Декабрь в Ставангере пахнет рыбой, солью и безнадёгой. Солнце здесь — редкий гость, оно заглядывает на пару часов, стеснительно, как дальний родственник, которому не рады. К четырём дня уже глубокие сумерки, а к пяти — плотная, вязкая темень, которую не пробивают даже редкие фонари на набережной.

Я стою у окна в главном холле Института морских исследований и смотрю, как снег падает в чёрную воду фьорда. Он не долетает. Растворяется где-то на полпути, будто его и не было.

— Красиво, да? — рядом возникает Сив, лаборантка из отдела планктона. У неё острые локти и слишком громкий смех. — Я обожаю эти вечеринки. Весь год как белка в колесе, а в декабре можно выдохнуть.

Я киваю и улыбаюсь. Вежливо, как учила свекровь в первые месяцы после свадьбы: «Улыбайся, даже если не понимаешь, о чём речь. Норвежцы не любят хмурых».

— Ты платье где купила? — Сив бесцеремонно трогает кружево на моём рукаве. — В Москве? Я была в Москве два года назад. Холодно, как у нас, но люди злее. Тебе не кажется?

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Я не замечала.

Она ещё что-то говорит, но я уже не слышу. Потому что вижу своего мужа.

Эспен стоит у дальнего конца барной стойки. Его голова возвышается над толпой, как маяк. Русые волосы чуть вьются на затылке. Тёмно-синий свитер крупной вязки — мой подарок на вторую годовщину. Я пряла эту шерсть три вечера, распуская дважды, потому что норвежские узоры никак не хотели ложиться ровно.

Рядом с ним — женщина. Я её не знаю. Красное платье, рыжие волосы собраны в высокий пучок, открывающий длинную шею. Она смеётся, запрокидывая голову, и касается его плеча.

Раз. Другой. Третий.

Эспен слушает. Склоняет голову к плечу — его привычка, когда ему интересно. Потом что-то отвечает, и она снова смеётся.

У неё красивый смех. Серебристый.

Я отворачиваюсь к окну. Снег всё падает. Тьма всё гуще.

–...Алина? Алина! Ты слушаешь?

— Да, прости. Планктон. Я помню.

Сив смеётся, довольная, что я следила за нитью разговора. Она говорит что-то про миграцию криля, а я снова ищу его глазами. Вот только не вижу его уже у бара. Ушёл. Вместе с этой рыжей?

–...и тогда Ханс Петтер сказал, что этот грант нам не видать, как прошлогоднего солнца, — Сив заливается смехом. — Норвежский юмор, понимаешь?

Я киваю. Внутри нарастает липкая, холодная волна.

Где он? Куда он пошёл с ней?

— Прости, мне нужно... — я делаю шаг в сторону, но Сив хватает меня за руку.

— Ты видела нашу новую сотрудницу? Вон ту, в красном? — она кивает в сторону бара, но там уже никого. — Говорят, она на грани развода с мужем, у них раскол, так что охотится теперь на мужиков. Бедный Эспен, держись подальше, ха-ха!

Она смеётся. Я нет.

— Она работает здесь?

— Да, пришла в отдел морских млекопитающих. К китам. К Эспену, значит, — Сив подмигивает заговорщически. — Шучу-шучу, он же у нас образцовый семьянин. Ты не ревнуй.

— Я не ревную, — говорю я.

Вру, конечно.

Вообще в институте много женщин. Эспен много времени проводит на работе, а в последнее время будто бы даже больше. Задерживается допоздна, хотя за всё время нашей совместной жизни он никогда раньше не делал этого. Эспен слишком пунктуален. Был.

Сив наконец уходит. Я остаюсь одна. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Снег летит навстречу, тает, оставляя мокрые дорожки.

И тут до меня долетает шёпот.

–...да, он горячий. Представляешь, такой сдержанный снаружи, а в постели просто огонь. Кто бы мог подумать...

— Тише! Его жена здесь, кажется...

— Где? Русская? Не вижу...

— Вон у окна стоит. У неё лицо, как у обиженной собаки, легко запомнить.

Хихиканье. Шорох юбок. Удаляющиеся шаги.

Я не оборачиваюсь. Стою, вцепившись в подоконник. Стекло под пальцами ледяное, но внутри меня разливается жгучий, ядовитый огонь.

Это не про него. Это не про Эспена. Он не такой. Он никогда бы не поступил так со мной. Никогда...

Но голос внутри, тот самый, что просыпается в три часа ночи, когда он задерживается на работе, шепчет:«А ты уверена?».

Здесь больше нет других русских. Только я одна. Это не может быть ошибкой. Они говорят обо мне и моём муже. Неужели?..

Я разворачиваюсь. Иду через зал. Лавирую между гостями, задеваю чью-то руку, проливаю чей-то бокал, бормочу извинения. Сердце колотится глухо. Ладони потеют. В груди разрастается дыра.

Туалетная комната. Пусто. Кухня. Повара моют посуду, удивлённо поднимают брови. Коридор. Лестница. Выход на террасу.

Я застываю перед тяжёлой дверью, но первым делом подхожу к окну. И сердце проваливается в пятки. Я зажмуриваюсь на секунду, а когда открываю глаза вижу мужа.

Он стоит ко мне спиной. Метрах в двадцати, у самого края террасы, где кончаются фонари и начинается мрак фьорда. Его фигуру невозможно не узнать. Широкие плечи, чуть сутулые — привычка вслушиваться в собеседника. Русые волосы, выбившиеся из-под шапки.

Шапка.

Смешная, вязаная, цвета мокрого асфальта, с дурацким красным бубенчиком на макушке. Я купила эту пряжу в магазинчике на Брюггене, когда была беременна Лив. Вязала вечерами, распуская и перевязывая, потому что живот мешал сидеть ровно. Закончила за два дня до родов.

Эспен надевает её, только когда хочет меня рассмешить. Или когда ему очень холодно. Обычно она висит в прихожей на крючке, и я каждый раз улыбаюсь, проходя мимо.

Сейчас она на нём.

Рядом с ним — та самая женщина в красном платье. Они стоят близко. Очень близко. Почти вплотную. Она что-то говорит, наклонившись к его уху. Губы касаются мочки. Он слушает. Кивает.

Потом она отстраняется, смотрит ему в глаза. Улыбается. И обнимает.

Прижимается всем телом. Медленно. Плотно. Её руки смыкаются у него на спине. Его руки — я вижу, я вижу это отчётливо, даже сквозь слёзы, которые уже застилают глаза, — его руки поднимаются и ложатся ей на талию.

Он обнимает её в ответ.

А потом она приподнимается на носочках и тянется к его губам.

Я задыхаюсь.

Перед глазами всё расплывается. Снег, свет, фигуры… Всё плывёт, смешивается, тонет в мутной пелене. Понимаю, что это слёзы. Бегут по щекам горячими дорожками, размазывают тональный крем, тушь, всю эту дурацкую красоту, которую я наводила три часа перед зеркалом.

Я не могу их сдержать. Даже не пытаюсь.

Надо выйти к ним. Остановить это. Сделать хоть что-то, чтобы мой сказочный мир не рассыпался окончательно. Я ведь верила ему. Всей душой верила. Я ради него бросила всё: институт, маму, подруг, Москву, весь свой чёртов мир, в котором у меня был порядок и понятное будущее. А он…

Во рту металлический привкус. Кажется, я прикусила губу до крови.

Я хочу закричать. Хочу подойти и вцепиться в эту рыжую голову, оторвать её от него, выцарапать глаза, которые посмели посмотреть на моего мужа.

Хочу спросить его:«За что?».

Но я стою на месте. Пальцы онемели. Сердце остановилось. Пропустило удар и забыло включиться заново.

— Алина?

Я вздрагиваю всем телом, будто меня ударили током.

Голос сзади звучит слишком тихо. Удивлённо. И он врывается в мой хаос напоминанием о прошлом — о том прошлом, от которого я добровольно отказалась, сожгла мосты, перекрыла кислород. Он слишком знаком мне. Слишком.

Рука ложится на моё запястье. Сжимает крепко, не давая двинуться.

— Алина, ты?

Я оборачиваюсь рывком. Медленно, как в кошмаре, когда хочешь убежать, а ноги вязнут в бетоне.

Передо мной стоит Кирилл Панкратов.

Быть этого не может!

Я моргаю. Слёзы всё так же застилают глаза. Но он не исчезает. Он здесь. Стоит в чёрной водолазке и джинсах. Тёмные волосы чуть длиннее, чем раньше, на щеках щетина, в тёмных глазах — отражение верхнего света и моё растерянное лицо.

Это тот самый Кирилл, с которым мы встречались на втором курсе. Который провожал меня до общаги и носил апельсины, потому что знал, как я их люблю. Который ждал под окнами в метель, когда я болела, и приносил малиновое варенье из дома. Которому я позвонила из аэропорта вернувшись из Норвегии в первый раз и сказала: «Прости, я встретила другого».

Он стоит здесь, в Ставангере, в декабрьскую ночь, в тысяче километров от дома, и смотрит на меня так, будто видит привидение. Может, так оно и есть. Я и есть привидение. Тень той девчонки, которую он знал.

— Ты... — выдыхаю я хрипло. Слёзы всё ещё катятся по щекам. — Что ты здесь делаешь?

Он смотрит за мою спину. Туда, где Эспен и женщина в красном наверняка всё ещё стоят в обнимку. Задерживается на них взглядом. А потом медленно переводит свои тёмные глаза на меня.

— Я на конференцию приехал, — говорит он тихо. — Нефтяники тут тусуются. Мы от института приехали, на стажировку. Наши ребята тоже здесь. Я хотел воздухом подышать. Норвегия, фьорды, всё такое... — он криво усмехается. — А ты... ты как?

Я не отвечаю.

Как я? Как я, блин, могу быть? Я только что видела, как мой муж обнимает другую, как целуется с другой. В дурацкой шапке, которую я связала. Под снегом, который он обещал только мне.

Пытаюсь взять себя в руки. Делаю глубокий вдох. Надо понять, что мне делать дальше.

Вариант один: подойти. Устроить сцену. Разборки. Крики, слёзы, унижение. Рыдать на виду у предателя и его любовницы. Доказать всем, какая я несчастная, брошенная, обманутая. Превратиться в ту самую «русскую истеричку», о которой они все будут судачить завтра за кофе.

Вариант два: уехать. Просто уехать отсюда. Сделать шаг самой. Принять решение. Не быть посмешищем, в которое я и так уже превратилась. Забрать у него это право — видеть мою боль.

Я делаю выбор. Молча.

У меня в кармане вибрирует телефон. Резко, настойчиво, как будто кто-то не может дождаться. Как будто кто-то волнуется.

Достаю. Экран слеп глаза. Сообщение от Эспена:

«Где ты? Я тебя потерял. Выходи на улицу, тут снег пошёл, очень красиво. Хочу тебя поцеловать под снегом».

Снег. Поцеловать.

К горлу подкатывает тошнота. Густая, горькая, горячая. Он зовёт меня смотреть на снег и целоваться, когда только что... когда только что его губы касались другой? Когда его руки обнимали её?

Телефон снова вибрирует.

«Алина? Ты где? Всё хорошо? Я волнуюсь».

Волнуется.

Он волнуется.

Боже… Какое лицемерие. Какая чудовищная, немыслимая ложь. Как у него вообще поворачивается палец набирать эти слова? Как у него совести хватает писать «волнуюсь», когда там, за его спиной, ещё не остыл след от её тела?

Я сжимаю телефон так, что трещит чехол.

Прикрываю на мгновение глаза.

И в этот момент что-то внутри меня — тот стержень, что держал меня все эти годы в чужой стране, что помогал учить язык, рожать детей, терпеть свекровь, тосковать по маме, — этот стержень ломается с хрустом, который слышу только я.

Кирилл всё ещё держит меня за запястье.

Тёплый. Живой. Здесь.

— Алин, — говорит он тихо. — Пойдём отсюда. Выпьем кофе. Ты дрожишь вся. Пойдём.

Я открываю глаза и смотрю на него.

На его лицо. Русское, знакомое, понятное. На скулы, которые стали жёстче, чем в студенчестве. На морщинку между бровей — раньше её не было. На его глаза, в которых нет фьордов и китов, нет этой ледяной норвежской вежливости, нет загадок. В них есть Москва. Есть апельсины. Есть та жизнь, которую я бросила. Есть прошлое, которое я сожгла.

Лицо моего старого друга. Бывшего парня. Человека, который был таким простым и лёгким. Который не обдавал меня арктическим холодом. Который не молчал, как Эспен, способный за неделю проронить не больше двух слов. Который говорил. Смеялся. Спорил. Жил.

— Пойдём, — говорю я Кириллу. — Пойдём отсюда.

Дорога до дома занимает пятнадцать минут. Кажется, что вечность.

Мы идём по набережной. Снег всё падает, крупный, мокрый, липнет к волосам, к плечам, к ресницам. Я не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую. Только пустоту в груди — такую огромную, что, кажется, если заглянуть внутрь, там можно заблудиться.

Кирилл идёт рядом. Не торопит. Не задаёт вопросов. Просто шагает в такт, иногда поглядывая на меня искоса, как на раненую птицу, которую боится спугнуть.

Молчит.

Я благодарна ему за это. Если бы он сейчас начал говорить, спрашивать, утешать — я бы, наверное, развалилась на куски прямо здесь, на снегу.

Мы проходим мимо рыбного рынка, мимо закрытых кафе, мимо причалов, где качаются на волнах яхты. Город спит. Только редкие машины проезжают по мокрому асфальту, шурша шинами, и снова тишина.

Но молчание не длится вечно.

— Алина, — Кирилл нарушает тишину, когда мы сворачиваем на мост через небольшую бухту. — Можно спросить?

Я пожимаю плечами. Не оборачиваюсь. Смотрю на воду — чёрную, маслянистую, в которой отражаются редкие огни.

— Ты счастлива? — его голос тихий, осторожный. — Здесь, с этим норвежцем. С тем, из-за которого ты меня бросила.

Вопрос бьёт под дых.

Я спотыкаюсь, едва не падаю на скользкой брусчатке. Кирилл подхватывает меня за локоть, удерживает. Я дёргаюсь, высвобождаю руку.

— Не надо, — говорю глухо.

— Что — не надо?

— Не надо... это.

Я иду быстрее. Но он не отстаёт. Его шаги гулко отдаются на замёрзших досках моста.

— Я просто спросил, — говорит он спокойно. — Потому что по твоему лицу сегодня не скажешь, что ты рада тому, что ты здесь.

Я молчу. Что я могу ему ответить? Что я была счастлива? Была. До сегодняшнего вечера. До снега. До женщины в красном. До того, как мир перевернулся.

— Всё нормально, — выдавливаю я. — Просто устала. Дети, работа... обычная жизнь.

— Ты работаешь? — он удивлён. — Я думал, ты с детьми сидишь.

— Сейчас сижу. До этого работала. В кафе, — я усмехаюсь горько. — Бариста. Моя карьера инженера-нефтяника так и не случилась, как видишь.

Кирилл молчит. Я чувствую его взгляд на своём затылке.

— А ты? — я перевожу тему, потому что говорить о себе больше не могу. — Ты женился? Дети есть?

Долгая пауза. Такая долгая, что я оборачиваюсь.

Он идёт, опустив голову. Руки в карманах. Снег садится на его тёмные волосы, тает, превращается в капли.

— Нет, — говорит он наконец. — Не женился.

— Почему?

Он поднимает глаза. Смотрит на меня. И в этом взгляде — столько всего, что мне хочется снова отвернуться, убежать, спрятаться.

— Понимаешь... — он усмехается, но усмешка выходит кривой. — Я искал. Искал в каждой женщине тебя. Думал, может, встречу кого-то, кто... — он замолкает, качает головой. — Не встретил.

Нет. Быть этого не может.

— Кирилл... — выдыхаю я.

— Я знаю, — перебивает он. — Не надо. Я просто отвечаю на твой вопрос.

Мы снова идём. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Конечно, я виновата перед ним. Наверное, мне жаль, что всё так вышло. Но все эти годы я думала только о своём мире. О том, как всё идеально складывается.

Но вот я встретила бывшего парня. Когда-то мы были друг для друга целым миром, а я вычеркнула его одним телефонным звонком.

А что, если я ошиблась тогда? Что, если мне не надо было уезжать из России, бросать всё? Я могла бы закончить университет, стать специалистом, быть… с Кириллом?

Я останавливаюсь. Смотрю на него. Снег между нами. Свет фонарей. И моё лицо, наверное, такое растерянное, такое потерянное, что он делает шаг ко мне.

— Алина, что?

— Ничего, — я качаю головой. — Ничего. Пойдём.

Я иду быстрее. Потому что если сейчас продолжу, если позволю себе думать — я скажу что-то, о чём пожалею. Я скажу:«Может, я выбрала не того». Я скажу:«Может, надо было остаться с тобой». И это будет неправда. Или правда? Я больше ничего не понимаю.

Кирилл не настаивает. Идёт рядом, молча. Только раз, когда я снова поскальзываюсь, он подхватывает меня под руку и уже не отпускает. Я не сопротивляюсь.

Мы добираемся до моего дома. Стоим у ворот. Я поворачиваюсь к нему, чтобы поблагодарить за то, что провёл. Но натыкаюсь на серьёзный взгляд.

— Я не знаю, что случилось там, — говорит он тихо. — И не буду спрашивать. Но если захочешь поговорить... или просто если понадобится помощь...

Он достаёт телефон.

— Дай свой.

Я смотрю на него. Внутри всё кричит: не надо, не впускай его, ты и так уже на грани. Но руки двигаются сами. Достаю телефон из кармана. Протягиваю.

Он быстро набирает номер, ждёт гудка, сбрасывает. Возвращает мне.

— Теперь у тебя есть мой номер, — говорит он. — Мы здесь ещё недели две. Конференция, семинары, всякое такое. Если что — звони. В любое время.

Я киваю. Хочу сказать «спасибо», но губы не слушаются. Слова застревают комом, который не проглотить.

Кирилл делает шаг вперёд. Обнимает.

Осторожно. Мягко. Не так, как Эспен — всем телом, до хруста в рёбрах, до растворения друг в друге. А так, как обнимают что-то хрупкое. Что-то, что вот-вот разобьётся.

Я замираю на секунду. Потом чувствую его запах — табак, кофе, что-то своё, московское, родное. И внутри что-то сжимается. От тоски по дому. По той жизни, которую я бросила.

— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Отстраняется. Смотрит на меня ещё секунду, потом кивает, разворачивается и уходит. Быстро, не оглядываясь.

Я стою, смотрю ему вслед, пока его фигура не растворяется в снежной пелене.

Потом слышу скрип соседской калитки.

Соседка. Фру Ларсен. Старая женщина в пуховом платке, с вечным фонариком в руке — каждое утро выходит проверять, убрал ли дворник снег. Сейчас она стоит на улице, смотрит на меня поверх очков. В её взгляде — любопытство. Много любопытства.

— Алина, — окликает она. — Это был не Эспен.

Видела же. Утверждение, прикрытое под вопрос.

— Нет, — говорю я. — Старый друг. Из России.

— А-а-а, — тянет она многозначительно. — Я видела, вы обнимались.

— Он просто провожал меня, — отвечаю я максимально ровным тоном. — Спокойной ночи, фру Ларсен.

— Спокойной ночи, — она ещё секунду сверлит меня взглядом, потом скрывается за калиткой.

Я поднимаюсь на крыльцо. Руки дрожат — то ли от холода, то ли от того, что внутри наконец начинает проступать сквозь онемение.

Дом встречает меня тишиной. И теплом. И запахом имбирного печенья, который мы пекли с девочками утром. Такой родной, домашний запах — корица, гвоздика, сахар — который сейчас режет по нервам, напоминая о том, какой должна была быть эта ночь.

Мы должны были вернуться вместе. Эспен должен был отогреть мои замёрзшие руки, мы должны были пить глинтвейн у камина, смеяться над дурацкой шапкой с бубенчиком, говорить о том, какие у нас красивые девочки, как нам повезло.

Должны были.

Я снимаю пальто. Пальцы не слушаются, пуговицы не поддаются. Вешаю на крючок. Рядом — его куртка. Тёмно-синяя, кожаная, та, что я уговорила его купить в Осло, потому что в старой он выглядел как студент. Провожу пальцами по рукаву. Кожа холодная.

Он сегодня ушёл в пальто. В чёрном шерстяном пальто, которое я подарила ему на прошлое Рождество. Потому что на корпоратив нужно выглядеть торжественно.

Он готовился. Выбирал одежду. Я помогала. Спросил: «Я красиво выгляжу?». Я поцеловала его в щеку: «Самый красивый».

Самый красивый.

Для кого?

Из комнаты доносятся голоса. Девочки не спят. Я слышу их шёпот, и в этом шёпоте — напряжение. Они ждали. Они всегда ждут, когда мы возвращаемся вдвоём. Для них это ритуал: мама и папа приходят с вечеринки, папа рассказывает смешные истории про коллег, мама смеётся и говорит, что он всё придумывает.

Сегодня история будет другой.

— Мама?

Эмма появляется в коридоре первой. Светлые волосы распущены, на лице — то самое выражение, которое я научилась читать за четырнадцать лет. Недоверие. Настороженность. Подростковая способность чувствовать фальшь за километр.

Она смотрит на меня. Прямо. Она уже почти моего роста. В её глазах — вопрос. И я вижу, как она оценивает: пальто снято, но я всё ещё в платье, туфли в снегу, лицо...

— Мама, ты одна? — она заглядывает мне за спину, будто надеется, что папа просто задерживается в прихожей, шнурки развязывает. — А папа?

— Папа... — я запинаюсь. — Папа задерживается.

Лив высовывается из-за сестры. Ей тринадцать, но в этом возрасте разница в год — это пропасть. Она ещё верит, что мир справедлив, что плохое случается только с плохими людьми. Эмма уже нет.

— Ты плакала, — говорит Лив тихо. В её глазах мелькает тревога. — У тебя глаза красные. И тушь размазалась.

Я провожу рукой по лицу. И в зеркале в прихожей я вижу своё отражение — растрёпанную, бледную, с чёрными разводами под глазами. Надо же. А Кирилл и слова не сказал об этом.

Только то, что по мне не скажешь, что я счастлива.

— Аллергия, — говорю я. Голос звучит слишком бодро. И очень фальшиво. — Наверное, что-то не то съела на вечеринке. Не надо пробовать незнакомые блюда, девочки.

Эмма молчит. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Она проницательнее, чем мне хотелось бы в данную минуту. И она всегда была папиной дочкой. Всегда. Они обе.

Осознание этого бьёт по голове.

Всё разрушилось, а дети… Наши дети… Но если придётся выбирать... неужели они выберут его? Неужели они захотят остаться с ним? Как я их брошу? Я не смогу. Они же мои девочки. Моя кровь. Моё сердце.

— Папа звонил, — говорит Эмма после паузы. — Спрашивал, вернулась ли ты домой. Мы сказали, что нет.

— Он сказал, что ты куда-то пропала, что он ищет тебя, — добавляет Лив. — Волнуется.

Волнуется.

Это слово снова ударяет под дых. Я сжимаю челюсть так, что сводит скулы. Чтобы не закричать. Чтобы не сказать им: ваш папа обнимал другую женщину сегодня. В шапке, которую я связала. Под снегом, который обещал только мне.

— Я позвоню ему, — говорю я вместо этого. — А вы ложитесь спать. Уже поздно.

— Мам, — хмуро говорит Эмма и делает шаг вперёд. — Что случилось? Скажи правду.

— Ничего, — выдыхаю я и стараюсь улыбнуться. Улыбка получается кривой, натянутой. — Всё хорошо. Идите, ложись.

Они переглядываются. Лив хочет что-то сказать, но Эмма дёргает её за руку, уводит. Перед тем как скрыться в своей комнате, старшая оборачивается. Ей взгляд такой тяжёлый, взрослый, с приговором, что мне хочется снова разрыдаться.

Дверь за девочками закрывается, а я иду в спальню. Прикрываю за собой дверь и прислоняюсь спиной к холодной стене.

Тишина давит на уши. В ней слышно, как тикают часы на кухне. Как за окном воет ветер. Как внутри меня что-то медленно умирает.

Я достаю телефон. Смотрю на экран. Сообщения от Эспена:

«Где ты?».

«Алина, ответь!».

«Я волнуюсь».

И звонки. Несколько пропущенных. В том числе и один неизвестный номер, который принадлежит Кириллу. Я заношу палец над его номером, чтобы записать. Но не могу.

Просто выключаю телефон и кладу его на комод.

Экран гаснет, и комната погружается в полумрак — только свет уличного фонаря пробивается сквозь неплотные шторы, рисует на потолке причудливые тени.

Я смотрю на кровать.

На нашу кровать.

Большую, широкую, с норвежским пуховым одеялом, которое мы выбирали вместе. С простынями, которые я гладила сегодня утром. С его подушкой, которая до сих пор хранит запах его шампуня — мята, море, что-то неуловимо-чистое, как вода во фьорде.

Обычно я засыпаю первой. Он работает допоздна, читает статьи, пишет отчёты. Я ворочаюсь, жду, пока свет в гостиной погаснет. Просыпаюсь от того, что он заходит в комнату, тихо раздевается, скользит под одеяло. Обнимает меня со спины, утыкается носом в шею. И я, ещё полусонная, чувствую, как мир снова становится правильным. Как будто его тепло — это единственное, что держит меня на земле.

Сегодня я не засну.

Я закрываю глаза, и картинка возвращается. Яркая, острая, как осколок стекла, который впился в сердце и теперь двигается там при каждом ударе.

Они стояли близко. Очень близко. Её губы у его уха. Его руки на её талии.

Она поцеловала его. Я видела. Видела, как её губы коснулись его щеки или губ — я не разобрала, всё расплывалось. Снег летел, слёзы текли, и теперь я не уверена ни в чём. Кроме одного: он не оттолкнул. Он обнял её в ответ.

Почему?

В институте полно женщин. Я всегда это знала. Всегда говорила себе, что это работа, что Эспен не такой, что я доверяю ему. Доверяла. До сегодняшнего вечера.

А сегодня...

Ещё те девушки за спиной. Их шёпот. Их смешки. «Горячий в постели». Они говорили о нём. Они назвали меня. «Русская». Сказали, что у меня лицо обиженной собаки. Это не может быть совпадением. Не может.

Я открываю глаза и поворачиваю голову. На тумбочке стоит фотография в деревянной рамке. Наша свадебная.

Я в белом платье, с венком из полевых цветов в волосах. Эспен в тёмно-синем костюме, сжимает мою руку, смотрит на меня так, будто я — всё солнце, какое только может быть в этом мире.

Я смотрю на эту фотографию, и внутри что-то обрывается.

Снова.

Потому что теперь я смотрю на его улыбку и думаю: ты уже знал тогда, что будешь изменять? Или это случилось потом? После рождения Эммы? После Лив? Когда я перестала быть той девчонкой, за которой ты со смехом бегал по набережной?

Боль накатывает волной. Я больше не плачу. Слёз больше нет. Есть только пустота и вопрос, который разрывает изнутри: что делать?

Жить с предателем я не смогу. Это точно. Я не из тех, кто закрывает глаза, делает вид, что ничего не случилось. Моя мать так делала. Я помню эти ночи, эти слёзы, эти невысказанные слова за ужином. Я поклялась себе, что никогда.

Значит — уехать. Забрать девочек. Вернуться в Москву. Начать сначала.

Но девочки... девочки не захотят. Они обожают папу. Для них он — идеал. Справедливый, заботливый, любящий. Он никогда не повышал на них голос. Он водил их в школу каждое утро. Он рассказывал им про китов и про то, как важно заботиться о море. Они не поверят мне. Они выберут его.

Я останусь одна.

Я смотрю на фотографию, и в голове прокручиваются варианты. Билеты. Документы. Школа. Мамина квартира. Всё это такое далёкое, такое невозможное.

И в этот момент я слышу звук ключа в замке входной двери.

Щелчок. Скрип. Шаги в прихожей.

— Папа! — визг Лив.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться с утроенной силой.

— Девочки! — его голос. Спокойный, низкий, чуть хрипловатый. Такой знакомый. Такой родной. — Вы ещё не спите?

— Ждали тебя! — Эмма. В её голосе слышу облегчение. — Ты где был? Мама пришла одна, сказала, что ты задерживаешься.

— Я искал её, — он говорит ровно. Слишком ровно. Я знаю этот тон — он берёт себя в руки. — Значит, она уже дома?

— Да, в спальне, — Лив. — Она сказала, у неё аллергия. Глаза красные.

Пауза.

— Я понял, — говорит он. — Идите спать. Я зайду к вам позже.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Шаги девочек. Стук двери. Тишина.

А потом — шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые. Я знаю каждую поступь, каждый скрип половицы. Вот он проходит мимо комнаты девочек. Вот останавливается у ванной — наверное, смотрит на себя в зеркало. Вот идёт дальше.

К нашей спальне. Ручка двери поворачивается. Дверь открывается.

И на пороге стоит Эспен.

Свет из коридора падает на его лицо. Волосы растрёпаны. Снег растаял, превратился в капли, стекает по вискам. На щеках румянец от холода. А его глаза сейчас тёмные, мрачные, настороженные.

— Алина, — выдыхает он. — Ты дома.

Он делает шаг ко мне, и я отступаю от него назад, как загнанный в угол зверь.

— Не подходи.

Эспен замирает.

Его руки, которые уже тянулись ко мне, опускаются. Он смотрит на меня с удивлением во взгляде. Хмурится.

— Алина, — ровно спрашивает. Таким тоном, каким он говорит с девочками, когда они плачут и не могут объяснить, что случилось. — Что произошло? Почему ты ушла?

— Ты ещё спрашиваешь?

Слова вылетают острыми, колючими. Я сжимаю челюсти, чтобы не начать кричать. Надо тише. Дочери услышат, а я не хочу сцены. Не хочу потом сидеть и объяснять, что между случилось между папой и мамой. Только не сейчас, когда я на грани истерики.

— Я искал тебя, — говорит он. — Обыскал всё здание. Думал, может, ты в туалете. Потом на улице. Тебя нигде не было.

Он искал меня. Смотрит вопросительно. Но не спрашивает. Просто продолжает мрачно взирать на меня.

— Я ушла, — говорю я глухо. — Я тебя видела.

— Где?

— На террасе.

Он молчит. Я вижу, как напрягаются его челюсти. Он вспоминает. Этого достаточно для меня. Он всё понимает. Знает, что именно я видела. Понимает, что я его застукала с поличным.

Может быть, стоило подойти и начать выяснять отношения прямо там? Может быть. Но теперь уже время упущено. Да и что выяснять? Он меня предал. Этого достаточно, чтобы уйти.

— Я выходил подышать, — говорит он медленно. — Там было душно.

— Душно, — хмыкаю я горько. — О, видимо так. Было душно тебе и той девушке, которую ты с таким удовольствием обнимал.

Тишина.

Он смотрит на меня. Странно. Но после моих слов он будто бы… расслабляется. Такое ощущение, будто в его глазах мелькает облегчение, словно он боялся чего-то худшего.

То есть… это не самая страшная его тайна?

— Алина, — он делает ещё один шаг, и я отступаю, пока не впечатываюсь спиной в стену. Он замечает это, останавливается. Остаётся в полуметре от меня. — Это Ингунн. Она работает со мной. Она просто поблагодарила меня. За помощь с проектом.

— Она тебя поцеловала.

— В щёку.

— Ты обнял её в ответ.

— Это... — он вздыхает. Я знаю этот вздох. Он так вздыхает, когда объясняет девочкам, почему нельзя кормить диких уток. — У нас так принято. Просто вежливость. Дружеский жест.

— Вежливость, — повторяю я. Слово обжигает. — А то, что она шептала тебе на ухо — это тоже вежливость?

Он молчит. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты ревнуешь, — говорит он наконец. И это совсем не вопрос.

Его спокойствие сводит меня с ума.

— Да! — не сдерживаюсь я больше. Голос срывается на крик, и я тут же прикусываю губу. Девочки. Нельзя, чтобы они слышали. — Я ревную, Эспен! Потому что моему мужу шепчут что-то на ухо чужие женщины! Потому что он обнимает их! Потому что я слышала, как твои коллеги обсуждают, какой ты горячий в постели!

Он замирает.

В его глазах что-то меняется. Тревога уходит, уступая место чему-то тяжёлому, холодному.

Он медленно приближается ко мне, а мне уже некуда отступать дальше. Свет из коридора падает на его лицо, и я вижу, как напряжены у него скулы.

В нос ударяет его запах. Я чувствую телом его тепло. Слишком близко, слишком привычно, слишком болезненно. Когда он передо мной — вроде такой же, но уже словно чужой, совершенно незнакомый мне.

— Кто это сказал? — его голос становится ниже, твёрже.

— Не важно.

— Кто, Алина?

— Я не знаю! Какие-то девушки!

Он закрывает глаза. Я вижу, как двигается кадык, как он тяжело сглатывает. Сжимает кулаки. Разжимает.

— Это неправда, — говорит он со своим привычным ледяным спокойствием.

Неправда. Отлично. Будто достаточно сказать, что это «неправда», и я поверю. Поверю его словам, а не тому, что видела. Как он обнимался с девушкой, как другие рассказывали, что он «горячий». Всё ерунда, глупое стечение обстоятельств. Конечно, я просто надумала!

Какой же он лицемер. Я же вижу, что он что-то скрывает.

— Я видела своими глазами!

— Ты видела, как коллега благодарит меня. Ты слышала, как люди сплетничают. Это не одно и то же, — возражает тихо.

— А задержки на работе? — выдыхаю я со злостью, сжимая руки в кулаки. — Ты постоянно задерживаешься! Говоришь, что у тебя проекты, что нужно закончить отчёт, что важная конференция! А я сижу дома с детьми, варю суп, стираю твои рубашки и жду, когда ты соизволишь вернуться!

— Это работа, — холодно произносит, но я чувствую под его спокойствием сталь. — Ты знаешь про проекты. Ты знаешь про китовую миграцию. Я показывал тебе карты, я рассказывал...

— Ты много чего рассказывал! — перебиваю я. — А теперь я не знаю, чему верить!

Эспен смотрит на меня. Долго, тяжело. Молчит. Его лицо каменное. Только желваки ходят на скулах, только в плечах, в руках, во всей его позе — дикое напряжение. Он смотрит на меня, и в его взгляде читается злость. То, чего я никогда не видела. Он никогда не злится. Никогда. Даже когда я довожу его до предела.

— Алина, — выдыхает он сквозь зубы. — Я никогда тебе не изменял. Никогда. Веришь?

Я смотрю на него. На этого человека, ради которого я оставила всё. На его светлые волосы, на его бороду, на его глаза — серо-голубые, как фьорд в пасмурный день.

Внутри меня всё переворачивается. Часть меня желает верить его словам, но другая шепчет — ты будешь одной из тех, кого обманывают мужья. Той, об кого вытирают ноги. Только позволь ему переступить эту черту. Ты же видела! Всё своими глазами видела.

— Не верю, — шепчу я.

Он закрывает глаза. На секунду. На одну долгую секунду, когда я вижу, как сжимаются его кулаки, как напрягаются мышцы на руках, как он борется с собой. Когда он открывает их, в них уже нет ничего, кроме ледяного спокойствия.

Молчит. Несколько мгновений молчит, а потом разворачивается и идёт к двери.

Медленно. Тяжело. Каждый шаг отдаётся в моём сердце.

Он уходит. Как всегда. Когда трудно — он уходит. Молчит. Закрывается. А я остаюсь одна с нашими проблемами.

Я стою, прижавшись спиной к стене. Смотрю на дверь, за которой он только что скрылся. Сползаю на пол. Сажусь, обхватываю колени руками и плачу. Тихо, чтобы не услышали девочки. Чтобы не услышал он.

Потому что если он услышит — он вернётся. Он всегда возвращается, когда я плачу. Садится рядом, обнимает, молчит, ждёт, пока я успокоюсь. И я ненавижу это. Ненавижу, что он такой спокойный. Ненавижу, что он не кричит, не бьёт посуду, не делает ничего, что делают нормальные люди, когда им больно. Он просто стоит, сжимает кулаки и уходит.

Как сегодня.

Как всегда.

Я закрываю глаза, и в голове всплывает голос. Голос его матери. Мы сидели на кухне, я готовила ужин, она говорила по телефону в гостиной, думала, что я не слышу.

«Она слишком эмоциональная. Русское торнадо. Эспен такой спокойный, такой вразумительный, а она всё разрушает. Я боюсь, что однажды она сломает его».

Сломает его.

Это я его сломаю?!

Я смотрю на свои руки. Они дрожат.

И в этот момент я слышу звук.

Странный звук. Глухой, ритмичный. Тук. Тук. Тук.

Я поднимаю голову. Прислушиваюсь.

Он доносится с улицы. С заднего двора.

Я поднимаюсь на ноги. Ноги не слушаются, но я иду к окну. Раздвигаю шторы.

И замираю.

На заднем дворе, под светом единственного фонаря, стоит Эспен.

Он без куртки. Без свитера. Без рубашки. Голый по пояс, в одних джинсах, на морозе, который сейчас, наверное, градусов десять. В руках — топор.

Он рубит дрова.

Мы не пользуемся камином. Он есть в гостиной, но мы никогда не зажигаем его. А он рубит дрова. В декабрьскую ночь. Без одежды.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар топора отдаётся во мне. Я смотрю на его широкую, мускулистую спину, покрытую потом, который тут же замерзает на морозе. Смотрю на его сильные руки с вздувшимися венами, сжимающие топор. На его бороду, на которую налипает снег. Он не вытирает его, и тот стекает по груди.

Он никогда не делает так. Никогда.

Я не видела его злым. Я видела его раздражённым, когда что-то идёт не так на работе. Я видела его уставшим. Я видела его растерянным, когда рождалась Лив и врач сказала, что нужно кесарево. Но я никогда не видела его таким.

Он не кричит. Он не бьёт стены. Он выходит на мороз и рубит дрова для камина, которым мы не пользуемся.

Потому что не умеет выражать эмоции иначе.

Я смотрю на него, и внутри что-то переворачивается. Я вижу, как напряжены его мышцы, как каждый удар топора — это удар по чему-то внутри него. Я вижу, как снег тает на его плечах, на его груди, на его лице. Как он поднимает голову к небу — и там, в этом движении, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

Я думала, он — скала. Думала, он никогда не треснет. Но теперь понимаю. Это случилось. Только во мне ли причина? Или в том, что я узнала то, чего не должна была знать? Я так запуталась.

Я не сплю всю ночь.

Лежу на кровати, смотрю в потолок и слушаю, как за стеной иногда скрипит диван. Он тоже не спит. Ворочается, вздыхает, иногда встаёт, ходит по гостиной. Я слышу его медленные, тяжёлые шаги. Как вчера на террасе. Как сегодня в спальне.

Под утро я проваливаюсь в какое-то липкое, тяжёлое забытьё. Мне снятся фьорды. И топор. И снег, который падает на голую спину. А потом я просыпаюсь от того, что за окном уже серо и кто-то возится на кухне.

Девочки.

Я встаю. Смотрю на себя в зеркало — глаза опухшие, под ними синие круги, на щеке след от подушки. Выгляжу как персонаж фильма ужасов. Надо бы умыться, привести себя в порядок, но сил нет даже на то, чтобы дойти до ванной.

Я натягиваю халат и выхожу в коридор.

Эмма и Лив сидят за кухонным столом. Перед ними стоят тарелки с овсяной кашей, которую они ненавидят, но едят, потому что папа сказал, что это полезно. Эспен стоит у плиты, спиной ко мне. На нём серая футболка и домашние штаны. Волосы мокрые — он уже принял душ. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я вижу, как напрягаются его плечи. Он знает, что я здесь.

— Мама, — Лив поднимает на меня глаза. — Ты плохо выглядишь.

— Спасибо, доченька, — говорю я. Голос хриплый, как после болезни. Выдавливаю из себя кривую усмешку. — Ты прямо дипломат.

— Правда, мам, — Эмма смотрит на меня оценивающе. В её взгляде скользит какое-то холодное наблюдение. Она сканирует меня, как рентген, ищет слабые места. — У тебя глаза красные.

— Бессонница. Надо меньше кофе пить, — пожимаю плечами.

Эспен поворачивается. Медленно. И у меня перехватывает дыхание, когда я вижу его лицо. Перед глазами мелькают кадры. Он и та рыжая женщина, он и его взгляд на мне в спальне, он, рубящий дрова на улице в снегу.

Это похоже на какую-то дешевую мелодраму, но это моя жизнь. Всё это было вчера. Несколько часов назад. И всё это перевернуло наш брак. И теперь я должна как-то вариться в этой новой реальности.

Эспен берёт чайник, наливает кипяток в кружку. Не смотрит на меня. Так ни разу и не поднял на меня глаз. Злится? Стыдно? Или ему всё равно? Считает, что вчерашнее ничего не изменит между нами?

Что я побешусь, как обычно, и всё закончится. Жизнь войдёт в привычную колею?

— Кофе? — спрашивает он.

— Да.

Эспен ставит кружку передо мной. Чёрный кофе, без сахара. Именно такой как я люблю. И молчит. Стоит, опершись руками о столешницу, и смотрит в окно. На снег, который всё идёт и идёт.

В кухне воцаряется гнетущая тишина.

Девочки переглядываются.

— Мы пойдём гулять, — говорит Эмма решительно. — Пока снег не растаял.

— Снег в декабре не тает, — замечает Лив.

— Помолчи.

Они встают из-за стола, убирают тарелки в посудомойку, надевают куртки, шапки, варежки. Всё это время Эспен не двигается. Стоит у окна и молчит. А я прислушиваюсь к тому, как наши дочери собираются гулять.

Я медленно сажусь за стол и смотрю на его спину. На широкие плечи под серой футболкой. На руки, которые вчера сжимали топор. На его шею, которую я столько раз целовала… Всё это было ложью?

Неужели после того, как он бывал со мной, он проводил время и с другими женщинами? Или вчерашняя новая коллега — первая в его коллекции? Но нет же. Я ведь слышала разговоры двух девушек. Они обсуждали моего мужа и его горячее поведение в постели. Это не могло быть ошибкой.

Я слышала. Своими ушами слышала всё.

Ну и как я могу не верить в это?

— Пока, мам, — Лив чмокает меня в щёку. Губы у неё холодные.

— Пока, — Эмма кидает на меня короткий взгляд, и я читаю в нём: «Мы поговорим, когда вернёмся».

Дверь хлопает. Наступает тишина.

Мы С Эспеном одни в кухне.

Я делаю глоток кофе. Горчит. Как вчерашний вечер.

— Эспен, — начинаю я со вздохом. — Нам нужно поговорить.

Он поворачивается. Смотрит на меня. В его глазах я вижу усталость, но и какую-то твёрдую решимость. Вчера там этого не было.

— Да, — говорит он. — Нужно.

— Я думала всю ночь.

— Я тоже.

Он садится напротив меня. Складывает руки на столе. Смотрит прямо в глаза. Так, что мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Мы должны что-то решить. И я точно не буду мириться с тем, что случилось.

Я не хочу гадать, не хочу мучиться подозрениями. Слишком яркие улики. Всё указывает на то, что он лгал мне. А это не то, на что я соглашалась, когда мы заключали наш союз. Это не то, о чём я мечтала, когда бросала свой город, свои планы… всё бросала ради него.

— Я не знаю, как нам быть дальше, — говорю я. Каждое слово даётся с трудом. — Но я не могу... я не могу делать вид, что ничего не случилось.

— Ничего не случилось, — спокойно говорит он. — Ты придумала то, чего не было.

— Я не придумала! — возмущаюсь я горько. Глубокий вдох. Выдох. — Я видела. Может, для тебя это ничего, а для меня...

— Что для тебя? — перебивает он твёрдо. — Поцелуй в щёку? Дружеское объятие? Это для тебя измена?

— Это для меня ложь! — я стучу ладонью по столу.

Кружка подпрыгивает. Кофе расплёскивается. Но я даже не подрываюсь, чтобы вытереть. Я смотрю только на него. И чувствую, как меня выводит из себя его невозмутимость. Как он может быть таким ледяным айсбергом, когда мы обсуждаем такие вещи?

— Она моя коллега, — он говорит так, будто объясняет ребёнку, что два плюс два — четыре. — И Ингунн замужем. Она благодарила меня за помощь. Вот и всё.

— А девушки за спиной? — я уже не сдерживаюсь. Голос звенит от напряжения. — Их шёпот? «Горячий в постели»? Это тоже «ничего»?

Он молчит. Смотрит на меня. Сжимает челюсть так, что по скулам идут желваки. Он злится, но привычно глушит в себе эмоции. Разжимает. Вздыхает.

— Я не знаю, кто это сказал, — говорит он наконец. — Но я знаю, что это неправда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я ни с кем не спал. Кроме тебя.

Я смотрю на него. На этого человека, который говорит такие слова спокойным голосом, как будто обсуждает погоду. И я не могу поверить ему. Не могу. Я ведь не сошла с ума. Я слышала. И видела.

А он пытается навязать мне, что всё это плод моего воображения. Что я надумываю то, чего нет. Это дикость какая-то. Всё ведь очевидно. Ясно.

— Я не могу так жить, — шепчу я. — Я не могу постоянно сомневаться. Постоянно думать, где ты, с кем, почему задержался.

— Тогда не сомневайся.

— Это не так работает!

Он встаёт. Подходит к окну. Стоит ко мне спиной, снова смотрит на снег. Мне даже кажется, что он сейчас просто выйдет из кухни и оставит меня наедине с моими мыслями и сомнениями.

— Алина, — говорит он твёрдо. — Я не дам тебе уйти.

Я замираю.

— Что?

Он оборачивается. Смотрит на меня. В его глазах читается что-то такое тёмное, холодное, первобытное, от чего у меня мурашки бегут по спине.

— Ты слышала.

— Ты… ты не можешь меня удержать, — выдыхаю я. — Мы не в средневековье живём. Я свободный человек. Если я захочу уйти — я уйду.

— Я не подпишу документы.

— Что?

— Ты слышала.

Он делает шаг ко мне. Подходит. Я вжимаюсь в стул под его пристальным, холодным взглядом.

— Эспен, это безумие. Ты не можешь...

— Могу, — он упирается одной рукой в стол, а второй в мой стул. Смотрит сверху вниз в мои глаза. — В горе и в здравии… Пока смерть не разлучит нас. Помнишь? Ты обещала.

Я смотрю на него снизу вверх и не знаю, как реагировать.

В горе и в здравии. Пока смерть не разлучит.

Это он сейчас о чём? Угрожает? Предупреждает? Или просто напоминает, что я сама давала эти обещания, когда мы стояли у алтаря в маленькой церкви на берегу фьорда и я смотрела на него влюблёнными глазами и думала, что это навсегда, что этот день никогда не кончится, что я наконец-то дома?

— Ты не имеешь права, — выдавливаю я наконец-то. Голос звучит как-то жалко и неуверенно, но я заставляю себя продолжить. — Ты сам нарушил клятву, Эспен. Ты первый.

— Я не нарушал.

— Я видела!

— Ты ошиблась.

Он говорит это спокойно, ровно, как будто обсуждает, что на ужин приготовить. И меня это бесит до зубовного скрежета, до дрожи в коленях, до слёз, которые снова подступают к горлу.

Почему он не кричит? Почему не оправдывается, не падает на колени, не умоляет простить? Почему так твёрдо стоит на своём, когда я привела неопровержимые доказательства?

Даже если поцелуй и объятия — так по-норвежски, то как объяснить слова женщин за моей спиной? Это не ошибка, не галлюцинации. Я всё слышала!

Я хочу закричать ему в лицо, что он не имеет права удерживать меня, что я не вещь, не собственность, что я уйду, когда захочу, и он ничего не сделает. Хочу доказать, что я сильная, что я справлюсь, что он не сломает меня.

Но я молчу.

Потому что он давит. Своей энергетикой, своим ростом, своим пронзительным взглядом, от которого невозможно спрятаться. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела, запах мыла и мяты, слышу его ровное дыхание, как будто он не стоит на краю пропасти, а медитирует.

И ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда мы ругаемся, когда я почти уверена, что он мне изменяет, моё тело всё равно тянется к нему. Пальцы хотят коснуться его груди. Ладони — обнять его за шею. Губы — вжаться в его губы и забыть, забыть всё, что было вчера, забыть про рыжую женщину, про шёпот за спиной, про топор и снег.

Его взгляд опускается на мои губы.

Я замираю.

Сердце пропускает удар.

Что это? Неужели даже в момент ссоры, когда мы на грани разрыва, когда я обвиняю его в измене, он думает о том, чтобы меня поцеловать?

Это вседозволенность? Наглость? Желание прогнуть меня, показать, что я всё равно его, что бы ни случилось? Что мои обвинения — пустой звук, а его желание — вот оно, живое, настоящее, не требующее слов? Или он просто не знает других способов достучаться до «русского торнадо», кроме как приручить его силой?

Может любит, но изменяет за моей спиной? Как говорят мужчины обычно? Что это просто физиология, это ничего не значит, девочка моя, но люблю я только тебя?

Но я не успеваю додумать эту мысль, потому что в прихожей раздаётся звук. Кто-то открывает дверь.

Девочки уже вернулись с улицы? Замёрзли всё-таки?

Но спустя пару мгновений я понимаю, что ошиблась. Это не дочери. Это фру Солхейм. Моя свекровь, мать Эспена.

— Алина, ты пролила кофе, — доносится до меня голос фру Солхейм вместо приветствия.

Она заходит на кухню, не дожидаясь приглашения. Эспен резко выпрямляется, разрывая ту невидимую нить, которой он только что пригвоздил меня к стулу. Между нами ещё вибрирует его «не дам тебе уйти», а в дверях уже стоит воплощение норвежского порядка: идеально отглаженное пальто, жемчужная брошь и пакет из пекарни, который она ставит на стол так, будто водружает флаг на завоеванную территорию.

— Здравствуй, мама.

Эспен отзывается спокойным голосом, но я вижу, как у него на шее продолжает пульсировать жилка.

— Я привезла скиллингсболлер, — она даже не смотрит на сына, её взгляд прикован к пятну кофе на столе и к моим дрожащим рукам. — Вижу, утро у вас выдалось... активным.

Я поднимаюсь с места и хватаю тряпку. Начинаю тереть столешницу, всем своим существом ощущая, как свекровь сверлит мне макушку. Она всегда так делает — находит изъян и ждёт, когда я под ним сломаюсь.

Так было всегда. Кажется, я никогда не дотягивала до нужного уровня в этой семье. Слишком шумная, слишком острая на язык, слишком эмоциональная. Настоящий шторм рядом с ледоколом Эспеном.

— Алина плохо спала, — бросает муж.

Я вздрагиваю. Невольно перевожу на него взгляд. Но он на меня даже не смотрит. Снова подошёл к окну и взирает во двор с видом хозяина положения.

Надеюсь, что он не додумается выносить сор из избы? Не станет рассказывать маме почему именно я плохо спала?

Господи. Ещё мне нравоучений свекрови не хватало. Она ведь скажет, что такой замечательный мужчина, как её сын, никогда бы не опустился до измен. Или ещё лучше. Что-нибудь про терпение и про то, что я сама виновата. Может быть была недостаточно заботливой, спокойной, хорошей.

Меня внутренне передёргивает от этих предположений. Душно. Как же хочется уйти, побыть одной. Ну почему сегодня выходной день? Почему я не могу сбежать? Куда я могу пойти?

За всё время жизни здесь я не обзавелась близкими подругами. Я общаюсь только с жёнами друзей Эспена. А я не могу с ними обсуждать свои личные проблемы, свои отношения с мужем. Это будет как-то неловко.

В голову влезает Кирилл. Я бы могла позвонить ему, просто посидеть с ним в кафе, вспомнить Россию, общих знакомых, вспомнить те времена, когда всё было ещё хорошо.

Нет. Чёрт. Конечно, нет.

Это будет странно и неправильно. Тем более после его вчерашних слов про его одиночество. Будто я дам ему надежду на что-то. А этого никогда не будет. Даже если хочется отвлечься от своих проблем, бежать к бывшему другу — не выход.

— Это заметно, — фру Солхейм снимает перчатки, палец за пальцем. — Наверное, из-за поздних прогулок? Я встретила фру Ларсен у почтовых ящиков. Она была очень... взволнована. Сказала, что видела тебя ночью у дома с каким-то мужчиной. Не с тобой, Эспен.

Я замираю с мокрой тряпкой в руке. Сердце делает кульбит и летит прямиком в пятки. От неожиданности, от шока и от понимания, что сейчас может подумать Эспен.

В кухне становится так тихо, что слышно, как тикают часы в гостиной.

Тик. Так. Удар.

Свекровь переводит взгляд с меня на сына. В её глазах — торжество, прикрытое фальшивой тревогой.

— Она сказала, — продолжает фру Солхейм, — это твой «старый друг» из России, Алина? Фру Ларсен упомянула очень... очень тесные объятия.

Я медленно поднимаю голову. Эспен стоит неподвижно. На его лице сейчас — маска из серого гранита. Но в серо-голубых глазах вспыхивает нечто ледяное и смертоносное. Такого взгляда я не видела никогда.

Отлично.

Спасибо, фру Солхейм. Только вы могли донести слухи так, что теперь я выгляжу мерзкой изменщицей.

Представляю, как в голове Эспена складывается идеальная картинка: Алина устроила скандал на пустом месте только для того, чтобы оправдать свой побег к другому.

Теперь виноватой стала я. И этот «гранитный» мужчина напротив меня явно не собирается слушать оправдания.

Эспен стоит с таким видом, будто готов прибить меня на месте.

Мне хочется отшатнуться, вжаться в стену, начать лепетать, что я не виновата, и вообще это он разрушает нашу семью, а не я.

Или ещё лучше — просто позорно сбежать.

Схватить ключи, вылететь за дверь, бежать по снегу в одном домашнем костюме, только бы не видеть этот взгляд. Только бы не чувствовать себя преступницей, которую поймали на месте преступления, хотя я ничего не сделала. Ничего!

Но сбежать — значит подтвердить все мысли, которые сейчас роятся в его голове. Значит, признать себя виноватой. Значит, проиграть.

А я не сдаюсь.

Не могу сейчас показывать своё истинное состояния. И я не позволяю себе начать оправдываться или пугаться.

Я делаю глубокий вдох. Сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Боль помогает держаться.

На лицо натягиваю точно такую же спокойную маску, как и у мужа.

— Это был Кирилл, — выдыхаю я максимально ровно. — Мой однокурсник, мы с ним учились в Москве вместе. Он прилетел на конференцию и просто проводил меня домой.

— В два часа ночи? — бровь свекрови взлетает вверх, как натянутая тетива. Она издаёт неопределённый звук — то ли хмыкает, то ли фыркает. — Как это... по-русски. Очень гостеприимно.

Она поворачивается к Эспену. Я вижу, как её глаза сужаются, как она сканирует его лицо, ищет реакцию.

— Сыночек, дорогой, — её голос сразу же становится мягким. — Ты знал об этом визите?

Эспен молчит.

Стоит, прислонившись к столешнице, и смотрит на неё. Потом медленно переводит взгляд на пакет с булочками, на меня, снова на мать.

И я вижу, как в его глазах гаснет последняя искра тепла.

Он верит матери. Он верит сплетням соседки. И, самое страшное, он теперь думает, что имеет полное право не оправдываться за свою «Ингунн». Потому что я такая же. Потому что мы оба такие. Потому что брак — это сделка, где изменяют все, и нечего устраивать истерики.

Господи, как гадко. Я никогда не думала, что у нас дойдёт до этого. Я верила, что между нами любовь. Та самая сказочная любовь, когда ты готов бросить всё и отправиться за любимым человеком хоть на край света.

— Мама, — говорит Эспен, игнорируя её вопрос. — Будешь кофе?

Какая нелепость!

В этом он весь. Мастер вести диалоги. Если не хочется отвечать на вопрос, то он просто не делает этого. Переводит разговор в нужное ему русло, как искусный штурман, который обходит айсберги. Не спорит. Не доказывает. Просто берёт и переключает тему, будто ничего не случилось.

Вот и сейчас, вместо того чтобы надавить на меня, потребовать объяснений, устроить сцену — он предпочитает просто сделать вид, что ничего не произошло.

Не то, чтобы я против. Я не готова к допросу с пристрастием. Но внутри меня всё клокочет. Потому что я знаю: он купился. Купился на эту дешёвую провокацию. Решил, что я тоже ему изменяю. И теперь может с чистой совестью продолжать свою тираду, что развода он мне не даст.

Мне придётся что-то придумать.

Я не смогу остаться здесь с ним и делать вид, что наша семья не рассыпалась как карточный домик под порывом ветра. Что не было этих разговоров за спиной, этих смешков, этих взглядов. Что не было поцелуя на террасе. Что не было его рук на её талии.

Нет. Я такое не смогу забыть. Даже если очень постараюсь. Даже если он будет стоять на коленях и умолять. Память — штука хитрая. Она записывает всё. И стирает только тогда, когда хочет сделать больнее.

Я медленно опускаюсь на стул.

Краем глаза наблюдаю, как Эспен готовит кофе для мамы. Свекровь садится напротив меня. Устраивается поудобнее, поправляет юбку, кладёт руки на стол. И я чувствую, как она гипнотизирует меня взглядом.

Наверняка ей хочется ещё поговорить о Кирилле. О том, как он выглядит, чем занимается, почему приехал, сколько будет здесь жить. О том, какие у нас с ним были отношения и не возобновились ли они.

Я готовлюсь к допросу. Выпрямляю спину ещё сильнее. Заставляю себя расслабить плечи, хотя они каменные.

Эспен ставит перед матерью чашку кофе.

— Спасибо, сынок, — она берёт чашку в обе руки, делает маленький глоток. — Вкусно. Ты научился делать превосходный кофе.

— Алина научила, — говорит он коротко.

И смотрит на меня.

Я чувствую его тяжёлый взгляд, как будто он видит меня насквозь. Как будто читает мои мысли, мои страхи, мои сомнения. Будто пытается заглянуть в мою душу. Меня внутренне передёргивает, но я не позволяю вежливой маске слететь с моего лица.

— Алина, — говорит свекровь и растягивает губы в ненастоящей улыбке. — А что твой друг... Кирилл, да? Чем он занимается?

— Он инженер-нефтяник, — отвечаю я. — Приехал на стажировку.

— Ах, нефтяник. Это хорошая профессия. Мой покойный муж тоже работал в нефтяной сфере.

— Я знаю.

— И он один приехал? Без семьи?

— Не знаю. Не спрашивала, — произношу ложь, понимая, что голос всё-таки дрогнул.

В голове вспыхивают слова Кирилла, и я гоню их прочь. Сейчас точно не время рефлексировать над его признаниями.

— Странно. Обычно женщины спрашивают о таких вещах у старых друзей.

Я сжимаю челюсть. Молчу.

Эспен садится рядом со мной. Близко. Слишком близко. Так, что его колено касается моего. Я чувствую тепло его ноги даже через ткань домашних штанов. По телу бегут мурашки. Хочется отодвинуться, но я не могу пошевелиться.

Эспен смотрит на мать, меня теперь будто не замечает. Но его рука... его рука лежит на столе, в паре сантиметров от моей. Ощущение, будто своим присутствием, своими почти касаниями, он хочет показать, что ничего не изменилось.

— Ты не пьёшь кофе, Алина? — спрашивает свекровь.

— Я уже пила.

— А булочку? Я пекла специально для тебя. С корицей. Ты же любишь корицу?

— Да, — говорю я. — Спасибо.

Я беру булочку, ведь это так вежливо. Я привыкла к тому, что должна быть хорошей, послушной женой в этой семье. Особенно при свекрови. Всё происходит на каком-то извращённом рефлекторном уровне.

Я отламываю маленький кусочек, кладу в рот, жую, но не чувствую вкуса. Только сухое тесто и горечь.

— Ты какая-то бледная, — свекровь наклоняет голову. — Не заболела?

— Устала.

— От чего? Дети уже большие. Домашняя работа — это ведь совсем не так сложно. Сейчас всё так технологично.

Я молчу. Потому что если открою рот, скажу что-то, о чём пожалею. И внутри меня снова всё дрожит. Я злюсь. Меня просто вымораживает, когда свекровь напоминает мне о том, что я простая домохозяйка.

Эспен вдруг кладёт руку мне на колено. Я вздрагиваю. Его тёплые, сильные пальцы чуть сжимают мою ногу. Как напоминание: ты моя. Ты никуда не денешься.

Я не дёргаюсь. Не отодвигаюсь. Сижу ровно, как статуя, и смотрю на свекровь, которая что-то говорит про погоду, про снегопады, про то, что в этом году зима холоднее обычного.

Я киваю. Улыбаюсь. Делаю вид, что слушаю.

А сама считаю секунды до того момента, когда смогу встать и уйти.

–...и фру Ларсен сказала, что у неё в саду лиса зайца поймала, — продолжает свекровь. — Представляешь, в городе! Лиса!

— Ужас, — говорю я.

Эспен убирает руку. Берёт свою чашку, делает глоток. Ставит на стол. Опять смотрит на меня.

Я чувствую его взгляд. Каждой клеточкой. Каждым нервным окончанием.

Мне хочется встать и выбежать из кухни. Не могу больше. Не могу сидеть здесь, притворяться, что всё нормально, когда внутри меня всё кипит, когда я на грани истерики.

— Извините, — говорю я, поднимаясь. — Мне нужно в туалет.

— Конечно, — свекровь кивает. — Иди.

Я выхожу из кухни. Успеваю дойти до двери, как слышу торопливые слова свекрови. Так и застываю с открытой дверью в ванную комнату.

Подслушивать нехорошо? Но она ведь особо и не скрывается. Да, сделала тон ниже, но начинает обсуждать меня, как только я вышла. Да пошла она! К чёрту всё. Я прислушиваюсь.

–...я вижу, что вы в ссоре, — голос свекрови.

— Мам, не надо, — голос Эспена.

— Нет, нет, ты послушай. Я тебе столько раз говорила. С самого начала говорила. Она тебе не пара. Слишком эмоциональная. Слишком громкая.

Пауза.

— Эспен, милый, — она понижает голос ещё ниже. — Ты только подумай. Ингрид... ну, дочь Кристины, моей подруги. Она не замужем. Она окончила экономический, работает в банке, такая спокойная, воспитанная. Вы бы были отличной парой.

У меня сердце останавливается. Что?

— Она не скандалит, — продолжает свекровь. — Не устраивает истерик. У неё хорошая семья. И она норвежка. Ей не нужно будет объяснять, как тут всё устроено. Она не будет тосковать по дому и плакать по ночам.

— Мам...

— И дети. Твои девочки. Им нужна спокойная, надёжная мать. Которая не будет разводить драму на пустом месте. Которая будет заботиться о них, а не бегать по ночам с какими-то бывшими...

— Хватит.

Голос Эспена звучит резко, жёстко. Я никогда не слышала его таким.

Но она не замолкает.

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, сынок. А с ней... с ней ты не будешь счастлив. Она разрушит твою жизнь. Она уже разрушает. Посмотри на себя. Ты похудел. Глаза красные. Она высасывает из тебя силы.

И в этот момент я слышу другой звук. Хлопок входной двери. Девочки. Я запрыгиваю в ванную комнату так быстро, что сердце выскакивает из груди. Прижимаюсь лицом к холодной плитке.

Боже… Свекровь меня никогда не переваривала. Но я не знала, что она ещё и сватала Эспену дочь своей подруги. Как отвратительно.

Выходные тянутся как резина.

Я почти не сплю.

Лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю дом. Тишина стоит такая, что слышно, как в трубах булькает вода. Девочки засыпают под какой-то фильм. Я слышала приглушённые голоса из их комнаты, потом щелчок выключенного телевизора, потом молчание.

Эспен в гостиной. На диване. Он не напирает, не приходит, не пытается говорить. Лежит в темноте, смотрит в свой телефон или в стену. Я не знаю. Я слышу только редкие скрипы дивана, когда он ворочается.

В прошлый раз, когда мы ссорились — ну, если это можно было назвать ссорой, потому что мы вообще не умеем ссориться как нормальные люди, я кричу, а он молчит, — он пришёл через два часа. Сел на край кровати, вздохнул, сказал «прости» — за что, непонятно, потому что он никогда не признаёт себя виноватым, просто говорит «прости» как пароль, как волшебное слово, которое должно всё исправить.

А сейчас он не приходит. В этот раз молчит.

И я не знаю, что это значит. Он обижен? Зол? Ему всё равно? Может, он уже принял решение, и теперь просто ждёт, когда я смирюсь с тем, что он мне изменяет? Ждёт, когда я приду и попрошу прощения за то, что посмела усомниться в его верности?

Я закрываю глаза и снова вижу её лицо. Рыжая, с длинной шеей. Как она смеётся, запрокидывая голову. Как касается его плеча.

Потом вижу своё лицо. В зеркале. Утром. Красные глаза, синяки под глазами.

В воскресенье девочки уходят гулять с утра. Я слышу, как они перешёптываются в коридоре, как Лив спрашивает «мама спит?», а Эмма отвечает «не лезь». Они что-то замечают, но не лезут.

Эспен возится на кухне.

Я лежу, смотрю в потолок и думаю, как выпутаться из этого тупика.

Развестись. Это единственное, что приходит в голову. Уехать в Москву. Забрать девочек.

Но девочки не поедут. Я знаю. Они обожают папу. Для них он — идеал. Спокойный, заботливый, никогда не повышает голос. Даже когда они принесли двойку по математике, он просто сказал: «В следующий раз будет лучше». И они поверили. А я бы устроила скандал, потому что я не могу спокойно реагировать, когда переживаю за их будущее и за то, как им будет трудно без хорошего образования.

Здесь они не будут со мной. Они выберут его.

А я люблю их, я не могу оставить девочек.

Мысль об этом высасывает все силы.

Почти всё воскресенье провожу в комнате. Хотя обычно это наше время. Семейное. Мы любим кататься по стране, посещать необычные места или хотя бы приезжать в гостиничные дома, как их тут называют хютте, чтобы просто сменить обстановку.

Вечером я ложусь спать раньше обычного. Закрываю глаза и проваливаюсь в тяжёлое, липкое забытьё. Мне снится, что я плыву по фьорду. Вода ледяная, чёрная, но я не тону. Я просто плыву, и вокруг никого нет.

Просыпаюсь от того, что кто-то говорит на кухне. Голоса. Эспен и девочки.

–...мама устала, — это Эспен. Голос ровный, спокойный, как обычно. — Не трогайте её. Пусть поспит.

— А завтрак? — Лив.

— Я сделаю.

— Ты не умеешь делать блины, — Эмма.

— Сделаю овсянку.

— Овсянку мы сами можем.

— Тогда сделайте овсянку. И не шумите.

Шаги по коридору. Дверь спальни приоткрыта. Я вижу полоску света из коридора. Эспен заглядывает внутрь. Смотрит на меня. Долго стоит у порога и смотрит. А я притворяюсь спящей. Дышу ровно, не двигаюсь. Но сердце колотится как бешеное.

Он вздыхает. Закрывает дверь.

Я слышу, как он уходит на работу. Шаги в прихожей, звук застёгиваемой куртки, щелчок замка. Потом девочки собираются в школу. Они уже сами могут собраться. Взрослые. Одеваются, что-то обсуждают, смеются над чем-то своим.

— Мам, мы ушли! — кричит Лив из коридора.

Я молчу. Притворяюсь, что всё ещё сплю.

— Мама спит, — говорит Эмма. — Пойдём.

Дверь хлопает. Тишина.

Настоящая. Глубокая. Такая, что звенит в ушах.

Я лежу ещё несколько минут. Потом сажусь в постели.

Голова кружится от резкой смены положения. Я не ела нормально со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего? Я уже не помню.

Натягиваю халат. Иду на кухню.

На столе — остывшая овсянка в кастрюле. Две тарелки грязные — девочки поели и ушли, не помыв за собой, а Эспен либо не ел, либо за собой убрал. Ведь он всегда за собой прибирает, на автомате. Третья чистая — для меня.

Я смотрю на эту тарелку и чувствую ком в горле. Эспен поставил. Даже когда мы в ссоре, он ставит для меня тарелку. Как будто ничего не случилось. Как будто я просто проспала, а не лежала и смотрела в потолок, решая, как жить дальше.

Ненавижу его за это. За его дурацкую тарелку.

Я завариваю кофе. Беру ноутбук, сажусь за стол, открываю браузер.

Пальцы сами набирают: «развод в Норвегии с иностранкой».

Читаю.

Скучно. Казённо. Много про документы, про сроки, про то, что нужно жить раздельно не меньше года, если нет согласия. Согласия у нас нет — он сказал, что не подпишет. Значит, год.

И это не всё. Поскольку дети несовершеннолетние, то придётся пройти через консультацию с медиатором, то есть семейную консультацию. На ней будем с Эспеном договариваться, где лучше жить девочкам, обсуждать режимы встреч и родительскую ответственность.

Как же всё сложно. И страшно.

Закрываю вкладку. Открываю новую: «авиабилеты Ставангер Москва».

Смотрю на цены. Дорого. Очень дорого. У меня есть немного своих денег. Я отложила их ещё, когда работала в кафе. Но на билеты для нас троих не хватит. А лететь одной — значит оставить девочек. Значит, признать, что я их бросаю. Значит, стать той самой матерью, которую они будут ненавидеть.

Закрываю и эту вкладку.

Пью кофе. Смотрю в окно. Снег идёт. Всё идёт. А у меня на душе метель и ощущение, что я в ловушке, из которой нет выхода.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь.

Я замираю.

Кто это может быть? В двенадцать дня, в понедельник? Эспен на работе, девочки в школе, свекровь вряд ли заявится, учитывая, что она только недавно была у нас. Надеюсь, что не соседка. Не хватало ещё вести светские беседы и поить её кофе, когда мой мир рухнул.

А фру Ларсен ещё и добила своей подозрительностью.

Звонок повторяется. Настойчивый. Делать нечего. Приходится подняться с места и не делать вид, что меня нет дома.

Я подхожу к двери. Открываю.

На пороге стоит… Кирилл.

Я смотрю на него и ничего не понимаю. Он здесь, в моём норвежском доме, на моём крыльце, под моим снегом. В чёрном пальто, с небрежно повязанным шарфом, в дорогих ботинках, которые, кажется, не боятся ни холода, ни слякоти.

— Ты? — выдыхаю я. — Ты что здесь делаешь?

Кирилл смотрит на меня и улыбается. Широко и открыто, будто это в порядке вещей приезжать ко мне в гости, будто мы и не расставались на кучу лет, и всё такие же с ним друзья.

В одной руке у него бумажный, крафтовый пакет, из какой-то дорогой пекарни. Я чувствую запах свежей выпечки. Булочки, корица, ваниль, в животе всё скручивается от голода.

А потом до меня доходит. Я вообще-то в халате. В старом, выцветшем халате, который ношу уже лет пять. Волосы немытые, собраны в небрежный пучок на макушке. Лицо опухшее. Я ведь даже умыться не успела.

Кирилл смотрит на меня без всякой брезгливости, я бы даже сказала, что с большим любопытством, будто не видит, какая я лохматая и жалкая сейчас, будто ему нравится то, что он видит, но мне всё равно становится стыдно.

— Да я просто мимо проезжал, — говорит он. — Решил заскочить, проведать.

— Мимо проезжал? — выдыхаю я смущённо, но тут же чувствую укол сомнения. — Ты... ты что, на машине?

— Арендовал, — спокойно заявляет и пожимает плечами. — Надо же как-то передвигаться. Фьорды смотреть, природу, всё такое. Когда я ещё побываю в Норвегии?

Он поднимает пакет.

— Я зайду? Замёрз стоять.

И делает шаг вперёд, не дожидаясь моего разрешения. Он напирает, а я теряюсь и отступаю, не зная, что и делать. Просто пропускаю его внутрь, пытаясь понять, настолько разумно, что мой русский друг будет в моём доме?

Там фру Ларсен, наверное, от интереса с ума сойдёт. Надеюсь, что она не выйдет сейчас на улицу и не увидит перед нашим домом машину незнакомую. И ещё надеюсь, что она не смотрит сейчас в окно и не написывает уже сообщения свекрови или Эспену, что ко мне пришёл снова этот друг.

Блин. Вот и что мне делать?

У меня итак семейные проблемы, и я не хочу, чтобы обо мне ходили неправильные слухи. Это может сыграть роль против меня в бракоразводном процессе. Девочки, опять же. Они могут решить, что мы с папой расходимся из-за того, что я виновата, а не он.

— Но... Кирилл... послушай… это будет неудобно...

— Алина, — перебивает он и останавливается в шаге от меня. Смотрит в глаза. — Я пришёл не кусаться. Принёс кофе и булочки. Давай поговорим. Твоя семья дома?

Я смотрю на него. На его улыбку. На его карие, тёплые, как шоколад глаза. На пакет, из которого пахнет умопомрачительно вкусно.

— Я не ждала гостей, — говорю тихо. — Муж ушёл на работу, а дочери уже в школе. Я одна…

— Ну ничего страшного, — кивает он, и его улыбка становится только шире. — В следующий раз с ними познакомлюсь.

Он проходит в прихожую. Оглядывается. Вешает пальто на крючок рядом с курткой Эспена. На несколько мгновений застывает и смотрит на его тёмно-синюю, кожаную куртку, будто о чём-то размышляет важном.

— Уютно здесь у вас, — говорит Кирилл. — Дорогие вещи. Норвежцы умеют жить на полную катушку.

— Кирилл...

— Я серьёзно, — он поворачивается ко мне. — Паркет, мебель, картины. Какой у вас красивый и качественный дом. Он хорошо зарабатывает, да? Твой викинг.

У меня внутри всё переворачивается.

Викинг.

Он так выплёвывает это слово, будто в нём до сих пор сидит обида за то, что я с ним рассталась из-за Эспена. Столько лет уже прошло… Я думала, что Кирилл меня забыл. Жил своей жизнью, как и я — своей.

Я ведь его и не вспоминала. Я так ушла в этот норвежский мир, в новую для себя реальность, что просто вычеркнула всё и забыла. Я жила своей семьёй, я наслаждалась тем, что есть. Я любила Эспена и разделала все его интересы, была всегда рядом, полностью растворилась в своём… викинге.

Вот. Для Кирилла мой муж так и остался тем, кто украл у него его девушку. Он винит не меня, а его. А ведь в ту туристическую поездку я без памяти влюбилась в Эспена и не смогла сопротивляться искушению. Мне казалось, что я нашла свою родственную душу.

Эспен не стал бы напирать, если бы я сказала, что я несвободна. Но я промолчала. Потому что была до наивна, глупа и поражена тем, какой он взрослый, красивый, как умеет ухаживать. Просто нырнула в эти отношения и потеряла покой.

Я молчу. Мне становится неловко.

Не хочу обсуждать деньги. Не хочу обсуждать Эспена. Не хочу с Кириллом вообще ничего обсуждать. Я просто хотела побыть одна и подумать.

Но он уже здесь. И мне теперь неудобно его выгонять. В груди вспыхивает стыд. За то, что я так легко вычеркнула его из жизни и забыла, а он меня — нет. Что я построила семью, а он всех сравнивал со мной.

Гадко как-то.

И я чувствую часть своей вины за всё это.

— Иди на кухню, вон туда, — говорю я устало и киваю в сторону кухни.

Кирилл снова расплывается в улыбке и кивает. Будто радуется, что победил. Он идёт, а я следую за ним.

На кухне он останавливается. Оглядывается. И я краснею. Потому что до меня доходит, что я так и не закрыла страницу с билетами на моём ноутбуке, и Кирилл это видит. А ещё он видит остывшую овсянку и пустую кружку из-под кофе.

— Не завтракала, — констатирует он. — Плохо.

— Не хотелось.

— Из-за него?

Я снова молчу. С одной стороны, хочется сказать, что это не его дело, а с другой — излить душу. Но я не буду. Нет, ни в коем случае не буду делать ни того, ни другого. Я просто попью с ним кофе, как это принято в Норвегии.

Здесь же все такие вежливые и гостеприимные.

А потом попрощаюсь и завалюсь в постель. Буду смотреть снова в потолок и размышлять о том, что вся моя жизнь рухнула.

Я сажусь на стул. Смотрю в окно.

Кирилл так и не дожидается моего ответа. Начинает хозяйничать, как у себя дома. Достаёт из пакета картонные стаканчики с кофе. Два. Один ставит передо мной. Второй — себе. Потом вытаскивает булочки с корицей, с кремом и с шоколадом. Раскладывает на тарелке, которую безошибочно находит в шкафчике над раковиной.

Всё происходящее так сюрреалистично, но я даже не удивляюсь.

Кирилл всегда был немного наглым, только раньше мне это нравилось. Он и меня добился таким образом. Просто не давал прохода, пока я не сдалась и не сказала ему «да». Тогда случилось наше первое свидание.

— Ешь, — говорит Кирилл. — Выглядишь как смерть.

— Спасибо, — криво усмехаюсь, заправляя прядь за ухо. — Ты всё так же умеешь делать шикарные комплименты.

— А зачем мне врать? — он садится напротив. Смотрит на меня. — Ты не спала, судя по синякам под глазами. Не ела. Плакала. И выглядишь как...

— Как смерть, я поняла.

Морщусь и тянусь к кофе. Есть и не хочется. Ничего мне не хочется.

— Я хотел сказать, что ты выглядишь, как человек, который оказался в тупике.

Я поднимаю на него глаза. В этот раз Кирилл не улыбается. Он смотрит на меня серьёзным, сосредоточенным взглядом, от которого мне становится не по себе. Снова попадает в точку, хотя, наверное, у меня действительно всё написано на лице.

— Рассказывай, — говорит он. — Что случилось? Почему ты была расстроена на вечеринке в институте? Это ведь был твой муж там на террасе, да?

Я отвожу взгляд в сторону. Он же видел всё. И сложил картинку. Но обсуждать это я до сих пор не желаю. Только у меня даже сил нет, чтобы перевести разговор в другое русло и сделать вид, что у меня всё супер.

— Кирилл… не хочу об этом говорить, — всё-таки решаюсь выдавить из себя.

— Конечно, ты можешь не говорить, но я же тебе не враг. Иногда разговор помогает. Кстати, а ведь я эту парочку видел несколько раз за вечер. Сначала они активно флиртовали у бара, а потом пошли на улицу. Я хотел выйти на террасу покурить, но увидел тебя. Ты стояла там и смотрела на них. Я не сразу понял, что случилось. Я просто был безумно рад тебя видеть.

В сердце будто иголки вонзаются. Я на секунду прикрываю глаза, пытаясь отогнать эти картинки с Эспеном и той рыжей. Они ведь так и продолжают волей-неволей крутиться в моей голове.

— Ты же не куришь, — говорю я хоть что-то, чтобы не молчать.

— Уже курю. Давненько. Сразу, как ты меня бросила.

Я вздрагиваю. Нет. Только этих разговоров мне не хватало. Ну зачем он начинает давить и напоминать о том, как я плохо поступила? Я была молода, взбалмошна. Да и не так долго мы встречались, не клялись друг друга любить… как мы с Эспеном.

— Знаешь, Алин, — говорит он тихо. — Я хочу признаться, что обманул тебя. Я не проезжал мимо. Я специально сюда приехал.

Чёрт. Так я и знала.

— Зачем же? — спрашиваю я и поднимаю на него глаза.

Кирилл молчит. Смотрит на меня. В его взгляде мелькает что-то тёплое и грустное одновременно. Что-то, что заставляет меня чувствовать себя маленькой и виноватой. Как в тот вечер, когда я позвонила ему из аэропорта и сказала те слова, которые нельзя забрать обратно.

Он тогда долго молчал, а потом сказал: «Ну, будь счастлива». И повесил трубку.

А теперь он здесь. В Норвегии со своими булочками. В момент моего личного жизненного краха. Сидит на моей кухне и смотрит на меня так, будто я ничего не сломала в его жизни, будто мы с ним просто старые друзья, которые готовы поддерживать друг друга.

Это настолько дико, что у меня нет слов.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь, — говорит Кирилл, пронзая меня твёрдым, уверенным взглядом. — Если нужна помощь. Если нужно будет уехать — я помогу. Билеты, деньги, всё что угодно.

Что? Он серьёзно?

— Спасибо, — шепчу я в полном шоке. В горле встаёт ком. Твёрдый, колючий, как ледышка. Дышать сложно, но я продолжаю: — Но почему?

— Почему? — его бровь приподнимается.

— Ну да. Почему ты помогаешь? Мы не виделись сто лет. Я тебя бросила. Телефонным звонком. А ты...

— А я, — усмехается он криво. В уголках глаз собираются морщинки, которых раньше не было. — Я, наверное, дурак. Но когда человек, которого ты когда-то любил, стоит на морозе и плачет, не важно, сколько лет прошло. Хочется помочь.

Я опускаю глаза.

Смотрю на свои руки. Они лежат на столе, белые, тонкие, с дрожащими пальцами. На обручальное кольцо, которое тускло блестит в утреннем свете. Эспен надел его мне на палец и сказал «навсегда». А сейчас «навсегда» трещит по швам.

Не знаю, что ответить Кириллу. Слишком много чувств. Настоящий коктейль из боли, стыда, благодарности и страха. Они клубятся внутри, как снег за окном. Белые, холодные, бесконечные. И нет среди них ни одного, которое подсказало бы, как правильно.

Что подумает Эспен, если узнает? Что я не одна? Что ко мне пришёл другой мужчина, пока он на работе? Он и так уже смотрит на меня волком после того разговора со свекровью. А если фру Ларсен увидит и расскажет, то он решит, что я ему изменяю. Что все его подозрения были правильными. Что я такая же, как он.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Обида на Эспена — за его холодность, за его молчание, за то, что он не пытается всё исправить. Как будто ему всё равно. Как будто наша семья — это не то, за что стоит бороться.

А вдруг он рад? Вдруг это повод? Вдруг он давно хотел уйти, но не знал как, а теперь я сама дала ему причину?

Мысль об этом обжигает. Я зажмуриваюсь на секунду, пытаясь её отогнать.

— Давай по-другому, — говорит Кирилл, наклоняясь ко мне через стол. Голос становится ещё мягче. — Давай так. Я сейчас здесь. Я пришёл с булочками. Я хочу тебя накормить, напоить кофе и убедиться, что ты не умрёшь с голоду. А потом я уйду. И ты подумаешь. Примешь решение. Не торопясь. Хорошо?

Я киваю.

Потому что не могу говорить. Потому что если открою рот, тогда точно разревусь. А плакать при Кирилле я не хочу. Не хочу, чтобы он видел меня такой слабой, раздавленной. Хватит того, что он уже видел на террасе.

Кирилл улыбается. Берёт булочку с корицей, протягивает мне.

— Ешь, — говорит. — Серьёзно. Ты пугаешь меня своим видом.

Я беру булочку. Откусываю маленький кусочек. Жую.

Вкуса нет. Есть только горечь и стыд. И ещё мысль, которая не отпускает: почему он — тот, кого я бросила, — заботится обо мне, а мой муж — тот, кому я отдала всё, — даже не пытается нормально поговорить, а только ставит ультиматумы?

Где справедливость? Где логика?

— Спасибо, — шепчу я.

— Не за что, — он откидывается на спинку стула. Смотрит на меня. — Мы же друзья, Алин. Бывшие, но всё-таки друзья.

Я молчу.

Друзья. Это слово звучит странно. Мы никогда не были просто друзьями. Сначала он добивался меня, потом я бросила его, потом мы не виделись годами. Какие у нас могут быть дружеские отношения?

Но сейчас мне не хочется спорить. Сейчас мне хочется, чтобы кто-то просто посидел рядом. Не задавал вопросов. Не требовал ответов. Просто был.

Мы пьём кофе. Сначала молча. Потом он рассказывает про Москву, про работу, про то, как изменился город за те годы, что меня там нет. Я слушаю в пол-уха. Киваю. Улыбаюсь. Делаю вид, что мне интересно.

А сама думаю о своём.

Злюсь на Эспена. Злюсь так сильно, что внутри всё кипит. Как он может быть таким спокойным? Как он может делать вид, что ничего не произошло? Я обвинила его в измене, а он просто ушёл на диван. Не оправдывается. Не кричит. Не доказывает свою правоту. Просто... молчит.

В голову лезут слова свекрови:«Она разрушит твою жизнь. Она уже разрушает».

А что, если она права?

Я смотрю на Кирилла. Он что-то рассказывает про новый торговый центр в Москве, про стеклянные мосты и панорамные лифты. Я почти не слушаю. Я думаю о том, что, если я уйду, Эспен в итоге не будет удерживать меня. Но заберёт девочек. А я останусь одна. В Москве. Без них.

Нет. Этого не может быть. Я не позволю.

Булочки заканчиваются, я даже не заметила, как впихнула в себя их. Кофе остывает окончательно, я почти не запивала еду.

Кирилл смотрит на часы. Встаёт.

— Мне пора, — говорит. — У меня ещё встреча.

Он идёт в прихожую. Я следую за ним. Надеваю улыбку, как маску. Не хочу, чтобы он видел, насколько мне плохо. Кирилл неспешно надевает пальто, выходит на порог. Морозный воздух щекочет мне щёки.

— Спасибо, что зашёл, — говорю я смущённо. — За кофе и за булочки.

— Не за что, — отвечает Кирилл. Медлит. Смотрит в глаза. — Помни, Алин. Я здесь. Если что — звони. В любое время.

Он наклоняется и обнимает меня.

Я замираю на секунду. В голове проносится: «Эспен. Что, если он увидит? Что, если фру Ларсен смотрит? Что, если это дойдёт до него?». Но я слишком устала, чтобы отстраниться. Слишком опустошена, чтобы думать о последствиях.

Обнимаю в ответ. Коротко, по-дружески. Еле касаюсь спины руками и тут же отстраняюсь.

— Всё будет хорошо, — шепчет Кирилл. — Ты справишься.

Он разворачивается и спускается вниз по ступенькам, а я кутаюсь сильнее в халат. И в этот момент я замечаю фру Ларсен. Она стоит у своего забора и смотрит прямо на меня. Её взгляд перемещается на Кирилла, на машину.

В её глазах светится торжество.

«Я знала, — читаю я в её взгляде. — Ты неверная жена. Я всегда это подозревала».

Вот блин…

Внутри всё обрывается.

Кирилл уже медленно отъезжает от нашего дома, тает в снежной пелене. И мой взгляд снова сталкивается с соседкой. Представляю, какой у меня вид. Волосы растрёпаны, халат мятый, под глазами синяки. Идеально.

Я мысленно ставлю крест.

Никто не поверит, что между мной и Кириллом ничего нет. Ни фру Ларсен. Ни свекровь. Ни Эспен.

— Доброе утро, фру Ларсен, — говорю я громко, чтобы она услышала.

— Доброе утро, — отвечает она и улыбается. Такая довольная, такая предвкушающая. — Хороший у вас сегодня гость.

— Да, — киваю я. — Друг из России.

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. И понимаю, что теперь всё будет только ещё сложнее.

Я сижу на кухне после ухода Кирилла и смотрю в стену.

Снег за окном всё идёт. Крупный, липкий. Он залепляет стёкла, превращает мир за окном в белую кашу, в которой ничего не разобрать. Практически так же, как и в моей голове, где всё спуталось.

Дом молчит. Только холодильник гудит, да часы тикают на стене. Тик-так, тик-так. Отсчитывают время до того момента, когда всё рухнет окончательно.

Эспен на работе. Девочки в школе. А я сижу и думаю о том, что фру Ларсен уже наверняка набрала свекровь. Или ещё хуже, что она написала самому Эспену. Я почти вижу это сообщение:«Твоя жена снова принимала гостей. Того самого русского. Они обнимались на пороге. Я видела своими глазами. Тебе стоит задуматься, Эспен».

Я представляю его лицо, когда он прочитает. Как сожмётся его челюсть. Сильно. Так, что побелеют скулы. Как он медленно уберёт телефон в карман и ничего не скажет. Не спросит меня. Не устроит сцену. Не примчится домой с криками: «Что это было?!».

Потому что он никогда ничего не говорит. Только молчит. И копит внутри. Каждую обиду. Каждое невысказанное слово.

А потом он взорвётся. Но опять же не криком. Нет. Он не умеет кричать. Он просто сделает что-то холодное, рациональное и непредсказуемое. То, от чего у меня кровь застынет в жилах.

Мне страшно.

Не от того, что он может сделать мне больно физически. Нет, Эспен не такой. Он ни разу не поднял на меня руку, даже в самых отвратительных ссорах. Хотя наши ссоры вообще по пальцам можно пересчитать.

Я боюсь, что он может сделать больно по-другому. Он может забрать девочек. Он обеспечивает нас всех, а я не смогу заботиться о них. У меня нет работы, мне придётся заново учиться, заново осваиваться. В этом холодном норвежском мире.

Я останусь одна. Без них. Без воздуха. Без смысла.

Закрываю глаза. Пытаюсь успокоить дыхание. Вдох-выдох. Но это не помогает.

В голову лезет безумная, страшная мысль. И в то же время такая простая, что я удивляюсь, почему не подумала о ней раньше.

Зимние каникулы.

В Норвегии дети учатся до середины декабря. Потом наступают долгожданные рождественские каникулы. Две недели. Иногда почти три. Девочки в этом время будут дома. Эспен будет на работе. У него всегда много дел перед Рождеством: отчёты, проекты, конференции, эти дурацкие корпоративы.

Он будет занят с утра до вечера.

А я... я могу уехать.

Забрать девочек и полететь в Москву. Сказать, что мы едем к бабушке на праздники. Он не сможет отказать. Наши дети ведь имеют право видеть мою маму. Он сам говорил, что важно знать корни. Что девочки должны говорить по-русски, помнить, откуда их мама.

А в Москве... в Москве у меня есть квартира. Маленькая двушка в спальном районе, которую мама оставила мне после того, как переехала к тёте в Подмосковье. Она обычно сдаёт её, но сейчас там пусто. Недавно съехали квартиранты, она мне сама жаловалась, что нужно искать новых.

Квартирка, конечно, тесная, старая, с ободранными обоями, скрипучими полами, но наша. Моя. Никто не выгонит меня оттуда. Ни свекровь с её намёками, ни холодный Эспен с его молчанием. Ни мама, которая будет рада, что я снова рядом.

Если я уеду с девочками, то он не сможет их вернуть сразу. Бракоразводный процесс в Норвегии долгий. Нужно жить раздельно не меньше года, если нет согласия. А согласия у нас нет. Он сам сказал: «Я не подпишу».

Но если мы уедем... он будет далеко. За тысячи километров. А я буду там. Я найду работу, встану на ноги. Девочки пойдут в русскую школу. Привыкнут. Конечно, привыкнут. Заведут там друзей.

А если не захотят? Если будут кричать, что хотят к папе? Если возненавидят меня за то, что я оторвала их от дома?

Я сжимаю виски пальцами так сильно, что становится больно.

Тогда я переживу это. Как-нибудь. Выдержу. Ради них. Но оставаться здесь, в этой ловушке, с человеком, который меня обманывает, и с его матерью, которая мечтает подсунуть ему Ингрид, дочь своей подруги, — я не могу.

Я открываю ноутбук. Пальцы дрожат над клавиатурой. Мне страшно. Каждое движение — как шаг в пропасть.

«Школьные каникулы в Норвегии»— пишу в поисковике.

Страница загружается медленно. Я смотрю на экран и жду.

Вот. Рождественские каникулы — с 21 декабря по 6 января. Две с половиной недели. Эспен вернётся усталый, злой вечером домой. А я скажу ему, что мы едем в Москву к бабушке на Рождество.

Я просто поставлю его перед фактом. Скажу спокойным, ровным голосом, глядя прямо в глаза. Пусть видит, что я не закатываю истерику, что я просто хочу взять паузу и успокоиться, что я чиста перед ним, не обманываю, предупреждаю.

Он не сможет отказать. Он сам говорил, что девочкам нужно увидеть Россию, учить русский, знать культуру. Он не будет препятствовать.

Только он не будет знать, что мы не вернёмся.

Мысль обжигает. Я чувствую себя предательницей. Как в тот день, когда позвонила Кириллу из аэропорта и сказала: «Прости, я встретила другого». Тогда я тоже бросала человека. Тоже убегала. Тоже выбирала себя.

Но что мне остаётся? Ждать? Смотреть, как он уходит на работу и возвращается, и мы делаем вид, что ничего не случилось? Сидеть на кухне с его матерью, которая называет меня истеричкой, и улыбаться?

Я смотрю на его куртку, висящую в прихожей. Тёмно-синяя, кожаная, дорогая. Я уговорила его купить её в Осло два года назад. Он не хотел, говорил, что старая ещё хорошая. А я настояла. Сказала, что ему идёт. Он послушался. Купил. И теперь носит почти каждый день.

Перевожу взгляд на его часы на тумбочке. Швейцарские. Он получил их в подарок от института за десятилетие работы. Гордился. Показывал мне, улыбался, говорил «смотри, какие красивые». Я радовалась за него.

На стену смотрю. Фотография в деревянной рамке — мы стоим на фоне фьорда, обнявшись, смеёмся. Эспен в той самой синей куртке, я в своём любимом свитере. Тогда была весна. Цвела черёмуха. Мы гуляли по набережной, ели мороженое, целовались под солнцем. Счастливые.

Тогда мы были счастливыми.

Что случилось? Где мы потеряли друг друга? На каком повороте? В какой день? В какой ссоре? В каком молчании? И можно ли это вернуть?

Я не знаю.

Я открываю сайт авиакомпании. Начинаю вводить даты — 22 декабря. Пункт отправления — Ставангер. Пункт назначения — Москва. Количество пассажиров — три.

Курсор мигает на кнопке «Найти билеты».

Я замираю, не нажимаю пока.

В голове вспыхивает мамин голос. Она всегда говорила:«Не принимай решений в гневе и в обиде. Поспи. Остынь. Утро вечера мудренее».

Я смотрю в окно. Снег всё идёт.

Может, я совершаю ошибку? Может, нужно попытаться поговорить? Может, Эспен прав? Может, я действительно всё придумала, и не было никакой измены? Может, мне просто показалось? Может, та девушка на террасе действительно просто коллега? Может, она просто поблагодарила его за помощь? Может, их разговор — о работе?

Может, я разрушаю семью из-за собственной глупости?

Может те девушки, говорящие про горячего в постели Эспена — плод моего больного воображения?

Сомнения душат. Я убираю руки с клавиатуры, откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза.

И в этот момент звонит телефон.

Я вздрагиваю всем телом. Экран загорается:«Сив».

Та самая коллега Эспена с корпоратива. Лаборантка из отдела планктона.

Блин, а ей что он меня нужно? Надеюсь, она звонит не по указке Эспена? Я не хочу с ней разговаривать, но дурацкое любопытство перевешивает всё.

— Алина! Привет-привет! — лицо Сив заполняет экран. Она улыбается, щебечет, как всегда. Слишком громко, слишком радостно. — Как ты?

— Привет, Сив, — выдавливаю я. — Нормально. А ты?

— Ой, а у нас новости! Я хотела тебе рассказать! — тараторит, не замечая моего состояния. — Мы тут проект новый запускаем, по миграции китов, Эспен прямо с утра пропадает, мы его даже на кофе не можем вытащить. Ты его дома кормишь вообще?

Я заставляю себя улыбнуться.

— Кормлю.

— Ну и хорошо, — смеётся она. — А я звоню по делу, забыла совсем. Помнишь, ты обещала мне дать тот рецепт? Ну, булочек этих с корицей? И ещё книгу про русскую кухню? Мы с тобой ещё на прошлой неделе говорили, ты сказала, что у тебя есть.

Я не помню. Ни про какой рецепт. Ни про какую книгу. Либо вылетело из головы, либо я сейчас просто туго соображаю.

— Да, конечно, — говорю механически. — Найду. Передам.

— Ой, спасибо! Ты просто спасешь меня! Я хочу на Рождество что-то необычное приготовить. Твои булочки с корицей — это просто божественно. Когда Эспен их привозил в институт, тут все слюнями изошлись.

Я открываю рот, чтобы снова сказать, что поищу рецепт. Но замечаю знакомую фигуру на заднем плане. За спиной Сив кто-то проходит. Рыжие волосы. Высокий хвост. Длинная шея.

Это Ингунн. Та самая женщина. Та, что была с Эспеном на террасе. Та, что обнимала его.

Она идёт по коридору, держит в руках папку с документами, улыбается кому-то за кадром. Просто идёт мимо. Обычным шагом.

Но у меня перед глазами всё взрывается.

Яркая, острая картинка. Она шепчет ему на ухо. Её руки на его талии. Его руки на её спине. Она целует его. И он не отталкивает. Он обнимает её в ответ.

Снег. Терраса. Шапка с бубенчиком. И мои слёзы.

Всё это возвращается за одну секунду. За одно мгновение. За один вдох.

— Алина? Алина, ты слушаешь? — голос Сив доносится откуда-то издалека.

Я смотрю на экран. Сив смотрит на меня с недоумением. А за её спиной — снова пустой коридор. Ингунн уже ушла.

— Я перезвоню, — говорю я, проглатывая слёзы. — Прости, Сив. Потом. Не сейчас.

— А что случилось? Ты бледная...

— Потом.

Я сбрасываю вызов.

Сомнений больше нет.

Никаких «а что, если». Никаких «может, я ошибаюсь». Никаких «поговорить».

Я поднимаю руки к клавиатуре и нажимаю «Найти билеты».

Сайт предлагает варианты. Утренний рейс. Три места в одном ряду. Цена — почти все мои сбережения. Но я уже не думаю, я просто заполняю данные.

Алина Викторовна Солхейм. Эмма Солхейм. Лив Солхейм.

Нажимаю «Оплатить».

Секунда. Две. Экран моргает. Приходит смс от банка:«Списание одобрено», а следом падают билеты на почту. Я проверяю. Три посадочных талона. Ставангер — Осло — Москва. 22 декабря.

Обратного билета нет.

Я закрываю ноутбук. Кладу руки на крышку. Чувствую, как дрожь отдаётся в кончиках пальцев, в запястьях, в плечах, во всём теле.

Вот и всё. Выбор сделан.

Прежде чем рассказать девочкам о нашем путешествии, я всё-таки решаю переговорить с Эспеном. Так кажется мне правильным. В конце концов, он их отец. И даже если между нами всё рухнуло, они не должны страдать от того, что мы не можем найти общий язык.

Но смотрю на его огромную, мощную фигуру, которая возвышается на диване в полумраке гостиной, и никак не могу решиться. Сердце колотится как безумное, ладони потеют, дыхание сбивается.

Эмма и Лив уже ушли спать. Я слышала, как они возились в своей комнате, потом щелчок выключателя, потом тишину. Я всё хожу из угла в угол спальни — уже, наверное, час — и не могу заставить себя выйти к мужу.

Пятый круг. Десятый.

Останавливаюсь у зеркала, смотрю на себя — бледную, растрёпанную, в старом халате.

Ну же, соберись, Алина.

Я не могу тянуть до самого отъезда. Не могу сделать ему больно вот так — подло, за спиной, когда мы уже будем в аэропорту. Да, он предатель. Да, он меня обидел. Но он всё равно родитель. И ставить его перед фактом перед выездом как-то совсем уж некрасиво.

Я не хочу быть как он. Не хочу опускаться до лжи и молчания.

Вздыхаю, поправляю халат. Одёргиваю ворот, затягиваю потуже пояс, заправляю выбившуюся прядь за ухо. Потом решительно выхожу из спальни.

Эспен сидит на диване. Телевизор выключен. Телефон лежит рядом с тёмным экраном. Он просто сидит, откинувшись на спинку, и смотрит в стену. На фотографию, где мы оба смеёмся. Наши девочки тогда были маленькие — Эмме было два, а Лив ещё ползала, и мы только переехали в этот дом.

Он даже не оборачивается, когда я вхожу. Но я знаю, что он слышит меня. Чувствует. Замечаю, как напрягаются его плечи. Смотрю на него и иду, пока не растеряла всю свою решительность, которая с каждым шагом тает как снег.

Какой же он иногда бывает пугающий. Той своей внутренней силой, этой непробиваемой стеной, за которой ничего не разобрать. Как тогда с топором на морозе. Или в тот момент, когда нависал надо мной на кухне и рассказывал про «горе и в радости, пока смерть не разлучит нас». Тогда в его глазах было что-то первобытное, древнее — то, от чего у меня мурашки бежали по спине.

Я съёживаюсь на секунду. Сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Даю себе секунду, чтобы снова набрать воздуха в лёгкие. Глубокий вдох. Выдох.

Делаю последний шаг.

Появляюсь в поле его зрения.

Медленно сажусь рядом.

Выходит слишком близко. Я хотела сесть на край, на безопасном расстоянии, но ноги сами принесли меня почти вплотную. Так, что чувствую тепло его тела — горячее, живое, совсем не арктическое. Он пахнет мятой и морем — его шампунь, его кожа, его запах, от которого у меня внутри всё переворачивается. Даже сейчас, когда я злюсь на него, даже когда почти уверена, что он предал меня, моё тело помнит.

Хочется дёрнуться в сторону, отодвинуться, создать безопасную дистанцию. Но я не позволяю себе. Я пришла говорить, а не убегать.

Он не двигается. Смотрит прямо перед собой. Профиль у него резкий, красивый. Скандинавский. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. Борода чуть отросла, щетина темнеет на скулах. Его выразительные серо-голубые глаза сейчас кажутся почти чёрными.

Большой. Холодный снаружи. От него веет этим арктическим льдом — таким далёким, чужим, непроницаемым. Но внутри, я знаю, там что-то есть. Тлеет. Иначе он не рубил бы дрова на морозе с голым торсом.

Я помню. Помню, каково это быть в его объятиях. Когда он обнимает меня, то весь мир исчезает. Нет ни снега, ни ветра, ни этих дурацких сплетен за спиной, ни свекрови с её намёками. Есть только он. Его сильные, надёжные руки. Его ровное, спокойное дыхание. Его тихое, почти неслышное «ты моя», которое он шепчет перед сном.

Было. Раньше.

Я закрываю глаза на секунду. Открываю.

— Эспен, — говорю тихо. — Я хотела сказать… на следующей неделе мы с девочками летим в Москву. Я хочу проведать маму.

Эспен даже не дышит, кажется. Всё так же молчит. Смотрит в стену. Только желваки на скулах ходят. Он сжимает челюсть.

— На Рождество, — добавляю я, чтобы заполнить тишину, которая давит на меня. — Билеты уже есть. Утренний рейс.

Он не оборачивается. Но я вижу, как напрягаются его плечи — до такой степени, что ткань футболки натягивается на лопатках. Руки, сложенные на коленях, сжимаются в кулаки. Но голос, когда он наконец отвечает, звучит ровно, спокойно. Совсем, как всегда. Но я чувствую под этим спокойствием сталь.

— Надолго?

— На каникулы. До шестого января.

Он кивает. Медленно, как будто кивок требует от него невероятных усилий.

— Хорошо.

Я жду. Жду, что он скажет что-то ещё. Что спросит, почему я решила именно сейчас уехать, после всех этих дней молчания и холодных взглядов. Что предложит проводить, поможет с билетами, спросит, нужны ли деньги. Я жду реакцию. Что-нибудь. Хоть что-то.

Но в ответ ничего не получаю.

Я смотрю на его профиль. На его руки, сложенные на коленях. На обручальное кольцо, которое поблёскивает в полумраке.

— И это всё, что ты скажешь? — вырывается у меня невольно.

Голос звенит от напряжения. Я не хотела этого говорить — не хотела показывать, как мне важно его мнение. Но слова вылетели сами.

Эспен поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах читается усталость и какая-то затравленная боль. Такая глубокая, что у меня сжимается сердце. Но я заставляю себя не отводить взгляд.

— А что я должен сказать? — спрашивает он тихо.

— Не знаю. Что ты будешь скучать? Что мы нужны тебе? Что... — я замолкаю.

Горло сжимается в спазме, твёрдой, колючей, как ледышка. Я больше не могу говорить. Кажется, сама себя загоняю в ловушку с каждым словом.

Я будто ожидаю, что он начнёт уговаривать. Умолять меня не делать этого. Покажет всем своим видом, своим голосом, своими глазами, как он хочет, чтобы я не уезжала. Упадёт на колени, скажет, что любит, что не может без нас, что та женщина на террасе ничего не значит.

И это неправильно.

Я не должна этого хотеть. Мне не нужно это. Я ведь не могу простить его. Не могу забыть то, что видела. Так почему же я ловлю себя на том, что жду от него именно этого?

Он смотрит на меня долго. Потом переводит взгляд обратно на стену. На фотографию, где мы смеёмся.

— Ты же уже всё решила, — говорит он. — Обдумала. Взвесила. Билеты купила. Зачем тебе моё мнение?

Я молчу.

Если начну говорить, то точно разревусь. Или скажу то, о чём потом пожалею. Например, что я уезжаю, потому что не могу больше жить с человеком, который, возможно, меня обманывает. Потому что от его молчания у меня уже голова кругом идёт. Потому что я боюсь новой жизни без него.

Но я поверить не могу, что он никак не реагирует. Будто ему без разницы.

Может он уже не против развода? Может это удобная возможность?

Я холодею.

А вдруг он всё-таки знает, что Кирилл приезжал в гости? Ему рассказала соседка? Может он думает, что я ухожу от него, чтобы прыгнуть в объятия к бывшему? В Москву, там, где у меня была другая жизнь, другой мир, другая любовь?

От этой мысли становится тошно. Я не хочу, чтобы он так думал. Не хочу, чтобы из-за меня его сердце покрывалось льдом ещё сильнее.

Мы сидим рядом. Близко. Я чувствую его дыхание. Мне хочется коснуться его руки. Просто положить ладонь поверх его пальцев, сжать, сказать, что я не изменщица, что я никого не люблю, кроме него. Что я ухожу из-за его поведения. Из-за того, что он сделал. Из-за лжи, которая встала между нами.

Но я не двигаюсь.

— Ты же уже решила, — повторяет он.

Наши взгляды скрещиваются.

Мне кажется, будто он уже всё понял. Будто он знает, что я не собираюсь возвращаться. И — что самое страшное — будто он уже проиграл. Не собирается бороться. Не собирается меня удерживать.

Я молчу. Потому что не могу сказать правду. Не могу сказать, что этот отъезд — начало конца.

— Ладно, — говорит он.

Я чувствую, как внутри всё закипает. Мне обидно до ужаса, и я злюсь на него. И где-то глубоко внутри я чувствую странное, тяжёлое облегчение, что не придётся врать. Что он не пытается меня остановить. Что он не задаёт лишних вопросов. Что, может быть, ему действительно всё равно — и мне не придётся мучиться чувством вины.

Я делаю движение, чтобы встать. Уйти в спальню. Закрыться. Не видеть его спокойное лицо, от которого меня бросает то в жар, то в холод.

Но он вдруг поворачивается.

Резко. Быстро. Как хищник, который наконец решил показать свои когти.

Хватает меня за руку. Пальцы у него сильные, горячие. Я не успеваю опомниться, как он притягивает меня к себе. Я падаю на него, упираюсь руками в грудь, чувствую, как бьётся его сердце под ладонями.

— Эспен...

Он сжимает меня в объятиях.

Так крепко, что я не могу дышать. Прижимает к груди. Его подбородок упирается мне в макушку. Я чувствую, как быстро, неспокойно бьётся его сердце.

— Не думай, — говорит он хрипло. — Что ты от меня уйдёшь, Алина.

Он сжимает меня ещё сильнее. Я замираю.

— Ты моя, — шепчет он. — Всегда.

Эспен отстраняется, заглядывает мне в глаза, а следом обрушивается на мои губы.

Целует жёстко, жадно, требовательно. Так, как умеет только он — с напором, с властью, с желанием, которое не скроешь. Без нежности, без робости. Как будто эти дни молчания и холода между нами не было. Как будто он не спал на диване, а я не избегала его взгляда. Как будто мы всё ещё те двое, которые стояли у алтаря и верили, что это навсегда.

Одна его рука перемещается в мои волосы, сжимает затылок, фиксирует голову — не даёт отстраниться. Вторая — сдавливает моё бедро, пальцы впиваются в ткань халата, собственнически, жадно.

И я, к своему ужасу, отвечаю.

Не задумываясь, не контролируя. Потому что моё тело помнит. Потому что я всё ещё люблю его — этого холодного, молчаливого, непробиваемого норвежца, который сейчас целует меня так, будто я — его последняя надежда.

Внутри разгорается безумный огонь. До дрожи в коленях. До жара под кожей. Эти несколько дней холода не смогли потушить мои чувства — они лишь усыпили их, заморозили снаружи. А сейчас лёд трескается, и под ним — всё то же пламя.

Но в голове — стоп-кадр.

Терраса. Снег. Женщина в красном.

Нет.

Я упираюсь в грудь Эспена руками и толкаю. Изо всех сил. Он не держит, позволяет вырваться. Я вскакиваю. Смотрю на него сверху вниз. Взлохмаченная, тяжело дышащая. Халат сполз с плеча, я одёргиваю его дрожащими руками. Губы горят, сердце колотится на сверхскорости. Я чувствую, как горят щёки, как дрожат колени.

Эспен поднимает на меня взгляд.

Спокойный, невозмутимый взгляд.

И только по его неровному, глубокому дыханию понятно, каких трудов ему стоит, чтобы сдерживать себя. Я чувствую каждой клеточкой своего тела, каждым нервным окончанием, что он хочет снова схватить меня. Снова притянуть к себе. Снова продавить, заставить подчиниться.

Я делаю шаг назад.

— Спокойной ночи, Эспен, — говорю я.

Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

В спальне я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, сползаю на пол. Губы горят от его поцелуя. Я провожу по ним пальцами. И плачу. Тихо, чтобы не услышал.

Что вообще происходит? Арктический лёд трескается?

Дни до отъезда провожу в странном оцепенении. С Эспеном мы снова не пересекаемся. Только дежурные фразы, только взгляды украдкой, только сухое «доброе утро» и «спокойной ночи». Хотя каждый раз меня будто током бьёт, когда он проходит слишком близко. И я вспоминаю тот жаркий поцелуй.

Ничего не могу поделать, но когда вижу его, в голове вспыхивает эта картинка. А губы вспоминают жар его губ. И его слова: «Ты моя», «всегда». Будто он этим поцелуем поставил свою метку, напомнил, что я никуда не уйду, потому что принадлежу только ему.

Хотя так и есть… Вообще не представляю, что когда-нибудь в моей жизни появится кто-то другой. Мерзко и противно даже думать о таком.

Девочки, конечно, чувствуют, что что-то происходит, но не понимают масштаб катастрофы, а я пока не готова с ними откровенно разговаривать. Нам бы с Эспеном самим определиться и понять, что происходит. Выработать общую стратегию в отношении детей, в отношении нашей развалившейся семьи… но вместо этого я бегу от него.

Но он сам виноват, потому что разговаривать со мной он не намерен. Что мне ещё остаётся? Я не могу делать вид, будто всё по-прежнему, когда всё уже сломано, когда не осталось никакого доверия между нами.

Когда я рассказываю девочкам, что мы едем к бабуле в Россию, вместо восторга я вижу, как они дуют губы и смотрят на меня, как на врага государства. Понимаю. И почему я думала, что будет другая реакция?

Они толком и не знакомы с моей мамой.

— Почему папа не едет с нами? — спрашивает Лив за завтраком.

Она смотрит на меня папиными глазами, в которых проглядывает неприкрытая обида. И я с трудом удерживаю на лице нейтральное выражение. Не привыкла я им врать, но в последнее время это стало моим естественным состоянием. Точнее я не вру, я просто… слишком многое умалчиваю.

И от этого тошно.

— У папы работа, — отвечаю я, не поднимая глаз от овсянки.

Закидываю ложку в рот, но не чувствую вкуса еды. Я пытаюсь быть прежней мамой для них, но на эту уходит слишком много ресурсов. Я уже и забыла, когда расслаблялась, когда просто смеялась с ними.

— Он всегда работает, — бурчит Эмма. Отодвигает тарелку. — Он мог бы взять отпуск на рождественские каникулы.

— Не мог бы. У него проекты.

— Ты просто не хочешь, чтобы он ехал, — Эмма смотрит на меня в упор. В её взгляде проскальзывает понимание. — Вы поссорились, да?

Я молчу. Потому что не могу больше врать, но и не могу говорить правду. Пока я не готова. Так что приходится снова молчать и мастерски переводить тему.

Боже. Почему всё так сложно-то?

— Мы просто съездим к бабушке, — говорю я наконец, поднимая на них глаза. — На Рождество. Повидаемся с ней. Она ведь соскучилась по вам.

— Она могла бы прилететь сама, — не сдаётся Эмма.

— Она боится самолётов. Для неё каждый раз это настоящий подвиг. Поберегите нервы нашей бабули.

Лив шмыгает носом. У неё сейчас такое лицо, будто её заставляют есть кашу через силу. Или, что она разрыдается. Бедная моя девочка.

— Я хочу, чтобы папа тоже был с нами, — шепчет она.

И у меня сердце разрывается на части.

Я тоже хочу. Я хочу, чтобы он сидел напротив в самолёте, держал меня за руку. Чтобы мы смеялись над чем-нибудь глупым, покупали шоколадки в дьюти-фри, смотрели на облака из иллюминатора.

Хочу, чтобы не было той дурацкой вечеринки, не было его молчания, не было этих слухов за нашими спинами, не было бездны, что раскинулась между нами…

Но по-прежнему уже не будет никогда. И его не будет рядом с нами в самолёте.

Он останется здесь. Будет один в этом доме.

А может… не один.

В голову настойчиво лезет мысль об Ингрид. О той, которую свекровь прочит ему в жёны. У меня внутри всё сжимается в протесте. К глазам подкрадываются непрошенные слёзы. Меня уже почти вычеркнули из этой семьи, потому что я никогда не подходила к Эспену. В отличие от этой Ингрид.

«Она не замужем. Спокойная, воспитанная. Вы бы были отличной парой».

Я невольно сжимаю металлическую ложку до боли в кулаке.

— Мам, — Эмма смотрит на мои руки. — Ты чего?

— Ничего. Доедайте.

Я поднимаюсь с места и иду мыть тарелку, чтобы девочки не видели меня такой. Провожаю их в школу, закрываю дверь и прижимаюсь лбом к холодной деревянной поверхности. Просто выдыхаю. Очередное утро прожито, как будто я участвую в каких-то боях.

И ещё сегодня последний день перед каникулами. Будет сокращённый день, так что они скоро вернутся домой. А завтра у нас вылет. Наконец-то самолёт, перелёт и родная Москва, которую я уже забыла.

А ещё на сегодня у меня есть одно дело, которое я все эти дни откладывала на потом.

Мне нужно купить маме подарок.

Что-то норвежское, что-то тёплое, уютное, чтобы она знала, что я думаю о ней. Я не видела её несколько лет. Мы были у неё пару лет назад всей семьёй. А до этого она прилетала в Норвегию. Последний раз это было, когда родилась Лив. Она помогла мне, приготовила сто банок варенья, всё расставила по местам, а потом улетела и больше не возвращалась.

Потому что слишком дорого и слишком далеко, и она боится самолётов. Хотя, наверное, дело в том, что ей слишком больно смотреть на меня — чужую, в чужой стране, с мужем, которого она почти не знает.

Я быстро собираюсь и выхожу из дома. Магазины работают недолго перед праздниками, так что нужно успеть сделать покупку.

Иду по набережной. Снег скрипит под ногами. Я глазею по сторонам без особого энтузиазма. Город украшен, как обычно. Гирлянды тянутся от фонаря к фонарю, в витринах горят свечи, пахнет корицей и жжёным сахаром. Люди улыбаются. Дети визжат. Кто-то катается на коньках на замерзшей бухте.

Рождество.

Обычно в это время в душе рождается что-то волшебное, ожидание какого-то чуда, но не в этом году. В этот раз внутри меня только гнетущая, съедающая нервные клетки, пустота и больше ничего.

Захожу в маленькую лавку с вязаными вещами. Выбираю маме шерстяные носки и тёплый плед с норвежским узором. Очень красиво. Олени, снежинки. Прямо то, что я и хотела. Идеальный подарок для мамы.

Продавщица упаковывает подарок в крафтовую бумагу, перевязывает бечёвкой. Выглядит мило и трогательно. Мама наверняка оценит.

Выхожу на улицу. Снег всё идёт.

И в этот момент я вижу знакомое лицо. Внутри меня всё переворачивается. Сдавливает лёгкие обручем, и я невольно замедляю шаг, раздумывая как же мне поступить.

Ингрид. Та самая дочь подруги свекрови.

Она стоит у витрины соседнего магазина и рассматривает серебряные подвески с рунами. Светлые волосы уложены в идеальную прическу, на ней дорогое пальто, сапоги на каблуках… Как она ходит на каблуках по снегу, уму непостижимо. Выглядит как картинка из журнала.

Идеальная. Совсем не такая, как я.

Чёрт. Ну вот и зачем я нас сравниваю? Мы совершенно разные. Я та самая горячая, темпераментная, могу ляпнуть ерунду, не подумав, а она… она арктическая, до безумия спокойная, будто какая-то аристократка, королевских кровей.

Нужно пройти мимо, чтобы она меня не заметила. Правда, не хочу я с ней общаться. Тем более после того, как узнала, что о ней говорит моя свекровь. Даже малодушно думаю, что могу обойти по большой дуге, но в этот момент она оборачивается и, конечно же, замечает меня. Широко улыбается, как старой подруге.

— Алина! Привет!

Вот блин.

Я нацепляю в ответ вежливую улыбку и делаю шаг к ней.

Мы почти не знакомы с Ингрид. Просто пересекались пару раз на рождественских ужинах у свекрови. Говорили о погоде, о детях, о том, какие в этом году красивые ёлки. Только так, поверхностно. Потому что по большей части она общалась с фру Солхейм или с Эспеном.

И теперь мне чудится, что я была наивной дурой, а она пускала слюни на моего мужа всё это время.

Хотя может я ошибаюсь? Может надумываю то, чего не было никогда?

Опять это состояние раздрая, когда ты стоишь по центру замёрзшего озера и боишься сделать шаг. Потому что лёд может треснуть, а под ним окажется очередная ложь. А я не готова снова получить укол в сердце. Там уже не осталось живого места.

— Я слышала, вы улетаете в Москву? — спрашивает Ингрид с нескрываемым энтузиазмом, от которого мне тошно. Она будто радуется тому, что меня здесь не будет на праздниках. — На каникулы же? Как так здорово! Девочкам, наверное, интересно будет.

— Да, — говорю я с приклеенной улыбкой на губах. — К бабушке летим.

— А Эспен? Он с вами тоже?

Я чувствую, как в её голосе сквозит что-то странное. Будто она уже знает ответ, а всё равно спрашивает. Если ей рассказала мама Эспена, то какого чёрта она уточняет? Чувствую подвох или ловушку. Но не знаю, как реагировать.

Но раз уж я стою здесь с ней и всем видом изображаю вежливость, то решаю отыгрывать свою роль до конца. Я справлюсь. Всего-то улыбаться, кивать. И делать вид, будто у тебя не раскрошилась вся твоя жизнь.

Всего-то.

— Нет. У него работа, — отвечаю я спокойно.

— Ах, работа, — вздыхает Ингрид и кивает с пониманием. — Он такой ответственный. Всегда в институте, всегда занят. Это похвально.

Она говорит о нём с таким мечтательным видом, что мне хочется вцепиться ей в шею. Не нравится мне этот тон. Не нравится эта улыбка и её выражение лица. Мы ещё не в разводе с Эспеном, а она уже будто пускает свои коготки, как кошка, которая перехватывает сочный кусочек мяса.

— Мы, кстати, пересекались с ним на днях, — продолжает она с тем же воодушевлением. — Я проходила мимо института, а он как раз выходил на улицу. Весь такой хмурый, задумчивый, как всегда. Но я его растормошила разговором. Эспен даже улыбаться стал. Пригласил на кофе.

Я замираю. Сердце пропускает удар. К горлу мгновенно подкатывает противный нервный ком, который не двигается ни туда, ни обратно. Я едва собираю силы, чтобы продолжить разговор.

С трудом дышу.

— На кофе? — переспрашиваю я.

— Да. Мы немного поговорили с ним. О работе, о планах, — улыбается она и небрежно пожимает плечами. — Я, наверное, заскочу к нему на каникулах. Всё-таки вся семья уезжает, он будет там совсем один… Скучать.

Я смотрю в её глаза и поверить не могу, что она вот так выдаёт мне свои планы. Смотрит так открыто, так невинно, будто ничего особенного не сказала. Будто это в порядке вещей ходить в гости к женатому мужчине, когда вся его семья в отъезде, чтобы ему… скучно, блин, не было.

А у меня внутри всё обрывается.

Я не знаю, откуда у меня столько сил, чтобы не вцепиться сейчас же ей в волосы. Чтобы не выкрикнуть, что она больная стерва. Что из-за таких женщин мой мир и разрушился. Хотя это и не совсем так.

Эспен сам выбрал путь измен. Но всё-таки… Эмоции бурлят, гоняют кровь по венам с безумной скоростью. Заставляют тысячи молоточков стучать по вискам. Перед глазами темнеет.

Надо уходить, пока я ещё хоть как-то контролирую себя.

— Это очень мило с твоей стороны, — выдаю я почти ровно.

Голос чуток дрожит на слове «мило». И мне кажется, мне не получается скрыть сарказм. Ингрид на секунду задерживается взглядом на моих губах, будто пытается понять, послышалось или нет.

Да что она вообще знает о сарказме? Или моё «мило» просто плохо прозвучало? Язык ведь мне ещё учить и учить.

— О, я просто хочу, чтобы ему было хорошо. Мы же с ним давние друзья, — выдыхает Ингрид, поправляя волосы. Она переводит взгляд мимо меня, будто прямо сейчас представляет его перед своим взором. Представляет, как будет сидеть с ним на нашей кухне и развлекать своими разговорами. Или может сразу в спальне? — Рождество — семейный праздник, а он будет один. Это грустно.

Я смотрю на её идеальную прическу и дорогое пальто. Смотрю как она улыбается, как играет роль невинной овечки. Но за всем этим образом я прекрасно вижу… лисицу, которая выходит на охоту.

Она уже приняла решение. Сейчас, пока я здесь, на этой рождественской площади покупаю подарки маме, думаю о том, как завтра улечу с Норвегии, она уже строит планы на моего мужа. На то, как приедет к нему. На то, как заполнит пустоту, которую я оставлю.

Свекровь будет рада.

Она ведь именно об этом и мечтает. Чтобы у Эспена была жена, близкая ему по духу. Норвежка, которая прекрасно его будет понимать, окутывать заботой и вниманием. Не будет истерить и не будет устраивать драмы.

В общем, кто угодно, лишь бы не я.

Я чувствую, как дикий, злой хаос внутри меня закручивается новой спиралью. Как дыхание перехватывает, как мне хочется хорошенько покричать. Мне хочется вцепиться в неё и выдать: «Он мой! Не смей к нему подходить!».

Но я молчу.

Потому что не имею права на эти слова, ведь я добровольно уезжаю. Потому что я сама сделала этот выбор. Я оставляю его. Ухожу от Эспена. И он сможет делать всё, что пожелает его душа.

Даже если мне будет больно. Снова будет очень-очень больно.

— Мне пора идти. Хорошего тебе дня, Ингрид, — говорю я и снова растягиваю губы в вежливой улыбке. — Счастливого Рождества.

— И тебе, — усмехается она, переводя взгляд на меня. Мы смотрим пару мгновений друг другу глаза в глаза. — И хорошего отдыха в Москве. Не волнуйся за Эспена. Я… присмотрю за ним.

Вот же зараза.

Присмотрит она за ним.

Я разворачиваюсь и ухожу. Быстро иду прочь, глотая слёзы, которые подкрадываются к глазам. Не оглядываюсь на Ингрид, но чувствую, как она высокомерно смотрит мне в спину. Думает, что уже победила.

А я, идиотка, сдаюсь без боя.

Но если Эспен бросится к ней в объятия, то… какого чёрта я должна биться за мужа, которому я никогда и не была нужна?

Я останавливаюсь на мосту и смотрю вниз.

Подо льдом будто бы что-то движется. Рыба, а может просто течение.

Прикрываю глаза, опираясь руками на примёрзший поручень. В голове вырисовывается Ингрид. Я снова вижу её довольную улыбку, её хищный взгляд, её идеальную причёску и дорогое пальто.

«Я присмотрю за ним».

Она так сказала, будто она уже часть его жизни. Будто меня не существует.

Снег летит в лицо. Холодно. Но я ничего не чувствую. Ни щиплющего мороза на щеках, ни ветра, который пробирается под куртку, ни того, как мои пальцы замерзают. Я вообще ничего не чувствую, кроме пустоты.

Значит, вот как. Пока я буду в Москве пытаться вернуться к жизни, она будет с ним здесь. Успокаивать и развлекать его, дарить ему своё тепло. Моему мужчине. Единственному, кого я когда-либо любила и… люблю. Всё равно, дура, люблю.

Но Эспен даже не пытается удержать меня. Ему будто плевать на меня и мои чувства. Значит, нужно выбросить всё из головы и как-то двигаться вперёд. Пройдёт же? Я смогу перебороть свои чувства, смогу жить дальше? Наверное.

Вот только вопрос с девочками так и остаётся открытым. По закону я не могу их удерживать, но я и не могу отпустить их, не могу оставить с мужем. Значит, нужно будет что-то придумать на этот счёт.

Я буду изучать законы и искать лазейки. Проконсультируюсь с юристами. Буду искать и искать. Уверена, что выход должен быть!

Но даже этот страх за девочек снова тает на дне сознания, обрываясь очередными мыслями об Ингрид. Воображение уже рисует её нашей кухне, в нашей спальне, на моём месте. Свекровь улыбается, счастливая и довольная, говорит сладко Эспену:«Я же говорила, она тебе не пара. Вот Ингрид — другое дело».

А если девочки останутся с Эспеном… Ингрид будет их воспитывать? Проклятье. Ни за что на свете!

Я открываю глаза. Смотрю на чёрную воду подо льдом. Тёмная, маслянистая, она отражает фонари, которые дрожат и расплываются на поверхности. Быстро темнеет. Колючий ветер с фьорда бьёт в лицо, и я вдыхаю его полной грудью, но лёгкие не наполняются. Словно воздуха больше нет.

Сжимаю пакет с подарком так, что крафтовая бумага хрустит, сминается, грозит порваться. Я злюсь. На Эспена и на то, что я в тупике.

Может остаться?

Остаться. Не улетать. Не давать ей шанса. Заявить свои права перед этой идеальной куклой. Прижать Эспена к стенке и сказать:«Если ты хоть раз посмотришь на сторону, я убью тебя собственными руками».

Но я не могу. Как простить то, что уже случилось? Как закрыть глаза на то, что я уже видела его в объятиях другой? Как делать вид, будто не было этих недель охлаждения между нами и его чёртового молчания?

Я не могу остаться. Потому что каждый день здесь — это пытка. Потому что я смотрю на него и не знаю, верить ему или нет. Его молчание убивает меня быстрее, чем любая ложь. Оно просачивается под кожу, застревает в груди, превращается в ледяную сосульку, которая растёт с каждым днём.

Надо возвращаться домой. Решение уже принято. Я должна проверить документы, чемодан. Всё должно быть готово. Всё пройдёт завтра идеально.

Только собираюсь пойти дальше, как чувствую будто рядом со мной кто-то останавливается. Ощущение, словно это ко мне. Потому что чужой взгляд обжигает меня, заставляя тело напрячься.

Я оборачиваюсь.

В двух шагах от меня стоит Кирилл. Чёрное пальто распахнуто, шарф развевается на ветру. Он растягивает губы в улыбке. В привычной дерзкой, наглой улыбке, которая в двадцать лет сводила меня с ума, а сейчас... сейчас она кажется просто тёплой.

Будто он просто рад меня видеть.

— Привет, — выдыхаю я.

— Привет, — говорит он. — А я тебя ищу.

— Ищешь? Зачем?

— Ну да, ищу. Хотел узнать, как ты. Сначала написал, но ты не прочитала. Позвонил, а ты не отвечаешь. Пришлось ехать к тебе. А твоя соседка сказала, что ты ушла в сторону центра. Вот я теперь здесь брожу, ищу. И наконец-то нашёл.

Я смотрю на него. На его улыбку. На снег, который тает в его волосах, превращается в капли и стекает по вискам. Он выглядит таким довольным, что нашёл меня.

А у меня волосы на затылке шевелятся при мысли, что он пытал вопросами фру Ларсен. Очередное доказательство для пытливой соседки, что между мной и Кириллом что-то происходит.

Я даже не знаю, как реагировать. Устала. И Кирилл… да что я ему скажу? Что он портит то, что итак уже разрушено? Плевать уже. Завтра я улетаю, завтра все слухи и домыслы останутся где-то далеко-далеко.

— Давай пройдёмся, — он кивает в сторону набережной. — Или кофе выпьем. Или просто постоим, но только, пожалуйста, не здесь. А то сдует.

— Я не хочу кофе, — говорю я. — И… мне домой пора.

— Дай мне хоть пять минут? Просто постоим. Только подальше от ветра.

Он берёт меня под руку. И я даже не сопротивляюсь. Потому что сил нет. Пусть ведёт, пусть болтает. Может хоть это отвлечёт меня от хоровода мыслей в голове. Я просто дико устала от всего этого.

Мы отходим от моста. Останавливаемся у фонаря. Свет падает на нас жёлтым кругом, снег кружится вокруг, создавая ощущение, словно мы стоим в снежном шаре. Красиво, наверняка, хоть мне сейчас и не до красоты.

— Ты уезжаешь? — спрашивает Кирилл, наблюдая за проходящими мимо людьми.

— Да. Завтра. А ты как узнал?

— До меня дошли слухи.

— От кого?

— Маленький город. Все всё знают, — усмехается он, увиливая от темы. — К тому же фру Ларсен очень... разговорчивая.

Я вздыхаю. Ну конечно. Фру Ларсен и здесь разболтала всё. Работает по всем фронтам, выдавая информацию и врагам, и союзникам. Ей лишь бы страсти кипели. Зачем смотреть сериалы, когда у соседей своё бразильское кино крутят в прямом эфире?

— И надолго вы уезжаете? — спрашивает Кирилл.

Я молчу. Сказать «навсегда» не могу, да и не хочу. Я и сама не знаю, насколько затянется поездка. Мне всё равно нужно будет когда-то вернуться в Норвегию, чтобы заняться бракоразводными делами.

— На каникулы, — отвечаю я, пожимая плечами. — До шестого января.

Кирилл поворачивается ко мне. Смотрит в глаза.

— А я через неделю тоже возвращаюсь в Москву, — произносит он многозначительным тоном. — Конференция заканчивается.

Я киваю. Конечно, он летит на родину. Он же не собирался здесь оставаться.

— Может, встретимся? — спрашивает он, пронзая меня внимательным взглядом. — Кофе выпьем вместе. Вспомним молодость.

Он берёт меня за руку. Аккуратно гладит мои костяшки, будто я стеклянная. Я опускаю взгляд вниз и смотрю на наши соединённые руки. Хочется отдёрнуть, но я несколько секунд просто перевариваю. Его слова, его прикосновение.

Наконец картинка щёлкает и все запчасти встают на свои места.

Понятно. Всё становится понятно.

Я медленно отстраняюсь. Забираю руку и прячу в карман.

— Прости, Кирилл, — выдыхаю я.

Он замирает.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, — я поднимаю глаза на него. — Но я не могу.

Кирилл смотрит на меня с недоумением, а потом до него доходит, что я отказываюсь. Он будто не ожидал, что я скажу ему «нет». В его глазах вспыхивает что-то похожее на злость, я вижу, как сжимаются челюсти, и по скулам идут желваки.

Моргаю в удивлении, но через секунду всё опять, как было. Он снова смотрит на меня спокойным взглядом и на губах — лёгкая усмешка. Такая привычная и нормальная.

Но я же видела… Почему он разозлился?

— Не можешь? — переспрашивает он нейтрально.

— Не могу. Правда. Я его всё ещё… люблю.

Слова вырываются сами. И я застываю в шоке. Не знаю, зачем так сказала. Но это правда. Я понимаю, что Кирилл хочет возобновить отношения, хочет, чтобы я дала ему второй шанс. А может просто желает добраться до меня, ведь я так и не была его полностью, не так долго мы были вместе. Незакрытый гештальт или что-то такое…

В любом случае, я уже ляпнула. И я еду в Москву не за любовными приключениями. Одноразовые отношения без обязательств меня не интересуют, а открывать сердце кому-то другому — невозможно. Я вообще не уверена, что смогу когда-нибудь полюбить ещё кого-то.

Кирилл снова сжимает челюсть. Потом вздыхает и медленно выдыхает.

— Ну, что ж, — говорит он. — У тебя есть мой номер. Я всё равно буду ждать.

— Кирилл...

— Я серьёзно, — перебивает он. — Вдруг ты передумаешь. Или просто захочешь поговорить со своим другом.

Даже не знаю, что и сказать. Он так хочет добиться моего расположения, что мне уже неловко. Сначала проводил меня домой после моей личной катастрофы, потом привёз кофе и предлагал помощь, теперь хочет встретиться в Москве…

В моей жизни его стало слишком много.

— Пойдём, — говорит Кирилл. — Провожу тебя до дома.

— Не надо, я сама...

— Провожу, — повторяет твёрже. — Не спорь.

Чёрт. Ладно. Пусть. Ведь, может быть, мы больше никогда и не увидимся. Разве что случай снова нас случайно столкнёт.

Мы молча идём по набережной. Снег скрипит под ногами. Ветер утих, стало тише, но холоднее. Я смотрю на свои ноги в сапогах, прижимаю к груди пакет с маминым подарком. Пытаюсь не думать ни о чём.

Вот только Кирилл идёт рядом. И невольно я задумываюсь о том, какое интересное чувство юмора у жизни. Не думала, что когда-то встречу его снова, а сейчас кажется, будто все обстоятельства толкают меня в его объятия. Только не будет этого. Не могу я так.

Мы доходим до моего дома. Останавливаемся у калитки. Снег всё падает и падает. Я поднимаю глаза на окна. Свет горит. Значит, девочки уже дома. Ждут меня. А никто даже не звонил.

Ах да, Кирилл же сказал, что я не брала трубку. Может разрядился телефон? Я и не проверяла. Может меня потеряли дочки? Надо скорее идти.

— Спасибо, что проводил, — говорю я.

— Не за что, — Кирилл поворачивается ко мне. — Береги себя, Алин.

Он наклоняется и обнимает меня. Крепко, по-дружески, но мне отчего-то всё равно неудобно. Дежавю прямо. Снова мы стоим перед моим домом, снова обнимаемся. Но я хотя бы в этот раз не хочу плакать. Потом Кирилл наклоняется и целует меня в щёку.

Ох. А вот это точно лишнее.

— Удачи, — шепчет он, отстраняясь.

Он держит меня несколько мгновений за плечи, смотрит в моё смущённое лицо и никак не отпускает. А потом разворачивается и уходит. Быстро, не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед.

Поворачиваюсь к дому и вижу то, что не хотела бы там видеть. Эспен стоит на пороге. В одной футболке, без куртки, без шапки. Снег падает на его плечи. Он держится за дверной косяк так, что костяшки белеют. И смотрит на меня.

И в его глазах — непроглядная темнота.

Аэропорт Ставангера маленький, и здесь непривычно много людей. Хотя может я просто не помню. Давненько я не летала. Очереди на регистрацию, люди с чемоданами, дети, которые носятся между рядами кресел, запах кофе из автоматов и свежих вафель из кафе. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то обнимается, кто-то прощается.

А я стою у стены и смотрю, как Эспен разговаривает с девочками.

Сейчас он не похож на того огромного, холодного викинга, который рубил дрова на морозе и сжимал меня в объятиях до хруста в рёбрах и целовал так, будто ставил на мне свою метку. Сейчас он просто папа. Обычный папа, который провожает своих дочерей.

— Пап, — Лив обхватывает его за шею, прячет лицо у него на плече. — Мы будем очень-очень скучать.

— Я тоже, — тихо отвечает он и гладит дочь по светлым волосам. — Но вы же едете к бабушке. Будет весело.

— Без тебя не будет весело, — всхлипывает Лив.

У меня сжимается сердце. Тяжело смотреть на них. Потому что несмотря ни на что, Эспен обожает своих дочерей, а они обожают его. И эта картинка въедается мне в сознание, и разрывает всё внутри на части.

Вчера он ни слова не сказал, когда я вошла в дом. Видел, что я обнималась со своим старым русским другом, и промолчал. А я ждала. Думала, что будет вспышка ревности или ещё что-то. Но не было. Он снова сидит в своей ракушке и не высовывается наружу.

Но и дрова не пошёл колоть. Просто провёл весь вечер, читая девочкам книгу, а потом лёг спать. А я думала, как по-идиотски у нас всё складывается. Либо ему всё равно, либо он думает, что я действительно такая же, как и он. И его это, наверное, устраивает. Не нужно объясняться и оправдываться передо мной.

Я отвожу взгляд в сторону. Смотрю в огромное панорамное окно на взлётную полосу, где самолёты заруливают на посадку, покрытые снегом. На лопасти, которые крутятся, на ветер, который поднимает снежные вихри.

Пытаюсь не плакать. Но к глазам подкрадываются предательские слёзы.

Терпи, Алина. Скоро ты сядешь в самолёт и станет легче. Наверное.

— Пап, — говорит Эмма, и я снова смотрю на них. Она уже не маленькая, не плачет при всех, но слёзы всё равно текут по её щекам, но она будто и не замечает. — Ты приедешь к нам? К бабушке в Россию? Когда освободишься на работе?

— Постараюсь, но ничего не обещаю, — отвечает он честно, и я вижу в его глазах такую вселенскую тоску, что сама я задыхаюсь от расстройства. Невозможно смотреть на это, но я не отвожу взгляд. — Я буду звонить, девочки. Каждый день.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он обнимает их обеих сразу. Они утыкаются в него, маленькие, по сравнению с ним, огромным, грузным. Обе плачут, я вижу, как их плечи трясутся. А он сжимает их в ответ сильнее.

Чёрт. Прощаются так, будто навсегда. Словно чувствуют, что я не собираюсь их возвращать назад. Они ведь не могут знать. Никто не знает, что у меня нет обратных билетов.

— Две недели — это слишком много, — шепчет Эмма, я слышу её приглушённый голос. — Мы не можем без тебя так долго.

— Сможете, — он гладит её по спине. — Вы сильные. Как и мама.

Я вздрагиваю. Он сказал про меня, отчего я чувствую себя сразу неловко. Будто я — причина того, что всё идёт крахом. Но ведь это не так.

— Ладно, — Эспен отпускает девочек. Взъерошивает им волосы, и они улыбаются сквозь слёзы. — Дайте нам с мамой попрощаться. Одну минутку.

Девочки как-то многозначительно переглядываются, а я отчего-то начинаю краснеть. Лив наклоняется к уху Эммы и шепчет, но выходит довольно громко. Я всё равно слышу каждое её слово.

— Не хотят, чтобы мы видели, как они целуются, — говорит дочь со смешком.

— Тш-ш-ш, — Эмма дёргает её за руку. — Пойдём.

Они отходят. Останавливаются у витрины магазина дьюти-фри и делают вид, будто разглядывают шоколад и игрушки. Но я знаю, что они подсматривают за нами. Нужно попрощаться спокойно, без драмы.

Я стою, сжимаю ручку рюкзака и не знаю, куда деться. Смотрю на его заснеженные, мокрые ботинки. Поднимаю взгляд чуть выше на его тёмно-синюю, кожаную куртку, ту самую, которую я уговорила купить в Осло. На его сильные, большие руки.

Эспен поворачивается ко мне.

Я поднимаю глаза.

Он делает шаг ко мне. Я же стою на месте и не шевелюсь. Неотвратимо жду того, что будет дальше. Не знаю, что он мне скажет, но что-то ведь должен? Замираю статуей и забываю, как дышать.

Он подходит вплотную. А потом одним резким, властным движением Эспен притягивает меня к себе. Его рука ложится на поясницу, вдавливая меня в себя. Вторая рука зарывается в волосы, портя причёску.

Я утыкаюсь носом ему в шею. Чувствую его родной аромат, тот, от которого дыхание перехватывает, тот, от которого всегда теплеет в груди. И сейчас это сродни пытке. Потому что напоминает о том, что я потеряла.

Закрываю глаза, позволяя себе эту слабость. Последний раз дышать им, последний раз чувствовать эту мёртвую хватку на себе. Слышу, как быстро, неровно, бьётся его сердце. Понимаю, что моё сходит с ума точно так же.

— Запомни, Алина, — хрипло говорит он мне в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием. — Я никогда тебя не обманывал. Никогда.

Я замираю.

Вдох. Выдох. В горле образуется нервный ком. Слёзы подступают к глазам.

Поднимаю веки и смотрю на родинку за его ухом, которую целовала тысячу раз. Чувствую щекой его щетину. Отодвигаюсь и гляжу на его красивое в своей суровости скандинавское лицо. Глаза у него всегда были добрыми, а сейчас в них боль. В них что-то странное, отчаянное, что-то, что прячется глубоко-глубоко, под слоями льда и молчания.

Эспен держит меня, не отпускает. Его глаза перемещаются к моим губам.

И я жду.

Да, как идиотка, стою и жду поцелуя от неверного мужа.

Здесь, на этом дурацком аэропортовском полу, среди запаха кофе и духов дьюти-фри, под взглядами случайных прохожих. Жду, что он поцелует меня как тогда, в гостиной. Жадно, требовательно, так, что мир исчезнет, а останется только мой северный мужчина.

Я почти верю, что он меня не обманывал. Почти верю, что совершаю ошибку. Хочу верить.

Эспен убирает руку с моего затылка и касается пальцами моих губ.

Смотрит тяжело.

— Ты моя жена, — выдыхает он упрямо. — Моя.

И… отпускает. Отступает на шаг. Опускает руки.

Я стою, смотрю на него. На этого человека, который только что держал меня так, будто я — самое важное, что у него есть. И который сейчас стоит в двух шагах от меня, будто чужой, несмотря на свои собственнические слова.

— Счастливого полёта, — говорит он спокойно.

Я киваю, потому что не знаю, что сказать, да и потому, что в горле проклятый ком. Мнусь пару мгновений, понимая, как рвётся к нему сердце, как мне до одури хочется плюнуть на всё и прыгнуть снова в его объятия, но я отворачиваюсь.

Я всё решила, заставляю себя двигаться и не думать. Иду к девочкам на автомате. Беру их за руки. Лив шмыгает носом, Эмма смотрит на меня с каким-то странным выражением, будто ждёт объяснений.

А я просто молча веду их на паспортный контроль.

Вот и всё. Ничего не изменилось. Мы улетаем, а он не останавливает меня.

Мы с девочками едем в такси через весь город. Я пытаюсь прочувствовать этот момент. Что я снова дома, что я там, где столько времени прожила, где родилась, но внутри меня пустота. И вместо бесконечных верениц машин, рекламных щитов и домов, я вижу перед глазами лицо Эспена.

Его прощальные слова, сказанные мне, и наши объятия.

Что ж. Я приехала строить новую жизнь, разобраться в себе, а вместо этого чувствую, будто вырвала часть себя. Ужасно, неправильно, но я тоскую по нему. Это меня раздражает, сердце рвёт на части, но я понимаю, что не могу пока избавиться от этих ощущений.

Девочки смотрят в свои телефоны с расстройством. Они пытаются поймать сеть, но роуминг не ловит.

— Мам, я не могу написать папе, — бурчит недовольно Лив по-норвежски, и таксист с интересом косится назад через зеркало заднего вида. — Нет интернета.

— Приедем — подключимся к вайфаю, — отвечаю я по-русски.

Они ведь умеют, они со мной чаще всего говорят на моём языке, но я понимаю, что сейчас они специально капризничают. Чтобы показать, как им не нравится моя идея с каникулами, чтобы показать, как хотят снова к папе.

Боже. Справиться бы с этим.

Подростковый возраст — самый сложный. Я впервые это проживаю и сразу в двойном объёме. Плюс ещё наша ссора с Эспеном. С ним мне было бы проще управляться с девочками, но…

Но всё это из-за него и происходит.

— А где вайфай будет? — уточняет Эмма тоже по-норвежски. Вредничает тоже. — Ты имеешь в виду у бабушки?

— Нет, мы пока не поедем к бабушке. У меня же здесь есть квартира. И в квартире обязательно должен быть роутер.

— А почему мы едем не к бабушке? — включается снова Лив.

— Потому что бабушка живёт с сестрой. Там у неё очень тесно.

— А роутер точно работает?

— Не знаю. Посмотрим, — пожимаю я плечами.

Лив вздыхает. Эмма молчит, поворачивается к окну и смотрит на панельные пятиэтажки, которые тянутся бесконечной чередой. Я вижу её бледное отражение в стекле.

Я переключаюсь на дорогу. Смотрю прямо перед собой, стараясь выкинуть всё лишнее из головы. Мне нужно строить план на будущее, а не прозябать дальше в своём горе. Если сосредоточусь на этом, то быстрее вернусь в строй.

Жизнь не закончилась с уходом от Эспена. Она только началась.

— Мам, — зовёт меня Лив. — А нам долго ещё ехать?

— Мы уже рядом.

Наконец такси сворачивает во двор. Старая панельная пятиэтажка, облезлая, с граффити на стенах и мусорными баками, которые давненько не вывозили. Детская площадка дышит на ладан. Всё кругом покрыто снегом, дорога грязная, мокрая.

Мы выбираемся из машины, я расплачиваюсь, перехватываю чемодан поудобнее. Лив смотрит на всё кругом с открытым ртом. Эмма же напротив поджимает губы. Но ясно одно. Мои девочки явно не рады представленному зрелищу.

— Мы здесь живём? — неуверенно уточняет Лив, окидывая многоэтажку подозрительным взглядом.

— Да.

— А на каком этаже?

— На четвёртом.

Мы входим в подъезд, и оказывается, что лифт сломан. У девочек в голове это не укладывается. Они несколько раз меня переспрашивают, а по лестнице поднимаются с таким видом, будто это всё одна большая неудачная шутка. Чемоданы тяжёлые, девочки пыхтят, Лив спотыкается на лестнице, Эмма помогает ей подняться.

Добираемся до квартиры. Внутри, конечно, атас. Не понимаю, почему мама не навела порядок перед нашим приездом. Впрочем, наверное, ей тяжело было сюда ехать. Окна закрыты, пахнет затхлостью, сыростью и пыль. Как в подвале или в старом шкафу, который не открывали годами.

— Фу, — морщится Лив. — Чем тут пахнет?

— Ничего страшного. Просто давно не проветривали помещение, — говорю я, заходя внутрь.

Вот мы и дома. В нашей маленькой, тесной двушке с низкими потолками и скрипучими полами. Коридор узкий, ванная совмещённая, на кухне — старая плита и холодильник, который, естественно, выключен, но когда я включаю он начинает тарахтеть так, будто сейчас взорвётся. Мебель старая, пыльная, покрытая слоем грязи.

Открываю окна в комнате девочек, чтобы проветрить там. Попутно отмечаю, что и постельного у нас здесь нет, и подушек нормальных. В шкафах шаром покати. Оно и понятно, здесь же жили постоянно разные люди.

Катастрофа. О таких бытовых мелочах я и подумать не успела. И теперь срочно нужно что-то делать. На карте почти ничего не осталось. Хочется реально сесть где-нибудь в уголочке это квартиры, обхватить колени руками и вволю порыдать.

Но вместо этого я натягиваю улыбку, нахожу какие-то тряпки и моющие средства. Уборка. Вот что поможет привести в порядок чувства. Хотя на деле я едва ноги переставляю. Перелёт вымотал меня изрядно.

Быстренько начинаю протирать пыль. Девочки нехотя присоединяются. Демонстративно долго елозят по поверхностям, морща носики. Обычно они не ведут себя так. Дома всегда спокойно делали уборку, готовили, мыли посуду. Но здесь им не нравится, и они не скрывают своего отношения.

— Я есть хочу, — спустя время тянет Лив.

— Я знаю. Давайте закончим с уборкой, разберём вещи. А потом я схожу в магазин, куплю что-нибудь поесть.

Это немного оживляет процесс. Я переключаюсь на мытьё полов. Оттираю следом столешницу на кухне, которая вся в разводах из-под кофе. В квартире становится проще дышать.

Уже нет этого ужасного запаха.

Я собираюсь на улицу за продуктами, а девочки проверяют интернет. Роутер действительно есть, а на полке в прихожей я нахожу документы на тариф и прочее. Мама, значит, когда-то подключала, а те, кто снимал квартиру оплачивали себе.

Отлично. Значит, вернусь и займусь этим вопросом.

Девочки ещё возятся со своими вещами, а я выбираюсь из квартиры.

Ну что ж. Первый шаг сделан. Я вырвалась из Норвегии, и мы даже довольно бодро убрались в нашем новом уютном гнёздышке. Точнее таковым оно станет позже, когда мы обживёмся.

А теперь надо купить самое необходимое и надеяться, что моих средств хватит на это всё. Я ведь и забыла какие цены в столице и настолько они отличаются от привычных мне норвежских.

Мы едем к бабушке на метро.

Девочки вертят головами, рассматривают переходы, эскалаторы, людей. Лив всё время крутится, задирает голову вверх, пытаясь разглядеть своды станции. Эмма держится ближе ко мне, но тоже с интересом оглядывается. Я вижу, как они сравнивают — здесь и там, Москва и Ставангер. Пока не знаю, в чью пользу будет сравнение.

— Мам, а бабушка нас ждёт? — спрашивает Лив, когда мы выходим на улицу.

У меня ёкает сердце. Конечно, я безрассудно сорвалась сюда, конечно, я не продумала множество вещей. И конечно, мама вчера была в шоке, когда я ей позвонила и сказала, что я в России. Надо было её как-то подготовить.

Но я думала совсем не об этом. Сказала, что Лариса — её сестра и моя тётя — уехала на новогодние каникулы к своим детям на север. Так что моя мама сейчас одна в квартире. Она безумно рада, что мы составим ей компанию на этих каникулах.

— Ждёт, конечно, — отзываюсь я и выдавливаю улыбку. — Я ей позвонила вчера, сказала, что мы сегодня навестим её.

— А почему она не приехала к нам? Почему не встретила в аэропорте? — Эмма смотрит на меня. В её глазах снова читается подозрение, которое в последнее время слишком часто там появляется. — Почему мы сами едем?

— Потому что бабушке тяжело, — признаюсь. — У неё ноги болят.

— Ноги? — переспрашивает Лив, делая большие глаза. — А что с ногами?

— Артрит. Она с трудом ходит.

Девочки молчат. Лив смотрит на меня с сочувствием, Эмма — с недоверием. Но вопросов больше нет. Остальной путь проделываем быстро. Заходим в многоэтажку. Она выглядит чуть приличнее нашей. Вот только лифт здесь тоже не работает. Прямо подстава какая-то, честное слово.

Девочки вздыхают, но поднимаются без жалоб. Забавно, как быстро они смирились с тем, что приходится по лестнице топать. В этот раз хотя бы без тяжёлых чемоданов.

Выходим на шестом этаже. Находим дверь в квартиру тёти Ларисы. Я звоню три раза, как в детстве, когда приезжала сюда в гости. Были времена, когда я даже с ночёвкой оставалась вместе с дочками тёти Ларисы. Было весело.

У меня остались воспоминания только самые приятные об этом времени. Мы тогда так чудили. Вся квартира на ушах стояла.

— Иду-иду! — слышу из-за двери знакомый голос.

Сердце пропускает удар. Я не видела маму так давно. Мы созванивались, списывались, но этого мало. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Как к глазам невольно подкрадываются слёзы, и я с трудом проталкиваю их вглубь себя.

Дверь открывается.

Мама стоит на пороге. Маленькая, худенькая, с коротко стрижеными волосами, в свитере и домашних брюках. Морщины вокруг глаз стали глубже, но глаза — те же, внимательные, с прищуром, которым она смотрит на меня всю жизнь.

— Алина, — выдыхает она. — Дочка.

Я не выдерживаю и бросаюсь в её крепкие материнские объятия. Вдыхаю родной запах, такой же, какой помню из детства. Из глаз всё-таки срываются слёзы, но я уже не останавливаю их.

Оказывается, я соскучилась. Ужасно по ней соскучилась.

— Мам, — шепчу я. — Привет.

— Приехала, — она отстраняется, смотрит на меня, потом на девочек, которые стоят за моей спиной. — А это... это мои внучки? Боже. Как вымахали! А какими же крошечками вы были. Красавицы мои.

— Бабушка, — Лив подходит к ней первой.

Неуверенно, она ведь её совсем почти не знает. Говорит в этот раз по-русски, уже не вредничает. Моя мама обнимает её, гладит по голове. Потом переводит взгляд на Эмму.

— А ты, Эмма, какая большая стала. Совсем взрослая.

— Здравствуйте, бабушка.

Эмма подходит, позволяет себя обнять, но я вижу, как она напряжена.

— Проходите, проходите, — мама машет рукой. — Я пирогов напекла. С капустой, с яблоками. Вы же любите?

— Любим, — Лив уже вбегает в коридор. — А здесь пахнет, как у нас дома, когда мама печёт! Она вообще очень вкусно готовит!

Я улыбаюсь. Вытираю слёзы и иду за всеми. Сначала мы пьём чай с пирогами и болтаем о всяком-разном. В основном девочки рассказывают о своей учёбе, маме всё интересно. Она спрашивает и спрашивает. Я почти не участвую. Сижу, пью потихоньку чай, а мысленно возвращаюсь к Эспену.

Мама ведь наверняка спросит, как у нас дела. Стоит ли беспокоить её правдой? Или лучше просто промолчать. Сказать, что всё в порядке. Но она ведь узнает. Конечно. Она чувствует. Даже сейчас я ловлю на себе её взгляды.

Девочки перебираются в комнату, листают альбомы с фотографиями — мама достаёт все, что у неё есть. Лив громко смеётся над моими детскими снимками, Эмма молчит, но тоже рассматривает.

Я вызываюсь помочь маме мыть посуду. Точнее, отправляю её сидеть, а сама хозяйничаю на чужой кухне. Стою у раковины, смотрю на воду, которая течёт из крана, и понимаю, что мама ждёт, что я теперь расскажу о своей жизни.

Но что мне сказать? Я до сих пор не уверена. Заканчиваю с последней тарелкой и неловко устраиваюсь на табуретке напротив мамы.

— Рассказывай, — говорит она.

Я пожимаю плечами.

— Мам, да всё... — вздыхаю, кусаю губу и понимаю, что не могу врать. Просто не могу. — Я ушла от Эспена.

Она будто бы не удивляется. Кивает так, словно уверена была, что именно это я ей и расскажу. Ни капли сомнения в глазах. Да как она вообще могла понять по мне? Я же всё та же Алина, её дочь. Не может быть так заметно по мне, что я убита горем. Я ж стараюсь держаться.

Но, видимо, материнское сердце чувствует.

— Ушла? Что у вас случилось?

Пауза. Я слышу, как из комнаты доносится смех Лив. Как мама тяжело вздыхает. Как я нервно тереблю край скатерти. Поднимаю на маму глаза.

— Он изменил мне, — выдыхаю я.

— Ты… уверена? — она поднимает бровь.

— Мам, я видела. Я не слепая. Видела, как он обнимал другую женщину. Как она целовала его. И коллеги за спиной обсуждали, какой он... — я замолкаю, сглатываю. — В общем, всё ясно.

Настолько ясно, что я до сих пор на эмоциональных качелях катаюсь из разряда — правда или вымысел. Почему он категорично отрицает? Ведь норвежцы вообще к этому проще относятся. Если женщина хочет уйти, они не удерживают. Уважают её выбор.

А Эспен не хочет. Или не может. Я не понимаю. В этом вопросе он вообще ведёт себя нетипично. Не так, как принято у них в стране.

Мама как-то подозрительно долго молчит, что мне становится не по себе. Она так смотрит на меня, будто собирается ставить диагноз. Словно рассматривает рану, как в детстве, и думает, чем бы её помазать лучше, чтобы быстрее зажило.

— А он что говорит?

— Говорит, что ничего не было, — признаю, как есть. — Что она просто коллега, поблагодарила за помощь, поцеловала в щёку. Норвежский этикет.

— А ты не веришь.

— Я видела своими глазами!

— Глаза иногда обманывают, — мама кладёт руки на колени. — Особенно когда ты уже готова увидеть что-то плохое.

Ну нет. Я не хотела этого видеть. Я думала, что у нас идеальная семья. Я смотрю на маму, и мне хочется кричать, доказывать, что я не сошла с ума, что я не выдумываю и что я видела то, что видела.

Да ещё и у мамы такое выражение лица, будто она не на моей стороне. Это режет по живому. Я никак не ожидала, что в этом вопросе она займёт сторону Эспена. Он же для неё вообще всегда был непонятным человеком, а я… я же дочь.

— Алина. Возможно, ты ошибаешься. Когда я была у вас, я видела его трепетное отношение к тебе…

— Ты давно его не видела, мам, — перебиваю я прохладно. — С тех пор многое изменилось.

— Изменилось? — она наклоняет голову. — Что именно? Он перестал любить девочек?

— Нет, девочек он любит.

— А тебя?

Я молчу. Не знаю. Но даже если любит, это, видимо, не мешает ему изменять мне.

— Я видела его, Алина, — твёрдо произносит мама. — Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрел на тебя так, будто ты — солнце, которое светит для него одного. И я не думаю, что такой взгляд можно подделать.

Я отвожу глаза.

— Он сказал тебе, что не изменял, а ты… не веришь. Почему?

— Потому что... потому что я видела...

— Ты уже говорила.

Я сжимаю губы. Внутри всё клокочет.

— Знаешь, дочка, — мама откидывается на спинку стула. — Когда так любят, не изменяют. Я не знаю, что ты там видела, но если он говорит, что ничего не было — я бы ему поверила.

— Легко тебе говорить.

— Легко? — мама усмехается. — Думаешь, мне легко? Ты уехала за тридевять земель, вышла замуж за человека, которого я почти не знаю, родила детей в чужой стране. Я молилась за вас каждый день. И теперь ты приезжаешь и говоришь, что всё разрушено. Мне легко?

У меня ком в горле. Я пытаюсь сглотнуть его, но ничего не выходит.

— Он любит тебя, — повторяет мама. — А ты его морозишь. Приберут его к рукам, пока ты здесь — и пеняй на себя.

— Кто приберёт?

— Кто-нибудь. Ты же сама сказала — вокруг него женщины. А ты уехала. Оставила его одного. Что ты думаешь, он будет делать? Сидеть и плакать?

— Я не знаю, — шепчу я.

— А я знаю, — мама подаётся вперёд. — Он будет ждать, но не вечно. Никто не ждёт вечно.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Её слова бьют больнее, чем я ожидала.

— Я не могу вернуться, — говорю я. — Не могу делать вид, что ничего не случилось.

— А ты не делай вид. Разберись. Поговори с ним нормально, без криков. Но для этого нужно быть рядом, а не за тысячи километров. Для этого надо общаться, а не гордо вздёргивать подбородок и делать вид, будто ты сильная и тебе плевать на всё.

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю, — соглашается она. — Но я знаю одно: вы построили семью. Создали своё счастье. И разрушить его можно за один день. А построить заново — годы нужны. Если вообще получится.

— Я помню, как было у тебя, — вырывается у меня. — С папой. Ты тоже думала, что он любит. А он...

— Не надо, — мама резко перебивает меня. Я чувствую в её тоне боль. Старую, застарелую боль, которую она прячет глубоко. — Это было совсем по-другому.

— Почему же? Он тоже говорил, что любит, а сам...

— В его глазах никогда не было такой любви ко мне, как у Эспена к тебе. Никогда.

Я замираю.

— Никогда, — повторяет она. — Я знаю, что такое, когда тебя не любят. А ты... ты уходишь от мужчины, который смотрит на тебя так, будто ты его самое большое сокровище.

Боже… Почему опять так больно? Как же разобраться в этом клубке лжи и обмана? Я чувствую, что-то не так. Но я не понимаю… Теперь я только ещё больше запуталась. Разве изменяют, если любят?

— Ну как тебе работа? Всё получается? — спрашивает Карина, и я слышу на заднем фоне какую-то суету, шум города, сигналы автомобилистов.

Моя сокурсница всё такая же. Всегда была активной, безбашенной и лёгкой на подъем. Она закончила учёбу, а следом пошла на новую. Теперь она какой-то регрессолог-психолог или что-то такое. И она же умудрилась помочь мне устроиться баристой недалеко от моей квартиры.

Я позвонила ей на днях, думая, что хотела бы встретиться. Хоть с кем-то из прошлой жизни. А потом разговор съехал на то, что мне нужна работа. И вот. Теперь я подрабатываю в кафе. Уже почти неделю.

Всего три дня и наступит Новый год.

Девочки, конечно, смотрят на меня настороженно. Типа, мама совсем головой тронулась, работает, когда мы приехали просто на каникулы отдыхать. А для меня это что-то новое, возможность переосмыслить, понять, куда я могу двигаться дальше. Просто побыть немного наедине со своими мыслями. И, конечно, осознание, что я ещё могу что-то.

Спасибо связям, конечно. Иначе меня с таким маленьким опытом вряд ли бы куда взяли. А тут ещё и с медкнижкой не пришлось возиться. Чудеса. Прямо знак судьбы, правда же?

Хоть что-то позитивное в моей жизни забрезжило.

— Спасибо тебе, Карин. Реально. Огромное спасибо. Если бы не ты…

— Ой да ладно, — отмахивается сокурсница. — Главное, что в пользу. Тут просто удачное стечение обстоятельств. Моему другу нужна была бариста, а ты вовремя подвернулась. На новогодние праздники вообще сложно было найти кого-то, у всех уже расписаны каникулы, отпуска и прочее.

— Да… волшебно вышло, — соглашаюсь я, протирая стойку в очередной раз.

Она итак уже блестит, но мне нравится, когда всё идеально. Где-то должно же быть всё разложено по полочкам. Хотя бы на моём новом рабочем месте.

— Ну всё, — торопливо выдаёт Карина. — У меня клиент. Чуть не опоздала. Целую.

Она сбрасывает вызов, а я прячу телефон в карман джинсов. Оглядываю бар. Днём народу намного меньше, чем вечером. Я выхожу всего на несколько часов в день, с четырёх до двенадцати, девочки в это время сидят дома. Читают книги или общаются со своими друзьями по видеосвязи. Или… с Эспеном.

А мне он не пишет и не звонит. У нас теперь всё общение через детей происходит. Я спрашиваю у девочек, как у папы дела, боясь услышать, что где-то там Игнунн затесалась, но они говорят просто, что всё у него хорошо. И ещё я сама слышала пару раз, проходя мимо их комнаты, как Эспен интересовался — как там мама.

И всё это отвратительно. Неприемлемо, неприятно. То, что мы не можем даже разговаривать друг с другом после случившегося. Трещина между нами становится только больше. Не получится собрать всё обратно.

Когда я не работаю в баре, мы с девочками гуляем по городу. Я пытаюсь показать им свои любимые места, рассказать о том, где проводила детство, а они смотрят на всё равнодушно, кивают, делают вид, что им интересно, но я вижу, что их мысли не здесь. Они в Норвегии с папой и друзьями.

Имею ли я право лишать их этого? Привычной жизни, того, что они любят. Чувствую себя с каждым днём всё более и более отвратительно. Наверное, придётся ехать назад. Пытаться там как-то обустраиваться, искать себе работу, дом… Не лишать же их общения с отцом, не менять же школу просто потому, что родители расстались…

Но думать об этом я пока не могу. Я ведь даже не знаю, на что мне покупать обратные билеты. Попросить Эспена? Стыдно, неудобно. Знаю, что он не откажет, но мне и самой бы так не хотелось.

Конечно, я сглупила. Сорвалась на обиде, психанула. Всегда такой была, так и не научилась управляться с эмоциями. Но если бы Эспен не держал глухую оборону, то до этого бы и не дошло. Впрочем… вина не может лежать на плечах одного. Наверное.

Через пару часов бар заполняется. Пятница, вечер. Люди хотят расслабиться после рабочей недели. Я стою за стойкой, смешиваю коктейли, варю кофе, улыбаюсь посетителям. Руки работают на автомате — столько лет прошло, а навык не потеряла.

— Алина, тут заказ на два американо и мохито, — кричит администратор.

— Сделаю.

Я сосредоточена на процессе, не отвлекаюсь. Мне нравится, что когда я работаю, я меньше думаю о своих заботах, нравится, что можно переключиться, нравится, что я не просто жена и мама, а женщина, которая просто работает баристой. Может мне этого и не хватало? Зарыла себя в быте, забыла, что когда-то у меня тоже были мечты и желания...

А ещё на работе я меньше думаю об Эспене, о том, что Новый год вот-вот нагрянет, а у меня нет ни ёлки, ни подарков, ни настроения, ни желания вообще его праздновать. Хотя мы уже пообещали бабушке, что приедем к ней в этот день.

Моя мама будет ждать. Даже несмотря на боль в ногах, собирается испечь торт. А я сделаю жаркое и салаты. Опять займу руки и перестану накручивать себя в своих переживаниях. И только ночами… всё равно вижу Эспена, когда закрываю глаза…

— Алина?

Я поднимаю голову на знакомый голос и удивлённо застываю. Перед стойкой стоит Кирилл. На нём чёрное пальто с небрежно повязанным шарфом. Он широко, дружелюбно мне улыбается. Прямо дежавю. Словно мы встретились снова. Как тогда в Норвегии. Прямо случайная встреча. Или…

— Кирилл? — выдыхаю я. — Ты что здесь делаешь?

— Решил зайти, — он садится на барный стул. — Кофе выпить. Или что покрепче.

— Откуда ты узнал, что я здесь работаю?

Он пожимает плечами. Смотрит в сторону, потом снова на меня. И до меня доходит. Ну конечно! Карина! Я обмолвилась, что у меня сложности на любовном фронте. А кто из нашей группы не знал, что у меня начинались отношения с Кириллом? Да все были в курсе. Конечно, обмусолили со всех сторон, что я бросила его ради норвежца.

А теперь Карина меня сдала с потрохами. Вот тебе и подруга...

— Карина, — выдыхаю я, а он кивает. — Ну конечно.

Я злюсь. На Карину, которая сдала меня без спроса. На Кирилла, который не может оставить меня в покое. На себя, которая не может просто послать его подальше. На то, что он будто желает что-то словить. То заграницей, то здесь. Я ведь говорила, что напишу ему, если буду готова. А я вот совсем не готова.

— Что будешь? — спрашиваю сухо.

— Виски. Двойной.

О как. Настроен всё-таки расслабиться. Я делаю ему виски. Стараюсь уговорить себя не волноваться. Может он просто хочет со мной пообщаться, это вовсе не преследование. Но осадочек остаётся. Будто я не могу и шага ступить, чтобы рядом не появился Кирилл. Это уже какой-то перебор.

Ставлю перед ним стакан. Кирилл пьёт, не отрывая глаз от меня. И мне становится некомфортно под этим внимательным, изучающим взглядом. Будто я под микроскоп попала, и теперь он меня препарирует, пытаясь выявить мои слабые места.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит он задумчиво.

— Не начинай.

— Что — не начинай? — удивлённо спрашивает он. — Нельзя говорить комплименты красивой женщине?

— Кирилл, я на работе, — выдаю я, стараясь держаться невозмутимо. — Давай без этого.

Он усмехается, но замолкает. Пьёт дальше, уже не наседая на меня. Я отвлекаюсь на других посетителей. Делаю для них коктейли, улыбаюсь, разговариваю. И постоянно ощущаю на себе его тяжёлый, липкий взгляд. Он прожигает меня насквозь.

— Ещё виски, — говорит он, когда его стакан пустеет.

— Ты серьёзно решил напиться, Кирилл? — изгибаю вопросительно бровь.

— Я большой мальчик. Я знаю, что я делаю.

Ладно. Это не моё дело. Мне просто не нравится, что он пьёт, не закусывая. Унесёт же. А он мне всё равно как-никак, но не совсем уж посторонний человек. Тем более, он пытался меня поддержать в Норвегии. Кофе, блин, привозил. Хоть его забота и была слишком навязчивой.

Я делаю ему второй виски, затем третий. Потом он переходит на крепкие, сладкие коктейли. Я никогда не видела его пьяным. Мы с ним бывали на студенческих вечеринках, но он всегда знал меру. А сейчас я смотрю на него, и мне кажется, что он не понимает, что уже достигает предела.

— Ты бы поел, — говорю я осторожно. — На голодный желудок...

— Беспокоишься? — хмыкает он и смотрит на меня с тоской. — А я думал, тебе всё равно.

— Мне не всё равно, Кирилл. Но это не то, что ты думаешь. Не в том плане.

— А что я думаю? — он наклоняется ко мне, почти перегибается через стойку. — Я думаю, дура, что ты не моя. А должна быть.

Я морщусь и отшатываюсь. А вот и пьяные разговоры. Вот и суть. Он так и не смог пережить нашего разрыва. Всё равно вспоминает, всё равно думает о том, что у нас могло бы что-то получиться.

— Алина, мартини закончилось, — появляется администратор. — Принеси с подсобки. И следи внимательнее за бутылками.

— Да, Серёжа, я сейчас…

Я выскальзываю в служебную дверь, иду по коридору и толкаю дверь в подсобку. Ищу нужную мне полку, а следом чувствую, как кто-то входит в помещение. Сердце подпрыгивает в груди. Разворачиваюсь.

Кирилл.

— Ты чего? — спрашиваю я и не могу скрыть волнения в голосе.

Кирилл уже достаточно пьян, а тут ещё и пошёл вслед за мной. Закрывает проход, теперь же не выйти спокойно обратно в зал, обязательно столкнусь с ним. Зачем же он пошёл за мной? Что хочет?

В груди зреет нехорошее предчувствие, которое сковывает внутренние органы, давит на меня, заставляет дышать тяжелее. Я никогда прежде не была в такой ситуации. Никогда не чувствовала давления от мужчины. Даже когда работала в баре в Норвегии. Всё всегда было прилично.

Кирилл же сейчас на маньяка похож. Смотрит на меня таким тяжёлым, жарким взглядом, что мне становится не по себе. Он явно не просто так за мной пошёл. И вряд ли намерен просто разговаривать.

А ещё именно сейчас у меня происходит какое-то переосмысление всего. Все его появления в моей жизни прямо в данную минуту начинают казаться мне слишком подозрительными. Словно не судьба нас сталкивала, не случай, а чей-то очень уверенный расчёт.

— Ничего. Пришёл тебе помочь, Алина.

— Не надо, — говорю я тихо, не веря ему ни на секунду. — Сама справлюсь. К тому же ты пьян. Разобьёшь что-нибудь, а мне потом отвечать.

— Не пьян. Я выпил всего ничего, — хмыкает он и делает шаг в подсобку, приближаясь ко мне.

Я автоматически отступаю назад. Инстинкты вопят, что пора отсюда сваливать. Бежать обратно в зал, где есть народ. Где Сергей, в конце концов, торчит, который, если так-то посудить, вообще здоровенный мужик. А здесь наедине с Кириллом совершенно небезопасно.

Хотя… что он сделает? Неужели будет насильно меня к чему-то принуждать?

Чёрт. В пьяном состоянии я его не видела и знать не знаю, как он себя обычно ведёт. Тот парень, которого я знала много лет назад не пил, не курил, был образцовым студентом. Но это было слишком давно. Всё ведь изменилось.

— Кирилл, я серьёзно.

— И я серьёзно, — выдыхает он, устраивая одну руку на полку с бутылками. Я оказываюсь зажата между ним и стеной. Не выбраться теперь. — Сколько можно отрицать очевидное, Алина? Я лучше его. Почему ты не видишь этого? Открой глаза! Твой викинг — плохой. Он тебя обманывает.

Чёрт побери. Он опять приплетает в разговор Эспена. Да ещё и сравнивает себя с ним. Будто у меня вообще стоит выбор между ними двумя, будто я в стадии поиска нового мужа или любовника. Почему он не понимает, что я не заинтересована в нём?

Да, я приняла помощь друга, позволила себя проводить домой, позволила угостить кофе, но на этом всё. Я ведь говорила ему, что ничего такого не хочу. Не звонила, не писала. Специально держала дистанцию.

Но Кирилла будто заклинило на мне.

Может это какой-то незакрытый гештальт? Хочет заполучить меня, поставить галочку и успокоиться наконец-то? Не верю я в сказку про то, что я любовь всей его жизни. Что все эти годы он страдал и думал о том, как меня вернуть.

— Ты ничего не знаешь, — качаю я головой. — Ты не знаешь его.

— А ты знаешь? — смеётся он, пронзая меня туманным взглядом. — Ты сбежала от него сразу же после того, как увидела его с другой, сразу же после того, как услышала сплетни за твоей спиной. Да ты вообще своего мужа и не знала, дурочка! Он тебе изменял, может, кучу лет, а ты пребывала в уверенности, что он святой. Как видишь, это не так. Он не святой. Он обычный мужик, который не может устоять перед искушением.

Кирилл смотрит на меня с торжеством. Будто он судья, который поставил крест на преступнике и ждёт, когда я выдохну с облегчением и скажу, что он прав. Поблагодарю его жарко за то, что спас меня.

А у меня в голове вдруг быстро-быстро начинают двигаться шестерёнки. Откуда Кирилл, блин, столько всего знает? Про слухи, которые я услышала в институте, про то, что случилось между мной и Эспеном? Сколько раз мы с ним пересекались, сколько раз общались, но я так и не рассказала ему, что произошло между мной и мужем и почему я бегу…

Он слишком осведомлён. Чересчур. Подозрительно много знает. Это всё не просто так.

Мысль ошпаривает так, что я на несколько мгновений теряю всякие ориентиры. Проваливаюсь будто под лёд, вдохнуть нормально не могу. Просто стою и гипнотизирую пуговицу на его рубашке.

Неужели я идиотка, которая не поняла, что происходит на самом деле? Неужели Эспен меня не обманывал? Неужели его слова, что он мне не изменяет были правдой, а я просто не хотела верить?

— Выйди, — наконец-то обретаю я голос. — Выйди отсюда, Кирилл.

— Не выйду.

Он нависает надо мной. Пьяный, взъерошенный, чувствующий своё превосходство и силу надо мной. Я поднимаю взгляд выше и смотрю на него. В его глазах блестит жажда. Он смотрит на меня, как на добычу.

— Алина, я ведь лучше него. Почему ты не видишь этого? — горячо шепчет Кирилл. — Почему ты так в него веришь? Он тебя предал. А я — нет. Я люблю тебя. Всегда любил. Даже когда ты меня бросила.

Любил. Господи, да что он говорит такое? Невозможно. Столько лет прошло… Это не может быть любовью. Если бы он так хотел, то постарался бы связаться со мной как-то раньше. Но он просто принял мои слова и отпустил.

Разве не должен был он бороться, если бы хотел так, чтобы я была с ним?

— Кирилл...

— Я лучше него, — повторяет он снова, будто в каком-то бреду, будто зациклился только на этой мысли. — Я лучше. Почему ты не можешь это понять?

Он наклоняется ближе. Я чувствую запах алкоголя, его горячее дыхание на своём лице. В темноте подсобки его лицо кажется чужим, злым, незнакомым. Он выглядит пугающе, а моё положение напрягает меня.

Как сбежать?

— Кирилл, ты переходишь границу, — выдыхаю я, всем своим видом пытаясь показывать, что мне не страшно.

Только это неправда. Я напряжена так, как никогда прежде. Сейчас я вижу перед собой не старого знакомого, не того парня, с которым встречалась в студенчестве, я вижу другого человека. Того, кто себя почти не контролирует и готов поцеловать меня силой или и того хуже.

Кирилл, которого я знала — тот самый весёлый, наглый, но безобидный парень — исчез, будто его никогда и не было. А на его месте теперь чужой человек. Человек, который видит цель и не видит препятствий.

Конечно, это пугает.

Он обхватывает меня рукой за талию. Прижимает к себе, сдавливает так, что мне становится больно. Вот-вот косточки трещать начнут. Кирилл тяжело дышит. Я дёргаюсь из его захвата, но он держит крепко.

— Ты моя, — говорит он уверенно. — Должна быть моей.

Я замираю. Смотрю ему в глаза, пытаясь успокоиться. Мне нужна сила. Если я сейчас потрачу её на истерику, то точно проиграю. А вот договориться с ним точно не получится. Он меня не слышит. Но не могу не попытаться ещё раз.

— Отпусти, — выдыхаю я. — Последний раз прошу тебя по-хорошему.

— Нет.

Я поднимаю руку. Замахиваюсь. Вкладываю в удар всю силу, всю злость, всю боль, которая копилась внутри неделями. Активирую все свои возможности. Пощёчина получается звонкой.

Он отшатывается, наверное, больше от неожиданности, чем от боли, отпускает меня. Смотрит на меня с удивлением, а через секунду в его глазах вспыхивает злость. Но я уже не жду, пока он снова меня зажмёт, пока не начнёт очередные приставания. Я проскальзываю по его рукой, и стрелой мчусь к двери.

Вылетаю из подсобки, несусь к бару. Дыхание сбито, ладонь горит огнём, сердце колотится, как безумное, в ушах стоит звон.

Только войдя в зал, я замедляюсь. Пытаюсь перевести дыхание и прийти в себя. Иду к Сергею с решительным видом, чтобы сообщить о пьяном клиенте, который приставал ко мне, но краем глаза замечаю, как Кирилл выходит из служебного коридора вслед за мной.

Я застываю. Не смотря на меня, он подхватывает своё пальто и идёт на выход, чуть пошатываясь. Наверняка, всё ещё злой на меня. Наверняка, думает о том, что я зараза, которая никак ему не даётся.

За ним закрывается дверь, но я не чувствую облегчения. В груди всё равно всё клокочет, страх продолжает пульсировать в теле, а в голове поселяются разные мысли.

Я иду за стойку, поправляя волосы. Натягиваю дежурную улыбку, смешиваю коктейли, общаюсь с посетителями, но всё это происходит на автомате, а внутри меня идёт другой процесс. Я усиленно думаю, как распутать тот клубок лжи и обмана, который возник между мной и Эспеном.

И впервые со дня, как я увидела мужа, обнимающегося с другой женщиной, во мне зреет уверенность, что всё это было одной большой подставой.

На следующий день я просыпаюсь с тяжёлой головой после вчерашнего кошмарного вечера.

Почти всю ночь я не спала. Ворочалась, думала обо всём, что произошло со мной в последнее время. До появления Кирилла всё было так понятно и предсказуемо. Я была счастливо замужем, я никогда не сомневалась в Эспене. У меня всё было хорошо.

И вот моё прошлое ворвалось в мою жизнь с ноги. И всё полетело к чертям собачьим.

До сих пор чувствую на себе твёрдую руку Кирилла и его горящий взгляд. Подсобка, темнота, запах алкоголя, его тело, прижимающееся к моему. И пощёчина. Звук, с которым она отдалась в тишине.

Я выключаю будильник, смотрю на потолок. Девочки ещё спят. В соседней комнате тихо, слышно только их ровное дыхание. Я встаю, иду на кухню, завариваю кофе. Вчерашняя усталость всё ещё сидит в теле, но в голове впервые за много дней появляется странная ясность. Будто пощёчина отрезвила не только Кирилла, но и меня.

Всё слишком совпадает.

Слишком.

Кирилл появляется в Ставангере, на том же корпоративе, и сразу же эти девушки за спиной, их шёпот про «горячего в постели». Кирилл оказывается рядом, когда я стою на террасе и смотрю на Эспена. Кирилл ведёт меня домой, обнимает, утешает, а потом исчезает, чтобы через несколько дней появиться в моём доме с булочками.

А теперь Кирилл в Москве. Появляется как ни в чём не бывало в баре, где я работаю, после того как я сказала ему, что не хочу возобновлять с ним общение.

Слишком много совпадений. Слишком много «случайностей».

Я допиваю кофе и открываю ноутбук.

Вчера, когда я вернулась домой, я открыла сайт института и нашла в отделе морских млекопитающих Игнунн. Ту самую рыжую красотку, новую сотрудницу, которая почти в разводе и вешалась на Эспена. Я написала ей на почту, не зная толком, что хочу услышать от неё.

«Здравствуйте, Ингунн. Извините за беспокойство. Это Алина, жена Эспена. Я хотела бы поговорить с вами, если вы не против. Нам нужно кое-что обсудить. Если можете, позвоните мне, пожалуйста».

И оставила ей ссылку на свою соцсеть.

Вздыхаю. Открываю почту и вижу её ответ.

«Привет, Алина! Конечно, я помню тебя. Конечно, я позвоню. Напиши, как будешь свободна, я сразу наберу. Моя ссылочка, добавляйся в друзья».

Я прохожу по ссылке и вижу её профиль. Добавляю в друзья, просматриваю фотографии. Она с мужем, с детьми, с коллегами, на корпоративах, на пикниках. Она выглядит на них такой доброй и простой, что это совсем не вяжется с тем образом разлучницы, который я нарисовала в своём воображении.

Просто женщина. Мать двоих детей. Коллега Эспена.

Я долго смотрю на её фото. Потом пишу сообщение, что готова к разговору. Отправляю.

Смотрю на экран, пытаясь осознать, что я вообще творю. Зачем я ей пишу? Что я хочу услышать? О чём мы будем говорить? Будто разговор поможет мне расставить всё по местам. Но дело уже сделано, через две минуты я вижу входящий звонок.

Отвечаю.

— Алина? — раздаётся бархатистый, весёлый голос. — Привет! Я так рада, что ты написала. Как ты? Как девочки? Эспен говорил, что вы уехали в Москву. Надолго?

— Привет, — выдыхаю я и с трудом сглатываю ком в горле. — Да, мы в Москве сейчас. На каникулах.

— Как здорово! У вас, наверное, тоже всё в снегу? У нас, представляешь, снегопад. Эспен сказал, что такой огромный снегопад впервые за десять лет! Я пыталась напрячь память и вспомнить, и, кажется, так и есть.

Имя мужа болезненно отзывается в груди. Всё сжимается, и я прикрываю глаза. Он там, в снегопаде, среди своих коллег. А через два дня наступит Новый год, который впервые за наши совместные годы мы проведём порознь.

То ли из-за ошибки, то ли потому, что действительно всё разрушилось до основания. Если второе — понятно, а если первое… то я теперь не знаю, как мы сможем всё восстановить.

— Ингунн, — пытаюсь сосредоточиться на разговоре и затолкать свою боль куда подальше. — Я хотела спросить... как он?

— Эспен? — она замолкает на секунду. — Он... ну, он держится. Но я вижу, что ему тяжело. Он очень скучает. Совсем на нём лица нет.

В груди снова ёкает. Я никак не ожидала такого ответа. Думала, она скажет что-то дежурное. Вообще не понимаю, почему вопрос сорвался с губ.

— Правда?

— Правда. Мы все переживаем за него. Он стал каким-то замкнутым. Даже больше, чем обычно, а ты ведь и сама знаешь, какой он молчаливый. Теперь он на работе сидит до ночи, не разговаривает почти ни с кем. Я думала, может, у вас что-то случилось? — она делает паузу. — Но я не хочу лезть не в своё дело.

— Ингунн, — шепчу я, пытаясь скрыть волнение в голосе. — Скажи... ты слышала что-то подозрительное про моего мужа в институте? Что он... с кем-то встречается?

В наушнике возникает долгая пауза. Я даже думаю, что связь оборвалась, но через секунду снова раздаётся голос Ингунн. Только теперь он звучит серьёзно.

— Что? Алина, о чём ты?

— Я просто хочу знать.

— Ты думаешь, что Эспен... — она замолкает. Потом говорит громче, как-то возмущённо. — Что ты! Это невозможно! Эспен только про тебя всегда говорит. Только про тебя! Он никогда ни с кем даже не флиртует, я вижу его каждый день. Он — образец верности. Я не знаю, что ты там подумала, но выбрось эти глупости из головы!

У меня перехватывает дыхание от такой горячности. Может я и дурочка, но по какой-то неведомой причине её голос внушает мне доверия. Звучит так искренне, негодующе. Будто я пытаюсь навешать гадость на святого человека.

Смешно. Кирилл ведь вчера так мне и сказал:«Он тебе изменял, может, кучу лет, а ты пребывала в уверенности, что он святой».

— Я слышала на той вечеринке, как меня обсуждали за спиной, — признаюсь я. — Слушала, как говорили, что Эспен с кем-то спит.

— Кто? — голос Ингунн становится жёстким. — Кто тебе это сказал?

— Две девушки. Я не знаю их имён. Они стояли у меня за спиной и говорили про него. Про то, что он горячий в постели.

Ингунн молчит, обдумывает. Может пытается вспомнить что-то.

— Это невозможно, — говорит она наконец. — Разве что он невероятный конспиратор, но я представить себе не могу, с кем бы он мог быть... Алина, может, это был просто дурацкий розыгрыш? Может кто-то неудачно пошутил?

— Не знаю.

— Послушай, — голос Ингунн становится мягче. — Я не знаю, что ты видела и слышала. Но я точно знаю, что Эспен любит тебя. Он всегда говорит о тебе с таким теплом. Когда так говорят, когда восхищаются своей женой — это точно любовь. Вот я со своим Лукасом из-за этого почти и рассталась. Может ты слышала? В общем-то муж совершенно не ценил меня. Как я думала. Но я рада, что мы с ним поговорили. Кстати… вот тебе и мой непрошенный совет. Вам с Эспеном просто нужно поговорить! Уверена, что это всё недоразумение!

Конечно. Поговорить… Я этого и хотела, но мой муж не умеет общаться. Он только и делает, что хмуро смотрит и что-то там себе думает. Или дрова колет…

— Да, конечно, — я чувствую, как слёзы подступают к глазам. — Но это ведь не всё. Я видела, как ты его обнимала на террасе. Видела, как поцеловала его.

Уф. А вот это самое сложное. Даже не верится, что я всё-таки решилась сказать это той, кого посчитала разлучницей. Вообще весь этот разговор кажется мне удивительным и странным. Сутки назад я бы и не подумала, что буду разговаривать с Ингунн и изливать ей свою душу и опасения насчёт Эспена.

— Я? — удивлённо тянет она. Замолкает на секунду. — О, я поняла. Я просто поблагодарила его за помощь с проектом. Я поцеловала его в щёку. По-дружески, Алина. Я замужем! У меня двое детей! Я даже в мыслях не допускала такого. Прости, если со стороны показалось как-то по-другому. Ох, я вообще в последнее время была вся завалена проблемами с Лукасом...

— Я поняла, — выдавливаю я. — Всё в порядке.

Ингунн замужем, восстанавливает отношения со своим Лукасом. К Эспену не подкатывала. Выходит, я реально увидела и поняла всё не так? Остаются только эти две девушки, который шептали гадости.

— Алина, — говорит Ингунн задумчиво. — А если это было специально? Может кто-то хотел, чтобы вы поссорились?

Кирилл. Его лицо снова всплывает перед глазами. Его вчерашние слова:«Ты моя. Должна быть моей». Его руки в подсобке на моей талии. Его пьяная злоба, направленная на меня. Его жажда заполучить меня.

Кирилл был на том вечере. Он видел всё. Он подошёл ко мне именно в тот момент, когда я думала, что моя жизнь рушится. И его коллеги нефтяники тоже были там. Девушки же среди них тоже были? Он мог попросить их сказать те слова. Он мог подговорить.

Я закрываю глаза.

— Ингунн, — говорю я. — А можно узнать список всех, кто был на том вечере? Я хочу знать, кто там был из других компаний.

— Список? — удивлённо спрашивает она. — Наверное, он есть. В организационном отделе. Я могу попросить.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Это очень важно.

— Хорошо. Я найду. И напишу тебе.

— Спасибо.

Мы прощаемся.

А я ещё несколько мгновений смотрю в пустоту перед собой, пытаясь понять, верно ли я копаю? И почему внутри зреет ощущение, что только сейчас всё становится на свои места? Будто пазлы сходятся, картинка вырисовывается.

И образ Эспена последних дней особенно чётко проявляется. Он страдал от того, что я ему не верю. Я видела боль в его глазах, видела его злость, и не верила ему. Даже если всё правда, и он был мне верен…

Что со мной не так? Почему я так легко повелась на всё это?

На следующий день я решаю встать пораньше, чтобы мы с девочками смогли сходить погулять. В баре сегодня выходной, а вот завтра нужно будет снова на работу. Я думаю, что нам всем не помешало бы развеяться и проветриться.

На улице, конечно, холодно, но в квартире тоже не особо тепло. Я боюсь, что они начнут сходить с ума от тоски и безделья, поэтому предлагаю прогулку в парк за завтраком. Да и я всё ещё не теряю надежды показать им ту Москву, которую я помню.

— Парк? — вздыхает Лив и смотрит на меня без особого энтузиазма. — Какой парк?

— Здесь недалеко прекрасный парк есть. Там сейчас ёлка стоит, горки и каток. Будет весело, девочки.

— Холодно, — бурчит Эмма.

— Ничего страшного. Оденемся потеплее.

Мы одеваемся. Экипируемся по самый нос. Тёплые куртки, шапки, варежки и шарфы. Я смотрю на них и улыбаюсь. Они у меня такие красивые, такие родные, даже когда дуются. Лив уже почти догнала меня по росту, а Эмма даже чуть выше меня.

Как же быстро мои дочки выросли. Сердце щемит при взгляде на них. Такие серьёзные, но такие ещё дети.

Мы добираемся до парка. И здесь действительно очень красиво. Большая наряженная ёлка. Люди катаются, смеются, пахнет жареными каштанами и глинтвейном. Девочки понемногу оживают. Лив начинает крутиться, рассматривать с интересом лавочки с сувенирами, Эмма замечает каток и тычет в него пальцем.

Ура. Наконец-то их хоть что-то порадовало. Я покупаю им билеты. Я, к сожалению, не могу кататься из-за старой травмы колена, поэтому я сижу на лавочке и смотрю, как они кружатся по льду, и чувствую что-то похожее на спокойствие.

Ну хоть небольшой перерыв в этом бесконечном напряжении. Я даже вижу их улыбки, вижу, как к ним подъезжают другие дети и они перекидываются фразами. По-русски. Можно считать, что ассимиляция проходит успешно.

Потом девочки устают, снимают коньки и подходят ко мне. Раскрасневшиеся, весёлые. Мы идём по дорожке парка. Лив рассказывает, как здорово было кататься, как она познакомилась с какой-то девочкой. Эмма кивает и говорит, что здесь неплохо. Считай, высшая пахлава от подростка.

И тут я замечаю знакомую фигуру в конце аллеи.

От изумления спотыкаюсь. Кирилл! Снова он! Это уже реально похоже на преследование. Он везде меня находит. Может на мне маячок какой-то? Ну серьёзно. Не даёт мне прохода, в сталкеры заделался будто бы.

Он стоит у дерева, смотрит на меня и улыбается. Улыбка у него такая же наглая, довольная, как и всегда. Будто между нами вчера ничего и не происходило. Будто не было подсобки, его жаркого шёпота и моей пощёчины.

— Алина! — он машет рукой, и я вижу, как девочки поднимают глаза и с подозрением косятся на незнакомого мужчину. — Привет! Как удивительно тебя здесь встретить!

Удивительно. Как же.

— Кирилл, — говорю я холодно. — Что ты здесь делаешь?

— Гуляю, — он пожимает плечами и подходит ближе. — Дышу воздухом. И вдруг вижу тебя. Какая удача!

Угу, удача. Надо же, какое необычное совпадение. Прямо везение найти друг друга в огромном парке. Лихорадочно пытаюсь вспомнить, кому я говорила о прогулке. Ну уж точно не Карине. После её подставы как не хочется больше распространяться о своей жизни.

Может нас кто-то увидел? Я не обратила внимание, а в парке были мои знакомые? Неудивительно, ведь я почти всё время погружена в свои мысли и заботы.

Девочки смотрят на Кирилла настороженно. Лив прижимается ко мне, Эмма хмурится, скрещивает руки на груди. Они чувствуют напряжение, хотя и не понимают, что не так. А я думаю о том, как бы быстрее свернуть этот разговор.

Меньше всего на свете, я хочу знакомить Кирилла со своими дочками. Он уже вообще меня очень настораживает. Особенно после нашего разговора, что я должна быть его, что мой викинг плохой.

— Алина, — Кирилл всё ещё улыбается. — Можно тебя на минуту? Поговорить?

— Я с девочками. И мы уже хотели уходить…

— Одну минуту, — бросает на меня умоляющий взгляд. — Пожалуйста.

Чёрт. Не отделается же. Кирилл не уйдёт. Он будет стоять здесь, ходить за нами, пока не добьётся своего. А то и вообще до дома будет идти. Я уже не знаю, что за человек передо мной.

Перевожу взгляд на девочек. Лив смотрит на меня с тревогой, Эмма — с подозрением.

— Подождите меня здесь, — говорю я дочерям. — Одну минуту.

— Мам...

— Я быстро.

Я отхожу с Кириллом в сторону, на несколько шагов. Он поворачивается ко мне, и я вижу, как его лицо приобретает уже не нахальное выражение, а раскаивающееся. Жалеет о том, что я ему зарядила?

— Алина, я хочу извиниться, — произносит он. — За то, как я себя вёл. В баре. Это было... неправильно. Я напился и перегнул палку. Прости меня, пожалуйста.

Честно говоря, я не ожидала извинений от него. Но я даже на мгновение верю ему. Выглядит вполне искренним. Что-то внутри меня хочет поверить ему, но в голову лезет вчерашняя картинка. Как он зажимал меня, как я успела испугаться, как мне неприятно было слышать его слова.

Но я не хочу об этом говорить. Проще согласиться и пойти каждому своей дорогой.

Кирилл изменился, я изменилась. И если раньше я считала его близким человеком, а когда встретила в Норвегии даже немного успела поностальгировать, то сейчас всё по-другому. Это не тот Кирилл, с которым я общалась в студенчестве.

— Всё в порядке, — говорю я. — Не переживай.

— Правда? — он облегчённо выдыхает. — Я так боялся, что ты не захочешь меня больше видеть.

Так и хочется сказать в ответ, что я и не горю желанием его ещё раз видеть. Хочу сказать, чтобы он забыл меня и перестал преследовать. Но молчу. Делаю шаг назад, чтобы вернуться к девочкам, но Кирилл останавливает меня вопросом.

— А что вы делаете на Новый год? — спрашивает он, переводя взгляд на девочек, которые, я уверена, смотрят на нас. — Может, отметим все вместе праздник? Я знаю один хороший ресторан...

— Мы уже заняты, — перебиваю я. — Мы едем к маме.

— А после Нового года? — не сдаётся он. — Может, встретимся?

— Кирилл...

— Я просто хочу увидеть тебя, — говорит он с напором. — Обещаю, что не буду пить и вести себя… неправильно. Просто по-дружески. Как раньше, Алин.

Я смотрю на него, и в голове проносится мысль, что он пытается сгладить углы сейчас из-за вчерашнего. Но стоит дать слабины, как он снова начнёт продавливать своё желание заполучить меня.

Вспоминаю его злое, голодное лицо в той подсобке. И брезгливость пробирает до костей.

— Нам пора, — твёрдо говорю я и делаю ещё один шаг назад. — Девочки замёрзли. Мы пойдём домой.

— Алина...

— Пока, Кирилл.

Я собираюсь развернуться, но Кирилл делает выпад вперёд и заключает меня в объятия. На секунду я изумлённо замираю. Потом пытаюсь отстраниться. А он наклоняется и чмокает меня в щёку.

— Прости, Алин, — жарко шепчет мне в ухо. — Но я не могу так просто отступиться.

Выпускает меня из объятий и, махнув моим дочкам рукой, разворачивается и идёт прочь. Я в трансе гляжу ему в спину, понимая, что наглость в нём не просто выше меры, а зашкаливает так, что меня тошнит.

Боже. Почему я не видела, какой он?

— Мам, — говорит Лив, когда я подхожу к девочкам. — Кто это такой?

— Друг молодости.

— Он странный, — замечает Эмма. — Что он хотел?

— Ничего. Просто хотел извиниться.

— За что?

— За то, что вёл себя глупо.

Лив кивает, но я вижу, как они переглядываются. Эмма сжимает губы. Её лицо становится каменным, как у отца, когда он злится. Она смотрит на меня с таким же холодным прищуром.

— Мам, — говорит она тихо. — Ты с ним встречалась?

— Нет, — отвечаю я. — Мы просто друзья.

— Бывшие? — уточняет она.

— Эмма...

— Я знаю, — её голос становится резче. — Я видела фотографии в том альбоме у бабушки. Ты с ним целовалась.

Я замираю. Вот чёрт. Я и забыла про альбом. Студенческие фотографии. Не помню, чтобы там были такие компрометирующие фотографии, но невольно начинаю краснеть, будто меня поймали с поличным.

— Это было давно, — говорю я. — До папы.

Эмма ничего не отвечает. Отводит взгляд и идёт вперёд. Лив смотрит на меня с тревогой.

— Мам, — шепчет она. — Ты не бросай нас, ладно?

— Что? — выдыхаю я изумлённо. — Что ты имеешь в виду?

— Ты же не уйдёшь к нему? — с напряжением спрашивает она и заглядывает мне в глаза. — Ты же нас не оставишь?

— Нет, конечно, — я обнимаю её, прижимаю к себе. — Нет, Лив. Я вас не оставлю. Никогда. Даже не думай так!

— А почему он тебя обнимал? — притормаживает возле нас Эмма и смотрит на меня в упор. — Мы видели. Он тебя обнимал. И поцеловал в щёку.

— Он просто попрощался, девочки. Не надумывайте, пожалуйста.

Лис с Эммой снова переглядываются. И я вдруг остро ощущаю, что они мне не верят. Я видела, как Эспена целовала в щёку Ингунн и сразу подумала про измену. А теперь девочки увидели, как Кирилл сделал то же самое. И решили, что я ухожу от папы.

В груди всё неприятно стягивается и сжимается. И я чувствую, будто лечу на всех парах в очередную ловушку недомолвок и недоверия. Прямо бумеранг в действии. Спасибо, вселенная, я, кажется, начинаю тебя понимать.

Я сижу за ноутбуком уже третий час после проклятой прогулки. Мозг медленно соображает, я с трудом сосредотачиваюсь, но следом снова ловлю себя на том, что думаю совершенно не о задаче.

Эспен, девочки… Лив и Эмма решили устроить мне забастовку. До самого дома со мной не разговаривали. Мы вернулись домой, а они сразу закрылись у себя и даже на ужин не вышли. Только и сказали, что не голодны.

Я провожу напряжёнными пальцами по переносице. Голова болит, глаза режет от долгого смотрения в монитор. Заставляю себя снова переключиться с бесконечной мыслемешалки на список участников корпоратива.

Ингунн всё-таки раздобыла его и прислала мне. Спасибо ей. Мне даже как-то неловко, что я считала её подлой змеёй, что положила на моего мужа глаз.

Итак. Я сопоставляю имена, должности, компании. Ищу тех, кто мог быть связан с Кириллом. В итоге нахожу приглашённых нефтяников. Их было четверо, не считая самого Кирилла. Двое мужчин и двое женщин. Я их совсем не помню. Я ведь болтала полвечера Сив, а потом смотрела на объятия моего мужа и Ингунн.

Кто же шептал гадости за моей спиной? Сейчас я всё более отчётливо понимаю, что это был плохой норвежский язык. Тогда я в шоке даже не обратила внимания, но теперь уверена, что говорил не носитель языка. Наверняка, это был кто-то из компании Кирилла.

Кто? Эти две девушки?

Кирилл сам сказал мне в подсобке, что за моей спиной шептались. Он знал, хотя я ему об этом не говорила. Это было шоу. Спектакль, который он мне поставил, чтобы разрушить мою жизнь и добраться до меня.

Я закрываю глаза и чувствую, как внутри поднимается волна. Тошнота, гнев, страх. Что, если я права? Что, если он всё подстроил? Что, если он хотел вернуть меня — любой ценой? Что, если я такая дурочка, сразу ему поверила?

И как же мне отчаянно хочется, чтобы это оказалось правдой. Тогда я узнаю, что я своими руками чуть не сломала своё счастье, но хотя бы у нас с Эспеном будет шанс на восстановление. Если ещё не всё упущено.

От этой мысли мне ещё хуже.

Слёзы катятся по глазам, когда я нахожу контакты этих двух девушек и пишу им сообщения в соцсетях. Осторожно, вежливо, спрашивая, не говорил ли Кирилл что-то странное о моём муже. Не просил ли пошутить. Не просил ли сказать определённые фразы.

Отправляю.

Теперь остаётся только ждать.

Закрываю ноутбук и выхожу из комнаты.

Нужно искупаться и смыть с себя это безумное напряжение последних дней. Иду по коридору, прислушиваюсь. Девочки всё ещё сидят в своей комнате, но в этот раз я слышу разговор. И там не только девичьи голоса.

Я подхожу ближе и прислушиваюсь.

–...ты не представляешь, пап, — это Эмма. Голос дрожит, я слышу, как она сдерживает слёзы. — Он приходил к нам в парк. Этот русский друг мамы. Он обнимал её. Целовал в щёку.

У меня перехватывает дыхание, сердце выпрыгивает из груди. Я прижимаю руку ко рту, чтобы не издать ни звука. Напрягаю слух, чтобы услышать ответ Эспена. По телу бежит дрожь.

Представляю его лицо, представляю, что он сейчас думает. Что я уехала в Москву, чтобы начать новую жизнь с Кириллом. Думает, что я всё продумала, что я настоящая предательница.

А если всё, что я надумала в последние дни — правда. То он вообще ни в чём не виноват. То я действительно во всей этой истории выгляжу, как женщина, которая решила оставить семью ради старой любви.

— И она позволила ему обнимать её, — добавляет Лив. — Мы видели.

— Девочки, — голос Эспена звучит из динамика. Включена громкая связь на телефоне. Его баритон разносится по комнате. — Это ничего не значит. У мамы есть московские друзья. Это нормально.

Но я слышу его тон. Тот самый, который я знаю лучше всех. Он напряжён. Он говорит ровно, спокойно, как всегда, когда хочет скрыть свои настоящие чувства. И всё-таки сквозь эту сталь и спокойствие, я мысленно вижу, как сжимается его челюсть, как он заставляет себя не срываться.

— Пап, а ты скучаешь? — спрашивает Лив.

— Конечно, скучаю, — отвечает он. — Я каждый день думаю о вас. О вас всех.

— О маме тоже? — голос Лив становится тише.

Пауза.

— Да, — говорит он. — О маме тоже.

Я чувствую, как сердце пропускает удар. Как слёзы бурными потоками текут по щекам. Едва подавляю стон и то только потому, что закрываю себе рот ладонью. Внутри вспыхивает пламя, лавой течёт по венам. Что-то разрывается на части. Так больно, что хочется завалиться на пол и завыть вслух.

— Она обещала, что мы вернёмся, — говорит Эмма зло. — А я ей не верю.

— Эмма...

— Она нас обманывает, пап! — голос дочери срывается, переходит в рыдание. — Я знаю. Она не хочет возвращаться. Она хочет остаться здесь, с ним. Я видела, как она на него смотрит. Я не хочу, пап. Я хочу домой к тебе.

Я прижимаюсь лбом к холодной стене. Закрываю глаза.

Эмма плачет. Я слышу её громкие, отчаянные слёзы. Лив тоже тихо всхлипывает, слышу, как она шмыгает носом. И понимаю, что даже я сейчас зайду, если скажу, что мы вернёмся, они мне уже не поверят.

В них бурлят эмоции. Они верят в то, что увидели и надумали. И я не могу их винить. Вся эта поездка вышла сумбурной, глупой и совершенно необдуманной. Мой горячий характер толкнул меня на всё это.

Я бросила всё, толком не разобравшись. Я виновата. Как же я виновата перед своей семьёй. И мне это всё распутывать теперь.

— Девочки, — голос Эспена становится мягче, теплее. — Ничего страшного не случилось. Всё будет хорошо. Я обещаю.

— Когда ты приедешь? — всхлипывает Лив.

— Скоро. Очень скоро.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я слышу, как они успокаиваются. Как их дыхание выравнивается. Как Эмма вытирает слёзы. Муж как обычно умеет успокоить их одними своими словами. Поразительная способность. Когда я не справлялась, он всегда мог это сделать.

— Теперь ложитесь спать, — говорит Эспен своим успокаивающим голосом. — Уже поздно, девочки.

Я слышу, как они прощаются, как кладут трубку, как шелестят одеялами. Я же всё ещё стою у стены, прижавшись лбом к холодным обоям. Рука закрывает рот, чтобы девочки не слышали мой плач. Слёзы текут по щекам, не переставая.

Он защищает меня. Даже сейчас. Даже когда я сбежала. Даже зная, что я ему не верю, он всё равно не наговаривает на меня, всё равно ведёт себя… как взрослый, разумный человек. Он говорит девочкам, что ничего страшного не случилось. Что я не виновата. Что всё будет хорошо.

Он защищает меня, а я бросила его.

В груди всё ещё пульсирует острая, пульсирующая боль. Я чувствую, как она пронзает меня, как растекается по всему телу, как лишает сил и воздуха.

Я не могу так больше. Я должна вернуться. Мы должны нормально поговорить.

Но как? Как я посмотрю ему в глаза, когда я предпочла поверить лжи, а не ему? Когда я сбежала, не дав ему шанса? Мы должны были разобраться вместе, должны были выйти на диалог, а не закрываться в спальне или колоть дрова с видом маньяка.

Вздыхаю и отхожу от комнаты. Иду обратно к себе. Беру телефон и печатаю сообщение Эспену: «Я скучаю по тебе». Но палец зависает над кнопкой отправки. Стираю. Откладываю телефон и ложусь на постель, свернувшись калачиком.

Я снова в баре.

Это не мой рабочий день, но я пришла помочь — одна из девочек заболела, и управляющий попросил выйти. Я согласилась. Дома я всё равно с ума сходила от мыслей — списки, имена, Кирилл, Эспен. И самое ужасное — забастовка девочек. Я пыталась с ними поговорить, но они упорно молчат.

Так что работа очень даже в тему. Завтра уже Новый год, праздник, а настроения никакого нет. Завтра мы поедем к бабушке. Надеюсь, что хотя бы там девочки немного растают, может хоть там на их лицах я увижу улыбки.

За стойкой я притворяюсь, что всё нормально, что я просто бариста, просто женщина, которая смешивает коктейли и улыбается посетителям. Внутри меня всё кипит, но внешне я спокойна. Сегодня я прямо, как Эспен. Примеряю на себя его роль невозмутимого человека.

В баре тихо. Половина столиков пустые, за стойкой сидит всего несколько человек. Рабочий день, как никак. А завтра здесь будет веселье, но не моя смена. Уж отнять у девочек праздник я никак не могу.

Я мою бокалы, расставляю бутылки, нарезаю лимоны. Работаю на автомате, стараясь не погружаться глубоко в свои мысли.

Потом дверь в очередной раз открывается. Я поднимаю голову и замираю. Врастаю в пол, дыхание перехватывает, перед глазами всё плывёт. Приходится вцепиться в стойку, чтобы не упасть в обморок от шока.

В дверях стоит… Эспен.

Он здесь. Он в Москве. Мой муж в баре, где я работаю баристой. Стоит с невозмутимым видом в нескольких шагах от меня, будто ничего странного не происходит. Я вижу его куртку, вижу, что щетина на его лице стала только ещё гуще, вижу, как его ледяные глаза безошибочно останавливаются прямо на мне.

Поверить не могу, что он здесь. Мне кажется, что у меня начались галлюцинации, что я переработала и теперь вижу то, чего нет. Моргаю, но Эспен не исчезает. Всё так же стоит, придерживая рукой дверь, и смотрит на меня.

На его плечах и волосах лежит снег, на скулах разлился румянец от мороза. Он явно оказался здесь не случайно, потому что я не верю больше в совпадения. Он прилетел сюда и пришёл ко мне.

Эспен наконец закрывает за собой дверь, и прохлада с улицы перестаёт поступать в бар. Делает шаг в мою сторону. Медленно, тяжело, как в том сне, где я бегу по фьорду, а он идёт за мной, но не догоняет.

Подходит к стойке. Останавливается прямо напротив меня и всё так же тяжело смотрит в глаза. Молчит.

Я чувствую, как внутри меня всё рушится, а следом вспыхивает так ярко, будто я забыла, что такое жизнь. А сейчас остро ощутила всеми органами чувств. Каждым своим напряжённым нервом почувствовала, что не дышала все эти дни. Но вот он появился, и мир заиграл красками, воздух появился.

Мне хочется перепрыгнуть через стойку, броситься к нему, обнять, зарыться лицом в его куртку, почувствовать его руки на своей спине. Хочется сказать: «Я скучала», «Я верю тебе», «Прости меня».

Но он молча смотрит на меня, прожигая своим тяжёлым взглядом, отчего я просто теряюсь. И я не могу сделать первый шаг. Потому что в его глазах сейчас нет тепла, там… только холод. Самый настоящий арктический холод, от которого у меня внутри всё замораживается.

— Нальёшь мне выпить? — спрашивает он будничным тоном.

Голос ровный, спокойный, как будто он зашёл в обычный бар к незнакомой барменше. И от этой холодности мне хочется расплакаться. Зато я отмираю. Отцепляю свои онемевшие пальцы от стойки.

Киваю. Пытаюсь вдохнуть, хоть воздух и режет сейчас лёгкие.

— Что будешь? — спрашиваю хрипло.

— Давай что-то русское. Водку.

Боже. Он как специально. И это при том, что он вообще не любит алкоголь. Но я не спорю, просто беру бутылку. Руки дрожат, но я стараюсь держать их ровно. Наливаю. Ставлю перед ним. Он опускает взгляд на стакан, потом снова смотрит на меня.

— Спасибо.

Пьёт. Я смотрю, как двигается его кадык, когда он глотает. Как его рука сжимает стакан, как он допивает до дна одним махом, как он ставит стакан обратно. Я смотрю на его сильные пальцы, которые я помню на своей коже. Смотрю на его губы, которые целовали меня столько раз.

Отвожу взгляд, пытаясь унять бешенное сердцебиение, прийти в себя.

Поверить не могу, что он действительно здесь. Хочется протянуть руку и пощупать его. Убедиться, что это правда. Но такой вольности я себе не позволяю. Не могу ничего сделать, против этой Арктики не пробиться.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — спрашиваю я, когда молчание затягивается.

Пока у меня нет клиентов, поэтому я могу спокойно сосредоточить всё внимание на Эспене. Хотя какое там спокойствие? Меня просто разрывает от бурной реакции. Меня тянет к нему, я едва держусь, чтобы не сделать что-нибудь.

Но я теперь дико боюсь услышать в ответ что-то холодное. Боюсь удариться в эту ледяную стену и почувствовать, как мне будет больно.

— Твоя мама сказала, — отвечает он спокойно. — Я позвонил ей. Она сказала, что ты работаешь в баре. Назвала адрес. Я приехал.

— Ты прилетел в Москву? — выдыхаю я. — Зачем?

Он берёт пустой стакан и крутит его в своих длинных пальцах. Ставит на стойку. На меня не смотрит, будто этот стакан интереснее, чем я.

— Хотел увидеть девочек.

— Девочки сейчас дома.

— Скоро они лягут спать, время позднее, — задумчиво произносит он и поднимает на меня глаза. — До скольки у тебя смена?

Я смотрю на него. На этого человека, который пролетел пол-Европы, чтобы увидеть дочерей. Который пришёл в бар, где я работаю, чтобы сидеть здесь, пить водку и смотреть на меня холодными глазами.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Он приехал, но смотрит на меня так, будто я чужая для него. Это неприятно колет.

— До полуночи, — отвечаю я. — Почему ты не сказал, что приезжаешь?

Вижу, как его плечи напрягаются от моего вопроса. Прикусываю язык. Кажется, он думает, что я не рада встрече с ним. Что я будто спрашиваю из недовольства.

Чёрт. Так у нас точно ничего толкового не выйдет.

Нам надо поговорить начистоту. Без утайки. Без всяких недосказанностей. Но я даже не знаю, как подступиться к нему теперь. Я никак не ожидала, что он встретит меня таким образом.

Да что там! Я вообще не думала, что он прилетит сюда.

— Я хотел сделать сюрприз, — признаётся он и пододвигает стакан.

Я на автомате наливаю ему снова. Мне не нравится, что он пьёт. Ведь тогда разговор дельным не выйдет, но я ведь не могу запретить. Он видимо устал с дороги. Расслабляется, как может. Да ещё и это напряжение между нами…

А ещё меня вдруг пронзает одна неуместная, но такая жаркая мысль. Он же не остановился в отеле, правда же? Он пойдёт со мной в квартиру, а там… мы будем спать вместе, потому что больше нет свободного места. Только моя скрипучая старая кровать.

По телу пробегает горячая волна, и я краснею.

Пытаюсь подумать о чём-то другом, но не получается. Я даже боюсь спрашивать, остановился он где-то или нет, чтобы не спугнуть его своими вопросами. Он ведь всё воспринимает сразу в штыки.

Смотрю, как он опрокидывает в себя ещё одну стопку.

Я беру тряпку, начинаю протирать стойку. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не смотреть на него. Просто чтобы не думать ни о чём.

Эспен опускает пустой стакан на стойку.

— Хочешь что-нибудь ещё? — спрашиваю я.

— Нет, — он смотрит на меня. — Я просто посижу. Если ты не против.

— Нет, не против.

Я обслуживаю других посетителей, выполняю заказы, смешиваю коктейли и снова улыбаюсь чужим людям. А он сидит за стойкой и смотрит на меня. Иногда пьёт, иногда смотрит в стену, иногда — на меня.

Мы почти не разговариваем. Только короткие фразы, только взгляды, от которых я каждый раз начинаю задыхаться. В голове кружатся всё те же мысли. Что я забрала девочек, уехала от него, не поговорив, а в он просто взял и приехал. Наверное, потому что обещал девочкам. Сейчас я вспоминаю их просьбу, понимаю, что он оставил дела в институте, лишь бы провести время с дочками. Он очень хороший любящий отец.

А ещё я думаю о том, что возможно уже слишком поздно что-то исправлять. Боюсь, что арктический лёд в его глазах не растает никогда. Но я должна попытаться. Должна хоть что-то сделать.

Я подхожу к нему, опираюсь руками о стойку и набираюсь храбрости. Как в омут с головой прыгаю, так тяжело и напряжённо себя чувствую. Будто не знаю, есть ли там вообще дно, не утянет ли меня в бездну чудовище.

Эспен поднимает на меня глаза. Я вижу, как снова напрягается вся его фигура, когда я наклоняюсь чуть ближе. У меня по телу бегут ледяные мурашки от его настороженного взгляда.

— Эспен. Нам нужно поговорить.

Он молчит, просто смотрит, а потом медленно кивает.

Внутри меня поднимается призрачная надежда, смешанная со страхом и верой, что мы сможем всё исправить. Вот только в его глазах отражается всё тот же лёд, сквозь который я не знаю, как буду пробиваться. Но я попытаюсь.

Ради нашей семьи.

Мы идём с Эспеном домой молча. Снова между нами висит это напряжение, которое никак нельзя разорвать. Внутри зреет предчувствие, что всё взорвётся, что его лёд треснет в итоге, но мне это не понравится.

Снег скрипит под ногами, фонари светят жёлтым, отбрасывая на белом тёплые тени, ветра уже нет, и город затих в предновогодней дрёме. Я смотрю на его широкую спину, и внутри опять всё сжимается в сожалении. Он идёт чуть впереди, не оборачивается, но я знаю, что он прислушивается к каждому моему шагу.

Я не знаю, что он думает. Я не знаю, зачем он приехал. Я не знаю, как начать разговор, но я понимаю, что тянуть больше некуда. Нужно всё прояснить, нужно попытаться хотя бы, иначе мы оба застрянем в этой ловушке.

Мы просто разрушим всё. И пути назад не будет.

Идём мимо заснеженной детской площадки. Сокращаем путь прямо по припорошенной снегом дорожке, а потом Эспен вдруг резко останавливается. Я по инерции чуть не втемяшиваюсь в его спину. Он разворачивается.

Я поднимаю глаза на него. Смотрю внизу вверх и жду чего-то.

Он остановился ведь зачем-то. Смотрит на меня опять своими северными глазами, от которых в душе мечется безумная метель.

— Алина, — произносит он.

А потом его руки вдруг опускаются на мою талию. Он сжимает меня, а я от неожиданности охаю. Первое прикосновение с того момента, как он появился здесь в Москве. Он будто специально избегал меня, старался не коснуться случайно. Но сейчас его ладони сжали меня через ткань куртки и свитера, а меня всё равно словно молнией прошибает от макушки до стоп.

Одно мгновение мы смотрит друг на друга, а потом Эспен легко перемещает меня и вжимает в деревянную стенку детского домика. Холод касается спины, дыхание перехватывает. Не успеваю осознать, что он задумал, как его губы накрывают мои.

Он целует меня, как в ту ночь на диване. Как тогда, когда он сжимал меня в объятиях и говорил, что я его. Целует меня так же жадно, властно, только теперь я чувствую привкус ярости, любви, которая превратилась в лезвие.

Я же, не анализируя, не думая ни о чём, отчаянно вцепляюсь в него. Жмусь всем телом, вплетаю пальцы в его мокрые от снега волосы, пытаясь притянуть сильнее. Сердце выпрыгивает из груди, колени дрожат, но внутри разрываются фейерверки.

Он будто вдыхает в меня жизнь, а я пью её, возрождаюсь из пепла. Прихожу в себя.

Он целует меня до боли, до хрипа, до того, что в груди кончается весь воздух.

А потом я чувствую, как по моим щекам текут слёзы.

Я плачу. Прямо в его поцелуй. Слёзы смешиваются с его дыханием, с его губами, с этим холодным воздухом и снегом, что летит сверху на нас пушистыми хлопьями.

Эспен отстраняется. У него так же, как и у меня сбито дыхание напрочь. Мы смотрит друг другу в глаза. Я сквозь мокрую пелену, а он так, будто ему физически больно. Он поднимает руку и проводит пальцами по моим щекам, стирая горячие слёзы.

— Я с ума схожу, — говорит он с отчаянием. — Я готов тебя убить, Алина. Слышишь? Но я так тебя люблю, что умру сам после этого. И тогда наши дети останутся сиротами... Что ты творишь со мной?

Я поднимаю руку. Провожу пальцами по его щеке. Чувствую щетину, влажную от моего дыхания и снега. Он на секунду прикрывает глаза. Просто прижимается щекой к моей ладони, как будто это единственное, что держит его на земле.

— За что? — шепчу я. — Почему ты так говоришь?

Он открывает глаза. Я снова вижу тот самый холод. Вижу самые любимые глаза на свете, глаза цвета фьорда, но в них столько отчаяния и боли, что я и сама готова себя уничтожить за то, что причинила ему столько страданий.

Но что я могла сделать? Факты были против него. Я уже умирала рядом с ним, вся моя жизнь летела в тартарары, мне нужно было пространство, нужно было подумать. И только на расстоянии, только когда Кирилл меня зажал в подсобке, только тогда до меня дошло, что случилось.

Я не могла этого знать. Не могла.

Единственная ошибка — что мы отдалились вместо того, чтобы поговорить.

— За то, что ты изменяешь мне с этим твоим московским дружком, — говорит Эспен с горечью, не отводя от меня пронзительного взгляда.

Я замираю. На секунду забываю, как дышать. А потом на меня накатывает обида и злость. Девочки сказали ему про парк. Ну конечно! А он сразу поверил, что это что-то да значит. Сразу поставил мне клеймо изменщицы.

— Что? — выдыхаю я. — Эспен, ты заключил это из того, что он полез меня обнимать при девочках? Я не хотела этого, он сам...

— Не только в парке. Ты ведь ещё в Ставангере с ним виделась. Несколько раз, Алина. Тебя видели мои коллеги с института. Ты ушла с корпоратива с ним. Ещё тебя видела наша соседка с ним, — перечисляет он. — Да я и своими собственными глазами видел, как ты с ним обнималась перед выездом сюда. Ингрид видела вас в городе. Ты уходила из дома, чтобы встретиться с ним накануне отъезда. Ты была с ним. А потом стала встречаться с ним и здесь.

Господи. Я сейчас становлюсь на место Эспена и вижу всё его глазами. И это ужасно. Выглядит всё в точности так, как он описывает. Всё это ведь реально было. Каждое событие, что он описывает — это правда. Ещё и Ингрид успела нас заметить, добавив в копилку провокационного поведения дровишек.

— Кирилл просто друг. Он... это не то…

Я мямлю и чувствую себя ужасно глупо. Оправдываюсь за то, что со стороны выглядит именно так, как решил Эспен. Глотаю слёзы, пытаюсь прийти в себя и нормально объяснить, но в горле ком, будто я стекла объелась.

— Эспен, я тебе не изменяла! Клянусь тебе. Всё вообще не так…

— За объятия с другой женщиной ты выставила меня из собственной спальни, — заключает горько Эспен, напоминая тот вечер после корпоратива. — А потом ты уехала и увезла моих детей. И твой московский друг... он был в нашем доме. Он приходил к тебе, когда дома никого не было, кроме тебя. И ты не сказала мне. Мне об этом рассказала фру Ларсен.

Я краснею. Стыд обжигает лицо. Он прав. Он абсолютно прав. Я обвинила его в том, чего, возможно, не было, а сама позволила другому мужчине войти в наш дом. Обниматься на пороге со мной. Целовать меня в щёку.

— Я могу объяснить...

— Не надо, — он резко отстраняется. Отходит на шаг. Смотрит на меня сверху вниз. — Я знаю. Я знаю, что он значит.

Он достаёт телефон. Что-то нажимает, потом поворачивает экран ко мне.

— Откуда у тебя это? — шепчу я.

Мой взгляд прикован к телефону Эспена. Я смотрю и глазам своим поверить не могу.

Это фотография, на которой я и Кирилл. Фотография, на которой мы целуемся. Снимок старый, ещё со студенческих времён. Я вижу пёстрые обои общежития, мою старую футболку с диснеевской принцессой. Я даже помню тот вечер. Смутно, но помню.

Мы с Кириллом поссорились из-за пустяка. Он опоздал на наше свидание, а я решила, что он променял меня на другую девчонку. Глупости. Просто соседка по общаге мне капала, что такого хорошего парня точно кто-то уведёт. Но потом мы помирились, он рассказал, почему задержался и запальчиво поцеловал меня у дверей моей комнаты.

Кто-то сфотографировал нас, уже и не помню кто. В общем-то потом снимок нам отдали. Он остался у Кирилла. У меня этого точно не было. Та же фотография, которую девочки видели в альбоме моей мамы — это на каком-то семейном мероприятии.

Но вот этот снимок, открытый на телефоне Эспена, точно был у Кирилла.

— Откуда у тебя это? — повторяю я снова и поднимаю на мужа глаза.

— Мне прислали на электронную почту, — объясняет он мрачным тоном. — На днях пришло с неизвестного адреса и без подписи.

Я снова смотрю на экран. На то, как я тянусь к Кириллу и обнимаю его, на то, как я выгляжу на этой фотографии счастливой. Но я была тогда совершенно другой. Я тогда не знала, что такое настоящая любовь. Я думала, что нашла её, но ошибалась.

Всё встало на свои места, когда я повстречала Эспена. Мой будущий муж перевернул всё во мне, он открыл мне, что такое жизнь, что такое это безумное чувство страсти, нежности. Только в его руках я трепетала. Только в его руках я продолжаю таять.

— Это было до тебя, — шепчу я на панике, вцепляясь в руку Эспена. — Это было до того, как я уехала в Норвегию. Ты должен знать...

— Я знаю, — перебивает он спокойно, но всё ещё хмуро. — Я вижу, что фотография старая. Но кто-то хотел, чтобы я это увидел. Кто-то хотел, чтобы я узнал то, что ты мне не говоришь. Алина… получается, этот твой московский друг… на самом деле всё-таки что-то для тебя значит?

— Нет, ничего, Эспен…

— Ты с самого начала говорила всем кругом, что он твой старый знакомый. Но, оказывается, он не просто друг, оказывается он твой бывший… Тот самый, которого ты бросила перед тем, как уехать ко мне? — допытывается Эспен.

Конечно, нужно было сказать сразу ему. Теперь это звучать будет нелепо. Но я настроена поговорить начистоту. Несмотря на то, что пальцы уже замерзают в сапогах, несмотря на то что уже дико устала от всего этого. Если мы продолжим стоять на месте, то вполне возможно превратимся к концу разговора в двух снеговиков.

— Послушай, Эспен, — шепчу я торопливо, заглядывая ему в глаза. — Да, это и есть тот самый бывший. Кирилл. И я уверена, что это он прислал тебе фото. Он хочет, чтобы мы с тобой расстались. Он хочет, чтобы я вернулась к нему. Он…

— Постой, — перебивает меня муж.

Я замолкаю.

Эспен смотрит на меня с таким сожалением во взгляде, что мне становится ещё холоднее. Он глубоко вздыхает. Убирает телефон в карман куртки. Отступает от меня на шаг, отчего моя рука соскальзывает с его предплечья.

Теперь он так смотрит, будто сам собирается нырнуть в прорубь. Я вижу в его глазах отчаянную решимость. Такую же, какая у меня была в баре несколько часов назад.

Сердце томительно сжимается в груди.

— Скажи… ты всё ещё любишь его? Поэтому хочешь уйти? — спрашивает он.

Что?

У меня в одну секунду вспыхивает что-то внутри. Сначала безумный страх, что он действительно верит в это. А через миг ярость. На Кирилла, который вывернул всё именно так, что я теперь выгляжу подлой обманщицей. На себя, что не стала разговаривать с мужем, а предпочла бежать.

Боже. Эспену кажется, будто я хочу его бросить ради бывшего, будто между мной и Кириллом что-то есть. И об этом же думают девочки. Хуже не придумаешь. Всё обернулось настоящей катастрофой.

— Нет! Эспен, — я делаю шаг вперёд и вцепляюсь в его куртку теперь уже обеими руками. Он меня от себя не отцепит. — Я тебя люблю! Только тебя! Никогда никого не было. Никогда не будет. Ты — единственный. Ты же знаешь. Я всегда только тебе одному принадлежала…

Эспен смотрит на меня. Его лицо снова становится непроницаемым, и у меня на глаза набегают слёзы. Он мне не верит. Так же, как и я не верила ему.

— Эспен, послушай… Я думаю, что Кирилл... он просто хочет мне отомстить. За то, что я ушла от него. За то, что тогда бросила его, не досталась ему. Это всё подстава, чтобы разлучить нас. Я повелась на эту историю. Я действительно думала, что ты мне изменяешь, но я теперь понимаю, что это неправда. Всё это было частью шоу. И уверена, что скоро у меня будут доказательства.

— Доказательства?

— Да. Я уже разговаривала с твоей коллегой. С Ингунн. Убедилась, что между вами ничего нет. И написала тем людям, что были в делегации с Кириллом, чтобы узнать, не подговаривал ли он сказать гадости про тебя и меня. Девчонки, что шушукались за моей спиной, может и не знали, что произносят. Но даже без этого… я верю тебе.

Эспен молчит. Смотрит на меня. Я чувствую, как воздух между нами накаляется. Становится невыносимо от того, что между нами зависла эта гнетущая тишина.

— Ты правда веришь мне? — спрашивает он наконец.

— Да, — шепчу я. — Я верю тебе. Прости меня, что я сомневалась. Прости меня за всё.

Он качает головой.

— Я не обманывал тебя, — говорит он. — Никогда. Я же говорил тебе. Я не бросаю слов на ветер.

— Я знаю. Знаю, что ты человек слова. И я не понимаю, как могла так просто в это поверить. Но… так получилось. Уже не изменить того, как я прореагировала, не изменить, что мы с тобой не поговорили, а я сбежала. Но… мы можем исправить будущее.

Слёзы уже откровенными ручьями бегут по щекам. Я смотрю на него с надеждой. И он подтягивает меня к себе. Крепко сжимает. Я утыкаюсь носом ему в грудь. Дышу его запахом и проклинаю себя за то, что могла вообще сомневаться в нём.

Никогда он не давал повода. Никогда.

— Я хочу домой, — шепчу я, хлюпая носом. — В Норвегию. К тебе.

— Полетим. Все вместе вернёмся.

Эспен гладит меня по спине. Медленно, успокаивающе. Я наслаждаюсь этими объятиями, тем, что мы смогли сказать друг другу всё. Почти всё. Поднимаю голову и смотрю ему в глаза. В них больше нет льда, только усталость.

— Ты простишь меня? — спрашиваю я.

Эспен слегка улыбается, что вселяет в меня надежду. Кивает. Поднимает руку и мягко касается моего лица, большим пальцем проводит по моей щеке. Сердце сжимается от этого нежного прикосновения.

— Я уже простил, — говорит он.

Он снова целует меня. Нежно, легко, будто пытается воспроизвести наш первый поцелуй. Когда мы были молодыми, счастливыми и думали, что впереди у нас безграничная радость. У меня внутри всё тает от удовольствия.

— Пойдём в квартиру, — произносит Эспен, отстраняясь. — Я хочу увидеть девочек. И вообще… ты замёрзла. Дрожишь вся.

Я молчу. Не говорю, что дрожу по другой причине. Да, холодно. Но главное, арктический лёд между нами сломался. И всё, что я чувствую — это безумное счастье, что нахожусь снова в объятиях любимого.

Эспен берёт меня за руку, и ведёт к подъезду. Мы поднимаемся пешком, ведь лифт всё ещё сломан. Но на каждом пролёте он останавливается и целует меня. И я отвечаю. С жаром и любовью, что сейчас горит во мне. С той самой искрой, которую я пыталась запрятать и отрицать, но она всегда тлела в моём сердце, а теперь разгорается вновь.

Мы заходим в квартиру, и Эспен прижимает меня к стене.

Я не успеваю даже вздохнуть, как его губы снова накрывают мои. Он целует так горячо, яростно, словно пытается наверстать упущенное время. Будто мое признание в любви, мои слова о доверии, мой шёпот о том, что я верю ему, сломали в нём какую-то плотину. Все тормоза сгорели. Он целует меня так, будто насытиться не может.

Я чувствую это каждой клеточкой своего тела. Чувствую, как он желает меня. То, как он обхватывает меня за талию, притягивая ближе, то как мои пальцы запутываются в его волосах… Мы изголодались друг по другу. Мы соскучились. Мы оба хотим восполнить пустоту, что была между нами эти несколько недель.

Его горячие, требовательные губы двигаются в такт с моими. Внутри разгорается безумный, всепоглощающий огонь. Тот самый, который мы заморозили в эти дни нашей разлуки. Тот самый, который требует выхода прямо сейчас, иначе мы сгорим дотла.

Эспен с трудом отрывается от моих губ. Проводит большими пальцами по моим щекам, смотрит несколько мгновений в темноте прихожей. Смотрит и молчит.

— Я пойду проверю девочек, — шепчу я, пытаясь отстраниться.

— Я сам, — говорит Эспен.

Киваю. Конечно, он ведь соскучился по ним. Если девочки не спят, то будут счастливы видеть папу. Они ведь так ждали, так надеялись, что он приедет на Новый год. И он сделал это. До сих пор я в шоке от такого неожиданного сюрприза.

Мы снимаем верхнюю одежду, поглядывая друг на друга. Затем я наблюдаю, как муж безошибочно находит нужную комнату и заходит внутрь. Судя по тому, что разговора я не слышу, девочки действительно уже спят. Всё-таки уже далеко за полночь. Представляю, как он сейчас стоит и смотрит на своих малышек с улыбкой.

Внутри меня бушует целый вихрь эмоций. Губы горят, щёки горят, да я вся будто в огне. Иду в ванную комнату, мою руки и умываю лицо. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Совсем другая Алина.

Все эти дни я будто не жила, а сейчас я снова возвращаюсь к себе.

Круги под глазами от недосыпа остались, но в глазах появился блеск.

Дверь открывается и внутрь заходит Эспен.

— Не против? — вдруг спрашивает он.

Я непонимающе смотрю на него сквозь отражение в зеркале. А он, не дожидаясь моего ответа, щёлкает замком и закрывает нас. А потом начинает неторопливо стягивать одежду с себя. Я смотрю на перекаты мышц, когда он снимает с себя свитер, на дорожку тёмных волос от пупка и ниже.

Сердце ускоряет свой бег.

— Я скучал, — говорит он, подходя ближе.

Его грудь касается моей спины, отчего по телу пробегает целая стая мурашек. Я вцепляюсь пальцами в раковину и не могу сдвинуться с места. Смотрю на него в отражение.

— Я тоже, — шепчу в ответ.

Эспен кладёт руки мне на талию и целует в шею. Тело мгновенно отзывается на него. Я знаю, каким нежным он может быть, знаю, что он может быть и грубым, страстным. И я люблю его во всех его состояниях. И хочу снова вспомнить, каково это быть в его объятиях, быть полностью его.

Он разворачивает меня и прижимает к себе. Целует в шею, спускается ниже. Стягивает с меня верх, расстёгивает джинсы. Медленные, спокойные движения слишком стремительно перетекают в быстрые и хаотичные. Мы вцепляемся друг в друга, снова сливаемся в поцелуе.

А через секунду уже стоим под струями тёплой воды. Эспен прижимает меня к кафельной стене. Застывает, смотрит мне в глаза. Между нами больше нет никаких преград, но он медлит.

— Я не могу без тебя, — говорит он. — Эти дни были адом.

В груди всё сжимается от его слов. И я с ним полностью согласна. Я не знала, насколько сильно его люблю, пока чуть не потеряла. Теперь я понимаю, что только рядом с ним я могу быть полноценной. Он — моя половинка, без которой всё тускнеет.

— И я не могу без тебя, Эспен.

Он подхватывает меня за бёдра и подтягивает вверх. Его мощные плечи напрягаются, я вцепляюсь в них пальцами, а он входит в меня. Резко, одним махом заполняет до краёв. Всё тело прошибает горячим, желанным импульсом удовольствия.

Эспен такой сильный, огромный. И он держит меня с такой лёгкостью, будто ему это ничего не стоит. Я обнимаю его бёдра ногами. Спина скользит по кафельной поверхности. А он движется. Ритмично, глубоко, так, как я обожаю.

Внутри всё сжимается и разжимается в такт его толчкам. Он требовательно целует меня в губы, в шею, заигрывает с грудью. И всё стирается. Каждый день, прожитый без него, уходит в небытие. Да, память останется, но только как урок, что нужно уметь слышать друг друга и разговаривать, а не закрываться в своей скорлупе.

А сейчас всё снова становится так, как и должно быть. Я и Эспен. Будто самой судьбой было предначертано нам найти друг друга. За тысячи километров пролететь, чтобы воссоединиться с нужным человеком.

В маленькой ванной комнате душно, горячо, влажно, но именно здесь мы вспоминаем о наших клятвах, о том, что мы семья, о том, как сильно мы друг друга любим. Акт прощения, новая страница нашей жизни.

Мы забываем обо всём. О том, что было. О том, что могло быть. О Кирилле, о сплетнях, о сомнениях, о страхе. Есть только мы, только этот миг, только наши тела, которые помнят друг друга лучше, чем наши головы.

Я целую его плечи, его ключицы, его шею, кусаю за мочку уха, он вздрагивает под моими прикосновениями, низко стонет, и я дрожу от наслаждения, что он так реагирует на меня. Эспен ускоряется, резче, жёстче. Мы оба одновременно приближаемся к пику. И происходит самый долгожданный взрыв.

— Ты — моя, Алина, — с рыком выдыхает он.

— Эспен, — стону я, распадаясь на атомы блаженства.

На несколько мгновений мы просто замираем. Обнимает друг друга и дышим, будто пробежали стометровку. Я утыкаюсь лицом в его шею, выдыхаю его аромат. Мой любимый мужской запах, от которого по всем закуткам моего тела расползается долгожданное тепло.

Расслабленно вожу онемевшими пальцами по его спине. Наслаждаюсь его присутствием.

Эспен аккуратно снимает меня с себя и ставит на ноги. Проводит рукой по моим волосам, поправляя растрёпанные пряди. Я поднимаю на него глаза.

Струи воды бегут его лицу, падают на мощную грудь. Он такой красивый в своей брутальной красоте. Кирилл назвал его викингом, и это чистая правда. Он выглядит именно так, как настоящий воин. Огромный, сильный. Мой мужчина.

Первый и единственный. И так будет всегда.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— Я тоже тебя люблю, Эспен.

— Знаешь, Алина… Я больше никогда тебя не отпущу. Даже если ты будешь сопротивляться, кричать и брыкаться. Больше никогда. Серьёзно.

— И не надо, — улыбаюсь я. — Я не хочу. А если буду снова проявлять характер, бурчать, молчать или ещё что выкидывать, ты меня не слушай, потому что правда в том, что я всё равно люблю тебя. Даже если болтаю или делаю ерунду.

Он усмехается. Нежно целует меня. Потом берёт гель для душа и начинает намыливать. Его руки скользят по моему телу, и оно мгновенно распаляется вновь. Снова на меня наплывает волна предвкушения.

Эспен обхватывает мою грудь, сжимая свои большие ладони.

— После душа мы пойдём в спальню и продолжим, — обещает он жарко. — Хочу тебя ещё. И ещё.

Я смущённо улыбаюсь, понимая, что он своё обещание точно выполнит. И, кажется, завтра, в новогоднюю ночь я первая выключусь и не дождусь праздника. Потому что сегодня спать мы точно не будем.

Я просыпаюсь оттого, что где-то за стеной слышны голоса.

Сначала я не понимаю вообще, где я и что происходит. Несколько мгновений хлопаю ресницами, пытаясь вынырнуть из сладкого сна… а потом доходит. Так это была реальность? Точно. Эспен!

Он прилетел к нам.

Я чувствую его запах на кровати, я слышу его голос и смех девочек. Они на кухне. И судя по тому, как за окном светло, уже далеко не раннее утро.

Господи. Я проспала всё на свете, потому что ночью было совершенно не до сна.

Эспен мне раз за разом доказывал, как сильно соскучился по мне. Я окончательно закрыла глаза, когда за окном уже брезжил рассвет. И, честно говоря, даже не знаю, что делать с тем фактом, что у нас столько раз случилось без защиты. Может, конечно, и обойдётся…

Но я провожу рукой по животу и думаю, что была бы и не прочь… Что бы сказал мне на это Эспен? А он готов к расширению семьи? Если пошёл вчера на такой шаг, значит, готов. Обычно он очень щепетилен в таких вопросах, и мы должны были сто раз обсудить наше будущее, а вместо этого он просто взял и присвоил меня. Столько раз.

Я сажусь в кровати и потягиваюсь.

Тело приятно ноет, мышцы болят. Но внутри разливается правильная наполненность.

Прислушиваюсь к счастливому смеху детей. Эспен говорит что-то по-норвежски, и они отвечают ему, перебивая друг друга. Чувствую, как моё сердце наполняется чем-то тёплым, светлым. Я уже и забыла об этом ощущении, поскольку была погружена в напряжение и свои невесёлые мысли.

Натягиваю халат, поправляю волосы и выхожу из комнаты к ним. Иду на звуки в кухню и замираю на пороге, наблюдая за самой прекрасной картиной в мире.

Эспен стоит у плиты, что-то помешивая в кастюле. На нём вчерашняя одежда, и я понимаю, что он вылетел к нам поспешно и даже не взял с собой ничего. Он стоит так уверенно, будто это его квартира и его кухня. И главное, он вписывается так, словно с самого первого дня нашего приезда в Москву он тут и был. Органично вписывается.

Девочки сидят за столом. Перед ними тарелки с рагу, кружки с чаем. И когда только они приготовить всё это успели? Лив и Эмма смеются, рассказывают про Москву, про каток и про то, как успели там пообщаться с местными ребятами. Похоже, это было самое яркое впечатление в эту поездку.

Эспен слушает, кивает, вставляет короткие фразы.

Я стою в дверях и смотрю на мужа, который приехал через всю Европу, чтобы провести с нами остаток новогодних каникул. Смотрю на дочерей, которые счастливы, потому что папа наконец-то рядом.

Чувствую, как к глазам подступают слёзы радости.

— Мама! — Лив замечает меня первой. — Ты проснулась!

— Доброе утро, точнее… день, — говорит Эмма, поднимая на меня глаза, и впервые после забастовки улыбается мне.

Эспен оборачивается. Смотрит на меня, и в глубине его бездонных голубых глаз я замечаю счастливый огонёк. Он улыбается.

— Привет, — говорит.

— Привет.

Я иду к нему. Обнимаю его, зарываюсь носом в плечо, чувствую запах его кожи, вспоминаю каждую секунду вчерашнего жаркого безумия. И становится так хорошо, что я готова вечность так стоять. Он обнимает меня в ответ и целует в макушку.

— Садись, мам, — говорит Эмма. — Папа приготовил завтрак и обед. Только завтрак ты уже пропустила. Были вкусные оладьи.

Не сомневаюсь. Мой муж умеет всё. И деньги зарабатывать, и по дому всё делать, причём не только приколотить полку или починить технику, но и прекрасно справляется и с готовкой, и с уборкой.

Устраиваюсь на стуле и с удовольствием сметаю рагу в два счёта. Оказывается, со вчерашнего дня я дико проголодалась. Было потрачено множество калорий самым приятным образом.

После своего завтрака-обеда, я иду в ванную, чтобы ополоснуться. В голову снова лезут воспоминания о нашем с Эспене жарком примирении прямо здесь. Выдыхаю, чувствуя, как снова завожусь. Кажется, я совершенно потеряла голову со вчерашнего вечера.

Теперь мы нескоро останемся с ним наедине. Скоро будем собираться в гости к моей маме, там торжество всю ночь. Наверное, сможем побыть друг с другом нормально только в Норвегии. Ох, нужно же ещё обговорить, когда мы возвращаемся. Столько всего ещё не сказано было. Но это уже мелочи.

Прежде чем одеваться, я решаю проверить почту на ноутбуке. Ставлю его себе на колени. Открываю и вижу, что мне пришло что-то.

Я открываю сообщение, и сердце пропускает удар.

«Алина, здравствуйте. Мы с вами почти не общались на том корпоративе. Но я хочу извиниться, если мы с подругой сказали что-то не то. Кирилл сказал, что будет весело, что это такая шутка. Он произнёс фразы на норвежском, мы повторили. Мы думали, смешно получится, но в итоге смешно было только нам, потому что звучало для нашего слуха забавно. Если это было что-то неприличное или неправильное, просите нас, пожалуйста».

Вот и правда. Я так и знала. Чувствовала!

Кирилл действительно подошёл к этим девушкам на вечеринке, сказал, что они должны произнести фразу на норвежском, что это шутка. Они не знали, что это значит. Они просто хотели веселья, думали, что это смешно. Думали, что это безобидно.

Он знал, что я услышу. Знал, что это посеет сомнения в мою душу. А Ингунн просто удачно подвернулась. Взвинченная и настороженная, я уже докрутила картинку так, как велело моё воображение.

Я сжимаю пальцы в кулаки. Злость накрывает с головой. Я хочу кричать. Хочу найти Кирилла и сказать ему всё, что я о нём думаю. Влепить ему вторую пощёчину за то, что пытался сломать мне жизнь. За то что хотел отнять у меня всё.

Он хотел, чтобы я стала его. Месть или незакрытый гештальт, или просто желание? Я не знаю, на кой чёрт он хотел меня заполучить, но это так низко и подло, что я выть хочу. Ужасный план, коварный и дерзкий. И как только я вообще могла купиться на всё это?

Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Потом ещё один. Пытаюсь прийти в себя, успокоиться, не наделать очередных глупостей. А через секунду чувствую, как мне на плечо ложится рука Эспена.

— Алина? — спрашивает он. — Что-то не так?

Я киваю. Открываю глаза и тычу пальцем в экран.

— Прочитай, — говорю я.

Он читает. Я вижу, как темнеет его лицо, как сжимается челюсть, как желваки ходят под кожей. Я вижу, как он закипает внутри, как лава под слоем льда. Он злится. И, кажется, его злость в разы сильнее, чем у меня.

— Он... — Эспен смотрит на меня глаза. — Он всё это подстроил. Значит, это действительно проделки Кирилла.

— Да, — шепчу я. — Он хотел разрушить нас. И у него почти получилось.

Эспен выпрямляется и берёт свой телефон. Начинает что-то набирать там. Я вижу, как его пальцы дрожат от злости.

— Я уничтожу его, — говорит он. — Я сделаю так, что он пожалеет, что родился на свет.

— Эспен, — я откладываю ноутбук в сторону на кровать и поднимаюсь с места, беру его за руку. — Не надо.

— Что значит — не надо? — мрачно произносит он. — Он разрушал нашу семью. Он почти добился своего. Он...

— Я знаю, — говорю я. — Но не стоит. Он не заслуживает того, чтобы мы тратили на него время. Он не заслуживает того, чтобы ты из-за него потерял покой или полез в какие-то разборки. Не надо, правда.

Я тяну Эспена за руку и заставляю сесть на кровать, забираюсь на него сверху и обхватываю за шею. Теперь мы сидим лицом друг к другу. Я вижу, как внутри него борется желание отомстить и желание успокоиться.

— Алина... — начинает он.

— Всё это уже неважно, — произношу я спокойно. Злость уходит. Я в руках Эспена, мы смогли всё преодолеть. Так зачем продолжать ворошить этот кошмар? — Мы вместе. Мы семья. Это главное. Кирилл не заслуживает того, чтобы мы думали о нём.

Эспен молчит. Потом медленно откладывает телефон и сжимает меня сильнее в своих объятиях. Несколько мгновений переваривает мои слова.

— Ты права, — говорит он тихо и целует меня в щёку. — Он не заслуживает.

— Главное, что мы вовремя опомнились, — говорю я. — Мы с тобой. Мы вместе. Это всё, что имеет значение.

Это самое важное, что нужно вынести из нашей ситуации. Нам нужно сделать выводы, чтобы больше никогда ничего подобного не случалось.

— Может, нам нужно больше общаться, — задумчиво говорю. — Больше доверять друг другу. Не молчать, когда что-то болит.

— Да, — он гладит меня по спине. — Я буду стараться. Хотя это нелегко для меня.

— И я буду стараться, — обещаю я. — Не убегать и не делать поспешных выводов.

Он целует меня в лоб.

— Договорились.

В дверь стучат, и она почти сразу же открывается. Мы с Эспеном поворачиваем головы и смотрим на наших девочек. Лив и Эмма стоят на пороге и смотрят на нас. Сначала настороженно, а потом я вижу, как их лица расслабляются.

Ой, кажется, мы перешли на повышенный тон из-за Кирилла, а они услышали. Решили, наверное, что у нас тут очередной шторм назревает. Бедные наши девочки, пришлось участвовать в эмоциональных качелях родителей.

— Пап, — тянет Лив. — А вы не будете ругаться?

— Нет, — отвечает Эспен. — Мы больше не будем ругаться.

— Обещаешь? — уточняет Эмма.

— Обещаю, — говорит он. — Если мы с мамой и будем бурчать друг на друга, то это будет временно и несерьёзно. Вам не о чём переживать.

— И я обещаю, — добавляю я. — Всё у нас будет хорошо. Теперь точно.

Они заскакивают в комнату и лезут нас обнимать. Я смеюсь и верю в то, что так у нас и будет.

Мы встречаем Новый год у мамы.

Маленькая квартира преобразилась. Она нарядила ёлку, повесила гирлянды, достала старые игрушки, которые я помню с детства. Пахнет мандаринами, ёлкой и пирогами.

На столе куча разных вкусностей — оливье, селёдка под шубой, жаркое, торт. И даже холодец, который я не люблю, но мама упрямо ставила его каждый год и в этот раз тоже приготовила, напоминая мне о прошлом.

Девочки смотрят на это всё с любопытством. Для них это экзотика, необычная русская еда, хотя кое-что я всё-таки дома готовила. Но не так много, сама и не заметила, как перешла на местную кухню.

— А это что? — спрашивает Лив, показывая пальцем на салат.

— Оливье, — отвечаю я. — Попробуй.

Лив накладывает себе порцию. Неуверенно пробует и расплывается в улыбке.

— М-м-м. Вкусно! — удивлённо тянет она. — Папа, попробуй!

Эспен тоже пробует, оценивающе прикрывает глаза на секунду, и потом деловито кивает.

— Хорошо, — заключает он.

Мама смотрит на нас и улыбается. Я вижу, как в её глазах блестят слёзы. Она рада, что я помирилась с Эспеном. С той самой минуты, как мы переступили порог квартиры, она наглядеться на нас не может. Я знаю, что она счастлива. Она ведь сама говорила мне, что я совершаю ошибку, уходя от мужа.

К тому же Эспен постоянно проявляет знаки внимания мне. Прикосновения, взгляды, переплетённые под столом руки. Конечно, мама замечает. Понимает, что мы справились со своими проблемами.

— Ну, за Новый год! — мама поднимает бокал с шампанским. — Чтоб все были здоровы и счастливы!

— За здоровье! — говорит Эмма, поднимая стакан с вишнёвым компотом.

— За счастье! — добавляет Лив.

Мы чокаемся, пьём.

— А можно мы останемся у бабушки? — спрашивает Лив спустя время.

— На ночь? — тяну я удивлённо.

Мы не планировали оставаться. Думали, вернёмся под утро домой или насколько нас хватит. Хотя, конечно, здесь есть свободная комната, ведь тётя Лариса всё ещё гостит у своей семьи. Но я даже не знаю, удобно ли будет…

— Да. Мы хотим. Бабуля нам обещала рассказать про твоё детство, — добавляет Эмма.

Я смотрю на маму. Она подмигивает мне.

— Пусть остаются, — говорит она с улыбкой. — Мы отлично проведём время вместе. А вы… отдохнёте, погуляете.

Я смотрю на девочек. Вижу их хитрые глаза. И до меня доходит. Они придумали это специально. Они хотят, чтобы мы остались одни с Эспеном. Будто понимают, что после всей бури, что была между нами — нам нужно время, чтобы восполнить всё, поговорить, помириться окончательно.

Маленькие ещё, но уже такие взрослые.

— Ты не против? — спрашиваю я Эспена.

— Конечно, нет. Если всех всё устраивает, то я только за.

Мама встаёт, подходит ко мне, обнимает.

— Идите, — шепчет она. — Я присмотрю за ними. Всё будет хорошо.

Я смотрю на неё, и чувствую, как внутри поднимается волна благодарности.

— Спасибо, мам, — шепчу я.

— Не за что, дочка. Вы заслужили этот вечер.

Наевшись до отвала, наобнимавшись с мамой и дочками, мы с Эспеном выходим на улицу, держась за руки. Медленно идём, прислушиваясь к шуму на улице. Кое-где слышны взрывы фейерверков, кто-то кричит и смеётся. А мы просто неторопливо бредём всё дальше и дальше, предвкушая, чем закончится этот вечер.

Первый день года, который мы проведём вместе. Впервые за много лет мы будет в этот день одни.

— Спасибо, — говорю я. — Что приехал.

— Я не мог иначе, — отвечает он. — Я не мог тебя потерять.

Мы идём дальше, сжимая пальцы друг друга. В голове много чего крутится, но я не знаю, как начать. Уверена, что мы должны стать более открытыми, мы будем стараться…

— Ингрид приезжала к тебе? — вырывается у меня вопрос.

Эспен косится на меня. Вижу в его глазах удивление.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что она… Я слышала, как твоя мама сватала тебе её, а потом встретила её в тот вечер перед вылетом. Ингрид обещала мне, что будет тебя развлекать, — выдыхаю я на одном порыве и краснею.

Отчего-то становится неловко всё это вспоминать, но я поклялась себе, что больше ничего не буду скрывать от мужа. И да. Я ревную. До безумия ревную его к подруге детства. Я помню её хищный взгляд. Она уже тогда ждала с нетерпением, когда сможет подобраться к Эспену.

И тут я слышу его смех.

— Ты ревнуешь, — хмыкает он.

— Да, — бурчу я. — Ингрид положила на тебя глаз. Мы были в ссоре, так что…

— Так что я переживал о том, что мы в ссоре, Алина. И я не думал ни о чём другом. И с Ингрид я не виделся, потому что был занят всё это время работой. Специально старался закончить всё быстрее, чтобы успеть приехать к вам.

Я улыбаюсь. Будто с плеч свалилась вся тяжесть этого мира. Выдыхаю. Кладу голову ему на плечо. Идём близко. И я расслабляюсь. Я же слышала голос Эспена, когда мама ему про Ингрид говорила. Он её оборвал. Он меня любит.

— Я хочу ещё одну дочку, — неожиданно произносит Эспен и останавливается.

Я спотыкаюсь, а он притягивает меня к себе в объятия и смотрит мне в глаза. Его лицо озаряется светом рассыпающегося в небе фейерверка. А я вдохнуть не могу. Потому что это именно то, о чём я думала почти весь день. Прямо с сегодняшнего утра. Точнее, уже вчерашнего.

— Ты серьёзно? — шепчу я.

— Или сына, — пожимает он плечами. — Не важно. Я хочу, чтобы у нас был ещё один ребёнок. Чтобы ты снова была беременной. Я хочу снова быть с тобой в роддоме. И неважно, мальчик это будет или девочка, главное, чтобы это был наш малыш. Ну что, согласна?

Я смеюсь. Смеюсь громко, счастливо, чувствую, как его слова согревают меня изнутри.

— А если я скажу «нет»? — подкалываю я.

— Я не приму «нет», — он улыбается и целует меня. — Буду убеждать тебя. Как думаешь, у меня есть шансы склонить тебя на свою сторону?

— Безусловно, — хихикаю я.

— Предлагаю начать сегодня же. Поехали?

— Да.

До дома доезжаем на такси, поглядывая друг на друга в нетерпении. Мысль о расширении семейства отзывается в теле такой правильностью, что я не понимаю, почему мы раньше об этом не подумали.

Мы выбираемся из такси в обнимку, улыбаясь, будто заговорщики. В голове крутится только предстоящая ночь любви, если я не отключусь в процессе от недосыпа. Но сомневаюсь. Чувства бурлят, счастье зашкаливает.

Мы делаем шаг к подъезду, и вдруг я чувствую на себе чужой взгляд. Оборачиваюсь и изумлённо застываю. Кирилл стоит в пяти метрах от нас. В чёрном пальто, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. В руках бутылка виски.

— Алина, — зовёт он меня.

Я чувствую, как Эспен напрягается рядом со мной. Его рука, обнимающая меня за плечи, сжимается. Я чувствую это напряжение каждой клеточкой. И я вспоминаю сразу, как муж злился на него несколько часов назад.

Сейчас же рванёт. Вот зачем он приехал, а? Как давно стоит под окнами и ждёт? Как много успел выпить? Насколько пьян? Хотя не шатается и на том спасибо. Значит, соображает. И голос вроде нормальный.

— Кирилл, — холодно говорю я. — Я же сказала, что не хочу больше с тобой видеться.

— Я просто хотел поговорить, — он делает шаг вперёд.

Эспен не даёт ему приблизиться. Он делает шаг ко мне, становясь между нами, прикрывая меня собой. Я вижу, как он сжимает кулаки.

— Поговорить? — переспрашивает Эспен. Он говорит спокойно, но я слышу в его голосе сталь. — После того, что ты сделал?

— Я просто... — Кирилл смотрит на меня поверх плеча Эспена. — Прости меня, Алина. Я был дураком.

— Ты был не дураком, — говорю я, выглядывая из-за плеча мужа. — Ты был подлецом. Ты разрушал мою семью. Ты пытался меня украсть. Ты заставил меня сомневаться в муже. Это низко, Кирилл.

Он молчит, а потом горько хмыкает, будто ему неловко, но я больше не верю ему. Слишком много его масок я видела в последнее время. Я уже не знаю, какой он на самом деле. И не хочу знать.

— Алина, ты не понимаешь… — начинает он.

И в этот момент Эспен бьёт его. Быстро, резко, без предупреждения. Я слышу глухой удар, вижу, как голова Кирилла откидывается назад, как он хватается за лицо. Из носа течёт кровь, на снег падают красные капли.

— Ты! — Кирилл смотрит на Эспена, прижимая руку к лицу. — Твой викинг мне нос сломал!

Я смотрю на него. На его окровавленное лицо. На его злые глаза. И вдруг внутри вместо паники и ужаса разливается совершенно нерациональное чувство. А может оно и правильное. Не знаю и мне всё равно.

Я чувствую облегчение.

— Так тебе и надо, — говорю я спокойно. — Никогда больше не приближайся ко мне и к моей семье, Кирилл. Мы с тобой не друзья. Не желаю видеть тебя в своей жизни.

— Убирайся, — говорит Эспен таким морозным тоном, что у меня ледяные мурашки по коже бегут.

Кирилл качает головой, делает глоток из горла своей бутылки. И только после этого отступает на шаг, будто взвесил все за и против.

— Ладно. Я ухожу.

Он поворачивается и уходит. Наконец-то оставляет нас. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как вся дрожу. Эспен поворачивается ко мне. Поднимает мою ладонь, касается губами моих холодных пальцев.

— Всё, — говорит он тихо. — Его больше не будет. Я сделаю так, чтобы он никогда не появился в нашей жизни.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, что ты есть. Что ты защищаешь меня. Что ты... такой.

Он улыбается. Притягивает меня к себе, крепко сжимая в своих объятиях.

— Ты моя жена, — говорит он. — Я всегда буду защищать тебя.

Мы стоим на заснеженной дорожке, обнявшись. Я смотрю на удаляющуюся фигуру Кирилла, понимая, что он ушёл навсегда. А если и вернётся, то ничего у него больше не получится. Потому что мы с Эспеном друг другу доверяем.

— Пошли домой, — прошу я. — Нас ждёт одно важное дело.

Эспен хмыкает и тянет меня за собой. И я следую за ним, как всегда следовала до этого. И буду следовать всю свою жизнь.

Солнечные лучи разливаются по фьорду. Лето в Норвегии особенное. Оно пахнет морем, травой и свободой. Свободой от прошлого и нашим шикарным будущим, которое мы строим вместе. День за днём.

Я поправляю цветы на столе. Моё детище уже функционирует несколько месяцев, а я до сих пор смотрю на него и не могу поверить, что решилась. Я открыла кофейню. Маленькую, уютную, с видом на набережную, прямо в центре города.

Эспен помогал мне во всём. Он первый поверил в мою идею. Он делал стеллажи, вешал картины, разбирался с документами. Он прошёл каждый шаг со мной в этом деле, всё время был рядом, несмотря на свою загруженность своими проектами.

Утром я открываю дверь, включаю свет, и чувствую себя счастливой. Я строю свою жизнь. Я больше не та девушка, которая никак не могла понять, чего хочет от этой жизни. Сидела дома и всего боялась. Теперь у меня есть своё дело.

Сив из отдела планктона иногда заглядывает ко мне по пути на работу. Как обычно много щебечет и всегда берёт капучино с ванильным сиропом. Ингунн тоже часто заходит по утрам за кофе. Мы подружились, и я даже перестала вспоминать ту историю, когда мне казалось, что она охотится на моего мужа. Теперь я знаю, что она просто добрая, отзывчивая женщина. И я рада, что у меня есть такая подруга.

А ещё с каждым днём становится всё более и более заметно, что у меня есть животик. Потому что после той новогодней или предновогодней ночи, я забеременела.

Мы ждём сына. Девочки в восторге прыгали, когда поняли, что у них появится братик. Так что все теперь в режиме ожидания, хотя мне ещё ходить до осени. И даже свекровь прониклась ко мне, хотя я помню её слова.

Мне кажется, Эспен с ней серьёзно поговорил после нашего возвращения. Она реально стала более сдержана и чаще улыбается мне.

Вечером девочки прибегают ко мне в кофейню. В лёгких платьях, пьют какао у окна и смотрят на проходящих мимо людей. За лето они выросли ещё на несколько сантиметров, стали почти взрослыми, такими красивыми, что у меня замирает сердце, когда я смотрю на них.

— А вот и папа, — радостно подпрыгивает на месте Лив.

— Минута в минуту, — довольно говорит Эмма.

Эспен сразу после своей работы идёт сюда, помогает мне закрыть кофейню, а потом мы прогуливаемся до дома всей семьёй. Это наш новый ритуал.

Он здоровается с девочками, а потом идёт ко мне за стойку. Целует быстро в губы и кладёт руки на мой животик.

Я кладу свою руку поверх его ладони, и мы стоим так, наслаждаясь своим счастьем.

Я вспоминаю, какой путь мы прошли. Снег, холод, ссоры, разлуку. Всё это было. И это осталось там, где-то позади. А сейчас всё совсем по-другому. Сейчас лучше, чем когда-либо. Мы никогда не были настолько близки. Словно всё случившееся сблизило нас ещё больше.

— Ты красивая, — говорит Эспен, наклоняясь ко мне ближе.

Его шёпот у уха, отзывается трепетом в моём теле, я прижимаюсь к нему, кладу голову на плечо.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Ты хочешь кофе? Какао? Или может домой?

— Я хочу тебя, — выдыхает он мне в ухо, чтобы девочки не услышали. — Ты даже не представляешь как.

Я краснею. Ненасытный мужчина у меня, но мне это нравится. Кажется, у нас перезагрузка по всем фронтам случилась в этом году. Я смеюсь и пытаюсь выпутаться из его объятий.

— Пора закрываться.

— Пора. И домой ужинать.

Угу, мной, видимо. Но оставляю его горячий взгляд без ответа.

Девочки выходят на улицу ждать нас, а Эспен умудряется перехватить меня снова и зажать у стены. Он жарко целует меня в полумраке помещения, признаётся в любви и обещает любить меня всегда. И я отвечаю ему тем же.

Потому что я верю, что так и будет. Всегда.