по базару, держась с мамой за руку, он вырвался на волю и тут же потерялся среди развешанных азиатских ковров.

Веру тут же бросило в жар, она ринулась за убегающим сыном, крепко схватив за руки Таню и Катю, которые тут же заартачились. Но бесполезно, Вити нигде не было видно.

Суматошно побегав вокруг да около, Вера упала духом, остановилась и крепко прижала дочерей к себе. Такая мамина фамильярность на виду у всех Кате очень не понравилась, она вырвалась из маминых объятий, и в этот момент вдалеке прошмыгнул Витя. Опять началась за ним погоня, и опять без результата, мальчик потерялся, помощи просить было не у кого, кроме Бога.

Вера с девочками тихо прочитали молитву «Отче наш…» и пошли куда глаза глядят.

Когда рядом с торговцем вениками показалась одинокая фигурка мальчика в чёрном, похожего на юного черкеса, то их радости не было предела, потому что в нём они узнали Витю, одетого в новую одежду, который с кавказским достоинством стоял между торговцем вениками и нищим, просящим у людей подаяние. Вера купила веник, положила перед нищим 100 рублей, обняла притихшего сынишку, потом Таню, а Катя смотрела на них с высоты своего подросткового возраста.

На этом базарный день для семьи Лебедевых закончился. Пришло время навестить родного дядю Андрея, который проживал в Свердловске и встретил племянницу с детьми с радушием, а поздно вечером спросил про время отправления их поезда в Тюмень. Тут выявилась пропажа Вериной сумки, которую женщина могла оставить только в железнодорожной кассе у вокзала.

То, что в пропавшей сумке лежали не только билеты, но и все деньги, все документы и ценности, шокировало только дядю Андрея, потому что Вера была внутренне спокойна и радовалась тому, что все трое детей были при ней. Она перед сном молилась Богу молитвами святых из молитвенника, которые уже знала наизусть, а потом спокойно уснула.

Дядя Андрей не спал до утра, а с рассветом отправился в районную железнодорожную кассу и принёс потерянную сумку в купе за пять минут до отправления поезда в Тюмень. Довольные судьбой, Вера и её дети вернулись домой в новых зимних одеждах, и Пират радостно облаял возвращение своей семьи!

Приближались новогодние праздники. Зима выдалась снежной и морозной, а в Андрюшинской больнице исправно работало центральное отопление, больные получили необходимое медикаментозное лечение, продукты в полном ассортименте хранились в кладовых. Врачебный дом, обшитый рейкой снаружи и прессованной фанерой изнутри, преобразился, похорошел. Во дворе сложенных в поленницу дров хватало на год вперед, и в колодце стояла вода. Жизнь должна была радовать, но Вера не радовалась, она сходила с ума, ожидая возвращения старшей дочери с гулянок, а та приходила домой далеко за полночь, убеждая маму, что не курит и не пьёт, хотя от её разило сигаретами и вином.

Перед новогодними праздниками Катя совсем стыд потеряла, и Вера в три часа ночи отправилась на её поиски. Скрип шагов по снежному настилу был резок и неприятен слуху. Тоскуя, ходила она вдоль и поперёк деревни, как бродячая собака, которая не ужилась со своим хозяином. Увидев свет в окнах одной заброшенной избушки, Вера смело зашла внутрь. На кухоньке весь стол был заставлен пустыми винными бутылками. В жилой комнате вдоль бревенчатых стен примостились узкие кровати, на которых парами лежали подростки. Вера тяжёлой поступью вступила на середину и прорычала вопрос:

– Где Катя?

Из-под одеял тут же высунулись, как вылупились, подростки и без слов указали, кто рукой, кто кивком головы, на какой койке прячется её дочь.

Резким движением руки женщина откинула одеяло, и, как чёрт из табакерки, из кровати выскочил местный переросток Надымов, а за ним и Катя, которая тут же спряталась за его спиной. Уже то, что они оба были в одежде, обрадовало Веру несказанно, но она продолжала себя вести как надзиратель с заключёнными, не дала Надымову времени улизнуть от ответственности, стоя у него на пути к отходу.

– Сватай эту блудницу завтра же! Теперь тебе, Надымов, хана, до скончания века придётся мою дочь кормить и одевать! Совокупляться с несовершеннолетней девочкой – это преступление, которое карается по закону. Единственный путь избежать тюрьмы – это женитьба на моей дочери, которую ты сделал женщиной.

Тут подростки загалдели.

– Нет, Вера Владимировна, вашу Катю Надымов и пальцем не тронул. Попробуй её тронь, она бодается похлеще козы!

Вера опять не подала виду, что обрадовалась ещё больше, и отдала приказ по казарме:

– Все по домам! Голые и босые! Немедленно! Завтра разберёмся, кто на ком женится, а кто и разводится! А ты, дочь моя, марш домой и спать.

По дороге домой Вера мысленно благодарила Господа, что нашла Катюшу живой и невредимой, а дома развернула дочь к спящим младшим детям и сказала с грустью в голосе:

– На тебя ушли все мои силы, младшим уже ничего не достанется.

– Мама, я помогу их воспитывать. Я с ними в два счёта справлюсь.

***

Что там говорить, и младшим тоже доставалось от матери на орехи за непослушание. Наказание для Вити сводилось к десяти ходкам с нарубленными дровами, которые необходимо было из кучи дров за оградой принести под навес и сложить на поленницу. Однажды Вера замахнулась на мальчика метёлкой за какой-то поступок, но удар приняла на себя Катя.

Вот младшую дочурку, Таню, наказывать было и не за что. Она была всегда послушным и приветливым ребёнком. Только однажды отсидела девочка весь день с овечками, за то, что от любопытства нарушила утренний наказ матери не ходить по свежеокрашенным половицам зала.

Это случилось ещё летом, во время ремонта. Вера сама покрасила полы в зале и строго-настрого наказала детям в зал не заходить!

– Ни ногой! Понятно! – сказала она перед работой и для острастки пригрозила пальцем.

Возвратившись домой на обед, в первую очередь поспешила полюбоваться трудом своих рук и тут увидела на блестящем полу, покрашенном жёлтой краской, вереницу детских следов – туда и обратно. Это было уже слишком, и Вера вышла из себя.

– Кто это сделал?

Катя и Витя виновато смотрели в пол, а Татьяна – огорченно прямо маме в глаза.

– Таня, если ты не понимаешь человеческих слов, то сидеть тебе с неразумными овечками до моего прихода.

С овечками сидеть Тане понравилось, и к ужину она пришла и с удовольствием поведала всей семье целый сериал из овечьей жизни.

Так, в воспитании друг друга, незаметно для семьи Лебедевых пролетел ещё один год жизни в Андрюшино.

***

Вот и опять наступила предновогодняя суета, а потом празднование Нового года.

31 декабря Катя привела в дом своих друзей, а Вера встречала Новый год в семье Ивана Илларионовича, но не как невеста, а как подруга его сестры.

По новогодней традиции Валя на каждый праздник Нового года готовила какой-нибудь экзотический салат по новым рецептам. Выпив шампанское и наевшись заморского салата, Вера поддалась ласкам Ивана, который решил проводить одинокую женщину домой, но, провожая, завёл её в свою протопленную баню, где любил страстно и нежно. Это короткое женское счастье светилось у Веры в глазах, когда она возвратилась домой.

Дома творилось полное безобразие. На столе лежали тарелки с объедками, грязные стаканы, пустые бутылки из-под вина, а перед телевизором чинно сидели довольные жизнью Таня с Витей, и их лица, перемазанные шоколадом, сияли. Они рассказали маме, как весело встретили Новый год и что сама Катя ушла с друзьями погулять, оставив их одних дожидаться мамы.

После праздников наступили дни годового отчёта, но Вере было не до цифр и таблиц, потому что каждый вечер Катя уходила из дома с подружками, обещав вернуться к 10 часам вечера, а возвращалась далеко за полночь, и каждую ночь Вера сходила с ума, ожидая её прихода. Как она могла лечь спать, если не знала, где дочь и что с ней, а вдруг её обидели и некому спасти?

Такие ночные бдения очень сильно изматывали женщину, и вскоре ожидание дочери с гуляний перешло в ожидание страшного несчастья. Когда Катя в одну из крещенских ночей не пришла домой и в три часа утра, то предчувствие беды стало невыносимым. Вера сначала сидела у окна кухни, потом стала метаться по дому, перебегая от окошка к окошку. Потом долго сидела в детской, где малыши спали без задних ног, и в какой-то момент поняла, что больше нет мочи ждать дочь в полной неизвестности.

Вера вышла во двор, потом на улицу. Над деревней стояла кладбищенская тишина. Не зная, где ей искать Катю, она пошла туда, куда повели её ноги, за речку, в тайгу.

«Если что-то случится с Катей, то я не переживу, – думала она, шагая по глубокому снегу от дерева к дереву. – В принципе, я и так ничего не могу изменить в её жизни, живу я или нет… Зачем я молила о детях, если не в силах их защитить?.. Бог хотел сберечь меня от этого постоянного страха за их безопасность, когда отказывал мне в материнстве! Мужа можно выгнать из дома, но матери не выгнать своих детей, как не убежать от судьбы!.. Ведь я так просила Катю меня пожалеть, хоть сегодня прийти домой пораньше, ведь мне надо выспаться перед сдачей отчёта, а ей до меня нет никакого дела! Вот замёрзну я в тайге, тогда она вспомнит обо мне… а может быть, и не вспомнит, а может быть, без меня ей будет лучше. Ведь росла Золушка без матери, а выросла послушной и доброй, за принца вышла замуж и мачеху пожалела, а кто меня пожалеет?».

Вера замедлила шаг и оглянулась вокруг. Она не заметила, как перешла обледенелую речку, как вошла в тайгу. Вдруг ей почудилось, что кто-то незаметно подкрадывается.

– Боже, что я делаю здесь, в лесу, по колено в снегу? Надо идти обратно, вдруг Катя пришла? – прошептала она свои мысли вслух, и таёжное эхо подхватывало её шёпот и пересказывало его соснам, а сосны – звёздам, а звёзды…

Стоп, это просто бред какой-то! Вера встряхнула головой и подалась было обратно, в деревню, но ноги сделались чугунными, словно в колодках, а думы – чёрными и тяжёлыми.

– Не хочу я домой! Хватит с меня! Лучше бы я умерла пять лет назад, лежала бы теперь себе в могиле… зимой под снегом, весной – в тени сорняков, а дети бы жили себе и не тужили. Интересно, а кто бы меня, мёртвую, ещё помнил лет так через десять?.. Мама? Папа? Пират?

Мороз крепчал, но холод уже не мог помешать осуществлению новых планов женщины радикально поменять свою судьбу. Вера медленно развернулась и уже увереннее зашагала вглубь тайги, чтобы никто не нашёл её мёртвое тело и не надругался над ним, как это случилось пять лет назад, когда над ней надругался муж. Чем глубже она заходила в тайгу, тем покойнее становилось у неё на душе, которая замёрзла быстрее, чем тело. Потом вспомнилось то, что вызывало животный страх, то, что не должно повторить опять.

Вера вновь почувствовала бессилие умирающей, когда уже ничего нельзя изменить, хотя именно это бессилие, быть радостным человеком, быть доктором, быть женой и матерью, и стало поводом любой ценой, пусть собственной потерей жизни, достичь вечного покоя.

И перед глазами замерзающей женщины стали проплывать картины смертного покоя, которого в мире живых нет.

***

Вера помнила, как напилась таблеток, чтобы больше ни за кого и ни за что не отвечать, потом дала последний наказ старшей дочери и тут же провалилась в блаженное небытие. А что было потом?

Потом ей померещился свет. Этот свет она не видела глазами, перед глазами была только беспроглядная тьма, этот свет Вера видела зрением своего сердца. Двигаться в мёртвой пустоте было невозможно. В бездонной тьме движение тела не изменяло ничего. Когда свет стал гаснуть, Вера испугалась остаться в полной тьме. Этот страх был реальным, как реальной была внезапная мысль, что там, наверху, где гаснет свет, она непременно вспомнит что-то очень важное, что-то очень личное, без чего ей нельзя умирать насовсем!

Ей вспомнилось, с какой яростной силой совершила свой первый рывок из тьмы наверх, к гаснущему свету, потом был ещё рывок и ещё, пока яркий свет не ослепил её, и Вера очнулась. Она лежала под тонкой простынёй, на операционном столе, согретая операционной лампой, а из её тела выходили катетеры и разноцветные трубочки. Она помнила, как поднатужившись закричала: «Женя?», но крика не было. Это имя вызывало ужас, это имя носил тот, кого лучше не вспоминать никогда.

Потом Вера ощутила лёгкое поглаживание тёплой отцовской руки по волосам.

– Папа? – тихо позвала она, но не смогла пошевелить губами.

***

Это было её страшным прошлым, но что она делала сейчас, одна в тайге?

Зачем брела туда, где её ждала только тягучая пустота! А что если за этой пустотой последует и ад? А что если её дети будут никому не нужны и пропадут?

Она себя поймала на мысли, что опять трусливо сбегает от жизни, и содрогнулась от навязанного ей сумасшествия. Лучистый месяц сиял над тайгой серебристым светом. Вера протёрла лицо снегом и обратно пошагала в деревню, к детям, которым она будет опорой, пока её не призовёт Господь.

Вернувшись из тайги, женщина нашла Катю мирно спящей на своей кровати у печной стенки. Поправив детские одеяла, она так хотела уснуть, но встревоженная память ей мешала.

***

Когда Вера очнулась, то она была убеждена, что её спасла Богородица, без всяких на то доказательств. Когда её перевели в обычную палату, её мучила зубная боль по ночам. Идти к медсестре за обезболивающими таблетками не хотелось, при ходьбе у неё больно сводило судорогой ногу.

И тогда впервые в жизни Вера обратилась к Богородице, потому что стыдилась молиться Иисусу, ведь она покушалась на свою жизнь.

– Я знаю, что твои молитвы Богу угодны, ты меня вытащила, самоубийцу, с того света, чтобы мои дети не остались сиротами. А теперь сделай малость, сними зубную боль, мо́чи нет её терпеть! Я так хочу спать.

Помолившись, Вера заснула крепким сном, а когда проснулась, то её челюсть онемела, зуб не болел. Потом она вылечила зуб у стоматолога, но из-за судорог в ноге ходила как калека, поэтому решила менять судьбу с помощью молитв.

– Если уж ты, Господь, не дал мне умереть, то не оставь меня хромоножкой навек. Кому я нужна хромая, мне надо ещё детей поднимать, – взмолилась она однажды, и судороги постепенно прошли, потом восстановилась походка, осталась только ноющая боль в бедре, которая по ночам напоминала Вере о прошлом.

***

К утру Вера вспоминала своё безумие в тайге как наваждение и решила больше никогда не распускаться до щенячьего состояния, а взяться за активное преобразование своей жизни.

Во время очередной поездки по делам больницы в Тюмень она зашла в городскую православную церковь. Сам дух церкви, витающий под расписным куполом, был особый, не мирской. Батюшка в широких одеждах кадил перед иконами, и Вера, как завороженная, смотрела на него.

– Не стой здесь.

Злой шёпот старухи напомнил женщине, что её здесь не ждали, но об отступлении не могло быть и речи. Прежде чем принять причастие, надо было исповедоваться. Вера была согласна на всё, лишь бы её сердце вместо ожидания беды имело надежду на спасение, ведь она крещёная женщина, как же она об этом забыла!

Когда подошла Верина очередь исповедоваться, у неё пересохло горло от волнения. Батюшка был дружелюбным и внимательным. Первый грех женщина выдавила из себя.

– Я ушла от мужа… Нет, я с ним развелась.

– Вы были с ним венчаны?

– Нет.

– Так вы, сестра моя, и так жили с мужем в грехе-то. Ещё какой грех вас мучит?

Вера что-то промямлила о связях с другим мужчиной, сразу уверив молодого батюшку, что они были случайными и одноразовыми. Батюшке не понравилось её поведение, и он вконец потерял терпение.

– Женщина, вы видите, сколько людей ещё хотят исповедоваться. Вы лучше купите себе книжку об уроках исповедания и приходите в другой раз.

После этих слов Вера почувствовала себя самой дурной женщиной на свете, но из церкви без положительного результата уходить не собиралась. Она купила себе две иконы и на последние деньги заказала сорокоуст за здравие Катюши.

Через несколько недель поведение старшей дочери изменилось в хорошую сторону, и однажды она вместо гуляния осталась дома, а её мама взяла за привычку каждый день подходить к иконам и читать правила из молитвенника. Самым сложным в этом правиле было не сбиться в счёте, потому что «Господи, помилуй» нужно было произнести только 40 раз, а не 39 или 41. Ошибаться в таком святом деле ей не хотелось.

Как-то морозной полночью Вера терпеливо ждала с гулянья Катю, но не дома, а сидя на сугробе перед воротами. Выстуженные морозом звёзды пугливо затрепетали, ожидая восхождения на небосклон белёсой луны, когда она услышала не ушами, а в себе самой тихий властный и внятный голос, проникающий до самого сердца.

– Не живи жизнью дочери. Доверь её мне! Ты моё возлюбленное дитя.

В одно мгновение Вера почувствовала свободу и самоутверждение, что для Бога она дорога́, и это меняло всё!

Когда дочь вернулась с прогулки, Вера пригласила её к себе в спальню и перечислила дочери свои требования.

– Я учусь доверять тебе, Катя. Ты уже не нуждаешься в моей опеке, как раньше, но пока живёшь в моём доме, будь добра приходить домой вовремя. Если же вовремя прийти у тебя не получится, то в 12 часов ночи зайди в дом и скажи, где и с кем ты будешь гулять. Это правило не потому, что я тебе не доверяю, а потому, что я просто хочу спокойно спать ночами.

И Вера больше не волновалась, а Катя чётко исполняла своё обещание.

Завершением этого выхода из материнского рабства была годовая подписка на журнал «Молодая и привлекательная». Этот журнал должен был Вере напоминать, что она родилась женщиной, и выписать этот журнал ей посоветовала жизнерадостная Лидия Ивановна, которая её очень любила, хотя об этом никто и не догадывался.

Как старшая медсестра, Лидия Ивановна подняла тревогу из-за невыхода нового врача на работу и в обеденный перерыв отправила в её дом акушерку, а потом настояла на том, чтобы заведующий больницей, Пётр Петрович, умирающего доктора перевёз в реанимацию райбольницы.

Как Вера могла знать, что творилось на душе у этой женщины, когда та готовилась найти адрес её родителей и сообщить им плохую новость, и какое счастье испытала она, когда на третьи сутки ожидания ей сообщили, что Лебедева очнулась.

Видимо, быть добрым ангелом для Веры положено было Лидии Ивановне свыше, и по её личной просьбе Вера выписала журнал «Молодая и привлекательная». Лидия Ивановна не ошиблась, потому что через этот журнал Вера сама захотела быть и молодой, и привлекательной сразу, а в апреле она выиграла викторину, организованную редакцией журнала, получив в награду путёвку в Тунис!!!

Лидия Ивановна тоже выиграла эту викторину и тоже получила в награду путёвку, но в Тунис поехала Вера одна, потому что Лидия Ивановна отдыхать не умела.

***

– Вера, ну зачем тебе это надо, ехать на отдых к чёрту на кулички, когда у нас на даче можно прекрасно отдохнуть? Чем тебе наша дача не нравится? – спросила Римма дочь по телефону, но подумав, отправила Володю в Андрюшино, чтобы тот до приезда дочери из Туниса управлялся по хозяйству и присматривал за детьми.

В Москву Вера ехала в купе. Она чувствовала себя превосходно, счастливейшим человеком на земле, с кредитом в 3 миллиона рублей.

– Вы разве не боитесь, что редакция журнала «Молодая и привлекательная» вас надует?

Ответ на вопрос соседки по купе Вера уже знала и ответила с большой долей оптимизма.

– Даже если это путешествие будет обманом, то таким красивым, я бы сказала, королевским, обманом можно и обмануться. Про запас я взяла с собой трёхлитровую банку с солёным салом, а хлеб уж всегда найдётся. Так что с голоду я даже в Тунисе не пропаду. Разве можно пропасть с салом-то?

Оказалось, что купить хлеб к салу в Тунисе было совсем непросто.

Во-первых, выходить из гостиницы можно было только с кем-то вдвоём. Иначе при выходе из отеля одинокую женщину брали под конвой местные арабы. Поэтому за хлебом, как и к выходу в море, Вера всегда отправлялась со своей соседкой по комнате Маргаритой.

Во-вторых, туристы должны были питаться только в своих отелях, а булочные предусматривались для местных жителей, которые не понимали слово «хлеб», но Вера и Рита купили всё-таки горячие лепёшки и были сыты в течение всех семи дней отдыха. Если утром для них был предусмотрен завтрак в ресторане, а в обед для туристов накрывался «шведский» стол, то ужинали Вера и Маргарита в комнате, закусывая сало пресной лепёшкой и овощами, купленными на рынке.

Гуляя по далёкому зарубежью, Вера открывала для себя рай на земле.

Волноваться за семью, что осталась в далёкой Сибири, уже не имело никакого смысла, между Тунисом и Андрюшино не было никакой связи, поэтому ей ничего другого не оставалось, как беззаботно предаваться отдыху, солнцу и морю.

Морская вода в апреле не настраивает туристов на купание, но Вера купалась. Она медленно заходила в воду, вскрикивая от холодной волны, её сердце переполнялось небывалой радостью. На виду у всего пляжа весело плескалась женщина в море до посинения, считая, что пребывает на седьмом небе.

Во время морских купаний Вера познакомилась с очень интересным человеком, в котором сила и аристократизм сочетались с умом и чувствительностью.

Ганс был немцем, которого очень изумляло экзотическое купание русской туристки в холодной морской воде вне купального сезона.

Чтобы познакомиться с Верой поближе, Ганс расстелил для неё на золотом горячем песке своё второе широкое махровое полотенце. Он был уверен, что русская пловчиха не имеет такого банного полотенца во весь человеческий рост, но не догадывался, что лежать на горячем песке после купания в холодной воде – несравнимо большее удовольствие, чем нежиться на махровых полотенцах. Хотя любезный немец был прав, такого широкого купального полотенца Вера не имела, но добро надо принимать. Чтобы не обидеть творящего это добро, она и улеглась на полосатое полотенце во весь рост и стала нежиться под солнцем.

Гулять, так гулять.

Маргарита отдыхала рядом, иногда помогая Вере и Гансу общаться, так как они сами вели беседу сразу на трёх языках, на русском, немецком и английском. Маргарита учила немецкий язык в школе и перевела своей соседке по комнате просьбу Ганса прогуляться с Верой по курортному городку вечером.

Конечно, прогуляться по вечернему африканскому городу Вере хотелось, но не одной.

Надо признаться, что она уже знала, что туристический рай находится в столице Туниса только на трёх прибрежных улицах, хотя беспечного туриста никто об этом не оповещал. День назад Вера прошла насквозь три улицы и оказалась в совершенно другом Тунисе, арабском, с головы до ног одетым в паранджу, где на улицах не цвели пальмы, не благоухали цветы. Эта четвёртая улица напоминала коридор в каменных казематах, где в стенных проёмах стояли не приставучие радушные торговцы, а бородатые мужики, которые зло глядели ей вслед. Поэтому Вера с радостью согласилась на свидание с Гансом.

Влюбленным знание языков без надобности. Вера и Ганс гуляли по набережной Средиземного моря, держась за руки, как дети, они сидели в кафе, бедро к бедру, и наслаждались жизнью. От случайных прикосновений рук Ганса Веру накрывала волна неизъяснимого блаженства, а от нежного поцелуя её глаза закрывались сами собой. Никакие туристические маршруты по Тунису не смогли сравниться с прекрасными чистыми отношениями между Верой и Гансом.

Последний вечер Ганс что-то упрямо пытался доказать Вере, но она его совершенно не понимала и, простившись с мужчиной, пошла на ужин, а после последнего ужина в отеле Маргарита перевела ей просьбу Ганса по тем словам, которые на слух сохранила Верина память. Оказалось, что после ужина немец приглашал её провести с ним ночь любви, а она лишила себя кульминации заграничного отдыха, и всё из-за того, что забыла английский язык.

Ганс пришёл к ней рано утром, перед отправкой автобуса с русскими туристами в аэропорт. Он не хотел, чтобы его слёзы расставания видел кто-то другой, кроме Веры. Они простились в комнате отеля, зная, что больше не встретятся никогда.

Ни живая ни мёртвая, а никакая, приехала Вера в свою деревню и ужаснулась убогости её деревенского быта.

Антон Чехов был прав, когда не советовал отпускать русских женщин за границу, но кто прислушивается к советам мудрецов прошлого века?

Проводив папу обратно в Караганду, она три дня не выходила из дома, а на четвёртый, подвязавшись платком и одевшись в брезентовую курточку, пошла окучивать картошку, парясь под летним солнцем и отмахиваясь от несметных полчищ насекомых, которых в народе называли паутами. Труд на свежем воздухе приносит усталость, а с усталостью в сердце приходит покой. Думая о Гансе день и ночь, она услышала вновь своё собственное сердце.

– Наберись терпения. Придёт время, и ты будешь жить за границей, где встретишь рыцаря, которой предназначен тебе судьбой.

После такого известия Вера в свободное время вместо дешёвых романов, полных пустых обещаний, стала учить английский язык, и это приносило ей удовлетворение, что она изо дня в день приближает свою мечту.

Теперь во время долгих деловых поездок она стала читать Библию, что хоть как-то отвлекало ее от насущных проблем.

Иметь родителей, занимающих высокие государственные посты, – незавидная участь для ребёнка. Сколько Андрей себя помнил, не родители приглядывали за ним, а строгие няньки, а в счастливые времена о нём заботилась родная бабка, которая приезжала в Киев набегами, никогда не отчитывала внука за шалости, потому что жалела его, а навестив внука в столичных хоромах, уезжала обратно к себе в Молдавию. Она предупреждала дочь, что без родительской ласки трудно будет Андрюше в жизни.

Когда бабушка уезжала к себе в деревню, то мальчик долго тосковал по ней, по её сказкам, которые «бунике» (бабушка – по-молдавски) увлекательно рассказывала ему перед сном. Особенно ему нравились истории из жизни кота Черныша, любившего украдкой лакать сливки из хозяйской чашки, но больше всего на свете Андрюша любил слушать молдавские сказки о волшебниках. Он так мечтал быть похожим на смелого богатыря Фета Фрумоса и специально не засыпал, чтобы не пропустить появления у его постели доброй феи Иляны Косынзяны, которую он собирался просить расколдовать его маму и превратить её из околдованной злодеем красавицы в добрую и весёлую мамочку.

Мальчик взрослел, а фея к нему так и не прилетела.

Вскоре Андрюша понял, что любим он только одним человеком на земле, и этим человеком была его бабушка из Молдавии, которая находила сердце внука добрым, а характер мягким.

Добродушие и покладистость Андрюши быстро распознали в школе, но не учителя, а сверстники, которые нередко его обижали и отбирали деньги, хотя тот их отдавал доброхотно, ибо родители считали своим долгом пополнять карманные расходы растущего ребенка. Позже, вживаясь в школьную жизнь, мальчик, хилый от рождения, научился подкупать в услужение тех ребят, кто был повыше ростом и покрепче в плечах. С того времени больше никто не осмеливался его и пальцем задеть.

Хорошо играть в карты научился Андрей в закрытом интернате, где получал своё среднее образование. В карточной игре ему всегда везло, а таких везунчиков мало кто любит, но в любви извне Андрей уже не нуждался. Мальчику доставляло истинное удовольствие осознание своего превосходства над другими, но не в силе, а в умении подчинять сверстников своим интересам. Во всех передрягах он умудрялся выходить сухим из воды, натравливая одних своих обидчиков на других.

Потом Андрей отказался ходить в школу.

Он боялся, что в старших классах не стать ему кумиром среди детей государственных деятелей, выросших в роскоши, этих барчуков не купишь за пирожок с капустой, а быть у кого-либо под пятой ему совсем не хотелось. Хотя учение давалось ему легко, но учиться расхотелось. Зачем учиться долго и нудно, а потом ничего другого в жизни не знать, кроме работы? Вот отец, он торчит в своём министерском кабинете, как непослушный пацан в изоляторе интерната, а мама даже дома говорит только о том, что у неё творится на кафедре, а Андрюша не имел на сердце жить, как не живут, а существуют его родители. Он отказался идти в старшие классы, потому что настоящая жизнь – это не учёба с утра до вечера, а свобода делать то, что человеку нравится делать!

Родители, узнав о решении сына сломать самому себе жизнь, не пошли у него на поводу, а предприняли соответствующие меры, ибо дать ребёнку высшее образование являлось обязательным условием всех приличных семей, а репутацией высокопоставленным начальникам надо дорожить. Поэтому для решения конфликта с сыном была телеграммой срочно вызвана из Молдавии бабушка. Она приехала и встала на сторону внука.

Видя такое неприличное непослушание сына, родители решили воздействовать на него силой. Когда в комнату Андрея неожиданно ворвался сначала папа с ремнём в руках, а за ним мама в халате и с закрученными на бигуди волосами, то мальчик не испугался, а наоборот, он встал на дыбы. Как он ненавидел в этот момент родителей!

– Убирайтесь к чёртовой матери из моей комнаты! Я вас знать не знаю и знать не желаю. Я ненавижу вас! Думаете, что силой чего-то добьётесь? Попробуйте! Только не думайте, что это вам с рук сойдёт! Нет, не я сам, а мои друзья вам глотки перережут, чтобы вы перед смертью вспомнили о том, что у вас был сын! …Бунике, – обратился он к бабушке, – пусть они уберутся в свои кабинеты подобру-поздорову.

Конечно, этот вызов Андрею даром не прошёл. Экстренное заседание семейного совета состоялось в зале для важных визитов. Папа своего буйного сына хотел перевоспитать в интернате для трудно воспитуемых подростков, мама решила, что настало время отдать Андрея в мореходное Нахимовское училище, но бабушка упросила дочь и зятя отпустить внука с ней в деревню и, как ни странно, получила на то родительское согласие.

Молдавское село показалось Андрею райским садом.

Сельчане любили его бабушку и приветливо встретили её городского внука. Почти год Андрей присматривался к деревенской жизни. Потом стал прислуживать отцу Василю в православной церкви. Городскому юноше нравилось пребывать под мозаичными церковными сводами, слушать церковное песнопение, тихое молитвенное причитание дьяконов. В церкви никто не заставлял Андрея учиться или работать, потому что главным для церковных служителей и прихожан было почитание того, кто отдал своего сына на распятье за грехи других людей, которые спаслись, а сами продолжали грешить, как и грешили. Особо приятно слуху юноши было умилительное воспевание Богородицы.

Андрею пришлось по душе то, что сам Христос на иконах не выглядел борцом или великаном, а был худощав и скромен, а все служители и прихожане признавали в Христе единокровного сына Всемогущего Бога.

В приходе отцу Василю и его дьяконам прислуживали пожилые женщины.

Они привечали «сиротинку» Андрея за его любезность, городские манеры и юношескую скромность. Трапезы в церковной столовой обычно проходили в строгом молчании, но когда священники расходились, наступал час для деревенских новостей. Андрей сам в разговорах не участвовал, но бабьи сплетни слушал с удовольствием, узнавая о грехах прихожан гораздо больше, чем батюшка Василь на исповеди.

Батюшка Василь был человеком тихим, немногословным и добрым и назидал молодёжь, уча её смирению, молитве, посту. Андрей старался быть лучшим послушником при батюшке Василе, и его любили миряне, особенно молодые девушки.

Через два года церковного служения, когда Андрей дослужился до младшего дьякона и носил чёрную рясу, умерла его бабушка, а по селу прошёл шепоток, что дочка председателя колхоза понесла в девках. Хотя бедная девушка божилась, что отцом её ребёнка был заезжий турист из города, но в народе поговаривали, что прошлой весной ей дюже приглянулся младший дьякон Андрей и что она его, ведьма этакая, совратила. Чтобы прекратить подобные сплетни, батюшка Василь отправил Андрея учиться в городское духовное училище.

В городе Андрей с живым любопытством изучал людей, которые приходили в церковь. Одни из них приходили по привычке, другие – почувствовать себя лучше, чем они были в миру, были и такие, кто приходил к батюшке на суд, а кто – за утешением. Только единицы – кто хотел бы разобраться, во что верит и что даёт им эта вера в Христа. Бывали в церкви и заезжие гости, они открывали портовую дверь ударом ноги и сразу проходили к алтарю. Священник встречал гостей приветливо, исповедовал и наставлял, но Андрей замечал в этой приветливости оттенок брезгливости, который свойственен примерным хозяйкам по отношению к приблудившимся котам.

Однажды, когда дьякон Андрей тушил свечи после служения, в опустевшую залу богослужений вошёл бритоголовый горожанин. Он быстро оглядел зал богослужения, наспех перекрестил грудь и подозвал движением указательного пальца младшего дьякона. Опасливо озираясь, Андрей подошёл к незнакомцу.

– Эй ты, блаженный, подойди-ка сюда поближе. Бить – не убью, а трусливых не люблю. Давай знакомиться, я дядя Вася.

– Дьякон Андрей.

– Слушай меня, дьякон Андрюша. Вот тебе кошель. Там гривен достаточно будет, чтобы ты, Андрюша, за меня помолился. Грешен я. Да что там говорить, хочу совесть свою ублажить. Что уставился-то? Ты, главное, много не думай, деньги бери и делай своё святое дело. Не боись, я эти деньги не украл, я их в карты выиграл. А ты, дьякон Андрюша, за меня у Николы Чудотворца помолись, да уж постарайся, молись с усердием. Лежит у меня душа к этому Чудотворцу, а в игре в карты всегда чудо востребовано. Да, и за мой бизнес не забудь слово сказать! Усёк? Ну, до скорого.

Молитвами Андрея дядя Вася был доволен и за службу платил молодому дьякону щедро.

Так у Андрея появились в кармане личные деньги. После смерти бабушки родители денег не высылали, считая своего сына пропащим человеком, бездельником, никчёмным монахом.

Ещё со школьной скамьи игра в карты на деньги казалась Андрею игрой богов. Если в детстве ему везло, и он весело обирал своих одноклассников, то в клубе у дяди Васи обирали его самого.

Когда стали исчезать деньги из церковного дохода, то подозрения в пропаже денег пали на дьякона Андрея. Подозрение без доказательств – только подозрение, но любое подозрение в приходе порождает недоверие и сплетни.

Дьякон Андрей не удивился, когда его вызвали на собеседование в городское епископство. С позолоченным крестом поверх чёрной рясы отправился молодой церковный служитель в епархию, но по пути зашёл в подпольное городское заведение дяди Васи испытать своё карточное счастье в последний раз, и там проигрался вконец.

В карты проигрывать можно, но не беспредельно. Проигрыш нужен только для того, чтобы почувствовать азарт игры и удвоить прелесть выигрыша, а в противном случае проигрыш – это кабала, и кабала несусветная.

В тот день вместо иерея в епископстве дьякон Андрей предстал перед дядей Васей.

– Слушай меня, попик Андрюшка. Я имею тебе что сказать, а открой уши рупором и слушай внимательно, я добрый, когда не злюсь! Карточный долг – это не шкатулка с цацками, это святое. Долг не отдашь, свечки догорят, и пиши маме письма костлявой рукой. …Не заводи меня в угол, твои клятвы не полезны для моего пищеварения… Ой, да ты, боже мой, они ещё обидеться изволили. Пусть твоей бунике земля мягкой будет, а теперь я имею что сказать…

Большой и откормленный, как боров, дядя Вася погремел перед носом Андрея золотой цепью, что висела у него на шее. В этой цепи и в кресте на ней золота больше будет, чем в кресте самого иерея.

– Вижу, скрыба тебя заела, тоску в Сибири лечить будешь!.. Не надо так делать, так и глаза потерять можно. Сибирь не каторга, и за Уралом люди живут, рождаются и умирают, а крестить и хоронить их некому. Вот, будь для них как луч во тьме, Андрейка, церкви в деревнях возводи! Под это святое дело уважаемые люди будут снабжать Север сахаром и вином, а Север Молдову – нефтью и нефтепродуктами, чтобы налоги по минимуму платить. Государство не обеднеет, а народ Бога вспомнит и присмиреет. Тут ведь главное, что? Фасон держать, в рясе ходить и крест на груди иметь, чтобы всё как полагается. Установка такая, три дня на сборы – и в Тюмень-матушку, на Божью ниву, рубить бабло, а иначе – кранты. Бог далеко, а мы близко, так что не дрейфь, тебя мы из-под земли достанем. Вот тебе и весь сказ, в Сибири – церкви, в карманах – бабки, и мир во всём мире!

Через три дня Андрей прибыл в Тюмень, при рясе, при кресте и при звании дьякона. В Тюменско-Тобольской епархии получил благословение служить в одном из городков Тюменской области.

Депутат – руководитель одного из предприятий «Сибнефтепровода» – выделил деньги на ремонтные работы церковного помещения, и в приёмной депутата Андрей познакомился с госпожой Лебедевой, главным врачом участковой больницы в Андрюшино. Всё в этой женщине выдавало городскую закваску: манера вести беседу, держать прямой спину и знакомиться с представителями власти; а её пытливый взгляд из-под очков, чуть приталенный белый удлинённый костюм и дорогой парфюм свидетельствовали о том, что с этой дамой можно вершить дела. Когда Лебедева заговорила о том, что очень хочет построить в Андрюшино церковь, то батюшка Андрей мысленно возвёл руки к небу!

***

В зелёные ворота врачебного дома требовательно постучали. Был субботний день, и Вера не ждала гостей. Стучал явно не деревенский, который обычно быстро теряет терпение и ломится в ворота с громким криком, чтобы перекричать собачий лай.

– Здесь живёт доктор?

– Здесь живут доярка, скотник и многодетная мама, а доктор принимает пациентов в больнице, это по улице прямо, – в ответ кричала Вера, потому что показаться больному в своих зелёных вельветовых брюках и в рваной курточке с чужого плеча она не имела морального права и, отправив больного, быстро переодевалась и спокойно ожидала, когда ей позвонят из больницы, если требовалась консультация врача.

Теперь в ворота стучали монотонно, а Вера не могла жаркое оставить без присмотра, в то время как дети за баней собирали картошку, и их ребяческая перебранка веселила её.

– Эй, Витька! – уже который раз звала брата Катя, но тот не отзывался и продолжал играть в машинки на краю картофельного поля, хотя ему было поручено относить полные вёдра с картошкой в гараж, вываливать на картофельные кучи и возвращать пустые вёдра сестрам, выкапывающим картошку.

– Витька! – совсем сердито закричала Катя.

– Что! – наконец-то отозвался мальчик.

– Не «чтокай», а тащи ведро!

– Оно что, уже полное?

– Полное! Тащи ведро в гараж, кому сказала!

– А у Тани? – полюбопытствовал Витя.

– Что у Тани?

– У Тани ведро полное?

– Нет, у Тани ведро не полное, она каждой картошке сказки рассказывает! Витька, тащи ведро, кому говорят!

– Таня! Таня, у тебя ведро полное?

Тут наступала пауза, потом Витя заойкал, видимо, картошка, брошенная сестрой, попала в цель, и через минуту он уже был на кухне и потирал ладонью лоб.

– Мама, ну скажи, как ты думаешь, что проще, попросить меня по-хорошему или самой тащить вёдра в гараж? Это моя работа, таскать вёдра с картошкой, а Катькина – картошку в вёдра кидать!.. Скажи ей, чтоб не пулялась картошкой! …Когда будем обедать?

А какой-то упрямец продолжал стучаться в незапертые ворота, злил Пирата. Вера послала Витю звать сестёр к обеду, а сама пошла открывать ворота незваному гостю.

– Вы хотели строить в Андрюшино церковь?.. Вот и хорошо. Я батюшка Андрей. Мы с вами познакомились в приёмной депутата. Предлагаю строить церковь вместе.

Перед Верой стоял молодой человек в чёрной рясе и с чёрным рюкзаком в руках. Крест на его груди говорил сам за себя. Вериным гостем был священник!

На вид священнику нельзя было дать больше 23 лет, хотя его всезнающий взгляд, орлиный нос и зачёсанные назад длинные чёрные волосы делали его внешность не по возрасту взрослой.

Если честно говорить, то Вера сама не знала тогда, хотела ли она строить церковь в деревне или нет. Сердцем женщина понимала, что церковь нужна людям, особенно в деревне, чтобы человек в беде смог найти утешение в разговоре с божьим служителем, в тихой молитве перед алтарём при свете горящих свечей, поэтому и решила попробовать себя в качестве строителя церкви.

Так батюшка Андрей вошёл в жизнь семьи Лебедевых.

Скоротечное лето быстро пролетело, потом осень проплакала дождями, и вновь запела вьюгами зима. Батюшка Андрей странным образом прижился в деревне. Жил он у Веры в доме, спал в зале на диване, питался вместе с Вериными детьми и собирался жениться на подруге старшей дочери своей хозяйки.

С его приездом стали в деревне проводиться воскресные служения, для которых батюшка Андрей использовал молитвенник, купленный когда-то самой Верой в тюменской церкви. Желающих приходить к Богу в Андрюшино оказалось гораздо больше, чем это можно было предположить. Батюшка в здании пустующей столовой крестил детей, отпускал грехи и проводил причастия.

Веру настораживали грандиозные планы батюшки Андрея по постройке церкви в Андрюшино. Она была уже не новичок в хозяйственных делах и понимала, что для того, чтобы начать строительство церкви в глухой деревне, да ещё во время экономического кризиса, надо иметь не только поддержку администрации и хозяйственников района, но и личное мужество, опыт строителя, кучу документов и исходный капитал.

Если поддержка и мужество у Веры были в наличии, то строительного опыта, начального капитала и разрешающих строительство церкви документов ни у неё, ни у дьякона Андрея не имелось. Для приобретения любого опыта надо разумно рисковать, не спешить с выводами, но Вера не спешила делать выводы, а просто помогала батюшке Андрею в его благом деле.

В то время ей казалось, что цель оправдывает любые средства, а цель у батюшки Андрея была очень благородная – построить церковь для сельчан. Поэтому Вера исправно вела учёт подаяний, поступающих в казну ещё несуществующей церкви, и с интересом наблюдала за талантом батюшки Андрея влиять на умы местных жителей, которые уже подсчитывали прибыль от строительства церкви, и параллельно с этим в геометрической прогрессии росла фантазия её собственных детей о том, в каком богатстве они будут вскорости жить.

Батюшка Андрей настраивал всё семейство Лебедевых на прекрасное богатое будущее, которое должно было проходить в шикарном доме с прислугой. Весть о его грандиозных планах по строительству православной церкви быстро разлеталась по округе.

Однажды на Веру даже обиделась её хорошая знакомая Ирина, проживающая в Тюмени.

Маму Ирины лечила Вера, это послужило поводом для хороших отношений между ними.

– Вера Владимировна, я к вам как к другу, а вы ко мне как к врагу! – начала Ирина без предисловий, когда они вместе шли в клуб праздновать Новый год. – Вы не имеете желание войти в моё положение! Ни сегодня, так завтра мой муж останется без работы, а вы такую престижную работу отдали какому-то демобилизованному солдатику, у которого ни кола, ни двора. Вот мой Павлик был бы лучшим шофёром для батюшки Андрея!

Эта шустрая молодая женщина из Тюмени, приезжающая в село навестить свою маму, была Вере симпатична своей открытостью и оригинальностью суждений, тем более, что добровольно помогала ей в ведении хозяйства, так как Ирина по образованию была зоотехником, но периодически вела себя как избалованная городская фифочка, не знающая, что и корова может бодаться, а внешностью и характером она напоминала весёлого Карлсона в коротком платье, который мог растормошить даже мертвеца своим неутомимым оптимизмом.

К слову сказать, мужу Ирины постоянно грозило увольнение, но женщина не давала ему впасть в депрессию, а обязывала неустанно искать золотую жилу на рынке трудоустройства, в то время как она сама от работы не бегала, потому что работать она вовсе и не собиралась. Ира была счастливой домохозяйкой и заботливой мамой, которой так хочется по-белому позавидовать.

Вере нравилось навещать эту гостеприимную семью во время её поездок в Тюмень, и как-то раз ей довелось быть свидетелем одного разговора между супругами, который по логике вещей не входил в никакие ворота.

В ожидании попутной машины до Андрюшина Вера почти целый день просидела в гостях у Ирины, они пили чай и вели неспешную беседу. На улице стемнело, когда в прихожую вошёл Павлик, её муж. Он замёрз и был голоден. Только по тому, как глава семьи стряхивает с шубы снег, Ирина поняла, что работу он так и не нашёл. Она приподнялась на подушке, словно копируя купчиху художника Кустодиева, разочарованно всплеснула холёными ручкам и произнесла фразу, потрясающую по своей нелогичности:

– Я тут… целый день… лежу на диване, бьюсь, как рыба об лёд, а с тебя… как с козла молока.

Вот за эту фразу любила Вера бесподобную Ирину, поэтому искренне объяснила ей причину своего отказа взять Павлика шофёром при батюшке и не жалела об этом.

– Ирина, пойми, денег у этого батюшки Андрея я ещё не видела, и его дьяконское свидетельство уже с полгода как просрочено. Всё, что он обещает, это только бабой на воде вилами писано. Он сам нищий, как голый король, у которого вместо одежды одни разговоры о ней. Понятно?

– Он что, блаженный?

– Ирина, вполне может быть, что блаженный, но я не делаю выводов, а просто наблюдаю.

– Но вы, Вера Владимировна, ему же помогаете, да и живёт он у вас в доме.

– Ирочка, а где ему ещё жить? Гостиниц у нас в Андрюшино нет, а помогаю я ему добровольно, считаю постройку церкви в Андрюшино – хорошим делом. Но я ничего не теряю. Моя работа остаётся на первом месте, прежде всего я доктор, и мне небезразлична судьба деревни, а если честно, то мне самой очень любопытно узнать, что из этого всего получится.

Обиженная Ирина передумала встречать Новый год с Верой и ушла к своей маме, Зинаиде Петровне.

После новогодних праздников на машине «скорой помощи» Вера повезла батюшку Андрея за Урал, в северный городок Свердловской области, где жила и работала её родная тётя.

Тетя Рая, папина сестра, занимала должность экономиста на цементном заводе, и она поспособствовала тому, чтобы на строительство церкви в Андрюшино цементный завод выделил гуманитарную помощь в виде цистерны солярки, но по бумагам эта солярка была заприходована как гуманитарная помощь больнице в Андрюшино, так как батюшка Андрей не имел при себе доверенных бумаг для получения гуманитарной помощи, а Вера как главный врач больницы имела доверенности, закреплённые печатью и подписанные главным врачом района. На следующий день завхоз Буталов оприходовал цистерну солярки в больничную собственность, тогда как во всём хозяйстве андрюшинского совхоза горючего в наличии не было.

Во время этой поездки за Урал Вера познакомилась со священником, служившим в городской церкви. Отец Сергей был практически неуловим. Он служил людям не только в церкви, но в тюрьме и в больнице. В его приходе была организована столовая для голодных людей, где кормили и детей из неблагополучных семей. Довольная собой повариха отправляла детвору летом на прополку церковного огорода, а зимой – в подпол, картошку перебирать, а после трудового воспитания кормила их наваристыми борщами. Вера и батюшка Андрей, как гости издалека, были тоже приглашены к столу.

– Что, чада мои, лоб-то перед едой перекрестили? – с хитринкой спросил отец Сергей чумазых ребят, которые дружно покивали головами и тут же принялись опять хлебать гороховый суп.

Отец Сергей под честное слово выдал андрюшинской церковной общине из своей казны на продажу медные крестики и маленькие иконки. Это доверие к батюшке Андрею со стороны отца Сергея было приятно Вере, потому что она уже сама засомневалась в чистоте помыслов своего постояльца, и однажды она вызвала его на честный разговор, когда в доме были только они вдвоём.

– Батюшка Андрей, разве это прилично священнослужителю так баламутить людей в деревне? Вы прилюдно заигрываете с местной элитой, заманивая их сомнительными посулами, а сами исподтишка натравливаете глав крепких деревенских семей друг на друга, которые рвутся получить право начать строительные работы, хотя по строительству у нас всё глухо. Разве это хорошо, делить шкуру неубитого медведя? Во-первых, у вас нет никаких документов, разрешающих начать строительство, во-вторых, ваше свидетельство дьякона давно просрочено!

Но батюшка Андрей только улыбнулся в ответ, выразил сочувствие самой Вере.

– А вы знаете, что говорят о вас в селе? Понимаю, вы женщина одинокая, вам тоже хочется быть любимой. На вас очень обижается жена председателя сельсовета, товарища Тихона. Вы отбиваете у неё мужа на глазах у сельчан! Вы знаете, эта женщина скорая на расправу, так что вам надо поостеречься.

– Да бросьте вы, батюшка, ерунду городить. Причём здесь Тихон и его жена, вы, батюшка, сами из них верёвки вьёте. Вам народ верит, а вы его подставляете, заманиваете в какие-то игры… Бога не боитесь?

– А вы, Вера Владимировна, не волнуйтесь. Я вам уже объяснял, что дело только начинается, скоро мы будем иметь долю от перевозок грузов для постройки нашей с вами церкви… Вы же сами этого хотели, а тут, кто не рискует, не шампанское пьёт, а на паперти с протянутой рукой стоит. Я предлагаю устроить детям праздник с подарками. Ведь скоро у Витюши день рождения. Забыли? …Давайте в четверг на моей машине отправимся в город? Я хотел бы в Тюмени кое-какие дела решить и что-то прикупить.

Вера согласилась, в Тюмени надо было собрать информацию о получении разрешения на лицензию для самоуправления больницы. В путь они отправились на жёлтом «Москвиче» её земляков. Шофёром у батюшки Андрея работал их сын Слава, недавно демобилизованный паренёк. В машине кроме шофёра, Веры и батюшки Андрея в город поехал и завхоз Виктор.

В Тюмени, по пути в департамент здравоохранения, Вера зашла в приёмную депутата, чтобы лично передать благодарность депутату от жителей одной татарской деревеньки, куда можно было добраться только зимой, когда замерзали болота.

***

По собственной инициативе Вера поехала в эту деревню с агитационной командой депутата, чтобы просить людей проголосовать именно за того депутата, кого знала по его делам. Собрание проходило в актовом зале школы. После выступления профессора из Тюмени, говорившей на классическом татарском языке, вне регламента встал со своего места в переднем ряду маленький аксакал и обратился к президиуму на русском языке:

– Она вот умно говорил, хорошо говорил, по-татарски говорил. Я её хорошо слушал, но я её не знал. Наша доктор приехал, она тоже хорошо говорил, по-русски говорил, она меня лечил, я ей доверял, она правду сказал.

Так хорошо о Вере ещё никто не говорил. Во время выборов весь посёлок как один проголосовали за депутата, которого рекомендовала деревенский доктор, и вскоре в деревне заработала обещанная депутатом динамо-машина, дающая электричество для всего посёлка.

***

Передать благодарность депутату от жителей деревни на болотах ей пришлось заочно, потому что сам депутат был на выезде, но попить чаю в его приёмной в обществе милой знакомой секретарши ей сам Бог велел, пока батюшка Андрей с завхозом делали свои дела в городе.

Этот разговор о строящейся в Андрюшино церкви был начат случайно.

– Лидия Тимофеевна, вы помните батюшку Андрея, с которым я познакомилась в вашей приёмной почти год назад? Он так много делает, чтобы построить у нас в Андрюшино церковь, как я мечтала о....

– Подожди, подождите. Кто? …Вера Владимировна, какой батюшка Андрей?

– Ну, тот, которого я встретила у вас в приёмной год назад.

Вера пришла в недоумение от того, как подозрительно на неё смотрела секретарша депутата.

– Что случилось с вами, Лидия Тимофеевна? Что-то не так?

– Просто уму непостижимо, как узок этот мир! Вера Владимировна, мы этого батюшку уже обыскались, а он у вас скрывается! Он не батюшка, а проходимец с большой дороги! Депутат выделил деньги на ремонт церкви в селе Троицкое, а ваш батюшка Андрей деньги взял, и больше его не видели. В милицию подавали, а он как в воду канул. Так, значит, он у вас прижился…

Теперь наступила Верина очередь за сердце хвататься.

Слишком много в деревне было связано с этим человеком, доверенным лицом которого она являлась. Вера бледнела с каждой минутой, и первой опомнилась секретарша.

– Депутата сегодня не будет. Давайте мы с вами позвоним в Тобольск. Там, в тобольском соборе, находится архиерей Тюменской области. Пусть он сам решает, как нам быть.

Вера оживилась и в душе приготовилась услышать страшную правду о том, кто жил в её доме столько месяцев.

– Алло, – распетым басом проговорил мужской голос на другом конце провода.

Разговор был включён на громкую связь, от этого шаляпинского баса побежали мурашки по спине Веры. Когда история бегства батюшки Андрея была рассказана в подробностях, трубка ответила тем же певучим голосом:

– Передайте дьякону Андрею, что он находится в розыске. Если в пятницу в 10 часов утра он не явится в приёмную архиерея, то пусть пеняет на себя, тогда ему Бог судьёй будет.

Пятиминутная аудиенция закончилась, и сразу задребезжал телефон на столе приёмной депутата. Лидия Тимофеевна подняла трубку и сразу передала её Вере, которая не стала говорить с завхозом Виктором, а сразу потребовала позвать батюшку Андрея.

– Значит так. Вы, батюшка Андрей, находитесь в розыске непонятно у кого, и в ваших же интересах в пятницу, то есть завтра, прибыть в приёмную архиерея тобольского собора до 10 часов. Я думаю, что…

В трубке раздались протяжные гудки.

– Господи, помоги, – проговорила Вера, глядя перед собой.

Выходило, что она приютила афериста в своём доме! …Если о похождениях батюшки Андрея узнают односельчане, то они могут разувериться в Боге? Если батюшка Андрей не тот, за кого себя выдаёт, то как бы ни случилось чего плохого с машиной её земляков и со Славой, ведь она была доверенным лицом афериста.

Телефон в приёмной депутата молчал, а время отсчитывало уже часы. Когда ждать известий не было больше мочи, Вера про себя взмолилась:

– Не допусти, Господи, не допусти ещё большего зла на мою голову. Прости меня, что доверилась проходимцу, хотя видела, что нечисты были его дела. Спаси, Господи, доверчивых людей, которые мечтали не о постройке церкви, а нажиться на этом. Не дай батюшке Андрею использовать машину моих друзей в своих корыстных целях, пощади сына моих друзей и завхоза Виктора. Никто не знает, что в голове у этого беглого попа, а ты знаешь. Помоги, Господи, и ему принять твою волю как свою. «Богородица, дева, радуйся, благодатная Мария, помилуй нас. Богородица, дева, радуйся, благодатная Мария, помилуй нас».

После её молитвы прошло не больше десяти минут, как опять в приёмной депутата прозвучал звонок.

– Вера Владимировна, это говорит Виктор. У нас мотор у машины забарахлил, но скоро Слава его починит, и мы поедем в Андрюшино. Батюшка Андрей говорит, что за вами заезжать не надо, вы уж своим ходом до дома доберётесь. Где мы стоим?.. На улице Комарова, однако, у центрального универмага. Батюшка Андрей собирается… пи… пи…

– Виктор, без меня не уезжайте, дождитесь меня…

Последние слова Вера проговорила впустую, ибо связь была прервана.

Видя, что ситуация критическая, Лидия Тимофеевна пошла на должностное преступление, отдав служебную машину в распоряжение Лебедевой.

Вера сидела по правую руку от шофера чёрного джипа и внимательно просматривала улицу Комарова. Подъезжая к центральному перекрёстку, она увидела знакомый «Москвич» жёлтого цвета, возле машины её друзей столпился народ. Пока Вера пробиралась сквозь толпу, завхоз Виктор вводил её в курс дела. Определённо, Бог слышит молитвы попавших в безнадёжные ситуации.

Оказывается, как только неполадки в моторе были устранены, батюшка Андрей собрался заехать в Андрюшино, там заправиться больничным бензином и отправиться в Тобольск.

– Вера Владимировна, поймите меня правильно, – оправдывался завхоз Виктор, наступая ей на пятки, – это батюшка Андрей наш разговор прервал. Он так сильно нервничал, что когда садился на пассажирское сиденье, не заметил, что его ряса осталась торчать снаружи. Машина уже выезжала на дорогу, как батюшка дверку распахнул, рясу подобрал, но закрыть дверцу не успел, тут, хрясть, дверь нашего «Москвича» вышибла из петель дверцу иномарки, а у нас – даже ни царапины не отмечается. Что там ни говори, а наши машины фору дадут всяким там мерседесам и фордам.

Вера видела: два накачанных бугая вели батюшку Андрея под руки как заложника на разборки, они требовали с него пять тысяч рублей, а таких денег у него не было, таких денег не было и у Веры. Она бросилась верзилам наперерез, чтобы поговорить с несчастным беглым батюшкой Андреем, который теперь казался ей нескладным длинным Дон Кихотом в чёрном манто, так и не одолевшим дракона.

– Батюшка Андрей, мне очень хочется тебе верить, хотя трудно… Скажи, тебе нужна моя помощь?

Сам Андрей не любил свидетелей своего унижения.

– Вера Владимировна, вы же знаете, что мой отец работает в министерстве, а моя мама имеет высокую должность в департаменте по здравоохранению на Украине. Мне надо только до неё дозвониться, и всё будет улажено. А вы перестаньте добренькой притворяться. Вы такая же, как и все!

– Тогда прощайте, батюшка Андрей. Жаль, что церковь не построили… видимо, Бог не благословил…

Последние события Веру очень расстроили, ей было жалко заблудшего дьякона, но больше всего она жалела себя, что теперь она никогда не узнает правды о том, кто почти целый год у неё гостевал.

Сохранить в секрете истинное лицо батюшки Андрея стало её задачей, чтобы деревенские не засомневались в правомочности тех церковных обрядов, которые тот проводил в Андрюшино. Но без поддержки это было трудно, поэтому она связалась по телефону с отцом Сергеем и попросила его срочно приехать в Андрюшино.

Отец Сергей приехал через неделю. Вера со слезами на глазах рассказала ему о том, как она приветила афериста в рясе, а ему поверили люди, и ждала осуждения.

– Вера Владимировна, вы поймите, что крещение – это таинство, оно нисходит с небес. Святость крещения не зависит от того, кто на земле его проводил… Вы не могли бы для нашей церковной столовой немного картошки передать?

К вечеру небольшая община деревенских верующих собралась в холле больницы. После службы деревенские бабы запричитали о своём батюшке Андрее, который сгинул в одночасье: «Мы просим Боженьку вернуть нам батюшку Андрея, а то и схоронить нас будет некому».

– Не просите того, чего не знаете, и не желайте того, чего сами не ведаете. Идите с Богом, – ответил женщинам отец Сергей на прощанье.

Когда верующие разошлись, толкуя каждый по-своему слова молодого священника из-за Урала, Вера попросила отца Сергея проводить хоть иногда воскресные служения в их деревне, и тот пообещал испросить разрешения на это служение в своей епархии.

С ведром квашеной капусты и тремя мешками картошки уехал отец Сергей на свой погост, а через неделю Вера узнала, что в Свердловской епархии такие выездные служения не благословлялись.

Чтобы справиться с противным чувством незавершённости начатого дела, Вера решила сама подготовить все документы для строительства церкви, но уже законным путём, а ещё через год она вошла в число постоянных гостей Тюменской епархии, где получала назидания и благословения. Вскоре крестьянская община в Андрюшино была зарегистрирована, потом был открыт церковный счёт в банке. Особо долго пришлось ждать получение церковной печати. Когда все регистрационные документы были сделаны, наступило жаркое лето, но до сих пор на Верин домашний телефон дозванивались какие-то люди, которые с ходу то интересовались поставками вагонов сахара на Север, то что-то говорили о цистернах с мазутом. На подобные звонки женщина отвечала односложно: «Вы ошиблись номером».

С началом летних полевых работ Вера забыла не только обиду на странника в рясе священнослужителя, но и своё имя. Огород, сенокос, собирание лесной ягоды, окучивание картошки, поливка огородов, а летний день весь год кормит, в этом Вера не сомневалась. Между делами она пыталась учить детей мужеству и выдержке, эти качества прививала ей когда-то мама, а теперь её черёд.

Как-то в жаркий день Вера отправилась в тайгу по ягоду чернику. Женщина шла по лесным просекам, обмахиваясь ветками от озверевших комаров, а за ней ковылял Витя, которому подошло время воспитывать свой характер. Вдруг Вера услышала за спиной его крики.

– Комары! Комары! Я сдаюсь!

Оглянувшись, она увидела страшную картину, как её мальчика заживо съедали комары, а он в комарином облаке терял характер победителя. Спасая ребёнка, женщина рывком кинула его на закорки и бросилась бежать из леса, но комары гнались по пятам. В таких экстренных моментах любая мать соображает быстрее, чем в обычной жизни.

Вера через определённые промежутки разжигала костёр из сухих веток, потом на пламя бросала ветки с листьями, чтобы в дыму прокоптиться, и снова пуститься в бега, чтобы скорее вырваться из тайги на трассу, где в жару нет комаров.

В свою очередь, Катя сразу отказала маме собирать клубнику на летнем лугу, чем её сильно огорчила. Чтобы преподать дочери назидательный урок, Вера после работы отправилась вместе с Танюшей собирать клубнику для варенья на зиму. Они весело разговаривали, радуясь, что жара спала, дул тёплый ветер, и наблюдали, как над лесом поднимались грозовые облака.

– Видишь, Таня, как нам повезло, мы будет в тенёчке ягодку собирать, – ободрила Вера дочку, когда они пришли на луг.

Ягод было рассыпано по лугу видимо-невидимо. Луговая клубника в тот год была сочная, красная, сладкая. Только пять ягодок успела женщина бросить в свою чашечку, а потом она забросила чашечку в траву и пустилась наутёк, а за ней гнались несметные полчища комаров!

Таня без слов уже бежала за мамой к дороге, потом они бежали по дороге к дому, потому что начиналась гроза. Когда грянула гроза, и на землю обрушился проливной дождь, за ягодницами захлопнулись ворота.

Любопытная Катя заглянула в бидончик и улыбнулась. Вера в оправдание пожала плечами, а Таня вздохнула, ей было чашечку жалко, которую мама забросила в траву. Эту чашечку девочка подарила маме к 8 Марта в прошлом году.

Наученная горьким опытом, Вера оставила детей в покое, они и так хорошо помогали ей по хозяйству. По вечерам Таня и Витя отправлялись на окраину деревни встречать корову из стада. Иногда корова Зинка приходила домой и без погонщиков, и Вера, загнав корову в загон, сама отправлялась на поиски детей.

Мечтательница Таня могла бродить по окраине деревни и от мечтаний уснуть где-нибудь в стоге у леса, а Витя с мальчишками любил играть в пиратов на затонувшей барже, а настоящим пиратам было не до коров.

В августе начиналась грибная пора. В это время на землю выпадала первая холодная роса, и насекомые оставляли тайгу в покое до следующей весны.

Одним воскресным августовским днём Вера решила отправить Катю с Таней в лес, насобирать опят, которые, по разговорам грибников, в изобилии росли вдоль единственной дороги, соединяющей Андрюшино с остальным миром. Поэтому заблудиться девочки не могли, как прошлым летом малыши, когда вместо того, чтобы собирать грибы на больничной поляне, они отправились в лес на поиски эльфов, которые, по мнению Танюши, показывались только заблудившимся в лесу ребятам. Хорошо, что Витя быстро проголодался и заставил сестру вернуться домой.

Когда девочки с корзинками в руках ушли со двора, Вера принялась крутиться по хозяйству, как мышка-норушка, туда-сюда. Настал вечер, все дела по хозяйству были управлены, кроме ухода за кроликами, заботиться о которых любила Таня, потому что эти два кролика были ей подарены на день рождения, вместо одной лошади, о которой девочка мечтала целый год.

Последнее, что Вера сделала перед ужином, – разлила парное молоко по мискам: для Пирата и для кота Мурзика.

Пират от парного молока страдал запорами, но молоко пил назло невозмутимой корове Зинке, которую недолюбливал, и каждый раз, когда та проходило мимо его будки, облаивал её самым страшным собачьим лаем. Пират пил молоко, он терпеливо ждал холодной осени, когда наступало время забоя свиней и бычка, потому что тогда у него начинался праздник живота, и он наедался мяса на весь год.

Надо сказать, что к Мурзику, домашнему коту, у Пирата было братское чувство. Мурзик был любимцем Катюши и ревностно следил, чтобы рядом с Катей спал только он один. Однажды Мурзик справил малую нужду на подружку хозяйки, которая улеглась на его законном месте.

Напоив молоком собаку и кота, Вера стала накрывать на стол, но за столом без приглашения уже сидел только Витя, а Кати и Тани всё не было. Каша остывала на плите, а Вера взяла Витю за руку и пошла дочкам навстречу. Но на дороге, ведущей в лес, тоже никого не было. На дорогу ложились сумерки, тайга темнела на глазах, а женщина запаниковала, она как безумная шла вдоль улицы и от каждого, кто попадался ей на глаза, ждала помощи.

– Мои девочки не вернулись домой. Они ушли за грибами! Они пропали! – повторяла она снова и снова, еле сдерживая рыдания.

Вера смутно помнила, как зашла в дом лесника, как тарабанила в ворота Катиного друга, прося помощи, а ночь неумолимо надвигалась над деревней. В некоторых окнах стали загораться лампочки. Вера металась по деревне от дома к дому и с ужасом замечала, как в сторону леса отправлялись трактора, а в них сидели мужчины с ружьями. Дойдя до больницы, она взяла себя в руки и по больничному телефону позвонила шофёру «скорой помощи», но трубку взяла Лидия Ивановна, которая тут же принялась поучать несчастную Веру.

– Вера Владимировна, ну и разбаловали вы своих девчат, ох, как разбаловались они у вас…

Вера положила телефон на рычаг, а через полчаса «скорая помощь» уже въезжала в таёжную чащу. Витя сидел радом с мамой, он нутром чувствовал опасность и крепко держал маму за её прочные широкие зелёные штаны, теперь никакая сила на свете не могла бы отцепить его от них. Он боялся потеряться, как потерялись в тайге его сёстры.

В тайге Вера, как и все, кто приехал с ней искать пропавших девочек, растерялись от безнадёжности этих поисков. Сколько бы они ни кричали имена потерявшихся детей, тайга враждебно молчала. Федор Николаевич, шофер «скорой помощи», фары выключил, и всё пропало во мраке.

О, боже! Вера стояла, оглушённая этой тьмой, которая к тому же что-то нашёптывала, слышались отголоски беседы мужчины с женщиной, лёгкое постукивание колёс телеги, детский смех. Тут сзади неё кто-то сказал: «Уже за полночь. Всё бесполезно. Надо отложить поиск до утра».

Как главный врач больницы, она не могла приказывать своим сотрудникам продолжать поиск, но по возвращении домой оставила сына с Валентиной, а сама взяла фонарь и отправилась в лес, в уверенности, что путь подскажет её материнское сердце, и эту надежду утверждала в молитве: «Богородица, дева, радуйся. Боже, дай мне силы. Прости нас грешных. Боже, помоги».

На выходе из деревни Веру ослепил свет фар автомобиля, выехавшего из тайги, который резко затормозил в пяти метрах от неё. Дверца уазика открылась, и на дорогу выпрыгнули две тонкие фигурки девочек. Сначала её сердце перестало биться, чтобы не спугнуть надежду, а потом оно зашлось от счастья. К Вере бежали её девочки, живые и невредимые, с корзинками в руках.

– Мама, смотри, сколько мы опят насобирали!

Уже глубокой ночью, когда семья вновь собралась на широкой материнской кровати, чтобы вместе ещё раз прочувствовать чудесное спасение, которое дал им Господь, Вера призналась, что была уверена в том, что материнское сердце её бы привело к потерявшимся в тайге дочерям.

– Мама, – с улыбкой перебила её Катя, – я верю, что твоё материнское сердце привело бы тебя к нам, и что потом? Ты бы нас потом сама спросила: «Девочки, как я рада вас видеть, а где наш дом?»

– Так почему же вы не собирали грибы у дороги. Я же вас не просила в тайгу заходить!

– Почему? А ты у Таньки спроси! Она заверила меня, что идти к дороге через лес будет гораздо короче, чем вдоль села.

Татьяна, прижавшись к маме, скромно улыбнулась. Девочка любила, когда о ней хорошо говорили, а Катя продолжила свой рассказ.

– Ты, Танюша, не улыбайся. Кто испугался первым, когда мы вышли на болото, а твои миленькие карликовые берёзки оказались трухлявыми и рассыпались в руках?.. Так вот, Таня испугалась первой, она стала звать на помощь и напугала криком даже меня. Я её предупредила, что если она будет так громко кричать, то сбегутся все волки в округе, как в маминых сказках про Танечку, а защищать её будет некому. Танька сразу кричать перестала. Мы долго шли по лесу уже в темноте, на ощупь. Потом Таня стала укладываться спать под ёлкой, тогда я забралась на ствол поваленного дерева и давай на нём раскачиваться. «Танька, садись сзади меня, домой поедем!» – кричу я ей, а она от меня задом пятится. Тут я и сама опомнилась, поняла, что не то делаю. Стали мы с ней по углублениям дорогу к реке искать. Эти углубления от ручейков, которые во время дождя бегут к реке, а где река – там и дорога. Мама, а ночью в лесу не так темно, как это кажется из деревни. Я не знаю, сколько мы прошли, а тут Танька где-то туфель посеяла, её мне пришлось на загривке тащить. А к дороге мы вышли, потому что свет увидели между деревьями. Какая-то машина стояла на лесной дороге, я к машине было подалась, а Танька в меня вцепилась и просит: «Не ходи, Катюша, – говорит, – там тюменские сидят, а мама нам не велела с городскими якшаться». Таня, а ну-ка, скажи маме, где ты таких слов-то набралась?.. Улыбаешься? Больше таких слов не говори. А дело было так. Когда мы к машине подходили, то я Таньку за руку волокла, чтоб не вырвалась и в лес обратно не убежала. В машине незнакомые мужчины сидели и так странно на нас смотрели, что и я сама испугалась, думала, что пропали мы, на бандитов нарвались. Я попросила мужчин вежливо, чтоб до деревни Андрюшино нас подвезли, а они давай смеяться: «А для чего мы здесь, в тайге, стоим-то! Катя, ты что, не узнаёшь?». Тут у меня словно глаза заново открылись, ведь это были наши лесники, андрюшинские.

Возвращение детей из леса было чудом из чудес. На радостях воскресным днём вся семья Лебедевых собралась вместе перед двумя иконами, что стояли в стенке в зале. Вера прочитала главу наугад из синей книжки, где описывались страдания Иисуса Христа на кресте.

После этого чудесного спасения детей Вере захотелось ещё больше чудес, но больше чудес не было, как бы горячо она ни молилась, зарплату медикам не выдавали.

На ноябрьские праздники пришло письмо от Ганса из Германии, оно только усугубило чувство потерянности и безысходности, овладевшее Верой. Судя по письму, сибирская деревня Андрюшино находилась слишком далеко для Ганса, живущего в Германии. Между строчками в письме читалось, что Гансу очень хотелось с Верой встретиться, но ехать за тридевять земель ему было или не по плечу, или не по карману. Рыцарство не для тех, кто перед тем, как совершить подвиг, рассчитывает, на сколько у него хватит средств, смелости и мужества. Прочитав письмо, Вера вычеркнула Ганса из своей жизни раз и навсегда.

В один из осенних дней, когда вся страна не знала, отмечать революционные праздники или нет, Вере позвонили её друзья из ДРСУ с печальной новостью.

– Вера Владимировна, вы только не волнуйтесь, но ваш пропавший батюшка Андрей, с которым вы к нам приезжали, два дня назад погиб в автодорожной катастрофе при странных обстоятельствах. Грузовик выехал на встречную полосу, и такси, где сидел ваш друг, разбилось всмятку. Авария случилась на тобольском шоссе.

Особой жалости к погибшему батюшке Вера не испытывала, кто бы её саму пожалел, ибо безденежье становилось нормой жизни. Всё в доме было, кроме денег. Дети ходили в школу в старой одежде, с дырявыми рюкзаками, в которых лежали перешитые прошлогодние дневники.

Однажды, слушая жалобы больного на приёме, Вера поняла, что ей глубоко безразличны его страдания, потому что все мысли были заняты проблемой, как заплатить кредит в банке в 5 миллионов, который она взяла, отправляясь в Тунис. После приёма больных Вера заняла у Лидии Ивановны деньги на телефонный талончик и позвонила домой, в Караганду.

– Мама, я не могу работать врачом. Я нищая.

– Очень хорошо. Вера, займи денег у Лидии Ивановны и приезжай в Караганду.

Так Вера и сделала. Это было впервые в её жизни, Вера призналась родителям в нужде! Папа и мама собрали к приезду дочери приличную сумму денег, и довольная женщина отправилась к брату в гости. Его новый дом теперь стоял в пяти минутах ходьбы от родительского.

Римма и Володя помогли сыну купить этот дом, потому что хотели ему счастья, долг Саша отдал уже после денежной реформы, но родители на это не обращали внимания, лишь бы сыну и его семье хорошо жилось. В гости к брату Вера пришла без приглашения, она принесла гостинцы от мамы.

– Ну, зачем пожаловала?.. Что надо? – так грубо приветствовал её брат, разбогатевший и сильно растолстевший за прошедший год. Не дождавшись ответа, Саша прошёл мимо сестры и скрылся в своём кабинете.

Вера почувствовала себя попрошайкой, поднялась с дивана и, глотая слёзы, пошла к выходу. Её остановила Галя, которая теперь стала домашней хозяйкой при богатом муже.

– Верочка, не обижайся! Саша добрый, он хочет тебе помочь. Ты прости его за грубость. Вернись, ведь он тебя любит.

Вера вернулась. Расстроенный Саша уже сидел на диване, и он напоминал ей раскаявшегося синьора Помидора, не потому, что тот тоже был богатым и толстым, а потому, что его лицо было краснее помидора, а примиряться с сестрой ему помогала Галя.

Этот разговор имел свои замечательные последствия. Два дня покупала Галина на деньги мужа одежду для семьи своей золовки. Сначала она не поверила, что у Веры в наличии имеется только одно летнее платье, которое быстро высыхало и в глажке не нуждалось, но поверить пришлось, и Галина на базаре покупала одежду для детей, а золовке подобрала одежду из своего гардероба. От обилия покупок Вера уже не имела силы радоваться, как бы она ни старалась. Для того чтобы почувствовать неописуемую радость, женщине хватило бы покупки всего трёх вещей: рюкзака для Вити, нарядного платья для Тани и спортивного костюма для Кати.

Возвращалась Вера домой с кошельком денег и с четырьмя огромными сумками и детским велосипедом в придачу. В Тюмени она наняла носильщика, который помог ей перетащить вещи с вокзала на автовокзал. Мягкий автобус доставил её и багаж из Тюмени в райцентр, откуда в Андрюшино ходили рейсовые автобусы, и Вера успевала на последний автобус. На автостанции ей пришлось немного подождать прихода автобуса, и она расположилась прямо перед остановкой, окружив себя четырьмя сумками и велосипедом для Вити, купленным на одной из железнодорожных станций по дороге из Караганды. Эти велосипеды продавал рабочий, которому выдали зарплату детскими велосипедами.

До прихода автобуса на Андрюшино один добрый таксист предложил Вере помощь, но она отказалась со словами: «Счастливые женщины на такси домой не возвращаются», а вскоре подошёл и автобус, она загрузила свою поклажу в багажное отделение, но при проверке билетов выяснилось, что она пыталась сесть в автобус, на котором сама только что приехала из Тюмени, а в этот момент последний рейсовый автобус до Андрюшино выезжал с привокзальной площади.

Пришлось Вере вернуться в реальный мир, где быть счастливым человеком небезопасно. Таксист без слов понял сложившуюся ситуацию, доставил Веру домой в целости и сохранности.

Быт в семье Лебедевых наладился. Теперь Вера, наряду с английским, стала заучивать радостные постулаты из книги Луизы Хей, которую подарила ей Галина в Караганде.

Надо сказать, что идею американской писательницы о любви женщина приняла как заповедь Иисуса Христа: «Возлюби ближнего своего, как самого себя».

Как человек может любить своего ближнего, если он сам себя не любит?

Вера пришла к выводу, что если жизнь так или иначе закончится смертью, то лучше не изматывать себя и не умирать раньше положенного срока. Поэтому не надо отчаиваться, а надо любить жизнь и не обижать саму себя. Хорошее направление человеку давала Луиза Хей из Америки, которая каждое утро 20 минут проводила в молитве, а потом весь день медитировала о своём благополучии, делясь своими успехами с другими людьми.

Особо понравилось Вере высказывание Луизы Хей о том, что «Бог не любопытный старичок, который заглядывает под одеяло». Для Веры это означало разрешение на свободную любовь под одеялом, воспользоваться которым ей было не с кем.

Уже перед самым Новым годом и в одной воскресной телевизионной передаче «Слова пастора» Вера услышала о радости, которую даёт Иисус верующим в него людям. Да, теперь Вера была убеждена, что она встала на правильный путь. Надо жить и радоваться!

Успехи в её трудах были зримыми, и они проявлялись как в больнице, так и в общественной жизни деревни. Благодаря усилиям Веры не закрылась школа в Нелани, потому что закрытие школ в малых деревнях она считала преступлением против детей. Да, она обращалась во все инстанции и даже в печать, чтобы её услышали, ведь как могли бы ученики ездить семь километров в школу из Нелани в Андрюшино, когда грунтовые дороги между сёлами были зимой, весной и осенью непроходимыми?! Да и кто будет заправлять школьный автобус бензином, если горючего в деревне не было в наличии? Это раньше для приезжих учеников имелся при сельском совете интернат, а теперь в нём проживала с семьёй сестра Ивана Илларионовича, её подруга Валентина.

Заботилась Вера о детях Нелани ещё и потому, что эти дети нуждались в привычной для них обстановке. Ведь только 8 учеников из 54 в этом селе не имели справки об умственной отсталости, а во время ежегодных медосмотров почти у всех детей выявлялись нарушения в физическом и половом развитии, а каждый второй мальчик обещал Вере как доктору со следующего года бросить пить и курить. Население Нелани спивалось катастрофически, что отражалось на умственных способностях детей.

Сибирские деревни вымирали повсеместно, но что могла ещё сделать Вера как доктор? Бороться за сохранение деревенских школ!

Вера тогда ещё не знала, как легко наживать себе врагов, делая добрые дела, и искренне радовалась тому, что школа в Нелани существует, что в больнице есть медикаменты и продовольствие, что больным тепло и крыша не протекает, что безотказно служит людям машина «скорой помощи».

И приглашение отца Сергея встретить праздник Рождества Вера приняла как признание её хороших дел Богом. Так повелось, что её односельчане помогали этой небольшой городской церкви в Свердловской области запастись картошкой, луком и капустой на зиму. Приятно делать добрые дела тем, кто о них помнит.

Первый раз простояла Вера всю праздничную ночную службу. Ещё никогда в жизни её сердце не вмещало столько радости, как в это празднование Рождества Христова. После службы было церковное чаепитие, а потом отец Сергей повёз Веру на вокзал. Они ехали на стареньком «Запорожце», в котором сидела вместе с Верой семья отца Сергия: жена и его трое детей. У повидавшего виды на своём веку «Запорожца» трижды за дорогу глох мотор, но его хозяин не унывал.

– Вера Владимировна, не волнуйтесь, когда машина совсем заглохнет, Господь пошлёт мне новую. Господь видит мою нужду в машине. Он видит, как я хочу ему служить! Всё отдаём в его дающие руки!

Как хотела Вера иметь такую веру.

А на прощание отец Сергей рассказал, что батюшка Андрей при его жизни дважды приезжал к нему. Сначала, чтобы занять денег, и отец Сергей занял ему 5 тысяч рублей, а во второй раз – чтобы покаяться.

Узнав, что батюшка Андрей погиб в аварии по дороге в Тобольск, отец Сергей долго скорбел душой и потом сказал: «Не за праведников отдал свою жизнь Сын Божий, а за кающихся грешников, чтобы с ними разделить благодать вечной жизни».

На прощание отец Сергей благословил Веру, и она с миром в душе уехала в свою деревню.

Бывалого мореплавателя не обманет затишье перед бурей, но человек легко обманывается гладкой жизнью, ясным небом над головой, сиянием солнца в зените, самоуверенно думая, что так будет всегда. Вот и Вера жила себе и жила, радуясь тому, что так хорошо прижилась она и её семья в деревне Андрюшино, пока гром не грянул. А когда гром грянул, то уже поздно было креститься, надо было спасать свою душу.

Зачем было Вере принимать всерьёз предсмертные пророчества Сергея Буталова, если её жизнь и так была достаточно благополучна как на работе, так и в семье.

В тот год весна была затяжная. Народ в Андрюшино безропотно зяб, измученный бесконечными дождями. От излишней влаги раскисали поля, а всходы зерновых закисали на корню. Солнце не показывалось из-за туч, небо хмурилось, и так изо дня в день.

Законное календарное лето никак не могло распогодиться. Не было в природе силы прогнать с неба тяжёлые облака, которые обложили деревню со всех сторон. Андрюшинские старожилы обречённо разводили руками, они не припоминали за свою жизнь такой ненастный июнь, но Вера сердцем чуяла, что причина кроется не в природных катаклизмах, а в страстном желании Сергея Буталова задержаться на этой земле.

Мужчина заболел так внезапно, а его болезнь протекала так злокачественно, что в Андрюшино не нашлось ни одного человека, кто бы искренне ему не сочувствовал.

Вера как участковый врач обеспечивала больного необходимыми лекарствами и медицинским обслуживанием на дому. Жена Сергея Надюша окружила мужа заботой и любовью. Друзья и представители деревенской общественности постоянно навещали Сергея, но вскоре любое посещение стало ему в тягость, он слабел на глазах.

Потом наступило время, когда некогда пышущий здоровьем мужчина не смог встать с кровати и глотать пищу. От капельниц с белковой жидкостью Буталов отказался сам. Вера не понимала, какой силой в его теле поддерживалась жизнь, но порой ей казалось, что именно эта сила отнимала у лета тепло, положенное ему по сезону.

В один из таких непогожих июньских дней Вера зашла к Буталовым, не по долгу службы, а потому, что она, будучи добрым человеком, захотела морально поддержать больного, бывшего завхоза, которого когда-то уволила за пьянство.

Подойдя к постели умирающего, она постояла немного, потом присела на стул, стоящий рядом с кроватью. Жена Сергея, Надюша, сидела на табуретке рядом и была рада возможности выговориться.

– Вера Владимировна, с рассветом моего Сергея уже месяц навещают два голубя, и они воркуют перед окошком до восхода солнца, мой Серёжа видит этих голубей даже с закрытыми глазами, и не только голубей. Он видит то, что ещё не произошло. Свои видения он рассказывает, когда утихают боли. За два дня наперёд он в точности описал тех ягнят, которые ещё не появились на свет, и не ошибся. Хорошо, что в последние два дня он не чувствует боль, но говорить ему трудно.

Вера слушала будущую вдову, не перебивая, и сокрушалась сердцем от мысли, что когда-то в прошлом обидела Сергея как административное лицо, а это тяжёлый груз принимать на себя вину других людей.

Посидев рядом с больным, Вера ещё раз тяжело вздохнула и уже собралась с духом, чтобы покинуть дом Буталовых, как к ней обратился сам больной.

Измождённый болезнью, Сергей тихо произносил слово за словом, медленно выговаривая их, и казалось, что его шёпот обладал магической силой завета.

– Я бы вам… Вера… много мог сделать… беды, много… зла. Я… благодарен. Вы… вернули… к жизни. Я перестал пить… Два года… целых два года… я жил… как человек… муж… отец. Завхозом… в школе работал… честно. Спасибо.

Слеза прокатилась по его лицу, Вера прикусила губу, чтобы не зарыдать в голос. Надя внимательно слушала мужа и не дивилась тому, что тот говорил.

– Вы… Вера… Премудрая… никому не говорите… собирайте чемоданы… берите детей и… уезжайте… вам здесь жить… не дадут… бегите… пока не поздно.

Тут силы покинули говорящего, и Надюша кивком головы попрощалась с Лебедевой.

Через три дня Сергей Буталов умер, и природа, словно встрепенувшись ото сна, провожала Сергея в дальний путь сиянием лучезарного солнца. Во время его похорон ожившая под солнцем тайга радостно запела птичьими голосами.

Вера не хотела принять предсмертные слова покойника как призыв к действию. Андрюшинская больница под её руководством работала как смазанный мастером часовой механизм. Случаи пьянства в коллективе были единичные, да и то только в её отсутствие. Годовой отчёт показал высокий уровень здравоохранения в Андрюшино, что говорило о слаженности работы всего персонала участковой больницы.

Вера согласилась поехать в Тюмень на курсы усовершенствования врачей, потому что в ноябре корова Зинка запустилась, папа по её просьбе приехал управляться по хозяйству, а больница была оснащена всем необходимым до весны.

Каждые выходные Вера из Тюмени ездила домой. В одну из суббот завьюжило. Вера приехала в Андрюшино на попутной машине, но прежде чем пойти домой, заглянула в больницу, но не как административное лицо. Ей хотелось узнать подробнее о последних днях жизни Зинаиды, больной раком лёгких.

Зинаида была залётной птицей в сибирской деревне. В четвёртой стадии рака лёгких привёз её в деревню местный мужик Федор, который пил, курил и не работал. Когда Зинаиде стало совсем плохо, Федор отправил свою гостью на излечение в больницу.

Вера назначила лечение, согласованное с рекомендациями онколога, но через неделю выписала Зинаиду за нарушение больничного режима, ибо распитие алкогольных напитков в больнице было под запретом, а ещё через месяц вновь госпитализировала её для проведения паллиативного лечения.

Эта ленинградка могла бы стать Вере подругой, но судьба распорядилась иначе, их отношения не выходили за рамки отношений врача и его пациента. С дворянской стойкостью принимала Зинаида свою скорую кончину. Во время врачебного осмотра Вера любила задержаться у её постели, чтобы поговорить о превратностях человеческой судьбы, о возможностях или о невозможностях её изменить, о том, что лучше для человека, покорно плыть по течению или противостоять судьбе.

– Зинаида Романовна, вы сама знаете, что табак и вино губительны для любого живого организма. Вы осознанно выбрали пьянство и курение, чтобы ускорить старение и приблизить смерть? Хотя даже смерть вас не пугает больше, чем жизнь без вина и без курева. Почему же мы в жизни выбираем то, что нас убивает?

– Выбираем? Позвольте, кто добровольно выбирает себе зло?.. Ах, это вы о вредных привычках? Но это та мелочь, которая не меняет абсолютно ничего в нашей судьбе. Вот вы, Вера Владимировна, запретили мне пить и курить, хотя вести трезвый образ жизни в мои последние дни – это жестокое испытание, а не думали ли вы о том, что сама по себе жизнь без смысла уже противоречит здравому смыслу эту жизнь продлевать, или ваш смысл жизни вы видите в том, чтобы страдать и поститься до глубокой старости? Вера Владимировна, вы сами с какой целью живёте, ведь вы так же, как и я, забрались в этот медвежий угол не от хорошей жизни?

– Мой смысл жизни?.. Вырастить детей с хорошим будущим, оказать врачебную помощь тем, кому ещё может помочь медицина. Уважаемая Зинаида Романовна, время пришло вам пить таблетки. Я знаю, что у вас есть сын, дайте его адрес, чтобы мы могли сообщить вашим родным о вашем состоянии здоровья.

– О моём раке лёгких знают все, кому это надо знать, но о моей смерти сообщать мне некому. Сына видеть не хочу, даже после смерти. Пусть он живёт долго и счастливо. Кажется, так говорят в народе? И пусть Бог будет ему судьёй, и пусть Он его простит, потому что я не могу.

– Нет, Бог всем нам судья, и вам тоже. Я знаю по своему опыту, что даже смерть не так тяжела для матери, как обида на детей. Это вечные узы, которые даже смертью не разрешатся. Давайте мы проверим себя на добро и вызовем вашего сына…

– Стоп. Этот вопрос уже мной решён. Вера Владимировна, я устала. Дайте мне скорее ваши пилюли, я хочу спать. Вы меня утомили своими разговорами.

Через неделю после этого разговора Зинаида впала в кому. Каждое утро Вера начинала пятиминутку в больнице со страхом услышать печальную весть о смерти больной из Ленинграда, словно с этой смертью обида умершей на сына перешла бы к ней. Прошла неделя, а Зинаида по-прежнему лежала в коме и над ней властвовал неразрешимый вопрос всего человечества, поставленный когда-то Шекспиром: быть или не быть.

Перед тем, как Вере пришло время отправляться на учёбу в Тюмень, в кабинет главного врача вошла, запыхавшись, ночная медсестра и с порога доложила новость:

– Наша Зиночка открыла глаза и… попросила кушать. Представляете, я захожу к ней в палату, чтобы провести утренний туалет, а она лежит с открытыми глазами и просит дать ей яблоко, потом говорит: «Колбасу хочу!» Не знаю, что и делать, где я достану ей колбасу и яблоко?

Колбасу для Зинаиды, вышедшей из комы, нашли сразу, а вот за яблоком пришлось посылать в район на рынок.

Когда Вера отправилась в Тюмень на учёбу, исполнять руководство больницей она доверила Буталовой Наталье Александровне, при которой и умерла эта беглая ленинградка.

О последних днях жизни Зинаиды хотелось Вере узнать подробнее, поэтому по дороге домой она зашла на минуточку в больницу, и Лидия Ивановна рассказала ей, что Зина умерла, как и положено, на руках у своего сына. Не успела порадоваться этой новости, как из коридора послышался шум.

По коридору бежала взлохмаченная Наталья Александровна. Она была в домашних тапочках на босу ногу и в домашнем халатике нараспашку. Вера незамедлительно направилась ей наперерез, чтобы выяснить ситуацию.

– Наталья Александровна, что это вы себе позволяете? Это ведь не ваша спальня, а больничное учреждение! Вы его руководитель, а носитесь по больнице неподобающим образом! Что случилось?

– Ох, Вера Владимировна… мой муж. Витька напился, бес ему в ребро, и хочет меня убить, и убьёт ведь, если найдёт.

– Виктор? Виктор Сергеевич? Он пьян?

– Уже который день. Он там, в кочегарке.

– В кочегарке?! Пьяный?!

В этот миг Вера забыла, где в груди у неё бьётся сердце, потому что оно стучало уже в голове.

Она мчалась в кочегарку, словно сдавала зачёт по нормам ГТО. Кочегары в рабочее время не имели право распивать спиртные напитки, а посетителям запрещалось приходить в больничную кочегарку в пьяном виде. Это был приказ по больнице, исполнение которого стоило Вере много нервов и даже дней её жизни. За исполнением этого приказа должны были строго следить все административные работники: старшая медсестра отделения – в больнице, а завхоз – в гараже и кочегарке. Теперь, в Верино отсутствие, Наталья Александровна, ответственная за трезвость коллектива, трусливо прячется по больничным кабинетам от мужа, завхоза, нарушителя приказа и провокатора!

Вера влетела в кочегарку, не обратив внимание на резкую боль в груди, ведь что может сравниться с видом пьяной компании у кипящего котла в системе отопления в морозный ноябрь, – только вселенское крушение!

Оглядев честную компанию, женщина произнесла только одно слово, но оно прозвучало так угрожающе тихо, что даже самый пьяный из товарищей кочегаров его услышал. «Вон!!!»

Пьяные мужики, как крысы с тонущего корабля, потянулись к выходу. Один из них попытался улыбкой поприветствовать Веру, но не удержался и всем телом повалился на неё, хорошо, что его быстро перехватила на себя маленькая санитарка, прибежавшая на помощь.

Потом она потребовала от дежурного кочегара ключ и закрыла кочегарку на замок. Вернувшись в свой кабинет, вызвала Лидию Ивановну и молча положила перед ней ключи.

– Не волнуйтесь, Вера Владимировна, я всё поняла и всё будет сделано. Экстренно вызовем другого кочегара. Такого безобразия больше не повторится. Вы скорее учитесь и приезжайте домой.

С огорчением отправилась Вера доучиваться в Тюмень. Экзамен на врача первой категории она сдала успешно и в отличном настроении вернулась в своё Андрюшино, чтобы вновь взять бразды правления больницей в свои руки, в уверенности, что буря миновала. А буря только набирала обороты.

Сначала Вера не обратила внимание на бабьи слухи о том, что очень скоро она позорно сбежит из Андрюшино, но перед этим подарит свой дом Гайдарчук.

Собака тявкает, да и пусть себе тявкает, лишь бы не кусалась.

В январе, перед уходом на пенсию, главный врач района Тимин дал Вере почитать письма, пришедшие на его имя. Она с энтузиазмом принялась читать первое письмо вслух, но потом быстро осеклась, ибо то, что было написано в том письме, вслух не прочитаешь.

«Довожу до вашего сведения, что Лебедева В. В. занимается проституцией с должностными лицами в районе… чтобы выбить материальные ценности для участковой больницы. Бедный батюшка Андрей сбежал из села, не выдержав сексуальных домогательств со стороны главного врача Лебедевой В. В. …Прошу принять меры. Аморальное поведение Лебедевой… позор…»

Бегло прочитав письмо, Вера в недоумении уставилась на Тимина. От удивления её руки сами собой развелись в разные стороны, в одной из которых был листок, исписанный каллиграфическим почерком Гайдарчук.

– О, Боже. Я была уверена, что мой авторитет на деревне непоколебим. Личной жизни нет как не было. Работаю как лошадь, живу как отшельница… а выгляжу как распутница? Неужели в глазах деревенских людей я так отвратительна? Даже не знаю, что сказать.

Тимин взял из рук Веры письмо и усадил её на свой стул, что стоял рядом со столом.

– Вера Владимировна, успокойся. Зато я знаю эту кляузницу как облупленную. Я же сам родом из ваших краёв. Её сексуальная озабоченность известна многим из районного начальства, поэтому учти на будущее, никто за тебя не заступится. Ты, Вера Владимировна, стоишь у неё на пути, как конкурентка на звание «первой леди» на погосте.

– Но я эту Гайдарчук даже по имени толком не знаю. Здоровались мы с ней, когда встречались, а как она забеременела, так от меня, как от чумы, стала бегать. Ну, беременную Гайдарчук понять можно, беременность в 42 года – это тяжкое испытание, но чтобы подобные письма писать… просто уму непостижимо.

– Я тебя предупредил, теперь ухожу на пенсию, вместо меня придёт молодой и перспективный доктор.

«Молодой и перспективный» доктор оказался откормленным молодым человеком, с рыбьим взглядом и трёхдневной щетиной. Новую должность Чернов воспринимал как причитающуюся ему по статусу потомственного руководителя, а руководить он собирался по-пролетарски, сначала «старый мир» разрушить, а потом построить то, что получится.

Отлаженную систему снабжения Андрюшинской участковой больницы Чернов блокировал тем, что перестал подписывать доверенности на имя Лебедевой, без всякого объяснения, когда же она стала готовить документы, чтобы перевести больницу на частичное самофинансирование, то новый главный врач района любезно уговорил её не торопиться с оформлением лицензии, а пообещал своё содействие. Вера, в знак перемирия, предложила отписать на нужды райбольницы часть перевязочного материала, которым она запаслась на год вперёд, но тот гордо отказался.

Наступали майские праздники, ледовая дорога через Тавду должна была вот-вот рухнуть, а Чернов тянул с подписанием договорных бумаг с ДРСУ на перевозку угля в больницу Андрюшино, находящуюся за рекой.

Вера с утра ждала разрешения попасть на приём к Чернову, а в обед вошла в его кабинет без всякого приглашения и заставила подписать подготовленный ею документ.

– Вы понимаете, что промедлением с оформлением документов вы лично саботируете деятельность участковой больницы, которая находится в тайге, в 40 километрах от парома. Один день промедления, и начнётся ледокол, тогда уголь придётся завозить на пароме, а кто за паром будет платить?

– Извините, но кто вам даст машины на перевозку угля?

– Это уже не ваша забота, машины с углём ждут моего распоряжения на переправе.

Уголь завезти в больницу успели до ледохода, а с первым паромом Чернов сам попросил Лебедеву явиться к нему на приём.

Вера вошла в кабинет, садиться в мягкое низкое кресло перед столом нового начальника ей не захотелось, да и приглашения садиться не было. Чернов окинул её взглядом с некоей презрительной усмешкой, видимо, как женщина Лебедева его не привлекла.

Но и Вера не испытывала симпатии к молодому главврачу: чванство всегда остаётся чванством, особенно когда оно при галстуке и в кресле. Новоявленный главный врач Чернов удачно вписывался в образ «карася-идеалиста» по Щедрину, трёхдневная щетина, белёсые глаза навыкате, в которых нет никакой мысли, под глазами – инфантильная отёчность и толстые губы. И трудно было догадаться, что за этим образом карася скрывалась алчная щука, этому мешал авторитетный животик.

– Наслышан о вас, Вера Владимировна, наслышан, – наконец-то обратился Чернов к Вере, которая теперь стояла у окна, – но не кажется ли вам, Вера Владимировна, что пора бы и честь знать!

– Моя честь при мне, а вы, однако, любитель говорить загадками?

– Нет, я люблю беспрекословное подчинение!

– Вижу, что вы удачно избежали службы в армии. Прежде чем подчинять сотрудников больницы, вам надо проявить себя грамотным руководителем, который несёт ответственность за вверенное ему подразделение! Мой вам совет: создайте толковую команду, заработайте авторитет среди сотрудников больницы, чтобы они хотя бы знали, что вы от них хотите. А теперь к делу, зачем вы меня вызвали?

– Так я о деле и говорю, авторитет вы мне и заработаете. Вера Владимировна, я даю вам спокойно работать при условии, что вы… м… ваш авторитет в районе… м… вы передадите мне, вашему новому главному врачу.

До Веры не сразу дошёл смысл услышанной ею речи.

– Я вас правильно поняла? Вы намерены загребать жар чужими руками? Тогда сначала, ваше благородие, побрейтесь. Деревенские вас не поймут, пушок на рыльце хорош только у поросёнка. Что же вы так заволновались?

Вдруг по странному блеску в выпуклых глазах Чернова, который появился и тут же пропал, Вера поняла то, что она не заметила с самого начала.

– Так вы меня… боитесь?!

Пауза.

– Да, боюсь. Но это не значит, что вам… позволено вести себя так нагло.

Вера вышла из кабинета, не прощаясь, и только одно слово вырвалось из её уст на пороге: – Карась!

Это было с ней впервые, что она обозвала человека речной рыбой.

***

В тот год май выдался тёплым и погожим, но предсмертные слова Сергея Буталова не давали Вере радоваться жизни, хотя о том, чтобы уехать из деревни, не было и речи.

Ещё посмотрим, кто и кому голова!

Ближе к лету тайга постепенно уходила под воду, но Вера не волновалась, больница была подготовлена к работе в половодье. Дома по субботним вечерам Вера занималась всерьёз по Луизе Хей, талдыча перед сном триста раз «Я себя одобряю», но любить себя мешали женщине её собственные мысли.

В это время ей попалась в руки книга, где вкратце описывалось мироздание, как оно виделось Елене Рерих. Какая может быть медитация и уход в себя, если человеку дана возможность прикоснуться на уровне мысли к истокам развития человеческой цивилизации. Принимать творение мира по Библии, которое совершилось за 6 дней, можно только ребёнку, а не взрослому человеку.

Надо сказать, что Вера обычно в смущении пролистывала первую главу Бытия, которая находилась на первой странице Евангелия, подаренного ей Надеждой Сафоновой, а то, как описывалась история развития Вселенной согласно Елене Рерих, приводило её в неописуемый восторг. Одно смущало только, что эта интригующая информация и истории Вселенной никого в деревне не интриговали.

– Фёдор Николаевич, вы можете представить себе, как грандиозна наша Вселенная, какие преобразования она претерпевала, а мы дальше своего носа видеть не хотим. Вас разве не удивляет общности человечества со Вселенной и тайны мироздания, которые открываются избранным, но главным является то, что они существуют и влияют на наше настоящее и будущее.

Этот разговор происходил по дороге к больному, а Вере просто необходимо было хоть с кем-нибудь поделиться своей причастностью к тайне цивилизации. Но диалога не получилось, только густые брови шофера «скорой помощи» сошлись на лбу треугольником, взгляд сначала поднялся кверху, а через секунду вновь устремился на дорогу. Не обратив внимания на мимику своего неразговорчивого собеседника, она продолжала делиться с ним сведениями о загадках мирозданья.

– Мы живём в четвёртой эре. Вы не знали?.. До нас были цивилизации и после нас будут. …Фёдор Николаевич, вы не слышали о находках брата Елены Рерих в Гималаях? Это просто удивительно, что мы, как неандертальцы, думаем, что мы одни во Вселенной. Вам не интересно? Фёдор Николаевич, миленький, мы просто обязаны сохранить и передать нашим потомкам то тонкое духовное наследие, которое дано нам высшим разумом, ведь космическое пространство не просто вакуум, это форма общения с духом Вселенной, а Вселенной далеко небезразлично, как мы живём. Понимаете, каждый человек в ответе за то, что он принесёт в этот мир… ибо существует Общее Благо… Нам надо иметь знания, ведь наука рано или поздно поможет человеку общаться с космосом. Что человек может принести в космос? Свои знания, мудрость, свою историю, труд, благородство, красоту… да, красоту жизни, в особенности.

Шофёр Фёдор Николаевич на призывы Веры больше не реагировал, даже бровями, а просто прервал её на полуслове.

– Я, Вера Владимировна, знаю только то, что сегодня нам в Нелань не проехать. Вода, однако, на дороге… весна.

Такое пренебрежение к истории человечества и всей Вселенной покоробило бы любого интеллигентного человека, но только не Веру. Она не нуждалась в последователях и училась по Луизе Хей радоваться любому человеку, создавая вокруг себя поле любви. Пусть знания замечательной Елены Рерих деревенских не интересовали, но это не значило, что их не было вовсе, хотя эти знания никак не влияли и на Верину судьбу.

***

Настало время, когда Вере уже трудно стало не замечать, что в коллективе больницы происходит что-то неладное. Казалось, что кто-то хочет ей очень досадить, но когда кажется, то крестятся, а Вера старалась по Луизе Хей усиленно всех любить.

Лидия Ивановна обнаружила, что акушерка взяла за практику проводить вагинальный осмотр женщин, используя только одну пару стерильных перчаток, по её оправдательным словам выходило, что «грязь к грязи» не пристаёт.

Однажды постовая медсестра не вышла в ночную смену из-за разгула привидений в её доме. Конечно, рассказу о домовых Вера не поверила и пригласила медсестру Татьяну, прогулявшую смену, хоть как-то объяснить своё поведение, но то, что она услышала, было более правдоподобно, чем реальная жизнь.

***

Татьяна жила в Нелани, в доме, где когда-то находился сельский совет, а напротив, через дорогу, стояли руинами церкви, которую так и не смогли разрушить в период революционных преобразований. Татьяна жила вместе с детьми, а на работу ездила на перекладных. Но в последнее время после праздника Первого Мая в дом зачастили по ночам барабашки, которые вели себя как пьяные собутыльники отца.

Вера была потрясена, когда узнала, что несколько лет назад муж Татьяны собрал детей в комнате и при них повесился на верёвке, спрыгнув со стола со словами: «Да пропади всё пропадом!».

Теперь Татьяну позвал в жёны одинокий мужик из Андрюшино, и она согласилась переехать с детьми к нему жить, ибо нечистая сила в её доме совсем разгулялась. Испуганная женщина верила детским рассказам про домовых, она и сама видела несколько раз, как в полдень в руинах церкви под аркой высвечивалась фигура какой-то дамы в старинных одеждах, которая вытянула руку в направлении старого дома Татьяны.

Татьяна не вышла на смену в ту ночь, потому что её не пустили дети, а предупредить не могла, телефонной связи с больницей не было, а ночью её разбудили мужские голоса, потом – топот, словно кто-то, обутый в тяжёлые сапоги, бегал от одной кровати к другой. В полночь проснулись и дети, их разбудил шум бьющихся бутылок, и они, один за другим, прибежали на кровать к маме, так все вшестером просидели до утра.

– Так что вы собираетесь предпринять? Будете увольняться?

– Нет, что вы, мой Антон к себе зовёт, сегодня и переезжать будем, я не выдержу ещё одну такую ночь.

– Слава Богу. Я пошлю вам на помощь кочегаров, они помогут с переездом.

Как только эта ситуация с привидениями разрешилась, так начал чудить завхоз.

Виктор Буталов взял за моду скрываться в рабочее время, пропускать выдачу продуктов питания на кухню и огрызаться на хозяйственных пятиминутках.

Потом мамы с больными детьми стали жаловаться, что долго им приходится ждать в коридоре своей очереди, чтобы пойти в кабинет, где принимала больных детей фельдшер по детству. Разве могла Вера догадаться, какие разговоры и с кем отвлекали Буталову Наталью Александровну от работы?

***

В последнее время Гайдарчук приходила на приём к фельдшеру по детству, как к себе на работу. Она по-деловому садилась на кушетку напротив Натальи Александровны и начинала подливать масло в огонь.

– Ох, Наташа, жалко мне тебя, пропадаешь ты ведь зазря. Я вот что скажу, хватит тебе клушей сидеть в своей консультации, тебе пора бразды правления в свои руки брать! Я на твоей стороне! Власть в районной больнице сменилась, так что и у вас в больнице грядут перемены…

– У Лебедевой-то диплом доктора имеется, а у меня – только диплом фельдшера, – скромно поддержала её Наталья.

– А у меня два! И все экономические! Не в дипломах сила! Вы с Виктором пошто штаны-то протираете, пишите куда надобно, чтоб новое начальство в курсе было о нашей придурковатой Верочке. Пришла пора врачиху раскулачивать, какой дом себе отгрохала. Хватит нам и Петра Петровича, с его барскими замашками! Его дедов в Сибирь заслали, а они в Сибири дома себе отгрохали, поля под зерновые возделали, скот развели, так их по второму разу пришлось раскулачивать! Понаехали в Сибирь куркули, хотят здесь хозяйничать! Пётр Петрович самым хитрым оказался, он на рожон не лез, он коммунистом стал, авторитет поимел, он сам как был кулак, так кулаком и остался, а в больнице как у себя дома хозяйничал, и тоже с дипломом фельдшера. Главное, что он сам хорошо жил и другим жить хорошо не мешал!.. Эта врачиха выведала, что на ремонт школы «Газпром» выделил нашему сельсовету гуманитарную помощь, и взбесилась. Наших местных депутатов взбаламутила, куда, дескать, деньги делись? А её какое собачье дело, куда деньги делись, делись, и всё тут.

Наступило неловкое молчание. Гайдарчук сразу поняла, что лишнее сболтнула, а отступать и не думала.

– Я по весне к бабке Елене ходила, чтоб та на врачиху порчу навела, так она взяла и кони двинула, отмучилась, горемычная. Говорят, что грудь у неё вся в язвах была. Вишь, что получается, куда ни крути, а врачиха всегда сухой из воды выскочит. Вот, погодь, когда я председателем сельсовета стану, то каждому выдам по заслугам, а с Лебедевой по отдельности разговор будет.

Обычно Наталья Александровна слушала бабьи сплетни в пол-уха, но в тот день её допекло!

– Ох, эта врачиха сговорилась с Лидкой, а та совсем нос задрала. У самой медсестринские курсы, что были ещё при царе Горохе, и она корчит из себя незнамо кого, старшей медсестрой числится. Мой Витёк так мне и сказал: «Или я, или твоя подруга Лидка». А какая мне Лидка подруга-то, ну, дружили мы с ней семьями, так теперь она всё с врачихой на короткой ноге, а к той и на хромой козе не подъедешь! Недавно мне выговаривала, что я детишек плохо лечу, а сама своих-то забросила, всё где-то разъезжает!

От этого разговора о наболевшем Наталья вспотела, жар в теле выступил пятнами на её широком лице.

– Что, Наташка, раскраснелась-то, как буряк по осени? Видно, Витька твой в отставку ушёл, спит, небось, до рассвета увальнем. А ты его кулачком под один бочок, да под другой, глядишь, что и получится… А, врачиха-то только с виду скромница. Мы за её домом слежку установили, мои бабы сутки напролёт контроль ведут, всё подмечают. Ты что думаешь, что она святая? Каждую ночь к ней мужики приходят, да не только наши здешние, но и из района жалуют, все пузатые, да блудастые.

– А Иван-то что? Он ведь к ней подкатывал…

– Так он уж давно перебесился. Разве ему деревенских баб мало? Зачем ему эта суматошная стерлядь…

Тут дверь в кабинет распахнулась и на пороге появилась сама «суматошная стерлядь».

Вера не скрывала своего недовольства.

– Наталья Александровна, вы больных детей-то уморить вздумали сегодня? Дети плачут, их мамы волноваться стали.

В одно мгновение лицо Натальи Александровны преобразилось и его украсила радушная улыбка.

– Хорошо, Вера Владимировна. Мы тут с Гайдарчук говорили о здоровье её сынишки. Мальчику уже год, надо бы его отправить к специалистам, ведь роды были осложнённые, я мальчика в район направляю для консультации у невропатолога.

Наталья Александровна принялась что-то записывать в свою тетрадку, Гайдарчук встала с кушетки, расправила плечи и направилась к выходу. Вера вежливо посторонилась, дала ей выйти в коридор, а потом сама отправилась по делам.

***

Отношения с завхозом Виктором Буталовым портились изо дня в день. На планёрки он являлся с опозданием и делал какие-то свои дела в обход главного врача. Вера только успевала на них реагировать, но не предупреждать. В один из понедельников, после хозяйственной планёрки, проходящей в её кабинете, она попросила завхоза Буталова остаться для разговора.

– Виктор Сергеевич, кто дал вам право разглашать данные ведомости по зарплатам между сотрудниками? Это рождает нездоровые пересуды в коллективе.

– Да что вы, Верочка Владимировна, это всё бабьи сплетни.

– Я вам не Верочка, где плата за пользование гаража? По договору за пользование тёплого гаража господин Медведев должен платить помесячно, прошло два месяца, а платы в больничную казну не поступало.

– Да вот, Вера Владимировна, он нам тут одну детальку для трактора дал в пользование. Она нам очень-то в хозяйстве пригодится.

– Почему я об «этой детальке» впервые слышу! Вы же знаете, что деньги за гараж и за пользование нашей водонапорной скважиной, которая в единственном числе функционирует в селе, предназначены на социальные нужды нашим работникам. Это не даёт вам права быть добреньким за моей спиной. Вы меня поняли?

Обиженный Виктор Буталов вышел из кабинета, а на следующее утро к Вере явился и сам господин Медведев, местный фермер, потому что на больничном гараже уже висел новый замок, а ключи от замка были только у неё. Лидеру деревенской знати, Медведеву, в пользовании гаражом было отказано!

По деревне поползли слухи, что Буталовы пишут на врачиху в район доносы, но Вера слухам не верила, хотя обо всём, что происходило в больнице, первым узнавал главный врач района Чернов.

В коллективе стала ощущаться тревога, все ждали каких-то перемен и не знали, на кого делать ставку. Как-то в кабинет Лебедевой зашли без приглашения три медсестры. Они прошли и сели рядком на диванчик, прямо перед столом, за которым работала Вера. Отложив в сторону медицинскую литературу, она внимательно посмотрела на вошедших.

Посередине троицы восседала тучная Наталья Александровна, её белый халат расходился на груди и животе, зато высокой накрахмаленный колпак плотно сидел на голове хозяйки и был хорош во всех отношениях. Она-то и начала заранее приготовленную речь.

– Мы возмущены вашим поведением, Вера Владимировна!

– Извините, – перебила её Вера, – кто это «мы»!

– Мы, больничный профсоюзный комитет. Мы выбраны коллективом, чтобы отстаивать права трудящихся.

– Уважаемая Наталья Александровна, я не помню за годы моей работы в больнице, когда эти выборы имели место?

Наталья Александровна вместо ответа продолжила как по писаному:

– Мы являемся членами профкома больничных работников, и коллектив больницы доверил нам право защищать его права. Мало того, что вы приходите на работу с опозданием, вы, Вера Владимировна, увольняете сотрудников без согласования с нами, профсоюзными лидерами. Неделю назад был уволен тракторист Плотников, отец двоих детей, кормилец семьи. Вы его уволили за то, что он в свой выходной хотел побыть со своей семьёй и отказался работать на вас. Мы, профсоюзный комитет, требуем восстановить Плотникова трактористом.

Тут в кабинет вошёл прилично одетый тракторист Плотников, он по привычке снял перед начальством кепку.

Вера опешила.

Сначала она не знала, что можно сказать в ответ на такую наглость. От важности момента грудь Буталовой поднялась кверху, словно её надували изнутри, а её обладательница из миловидной женщины на глазах превращалась в ленивую прислугу, очень злую на хозяев. Вере эти перемены не понравились.

– Вы меня удивили, Наталья Александровна, вашей лисьей манерой бить из-за угла. Виктор Сергеевич, наш завхоз, а ваш муж, пишет Чернову доносы, чтобы опорочить меня и наш медперсонал. Это предательство, но вы пошли дальше, теперь вы устроили публичный суд надо мной?.. Пока я нахожусь в должности главного врача – вы будете соблюдать субординацию.

Вера встала из-за стала и продолжила свою речь:

– Во-первых, на работу я буду по-прежнему приходить на пять минут позже, чтобы дать медсестрам возможность поговорить между собой о дежурстве перед началом официальной части пятиминуток. Во-вторых, товарища Плотникова я сама приняла на должность тракториста и была довольна его работой, но за последний месяц товарищу Плотникову были вынесены три выговора за самовольное использование трактора с целью личного обогащения. Вот он стоит у дверей. Вы его спросите, на кого работал трактор все прошедшие выходные?.. Видите, он молчит, значит, он человек совестливый. А в-третьих, кто из вас не пользовался услугами трактора в выходные дни с моего разрешения, как руководителя больницы? Я даже на преступления шла, оплачивая сотрудникам отгулы на сенокос и сбор картофеля, а мне, матери троих детей, было отказано в помощи по перевозке молотого зерна для свиней, потому что только в выходной день мои друзья из Тюмени смогли мне помочь. Это профсоюзом одобряется? Но я справилась и без Плотникова, чья жена изволила меня оскорбить.

Тут Вера непосредственно обратилась к Плотникову:

– Товарищ Плотников, расскажите суду, как я вас домогалась, как это утверждает ваша супруга? Отвечайте, мне тоже будет интересно услышать! Отвечайте, мы вас слушаем!

Вместо ответа тракторист надел на голову новую кепку и вышел из кабинета. Вера с усмешкой посмотрела ему вслед и продолжила:

– А в-четвёртых, с этого дня я лично буду контролировать ваше присутствие на работе, Наталья Александровна, и больше не стану покрывать ваши уходы на полтора часа раньше положенного времени. Моё рабочее время ненормированное и… Теперь вы мне скажите, что вы сделали для меня лично, как для многодетной матери. Лодыри вы, а профсоюзом только прикрываетесь!

Тут и случилось непредвиденное, слёзы побежали по лицу Веры, и это было обиднее всего. Она схватила сумку и выбежала на улицу, оставив трёх представительниц профсоюзного комитета сидеть в её кабинете.

На другой день, отревевшись в домашних условиях, Вера вышла на работу, и Лидия Ивановна после пятиминутки рассказала Вере о готовящемся в больнице перевороте.

Оказывается, Наталья Александровна подговаривала медсестёр сменить старшую сестру. Почему? Потому что не надо делать добра злому человеку, даже если он числится в твоих друзьях.

***

Тогда, в зимний ноябрьский день, когда Вера застала Буталову, бегающую от мужа по больнице в непотребном виде, Лидия Ивановна пожалела подругу, приютила в своём доме, хотя сам Буталов чуть ворота не вышиб кулачищами, а когда отошёл от запоя, то объявил Лидке войну. Не зря в народе говорят, что муж и жена – одна сатана. Спасённая от надругательства мужа Наталья Александровна встала на сторону супруга и поклялась изжить со света свою подругу Лидку.

– Хорошо, что я не замужем, – оптимистически заметила Вера, выслушав эту историю до конца, но Лидия Ивановна с этим была не согласна.

– Вам бы мужика хорошего найти, ведь как одной без любви прожить?

– А хорошие мужики или меня боятся, или боятся моей детворы, так что давайте принимать меры по наведению порядка в больнице.

Вера уже не знала, что надо предпринять, чтобы вернуть доверие персонала и наказать виновников разлада. И тут на беду она увидела на кухонном столе книжку какой-то Васильевой, в которой описывалась белая магия как помощь для обиженных людей.

«Вам плохо, вас незаслуженно обижают? Есть выход! Дождитесь грома в четверг и проговорите заговор из книги, и тот, кто вам досаждает, оставит вас в покое!»

Вскоре над деревней разразилась первая летняя гроза. По календарю стоял четверг. Вера ринулась в дом, схватила книжку по белой магии и стала лихорадочно искать слова заговора. Её внутренний дух противился этому импульсивному желанию использовать магию в личных интересах, но проиграл.

Когда прогремел очередной раскат грома, женщина начала акт возмездия. Она вышла на крыльцо и стала читать слова заговора с рвением праведницы. Смысл произносимых слов доходил до её сознания, но с опозданием. Ужасные вещи стояли в конце заговора, где говорилось что-то о пиках и о вилах, но было уже поздно отступать.

На крыльцо часто закапали дождевые капли.

На следующий день, в пятницу, Вера опять опаздывала на работу. У Вити порвались брюки, а новые пришлось гладить. Открывая свой кабинет, она случайно оглянулась через плечо и застыла на месте. К ней неслась по коридору высокая женщина, с явно плохими намерениями. Вера от страха быстро провернула ключом уже в обратную сторону и закрыла кабинет снаружи.

– Как вы смеете опаздывать на работу!

Это обвинение прозвучало, когда Вера уже оказалась в западне, её спина упиралась в дверь собственного кабинета, а грудь – в живот Гайдарчук, но фасон надо было держать.

– Уважаемая Гайдарчук, это не ваше дело, когда я прихожу на работу и когда ухожу. Извините, но я спешу.

Тут произошло неожиданное. Главный экономист сельсовета с двумя дипломами о высшем образовании схватила доктора Лебедеву за грудки и попыталась вдавить её в дверь кабинета главного врача, но дверь в кабинет была на замке. Тогда она высвободила одну руку из захвата, размахнулась её и закатила Вере звонкую пощёчину.

***

Во время ноябрьской учёбы в Тюмени на Веру тоже нападал бандит.

Хотя Вера сначала приняла его за спортсмена, бегающего ночью по двору, потом за друга, обнимающего её сзади, но тогда, когда почувствовала лезвие ножа у горла, поняла, что находилась в руках убийцы. Поняла и впала в ступор, приняв безропотно свою судьбу, ведь чему быть, того не миновать, но когда убийца стал вырывать сумку из её рук, то страх перед смертью сменился возмущением, переходящим в истошный крик. «Не отдам! Не отдам! Это моё!».

Не обращая внимание на нож у горла, Вера вцепилась в сумку звериной хваткой, потому что в этой сумке лежали чужие деньги, предназначенные на покупку памятных подарков преподавателям курса. Но силы были на стороне нападающего. Уже падая на мокрый снег, Вера видела, как мужчина судорожно вытряхивает на землю содержимое её сумки. Подарочные деньги были спрятаны в конвертике, а конвертик находился в синей Библии, но вор этого не знал. Не найдя денег, преступник со злостью отшвырнул от себя пустую сумку и убежал в темноту, а под фонарём в глубине городского двора Вера осталась одна.

Быстро поднявшись на ноги, она схватила пустую сумку и поковыляла домой. Через несколько шагов вспомнила о том, что деньги в конверте остались лежать в сугробе. Когда Вера вернулась к месту преступления, то там уже толпился народ и милиционеры. Оказывается, её крик о помощи всполошил весь двор.

Но тогда, в Тюмени, когда Вера заходила в тёмный двор, она попросила защиту у Господа: «Ты меня всегда защищаешь, выручи меня ещё раз! Мне так не хочется идти в общежитие окружной дорогой, по дворам ближе выходит».

***

Если к убийству во дворе она была готова, то к пощёчине – нет!

Испуганная санитарка, свидетель разборок между врачом и Гайдарчук, прижалась к стенке, она стояла с мокрой тряпкой в руке, а на пол с тряпки капала грязная вода.

Сама Вера по сторонам не глядела, она не отводила удивлённого взгляда от чёрных зрачков Гайдарчук, в которых намеревалась увидеть нутро ведьмы.

– За что? Вы… Вы… Вы меня ударили. Вы… меня ударили?.. За что?

Тут и сама Гайдарчук опомнилась. Как нашкодивший пёс, она быстро оглянулась по сторонам и побежала к выходу. Перед порогом Гайдарчук приостановилась и бросила через плечо странно короткую фразу:

– Это тебе за… Ивана.

Удар закрывшейся двери, как выстрел, привёл Веру в чувство. Её щека горела, а рука по-прежнему крепко обнимала пустую трёхлитровую банку из-под молока.

«За Ивана? Причём здесь Иван?»

Вера нашла в себе силы открыть свой кабинет. Через пять минут она вошла в административный зал, оглядев притихший персонал, и обратила внимание на пылающее лицо Натальи Александровны. Её предали.

Вечером того же дня Вера сидела в доме Ивана Илларионовича, которого не было дома, зато была сестра Валентина.

– Вера, что-то случилось? На тебе лица нет.

– Тебе никогда не давали пощёчину?.. А вот мне влепили. В милиции очень обрадовались, что не насмерть влепили, а то бы дело пришлось заводить.

– За что?

– А за вашего дядю Ваню. Теперь я хочу сама от него услышать, кто он такой, что из-за него бьют женщин по лицу.

Смена красок пробежала по лицу Валентины.

– Это была Гайдарчук?

Вера кивнула. Потом Валентина пододвинула свой стул поближе к Вере и рассказала историю, слушая которую, Вера пожалела, что выбрала профессию врача, а не журналиста.

– Верочка, наша Гайдарчук – непростая дама, она штучка-то ещё та. Года два назад, как ты знаешь, она родила третьего ребёнка, Павлика. Она его родила, чтобы досадить тебе, Верочка.

– Мне?.. С какой стати? Да, я что-то помню, как она с животом бегала от меня по всей больнице, но зачем мне было обращать внимание на сумасшедших беременных? Наблюдение за ходом её беременности я перепоручила Буталовой.

– Ох, наивная ты душа, Гайдарчук хвасталась мне, что узнала от Буталовой, что ты однажды в Новый год очень сокрушалась, что не родила Ивану сына. Так вот, когда я приехала в Андрюшино (мама меня вызвала), Гайдарчук пообещала мне работу в сельсовете. Я согласилась, но за это обязалась эту вражину в наш дом привести под любыми предлогами. Она с Иваном по ночам в бане тешилась, а я её выгораживала перед её мужиком, дескать, всю ночь я с ней в карты резалась. А случилось так, что эта самая Гайдарчук в одну ночь переспала с моим братом и со своим мужем и «залетела», а когда родился мальчик, то наш дядя Ваня за сына подарил ей норковую шубу, а своего мужа она отправила в декрет по уходу за младенцем. Такова была её месть тебе, Вера, а ты ничего не замечала, и это-то её очень злило.

– Так мы не встречаемся с Иваном Илларионовичем уже годы.

– Вера, ты не обижайся, я ведь тебя не знала тогда, а кто такая Гайдарчук, я знала. Она, однако, всем сельсоветом вертит, как хочет. Ты знаешь, почему меня недавно сократили? Потому что я продолжаю с тобой дружить. Бестия доморощенная!

– Но бить-то зачем?

После этого рассказа Вера говорить с Иваном расхотела.

Пять ночей пролежала она с открытыми глазами, строя и перестраивая коварные планы мести, которые сходились на одном: Вера обязана подать на Гайдарчук в народный суд за оскорбление личности. Зло должно быть наказано!!!

Она собирала документы для суда, а до неё стали доходить слухи, что её старшая дочь растёт распущенной девицей.

– Катя, ты знаешь, что говорят о тебе в деревне? – обратилась она к девочке, которой исполнилось уже 16 лет.

– Мама, а ты знаешь, что говорят о тебе?

Видя, что мама пришла в замешательство от её вопроса, Катя тут же попыталась сгладить свой правдивый ответ.

– Мама, мне всё равно, что обо мне говорят, потому что я знаю, что я делаю, а что я не делаю и делать не собираюсь. Не обращай внимание на сплетни, ты и так ночи не спишь, а что толку воевать-то, если воевать-то не с кем… Поговорят и перестанут.

Конечно, Вера была согласна с дочерью, но ей хотелось доказать свою честность.

«Лицом к лицу – лица не увидать, большое видится на расстоянии, когда волнуется морская гладь, уже не ищешь оправдания…»

Эти перефразированные к текущему моменту строки Есенина утешали Веру, потому что они точно описывали её состояние души и подтверждали её духовное родство с поэтом.

Вера сидела в мягком автобусе и любовалась видом из окна, радовалась тому, что удалось вывезти детей из зоны затопления и что все необходимые документы для предъявления в суд были собраны, теперь Гайдарчук не отвертеться от справедливого возмездия! Езда в комфорте автобуса, мелькание сибирского пейзажа за окном действовали на неё успокаивающе.

В Кургане Вере с детьми предстояла пересадка на поезд, идущий в Караганду, билеты на который продавались за час до прибытия, так что пришлось подождать в очереди у вокзальной кассы. Всё шло своим чередом, людей у кассы было немного, свободные места в поезде имелись, и осталось только рассчитаться за четыре билета, два взрослых и два детских. Выяснилось, что у Веры не было достаточно денег, так как за последний месяц цены на билеты выросли сразу на 10%.

– Катя, – обратилась она к дочери, выйдя из очереди, – ты не знаешь, кто взял 50 рублей, которые лежали на комоде? Вечером они лежали, а утром пропали. Теперь дело в том, что билеты мы можем купить только на меня и на Таню с Витей!.. Так-то вот. В Андрюшино вернуться не можем, нам не добраться, тайга стоит в воде, а ехать дальше нет денег, и скоро поезд отправится без нас к бабушке в гости. Кстати, дети, вам понравилось в ковше экскаватора ездить? Лучше было плыть по тайге на лодке? Да, но теперь только вплавь нам можно до дома добраться. Витя, а ты плавать умеешь? Так-то вот. Что делать, ума не приложу.

Дети, видя, как мама расстроилась, не стали задавать ненужных вопросов и последовали за ней в зал ожидания. Потом они, все четверо, уселись по старшинству на скамейке и стали ждать у моря погоды. Дети послушно молчали, Вера напряжённо думала и для лучшего понимания сложившейся ситуации говорила сама с собой:

– Это ловушка. Выхода нет?.. Если это Бог меня так наказывает, то причём здесь дети? Если я наказана, то тогда за что?

Тут совесть подсуетилась и выдала хозяйке готовый ответ от Бога: «За гордыню и желание мстить!». Вера была согласна и с тем, и с другим, хотя не понимала одного, почему за её ошибки должна страдать вся семья.

– Ваш дедушка говорит, что и в безвыходных ситуациях есть выход. Так что, мои дорогие Катя, Таня, Витя, давайте искать вместе этот самый выход, – обратилась она за помощью к детям.

Витя обрадовался, мама наконец-то заговорила, и стал играть машинкой, а Таня принялась предлагать маме невероятное множество вариантов спасения, один из которых: найти лес, в лесу устроиться на ночлег, как Робинзон Крузо, а утром вызвать «скорую помощь» из Андрюшино. Катя думала молча, перелистывая странички книги «Всадник без головы», потому что она знала, кто украл 50 рублей с комода, потому что 50 рублей пропали после того, как Настя, дочка тёти Вали, приходила пожелать всем счастливой дороги.

Шло время, на первый путь прибыл поезд на Караганду, а выхода не было! Вера отчаялась, как тут на ум пришёл мудрый совет святого православного старца, который каждое воскресенье обращался к телезрителям со словом божьим.

«Не отвечайте на зло злом, так учит нас Господь. На любую злую силу найдётся всегда более злая сила. Побеждайте зло добром! Так говорит нам Господь».

Эти слова старца Вера приняла как Божье наставление.

Да, Вера приготовилась привлечь Гайдарчук к ответу на суде, но теперь она поступит иначе.

Когда мама решительно встала со скамейки, дети c надеждой посмотрели на неё. Витя обрадовался первым, потому что он угадал по её взгляду, что мама нашла выход и скоро они поедут к бабушке.

Сначала Вера выкинула в мусор зелёную папку с письмами, свидетельскими показаниями, с документами, приготовленными для суда над Гайдарчук. Суда над злом не будет.

«Господи, на тебя надеюсь. Помоги».

Потом она приказала детям не шалить, а сама пошла к начальнику по вокзалу. Начальником вокзала оказалась очень строгая женщина, которая со вниманием выслушала Верин рассказ о наводнении и о непредсказуемом подорожании цен на билеты, и своей начальственной властью посадила многодетную женщину с детьми в поезд на Караганду без билетов.

В переполненном вагоне у Веры хватило денег на одно пассажирское место, сидеть на котором предполагалось 12 часов, а счастливая Вера на все оставшиеся деньги накупила гору горячих беляшей у торговки, проходящей по поезду, что до того дня не делала никогда.

– Дети, ешьте беляшики. Ваша бабушка нас не поймёт, для неё каждый беляш начинён сальмонеллами и дизентерийными палочками, но, уверяю вас, что от этих бестий беляши станут ещё вкуснее. Нет, Танюша, ты не кривись, а ешь с аппетитом, если отравишься, то у меня припасены таблетки левомицетина. Но только об этом бабушке не говорить!

По прибытии в Караганду Вера не нашла в своём кошельке и копейки, чтобы заплатить за проездные билеты в городском автобусе, пришлось ехать к дому родителей безбилетными «зайцами», хорошо, что в автобусе не было контролёра.

***

Ко времени Вериного приезда в Караганду Саша уже увёз свою семью на постоянное место жительства в Калининград. Это решение сына Римму очень расстроило, но изменить ход событий было ей не под силу. Отъезд Саши она переживала тяжело, но тяжелее всего было то, что сын забрал с собой в Калининград родителей Галины, тогда как со своими родителями только попрощался, поэтому приезду дочери с внуками женщина обрадовалась, как никогда раньше, тем более, что у неё имелся план по спасению судьбы дочери.

Дело в том, что Раиса, новая подруга Риммы, знала, как можно исправить судьбу любого человека, а в частности судьбу Веры, а так как она служила в органах исполнительной власти и на пенсию вышла в чине полковника милиции, то могла влиять на умы граждан и гражданок.

Во время званого по случаю приезда дочери с детьми обеда Римма представила гостям Раису как друга семьи Саши, уехавшего в Калининград. Вере было интересно слушать истории о невероятных чудесах экстрасенсов, с которыми Раиса была на короткой ноге, тем более, что этой паранормальной силой был исцелён её брат от рака лёгких! О болезни брата Вера не знала, как и то, что сыроедение стало основой его выздоровления.

Римма же сильно сомневалась в диагнозе сына, который был поставлен без её участия, а сыроедение считала необоснованным и варварским методом лечения, сожалея, что, следуя этой нездоровой диете, её сын не заметил материнской любви, способной на чудеса.

Как Раиса вошла в доверие к маме, Вера понять не могла. Может быть, её частые приходы помогали маме скрасить разлуку с сыном? Может быть, погоны и звёздочки на милицейской форме делали Раису в маминых глазах героиней? Так или иначе мама и её подруга решили кардинально изменить и Верину судьбу с помощью очень сильной ясновидящей, тоже хорошей знакомой Раисы, и, чтобы не огорчать маму, Вера согласилась на спиритуальный сеанс, какие были в моде ещё во времена постреволюционного НЭПА.

Целительница человеческих душ принимала посетителей в пригородном посёлке городского типа, который выглядел заброшенной декорацией послевоенного времени. В полупустом зале одной из квартир неприглядных пятиэтажек собирался народ и рассаживался на стулья, стоящие вдоль стены. Вера села рядом с мамой, показательная серьёзность которой её очень смешила.

Хозяйка квартиры расположилась в кресле у окна, чтобы одним взглядом окинуть всех пришедших на сеанс людей. Вместо приветствия она ударила в ладоши и заговорила… обычным голосом.

– С этого момента говорить буду только я одна. Закройте глаза, жмуриться не надо. Вам должно быть комфортно. Смотрим закрытыми глазами перед собой. В розовом поле необходимо отыскать чёрный квадрат, зафиксировать его взглядом и доложить мне. Все закрыли глаза?.. Хорошо. Расслабляемся… Я буду помогать каждому из вас выполнять это задание. Если не получится в первый раз, то вы сможете прийти ко мне повторно… за полцены. Приготовимся. Время пошло! Начинайте поиск чёрного квадрата. Я буду мысленно входить с вами в контакт, когда это будет необходимо.

Вера старательно закрыла глаза. Перед ней замелькали расплывчатые круги жёлтого и красного цвета. Она разглядывала эти круги, а её мысли гуляли там, где им хотелось самим.

– Хорошо ещё, что это не школа дыхания, куда несколько лет ходила Сашина дочка, – беседовала она сама с собой. – Как только брат пустил Маринку на подобные упражнения с потусторонними духами. Там на сеансах дыхания люди заходили в царство мёртвых, где можно было остаться навсегда. Это будет, пожалуй, пострашнее, чем поиск чёрных квадратиков…

Не успела Вера понравившуюся ей мысль о потустороннем мире додумать до логического конца, как перед её закрытыми глазами замигал… живой… огромный влажный… человеческий глаз.

– Если перед вами появился человеческий глаз, – спокойно прокомментировала этот феномен ясновидящая, – то сглазили, но надо продолжить поиск чёрного маленького квадратика.

Время шло, Вера то дремала, то ёрзала на стуле, но глаза открыть побаивалась. Неожиданно перед взором закрытых глаз выплыл не чёрный квадрат, а горящая свеча.

И тут опять раздался пророческий голос хозяйки квартиры:

– Если вы увидели горящую свечу, то это означает, что на вас была поставлена свеча за упокой.

Час от часу не легче. Перед глазами опять замелькали красно-жёлтые бесформенные пятна. Время тянулось вечно. Теперь Вере казалось, что она приросла к этому стулу и от неё скоро пойдут отростки, как от клубники на маминой даче.

Один за другим счастливчики, увидевшие чёрный квадратик, уходили из комнаты, а Вера продолжала вращать глазами под плотно сжатыми веками в поисках мистического квадрата, разогревая в себе энтузиазм кладоискателя. Мама увидела, но не чёрный квадрат, а чёрный кружок, но этот кружок не зафиксировала и опять задремала.

Вскоре Вере стало невмоготу бороться со здравым смыслом, по которому абсурдны были все её старания, ибо никаких чёрных квадратов, кружков и ромбиков ей не увидеть вовеки, с закрытыми глазами или с открытыми, потому что их нет в помине, их надо только себе вообразить. Ситуация разрешилась враньём.

– Ой, я вижу чёрный квадрат!

От возгласа дочери Римма проснулась и тоже открыла глаза.

Ясновидящая поверила Вере на слово и повела её в другую комнату, где, усадив в мягкое кресло, продолжила сеанс. Теперь Вере, уютно сидящей в кресле с закрытыми глазами, надо было увидеть окошко, а в нём – лицо того человека, которого угораздило поставить свечку за упокой Вериной живой души.

– Если я квадратик не увидела, то окошко и подавно не увижу, а не то что чьё-то пакостное личико, – обречённо подумала она, но что делать, если за сеанс ясновидения заплачено вперёд.

Прошла минута, потом другая, и вдруг цветное поле свернулось в воронку, которая заканчивалась чёрным окошком, а в этом окне, как на чёрно-белом экране, показалось скуластое лицо Андрюшинской акушерки, и не просто показалось, а акушерка нагло улыбалась и так хитро ей подмигнула.

Вера быстро открыла глаза и вопросительно уставилась на ясновидящую, которая была довольна своим трудом и лёгким кивком подтвердила реальность ворожбы.

– Да, это она.

Но Веру не обрадовала такая прозорливость чужой женщины, ибо никто не имел права читать её собственные мысли, даже обладательница магических чар. При прощании их взгляды скрестились, как скрещиваются шпаги мушкетёров. Кляц, кляц. В этот раз Вера не допустила колдунью вторгнуться в её персональное сознание и… победила.

По дороге Римма сетовала не столько на потраченные деньги, сколько на потраченное впустую время.

– Деньги-то я на базаре возмещу. Мой лучок и укропчик, выращенные без всяких там химикалий, у покупателей пользуются популярностью.

А на следующий день Вера, оставив детей под присмотром родителей, отправилась домой, в Андрюшино. Когда она подходила к реке, то к парому причалила моторная лодка, в которой ей предстояло плыть до деревни вместе с директором убыточного коллективного сельскохозяйственного предприятия, которое объединило всё, что ещё осталось от некогда процветающего колхоза. Директор был в глазах Веры беспардонным грубияном и без мата говорить не умел, а любое бранное слово выводило её из себя, поэтому женщина всегда избегала компаний, где люди сквернословили. А тут хочешь-не хочешь, а ехать в одной лодке с директором совхоза, отъявленным матершинником, ей всё-таки придётся, не ночевать же на берегу Тавды.

Вера была уверена, что теперь, когда её имидж после пощёчины Гайдарчук пошатнулся, когда на неё пишут доносы бывшие друзья, никто не пощадит и её ушей. Но случилось невероятное: за время плаванья директор не сказал ни одного дурного слова, а когда настало время выбираться из лодки, то заботливо подал Вере руку как благородной даме и при прощании предложил ей помощь в покосе.

Вот такие чудеса случаются в жизни: от кого не ждёшь пощады, те щадят тебя и помощь предлагают!

Всё лето женщина трудилась не покладая рук, то в огороде, то на картофельном поле, то на сенокосе. Окучивая картошку в центре кровожадных насекомых, Вера ходила по полю с тяпкой, как по спирали. В тот год по весне картошка была посажена Катей, которую во время посадки сильно заносило влево.

На сенокосе Вере захотелось показать своё удальство по метанию стогов. Фатима, маленькая изящная татарочка, ловко управлялась с вилами в пять раз длиннее её самой. Она с изяществом гимнастки закидывала собранную сухую траву на стог. Видя эту лёгкость в движениях Фатимы, Вера лихо воткнула вилы в стожок, собранный на поле, и это было всё, на что она была способна. Поэтому во время сенокоса женщина только сгребала скошенную траву в кучи.

Но с вывозкой сена произошёл неприятный конфликт уже и с кочегарами, в обязанности которых в летнее время входила помощь сотрудникам больницы с вывозом сена и заготовкой дров на зиму.

Кочегары имели установку, полученную от завхоза Буталова Виктора, работать на врачиху в своё удовольствие, растягивая время, а тут над лесом появилась грозовая туча. Все деревенские понимали, что если не вывезти сено летом, то осенью скотина останется голодной, дорога к лесным стогам будет размыта дождями, и тогда, до наступления заморозков, скотина в стайках будет голодать.

Видя бойкот со стороны кочегаров, Вера сильно разозлилась. Она шла через всё поле к играющим в карты рабочим, и в её душе рождались маты, которые она никогда в жизни не произнесёт вслух!

– Быстро за работу!.. Предупреждаю один раз!.. Уволю каждого, если стога не будут вывезены до дождя.

Кочегары слушались Буталова, но Лебедеву они боялись больше, поэтому после ухода врачихи они дружно запрыгали по полю, перетаскивая стога на прицеп трактора.

Все люди на деревне знали, что мокрое сено на сеновале будет гнить, но знали деревенские и то, что скоро на место главного врача взойдёт дородная жена больничного завхоза, Наташка Буталова. Об этом знали все, кроме самой Лебедевой, беззаботно проводившей свой отпуск в крестьянском труде.

Без детей в эти летние месяцы Вера терялась от свободы и её мучила бессонница, и хотелось вспомнить юность и писать стихи. Однажды, уже ближе к рассвету, Вере пришла в голову одна оптимистическая мысль.

– Так что мне сетовать на судьбу? Пусть сетуют на судьбу те, кто хочет меня из деревни выжить! Гайдарчук напрасно радуется, думая, что обыграла дураков, и в приличном возрасте родила одного сына сразу от двоих мужиков. За пощёчину я имею право показать наглядно, где, однако, раки зимуют.

Уже годы, как Вера обходила Ивана стороной, но после прекрасной мысли о реванше она пошла на абордаж, чтобы все в деревне узнали, кто барышня, а кто при ней служанка!

– А что здесь такого? – убеждала она себя. – Ведь мне норковой шубы не надо, я Ване сына в подоле не принесла, но пальчиком поманю, сам за мной побежит!

Вот что делает с женщинами свобода и отдых от детей!

Как-то, выходя из магазина, Вера повстречалась с Иваном, как раз перед сельсоветом, когда за окошком белело лицо Гайдарчук. Краснея от собственного нахальства, Вера подошла к мужчине и попросила у него денег взаймы. Тот порылся в бумажнике и отдал ей все купюры, которые у него имелись, а она раздвинула веером деньги и игриво помахала ими, как гейша в жару.

На деньги Ивана Вера наняла деревенских парней вместо предателей-кочегаров, и они за пять дней раскололи привезённые больничным трактором чурки и сложили дрова в поленницу у забора. Казалось бы, месть прошла глаже не бывает, но с тех пор ходить мимо сельсовета женщине стало опасно.

Надо согласиться с тем фактом, что Гайдарчук бегала быстрее Веры, она вполне бы могла не только догнать её, но и на виду у всей деревни избить как уличную девку, поэтому Вера всегда была настороже, она вовремя забегала в калитки своих знакомых односельчан, у которых, пережидая внешнюю угрозу, проводила профилактические обходы как домашний доктор.

К началу августа Вера привезла детей домой, и семья Лебедевых зажила вновь благополучной жизнью уже в полном составе. Правда, Катин любимый кот не дождался свою хозяйку и ушёл со двора, гордо уводя кошачье потомство за зелёные ворота. Зато Пират служил детям и их маме по-прежнему преданно и верно.

Вера часто брала собаку с собой в лес по грибы и ягоды, она поражалась собачьему терпению охранять её даже в комарином аду. Правда, Пират иногда не выдерживал натиска надоедливых насекомых и ложился прямо перед носом своей хозяйки, чтобы та забыла о чернике, а вспомнила о доме и детях. Только с Пиратом могла Вера делить свои переживания.

– Я знаю, Пират, что ты возненавидел Ивана с первого взгляда, но вчера ты не смог защитить меня, когда он меня… насиловал… в моём собственном доме. Кому я ещё могу об этом сказать? Поэтому давай не будем торопиться идти домой. Здесь в лесу ты бегаешь на свободе, и я с радостью забываю, кто я такая, а комары – они везде комары, существа без души.

Вере хотелось быстрее забыть последний приход Ивана, но не получалось.

***

Это произошло ранним утром, в субботний день. Дети крепко спали у себя в спальне, во дворе залаял Пират, и в дверь без стука вошёл нежданный гость и сразу направился на кухню, где Вера разливала по банкам парное молоко. Приход Ивана был неожиданным для женщины, а тот вместо приветствия эдаким размашистым жестом швырнул ту пачку денежных купюр ей под ноги, которые она вчера отдала ему за свой долг.

Вера не понимала, зачем Иван кидается деньгами, а тот молча потянул её за руку и повёл в спальню. В спальне он стал методично раздеваться явно для секса.

– Иван Илларионович, вам надлежит немедленно покинуть мой дом!

Верина просьба осталась только просьбой, а её гнев только подзадорил бывшего любовника. Иван хотел наказать эту врачиху, у которой всё было не как у людей. Все эти годы она сводила его с ума, а он продолжал её любить. Да, он любил её, но на свой лад, грубо и властно.

Вера не могла кричать, чтобы не разбудить детей. Она изо всех сил сопротивлялась насильственным ласкам мужчины, его жестоким поцелуям, но тщетно. Иван овладел ею как женщиной без имени.

Лёжа на своей смятой кровати, Вера презирала саму себя, а склонившийся над ней Иван любовался её стыдом.

– До чего же, моя Вера Владимировна, ты красивая. Как же я скучал по тебе, по твоим губам, по твоим пальчикам, по твоей мягкой груди.

– Грудь как грудь. На ней можно и насмерть уснуть!

Это всё, что могла сказать Вера в ответ. Не имея чести, нет надобности и её защищать. Потом Иван опять любил её тело, неторопливо и нежно, а она покорно отвечала на его ласки. Когда довольный мужчина уходил домой, Пират разорвал цепь и прогнал его со двора, успев порвать вору штанину, но поздно, ибо его хозяйка была уже опозорена. На деньги, которые кинул на кухне любовник, Вера купила себе ярко-красное шёлковое платье, которое никак не решилась надеть. Какое может быть бальное красное платье в её деревенской жизни?

Зарядили сентябрьские дожди. Урожай картошки пропадал на корню. Все ждали сухой погоды, но с утра до вечера моросили дожди, превращая сельские дороги в непролазные болота, развороченные тракторами. Несобранная картошка в земле начинала гнить. Все вечера после работы Вера выходила на своё картофельное поле. Одетая в брезентовую накидку, искала женщина руками в слякоти картошку за картошкой, а по ночам от усталости и ломоты во всём теле стонала в подушку.

Без картошки в деревне голод и гибель. В один из таких ненастных дней перед Вериными глазами как из-под земли возникли два кирзовых сапога огромного размера.

Вера медленно распрямилась, опираясь на лопату, чтобы разглядеть владельца сапог. Перед ней стоял тракторист Николай, принятый ею на работу ещё в начале лета. Николай без слов взял из Вериных рук лопату и стал сам подкапывать картофельные кусты, а Вера без сопротивления вытаскивала из грязи картофельные клубни и кидала их в старые вёдра. Когда вёдра наполнялись, её добровольный помощник уносил грязную картошку в гараж для просушки.

Вера знала, что Николай недавно вышел из заключения, что он был трезвенником. Именно за трезвость она приняла его на работу в больницу и доверила управление больничным трактором, и с его помощью за три дня был собран картофель и отнесён в гараж для просушки. В эти три дня Вера кормила тракториста, как кормят дорогого гостя, а в последний вечер Николай при прощании на крыльце сказал своей начальнице странные слова.

– Вера Владимировна, ваш Иван мужик хороший, но он, как Ванька-Встанька, и нашим, и вашим за рубль спляшем. А я смогу вас защитить. Я не дам вас в обиду и не позволю никому обижать ваших детей. Вы подумайте об этом.

– Спасибо, Николай, но…

Вера не смогла словесно объяснить свой отказ, но Николай принял его без слов. Он ушёл со двора, а на ночью ударил мороз, и у тех, кто не успел выбрать картошку из земли, она замёрзла, зато утром следующего над деревней засияло солнце и в природе разыгралось бабье лето.

Вера не хотела принимать правду, что с Иваном её связывает только постель и её женское одиночество, но он был ей близок, а тракторист Николай был и оставался чужим.

Ведь всем известно, что предают не враги, а предают друзья.

Во время выезда на болота по клюкву на вездеходе лесников Иван особо чуждался Веры, словно она ненароком могла скомпрометировать его звание деревенского бобыля, но на болотах женщине было не до любовника, потому что болота не созданы для чувствительных дам.

На болотах царствует змеиный рай и под чавканьем сапог ягодников пропадает всякая романтика, высокие чувства переходят в низменное желание любыми путями сбежать из этих проклятых мест. Вера без всякой мысли в голове прыгала с кочки на кочку, потому что болотные кочки под тяжестью её тела медленно уходили под мутную воду вместе с пёстрыми змейками, которые сновали между кустиками с красной клюквой. Эту клюкву Вера в гробу видела!!! С невыносимыми болями в пояснице и бедре, смертельно уставшая женщина пришла домой с маленьким бидончиком ягод. И это был её клюквенный позор, ведь её соягодники уносили по домам в тот день по несколько полных мешков с ядрёной болотной ягодой!

Деревенская жизнь для Веры уже давно потеряла свою новизну.

С приходом осени Вера поняла, что ей не сработаться с новым главным врачом райбольницы никогда. Чернов сразу занялся кадровой чисткой, ремонтом больницы при помощи бригады строителей из Турции, а медицинское обслуживание население района ухудшалось в геометрической прогрессии, как и снабжение больницы медикаментами, техническими средствами и продуктами питания. Но главное, Чернов не давал Вере никакой самостоятельности и взамен ничего не предлагал.

Сначала доносы, потом пощёчина, а теперь на неё нападают со всех сторон, чтобы выкинуть из насиженного гнезда в таёжной глуши. Видимо, неслучайно пророчествовал Сергей Буталов про её позорный побег из деревни, но надежда всегда умирает последней.

В конце ноября по первому льду через реку Тавду в гости к Лебедевой приехало районное начальство. Большие люди тоже имеют право на отдых, их ждала рыбалка в окрестностях Андрюшино. Заводилой этой весёлой компании был главный лесничий, властный, но добродушный мужчина, с приличным животом и медвежьей грудью. Он любил угощать Веру во время её деловых приходов бутербродами с чёрной икрой под столичную водочку. Не был для нее идеалом руководителя и был скромный начальник процветающего ДРСУ, он был красив и спортивен, в меру внимателен и в меру строг, но его личностный мир находился за семью замками и принадлежал только его жене. Третьим любителем порыбачить был начальник службы электроснабжения, которого Вера обвиняла в поломке больничной холодильной камеры, но тот откупился обещаниями держать электроснабжение Андрюшино под своим зорким оком.

Попотчевав компанию чаем с клюквенным вареньем и пирогами с капустой, Вера против своего желания замолвила слово и за Чернова, своего нового руководителя. Ответ главного лесничего был корректен и её проблему в отношениях с Черновым не разрешал.

– Слушай нас, уважаемая Верочка Владимировна, мы всё-таки твои старшие учителя. Талант руководителя даётся людям от Бога, но опыт руководства приходит от мудрых советов других руководителей. Мы тебя взяли под своё покровительство не за твои красивые глазки, хотя они у тебя и очень красивые, особенно когда мечут громы и молнии. Ты к нам обратилась за помощью и слово своё умеешь держать, а этот Чернов захотел наши двери ногой открывать. Наглец! После того, как он подло поступил с тобой, он заслужил нашу «анафему». Ну как, коллеги, я хорошо сказал?.. Теперь давайте мы поднимем стаканы с водочкой, а кто и с чайком, за нашу хозяйку, Веру Премудрую!

Гости уехали, а ещё через неделю во двор Андрюшинской больницы въехали три больничных уазика из района. Чернов прикатил на персональной «Волге» серебристого цвета. Проверочная комиссия в составе всех ведущих специалистов райбольницы получила задание кровь из носу выявить нарушения в медицинском обслуживании населения Андрюшино. Специально для этого был восстановлен в должности заведующего поликлиникой знаменитый своей непримиримостью в борьбе с недостатками в медицинской документации терапевт пенсионного возраста.

Внимательно изучалась каждая история болезни, прочитывались с пристрастием амбулаторные карточки всех диспансерных больных, ветеранов труда и войны. Был поднят больничный архив за три года работы, и над архивом целый день корпели районные врачи-методисты.

Председатель профкома райбольницы устроила в актовом зале собеседование. К ней, как на допрос без свидетелей, вызывались по одному сотрудники участковой больницы. Санитарки и медсёстры проходили тест на сознательность и честность, ведь им предлагалась возможность покритиковать своё начальство за вознаграждение. Плохо отзываться о враче Лебедевой желающих не было, но на строгий характер старшей медсестры сотрудники жаловались охотно, не понимая, что строгость Лидии Ивановны входила в её должностные инструкции.

Пока комиссия трудилась над медицинскими документами, Чернов сначала сбегал в кочегарку, в надежде заработать себе авторитет у мужского персонала больницы рассказами о победах на любовном фронте, но тут же обломался, деревенские мужики не любили говорливых бабников.

Потом Чернов не поленился и лично посетил сельский магазин, где упрашивал местных бабушек поведать ему деревенские сплетни о докторше Лебедевой. Бабушки тут же дружно и радостно разгалделись, но мужчина городского происхождения быстро вышел из терпения.

– Стоп! Ну что вы тут все разом раскудахтались! Мне не надо вашу врачиху расхваливать, это я и сам могу. Лучше скажите, с кем из вас или ваших соседей Лебедева обошлась по-хамски. Я уполномочен защищать ваши интересы, бабуленьки-крохотуленьки, от тех врачей, которые забыли клятву Гиппократа. Теперь перестанем молоть всякую чушь, а начнём высказываться по существу делу. Собрались с мыслями? Ну, давайте излагать вопрос по существу! Кто из вас посмелее будет?

Тут деревенские бабушки шушукаться перестали и замолчали, как воды в рот набрали. Но одна из них, что из Нелани в Андрюшинский магазин на своих ногах пришла, молчать не привыкла, она своим посохом постучала по лакированным ботинкам агитатора и зашипела на него, как на забуянившего сорванца:

– Ты почто сюда пожаловал, голубь ты залётный?! Шибко ты нехороший человек, как я на тебя погляжу. Чай, не барин, что раскомандовался, пошто честной народ пужать удумал. Чай, и сами скумекаем, куда и кого «искоренять» надоть. Купить чего пожаловал, так покупай, коли в карманах не сквозит, а так нечего честной люд баламутить-то. Сам на себя посмотри, шастаешь тут по деревне, варнак беглый!

После ухода Чернова, которого окрестили новым именем «щетинистый кобель», бабы в магазине ещё долго судачили о том, что что-то нехорошее происходит в их деревне, и все как одна жалели врачиху-то. Ведь, с какой стороны ни смотри, всё одно не совладать ей с Гайдарчук. Не было в Лебедевой той убойной силы, которая из Гайдарчук била ключом.

Уже вечерело, когда комиссия закончила работу. Чернов без стука вошёл в Верин кабинет. Она была в курсе, что в одной истории болезни проверяющая не смогла найти под обоснованием выдачи больничного листа Верину подпись. Как можно было разглядеть в её каракулях, напоминающих «короткий заборчик», заключительную подпись, ведь истории болезни писалась на крохотном листочке в период всеобщего дефицита бумаги в стране, но для Чернова и эта провинность была должностным преступлением.

– Вы знаете, Вера Владимировна, что за выявленные комиссией нарушения мне надо вас строго наказать.

Больше сказать ему было нечего. Чернов вышагивал по кабинету от двери до окна и обратно, стараясь не встретиться с Лебедевой взглядом. Да что там говорить, он по-прежнему её боялся. Было в этой женщине что-то такое, что мешало ему чувствовать себя начальником. Молчание нарушила хозяйка кабинета.

– Так, товарищ Чернов или господин? Судя по вашему несчастному выражению лица, я прихожу к печальному выводу, что нам с вами не сработаться.

Чернов, наверное, сам не ожидал такого шумного выдоха, который у него получился после этих слов женщины. Такого лёгкого разрешения этой трудной ситуации он не предполагал. Жертва сдавалась без боя!

– Да, Вера Владимировна, это так! Мы с вами не сработаемся!

– Хорошо, я напишу заявление об увольнении по собственному желанию.

Быстро выхватив из рук Лебедевой заявление, написанное на скорую руку, Чернов вновь приобрёл свой статус первого лица районного масштаба, собрал свою гвардию и умчался восвояси.

Через неделю Вера и Лидия Ивановна были приглашены на медсовет, который не состоялся из-за отсутствия самого Чернова, инициатора этого собрания.

Оказывается, на радостях товарищ Чернов не прочитал Верино заявление об уходе, а прочитал его через неделю в преддверии медсовета и срочно отправился в Тюмень, к своему доверенному лицу, коим являлась неприглядная секретарша одной из важных персон в департаменте здравоохранения.

Секретарша, до сухости изморённая заморскими диетами, внимательно ознакомилась с заявлением об увольнении Лебедевой, а потом стала говорить с каким-то французским прононсом, при этом постоянно вытирая платочком простуженный носик.

– Да, эту дамочку убрать с пути будет непросто, смотри, что она пишет: «В связи с невозможностью сработаться с главным врачом района Черновым, отказывающим мне в помощи по руководству участковой больницей в селе Андрюшино, прошу уволить меня по собственному желанию». Тут, надо тебе, мой хороший, поменять тактику…

Совет Чернову был дан короткий, но мудрый: не надо лезть на рожон, потому что эта Лебедева личность в департаменте известная, и именно её в департаменте рассматривают как главного кандидата занять его место. По приезду в район Чернов из своего кабинета, не снимая верхнюю одежду, позвонил в Андрюшино.

– Вы же знаете, Вера Владимировна, что я не могу ваше заявление удовлетворить…

– Да, я это предполагала, и что дальше?

– Это вы узнаете завтра.

А назавтра в актовом зале здания участковой больницы должно было состояться общебольничное собрание с участием главного врача района.

Перед собранием больница напоминала разбуженное выстрелом осиное гнездо. Особо готовилась к собранию Буталова Наталья Александровна, она за закрытыми дверями своего кабинета возбуждённо перечитывала своё выступление, которое собиралась провозгласить наизусть при вхождении в должность заведующей больницей.

Прикатившего на серебристой «Волге» Чернова встречала сама Гайдарчук, которая с утра крутилась возле больницы. Она попыталась поддержать начальника, при костюме и галстуке, под локоток, когда тот поднимался на больничное крыльцо, но Чернов своим локтем так резко отпихнул её от себя, что женщина отлетела к перилам.

– Кто ты такая! Что себе позволяешь?

– Я вам писала…

– А я не Онегин!.. Санитарка?

– Я работаю экономистом в сельском совете…

– Вот и убирайся в сельсовет!

А Вера сидела в своём кабинете и ещё раз пыталась мысленно любить всех, особенно своих врагов, как учил учеников Иисус Христос, используя для этого методику американки Луизы Хей.

На этот раз Чернов приехал без свиты, он опоздал на час, но никто из собравшихся и не думал расходиться. Вся округа только и говорила об этом собрании. Такие перевороты в деревне случались нечасто. Так уж повелось в Андрюшино, что испокон веков изгоняли приезжих врачей из деревенской больницы, не устояла и Лебедева, хотя продержалась дольше других.

В зал торжественно вошёл президиум в составе главного врача района Чернова, бывшего заведующего Петра Петровича и фельдшера по детству Натальи Александровны, как самоизбранного председателя профсоюзного комитета. Веру в президиум не пригласили.

Свою речь Чернов начал с объявления, что за выявленные комиссией недостатки Лебедева снята с должности главного врача решением экстренного заседания медсовета, с сохранением ставки врача-ординатора, а старшей медсестре Лидии Ивановне объявлен строгий выговор и она переведена на должность постовой медсестры.

Потом под общие аплодисменты пенсионер Пётр Петрович согласился вновь возглавить руководство больницы. Вера видела, как на щекастом лице Натальи Александровны заиграли красные «пионы» страшного разочарования, явно, что такого оборота событий фельдшер по детству не ожидала. Но Пётр Петрович успокоил Наталью Александровну в своей речи, где пообещал, что в скором будущем передаст свой пост и бразды правления больницей в её крепкие руки.

После трогательного выступления Петра Петровича со своего стула поднялась Вера, хотя никто ей слова не давал. Её потряс выход на лобное место того, кого она так уважала. С горечью в голосе обратилась она именно к нему, раздобревшему на пенсии Петру Петровичу.

– Вы, Пётр Петрович, хитрюга и подлый трус! Отсиделись в кустах, пока больница переживала трудные времена, а когда вновь больница стала процветать, прискакали сюда, как откормленный Кощей на метле. Простите мне моё любопытство, но мне бы хотелось знать, что вам такое пообещали в верхах, что вы забыли уважение к своему почтенному возрасту?.. Не хотите сказать? Ну и ладно! Чёрт с вами! Ну а с вас, товарищ Чернов, и спроса никакого, вы руководитель-однодневка, напакостите и в кусты. Смотрите в оба, как сразу не в тюрьму! Единственно, что мне жаль, что вы, товарищи и коллеги, так нечестно поступили со своей землячкой Лидией Ивановной. Жаль, что из-за моего недостаточного опыта руководителя и вашей трусости, мои коллеги, была незаслуженно наказана ваша старшая медсестра Лидия Ивановна, которая столько сделала для больницы, чтобы её не закрыли. Лидия Ивановна, без вашей поддержки руководить больницей я не могу и не хочу.

Рассерженный Чернов открыл было рот, но Вера вытянула в его сторону руку с поднятой ладонью, приказывая молчать. Так, под общее молчание покинула она собрание и, выйдя из зала, потопала домой. В сердце не обида была, а растерянность. Она не знала, что надо предпринять, чтобы жить дальше, и как жить в таком позоре.

– Может быть, мне всё-таки стоило согласиться на предложение заместителя начальника департамента и заменить товарища Чернова на его посту?.. Нет, подсиживать другого – это не мой профиль. Настало время начать всё сначала. Жаль, что Буталов Сергей перед смертью не сказал мне, куда надо сбегать, куда переехать. Опять переезд?.. Или побег?

Домой в тот день Вера пришла с понурой головой, и на пороге её встретил… папа! Этого Вера ну никак не ожидала!

– Вера, маме приснился плохой сон. Вот она и послала меня к тебе, а я пенсионер, твоей маме подневольный, вот и приехал туда, где Макар телят не гонял. Ты же сама ничего о себе не рассказываешь, а это наводит на плохие мысли. Прости, что не предупредил.

Вера обняла папу и расплакалась на его груди, как девочка, уливаясь слезами, её потрясла сила родительской любви. Потом, успокоившись, она рассказала отцу, как подло поступили с ней супруги Буталовы, как новый главный врач района Чернов снял её с должности!

– Папа, комиссия не выявила никаких грубых нарушений, но меня перевели на работу участковым доктором, а на моё место вернули Петра Петровича. Он старик стариком, но всё в дамки метит!

Высказывание дочери о «стариках» Володе не понравилось.

Поддержать дочь в трудное время – это не значит одобрять или оправдывать, ему трудно было верить в реальность зла, способного погубить его любимую дочь, да и усомниться в добропорядочности своего одногодка Петра Петровича не позволял возраст.

– Знаешь, что я тебе скажу, Вера, дыма без огня не бывает. Не думаешь ли ты, что и твоя вина…

Вера как ошпаренная взорвалась от отчаяния, которое вылилось в вопль, исходящий из глубин ее души, только с отцом она могла так открыто выражать свои чувства.

– Да, я виновата! Суди меня вместе со всеми! Я возгордилась, я взрастила свой авторитет, как вы меня с мамой учили, и теперь этот авторитет, как толстая дубинка, бьёт меня то по темечку, то по затылку. Ты не понял? Ведь целью всего этого безумства являюсь я сама, чтобы я поверила во все эти деревенские сплетни и призналась себе, что я никчёмная тварь! Если я в это поверю, то стану половой тряпкой. Ты этого хочешь?.. Тогда какой спрос с того, кто и так упал, а я хочу встать, папа. Встать!!!

Уже тихим голосом Вера добавила:

– Папа, будь мне не судьёй, будь мне другом.

Ещё неделю работала Вера в больнице в качестве рядового участкового врача. Она училась смирять свою гордость и принимала эту душевную работу как дар, снимающий ответственность с её плеч.

– Гордым Бог противится, а смиренных благословляет, – прозвучало в воскресной речи православного проповедника, а вечером того же дня Володя дал дочери совет как благословение.

– Вера, чем так работать и страдать, то лучше совсем не работать и не страдать. Незаменимых людей на свете нет, и свято место пусто не бывает, так что не волнуйся за больницу, всему своё время.

Эти слова были сказаны в воскресенье, а в понедельник Вера отправилась вместе с другими медработниками Андрюшино в район по делам. Она отпросилась у Петра Петровича, но не спешила сесть в машину, отправляющуюся в район. Встав у окна своего врачебного кабинета, женщина с горечью наблюдала, как по больничному двору засеменила ножками в меховых сапожках фельдшерица Наталья Александровна, прогибаясь под тяжестью своей новой цигейковой шубы, чтобы успеть раньше неё заползти на престижное место рядом с шофёром уазика. Теперь на это место она имела право, как будущая начальница.

Вера заняла скромное место в кузове «скорой помощи» между медсёстрами и санитарками больницы, которые ещё не определились, к кому им лучше примкнуть, к врачу в опале или к фельдшеру, сидящей в кабине на почётном месте, рядом с шофёром.

Память Веры хранила сведения о болезнях всех жителей села, только в датах она могла ещё путаться. Каждый, кто сидел рядом с ней в этой поездке, обращался к ней за помощью, доверяя своё здоровье и здоровье близких людей, а теперь они все, как чужие, боятся с ней даже заговорить.

Трясясь на ухабах лесной грунтовой дороги, женщине открылось и то, что унижать человека можно только до определённой степени, потом унижение переходит в привычку и уже не воспринимается как унижение. Вот к такой границе Вера уже подошла.

Больничная машина остановилась у реки, но парома через Тавду ждал уже целый автопарк, ибо на завтра обещали первые заморозки, а если Тавда покроется ледовой коркой, то связи с районом не будет до открытия ледовой дороги.

Народ в тёплых одеждах толпился у переправы в ожидании парома. Люди стояли группами рядом с припаркованными машинами, а Вера в одиночестве изгоя отправилась прогуливаться по прозрачному осеннему леску, который в ту пору напоминал женщине её собственную тоску.

Женщина бродила по опавшим листьям, вдыхая морозный осенний воздух, она читала вполголоса молитвы из утренних правил православия, любовалась осенним пейзажем сибирской реки и, глядя на толпу людей, ожидающих парома, вдруг поняла, что не они стали ей чужими, а она для них всегда была чужой.

Вспомнив предсмертное напутствие Сергея Буталова, ей в голову пришла интересная, но довольно странная мысль.

– А может, всё просто? Я приехала в Андрюшино, в такую несусветную глушь, потому что во мне здесь нуждались. Бог послал меня сюда, а теперь у него другие планы, о которых я ничего не знаю. И я не жертва предательства, а трусиха, боящаяся сорваться с насиженного места по Божьему повелению! Ибо всё, что со мной случилось в последний год, все мои беды имели одну цель – дать мне мужество тронуться в путь. Теперь вперёд, смело идти туда, незнамо куда, если это в Божьей воле!

Из леса к парому Вера вышла уже другим человеком. В её взгляде струились радость жизни и уверенность в завтрашнем дне.

Во-первых, Вера знала, что она уже никогда больше не сядет в машину «скорой помощи», как врач, униженный фельдшером, из-за некомпетентности которого страдали больные люди.

Во-вторых, теперь Вера оставила своё прошлое без суда, а приготовилась жить своим будущим назначением, потому что оно исходило свыше.

А в-третьих, она чувствовала себе свободным человеком и на паром вошла в силе круто изменить свою жизнь.

Вера стояла у поручня парома и смотрела в речную даль, когда услышала за спиной: «Здравствуй! Давно не виделись». Это был Иван Илларионович в тёплом полушубке, впервые за годы он подошёл к ней принародно и подошёл очень близко. Они говорили о здоровье его мамы и о здоровье его сына, который родился от Гайдарчук и имел двух отцов.

Тут за их спинами послышались шаги. Через весь паром к Вере шагала высокая, как корабельная мачта, Гайдарчук с растопыренными для схватки руками. Убегать было некуда и поздно, только если прямиком кинуться в воды Тавды, но Вера и не думала убегать. В этот раз она спокойно смотрела в глаза приближающейся опасности, готовясь быть избитой при свидетелях, возможно, насмерть. Ведь кто за неё заступится?

В момент, когда Гайдарчук занесла над ней руку, Вера просто закрыла глаза. Драться она не умела, так пусть будет, что будет… а драки не было.

Живая и невредимая Вера открыла глаза. Она увидела, как Гайдарчук тискает в своих объятиях широкий торс Ивана Илларионовича, и перешла на другую сторону парома, чувствуя на себе любопытные взгляды односельчан.

До больницы Веру подвезли лесники на своей машине, а в больнице её тут же вызвали в кабинет к главному врачу. Чернов сидел на своём кресле и делал вид, что занят. Так как никто не предложил ей сесть, то Вера продолжала стоять, спешить ей было некуда и незачем. Это спокойствие Лебедевой, низвергнутой до рядового врача, раздражало Чернова до крайности, и он, отложив бумаги, первым заговорил:

– Вы меня обманули! Схитрить изволили, сударыня, так не вышло! Теперь поработайте под началом местной гвардии фельдшеров, а под их началом не побалуешь, у них такая круговая порука, что палец в рот не клади! Старику Петру я ваш дом посулил, а толстухе Наташеньке пообещал ключи от вашего кабинета. Хотите почитать, что о вас пишет некая Гайдарчук?.. Я бы тоже не стал. Жаль, что эти письма мне придётся обнародовать в департаменте. Так увольняетесь вы или нет?!

– Да, болотному карасю щукой не быть! Так что наберитесь терпения, и я вас извещу о моём решении. Как говорил поэт Маяковский, не «пора ли вам побриться?».

Конечно, Вера обрадовалась бы появившимся на лице Чернова белым пятнам, если бы не серьёзность наступившего момента, ведь менять свою судьбу, которая явно забуксовала в таёжных туманах, задача не из простых.

В приёмной Вера написала заявление на отпуск без содержания, по уходу за ребёнком до 12 лет, этим ребенком был её сын Витя, и потом отправилась пешком через всё село к переправе. На середине пути рядом с ней остановился больничный уазик, где впереди восседала Наталья Александровна. Она высунулась из открытого окна и пропела, обращаясь к Лебедевой:

– Вера Владимировна, вы такая интересная, прямо как дитя неразумное, и зачем вам это надо? Кто в нашу деревню пешком ходит? Мороз крепчает, а нам всем пора домой.

Вера приветливо улыбнулась Фёдору Николаевичу и показала знаками глухонемых, что пойдёт пешком. Слава Богу, что успела она на последний паром через замерзающую реку.

Переправа на другой берег означала начало новой вольной жизни. Сначала она не боялась, словно ночами входило в ее привычки, но, когда Веру окружили высокие ели, оставляя над головой только узкую полоску звёздного неба, страх вошёл в её тело внутренней дрожью. Женщина шагала почти наугад, поглядывая по сторонам, и вдохновляла себя первомайской песней: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля!».

Так или иначе, Вера шла по правлению к дому, где ее ждали папа и дети, потом петь в голос стало небезопасно, ведь нельзя вести себя нагло на чужой территории, в тайге, где за каждой ёлкой мог прятаться зверь, и она принялась вполголоса читать молитвы из вечернего правила, а ещё через полчаса её полностью покорила таёжная тишина, которая показалась ей священной, как в храме. Эта таёжная тишина хранила чьи-то вздохи, чью-то мольбу о помощи, чьё-то вечное успокоение. Усталости, холода и голода женщина не чувствовала, только шла себе и шла, утешая себя тем, что в эту пору не кусались комары.

Ветер бурчал соснам таёжные новости, и, может быть, в их рассказе опять повторялась история про маленькую девочку, которую оставили в лесу взрослые люди.

Эту историю Вера услышала в детстве от тёти Лизы, и до сих пор эта маленькая девочка была ей близка как родная сестрёнка, только девочка так и осталась девочкой, а Вера выросла и теперь по собственному желанию забралась в ночной лес, потому что голодные волки не так жестоки, как ученики, предающие своего учителя, слуги – своего хозяина и обычные люди – своего ближнего.

Брр. Становилось холодно, колени замёрзли первыми, искусственная шуба тащилась по снегу и мешала ходьбе. На небо выплыла луна, круглая и ясная, и лес в её мерцающем свете был уже призрачно хорош. Чтобы как-то развлечь себя и не думать об историях с плохими концами, Вера принялась, как в юности, говорить сама с собой или, вернее, со своей совестью, с которой не надо хитрить.

– Ну что, довольна теперь?

– Да, я довольна.

– Ты довольна, что осталась без работы?

– Да, я довольна. Я не безработная, я в отпуске по уходу за Витей.

– Может быть, ты просто сошла с ума? Посмотри по сторонам. Внимательно посмотри! Разве здесь, ночью, место для прогулок человека?

– Нет, я не сошла с ума, я просто не пошла на сговор… не предала себя, не предала моё сердце.

– Подумай, идти домой пешком 40 километров. Ждать, когда коченеет тело, это глупость!

– Да ещё какая глупость!..

– Нет, Вера, это не глупость, а гордыня!

– Даже если это и так, то я за неё плачу сполна, шагая по этой ужасной дороге, ночью, зато надо мной сияют звёзды и путь освещает луна, подругой стала она для меня!

С каждым шагом Вера всё глубже уходила в тайгу, но ни на одно мгновение не жалела о своём решении так бесславно закончить карьеру земского врача, ибо это решение давало ей необычайно глубокое чувство свободы.

Было уже далеко за полночь, когда путешественницу ослепила встречная машина, в это время в голове у Веры не было уже ни одной мысли, а поступательное движение по дороге совершалось ею автоматически. Оказалось, что за Верой в тайгу приехал Фёдор Николаевич на своей личной машине, потому что Лидия Ивановна не могла спать спокойно, зная, что её подопечная Вера Владимировна, доктор от Бога, вылечившая её от неизлечимой болезни, гуляет одна по тайге.

Для самой Веры возвращение домой был чудом, было спасением и благословением жить дальше.

Утром следующего дня Володя пришёл к выводу, что так больше продолжаться не может.

– Вера, ты не в состоянии воспитывать детей. Я увезу Таню с Витей в Караганду, а мы с бабушкой отправим их в школу и будем о них заботиться.

– Папа, я согласна с этим решением. Это будет правильно и для меня помощь. После новогодних праздников я поеду в Калининград, к Саше, и попробую там начать всё сначала.

Сердце у Володи болело в груди. Его единственная дочь не замечала того, как он мучился от бессилия ей помочь. Ему казалось, что причина Вериных несчастий заключается в его наступающей старости. Он дожил до того времени, когда уже не может защитить своего ребёнка, и теперь его обижают со всех сторон.

Как незаметно пришла старость. На улице Володя как ни старался идти с пешеходами в ногу, всё равно отставал, и управляться по хозяйству становилось уже труднее. Вот и зубные коронки сломались. Как теперь пойти к Петру Петровичу и поговорить с ним как коммунист с коммунистом, если его беззубый рот слова не проговаривал, а шмякал. Скупую слезу состарившегося фронтовика видел только Пират, который тоже не мог заступиться за хозяйку в силу своей собачьей доли. В те дни их обоих, пса и старика, успокаивало только то, что они в это трудное для Веры находились с ней рядом.

В последние дни Володя радовался переменам в настроении дочери, которая уже не искала виновных и не собиралась слепо повиноваться судьбе, – теперь его девочка выглядела борцом. Это был повод, чтобы оставить её самостоятельно искать своё счастье, побеждая сложившиеся обстоятельства.

Перед своим отъездом с младшими детьми в Караганду он благословил Веру на переезд в Калининград и сказал напутственное слово.

– Вера, твой брат Саша и его жена Галина нам задолжали приличную сумму денег. Пусть не весь долг, а только три тысячи долларов они дадут тебе для того, чтобы ты устроилась на новом месте. Галина обещала нам вернуть деньги через два месяца, а прошло уже более трёх лет, а долг платежом красен. Раньше мы с них долги не спрашивали, а теперь сам Бог велел. Каким мелочным оказался Пётр Петрович, как он поступил с тобой, а ещё старый коммунист! Мне непонятно, как так получилось, что единственного в деревне врача вынуждают уехать?!

– Папа, ты не волнуйся, всё очень просто. Главный врач Чернов знал, что меня приглашали занять его место, но он не знал, что я отказалась. Высокообразованная Гайдарчук собирается выиграть очередные выборы в председатели сельского совета. Меня уже просили представители трёх северных предприятий, обосновавшихся в нашем округе, выдвинуть свою кандидатуру на этот пост, и мне была обещана поддержка, но я отказалась, и отказалась категорически. Этому несчастная Гайдарчук не смогла поверить или не захотела, а с Петром Петровичем всё ещё проще, он хочет мой дом своей властью заведующего больницей передать своему сыну.

– Я вот что тебе скажу, Вера, на прощание. Пусть девизом у тебя будут слова товарища Сталина: «Наше дело правое, победа будет за нами!».

Витя и Таня обрадовались поездке в Караганду во время учебного года, а Вера, как могла, старалась эту радость детей не испортить своими слезами.

Болела Верина душа за будущее Андрюшино, за так и не построенную церковь, которая по документам носила название Святой Елены и Святого Константина.

Со своим имуществом Вера расставалась легко. Хрусталь, ковры, мебель и пианино уходили влёт. Продала и раздавала она своё добро со спокойной душой. Стайки опустели, и заготовленное летом сено жевать было уже некому. Только расставание с Пиратом далось ей очень трудно. Пирата забирала Фрида, которая подкармливала пса, когда Веры и детей не было дома, и любила его, но Пират был и оставался однолюбом.

Пират в Андрюшино пользовался славою непобедимого пса. Однажды зимой дети вбежали в дом с воплями, что Пират умирает. Вера, накинув шаль на плечи, выбежала во двор. Пёс без сил лежал на снегу рядом с собачьей будкой, а снег вокруг него быстро окрашивался в бурый цвет. Вчетвером они перенесли раненого Пирата в стайку к овечкам и уложили на сено. Вера обработала его раны и укрыла фуфайкой, потом они всей семьёй уселись рядом с ним, чтобы оказать ему моральную поддержку. Пират, не привыкший к такой сентиментальности хозяйки, любящим взглядом оглядел семью и поднялся на лапы, стряхнул с себя фуфайку и поковылял в другой угол стайки.

Вера сама не знала, почему Пират все эти годы был так ей верен. Иногда в сильные морозы Пират коротал вечера дома вместе с детьми, хотя это не входило в домашнее правило, по которому дом – для людей, а будка – для собак, но дети не любили это мамино правило. В её отсутствие Пират нежился в домашнем уюте, предпочитая лежать только на Вериной кровати, а теперь он страдал, видя, как разворовывают люди хозяйский дом, унося из него вещи и мебель.

Зная, что наутро Пирата заберут из дома его новые хозяева, Вера поздним вечером вышла на улицу, чтобы заранее попрощаться с ним. Пёс не спал, он внимательно смотрел на хозяйку, которая говорила ему ласковые слова, но не притих под её рукой, как это бывало, а вытянул голову к небу и тоскливо завыл. От этого воя сердце женщины стало истекать болью, а её глаза – слезами, а утром следующего дня Пирата увели со двора.

На своём последнем новогоднем балу в Андрюшино Вера была настоящей Золушкой, которую отправила на бал добрая фея. Она в бальном красном платье кружилась в вальсе с самыми искусными деревенскими танцорами. Радостно мелькали огоньки на ёлке, в вихре танца её юбка развевалась волнами, а красные туфельки словно скользили по воздуху. Вальсируя, она чувствовала себя счастливой, и от этого счастья улыбалась каждому, даже важной Наталье Александровне, сидевшей в дорогих одеждах на почётном месте.

А после Нового года к Вере в пустой дом зашёл кочегар Николай.

– Я прочитал ваше объявление. Вы продаёте дом?

Вера пригласила гостя сесть к столу.

– Дом я продаю, но его купить может только человек, умеющий рисковать. Этот дом на бумагах не существует. Это я выяснила в районе. Мой дом по бумагам числится недостроем, через него районная больница списывает свои долги. Но… я предлагаю вам не его купить, а купить у меня землю, на которой дом стоит. Вот за эту землю я более пяти лет платила налог, эту приусадебную землю я официально оформила в свою собственность. Никто в дом не может пройти по территории усадьбы без разрешения её собственника. За этот больничный дом никто не решится бороться, ведь кому нужны проблемы, тем более финансовые. Мафия не любит саморазоблачений. Поймите, Николай, кто не рискует, тот и не пьёт шампанское, хотя вы трезвенник.

Тракторист Николай был человеком не из робкого десятка, и деньги у него имелись. За один день оформили все бумаги, и хозяином Вериного двора, в центре которого находился дом-усадьба, стал тракторист Николай.

В последний вечер в пустом доме раздался громкий телефонный звонок. С Верой захотела поговорить акушерка, которая когда-то была уволена за пьянство.

– Вера Владимировна, я работаю в Тюмени, тоже акушеркой. Но я хочу вам признаться в том, что ставила в церкви свечи на вас за упокой. Простите. Я получила жизненный урок. Скоро состоится моя свадьба.

– Все мною прощены, как и вас я простила, а меня ждёт другая жизнь Я желаю вам счастья.

В ночь на Рождество Вера должна была покинуть деревню навсегда. В эту разлуку не смог поверить Иван Илларионович. Ещё до рассвета Вера пришла к нему в дом, чтобы попрощаться.

– Я тебя ждал сегодня ночью. Ты не пришла.

– Иван, ты ведь мог меня пригласить переночевать в твоём доме, но ты не пригласил. Прощай, и привет маме.

Она ушла и не увидела слёз закоренелого деревенского бобыля, а они бежали по его чисто выбритым обветренным щекам.

Из деревни Вера выезжала без особой огласки на машине лесников. Перед тем, как выехать из деревни, она попрощалась с Лидией Ивановной, чтобы обменяться последним напутствием.

– Прощайте, Вера Владимировна, не для ваших благородных ножек наши убогие деревенские дороги топтать, для ваших каблучков нужны другие дороги, заморские.

Тогда Вера ответила ей бравурно, чтобы не раскиснуть при расставании:

– Я приеду, чтобы вас навестить. На «Мерседесе» приеду к вам в гости с заморскими подарками. Приеду, чтобы отведать ваших вкуснейших пирожков, которым нет равных во всём мире.

Потом Вера с Катюшей отправились в путь. В райцентре Вера решила поставить точку в своей сибирской эпопее и попросила шофёра остановиться у типографии.

Заплатив редактору по тарифу, Вера написала небольшую заметку для публикации в местной газетке. В заметке она благодарила главного врача Чернова, фельдшера по детству Буталову и экономиста Андрюшинского сельсовета Гайдарчук за их содействие по улучшению её быта и ободрение в жизни, в которой ждёт её счастье и успех!

«Сделав дело, гуляй смело».

Выйдя из типографии, Вера направилась к машине лесников, где её ждала Катя. Она была на полпути к машине, когда за спиной раздались женские крики. Вера резко оглянулась через плечо. К ней на всех парах бежала высокая женщина, спотыкаясь в подолах норковой шубы, она задыхалась и что-то кричала на ходу. Кто такая? По утрам обычно люди не матерятся и не бегают сломя голову по центральным площадям райцентра. Вера прищурилась и к своему удивлению разглядела в этой норковой ругательнице Гайдарчук, а потом и расслышала то, что она кричала.

– Как… ты… посмела… уехать! Осенью… приедешь… (плохое слово) …картошку собирать! А то… я тебе …твою… (опять плохое слово)!

Расстояние между Верой и Гайдарчук было в пользу Веры, поэтому та бездумно сложила дулю в сторону бежавшей к ней Андрюшинской ведьмы и сразу почувствовала себя отомщённой, а потом спокойно уселась в машину и отправилась в своё великолепное будущее.

Можно сказать, что для Веры жизнь в Андрюшино являлась сибирской ссылкой, закончившейся бегством, но это не так!

Это было славное время её жизни, богатое событиями, историями, свершениями и падениями. В Андрюшино воплотились мечты её юности: работать земским врачом, ходить по грибы, выгонять корову по утренней заре, управляться по хозяйству, купаться в таёжной речке, водить хороводы на Масленицу. Она познакомилась с удивительным народом, мудрым, щедрым и самодостаточным, которого на мякине не проведёшь.

В этой деревне Вера стала слышать тихий Божий голос и училась доверять Господу Христу.

И в этой сибирской деревне прошло счастливое детство её детей, которое всегда будет с ними, согревать их теплом материнской любви, таёжным запахом приключений, ребяческим озорством и закалкой в крестьянском труде.

С её отъездом в Андрюшино не произошло землетрясения, не случилась гроза в январе. Жизнь в деревне текла своим чередом.

Чернов проработал всего несколько месяцев после её отъезда и был с позором уволен, а со следующего года место заведующей Андрюшинской больницы заняла фельдшер Буталова Наталья, она выжила из деревни еще одного врача, и на этот раз не притворялась добренькой. Вскоре вместо участковой больницы в Андрюшино открылась скромная амбулатория.

Гайдарчук заставила население выбрать её председателем сельсовета, но никому от этого лучше не зажилось. Четыре года у власти окончательно испортили её характер, а потом её переизбрали. Потребовав от Ивана Илларионовича пожизненных алиментов на сына, Гайдарчук тоже просчиталась. Бывший любовник угроз очень не любил, он сделал официальный тест на родство с предполагаемым сыном, и оказалось, что мальчик не мог быть его сыном. Узнав об этом, муж Гайдарчук уехал в Белоруссию и сына с собой увёз.

Так Гайдарчук осталась без работы, без мужа и без детей, и друзей у неё тоже не было. Кое-как дождавшись пенсии, она почувствовала себя опустошённой и коротала дни в частых запоях.

Старания Петра Петровича поселить во врачебном доме своего сына оказались напрасными. Его сын умер от злокачественной болезни уже на следующий год после отъезда Лебедевой из села, а через год умерла и его жена, но старик на старости лет женился на молодухе.

Лидия Ивановна вышла на пенсию по выработке стажа, а её муж – по выслуге лет, но и на пенсии они жили счастливо и честно, их дети получили образование, создали свои семьи и обосновались в Тюмени.

А нашу героиню ждали приключения на пути к исполнению той мечты, которую она чуть было не забыла.

В одночасье лишиться коллекций самого современного технического оборудования, самого совершенного механического инструментария, а также новейшей радиоэлектронной аппаратуры, которые собирались и лелеялись годами, оказалось гораздо проще, чем это представлялось. Для корабля, чтобы отправиться в большое плавание, надо поднять якоря и отдать швартовые, а для человека – выйти из дома, оставить за его порогом свое прошлое и начать жизнь с белого листа!

Сомнений в правильности ухода из семьи у Ронни не было, возврат к прежней жизни отрицался им уже на уровне мысли, так что пропадай всё пропадом, и дом, и гараж, и всё гаражное богатство, и да здравствуют свобода и любимая работа.

Свободному человеку можно наслаждаться только при условии, что свобода дана ему по праву, а такое право Ронни заслужил.

Он честно прожил тридцать лет в браке и не прикончил ту, которая все тридцать лет пыталась свести его с ума. Его супругой являлась не женщина, а оборотень в юбке, с тонкими ножками и с сердцем гадюки, так мужчине казалось, и с каждым годом всё яснее и яснее. Каролин рожала ему детей словно из мести за то, что он не оправдал её девичьих надежд, хотя детей он любил и старался их воспитать хорошими людьми, а то, что не воспитал, то это не его вина. Весь спрос с их мамаши, которая из вредности позволяла детям делать всё, что запрещал им отец, даже в заключение призналась, что все трое детей не от него.

Жаль, что для друзей Ронни в новом качестве свободного гражданина выглядел не лучшим образом.

Вот и Альфонс выражал искреннее сочувствие Каролин, думая, что его друг довёл бедную женщину до такого отчаяния, что она сама отказалась признавать его отцом своих детей, хотя в обычной жизни эта милейшая женщина могла за себя и постоять.

– Пропадёшь ты, Ронни, без твоей Каролинче, к ясновидящей можно не ходить, пропадёшь. Она же твой жизненный эликсир! Без неё ты со скуки сдохнешь! Какая ещё женщина осмелится тебе доказывать, что белое – это чёрное, когда чёрное – белое! Пойми ты, дурень, тебе необходимо с кем-то бороться, отстаивать своё мнение, добиваться правды, а потом чувствовать себя жертвой всех и вся, потому что мир не по твоим правилам живёт! Своим идеализмом ты заражаешь даже меня, скоро я сам пойду с тобой в рукопашную, чтобы отстоять своё право пить обезжиренное молоко!

– Так я тебе и объясняю, что молоко обезжиривают с помощью химикатов, а потом выпускают в продажу! А что рекламируют…

– Стоп! Я уже знаю каждое слово из того, что ты собираешься мне сказать. Лучше ответь, зачем из дома сбежал, что тебе не хватало, ты же и так свою Каролин неделями не видел? Свободы захотел? Детей бросил? Я говорю о твоей младшей дочери Вальяне, ведь я её крёстный отец, на кого ты её оставил!

После таких бесед с Альфонсом Ронни долго не мог заснуть. Чувство вины перед детьми требовало оправдания, а оправдывать самого себя – это дело нешуточное. Тут требовалась разработка причинно-следственной связи, которая включала в себя систему круговой самозащиты, хотя проблемы с совестью так или иначе всегда решались в пользу её хозяина.

Согласно Библии Рика, свидетеля Иеговы, муж имеет право расторгнуть брак с женой, которая не верит Богу, из чего следует, что если Каролин заповеди Бога не исполняет, то, значит, она неверующая, а в этом уже Ронни не виноват, он её этому не обучал!

Факты греховного поведения жены при надобности мужчина мог бы предоставить любому суду, даже небесному!

Воровство! Это любимейший грех его супруги по прозвищу Кринь.

Каждый декабрь все дети в Бельгии ожидали прихода Святого Николая и его помощника, чёрного Питера, чистильщика печных труб. Когда-то давно этот святой Божий угодник утешал детей бедняков раздачей сладостей. Эта история была современниками основательно переиначена, и постепенно благотворительность старца стала сводиться к раздаче подарков и приобрела статус святой обязанности всех родителей перед своими детьми.

Какого ребёнка ныне обрадует плитка шоколада? В эти дни Каролин развлекалась, покупая детям и детям своих знакомых дорогие подарки, чтобы чувствовать себя добрее Святого Николая. Даже приводы в полицию за воровство были ею оправданы, ведь она по доброте своей душевной всегда хотела купить именно тот подарок, на который у неё не хватало денег.

Когда Каролин как воровку, пойманную на месте преступления, уводили в полицию, то Ронни выручал жену, поручаясь за неё. Серьёзно поговорить с супругой о десяти Божьих заповедях он много раз пытался, но бесполезно.

– Кринь, сколько можно воровать? Побойся Бога! Ты что, не знаешь, что воровать – это плохо, это грех? Чему ты собираешься учить наших детей! Бог дал человеку всего десять заповедей! Ты знаешь из них хоть одну, чтобы наших детей этим заповедям обучать?

– Опять за своё? Сыта я по горло твоими нравоучениями! – заводилась женщина, как только Ронни пришел за ней в полицейский участок. – Заладил одно и то же, как попугай недобитый! В чём это я перед тобой-то согрешила? Этот бессердечный полицейский агент отобрал у меня кофточку для милой внучки Ингрид, чтоб не родиться ему вовсе. Подумаешь, попалась на воровстве! Ты, болван, сам бойся своего Бога! Если денег на доброе дело не даёшь, так не мешай мне жить по-человечески. Я, в отличие от тебя, в церковь хожу и свечки ставлю!

Ронни был благодарен Каролин за это признание, оно оправдывало его уход из семьи перед людьми и Богом, чтобы начать жизнь сначала.

Уходя из дома, мужчина ясно понимал наступление перемен. Всё, чем он жил, кем он слыл и что имел, уже потеряло свое значение. Надо сказать, что Де Гроте обладал особым даром, сберегать и хранить всё: и в чём была нужда, и в чём пока нужды ещё не было, но могла появиться в любой момент.

В глазах посторонних мужчина мог казаться отъявленным педантом, но именно педантизм в коллекционировании различных наборов инструментов, запчастей, предметов электроники и прочих интересных штучек помогал мужчине пережить своё мужское одиночество, будучи женатым.

Когда же Де Гроте ушёл из дома, оставив всё своё техническое богатство на произвол судьбы, его друзья не поняли момента, а Каролин целую неделю потешалась над клоунской выходкой мужа, не веря в реальность событий, но Ронни уже переступил порог дома, чтобы не возвращаться.

Что за нужда вести тщетную борьбу за звание «хорошего семьянина», если в это и так никто не верит? Ронни был рад и тому, что остался ещё в своём уме после тридцатилетнего проживания с супругой, для которой муж – это банковский автомат, выдающий деньги без кода.

В те первые дни одиночества Ронни задумался над вопросом, а имел ли он настоящих друзей?

Если имел, то почему никто из них не радовался его успеху в делах и на работе? Почему его семейная трагедия только развлекала друзей, которые каждый раз вставали на защиту «бедняжки» Каролин, когда он из последних сил пытался сохранить семью?

Переосмысливая свою жизнь, мужчина пришёл к выводу, что только один человек мог бы быть для него настоящим другом. Этим человеком являлся его отец, с которым Ронни даже не попрощался перед смертью. Каким дураком надо было ему уродиться, чтобы пренебрегать советами отца, его наказами?!

Да, уйдя из семьи, Де Гроте имел тот необходимый минимум, что нужно иметь любому мужчине для счастья: интересную работу, приличную машину, новый компьютер и крышу над головой.

Временное пристанище Де Гроте нашёл в мобиломе, купленном за полцены у цыган. В этом мобиломе можно было или сидеть, или лежать, потому что встать в полный человеческий рост мешал низкий потолок, а свободного места хватало только на полшага вперёд и два шага назад. Иногда Ронни сам не понимал, что делает в этой цыганской кибитке, когда у него есть дом, гараж и личный кабинет, но его новая жизнь начиналась именно в тесноте и нищете. Его жизненный путь выходил на новую орбиту, траектория которой определялась его желанием быть свободным человеком, законопослушным гражданином, и дважды входить в одно и то же ярмо он не собирался.

Разговор с местным адвокатом, который специализировался на разводах, был откровенным.

– Господин Де Гроте, что является причиной вашего развода с мадам Каролин?

– Вас это интересует?.. Я вам так скажу, брак – это соглашение двух взрослых людей, мужчины и женщины, чтобы вместе строить семью, чтобы вместе воспитывать детей и иметь достойную старость, а без этих условий брак – это кочерыжка.

Это было сказано Ронни очень уверенно, потому что выстрадано.

– Я женился на Каролин, потому что скоро должен был родиться ребёнок, по-другому я поступить не мог. Ни о какой любви между нами говорить не приходится, мы жили вместе, потому что имели детей, воспитанием которых занимались приходящие няни, а Каролин подкупала ребят одеждой и игрушками, а оплачивать эти подарки приходилось мне. Для этого я и работал практически без выходных дней. Кринь, извините, Каролин еду не готовила, бельё не стирала и детей не приучала к домашнему труду. Вседозволенность в воспитании детей губила их будущее счастье. Этого Каролин никогда не понимала и никогда не поймёт.

Тут Ронни сделал паузу. Эти проблемы с его детьми адвоката не касались.

– Господин адвокат, вы могли бы потратить свой месячный оклад за день до его получения? Нет?.. Каролин это делает систематически. Куда идут её заработанные деньги, для меня остаётся загадкой и по сей день. Мои старшие дети уже дошли до своего совершеннолетнего возраста, за них я уже не в ответе, они воспитаны так, что мои слова для них пустой звук, а за содержание моей младшей дочери я плачу с первого дня моего ухода хорошие деньги.

– Господин Де Гроте, я имею достаточно причин начать процесс по разводу вас с вашей супругой.

– Подождите делать выводы, уважаемый адвокат. Я вам ещё самого главного не рассказал. За неделю до ухода из семьи меня вызвали в полицию. Моя жена подала заявление, где говорилось, что я бью мою младшую дочь и принуждаю её к сожительству!!! От тюрьмы меня спасло только то, что моя дочь Вальяна была допрошена, освидетельствована, никаких следов насилия найдено не было, и она честно призналась в том, что получила от меня заслуженный подзатыльник, потому что сама плохо себя вела и ленилась убрать из гостиной грязные ботинки. Девочка сказала на допросе, что всё то, что наговорила на меня Каролин в полиции, было неправдой. Вам понятно, в какой опасности я находился у себя дома?

Адвокат молча кивнул. Он внимательно слушал своего будущего клиента и неторопливо что-то вычерчивал в своём блокнотике. Ронни расслабился душой, впервые в жизни он смог спокойно выговориться. Его слушали, и слушали не перебивая.

– Но это ещё не всё. Мои дети, со слов Каролин, имеют других отцов или отца. Если я в действительности бездетный, то что мне делать в доме, где меня слушался только мой кот Моор… он умер от старости.

Адвокат закрыл свой блокнотик и пристально посмотрел на клиента.

– Господин Де Гроте, как вы узнали, что вы не приходитесь отцом детей Каролин? Кто был этому свидетель?

– Мои дети… в день моего ухода из семьи. Отмечался день рождения Тима, моего сына. Я стал требовать от него, чтобы он прекратил дружбу с бандитами и ворами, а Каролин, вместо того, чтобы поддержать меня, запретила мне вмешиваться в дела сына, потому что я никому из её детей не прихожусь отцом. Это слышали мои дети. Сначала я подумал, что ослышался, а тут заплакала Пегги, моя старшая дочь: «Папа, не уходи, нам будет плохо без тебя». Тогда Кринь повторила сказанное ещё раз, уже специально для детей: «Вы что, оглохли, какой он вам отец? Он никому из вас не отец», а потом я ушёл.

После слов подзащитного адвокат оживился.

– Господин Де Гроте, мы можем провести в судебном порядке тесты на ваше отцовство, и если ваше отцовство не подтвердится, то тогда дело о разводе не займёт много времени.

– Это будет замечательно. Я оплачу все расходы, потому что люблю правду! Если тесты покажут, что я детям не отец, то они лучше узнают свою маму, а может быть, лучше поймут и меня.

– Если ваше отцовство не подтвердится, то Каролин будет обязана оплатить вам все расходы по воспитанию вами детей, рождённых от других мужчин, и вам, господин Де Гроте, не нужно будет судиться со своей бывшей супругой насчёт алиментов и раздела имущества.

– Да, я могу это только одобрить.

– Но, господин Де Гроте, я должен как ваш адвокат предупредить вас, что в случае, если ваше отцовство не подтвердится, то у детей будет изъята ваша фамилия и в свидетельстве о рождении им поставят отметку о незаконнорожденности. Надо признаться, что это сильно повлияет на будущую жизнь детей.

Короткое молчание.

– Нет, уважаемый господин адвокат, таких последствий для Пегги, Тима и Вальяны я не желаю, так что не нужно уточнять отцовство. Пусть будет, как положено тому быть. Только пусть всё решится как можно скорее.

– О, господин Де Гроте, решение суда будет обнародовано не ранее чем через два года после подачи заявления. Судьи всегда надеются на примирение супругов, хотя в вашем случае таких чудес ожидать не приходится.

После разговора с адвокатом Ронни отправился домой. Он ехал по знакомым улицам, погруженный в раздумья. Спешить было незачем, только после полудня он пообещал маме отвезти её на вечерний базарчик, где можно было приятно провести время, встретить знакомых, попить кофе на террасе, поговорить о том о сём.

При воспоминании о маме, которая не хотела признавать приближение старости, Ронни улыбнулся и включил канал, где обычно передавали классическую музыку.

***

Валентина в последнее время стала соблюдать диету, перед едой пила витамины, а перед каждым выходом тщательно выбирала наряды, потом долго крутилась перед зеркалами, чтобы при встрече с подругами они могли оценить её умение одеваться по моде.

Поначалу, когда Ронни ушёл из семьи, она очень испугалась за свою репутацию хорошей мамы, а потом успокоилась. Что толку вступаться за норовистую невестку, если после её ухода из дома пропадали ценные вещи, которые у неё были под особым контролем.

Валентина была довольна годами, проведёнными с Альфонсом, и сильно горевала, когда он умер, потом она была счастлива и с Яном, но до тех пор, пока не узнала, что Ян заболел раком крови. С элегантным Яном вдове жилось как-то легче, красивее и веселее, чем с покойным супругом. Они много путешествовали, отдыхали в отелях, зимовали в Испании, Ян возил её по средиземноморскому побережью на роскошном «Кадиллаке», и с ним она провела больше времени вместе, чем с Альфонсом за всю жизнь.

Только после того, как Ян умер, Валентина почувствовала себя уже по-настоящему овдовевшей женщиной, о которой теперь должны заботиться её дети, и они заботились, но каждый из них имел свой дом, а сын – вагончик на колёсах.

Ронни всегда в срок платил арендную плату, выполнял все домашние работы и раз в неделю возил её на базарчики. Дочь Диан, жившая по соседству в небольшой вилле в дачной зоне, приносила маме горячие обеды.

Да и внуки не забывали бабушку, хотя все называли её по имени. Особенным расположением пользовалась внучка Пегги, которая жила в маленьком домике в фамильном саду, вместе с сыном Диланом и его отцом Крисом.

После рождения Дилана Пегги не вышла на работу, и мама Криса попыталась научить невестку навыкам домашней хозяйки, но из этого ничего путного не получилось. Молодую маму утомляли домашние работы, она очень любила Криса и Дилана, и этого было вполне достаточно для её семейного счастья. Крис работал где-то на стройке, курил травку, но плату за проживание в домике, построенном Альфонсом для своих родителей, он приносил своевременно, а Валентина в свою очередь не скупилась на подарки для правнука Дилана, и ей нравилось глядеть через окно, как мальчик весело играл вместе с мамой в фамильном саду, под раскидистыми яблонями.

С внучкой Пегги Валентина обычно смотрела сериалы, по выходным дням она гуляла по улице вместе с дочерью Диан, а по вечерам в обычные дни женщина оставалась одна и начинала тосковать. Долгие часы смотрела она в сад, покачиваясь в кресле мужа, смотрела туда, где в дни её молодости под старым тополем гуляли гости, где звучала танцевальная музыка и пиво лилось рекой. Как быстро пролетели годы! Где и как проживают ныне её подруги и друзья? Куда исчезло её желание быть в курсе всех поселковых событий и почему она стала забывать место, куда прятала шкатулочку с золотыми украшениями?

Устав от одинокого сидения перед окном, женщина отправлялась на покой, но, лёжа в кровати, она ещё больше чувствовала себя одинокой вдовой. Как ей хотелось что-то поменять в судьбе, но что конкретно, она не могла придумать.

– Может быть, стоит мне переписать наследство на Пегги? Она милая кудрявая девочка, никогда слова поперёк не скажет, она и похожа на меня, и так же, как и я, не любит читать книжки.

С годами Валентина чаще вспоминала о маме, которая вечерами сидела у окошка с книгой в руке и мечтала о чём-то прекрасном, потому что её глаза так загадочно улыбались, а когда замечала рядом с собой свою дочь, то нежно её обнимала и ласково гладила по волосам. Но как рано она умерла.

После этих воспоминаний о матери женщина грустила, ведь, по сути, её воспитывал отец, который зарабатывал деньги извозом, каждый вечер напивался и приводил в дом девок с улицы, поэтому у самой Валентины была только одна мечта – удачно выйти замуж. Она прожила долгую жизнь, считала себя гораздо счастливее, чем была её мать, и гордилась тем, что, в отличие от неё, имела практичность, поэтому удачно вышла замуж и прожила долгую жизнь, а теперь в окружении детей и внуков старела в большом фамильном доме.

Валентина видела, как быстро старились её подруги, некоторых уже проводили в последний путь, и её начинали одолевать непонятное томление души и скука, от которой нельзя было скрыться ни дома, ни в Испании, но если засыпала она с мрачными мыслями, то всегда просыпалась от желания жить полной грудью, пока живётся, и строить планы развлечений, в которые входили званые обеды, приход парикмахера, медсестры по уходу, походы к доктору, поездки с Ронни на базар и воскресные прогулки с дочерью Диан. Днём, если не было гостей, Валентина постоянно прислушивалась к звону настенных часов, как к голосу друга: «тик-так, что-то не так, тик-так, что-то не так»; который извещал ей время этих еженедельных мероприятий. С особым удовольствием она готовилась к поездке с сыном на базарчик.

В один из таких дней Ронни должен был её отвезти на базар, женщина, дождавшись, когда часы пробили четыре раза, засеменила в свою гардеробную, где в строгом порядке хранились одежда, обувь и шляпки. Одеваясь на прогулку, женщина привычно ворчала себе под нос.

– Что больше подойдёт мне к испанским розовым бусам, которые подарил мне Ян, красный беретик или соломенная шляпка?.. Жаль, что мадам Де Баккер уже не выходит из своего дома, она бы смогла оценить мой респектабельный вид в новом костюмчике из натурального шёлка, но кто знает, может быть, я встречу на базаре и Ребекку, в её замшелом манто. Надо не забыть купить подарочек Шарлотте, когда она придёт делать мне маникюр, искуснее её ещё не было в нашем посёлке.

Через два часа она была готова выйти на прогулку. Посмотревшись в зеркало, стоящее в углу спальни в старинной рамке, осталась довольна своим видом, ведь зеркало никогда не обманывало человека. Для выхода в свет надо было только дождаться Ронни, который всегда приезжал за ней в одно и то же время, и надеть соломенную шляпку к розовым бусам.

***

Ронни ехал домой со скоростью пешехода. Он уже проанализировал свой разговор с адвокатом, нашёл его удачным и никуда не спешил, так как к маме успевал, а еду для ужина он приготовил ещё вчера. В приготовлении пищи мужчина неукоснительно следовал советам сестры и мамы, поэтому в своём мобиломчике кормил себя только тем, что ему нравилось с самого детства. Мужчина привыкал жить в спокойной череде дней, как живёт любой довольный жизнью человек. Куда ему спешить, ведь он сам себе голова и отвечает только за себя самого.

– Господин Де Гроте, господин Де Гроте!

Ронни приостановился и увидел из окна автомобиля молодого человека, который, вырвавшись из толпы прохожих, с вытянутой рукой подбегал к его машине. Съехав на обочину, Де Гроте нажал на тормоз. Нарушитель его душевного спокойствия без приглашения уселся на пассажирское сиденье рядом с шофёром.

– Господин Де Гроте, вы меня не узнаете? Это я, ваш скромный курсант, над которым вы изрядно потрудились, чтобы я приобрёл навыки спасателя.

– О, я вас не узнал сразу, Совье, рад вас видеть. Надеюсь, вы уже имеете диплом инженера и трудитесь на благо родины так же исправно, как и на толщину своего кошелька?

– Так точно, господин Де Гроте. Разрешите мне отблагодарить вас за хороший совет по моей женитьбе.

– Я вам дал хороший совет? А, понимаю, я отговорил вас жениться на моей бывшей супруге. Я могу согласиться, что это мой самый мудрый совет, который я когда-нибудь давал мужчине.

– Господин Де Гроте, вы остаётесь таким, каким мы вас привыкли видеть. Вы знаете, как мы вас называли между собой? «Мудрый ворчун». Ваше страстное желание защитить мужчин от посягательств женщин было для нас отцовским наказом.

– Ну, спасибо, вы единственный человек, который оценил мой вклад в защиту сильной половины населения планеты от слабой, ибо мир перевернулся с ног на голову. Обычно меня внимательно слушают, со мной соглашаются, а делают всё равно всё по-своему, хотя потом и страдают от своего собственного упрямства… Погодите, молодой человек, не хотели ли вы жениться на красавице Рите?

Ронни был рад, что он всё-таки вспомнил тот совет, который дал Совье Крокерману несколько лет назад.

***

Это было время, когда Ронни работал ещё инструктором в части МЧС.

Совье Крокерман был бравым малым, и ему срочно понадобился мудрый совет, потому что он хотел жениться по любви с первого взгляда, а среди спасателей самым популярным советчиком в этом вопросе был инструктор Де Гроте. Он раздавал советы направо и налево, когда просят и когда не просят.

Ронни помнил, как по весне к нему пришёл влюблённый курсант для разговора по душам.

– Господин инструктор, моя девушка Рита настаивает на женитьбе. Мы встречаемся с ней месяц. Я влюблён… нет, я люблю Риту, я хочу на ней жениться, но почему-то… не могу дать согласие на свадьбу. Родителям она понравилась, ведь Рита умница, красавица, всё в ней поёт и играет, а я как болван всё думаю да гадаю: жениться или подождать. Дайте мне совет, товарищ инструктор.

***

И вот теперь, через годы, этот счастливый и возмужавший Совье Крокерман сидел рядом с Ронни на пассажирском кресле «Мерседеса» и благодарил его за совет.

– Ну что, Совье, значит, ты счастлив в браке со своей Ритой? Не ожидал.

– Прежде всего, господин Де Гроте, я чётко исполнил ваш совет. Я согласился жениться на Рите, но только с оформлением у нотариуса брачного контракта, по которому в случае развода моя Рита не будет претендовать на моё имущество и на алименты. Если честно сказать, я предполагал, что она возмутится моим недоверием к ней, и был готов жениться на ней без всякого контракта. Я помню ваши слова: если женщина любит, то она никогда не будет думать о разводе или о разделе имущества. Но Рита даже не обиделась на моё предложение о контракте, она обозвала меня дураком и через три недели вышла замуж за другого парня, а ещё через семь месяцев родила ему ребёнка, отцом которого был уже третий.

– Совье, ты огорчён?

– Нет, господин инструктор, что вы. Я рад, что не дал провести себя вокруг пальца. Хотя если бы она мне рассказала честно, что ожидает ребёнка, то я бы на ней женился без всяких сомнений. Как вы думаете, господин инструктор, существует ли настоящая любовь?

– Конечно, существует… в книжках и фильмах. Но по моей статистике, только одному из тысячи может повезти. Понимаешь, любовь – это тот десерт, который кому-то на блюдечке подаётся, а кому-то не достаётся ни десерта, ни блюдечка. Без десерта прожить можно, даже полезно, но десерт ценится только тогда, когда человек уже откушал жизнь по полной программе. Мужчине нельзя потерять своё имя, своё предназначение, я бы сказал, своё рыцарство, хотя это уже вышло из моды. Так что, Совье, прими как данное, был бы мужчина, а десерту он всегда рад…

– Значит, есть шанс в наше время найти женщину, настоящую женщину, которую можно повести под венец?

– Да найти-то можно, когда уже поздно.

– «Можно… когда уже поздно»? Я вас, господин инструктор, не понял.

– Мой дорогой друг, по моей статистике, человек находит свою единственную женщину только тогда, когда он стар или женат.

– Я встречаюсь сейчас с женщиной, но как мне узнать, что именно она моя суженая?

– Когда ты встретишь женщину твоей судьбы, то уже не будешь спрашивать совета ни у меня, ни у кого другого. Прощай, мой счастливый курсант. Ошибаться не так страшно, как потерять надежду быть счастливым.

***

Потом весь оставшийся путь домой думал Ронни о своём разговоре с бывшим курсантом о настоящей любви. Мужчина с тоской понимал, что шансов встретить хорошую серьёзную женщину у него самого не осталось. Выход был один: надо принимать от жизни то, что она ещё ему даёт.

– Да, хорошо бы женщину держать у себя в стенном шкафу, под замком. Когда надо – вытащил её из шкафа, попользовался, а потом опять засунул в шкаф, чтобы и пикнуть не успела. Ох, хорошо, что я не проговорился, а то бы дал этот совет курсанту на свою голову…

***

К ночи похолодало. Утомлённая вечерней прогулкой по городскому базару, Валентина рано отправилась в кровать, а Ронни в тепле своего тесного жилища до позднего вечера изучал возможные варианты наследования группы крови. Если он и Каролин имели одну первую группу крови, то первая группа крови была только у его старшей дочери Пегги, а Тим и Вальяна имели вторую и третью группу крови. Вскоре ему надоела генетика его семьи, и он решил покемарить с часок перед экраном чёрно-белого телевизора, которым Диан благословила его по случаю ухода из дома. Передавали ночные новости, когда зазвонил телефон.

– Алло, Тим, что случилось?

– Папа, ко мне приехал полицейский!

– Я предупреждал тебя, мой сын, быть осторожным с друзьями, которые не могут быть тебе друзьями, потому что у них волчьи наклонности. Ты мне скажи, ты виновен?

– Папа, опять ты ворчишь! Да не виновен я вовсе!

– Если ты не виновен, то и полиции бояться тебе нечего. Позвони, когда полицейский уйдёт.

На этом разговор с отцом Тим прервал. Передачи по телевизору закончились, экран зарябил как при снегопаде, но Ронни всё ленился выключить телевизор, потому что с печалью думал о сыне.

После ухода отца из дома Тим бросил учёбу и устроился на работу в гараже механиком, но механиком без диплома. Гараж основали его друзья, взрослые дети рабочих марокканцев, приехавших когда-то восстанавливать Бельгию, разрушенную войной. Первые переселенцы из Марокко потерялись в чужом по религии и духу Западе, а их дети уже не скрывали агрессивного отношения к обществу, где им всегда суждено быть мигрантами.

Несмотря на предупреждение отца, Тиму нравилась вольная жизнь ребят из марокканских кварталов, которые к тому же всегда имели хорошие деньги в кармане.

С уходом отца из дома Тим начал жить так, как он хотел сам. Жильё предоставила ему длинноногая подружка, работу – новые дружки.

Однажды Тим купил себе «крутую тачку», но папа против ожиданий не пришёл в восторг от автомобиля «Рено»-5 с турбодвигателем, потому что этот кручёный автомобиль, имеющий мощный мотор при малых габаритах, служил только одной цели – показать крутость его владельца. Тим тогда сильно обиделся на отца, который не оценил его покупку, и в отместку перестал навещать.

Ронни всегда считал, что машина, как и мужчина, не должны быть красивыми, а должны быть надёжными и практичными в употреблении. Жаль, что Тим с ним не согласился.

Этот ночной звонок Тима не принёс перемирия между отцом и сыном, и Ронни сожалел об этом. Одно радовало мужчину той ночью, что он был уже далёк от всех этих домашних передряг.

В какой-то момент на экране телевизора рябить перестало и высветилось лицо исхудалого молодого студента, который набрался смелости, чтобы предупредить народ об опасности телевизионных реклам.

– Граждане Бельгии, мы студенты университета Льеже предупреждаем вас, что сейчас в рекламных роликах запрограммирована невидимая глазом информация о продукте, который срочно надо сбыть потребителю. Этот продукт показывается на экране во время рекламы так быстро, что человеческий глаз его не различает, но память фиксирует, и человек, зараженный этим рекламным роликом, покупает то, что ему совсем не нужно.

Выступление студента прервалось также резко, как и начиналось. Де Гроте не нравились подобные рекламные эксперименты с народом, и он выключил телевизор. Теперь все его мысли были посвящены разработке плана по защите населения от информационного вируса телевизионных реклам.

Через неделю после ночного звонка Тима Ронни узнал от Диан, что Тим был арестован за участие в ограблении и избиении пожилого человека. Видя бледное лицо брата, Диан заторопилась его утешить.

– Не думай плохо, Тим этого пожилого мужчину не бил. Он сидел за рулём своего нового автомобиля, пока его друзья избивали мужчину. Конечно, номер машины Тима высветился сразу. Ты бы сходил в тюрьму и проведал мальчика. Ведь Тим отказал Каролин в свиданиях, потому что та выдала сына полиции, думая, что они пришли обыскивать её дом, и сама показала полицейским, где Тим хранил наркотики и ворованные запчасти.

– Диан. Стоп. Прошу тебя никогда больше не упоминать имя этой женщины. Я хочу ещё жить в своём уме. Вчера ко мне приходила Вальяна. Она просила меня вернуться домой. В доме у Кринь нет еды и закончился мазут для отопления. Я плачу за Вальяну достаточно, чтобы она не знала нужды, остальная моя зарплата уходит на оплату мобилома и долгов этой же… Кринь. Завтра я опять пойду к своему адвокату, надо поторопить его с разводом.

– Ронни, мне жалко и тебя, и Тима, и Вальяну. Даже несчастную Каролин мне жалко, недавно она с кровати скатилась. Представляешь, скатилась на пол с кучи нестираного белья, которое лежало у неё на кровати, при этом сильно ушибла плечо.

Усиливающаяся бледность и странный блеск в зелёных глазах брата испугали Диан, и она сразу засобиралась домой.

***

Незаметно прошло полгода со дня ухода мужа из дома.

Каролин уже не крутилась по дому заводной белкой, как бывало раньше, воевать за свои права было теперь не с кем. Вот и сейчас, проводив до калитки надоедливого адвоката мужа, женщина вернулась домой, и вместо того, чтобы готовить ужин, улеглась на диван в гостиной, пытаясь согреться под тёплым пледом.

Раньше двери её дома никогда не закрывались на засов, гостям всегда были рады, друзья не имели привычки стучаться или звонить в колокольчик у входной двери. Но это время прошло.

Теперешние посетители сначала долго звонили в звонок, потом в подвесной колокольчик, а в заключение своего визита заглядывали в окна, закрытые изнутри гардинами. Все они приходили, чтобы добиться от Каролин оплаты каких-то долгов, о которых она сама плохо помнила. Как оплатить долги, не имея денег, этого женщина не знала. Она тратила заработанные деньги, не доходя до дома. Это было её право, право свободной личности, с которым постоянно боролся муж, а теперь он захотел её добить сворой судебных представителей, чтобы оставить совсем ни с чем.

В первое время Каролин как полновластная хозяйка дома весело бежала открывать двери гостям, но приходившие к ней люди требовали от нее возврата долгов. Самых нудных она отправляла к мужу, который хоть и сбежал, но официально являлся её супругом. Потом женщина взяла за привычку закрывать входную дверь на замок, плотно задергивала окна гардинами, а по вечерам включала свет только в туалете, чтобы с улицы создать видимость нежилого дома. Пухлые конверты из судов Каролин не читая бросала в мусорное ведро.

Сегодняшней встречей с адвокатом Де Гроте женщина осталась довольна. Конечно, она предъявила адвокату все её требования к супругу. Эти требования были просты. Де Гроте был обязан выплачивать алименты на содержание Вальяны, платить пенсию самой Каролин, так как за время его ухода она сильно повредила свои нервы и не могла работать на производстве, а дом и всё, что в доме, должны были достаться ей по праву наследования.

Уже в первые дни после ухода мужа Каролин распродала всё содержимое гаража и его кабинета. Среди покупающих были и друзья Де Гроте, которым она делала хорошие скидки. Когда в гараже и кабинете мужа остались только одни стены, женщина поняла, что продешевила. Понимая, что денег от продажи технических коллекций мужа ей на старость всё равно не хватит, она тратила их по мере поступления, чтобы досадить Ронни.

Каролин не смогла разжалобить адвоката по разводу, это она пообещала себе сделать в другой раз. Ей очень хотелось посадить мужа в тюрьму, но пока в тюрьме сидел только её собственный сын.

Вспомнив об аресте Тима, Каролин занервничала. Да, она выдала его полиции с потрохами, указав адрес его подруги, где тот скрывался, а потом показала тайное место хранения наркотиков и ворованных деталей от мотоциклов, потому что больше, чем полиции, она боялась дружков сына, который доверил ей хранить деньги от продажи наркотиков, а она их потратила на что-то очень необходимое, но не помнила, на что именно.

Каролин считала, что Пегги и Тим устроились достаточно неплохо, за них она не в ответе, зато младшая дочь доводила её до нервного припадка.

Уже темнело во дворе, а её не было дома.

– Опять куда-то подевалась эта девчонка! Ведь мы могли бы быть богатыми, если бы коза упрямая не заартачилась. Видите ли, она не хотела оговаривать папу, знала бы, кто был её настоящий отец… Вот дочери Марии заявили на отчима в полицию, так того только за подозрение на сексуальное домогательство к падчерицам упекли за решётку на целых пять лет. Всё прошло шито-гладко. Мария выступила свидетелем против мужа, и ей его дом достался, а девочкам наследство. Ох, жалко, что Мария слаба характером оказалась, совесть её замучила, повесилась, дура! Нет, я с ума не сойду! Ведь кто правду узнает? Вот где эта Вальяна сейчас шастает, поди, опять к пастору пошла жаловаться! «Голодная я, мама не кормит!» Тьфу! Опозорила перед всеми. А пастор, добренький нашёлся, пожалел, социальную помощь организовал, ящики с продуктами выделили, а там спагетти и молоко. Так пусть Вальяна сама и давится спагетти с молоком, а я мясо хочу…