Я сидел за столиком у окна, механически помешивая ложкой уже остывший латте. Шестой день подряд. Кофе здесь был откровенно посредственный — горьковатый, с явным привкусом пережаренных зерен. Но я возвращался снова и снова.

— Кофе — гадость, — фыркнул Макс, отодвигая свою чашку.

Я даже не взглянул на него. Мой взгляд автоматически нашел ее — Лиду. Она двигалась между столиками с грацией балерины, ее белоснежная коса покачивалась в такт шагам. Когда она наклонялась, чтобы принять заказ, из-за воротника форменного платья выбивалась тонкая серебряная цепочка — простая, дешевая, но на ее фарфоровой коже она выглядела драгоценностью.

— Здесь самый лучший кофе в городе, — пробормотал я, следя, как солнечный луч играет в ее волосах, превращая их в жидкое серебро.

Макс фыркнул, проследив направление моего взгляда.

— Ну еще бы! Кофе у них, конечно, знатный, — его губы растянулись в саркастической ухмылке.

Я отпил глоток, стараясь не морщиться.

— Да ну тебя.

— И давно ты тут полюбил этот... э-э... изысканный напиток? — Макс развалился на стуле, играя зажигалкой.

Его взгляд скользнул по моему образу: идеально сидящий Tom Ford, часы Patek Philippe, кольцо с черным бриллиантом на мизинце.

— Я приезжал к ней с цветами после закрытия, — признался я, наблюдая, как Лида ловко собирает посуду с соседнего столика. Ее пальцы — длинные, изящные, с едва заметным следом от ручки на среднем пальце — двигались с удивительной точностью. — Я уже все перепробовал. Она даже на меня не смотрит.

Макс закатил глаза.

— Нашел чем перед ней крутить. Ха! — он щелкнул пальцами перед моим лицом. — Таким, как она, деньги не нужны. Им подавай светлые чувства, романтику, честные намерения. Так что ты, дружок, в пролете.

Я нахмурился.

— Хочешь сказать, если я буду бедным студентом, она в меня влюбится?

— Угу, — Макс лениво потянулся, демонстрируя свои запястья, свободные от дорогих аксессуаров. — Вот только тебе таким никогда не стать.

— Почему?

Мой друг оценивающе оглядел меня с ног до головы.

— Брендовые шмотки, — начал он, тыча пальцем в мою рубашку. — Кольца на пальцах, — его палец переместился к моей левой руке. — На твоих волосах больше лака, чем у нее на губах помады, — он презрительно сморщил нос. — Я уже молчу о том, что твои туфли стоят больше, чем ее годовая зарплата.

В этот момент Лида проходила мимо нашего столика. Ее запах — ваниль и что-то цитрусовое — на секунду окутал меня. Она даже не взглянула в мою сторону.

Когда она скрылась за стойкой, Макс многозначительно поднял бровь.

— Ну что? Готов к перевоплощению, принц?

Я задумался, разглядывая свое отражение в зеркальной стене. Богатый мажор, наследник империи, человек, для которого мир всегда лежал у ног. И официантка, которая даже не замечала моего существования.

А что если Макс прав и ей нужен просто обычный парень?

— А давай попробуем!

Я стоял перед зеркалом в своей гардеробной, окруженный стеллажами с дизайнерскими вещами, и чувствовал себя полным идиотом.

— Ладно, Макс, допустим, ты прав. Но как, блин, выглядеть обычным?

Мой друг, развалившись на кожаном диване, презрительно осмотрел мой гардероб.

— Во-первых, убери это всё.

— Что всё?

— Всё!

Он встал, потянулся и начал методично выдергивать вещи с вешалок.

— Этот Givenchy? Выбрось. Этого Balenciaga? Сжечь. Этот Dolce Gabbana? Отдать бомжам.

— Ты издеваешься?

— Нет.

Он швырнул в меня футболкой, которая стоила как чей-то месячный заработок.

— Ты хочешь, чтобы она тебя заметила? Тогда забудь, кто ты.

Я закусил губу.

— Хорошо.

Я отправился на рынок, чтобы купить себе вещи. Я стоял перед ларьком и чувствовал себя шпионом на вражеской территории.

— Молодой человек, вам помочь? — продавщица, загорелая, с ярко-красным маникюром, оценила меня взглядом.

— Да. Мне нужно... - я растерялся. — Ну, как одеваются обычные парни?

Она засмеялась.

— Ну, джинсы, футболка, кроссовки.

— Какие джинсы?

— Ну, обычные. Не рваные. — она показала мне джинсы.

Я потрогал материал, грубый, жесткий.

— А футболки?

— Вот, с принтами.

Я выбрал одну с надписью "Just do it" (но без логотипа Nike, что меня смутило).

— А кроссовки?

— Вон те, белые.

Я примерил, подошва тонкая, ногам неудобно.

— Они жмут.

— Разносятся.

Я вздохнул.

— Ладно, беру.

Дома я впервые надел дешевые джинсы, они скрипели на сгибах, футболка пахла химией, кроссовки давили на мизинцы. Я посмотрел в зеркало.

— Боже, я выгляжу как студент-первокурсник.

Макс зашел в комнату, увидел меня и захохотал.

— Да ты гений!

— Ты думаешь, сработает?

— Если ты еще и волосы приведешь в беспорядок — точно!

Я подошел к зеркалу. Мои идеально уложенные волосы, за которые я платил стилисту бешеные деньги, теперь казались мне неестественными. Я запустил в них пальцы, взъерошил. Потом слегка намочил и снова помял.

— Теперь ты выглядишь так, будто только что встал с дивана после ночи в обнимку с пивом, — одобрил Макс.

— Отлично.

Макс сказал, что обычные люди ездят на автобусе, вот только это было сложнее чем вещи. Я стоял на остановке, сжимая в руке мелочь впервые в жизни я видел железные монеты, и чувствовал, как потеют ладони.

Автобус подъехал, скрипя тормозами, я зашел, сунул деньги в приемник.

— Молодой человек, не хватает пять рублей, — сухо сказал водитель.

— Что?

— Пять рублей.

Я порылся в карманах.

— У меня нет.

— Тогда выходи.

Я покраснел.

— Да ладно, мужик, пропусти парня, — сказал кто-то сзади.

Водитель фыркнул и захлопнул дверь, я сел на свободное место, чувствуя, как на меня смотрят.

Вот так. Теперь ты обычный. Теперь у тебя есть шанс.

Я достал телефон, старый, который купил специально для этого и открыл чат с Максом.

"Я в автобусе. Чувствую себя дерьмом. Надеюсь, оно того стоит."

Он ответил мгновенно:

"Если она наконец посмотрит на тебя — да."

Я глубоко вдохнул.

Лида, теперь ты меня увидишь.

Я стоял за углом кафе, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и считал секунды. Через три минуты Лида должна была выйти. Гитара в чехле дешевая, купленная в подземном переходе неудобно давила на плечо, зачем я вообще ее купил. В руке — стопка тетрадей, которые я одолжил у друзей.

Ровно в 21:30 дверь кафе распахнулась, она вышла, поправляя сумку на плече. Белые волосы, собранные в небрежный хвост, поблескивали под уличным фонарем.

Идиотский план! Идиотский! Но другого выхода нет.

Я глубоко вдохнул и шагнул вперед. Расчет был точным — мы столкнулись ровно под фонарем. Тетради вылетели из моих рук, гитара грохнулась на асфальт.

— Ой, извините! — Я нарочно сделал голос чуть выше, неувереннее.

Присел на корточки, делая вид, что торопливо собираю бумаги. Сердце колотилось так громко, что, казалось, она должна его слышать.

— Вот, держите.

Ее пальцы, тонкие, с коротко подстриженными ногтями без лака протянули мне тетрадь. Я поднял взгляд — ее лицо было так близко, что я различал веснушки на переносице.

— Спасибо.

Я нарочно уронил одну тетрадь, развернулся и сделал несколько шагов.

— Артем!

Я замер. Черт. Черт. Черт. Какой к черту Артем?

Она догнала меня, протягивая последнюю тетрадь.

— Вот еще ваша.

Я взял ее, чувствуя, как под курткой на спине растекается холодный пот.

— Спасибо вам большое, — голос звучал неестественно в моих ушах.

Взглянул на тетрадь, там было большими буквами написано имя друга, ВОЛКОВ АРТЕМ. Черт!

— Вы так поздно одна, к друзьям?

— Нет, я с работы.

Я сделал удивленное лицо:

— И одна? О, так давайте я вас провожу?

— Не стоит, спасибо.

Ее пальцы нервно теребили ремешок сумки.

— Да нет, вы же мне помогли, — я нарочно замялся, изображая застенчивость. — Я... я обязан проводить вас. Уже темно.

Она посмотрела на меня — долгим, оценивающим взглядом. Я видел, как она взвешивает варианты.

— Ладно, — наконец сказала она. — Только до остановки.

Я кивнул, сглотнув комок в горле. Первая ступенька пройдена.

Каждый день в 21:25 я уже стоял у выхода из кафе, пряча руки в карманы потрёпанной ветровки и стараясь выглядеть непринуждённо. Ветер шевелил мои теперь уже неидеальные волосы, а под ногами хрустели опавшие листья. Я будто заново учился дышать этим осенним воздухом — густым, пахнущим кофе и дымом.

И вот дверь распахивалась.

— Артем, опять ты?

Она выходила, закутавшись в тоненький плащ, вечно не по погоде, и поджала губы, но я уже научился замечать, как дрожат уголки её рта, сдерживая улыбку.

— Ну я же живу в том же районе! — говорил я, делая вид, что это просто совпадение.

Ложь.

Я жил за городом, в доме с панорамными окнами, где утром подавали завтрак на террасе, а вечером зажигали камин. Но сейчас всё это казалось каким-то далёким, ненастоящим. Настоящим был только этот тротуар, её усталые глаза после смены и мой дурацкий свитер, который уже начал скатываться на локтях. Первые дни она не подпускала меня ближе, чем на метр.

— До остановки и всё, — говорила она, крепче сжимая сумку.

Я кивал и шёл рядом, стараясь не смотреть на неё слишком открыто. Но иногда, краем глаза, замечал, как она украдкой разглядывает мои руки, мои кроссовки, мою тень на асфальте, которая казалась такой же обычной, как у любого другого парня.

Потом границы размылись, однажды она вдруг сказала:

— Ладно, проводи до подъезда.

И я чуть не споткнулся от неожиданности, а потом появилась та самая лавочка.

Старая, с облупившейся краской, рядом с её домом. Мы садились на неё, и она рассказывала о своих сменах, о капризных клиентах, о разлитых латте, о том, как однажды уронила целый поднос с десертами.

— Представляешь, крем был везде — даже на люстре! — она закидывала голову назад и смеялась, а я смотрел, как свет фонаря играет в её белых волосах, и думал: Боже, я готов слушать эти истории всю жизнь.

Я делал вид, что понимаю.

— Да уж, чаевые, наверное, в тот день были плохие, — кивал я, хотя понятия не имел, каково это — ждать эти жалкие бумажки от чужих людей.

Но она верила, и вот уже её плечо иногда касалось моего, когда она смеялась. Вот уже она оставляла мне последний кусочек шоколадки, которую приносила из кафе. Вот уже её пальцы, холодные, всегда холодные, иногда задерживались на моей ладони на секунду дольше, чем нужно.

И я ловил себя на мысли, что никогда, ни в одном из своих дорогих ресторанов, ни на одной вечеринке с шампанским я не чувствовал себя таким настоящим, как сейчас.

Я рылся в интернете, как одержимый.

«Куда водят девушек без денег?»

«Дешевые свидания»

«Как выглядеть бедным, но романтичным»

Макс ржал:

— Ты серьезно? Ты — Макар Лужков, наследник половины города — гуглишь «бесплатные фонтаны для поцелуев»?

— Заткнись.

Я составил список:

— Парки с бесплатными мероприятиями,

— Заброшенные места с «атмосферой»,

— Дешевые кафешки с «уютом»,

— Библиотеки (Боже, библиотеки!).

Вечерний парк встретил нас шепотом листьев под ногами и терпким запахом осени. Я нес перед собой два шарика мороженого в хлипком стаканчике — ваниль и клубнику, всего за шестьдесят рублей. Эта сумма казалась мне смешной, обычно я оставлял на чай больше, но сейчас она вдруг стала чем-то важным, почти священной.

— Держи, — протянул я ей стаканчик, стараясь не уронить крошечную пластиковую ложечку.

Лида взяла его, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Холодные от мороженого, чуть липкие — но это прикосновение обожгло сильнее, чем любое другое в моей жизни.

Мы сели на детские качели — старые, скрипучие, выкрашенные в давно выцветший голубой. Я боялся, что они не выдержат моего веса, я ведь привык к кожаным диванам и шелковым подушкам, но Лида рассмеялась, когда я осторожно опустился рядом:

— Что ты как бабулька садишься?

Ее смех звенел в вечернем воздухе, смешиваясь с криками улетающих птиц.

Закат разлился по небу розовым сиропом, окрасив даже мутную воду озера перед нами. В этом свете ее белые волосы казались розовыми, ресницы отбрасывали длинные тени на щеки, а губы блестели от мороженого.

— Ты странный, — вдруг сказала она, облизывая ложку.

Я замер с поднятой ко рту ложечкой.

— Почему?

Она задумалась, качнувшись на качелях.

— Не знаю. Как будто ты не из этого мира.

Ванильный шарик застрял у меня в горле. Я резко кашлянул, чувствуя, как холод расползается по груди — но не от мороженого.

— Ну вот, — Лида улыбнулась, протягивая мне салфетку. — Теперь ты еще и подавился. Совсем инопланетянин.

Я смотрел на нее, на смеющиеся глаза, на то, как она придерживает юбку, чтобы та не задралась от ветра — и вдруг понял.

Я готов был отдать все свои миллионы, все свои дорогие вещи, всю свою прежнюю жизнь — только бы этот момент никогда не заканчивался.

Только бы она продолжала смотреть на меня так — как на простого парня Артема, а не на того, кем я был на самом деле.

— Может, я и правда с другой планеты, — пробормотал я, вытирая рот.

— С планеты Чудаков? — она рассмеялась снова.

И в этот момент, под скрип качелей, под шум листьев, под далекий гудок поезда — я впервые почувствовал, что значит быть по-настоящему счастливым. Я будто родился во второй раз — в этом городе, который знал с детства, но никогда по-настоящему не видел.

Тот двор с есенинскими стихами мы нашли случайно — точнее, я привел ее туда, делая вид, что заблудился. Стены старых хрущевок здесь были исписаны строфами, будто кто-то пытался запечатлеть всю русскую душу на облезлой штукатурке.

— Шаганэ ты моя, Шаганэ... — Лида провела пальцами по буквам, выведенным синей краской. Солнце пробивалось сквозь листья и рисовало кружевные тени на ее лице.

Я стоял рядом и думал, что ни один музей, ни одна галерея в мире не вызывали у меня такого трепета, как ее удивленный взгляд.

— Откуда ты знаешь такие места?

— Друзья посоветовали, — я улыбался, пряча руки в карманы потертых джинсов.

По средам мы приходили к речному скверу. Бабушки в платочках, с морщинистыми, но такими молодыми лицами, пели "Тополя" и "А годы летят". Лида подпевала тихонько, а я смотрел, как ее губы шевелятся, и боялся дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

— Ты знал, что они здесь поют? — она спрашивала, когда песня заканчивалась.

— Ну... друзья говорили...

Ложь давалась все легче, но каждый раз, когда она верила, мне хотелось кричать правду.

А потом была та булочная за вокзалом — крошечная, с вывеской, которую не меняли с советских времен. Пахло там детством: дрожжами, маслом и чем-то неуловимо родным.

— Возьми вишневый, — я протянул ей пирожок, из которого уже капал на пальцы алый сок.

Она откусила, и капля вишневого сока осталась у нее в уголке губ. Я не смог удержаться — стер ее большим пальцем. Она замерла, глаза стали огромными.

— Прости, — пробормотал я.

— Ничего... - она отвела взгляд, но щеки порозовели.

Мы сидели на разбитой скамейке у булочной, обжигали языки горячей начинкой и смеялись над тем, как нелепо я вымазался в сахаре.

— Тебе нравится открывать такие места? — спросила она, облизывая пальцы.

Я смотрел на нее — на солнце в ее волосах, на сахар на губах, на доверчивый взгляд — и понимал, что никогда в жизни не открывал ничего ценнее.

— Да, — ответил я. — Очень.

Каждый ее взгляд прожигал меня насквозь. Когда она смотрела на меня своими огромными серо-голубыми глазами, я забывал, как дышать. Ее смех стал для меня кислородом, а прикосновения — единственной религией.

Тот первый поцелуй случился под старым кленом у ее дома. Листья шептались над нашими головами, когда она вдруг встала на цыпочки и прикоснулась губами к уголку моего рта. Легко, нежно, будто боялась разбить. А потом убежала, даже не обернувшись, оставив меня одного с бешено колотящимся сердцем и проклятым именем "Артем" на губах.

Я хотел крикнуть ей вслед правду, но молчал.

Так же молчал, когда она спрашивала:

— Ты сегодня вечером свободен?

— Не могу, дела...

Я врал, глядя в пол, пока моя группа играла на сцене престижного клуба. А когда опаздывал на концерт Макс звонил в ярости:

— Ты что, совсем рехнулся? Мы тут без барабанщика!

Но как я мог объяснить? Как привести ее на концерт, где все знали меня как Макара Лужкова? Как представить друзьям девушку, которая думает, что я студент-недоучка?

А когда наши отношения переросли поцелуи у подъезда встал вопрос куда же мне ее отвести, и мы сняли квартиру. Вместе с Лидой мы нашли бабушку с уютной квартирой и сняли, сняли для нас двоих чтобы мы там жили, даже ключи были на двоих.

Мы стояли на пороге квартиры бабы Раи, и Лида сжимала мою руку так крепко, что у меня пальцы затекли.

— Ну что, молодые, нравится? — бабушка Рая, маленькая, сгорбленная, с добрыми глазами цвета старого чая, махнула рукой в сторону гостиной. — Чисто, уютно, плита газовая. Туалет, правда, совмещенный, но вы же молодые, потерпите.

Я видел, как Лида впитывает каждую деталь: выцветшие обои с ромашками, потертый линолеум, занавески в мелкий цветочек. Ее глаза блестели, как у ребенка, которому подарили целый мир.

— Артем, здесь же идеально! — она прошептала мне на ухо, и ее горячее дыхание обожгло кожу.

Я кивнул, глотая комок в горле.

Бабушка Рая протянула нам два ключа, один на красной нитке, другой на синей.

— Вот, молодым на счастье. Платить первого числа, шуметь после одиннадцати нельзя, цветы на подоконниках поливать это святое!

Лида взяла ключ на красной нитке, сжала его в ладони, как драгоценность.

— Спасибо вам огромное!

Когда бабушка ушла, мы остались одни среди голых стен и чужой мебели. Лида медленно прошлась по комнатам, касаясь руками каждой поверхности, шершавого деревянного стола, холодной плиты, скрипучей двери в спальню.

— Это же наша первая квартира, — сказала она, и голос ее дрожал.

Я подошел сзади, обнял за талию, прижал подбородок к ее плечу. Она пахла чем-то неуловимо родным.

— Наша, — прошептал я, целуя ее в шею.

В тот вечер мы спали на старом диване, на одеяле, которое Лида принесла из своего дома. Она прижалась ко мне всем телом, а я смотрел в потолок и слушал, как за стеной плачет ребенок, как скрипит лифт, как капает вода из крана на кухне.

Этот шум, эти неудобства, этот старый дом, все было прекрасно. Потому что впервые в жизни я чувствовал себя по-настоящему дома. Лида зашевелилась во сне, прижалась ближе.

— Артем... - прошептала она.

Я закрыл глаза, мое имя снова ударило в сердце, как нож. Наверное, потому что я придурок. Долбанный идиот! Поэтому я сейчас стою на улице и смотрю, как моя девушка уезжает из ресторана. Я заслужил, чтобы меня заблокировали. Если заслужил, то почему же так разъедает душу и сердце рвется как сумасшедшее?

Я стою посреди улицы, и мир вокруг меня рушится с оглушительным треском.

Такси с Лидой внутри уже исчезло за поворотом, но я все еще смотрю вслед, как идиот, будто она может вернуться. Будто что-то еще можно исправить.

Мои пальцы сами сжимают телефон. Я тыкаю в экран снова и снова, как будто от моих нажатий что-то изменится. Но нет. Она меня заблокировала. Вычеркнула. Удалила.

И я заслужил это.

Я знаю.

Но почему тогда внутри такая пустота? Почему сердце бьется так, будто пытается вырваться из груди? Почему каждый вдох режет, как будто вместо воздуха я глотаю осколки стекла?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль. Хоть что-то настоящее.

Наше время

Мерседес Макса плавно скользил по асфальту, оставляя позади городскую суету. Я прижался лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают знакомые пейзажи. В ладони зажат телефон — этот проклятый прямоугольник с последним, навсегда застывшим сообщением: "Вы не можете отправить сообщение...".

— Ты хоть немного привёл себя в порядок? — голос Макса вырвал меня из воспоминаний.

Я медленно повернул голову, встречая его оценивающий взгляд. Его пальцы постукивали по рулю в такт какой-то песне, но я не слышал музыки — только гул в ушах и противный привкус вчерашнего виски.

Рука автоматически потянулась к лицу, нащупывая щетину. Три дня. Три дня я не брился, не спал нормально, не мог заставить себя есть. В сауне отмылся от липкого пота и перегара, но зеркало всё равно показывало незнакомца — впалые глаза, резкие морщины у рта, бледную кожу.

— Достаточно, — ответил я, хотя прекрасно понимал, что выгляжу как живой труп.

Макс припарковался у знакомых кованых ворот. Его пальцы замерли на ручнике.

— Ну, смотри... - он повернулся ко мне, и в его глазах читалась редкая серьёзность. — Если там начнётся ад, звони. Не раздумывай. Вытащу, даже если придётся эти самые ворота ломать.

Я кивнул, сжимая ручку двери. В груди что-то болезненно сжалось, не страх, нет. Скорее, странное предчувствие, что за этими воротами меня ждёт не просто дом. А целый новый мир, где всё ещё есть она, но где я больше не имею права называть её своей.

Дверь автомобиля открылась с тихим щелчком. Я вышел, и первый же глоток свежего воздуха обжёг лёгкие.

Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. Дом встретил меня той же торжественной тишиной, что и всегда — только теперь она казалась гнетущей. Мраморный пол холла блестел холодным блеском, отражая моё искажённое изображение — сгорбленную фигуру с взлохмаченными волосами.

Ключи звякнули, упав на массивный дубовый столик. Звук эхом разнёсся по пустому холлу. И вдруг...

— Макар?

Голос, от которого кровь застыла в жилах. Медленно, будто боясь, что это мираж, я поднял голову.

Она стояла на середине лестницы, застыв в неловком движении — одна рука на перилах, в другой моя старая копия "Мастера и Маргариты". Именно эту книгу она брала у меня тогда, когда мы ещё лежали в обнимку по воскресеньям, а я притворялся, что не замечаю, как она загибает уголки страниц.

— Ты... - её голос дрогнул, пальцы сжали переплёт так, что костяшки побелели. — Ты вернулся.

Я открыл рот, но слова застряли где-то между рёбрами, колючим комом. Боже, как она изменилась. Всего неделя, а её лицо. Те самые щёки, которые я целовал под утро, теперь ввалились; синева под глазами контрастировала с мертвенной бледностью кожи; даже её волосы, всегда такие ухоженные, были собраны в небрежный хвост, словно ей было всё равно.

— Да, — я выдавил из себя. — Вернулся.

Тишина повисла между нами, густая, как сироп. Я видел, как солнце ярко светило в окно, как её пальцы нервно перебирают страницы книги, как пульсирует жилка на её шее...

— Родители в саду, — она вдруг бросила, резко отвернувшись. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витражное окно, упал на её профиль, и я увидел — нет, мне показалось? — дрожание ресниц. — Они... ждут тебя.

Не дав мне шанса ответить, она стремительно поднялась по лестнице, её босые ноги бесшумно скользили по мраморным ступеням. Только когда её фигура растворилась в полумраке второго этажа, я разжал кулаки, обнаружив на ладонях кровавые полумесяцы от ногтей.

Остатки её духов — лёгкий аромат ванили — ещё витали в воздухе. Я закрыл глаза, вдыхая его, как утопающий глоток воздуха. Потом резко развернулся и направился в сад, к отцу и Светлане, к притворному благополучию, оставив в холле частичку себя — того Макара, который когда-то был для неё просто Артёмом.

Я толкнул тяжелую дверь сада, и сразу же меня окутал влажный, пряный воздух, насыщенный ароматом цветущих орхидей.

— Ну, наконец-то! — отец отставил в сторону газету, его голос гулко разнесся по саду. Он сидел в своем любимом плетеном кресле, уже переодетый в домашний костюм, хотя до вечера было еще далеко.

Светлана подняла на меня глаза, и я заметил, как ее пальцы слегка дрогнули на ручке чашки.

— Макар, как ты? — ее голос звучал осторожно, словно она боялась разбудить какого-то спящего зверя.

Я плюхнулся в кресло напротив, чувствуя, как дорогая кожа холодит мои вспотевшие ладони.

— Жив, — ответил я, и это было самое честное, что я мог сказать.

Отец пристально меня оглядел, его брови медленно поползли вверх.

— Выглядишь, как после месяца в тайге, — он хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то тревожное. — Где пропадал?

Я потянулся к чайнику, намеренно медленно наливая себе чай. Аромат бергамота ударил в нос, напомнив, что в этом доме даже простой чай это целый ритуал.

— Разбирался с делами, — пробормотал я, наблюдая, как золотистая жидкость заполняет тонкий фарфор.

— Какими еще делами? — отец резко поставил свою чашку, и она звякнула о блюдце. — Ты же знаешь, скоро свадьба, я думал, ты поможешь.

Я поднял глаза и впервые за этот день по-настоящему разглядел их. Отец, его обычно холодные глаза сейчас светились каким-то мальчишеским задором, а пальцы нетерпеливо барабанили по столу. Светлана сидела чуть сгорбившись, нервно поправляя уже идеально лежащую салфетку, но когда она смотрела на отца, все ее лицо озарялось такой теплотой, что становилось почти неловко.

Они были счастливы. Наивно, по-детски счастливы. И это их счастье резало мне душу острее, чем любые упреки.

— Кстати, — отец вдруг хлопнул меня по плечу, заставив вздрогнуть. — Раз уж Лида теперь с нами живет, постарайся не пугать ее своим видом. — он многозначительно кивнул в сторону второго этажа. — Девушка и так нервничает.

Чай пошел не в то горло. Я закашлялся, чувствуя, как горячая жидкость обжигает дыхательные пути.

— Что? — выдавил я, вытирая подбородок.

— Ну, новое место, новые люди, — отец развел руками. — Девушке нужно время, чтобы освоиться. А ты... - он жестом обозначил мою щетину и помятый свитер. — Выглядишь, как бандит из девяностых.

Светлана тихо засмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью, словно боялась меня обидеть. Я сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Если бы они только знали... Если бы они только знали, почему Лида действительно нервничает.

Два дня, сорок восемь часов, две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Я отсчитывал каждую секунду ее отсутствия в этом огромном доме, где мы теперь жили чужими.

Утро начиналось с обмана. Я специально будил себя на рассвете, чтобы слышать, как ее шаги осторожно ступают по мраморной лестнице. Она всегда спускалась в 7:17 — я проверял по часам, стоя за приоткрытой дверью спальни. Легкий шелест ее домашних тапочек по паркету, едва уловимый звон браслета на запястье.

Сам я на кухню приходил ровно в 7:30, зная, что она уже была там. Ее чашка с остатками кофе еще хранила тепло, на краю след от губной помады. Я проводил пальцем по этому следу, воображая, как ее губы только что касались фарфора. На тарелке недоеденный круассан. Она всегда оставляла ровно половину — "чтобы не толстеть", как говорила со смехом. Теперь этот жест казался мне жестоким, будто и нашу любовь она точно так же оставила недоеденной.

В 9:05 она обычно шла в сад. Я наблюдал из-за шторы, как она садится в плетеное кресло, прижимая к груди книгу. Всегда разную, но неизменно из моей библиотеки. Сегодня это был томик Цветаевой — мы читали его вместе в те ночи, когда не могли уснуть.

На третий день, в полдень, я вошел бесшумно в библиотеку, застав ее врасплох. Она стояла на маленькой лесенке, тянулась к верхней полке, и в этот момент солнечный луч, пробившийся сквозь витражное окно, окутал ее в золотистое сияние. Я замер, пораженный, даже сейчас, даже после всего, она была прекрасна.

— Лида.

Ее плечи вздрогнули так сильно, что книга выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала к моим ногам. "Над пропастью во ржи". Она медленно обернулась, и я увидел, как в ее глазах поднимается буря. Ее пальцы вцепились в деревянные перила лесенки так, что суставы побелели.

— Нам нужно поговорить, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовался им годами.

— Нет!

Ее ответ был резким, как пощечина. Она спустилась на шаг, но лесенка качнулась, я мгновенно шагнул вперед, подхватив ее за талию. На миг она оказалась в моих объятиях, и ее аромат ударил мне в голову, как самое крепкое вино. Я отпустил ее сразу же, словно обжегся. Она отпрыгнула назад, прижимая книгу к груди, как щит.

— Тогда хотя бы скажи, почему ты здесь? — я сделал шаг вперед, и она автоматически отступила к полке. — Ты же ненавидишь всю эту роскошь. Эти... - я махнул рукой вокруг, обозначая роскошь, которая всегда так раздражала ее.

— Я не... Мама счастлива. Я не могу...

— А твое счастье? — вырвалось у меня.

Я не планировал говорить это, но слова выскочили сами, как заноза, сидевшая в сердце все эти дни.

Ее глаза вспыхнули.

— Ты потерял право спрашивать об этом, — прошипела она, и в ее голосе была такая боль, что мне физически стало трудно дышать.

Она бросилась к двери, и на этот раз я не попытался остановить. Только когда ее шаги затихли, я заметил на полу выпавшую закладку — бумажный самолетик, который я когда-то сложил для нее из меню в кафе. Развернув его дрожащими пальцами, я увидел на обороте два слоя надписей. Сверху — ее свежий, еще не просохший до конца вопрос: "Как мне тебя забыть?" А под ним — мой ответ месяц назад: "Никак. Потому что я тебя никогда не отпущу."

Я сидел в своей комнате, когда ко мне заглянула горничная и сказала, что отец ждет на ужин.

Столовая утопала в теплом свете хрустальной люстры. Отец, как всегда, превратил обычный ужин в мероприятие — скатерть с монограммой, столовое серебро, расставленное с геометрической точностью, и эти дурацкие салфетки, сложенные лебедями. Я сидел, сжимая в руке фарфоровый нож, и думал о том, как легко он может сломаться, если надавить чуть сильнее.

— Ну что, — отец поднял бокал, и рубиновое вино заиграло в хрустале. — За нашу новую семью!

Его голос звучал так торжественно, будто он произносил тост на банкете в честь подписания многомиллионного контракта. Светлана улыбнулась, но ее пальцы нервно перебирали край скатерти. Лида сидела напротив меня, опустив глаза в тарелку, где омар медленно терял презентабельный вид. Она даже не притронулась к еде. Я почувствовал, как нож в моей руке слегка дрогнул.

— Макар, — отец повернулся ко мне, отставив бокал. — Завтра приезжают дизайнеры по ландшафту. Будь добр, покажи им территорию.

Я медленно перевел взгляд на него.

— Я занят.

Его брови поползли вверх.

— Чем?

— Музыкой.

Наступила тишина. Отец замер, его пальцы постукивали по столу в такт какой-то несуществующей мелодии. Светлана, почувствовав напряжение, осторожно вмешалась:

— Может, Лида поможет? Она хорошо понимает в этом деле...

Воздух в комнате словно сгустился.

Лида медленно подняла на меня глаза. Впервые за этот вечер. Они были холодными.

— Нет, — сказала она четко, отчеканивая каждое слово. — Я не могу.

И встала из-за стола. Ее стул с грохотом отъехал назад, нарушая безупречную симметрию ужина.

Отец наконец заметил напряжение.

— Что происходит?

Я отодвинул свою тарелку, чувствуя, как комок в горле мешает мне дышать.

— Ничего, — я тоже встал. — Просто мы... уже знакомы.

Его взгляд метнулся от меня к двери, куда только что вышла Лида, потом к Светлане, которая вдруг стала очень внимательно изучать узор на своей салфетке. Я не стал ничего объяснять. Просто вышел, оставив их в недоумении. Коридор был пуст, но я знал, куда она пошла. Всегда одно и то же место — сад. Где начинали зацветать яблони, где пахло влажной землей и чем-то еще, что напоминало мне о ней.

Я замер у двери, видя ее силуэт у большой колонны. Она стояла, обняв себя за плечи, будто замерзла. А я понял, что не могу подойти.

Не сейчас. Не после всего. Поэтому я просто развернулся и ушел, оставив ее там одну среди цветов и тишины.

Дверь ресторана распахнулась передо мной с глухим стуком. Я автоматически поправила выбившуюся прядь волос, нервный жест, который он всегда находил милым.

— Ты так красива, когда волнуешься, — говорил он тогда.

Мамины пальцы впились мне в локоть, острые ногти сквозь тонкую ткань блузки.

— Держись, дочка, — прошептала она. — Это очень важно.

Я подняла глаза, и увидела сначала только силуэт. Эти тёмные волосы с лёгкой волной у шеи, которые я так любила перебирать пальцами, когда он позволял себе задержаться в моей постели до рассвета.

Но когда я его увидела, мир остановился. Это был он — мой Артём!

Тот самый, чьи губы выучили каждую родинку на моём теле. Чей смех, лёгкий, чуть хрипловатый, будил во мне что-то тёплое и пушистое даже в самые хмурые дни. Чьи руки так бережно обнимали меня по ночам.

Но...

Это был не он.

Потому что мой Артём не носил пиджаков, сшитых на заказ. Не поправлял манжет с золотой запонкой, стоившей как полгода моей зарплаты. Не смотрел на меня этим взглядом, будто я привидение, явившееся разрушить его идеальную жизнь.

— Лида?

Его голос. Тот самый. Тот, что шептал мне "люблю" в полутьме нашей квартиры. Но сейчас в нём дрожала фальшивая нота. Я не ответила. Не могла. В горле стоял ком, горячий и колючий, будто я проглотила раскалённое стекло.

— Макар, знакомься, это Светлана! А это её дочь Лида!

Имя ударило по вискам, как молоток.

Макар.

Не Артём.

Никогда не Артём.

— Очень рада, — сказала я.

Те же губы. Тот же голос.

Его отец что-то говорил, официант зачем-то принес мне ужин. А я словно наблюдала за всем происходящим со стороны. Ноги были ватные, руки не слушались. Сама не знаю, как я сидела и не плакала, хотя может я не замечала, как по щеке стекают слезы…

На телефон то и дело приходили сообщения…

"...не знал..." "...объяснить..." "...пожалуйста..."

Пожалуйста, что? Пожалуйста, не кричи? Пожалуйста, не падай в обморок? Пожалуйста, сделай вид, что мы незнакомы?

Я не побежала. Не разрыдалась. Просто встала и вышла из ресторана, лишь когда ветер подул в лицо я осознала, что на улице.

Такси стояло у входа, я села и не своим голосом назвала адрес. Прижала руки к лицу и только сейчас поняла, что по щекам текут слезы.

Он лгал.

Все эти месяцы.

Каждое утро, начинавшееся с его сообщения. Каждый вечер, заканчивавшийся его поцелуем. Каждое "люблю", каждое "ты самая красивая", каждое "я так счастлив, что ты у меня есть".

Лгал.

А самое страшное?

Моё тело, предательское, всё ещё помнило его. Кожа его прикосновения. Губы вкус его поцелуев. Руки форму его плеч под пальцами. И где-то глубоко внутри, под всеми этими осколками боли и злости, всё ещё жила та дура. Которая всё ещё любила его. И ненавидела себя за это.

Я сидела на краю кровати, пальцы впились в шелковое покрывало, будто пытаясь ухватиться за что-то реальное. Но реальность была такой же скользкой, как этот дорогой шёлк, она утекала сквозь пальцы, оставляя только пустоту.

За окном цвели яблони, нежные, розовые, словно сотканные из света. Они качались на ветру, беззаботные, прекрасные. Слишком прекрасные. Как будто мир не заметил, что моё сердце разорвано. Как будто солнце не знало, что его лучи теперь обжигают.

— Лида, ты только посмотри! Здесь целая гардеробная! — мамины восторженные возгласы резали слух. — И ванная с мрамором!

Я кивнула. Сжала челюсть, чтобы не закричать.

Это был его дом.

Его мир.

Мир, в который я так боялась попасть…

А теперь стояла здесь, как призрак, как тень, которой не место среди этого блеска. Я закрыла глаза, и перед веками всплыло его лицо. Точёный профиль, чуть прищуренные глаза, лёгкая усмешка…

— Лиза? — мама дотронулась до моего плеча, и я вздрогнула. — Ты как?

Я открыла рот, но слова застряли в горле.

Всё хорошо, прошептала я. Самая страшная ложь.

Я лежала, уставившись в потолок. Высокий, белый, с лепниной. Как будто даже штукатурка здесь дышала его присутствием.

Дом затих. Только старые паркеты изредка поскрипывали, будто шептали мне: «Ты лишняя здесь». Где-то за этими стенами он спал. Или не спал. Может, так же, как я, смотрел в темноту и думал…

О чём?

О ней?

О нас?

О том, как легко он стёр меня из своей жизни?

Мои пальцы сами потянулись к телефону. Механическое движение, старая привычка, перед сном написать ему «Спокойной ночи». Даже когда мы ссорились, даже когда злились, я всё равно писала. Потому что не могла заснуть, не убедившись, что у него всё хорошо. Экран ярко вспыхнул в темноте и снова погас, не могу, это сильнее меня.

Я закусила губу до боли, пока не почувствовала вкус крови. Резко сунула телефон под подушку, как будто это был нож, а я боялась себя.

Почему пальцы дрожат? Почему в груди так тесно, будто кто-то сжал сердце в кулаке?

Я перевернулась на бок, прижала колени к животу, как в детстве, когда было страшно. Но теперь от этого не становилось легче. Потому что страх был не где-то, он был во мне. Тишина вокруг казалась такой громкой. Будто дом ждал, когда я наконец разломаюсь.

Спускаясь по лестнице, я задержала ладонь на перилах — холодный, отполированный до блеска дуб. Таким же холодным и отполированным было теперь всё в этом доме.

Столовая встретила меня ослепительным блеском: солнце играло в хрустальных подвесках люстры, отражалось в серебряных приборах, скользило по белоснежной скатерти. Как будто кто-то специально выставил напоказ эту показную роскошь, словно говоря: «Смотри, какая у него жизнь.».

— Лидочка, садись! — мама сияла, как та самая люстра, разливая кофе в тонкие фарфоровые чашки. Её радость была такой яркой, ослепительной, что хотелось закричать.

Я молча опустилась на стул. Пальцы сами потянулись к кофейнику, руки дрожали так, что фарфор звенел, выдавая мою слабость. Глупо. Неужели я не могу даже это контролировать? Кофе оказался горьким.

— А где... - я не закончила, застряв на полуслове, голос предательски дрогнул.

— Макар? — Виктор Лужков отложил газету, посмотрел на меня через стекла очков. В его взгляде не было ни капли беспокойства. — Он после ресторана так и не объявился.

Сердце странно сжалось, не то от облегчения, не то от новой волны боли. Значит, он даже не потрудился вернуться. Даже не подумал, что я могу волноваться? Я прикусила губу, глядя, как солнечный луч играет в моей чашке.

— Наверное, задержался у друзей, — беззаботно бросила мама, накладывая себе фруктов.

Да. Конечно. У «друзей», — я чуть не рассмеялась вслух. Но вместо этого просто подняла дрожащие пальцы к вискам, будто пытаясь удержать в голове хоть каплю здравого смысла. А за окном, в этом ослепительно ярком мире, щебетали птицы. Как ни в чём не бывало.

Я научилась жить по звукам этого дома, как узник учится жить по распорядку тюрьмы.

Семь утра — лёгкие, быстрые шаги горничных в коридоре. Они шуршали подолами униформы, перешёптывались между собой. Иногда замолкали, когда проходили мимо моей двери. Будто боялись разбудить. Будто знали, что я и так не сплю.

Восемь — глухой гул посуды с кухни, звон серебряных ложек о фарфор.

Девять — низкий, уверенный голос Виктора, доносящийся из кабинета. Он говорил по телефону, смеялся, что-то приказывал. Его голос был таким... нормальным. Как будто ничего не случилось. Как будто его сын не исчез.

Но никогда его шагов. Никогда его смеха.

Я ловила себя на том, что замираю у окна, когда во двор заезжает машина. Что сердце бешено колотится, когда в прихожей скрипит дверь. Что каждый раз, проходя мимо его комнаты, замедляю шаг, прислушиваюсь к тишине за дверью.

Однажды я услышала, как Виктор кричит на кого-то в кабинете. Не просто повышает голос, орал, так, что стёкла дрожали.

— Где мой сын? Его неделю уже нет!

Лёд пробежал по спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть, не выдать своего присутствия. Значит, он сбежал. Не просто исчез. Не задержался у «друзей». Он сбежал.

Я медленно сползла по стене, обхватив колени руками. В горле стоял ком, но слёз не было. Только пустота. Он выбрал исчезнуть, лишь бы не смотреть мне в глаза.

А я...

Я всё ещё ждала.

Как дура.

Как последняя дура, которая верит, что когда-нибудь эта дверь откроется, и он войдёт, и скажет. Но нет. Только тишина. Только скрип паркета под ногами горничной. Только эхо его отсутствия, разрывающее меня изнутри.

Луна плыла над садом, мягкая и размытая в майской влажности. Ее свет тонул в пышных кронах яблонь, превращая каждый лепесток в перламутровое пятнышко. Воздух был густым от аромата, сладкого, с горьковатой ноткой увядающих цветов. Я опустилась под яблоней. Ветви гнулись под тяжестью цвета. И я заплакала. Тихо. Глухо. Сжимая в руках опавшие лепестки, они были бархатистыми и чуть влажными, как мои щеки. Мое сердце все еще цеплялось за него. Оно билось в такт капелькам нектара, падающим с тычинок. Стучало в унисон с ночными жуками, бьющимися о фонари. Я ненавидела себя. За то, что в голове до сих пор звучит его смех, когда ветер срывает лепестки. За то, что все еще ловлю себя на мысли: «Вот сейчас за поворотом появится...»

За то, что не могу вырвать его из себя вместе с корнями, как выкорчевывают старые деревья.

В один из дней, я шла в библиотеку, как замерла на середине лестницы, будто наткнулась на призрака. Ноги внезапно стали ватными, а в ушах застучала кровь. В руках старая потрёпанная книга, его книга, та самая, которую он когда-то с усмешкой протянул мне, говоря: «Только не загибай страницы, варварка».

И вот он.

Стоит внизу.

Настоящий.

Не мираж, не плод моих бессонных фантазий. Он выглядит... Боже, он выглядит ужасно. Глаза запавшие, щетина неровная, будто он не брился все эти дни. И всё равно мой желудок предательски сжался, сердце рванулось вперёд, как пёс, сорвавшийся с цепи.

— Ты...

Голос сломался, превратился в шёпот. Книга в моих руках хрустнула, я сжала её так сильно, что переплёт вот-вот треснет.

— Ты вернулся.

Он открыл рот. Я видела, как его горло сжалось, как он пытается подобрать слова. Но ничего не сказал. Только хрипло выдавил.

— Да. Вернулся.

Тишина. Я видела, как он смотрит на меня. Как изучает моё лицо, мои впалые щёки, синяки под глазами. Как задерживает взгляд на моих волосах, раньше он любил распускать их по моим плечам, целовать пряди и смеяться, что они пахну шампунем, как у пятилетней девочки.

Теперь мне было всё равно.

Всё равно.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Солнечный луч из витража упал на лицо, жаркий, назойливый. Надеюсь, он не заметил, как дрогнули мои ресницы.

— Родители в саду, — бросила я, цепляясь за эту фразу, как за спасательный круг. Голос звучал неестественно ровно. — Они... ждут тебя.

Не жду ответа. Не смотрю на него. Просто бегу. Босые ноги скользят по холодному мрамору, сердце колотится где-то в горле. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Но на площадке всё равно замираю.

Всего на секунду. Просто чтобы убедиться, что он не исчез. Что это не сон. Что он действительно вернулся. А потом захлопываю дверь спальни и падаю на кровать, зарывая лицо в подушку.

Майский вечер струился сквозь кружевные занавески гостиной, окрашивая все в золотисто-медовые тона. Я сидела в глубоком кресле у окна, бесцельно перебирая страницы книги, которую не могла читать.

Воздух в огромном доме Лужковых был наполнен ароматом цветущих за окном яблонь и дорогой политуры — таким знакомым и таким чужим одновременно. Где-то на кухне звенела посуда — горничные готовили ужин. Виктор уехал в город по делам, а мама... мама как всегда находилась в своем мире радужных иллюзий.

Я прижала ладони к холодному стеклу, наблюдая, как закатное солнце играет на листьях. Вдруг...

Первые ноты прозвучали так неожиданно, что я вздрогнула, будто от удара током. Гитара. Где-то на втором этаже. В его комнате.

Мое сердце бешено заколотилось, ладони моментально вспотели. Это была... Нет, не может быть. Но следующие аккорды развеяли все сомнения.

Наша песня. Та самая, что он написал в прошлом ноябре. Когда он, смеясь, говорил, что я его муза, а я краснела до корней волос.

Книга выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на ковер. Я не помнила, как поднялась с кресла. Ноги сами несли меня по мраморному полу, сердце бешено колотилось, а в ушах стоял оглушительный шум крови.

Его дверь была приоткрыта. Сквозь щель виднелась полоска теплого света. Я замерла на пороге, не смея дышать.

Он сидел на краю кровати, сгорбившись над гитарой. Пальцы — те самые длинные музыкантские пальцы, что так нежно касались моего лица — нервно перебирали струны.

— Ты вышла из осеннего трамвая... - его голос звучал хрипло, будто через силу.

Я увидела, как дрожит его нижняя губа. Как капля пота скатывается по виску, хотя вечер был прохладным. Как его плечи напряжены под тонкой рубашкой.

— В красном платье, с книгой под рукой...

Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Внезапно — резкий звук. Лопнула струна. Он вздрогнул, будто очнувшись, и резко провел рукой по лицу.

— Черт... - его шепот прозвучал так громко в тишине комнаты.

Я невольно сделала шаг вперед. Скрип половицы выдал мое присутствие. Он резко поднял голову. Наши взгляды встретились через полосу закатного света, наполненную танцующей пылью. Его глаза... Боже, они были такими красными, будто он тоже не спал все эти ночи.

— Лида... - мое имя на его губах прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Как дрожат колени. Как бешено стучит сердце, готовое вырваться из груди. Он медленно поднялся, гитара со стоном упала на кровать.

— Я... - он сделал шаг вперед, его рука непроизвольно потянулась ко мне.

Но я уже отступала. Шаг назад. Еще один. Потом развернулась и почти побежала по коридору — мимо портретов его предков, которые теперь смотрели на меня с немым укором.

В своей комнате я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Грудь вздымалась, а пальцы вцепились в складки платья, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки самообладания.

Где-то вдали снова зазвучала гитара. Тот же мотив. Те же слова.

Я закрыла глаза и прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами бешено бьется сердце.

— Ты вышла из осеннего трамвая...

Помнила. Черт возьми, я помнила каждый миг. И когда музыка внезапно оборвалась, я по глупой привычке обернулась — ожидая увидеть его в дверном проеме с той самой улыбкой...

Но в комнате было только майское закатное солнце и тишина.

Я щелкнула замком на двери, хотя прекрасно знала, в этом доме нет настоящих замков. Только декоративные защелки на массивных дверях, которые не могут защитить ни от чего, кроме собственных иллюзий. Моя новая комната — нет, не моя, никогда не моя, сверкала позолотой и шелком, как дорогая витрина. Хрустальная люстра бросала на стены надменные блики, а огромное зеркало в резной раме отражало мое перекошенное от боли лицо.

Наступила ночь и за окном раздались первые раскаты грома. Первая майская гроза. Капли дождя стучали по стеклу, словно пытались достучаться до меня. Я сидела посреди огромной кровати, окруженная разложенными по шелковому покрывалу осколками нашей истории.

Вот она — первая записка. Рядом — билетик в кино. "Амели". Тот самый, где он впервые взял меня за руку не как приятель, а как... как нечто большее. Его пальцы были теплыми и чуть влажными от волнения. Мы пропустили половину фильма, перешептываясь и украдкой поглядывая друг на друга.

Мои пальцы сами потянулись к плюшевому медведю. Купленного в подземном переходе за три копейки. "Он точь-в-точь как ты, когда злишься", — хохотал он, суя мне этого убогого мишку под нос. Тогда я фыркнула и швырнула игрушку ему в лицо, а он поймал и прижал к сердцу с преувеличенной серьезностью: "Берегу самое дорогое".

Телефон лежал передо мной, экран светился последним сообщением: "Лида, пожалуйста, дай мне объясниться".

Я ткнула в экран с такой силой, что устройство едва не выскользнуло из рук. Наша переписка открылась на последней странице холодные, отрывистые фразы. Прокрутила вверх, туда, где еще были сердечки, глупые стикеры с котиками и миллион восклицательных знаков.

"Ты спишь?" — его сообщение в 3:14 ночи. "Нет. Представляю, как целую тебя" — мой ответ через секунду.

Губы сами растянулись в улыбке — предательской, мгновенной. Я тут же сжала их, ощущая, как в груди закипает знакомая ярость.

— Дура, — прошипела я себе, хватая первую попавшуюся вещь — фарфоровую кружку с нашим фото.

Рука дрожала. Пальцы сжимали гладкую поверхность, где мы оба улыбались, он с небрежной грацией, я с искренним восторгом. Его рука лежала у меня на плече, такое простое, такое естественное прикосновение. Я замахнулась... и застыла. Не могу. Черт возьми, я не могу!

Внезапно я услышала гитару прямо под своим окном. Сердце провалилось куда-то в живот, оставив после себя ледяную пустоту. Я подошла к окну, чуть раздвинув тяжелые портьеры пальцами, которые отказывались слушаться.

Он стоял внизу. Под проливным дождем. Без зонта. Его рубашка прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул. Темные волосы, обычно такие ухоженные, теперь мокрыми прядями падали на лоб. И гитара — черт возьми, он притащил с собой гитару!

Когда он поднял голову, я резко отпрянула за занавеску, прижав ладонь к рту. Глупо. Он все равно увидел.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Как хочется кричать. Как хочется...

Но вместо этого медленно опустилась на пол, спиной к холодному окну, и обхватила колени руками. Дождь стучал по стеклу, а я сидела, прижав к груди этого дурацкого плюшевого урода, и думала только одно:

Когда же станет легче? Когда я смогу выбросить все эти осколки нашей истории, не чувствуя, что вместе с ними выбрасываю часть собственной души?

За окном слышались аккорды, он играл нашу песню. Я закрыла глаза и прижала лоб к коленям, пытаясь заглушить эту мелодию.

Черт!

Черт!

Черт!

Слезы текли горячими потоками, смешиваясь с дождем за окном. Я ненавидела его. Ненавидела себя. Но больше всего ненавидела эту часть меня, которая прямо сейчас поднялась бы и побежала вниз — мокрая, беззащитная, готовая простить все.

Я сидела с книгой в саду, вдруг уловив странный запах, плывущий из распахнутых кухонных окон. Что-то жареное, дерзкое, совершенно неуместное в этом стерильном дворце. Любопытство пересилило.

Я вошла на кухню и застала сюрреалистичную картину: Макс, засучив рукава дорогой рубашки, стоял у плиты, окруженный кухонной челядью. Шеф-повар Арман с пунцовым лицом что-то яростно жарил, а молодые поварята толпились вокруг, как голодные птенцы.

— Лида! — Макс заметил меня первым. — Как раз вовремя!

Он ловко перевернул котлету, брызги масла весело запрыгали по плитке. В его руках появился миниатюрный бургер, булочка блестела от масла, листик салата свежо зеленел, а вместо сыра...

— Это съедобное золото, — торжественно объявил Макс, — как в тех дурацких ресторанах. Только мой вариант вкуснее.

Я колебалась. В этом доме я забыла, что такое есть руками, чувствовать вкус, а не статус блюда. Первый укус обжег губы. Второй душу.

Котлета оказалась идеальной — сочной внутри, с хрустящей корочкой. Соус щипал язык, напоминая уличную еду. А эта дурацкая золотая фольга хрустела на зубах, как тончайший вафельный лист.

— Ну как? — Макс наблюдал за мной, как фокусник за зрителем.

Я не успела ответить.

Дверь распахнулась, и в кухню вошел Макар. Он замер, озирая хаос: Арман, покрасневший от ярости, но увлеченно жарящий бургеры; кухонные мальчики, выстроившиеся в очередь; я с полуобгрызенным бутербродом и жирными пальцами.

— Что... - его голос сорвался, — что здесь происходит?

— Революция! — провозгласил Макс, размахивая шумовкой.

Я не стала дожидаться продолжения. Отложила бутерброд и выскользнула через черный ход, оказавшись в саду. Яблоня, встретила меня шелестом листьев.

— Лида!

Он нашел меня, конечно же нашел. Я не оборачивалась, но слышала, как он осторожно приближается. Чувствовала его дыхание у себя за спиной.

— Я... - он начал и замолчал.

Ветер донес из кухни смех Макса и тот самый дерзкий запах жареного мяса. Запах свободы. Запас настоящей жизни.

— Уходи, — прошептала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Но в глубине души знала, он не уйдет, я надеялась что он не уйдет.

— Лида… — Его голос прозвучал прямо за спиной, ближе, чем я ожидала. Теплое дыхание коснулось моей шеи, заставив мурашки пробежать по коже. — Пожалуйста!

Я застыла, не оборачиваясь. Слышала, как он осторожно опускается на скамейку рядом, как его колено почти касается моего. Как он глубоко вздыхает, прежде чем заговорить. В саду пахло яблонями.

— Я знаю, что ты не хочешь меня слушать, — начал он, и в его голосе была такая боль, что мне захотелось обернуться. Но я лишь сильнее вцепилась в кофту. — Но я...

— Зачем? — резко перебила я, внезапно обернувшись к нему. Голос дрожал, но это уже не имело значения. — Зачем ты пришел? Чтобы снова солгать? Чтобы…

Мои слова оборвались, когда я увидела его лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. Губы, пересохшие от нервов. И эти глаза красные, опухшие, будто он не спал несколько ночей подряд. Таким уязвимым, настоящим я не видела его.

— Я пришел, потому что больше не могу, — его голос сорвался на полуслове. Он провел рукой по лицу, и я заметила, как дрожат его пальцы. — Потому что эти дни без тебя... Лида, я умираю без тебя!

Сердце бешено заколотилось, но я сжала губы. Нет. Не снова. Не после всего что он сделал.

— Ты выбрал свой путь, — прошептала я, глядя куда-то мимо его плеча. — Ты выбрал врать. Врать мне.

— Нет! — он внезапно схватил мои руки, и его ладони были такими теплыми, такими знакомыми. Они дрожали. — Я знаю, что виноват. Знаю, что разрушил все. Но прошу тебя... - его голос прервался, — Прости меня. Дай мне шанс все исправить.

Я подняла глаза и увидела слезы. Настоящие. Они медленно стекали по его щекам, оставляя блестящие дорожки. Я никогда не видела, чтобы Макар плакал.

В этот момент из распахнутых кухонных окон донесся дикий хохот Макса и звон разбитой посуды. Запах жареных котлет и специй все еще висел в воздухе, напоминая о той простоте, которую мы когда-то делили.

Я медленно поднялась. Его пальцы скользнули по моим ладоням, пытаясь удержать, но я вырвалась.

— Лида... - он вскочил вслед за мной.

Но я уже шла прочь, не оборачиваясь. Каждый шаг отдавался болью в груди, но я продолжала идти.

Я захлопнула за собой дверь и рухнула на кровать, вцепившись пальцами в волосы. В груди все сжималось от боли, а перед глазами стояли его глаза, красные, мокрые, полные отчаяния. Как он смел? Как он мог после всего плакать, смотреть на меня так, будто это я разбила ему сердце?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он лгал. А теперь пришел с теми самыми глазами, от которых у меня перехватывало дыхание.

— Четр! — я швырнула подушку в стену.

И в этот момент дверь распахнулась. Я вздрогнула, даже не успев подняться. В проеме стоял он, волосы растрепаны, рубашка помята, грудь тяжело вздымалась, будто он бежал сюда через весь дом.

— Ты? — голос мой дрогнул. — Что ты тут делаешь?

Он вошел, захлопнув дверь за спиной. Глаза горели.

— Нам нужно поговорить, — его голос звучал хрипло, будто он неделю не пил воды. — Я не могу больше делать вид, что ничего не было.

Я вскочила с кровати, отступая к окну.

— Мы расстались! — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Он шагнул ко мне. Еще шаг.

— Я не хочу с тобой расставаться.

И тогда он сделал это. Быстро закрыл расстояние между нами, схватил меня за лицо и притянул к себе. Его губы накрыли мои, горячие, влажные, отчаянные. Я замерла, шокированная, но...

Но тело мое помнило его.

Помнило, как он целовал меня. Как его пальцы дрожали, когда он впервые дотронулся до меня. Как его дыхание сбивалось, когда мы теряли голову в темноте нашей маленькой квартиры.

И я ответила.

Сначала едва заметно, губы сами приоткрылись под его натиском. Потом сильнее, когда его язык коснулся моего. Руки сами потянулись к нему, вцепились в его растрепанные волосы, притягивая ближе.

Он пах чем-то таким родным, что у меня перехватило дыхание. Его руки скользнули по моей спине, прижимая к себе так сильно, что ребра заныли. Но я не хотела, чтобы он отпускал. Никогда.

Мы дышали в унисон, губы слились в одном безумном, горьком, страстном поцелуе. Я чувствовала, как его сердце бьется под моей ладонью — часто, неровно.

И вдруг... Я вспомнила. Вспомнила, как увидела его в ресторане, совсем другого Макара. Как он врал мне притворяясь совершенно другим человеком.

Я резко оттолкнула его.

— Нет... - прошептала я, отступая.

— Лида... - он потянулся ко мне, глаза полные боли.

— Нет! — я сжала кулаки. — Ты не можешь просто прийти и... и...

Но он снова поцеловал меня. Мягче теперь. Медленнее. Как будто просил прощения каждым прикосновением губ. И я...

Боже! Я снова ответила!

Потому что ненавидела его.

Потому что любила.

Когда его пальцы запутались в моих волосах, а губы шептали мое имя между поцелуями, я поняла одно — я проиграла.

Его губы оторвались от моих, но лоб остался прижатым ко мне. Мы дышали тяжело, как после долгого бега, наши сердца бились в унисон громко, бешено, будто пытаясь вырваться из груди и слиться воедино.

— Лида... - его голос был хриплым, прерывистым.

Я не ответила. Не могла. Вся дрожала, как осенний лист на ветру. И тогда он обнял меня крепче, прижал к своей груди, я почувствовала, как сильно бьется его сердце.

— Прости меня, — прошептал он, и его пальцы осторожно вплелись в мои волосы, гладили их, как что-то хрупкое, драгоценное. — Прости, пожалуйста...

Я закрыла глаза, прижавшись щекой к его груди.

— Я был идиотом, — продолжал он, его губы касались моих волос, когда он говорил. — Я не смогу без тебя!

Я подняла глаза и увидела его лицо, такое близкое, такое родное. В его глазах стояли слезы, и это ранило сильнее любых слов.

— Я больше никогда так не сделаю, — он провел пальцами по моей щеке, смахивая мои собственные слезы. — Ты веришь мне?

Я хотела сказать "нет". Хотела оттолкнуть его, убежать, спрятаться. Но...

Но когда он смотрел на меня так, честно, беззащитно, как тогда, в самом начале, я не могла лгать.

— Я не знаю, — прошептала я.

Он прижал мою ладонь к своей груди, прямо над сердцем.

— Ты чувствуешь? Оно бьется только для тебя! Всегда!

Его слова обожгли. Я хотела злиться. Хотела ненавидеть. Но вместо этого мои пальцы сжали его рубашку, притягивая ближе.

— Ты причинил мне боль, — сказала я, и голос мой дрогнул.

— Знаю. И я буду заслуживать твое прощение каждый день, если ты дашь мне шанс.

Он наклонился и осторожно прикоснулся губами к моему лбу, затем к носу, к щекам, как будто заново узнавая каждую черту.

— Ты мое все, Лида! Моя жизнь! Моя душа!

И когда его губы снова нашли мои, уже нежно, почти несмело, я поняла, что бы ни было в прошлом, я не готова отпустить его. Не сейчас. Не когда он смотрит на меня так, будто я весь его мир.

Я ответила на поцелуй, чувствуя, как что-то теплое и светлое разливается в груди.

Я шел по коридору, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ее слова все еще звенели в ушах, как навязчивый дождь за окном: "Давай скажем им позже".

Как будто от наших слов что-то изменится. Как будто родители станут меньше любить друг друга, узнав правду. Да черт возьми, какая им вообще разница, что происходит между мной и Лидой? Мы же не родственники по крови, мы...

— Эй, Ромео?

Дверь слева распахнулась, и оттуда высунулась рыжая голова Макса.

— Ну как? Помирились?

Я только фыркнул в ответ, но друг уже схватил меня за рукав и потащил в свою комнату. Комнату, которая, к слову, выглядела так, будто здесь взорвался магазин спортивного инвентаря — гантели, кроссовки, какие-то странные тренажеры...

— Так почему "нет"? — Макс уселся на кровать, закинув ноги на тумбочку.

Я начал шагать по комнате, не в силах усидеть на месте.

— Потому что она считает, что наши отношения нужно держать в тайне, чтобы не огорчать родителей.

Макс поднял бровь.

— Бред какой-то.

— Вот и я так думаю! — я ударил кулаком по стене. — Но она говорит, что ее мама постоянно твердит, будто я теперь ей брат. Сводный.

— Брат, значит... - глаза Макса вдруг загорелись тем самым опасным блеском, который обычно предвещал неприятности.

Я насторожился.

— Что?

Макс вскочил, схватил со стола яблоко и с хрустом откусил.

— А ничего, что ты целовал свою "сестру" вчера так, что у нее до сих пор губы опухшие? — он ухмыльнулся, жуя. — Или что ты провел у нее всю ночь? Или что...

— Заткнись, — я бросился на него, но Макс ловко увернулся.

— О, так вот как братья себя ведут? Интересно...

Я зарычал и схватил подушку, чтобы запустить ему в голову, но в этот момент дверь приоткрылась, и в проеме показалась горничная.

— Макар Викторович, вас отец... - она замолчала, увидев нашу сцену.

Мы замерли — я с подушкой над головой, Макс, прижавшийся к шкафу, его рот, полный яблока...

Горничная покраснела и быстро ретировалась. Макс выплюнул жвачку в урну и хлопнул меня по плечу.

— Расслабься, принц. Если она хочет тайну, сделаем ей тайну. Самую сексуальную, самую запретную тайну в этом дворце.

Я хотел возразить, но вдруг осознал, а почему бы и нет? Если Лида хочет играть в прятки, мы сыграем.

И когда она поймет, как сложно скрывать то, что рвется наружу. Может быть, тогда она наконец перестанет бояться.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь кабинета отца и замер на пороге. Комната, обычно строгая и упорядоченная, напоминала сейчас эпицентр свадебного торнадо. По всему полу, на диванах, даже на подоконниках были разбросаны глянцевые журналы. Одни с платьями, другие с кортежами, третьи — с какими-то дурацкими голубями в сердечках. В центре этого бумажного шторма, заваленный каталогами, сидел отец, железный человек, перед которым трепетали министры, и сосредоточенно изучал фотографию букета, будто от этого зависела судьба мира.

— Ты меня звал? — спросил я, переступая через стопку брошюр с заголовком "1001 идея для идеальной свадьбы".

Отец даже не поднял головы.

— Да. — Он перелистнул страницу, задумчиво почесав подбородок. — Хочу, чтобы ты мне помог.

Я подождал продолжения, но его уже затянуло в очередной журнал. На обложке сияла невеста в платье, стоимость которого могла бы покрыть мой год обучения в Оксфорде.

— Помочь с чем? — напомнил я, сдерживая раздражение.

Отец вздохнул, отложил журнал и наконец посмотрел на меня. Его глаза были уставшими, а на лбу залегли непривычные морщины.

— С ремонтом гостевого домика. — Он провел рукой по лицу. — Мы не успеваем, даже организатор уже с ума сходит.

Я почувствовал, как во рту пересохло.

— Я в этом ничего не понимаю, — пробормотал я, отводя взгляд.

Отец встал, обходя стол, и неожиданно положил руку мне на плечо.

— Тебе будет помогать Лида. — Его пальцы слегка сжали мою мышцу. — Сын... пожалуйста.

Я поднял глаза и увидел то, чего не замечал раньше, в уголках его глаз собрались мелкие морщинки, губы были слегка поджаты. Он выглядел уязвимым. Таким я его не видел с тех пор, как в детстве он пришел ко мне в больницу после моей аварии на велосипеде.

— Ладно, — выдохнул я. — Я согласен.

Отец улыбнулся, не своей обычной деловой улыбкой, а по-настоящему, и вдруг обнял меня. Крепко, по-мужски, похлопав по спине.

— Спасибо!

Когда я выходил из кабинета, в голове крутилась только одна мысль: "Лида".

Мы будем работать вместе. А значит, у меня появится шанс доказать ей, что скрывать нам нечего.

Я вернулся в комнату Макса, все еще находясь под впечатлением от разговора с отцом. Дверь была приоткрыта, и я вошел без стука, обнаружив друга в странной позе, он лежал на полу, упираясь ногами в стену, с телефоном в руках.

— Ну что, папаша нагрузил тебя чем-то? — Макс не отрывал глаз от экрана, пальцы быстро печатали сообщение.

Я плюхнулся на его кровать, чувствуя, как пружины скрипят под моим весом.

— Хочешь посмеяться? — я провел руками по лицу. — Отец хочет, чтобы я занимался ремонтом гостевого домика.

Макс перевернулся на живот, подпер подбородок руками, глаза блестели как у кота, увидевшего банку со сметаной.

— И кто будет тебе "помогать", как я догадываюсь?

Я молча кивнул.

— О-хо-хо! — Макс вскочил, начал ходить по комнате, потирая руки. — Это же идеально! Ты понимаешь, что это идеально?

— Что идеально?

— Да все! — он размахнулся руками, едва не задев лампу. — Ты будешь с ней наедине…

— Я понял, — резко оборвал я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Нет, ты не понял! — Макс схватил меня за плечи. — Это твой шанс доказать ей, что скрываться последнее дело.

Я отстранился.

— И как, по-твоему, я должен это сделать?

Макс принял задумчивый вид, почесал подбородок, затем лицо его озарилось улыбкой.

— Мы устроим маленький спектакль.

— Что?

— Слушай, — он сел рядом, понизив голос. — Я "случайно" скажу паре слуг, что видел, как ты и Лида ссоритесь у гостевого домика. Они разнесут слух.

— И зачем это?

— Чтобы все думали, что вы ненавидите друг друга, — его глаза сверкали. — А потом, когда вы вдруг окажетесь там вместе...

Я начал понимать.

— Они подумают, что мы там ругаемся.

— Именно! — Макс хлопнул меня по колену. — Никто не станет лезть, никто не будет подслушивать. У вас будет полная свобода.

Я задумался. План был... безумным. Но в нем был смысл.

— А если она не захочет?

Макс ухмыльнулся.

— Ты же знаешь, как ее убедить.

В его глазах читалось столько неприкрытого веселья, что я не выдержал и рассмеялся.

— Ты гений и одновременно идиот.

— Это мое обаяние, — он поклонился. — Так что, начинаем?

Я вздохнул, представляя, как отреагирует Лида на весь этот цирк.

Но другого выхода у меня не было.

— Начинаем.

Я стоял у двери гостевого домика, сжимая в руках чертежи и смету, которые мне вручил отец. Утро было прохладным, но ладони у меня заметно потели. Где-то за спиной щебетали птицы, а вдали слышался смех садовников, все в этом поместье жили своей обычной жизнью, не подозревая, что для меня этот момент значил куда больше, чем простая проверка ремонта.

Дверь скрипнула, и я обернулся.

Лида шла по дорожке, слегка нахмурившись. Она была в простом голубом платье, волосы собраны в небрежный хвост, а в руках блокнот и карандаш. Выглядела так, будто шла не на встречу со мной, а на самую обычную, рутинную работу.

— Привет, — сказала она, останавливаясь в паре шагов от меня.

— Привет, — я кивнул на дверь. — Заходим?

Она взглянула на домик, потом на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое.

— Давай.

Я толкнул дверь, и перед нами открылось большое, уютное пространство. Солнечный свет пробивался сквозь пыльные окна, освещая паркетный пол, потертый временем, но все еще крепкий. В воздухе витал запах старого дерева и слегка затхлый аромат, домик давно не использовали.

— Отец хочет обновить здесь все, — сказал я, чтобы разрядить обстановку. — Полы, стены, мебель...

— Да, я знаю, — Лида прошла дальше, осматривая гостиную. — Мама говорила, что здесь будут оставаться гости после свадьбы.

Я кивнул, наблюдая, как она проводит пальцами по каминной полке, оставляя след на слое пыли.

— Здесь красиво, — неожиданно сказала она.

Я подошел ближе.

— Да. Уютно.

Наши взгляды встретились, и на мгновение показалось, что время остановилось. В этом тихом, заброшенном домике, вдали от глаз родителей, слуг, всего этого поместья, мы снова стали просто Макаром и Лидой.

— Вот здесь, — я показал на стену, — Нужно заменить обои. Отец хочет что-то светлое.

— Может, кремовое? — она подошла ближе, и я почувствовал легкий аромат ее духов.

— Да, возможно.

Мы продолжили осмотр, обсуждая детали ремонта, но с каждой минутой напряжение между нами росло. Она то и дело касалась руки, когда указывала на что-то, наши плечи случайно соприкасались, а в моменты молчания воздух будто становился гуще.

— Спальни там, — я кивнул на дверь в конце коридора.

Лида заколебалась, но затем направилась туда. Комнаты были небольшие, каждая с двуспальной кроватью под покрывалом и окном, выходящим в сад.

— Здесь нужно поменять шторы, — сказала она, но голос ее дрогнул.

Я подошел ближе.

— Лида...

Она обернулась, и в ее глазах читалось то же, что я чувствовал сам смесь желания и страха.

— Мы не должны... - начала она, но я перебил.

— Я знаю.

Тишина.

Где-то за окном пролетела птица, тень мелькнула на стене.

— Но я не могу притворяться, что ты для меня просто сводная сестра, — сказал я тихо.

Ее губы дрогнули.

— Пожалуйста…

Я сделал шаг вперед и поцеловал её.

Её губы дрожали под моими, словно она боялась сделать этот шаг, но не могла остановиться. Я начал осторожно, едва касаясь её рта своими, давая ей возможность отступить, передумать, убежать. Но вместо этого её пальцы впились в мои волосы, притягивая меня ближе с такой силой, что боль пронзила кожу головы, смешавшись со сладким головокружением.

— Лида... - моё дыхание смешалось с её, горячее, прерывистое.

Я чувствовал, как её грудь прижимается к моей, как учащённо бьётся её сердце. Она ответила мне без слов, открыв рот под моими губами. Её язык — горячий, влажный, с привкусом утреннего кофе и чего-то неуловимо сладкого — коснулся моего, и в тот же миг мои руки сами нашли её талию, прижимая к себе так сильно, что я почувствовал каждую линию её тела через тонкую ткань платья: рёбра, изгиб позвоночника, мягкие бёдра.

— Мы не должны... - она прошептала, но её бедра уже прижались к моим, и я ощутил её тепло даже через слои ткани. Её дыхание стало неровным, губы покраснели от поцелуев.

Я разорвал поцелуй, чтобы снять с неё платье. Ткань соскользнула на пол с шуршащим звуком, открывая бледную кожу, покрытую мурашками. Она стояла передо мной в одном только белье — простом белом хлопковом, не в кружевном. От этого становилось ещё жарче — она не ждала этого. Не готовилась. Это было спонтанно, искренне, по-настоящему.

— Ты уверена? — я провёл пальцем по её ключице, чувствуя, как она дрожит под моим прикосновением.

Моя рука скользнула ниже, обводя контур её груди поверх тонкой ткани лифчика. В ответ Лида толкнула меня на кровать. Пружины скрипнули под моим весом, когда она взгромоздилась сверху, её колени сжали мои бёдра с силой. Её пальцы дрожали, расстёгивая оставшиеся пуговицы на моей рубашке.

Её губы обожгли мою грудь, зубы слегка сжали сосок, заставив меня застонать. Я впился пальцами в её бёдра, чувствуя, как мышцы напрягаются под кожей. Она двигалась сверху, как будто танцевала — её тело изгибалось в плавном ритме, когда она снимала с себя лифчик, сбрасывала его на пол.

Я перевернул её, прижав к матрасу. Наши взгляды встретились.

— Макар... - она прошептала моё имя, и оно прозвучало как молитва.

Мои пальцы скользнули по её животу, зацепились за резинку трусиков. Я снял с неё последнюю преграду, и вот она — вся передо мной. Она прикрыла глаза, когда мой палец прошёлся по её складкам, обнаружив, насколько она уже мокрая.

Когда я вошёл в неё, мы оба застонали. Она была такой тёплой, такой узкой, обжигающе горячей внутри. Её ноги обвили мою спину, пятки впились в поясницу, притягивая меня глубже.

— Боже... - она закинула голову назад, обнажив шею.

Я не удержался и впился зубами в нежную кожу, оставляя красный след. Начал двигаться медленно, но она подняла бёдра навстречу, требуя большего. Её ногти впились мне в спину, оставляя царапины.

— Не надо беречь меня, — прошептала она, и в её голосе звучала какая-то отчаянная решимость.

После этого всё стало горячее, быстрее. Кровать стучала о стену в такт нашим движениям, её стоны смешивались с моим дыханием. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавески, лизал наши тела — её грудь, подпрыгивающую в ритме наших движений, мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу, наши соединённые тела.

Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня, её внутренние мышцы начали ритмично пульсировать. Её пальцы впились в простыни, срывая ткань.

— Я... я... - она не могла говорить, её тело выгнулось в дугу.

— Да, — прошептал я, ускоряя движения, — Давай, я с тобой...

Её крик, когда она кончила, был самым прекрасным, что я когда-либо слышал. Её тело содрогалось подо мной, внутренние стенки сжимали меня так сильно, что через мгновение и я потерял контроль, погружаясь в неё до конца, пока мир не взорвался миллионом искр.

Мы лежали, сплетённые, покрытые потом, пытаясь отдышаться. Её сердце бешено стучало у меня под ладонью. Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как расслабляются мышцы её спины.

— Это было... - начала она, но я прикрыл её рот своим пальцем.

Её кожа под моими губами была тёплой, слегка солоноватой от пота. Я целовал её лоб, веки, кончик носа, чувствуя, как она прижимается ко мне всем телом. В воздухе витал её аромат.

Её пальцы рисовали круги на моей груди, обводя шрамы, родинки, следы от её же ногтей. Мои руки не могли перестать касаться её, скользили по влажной спине, цеплялись за рёбра, сжимали бёдра. Будто проверяя: реальна ли она? Действительно ли это произошло?

Я поймал её губы снова, уже не спрашивая, не сдерживаясь. Этот поцелуй был другим, требовательным, голодным. Моя рука скользнула между её ног, обнаруживая, что она всё ещё мокрая.

— Нам пора, — она прошептала, но её бёдра сами приподнялись навстречу моим пальцам.

— Мы осмотрели ещё не все спальни, — я провёл языком по её шее, чувствуя, как пульс под кожей учащается.

Она застонала, когда я перевернул её на живот. Мои губы прошлись по её позвоночнику, вниз, к самой пояснице. Её кожа здесь была особенно нежной, почти прозрачной. Я укусил её за ягодицу, оставив красный след, и она вскрикнула.

— Тише, — прошептал я, — А то услышат.

Она обернулась, и в её глазах читался вызов.

— Пусть слышат.

Эти слова стали последней каплей. Я ввёл в неё сзади, одним резким движением. Она вскрикнула, ногти впились в простыню.

— Да... вот так... - её голос сорвался, когда я начал двигаться.

Теперь я видел всё, как её спина выгибается, как мышцы спины напрягаются, как капли пота стекают между лопатками. Мои пальцы впились в её бёдра, оставляя следы.

Солнце уже почти село, окрашивая её кожу в золотисто-розовые тона. Комната наполнилась звуками, шлёпаньем наших тел, её приглушёнными стонами, скрипом кровати. Я почувствовал, как она снова приближается, её внутренние мышцы начали сжимать меня.

— Макар... я...

Я наклонился, обнял её за грудь, прижимая спиной к себе.

— Кончай, — прошептал я ей в ухо. — Кончай, громко.

Её крик, когда её накрыло, был таким громким, что я прикрыл ей рот ладонью. Её тело тряслось в моих руках, внутренние спазмы почти болезненные по силе.

Я не стал терпеть дольше. Пару резких толчков и я кончил в неё, зарывая лицо в её волосы. Мы рухнули на кровать, дыша как на финише марафона.

— Теперь точно пора, — она повернулась ко мне, её лицо было мокрым, то ли от пота, то ли от слёз.

Я кивнул, но не отпускал её ещё минут пять, просто держа в объятиях, пока её дыхание не выровнялось.

Потом мы молча одевались, избегая глаз. На полу лежали следы нашей страсти, смятая простыня, её лифчик, мои носки.

Когда она поправила платье перед зеркалом, я подошёл сзади, обнял за талию.

Черный Mercedes плавно скользил по идеальному асфальту загородного шоссе, словно корабль по гладкой воде. Я нарочно выбрал самую роскошную машину из отцовского гаража с раздельным салоном, тонированными стеклами и кнопкой, поднимающей звуконепроницаемую перегородку между нами и водителем.

Моя рука лежала на ее колене, пальцы слегка сжимали тонкую ткань ее платья. Она сидела, стиснув зубы, глядя в окно на мелькающие сосны.

— Макар... - она бросила на меня предупредительный взгляд, но я только улыбнулся, проводя большим пальцем по внутренней стороне ее бедра.

Ее ноги резко сомкнулись, отбрасывая мою руку.

— Что? — я нарочно говорил громко, хотя перегородка была поднята, и водитель ничего не слышал. — Мы же брат с сестрой. Разве нельзя?

Она отвернулась, но в отражении в стекле я видел, как ее щеки горят, как губы слегка дрожат.

"Элит-Мебель" оказался огромным шоу-румом с хрустальными люстрами и консультантами в костюмах. Нас встретили как королевских особ с шампанским и каталогами в кожаном переплете.

— Гостевой домик требует полного обновления, — заявил я главному менеджеру, чувствуя, как Лида напряглась рядом. — Нам нужно пять диванов, десять кроватей и столько же матрасов.

Она чуть не поперхнулась шампанским.

— Особое внимание главной спальне, — продолжал я, наслаждаясь ее реакцией. — Кровать должна быть очень прочной. Чтоб не скрипела.

Лида резко кашлянула, ставя бокал на столик.

— Вам нездоровится? — менеджер бросил обеспокоенный взгляд.

— Душно, — она прошипела, сжимая сумочку так, что пальцы побелели.

Я продолжил, разглядывая каталог.

— Матрасы средней жесткости. Чтобы... высыпаться.

Ее рука вдруг впилась мне в запястье, ногти оставляя полумесяцы на коже.

— Хватит, — шепот был резким, но я видел, как дрожит ее нижняя губа.

Я наклонился к ее уху.

— Ты сама начала эту игру, сестренка.

Мы выбрали кровать королевского размера, из массива редкого эбенового дерева, с резным изголовьем. Когда менеджер отошел оформлять заказ, я прижал Лиду к стенду с образцами шелковых тканей.

— Представляешь, как мы ее опробуем? — мои губы коснулись ее уха.

Она резко выскользнула, поправляя платье.

— Ты невозможен.

Но когда она отвернулась, я видел ее пальцы дрожат, а дыхание сбивчиво.

— Нам нужно проверить качество перед покупкой, — прошептал я, и моя рука скользнула по её талии, чуть ниже, чем следовало бы.

Она резко обернулась, и в её глазах вспыхнул огонь не гнев, нет. Жажда.

— Ты сумасшедший! — её голос был тихим, но в нём дрожала та же нотка, что и вчера, когда она молила меня не останавливаться. — Здесь же камеры…

Я медленно поднял взгляд. Да, камеры висели под потолком, их красные огоньки мерцали, словно предупреждая. Но прямо перед нами стояла гардеробная-трансформер, дубовые двери с резными ручками, зеркала в золотых рамах, мягкий свет, льющийся из скрытых светильников. Выставочный образец. Идеальное место.

— Там их нет, — я ухмыльнулся, и мои пальцы сжали её запястье.

Она не сопротивлялась. Её дыхание стало прерывистым, губы слегка приоткрылись, а когда я потянул её за собой, она лишь прошептала.

— Мы не можем…

— Можем.

Я притворился, будто показываю ей внутреннюю отделку, и уже через секунду дверь закрылась за нами с тихим щелчком.

Пространство было небольшим, но продуманным до мелочей: зеркала со всех сторон, отражающие наши силуэты, бархатные пуфы для примерки, вешалки из чёрного дерева. И главное полная звукоизоляция.

Я прижал её к зеркалу, и холодное стекло заставило её вздрогнуть. Мои губы нашли её шею, зубы слегка сжали кожу, и она застонала, когда мои руки подняли подол её платья.

— Ты помнишь, как было вчера? — я целовал её плечо, чувствуя, как её тело выгибается навстречу. — Как ты кричала?

Она не ответила, но её бёдра сами приподнялись, когда мои пальцы скользнули под кружевное бельё. Она была уже мокрой вся эта игра, мои намёки, опасность быть пойманными…

— Тише… — прошептала она, но её голос сорвался, когда я расстегнул ремень.

Я вошёл в неё резко, заставив её вскрикнуть, но звук потонул в моём поцелуе. Её ноги обвили мои бёдра, каблуки впились в спину, оставляя следы.

Зеркала вокруг отражали нас со всех сторон: её растрёпанные волосы, мои руки, сжимающие её бёдра, как наши тела сливались в этом запретном месте.

— Они… могут войти… — она задыхалась, но двигалась навстречу, её ногти впились в мои плечи.

— Пусть попробуют, — я укусил её за губу, ускоряя ритм.

Её стоны становились громче, несмотря на попытки сдержаться. Я чувствовал, как она приближается, как её тело сжимается вокруг меня.

— Кончай, — приказал я, и её тело вздрогнуло, волны удовольствия прокатились по ней, заставив её вскрикнуть.

Мы едва успели прийти в себя, когда за дверью раздались шаги. Лида быстро поправила макияж, её пальцы дрожали, когда она прижимала к лицу компактную пудру. Я лишь облизал губы, смахивая следы её помады, и расправил рубашку.

— Готовы продолжить осмотр? — спросил я громко, открывая дверь.

Консультант стоял в двух шагах, с папкой документов в руках.

— Да, конечно, — ответила Лида, но её голос дрожал.

Только я видел, как дрожат её колени, как она слегка прихрамывает, возвращаясь к стенду с тканями. И только я знал, под её платьем не было белья.

Тяжелая стеклянная дверь магазина мягко закрылась за нами, отсекая блеск хрустальных люстр и запах дорогой кожи. Я шел следом за Лидой, не скрывая ухмылки, ее шаги были чуть неуверенными, ноги слегка заплетались. Моя вина. И мне это чертовски нравилось.

Она первой нырнула в салон машины, приглушенно вздохнув, когда мягкая кожа сиденья приняла ее уставшее тело.

— Домой? — ее голос прозвучал устало, но я-то видел, как ее зрачки расширились, когда я опустился рядом.

Я поймал ее отражение в тонированном стекле размытое, но такое знакомое. Эти губы, чуть припухшие после моих поцелуев. Эти ресницы, трепетавшие, когда она пыталась не смотреть на меня.

— Какое домой? — я нарочно провел пальцем по ее колену, чувствуя, как она вздрагивает. — Обои еще не выбрали. И ты ничего не ела с утра.

Она сжала клатч так, что костяшки пальцев побелели.

— Поехали в "La Luna", — бросил я водителю, не отрываясь от ее профиля.

Лида резко повернулась ко мне. В ее глазах мелькнуло что-то новое не страх, нет. Испуг. Она никогда не была в этом ресторане.

— Макар — ее голос дрогнул.

Я перебил, нарочно громко.

— Папа будет рад, что мы так ответственно подошли к ремонту.

Ее губы сжались в тонкую ниточку. Она резко отвернулась к окну, но я видел, ее шея покрылась предательскими пятнами. Моя скромница.

Машина тронулась, и я медленно, будто невзначай, положил ладонь ей на колено.

— Расслабься, сестренка... - мой голос был теплым, как мед, но пальцы сжимали ее чуть сильнее, чем нужно. — Мы же просто выбираем обои.

Она резко вдохнула этот звук, этот вздох, я слышал его вчера вечером, когда ее тело выгибалось под моими руками.

Я знал, что она слышит мое вранье. Но еще я знал другое — ей это нравится.

"La Luna" встретила нас тихим перезвоном бокалов и мягким светом свечей. Я проводил Лиду к столику у окна, наблюдая, как напряжение постепенно покидает ее плечи. Она устала и не только от сегодняшнего дня.

— Закажи что-нибудь вкусное, — я придвинул ей меню. — Ты ничего не ела с утра.

Официант поставил перед ней бокал розового вина.

— Спасибо, — прошептала она, и в уголках ее губ дрогнула улыбка.

Я заказал ей утиную грудку с гранатовым соусом.

На следующее утро запах свежесваренного кофе и круассанов не смог пробиться сквозь туман в моей голове. Туман был из-за нее. Из воспоминаний о том, как ее тело трепетало подо мной в гардеробной, о ее сдавленных стонах, о том, как она кусала мне плечо, чтобы не закричать. Каждая клетка моего тела гудела, требуя повторения.

Она сидела напротив, тщательно избегая моего взгляда, уткнувшись в тарелку с фруктами. Ее щеки были розовыми, и я знал — это не румянец. Это отголосок вчерашнего. Моя собственная кожа под рубашкой горела там, где остались следы ее ногтей.

— Лида, как только привезут мебель, пойдем принимать работу, — сказал я, разбивая вилкой желток. Голос прозвучал спокойно, обыденно, но под столом моя нога нащупала ее лодыжку.

Она вздрогнула, будто ее током ударило.

— Я… я не могу. У меня дела с мамой. Поездка по цветочным магазинам.

— Цветы подождут. Это важно. — Я усилил нажим ногой, чувствуя, как напрягается ее икра. — Отец лично просил нас проконтролировать.

Она подняла на меня глаза — испуганные, умоляющие. В них читалась паника дикого зверька, попавшего в капкан. Именно это и свело меня с ума. Эта ее уязвимость, эта борьба. Я видел, как ее горло сжалось, когда она сглотнула.

— Макар, пожалуйста…

— После завтрака, — перебил я ее, отодвигая тарелку. Тон не оставлял пространства для споров. Я был железным. Я был ее злом и ее наказанием. И ее единственным спасением.

Она не пришла, конечно. Когда грузовик с мебелью замер у гостевого домика, я уже ждал его один, сжав в кармане телефон. Набрал ее номер.

— Выходи. Сейчас же!

— Я не могу…

— Лида. Я не буду просить дважды. Или ты выйдешь сама, или я зайду за тобой и на руках вынесу на глазах у твоей матери. Выбирай!

Молчание в трубке. Потом — короткие гудки. Я выдохнул, чувствуя, как по жилам разливается темное, липкое удовлетворение. Через пять минут она вышла на крыльцо, бледная, с поджатыми губами. Шла ко мне, как на эшафот.

Мы молча наблюдали, как рабочие вносят тяжелые коробки и тюки с матрасами. Воздух между нами был густым, наэлектризованным. Я стоял так близко, что чувствовал исходящее от нее тепло, слышал ее неровное дыхание. Моя ладонь лежала у нее на пояснице, притворяясь невинной опорой, но мой большой палец рисовал круги на ее спине, сквозь тонкую ткань платья. Она вся замирала при каждом прикосновении.

— Кажется, все, — бросил старший грузчик, протягивая мне накладную.

Я кивнул.

— Спасибо. Мы сами все проверим.

Машина уехала, оставив нас одних в тишине поместья. Дверь гостевого домика закрылась с тихим щелчком, и этот звук прозвучал громче любого хлопка. Она отпрянула от меня, как ошпаренная.

— Доволен? Я здесь. Что ты хочешь?

Я медленно обошел ее, загораживая путь к выходу.

— Что хочу? Мы должны проверить качество товара. Особенно… кровать. — Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как по ее лицу пробегает судорога страха и желания. — Вдруг скрипит. Вдруг неудобная. Отец будет недоволен.

— Макар, это безумие…

Но я уже взял ее за руку и потащил за собой в главную спальню. Огромная кровать из темного дерева, которую мы выбирали вчера, стояла посреди комнаты, застеленная пока что голым, новым матрасом. Он пах свежим льном и чем-то обещающим. Я толкнул ее на матрас. Она отскочила, как мячик, пытаясь встать, но я был уже над ней, прижимая ее своими ногами, своими руками, своим взглядом.

— Проверяем, — прошептал я, и мои губы нашли ее шею.

Она пыталась сопротивляться. Слабые, беспомощные толчки в мою грудь.

— Нет… Остановись… Кто-то может…

— Пусть слышат, — прошептал я ей в губы, прежде чем захватить их в поцелуй. Грубый, властный, без права на отступление.

И ее сопротивление сломалось. С треском, со стоном, с надрывным всхлипом. Ее руки обвили мою шею, ее тело прогнулось навстречу, ноги разомкнулись, пропуская меня в себя. Это была не та страсть, что вчера в гардеробной. Это было отчаяние. Голод. Жажда забыться, уничтожить себя в этом огне.

Одежда летела с нас клочьями. Пуговицы ее платья отскочили и зазвенели по полу. Моя рубашка порвалась по шву, но мне было плевать. Я хотел обнажить ее. Не просто раздеть, а обнажить. Душу, боль, стыд, страсть все до самого дна.

Ее кожа под моими губами была горячей, соленой от слез и пота. Я кусал ее плечи, грудь, оставляя метки, клеймо собственности, которое никто не должен был видеть, но которое мы оба будем чувствовать под одеждой. Она не стонала. Она рыдала. Глухо, разрываясь между отчаянными поцелуями и попытками вырваться, которые тут же сменялись судорожными объятиями.

Я вошел в нее резко, без прелюдий, погружаясь в обжигающую, влажную тесноту одним движением. Она вскрикнула от боли, от шока, от облегчения, и ее ногти впились мне в спину, процарапывая кожу до крови. Боль смешалась с наслаждением в пьянящий, адский коктейль и началось безумие.

Это не был секс. Это было уничтожение. Наказание и вознаграждение одновременно. Я вгонял в нее себя с яростью, пытаясь стереть эту ложь, эту игру в брата и сестру, этот страх в ее глазах. Каждый толчок был словно удар молота по стене, что она выстроила между нами. Я хотел, чтобы она сломалась. Чтобы признала, что она моя. Только моя!

А она… она принимала. Вся. С рыданиями, с криками, которые она глушила, кусая мое плечо, мою руку, простыню. Ее тело было диким, отзывчивым, оно схватывалось вокруг меня в судорожных спазмах, выжимая из меня все, до последней капли. Она кончала снова и снова, без пауз, ее оргазмы перетекали один в другой, пока она не начала просто бессвязно бормотать мое имя, цепляясь за меня, как тонущая.

Мы не слышали ничего: ни пения птиц за окном, ни скрипа дверей в доме, ни собственных голосов. Был только тяжелый стук наших тел, хриплое дыхание и влажный звук нашей связи.

Часы потеряли смысл. Минуты растянулись в вечность. Мы меняли позы, падали на пол, поднимались обратно на кровать, пили воду из-под крана в ванной и снова бросались друг в друга, как в пропасть. Я чувствовал, как слабею, как мышцы горят огнем, но остановиться было невозможно. Это был марафон на выживание. Поединок, в котором не могло быть победителя, потому что мы уничтожали друг друга с наслаждением.

В какой-то момент я перевернул ее на живот, прижал лицом к матрасу, все еще пахнущему фабрикой, и вошел сзади, глубоко, до самого конца. Она закричала в подушку, и ее крик сорвался на высокий, животный визг. Ее пальцы вцепились в простыню, рвя ее.

И тут меня накрыло. Не просто оргазм. Это было извержение. Взрыв всего, что копилось во мне. Из горла вырвался рык, мир померк, и я рухнул на нее, чувствуя, как ее спина мокрая под моей грудью, а ее тело все еще мелко дрожит в последних судорогах.

Мы лежали так, не в силах пошевелиться, не в силах вытащить меня из нее. Дышали на один разорванный легкие. Сердце колотилось где-то в горле, общее, на двоих.

Тихо. Только наш свистящий выдох.

Я медленно перекатился на бок, высвобождая ее. Она не двигалась, лежала лицом вниз, растрепанная, прекрасная и абсолютно разбитая. На ее спине, на нежной коже, краснели следы от моих пальцев, от грубой ткани матраса. Я провел рукой по ним, и она вздрогнула.

Ничего не сказав, я встал, нашел в ванной полотенце, намочил его холодной водой и вернулся. Осторожно, почти с благоговением, начал вытирать ее тело: спину, шею, бедра. Смывать с нее пот, следы нашей схватки, мою сперму, ее слезы.

Она позволила это. Лежала с закрытыми глазами, и по ее щеке медленно скатилась слеза, я поймал ее губами. Она была соленой.

Потом я лег рядом, притянул ее к себе, прижал лицо к ее волосам и просто держал. Крепко-крепко. Мы не говорили ни слова. Слова были бы кощунством. Мы просто лежали в разгромленной комнате, на новой кровати, которая прошла жесточайшую проверку, и слушали, как за окном садится солнце.

Я знал, что мы перешли какую-то грань. Что-то сломалось и перестроилось. Мы уже не могли врать сами себе. Не после этого.

И я знал, что конец этой лжи будет болезненным. Для всех.

Я лежал, прислушиваясь к её дыханию, которое постепенно выравнивалось. Моя рука лежала на её животе, чувствуя под пальцами лёгкое напряжение мышц каждый раз, когда она делала вдох. Запах её кожи, смешанный с запахом секса и соснового дерева новой мебели, кружил голову. Это был наш собственный, частный наркотик.

Она лежала на боку, спиной ко мне, казалось, почти спящая. Но я чувствовал — сквозь кожу, сквозь тишину — что она здесь, со мной, вся в ожидании. Её молчание было громче любого приглашения.

Я приподнялся на локте, и мои губы коснулись её плеча. Сначала просто касание, потом — лёгкий поцелуй. Она вздохнула глубже, но не обернулась. Моя рука скользнула с её живота вниз, по нежной внутренней поверхности бедра, и она бессознательно раздвинула ноги, давая мне доступ.

— Ты думал, я уже всё отдала? — её голос был хриплым шёпотом, почти неразборчивым.

— Я думал, я всё взял, — так же тихо ответил я, целуя её шею чуть ниже уха. — Но, кажется, ошибся.

Мои пальцы нашли её, тёплую, влажную, невероятно чувствительную после недавнего. Она ахнула, когда я коснулся её, и её спина выгнулась, прижимаясь ко мне ещё сильнее. Она была готова снова. Готова мгновенно.

Я не стал медлить, осторожно повернул её на живот. Она не сопротивлялась, лишь глухо прошептала что-то, когда я приподнял её бёдра, устроив её на коленях. Она была такой послушной, такой податливой в своей усталости, и это сводило с ума сильнее любой страсти.

Я вошёл в неё сзади, медленно, давая ей привыкнуть, чувствуя каждую её внутреннюю складку, каждое сокращение. Она застонала, глубоко и сдавленно, и впилась пальцами в матрас. Её спина была идеальной линией, напряжённой струной, готовой лопнуть.

Я начал двигаться. Не так яростно, как в первый раз, а медленно, глубоко, почти медитативно. Каждый толчок был точным, выверенным, достигающим самой её сути. Мои руки лежали на её пояснице, чувствуя, как дрожат её мышцы. Я видел, как на её коже проступают капельки пота, как разгораются красные следы от моей щетины на её плечах.

Я наклонился вперёд, прижавшись грудью к её спине, и продолжил движение, уже не такой глубокий, но более частый ритм. Мои губы нашли её ухо.

— Ты чувствуешь? — прошептал я, и моё дыхание сбилось. — Чувствуешь, как это надолго? Как это навсегда?

Она не ответила. Только издала какой-то горловой, животный звук и откинула голову назад, на моё плечо. Её глаза были закрыты, ресницы мокрые. Я ловил её губы своими, вкус её был моим вкусом.

Потом я снова выпрямился, взял её за бёдра и сменил угол. Ритм снова стал жёстче, требовательнее. Шлёпанье наших тел нарушало тишину заброшенного домика. Она уже не сдерживала стонов, они рвались из её горла громко, отчаянно, и каждый её крик подстёгивал меня, заставлял двигаться быстрее, глубже.

Я чувствовал, как она снова приближается. Её тело начало сжиматься вокруг меня судорожными толчками. Я знал её уже, знал каждую её реакцию.

— Кончай, — выдохнул я, и мои пальцы впились в её плоть. — Я с тобой. Просто отпусти себя.

Её крик, когда её накрыло, был оглушительным. Она затряслась в моих руках, её внутренние мышцы сжали меня так сильно, что у меня потемнело в глазах. Это было её падение. Её капитуляция.

И я позволил себе последовать за ней. С тихим стоном, вложив в последний толчок всю ту нежность, на которую ещё был способен, я отпустил себя, заполнив её собой, своим телом, своей душой.

Мы рухнули на бок, я всё ещё держал её, не выпуская из себя. Она вся дрожала, её дыхание было прерывистым, с всхлипами. Я прижал её к себе, гладил по волосам, по спине, целовал в макушку, шептал какие-то бессвязные слова. Утешал. Просил прощения. Благодарил.

Мы лежали так, сплетённые, пока наше дыхание не успокоилось, а пот на коже не начал холодеть.

Она первая пошевелилась. Медленно, будто сквозь силу, перевернулась ко мне лицом. Её глаза в полумраке казались огромными, тёмными безднами. В них не было ни злости, ни страха. Только усталое, бездонное понимание.

Она молча потянулась ко мне и прижала ладонь к моей щеке. Её пальцы дрожали.

Ничего не сказав, она снова закрыла глаза и прижалась лбом к моей груди. Её дыхание стало ровным, глубоким. Она заснула.

Утро было идеальным. Солнце лилось через восточные окна столовой, окрашивая скатерть в теплый, медовый цвет. Я пила кофе и с удовольствием слушала, как Виктор с аппетитом уплетает омлет. Он рассказывал о каких-то новых поставщиках для свадьбы, а я кивала, думая о том, как странно и прекрасно устроена жизнь. Еще несколько месяцев назад я и представить не могла, что буду сидеть вот так, в этом огромном, прекрасном доме, с этим удивительным мужчиной, который смотрит на меня так, будто я его личное сокровище.

В голове вертелся список дел на день: подтвердить бронь у флориста, обсудить с кейтерингом меню для детского стола… и проверить, наконец, тот самый гостевой домик. Виктор вчера с гордостью сообщил, что Макар и Лида лично выбирали и принимали мебель. «Дети сдружились!» — радостно заключил он, и мое сердце растаяло. Я так молилась, чтобы Лида нашла здесь свое место, чтобы ей было комфортно.

Решила сходить туда сразу после завтрака. Без предупреждения. Может, даже принести пару свежих цветов — чтобы сразу задать настроение будущим гостям.

Воздух в домике был неподвижным и густым, пахнул деревом, лаком и чем-то еще… сладковатым, неуловимым. Пыль танцевала в лучах света, пробивавшихся сквозь щели в ставнях. Я прошлась по домику, с удовлетворением отмечая, что все сделано качественно и дорого. Дети, надо отдать им должное, постарались.

Зашла в главную спальню. Да, кровать и впрямь великолепна — массивная, из темного дерева, с роскошным бельем, которое, видимо, уже застелили горничные. Я обошла ее, представляя, как здесь будут отдыхать наши друзья после веселья. И тут мой взгляд упал на пол.

У самого края кровати, рядом с тумбочкой, на темном паркете лежала тонкая золотая цепочка. Она блеснула в луче света, как крошечная змейка.

Сердце почему-то екнуло. Я наклонилась и подняла ее. Цепочка была теплой, будто ее только что сняли. На застежке — крошечный, изящный завиток. Я узнала ее мгновенно. Это была цепочка Лиды. Та самая, что я ей подарила, ее талисман. Она не снимала ее никогда. Никогда.

Что она делала здесь? Почему она была не на ней? Ледяная струйка беспокойства пробежала по спине. Может, порвалась? Зацепилась за что-то? Я сжала цепочку в ладони, и металл впился в кожу.

Весь день она не выходила из головы. Я поймала Лизу вечером, когда она спускалась в столовую. Она казалась уставшей, какой-то разбитой, под глазами легли тени.

— Лиза, милая, я нашла кое-что, — сказала я, протягивая ей на ладони злополучную цепочку.

Она замерла. Глаза ее расширились, на щеках выступил яркий румянец. Она выглядела… пойманной. Совершенно точно — пойманной.

— О-о… Спасибо, мам. Я не заметила, как потеряла, — она схватила цепочку так быстро, будто это была раскаленная монета. Пальцы ее дрожали.

— Как она могла порваться? — не унималась я, вглядываясь в ее лицо.

Она отвела взгляд, нервно теребя цепочку.

— Да я… я зацепилась, наверное, когда мебель принимали. В спешке. Спасибо еще раз.

Она повернулась, чтобы уйти, но я почувствовала, что что-то не так. Ее голос звучал фальшиво, слишком высоко. И эта паника в глазах… Из-за простой цепочки?

И в этот момент мой взгляд упал на другой конец столовой.

В дверном проеме стояли Макар и тот его друг, Макс. Они о чем-то тихо разговаривали, но их внимание было приковано к нам.

Макар смотрел прямо на меня. Его взгляд был тяжелым, пронзительным, почти вызывающим. В нем не было ни капли обычной светской учтивости или отстраненности. В его глазах читалось что-то острое, осознанное. Как будто он видел цепочку в моей руке. Как будто он знал, о чем мы говорим.

А Макс… Макс смотрел на Лизу. И на его лице играла та самая хитрая, всепонимающая ухмылка, которая всегда меня слегка раздражала. Он что-то сказал Макару на ухо, и тот чуть заметно кивнул, не отводя от меня глаз.

Меня будто окатили ледяной водой. Это была не просто случайность. Это был какой-то знак. Молчаливый обмен, полный скрытого смысла, от которого у меня похолодело внутри.

Почему они смотрят так? Почему Лида так нервничает? Почему цепочка была в спальне, у кровати?

В голове, против моей воли, начали складываться кусочки пазла. Их странная «дружба», которая возникла так внезапно. Напряжение, которое я иногда ловила между ними в воздухе. То, как Макар иногда смотрит на нее, когда думает, что никто не видит… не как брат. Никак не как брат.

— Мама? Ты в порядке? — голос Лизы прозвучал рядом. Она смотрела на меня с беспокойством, и в ее глазах я прочитала чистосердечный, животный страх.

Я заставила себя улыбнуться.

— Да, конечно, милая. Все в порядке. Иди

Она ушла, бросив на меня еще один тревожный взгляд. А я осталась стоять посреди столовой, сжимая в кулаке воображаемую цепочку, с чувством, что идеальный, хрустальный мир, который мы с Виктором так старательно выстраивали, дал первую, едва слышную трещину. И я до ужаса боялась подуть на нее, чтобы не услышать грохот рушащегося стекла.

Это утро началось не с будильника, а с дикого, спазмирующего позыва. Я сорвалась с кровати и побежала по холодному паркету в туалет, едва успевая поднять крышку унитаза. Горло сдавило судорожной волной, мир поплыл перед глазами. Я рыдала над раковиной. Каждое утро — одно и то же. С каждым днем — все хуже.

Воздух в этом огромном, идеальном доме стал для меня ядовитым. Я не могла нормально дышать. Каждый вдох давался с трудом, словно грудь сжимал тяжелый, невидимый обруч. Запахи, которые раньше не замечала, теперь преследовали меня, вызывая новые приступы, дорогой кофе из кофемашины, парфюм матери, даже запах свежескошенной травы из сада — все казалось отравленным, удушающим.

Лишь одно лекарство существовало в моем новом, перевернутом мире. Он. Макар.

Когда он был рядом, обруч чуть ослаблял хватку. Я могла сделать глубокий, почти полноценный вдох. Его присутствие было как кислородная маска в душном, задымленном помещении. Его прикосновения, его голос, даже его тяжелый, требовательный взгляд — все это на время заглушало панику, бегущую под кожей холодными мурашками. Я ловила эти моменты, как наркоман, зная, что это лишь временное спасение. Потом он уходил, и стены снова смыкались, а тошнота возвращалась с удвоенной силой.

На вторую неделю этого ада я проснулась с одной мыслью: я умираю. Это не просто недомогание. Во мне что-то сломалось. Мысль о том, чтобы сказать кому-то — матери с ее сияющими, ничего не подозревающими глазами, Макару с его всепоглощающей, опасной страстью — была немыслима. Я не могла внести этот вирус в их хрупкий, нарисованный мир. Нет. Я должна была разобраться сама.

Я сказала маме, что еду в город за новыми каталогами для свадьбы. Голос не дрогнул. Я — актриса, я научилась.

В такси мир за окном плыл, как в дурном сне. Я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь заглушить новый приступ дурноты, и молилась, чтобы только добраться.

Больница встретила меня ледяным запахом антисептика и ярким, безжалостным светом. Каждый шаг по скользкому линолеуму отдавался эхом в пустой голове. Я заполняла бумаги дрожащей рукой, отвечала на вопросы медсестры односложно, чувствуя себя преступницей на допросе.

Врач была немолодая, усталая женщина с добрыми глазами за стеклами очков. Она выслушала мои сбивчивые жалобы на тошноту, головокружение, слабость. Задала несколько уточняющих вопросов. Ее взгляд стал пристальным, изучающим.

— Милая моя, когда у тебя были последние месячные?

Вопрос повис в воздухе, простой, медицинский, обыденный. И от него у меня перехватило дыхание. Я замерла, пытаясь сообразить, перевести взгляд на календарь в голове и не смогла. Потому что не помнила. Потому что последние недели слились в один сплошной, оглушительный кошмар.

Я просто покачала головой, не в силах вымолвить слово. Врач что-то написала в карте.

— Раздевайтесь до пояса, ложитесь на кушетку.

Холодный гель на животе. Датчик УЗИ, скользящий по коже. Я смотрела в потолок, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я ждала вердикта: опухоль, язва, смертельная болезнь. Готова была к чему угодно.

Врач молчала, вглядываясь в монитор. Потом ее лицо изменилось. Усталые складки у рта разгладились, в глазах появилось что-то мягкое, почти умиротворенное.

— Ну вот, — сказала она тихо и повернула экран ко мне. — Смотрите.

Я подняла голову. На экране было черно-белое, зернистое изображение. Пятна, тени, ничего не понятно.

— Я… я не вижу…

Она подвела курсор к маленькому, темному овалу.

— Вот. Видите? Это плодное яйцо. А вот… — ее палец ткнул в крошечную, мерцающую точку в центре овала. — Это сердцебиение. Очень хорошее, сильное.

Мир не просто остановился, он рухнул. Треснул и рассыпался на миллиард острых осколков, которые больно впились в меня. Звуки больницы — гул голосов за дверью, скрип колес каталки — ушли в никуда. Осталось только мерцание. Эта маленькая, упрямая, живая точка на экране.

— Вы беременны, — голос врача прозвучал как будто из-под толщи воды. — Судя по размерам, срок около пяти-шести недель. Поздравляю!

Она что-то еще говорила про анализы, про витамины, про постановку на учет. Я не слышала. Я смотрела на эту точку. На эту крошечную, невероятную жизнь, которая билась внутри меня. Плод нашей страсти. Нашего безумия. Нашей лжи.

Не болезнь.

Не смерть.

Жизнь.

Ко мне в грудь врезалась ледяная сосулька и раскаленный шар одновременно. Дикий, всепоглощающий ужас и… что-то еще. Что-то теплое, щемящее, неподконтрольное.

Я сползла с кушетки, едва чувствуя ноги. Медленно, как автомат, вытерла живот салфеткой, надела одежду. Взяла из рук врача листок с направлением на анализы. Бумага хрустела в моих пальцах, самых холодных пальцах на свете.

— Спасибо! — выдавила я и вышла из кабинета.

В белом, ярко освещенном коридоре я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Внутри все дрожало. В ушах стучало: «беременна-беременна-беременна».

Это был не конец света. Это было что-то гораздо более страшное и более прекрасное. Это было начало чего-то нового. И я абсолютно не знала, что мне теперь делать.

Дверь больницы захлопнулась за мной, отсекая стерильный мир диагнозов и заключений. Но тишина, что воцарилась в моей голове, была громче любого шума. Я стояла на ступеньках, и ветер трепал полы моего платья, а в руке зажатый листок с направлением на анализы хрустел, как приговор.

Беременна.

Слово отдавалось эхом в пустоте, которую оно же и создало. Наша жизнь. Та, что зародилась в темноте гостевого домика, в пылу нашей отчаянной, запретной лжи.

Ноги сами понесли меня вперед, прочь от этого места. Я не могла сесть в такси, заточиться в душном салоне. Мне нужен был воздух, пространство, чтобы понять, осмыслить.

Я пошла. Просто шла, не разбирая дороги. Городской шум обрушился на меня — гул машин, обрывки разговоров, музыка из кафе, — но он не долетал до меня, разбиваясь о стеклянный купол, в который я была заключена. Внутри была только тишина и это одно-единственное, вселенское слово.

И тогда мой взгляд упал на них.

На скамейке в сквере сидела молодая женщина. Она качала коляску одной рукой, а другой держала кружку с кофе. Она что-то напевала, и на ее лице была такая умиротворенная, абсолютная усталость, в которой читалось счастье.

Мое сердце сжалось. Я замерла, словно подглядывая за чем-то священным.

Потом я увидела другую — мужчина высокий, улыбчивый, посадил маленькую девочку в розовом платье себе на плечи. Девочка залилась счастливым смехом, вцепилась ручонками в его волосы, и они так пошли, ее смех звенел в воздухе, чистый, как колокольчик.

Куда бы я ни посмотрела, город будто подстроился, чтобы показать мне их. Дети. Повсюду. Молодой отец, кормящий с ложечки малыша в стульчике в уличном кафе, его движения были такими нежными и уверенными. Две девочки-погодки, упрямо пытающиеся запустить воздушного змея, и их родители, смотрящие на них с обожанием и улыбками.

Я шла мимо витрины детского магазина. Ряды крошечных комбинезончиков, смешных пинеток в виде зверушек, мягких игрушек. Раньше я проходила бы мимо, не замечая. Теперь я остановилась, как вкопанная. Моя рука сама потянулась к стеклу, почти касаясь крошечного желтого свитерка.

Внутри что-то дрогнуло, тот ледяной ком ужаса, что сдавил мне грудь в больнице, начал таять. Его сменяло что-то другое. Сначала робкое, едва заметное, как первый лучик солнца после долгой зимы. Теплая, нежная волна, поднимающаяся из самых глубин, из того места, где уже билось второе, крошечное сердечко.

Это не был осознанный выбор. Это было чувство. Древнее, как мир, и сильное, как сама жизнь.

Я представила Макара. Не того властного, опасного Макара, что доводил меня до исступления в гостевом домике. А другого. Того, чьи глаза становились беззащитными, когда он засыпал, прижавшись ко мне. Того, кто шептал мое имя не в страсти, а в моменты тихой, почти невыносимой нежности.

Я представила, как говорю ему. Как его лицо сначала застынет от шока, а потом… а потом? Что я увижу в его глазах? Ужас? Отвращение? Или то же самое смятение, что было сейчас во мне?

И вдруг, с потрясающей ясностью, я поняла, что не боюсь его реакции. Не боюсь его гнева или страха. Потому что это — это ребенок — было настолько больше нас, нашей лжи, наших игр, нашего страха.

Это было реально.

Я положила руку на еще плоский живот, на то место, где спал тот самый крошечный огонек с экрана. И сквозь толщу страха и неопределенности прорвалось новое, чистое, острое чувство. Любовь. Безусловная, животная, всепоглощающая любовь. К этому существу. К нашей тайне. К нашему будущему.

Я не знала, что мы будем делать. Как скажем матери? Как переживем скандал, который неминуемо грянет? Мир, который мы знали, рухнет. Но глядя на смеющуюся девочку на плечах у отца, я вдруг с дикой силой захотела дать этому новому человечку то же самое. Счастье. Семью. Любовь.

И первый шаг к этому — быть честной. С ним. С собой.

Я повернулась и пошла обратно к дороге, чтобы поймать такси. Походка моя была уже не такой шаткой. В груди, вместо ледяного кома, горел новый, незнакомый огонь — решимости и надежды.

Я поеду домой. Я найду его. И я все ему расскажу. Потому что это — наш ребенок. И это единственная правда, которая теперь имела значение.

Такси подъехало к воротам, и я сделала глубокий вдох, прижимая ладонь к еще плоскому животу. Внутри все трепетало — от страха, от надежды, от этой новой, невероятной тайны, что теперь жила во мне. Я отрепетировала в голове слова, как буду говорить, как посмотрю ему в глаза. «Макар, нам нужно поговорить. Только наедине».

Я толкнула тяжелую дубовую дверь, и сразу же на меня обрушился волной незнакомый, звонкий женский смех. Он резал слух — слишком громкий, слишком уверенный, слишком… домашний. Это был не смех матери.

Ледяная струйка предчувствия пробежала по спине. Я замерла в прихожей, скидывая туфли, сердце начало отчаянно колотиться где-то в горле.

Из гостиной доносились голоса. Голос Виктора, басистый и довольный. Смех мамы. И этот чужой, серебристый смех.

Я прошла по коридору, как во сне, каждый шаг давался с трудом. И тогда я увидела их.

Картина была такой идеальной, такой слаженной, что у меня перехватило дыхание. Мама и Виктор сидели рядышком на диване, как два голубка. Макс сидел в кресле напротив, и его обычно насмешливое лицо было странно печальным, он мрачно ковырял пальцем этикетку на бутылке минералки. А потом мой взгляд упал на них.

Макар. Мой Макар. Сидел в глубоком кресле, откинувшись назад, с лицом мрачнее тучи. Его взгляд был устремлен куда-то в окно, пальцы сжаты в кулаки на подлокотниках. А на самом подлокотнике, развалившись с непринужденной грацией хозяйки, сидела она.

Молодая. Очень красивая. С идеальными каштановыми волосами, уложенными мягкими волнами, в дорогом, но не кричащем платье. Она что-то рассказывала, жестикулируя изящными руками, и ее смех снова заполнил комнату. И пока она говорила, ее пальцы, длинные, с безупречным маникюром, то и дело касались его руки, его плеча, поправляли воображаемую пылинку на вороте его рубашки. Он не отстранялся. Он просто сидел, как изваяние, погруженный в свою черную ярость.

Меня будто облили ледяной водой. Все внутри оборвалось и рухнуло. Теплая надежда, что согревала меня всю дорогу, испарилась, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту.

— Милая! Ну, наконец-то! — мамин голос прозвучал как из-под толщи воды. Она сияла, вся в розовом свете своего счастья, совершенно слепая и глухая к тому, что творилось в моей душе. — Ты где была весь день?

Я открыла рот, но голоса не было. Только тихий, сорванный шепот. — Да так… по делам ездила.

Глаза Макара резко дернулись в мою сторону. Они были темными, почти черными от какого-то непонятного мне гнева. В них не было ни капли того тепла, той связи, что была между нами всего… Боже, всего несколько часов назад.

— Лиза, познакомься, это Ирина, невеста Макара. — мама с гордостью протянула руку в сторону девушки, словно представляла дорогую семейную реликвию. Девушка обернулась, и ее глаза, большие, карие и до безобразия уверенные в себе, оценивающе скользнули по мне с головы до ног. На ее губах играла вежливая, безразличная улыбка.

— Ириночка, познакомься, это Лиза, моя дочь.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Невеста. Значит, она не просто случайная гостья. Она — официальная. Представленная родителям.

Мир закружился, поплыл. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Меня снова затошнило, горькой волной подкатившей к самому горлу.

Ирина что-то сказала. Какое-то приятное, дежурное «рада знакомству». Ее голос звучал как будто издалека.

Я не смотрела на нее. Я смотрела на него. Искала в его глазах хоть какую-то отмашку, знак, что это не правда, что это какая-то ужасная ошибка, розыгрыш.

Но он лишь отвел взгляд обратно в окно, его челюсть напряглась еще сильнее. Он не смотрел на меня. Он не отрицал.

Внутри что-то надорвалось с тихим, болезненным хрустом. Это было больнее, чем любая физическая боль. Это было крушение всего. Нашей страсти, нашей тайны, моего наивного, глупого решения, что мы сможем все преодолеть.

— Я… пойду, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Устала очень.

Я не ждала ответа. Развернулась и почти побежала к лестнице, чувствуя, как на меня смотрят их спины: счастливая мама, довольный Виктор, печальный Макс, прекрасная незнакомка и мой… мой…

Я не знала, кто он теперь.

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. В ушах стоял оглушительный звон. А внизу, из гостиной, снова донесся тот самый, серебристый, чужой смех.

И тогда рука сама потянулась к животу. К тому месту, где всего час назад зародилась новая, хрупкая надежда. Теперь она обжигала, как клеймо предательства. Как самая жестокая, самая нелепая шутка на свете.

Десять вечера. За окном солнце медленно тонуло в малиновой дымке, растекшись по небу кроваво-золотым сиропом. Я смотрела, как его края плавятся, растекаются, окрашивая стекло в багрянец. Внутри было так же пусто и выжжено. Каждый лучик заката будто прожигал меня насквозь, не оставляя ничего, кроме пепла. Пепла от моих глупых надежд, от той теплой, нежной уверенности, что была у меня всего несколько часов назад.

Невеста. Слово отдавалось в висках тупой, монотонной болью. Ирина. С ее идеальными волосами, уверенным взглядом и легкими, собственническими прикосновениями к моему Макару. К его рубашке. К его плечу.

Я сжала пальцы на подоконнике, чувствуя, как холодное стекло обжигает кожу. Слез не было. Они сгорели, не успев родиться. Осталась только эта ледяная, всепоглощающая пустота.

Дверь скрипнула и открылась. Резко, без стука, без права на мое личное пространство, на мою боль. Я вздрогнула, но не обернулась. Я знала, кто это. Знала по тяжести шагов, по тому, как воздух в комнате сразу стал густым и напряженным.

Я чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, пронизывающий.

— Уходи, — сказала я, глядя в уплывающее за горизонт солнце. Голос мой прозвучал тихо, плоским, безжизненным тоном. Пустым, как я сама.

Он не ушел. Напротив, я услышала, как он сделал шаг внутрь, как дверь с тихим щелчком закрылась за ним.

— Ну что, сестренка, наигралась? — его голос прозвучал колко, ядовито, каждый слог был отточен, как лезвие. — Или будем дальше играть, изображая родню?

От этих слов во рту выступила горькая желчь. Я сжала пальцы, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сестренка. Это слово теперь было самым страшным оскорблением.

— Я лишь твоя сестра, — прошептала я, все так же глядя в окно, в уплывающий последний лучик солнца. — У тебя есть невеста.

Он фыркнул, и этот звук был полон такого презрения, что мне захотелось закричать.

— Да, отец когда-то со своим другом решил, что нас непременно нужно поженить. И с тех пор мы зовемся «невеста» и «жених». Она просто прилетела раньше родителей. Вот и вся сказка.

— Здорово, — выдавила я, чувствуя, как каменеет внутри. Вот и все. Просто деловая договоренность. Ничего личного. Ничего такого, что могло бы сравниться с тем, что было между нами. С тем, что сейчас жило во мне.

— Угу, — он бросил коротко. В его голосе не было ни капли тепла. Только холодная, отстраненная ярость. — Я вот спросить зашел. Мы дальше изображаем брата с сестрой или расскажем все родителям?

Я медленно обернулась. Комната уже погружалась в сумерки, и его фигура в дверном проеме была темным, угрожающим силуэтом. Я не видела его глаз, но чувствовала на себе его взгляд.

Расскажем родителям. Сейчас. Когда в гостиной сидит его «официальная невеста», купленная и оплаченная отцами. Когда моя мама сияет от счастья в ожидании своей идеальной свадьбы.

И что? Мы выйдем к ним и скажем: «Здравствуйте. Мы все вам врали. Мы не брат и сестра, мы любовники. А еще, кстати, я ношу под сердцем вашего внука. Но не волнуйтесь, Ирина, ты ему теперь не невеста».

Истерический смех подкатил к горлу. Это был бы конец. Конец всему.

А что мне оставалось? Продолжать эту мерзкую игру? Смотреть, как он вынужден улыбаться той… Ирине? Жить под одной крышей, пряча свою боль, свою тайну, своего ребенка?

Я посмотрела на него, на его смутный профиль в темноте, и впервые за весь вечер в груди что-то дрогнуло. Не злость. Не обида. Жалость. К нему. Ко мне. К нам обоим, загнанным в ловушку чужими амбициями и нашей собственной страстью.

— Уходи, — снова сказала я, но теперь в моем голосе не было силы, только бесконечная усталость и ледяная, абсолютная пустота. — Просто уйди. Оставь меня одну.

Я повернулась обратно к окну. Ночь окончательно победила день. В стекле теперь отражалась только темная комната и мое бледное, разбитое лицо.

Я ждала, что он скажет еще что-то. Начнет спорить, давить, требовать ответа.

Но я услышала только тихий скрип половицы под его ногой, щелчок ручки и звук закрывающейся двери. Он ушел.

Я приняла неправильное решение. Я знала это с той самой минуты, как дверь захлопнулась за его спиной, оставив меня в полной, оглушительной тишине. Я выбрала молчание. Выбрала ложь. Выбрала ту самую игру, в которую сама и предложила играть.

И с этой минуты моя жизнь превратилась в ад. Не яркий, с огнем и воплями, а тихий, выстеленный бархатом и улыбками. Самый изощренный вид ада.

Ирина была повсюду. Ее звонкий, уверенный смех разносился по дому, заглушая тиканье часов и стук моего собственного сердца. Она стала тенью Макара, его изящным, красивым придатком. Она брала его под руку за завтраком, обсуждала с ним планы на день, смеялась его шуткам.

А он… Он улыбался. Словно был счастлив. Словно не было между нами ни гостевого домика, ни тех ночей, когда он сходил с ума на моем теле. Он смотрел на нее с той светской, отстраненной вежливостью, которая ранила больнее, чем любое проявление ненависти. Потому что это значило, что он играет. Играет безупречно.

И самое страшное началось потом. Когда мы сталкивались в коридорах, за столом, в гостиной, его взгляд становился ледяным. Чистым, без единой трещинки.

«Сестренка, передай соль, пожалуйста». «Лиза, не мешай, мы с Ириной обсуждаем». «Спасибо, сестренка».

Сестренка. Это слово стало его любимым оружием. Острым, отточенным, смертельным. Он вгонял его мне в сердце при каждом удобном случае, с холодной, беспристрастной жестокостью. Каждый раз, когда он это произносил, я чувствовала, как внутри меня умирает что-то маленькое и беззащитное.

Я ловила его взгляд иногда, украдкой. Искала в нем хоть каплю тепла, намек на боль. Но там была только непробиваемая стена. Он отыгрывал свою роль жениха и брата с оскалившейся, безупречной точностью.

А я… Я пыталась соответствовать. Я изображала послушную дочь и примерную сводную сестру. Я улыбалась Ирине, делая вид, что не замечаю, как ее рука лежит на его рукаве. Я болтала с мамой о свадебных платьях, чувствуя, как меня тошнит от одного только слова «свадьба».

И все это время внутри меня росло тихое, стыдное, страшное чудо. Оно напоминало о себе по утрам горькими приступами тошноты, обострившимся обонянием, дикой усталостью, валившей с ног к обеду.

Это был мой личный ад. Ад, в котором я добровольно осталась, потому что побоялась взорвать хрупкое счастье матери. Потому что испугалась его холодного гнева. Потому что надеялась, что он одумается, увидит мое страдание, сломает эту стену.

Но стена становилась только выше. А его улыбки для Ирины — все шире. И с каждым днем, с каждым «спасибо, сестренка», я чувствовала, как погружаюсь в трясину этого идеального, благополучного, лживого ада все глубже и глубже. Не имея ни сил, ни права выбраться из него.

Чтобы не сойти с ума, я искала спасения в мелочах. Поездки с мамой за платьем, выбор цветов, обсуждение меню — все это стало моим щитом. Моим оправданием, чтобы выйти из дома, глотнуть воздуха, в котором не пахло бы ее духами и его холодной изменой. Главное — быть подальше от него. От них.

Я улыбалась маме, кивала, когда она показывала на очередной образец кружева, а сама в это время считала трещинки на потолке салона или вслушивалась в шум улицы, лишь бы не слышать собственных мыслей. В голове был постоянный, навязчивый гул, будто от мощного трансформатора. В этом гуле тонули все остальные звуки, все чувства, кроме одного — всепоглощающей, леденящей пустоты.

Но даже в этом моем жалком, вымученном побеге не было спасения. Потому что он находил меня. Всегда.

— Лида! — его голос раздавался в коридоре, такой живой, такой настоящий, что сердце сначала падало в пропасть, а потом взлетало к самому горлу, бешено колотясь. — Идем, в домике проблемы с проводкой, нужно посмотреть.

Я замирала, сжимая в руках какую-нибудь дурацкую салфетку для свадебного стола, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Раньше эти слова были для нас тайным приглашением. Пропуском в наш частный, страстный мир. Теперь они звучали как приговор.

— Я… я с мамой еду к флористу, — бормотала я, избегая его взгляда, впиваясь в узор на паркете.

— Флорист подождет, — его тон не допускал возражений. Он был холодным, деловым, без единой нотки того подтекста, что сводил меня с ума раньше. — Это важно. Отец просил.

И всегда, всегда находилась причина, по которой я не могла отказаться. И всегда, всегда с нами была она.

Она была как тень. Как навязчивый запах, от которого не спрятаться.

Она вплетала свою руку в его локоть с таким естественным видом, будто так и было всегда. Ее смех, легкий и беззаботный, звенел в такт нашим шагам по дорожке к гостевому домику.

— Ой, какой милый домик! — восклицала она, влетая внутрь первой, как будто это была ее собственность. — Мак, милый, смотри, какая прелесть!

Она называла его «Мак». Коротко, фамильярно, по-хозяйски. И он не поправлял ее.

Я шла сзади, как прислуга, как невидимое приложение к их идеальной паре. И чувствовала, как по спине бегут мурашки, а в горле встает ком. Каждый их взгляд, каждое нечаянное прикосновение, каждый ее смешок — все это было тысячей мелких, острых иголок, вонзающихся в меня.

Он делал вид, что поглощен работой. Показывал на щиток, на проводку, что-то объяснял мне сухим, безличным тоном, как настоящий брат, назойливой сестренке. А Ира висела у него на плече, мешая, задавая глупые вопросы и постоянно, постоянно к нему прикасаясь. Поправляла воротник, смахивала несуществующую пылинку, опиралась на него всей своей легковесной, изящной фигуркой.

А я должна была это видеть. Должна была делать вид, что мне все равно. Что я здесь лишь для того, чтобы кивать головой и записывать, какой выключатель нужно заменить.

Однажды, когда она отошла «полюбоваться видом из окна», он наклонился ко мне, якобы чтобы посмотреть на схему в моих руках. Его плечо на секунду коснулось моего. От этого мимолетного прикосновения все внутри оборвалось и застыло. Он замер, не отодвигаясь, его дыхание опалило мою щеку.

— Здесь, — прошептал он так тихо, что я почувствовала, а не услышала слова. Его палец ткнул в бумагу, но взгляд был прикован к моему лицу. — Понимаешь?

В его глазах на секунду мелькнуло что-то знакомое. Что-то темное, жгучее, не принадлежащее «брату». Что-то наше.

И в тот же миг раздался ее голос: — Мак, иди посмотри, какой смешной жучок на окне!

И взгляд погас, стена опустилась снова. Он выпрямился, его лицо снова стало вежливым и холодным.

— Сейчас, Ир, — бросил он через плечо и отошел от меня, как от случайной попутчицы.

Я осталась стоять с дрожащими коленями, со схемой, расплывающейся перед глазами, с диким, безумным желанием закричать или разрыдаться. Этот миг, эта секунда надежды были в тысячу раз больнее, чем его открытая холодность.

Он не просто играл. Он наслаждался этой пыткой. Он показывал мне, что может в одну секунду обжечь меня до пепла, а в следующую — оттолкнуть, как ничего не значащую помеху.

И самое страшное было в том, что я позволяла этому происходить. Я молчала. Я улыбалась. Я была примерной сестренкой. Потому что в глубине души я все еще ждала, что он одумается. Что он увидит мое страдание, поймет все без слов и разобьет эту ужасную, безупречную маску.

Но маска с каждым днем становилась только прочнее. А я — все более невидимой, призраком в доме, тенью на краю их идеальной, готовящейся к свадьбе картины.

На второй неделе этого безумия, этого ежедневного спектакля, где я играла роль статиста в чужом романе, я поняла — я больше не могу. Каждый его вежливый взгляд, каждое «сестренка», каждый смех Ирины, вплетенный в его тихие ответы, впивались в меня зазубренными крючьями и рвали на части. Мне нужно было хоть какое-то оружие. Хоть какая-то защита. Хоть иллюзия, что я не одна в этой войне.

И я увидела Макса. Его печальные, всепонимающие глаза, которые следовали за мной по комнатам, словно он видел каждый мой внутренний надрыв. Он был единственным, кто знал правду. Единственным связующим звеном с тем Макаром, который был моим.

Это была отчаянная, истеричная идея, но другой у меня не было.

Я подошла к нему, когда он один сидел в саду. Без слов взяла его за руку. Его пальцы были теплыми и неподвижными. Он удивленно поднял на меня взгляд.

— Идем со мной, — сказала я, и голос мой звучал чужим, плоским, как у куклы.

Он не спросил куда. Просто молча встал и позволил мне вести себя. И с этой минуты он стал моим щитом. Моим прикрытием. Моим самым неудачным актерским партнером.

Я везде таскала его за собой. Водила под руку в столовую. Садилась рядом с ним на диван, прижимаясь к его плечу. Смеялась его шуткам слишком громко и слишком неестественно, бросая украдкой взгляды на Макара. Смотри, мол, смотри! Я не одна. Я тоже могу. У меня есть кто-то.

Макар сначала не реагировал. Его лицо оставалось каменной маской. Но я ловила мгновения, когда его взгляд задерживался на моей руке, лежащей на рукаве Макса. В его глазах, всего на секунду, вспыхивала та самая, знакомая черная молния — ревность, гнев, что-то животное и неконтролируемое. И это давало мне жалкую, уродливую надежду. Это было лучше, чем ледяное безразличие.

Однажды вечером, когда мы все сидели в гостиной, а Ирина, как всегда, висела на Макаре, рассказывая что-то смешное, я наклонилась и поцеловала Макса в щеку. Быстро, демонстративно, на глазах у всех.

Макс вздрогнул. Его плечи напряглись. Он тихо, так, чтобы слышала только я, выдохнул.

— Лида, мне кажется, это идея глупая.

Я отстранилась, делая вид, что поправляю его воротник. Улыбка не сходила с моего лица, но внутри все сжалось в комок.

— Почему? — прошептала я в ответ, глядя куда-то мимо его уха.

— Потому что я не хочу из-за тебя ругаться с другом, — его голос был серьезным, без обычной шутливой нотки. — А ты сейчас именно это и делаешь. Ты играешь с огнем, который сожжет всех. В первую очередь тебя.

Его слова были как удар хлыстом. Правдивые, болезненные.

— А я разве тебе не нравлюсь? — выдавила я, все еще пытаясь сохранить этот жалкий фарс, это притворство, что все это не наигранность.

Он тяжело вздохнул. Его рука лежала на моей, но это было не нежное прикосновение, а скорее жест утешения. Жест на прощание.

— Нравишься, — тихо сказал он. — Но как сестра. Только как сестра, Лида. И это никогда не изменится.

В горле встал ком. Глаза предательски наполнились слезами. Я отчаянно моргала, чтобы они не потекли. Я проигрывала. Проигрывала эту дурацкую, унизительную войну, которую сама же и начала.

— Подыграй мне, пожалуйста, — прошептала я, и в моем голосе послышалась настоящая, неподдельная мольба.

Я уже почти не помнила, зачем мне это нужно. Просто мне было нужно, чтобы кто-то был на моей стороне. Хотя бы ненадолго. Хотя бы притворно.

Макс покачал головой. Его взгляд стал печальным и бесконечно усталым.

— Зачем? — спросил он так тихо, что я едва расслышала. — Не проще признать, что у вас с Макаром чувства? Настоящие, дикие, сумасшедшие чувства? И перестать мучить себя, его и всех вокруг?

Его слова повисли в воздухе между нами, такие простые и такие невозможные. Признать. Казалось, это самое простое и самое сложное, что я могла сделать.

Я посмотрела на Макара. Он смотрел на нас, и в его бесстрастном, отполированном до блеска лице была лишь одна трещина — его пальцы, впившиеся в ткань кресла до побеления костяшек. Это была крошечная победа. Капля яда в моем собственном море отчаяния. Он видел. Чувствовал. Пусть даже это была всего лишь ревность, пусть даже это было лишь чувство собственности, но это было что-то настоящее, не игра.

Ирина что-то шептала ему на ухо, легкая, как бабочка, уверенная в своей победе, а он не слышал. Он был здесь. Со мной. В моей агонии.

И я решилась. Если уж гореть, так ярко. Если уж падать, так в пропасть, с которой нет возврата.

Я не думала. Я действовала на чистом, животном порыве. Я повернулась к Максу, взяла его лицо в свои ледяные ладони и притянула к себе.

Мой поцелуй был не нежным, он был пылким, отчаянным. Это был крик, вопль, последний вызов. Я вложила в него всю свою боль, всю ярость, всю унизительную надежду быть замеченной. Я целовала его так, чтобы видел он. Чтобы каждый мускул в его теле напрягся от этого зрелища. Чтобы он почувствовал хотя бы тень той боли, что терзала меня каждый день.

Макс замер под моими губами, он не ответил. Его губы были мягкими, неподвижными, чужими. Первым отстранился именно Макс. Он мягко, но твердо положил руки мне на плечи и отодвинул меня. Его глаза были полны не гнева, а бесконечной, усталой жалости.

— Лида… — начал он, но я его уже не слышала.

Потому что в этот момент я услышала другой звук. Резкий, грубый скрип паркета. Я отвела взгляд от Макса и увидела его.

Макар встал, его движение было порывистым, резким, сбившим с толку Ирину, которая едва не упала с подлокотника. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, его лицо было бледным и абсолютно пустым. Каменная маска снова сползла на место, но теперь в ней читалось что-то опасное, непредсказуемое.

И затем он просто развернулся и пошел прочь из гостиной. Его шаги были тяжелыми, гулко отдававшимися во внезапно наступившей тишине. Он не оглянулся. Не сказал ни слова. Он просто ушел, оставив после себя ледяную пустоту и всеобщее недоумение.

Ирина замерла с открытым ртом. Мама и Виктор переглянулись в растерянности. Макс смотрел на меня с тем же выражением жалости, от которого мне захотелось закричать.

А я сидела на кресле, с губами, еще хранящими чужой вкус, и слушала, как затихают в коридоре его шаги. Я добилась своего. Я задела его. Я вонзила нож и провернула его.

Но почему же тогда внутри была не горькая победа, а лишь всепоглощающее, тошнотворное чувство полного поражения? Почему мир не рухнул с грохотом, а просто застыл в этом немом, укоризненном ожидании? Я хотела бури, а получила ледяное молчание. И это было в тысячу раз страшнее.

После того как ушел Макар, в комнате повисла тягостная, звенящая тишина. Воздух стал густым и непроглядным, как смоль. Я чувствовала на себе их взгляды — растерянный и вопрошающий мамы, холодный и оценивающий Виктора, испуганный Иры и полный немого укора Макса.

Я стояла, опустив глаза, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. В ушах стучала кровь, заглушая тиканье часов. Я не знала, что сказать. Не могла вымолвить ни слова.

Внезапно за окном раздался яростный рев двигателя, дикий, разорвавший тишину ночи. Все вздрогнули. Я инстинктивно рванулась к окну как подкошенная, прижалась лбом к холодному стеклу и увидела, как черный силуэт его машины с визгом шин вырывается из-за ворот и исчезает в темноте, оставляя за собой лишь облако пыли и запах гари.

Мое сердце упало и разбилось вдребезги где-то в подошвах. Он уехал. Сбежал. Оставил меня здесь одну разбираться с последствиями моего безумия.

— Что это было? — тонкий, испуганный голос Ирины прозвучал как щебет птицы, попавшей в бурю. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный ужас и непонимание.

— Лида, что случилось? — голос мамы дрожал от тревоги. Она подошла ко мне, пытаясь поймать мой взгляд. — Что происходит между вами? Почему он так...?

Я отшатнулась от ее прикосновения, как от ожога. В горле встал ком, такой огромный, что я едва могла дышать. Сказать правду? Обрушить на них всю эту лавину боли, лжи и стыда? Разрушить хрупкое счастье матери, этот идеальный мир, который они так выстраивали?

Нет. Я не могла. Я была слишком слаба. Слишком испугана.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, заставила себя поднять на них глаза и выдохнула самую горькую, самую трусливую ложь в своей жизни.

— Я не знаю.

Три слова. Три маленьких ножа, воткнутых в саму себя. Я видела, как мама наморщила лоб, не веря, но желая верить. Видела, как взгляд Виктора стал жестче, подозрительнее. Видела, как Макс отвернулся с выражением глубочайшего разочарования.

А я просто стояла там, в центре комнаты, совершенно пустая, с единственной мыслью, стучавшей в висках: он уехал. И, возможно, никогда не вернется. А я осталась одна. С его ребенком под сердцем и с адом, который сама же и создала.

Тишина после моего вранья была хуже крика. Она висела тяжёлым, густым покрывалом, давя на плечи. Мама смотрела на меня с немой мольбой во взгляде — «скажи, что это не правда, скажи, что всё хорошо». Виктор изучал меня холодным, бухгалтерским взглядом, будто пытался вычислить скрытые активы и пассивы этого скандала. Ира обнимала себя за плечи, потерянная и напуганная, а Макс смотрел в пол, его обычно насмешливый рот был сжат в тонкую, жёсткую линию.

— Я… я пойду, — прошептала Ира, первой не выдержав напряжения. — Мне нужно… я позвоню родителям.

Она выскользнула из комнаты, как испуганная мышь.

— Лида, милая, давай пойдём на кухню, я приготовлю тебе чаю, — мама потянулась ко мне, её пальцы дрожали.

— Нет! — моё восклицание прозвучало слишком резко, почти истерично. Я отпрянула, как от огня. — Мне нужно… мне нужно одной. Прости!

Я не смотрела на них. Я развернулась и побежала к лестнице, чувствуя, как их взгляды жгут мне спину. Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вырвется из груди.

Внизу, в гостиной, раздались приглушённые голоса. Мамин — взволнованный, виноватый. Виктора — низкий, настойчивый. Они говорили обо мне. Они что-то решали.

А я стояла, прижав ладони к плоскому ещё животу, и слушала, как в тишине комнаты отдаётся эхо рева двигателя его машины. Он уехал. Бросил меня здесь одну в этом красивом, бездушном дворце, с нашей тайной, с моим страхом, с его ребёнком.

Я медленно сползла по двери на пол, подтянула колени к груди и наконец разрешила себе заплакать. Тихо, безнадёжно, в полный голос. Потому что я понимала — это только начало. Начало конца.

Сон, когда он наконец пришел, был беспокойным и прерывистым. Мне снились убегающие фары в темноте, ее испуганные глаза и ледяное молчание, повисшее в гостиной. Я металась в постели, пытаясь убежать от собственных мыслей, и уже почти провалилась в забытье, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась.

Она не открылась. В нее ввалились.

Я вздрогнула и села на кровати, сердце бешено заколотилось от испуга. В кромешной темноте я слышала только тяжелое, прерывистое дыхание и шаги, спотыкающиеся о ковер. Дрожащей рукой я щелкнула выключатель ночника. Свет выхватил из мрака его фигуру.

Макар стоял посреди комнаты, пошатываясь. Его рубашка была расстегнута, волосы растрепаны, а взгляд мутный и невидящий. От него пахло дорогим виски и чем-то горьким, отчаянным. Он был пьян. Пьян так, как я никогда не видела.

— Ты чего? — выдохнула я, сжимая одеяло у подбородка. Голос мой прозвучал хрипло и испуганно.

Он не ответил. Просто прошел к кровати, качнулся и тяжело рухнул на нее рядом со мной. Пружины жалобно заскрипели под его весом.

— С меня хватит! — его голос был низким, хриплым, больше похожим на рык. Слова заплетались, но в них была дикая, неконтролируемая ярость.

— Уходи! — попыталась я выступить, отползая к стене. — Немедленно уйди отсюда!

Я толкнула его в плечо, но он был тяжелым и неподвижным, как скала. Вместо ответа он внезапно обвил меня рукой, грубо, почти по-звериному притянул к себе и прижал мое лицо к своей груди. Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.

— Отпусти! Макар, ты с ума сошел! — я задыхалась, уткнувшись носом в его кожу, пахнущую алкоголем, дорогим одеколоном и потом.

Но он уже не слушал. Его дыхание стало глубже, ровнее. А через мгновение я услышала его храп. Глухой, прерывистый, пьяный храп.

Он уснул. Сразу, мгновенно, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Всё его буйство, вся ярость испарились, оставив лишь тяжелое, беспомощное тело.

Я лежала, зажатая в его объятиях, не в силах пошевелиться. Его рука лежала на моей спине, тяжелая и горячая. Его сердце билось ровно и громко у меня под ухом. А из груди вырывались эти жалобные, пьяные звуки.

Слезы потекли у меня по щекам сами собой, тихие и горькие. Я ненавидела его. Ненавидела за эту слабость, за этот срыв, за то, что он ворвался сюда и разрушил последнее мое укрытие. Но в то же время что-то во мне сжималось от боли за него. Каким он должен был быть измотанным, каким загнанным в угол, чтобы напиться в стельку и приползти сюда, ко мне?

Я лежала так, может, час, может, больше. Прислушивалась к его дыханию, к стуку его сердца. И постепенно мой собственный страх и гнев стали уступать место странному, щемящему чувству. Он был здесь. Настоящий. Без масок, без игр, без ледяных взглядов и колких слов. Просто сломленный, пьяный, несчастный человек.

Осторожно, чтобы не разбудить, я высвободила руку и медленно, почти не дыша, положила ее ему на грудь. Пальцы сами потянулись к его растрепанным волосам, отодвинули прядь со лба. Он что-то пробормотал во сне и крепче прижал меня к себе.

И в этом неловком, пьяном, нелепом объятии я вдруг почувствовала то, чего мне так не хватало все эти недели. Не страсть. Не ярость. А просто… присутствие. Что я не одна.

Пусть ненадолго. Пусть ненормально. Пусть завтра он проснется и снова наденет свою маску. Но прямо сейчас он был здесь. И это было больше, чем ничего.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к его груди и позволила себе уснуть под звук его сердца и пьяного храпа.

Я уже и забыла, когда последний раз спала так. Не проваливалась в забытье, измученная слезами и тоской, а именно спала. Глубоко, спокойно, сладко. Без кошмаров, без просыпаний среди ночи от ощущения ледяной пустоты рядом. Только тяжесть, тепло и странное, забытое чувство безопасности.

Я проснулась медленно, нехотя, сквозь дремоту ощущая необычную лень и умиротворение во всем теле. Впервые за долгие недели я чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся, как будто меня вынули из адской круговерти и окунули в теплую, тихую воду. И только потом до меня дошло — почему, я была не одна.

Макар лежал рядом, крепко спя. Его рука все еще лежала на мне, тяжелая и настоящая, прижимая меня к себе. Его дыхание было ровным и глубоким, щека прижата к моей голове. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное перемирие.

Потом мой взгляд упал на окно. В щель между шторами пробивался яркий, уверенный свет. Не утренний робкий лучик, а полновластный свет дня.

Сердце упало и заколотилось с новой силой. Уже день! Давно день!

Он лежал с закрытыми глазами, и его дыхание уже становилось глубже и ровнее. Он засыпал. Он действительно начинал засыпать, будто не бросил мне ультиматум, от которого зависела вся наша жизнь. Будто не поставил меня на край пропасти и не ждал, что я брошусь вниз, следуя за ним.

Меня разрывало изнутри. Гнев, острый и жгучий, подкатил к горлу. Я чуть не вскрикнула от несправедливости. Как он мог? Как он мог просто… уснуть? Взвалить на меня всю тяжесть этого выбора, всю ответственность за наш взорванный мир, а потом отключиться, словно ребенок, уставший от собственных истерик? Я готова была встряхнуть его, ударить, закричать ему в лицо всё, что копилось все эти недели. Убила бы!

Но моя рука, будто сама по себе, поднялась и нежно, почти с благоговением, коснулась его виска. Я провела пальцами по его растрепанным, непослушным волосам, чувствуя их шелковистую текстуру. И он… он улыбнулся во сне. Слегка, едва заметно. Не та язвительная, холодная ухмылка, к которой я привыкла, а по-детски беззащитная, чистая улыбка. Та, что я видела лишь пару раз, когда он был совсем беззащитен.

Всё во мне перевернулось, гнев испарился, оставив после себя лишь щемящую, всепоглощающую нежность. Я наклонилась и коснулась губами его щеки, чувствуя под ними легкую щетину и тепло его кожи. Он пах сном и им. Только им.

— Черт со всем, — прошептала я в его кожу, прижимаясь к нему всем телом, впитывая его тепло, его реальность. — Черт с ними со всеми. Пусть рушится!

Я не отдам его никому. Ни Ире с ее идеальными манерами, ни отцу с его железной логикой, ни этому дому с его правилами и условностями. Он мой! Он был моим с той первой, нелепой встречи у кафе. И он будет моим всегда. Он — наш. Тот крошечный, беззащитный огонек под моим сердцем уже выбрал его. А я просто последовала его выбору.

Я устроилась рядом, обняв его за талию, и просто любовалась им. Смотрела, как подрагивают его ресницы, как губы все еще хранят след той детской улыбки, как поднимается и опускается его грудь в ритме спокойного дыхания.

В какой-то момент, под мерный звук его дыхания, под тяжесть его руки на мне, я сама не выдержала. Мои веки сомкнулись, и я снова провалилась в сон. На этот раз — глубокий, безмятежный, без снов. Потому что самое главное решение было принято. И оно лежало рядом со мной, дышало и было теплым.

Я проснулась от ощущения, что на меня смотрят. Не просто смотрят, а изучают, читают каждую черточку, каждую ресницу, словно пытаются запомнить. Это был плотный, теплый, почти осязаемый взгляд. Он будил меня мягко, как луч солнца, пробивающийся сквозь шторы.

Я медленно открыла глаза, и мир сперва был размытым, залитым мягким утренним золотом. А потом он проявился, как фотография в проявителе. Макар. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Не тем ледяным, оценивающим взглядом, который сводил меня с ума последние недели. И не тем пьяным, потерянным взором прошлой ночи. А так, как смотрел очень-очень давно, в самом начале, в нашей старой квартире у бабы Раи. С мягкой, задумчивой улыбкой, которая лучиками расходилась от уголков его глаз. В его взгляде была такая бездонная нежность, что у меня перехватило дыхание.

— Привет, — прошептал он. Его голос был низким, хриплым от сна, и от этого звука по моей коже побежали мурашки.

— Привет, — выдохнула я в ответ, и мое собственное слово прозвучало тихо, по-детски сонно.

Он не сказал ничего больше. Не спросил, помню ли я вчерашнее. Не начал обсуждать наш скандальный выбор. Он просто медленно, давая мне время отпрянуть, протянул руку и провел большим пальцем по моей щеке, от виска к подбородку. Его прикосновение было таким легким, таким бережным, будто он боялся меня испугать или разбудить хрупкое сновидение.

— Ты храпишь, — сказал он вдруг, и его улыбка стала шире, озорной. — Врешь! — я фыркнула, чувствуя, как жарко становится щекам. — По-кошачьи. Тихонечко. Мурлычешь во сне, — он продолжил водить пальцем по моей коже, теперь уже очерчивая контур губы.

Я закрыла глаза, погружаясь в это прикосновение. Весь вчерашний ужас, весь гнев, вся неуверенность — все растаяло под теплом его пальцев.

Он наклонился ближе, и его лоб коснулся моего. Мы дышали одним воздухом, смешивая его. Я чувствовала запах его кожи — чистый, теплый, с едва уловимыми нотами сна.

— Мне снилось, что ты убежала, — прошептал он, и его голос потерял всю свою озорность, став серьезным и уязвимым. — И я не мог найти тебя нигде.

— Я никуда не убегу, — так же тихо ответила я, открывая глаза и встречая его взгляд в упор. Наши носы почти соприкасались. — Ты же сказал — если уйдешь, то навсегда. Я не могу отпустить тебя навсегда.

Он замер, и в его глазах что-то дрогнуло. Что-то огромное и невысказанное. Потом он медленно, не отрывая взгляда от моих губ, закрыл расстояние между нами и поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти или отчаяния, какими были наши предыдущие поцелуи. Это был медленный, сладкий, бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Поцелуй-дом.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отстранился. Он просто лежал, касаясь моего лба своим, и мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все, что мы не решались сказать вслух. Страх, надежда, решимость и та всепоглощающая, безумная сила, что заставила нас выбрать друг друга, вопреки всему.

Он снова поцеловал меня — в нос, в каждую щеку, в веко. И я засмеялась, тихо, счастливо, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное наконец-то отпускает меня.

Мы лежали, сплетенные воедино, как корни одного дерева. Его рука лежала у меня на талии, моя голова — на его груди, и я слушала, как под щекой ровно и мощно стучит его сердце. Этот ритм был самой правдивой песней из всех, что я когда-либо слышала. Мы не говорили. Не целовались даже. Просто дышали в унисон, заполняя тишину комнаты своим теплом, своим присутствием. В этом не было страсти — той огненной, разрушительной силы, что сводила нас с ума раньше. Это было что-то другое. Глубокое. Спокойное. Как возвращение домой после долгой и ужасной бури.

Солнечные зайчики играли на стенах, и пылинки танцевали в лучах света. Я провела пальцами по его груди, рисуя невидимые узоры, чувствуя под подушечками пальцев шрамы, родинки, жизнь, что билась под его кожей.

— Я хочу все рассказать сегодня, — его голос прозвучал тихо, но так твердо, что воздух в комнате словно сгустился. — Прямо сейчас. Пусть все знают. Пусть этот цирк закончится.

Мое собственное сердце, только что такое умиротворенное, екнуло и забилось тревожной дробью. Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. В его глазах не было и тени сомнения только решимость. Стальная, отточенная.

— Я… мне страшно, — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Признаться в этом было мучительно, но скрывать было еще хуже. — Мама… Виктор… Ира… Все рухнет.

Он не стал меня перебивать. Не стал говорить, что все будет хорошо — мы оба знали, что будет больно. Он просто положил свою большую, теплую ладонь мне на щеку, и его большой палец провел по моей скуле, смахивая непрошеную слезу, которую я и сама не заметила.

— Я знаю, — сказал он тихо. Его взгляд был таким мягким, таким понимающим, что у меня снова перехватило дыхание. — Но ты ведь не одна. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Он говорил это так просто, так уверенно, будто это был незыблемый закон мироздания. Солнце встает на востоке, трава зеленая, а он будет рядом.

— А что если… — начала я, и в голове тут же всплыли самые страшные картины: мамино лицо, искаженное болью, презрение Виктора, насмешки Иры…

— Никаких «если», — он перебил меня, и в его голосе впервые зазвучала прежняя, властная нотка, но теперь она была направлена не на меня, а на весь мир, что стоял за дверью нашей комнаты. — Хватит, Лида. Я не могу больше. Не могу лгать самому себе, отцу, всем… лгать, что ты для меня просто сестра. Я устал. Я хочу жить с тобой. Открыто.

Его слова падали прямо мне в душу, раскаленными угольками, прожигая последние остатки страха. Он был прав. Мы устали. Мы заслужили свою правду.

Я посмотрела на него — на его серьезное, прекрасное лицо, на губы, сжатые в решительную линию, на глаза, полные такой любви и такой силы, что мои собственные сомнения стали таять, как снег на весеннем солнце.

Я кивнула. Сначала несмело, а потом увереннее. Глотнула воздух, готовясь сказать «да». Да, давай. Давай закончим это. И в этот самый миг, когда слово уже готово было сорваться с моих губ, в дверь постучали.

Три вежливых, но настойчивых удара. Звук был таким резким, таким чужим в нашем уютном коконе, что мы оба вздрогнули, как преступники, пойманные на месте преступления. За дверью послышался тревожный, знакомый голос. — Лида? Ты там? У тебя всё в порядке?

Мама!

Мое сердце просто остановилось. Я замерла, широко раскрыв глаза, глядя на Макара. В его глазах мелькнула та же самая паника, что сдавила и мое горло. Решимость, что горела в них секунду назад, затмилась на мгновение животным, инстинктивным страхом разоблачения.