На рубеже 80-х в панельке на окраине Ленинграда рождается долгожданная девочка Лена. Лена становится последней отчаянной любовью бабушки - сироты, прошедшей войну, предательство мужчины и тяжелую болезнь. Жизнь не церемонилась с бабушкой, и она решает оградить от жестокого мира внучку, ставя здоровому ребенку диагноз - ребенок-инвалид. Лена растет дома и практически не контактирует с внешним миром. В это время рушится СССР, бабушка вынуждена выйти на работу в ночной клуб, чтобы кормить семью, Лена идет в обычную школу, и водоворот перестроечных событий захватывает всю трехкомнатную квартиру на Удачном проспекте.
У Лены с детства есть мечта - стать нормальной, обычной, такой как все. Мечта не исполняется, но неожиданно сбывается нечто другое. И Лена уже не хочет становиться нормальной.
Роман о трудном детстве, поиске себя и своего места в мире на фоне Перестройки и 90-х.
А еще о пионерских лагерях, выборах, миссионерах, бомжах, медляках, шумерах, художниках и, конечно, чудесах.
Любые совпадения, которые вы, возможно, увидите в этом романе – случайны. Все имена и места действий являются вымыслом.
Точки зрения героев очень часто не совпадают с точкой зрения автора и ни в коей мере не имеют цели оскорбить чьи-то чувства.
Роман предназначен для аудитории старше 18 лет, так как, к большому сожалению автора, содержит местами ненормативную лексику.
Данный роман не содержит пропаганды наркотических веществ, алкоголя и табакокурения. Автор крайне отрицательно относится к использованию вышеперечисленных и призывает читателей не воспринимать их упоминание как призыв к употреблению.
Также роман не содержит призывов к нетрадиционным отношениям.
Мне кажется, все мы находимся буквально в шаге от счастья. Кому-то не хватает совсем чуть-чуть, кому-то – побольше. Но у каждого из нас всегда есть своя веская причина, почему счастье ускользает.
Вот, например, моя бабушка несчастна из-за артроза и из-за того, что у нее не дети, а колорадские жуки. А еще из-за того, что умерли три ее мужа.
Моя мама имеет все, что нужно для счастья, но несчастна из-за бабушки. Бабушка всегда ею недовольна и терпеть не может моего папу.
Папа вполне мог бы быть счастлив, но ему мешаем все мы.
И может вам кажется, что у мамы путь к счастью намного короче, чем у бабушки, но, поверьте, легче воскресить всех бабушкиных мужей и вылечить артроз, а заодно родить новых детей, чем услышать от бабушки похвалу, которой так не хватает маме.
И, наверное, если бы вдруг у бабушки все же прошел артроз, дети родились бы заново нормальными, и разом воскресли все три ее мужа, мама, наконец, заслужила бы бабушкину похвалу, а папа вдруг остался бы один, без всех нас, – думаю, после этого, свалившегося им на голову счастья, у них появились бы новые поводы быть несчастными. Так уж мы все устроены.
Но возможно, просто как предположение, счастье или несчастье – это не наличие или отсутствие чего-то, а просто состояние, ни с чем не связанное. И, значит, мы не можем только с помощью своих усилий заработать или поймать счастье.
Правда, от этого знания бабушке не станут меньше болеть ноги.
И в этом кроется большая философская проблема.
Моя жизнь началась под аплодисменты.
Пятого ноября 1980 года, в Ленинграде, в роддоме имени Отта под руководством светила науки профессора Савицкого, в присутствии сорока студентов-медиков меня двенадцать часов подряд извлекали на свет.
Такое повышенное внимание ко мне и моей скромной маме объяснялось тем, что мамины роды признали уникальным случаем, когда спасти жизнь младенца представлялось чудом. Роль чуда взял на себя знаменитый профессор Савицкий, конечно, не без бабушкиной помощи. Бабушка сбилась со счета, сколько она тогда раздала шоколадок и палок дефицитного сервелата, прежде чем пробилась к такому большому человеку. Так бабушка заплатила за чудо.
Платой за чудо в мамином случае являлось присутствие сорока студентов-медиков при родах. Однако, мама осталась даже рада, она любила внимание. И она жить не могла без того, чтобы ее хвалили. Она делала все, чтобы ее хвалили и в тот раз. Не издавала ни звука, выполняла все команды профессора, заглядывала в глаза, чтобы понять, все ли она делает правильно. И она получила за свои старания и похвалу, и чудо. Она родила живого младенца. Я просто не могла всех подвести и не выжить.
Я родилась не в лучшем виде, но, как мне в дальнейшем не раз объясняли, на большее рассчитывать не приходилось. После родов нас с мамой растащили в разные палаты. Меня положили в кювез и держали там две недели в проводах, а мама угодила в реанимацию.
Когда мы, наконец, встретились, бабушка всплеснула руками: «Какая красавица! Хоть бы никто не сглазил». А папа указал на гематому на моей голове, размером примерно со вторую голову: «А что, это так и останется?»
Бабушка кинула на него свирепый взгляд: «Кто в такой счастливый момент обращает внимание на мелочи? Мужики – все эгоисты и сволочи! Попробовал бы сам родить!». Но вслух она ничего не сказала.
В тот день в нашей семье царило счастье и мир, все любили друг друга и гордые несли домой долгожданного живого младенца.
Наверное, каждый представлял, что теперь у него есть тот самый недостающий элемент, и дальше счастье будет только нарастать.
Но жизнь всегда распоряжается по-своему.
Хоть рождение у меня случилось достаточно громкое, семья, в которой я родилась, была самой обычной. Мама, папа и бабушка.
Родители к моменту моего появления миновали третий десяток (мама) и четвертый десяток (папа), советские инженеры, кандидаты наук, всю жизнь честно стоящие за кульманами в своих НИИ и КБ. Только бабушка в нашей семье не могла похвастаться гордым титулом «кандидат наук» и «инженер», она вообще закончила всего четыре класса, а потом осиротела, и с тех пор работала в общепите, о чем еще ни разу не пожалела.
Бабушка в нашей семье выступала за старшую и за главную. Она приносила в дом еду и принимала все решения, даже дверь в квартиру всегда открывала она. А позвонить в дверь в те времена могли люди самые разные. Поэтому, бабушка держала под рукой при входе справа отбойный молоток для мяса и слева – здоровенный нож.
Когда я родилась, бабушка решила совершить обмен, нашу двушку на проспекте Третьего Интернационала поменять с доплатой на трешку в этом же прекрасном панельном доме, который назывался романтично «корабль». Так мы переехали из подъезда в подъезд. Квартиры оказались похожи как братья-близнецы. Родителей восхитило, что даже обои в этих квартирах одинаковые. Ну и подъезды оказались одинаково описаны собачками, кошечками и людьми. Так что и их практически невозможно было отличить. Так вся семья зажила на седьмом этаже, вместо пятого, в подъезде ровно посередине дома, напротив трансформаторной будки, которая время от времени меняла свой цвет, но запомнилась мне почему-то ярко-желтой. Видимо, в этом цвете она пребывала чаще всего.
Наш дом-корабль, детская площадка и подъезд были моим первым миром, тем, что в идеале предстояло освоить и покорить, а в моем конкретном случае – просто приспособиться.
В нашем новом подъезде жили люди сплошь выдающиеся.
На первом этаже жила семья музыкантов с музыкальной фамилией Скрябины. Сам отец Скрябин, хозяин фамилии, единственный в семье не являлся музыкантом, он был боксером-тяжеловесом в отставке. А мама и дочка играли на многих музыкальных инструментах и выступали в Филармонии. Из их приоткрытого окна на первом этаже всегда раздавались рвущие душу звуки скрипки, поэтому, все, кто впервые подходили к нашему дому, морщились и сердито косились на окно Скрябиных. Скрипку не сильно жаловали в наших краях. Старожилы дома привыкли не реагировать на скрипку и воспринимали ее скорее как досадный фон.
Как только появились железные решетки на окнах, Скрябины одними из первых поставили себе такую. Теперь скрипка рыдала из-за решетки, и это было намного безопаснее.
На третьем этаже жила семья просветленных. Отец семейства не стриг волосы и бороду, одевался в любое время года во что-то наподобие рубища и говорил вместо «Здравствуйте!» – «Доброго здоровья!». Надо отметить, что в нашем подъезде люди, в принципе, не здоровались, поэтому, такое приветствие всегда становилось дважды событием. В какой-то момент сосед пошел еще дальше и начал ходить зимой босым и обтираться снегом на глазах у изумленных соседей. Сыновья просветленного, мои сверстники, класса с шестого или седьмого стали на районе авторитетными пацанами, поговаривали, что они начали продавать наркоту. В школе они со мной здоровались, и все одноклассники мне завидовали. Потом одного из братьев убили около прудов, а второго – посадили, и мать семейства, с тех пор, ходила всегда в трауре, но отец сохранял позитивный настрой и говорил «Доброго здоровья!» также громко и жизнерадостно как раньше.
На этом же этаже жила с мамой и бабушкой девочка Катечка моего возраста. Эту Катечку мне всегда приводили в пример, поэтому, дружить с ней мне совершенно не хотелось. Катечка во всем превосходила меня. И лучше ела, и больше весила, и слушалась, и даже жениха она нашла, как все хорошие девочки, в восемнадцать лет, и вышла замуж без всяких там гулянок, и сразу родила подряд двух дочек, а потом муж ее бросил, отказался платить алименты, и она так и осталась в этой квартире на третьем этаже с двумя дочками.
Далее следовали четыре этажа, которые мы всегда преодолевали на лифте, ввиду крайней опасности ходьбы по лестницам. В открытом подвале жила колония бомжей с собаками и кошками, а по лестничным клеткам расползались клиенты братьев с третьего этажа, с того момента, как ребята открыли свой маленький бизнес.
Еще один серьезный очаг опасности располагался на пятом этаже. Там жил уголовник Павел. Он то сидел, то выходил, то снова сидел. Он всегда был не трезв, агрессивен и крайне дик на вид. В любое время года мы лицезрели его грудь, распахнутую до пояса, с массивной золотой цепью на шее. Во рту у него красовалась пара нерегулярных золотых зубов.
Один раз я, несмотря на крайнюю бдительность, зашла в лифт, а он заскочил следом.
«Мне хана», – подумала я и вжалась в описанный угол лифта.
– Сколько лет? – деловито поинтересовался Паша.
– Восемь, – пискнула я.
– В школу ходишь?
– Ага!
– Учишься хорошо?
– Ага!
– Давай учись! Я своих не трогаю, не боись.
Со стучащими зубами я проскочила в квартиру. Пронесло. Что уголовник мог сделать с ребенком в лифте мне много раз рассказывала бабушка. Да и на собственное воображение я не жаловалась.
На шестом этаже прямо под нами жила крайне неприятная соседка-пенсионерка с семьей. Эта соседка отчаянно лупила по батареям при каждом скандале в нашей квартире. А скандалы у нас шли практически все время. Поэтому, стук по батареям от соседки с шестого этажа тоже звучал без перерыва. Иногда стук сопровождался криками: «Сколько можно?! Вам милицию вызвать?» Иногда она не ленилась звонить нам в дверь с теми же вопросами. Тогда скандал ненадолго прекращался, и весь гнев семьи обращался на внешнего врага. Бабушка распахивала дверь, всклокоченная, в ярости, с ножом в руке. Соседка испарялась, пренебрегая всеми законами физики. Вопрос о милиции снимался сам собой.
На нашем седьмом этаже в соседней квартире жил зубной врач с женой и сыном. Семья была верующей, они ходили во всем черном до пят, скорбно опустив головы и говорили шепотом. Я в душе всегда жалела их сына, похожего на завядший росток. Потом отец семейства совсем спился, и в квартире незаметно появилась новая мама. Тоже в черном и тоже – шепотом.
В квартире напротив нас жила бабушка Лида, которую моя бабушка нежно называла Блидуся и ее сын Балерун. Балеруном его прозвали не случайно, он когда-то танцевал в Мариинке. Потом как многие в нашем доме Балерун спился и однажды ночью насмерть замерз в сугробе прямо около нашего подъезда. Блидуся стала тайно сдавать его комнату и называла девушку, которая у нее снимала, на всякий случай, «внученька», чтобы не вызывать лишних вопросов.
Еще на нашем этаже жила семья Трифоновых. Папа, мама, сын, на год старше меня, и дедушка Иван Петрович. Иван Петрович был, во-первых, исполинского роста, во-вторых, абсолютно глухой (поэтому, он орал громовым голосом), а в-третьих, он с первого дня нашего переезда в этот чудесный подъезд на седьмой этаж, безнадежно влюбился в мою бабушку Симу.
– Cима! – орал он страшным голосом в трубку телефона.
– Нет, Иван Петрович, это не Сима, это Лена.
– Сима, рыбонька моя!
– Это не Сима, это Лена.
– Бабушка, тебя твой любовник!
– Еж твою мать! Пошел он в задницу, старый хрен! Я тебе сейчас такого любовника дам!
– Бабушка, выходи за него замуж, – как-то резонно посоветовала я. – Он умрет, а нам квартира достанется.
– Да?! – взвилась бабушка. – А сын? А внук? Со стариком в кровать ложиться?! Сама ложись, если ты такая умная.
Кто жил на восьмом этаже мне неизвестно, однако, те, соседи, что жили над нами зверски пили и устраивали пьяные оргии, которые дико мешали нам спать. Мы стучали по батареям, как было принято в нашем доме, но только сбили себе всю краску. На фоне их оргий наш стук звучал как комариный писк.
На девятом этаже жила семья художников Свечкиных. Папа, мама, бабушка и внучка Танечка. Танечка была моей первой и единственной подругой до школы. В нашей семье всегда посмеивались над Свечкиными. Мои родители считали их людьми крайне не практичными и бестолковыми. Кстати, как выяснилось позже, картины этой пары даже выставлялись некогда в Эрмитаже, но, это никак не помогало им выживать в девяностые. Семейство бедствовало. Отец походил на озабоченного бытом грача. С утра он вылетал из дома в поисках пропитания для своих. Мама в определенный момент перестала выходить на улицу, так как страдала неизвестной медицине болезнью почек, а бабушка и вовсе, сколько я ее помню, всегда лежала. Оставалась еще Танечка, ей кроме еды, требовались прогулки на свежем воздухе. Отец семейства сбивался с ног, выкармливая и обслуживая эту стаю. Он рисовал у метро портреты, чем очень веселил моих родителей: «Никому не нужны сейчас эти портреты, он, что, не понимает?» Мои мама и папа, в отличие от бестолковых художников, ходили на нормальную работу, не важно, что им в какой-то момент перестали платить. Мне нравилось гостить у Свечкиных, они делали из дерева игрушечные овощи, фрукты и посуду. Мы с Танечкой в них играли. Я очень ценила нашу дружбу, она могла бы длиться всю нашу жизнь, если бы однажды на прогулку я не вышла с новой куклой в настоящей кукольной коляске. Игрушки мне приносила бабушка из пионерского лагеря «Ласточка», где она работала летом. Их выписывали для детей, но до детей они не доходили, сразу оседая на руках сотрудников. Так у меня появилась кукла и синяя игрушечная коляска.
– Смотри, какая у меня кукла! И коляска! Хочешь покатать?
Но Танечка почему-то не разделила мою радость. Она как-то холодно повела плечом, и они с папой ушли озабоченно в неизвестном направлении. А я придумала свой первый стих: «Ах, как на сердце туго, когда потеряешь друга». Потому, что я отчетливо поняла, дружбе – конец. Так и вышло. После этого я не ходила на улицу с этой коляской, но дружбу было уже не склеить, Танечка со мной больше не играла.
Кстати, для точности стоит отметить, что у меня осталось, если не подруга, то одна приятельница. Ее звали Тихонькая Олечка. Тихонькая, потому что, она говорила очень тихо, исключительно на своем языке, никому не доступном. Мои родители называли его «куполапка-мамолапка». Видимо, так звучали для посторонних основные слова этого языка. Папа Олечки безбожно пил, а маму мои родители окрестили «ударенная пыльным мешком». Когда Олечка просилась на прогулке писать, мама говорила усталым голосом: «Писай, писай, доченька, где стоишь». А их папа и сам писал, где стоял, ему не требовалось разрешение. Как я общалась с Олечкой, я не помню, но после каждой нашей встречи, я сразу переходила на язык «куполапки-мамолапки», в связи с чем родители решили, что я ориентирована исключительно на перенимание плохого от других детей. До конца института мне вспоминали тихонькую Олечку, и как я заговорила на языке «куполапки». Также как этот язык я перенимала только плохое от всех своих последующих друзей.
Тихонькая Олечка жила в соседнем подъезде, а наш подъезд, начинавшийся с квартиры музыкантов Скрябиных, благополучно заканчивался семьей художников Свечкиных, (так как они жили на самом последнем этаже в самой последней квартире около лестницы на чердак).
Собственно, вот и весь наш дом.
Перед домом, прямо около трансформаторной будки, располагалась детская площадка, которая состояла из деревянной горки и песочницы без песка. На трансформаторной будке гнездилась голубятня. Раз в день худой высокий старик залезал по лестнице и гонял палкой голубей, они нехотя поднимались в небо и быстро приземлялись обратно. Если обогнуть дом снаружи, виднелся Универсам, где мы с бабушкой всегда стояли в очередях, чтобы получить по талонам сахар и другие ценные продукты. Напротив нашего дома находился пруд, окруженный плакучими ивами. В середине пруда мерцал одинокий необитаемый остров. До него можно было добраться только вплавь. В пруду регулярно тонули люди, поэтому, он особенно манил и пугал нас, местных жителей. Всегда хотелось чуть сильнее нагнуться и заглянуть в него, увидеть что-то между плакучих ив.
Таня, Олечка, соседи, где-то по вечерам, перед сном мама и папа, девять этажей, лифт, детская площадка, голубятня, пруд, Универсам, а в центре этого мира – то, на чем все держится – бабушка.
Бабушка была огромной, она занимала собой не только всю квартиру, но и все вокруг, до самого горизонта. С ней ничего не могло произойти, как с горой Эверест, даже если случится конец света.
С самого рождения забота обо мне целиком и полностью легла именно на бабушку. Мама ровно через три месяца после родов вернулась в свой НИИ, а папа вообще укатил на два года в командировку на испытания сверхсекретной подлодки.
Бабушка, оправившись от первого восторга, почему-то сразу окрестила меня «ребенок-инвалид». Хотя, надо отметить, инвалидом я не была. Но статус инвалида давал многочисленные преимущества и являлся мощным средством от сглаза, который был повсюду. Когда мы с бабушкой приходили на детскую площадку, бабушка сразу объявляла: «Тащу свой крест, ребенка-инвалида, на вот этих вот больных руках». И закатывала коляску со мной на площадку. Бабушка возила меня на сидячей коляске лет до пяти, а то и позже. Я не протестовала. Не против коляски и не против статуса ребенка-инвалида. Если на площадке мне кто-то не нравился, я не сдерживала себя, истошно орала и дралась. Бабушка разводила руками и крутила у виска. Типа я вас предупреждала, беда одна не приходит, инвалид не только физически, но и, как-то, в целом.
Когда пришло время, я не пошла в детский сад, это даже не обсуждалось при моем диагнозе, и осталась на бабушкиных больных руках.
Бабушка говорила, что я родилась недоделанной. И что я загоню ее в гроб раньше времени. Я загоняла бабушку в гроб ежедневно. Бабушка во время войны ела жмых и очистки от картофеля, а я просто из вредности отказывалась от дефицитной еды, которую бабушка, харкая кровью, несла с работы.
Моя вредность не знала границ и росла вместе со мной. Все, что я делала, я делала исключительно назло. Как только я научилась есть сама, я стала каждое утро кидать кашу под стол, когда бабушка отворачивалась. Также я завела привычку есть часами. Например, завтрак я могла есть до обеда. Бабушка не выдерживала и отходила выдохнуть. Тогда я даже успевала донести порцию каши до туалета. Когда у меня получилось залезть на стол, я первым делом выкинула кашу в окно, она красиво легла на козырек подъезда. На этом козырьке вообще много чего лежало. От мусорных пакетов до элементов сломанной техники, игрушек, посуды и предметов контрацепции. Весь наш многоэтажный подъезд словно целился в этот козырек и всегда попадал в цель. Я с интересом изучила с седьмого этажа козырек на первом этаже и с гордостью нашла там свою кашу.
Бабушка раньше и представить себе не могла, что дети бывают такими.
Мама росла послушным ребенком. Настолько, что к девятому классу весила семьдесят два килограмма и училась на одни пятерки. Она была единственным толстым ребенком в школе, а то, наверное, и во всем послевоенном Ленинграде. Мамины семьдесят два килограмма наглядно показывали, как надо слушаться бабушку, чтобы считаться нормальной.
В том, что я сумасшедшая, сомнений не было. Практически с рождения я отказалась от мясного, а лет с шести и от молочного. Если бабушке все же удавалось насильно накормить меня молочной гречневой кашей, меня тут же рвало фонтаном. Поэтому, когда бабушка ставила передо мной кашу, рядом всегда стоял эмалированный таз, на этот счет у бабушки не было иллюзий.
Бабушка никогда не сдавалась, и приговаривала, кормя меня: «У кого хороший стол, у того хороший стул!» Она знала много поговорок про еду и некоторые переделывала, например: «Жрать захочешь – штаны спустишь» и еще: «Кто хорошо ест, тот хорошо работает». Из этой последней народной мудрости выходило, что лучше мне не есть при будущем работодателе, да и вообще не при ком другом.
Если бабушка находилась в благодушном настроении, она могла рассказать, кормя меня, на выбор одну из двух историй, которые имели прямое отношение к еде.
Муж бабушкиной подруги ел гречу и разговаривал во время еды. Греча попала ему не в то горло. Он закашлялся и моментально умер. Был человек, и нет человека.
Еще у одной бабушкиной подруги было два сына, младший – здоровый и старший – с синдромом Дауна. Младший, здоровый сын пил воду из стакана. Он баловался во время питья, вода попала ему не в то горло, и он тут же умер. А сын с синдромом Дауна сказал: «Мама, жалко, что Мишка умер, а я остался, лучше бы я умер».
Обе эти истории завершались еще одной поговоркой: «Когда я ем, я глух и нем».
Если бабушка пребывала в плохом настроении и не рассказывала истории, за едой я смотрела телевизор. Кроме телевизора никто не помогал бабушке в кормлении. Телевидение меня очень увлекало. Я даже учила английский и немецкий во время завтраков. Потому, что утром шла передача английский для детей, а следом, через сорок минут – немецкий. К изучению немецкого бабушка была настроена крайне отрицательно. «Быстро, ох, как быстро все войну забыли, – ворчала она, – рашен швайн они русских называли. Это в передаче не рассказывают?» Тем не менее, немецкий шел фоном к очень долгому завтраку, и выбора просто не оставалось.
После завтрака мы с бабушкой расползались в разные стороны, полностью вымотанные. Бабушка шла на кухню готовить новую еду. Близился обед.
За обедом все повторялось.
Мне было стыдно, что каждый день по моей вине мог стать для бабушки последним. Она, действительно, каждый день находилась на грани одновременно инфаркта и инсульта и только чудом спасалась.
Мир без бабушки не протянул бы и дня, и я своими руками приближала конец света. Но я, понимая это, снова и снова кидала кашу под стол. Нормальные дети так, конечно, никогда бы не сделали.
Играть мне больше всего нравилось в бабушкиной комнате. Бабушка пускала в свою комнату из всей семьи только меня, потому что любила, несмотря ни на что, больше всех.
В комнате у нее стоял секретный холодильник с замком на ручке. Все шкафы тоже закрывались на замки. Большой трехдверный, где как в шкафу, ведущем в Нарнию, висели шубы, мутоновая и каракулевая и синее пальто с норковым воротником, а на верхней полке лежала черно-бурая лисья горжетка с настоящими лапками и коготками. Сервант с китайским фарфоровым сервизом на двенадцать персон. Тумбочка с бельем. Единственный предмет мебели без замка – черно-белый телевизор на длинных ножках, который во время Перестройки вдруг открыл в себе способность показывать все кабельные каналы без антенны-тарелки, о которой мы и мечтать не смели. Естественно, пользоваться наличием кабельных каналов дозволялось из всей семьи только нам с бабушкой.
В одной из хрустальных вазочек, которая стояла на серванте, бабушка хранила вырванные зубы с длиннющими корнями. И зубы, и корни были коричневыми и напоминали косточки от фиников. В них я тоже играла. Также в играх участвовал огрызок красной помады и красный лак для ногтей. Бабушка так меня любила, что разрешала все это трогать. Еще трогать под присмотром дозволялось старый бордовый альбом с фотографиями, где лежала вся бабушкина пропавшая молодость. А также можно было рассматривать и немного играть в бабушкины украшения, брошки, жабо и статуэтки.
Я платила за любовь только злом. Перебила все статуэтки балерин, китаянок, лошадей, Пушкиных и конькобежцев. Была балерина – стала инвалидка, как Венера Милосская без рук. Я не хотела портить эти статуэтки, просто у меня все валилось из рук. И во все хотелось играть. После отбития рук и ног, все равно не шла речь о том, чтобы выбросить изуродованную статуэтку. Они оставались на прежних местах, немым укором. Я тяжело переживала, просила приклеить, привязать. На клей «Момент» отломанные конечности садились плохо и висели на коричневых нитях устрашающе, еще хуже, чем раньше.
Бабушка в порче имущества мне не уступала. Во время скандалов она повырывала с петлями все картонные межкомнатные двери. Отдельно она выкорчевала из всех дверей ручки с мясом. Выбила окно в кухонной двери, переломала все имеющиеся телефонные аппараты. Поэтому, все в нашей квартире держалось на честном слове, было по сто раз приклеено «Моментом», привязано веревками, прикручено. Окно в кухонную дверь долго не вставляли, но запахи с кухни могли привлечь внимание жителей подъезда, (тут и до грабежа, и сглаза рукой подать). Особенно разносился повсюду запах перетапливаемого масла, которое везлось из лагеря и дома приводилось в вечно-хранимое состояние. Пришлось вставить вместо стекла картонку, а потом мама принесла с работы пластиковую штуковину, на которую наклеили пленку а-ля витраж. Ее никому так и не удалось выбить.
В какой-то момент мама открыла для себя и другую клейкую пленку, которую можно было лепить на мебель с целью реставрации. Стоила она, судя по всему, копейки, так как мама накупила ее в промышленном масштабе и обклеила ею всю квартиру. Все двери, все столы с потрескавшимся лаком, все дверцы деревянных шкафов. Даже термос мама обклеила этой пленкой, темно-коричневой, похожей на сгнившее дерево под названием «темный орех». Мама так разошлась, что даже под страхом расправы, все равно умудрилась декорировать и в бабушкиной комнате всю мебель этим «темный орехом», пока бабушка уезжала на лето. Маме повезло, бабушка ничего не заметила, иначе страшно представить, как мама бы получила за то, что вторглась без спроса в комнату и еще что-то делала с мебелью.
Наверное, больше всех вещей в бабушкиной комнате меня манила коробка с пуговицами. Коробка хранила истории о людях и вещах, которые уже давно ушли. В эти пуговицы я играла в войну.
Про войну я знала много.
Бабушка родилась в Минске, она закрыла квартиру на ключ и ушла за два дня до начала войны с женами своих братьев и их детьми. Восьмилетнего Мишу облили бензином и сожгли фашисты, его маму Рахильку пристрелили (она очень сильно кричала, когда сожгли Мишу, даже фашисты не смогли выдержать этот крик). Бабушка, Соня и девятимесячная Мара чудом спаслись и добрались к 1945 году до Ленинграда.
Бабушкиного первого мужа Борю, за которого бабушка выходила замуж в ночной сорочке (другой одежды по случаю у нее не было), убили в первый день войны, ему было шестнадцать.
В 1945 году в Ленинграде бабушка на вокзале повстречала своего второго мужа, с простреленной рукой и практически гангреной, она его выходила, и у них появилась моя мама. В 1946 году.
Истории о войне я слышала с пробуждения и до укладывания спать. Военные песни были моими колыбельными. Мне снилась война, я играла в войну, собственно, в моем детском мире война не начиналась и не заканчивалась, она просто шла где-то рядом, в параллельном измерении. И это измерение часто давало о себе знать то снами, то какой-то смутной тревогой, то вспышками картин войны средь бела дня. Я никогда не чувствовала себя в полной безопасности и знала, если войны не видно, это не значит, что ее нет. Здесь в бабушкиной комнате эта связь нашего мирного времени с теми временами, что минули до нас, чувствовалась особенно остро.
И вся наша квартира от этого, тоже ощущалась каким-то порталом, вход в который начинался в бабушкиной комнате. Везде царил дух ушедшего, но при этом навеки оставшегося.
У бабушки было четыре лучшие подруги.
Софа, Мина, Анна Ивановна и Мария. Они так и дружили впятером уже лет сорок.
Еще была Фаня, жена брата бабушкиного последнего, третьего мужа. Бабушка дружила скорее с Мариком, братом мужа, а Фаня шла в нагрузку. Ее бабушка недолюбливала, но общаться все же приходилось из-за Марика.
Софа была главной героиней моих кошмаров. Именно Софой меня пугали, когда других детей пугали бабайкой, бабой Ягой, милиционером и лешим. Если я плохо себя вела, бабушка снимала трубку телефона и говорила: «Все, звоню Софе, пусть вызывает психуЧку! Пусть санитары тебя упрячут в смирительную рубашку!» И бабушка наглядно демонстрировала руки, завязанные за спиной. В психушку не хотелось. Я почему-то досконально ее представляла, хотя знала о ней только с бабушкиных слов. Ватные серые стены, я – в смирительной рубашке до пола, абсолютно беспомощная, руки связаны, и санитар делает мне укол, который погружает меня в мучительный бесконечный сон.
Софа, надо отметить, знала, что бабушка пугает меня ею, но не только не обижалась, а была явно польщена такой ролью. Когда она приходила к бабушке в гости, она всегда принималась искать меня, (я естественно, пряталась), и находя, спрашивала: «Ну что, снова расстраиваешь бабушку? Звонить мне врачам?»
Софа, кстати, если брать только внешность, производила впечатление вполне благообразной женщины с абсолютно круглым лицом, похожим на лицо улыбающейся совы.
«А вот моя Марфуша», – заливалась Софа, и понеслось. Марфуша была не Софиной внучкой, а внучкой ее лучшей подруги Анки. Своих детей и мужа Софа почему-то не завела и посвятила себя совместному выращиванию сначала дочки, а потом внучки подруги. Марфуша, естественно, росла идеальным ребенком. Она хорошо ела и никогда не расстраивала Софу и родных маму с бабушкой. На фоне чудо-ребенка Марфуши мои прегрешения казались особенно чудовищными.
– Софа, вот скажи мне: «Марфуша обзывает тебя матерными словами?»
– Что ты, Сима?! Да она только: «Спасибо, бабулечка! Пожалуйста, бабулечка!» И все спрашивает: «Бабулечка, я тебя не расстроила?» А чем она может меня расстроить? Это же ангел, а не ребенок!
Бабушка при этих словах свирепо смотрела в ту сторону, где по ее мнению могла крутиться я. Могла, но не крутилась, я обычно пряталась. Место для укрытия я выбирала такое, чтобы все слышать, но находиться в безопасности. Неплохо подходил огромный шкаф в бабушкиной комнате. Тот самый, трех-дверный, набитый шубами и антимолью. Один раз я просидела там полдня и меня вообще никто не искал. Пришлось, в итоге, выйти самостоятельно.
Софа с бабушкой обменивались и другими любезностями. Бывало, Софа скажет с порога:
– Сима, как тебя полнит это платье!
– Полнит? Да, чтоб враги мои так толстели, Софа! Это болезнь меня полнит, а не платье! – сокрушалась бабушка.
А другой раз бабушка встречает Софу на пороге и сходу:
– Софа, эта помада тебе не идет! Очень старит!
– Господи, Сима, да мне шестьдесят пять, куда молодиться?!
– Ну, не в гроб же ложиться на радость детям раньше времени, Софа! У тебя своих детей нет, тебе повезло, потому, что дети, Софа, это колорадские жуки, только и ждут твоей смерти. Думают, комната, наконец, освободится. Не понимают, что зарастут в собственном говне.
Была еще Мина. У Мины мне особенно запомнилась длиннющая тонкая коса практически до пола. За огромными очками скрывалось личико, похожее на мордочку мышки, остренькое, улыбчивое и доброе, под стать самой Мине. Мина никогда меня не обижала и не грозилась вызвать психушку. Минин сын Петька и моя мама дружили в детстве. Мина с бабушкой в те времена вместе работали в пионерском лагере, а мама с Петькой ходили в отряд пионерами. Но со временем Мина перестала ездить в лагерь, а бабушке пришлось продолжить, потому что, кто, если не бабушка вывез бы на свежий воздух великовозрастную дочку, а потом меня – ребенка-инвалида. Петька рано женился на девушке по имени Лариса. Так как мама с сыном жили душа в душу, Мина не препятствовала браку, и как выяснилось, совершенно напрасно. После брака роли в семье сразу перераспределились. Петька, который раньше полностью слушался маму, теперь беспрекословно делал, все, что говорила Лариса. Мина оказалась к такому повороту совершенно не готова. И казалось бы, скорое появление внука Леши могло осчастливить семейство, но не тут-то было. Это был явно не тот ребенок, который мог сделать хоть кого-то счастливым. Дурные гены сразу свалили на Ларису и ее плохую наследственность. На этом все успокоились и втроем поволокли свой крест. А через пятнадцать лет после рождения Лешки бабушка неожиданно разделила горе подруги, потому что внучка у бабушки тоже родилась недоделанной. Виной всему и в этом случае явились дурные гены, на этот раз моего папы. Скрепленная одним несчастьем дружба бабушки и Мины стала еще крепче. Созванивались подруги каждый день. Как раз после моего мучительного завтрака.
– Здравствуй, Мина!
– Здравствуй, Сима!
– Как ты, Мина?
– Плохо, Сима!
– Старость не радость, Мина.
– Не говори, Сима.
– Мина, я к зубному ходила, к Асмусу.
– Что он тебе сказал, Сима?
– Подожди, Мина, – бабушка подходит к серванту и достает зеркало, (дальше уже с открытым ртом), – «Пятерку удалить, четверку депульпировать. На нижние шестерки – мост».
– Будешь делать, Сима?
– Если мне хватит здоровья, Мина. Я уже кровью харкаю от такой жизни. Быть прислугой великовозрастным детям…
Я бегу к зеркалу около входной двери, открываю рот:
– Так, пятерку удалить, четверку депульпировать. На нижние шестерки – мост.
– Что ты там бубнишь? – кричит сквозь закрытую дверь своей комнаты бабушка.
– Я уже кровью харкаю от такой жизни, – кричу я в ответ.
Бабушка возвращается к Мине:
– Мина, ты слышала? Кровью она харкает! Где, скажи мне, ребенок в три года мог этого набраться?
С Анной Ивановной бабушку объединяла давняя трудовая дружба, которая началась сразу после войны. А с Линой, младшей дочкой Анны Ивановны с детства дружила моя мама.
Бабушка и Анна Ивановна негласно соревновались друг с другом.
Соревнование началось с карьеры, Анна Ивановна стала завстоловой, а бабушка всего лишь бухгалтером. Потом Анна Ивановна снова победила. Она вышла замуж и родила двух дочек-погодков. А у бабушки первый муж погиб, второй муж ушел, и дочка родилась всего одна.
Но в одном забеге бабушка все же одержала верх. Победу ей принесла моя мама.
Мама с рождения была не по годам крупной, увесистой девочкой, с очень густыми кудрявыми волосами. А Лина и Анфиса, напротив, крохотными, тощими, с тифозными стрижечками, из-под которых проглядывал череп. И это при совершенно одинаковых возможностях. Ибо и бабушка, и Анна Ивановна работали в общепите и таскали на равных. «Не в коня корм», – говорили про Лину и Анфису и разводили руками.
Бабушка втайне гордилась, что так откормила маму. В одиночку, после войны, в чужом городе. Анна Ивановна поджимала губы. Победа бабушки в области материнства была на лицо, и все карьерные и личные вершины, которые покорила Анна Ивановна при этом меркли и отступали на второй план. На школьном фото мама и Лина выглядели как Винни-Пух с Пятачком. Говаривали, что Лина и Анфиса так мало весили, что у них в положенное время не начался переходный возраст. И тут уж Анна Ивановна взялась за дело и начала откармливать дочек чистой сметаной (странно, что она так затянула с этим делом, бабушка так откармливала маму с рождения). Дело пошло на лад. Сестры стали набирать вес, и переходный возраст не заставил себя долго ждать. А мама, наоборот, в восемнадцаь лет взяла и села на диету. Тут-то подруги и сравнялись в весе. Теперь бабушке и Анне Ивановне на время стало не в чем соревноваться. А бабушка, мне кажется, так никогда и не простила маме это злонамеренное снижение веса и такое жестокое обесценивание ее материнской победы.
Кроме соревнования бабушки и Анны Ивановны и дружбы мамы с младшей дочкой Линой с семьей Голубевых нас связало следующее обстоятельство, муж старшей дочки Анфисы – Гриша оказался другом моего будущего папы. На одной из домашних посиделок мои мама и папа познакомились и как-то само-собой соединились в семью.
Так что, Голубевых-Станицких мы считали почти что родственниками. Анна Ивановна всегда ассоциировалась у меня с Полботинка из книжки Эно Рауда «Муфта, Полботинка, Моховая Борода». К своему почтенному возрасту она почти полностью облысела и отличалась суровым нравом. Из всех подруг она была старшей по возрасту и по должности.
Я любила тетю Лину, она была доброй и красиво одевалась, а тетю Анфису терпеть не могла. Она вечно приставала ко мне, то почему я не здороваюсь, то почему не смотрю ей в глаза (если меня все-таки заставили здороваться). Кстати, здороваться только с теми, кто мне нравится, являлось моим личным правилом, которого я строго придерживалась. Но Анфиса активно продавливала сложившуюся линию обороны. Мое терпение подходило к концу. Как-то на семейном торжестве я дождалась, когда все разговоры затихли на пару секунд и громко спросила: «Тетя Анфиса, а почему у тебя такой длинный нос?»
Стол замер. Такого поворота событий никто не ожидал. Анфиса, надо отдать должное, быстро справилась с потрясением, она, как и все, не ожидала такого от трехлетнего ребенка. С достоинством безвинно пострадавшей Анфиса выдержала паузу и назидательно ответила: «Нос у меня хоть и длинный, но не такой любопытный, как у Буратино». Несмотря на то, что она быстро нашла, что ответить, шоковая терапия явно сработала.
Не припомню, чтобы Анфиса после этого ко мне как-то откровенно лезла, скорее исподтишка. Слава ребенка с диагнозом с тех пор стала от меня неотделима Зато официально можно было не здороваться, если мне кто-то не нравился. Все понимали, что может быть и похуже.
Мои родители долго обсуждали тот случай, насколько я оказалась испорченным ребенком уже в три года. И каждый раз вспоминалась при этом еще одна дальняя родственница с папиной стороны, которая еще младенцем плевала из коляски во всех, кто в эту коляску заглядывал. Видимо, как пример, что в нашей семье такое уже случалось. Но и как назидание. Судьба у той девочки оказалась не завидной, она сошла с ума окончательно и бесповоротно уже в восемнадцать лет и, наконец, попала в дурдом. Мне сулили ту же участь.
Мария, еще одна бабушкина подруга, хотя подругой в женском роде ее даже язык не поворачивался назвать, скорее столовский боевой товарищ, прямой, суровый, но готовый подставить плечо, когда это понадобится, с копной коротких жестких кудрявых волос, которые не брала седина и лицом индейца. Юбка на ней смотрелась также инородно, как если бы висела, скажем, на лошади. Однако Мария, как все женщины за шестьдесят того времени, ходила в юбке, смиряясь с традицией. При ее скорости перемещения юбка выглядела на ней к тому же явной обузой.
Звонили по телефону Мария и бабушка друг другу редко и только по делу.
– Здравствуй, Мария!
– Здравствуй, Сима!
– Мина празднует день рождения. Какие будем делать пирожки?
– С картошкой, яйцом и рисом, и рыбой.
– С рыбой?
– Мина любит рыбу, Сима.
– Не ерунди, Мария. Какую рыбу? Считай: «Десять с картошкой, десять с яйцом и рисом, и давай еще десять с капустой».
Я прикладывала ладонь к уху, как будто говорю по телефону, и тоже разговаривала с Марией:
– Мина празднует день рождения. Какие будем делать пирожки?
– С картошкой, яйцом и рисом, и рыбой.
– С рыбой?
– Мина любит рыбу, Сима.
– Не ерунди, Мария. Какую рыбу?
Бабушкина родственница Фаня, как я уже писала, шла довеском к Марику, брату третьего и последнего бабушкиного мужа. Фаня и Марик были парой с первого класса. Именно этим бабушка объясняла, что красавец и умница Марик связался с такой глупой и бестолковой Фаней. Фаня была доброй мирной бабушкой, уютной и безобидной, но без огонька в глазах, который бабушка ценила в подругах.
Она всю жизнь провела за крепким плечом Марика и оттого совершенно расслабилась во всех отношениях, жутко располнела, никогда не огрызалась на колкости и вообще за жизнь не билась, а плыла по ней мягко и без сопротивления.
У Фани и Марика родилась дочка Катя. Она, к сожалению, рано умерла, потому что попала под пригородный поезд, осталась только внучка Полина. Поля, в отличие от меня, росла нормальной девочкой. Но, так как бабушка недолюбливала Фаню, Полю мне не ставили в пример и особо не нахваливали. Хотя она явно этого заслуживала не меньше тех, кого мне приводили в пример. А именно всех.
Мне исполнилось три года, а Поле – четыре, когда Фаня с внучкой впервые пришли к нам в гости. Полина ходила в детсад и этим вызывала массу бабушкиных опасений. Перед встречей бабушка раз сто по телефону переспросила: «А есть ли у Полины вши? А есть ли глисты? А нет ли в садике карантина коклюша? Скарлатины? Кори?»
– Фаня, Лена – аллергик, у нее нет прививок! Я не перенесу очередной коклюш!
– Ну что ты, Сима! Какие вши? – Фаня долго смеялась всем телом, – Сейчас же не война.
– Это у тебя не война, Фаня! А у меня война не кончалась. Война за жизнь, если хочешь знать, – бабушка обдумывала, не всплакнуть ли ей. Нет, не при дуре Фане. Что она понимает.
В итоге, после всех приготовлений и допросов, они пришли.
На Полю я даже не взглянула, она сразу показалась мне мало интересной на фоне Фани. Фаня потрясла меня своей толщиной. Бабушка весила девяносто пять килограмм при росте сто пятьдесят пять. Но в сравнении с Фаней она казалась стройной.
Сразу поняв, что Фаня не опасная, а даже наоборот, добрая, я неожиданно охотно пошла на контакт и уже через десять минут взвешивала Фанину ногу на напольных весах: «Объявляется рекордный вес! Нога весит семнадцать килограмм! Больше меня, тетя Фаня!»
Тетя Фаня сидела на диване в гостиной, на котором она еле помещалась, и добродушно смеялась, а я хлопотала вокруг гигантской ноги.
«Грязную ногу – чистыми руками!» – бабушка начала набирать в легкие воздух для душераздирающего крика. Но тут же обнаружила еще большую напасть. Поля хватала руками все мои игрушки. Бабушка вначале понадеялась, что я отгоню ее сама. Но я так увлеклась ногами тети Фани, что напрочь забыла о захватчике моих игрушек.
– Полечка, посиди на стуле, не трогай игрушки! – максимально нежно сказала бабушка, выдохнув сквозь зубы воздух, набранный для крика.
– Но почему тетя Сима? Я хочу играть!
– Сима, дай ребенку поиграть, даже Лена не против.
– Плевать! – сказала бабушка, махнув от отчаяния рукой. – Пусть играет! Потом все положу в марганцовку, а потом пройдусь хлоркой! Играй, Полечка!
Не припоминаю, чтоб они к нам еще приходили.
Однако на бабушку никогда никто не обижался. Просто я оказалась такой дикой, что не подружилась с Полиной.
Бабушкины подруги были единственной бабушкиной отрадой. Только они ее понимали, поддерживали и помогали ей выжить после смерти мужей, когда она, помимо своей воли, попала в услужение к великовозрастным детям.
Глядя на то, как бабушка дружит с ними, мне тоже смутно хотелось иметь кого-то задушевного, кто стал бы и моим утешением. В том, что жизнь тяжела и безрадостна, я ни секунды не сомневалась, поэтому, без друга и мне было никак не обойтись.
Моя жизнь в детстве делилась на две части. Зимне-демисезонная городская проходила на проспекте Третьего Интернационала (переименованного вскоре в проспект Суслова, снова в проспект Третьего Интернационала и, наконец, в Удачный проспект ) и летняя – загородная – в поселке Сосновое.
В Сосновом бабушка уже почти сорок лет работала бухгалтером в пионерском лагере «Ласточка». И каждое лето она вывозила нас в Сосновое, потому что дачу мои родители в силу своей бесхозяйственности так и не завели, а больному ребенку требовался свежий воздух.
Сосновский мир был огромным, особенно после нашего тесного и понятного городского мира. Тут за три месяца я проживала отдельную большую жизнь и потом только удивлялась, как эта жизнь умещалась в маленькую синюю мыльницу, куда я складывала засушенные летние воспоминания: домик улитки, хитин от кокона бабочки, пихтовую веточку с зеленой шишкой.
Итак, мы едем!
Наши сборы напоминают по масштабу эмиграцию. Берется с собой фактически все, нажитое непосильным трудом. Вся одежда полностью, включая зимнюю, ее, конечно, не так много, но с учетом четырех человек и четырех времен года, все-таки набирается прилично. Также упаковывается стратегический запас посуды, игрушек, лекарств, горшок и стул для кормления, одеяла, подушки. Маленькие старые чемоданы не справляются, на помощь приходят мешки, авоськи, тюки, их начинают, плюнув на приличия, перевязывать всевозможными веревками, состыкованными в разных местах узлами и поясами от платьев. Выглядит наш багаж устрашающе. Часть его мы отправляем в грузовике, который бабушке по дружбе выделяет лагерь, а часть берём с собой на поезд. Обе части одинаково внушительны.
Уезжаем мы каждый раз как навсегда. Присаживаемся перед дорогой, осматриваем готовящийся осиротеть дом, вдыхаем пыльный, душный, уже летний запах квартиры. С грустью закрываем двери, на шесть замков в общей сложности, по три на каждой двери, сдаём квартиру на сигнализацию и, наконец, выходим. Лестничная клетка не вмещает все тюки, да и лифт не готов принять их за один раз, и мы делаем пять-шесть заходов. Тут стоит еще одна задача, отъезд надо провести незаметно для соседей, дабы не навлечь грабителей и, естественно, сглаз. На опустевшую квартиру – масса желающих. Можно по приезду обнаружить не только следы разграбления, но и новых жильцов. А как выехать не заметно, если во время любого совместного дела у нас всегда разгорается скандал, а во время дела глобального, каким являлся сбор вещей, скандал, естественно, тоже разгорается вселенского масштаба. В квартире – скандал, у подъезда – грузовик, на лестнице – чемоданы. Не лучшие условия для незаметного выезда. Да и вообще, сделать в нашем доме что-либо незаметно – практически невозможно, по причине крайне высокой населенности.
Квартиры набиты битком, на лестничных клетках всегда кто-то курит и выпивает, на скамейке перед домом тусуются гопники и бабки.
– В Сосновое собрались? – спрашивают они.
– Нет, – говорит бабушка, – с чего вы взяли? На день-два максимум. Кто нас там ждёт?
– На день-два с грузовиком, – неодобрительно качают головами соседи.
– Чтоб вам пусто было, – ворчит бабушка. – Сглазят. Ни дна вам не покрышки. На дорогу как раз, еж твою мать!
И в таком приподнятом настроении мы, наконец, отбываем. Бабушка – в грузовике для контроля багажа. А мы, налегке, (всего с четырьмя или пятью чемоданами самого ценного и хрупкого, того, что нельзя грузить в багажник) – на метро и на поезд. По пути к метро настроение у нас начинает подниматься, и мы топаем веселее. Уже без пяти минут дачники.
Я любила ездить на электричке. Путь предстоял не близкий, но сидячие места нам обычно доставались. Я радовалась смене пейзажа за окнами, исподтишка, с большим интересом наблюдала за пассажирами. Пассажиры обычно были такими же будущими или уже дачниками, которые отвлеклись на пару дней и возвращались в деревню. Городские разительно отличались от дачных. Дачные всегда с каким-то инвентарем, какой-нибудь живностью в сумке, с рассадой, саженцами, в одежде прямо с грядки. А городские, еще цепляясь за привычки города, одетые для предстоящей дачи нелепо. Мужчины иногда даже бывали в серо-коричневых костюмах, городских стоптанных ботинках, почти как в свое КБ или на завод. Дети нарядные, в чистом. Женщины тоже в чистом, с макияжем и при сумочках, помимо тюков и мешков.
Хотя наряжаться в поездку весьма не разумно. Скамейки были довольно грязными, исписанными нецензурными надписями, со следами поджогов, тамбуры заплеваны и тоже исписаны. По проходам курсировали цыгане, продавцы газет, юродивые, музыканты и другие развлекающие пассажиров личности.
Когда мы ехали без бабушки, поездка всегда проходила без приключений. Разве что, какой-нибудь пьяный расскандалится, и начнётся драка. Папа в такие моменты мог пару раз подскочить на месте и сделать попытку кинуться растаскивать драчунов, но мама всегда его сразу останавливала. Вообще папа любил вытаскивать пьяных из канав, лезть разнимать драки и принимать участие во всяких происшествиях с упорядочивающей миссией. Мама, напротив, резко выступала против всего, что влекло за собой потенциальную опасность.
Если мы ехали в поезде с бабушкой, она затмевала всех бродячих артистов. Она громко комментировала все, что попадалось в ее поле зрения, со всеми вступала в диалог или в слух вела монолог, если не находила достойных собеседников.
Мы сидели притаившись, пережидая тайфун.
Однажды бабушка с неподдельным интересом рассматривала пару на противоположном сиденье. Бабушкино внимание привлек странный контраст: необычайно импозантный и статный мужчина, а рядом с ним – совершенно блеклая неприметная женщина. Женщина, видимо, давно привыкла к таким взглядам, а может, бабушка смотрела уж слишком красноречиво.
– Вы, наверное, удивляетесь, почему такой интересный мужчина выбрал в жены некрасивую женщину? – спросила она.
– Да-да! – закивала головой бабушка.
– Когда Бог раздавал красоту, я все проспала, – сказала женщина, – а когда он раздавал счастье, тут уж я стояла первой.
От такой мудрости бабушка оторопела. Чем дольше длилась пауза, тем больше мы волновались. Никто не смел нарушить молчание.
Бабушка в тот раз (может, впервые в жизни) так ничего и не сказала. Но потом все-таки она все переварила, разложила в своей голове по полочкам и полюбила вспоминать эту притчу по случаю и без, очень назидательно, как намек, что мне с моей внешностью, надо не проспать раздачу счастья.
Моим подругам позже, уже когда мы учились в школе, она тоже пересказывала эту историю, потому как никто из нас, по ее мнению, к раздаче красоты первыми в очереди не стоял.
Вообще, обычно к концу трех часовой поездки бабушка становилась всеобщим любимцем. Она находила себе парочку друзей по душе, и они до упаду смеялась, показывая на нас пальцем: «Троих недоданных везу. Себе на шею посадила, а они едут. Ничего без меня не могут. Смех и грех. А как больному ребенку без воздуха летом?»
Когда мы, наконец, приезжали, Сосновое оглушало воздухом, землей под ногами вместо асфальта, ярко-красным песком, гомоном и одновременно тишиной. Наша городская одежда разом становилась неловкой и стыдной, мы чувствовали себя всю дорогу до Сосновского дома чужими, хотелось быстрее снять с себя городское и слиться полностью с настоящим летом.
Дом всегда встречал сюрпризами. Чаще всего выяснялось, что зимой в нем гостили бомжи, цыгане и всякий прочий люд, естественно, оставляя следы своей жизнедеятельности. Бабушка истошно орала: «Не пускать ребенка!» Видно, там обнаруживалось многое не предназначенное для детских глаз, и пока я поджидала на крыльце или слонялась по участку, сама единолично убирала дом. Папа и мама год за годом оказывались в уборке бесполезны, примерно, как и я. Из-за двери доносились бабушкины крики:
– Больными руками!
– На больных ногах!
– Кровью харкаю!
– Иждивенцы!
– В пятьдесят лет швабру в руки взять не могут!
– Зарастёте в грязи после моей смерти!
– Мне недолго осталось!
Это все могло бы в городе закончиться грандиозным скандалом, но бабушка, вместо скандала, схвативши миски, мчала в лагерную столовую, пригрозив на прощанье: «Это – мое последнее лето, больше не выдержу, имейте ввиду».
Лето мы любили еще и потому, что у бабушки на ругань совершенно не оставалось времени. Работа, выкармливание семьи, общение с подругами, день пролетал молниеносно. Она, конечно, устраивала нам показательные выволочки, но не такие затяжные и не такие разрушительные как в городе.
Мы с папой и мамой летом чувствовали себя, практически, на воле, и нам это очень нравилось.
Сейчас я расскажу вам все про Сосновое.
Моя первая поездка в Сосновое состоялась, когда мне исполнилось семь месяцев.
Тогда мы снимали комнатуху в доме у деда Афонаса, одного из местных старожилов. Говаривали, что он родился еще при царе. Сам он своего возраста не знал и царя не помнил.
Дед Афонас был кудрявым, лохматым, беззубым и вечно пьяным. На всем белом свете он любил единственное живое существо, своего цепного черного кобеля Полкана. Афонас обращался к нему исключительно «желанный мой» и кормил огромными кусками свежего мяса. По причине сиденья на цепи и поедания этого мяса Полкан окончательно озверел и оглашал окрестности чудовищным лаем и воем, от которого леденела кровь, чем вызывал еще большее умиление Афонаса.
Всех остальных людей и зверей дед любил не сильно. Например, когда цыганята рвали его красную смородину, которая без толку осыпалась на землю, он нещадно палил по ним солью из ружья.
– Афонас, дай детям поесть, – стыдила его бабушка.
– Лучше сгною, – ворчал Афонас.
Именно дед Афонас стал моим первым четким детским воспоминанием.
Мне семь месяцев, я лежу в своей кроватке, заходит дед, улыбается мне беззубым, как у меня ртом и говорит: «Иди, иди к деду». И я почему-то встаю и иду. А он протягивает ко мне руки и смеется.
На следующее лето нас уже переселили в отдельный дом, который принадлежал лагерю, но находился за территорией по соседству с домом Афонаса, прямо на берегу Красной реки.
Там с нами жили еще две семьи. Часть дома, ту, что смотрела на речку, занимала бабушкина подруга, завстоловой Анна Ивановна Голубева, с двумя взрослыми дочками Линой и Анфисой, их мужьями, внучками и даже одной правнучкой чуть младше меня.
Под крышей гнездилось семейство простой уборщицы, (не ясно, как она угодила в наш элитный дом). Ее фамилия была Том, и семья Томов тоже была большой, дети, внуки, жены, мужья. Папа шутил: «Целое собрание сочинений!»
Голубевы были нам как родственники. Как я уже упоминала, моя мама дружила с младшей дочкой Анны Ивановны – Линой. Они учились все одиннадцать лет в одном классе. А потом муж старшей дочки Анфисы Гриша познакомил маму со своим другом Сеней (моим будущим папой), так и сложилась крепкая советская семья моя родителей.
Вообще считалось, что гигантские семьи бабушки и Анны Ивановны не живут на постоянной основе на лагерных харчах, а, вроде как, приезжают раз за лето. Но дети, внуки, мужья и жены жили, конечно же, постоянно.
Илюша, муж Лины всегда задавал мне один и тот же вопрос. Вопрос касался кота Васьки, который обитал на птичьих правах в нашем дворе. Его часто видели в компании кота Сережи. Кот Сережа часами сидел на спине кота Васьки. Илюша просил меня подробно рассказать: «Что делал Васька? Что делал Сережа?» И интересовался: «Нравится ли Ваське, что на нем сидит Сережа? Не хочет ли он поменяться местами?» Я все описывала подробно и с серьезностью трехлетнего ребенка, чем вызывала восторг Илюши.
Надо отметить, я с детства не привыкла вызывать восторг. Кроме первого неподдельного восхищения, которое испытала бабушка, увидев меня с гематомой на голове в роддоме, особых радостей в дальнейшем я никому не приносила. Я считалась крестом, наказаньем, инвалидом, недоделанной и плачевным результатом поздних родов. Поэтому, интерес и воодушевление Илюши меня дико радовали. Мне нравилось рассказывать ему про котиков, хоть они и делали каждый день одно и то же.
Чисто в бытовом отношении в нашем загородном доме было, безусловно, менее комфортно, чем в городе. Примерно неделю после переезда мы заново привыкали, а потом забывались и жили как будто по-другому и не бывает.
Особые нарекания, конечно, вызывал туалет. Он находился на улице и представлял собой деревянный домик из досок с огромными щелями, само отхожее место располагалось тоже в доске и представляло собой яму, которую на моей памяти ни разу не чистили. Над ямой роились откормленные мухи и слепни. Под крышей располагались крупное осиное гнездо. Даже взрослые избегали походов в этот туалет и пользовались ведрами и кустами, что считалось в разы безопаснее. Арсюша, внук уборщицы, что жила под крышей, всегда писал прямо со своего балкончика вниз. И иногда мы принимали этот поток за начало дождя.
Однажды утром мама, вынося мой горшок, распахнула дверь туалета вытянутой рукой и, не глядя внутрь, плеснула содержимое горшка наугад в яму. А там как раз находился дядя Гриша, муж тети Анфисы (он единственный пользовался этим туалетом, видимо, для самодисциплины).
– Здравствуй, Жанночка! – вежливо поздоровался он.
– Здравствуй, Гришенька! – ответила мама.
Вечером того же дня все мужчины нашего дома, а именно: мой папа, Гриша и Илюша решили, что настала пора прибить щеколду на дверь туалета. Опытом по работе с молотком и гвоздями никто из них похвастать не мог, зато у каждого имелось штук по пятьдесят патентов в их конструкторских бюро. Поэтому, к изобретению закрывашки на туалет три серьезных инженера подошли со всей глубиной инженерной мысли. И таки приделали самостоятельно гвоздь и веревочку. А до этого многие годы дверь вообще не закрывалась, но это никого не беспокоило.
Наш дом, как вы поняли, стоял прямо на реке. Забор у дома знавал и лучшие времена. Местами он просто обвалился, местами еще бодро торчал, но, в целом, выглядел удручающе. Никто из мужчин, проживавших в доме, не решался замахнуться на такое глобальное дело как починка забора. Но глядя на него, все вздыхали и сетовали, дескать, нет хозяина, ветшает. По причине такого печального состояния забора, на наш беззащитный двор заходили и коровы, и козы, и цыганята.
Мы с папой каждое лето разбивали крохотный огородик и сажали морковочку, редисочку и укропчик. Чем вызывали бесконечные шутки со стороны бабушки, которая, слава богу, обеспечивала нас этой садово-выгодной продукцией вот этими вот больными руками. Садоводы из нас получались так себе. Урожай был скудным, не говоря о постоянных набегах через покосившийся забор. Я ревностно следила за грядкой. Но моих детских сил, конечно, не хватало. Я каждый раз отчаянно рыдала, обнаружив морковку и редиску завядшей или вытоптанной. В какой-то момент мы сдались и прекратили садовые эксперименты.
Слева от нашего дома находилось футбольное поле. По периметру поля местами стояли скамейки, сетки с футбольных ворот давно содрали, но это никого не беспокоило. На речку с поля выходила купальня с мостками. Еще на поле стояла исполинского размера лазилка. В мире, наверное, не существовало ребенка, который влезал бы на нее сам, да и толщина железок из которых она состояла, не предполагала, что детские ручки смогут ее обхватить. Однако, это была единственная на весь поселок практически настоящая детская площадка.
Футбольное поле являлось центром Сосновской общественной жизни.
С утра на лазилку пытались вскарабкаться дети, тут же рядом паслись коровы. В купальне всегда слышались крики и визги, там мылись, купались, стирали белье, устраивали личную жизнь, рядом купали коров, лошадей, коз и собак. По футбольным воротам без сетки лупили мячами, на скамейках сидели парочки и компании. Ночью на берегу около купальни начинались костры, дискотеки из магнитофонов и драки.
Жизнь кипела, и пустело наше поле только в дождь.
Через дорогу от поля находилось сразу два любопытных здания. Одно – вытрезвитель. Некогда внушительное здание голубого цвета, но при мне уже в полуразрушенном состоянии. Около него иногда появлялась, видимо, по инерции, ветхая милицейская машина. Мне не запомнилось, чтоб вытрезвителем пользовались по назначению, ни разу я не видела, чтоб туда партиями завозили пьяных для исправления, (хотя в Сосновом их можно было грузить в машину практически оптом). Парадоксально было то, что пьяные и вообще всякие антисоциальные элементы сами тяготели именно к этому месту. Они массово тут напивались и купались в речке в одежде и без. Как будто насмехаясь над утратившим силу местом исправления порока. Ни один нормальный человек на пляже у вытрезвителя не купался, и мы – тоже.
Напротив, на другом берегу речки, располагался лепрозорий.
Кто не в курсе, это место, где лечили больных проказой. Странно, что в маленьком поселке для больных проказой выделили отдельное здание. Остаётся предположить, что либо больных было очень много, либо, что Сосновое, по странному стечению обстоятельств, являлась районным центром по борьбе с этим заболеванием. На моей памяти лепрозорий выглядел, как и вытрезвитель, уже доживающим свой век. Красивое ярко-синее старинное деревянное здание с резными кружевными ставнями давно не красилось и существенно покосилось. За забором буйно рос неухоженный сад. И иногда я видела краем глаза старух-привидений без носов, в платках и с клюками, выходящих из калитки. Меня завораживали их изуродованные лица, похожие на лики смерти с косой. Но они шли, всегда опустив головы, и мгновенно скрывались за калиткой. Мимо лепрозория мы ходили каждый день в наш вечерний поход за молоком из-под коровы. Увидеть, пусть даже мельком, старуху без носа, единственное, что радовало меня в этом ритуале.
Наша стандартная ежедневная прогулка обязательно включала в себя железнодорожную станцию. Это был, в каком-то смысле, центр Соснового, и нас неизбежно влекла сюда центростремительная сила.
Перед станцией располагалась небольшая площадь, на ней стоял памятник Ильичу с рукой, указывающей направление в светлое будущее, прочь от станции. На руке и кепке вождя всегда густо сидели голуби и другие птицы. Вокруг памятника некогда были клумбы, но цветы там годами не высаживались, и сейчас население использовало их просто как урны и пепельницы. Две скамейки по обе стороны памятника сожгли практически до металла, но на них все равно отдыхали.
Сама станция нас не сильно интересовала. Обшарпанное здание непонятно какого цвета со следами поджогов и нецензурными надписями. Внутри примерно тоже самое, плюс пара окон для продажи билетов, лозунг: «Слава железнодорожникам!» – под потолком, плакат «Первые действия при пожаре» – на стене и общественный туалет без дверей, что в принципе никого не беспокоило, если бы не запах, которые беспрепятственно разносился из туалета в здание станции и далеко за ее пределы.
Однако, мы со странной регулярностью обходили это здание кругом и двигались дальше.
Рядом находился единственный на все Сосновое Универмаг. Его полки всегда пустовали. Иногда, разве что, обнаруживалось детское или хозяйственное мыло, полотенца неопределенного цвета из дерюги, трусы огромного размера, гвозди, пластмассовые мыльницы, черные калоши сорок пятого размера. Смотреть было явно не на что, но мы ежедневно приходили и смотрели. А вдруг.
Кстати, интересно, что любой маломальский центр цивилизации, как то магазин, или станция сразу привлекал к себе пьяных, они липли к стенам и углам и тут же метили территорию.
Дальше на нашем пути располагалась аптека, она сильно пахла лекарствами, хотя лекарств в ней было не так уж и много, явно недостаточно для такого сильного запаха. Находилась она в окружении нежно-зеленых пихт, рядом стояла достаточно приличная скамейка, не ломанная и не обгоревшая, что являлось редкостью. Видимо, аптека внушала трепет, и алкоголики обходили ее стороной.
Около аптеки стоял памятник неизвестному солдату. В единственной клумбе цвели петуньи. Их никто не рвал. Это был почти настоящий скверик, и нам нравилось во время ежедневного обхода проводить тут побольше времени. Если мне везло, я уносила домой веточку пихты с шишечкой. Они почему-то падали очень редко, и повезло мне, в итоге, считанные разы.
Больше достопримечательностей, до которых можно было запросто дойти до обеда, мы не обнаружили.
Имелась еще церковь, построенная без единого гвоздя, но от нее нас отделяло полдня ходьбы. И не могу сказать, чтобы родители особенно любили церкви.
А на плотину мы ходили только с целью искупаться.
Поэтому, обойдя все пять наших привычных мест, мы возвращались обедать.
Но, если вам кажется, что теперь вы знаете все про Сосновое, это будет заблуждением.
Я расскажу вам о молоке.
Без похода за молоком каждый день в восемь вечера рассказ о Сосновом получается совершенно не полным.
Как многие городские взрослые, мои родители придавали чрезвычайное значение питью натурального молока. В иерархии их ценностей молоко прямо из-под коровы стояло бок о бок со свежим загородным воздухом. Особым любителем молока выступал мой папа, видимо, он и внедрил практику походов к корове.
Идти приходилось достаточно далеко, через весь поселок. Корова и прочая живность водилась у Альбины, крупной женщины, пахнувшей молоком, курами, коровами и всем, что росло и обитало на ее участке.
Все, что водилось за этим забором было ко мне крайне враждебно. Начиная от озверевшего от цепного содержания черного волкодава, цепь которого каждый раз заканчивалась в миллиметре от меня, и заканчивая гусями, которые стаей на меня набрасывались. Не отставали от зверей и дети. Мальчик и девочка Альбины, примерно моего возраста, но, конечно, намного более рослые и, что называется «кровь с молоком», каждый раз исподтишка дразнились, пользуясь тем, что меня крепко держали за руку мама или папа. Началось это с того, что меня привели в смешной зимней шапке посреди лета. Объяснялось все просто, я страдала от постоянных отитов. Злые дети, естественно, подняли меня на смех. Альбина шикнула на них, но потом пошла по хозяйству и они продолжили. С тех пор каждый мой приход они сопровождали демонстративным шушуканьем и взрывами смеха.
Главной проблемой являлись не дети и не животные, а мое отвращение к молоку. Я ненавидела любое молоко, но деревенское, желтое, с пенкой и запахом коровы – еще сильнее городского.
Питье происходило из единственной, привязанной за веревочку эмалированной пол-литровой облупившейся кружки. Я всегда задумывалась, моют ли ее между приходами новых посетителей.
Я долго готовилась морально, потом решалась и, борясь с приступами тошноты, с трудом выпивала половину кружки. Папа жадно взахлеб допивал остаток.
После этого мы шли обратно домой. Я несла в себе отвращение, тяжесть, молоко и насмешки детей.
Назавтра все повторялось.
Как-то раз, помимо всего этого случилось кое-что по-настоящему страшное.
Среди разного хлама, останков велосипедов, бюстов из папье-маше, шин и тряпок я обнаружила голову коровы.
Она буднично лежала на земле, в ореоле мух и ос. Ее стеклянные глаза смотрели в никуда, и по ним тоже ползали осы.
Жужжание и запах сливались, влекли к себе помимо воли, я стояла как вкопанная, в смешной зимней шпке посреди лета и не могла отвести взгляда. Мне казалось, что внутри меня все умерло, оборвалось, и дальше, после такого, со мной уже никогда не случится ничего хорошего.
В тот вечер я не смогла пить молоко. И на следующий день отказалась есть мясо.
Никто так и не узнал, что случилось. Просто решили, что мое безумие приобрело новые формы.
Где-то параллельно от нас, через дорогу, за покосившимся забором жил в это время своей жизнью пионерлагерь «Ласточка», в котором на износ работала бабушка, чтобы мы с родителями могли отдыхать летом в отдельном элитном доме на всем готовом.
В отряд я не ходила, по той же причине, почему не пошла в садик. В эти детские учреждения не брали ненормальных детей. Медкомиссия меня явно бы не пропустила, не стоило и пробовать, а то, чего доброго, еще и отправила бы меня в сумасшедший дом.
Все свободное время в Сосновом я проводила с родителями. Они по очереди тратили свой отпуск на дежурство со мной. Бабушка работала и категорически отказывалась параллельно следить за психически больным ребенком. Родители особо не роптали.
Единственную сложность составляла еда. Так как родители пребывали на лагерном обеспечении, мягко скажем, не официально, а по-простому, на халяву, бабушка таскала кастрюли тайком. Получалось это с трудом. Тернистый путь из столовой до нашего дома был, как на зло, крайне долог, сначала он пролегал мимо центральной и единственной лазилки, потом шел через аллею из скульптур пионеров с горнами, затем ускорялся по крутому спуску под гору к воротам лагеря, и всегда на этом бесконечном и безальтернативном пути бабушке кто-то встречался. И все, конечно же, спрашивали: «Сима, куда это ты собралась с кастрюлями?» В зависимости от того, от кого исходил вопрос, бабушка или обрушивалась с матом, или очень ласковым голосом говорила: «Лене несу, психически нездоровому ребенку, она же у нас детей боится, да и не ест ничего. Несу на своих больных руках». (Хотя по объему кастрюль было не похоже, что у меня плохой аппетит). Такая длинная и вежливая речь обычно предназначалась только охраннику. Директор лагеря Любовь Михайловна была дамой не самой приятной, поэтому, пустыми вопросами себя не утруждала. Хотя, под настроение, могла фыркнуть что-то вроде: «Столовую надо устраивать в столовой!», как бы намекая, что она в курсе бабушкиной двойной жизни. Хотя, положа руку на сердце, такую жизнь вел практически весь персонал. В комнатухах ютились мужья и взрослые дети, а питание им передавалось раз в день под покровом ночи. Они терпели такие невзгоды ради чистого воздуха и объективно бесплатного питания, хоть и с некоторыми трудностями. Бороться с этим вторым фронтом еще никому не удавалось. Каждая распоследняя уборщица собирала что-то в столовой в разные по размеру кульки, якобы для собачек и кошечек.
Любовь Михайловна тоже, кстати, не отставала, у нее жила на таких же правах целая семья, взрослые сын, дочь и муж.
На территории лагеря у бабушки располагалась веранда для работы, она примыкала к лагерной кухне и столовой. Окна на веранде бабушка держала открытыми нараспашку, ей вечно было жарко. Перед окнами веранды стояла ржавая скамейка-качель. Дети там побаивались качаться, за исключением новичков. Побаивались, потому что бабушка гоняла их со скамейки, ей мешал скрип и детское веселье. А вот бродячие собаки облюбовали площадку прямо перед верандой для своих свадеб. Иногда собиралось по десять-пятнадцать собак всех мастей и начиналась церемония. Дети волей-неволей собирались вокруг и активно обсуждали процесс, собаки истошно лаяли. Бабушка отчаянно матерясь, перегибалась через стол, вылезала наполовину из окна и длиннющей деревянной линейкой пыталась достать до собак с криком: «Я вам покажу развратничать! Это детское учреждение!» Помогало. Собаки, скуля уходили на новое место. Толпа детей – за ними.
В лагере мы с родителями появлялись редко, только, когда происходило что-то экстраординарное, например, концерт в честь родительского дня или День Нептуна.
Лагерных детей я побаивалась, бабушка говорила, что они все больны ветрянкой и чесоткой, и, кроме всего прочего, заражены вшами.
Хотя, глядя иногда, украдкой, как они играют все вместе в догонялки, бегают всей толпой, смеются, мне, не смотря на страх, хотелось веселиться с ними.
В такие моменты мне становилось особенно грустно, что я не такая как все, что мне нельзя к ним.
И я побыстрее отворачивалась и уходила с родителями. Зато у меня было всё Сосновое, а у них – только забор и лазилка.
Говоря о том, что у меня есть все Сосновое, я, в первую очередь, имела в виду природу. Ту, что находилась за территорией лагеря, и которую лагерные дети могли лицезреть лишь через решетку забора. Могли ли они через эту решетку почувствовать ее?
Хотя, если подумать, природа в Сосновом тоже была не простая.
Моя дружба с с многочисленной живностью Соснового сразу не сложилась. Начнём с собак, они тут водились двух видов, цепные и бездомные. И те и другие крайне крупные и злые на вид. Категория милого пса-домашнего любимца напрочь отсутствовала.
Кошки были сплошь хищными, драными и агрессивными.
Коровы, козы и овцы норовили боднуть, пнуть боком, укусить.
Лошади тоже производили впечатление абсолютно диких. Молодые цыгане скакали на них без седел по песчаным улицам, поднимая шум и пыль. Лошадей купали прямо на пляже, они повсюду оставляли лепешки, которые служили отличной пищей для мух и слепней.
Индюки, гуси, утки и куры свирепо охраняли свою территорию, клевались и носились за непрошеными гостями.
Ну и главный мой страх, это, конечно, насекомые.
Мухи летали полчищами. Сколько родители не клеили коричневые и белые липучки, похожие на сморщенные новогодние конфети, количество мух не уменьшалось. Живые и дохлые мухи были в лампах, между окнами, в еде, в питье, на стенах, на столе, на полу. Как-то в лесу на меня обрушилась паутина, битком набитая дохлыми мухами. Этот кошмар преследовал меня всю жизнь. Пауки, паутины, комары, осы, шмели, пчелы, оводы оккупировали все вокруг, казалось, невозможно было найти места, где не жужжала и не ползала бы какая-то живность. Бабочки и стрекозы на этом фоне уже не радовали, а тоже вызывали ужас.
Бабушка не сдавалась. Без нее мы бы давно опустили руки. Она инициировала забить окна по периметру марлей, марлю приделали на канцелярские кнопки. Сами мы всегда натирались пижмой, бальзамом «Звездочка» и еще парой заменяющих друг друга средств, которые в дальнейшем отменялись, как неработающие. Кульминация ежедневных мероприятий по борьбе с насекомыми у нас всегда приходилась на вечер и тоже инициировалась бабушкой.
Перед каждым сном бабушка, минут по сорок, финально лупила по всем насекомым, которые ей попадались, полотенцами, книгами и даже палкой от швабры. Для каждого случая у нее находилось отдельное оружие. Иногда она впадала в азарт, и охота затягивалась. Однако, темными августовскими ночами требовалось быстрее гасить свет. Во-первых, свет привлекал внимание всяких сомнительных личностей, что было не безопасно, а во-вторых, на свет слетались стаями новые насекомые, которые плевать хотели на марли и липучки.
Учитывая мой ужас и отвращение перед лицом насекомых, можно сразу догадаться, что на любые укусы у меня возникала аллергия.
Но если не брать в расчет агрессивную живность, Сосновская природа была особенной. Она завораживала своей бесконечной щемящей красотой, покоряла навсегда, заставляла все прощать, кружила голову, учила любить и дышать полной грудью. Этот воздух хотелось пить про запас. Воздух соснового леса, прогретого солнцем, запах теплого асфальта, от которого отскакивали вверх брызги дождя, и в котором отражалось небо, таинственный аромат костров с реки и разнотравье летнего луга. Каждое время суток тут обладало своим запахом и цветом. Нигде, абсолютно нигде в мире я не видела таких закатов. И нигде больше сосны, с огромными корнями, в которых дети строили шалаши, не казались такими живыми.
Скалистые берега Красной реки около плотины высились как горы, испещренные сотами ласточкиных гнезд. Плотина виделась мне тогда такой же огромной как Ниагарский водопад, а разлив за плотиной – безбрежным океаном. И душа в таких местах ширилась, грозясь не уместиться в груди, так это было до боли красиво.
Вечера я любила особенно. Небо озарялось багровым, воздух сгущался, в нем разливалось что-то волнующее. Хотелось, чтобы вечер никогда не кончался.
Если родители уезжали в город, что случалось крайне редко, и я оставалась на больных руках бабушки, она брала меня в свою взрослую компанию. Бабушкины подруги после рабочего дня любили собраться на веранде Анны Ивановны с сигареткой, ликерчиком и всякой другой приятной сердцу закуской, и с видом на речку вести беседы, смеяться до упаду, утопать в клубах дыма и отмахиваться от ночных мотыльков. Стремительно темнело, на речке загорались костры, слышались песни, крики, ржали лошади. Я была так всецело и так упоительно счастлива, что казалось, сейчас захлебнусь. Я вела себя хорошо. Изо всех сил старалась быть нормальной. Про меня все вскоре забывали, и я молча наслаждалась. Но время делало свое дело, очень хотелось спать: «Бабушка, – тянула я бабушку за юбку, – бабушка, я хочу спать».
Бабушка заливалась соловьем и не слышала меня.
«Бабушка! Ёж, твою мать!» – орала я, отчаявшись по-хорошему и топала ногой.
Наконец, услышали. Коллектив покатывался со смеху, мне было три года. Бабушка упирала руки в боки:
– На тебе! А вот и мой крест! Оставили на меня больного ебеночка. Ни дня мне нет покоя под конец жизни.
– Иди, Сима, – строго говорила Анна Ивановна, – ребенок спать хочет.
– Ебенок! А я просила его рожать? Скажи мне, Аня!? Просила?
– Давай уже, иди, Сима, – вторила Мария Михайловна, суровая, тощая, похожая на кудрявого индейца.
– Наказанье, крест, – ворчала бабушка, – пошли, ладно.
И мы шли на наше соседнее крыльцо, а смех и разговоры возобновлялись. Бабушка укладывала меня и пела:
«На последнем сеансе
В небольшом городке
Пела песню актриса
На чужом языке.
Сказки «Венского леса»
Я услышал в кино,
Это было недавно,
Это было давно.»1
Я уже спала и сквозь сон слышала скрип половиц, бабушка шла со вздохами и причитаниями в свою спальню.
Это было мое личное Сосновое, которое хранилась в особом месте в душе, не доступном никому. Когда я открывала мою синюю мыльницу с коконом от бабочки, домиком улитки и веточкой пихты с зеленой шишечкой, я сразу туда возвращалась.
Лето рано или поздно заканчивалось. Вдруг становилось ясно, в этом бесконечном дне, казалось бы, в разгар лета, уже спрятан конец. В едва ощутимом холодном ветерке, в неожиданно опавшем, среди буйной зелени, беспричинно-желтом листке, в наливающихся ягодах, в ранних закатах. Все они на свой лад шептали: «Осень близко». Теперь каждый летний день все больше окрашивался осенью и отъездом. Второго августа мама всегда объявляла: «Илья Пророк бросил в воду холодный камушек». А потом добавляла: «И пописал в воду», – и хихикала. Тот редкий случай, когда даже писанье в воду меня не радовало. Я очень болезненно относилась к концу чего-либо. И конец лета был для меня всегда мучительно ожидаемым.
Начинались сборы.
В обратный путь вещей, почему-то, становилось намного больше. Часть мешков, тюков и чемоданов еще по пути в Сосновое выходила из строя. Но на это закрывали глаза, опьяненные тем, что мы хоть как-то добрались. Потом, естественно, про сломанные и порванные молнии и ручки благополучно забывали и вспомнили только, когда через три месяца приходило время отъезда.
«Ноги моей больше не будет в Сосновом, – вопила бабушка, швыряя об пол сумку с вырванной молнией. – Еще одну поездку я не переживу! Сами ебеночка сделали, сами его и возите на дачу! Вот вы запоете после моей смерти, а мне недолго осталось! Будет вам и дача, и срача на всем готовеньком».
Бабушка хватала ртом воздух и запивала валидол компотом: «Мать променяла на ёбыря! А ёбырю, Жанна, одно надо! Мать тебе никто не заменит! Потеряешь мать, потеряешь все!»
Мама при этих словах начинала бить себя кулаками по голове и метаться из угла в угол.
«Иждивенец! – надрывалась бабушка. – Все лето просидел на жопе ровно. Палец о палец не ударил, ел, пил, срал. Гвоздь забить не может. Сумку сраную за три месяца не мог починить».
Мама продолжала метаться и заслонять папу.
– Сенечка, давай уйдем! Уедем! Потом вернемся за вещами.
– Потом!? – орала бабушка. – Потом тут ничего не останется, тут все разворуют. Вам хорошо, не вами нажито! Явился с маленьким чемоданчиком.
Это могло продолжаться часами, если бы, на счастье, в дверь кто-нибудь не стучал.
– Сима, сколько можно? – грозно упирая руки в бока, стояла в дверном проеме Анна Ивановна. – Грузовик только тебя ждёт! Весь лагерь слышит твои крики.
– Это моя душа кричит, Аня! Болезнь моя кричит! Эти паразиты меня до инвалидности довели, – бабушка садилась и начинала плакать. – Это не дети, это – колорадские жуки!
– Сима, заканчивай пиздрики. В городе поплачешь, – Анну Ивановну не удавалось сбить с толку.
Бабушка со стонами начинала перематывать чемоданы поясами от платьев. Все вокруг пахло валидолом и антимолью. Мама бесполезно мешалась под ногами и всхлипывала. Папа ворчал, что ноги его тут больше не будет, но очень тихо, чтоб, не дай Бог, бабушка не услышала. Мама на глаз пыталась определить, не бросит ли ее папа, после таких оскорблений. Я тоже слонялась без дела, вставая на ту или другую сторону. Присутствовал шанс попасть под горячую руку, поэтому, стоило принимать сторону сильнейшего, то есть бабушки.
И вот со скандалами, криками, плачем, под угрозой размена квартиры, мешки, кульки, тюки оказывались запакованы. Вид их устрашал еще больше, чем при приезде, а казалось, хуже багаж выглядеть не может, но нет, может. Каждый сквозь зубы цедил: «Все, это последнее лето, больше никогда».
«Будь оно все проклято», – на прощание говорила бабушка.
Мы присаживались, без этого никак. Осматривали опустевший дом. Прощались каждый раз навсегда. Сосновое зимой всегда горело. Горели дома, корпуса в лагере, деревья, магазины, даже станция горела. Наш дом тоже не был застрахован, да и не принадлежал он нам никогда. Именно, поэтому, сборы всегда оказывались так трагичны, оставить на следующий год хоть что-то представлялось невозможным.
В доме – эхо, полы вымыты.
Я попрощалась с домом задолго до отъезда, месяца полтора я уже прощалась, ровно с середины лета.
А сегодня вот, настоящий конец, и нельзя к нему подготовиться, как выясняется.
Ком в горле.
Встаем. Ключ в замке.
Все! Прощай, Сосновое!
Путь назад был грустным, мы с родителями – на поезде, бабушка с продуктами, накопленными за летом, нажитыми непосильным трудом, – в грузовике. Опять же, приехать по замыслу требовалось не заметно, ибо вдруг соседи заметят, сколько у нас чемоданов, а если они еще пересчитали, сколько мы увозили и сколько привезли (!), так и до ограбления недалеко, а до сглаза – вообще рукой подать.
Но в нашей семье понятия «незаметно» не существовало, а помноженное на невозможность «незаметно» в нашем доме на проспекте Суслова (нас уже переименовали), это давало какие-то всегда уникальные комбинации, какие угодно, но только не «незаметные». Поэтому, возвращались мы еще громче, чем уезжали.
В поезде я не могла отделаться от чувства, что я уже не в Сосновом, но еще не дома. Я с завистью смотрела из окна вагона на тех, кто в драных штанах тащил козу во двор или ругался с соседом, они никуда не ехали, оставались на своем месте. А я, временно лишившись точки опоры, чувствовала себя очень неуютно. Бабушка часто говорила: «Ни дна тебе, не покрышки». Именно так и можно было обрисовать мое состояние дороги обратно. Подавленное и подвешенное.
Воздух в городе обрушивался забытым запахом нагретого бетона, листва на деревьях казалась искусственной, под ногами – асфальт, на скамейке под домом – те же бабки и алкаши. Почва возвращалась под ноги.
В подъезде пахло кошками, бомжами и общественным туалетом.
– Вернулись, Сима Борисовна? – ехидно интересовалась одна из соседок.
– Да мы и не уезжали, так на пару дней, некуда нам уезжать, нет ни дачи, ни срачи, – разводила руками бабушка. – А ребенка-инвалида надо бы на лето – на воздух.
И вздыхая, волокла чемоданы наверх.
Первая дверь с тремя замками, вроде, на месте. Вторая – тоже. Можно считать, повезло, не ограбили, квартира не сгорела, не залило. Подводим итог, отдых прошел успешно.
Начиналось наша обычная городская жизнь.
После нашего возвращения лето исчезало быстро. Не успевали мы опомниться, как на деревьях уже вовсю желтели и облетали листья.
Мы с бабушкой снова оставались вдвоем.
Бабушка быстро смирилась, что всю оставшуюся жизнь она будет тащить на своей больной шее неблагодарный крест, меня.
Но родители, в отличие от бабушки, продолжали на что-то надеяться и сопротивляться.
И, как назло, именно с родителями я становилась особенно невыносимой.
Когда они приходили вечером после работы, в меня вселялся какой-то демон, мне хотелось бегать, орать, прыгать на еле живых диванах, чтобы из них летела пыль и вылезали пружины. Видимо, так я выражала свою радость от встречи.
Папа начинал делать из меня человека. Вынеся пару предупреждений, которые я, естественно, не слышала, он начинал ловить меня для дальнейшего битья.
Надо, для справедливости, отметить, что я всегда давала сдачи по мере своих небольших, но растущих сил. Я била в ответ, кусалась, плевалась и выкрикивала все нецензурные слова, которые знала. Бабушка, как и я, выступала категорически против такого воспитания битьем, но, пока она торопилась на больных ногах прилететь на защиту, я успевала получить одну-две оплеухи. Дальше папина стратегия воспитания наталкивалась на бетонную стену бабушкиной обороны, и всем становилось не до меня. Разгорался полноценный взрослый скандал.
Папа, кстати, не только меня бил, но и многому учил, например, как правильно мыть лицо. После мытья полагалось первым делом насухо вытереть брови, иначе вода из бровей продолжала бы литься на лицо и вытирай-не вытирай, все без толку.
Для папы я стала первым и последним трудным поздним ребенком. Появилась я у него в сорок шесть лет. К такому возрасту, когда он стал отцом, человеку хочется покоя. Сидя на диване, держать на коленях спокойную опрятную девочку, читать ей вполголоса книжечку про животных (папа обожал книги о животных), или раскладывать на столе марки с животными и потом класть их аккуратно в альбом пинцетом. Или слушать вместе молча пластинку Высоцкого, качая иногда головой и смакуя глубину мысли. Или тихо, медленно гулять по парку и дома отмечать в специальном дневнике, какие породы птиц ты встретил. Для этого и нужен ребенок взрослому человеку, для тихой совместной и часто познавательной радости.
Я тоже любила познавательную радость, жаль только, что она сразу становилась какой угодно, только не тихой. Я не любила ничего коллекционировать, (кроме бессмысленных историй о разных людях, не имеющих ко мне никакого отношения). Мне нравились животные, но я совершенно не интересовалась фактами о них. Я абсолютно не могла вести дневник, ни до школы (так как не умела писать), ни во время школы, когда уже научилась. Я не хотела слушать Высоцкого, (как вообще можно слушать сорок минут молча?). Даже чтение я умудрялась превратить в ад, тем, что вообще не могла остановиться и требовала читать мне бесконечно.
И если все вышеперечисленное еще можно было пережить, то оставался еще заяц. Моя любимая игрушка.
Этот пластмассовый заяц из-за длинных ушей не мог стоять без опоры. Не знаю, почему в любимые игрушки я выбрала именно его, возможно, из-за этого несовершенства. Мне очень хотелось, чтобы мой заяц мог стоять независимо, не привязанный, например, к вазочке. Никакие объяснения не помогали. Я каждый раз, при виде падения зайца, доходила до истерики за считанные секунды. Также не удавалось незаметно изъять зайца. Я за ним ревностно следила и вспоминала в самый неподходящий момент, например, во время еды.
Этот заяц стал в нашей семье неким символом моего безумия. Если в дальнейшем у меня что-то не получалось (естественно, из области невозможного), что нормальный человек давно бы бросил, а я упорно продолжала добиваться своего, всегда спрашивалось: «Что заяц не стоит?»
Для папы, свято верящего в торжество разума, заяц стал нерешаемой задачей, которая сводила на «нет» все его теории. Тут была бессильна и педагогика, и высшая математика с физикой, и любые другие науки. Папа, вслед за мной, впадал в истерику, и рука его сама летела к моему уху.
Мама всегда была на папиной стороне. И страшно боялась, что наша с бабушкой парочка все-таки перевесит мамину крепкую и верную любовь, и папа, не выдержав, сбежит из семьи.
Однако шли годы, мы с бабушкой становились по закону Мерфи2 все невыносимее, а папа все терпел и не уходил. И все продолжал делать из меня человека.
Первого мужа Володю мама бросила сама, по причине того, что он, якобы, не хотел иметь детей. Мама же подозревала, что он на какой-то секретной работе, о которой, естественно, требовалось молчать, подвергся облучению. Поэтому, мама, после четырех лет брака поставила вопрос ребром:
– Либо расскажи правду, либо я ухожу! – сказала она.
– Правда в том, – ответил Володя, – что я терпеть не могу детей.
После этого, мама, с одобрения бабушки, расторгла советский брак.
Мама рассказывала, что Володя работал телеведущим, они познакомились на престижном курорте в Адлере, куда бабушка вывезла маму летом. Володя часами крутился перед зеркалом, интересовался только одеждой, театрами, ресторанами и всякой красивой жизнью, а любые тяготы и сложности успешно игнорировал. (Не удивительно, ведь его избаловала мама и их няня Тоня, которая так и жила с ними с рождения Володи и полностью всех обслуживала). Мама с Володей тоже втянулась в красивую жизнь, носила платья и ходила в рестораны. Мне она почему-то всегда говорила, что характером я очень похожа на Володю. Исходя из этого, я делала вывод, что человеком он был никудышным и пустым.
Ирония судьбы заключалась именно в том, что получив, наконец, во втором браке ребенка, ради которого она бросила Володю, мама поняла, что Володя имел вполне законные основания не любить детей.
Я оказалась явно не тем ребенком, который стоил таких жертв.
Потом, после развода, мама целых четыре года не могла найти мужа, время стремительно летело. Тридцать два, не замужем, без детей. На счастье, на общем мероприятии с семьей Голубевых-Станицких, ближайших друзей бабушки и мамы, мама встретила папу. Они и раньше, естественно, виделись, но мама была слишком молода, потом слишком замужем, папа сначала был слишком стар для нее, потом тоже слишком женат, и только тут, наконец, все звезды сошлись. Они один раз сходили на свидание, погуляли по Петродворцу. Мама, правда, сразу же захотела в туалет, и все время, отведенное для романтики, они посвятили поиску отхожего места, под конец поиск сделался уже, прямо скажем, лихорадочным. Ставки росли с каждой минутой. И когда они все-таки нашли туалет, мама подумала: «Ну, все, туалет нашла, а мужчину потеряла». Но, она, к счастью, ошиблась. Папе предстояла длительная командировка, времени на ухаживания не оставалось, (да и какие ухаживания в таком возрасте?). И он сразу, около этого туалета, сделал маме предложение. Она, конечно же, согласилась.
Папа был полной противоположностью Володе. Он презирал красивую жизнь и любой нецелевой расход средств. И мама, сразу после одного свидания, тоже стала все это с удовольствием презирать.
Мама со стыдом сообщила, что это у нее не первый брак.
«Тогда платье и кольцо можно взять те, что у тебя уже есть, с первой свадьбы, – обрадовался папа. – У меня тоже есть кольцо от первого брака, – сообщил он, – Но, я его тогда не носил и сейчас не буду. Буржуазные предрассудки все эти кольца».
Мама не спорила, но купила себе новое кольцо.
А через девять месяцев после свадьбы появилась я. И романтика моментально закончилась.
Когда я родилась, папа сразу отбыл на два года в командировку, а мама начала писать кандидатскую диссертацию и ездить к научному руководителю в Москву.
Бабушка относилась к командировкам отрицательно, но учебу и повышение научной степени уважала. Вследствие этого маме было дозволено защищаться себе в удовольствие, пока бабушка тащила на себе хозяйство и больного ребенка. «Если бы не война, – говорила бабушка, – если бы я не потеряла отца и мать, я бы тоже была кандидатом наук. У нас в семье дураков не было, все мои братья были врачами и журналистами – уважаемыми людьми!»
Когда мама уезжала в командировку и, на ночь глядя, шла на поезд, я всегда в дверях просила:
– Мама, сними украшения! Сорвут. А если убьют, хоть что-то на память останется.
Сережки в те времена срывали частенько, вместе с ушами, да и убивали частенько, поэтому, я не зря волновалась.
Вообще, волноваться в нашей семье считалось основным проявлением любви, по-другому любовь друг к другу мы никак не демонстрировали. Только папа у нас отказывался волноваться, поэтому считался бесчувственным. С утра мама звонила из автомата и докладывала, что добралась, так как все понимали, бабушка ожидая звонка, ночь провела на карвалоле. Волноваться было принято заранее. Чтобы к моменту звонка, который происходил строго вовремя, уже иметь предпосылки сердечного приступа.
Однако все командировки рано или поздно заканчивались, все билеты «туда» неминуемо превращались в билеты «обратно», и дома родителей встречали два инвалида – мы с бабушкой, а также мой заяц, бабушкина пропавшая молодость и сломанная жизнь, вырванные зубы и вырванные двери. Родители начинали спешно планировать новые командировки.
Когда мне исполнилось шесть лет, слово «школа» впервые прозвучало на кухне, за закрытой дверью, применительно ко мне. Меня это страшно встревожило. Это означало перемены.
Но на следующий день и потом тоже ничего не произошло, и я немного успокоилась. Бабушкина голова была занята не только мной, но и другими немаловажными вещами.
У бабушки в то время появилась новая страсть – криминальная хроника. Она шла по всем каналам, и бабушка так подгадывала, чтобы смотреть ее весь день без перерыва, ничего не упуская.
«Расчленил, сварил, закопал», – как мантру повторяла бабушка.
– Воот, Жанна, – трясла она пальцем у мамы перед носом, – бегай-бегай вечерами темными дворами, на днях Валю с нашего этажа в нашем же лифте чуть не изнасиловали, а ты мать доводишь.
– Бабушка, а что такое изнасиловали? – интересовалась я.
– Ну, избили, – увиливала бабушка.
– А что значит «чуть не изнасиловали»? – не отставала я.
Я чувствовала, что за этим «чуть» что-то кроется.
Бабушка страшно взбесилась, поняв, что я загнала ее в угол.
– Лена, еж твою мать, спроси, эту корову, твою маму. Почему бабушка, инвалид второй группы должна перед тобой отчитываться?
Бабушка не хотела брать на себя ответственность за рассказ ребенку про ЭТО. Но в перестроечном мире, в окружении фильмов, сериалов и криминальной хроники, которую мы смотрели все свободное время, утаить эту информацию не представлялось возможным. К тому же впереди маячила школа и свирепый, жестокий мир взрослых.
Бабушка сдалась быстро и, как могла, рассказала мне все.
Особый акцент бабушка сделала на возможность нежелательной беременности, дабы рассказ не получился просто развлекательным.
«Наебешь ебеночка, – сказала бабушка, – и все, кончилась жизнь. Будешь под юбку заглядывать – залетела, не залетела. А потом тащить на себе этот неблагодарный крест, колорадского жука. Запомни, Лена, нельзя становиться подстилкой. Ебырю что? Отряхнулся и пошел, а ебеночек тебе остался. Вот, так вот».
В общем, суть половых отношений бабушка мне объяснила. Видимо, поэтому, я росла крайне не романтичной дамой. И сразу знала, что от меня нужно мальчикам, даже если им было шесть лет.
Про отношения папы и мамы в целом мне тоже все стало ясно. Сделали они ЭТО один раз. Появилась я. А потом, не спросив у бабушки разрешения, три года спустя сделали ЭТО второй раз. Но на тот момент, мне уже исполнилось два года, и бабушка четко сказала: «Нет, еще одного такого ебеночка я не выдержу! Вы меня спрашивали, когда в кровать ложились? Нет! Вот и расхлебывайте!» Пришлось маме идти делать аборт на очень позднем сроке. Ответственность за это возложили целиком и полностью на меня, потому что я с моим нестоящим зайцем довела уже к двум своим годам всех в доме до такого состояния, что у последующих детей не было ни одного шанса появиться на свет в этой семье. В итоге, участь двух мальчиков-близнецов (у них даже был виден пол) решилась единогласно. А бабушка в очередной раз получила наглядное подтверждение в том, что: «Хуюшка – не игрушка, много не наиграешься». Она и так повторяла это маме, судя по всему, всю жизнь, по несколько раз в день, а тут пришлось удвоить и даже утроить дозу этой информации. Чтоб дошло наконец.
Аборт маме сделали неудачно, и она угодила в больницу. Зато в этой больнице она научилась делать из капельниц разные игрушки. Она привезла домой двух рыбок и одного крокодильчика. Такие игрушки я видела во многих домах. Наверное, в каждом доме за этими игрушками стояла своя история.
Теперь они появились и у нас.
По-мимо разговора про ЭТО бабушке пришлось провести со мной до школы еще один малоприятный разговор.
«Мы – евреи, – сказала она торжественно и трагически в один не самый прекрасный день. – Понятно?»
– И папа?
– И папа!
– А мама?
– И мама.
– А – я?
– А кем можешь быть ты? Ты, естественно, тоже! – отрезала бабушка безапелляционно.
По ее тону я поняла, что ничего хорошего в этом нет.
– В войну евреев сжигали фашисты, – забила бабушка гвоздь в крышку гроба. – Сейчас нас никто не сжигает. Пока (!) не сжигает, и на том спасибо!
– Я не хочу! – закричала я и заплакала.
– А кто ж хочет? Никто не хочет. Никто не выбирает, кем родиться!
– Что нам делать, бабушка? – спросила я немного позже.
–
Когда окончательно смирилась со своим незавидным положением. Я имела ввиду многое: «Как с этим жить? Можно ли и должны ли мы как-то отомстить фашистам за восьмилетнего Мишу, бабушкиного племянника? (Теперь-то мне стало понятнее, что именно с ним случилось).
– Помнить, – сказала бабушка. – Даже если все забудут, помнить.
С того времени мое чувство безопасности, которое и так пребывало в плачевном состоянии, окончательно кануло в лету.
Криминальная хроника, ежедневные убийства, расчленения, грабежи, перестрелка, поножовщина – ладно, к этому я привыкла, я ждала, что в любой момент могут напасть на улице, в подъезде, даже вломиться в квартиру с целью грабежа. Но чтобы сжигать целый народ?! И как жить в таком мире?
Кошмары преследовали меня, сколько я себя помнила, обостренные приемом таблеток от аллергии, они принимали какие-то чудовищные формы. Мне снилось удушье, огромный камень наваливался мне на грудь, снился конец света, страшные океанские волны накрывали города, снились рушащиеся здания, война, окопы, земля засыпает заживо солдат после взрыва снаряда, снились пытки непереносимой жестокости, пытали меня, пытала я, мне снились реки крови, оторванные части тела в земле и пыли, снились чудовища, скрывающиеся днем в зеркале, а ночью, выходящие наружу.
От страха я не могла заснуть, я пряталась под одеяло и задерживала дыхание. Пыталась почувствовать каково это – умереть. Смерти я боялась больше всего. Своей смерти, смерти родителей, бабушки. Эти мысли особенно преследовали меня перед сном, но порой и днем тоже активизировались.
Поэтому, мне так понравились современные фильмы. Там было также страшно, как у меня в голове.
О своих страхах я, естественно, никому не рассказывала. Они казались мне очередными симптомами моего безумия. Страх угодить в психушку тоже не дремал и не предполагал откровенности.
После разговора про ЭТО и национального вопроса, бабушка посчитала, что морально к школе, с ее помощью, я полностью подготовилась.
Теперь оставалось самое сложное – сделать медкарту.
Бабушка начала заранее водить меня в поликлинику, собирать разные справки. Я боялась и надеялась одновременно. Боялась, что любой из врачей забракует меня, и школа для меня окажется закрыта, я стану инвалидом, неучем и сумасшедшей уже совсем по-настоящему. И надеялась я на это же одновременно.
Особенно я боялась невролога. Бабушка сказала, что именно он переадресует меня к психиатру, а там, уже ясно что: смирительная рубашка, психушка и все мои ужасы становятся реальностью.
Но мы все проходили и проходили врачей одного за другим, и никто не выносил окончательный приговор.
Только ортопед сказал укоризненно: «Сима Борисовна, да у ребенка отсутствуют мышцы как таковые. Сколиоз у ребенка и плоскостопие. А также кифоз и лордоз, позвоночник вообще не поддерживается мышцами. И паховая грыжа у девочки, потому, что пресса нет. А дальше школа. Как за партой сидеть будет?»
Я замерла. Вот оно! Сейчас меня положат в больницу, заточат в корсет на всю жизнь, как Фриду Кало (я уже все в подробностях знала про эту художницу). Я смертельно больна!
– А я говорила, – торжественно подытожила бабушка, – это – инвалид! При таких родах, как могло быть по-другому? И к тому же, это очень поздний ребенок, папа – пенсионер! Вот вы говорите, что мышц нет, а она вообще не ходит, я ее на коляске катала до пяти лет, вот этими вот больными руками!
И бабушка, гордо закусив губу и вздернув волевой подбородок, отвернулась к поликлиничному окну с чахлой геранью. В такие минуты она была похожа на героя, которого наградили главным орденом государства посмертно, а он взирает на все сверху.
– Ну какой же это инвалид, Сима Борисовна? Просто нужно ЛФК. И обязательно спорт. Такой, чтоб мышцы крепли и позвоночник растягивался.
И тут он сказал сакраментальное: «Вот, хореография, например! То, что надо. И на ЛФК запишитесь, это у нас в поликлинике. И зарядку, конечно, каждый день. Вот, срисуйте с плаката упражнения, будете делать. Будешь, Лена?» «А что? – подумала я, – Есть выбор? В корсете – в больницу или зарядка?»
Зарядку утром каждый день делал папа под насмешки и порицание бабушки. Бабушка, естественно, не верила в чудодейственную силу физкультуры. Зарядка происходила в гостиной, именно в это время бабушка выявляла желание подмести ковры или протереть сервант и, конечно, папа всегда мешал. Мама, не желая отставать, тоже располагалась на ковре и делала все упражнения вслед за папой. Так как они занимались зарядкой очень ранним утром перед выходом на работу, а я вставала поздно, бабушке не удавалось отвести душу как следует. В одном семья была единогласна, мой сон стоило поберечь. Поэтому, бабушка шипела на минимальной громкости. И отрывалась только по выходным.
А теперь, получается, к кривлянью на полу (как называла это бабушка) предполагалось присоединиться и мне. Бабушка тяжело вздохнула. Новая напасть.
Семья решила к школе привести меня в божеский вид.
Особенно рьяно за дело взялся папа. Он вообще любил делать из меня человека при каждом удобном случае. Оплеухи летели как перелетные птицы в августе. Человека папа хотел воспитывать не абы какого, а именно с большой буквы. Потому что, без деланья человеком, по словам папы, я была: «Пока что, так, просто заготовка».
Для того, чтобы как следует взяться за мое здоровье, семье пришлось пойти на временное перемирие.
Приняли решение делать ежедневно:
Бассейн назывался «Морженок». Я плавала там с досочкой, бабушка меня сушила и везла обратно, на метро и домой. Ездить приходилось аж на Васильевский Остров. Через весь город. Бабушке все это давалось особенно тяжело, не потому, что на ней оказалось больше всего обязанностей, а еще и потому, что в спорт она не верила, а всех спортсменов считала дураками и бездельниками. Особенно тех, кто дома кривляется на коврике, (даже не спортсмен, а туда же). Но ради моего светлого будущего, она пошла и на это.
Еще мы с бабушкой стали много ходить пешком, красную сидячую коляску, с которой я так подружилась, наконец-то кому-то отдали. В очередях на получение продуктов по талонам бабушке стало не так легко доказывать всем, что я ребенок-инвалид и прорываться вперед. Но самостоятельная ходьба того стоила.
Я старалась не думать о школе, но она уже входила в мою жизнь, как предстоящая неизбежность.
Одним из симптомов моего безумия был страх перед мужским полом. В свете маячившей в недалеком будущем школы эта фобия пугала моих родителей больше всего остального.
Началось все с того, что когда папа вернулся домой после двухлетнего отсутствия на испытаниях сверх-секретной подлодки, я его не узнала. В целом, это было не удивительно, я не рассмотрела его как следует в роддоме, когда он задавал всем вопросы о моей гематоме, а потом, после пары бессонных ночей, папа был срочно вызван в командировку, из которой он вернулся только через два года.
Вернувшись, папа схватил меня на руки, я зашлась от крика. Незнакомый бородатый мужчина, несмотря на мой крик, не выпустил меня из рук. А мама и бабушка, стоявшие рядом, не бросились мне на помощь.
С тех пор, когда я видела существо мужского пола любого возраста, если мне казалось, что расстояние между нами критическое, я начинала истошно кричать.
Летом перед школой ситуация вдруг изменилась, в моем пространстве оказался шестилетний мальчик Вовочка, и я почему-то не испугалась.
Его папа дядя Миша стал в то лето новым шеф-поваром в нашем лагере «Ласточка». У нас с Вовочкой сразу нашлось много общего. Вовочка, как и я, не вписывался в свою семью. Его старшая сестра Ксюша была подарком судьбы, а Вовочка, для баланса, – наказанием. Вечно он ходил чумазый, потрепанный, такой же кудрявый, как Ксюша, но у нее кудряшки лежали идеальными локонами, как у куколки, а у Вовочки на голове красовалось воронье гнездо, в котором вечно болтались пылинки, соринки, иголки от елей и прочие лишние предметы.
– Вова, выбей нос! – надрывалась Вовочкина мама, тетя Люся.
Нос у Вовочки всегда был не выбит.
Также тетя Люся время от времени высаживала его писать, лет до восьми, а может и дольше, объясняя это тем, что он сам никогда не вспомнит и наделает в штаны, о чем тоже непременно забудет сказать, или вовсе не заметит.
– Я не хочу писать, – сопротивлялся Вовочка, – но тётя Люся уже расстегивала ему ширинку.
А говорил: «Не хочу», – победно подытоживала она, отмечая результат, – куда ты понесся? А штаны застегнуть?
Видимо, в следствии этих постоянных манипуляций вокруг писанья, Вовочкиным единственным серьезным и устойчивым интересом являлось все, что касалось туалета, и все, что находилось ниже пояса. На эту тему мы с ним очень быстро сошлись, и пока на прогулке наши мамы с Ксюшей, мило беседуя, шли впереди, мы тащились сзади и обсуждали всякие гадости.
Благодаря тому, что я не испугалась Вовочку, у наших семей появилась возможность для самой настоящей дружбы.
Тут имелся еще один любопытный любовный аспект. Дядя Миша, папа Вовочки, мужчина лет сорока, почему-то объявил, что влюблен в мою бабушку. Он каждый день писал ей записки, в которых, для анонимности, подписывался: «Твой Рафаэль-Олег». (Рафаэль, ладно. Но, Олег?) И ставил эти записки на ее стол в бухгалтерию на всеобщее обозрение, иногда с букетиком цветов с клумбы, что беззащитно располагалась прямо напротив ее окна.
«Еж твою мать, Миша, курам на смех, Рафаэль, еж твою», – журила его бабушка.
Мы сразу сделали вывод, ухаживания Миши-Рафаэля-Олега бабушка встретила не в штыки, а значит, симпатия взаимная. Тетя Люся тоже приняла эту любовную линию благосклонно, как и вообще все в жизни. Злые языки судачили, что Люся всегда спала в одной кровати с Вовочкой и Ксюшей, а дядя Миша спал в этой же кровати, но отделенный от жены двумя детьми. История умалчивала, на самом ли деле им так не хватало места в квартире, что детям не поставили отдельные кровати, или Люся сознательно отгородилась от мужа детьми, но факт оставался фактом: помимо моей бабушки, дядя Миша стал интересоваться молодым поваром Петей, латышом по национальности. Для Петра в этой дружбе тоже присутствовал свой резон, Миша, как говаривали все те же злые языки, подкармливал его котлетами. А сам Петя, хоть и тоже работал поваром, котлеты не таскал, не так его воспитали.
Однажды мать этого Петра, тоже приличная, как и сын, женщина, даже обратилась к моей бабушке с просьбой проконтролировать ситуацию, которая, якобы, дошла до ее ушей.
Бабушка как фурия налетела на дядю Мишу.
– Лавелас херов, – орала она, – стыд, позор, Петька – повар, мужик, тьфу ты, срам какой, при живой жене и двоих детях!
– Симуша, любовь моя, я люблю только тебя, – клялся дядя Миша.
Мы с Вовочкой во время этого разговора прятались за дверью и запоминали новые матерные слова. Запоминать в тот раз пришлось много.
Помимо увлечения матерными словами, мы любили рисовать на обратной стороне бабушкиных накладных особых маленьких человечков. Мы придумывали для них фантастические приключения. Наши человечки летали в космос, грабили банки, праздновали пышные свадьбы и ходили на кораблях вокруг света. Каждый лист посвящался отдельной истории, которая всегда, с моей подачи, заканчивалась трагически. Корабли тонули, грабителей ловила полиция, космонавтов изгоняли инопланетяне, на свадьбу врывались бандиты и похищали невесту.
Бабушка давала нам красные, зеленые и черные ручки для рисования. И освобождала кусок своего стола, такого большого, что мы помещались даже вместе с бабушкой.
Когда Вовочка видел, что я у бабушки, он садился на скамейку-качель перед верандой и ждал, когда я его позову.
И однажды, я решила проверить, если его не позвать, зайдет ли он сам. Вовочка качался часа два, а я рисовала одна и краем глаза поглядывала за ним. Наконец, он встал и грустно ушел.
Во взрослой жизни эта история повторялась с завидной регулярностью. Я словно сидела в бабушкиной веранде и смотрела сквозь окно на Вовочек, и так хотелось, чтоб они зашли сами, но они бесконечно долго ждали приглашения и, не дождавшись, понуро уходили.
С учетом того, что мой страх перед мальчиками и мужчинами вроде как отступил, родители отважились на новый рискованный шаг, заодно можно было проверить, не является ли Вовочка просто исключением из правила.
Тем же летом к нам в Сосновое приехали дальние бабушкины родственники из Минска с мальчиком, моим ровесником. Все напряженно ждали, как я отреагирую. Я не зашлась в крике, и все вздохнули с облегчением, но это, тем не менее, не отменяло другой факт, мальчик мне сразу очень не понравился.
А особенно моя антипатия достигла пика, когда он позарился на единственную чахлую веточку укропа, которую мы с великим трудом взрастили на злополучной грядке. «Можно мне мукропа?» – навязчиво требовал мальчик, пока взрослые не скормили ему эту веточку. Я затаила страшную обиду и начала мстить. Кроме того, что я попрятала все его вещи и сквозь зубы всякий раз говорила ему гадости, я требовала не брать его на прогулку, прямо-таки ультимативно: «Или я, или он!» Родители жалели, что преждевременно подумали, что я излечилась, бабушка крутила у виска и разводила руками: «Таки я же вам говорила, поздний ребенок, тяжелые роды, на больных руках тащу крест, харкая кровью».
На прогулку мы пошли, в итоге, все вместе. Я, родители, гости-родители и любитель мукропа. В честь приезда гостей меня нарядили в чистое и новое, единственную нарядную красную юбку на резинке из нормальной ткани, которую мне сшила мама и белую футболку без пятен и заштопанных дыр. Для Соснового 86 года наряд выглядел роскошно. В каждом дворе на меня показывали пальцем и говорили: «Какая красивая девочка». Хорошо бабушка с нами не пошла, она сошла бы с ума от высокой вероятности сглаза. Попробуй каждому объяснить, что это ребенок-инвалид. Я сияла, не часто можно было получить такую порцию внимания. Мальчик-мукроп внимательно наблюдал за моим успехом и в конце прогулки выдал, видимо, из зависти: «Какая у Лены обманчивая внешность, снаружи девочка как девочка, а заглянешь в душу – настоящий крокодил». Папа рукоплескал. Еще никому не удавалось так точно описать мою двойственную природу.
С тех пор папа часто цитировал этого мальчика, повторяя: «А заглянешь в душу – настоящий крокодил», и качал головой, смакуя тонкое наблюдение снова и снова.
Когда мальчик-мукроп уехал, я с облегчением побежала вверх в гору, по лагерной аллее со скульптурами пионеров, на встречу Вовочке. Вовочка тоже бежал ко мне, его штаны были как всегда расстегнуты, за ним неслась тетя Люся, с криком: «А штаны застегнуть?» Бабушка, наблюдая за всем этим, уперев руки в бока, качала головой и думала, что может еще и обойдется, может получится у меня учиться в обычной школе, может не все потеряно.
Раз все-таки я бегу на встречу Вовочке, а он – на встречу мне.
Моя жизнь, шесть лет стоявшая на одном месте, продолжала набирать обороты.
У меня выпали передние верхние и нижние зубы.
«Заткни дыры соломой, – посоветовал папа, – а то ветер будет свистеть».
Тема молочных зубов оказалась ему, по трагическому стечению обстоятельств, очень близка.
Дело в том, что мой папа был дитём блокадного Ленинграда. Блокада пришлась на его семь-одиннадцать лет. По причине голода у папы не поменялись передние молочные зубы. А уже после снятия блокады начали меняться остальные, но передние так и остались на всю жизнь молочными.
Мне шутка про зубы не понравилась.
«А ты заклей лысину соломой, – сказала я. И добавила на всякий случай, (вдруг он не понял мою мысль) – мои-то зубы вырастут, а вот твои волосы…»
Папе тоже почему-то не понравилась моя шутка, выглядело даже так, как будто он обиделся. Хотя и первый начал.
Меня остригли. Мама самолично сделала мне каре. До этого у меня были серенькие, пушистенькие кудряшки разной длины. Но после стрижки волосы почему-то резко потемнели до каштанового цвета, и кудряшки пропали. Я не узнавала себя в зеркале. Каре помимо всего прочего, как назло, не лежало как надо. Одна его сторона загибалась внутрь, а вторая – наружу.
Вдруг, откуда ни возьмись, у меня объявился американский дедушка в довесок с американской бабушкой.
В 1986 году стало ясно, что за общение с иностранцами не отправят в лагеря, не лишат титула комсомольца и даже не пропесочат на партсобрании. Вот тут и всплыла очередная семейная тайна.
Оказывается мамин отец Рома был ей не настоящим отцом. А настоящий отец Яков бросил бабушку с семи-месячной мамой и исчез.
Бабушка наняла няню для мамы и вернулась на работу в столовую при заводе. Через шесть лет она вышла замуж за Рому. И Рома воспитывал маму как свою единственную дочку.
Мама ничего не подозревала, шли годы. Когда маме исполнилось восемнадцать лет, объявился, как в мексиканских сериалах, настоящий отец.
Бабушка разрешила дочери общаться с Яковом.
И все снова зажили обычной жизнью. Новоиспеченный отец с женой Норой жили в Москве, мама останавливалась у них, когда ездила по институтским делам. Как только стало возможно, Яков со своей большой семьей эмигрировали в Америку. Какое-то время от них не было вестей.
Общение возобновилось летом 1986 года.
Мне пришло письмо. Первое в моей жизни. Да еще и из Америки.
Помимо письма мне передали настоящие кроссовки, белоснежные, сказочно красивые, набитые трусами. С первого взгляда я поняла, что это – больше, чем просто обувь, это – олицетворение мечты, причем той, на которую я никогда еще не отваживалась. Даже трусы, (кто бы мог подумать?), что простые трусы способны вызвать во мне такие чувства, белые, в голубую полоску, я не могла их выпустить из рук весь вечер.
Это письмо, на невиданной ранее бумаге с узорами, трусы и кроссовки стали, безусловно, самым прекрасным, что я до сих пор видела. Они прибыли с другой планеты, и я сразу поняла, что эта планета подходит мне больше моей.
Письмо было подписано: «Дедушка Яков и бабушка Нора».
Так я сделалась счастливым обладателем не только дедушки (дедушек до этого у меня не наблюдалось, папиного папу убили на войне, мамин отчим Рома тоже умер до моего рождения), но и бабушки из Америки. Я чувствовала какую-то тайну в том, что к дедушке прилагалась бабушка Нора. При упоминании этой Норы бабушка кривила губы: «Нора! Сушеная вобла!»
Это письмо и дальнейшие письма и посылки передавал младший брат дедушки Якова – Боря. Боря, единственный из всех братьев (а их было девять), жил в Ленинграде и проявлял к нам родственные чувства.
Ответ на письмо стимулировал в нашей семье длительные прения. Во-первых, я не умела писать, а отвечать требовалось от моего имени, иначе вдруг новые родственники обидятся. Во-вторых, правила приличия диктовали поблагодарить за кроссовки и расписать, как они идеально подошли к моему гардеробу, дескать я и мечтать не могла (что являлось чистой правдой). Но, как тогда дать понять, что они оказались малы? И мы все же надеемся на такие же, но побольше, так как теперь, когда я уже вкусила радость обладания этой чудо-обувью, моя жизнь без них уже не может быть прежней.
Бабушка положила конец толерантным стенаниям: «Мильке и Вовке дома и квартиры, а Лене – кроссовки! Спасибо им в жопу за это! Пиши, что малы и пусть шлет новые, нормального размера, будь они прокляты», – сказала бабушка.
Мама послушно обвела на бумажке свою ступню, и к следующему письму, которое доверили писать ей же от моего имени, она как бы невзначай приложила этот след, вырезанный из бумаги. И про то, как кроссовки отлично подошли – ни слова. Зато много слов о том, как я рада появлению дедушки и бабушки. Дедушка понял намек, и следующие кроссовки, которые он прислал, были уже ровно тридцать седьмого размера. Мама оказалась пророчески права с размером ноги, больше тридцать седьмого размера моя нога так и не выросла, и новые кроссовки я доносила уже до окончания института.
Все эти перемены, которые начали происходить в моей очень стабильной и неизменной до этого жизни, словно раскачивали меня и для дальнейших, еще более глобальных изменений. Я незаметно становилась кем-то другим.
И этот другой человек готов был вступить в совершенно новую жизнь, а если и не готов, его об этом все равно никто не спрашивал.
– Я не пойду в школу, – объявила я.
– Куда ж ты денешься? – поинтересовалась бабушка.
– Я спрячусь под стол и буду там сидеть, – сказала я и полезла под стол.
– Сиди, сиди. Все равно за тобой придут и заберут в школу, если ты по-хорошему не хочешь, как все, – пригрозила бабушка, – в смирительной рубашке поведут.
И бабушка демонстративно пошла к телефону.
«Ну все, Софе звонит», – у меня внутри все похолодело.
– Ладно, ладно, я пойду в школу, – заплакала я.
– Вот и молодец, – сказала бабушка и положила трубку. – Без бумажки ты – какашка, а с бумажкой – человек.
Меня решили отдать в самую близкую к дому школу, восьмилетку. Школа откровенно была так себе. Но все дети из нашего дома, естественно, пошли в нее, и я – тоже.
Перед школой меня повели в фотоателье и сделали фотографии на фоне глобуса, букваря и большой пятерки, ростом с меня. Меня нарядили в новую школьную форму и дали в руки новый портфель. Рот без зубов я старательно держала на замке, даже когда фотограф настойчиво требовал, чтобы я улыбнулась. Мое каре в день фотографирования не сделало исключения и стояло в разные стороны.
Правая часть – наружу, левая – внутрь.
«Хорошо хоть, что на фотографировании Лена не описалась, как в прошлом году, – пошутил папа. – Растет!»
Я считала дни до первого сентября с начала лета с нескрываемым ужасом. Мое сердце падало куда-то на дно организма, каждый раз, когда я представляла себе этот день.
На первое сентября меня вела бабушка.
Она вместе со всеми родителями вошла в класс и сама посадила меня на первую парту в среднем ряду, по соседству с крупной девочкой с длинной косой, Верой Афанасьевой. Я еще никогда не видела сразу так много детей и не оставалась одна без родителей, особенно без бабушки. С учетом того, что мне надо было не зареветь, не описаться и ничем не выдать свое безумие, которое могло проявиться в чем угодно, я испытывала напряжение буквально на грани человеческих возможностей и даже выше.
На парте передо мной лежал букет полуживых астр. Их купили еще в Сосновом, так как цены там были не сравнимы с городскими, и они пережили трехчасовой переезд, и в городе неделю простояли в вазе. Поэтому, выглядели они, как цветы, которые повидали многое. Я еще накануне отказалась идти с таким веником, но бабушка оборвала все старые листья и лепестки, и букет стал выглядеть немного худее, но все же бодрее. Однако на следующий день, то есть 1 сентября, его вид резко ухудшился, но было уже поздно, и пришлось идти как есть. Дети шли с огромными букетами гладиолусов, у всех девочек на длинных косах красовались пышные белые банты, и только я со своим каре в разные стороны и букетом потрепанных астр чувствовала себя чужой на празднике знаний. Однако, мне было не до рефлексии. Все силы я сосредоточила на том, чтобы сидеть как все.
Учительница мне понравилась, ее звали Тамара Андреевна – спокойная улыбчивая женщина лет тридцати. Мы оказались экспериментальным классом, в 1986 году решили брать детей в школу с шести лет, наш класс назывался не первый, а нулевой, и носил гордую буквы «Ш» – шестилетки. Поэтому, у нас кроме учительницы была еще воспитательница, Юлия Сергеевна, настоящий ангел, что внешне, что по-характеру. Эти красивые, добрые женщины растопили мое измученное сердце.
В наш класс набрали восемнадцать детей. В основном они жили или в моем доме, или в соседних трех хрущевках, которые стояли квадратом вокруг школьного футбольного стадиона.
Удивительно, но я сразу подружилась с детьми, и с мальчиками, и с девочками. Они оказались не такими опасными, как я представляла.
После первого школьного дня меня встречала бабушка.
Мы пришли домой, бабушка разогрела суп. Все было по-старому, но в прихожей стоял портфель, а на спинке стула висела форма.
Завтра я не смогу завтракать до обеда и играть в пуговицы, и мы с бабушкой не пойдем стоять в очередях за продуктами.
От этого становилось тревожно, но почему-то радостно. Появилось, какое-то странное предвкушение, как будто меня что-то ждёт, может быть даже что-то хорошее.
Бабушка никому в школе не рассказала про мою тайну, что я ненормальная и ребенок-инвалид. Но пригрозила, что если я буду себя плохо вести, Софе все-таки придется позвонить в школу, чтобы все узнали обо мне правду. Получается, если я буду держаться, я смогу все начать с чистого листа и стать нормальной.
Я сама испугалась этих мыслей и открывшихся перспектив, заснула и проспала до ужина. Вечером бабушка больными руками выгладила мне форму и собрала по расписанию портфель.
Новая жизнь для нас с бабушкой определенно уже наступила.
Моей первой настоящей подругой стала Оля Незабудкина. Это была веселая пухленькая светловолосая девочка. Оля очень любила поесть и посмеяться, а еще обожала сериалы и фильмы, как и я. Оля красиво рисовала и шила. Мы сразу стали не разлей вода. С Олей я познала радости общения по телефону, часа по три подряд, под крики бабушки: «Сколько это может продолжаться?! Бросай трубку немедленно, еж твою мать! Иди учи уроки».
Оля по доброте дарила мне все, что у нее было. Карандаши, фломастеры, конфеты, одежду для кукол. Когда появились иностранные соки в коробочках под завораживающим названием Tampico, она стала дарить мне и их. Оле всегда давали с собой мелкие деньги. Она тратила их в ларьке около Универсама, сама покупала нам раскраски, журналы для девочек и даже наклейки. Я складывала эти сокровища в ящик письменного стола и любовалась, использовать такую красоту казалось кощунством.
Олина семья состояла из мамы и бабушки. В первые дни учебы у Оли был еще и папа, но, когда наша воспитательница Юлия Сергеевна на родительском собрании попросила пап помочь ей повесить занавески, чтобы днем мы могли спать в школе, Олин папа как-то слишком быстро откликнулся: «В любое время, в любой день!». Моя бабушка сразу после собрания отметила, что папа Оли втюрился в Юлию Сергеевну. Как в воду глядела. К следующему собранию у Оли уже не было папы.
Мама Оли через какое-то время пошла работать бухгалтером. Она прекрасно зарабатывала, почти сразу купила машину, и пошли сникерсы, соки, кроссовки и карманные деньги для Оли. До того, как мама Оли устроилась бухгалтером, семье пришлось не легко, бабушка даже отважилась продавать у метро одежду Оли и всякую мелочь, статуэтки, посуду и бусы. Ее часто гоняли менты, как и всех остальных бабушек.
Оля, оставшись без присмотра родителей, быстро стала самостоятельной. Она научила меня гулять без взрослых и скрывать это. С Олей мне казалось, что я такая же смелая как она. А без Оли я и до школы боялась дойти одна.
Оля стала моей отдушиной в жестоком, чужом и опасном мире, такой как бабушкины подруги для бабушки.
Бабушка всегда придерживалась незыблемого правила, ничему не радоваться раньше времени. Это правило ее еще никогда не подводило. Согласно этой жизненной концепции бабушка просто отметила тот факт, что я больше не боюсь мальчиков, но праздновать взятие мною нового рубежа не спешила. Ясно было, что следом пойдут другие неприятности, может почище старых.
Само собой, бабушка как в воду глядела.
Уже Второго сентября на физре Дима Рысаков с разбега повалил меня на маты и лег сверху.
– Димочка, зачем ты ложишься на Лену? – спросила Тамара Андреевна, – ты видишь, ей это не нравится.
– Мой папа так всегда ложится на маму, – объяснил Дима.
Тамара Андреевна не растерялась:
– Значит, Дима, – сказала она, – твоей маме это нравится, а Лене – нет.
– Я больше не буду, – пообещал Дима, но все равно не смог с собой совладать и продолжил валить меня и ложиться сверху при любой возможности.
Антон Петров подарил мне синюю точилку для карандашей в форме телевизора. Бабушка часто мне говорила: «Лена, когда у ебыря хер твердый, сердце у него мягкое, а когда хер мягкий, сердце – твердое, как камень». Я смутно чувствовала, что эта поговорка имеет отношение к мальчикам и их проявлениям симпатии, но никак не могла сопоставить, как она соотносится конкретно с подарком Петрова. Поэтому, немного подумав, я все-таки взяла точилку.
После этой точилки, Петров с Рысаковым начали драться на каждой перемене и после школы, как дикие звери.
Я всегда прогуливалась рядом с их дракой, как бы невзначай.
– Видела, как я его? – гордо спрашивал меня Петров или Рысаков, в зависимости от того, кто одержал верх на этот раз он.
– Нет. А что вы дрались? – отвечала я безразлично и добавляла, – я и не смотрела.
Бабушка пересказывала эти диалоги маме:
– Вот, ведь скорпионская порода! Ты такой не была, Жанна!
Мама виляла хвостиком и влюбленными глазами смотрела на бабушку. Похоже на похвалу. И поддакивала:
– Скорпионская, да. А я между двух огней, два скорпиона, Лена и Сеня.
– Корова, ты, а не между двух огней, – говорила бабушка маме, (в целях воспитания, чтоб не зазнавалась).
Петров был аллергиком, но ему повезло меньше, чем мне. Мои родители нашли аллергены и исключили их из питания, а родители Антона оказались не так прозорливы и не смогли распознать, на что у ребенка аллергия. Кожа Антона представляла собой одну сплошную корку с расчесами. Именно из-за этого зуда, а не только от любви ко мне, Петров лупил всех детей без разбора.
Однажды на родительском собрании чей-то разгневанный родитель поднял этот вопрос, и все подхватили.
– Ваш сын каждый день бьет всех детей!
– Он избил моего!
– И моего!
– Сколько можно?
– У него просто чешутся руки, – вежливо объяснила мама Антона.
Родители зашлись в приступе ярости.
– Чешутся руки? Вы в своем уме? О моего сына? Я вам почешу!
– Антон – аллергик, у него чешутся руки из-за аллергии, вот он и кидается на детей, простите, пожалуйста, – извинялась мама Антона. – Мы и сами страдаем. Ничего не помогает.
Класс немного сбавил обороты.
– Ну, а что, раз аллергик, то можно?
– А если мы начнём искать диагнозы?
Но в итоге все смирились и просто привыкли.
«Я вижу три шестёрки в огне», – шёпотом признался мне Максим Шумилов.
Он без всякого приглашения вдруг пришел к нам домой со своей бабушкой. «Каждый день меня просит, веди к Лене, веди к Лене. Вот я и привела», – бабушка Максима виновато пожала плечами.
Она растила Максима одна, потому что родители уехали по работе на Кубу.
Приход Максима меня удивил, в школе он ко мне даже не подходил. И странно, что Макс рассказал мне о своей тайне.
– Что за шестёрки? – спросила я тоже шёпотом.
Хотя уже чувствовала, что ничего хорошего.
– Это число сатаны, – серьёзно сказал Максим, – я вижу во сне ад и дьявола.
Наконец-то что-то интересное.
А мне Максим раньше казался скучным. Мне захотелось рассказать, что я вижу во сне чудовищ, они днем живут в зеркале, а ночью выходят, конец света, войну, оторванные руки и ноги, землю, которая летит в лицо и гигантскую волну, сметающую города, но я промолчала.
– Моя бабушка в деревне была колдуньей, – сказал Максим, – поэтому, я вижу все это. И я это рисую.
– Рисует, рисует везде, где угодно, – жаловалась в это время бабушка Максима на кухне моей бабушке. – Только и успеваю, мыть за ним стены, столы и двери.
– Почему вы не отдадите его в художественную школу? – возмущалась моя бабушка.
– Ох, – вздыхала бабушка Максима, – а кто водить будет? Он и так еле учится. Куда еще в художественную? И что потом? Художником быть?
– Да, – качала головой моя бабушка, – только художников нам и не хватает. Есть у нас тут одни, на девятом этаже.
И они вместе смеялись над бестолковыми художниками Свечкиными, а мы с Максимом, притаившись, слушали.
Но вообще-то, если заглянуть глубоко в сердце, то, что у мужчин всегда разное, твердое или мягкое, по непонятным мне пока причинам, а у женщин, видимо, всегда одинаковое, нравился мне совсем другой мальчик. Его звали Женя Рыбкин, и я целую неделю сидела с ним за одной партой.
Он не видел шестерок в огне, никого не бил, не расчесывал себе руки до крови и не валил меня на маты на физкультуре. У него была очень красивая улыбка и ямочки на щеках.
И мне, наверное, хотелось бы дружить именно с ним. Но я почему-то продолжала каждую перемену наблюдать за драками Петрова и Рысакова и иногда сама принимала в них участие.
И пока я размышляла над этим вопросом, что же мне мешает все разом изменить и начать дружить с хорошим мальчиком, который мне нравится, Женю перевели из нашего класса, и больше я его никогда не видела.
Бабушка была человеком сугубо практичным и всегда делила все в жизни на две категории: полезное и бесполезное. По этой классификации мы с родителями, естественно, попадали в категорию бесполезных.
Детей в классе в первый же день бабушка тоже придирчиво осмотрела на предмет полезности.
Полезность ребенка выражалась в основном в потенциальной полезности его родителей, однако против хороших приличных детей бабушка тоже ничего не имела. Польза в дружбе внучки с такими детьми казалась бабушке очевидной.
К сожалению, в нашем классе, что на первый взгляд, что на более пристальный, полезных детей и полезных родителей оказалось очень мало.
В начале бабушкино внимание привлекла Вера Афанасьева, высокая девочка, с длинной светлой косой, похожая на Аленушку из сказки. С ней бабушка усадила меня за парту 1 сентября. От Веры сильно пахло курами. Это запах заинтересовал бабушку. Оказалось, что Вера пахла курами не случайно. Родители Веры с началом Перестройки завели дома козу и кур. Козу поселили на балконе, а кур – на пятиметровой хрущевской кухне, им отгородили сеткой настоящий загон. Куры за сеткой кудахтали, клевались и гадили. Когда мы сидели за кухонным столом, они пролетали прямо рядом с нами, чем приводили меня в неописуемый восторг. Выйдя от Веры, мы с бабушкой еще полдня пахли курами.
Наш поход оказался достаточно бесполезным, с точки зрения бабушки, потому что, Верины родители сказали, что не смогут продавать нам яйца кур и козье молоко, им еле хватало на себя. После этого бабушкин интерес к Вере и ее семье сразу пропал. Мне же, напротив, понравилось играть с Верой, я еще не научилась как бабушка безошибочно определять, кто полезен, а кто – нет. Вера всегда играла в то, что она златогривый жеребёнок. Она ржала, била копытами и трясла гривой. Этот жеребенок не имел ничего общего с другими, настоящими жеребятами и лошадьми, которых я знала по Сосновому. От жеребенка Веры можно было не ожидать ничего плохого. Я это ценила.
Дедушка Петрова рано овдовел. Он был единственным свободным мужчиной среди встречавших нас из школы бабушек. Все бабушки были по большей части вдовами или давно разведенными, дедушек на всех не хватало. Поэтому, моя бабушка, отметив полезность и интересность одинокого дедушки Петрова, сразу взяла его в такой оборот, что на других бабушек из нашего класса он даже не смотрел.
Когда он забирал Антона из школы, мы всегда шли гулять вместе.
Впереди шествовали моя бабушка и дедушка Антона, сзади – мы.
Мне Антон не то чтобы сильно нравился, даже с учетом подаренной точилки, Димка Рысаков казался мне симпатичнее и внешне, и вообще, но в такие дни, когда бабушка шла впереди с дедушкой Антона мне было как-то очень хорошо.
Мы шли сзади и хулиганили, например, незаметно кидали снег им в спину, или отставали и прятались за кустами. Бабушкина спина, маячившая впереди, выглядела такой огромной, и все казалось очень устойчивым и безопасным. Бабушка при дедушке Петрова многое спускала мне с рук и только заливисто смеялась, когда ей в спину летел очередной снежок. В другой ситуации это невозможно было представить.
Я любила такие дни, особенно когда шел сильный снег. Тогда казалось, что в мире больше ничего нет, только мы, снег, и бабушка впереди, со звездной россыпью снежинок на темно-синем пальто.
На морозе аллергия Петрова отступала, руки у него не чесались, и он становился обыкновенным мальчиком, который не кидается на каждого, кто резко пошевелится. Видимо, поэтому, ему такие дни тоже нравились.
К концу первого класса после многочисленных совместных прогулок, бабушка подвела итог и пришла к выводу, что вреда от моих драк с Петровым намного больше, чем мнимой пользы от дружбы с дедушкой-вдовцом. В результате этого разочарования, бабушка прекратила наши совместные выходы, к тому же я запретила ей встречать меня со школы.
Люба Малютова из моего дома сразу показалась бабушке полезной, но исключительно в качестве назидания. В ее семье было восемь детей, и все от разных неизвестных отцов. Самая старшая восемнадцатилетняя сестра по семейной традиции тоже имела годовалого ребенка, естественно, без отца. Жили они все вместе, спали прямо на полу, на одеялах, и мебели в их квартире почти не было. Мне в гостях у Любы не понравилось, а бабушке – наоборот, она потом еще долго вспоминала, чтоб бывает, если идти на поводу у каждого ебыря и била себя руками по бокам.
Но, на моей дружбе с Любой, она, тем не менее, не настаивала.
Марина Белкина показалась бабушке полезна по нескольким причинам.
Во-первых, Маринина семья жила, как и наша, с бабушкой с папиной стороны, Марией Ефимовной, врачом на пенсии и крайне интеллигентной женщиной. А к врачам и интеллигенции бабушка испытывала давнюю слабость. И всегда водила дружбу со всеми врачами, которые встречались на ее пути.
Во-вторых, другая бабушка с маминой стороны по фамилии Лютая могла послужить хорошим назиданием, которое звучало следующим образом: «Тебе бы такую бабушку! Я бы на тебя посмотрела!» Бабушка действительно оказалась абсолютно лютой, Маринка, завидев ее в дверях класса, могла спрятаться под парту.
Еще рассказывали, что эта бабушка разрешила выходить замуж только старшей дочке – Марининой маме, а младшую приберегла для себя. Таким образом, младшая Надя осталась старой девой. Этот статус ей присвоили года в двадцать три, но он сохранился навсегда. Нас с Мариной пугали участью этой тёти Нади. Особенно страх нагнали на Маринку. Она с детства усвоила, что мужа надо застолбить себе с первого класса, а то потом будет поздно.
Эта история бабушке тоже очень нравилась. Она считала ее крайне поучительной. Дружбу с Маринкой Белкиной бабушка ввиду всех этих причин, в целом, одобряла, и мы дружили всю школу.
Вся компромиссная польза, которую бабушка с огромным трудом выудила из моих одноклассников и их родителей не шла ни в какое сравнение с настоящей пользой, обнаруженной совершенно случайно. Вдруг выяснилось, что родители Кати Петренко имели доступ к дефицитной одежде. Бабушка быстро пошла на контакт, так ей продали под завесой крайней секретности гэдээровские сапоги для меня, но с уговором, что когда я вырасту из них, мы отдадим их Кате бесплатно. Бабушка пошла на эти кабальные условия без единого слова. Бабушка хотела бы, чтобы я дружила с Катей, надеясь, и в дальнейшем получать дефицитные товары из ГДР, но жизнь распорядилась иначе.
Как на зло, Катя, единственная из всего класса мне страшно не понравилась. Она была на год младше нас всех и всегда ходила в школу страшно грязной. К грязи я относилась спокойно, но когда меня посадили с ней за одну парту, она перемазала всю свою половину соплями и незаметно перешла на мою сторону. Я завыла как сирена и потребовала пересадить меня обратно. После этого случая родители Кати отказали бабушке в дальнейших продажах заграничных товаров.
Бабушка смирилась, она привыкла, что дети несут одни разочарования. Однако уговор оставался уговором, родители Кати настойчиво спрашивали бабушку, не стали ли мне малы сапоги. Как же смеялась бабушка и мои родители, когда за ближайшее время Катя перегнала меня на голову, и вопрос с сапогами, вместе с потерявшим силу уговором, снялся сам собой.
Вот так и вышло, в итоге, что в нашем классе, даже если и была какая-то польза, извлечь и воспользоваться ею мы не смогли.
К тому же бабушка заметила намного более тревожный момент. В детях я искала что угодно, но только не полезность. А как жить с таким подходом? Бабушка качала головой и хлопала себя по бокам.
Потянулись чередой школьные дни. Перетекая из одного в другой и сливаясь в недели и месяцы.
Учиться оказалось не так трудно, как я представляла. Цифры мне давались неплохо, с буквами обнаружились некоторые проблемы. Я совершенно не могла держать в руках ручку, она меня не слушалась. Я шла на хитрость, писала печатными и пририсовывала к ним кружочки и хвостики. Мои уловки раскрывали, подчеркивали странные сооружения красной ручкой.
Но потом и это прошло. Я покорила буквы.
Давал себя знать сколиоз и весь мой врожденный позвоночный набор болезней. Я не могла ровно сидеть на неудобном твердом стуле, страшно болели спина и ноги, я вертелась, приподнималась, смотрела на часы. Боль не давала сосредоточиться, от нее было не скрыться.
Еще я иногда писалась. Ночью у меня это случалось регулярно. Мне просто снилось, что я уже проснулась и иду на горшок. Это у нас называлось: «Пришел Михайло Потапыч». Так вот Михайло Потапыч добрался и до школы. Наша школа не могла похвастаться комфортным туалетом. Кабинки не имели дверей, да и влезать на унитаз я не умела. Тем более, что наши три унитаза находились в таком состоянии, что уборщица к ним даже не подходила. Когда кто-то из девочек решался идти в туалет, следом бежали все мальчики и пытались не дать закрыть дверь. Пять-шесть других девочек эту дверь стерегли изнутри и снаружи. Часто мальчики все же прорывали оборону. Я принимала решение терпеть, и это часто заканчивалось приходом Михайло Потапыча. В нашем классе писалась не только я, а еще Белов Артем. Я как-то умудрялась скрыть эту проблему, став к этому возрасту великим специалистом по конспирации, да и все-таки сказывалось то, что к первому классу я была уже абсолютным вегетарианцем. У вегетарианцев, если кто не в курсе, приход Михайло Потапыча не сопровождается характерным запахом.
Бабушка сокрушалась: «Опять с мокрыми штанами, бедный ребенок!» И все норовила мне добавить всюду мёд, который я ненавидела, чтоб справиться с недугом. Мой Михайло Потапыч воспринимал мед как угощение, и приходил снова и снова, а в пятом классе вдруг ушел насовсем без всяких предпосылок.
Бывало на уроке, в середине дня, на меня накатывало отчаяние и тоска. Я смотрела в окно на мутное бесцветное небо, на бесконечное осенне-зимне-весеннее безвременье посреди которого затерялась моя школа, вспоминала, что все мы умрем, а я трачу, может, последние минуты жизни на буквы, которые не пишутся, ерзала, чтоб унять боль в спине и, наконец, начинала плакать.
– Лена, что с тобой? – спрашивала учительница.
– Мне скучно, – говорила я и выбегала из класса.
В рекреации я вставала у окна и продолжала плакать, дыша в стекло. На стекле появлялся островок из тумана. Кончался урок, выбегали дети, жалели меня, может многие из них тоже чувствовали тоску и одиночество, но держались, я чувствовала, как меня гладили по голове, говорили что-то доброе. И мне становилось легче. Отступало. Дни тянулись дальше.
В тот год в ноябре бабушка вдруг решила позвать мне на день рождения одноклассников, как самому обычному ребенку.
До этого у меня никогда не было дня рождения. Дни рождения вообще не считались в нашем доме праздником, скорее неким напоминанием, что смерть стала еще на год ближе.
В свой день рождения бабушка обычно запиралась в комнате с громким хлопком двери и кричала маме:
– Скоро, скоро! Потерпи, Жанночка! Скоро освобожу комнату! Уже на год меньше терпеть осталось!
С таким подходом радоваться бабушкиному или своему дню рождения казалось, по меньше мере, глупо, а к тому же еще и стыдно.
Поэтому я не знала как отнестись к празднованию моего дня рождения да еще и с одноклассниками. Меня, конечно же, привлекала перспектива подарков, к тому же, несмотря на страх, хотелось попробовать, каково это, свой собственный праздник.
Сначала звать решили всех, кроме Кати Петренко, хотя бабушка все еще надеялась, что я сменю гнев на милость и подружусь с Катей. Она сулила мне дефицитные подарки, которые та могла принести и фирменную одежду (в перспективе), но я была непреклонна.
Я еще немного сомневалась, звать ли Наташу Степанову.
Наташу окружал ореол беды. Ее родители были алкоголиками, а старший брат – садистом, он писал Наташе ножом на руке своё имя и отбирал одежду, чтоб она не могла идти в школу. Сама Наташа в свои шесть лет словно уже переняла по наследству черты своих родственников, она говорила охрипшим, как будто прокуренным голосом, материлась и ввязывалась во все драки с мальчишками. Но я все равно решила ее звать, потому что она была хорошей, и мы дружили.
На мой день рождения Наташа пришла на день раньше приглашения с букетом искусственных цветов. Бабушка открыла.
– Я к Лене на день рождения, – сказала Наташа и протянула искусственные цветы.
– Деточка, день рождения завтра, – нежно сказала бабушка, – а цветы кладбищенские забери, я еще не умерла.
И захлопнула дверь. Бабушка очень не любила искусственные цветы. И Наташу с того дня тоже невзлюбила.
При дальнейшем рассмотрении встал еще вопрос: кого звать, Петрова или Рысакова. Было ясно, что приглашать обоих чистое безумие. Бабушка выступала за Петрова, ссылаясь на наши совместные прогулки после школы с его дедушкой. Но мне, конечно же, был симпатичнее Рысаков, даже несмотря на то, что он продолжал валить меня на спину и ложиться сверху. Бабушка проявила чудеса терпимости и позволила позвать Рысакова.
Другие дети вопросов не вызывали, и мы позвали всех.
Оля пришла первой и, раздевшись, влетела в гостиную. Там она поставила посреди комнаты на пол коричневые кожаные сапоги на белом меху.
– Оля, ты спятила? – заорала бабушка. – Ты зачем сапоги притащила в комнату? Я больными руками квартиру для чего перемыла?!
– Сима Борисовна, так это же я Лене – подарок! Они не с улицы.
– Подарок? Сапоги? Еж твою мать, Оля! А мама твоя знает? Она разрешила?
Бабушка внимательно осмотрела сапоги. Да, добротные, новые. Бешеных денег стоят. Бабушка застыла в немом вопросе с сапогами в руках.
– Конечно, разрешила! Мама и купила! Она спросила: «Что купить Лене?» Я сказала: «У Лены нет сапог».
– Нет сапог? Да, нет сапог, потому что Ленины родители не купили ей сапоги, а старые стали малы! А мне, Олечка, инвалиду второй группы тоже не на что купить ей сапоги. Так что спасибо тебе и твоей маме! А то, так бы и ходила у нас Лена в кроссовках всю зиму.
Оля, наконец, могла обустроиться и начать играть. Она еще принесла мне шоколадку Alpen gold с орехами и открытку, где она желала мне счастья в личной жизни.
«В личной жизни! – покатывалась со смеху бабушка. – Какая у этого шлимазла личная жизнь в семь лет? И, кстати, с таким питанием и не будет никакой личной жизни. Тощая, горбатая, какая личная жизнь?»
Дима Рысаков принес набор: мыло и одеколон в коробочке с олененком Бемби. «Настоящие духи!» – восхитилась Маринка Белкина, открыла крыжечку одеколона и подушилась за ухом. Мы с Олей Незабудкиной сделали тоже самое.
Маринка хотела открыть и Олину шоколадку, но я сразу ее забрала и спрятала в письменный стол.
Потом я раз пять за праздник подходила к столу и проверяла на месте ли шоколадка и заодно пересчитывала остальные подарки.
Бабушка все подарки тоже тщательно изучала, искала цены на обратной стороне и цокала языком.
Наташа Степанова пришла просто с открыткой, которую она нарисовала на клетчатом листке из тетрадки. Бабушка эту открытку хотела сразу выкинуть, но мама на нее укоризненно посмотрела, и бабушка вернула открытку на стол.
Надя Мельникова, наша самая маленькая девочка, которая на улице завязывала себе на шее косички вместо шарфа, пришла и сразу направилась к аквариуму.
Там в прозрачной воде шелестели экзотические водоросли, плавали алые меченосцы и пышнохвостые гуппии, переливались всеми цветами шустрые неонки. Но это только на первый взгляд. На деле же рыбы постоянно ели друг друга, умирали без причины, чуть только температуры воды опускалась на полградуса, вода цвела и пахла, корм плавал на поверхности, чем вызывал у меня аллергию, мотыль извивался черным клубком, растения вяли и покрывались коричневой слизью. Поэтому, я с некоторых пор к этому аквариуму старалась не подходить. Уж очень велик был риск увидеть очередную рыбу кверху брюхом.
Но Надя ничего об этом не знала. Ей казалось, что в аквариуме царит любовь и покой. Надя простояла у аквариума весь мой день рождения, пока ее не забрали мама с папой.
Дима Данилин весь праздник проплакал, он вообще всегда плакал, и на это уже никто не реагировал.
Вера Афанасьева играла в златогривого жеребенка и ловила Артема Белова с криками: «Мой Артемка!».
Артем незаметно написал на диван в гостиной. Увидев лужу, я сначала подумала, что это могла быть моя оплошность, но платье у меня оказались сухим. А больше кроме нас писаться было некому.
Сережа Земсков, наш единственный толстый мальчик, съел половину сосисок и пюре, которые сготовила к столу бабушка. Я была этому рада, так как боялась, что такую еду никто есть не станет.
Максим Шумилов скромно забрался на маленькую тумбочку в коридоре и там рисовал на папиной газете из туалета шестерки в огне.
Потом всех забрали родители.
Бабушка пообещала себе на завтра пройтись хлоркой после такого количества бациллоносителей и убрала последствия вечеринки, папа ворчал, что ему испортили единственную газету, которую он собирался спокойно почитать в туалете, мама успокаивала его, что скоро уже придет новая, да и на этой все неплохо видно, (шестерки Максима не помеха).
Я приходила в себя.
Мне надо было еще привыкнуть к мысли, что у меня состоялся настоящий день рождения. Я потом еще долго буду изучать подарки, мерить сапоги, смотреть на шоколадку, шампунь и наборчик «Бемби», нюхать мыло, рассматривать открытки, а засну я с мыслями, что с классом мне очень повезло.
Других детей, кроме моих одноклассников и летнего Вовочки, я не знала, но я все равно ценила это везение.
Мне вообще ничего в жизни не давалось просто так. Разве что, кроссовки, которые прислал дедушка, статус инвалида (бабушкиному брату, например, приходилось раз в год замерять обрубок своей ноги, чтоб подтверждать свою инвалидность, а моей инвалидности не требовались никакие доказательства, потому что мне ее присвоила бабушка) и этот класс из восемнадцати детей под странной буквой «Ш», которые неожиданно стали моими друзьями.
Два раза в неделю мы всем классом ездили в бассейн «Северная верфь» в Стрельну.
Нас возили в бассейн на тридцать шестом трамвае свободные бабушки, без учительницы. Обычно свободными оказывались моя бабушка, бабушка Максима Шумилова и кто-то из двух бабушек Маринки Белкиной.
Наша тренер Иоганна Павловна по кличке Фашистка на первом же занятии построила нас в шеренгу и осмотрела. Сначала ее взгляд упал на Сережу Земскова, нашего единственного толстого мальчика.
– Девочка в зеленой шапочке, как не стыдно ходить без купальника! – и она пронзительно свистнула в подтверждение своих слов.
Сережа покраснел и опустил глаза, никто из нас не засмеялся.
Дальше она остановилась около Наташи Степановой и молниеносным рывком сорвала с нее крестик на веревочке:
– Или крест, или октябрьский значок! – крикнула она, сделав выбор за Наташу в пользу значка, которого у нас попросту еще не было.
Мы боялись дышать.
Она еще походила, посмотрела на нас угрожающе и сделала резкий свисток. Все как-то поняли, что это сигнал к прыжку и прыгнули, кто, как мог. Все, кроме нас с Димой Данилиным. Дима как всегда заплакал, а я просто стояла и тряслась. Обычно я заходила в воду минут по десять, миллиметр за миллиметром погружая дрожащее тело. Фашистка злорадно хмыкнула, увидев на бортике двух непрыгнувших. «Ну что, сами, или помочь?» – спросила она угрожающе. Мы молчали.
«Значит, помочь», – подытожила Фашистка и двинулась к нам.
А дальше она своей палкой с крюком для вылавливания утопающих дала нам с Димой по здоровенному пинку, и мы полетели в воду. Вода с хлоркой стояла в тот день в моем носу, ушах и горле до самой ночи, и засыпала я тоже с ней.
Но, несмотря на не самое приятное знакомство, Фашистку с ее палкой-крюком, ледяную воду, к которой невозможно было привыкнуть, прыжки и плаванье на спине, мы все ждали бассейн.
Нам нравилось ехать всем классом на троллейбусе, толкаться и падать друг на друга на остановках, петь хулиганские песни под крики наших бабушек: «Я кому сказала, замолчите немедленно!»
Весело было мыться в душе, особенно, если выключался свет или горячая вода (это происходило часто). Тогда наши девчачьи бабушки вели нас в душевую к мальчишкам, предварительно громко объявив их бабушкам: «Ну, все, мы заводим девочек!»
И в ответ бабушки мальчиков кричали мальчишкам: «Давайте, собирайтесь на выход! Девочек ведут!»
А мальчишки продолжали бегать голыми и хватать друг друга за писюны. Бабушка Максима Шумилова тогда пыталась не пустить нас, стоя в проходе, но мы уже врывались, пробегали у нее под руками и включались моментально в погоню за писюнами.
Я научилась увиливать от крюка Фашистки, шла по дну ногами, а голову и спину клала на воду, как будто я плыву на спине. Иногда Фашистка меня вычисляла и тыкала в голову крюком. Она действовала крюком молниеносно, как второй рукой.
Если мы хорошо себя вели во время занятия, нам выделяли в конце десять минут свободного плавания. Мы тогда брызгались, плавали на перегонки, прыгали с бортиков и играли. Правда, стандарты поведения были так высоки, что за все время нам разрешили свободное плавание только два раза, но мы их надолго запомнили.
После бассейна бабушки сушили и кормили нас едой, которую мы все приносили в рюкзаках. Если Маринку Белкину сопровождала бабушка Лютая, она заталкивала в Марину еду, держа ее одной рукой за шею, а мы смотрели, боялись, и сочувствовали Маринке.
Во время поездки до бассейна и обратно, а также в нем самом, мы все как-то особенно сильно дружили, я чувствовала себя частью целого, веселого и беспечного, возможно, именно, в этом бассейне я впервые ощущала свое детство и забывала, что я другая.
А потом бассейна вдруг не стало.
Но в то время очень многое просто исчезало без следа и предупреждения, и мы этого даже не замечали, и то, что бассейна больше нет, мы тоже поняли намного позже.
В середине второй четверти к нам пришла новенькая девочка Ася Хасанова. Она с родителями приехала из Африки. Сначала мы все подумали, что Ася – негритенок. У нее на голове красовались пару десятков косичек, и кожа была темной. Но потом косички расплелись, загар сошел, и под этим всем Ася оказалась вполне себе белой, как все мы.
Ася привезла с собой все иностранное, ручки, пенал, рюкзак, фломастеры, жевательные резинки, с той же планеты, что мои белые кроссовки и трусы в голубую полоску.
Еще она привезла африканские шарики, прозрачные маленькие шары со странной цветной волной внутри, неизвестного назначения. Мы все предлагали Асе поменяться, чтобы получить такой шарик, но нам, по факту, нечего было предложить взамен.
Мне Ася дарила эти шарики просто так, за дружбу.
У Аси дома я первым делом заметила видеомагнитофон. Около него лежала огромная стопка видеокассет. На многих обложках были изображены голые женщины, знакомых фильмов было всего два «После дождичка в четверг» и «Приключения пингвиненка Лоло». Их мы честно посмотрели первыми, а потом начали смотреть все остальные.
Также Ася показала мне пачки с презервативами, которые тоже особо никто не скрывал. Мы тайком открыли один и изучили.
Так у нас с Асей нашелся совместный интерес и появился общий секрет.
Весной мы нашли новое занятие, мы стали ходить под окнами наших домов в поисках выброшенных презервативов. Презервативы, к слову, лежали не только под окнами, они были везде. Они висели на деревьях и на кустах, на урнах и на козырьке нашего подъезда, лежали посередине дороги и валялись на скамейках. Думаю, взрослые просто научились их не замечать, примерно, как звуки скрипки, которые служили постоянным фоном нашего поиска.
В какой-то момент бабушка обратила внимание, что мы что-то все время ищем под окнами. А каждый человек в то время знал, что под окнами ходить, как минимум, опасно. Регулярно из окон выбрасывали стеклянные бутылки и прочий мусор. Бабушка проследила за нами и, к своему ужасу, увидела, что мы высматриваем презервативы.
«Ах вы, курвы! – орала бабушка. – Нашли, что искать! Да вы получите такой сифилис, который вы нигде не вылечите! Ты, Лена, станешь второй Нинкой Слободчиковой!»
Еще один персонаж моих кошмаров. Нинка Слободчикова, дочка бабушкиной подруги, спятила на почве секса, даже школу не смогла закончить, все время лежала в кровати и занималась онанизмом и предсказуемо угодила в психушку, где давно поджидали и меня.
Мы с Асей пристыжено переглядывались и молчали. Но знали, что все равно не перестанем.
Вечером у бабушки и мамы состоялся неприятный разговор.
– Жанна, – строго сказала бабушка. – У нас растет блядь. Я уже не раз снимала с нее кобеля (это про Димку Рысакова, который упорно валил меня и ложился сверху в любой ситуации). А сегодня она со второй курвой собирала под окнами презервативы. Нет, чтобы играть с нормальными детьми. Так она из всего класса нашла вторую такую же, которой пробу негде ставить.
– Мама, это же дети, – пискнула мама, но видно было, что ей приятно, что гнев бабушки пал в этот раз не на нее, а на кого-то другого.
– Корова! – взревела бабушка. – Это – уже не ребенок! Когда она принесёт в подоле в тринадцать лет, кто будет растить ебеночка? Опять я? Как твоего?
Начался взрослый скандал, а я сделала свои выводы: «Всё, что мы с Асей изучали, смотрели и подсматривали надо делать в разы аккуратнее и незаметнее».
Так мы и поступили.
Для исправления сколиоза меня решили отдать на хореографию. Меня приняли бесплатно, потому что чисто визуально и, главное, по весу я подходила. Бабушка на осмотре помалкивала о том, что я ребенок-инвалид, и даже наоборот рекламировала, как хорошо я плаваю в бассейне.
Занятия проходили три раза в неделю. Идти до хореографии нам с бабушкой приходилось достаточно далеко, через пруды и за поликлинику. Мама сшила мне юбку-пачку из старого и уже ненужного тюля для окон, и в спорттоварах мне купили чешки и белое боди. На удивление я выглядела не хуже других. Это пока мы не начали делать батманы и ставить ноги в позиции, то есть первые пять минут знакомства. А потом понеслось. Выяснилось, что похвалить меня можно было только за вес. На взвешивании наша хореограф удовлетворенно хмыкала, наблюдая, как время идет, а мой вес стоит на месте. Все остальное во мне было отвратительно. Я оказалась негибкой как бревно, ленивой, глухой и тупой. Даже волосы у меня не собирались в кичку, как у других нормальных девочек.
На выступлении в местном ДК перед пенсионерами на День снятия блокады, меня закономерно поставили в самый последний ряд, хотя я числилась одной из самых маленьких по росту. Меня это более чем устраивало.
Как я ни симулировала болезни, как ни умоляла бабушку хотя бы разок пропустить, она оставалась непреклонна. Кстати, чаще всего симулировать не приходилось, я ходила на хореографию даже с гайморитом и отитом, когда любой наклон или поворот головы сопровождался страшной болью.
Но один раз мы все-таки пропустили хореографию.
Шел неизвестно какой по счету месяц зимы. Падал приятный пушистый снежок. В белом цвете все вокруг, как от взмаха волшебной палочки, становилось значительно чище и симпатичнее. Мы как всегда шествовали мимо пруда. В руках я держала сумочку, белую с красными сердечками, подаренную Асей Хасановой, в ней лежала моя форма. Бабушка крепко держала меня за руку. Свежий снежок притупил бабушкину бдительность. Она не заметила лед, поскользнулась, пролетела под перилами и по крутому берегу пруда скатилась прямо к незамерзающей сердцевине водоема с утками. Я, естественно, ехала вместе с ней. Мы благополучно приземлились в пруду, утки лениво расплылись в разные стороны. Нас встретила ледяная вода. Моя белая сумочка с белой пачкой и белыми чешками плавала рядом в грязной черной жиже. Наш пруд никогда не замерзал, так как на его дне проходили теплые трубы. Мы попробовали встать. На дне был лёд, мы с бабушкой вставали и падали обратно. Я громко ревела. Все указывало на то, что, самим нам не выбраться.
«Мужчина! Мужчина! – кричала бабушка мужчинам. – Мужчина, помогите!»
«Деточка, помоги бабушке!» – кричала она парням помоложе.
Сначала откликнулся один парень, который попадал под категорию «деточка». Он, держась одной рукой за перила, максимально растянулся и протянул бабушке вторую руку, бабушка в эту руку вцепилась, но далее наша конструкция никуда не смогла сдвинуться.
«Мужчина! Мужчина! – продолжала кричать бабушка. – На помощь!»
Вскоре к парню присоединился еще один парень (тоже «деточка») и потом, еще один мужчина. Все вместе они стали тащить нас как репку, и наконец, вытащили. Бабушка плюхнулась на берег и отдышалась. Я стояла рядом и ревела.
И тут меня пронзило страшное опасение.
– Бабушка, мы же не пойдем на хореографию? – спросила я с надеждой.
– Нет, еж твою мать, не пойдем, – огрызнулась бабушка.
Она тяжело мирилась с поражением, но тут оно было на лицо. Я удовлетворенно подвывая, поплелась за бабушкой домой.
«Чтоб маме ни слова! – свирепо пригрозила бабушка. – Поняла меня?»
Ради пропуска хореографии я запросто могла бы дать обет молчания на любой срок. Хотя порассказывать о том, как нас тащили из пруда с утками, конечно, хотелось.
Бабушка постирала мою пачку и боди, положила на батарею чешки и сумку. Я в тайне надеялась заболеть хотя бы воспалением легких, после такого-то приключения, но это было бы уже слишком хорошо. И я даже не простыла.
Зимой около дома Маринки Белкиной, (она жила в соседнем доме-корабле, в подъезде прямо около Универсама), одна гуманитарная служба поставила свой фургончик и начала разливать на морозе в пластиковые стаканчики горячий бульон из кубиков Кнорр (тот, что «вкусен и скорр»)3. А еще не за долго до этого, около Универсама завелась колония бомжей, они построили в кустах свои фавеллы из коробок и начали там жить на постоянной основе. Кто знает, может это мега-поселение бомжей, а может высокая концентрация алкоголиков около Универсама, послужили причиной тому, что именно тут, прямо возле деревянного короба с газетой «Известия», гуманитарная служба разместила свой фургончик.
Надо отметить, что Маринкин дом, по стечению понятных обстоятельств, справедливо считался самым худшим в микрорайоне. И в худшем подъезде этого худшего дома, как раз, и жила Маринка. В Универсаме располагался единственный большой алкогольный отдел, и алкаши, отоварившись, шли пить и, в дальнейшем, писать и какать именно в Маринином, ближайшем к магазину, подъезде.
Подъезд давно перестали мыть и убирать за бессмысленностью этого занятия. Входная дверь висела на честном слове и никогда не закрывалась. В сравнении с этим подъездом, наш выглядел просто подъездом дома высокой культуры быта, (о чем всегда с достоинством любила упомянуть мама, после того, как забирала меня от Марины).
Поэтому, в том, что именно тут разместили фургончик виделась хоть какая-то высшая справедливость.
Бесплатный Кнорр прямо под окнами не один день соблазнял Марию Ефимовну, которая не знала, чем кормить внучку. Наконец, она решилась на личный вопрос к моей бабушке:
– Сима Борисовна, а не хотите ли вы покормить Лену после школы бульоном? Его бесплатно разливают около Универсама.
– Чтоб я кормила Лену этим говном с бомжами и алкашами? Да будь я проклята! Пусть подавятся своими подачками!
Мария Ефимовна морально уже была готова к отказу. Все знали, что моя бабушка летом работает при общепите, а значит, не нуждается в еде, скорее всего, круглый год.
Мария Ефимовна еще раз все обдумала и наконец решилась. Вместе с Маринкой, замотанной до самых глаз шарфом, она пришла к Универсаму и встала в очередь. Ее очки немилосердно потели, и она не могла отличить стоявшего перед ней бомжа от соседа-алкаша. Бомжи пахли, толкались, матерились, алкаши делали примерно тоже самое. Мария Ефимовна протирала очки и прижимала Маринку, терпеливо двигаясь в очереди.
И тут прямо перед своим носом она увидела камеру, микрофон и Александра Невзорова4 из программы «600 секунд». Один только вид разъяренного Невзорова наводил ужас, но он заговорил:
– Страна на коленях! – начал свой речитатив Невзоров. – Интеллигенция, не имея возможности прокормить себя и своих детей, вынуждена вместе с антисоциальными элементами добывать себе пропитание. На этот раз бесплатный горячий бульон.
– Расскажите о себе, – обратился он к Марии Ефимовне. – Наверное, научная степень, два высших?
Мария Ефимовна закрыла лицо рукой, отвернулась и под крики и улюлюканье бомжей поволокла Маринку прочь от вагончика.
В тот день и в дальнейшем они так и не поели бульона.
Зато вечером того же дня вся страна увидела по телевизору Марию Ефимовну с Маринкой, толкавшуюся в очереди за бульоном с бомжами и алкоголиками.
Бабушка била себя по бокам и покатывалась со смеху: «Интеллигенция! Два высших! Смех и грех! А я ей говорила, не ходи за этим говном!»
Я тоже смеялась вместе с бабушкой, я терпеть не могла бульон Кнорр и, конечно, не стала бы его пить, но мне было как-то завидно, что Маринка попала в телевизор, и обидно, от того, что мы не пошли с ними и пропустили настоящее приключение.
В середине первого класса нам объявили, что в конце года нас примут в октябрята.
В качестве подготовки мы заполняли специальный альбом октябренка, в него мы клеили картинки и писали всякие лозунги, о том, что октябрята – будущие пионеры и комсомольцы, а также являются всем примером, «Любят школу, уважают старших». «Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут». Делать альбом мне понравилось. Я вообще любила клеить и рисовать. Нас весь год стращали, что те, кто плохо учатся и плохо себя ведут, не будут приняты в октябрята, но якобы узнаем мы о том, кто избранный, а кто – нет, только непосредственно на церемонии посвящения.
Родители Димы Рысакова на родительском собрании сказали, что если Дима придет из школы с красной тряпкой на шее, они его выгонят из дома. Тамара Андреевна успокоила их, что до красной тряпки далеко, а с Диминым поведением и октябрятский значок под вопросом. Родители сказали, что и этот значок Диме, в любом случае, не нужен. Шел 1987 год.
Мои родители все еще жили в 1934 году.
– Какие смелые, – поражалась мама. – И как не боятся?!
– Не смелые, а глупые, – отвечал папа, – еще не ясно, куда маятник качнется.
Я очень волновалась на тему приема в октябрята. Дело было не в учебе и даже не в поведении. Накануне бабушка, узнав о важном событии, сказала: «Ну, все, жди, Софа сказала, что вызовет тебе санитаров прямо туда, в этот ваш Дворец Пионеров». Мне не пришло в голову как-то обжаловать приговор, я просто приняла это как факт.
Значит, завтра, при всех октябрятах города, случится этот позор.
Ночью я не спала.
На всех фото, которые сделали нашему классу на следующий день, я стояла повернув голову назад, то есть на дверь. Я ждала, что в дворцовую дверь за мной придут санитары прямо посреди церемонии. Натянут на меня смирительную рубашку, скрутят руки за спиной, может, сделают укол, чтобы я не орала, и уведут, а все по-прежнему будут получать октябрятские значки, и вообще, продолжат жить, и только моя жизнь закончится.
Но мою фамилию благополучно назвали, я вышла, и на грудь мне прикрепили звездочку.
Санитары так и не появились.
Кстати, звездочки надели всем, и тем, кто плохо себя вел, и тем, кто плохо учился, и Кате Петренко, которая так и не выучила ни одной буквы, и Диме Данилину, который все время плакал, (и на вручении звездочек тоже), и Антону Петрову, который всех бил, и Асе Хасановой, которая рассматривала под окнами домов презервативы, и Диме Рысакову, чьи родители отказались от звездочки и заодно от будущего пионерского галстука, и Вере Афанасьевой, которая считала себя золотогривым жеребенком, и Наташе Степановой, которая ругалась матом и носила уже новый крестик назло Фашистке, и Белову Артему, который писался, и мне, хотя меня должны были со дня на день забрать в психушку.
Весь наш класс стал в тот день октябрятами.
Когда я освоила буквы, передо мной сразу открылась масса перспектив.
Я давно мечтала издавать газету с настоящими текстами.
До школы, когда я еще не умела писать, бабушка давала мне дефицитные салфетки, и я выпускала свои газеты на них, с каракулями вместо текста. За день я могла издать целую пачку таких газет, и бабушка все терпела. Мои газеты всегда получались неновостными. Новости и события были мне безразличны.
Я делала газеты о самых обычных людях, многих из которых я никогда не видела, мне нравились их портреты и истории, странные, смешные, трагические, хотелось сохранить каждую на бумаге, чтобы ничего не забыть. Пусть даже в виде каракулей.
Сразу, как только я начала писать и читать, я стала проситься к маме на работу, чтобы печатать.
Мама работала инженером, и на работе у нее появился настоящий компьютер IBM PC IT. На каникулах мы с мамой поехали к ней на работу. В девять утра от метро Дыбенко отходил автобус, он и вез всех сотрудников в КБ «Электронмаш», который располагался в деревне Колтуши. Сотрудников я уже примерно знала по маминым рассказам. Выглядели все так, как будто ехали собирать грибы или картошку. Так и не скажешь, что это инженеры, кандидаты наук, изобретатели с патентами. Осталось только сопоставить, кто есть кто, что оказалось не так и трудно.
Вот Саволайнен. Финн. Волею судеб – житель деревни Колтуши. Вся его деревня с началом Перестройки решила перейти на коммерческие рельсы и занялась изготовлением самогона. Законопослушный Саволайнен вынужден был донести на соседей в милицию, после чего односельчане его сильно избили. Возможно, именно в результате этого избиения, Саволайнен стал еще более бдителен. Он объявил, что, когда ему вставляли в стоматологическом кабинете новый зуб вместо выбитого, ему вживили туда передатчик, и теперь он поневоле стал американским шпионом. Саволайнен честно пошел к руководству и сознался, что так и так, я теперь шпион поневоле, при мне ничего секретного говорить нельзя. Но он опоздал с новостью, в 1987 году наша страна уже ничего не держала в секрете от Америки. Саволайнена успокоили, похвалили за бдительность и призвали продолжить заниматься прямыми обязанностями. На этом он не успокоился и через какое-то время выяснил в отделе кадров телефон мужа одной беременной сотрудницы, и этому мужу Саволайнен по телефону признался, что он является настоящим отцом ребенка, что опять же произошло помимо его воли. Муж сотрудницы подождал на следующий день на станции метро Дыбенко автобус с работы жены и при всех набил финну физиономию. Именно по следам побоев на лице я его сразу узнала.
Леша Шайхислямов занимает один целых два сиденья. Он всю жизнь копил деньги на "жигули" и, наконец, осуществил свою мечту. Купив машину, он стал ездить на ней даже до булочной, вследствие чего поправился на двадцать килограмм. Теперь только и говорит о диетах, записывает рецепты для похудения, но машину бросать не собирается.
Вот болтает со всеми одновременно младший научный сотрудник Светка, блондинка. У нее блокнот учёта любовников. 1 сентября – Махмут, 19-00, 2 сентября – Азат, 20-00, и Мухамед в 22-00, чтоб никого не забыть и не перепутать. Любовники звонят ей на рабочий телефон, и она всех записывает громко и четко.
Георгий Плахтин сидит один, что-то пишет на обрывках бумаги. Он помешался на цифрах Фибоначчи. Ищет во всем «число Бога» – 1,618.
Вначале коллеги отнеслись к увлечению Плахтина с интересом. Сотрудницы дружно начали приносить на работу свои трусы, и Плахтин вставлял в резинки этих трусов специальные проволочки, согнутые им лично согласно золотому сечению. Однако, по прошествию времени, в жизни сотрудниц не произошли обещанные Плахтиным изменения. И все поняли, что гармония золотого сечения просто пустая выдумка. Потому, что никто из сотрудниц не стал моложе, здоровее и привлекательнее, а скорее даже наоборот. Так весь коллектив, разуверившись, стал игнорировать Плахтина, как совсем чокнутого, и только моя мама продолжала общение. Связано это было с тем, что когда все сотрудницы доверчиво вставляли проволочки в белье, мама держалась в стороне. Бабушка строго запретила ей еще в детстве трогать незнакомые предметы, а тем более, тащить их в дом. Поэтому, мама не чувствовала себя обманутой и вела себя как ни в чем не бывало. Плахтин в результате этой дружбы проникся к маме нежными чувствами и начал посвящать ей стихи. Кусочек одного я запомнила: «Пусть в осеннем пожаре листвы, станут пеплом страсти минутные, мне ж милее ваш стан бесприютный, ваши линии хрупкие». Папе это стихотворение тоже понравилось, заставить его ревновать было невозможно.
У окошка дремлет старенький завотделом Безверхий, ему хорошо за восемьдесят. А выглядит он на все сто. Его любовницей стала замужняя, не самая красивая женщина лет тридцати, Людмила. Она и тут сидит рядом с ним и вяжет. Их часто заставали, (страшно даже представить эту сцену), в его отдельном кабинете.
В платье до пят, с блаженной улыбкой – старая дева Алевтина. Она стала кришнаиткой на почве того, что никто не взял ее в жены. На рабочем столе у нее стоят три миски с крупой. В одной миске перемешаны горох с фасолью. Алевтина вытаскивает из общей миски фасоль и кладет в отдельную миску для фасоли, вытаскивает горошину и кладет в миску для гороха, пару мисок она заполняет за несколько дней и потом снова все перемешивает. Алевтина уже давно не выполняет никакие обязанности по работе, но начальство вошло в положение и делает вид, что ее просто нет.
Это все мамины соседи по комнате, кроме завотделом. Мама, как выяснилось по приезду нашего автобуса, работала в огромном промышленном здании. Вокруг – поля, двухметровый борщевик, с которым само-собой никто не собирался воевать, (он давно победил). Внутри – голый бетон, потолки метров по десять, грязные окна во всю стену, ветер, сквозняки, у каждого стола электрообогреватели. Крайне неуютное здание, если бы не сотрудники в телогрейках, можно было бы подумать, что необитаемое.
– На, поиграй в змейку, – повела меня мама к чудо машине ай би эм.
– Мне нужен текст, – сказала я, – я хочу писать.
– Лена, а змейка? – не унималась мама, – а тетрис?
– Хочу писать, – не сдавалась я, – змейка – потом.
Мама стала учить меня печатать на клавиатуре. Когда мне что-то было нужно, дела у меня шли быстро.
– Ну, все, иди, мама, я буду писать сама, – торопилась я.
Первый выпуск своей газеты я решила посвятить маминым коллегам-соседям по комнате. Про каждого я написала маленький, но информативный рассказ, предложений по пять.
Когда мой первый выпуск оказался полностью готов, я попросила маму научить меня выводить газету на принтер. Я распечатала целых восемь экземпляров, но домой взяла только один. Взять больше мне показалось как-то неудобно. Бумага являлась страшным дефицитом. Не припомню, чтоб я когда-нибудь вообще рисовала на чистых белых листах, всегда на обратной стороне чего-либо, например, накладных.
«Дома прочитаю вам мою газету», – сказала я маме.
Мама наивно не забрала остальные листы из принтера. Думала, наверное, детские каракули наподобие моих газет на салфетках. Но дети так быстро растут.
Домой я ехала в предвкушении, как разверну мою газету и прочту родителям.
Газета, действительно, пришлась всем по душе. Бабушка каталась со смеху и била себя по бокам, особенно в том месте, где я описала влюбленного Плахтина:
«Ваши линии хрупкие, – это ж надо, курам на смех! Кусок идиота!»
А вот маме стало не до смеха. Она поняла, что семь экземпляров выпуска остались в принтере.
Ночью мама, конечно, не спала. Уже в мыслях искала себе новую работу. А утром из автобуса рванула первой в кабинет, и – к принтеру. Выпуск свеженькой газеты лежал не тронутый. Вот чем хорошо, когда сотрудников привозит и увозит автобус в одно и то же время. Мама сложила в сумку весь тираж и выдохнула.
Я продолжила издавать газету, но с тех пор печатала ровно один экземпляр и сразу его прятала.
И еще я поняла, слово – это сила, а печатное слово – суперсила.
Тем временем в стране все стремительно менялось. Это можно было увидеть даже невооруженным глазом.
Как грибы после дождя росли ларьки. Если граждане не попадали в число счастливчиков, кто мог открыть ларек, они раскладывали свой товар на картонках, коробках и стульчиках для рыбаков. Такие стихийные барахолки обычно организовывались около нашего метро проспект Ветеранов, но иногда возникали и около полупустых Универмагов, как народная альтернатива. Милиция нехотя гоняла тех, кто торговал на лестнице у метро без картонок и коробок, чисто с рук, как бабушка Оли Незабудкиной, которая продавала Олину кроличью шубку, и которую тоже гоняли хоть и нехотя, но ежедневно.
Помимо ларьков и развалов, появились еще специальные грузовики, с них вещи в прямом смысле выкидывали, граждане ловили их, кидали деньги продавцу, и грузовик, моментально распродав содержимое, уносился со свистом. Это тоже делалось на таких скоростях из-за милиции.
В Универмагах продуктов и вещей становилось с каждым днем все меньше.
На улицах все сильнее грабили. Криминальная хроника ширилась, она занимала по телевизору уже 80% эфирного времени и становилась все страшнее. Бабушка любила выдержки из криминальной хроники. К примеру, она часто цитировала: «Вот, полюбуйся, сегодня передали, что бабушка съела внука! Да-да, убила, разделала и съела. А я терплю, служу вам, колорадским жукам».
– Бабушка, мне что надо бояться, что ты тоже меня съешь? – спрашивала я.
– Бойся-бойся, – говорила бабушка. – В войну же ели друг друга, носы откусывали, и сейчас начнут есть, когда еда полностью закончится.
И еще часто она рассказывала, что передавали новость про девочку, которую изнасиловали по дороге в школу три раза. Один раз в подъезде, второй раз – уже на улице, и третий раз – прямо у самой школы. И каждый раз девочка стойко продолжала свой путь. И дошла-таки до школы.
– Бабушка, – ужасалась я, – так зачем же она продолжала идти в школу? Почему сразу не побежала домой?
– А потому, Лена, – говорила бабушка назидательно, – что без учебы человек – никто, пустое место, и она это понимала. А еще, вот что значит шляться одной, без бабушки!
В восемь лет я уже ходила в школу одна. Неслась как по минному полю, пригнувшись, озираясь, учась видеть спиной.
Наш подъезд являлся основным источником опасности на пути в школу да и вообще, куда угодно. Его тоже коснулись перестроечные изменения.
Голубятня у трасформаторной будки опустела. Худой высокий старик, который кормил голубей, исчез, оставив голубятню распахнутой на все четыре стороны. Голуби разлетелись, ища лучшей участи.
В подъезде дверцы абсолютно всех почтовых ящиков сожгли. Выписывать газеты стало бессмысленно. Это очень печалило папу.
К алкоголикам и бомжам, нашим обычным соседям по подъезду, добавились наркоманы. На лестнице помимо бутылок и луж, к которым мы привыкли, появились шприцы. Алкоголики, бомжи и наркоманы после многочисленных драк, поделили дом так: бомжам, как и раньше, – подвал, алкоголикам – пятый этаж, где жил уголовник Пашка, наркоманам – девятый этаж и лестница к чердаку. Жильцам, которым не повезло иметь на лестничной клетке такое соседство (как, например, художникам Свечкиным), приходилось только смиряться.
В нашем районе у метро появились игровые автоматы. Тут неожиданно у мамы открылся талант, который невозможно было реализовать при коммунизме. Оказалось, она фантастически играет на автоматах. Даже у однорукого бандита, который выхватывал игрушки и поднимал их, а потом ронял, она умудрялась выиграть и выхватить свою заветную игрушку. А на автоматах с барабанами у нее выскакивало три вишни в ряд. Жетоны, которые выпадали при выигрыше, мы меняли в кассе на жвачку. Так у меня регулярно появлялись love is и turbo. Помимо неземного вкуса, с той самой планеты, где жил мой Американский дедушка, и откуда приехала Ася Хасанова, в них еще были вкладыши. Вкладыши мы в классе коллекционировали. На них можно было выменять вообще все, что угодно. Еще иногда давали карандаши, с рисунками и со стирательными резинками на конце. Я ими не писала, а просто любовалась. У меня был в письменном столе специальный ящичек для всякой красоты. Когда на меня наваливалась тоска, я вытаскивала несколько своих любимых карандашей, стирательную резинку со слоником, вкладыши, которые еще пахли жвачкой, и уходила в созерцание. Если есть эта планета, откуда пришли ко мне эти прекрасные вещи, все не так страшно, я обязательно вырвусь отсюда и попаду туда.
По телевизору помимо криминальной хроники начали выступать экстрасенсы. Кашпировский и Чумак заговаривали воду и лечили болезни. Мы с бабушкой честно сидели со стаканами воды и делали все, как говорили. Никакие болезни у нас не прошли. У бабушки, так точно, как был артроз, так и остался.
Выступал Горбачев, про которого я знала только то, что про него можно говорить, что угодно, в отличие от тех, кто был до него, а раньше за такое сажали, и что с его лицом теперь делают матрешек. На матрешке лицо мужчины с пятнами на голове. Зачем?
Люди, кстати, активно пользовались новым правом говорить, что угодно. Однако, в моей семье все оставалось без изменений.
«Лена, – учила бабушка, – стены имеют уши. Я помню, когда сажали за анекдот. Помалкивай, и если говорят о политике, отходи».
Я помалкивала и отходила. Я не верила в свободу слова и гласность, как и бабушка.
Все чаще стали поговаривать про НЛО. К моим кошмарам добавился еще страх, что меня заберут на опыты инопланетяне. Я стала бояться открытых форточек и всяких явлений на небе, везде мне мерещились летающие тарелки. Считалось, что даже увидеть тарелку смертельно опасно, а мне казалось, что я видела их в небе регулярно.
Появились видеосалоны. У нас такой организовался возле Универсама, рядом с которым жила Маринка Белкина. В одной из подсобных комнат, где раньше, наверное, располагалась кладовка, поставили видеомагнитофон, телевизор и штук двадцать стульев разного происхождения. А на двери повесили на листочке в файле надпись «Видеосалон». Мы с родителями тут же пошли оценить новое развлечение, и первым нашим фильмом стал «Чужой». В принципе, после просмотра этого фильма, бабушкины прогнозы о том, что я закончу свои дни в психушке, стали, как никогда, близки к осуществлению. Я закрывала глаза и видела коконы, из которых с хлюпаньем вылуплялись монстры. Но все равно при слове «видик» мое сердце заходилось в сладком предвкушении.
Несмотря на то, что Америка, вроде как, являлась для нас теперь не только не врагом, а чем-то наподобие старшего заграничного друга, все активно готовились к ядерной войне, видимо, по привычке. С первого по четвертый класс мы шили ватно-марлевые повязки, собирали аптечку, в которую входил йод, учились забивать мокрой ватой пространство между окон. Повязку я особенно тщательно подписала, представив, что мне на ОБЖ выдадут не мою, и там окажутся чужие сопли.
Один раз нам выдали на весь класс один настоящий противогаз. Показали, как он устроен, и дали некоторым желающим пробежать в нем вокруг школы. Я в эти желающие не вошла, так как опять же боялась чужих соплей.
С замиранием сердца я ждала ядерную войну, гриб в небе, люди превращаются в пыль, и потом – ядерная зима на миллионы лет. Я представляла обычных людей, их домашних животных, младенцев, бабушек и дедушек, все предметы их привычного быта, растения в горшках, книги, детские игрушки, мебель, как все это превращается в прах, горит заживо. Что они будут чувствовать, когда поймут, что это их последняя минута? Или не успеют? Эти мысли всякий раз обрушивались на меня, чуть только в моих руках оказывалась ватно-марлевая с моей фамилией.
В Перестройку бабушкино любимое пожелание: «Ни дна тебе, ни покрышки» похоже настигло не только меня и родителей, но и всю страну. Нас всех словно оторвало от берега и несло в открытый океан на разваливающемся на ходу плоту. И никто понятия не имел куда мы, в итоге, причалим.
В восемь лет я впервые попробовала водку.
Получилось все как-то случайно. Брат дедушки Якова Боря позвал нашу семью на свой юбилей. С началом Перестройки Боря занялся бизнесом и начал стремительно богатеть. Мы еще не видели новую квартиру, куда нас пригласили, и очень волновались. Понятно, что мы бедные родственники, но не хотелось совсем уж выделяться.
Бабушка, кстати, долго обдумывала принять ли нам это приглашение и по другим причинам.
К Боре бабушка с некоторых пор относилась не однозначно. Лет десять назад он неожиданно бросил свою жену Агнессу и женился на совсем молодой женщине. Агнесса не перенесла удара в спину от любимого мужа и умерла. Бабушка, которая не понаслышке знала все об ударах в спину от любимого мужа, прекратила всякое общение с Борей, однако письма и посылки от дедушки Якова вынудили бабушку пойти на перемирие.
Выбор нарядов для праздника у нас традиционно не велик. У папы – единственный серый костюм и на работу, и в гости, и на собственную свадьбу. У мамы сложнее – две блузки и серая юбка. Какую блузку надеть, розовую с рюшками или голубую в белый горошек? Мама пытается вовлечь в выбор блузки папу, но он безразличен к мишуре и показухе, и она, после многочисленных сомнений, в одиночку останавливается на розовой. У меня – единственное китайское платье, как у всех девочек с пышной юбкой и вышивкой. Но сегодня, в свете похода к настоящим богатым, оно мне почему-то впервые не нравится. И только у бабушки в шкафу – платья рядами. Их присылает из Канады Соня, жена брата, с которой бабушка вместе спасалась в войну от фашистов. Но бабушка скрывает от нас свои платья за закрытой дверью комнаты и закрытой на замок дверью шкафа и всегда говорит, что надеть ей, в любом случае, как и нам, нечего.
И вот мы торжественно одеты, вымыты, едем в метро и погружаемся в тяжелые размышления: «Как там живут эти богатые? Как одеваются? Не будут ли нас там стыдиться? Позвали ведь, явно, из жалости».
Квартира, даже с учетом всех ожиданий, потрясла нас убранством, там лежала на полу плитка, вместо линолеума, на стенах не было привычных ковров, и обои были с отливом, блестящие, как будто даже не бумажные. И еще меня поразил огромный кожаный диван бежевого цвета и кожаные кресла. А кровать, где Боря спал со своей молодой женой, занимала полкомнаты. Но, конечно, больше всего меня впечатлил стол. Такого изобилия я еще никогда не видела. К еде я была довольно безразлична, и к тому же, не ела большинство продуктов, а пробовать новое боялась, вдруг вырвет при всех. Однако, любопытство победило, хотелось узнать, что едят такие богатые, как дедушка Боря. Я ухватила куриную ногу-гриль. Обычную курицу я пробовала и до этого. Вкус этой птицы-гриль показался мне странным, как будто резиновым. Словно у настоящей еды не может быть такого вкуса. Но я все доела.
Меня тут же взяла в оборот дочка Бори, моя сверстница Дарина.
– Пойдем, посмотрим видик, – позвала она.
– Пойдем, – согласилась я.
Мы стали смотреть фильм с Жаном Клодом Ван Дамом. Там в основном показывали одни драки, но попалась и пара поцелуев.
«Повезло, – думала я. – Как удачно пришли». В моей голове коллекция видеофильмов подлежала четкому учету. В классе мы хвастались, какие фильмы смотрели. Кто больше смотрел, тот круче. Фильм закончился, я предложила посмотреть еще один, но Дарина выдвинула идею поинтереснее.
– Давай, заменим взрослым водку на воду, посмотрим, заметят ли они, – предложила она.
– Круто, давай! – одобрила я.
Мы осторожно просочились в гостиную, чтобы никто ничего не заподозрил. Но, похоже, за нами никто особо не следил. Взрослые за полтора часа хорошо поели и сильно выпили. Громко играла музыка из магнитофона, Боря танцевал в обнимку с женой, что-то показывали по телевизору. Мои родители ели, не останавливаясь, и выглядели на удивление оживленно. Бабушка, естественно, давала концерт, рассказывала про свою тяжелую жизнь, великовозрастных детей-иждивенцев и внучку-инвалида. Родители делали вид, что не имеют к рассказу бабушки никакого отношения.
Дарина выждала момент и вытащила со стола графин.
Подмена прошла незамеченной, на столе теперь стоял графин с водой, а в наших руках оказалась ваза из-под цветов с водкой. Мы аккуратно перенесли ее в спальню.
Я думала, что на этом наше приключение закончится, но Дарина не остановилась.
– Ну что, выпьем? – спросила она. – Не бойся, я уже пробовала, это не страшно.
И она смело глотнула из вазы, сильно сморщилась и зашлась кашлем.
– Была не была! (Плевать на микробы, да и вообще, отказываться от приключений не в моих правиласх), – я тоже зашлась от кашля.
Говорят, нас с Дариной потом нашли на огромной супружеской кровати дедушки Бори и его молодой жены спящими. Это, в целом, никого не удивило, взрослые гуляли допоздна, дети заскучали и заснули. Меня растолкали, и мы пошли на метро.
О Дарине у меня остались самые лучшие воспоминания. Но бабушка была крайне негативно настроена по отношению к новой жене Бори, которую она называла не иначе как «давалка». «И ебеночка, наверное, не от него прижила», – сокрушалась бабушка.
Борю она, конечно, отчитала лично, перед нашим уходом.
– Боря, ты променял жену на молодуху! Как мне смотреть в глаза Агнессе?
– Агнесса умерла, Сима, – напомнил дедушка Боря.
– Умерла! А из-за кого она умерла, Боря? И знай, она оттуда все видит.
И бабушка, потрясая пальцем указывающим наверх, гордо хлопнула дверью.
Хоть бабушка очень хорошо поела и выпила, про обиду за подругу она не забыла. Но на бабушку никто не сердился. И никто от нее ничего другого не ждал.
– Сима, Сима, – только и покачал головой дедушка Боря.
Как ни странно, в тот вечер мне не было стыдно за наше семейство, хотя мы вели себя как обычно, а я даже хуже обычного, потому, что выпила водку.
Но возможно, именно, в водке и крылась причина. Рефлексия, которая не давала мне покоя, на время отступила. Домой я ехала довольная и с чистой совестью.
Весной в нашем микрорайоне завёлся эксгибиционист. Обычно он дежурил на тропе, которой старшеклассницы, после дружного курения на заднем крыльце школы, шли домой через пруды. Там эксгибиционист распахивал свой черный кожаный плащ, под которым, обнаруживался предмет его непосредственной гордости. Старшеклассницы с визгом разбегались, а эксгибиционист, довольный, запахивал плащ и удалялся. Мы, второклассники, как-то во время игры после уроков бегали вокруг школы и внезапно застали эту картину. Мы не стали визжать, но договорились на завтра придти на это же место.
На следующий день все повторилось, за исключением того, что наш класс после запахивания плаща и бега старшеклассниц, дружно ринулся за эксгибиционистом с криками: «Покажи!»
Казалось бы, он должен был обрадоваться новым зрителям, но как ни странно, эксгибиционист сам вдруг побежал от нас за пруды, стыдливо придерживая плащ. Мы, естественно, погнались за ним, но нам не разрешали убегать слишком далеко, и мы упустили его. На завтра мы снова пришли. И приходили целую неделю. К концу недели нас одновременно рассекретили наша учительница Тамара Андреевна и моя бабушка. Что было, конечно, чисто неудачным стечением обстоятельств, так как Тамара Андреевна ходила обычно от главного входа школа до своей хрущевки напротив, а моя бабушка во время нашей прогулки всегда сидела на скамейке перед домом и общалась с другими бабушками. Но тут вдруг бабушка почему-то решила размять больные ноги и пошла в обход школы, а Тамара Андреевна, по непонятной причине обогнула школу и двинулась к пруду. Так все мы и встретились, бабушка, Тамара Андреевна, старшеклассницы и эксгибиционист. Сценарий сохранялся все тот же. Распахнутый плащ, визг, бег, мы, преследующие жертву с криками: «Покажи!» Бабушка зашлась в крике:
– Я вам покажу развратничать! -это, видимо, относилось ко всем участникам, включая курящих, накрашенных старшеклассниц и заканчивая нами, не говоря о герое в плаще.
– Втооооорой Ша! – сиреной взвыла Тамара Андреевна, – Ну-ка быстро сюда!
Мы виновато подошли, на ходу пытаясь отдышаться от погони.
– В понедельник чтоб все родители были в школе. Особенно ваши! – и она ткнула пальцем в меня, Рысакова и Незабудкину.
Странно, видимо мы в этом забеге проявили больше инициативы, чем другие, настолько, что учительница выделила именно нас. Тем временем эксгибиционист воспользовался неожиданной подмогой и испарился.
В понедельник на внеочередное родительское собрание пошла моя бабушка. Не только как главная родительница, но и как основной свидетель разврата. Бабушка обличительно встала, хотя никто не давал ей слова. «Они гонялись за извращенцем! Не давали ему житья! Бегали за школу каждый день. Посмотреть им хотелось. То, что он показывал взрослым проб…. , я имею ввиду школьницам. Тьфу!» – бабушка махнула рукой обреченно и плюхнулась со стоном на детский стульчик. Встала Тамара Андреевна и изложила ситуацию уже более подробно. Родители устало слушали. На фоне того, что творилось в стране, в их семьях, на работах, какие-то погони второклассников за явно безобидным извращенцем казались действительно детскими играми. «Ну ладно, – встал первым папа Димы Рысакова. – Дети познают мир. Беседу проведем. Можно идти?»
Родители облегченно вздохнули и начали массово вставать. Если поторопиться, все могли успеть на «Рабыню Изауру», потом посмотреть перед сном криминальную хронику, семь часов сна и новый день.
Вопросы любви меня лично волновали лет с шести. Извне это подогревалось взрослыми фильмами, разговорами в школе, которые очень часто крутились вокруг ЭТОГО, в школьных коридорах старшеклассники, не скрываясь, целовались.
На доске за занавеской кто-то написал: «Лена + Дима = SEX». У нас в классе – два Димы, но ясно было, что это про Рысакова. Наша дружба с Димой показалась мне с той минуты чем-то постыдным и неприличным. А себя я почувствовала особенно плохой.
В принципе, для таких мыслей имелись и некоторые другие основания.
Мы с Олей Незабудкиной уже гуляли тайком одни по всему району, болтались около прудов, где сидели в плакучих ивах наркоманы и алкоголики, бегали на пустырь, где обитал на постоянной основе наш эксгибиционист, когда не пугал старшеклассниц, пешком ходили по Ленинскому до самых железнодорожных путей. Разглядывали в окошках ларьков обложки неприличных журналов. Дома мы выискивали всякое в книге Дюма «Три мушкетера». Я еще нашла на полке книгу «Энциклопедия семейной жизни». В ней, кроме домоводства, обнаружилось одна по-настоящему интересная глава непосредственно про кульминацию семейной жизни, и к ней – иллюстрация: «Как в магазин сходить, так он видите ли устал, а тут и силы нашлись!» Эту главу я выучила наизусть. Оля еще помимо этого всего шила куклам и рисовала платья фломастерами в красивых блокнотах. А у меня не было никаких увлечений, а также блокнотов и фломастеров.
Однажды, сидя дома у Оли, мы наткнулись в ТВ программке на раздел «Знакомства».
– А давай звонить и назначать свидания? – предложила Оля.
Стоящих фильмов все равно не было.
Мы тщательно изучили все предложения. Пенсионеров решили не беспокоить, коммерсантов тоже. В итоге мы выбрали такое объявление:
«Мужчина, 35 лет, ищет симпатичную одинокую женщину, от 25 до 40 лет, без вредных привычек. О себе: холост, детей нет, люблю животных и походы, без вредных привычек, инженер. «То, что надо», – подумали мы. – Не алкоголик, и морду не набьёт».
– Кто позвонит? – спросила я Олю.
– Давай в камень-ножницы-бумага?
– Давай!
Победила Оля. Значит, мне звонить. Я сделала мысленно самый взрослый голос, откашлялась и начала набирать номер. Сердце дико стучало, руки потели.
– Але! (мужской голос)
– Алё, здравствуйте! Это по поводу вашего объявления.
– Какого объявления?
Тут мы с Олей скатываемся под диван, зажимаем рты руками и давимся от смеха, я возвращаюсь.
– Объявления в газете, в разделе «Знакомства».
– А, да, здравствуйте!
– Меня зовут Юлия Сергеевна. Я учительница в триста семьдесят девятой школе и я очень одинока.
Юлия Сергеевна, это наша новая учительница после Тамары Андреевны. Женщина-настроение. Когда она ругалась с мужем, приходила ненакрашенная с отекшими от слез глазами. Мы сразу понимали, сегодня весь день будет орать. Вот ей я и решила представиться для правдоподобия.
– Очень приятно, Юлия Сергеевна. А сколько вам лет?
Опять скатываемся под диван, давимся смехом, возвращаемся, вдвоем толкаясь, слушаем трубку через одно ухо.
– Мне сорок два.
– А, кстати, меня зовут Дмитрий Петрович. Давайте встретимся?
– Давайте! (Оля уже пишет на бумажке адрес. Улица Лени Голикова, 14/2, вдруг я забыла).
– Приходите со стороны улицы, не со стороны двора, буду ждать вас в середине дома.
Смотрим на часы.
– Придете через тридцать минут?
– Я работаю. Это мой рабочий номер, я смогу приехать только в восемнадцать.
Смотрю на Олю. Немой вопрос: «Когда придет твоя мама?» Оля кивает, это значит: «Нормально. Мама придет поздно».
– Приходите! Я буду вас ждать. Я очень одинока.
Мы бросаем трубку. Даже не смеемся, орем и катаемся по полу.
– «Я очень одинока». Зачем ты это сказала, Лена? Это слишком.
– Чтобы точно пришел.
Без пятнадцати минут шесть мы уже заняли позицию на балконе. Сидим на корточках, только глаза торчат. Восьмой этаж, но все равно страшно. Ровно в шесть появляется он. Больше никого под балконом нет, так что, – это точно он, ходит осматривается. Что-то надо делать. Не пропадать же назначенному свиданию. Мы, зачем-то на цыпочках, пригнувшись, крадёмся в ванную, набираем в таз воды, несем его аккуратно, чтобы не расплескать, открываем балконное окно и выливаем таз вниз. Дальше мы со страшным визгом несёмся в ванную, запираемся там и продолжаем визжать. Только немного отдышались, еще не осознали до конца масштаба проступка, в дверь звонок. Мы снова начинаем визжать. Обхватили друг друга руками и совсем сползли на пол. Дверь закрыта и в ванную, и в квартиру. После многочисленных звонков, наш воздыхатель начинает долбить кулаками в дверь: «Я вам сейчас милицию вызову, хулиганка!» Мы поскуливаем под ванной, обнявшись.
После, кажущегося вечностью стука и крика, наступает тишина.
– Хочет нас обмануть и выманить! – говорю я. – Нашёл дур.
– В восемь мама уже может прийти, – предупреждает Оля.
– В восемь и моя бабушка может прийти. Если дождется бабушку, ему не поздоровится, – злорадно ухмыляюсь я.
– А потом нам не поздоровится, – продолжает Оля.
Так мы и просидели до возвращения мамы Оли. Ничего не произошло, и наш секрет так и остался секретом.
Потом меня забрала бабушка, и пока мы шли, она рассказывала мне, что надо быть вдвойне осторожной, выпустили на свободу опасного маньяка, и уже пошли новые жертвы.
«Может это и был маньяк, наш Дмитрий Петрович, – думала я, уже засыпая. – Наверное, так он находит себе новых жертв. А что?» Это немного успокоило мою взбудораженную совесть.
Ведь нельзя ни при каких обстоятельствах поливать водой из таза одиноких людей.
Летом я преподнесла семье очередной сюрприз.
Хотя я не контактировала в Сосновом практически не с кем из детей, кроме Вовочки, именно летом я обычно болела всеми детскими болезнями в самых тяжелых формах. Интересно, что на весь лагерь, к которому я имела по факту мало отношения, мои случаи оказывались единичными. Только из-за меня в «Ласточку» регулярно вызывали инфекциониста аж из районного центра. Простой лагерной медсестре было не под силу идентифицировать мое заболевание.
В тот год врачиха из районного центра, после осмотра меня, развела руками: «Это похоже на СПИД», – авторитетно молвил она.
В то время СПИДом мог похвастаться разве что Фредди Меркури. Неясно, как такая передовая болезнь и ее точные симптомы оказались в арсенале диагнозов скромной врачихи, пусть даже и районной. Врачиха, тем временем угрожающе ткнула пальцем в родителей: «А вас я тоже вынуждена проверить на СПИД! Надо выяснить, откуда он у ребенка».
Мама стала лихорадочно вспоминать, где они могли подхватить иностранную заразу, и вспомнился ей афроамериканец в поезде, к которому она имела неосторожность подсесть, недаром она сразу вскочила, осознав опасность, но, видимо, и секундного контакта хватило для заражения воздушно-капельным путем. Мама прижала руки к груди, ожидая инфаркта.
– СПИД! – заорала бабушка. – Еж твою мать! Это у тебя СПИД!
И она угрожающе двинулась на врачиху.
– Кто вас учит таких врачей – срачей?! Проверять она нас будет! Да я сама из семьи врачей! Да если бы моя мама не умерла, а потом и папа, я бы и была сейчас врачом. Да я и так больше тебя знаю. Как бы я тебя сама не проверила. Я тебе приведу инспекцию! – и бабушка неопределенно ткнула пальцем вверх.
Врачиха предусмотрительно двинулась на выход, кинув на прощанье:
– Ждите комиссию, я вас буду ставить на учет.
– Давай-давай! Смотри не сверни шею, – крикнула вслед бабушка.
Дверь за врачихой закрылась, а бабушка заметалась по комнате: «Надо искать нормального врача. Буду звонить Эмме».
Эмма числилась высоким контактом бабушки в сфере медицины. Она была директором областной больницы. С бабушкой ее связывали давние дружеские связи. Меня возили к Эмме в крайних случаях, но тем злополучным летом довольно часто. Из-за того, что я сознательно морила себя голодом, чисто из вредности, я заработала фурункулез. Никакие пивные дрожжи и лежание голой попой на солнце не помогали. Меня возили к Эмме, и она лично вскрывала мне фурункулы, а они все плодились и плодились. Пока бабушка, случайно, не огрела меня книгой по заднице и сама не вскрыла мне, тем самым, очередной фурункул. Это натолкнуло бабушку на мысль, что для вскрытия не надо ездить к Эмме. После этого болезнь, видимо, обидевшись на такое наплевательское отношение, отошла вовсе.
Но СПИД не вылечишь ударом книгой по попе. Поэтому, меня с температурой под сорок снова везли к Эмме на лагерном грузовике.
Эмма долго смеялась диагнозу СПИД и обещала сообщить куда следует о некомпетентной врачихе. «Это свинка, – сказала она. – Все симптомы на лицо. А что горло должно опухать, это миф для неучей».
И мы вернулись домой уже без СПИДа. Бабушка продолжила лечить меня сама, как умела. Она обтирала меня водкой и клала обсыхать без одеяла. От высокой температуры, а может и от водки, у меня регулярно случался бред и жуткие галлюцинации. «Ну все, свихнулась окончательно, – заламывала руки бабушка, – на этот раз не вернуть». Этот вопрос волновал ее больше всего, как бы рассудок не покинул меня всерьез.
Но болезнь отступила, как и многие разы до этого, и вроде бы я вернулась к обычной жизни. Однако, бабушка была на строже. Безумие далеко не ушло, просто затаилось. Да и «СПИД, – как писали на плакатах, – не спит». Пронесло в этот раз, но где гарантия, что повезет и в следующий?
Бабушка делала выводы, которые подтверждались с каждой новой болезнью, а особенно со СПИДом: «Контакты с детьми надо сводить на нет. Больше я такого не перенесу, сердце не выдержит!»
И бабушка закусывала свои слова корвалолом.
Тот год запомнился мне не только подозрением на СПИД, но и двумя поездками. До этого года мы с родителями ездили только в Сосновое и всегда с бабушкой. Тут родители осмелели и решились предложить бабушке отчаянный ход, они со мной поедут на девять дней в дом отдыха в Луге. Одни, без бабушки!
Бабушка опешила. Набрала воздуха. И началось.
– Вспомнили про ебеночка. Десять лет не прошло. Дом отдыха! А я тоже хочу в дом отдыха! – бабушка воинственно ударила себя в грудь, – я тоже за семдесят пять лет заслужила отдых.
– Мама, поедем с нами, – примирительно замямлила мама.
– Ага, с вами, колорадскими жуками, ебеночку вашему прислуживать, чтоб вы отдыхали! Ни за что! Езжайте-езжайте! Попробуете каково это, круглые сутки с психически больным ребенком, как я десять лет! – бабушка снова стала бить себя в грудь, заплакала и со страшным стуком хлопнула дверью.
– Мама, значит, можно? – уточнила мама.
– Отвяжись, корова! – крикнула бабушка. – Глаза б мои вас не видели! Поняла? Ни дна вам ни покрышки с вашим домом отдыха!
Благословение было получено, и родители, удивляясь своей храбрости, пошли выкупать путевку за треть цены, (только для сотрудников).
Я зашлась в восторге от предвкушения. Одни на целые девять дней! Есть заставлять никто не будет, одевайся как хочешь, делай что хочешь, (ну, или почти, что хочешь), никаких скандалов, свобода. Папа, конечно, тоже не давал мне расслабиться, но по другим поводам. На еду, одежду и сон ему было плевать, но вот к сквернословию он относился крайне отрицательно. А я в детстве этим очень грешила. Один раз даже написала на обоях слово из трех букв, и сильно за это получила.
Мы готовились к поездке с начала лета. Обсуждали тайком, что нас там ждёт. Свобода мерещилась каким-то заманчивым сказочным сном, полным приключений. И имя ему было – Луга.
Бабушка тоже иногда вспоминала о грядущей поездке, но только, когда искала повод для скандала.
– Ну что, – начинала она, – скоро будете вспоминать, как вам хорошо жилось на всем готовеньком. Первое, второе, третье, компот, все по расписанию и ни за что платить не надо. Все вспомните! Смотрите, как бы вы обратно не прибежали, пешком!
– Мама!
– Мама! Мама! Размамкалась, тьфу, корова великовозрастная, впервые в жизни без мамы решила выехать в сорок три года! А ты трусы-то умеешь себе и своему пенсионеру стирать? Или так и будешь в грязи зарастать?
– Мама!
– Тьфу, корова какая! Нет мамы, умерла мама! Что будешь делать?
После слов «умерла мама», мама начинала реветь, как по команде, и изображала сердечный приступ для убедительности. У мамы и бабушки все диалоги были за долгие совместные годы отрепетированы до автоматизма.
Беседы о смерти бабушка вела с мамой с самого детства. Мама рассказывала, что бабушка показывала ей в три года свою фотографию и спрашивала:
– Жанночка, кто это?
– Это ты, моя мама, – с готовностью говорила маленькая Жанночка.
– Нет, я не твоя мама, я взяла тебя из детдома. Я сестра твоей мамы, а мамы больше нет.
Маленькая мама при этих словах всегда начинала плакать.
В чем скрывался смысл такой беседы, я никогда не понимала. Может что-то вроде, нельзя ни к чему привыкать в этом худшем из миров, и жить надо так, как будто ты уже умер?
В общем, мы вынашивали тайные мечты о поездке, каждый свои, и вот, она настала.
Мы отправились на поезде в Лугу.
Вещей взяли мало, нам не помогала бабушка с грузовиком, рассчитывали только на свои силы, да и не хотелось шума, мы надеялись тихо и незаметно телепортироваться. Мне положили в чемодан самую нарядную юбку, единственную новую футболку и китайское платье.
Мы мчали к мечте!
Наконец, Луга, автобус до базы отдыха «Голубое озеро», проходная, нам выдают заветный ключ от номера.
Ну, и собственно, вот она – мечта. Немного не так я себе ее представляла.
Наша комната – она же номер, выглядела скорее как туалет. Стены, когда-то выкрашеные глянцевой зеленой краской, местами облезли, обнажая бетон, на полу доживал свой век старый линолеум с разошедшимися швами, к углам жались три продавленных пружинных кровати со свернутыми полосатыми матрасами сплошь в коричневых подтеках, на единственной колченогой тумбочке скучало застиранное белье серого от времени цвета. Одно окно, да и то без занавески, лишь форточка затянута марлей. Я поискала глазами дверь в туалет и душ, но не нашла. Эти излишества располагались на этаже в корпусе. Еще повезло, у других – на улице.
Не подумайте, что я привыкла к роскоши. Но в нашем элитном доме в Сосновом на стенах красовались какие-никакие обои, а под ними, если поковырять, еще обои, и так до бесконечности. И белье нам бабушка, по блату, отбирала лучшее из лучшего, и стол у нас был со скатертью, а на столе всегда стояли букеты с клумбы. Бабушка лично обдирала лагерные клумбы, и ей никто ничего не говорил. На окнах у нас приятно шелестели занавески, а под занавесками – тюль. На стенах у нас всегда висели календари в полстены с фотографиями красивых девушек, лошадей или кошек. Видимо, эти милые вещицы, которые бабушка умела извлечь практически из воздуха, и создавали уют, о котором в нашей новой комнате даже не шла речь. О том, что родители станут что-то предпринимать, чтобы наше жилище хоть чем-то стало похоже на пригодное для жизни, не стоило и мечтать. Их, в отличие от меня, абсолютно все устраивало.
Мы разложили наш небольшой гардероб в единственную тумбочку. То, что не влезло, осталось жить в чемоданах. И тут мне пришла в голову отличная идея, если мы насобираем грибов и развесим их для сушки на радиаторе, наша комната станет намного уютнее. В том, что мы добудем радиатор, я почему-то не сомневалась. Как не сомневалась и на предмет того, что мы наберем достаточно грибов, чтобы превратить эту жуткую комнатуху в уютное гнездышко. Родители удивились, что я с первых же дней прямо-таки демонстрировала одержимость сбором грибов. С учетом, что до этого, я никогда не рвалась в лес, особенно после случая с обрушившейся на меня паутиной.
Когда мы немного освоились, сходили в столовую, в туалет, осмотрели все места развлечений, а именно: стол для настольного тенниса, детскую площадку, площадку для бадминтона и волейбола, скульптурную композицию Волк и Заяц из «Ну, погоди!», мы, наконец, запланировали на завтра поход за грибами, и я успокоилась. В столовой я попросила родителей одолжить граненый стаканчик и набрала букетик из той растительности, что росла вокруг, но цветочки завяли уже по дороге к номеру, а сам стаканчик с водой не смог стоять на тумбочке, настолько она была косой и колченогой. Пришлось в украшательстве комнаты расчитывать только на грибы. «Ладно, до завтра я потерплю» – думала я.
Терпеть, к слову, пришлось многое. Туалет на этаже стал для меня кошмаром. Я сразу решила, что вообще не буду туда ходить, но продержалась полчаса и побежала в кусты. «Бабушка бы давно ведро достала», – вспоминала я свою прежнюю благополучную жизнь.
Дальше столовая: я с ужасом обнаружила, что вообще ничего не смогу есть из меню. В принципе, это чувствовалось еще на подходе, меня сбивал с ног тошнотворный запах, и все силы я тратила, чтобы меня не вырвало еще до начала приема пищи. Питание мое, в итоге, свелось к тому, что в каждый заход я съедала булочку и выпивала стакан воды. Родители не сопротивлялись. Папа вспоминал блокадный кусочек хлеба, который его мама делила на восемь частей. И посмеивался, что я сама себе устроила блокаду. Поварихи меня жалели и давали булочку, даже когда ее не полагалось давать по меню. Меня устраивал такой рацион.
Жизнь начинала казаться не такой и плохой, и я уже не так остро чувствовала, что меня обманули, подсунули что-то не то.
Даже не смотря на то, что поход за грибами не оправдал мои ожидания. Не в плане сбора грибов, грибы мы впервые в моей жизни нашли, и даже обогреватель (он же радиатор) нам дали, наша комната с грибами не стала ни на йоту лучше. За исключением того, что в ней теперь было не продохнуть от жары и от запаха сохнущих грибов. А маленькое окно, у которого открывалась только форточка, нам не сильно помогало.
На второй день шел дождь. Я сидела у окна и ждала, когда же он, наконец, закончится, чтобы мы пошли играть в бадминтон. После сбора грибов, это был еще один пункт из моей программы невероятных приключений и свободы. Но дождь все шел и шел. Я предложила папе пойти играть под дождем, но мама, с ее паническим страхом радиации, появившемся у нее после взрыва Чернобыльской АЭС, уговорила папу не идти. В 1986 году мы, по мнению мамы, уже попали под радиоактивный дождь, и мама до сих пор ждала необратимых последствий той опрометчивой прогулки. «Еще почище бабушки, – подумала я. – Одни запреты». Так мы и просидели весь день. От обиды я расплакалась. Зачем было ехать так далеко, расставаться с бабушкой и игрушками, с любимым Сосновым? Чтобы сидеть в этой пустой комнате и смотреть на мокнущую под дождем сетку? Ужасный день, как любой обычный школьный вторник, ничем не лучше. И особенно ужасно так проводить каникулы. «Ненавижу вашу Лугу», – сказала я скромно и без всякого вызова. Бабушка осталась в Сосновом, кто знает, до какого состояния я могла бы довести папу, начни я говорить все, что приходило в голову, а защитить меня было совершенно некому. И от этого делалось еще грустнее.
На завтра установилась нормальная погода, но сетка для бадминтона пользовалась небывалым спросом среди отдыхающих. Чего только через нее не кидали: и мячи, и воланы, и даже ботинки, кто, что мог. Пустовала она только в завтрак, обед и ужин, когда отдыхающие отвлекались от сетки на еду, но родители категорически отказывались опаздывать в столовую, так как в тайне считали, что еды явно не хватает на всех, и у раздачи надо стоять первыми. Поэтому, мы не сыграли в бадминтон ни разу. А играть без сетки в любом месте на территории или за ней мне не хотелось, это мы и у себя в Сосновом могли, хоть на участке. Смысл состоял именно в том, чтобы попробовать играть через сетку, потому, что сеток в Сосновом, в принципе, не наблюдалось нигде, даже на футбольных воротах.
В доме отдыха, кроме меня, отдыхали и другие дети, я даже познакомилась с одной девочкой по имени Вика. Однако наши графики не совпадали. Все дети в доме отдыха целыми днями болтались на единственной лазилке на территории. Чем были заняты их родители, помимо кидания предметов через сетку, никто не знал. Но вместе детей и родителей я вообще не видела, они даже ели порознь. Как будто нарочно избегая друг друга. Так вот, чтобы дружить с детьми, мне тоже пришлось бы болтаться с ними на территории. И хотя мы с родителями не делали ничего особенно интересного, у нас, в отличие от всех остальных, проходил особый отпуск свободы и небывалых приключений без бабушки, а сидеть на территории я могла и в нашей «Ласточке». Поэтому, в компанию детей я вливаться не стала.
По итогу, из невероятных приключений, единственное, что с нами произошло, это то, что мы все-таки промокли до нитки под дождем, заблудились в лесу и пропустили обед и дневной сон. Но такие истории регулярно случались с нами и в Сосновом, и в городе, когда мама с утра смотрела на небо и объявляла, что дождя точно не будет. У мамы с дождем всегда были особые отношения.
Так и пролетели девять дней.
На память осталось общее фото всех отдыхающих этой смены, которое сделал сотрудник «Голубого озера», и которое всем продавали при сдаче ключей.
Папа возмущался и пытался отказаться:
– Жанна, ты пойми, это же бизнес! Не надо давать им зарабатывать!
Но мама отстояла фото:
– Сеня, это – память!
Кроме памяти в виде фото, мы еще везли несколько вязанок сушеных грибов.
«Ну, – думала я, – хоть не с пустыми руками, а то и правда, какая-то бессмысленная бы вышла поездка».
На прощанье девочка Вика, с которой я познакомилась в первый день, и которую видела потом только мельком в течении девяти дней, написала мне на салфетке свой домашний номер, со словами : «Звони, когда будешь в городе».
«Видимо, тоже не хочет уезжать с пустыми руками», – догадалась я и тоже дала наш телефон.
Конечно, мы ни разу не созвонились.
По приезду в Сосновое выяснилось, что кроме грибов и фото, у нашей поездки есть еще один существенный итог. Бабушка первым делом потащила меня взвешиваться и проверяться на вши. «В такой антисанитарии жить, – возмущалась она, – в детское учреждение привезти вшей и блох, позор!»
Но, вшей и блох, на удивление не нашли, зато выявили убыток веса на целых (!) два килограмма. С тридцати обратно на двадцать восемь! Бабушка орала так, что ее было, наверное, слышно на станции, которая располагалась в двадцати минутах от лагеря.
– Два килограмма потеряла за девять дней! Будьте вы прокляты с вашей Лугой! Больными руками я выкармливала этого ебеночка, этого дистрофика , чтоб вот так за девять дней потерять два килограмма. В десять лет – двадцать восемь килограмм! Да так в войну не весили! Что скажут в школе? Кто тебя возьмет замуж, тощая уродина? Один нос торчит!
– Симочка Борисовна, пожалейте себя, – уговаривала врачиха Марина Викторовна. – Ну, двадцать восемь и двадцать восемь, сейчас наберет, еще не конец лета, зато вшей нет, я тщательно проверила.
– Вшей нет! А вшам есть нечего на этой тощей башке! Нет, Марина Викторовна, я это лето не переживу, запомните мои слова, это последнее мое лето, тут меня и похоронят!
К концу лета родители так воодушевились успехом первой поездки, что решились на вторую. Однако, эта поездка, после серьезного инцидента с моим весом, который упал на целые два килограмма, уже не могла быть настолько самостоятельной.
Нас давно звали в Минск бабушкины родственники.
У бабушки была до войны большая дружная семья. Несмотря на то, что родители рано умерли, бабушка всю жизнь поддерживала дружбу с братьями и их семьями.
Один из племянников бабушки Алик, женился на девушке по имени Рина. Рина встретила войну маленькой девочкой и всю ее провела, прячась одна в подвале, где питалась гнилой картошкой. Рина выжила, но осталась как-бы недоразвитой, то есть внешне она выглядела как обычная девушка, но родить ребенка не могла, женские органы у нее остались от голода детскими. Она долго скрывала этот факт от своего жениха Алика, боялась, что он ее бросит, но когда он уже женился на ней, рассказала.
«А я и сам не хотел детей, – сказал Алик, – так что, я даже рад, если, конечно, уместно, так выразиться».
«Так и живут только для себя, – осуждала бабушка. – Рад он! А кто ж был бы не рад! Знала бы я, что за колорадские жуки эти дети! Но обратно уже вас не запихаешь! А ты, Лена, имей ввиду, что бывает от голода!»
Вот, собственно, Алик и звал нас всех навестить их в Минске. И звал очень давно.
Ехать решили прямо перед началом школы. Бабушка в это время уже освобождалась от работы в лагере. Мне скоро исполнялось десять лет, но билет на поезд мне взяли бесплатный, как дошкольнице: «Где вы таких школьников видели? Только в блокаду!»
Поезд, другой город, богатые (а Алик и Рина позиционировались именно как богатые) родственники. Все это снова смахивало на приключение. От прошлого приключения в Луге я уже отошла, осталась только гордость, что мы с родителями справились, продержались, не загнулись от голода и грязи. Новое приключение сулило быть более безопасным, с нами, как гарант порядка, ехала бабушка.
Про Минск я знала больше, чем про родной Ленинград. Про бабушкину семью. Про то, что бабушкины родители держали до революции ателье по пошиву одежды и обуви, про то, что когда бабушке было два года, ее мама умерла от заражения крови (порезала палец и продолжала стирать и делать домашнюю работу), а когда бабушке было девять лет, умер ее отец. Но до этого он сильно болел, и ему дали второе имя. И это помогло, но только на время. Про мачеху, которая забрала бабушкино приданое своим дочкам, и выходить замуж бабушке пришлось в ночной сорочке. Про мальчика Борю, который стал ей мужем в шестнадцать лет и погиб в первый день войны. Про войну. Про трех братьев. Про Мишеньку восьми лет, которого сожгли фашисты. Про девятимесячную Мару, на которую не хватало молока. Про ключ от квартиры, на который бабушка закрыла свою дверь и ушла вместе с женами братьев и их детьми 20 июня, а 22 июня началась война. Ключ остался навсегда, а от той двери и той жизни ничего не осталось.
Мы ехали туда, в город моих кошмаров, который снился мне почти десять лет. Туда, где фашисты сжигали заживо, где в подвалах ели сырую картошку и жмых и умирали от дизентерии, самой страшной болезни, страшнее гангрены. Все ужасы войны сосредоточились для меня в одной конкретной точке на карте, в Минске. И я хотела, наконец, посмотреть в лицо этому городу.
Город, к слову, оказался вполне мирным, как будто Ленинград лет пять назад, без ларьков, наркоманов, бомжей и алкашей, без мусора и демонстраций. Стояла сухая солнечная погода. Бабушка скомандовала нам: «Нужно купить цветы!» И мы дружно пошли выбирать их у бабушек-цветочниц. Бабушка выбрала огромный букет свежайших бледно-розовых гладиолусов.
– Почем это старье? – спросила она.
– Да что вы? Они сегодня с утра срезаны, – стала оправдываться продавщица.
– Не надо мне тут, я пятьдесят лет в торговле. Им неделя минимум. Давайте пять штук за полцены? И я закрою глаза, что они завтра завянут.
Спорить с бабушкой никто не хотел.
Родители скромно отвели глаза, как будто просто проходили мимо и не знали бабушку.
«Вот бы мне такой в школу», – подумала я. Некоторые наши приходили на 1 сентября с такими букетами, и я страшно завидовала. Папа подивился букету и тому, как бабушка лихо сторговала его. Цветочный максимум моего папы – это букетик из трех гвоздик. Такую роскошь он мог позволить только на мамин день рождения, и то, на круглую дату.
– А можно я понесу? – попросила я.
Очень хотелось хоть ненадолго прикоснуться к этой красоте.
– Не удержишь! – тут же выдал папа, который никогда не верил в мои силы.
– Держи, Леночка, – подчеркнуто ласково протянула мне букет бабушка.
И папе сурово:
– Тебе жалко, что ли?
Мы двинулись наверх по лестнице из подземного перехода. Я не смотрела под ноги, только на букет ростом с меня. И, естественно, на самом выходе, я с грохотом полетела вместе с цветами, не заметив очередную ступеньку. «Сломала? Сломала? Сломала?» – склонились надо мной три встревоженных лица. Всех волновала судьба гладиолусов. Потому как, руки и ноги когда-нибудь срастутся обратно, а сломанные цветы уже не склеишь.
На счастье, я испортила при падении всего один цветок, поэтому, решили подарить Рине три гладиолуса и один – Алику. «И пусть ставят их, как хотят», – сказала бабушка.
Теперь я, прихрамывая на ушибленную ногу, несла один цветок, а бабушка – оставшиеся три.
Когда мы прибыли по заранее записанному адресу, нас встретили Алик с Риной. Объятия, неловкое вручение гладиолусов: «Не стоило, ну что вы, проходите-проходите».
Алик и Рина показались мне обычными взрослыми, такими как мои родители и их друзья. Никакие они не богатые, как мне волнительно казалось заранее, вполне себе скромные, не то, что наш дедушка Боря с женой. И Рина вполне обычная, я-то думала, что четыре года в подвале как-то отразятся на ее лице и вообще всем облике, но, как я ни вглядывалась, никаких признаков не обнаружила.
Квартира оказалась довольно большой. Много книг, есть телевизоры, я даже заметила видеомагнитофон, но все скромно, не как у дедушки Бори, напоказ. Бабушка для начала затаилась, все ждали от нее сигнала, как сложится наше знакомство, да и вообще, вся поездка. Но она, на удивление, ушла в себя. Алик открыл полный продуктов холодильник и достал оттуда тарелочку скромного овощного салата. Хотя мы усмотрели и колбасу, и фрукты, и соленья. Мы чинно посидели, я, конечно, ничего не ела, салат заранее заправили сметаной, поэтому, он стал для меня не съедобен. Бабушка постепенно начала вспоминать братьев, Володю, который вернулся с войны без ноги, (и ему пришлось потом каждый год замерять обрубок, вдруг вырастет на сантиметр, и инвалидность тогда станет не первой, а второй группы), Сему, которого сразу убили на войне, брата Леву, родителей (хорошо, что не дожили до войны), фашистов, как кричала Рахилька, когда сожгли на ее глазах Мишеньку, ключ от квартиры, которой больше нет, а ключ есть, вшей, от которых не было спасенья, траву, которую, когда ешь, потом рвет кровью, как спали на полу в школе.
Помолчали. Рина закрыла глаза рукой, судорожно всхлипнула про себя, Алик нервно встал, походил по кухне.
– Сима, не будем это вспоминать.
– А что будем, Алик? Что кроме этого вспоминать? Что у меня не дети, а колорадские жуки? Что я без мужа осталась прислугой?
Бабушка села на любимую тему, но, собственно, этого все ожидали. Родители скромно помалкивали. Папа, правда, пытался шутить, (на что никогда бы не осмелился дома). Бабушка милостиво простила ему эту вольность и скандала в тот вечер не устроила.
На следующий день мы в сопровождении родственников пошли по магазинам. Магазины у них в Минске оказались лучше, чем у нас, там хоть что-то продавалось. И, даже не знаю, чем это объяснить, то ли дефицитом у нас, то ли низкими ценами у них, то ли попыткой выглядеть щедрыми, родители почему-то проявили желание купить мне ботиночки. Такое произошло с ними впервые. Ботиночки, собственно, стояли на полке одни, стояли и ждали меня. Тридцать первый размер. Сине-красные, новенькие, кожаные. Я всунула ногу, предательски поджимают. Но разве на такую ерунду стоит обращать внимание? Папа лично проверил, есть ли запас, но я умело поджала пальцы. Родители не заподозрили неладное и купили. Я была счастлива, (ничего, что малы, разношу). Лично для меня поездка уже удалась.
Дальше мы посетили могилу безымянного солдата (там похоронены Боря и Сема) и кладбище, где похоронены бабушкины родители и братья Лева и Володя, сходили на улицу, где стоял дом, с дверью, от которой у бабушки остался ключ. Сходили на фабрику-кухню, где бабушка начала работать в девять лет, чтобы не угодить в детдом, как беспризорница, после смерти обоих родителей. Прошлись по центру. Посидели на лавочке.
Так и пролетела наша поездка.
Остался шрам на коленке, ботиночки, которые оказались малы намного сильнее, чем казалось вначале, и воспоминание о холодильнике, полном продуктов, а подали нам один салат. «Дааа…, – многозначительно покачала головой бабушка, – не таким Алика растили. У нас жадных не было, мы последним друг с другом делились. Это все Рина. Недаром у нее детей нет».
Мы все промолчали. Гнев мог запросто перекинуться на любого, кто рискнул бы подать голос.
В поезде проводница посмела поинтересоваться, когда мне исполняется семь. Не успела я сказать, как меня заранее научили, что в ноябре мне будет семь (не десять, как на самом деле) вмешалась бабушка. Ей, как раз, надо было вылить на кого-то накопленное недовольство. «Когда ей семь будет? Вы что не видите, ребенок не в себе? Вам какая разница, когда семь? Вы издеваетесь что ли? Ясно же, дошкольник, что еще надо?»
Проводница уважительно закивала и отошла. «Пристали тоже! Вас еще не хватало! Когда семь? Мне бы ваши заботы. Тьфу, будьте вы все прокляты, ни дна вам ни покрышки!»
Таким и запомнился мне Минск, город из моих снов, город моих игр, город-декорация моего детства, как будто под мирным солнечным слоем, остался тот, другой, я очень хорошо его видела, он проступал, как один пласт обоев из-под другого, более старого. Я в очередной раз убедилась, война никуда не делась из этого города, просто поглубже спряталась.
Мы вернулись в Ленинград и начался новый учебный год.
После надписи на доске Лена + Дима = SEX наша дружба с Димой дала трещину. Да и вообще, мое доверие к одноклассникам было с тех пор сильно подорвано. Кто это написал? Я украдкой вглядывалась в лица. Может золотогривый жеребенок Вера Афанасьева? Или вечно плачущий Дима Данилин? Или Антон Петров, мучимый ревностью? Или прокуренная насквозь Наташа Степанова? Или рисующий шестерки в огне Максим Шумилов? А может быть Катя Хасанова, у которой закончились все африканские шарики, а заодно ручки, пеналы и тетрадки с другой планеты? Я не знала. Я чувствовала, что шестнадцать пар глаз моих одноклассников внимательно следят за нами с Димой, и мне теперь постоянно было стыдно.
Как-то я попросила у Димы вкладыш от жвачки Turbo, в долг, на недельку. Я рассчитывала, что он или забудет, или подарит его мне. Но как по календарю, ровно через неделю Дима стал интересоваться, где вкладыш.
– Потеряла, – сказала я.
Мне понравилось это чувство, взяла и отрезала и летишь вниз с горы. Только ветер свистит в ушах, и назад не вернуться.
– Как потеряла? – не понял Дима.
– Вот так взяла и потеряла!
– Ну тогда, поищи, может он найдется.
– Нет, – сказала я, – не найдется!
– Я не буду с тобой дружить, – сказал Дима, – если ты его не вернёшь.
– Значит, не будем, – подытожила я.
Вот так, я впервые бросила мальчика в десять лет.
На собрании папа Димы констатировал: «Дима сказал: «Не хочу ходить в эту школу, дружить там больше не с кем». А раньше он дружил с Леной. Поссорились они, что ли?»
«Поссорились? – переспросила Мария Давыдовна (наша очередная новая классная), – А что, они дружили? Они как дрались, так и дерутся все перемены напролет. Дима, Лена, и помогает Оля. Имейте ввиду, я сразу всех предупреждаю, я не разнимаю их драки, пусть все дают сдачи сами». Тут все родители загалдели, особенно девочек:
– Как сдачи?
– Вы с ума сошли?
– Девочкам драться?
– Да, драться, – сказала Мария Давыдовна, – лучше начинать уже сейчас! Вы криминальную хронику вообще смотрите? Вы понимаете, где вы живете? Пусть учатся защищать себя! Потому что, кроме как на себя, рассчитывать не на кого!
Родители разошлись возмущенные, а бабушка осталась довольна. «Эта старая еврейка говорит дело, – сказала бабушка. – Рассчитывать не на кого». Рассчитывать, и правда, было не на кого. Месть моего бывшего возлюбленного оказалась страшна. Дима с тех пор, как перестал считать меня своим другом, решил вообще не сдерживаться и даже один раз спустил меня пинком с лестницы. Я летела целый этаж кубарем и три дня провела дома с компрессом на колене. Но вообще обычно мы с Олей не отставали и давали сдачи, как нам велели.
Мне не было жалко нашей дружбы с Димой. Вкладыш от Turbo лежал на моем письменном столе и покрывался пылью, никому не нужный. Сначала я думала сохранить его на память, но потом он просто смешался с другими вкладышами.
Но никуда не делось это чувство свободы и падения. Этот полет вниз нельзя было ни с чем сравнить.
Поздней осенью пропал муж школьной медсестры. Медсестра жила в нашем доме, в последнем подъезде у самого пруда.
Муж нашелся только весной, когда в пруду растаял лед. Водолазы вытащили мужа из-под воды, и милиция провела опознание. Все жители соседних домов внимательно наблюдали за водолазами. Бабушка тоже наблюдала и качала головой.
«Давай, давай, Лена, бегайте с Олей по прудам. Взрослого человека утопили, а вас пигалиц – раз плюнуть. Добегаетесь, вместо того, чтоб уроки делать».
Для справедливости стоит отметить, что наш пруд и до этого события регулярно забирал жителей Удачного проспекта. Он всегда считался плохим и гиблым местом. Однако, всех соседей тянуло к пруду как магнитом. Людей, конечно же, в основном манил остров. Он, как мираж, мерцал в середине пруда и сулил не доступные на берегу радости. Поэтому, на остров пытались попасть круглый год, летом – вплавь, вброд, даже на байдарках и самодельных плотах, зимой – на лыжах, коньках, санках и, естественно, пешком. Пруд не делал исключений и забирал людей во все времена года, даже суровой зимой. Были в пруду такие участки, которые не замерзали при самой низкой температуре. Эти участки каждый год появлялись в разных местах. Поэтому, катание на лыжах, санках и коньках, ловля рыбы в полыньях, любые безобидные прогулки, зимой также становились чем-то сродни русской рулетке. Все знали, что любое приближение к пруду может стать роковым. Однако, это никогда не останавливало от всех вышеперечисленных активностей отважных жителей Удачного проспекта.
Тем более, до официально выловленного мужа школьной медсестры, не существовало никаких подтверждений, что люди пропадали именно в пруду. В нашем районе, что ни говори, была масса вариантов, где еще можно пропасть.
Однако с той весны водолазы стали регулярно обследовать наш пруд, сразу после того, как сходил лед, и всегда вылезали на берег не с пустыми руками. Их улов можно было долго перечислять, начиная с велосипедов, сумок, корзинок из магазинов и заканчивая, конечно, людьми, точнее, тем, что к весне от них оставалось.
В последующие годы в пруду обнаружили восьмилетнего сына нашего физрука, одного из братьев-барыг с третьего этажа, который, видимо, упал в пруд после пулевого ранения, пропавшую козу деда Матвея, который всегда выгуливал на берегу небольшое козье стадо и еще многих других, незнакомых нам утопленников.
Бывали, хоть и редко, счастливые находки. Один раз водолазы нашли полный комплект мужской одежды и подумали сначала, что скоро найдут где-то рядом и тело, но тело с интересом наблюдало за водолазами с берега. Оказывается, хозяин одежды осенью, по-пьяни, полностью разделся, выкупался и пошел домой голым.
Бабушка всегда наблюдала за водолазами в первых рядах. И всегда перечисляла все находки, ничего не упуская. Год от года она вела эту летопись нашего пруда, увеличивала список, добавляя прошлогодние уловы. В итоге, к концу школы все выглядело так, как будто в пруду утонуло уже полрайона во главе, неизменно, с мужем маленькой школьной медсестры. Его предводительство в этой скорбной процессии утопленников никто не смел оспаривать, и оно навсегда закрепилось за ним в нашей памяти.
Тридцатого января 1990 года состоялось эпохальное событие, в Москве в самом центре открылся первый "Макдоналдс".
Мама обладала особым даром, она всегда оказывалась в нужное время в нужном месте. И тут она, каким-то чудом, именно в это время оказалась в Москве в командировке. В очереди надо было стоять часов семь-восемь. В СССР очереди воспринимали как должное. Люди спокойно стояли, общались и даже отпускали друг друга сходить в туалет. Мама никуда не спешила, в командировках любой нормальный сотрудник НИИ ходил по магазинам, стоял в очередях и отлавливал дефицит. Это было неотъемлемой частью командировок. Мама достояла к вечеру и, после изучения всех позиций в меню, взяла две упаковочки картофеля фри. Купить гамбургер она не решилась. Он был слишком большим и дорогим. Еще мама не совсем понимала, как его есть, ножом и вилкой или заталкивать в рот целиком. Люди заталкивали, а мама так побоялась, вдруг пломбы и штифты вылетят прямо в командировке. Как у Наташки Ефимовой, (новой сотрудницы) на свидании выпал верхний передний штифт. И будущий муж сказал ей: «Наташа, лучше сразу мне скажи, что у тебя еще может отвалиться».
Мама после этой истории тоже опасалась за свои передние зубы, которые все сидели на штифтах. Картошка казалась более безопасной во всех смыслах. Одну порцию мама съела, а вторую взяла с собой, вместе с фирменным пакетом. Эту картошку мама повезла в Ленинград. С того момента, как мама вышла из кафе, неся в сумке кулек с картошкой, она тряслась за картошку больше, чем за сережки, шапку и обручальное колечко. Картошка сильно пахла и могла навлечь грабителей. Еще мама волновалась, что она за несколько дней испортится. Откуда ей было знать, что основное конкурентное преимущество еды из Макдональдс состоит в том, что она сохраняет вкус годами и десятилетиями.
Не сдавшись перед опасностями мама довезла заветный кулек до дома.
Я впервые в жизни попробовала картофель фри. Первая в классе, первая в школе, может быть первая на районе. Картошка меня не впечатлила, мне больше понравился пакетик, красный с желтой буквой М снаружи, а внутри в желто-белую полосочку. Он был немного помят и испачкан жиром, но я его, естественно, сохранила и поставила на письменный стол, как отдельный объект. Чтобы любоваться. Потому, что ручки и карандаши в нем не стояли, он сразу падал.
Бабушка тоже попробовала картофель «для любопытства».
«Говным – говно! – сказала она. – Это ради такого, ты день в очереди простояла на морозе? Дура! Я этого говна тебе сковородку нажарю. Тьфу ты, совсем с ума посходили. И вкус как у бумаги».
Первого сентября я уверенно шла в школу. Как обычно с вялыми недельными астрами, (но мне плевать, кто их в классе не видел), в ботинках из Минска, (в которых надо очень изловчиться, чтоб держать пальцы кучкой, тогда не так жмет), в форме с первого класса, это уже экстремальное мини (я все-таки подросла), и после последнего неудачного каре с выстриженным клоком на затылке, (когда мне выстрелили в голову жвачкой), я была в то 1 сентября уже с волосами самой нелепой длины, которая ни туда, ни сюда, уже не каре, но хвостики практически не собрать.
На скамейке у подъезда с утра собрались алкаши и бабки, они дружно обсуждали идущих в школу нарядных школьников и школьниц. Первое сентября в нашем доме уважали и считали чем-то вроде праздника. Поэтому, алкаши и бабки в этот день выглядели даже чуть более аккуратными и прибранными. Алкоголики опохмелялись не вызывающе, как обычно, а стеснительно и переговаривались тише и почти без мата.
Как будто специально к празднику, накануне приехала милиция и забрала уголовника Пахана с пятого этажа. Это был настоящий подарок на несколько лет вперед всем жителям подъезда, особенно детям.
День начинался неплохо.
И вроде как, ничто не предвещало каких-то сюрпризов.
Но на линейке, которая начиналось в девять утра, мы с удивлением обнаружили, что в списках на дверях школы нашего класса попросту нет. Мы, сиротливо сбившись, по привычке, начали тыкаться во все классы, стоящие уже со своими новыми классными руководителями на футбольном поле перед школой. Какая-то сердобольная учительница добежала до директора, (он опять обновился, долго они в нашей школе не задерживались). Директор решил вопрос прямо на месте, он, прикинув, на глаз, что нас человек восемнадцать, сказал нам разделиться по четыре-пять человек и встать в уже построившиеся классы, которым повезло, больше чем нам. Так, прямо на первое сентября мы лишились своего класса. О нем просто забыли.
Наша компашка состояла из четырех человек. Я, Оля Незабудкина, Маринка Белкина и Максим Шумилов, (который оказался с нами по совершенно непонятным причинам).
У нашего нового класса, в который мы попали, была странная буква "Е". 5"Е".
«Еееееееее», – сказал Макс и сделал пальцы на руках как рокеры на плакатах. Мы с Олей и Мариной сжались по-ближе. Проблема возникла сразу, как садиться, если нас трое? (Максим, конечно же, не в счет) Мы тогда решили этот вопрос по старинке, камень-ножницы-бумага. Мне всегда не везло в любых лотереях, естественно, я осталась одна, а Марина села с Олей. Меня посадили с какой-то унылой девочкой с длинной серой косой. Желания знакомиться не было ни у нее, ни у меня. Единственное, что меня хоть как-то радовало, наша новая классная Светлана Андреевна была красивой. Мне она показалась похожей на Джулию Робертс из фильма «Красотка».
После линейки, я сразу, на всякий случай, надолго заболела. Болела я вообще очень часто, две недели болела, две ходила, потом снова болела. По части болезней у нас с Олей шло соревнование, в котором она всегда побеждала. Только соберёшься ей позвонить и похвастаться:
– У меня тридцать восемь и пять, я похоже, дома, не меньше, чем на неделю.
А Оля, нет, чтобы порадоваться за меня, спешит сообщить в ответ:
– А у меня пиелонефрит, это не меньше, чем на месяц.
Второго сентября я заболела, а Оля – нет. Меня стали терзать муки ревности. Вдруг они сдружатся с Маринкой без меня? Что тогда? И я звонила по очереди то Оле, то Маринке, чтобы опровергнуть свои опасения, но телефон у них обоих оказывался часами занят.
«Все ясно, – вздыхала я. – Дружба втроем – это всегда тяжело». Приходилось смиряться.
Когда я вышла после болезни, я обнаружила, что половина ребят из класса до сих пор не знали как зовут других, и это никого не напрягало. Встретившись на улице, мы отводили глаза и не здоровались как совершенно незнакомые люди. Только тогда, я наконец, всерьез осознала, что моего старого класса больше нет. Просто потому, что кто-то невнимательно составлял списки.
Тут, как всегда в таких случаях, напрашивался вечный философский вопрос: «Существуют ли вообще случайности, или же, это – вездесущие руки судьбы, от которой не убежишь?»
У меня же для таких ситуаций имелся готовый бабушкин ответ: «Не все коту – масленица», (перевожу, на всякий случай: ничто хорошее не может длиться слишком долго), и называть это можно как угодно, судьбой или случайностью. Главное, не привыкать.
Той осенью, почти в одиннадцать лет, я как-то остро ощутила, что детство уходит. Его не получалось удержать как песок в руках, оно с каждой секундой утекало между пальцев. Нет, я конечно, по-прежнему играла в свои игрушки, но из этих игр незаметно исчезало волшебство. На место волшебства приходила обязанность. Был, к примеру, у меня кукольный домик на маленьком холодильнике в моей комнате. Я соорудила его из подручных средств, и жила там моя любимая кукла Полина. Так вот, если раньше я укладывала Полину на ночь спать, а утром поднимала и усаживала за стол завтракать, а потом она смотрела фильмы по телевизору, который ей заменяла точилка Петрова в виде телевизора, то теперь я тоже делала все это, но скорее из чувства долга. Полина же не виновата в том, что я расту. Не лежать же ей неделями в кровати, (я представляла себе, как это ужасно, когда тебя забыли поднять, а сама встать ты не можешь).
В мои игры просочилась печаль.
Как-то я позвала в гости новенькую девочку, Алену. Я не знала, играет ли она в куклы, но на всякий случай, накрыла холодильник с домиком и Полиной покрывалом. И за это предательство мне тоже потом было стыдно перед Полиной. Я вообще всегда считала игрушки живыми, стихи про Зайку, которого бросила хозяйка5, так запали мне в душу, что я, будь моя воля, подбирала бы всех брошенных заек и несла в дом. Но бабушка говорила, что все игрушки на улице начинены взрывчаткой еще со времен войны, и рассказывала про оторванные руки и ноги тех детей, которые наивно зарились на уличные находки. Только под страхом оторванных конечностей я с глубокой скорбью шла мимо потеряшек. И еще весь день вспоминала, как они там, недавно любимые, а теперь брошенные и осиротевшие. Я не могла бросить свои игрушки, вот и приходилось ухаживать, практически как за цветами.
Родители считали эти игры частью моего психического расстройства.
– Десятилетняя корова играет в куклы, – ужасался папа. – Да в это время уже работали.
– В это время уже замуж выходили, – поддакивала бабушка, которая впервые в чем-то была согласна с папой.
Тоже самое случилось и с играми. Раньше мне нравилось бегать, толкаться и беситься с детьми из моего старого класса, сейчас я даже представить не могла, как с этими новыми чужими детьми можно играть во что-то подобное. Между нами встала непреодолимая стена. Что им нравится? Над чем они смеются? О чем говорят друг с другом?
Все эти резиночки, через которые надо прыгать на переменах и после школы, эти мини-юбки желто-зеленого цвета, заколки из бархата, лосины черные и фиолетовые, свитера Boss с рынка, Алёна Апина на кассетах, все это было для других, но не для меня.
И я стала перед сном просить шепотом: «Господи, сделай, чтобы я стала нормальной, просто обычной, такой как все». И мысленно представляла почему-то двух девочек из моего класса, Катю и Машу. Они всегда прыгали на резиночках на переменах и после уроков, а на уроках, стоило учителю отвернуться, играли в резиночки пальцами. И видно было, что им в любой ситуации хорошо и весело, главное, чтобы под рукой находилась резиночка.
Но, скорее всего, я неправильно молилась, стена между мной и детьми росла с каждым днем.
Как и кому молиться по-настоящему я не знала. Многое, а точнее практически все в мироустройстве, вызывало у меня вопросы, которые я не могла ни с кем обсудить. Больше всего я страдала от собственной беззащитности и бесконтрольности происходящего. Чтобы хоть на что-то иметь влияние, я разработала свои правила. Например, я наступала только на плитки, ни в коем случае не на швы между ними, и перепрыгивала через одну ступеньку, чтобы ходить только по нечетным. И загадывала по облакам, вот если сейчас солнце покажется, я получу пять за контрольную, а если не покажется – четыре и даже хуже, и верила в это. Потому, что мне необходимо было во что-то верить, чтобы не сойти с ума.
Оля Незабудкина верила в любовь. Ей было проще.
Оля смотрела все сериалы подряд. Она от души переживала за главных героев и хотела, чтобы у них все получилось. Особенно ее влекли любовные линии, где девушка оказывалась намного моложе своего избранника, и их разделяли не только разница в возрасте, но и социальное положение и еще множество всяких преград. Тем удивительнее оказывалось их счастливое воссоединение в последней серии.
Мне сериалы тоже нравились, но я, наоборот, в тайне ждала, чтобы все закончилось плохо. Хеппи энды казались мне нежизненными и скучными.
В младшей школе мы смотрели «Рабыню Изауру». Она так нас захватила, что мы всем классом бросили играть в войнушку и дочки-матери и стали играть только в «Рабыню Изауру». Собственно, наша игра сводилась к тому, что Дима Рысаков ловил меня и пытался повалить, как он делал, в принципе и в игре в дочки-матери, и в войнушке, но тут он меня ловил как Леонсио рабыню Изауру, а не как папа – маму, и не как русский – фрица. В «Рабыне Изауре» все всегда было плохо, и мне это нравилось.
После «Рабыни Изауры» показали «Дикую Розу». Нас возмущала Вероника Кастро: «Какая страшная! Где ее шея?! Почему у нее рот все время открыт? А эта кепка!» Но Оля и Розе Гарсиа втайне желала счастья.
Потом показали «Богатые тоже плачут», «Просто Мария», «Моя вторая мама», «Никто кроме тебя», и наконец, венец творения «Санта-Барбара». «Санту-Барбару» смотрели даже мои родители. Остальные сериалы папа называл мыльными операми и говорил, что от них начинается размягчение мозгов. Мужчинам, мол, такое смотреть неприлично. А мама смотрела только то, что одобрял папа, хотя вроде как не являлась мужчиной.
Мы с бабушкой и Олей не боялись размягчения. Иногда после какого-то сериала, прямо перед следующим, звонила Оля, со словами:
– Ты видела?
– Да-да, это вааааще, ну как Мария терпит этого Виктора, он похож на пуделя. Фуууууу.
– Ебля-ебля-ебля! Неужели девочкам в пятом классе и поговорить не о чем? – вмешивалась в разговор бабушка.
– Ладно, пока, «Никто кроме тебя» начинается.
– Пока, созвонимся после него, давай! До свидания, Сима Борисовна!
Оля в результате такой насыщенной жизни, забросила учебу и начала учить испанский, она очень увлеклась певцом Хулио Иглесиасом, про которого узнала тоже из сериалов. Хулио Иглесиас сам попадал под роль романтического героя. И Оля в него сразу влюбилась. Испанский Оля учила по песням Иглесиаса и маленькому испанскому разговорнику. Она и мне дала послушать на своем магнитофоне дома кассету со всеми песнями этого певца, я от души хотела, как и Оля, полюбить его, но ничего не вышло. Я, кстати, тоже неплохо понимала испанский, потому что в сериалах перевод в один голос всегда шел с большим опозданием.
Кроме испанского разговорника и кассеты Иглесиаса Оля на свои деньги купила все части «Анжелики»6 и засела за чтение. Когда Оля заканчивала книжку, она передавала ее мне. Я читала быстро. Любовные сцены перечитывала по несколько раз, чтобы не упустить что-то важное. Если Олю интересовала любовь в целом и счастливый финал, в частности, меня – только физическое проявление любви.
Опыт чтения любовной литературы у меня уже имелся до Олиного увлечения. Летом в Сосновом я вместо того, чтоб читать книжки по программе, наткнулась в местной лагерной библиотеке на серию «Любовные романы» в мягких переплетах карманного формата. На обложке там всегда изображали целующихся мужчину и женщину. Отличались в разных книгах только цвет волос и глаз героев. Назывались они романтично, например: «Поцелуй на закате» или «Запретная любовь». Содержание соответствовало названию, главные герои всегда оказывались божественно красивы, глаза у них описывались то фиалковыми, то изумрудными, а то угольно-черными.
«Хоть бы раз написали, о том, как влюбляются толстые или некрасивые, – думала я, – но, наверное, им – не положено».
Особенно в этих книгах меня занимало, что непосредственно ЭТО описывалось максимально подробно, но также в романтических выражениях. «На ее нежной коже мерцали отблески луны», «Его обжигающе горячие руки блуждали по ее изнемогающему от страсти телу», «Его страстные поцелуи осушили ее слезы». Я прочла все десять книжек, которые были в библиотеке, ища в каждой что-то новое. Бабушка, обнаружив мой слишком пристальный интерес, с криком отобрала книжки, как-то сразу поняв, про что они, но оказалось уже поздно, я все прочла.
– Еж твою мать, Лена! А что в библиотеке ничего для нет для школьников? Все про еблю? Зачем они только держат такое в детском учреждении?
– Так, это нам в школе задали, бабушка!
– Господи, что ж творится!? Вот я у Оли спрошу, что вам там задали. Хотя, она такая же как ты, пробу негде ставить. Ни одной нормальной девочки нету.
Оля, как и все, никогда не обижалась на бабушку. Она вообще ни на кого не обижалась и верила в сказки. Я, конечно, считала Олю наивной, но где-то в глубине души знала, такая искренняя вера в хеппи-энд обязательно будет вознаграждена.
В этом плане, я за Олю ни минуты не беспокоилась.
И возвращаясь к философскому вопросу о случайностях, являются ли они действующей силой судьбы или мы просто летаем как опавшие листья на ветру, без всякой траектории и цели, – по странному стечению этих самых обстоятельств в нашей школе, где учителям перестали платить, и выживали только самые стойкие (учителя и дети), два лучших друга – историка плевать хотели на отсутствие зарплаты и, в отличие от всех других педагогов, верили в силу обучения и воспитания. Их жажда увеличивать до бесконечности количество часов истории объяснялась только энтузиазмом, потому что никакой финансовой мотивации у них не было, деньги просто не платили, не зависимо от того, сколько часов в неделю взял на себя преподаватель.
Только на странную случайность можно было списать то, что в районной восьмилетке у учеников пятого класса вдруг оказалось девять историй в неделю под предводительством двух ненасытных друзей историков.
А может так начинался новый виток нашей общей судьбы.
Наши историки свято верили в свой предмет и свои идеалы.
Учитель истории Иван Егорович Владимиров был убежденным коммунистом, несмотря на многочисленные перемены в общественном строе страны. В кабинете у него по-прежнему стояли пару бюстов Ленина, украшенных пионерскими галстуками, и сам он всегда носил кепку, как Владимир Ильич. У Ивана Егоровича не было передних верхних зубов. По слухам, он лишился их в битве с одним школьником. Тот угодил ему в зубы ножкой от стула. Новые зубы Иван Егорович вставлять не стал, ведь он продолжил работать в школе, соответственно, от очередных потерь зубов был не застрахован. Иван Егорович всегда носил тельняшку, поверх нее – рубашку в розовый цветочек, по праздничным дням поверх тельняшки надевалась белая рубашка. Ботинки у Ивана Егоровича всегда были начищены. Бороду и усы он тоже содержал в идеальном порядке, и в этом следуя заветам Ильича. Весь его облик был строгим, острым и бескомпромиссным.
По иронии судьбы, второй школьный историк Иван Петрович Иванов, который преподавал у нас Мировую Художественную Культуру и Всемирную Историю, оказался ярым демократом. Рассказывали, что выпив (а это происходило очень часто), друзья – историки сцеплялись до драк, отстаивая каждый свои идеалы. Даже праздники они отмечали разные, Иван Егорович – Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию, а Иван Петрович – День Взятия Бастилии, но напивались, несмотря на это, они на все эти праздники всегда вместе. Также, стоило ученику упомянуть на уроке какой-то факт, каждый из историков, учуяв, что факт идет с урока другого историка, в равной степени заводился и требовал навсегда забыть эту антинаучную информацию. Мы к этому быстро привыкли и уже знали, кому что можно и нужно говорить. Тем более их различие во взглядах на дружбу никак не влияло.
Внешний вид Ивана Петровича Иванова отвечал идеалам свободы и вольнодумия, начиная с длинной пышной бороды, которая росла во все стороны свободно, как хотела, и заканчивая неизменной растянутой тельняшкой, бесформенной спортивной кофтой, серыми костюмными штанами, явно много знавшими о жизни, пыльными ботинками неопределенного цвета, исходившими километры дорог и когда-то белыми носками «Олимпиада 80». У Ивана Петровича тоже не хватало зубов, но все дырки от них были раскиданы по рту хаотично и бессистемно, что наводило на мысль, что они покинули рот владельца без всяких героических приключений.
Иван Егорович обожал рассказы о пытках, он рассказывал нам о пытках бонусом за хорошую работу на уроке, и только на переменах.
Иван Петрович ненавидел пытки и верил в идеалы Руссо и права человека. Об этих идеалах он тоже рассказывал нам на переменах, попирая, как и Иван Егорович все наши права на отдых.
Иван Егорович, даже лишившись части зубов, продолжал бесстрашно бросаться в бой с учениками.
Как-то увидев на перемене, как Дима Зайцев отбивался от обезумевшей от любви Кати Дорониной, наш историк кинулся на помощь, но помог почему-то не Диме, а Кате, швырнув Диму об стену.
Дима ударился головой и сполз на пол. Все подошли, посмотрели. После многочисленных безуспешных попыток поднять Диму на ноги, вызвали скорую. Родители Зайцева написали заявление в милицию на историка. Родители Дорониной тоже написали заявление, правда, не в милицию, а директору школы, о том, что они выносят благодарность смелому учителю и требуют заставить тех, других родителей забрать заявление из милиции, иначе они напишут сами, но уже не директору школы, а тоже в милицию на Диму за избиение Кати. Заявление родителей Дорониной победило. Во-первых, учителям, как я уже писала, давно не платили, и за тех, кто продолжал работать бесплатно, держались до последнего, во-вторых, Катин папа оказался не простым папой, а настоящим новым русским. Ходили даже слухи, что он знал лично нашего мера, а Катя дружила с его дочкой. Поэтому, родители Димы забрали и заявление, и Диму. А историк, закаленный еще одним боем, стал настоящим героем, защитником прав женщин, как и полагается настоящему коммунисту.
После этой битвы и изгнания Димы мы окончательно поняли, что девять историй в неделю в нашей жизни всерьез и надолго. Мы смирились. Человек, в итоге, ко всему привыкает.
История быстро и безжалостно вытеснила в нашем расписании все остальные предметы.
Мы проглатывали историю веками, тысячелетиями и цивилизациями.
В нашей голове уживались шумеры, крестовые походы, опричнина, инквизиция и война 1812 года. Мы знали до мельчайших деталей биографию каждого Лжедмитрия. Но стоило какому-то пытливому собеседнику поинтересоваться, что такое катет и гипотенуза, в чем отличие тычинки от пестика, что такое СО2, тут мы терялись и не знали ответа, история заменила нам все науки, и ни на что другое просто не осталось места.
На истории меня посадили с симпатичной кудрявой девочкой, ростом с первоклассницу. Все ее лицо было усыпано веселыми веснушками. Всегда, в любой ситуации она заливисто до упаду смеялась. Мою соседку по парте звали Юля Цветаева, и она мне с первого взгляда понравилась.
«Бедная девочка, – качала головой бабушка. – Сижу на скамейке, смотрю, идет Юля, разговаривает сама с собой, смеется. Села на скамеечку, достала из рюкзака трехлитровую банку и вытаскивает оттуда блинчики. И все смеется, смеется. Айяйяй, бедненькая. Как она жить такая будет?»
Трехлитровая банка с блинчиками, по размеру больше Юли, выступала у моей новой подруги неизменным школьным атрибутом. Рюкзак Юлька собирала по принципу, сначала банка с блинчиками, потом – все, что влезет. Часто тетрадки и учебники не влезали. Но это ее мало расстраивало.
Надо отметить, Юля была совершенно нормальной, она просто противопоставляла серой унылой обыденности нашей жизни и звериному оскалу нашего класса свой неисчерпаемый позитив. Класс свирепо щерился, учителя издевались, а Юлька смеялась.
Она оказалась двоечницей абсолютно по всем предметам. Вторым таким же двоечником был у нас в классе только Максим Шумилов. Остальные ученики получали скромные, не вызывающие вопросов тройки. С Юлькой история превратилась из наказания в праздник. Правда, из-за банки с блинчиками, Юля часто оказывалась на уроке без нужной тетрадки, приходилось давать мои тетрадки ей домой. Так как моя подруга постоянно ела, и во время делания уроков тоже, тетрадки она возвращала очень часто с пятнами, а один раз даже вернула тетрадку, заложенную шкуркой от колбасы. Но даже на это у меня не получалось сердиться.
Юлька, поддавшись общему любовному ажиотажу, царившему среди наших девочек, влюбилась в Максима Шумилова.
В Максе никто не узнал бы того скромного тихого мальчика, который пришел к нам домой со своей бабушкой, когда нам было по шесть лет. Он к пятому классу уже покуривал, ругался матом и тусовался во дворе, но не на детской площадке, а на прудах, у ларьков и во всяких злачных местах. На всех уроках Макс рисовал в тетрадках смерть с косой, черепа и кости и шестерки в огне, с той разницей, что теперь уже не тайно, как раньше, а вполне себе явно. Вся страна и мы с ней за пять лет проделали такой путь, что смерть, черепа, кости и прочие символы ада стали из чего-то запретного совершенно повседневными атрибутами нашей жизни. Теперь, это не требовалось держать в себе. Пришло время Макса.
Макс называл Юльку исключительно Пятачком, (тем, что из «Винни-Пуха»), и мог иногда задать ей один единственный вопрос: «Слушай, Пятачок, а почему ты, в натуре, не падаешь вперед?»
Тут маленькое отступление.
У Юльки в пятом классе, несмотря на рост первоклассницы, уже появилась настоящая грудь. Все остальные девочки, естественно, оставались плоскими, как доски, и тощими. Поэтому, конечно, Максима, на фоне его видений из ада, интересовал вполне земной вопрос, почему Юлька не падает вперед.
Юлька взахлеб смеялась.
Родители Юли работали, как и мои, инженерами. И, как моим, им тоже перестали платить зарплату. Возможно, если бы в семью приносила деньги и еду такая бабушка-добытчица, как моя, родители также продолжали бы ходить на работы бесплатно, но их бабушка оставалась обычной пенсионеркой. Она делала Юле блинчики для трехлитровой банки, но прокормить семью не могла. Юлина мама первая в семье поняла, что назад пути нет и пошла в туристический бизнес. Она открыла свою фирму и начала гонять автобусы по Европе. Поэтому, Юльке покупали не рыночную одежду, а настоящую иностранную, единственное, сильно на вырост, в основном, почему-то, взрослые мужские свитера, она носила их вместо платьев.
Юля жила за прудами, на границе с парком, рядом с Олей Незабудкиной.
Парк оккупировали наркоманы, алкаши, малолетняя шпана и, в придачу, всякого рода извращенцы. Они поделили территорию путем побоищ и обитали теперь – каждая группа строго в своей части, обычно кучкуясь вокруг малочисленных скамеек. За исключением извращенцев, те сновали везде, но опасливо, под страхом быть избитыми. Мне приходилось чуть ли не каждый день бегать в те края в гости или к Юле или к Оле. И бабушка всегда очень сокрушалась: «Добегаешься, Лена, добегаешься! Выебут тебя с сзади и спереди! Поздно будет пиздрики лить!»
Я продолжала бегать (именно бегать, не ходить) за пруды, но с паническим страхом, особенно, если бежала одна. И особенно, если в позднее время. Если я досиживала в гостях до самого вечера, меня шли встречать родители. Папу одного за пруды мама никогда бы не отпустила, поэтому, они шли вдвоем, мама снимала все украшения и не брала сумку. А обратно мы шли уже втроем и все равно боялись. Иногда мы замечали то тут, то там драки, раздавались выстрелы, мы слышали звуки бьющегося стекла. При этом, если мы с мамой шли, втянув головы и глядя только под ноги, дабы не стать свидетелями чего-то лишнего, папа озирался по сторонам, пытаясь понять, не нужна ли где-нибудь его помощь. Например, вызвать раненному скорую, или позвонить в милицию. Мама отвлекала его, как могла, но иногда не выходило, и тогда папа тащил куда-то полуживого пьяного бомжа, а тот матерился и отбивался. И шли мы уже не домой, а, например, до ближайшей травмы, которая предусмотрительно находилась у нас прямо в парке, как и отделение милиции. Однако, никакие препятствия и опасности не могли меня остановить от этих походов в гости.
«Что ты нашла в этой Юльке? – недоумевала бабушка. – Девочка хорошая, но ведь, видно же, что с приветом. Неужели нормальных нет?»
Лично мне, ответ казался очевидным, в Юльке я нашла свой потерянный смех. Когда она смеялась, (а она смеялась постоянно), все мои тревоги, все страхи, все тяжелые мрачные раздумья разлетались в стороны. Своим смехом Юлька разгоняла всякое зло, и зло за это имело на нее серьезный зуб. Но и над этим моя подруга смеялась, и этому смеху нечего было противопоставить.
– Прикинь, четыре-четыре за сочинение ваще без ошибок.
– Офигеть!
– Да, именно!
– Чего офигеть? Опять ваши сериалы? – встряла по второй линии бабушка.
– Сима Борисовна, Лене четыре училка по русскому поставила за сочинение вообще не за что! Там даже ошибок не было!
– Антисемитка! Я ей покажу! – бабушка с грохотом бросила трубку.
– Бабушка, не надо ничего показывать. Учительница сказала, что мне надо стараться, чтоб не работать официанткой, – крикнула я, уже не в телефон.
– И блядью, чтоб не работать, – подытожила бабушка. – Тогда старайся, ладно. Не пойду пока.
Утром того дня у нас с русичкой Людмилой Михайловной Цветковой состоялся разговор:
– Ты написала не сочинение, а отписку, – сказала мне Людмила Михайловна. – Можешь лучше.
– Почему отписку? – что-то внутри меня сжалось и с грохотом обрушилось вниз.
– Лена, ты надеюсь, не официанткой мечтаешь стать, не продавщицей в ларьке?
– Эээ…нет. (Хотя не понятно, что в этом плохого, если там платят. Почему бы и нет?).
– Ну, хорошо, а то иначе и русский язык тебе совершенно не к чему. Говорить и писать на языке Шарикова вполне достаточно.
– А кто это Шариков? У нас вроде такой мальчик учился одну четверть.
– Такой мальчик, Лена, у всех учился и будет учиться. А тебе надо писать как следует. Как, Лена, ты собираешься выбиваться в люди? Ты не думала?
Вот так я впервые задумалась о русском языке, как о ключе, который сможет открыть мне дверь в другую жизнь, прекрасную как стеклянные шарики из Африки и белые дедушкины кроссовки. Может быть, я даже стану писателем. Но я быстро отмела эти мысли. Скорее всего, в лучшем случае, придется идти в ларек, это и то, если повезет.
Моим родителям, например, хронически не везло. Так и застряли во времени на своих работах, хоть там давно не платили. А мне это невезение точно передалось по наследству, как передался мне по наследству, к примеру, сколиоз. Только сколиоз был виден невооруженным глазом, а невезение, возможно, просто затаилось и готовилось проявить себя в недалеком будущем.
На новогодние каникулы мы поехали в Лугу. Бабушка уже смирилась с нашим свободолюбием. И с тем, что я вернусь, скорее всего, снова с потерей веса. Но может, ей тоже хотелось хоть ненадолго отдохнуть от нас, если она в очередной раз это разрешила.
Новый год мы, естественно, праздновали дома. Хотя путевку оплатили с двадцать восьмого декабря, но о том, чтобы оставить бабушку одну на сам праздник не шла и речь. Бабушка с утра вымылась при помощи мамы, (сама в ванну она не могла залезть из-за артроза, у нее не сгибались колени), сготовила оливье, достала из тайного холодильника банку икры и четыре мандаринки. Папа предложил разыграть мандарины путем лотереи, потому что они выглядели совершенно разными по размеру. А папа категорически не хотел получить самую маленькую мандаринку.
И началось.
В этот скандал бабушка вложила всю свою боль от нашей грядущей поездки, и тревогу за неминуемое падение моего веса, а также оплакала заодно жизнь, закончившуюся со смертью третьего, последнего мужа, и отданную колорадским жукам – детям. Итог получился такой: «Только через мой труп будете в лотерею разыгрывать мандарины!» – выкрикнула бабушка. Она дала мне самый большой и гордо заперлась в своей комнате.
Мама долго скулила под дверью: «Мама, мама, выходи, выходи, праздник. Надо забыть все обиды».
Звучало не убедительно. Никаких обид мама никогда не забывала, причем ни своих, ни наших, и если кто-то из нас случайно забывал свои, всегда напоминала: «А помнишь, во втором классе Марина настроила на тебя Олю?»
В общем, первое и последнее выступление Горбачева в качестве президента СССР мы слушали в разных комнатах. Мы с родителями ели оливье. А бабушка всегда имела в своей комнате стратегический запас питания, так что, тоже явно праздновала не с пустым столом.
На улице до утра дико орали, там видно резали кого-то. Под утро приехала с сиреной милиция и скорая. Соседи с восьмого этажа устроили небывалых масштабов оргию. Ночь выдалась бессонной.
А наутро мы поехали в дом отдыха. Багаж у нас получился скромным. Большую его часть занимали мази для натирания лыж при разных температурах воздуха. Мы взяли все, что были, от 0 до -30 градусов. Пахли мази чудовищно. Если кто не в курсе, мази для лыж пахли как мазь Вишневского, пчелиный яд и еще какая-то доморощенная лютая бодяга от радикулита вместе взятые. Аромат распространялся на весь вагон метро и на весь вагон поезда. Но от всех, кто ехал в метро и поезде первого января чем-то да пахло. Поэтому, мы не выделялись.
В зимнем сезоне ощущение свободы и ожидание невиданных приключений немного притупились. Однако, я все же на законных основаниях рассчитывала, что мне можно будет есть, что захочу, точнее ничего не есть, и целые девять дней у нас не будет ежедневных скандалов с вырыванием дверей и бросанием телефона в стену.
Мы заселились в наш роскошный номер, который, как и летом напоминал общественный туалет. Сейчас в нем стоял мороз как на улице, но из плюсов я отметила, что окошко без занавески покрыли снежные узоры, можно было хоть голыми ходить по комнате. Однако, ввиду холода, никто не собирался этого делать. Наша комната моментально пропахла мазями от лыж. В этот раз я уже не пыталась ее ничем украсить.
Утром мы всегда катались на лыжах, потом обедали, спали днем, снова катались и перед сном смотрели в холле столовой телевизор. Телевизор в доме отдыха стоял один для всех и многие провели все девять дней каникул только перед ним, зато сидели в первом ряду, а уходя в столовую, просили соседей подержать место. Стулья стояли рядами, и с последних рядов было плохо видно. Но и эти места всегда были заняты.
И вот шестого января по телевизору вечером показали какую-то рождественскую передачу. Про Рождество я тогда услышала впервые. Параллельно слову Рождество фигурировало слово чудо.
И потом показали клип с такими словами:
«В ночь на Рождество нас ждет Благая весть,
Что Христос пришёл спасти нас, что он есть.
В ночь на Рождество посмотрим в небеса,
Улыбнется нам рожденная звезда…»7
Раньше о таких чудесах я ничего не слышала. Если чудеса и сулили, то мерзкого вида шарлатаны вроде Чумака и Кашпировского. И выглядели их чудеса тоже как-то гадко, казалось, что они, даже если и были бесплатными, на первый взгляд, потом все равно пришлось бы платить за них, да так, что всю жизнь не расплатишься.
Тут чудо выглядело настоящим, связанным напрямую со звездным небом и кем-то по имени Иисус.
По окончанию передачи, я приступила к выяснению, о чем пелось в песне и что такое Рождество. Тут меня ждало разочарование, не успев поверить в возможность чуда, выяснилось вот что:
– Рождество не имеет к нам никакого отношения! – сурово изрек папа.
– Да, да, – поддакнула мама. – И вообще на Рождество все всегда напивались и устраивали еврейские погромы, – и хихикнула в подтверждение.
Стало грустно. Неужели и тут, как только, появилось что-то светлое, какая-то смутная надежда, что кто-то может какими-то высшими силами меня спасти, (а спасти меня необходимо, совершенно точно), так и тут, выясняется, что это не НАШЕ.
Надо отметить, на поиск чудес и, вообще, всего необъяснимого я была настроена всегда, сколько себя помню.
И всегда я искала что-то большее, чем то, что мы видим вокруг, что-то, что стоит за всем этим. Я страдала от смутной и явной тревоги, вокруг ведь сглазы, порчи, к тому же инопланетяне, колдуны, гипнотизеры. Хотелось что-то противопоставить этому, иметь какого-то заступника там наверху. А у меня на этот счет была только очень короткая молитва на незнакомом языке. И к кому она адресовывалась, я тоже не понимала.
После просмотра передачи про Рождество мы пошли в номер. И пока шли, я смотрела на абсолютно черное чистое звездное небо и снова что-то чувствовала, какой-то смысл, который, казалось бы, мог быть у всего этого бессмысленного жестокого хаоса, который окружал меня одиннадцать лет, что-то высокое и прекрасное.
Нечто подобное чувствовала и бабушка, глядя на звездное небо. В Сосновом летом, вдруг остановившись и подняв глаза на небо, она говорила: «Кто же все это создал?» И тоже чувствовала что-то большее. Оно стояло между ее слов.
Переварив к концу поездки, что Рождество не наше, и даже говорить о нем нам как-то неприлично из национальной гордости, я все же решила, что это ощущение бесконечного звездного неба и возможности чуда никто у меня не сможет отнять. С этим и вернулась домой, естественно, потеряв за девять дней рекордные два с половиной килограмма.
В новом году меня ждала новая радость. По воскресеньям ровно в шесть вечера по первому каналу начали показывать детскую передачу: «Уолт Дисней представляет». Я, как выяснилось, пропустила целых два выпуска. Показывали мультсериал «Утиные истории», про дядю Скруджа и трех его племянников Билли, Вилли и Дилли.
С первой серии у меня появилась традиция. Я заранее готовилась к просмотру, чтобы ничто меня не отвлекало. Уроки должны были быть полностью сделаны. Также, если мне на неделе случайно перепадало что-то вкусное, это вкусное я запасала к просмотру Диснея.
И вот я минут за двадцать устраивалась, например, с бананом в руках, и наслаждалась предвкушением. Когда заканчивался мультфильм и банан, я знала, выходные позади, дальше ничего хорошего, просто ждать конца недели. А там, новый банан и новая серия.
Привычка садиться перед телевизором заранее не раз сослужила мне хорошую службу. Когда у нас в квартире гас свет, (это случалось довольно часто) и по крикам и мату у соседей мы понимали, что свет погас не только у нас, а во всем доме, для меня это каждый раз становилось трагедией. «Утиные истории» чаще всего бывали единственным хорошим, что происходило со мной за неделю, и пропустить их я просто не имела права. Поэтому, я успевала позвонить Маринке, на счастье, в их доме, свет все еще горел, и «Утиные истории» я смотрела уже у нее, правда, без привычного банана.
Один только раз у нас сломалась антенна, а Маринка болела, и просмотр у нее стал абсолютно невозможен. Я металась по квартире от телевизора к телевизору, заламывая руки. Антенна не починилась, но пришла идея. Я позвонила Оле, она поставила телефон вплотную к телевизору, и я хотя бы слышала, что там происходило. Мы так уже делали с сериалами.
Потом стали показывать сериал про бурундуков «Чип и Дейл спешат на помощь». Оля подарила мне листочек с наклейками, Чип, Дейл и Гаечка. Я, наверное, год на них просто любовалась, а потом решилась наклеить парочку на пенал. Так красота и радость внезапно попали и в школу. «Надо было раньше клеить, – сокрушалась я. – Неужели это было так просто?»
Я смотрела на свой пенал с этими оранжевыми наклейками, и мне среди серых стен, серых парт, серых тетрадок, серого неба в окне и серых лиц одноклассников становилось намного легче.
На Новый год дедушка из Америки передал мне не одежду, а сто долларов.
Я расстроилась, его подарки были для меня не просто вещами, скорее, чем-то вроде проблеска света и надежды. А деньги, пусть и иностранные, какой с них толк?
Родители, естественно, спрятали сто долларов на черный день. В нашей семье это означало – похоронить навсегда, но, на этот раз, черный день не заставил себя долго ждать. Уже в январе началась замена денежных банкнот, и цены рванули в небеса. Родители и раньше много лет подряд откладывали деньги и накопили в итоге двадцать тысяч рублей на покупку дачи. Хотя дачу в нашей семье никто не хотел, но всем нравилось знать, что на нее отложено.
За одну ночь эти двадцать тысяч превратились в двадцать рублей.
Я тоже пострадала от реформы Павлова. Я хранила в банке из-под крупы железные монеты, которые довольно регулярно таскала у бабушки, (у родителей украсть не удавалось, они подсчитывали все до копейки). Мои скромные сбережения тоже пропали.
Дабы не лишиться последнего, родители решили от отчаяния потратить уцелевшие деньги на дело. В выходные мы поехали на барахолку на Сенную, где у первого же ларька увидели джинсы-варенки с надписью Montana на заднем кармане. Размер продавался только один, и не факт, что он подошел бы маме или мне в будущем. Но принимать решение требовалось быстро. Запросто могли ограбить или выхватить джинсы из-под носа. Мама отважилась на примерку. Девушка указала на картонку за прилавком: «Давай, я тебя курткой прикрою, – сказала она маме, – мерь, никто не смотрит». И только мама пристроилась на картонку, покрытую корочкой льда и грязи, начали стрелять в соседних ларьках. Мама схватила две пары джинсов, сунула продавщице двадцать рублей, тех, что отложили на покупку дачи, и мы помчались прочь. Застегивалась мама на ходу. Только что мы как Дурак из сказки обменяли дачу на две пары джинсов и остались очень довольны выгодной сделкой. Лично я, точно пребывала в эйфории. Выбирая между дачей и джинсами, я, конечно, выбрала бы джинсы, даже без помощи реформы Павлова.
Но дома выяснилось, что маме джинсы малы, а мне пока очень велики, поэтому их пришлось отложить до лучших времен: когда я вырасту, а мама похудеет.
Забегая вперед, скажу, что мы их так ни разу и не надели. Мама, даже с учетом экономической ситуации, так и не сбросила вес для того, чтоб влезть в них, а я, когда доросла до нужного размера, уже имела четкие предпочтения в одежде и считала варенки отстоем и одеждой для убогих.
Подарочные сто долларов, тем временем, спокойно лежали в конверте и плевать хотели на Павлова, заморозку вкладов и пятьсот рублей на руки по средам и пятницам.
Однако, обесценились не только вклады, зарплаты родителей, на которые мы хоть как-то жили, стали теперь равны паре буханок хлеба. И даже эти копейки платили с задержкой.
Первый раз ничего не получив в день зарплаты, родители вспомнили про двадцать тысяч, но они уже превратились в две пары джинсов. Тут-то на выручку и пришли дедушкины сто долларов.
Родители не готовы были приспосабливаться, изворачиваться, выживать. Они сделали вид, что ничего не происходит, и продолжили ходить на привычные работы, а сто долларов очень поддержали их в этой стратегии. Разделенные на части, как блокадный кусочек хлеба, они долго держали нашу семью на плаву и позволяли родителям не искать источники дохода.
Из всей семьи одна бабушка поняла, сто долларов рано или поздно закончатся, а значит придет настоящая хана или, как описывали это явление в своих пророчествах древние шумеры: «Проснётся собачка с пятью лапками».
К этой собачке бабушка привыкла с детства и знала, что делать.
У бабушки была подруга Эмма. Та самая Эмма, числившаяся в амбарной книге как высокий контакт в сфере медицины. Пару лет назад она спасла меня от ошибочно нависшего диагноза СПИД, а еще до этих событий она лично вскрывала мне скальпелем фурункулы. Эмма, когда начала просыпаться упомянутая собачка с пятью лапками, не стала ждать милостей от судьбы, она бросила медицину, где ей перестали платить, и пошла в бизнес. По необъяснимому стечению обстоятельств Эмма стала совладельцем первого в Ленинграде гей-клуба «Маяк» на улице Галерной, 33, который расположился в здании бывшего ДК "Маяк". Так как других контактов в сфере бизнеса у бабушки не было, (сколько не листай амбарную книгу), она без всяких раздумий устроилась к Эмме в «Маяк» на должность бухгалтера-калькулятора в бар.
Работа у бабушки предполагалась только в выходные по вечерам. Она приезжала часам к восемнадцати и сидела до последнего, когда еще могла успеть на метро. Бабушке платили не обесцененными рублями, к которым не осталось никакого доверия, а долларами. Доллары родители меняли на черном рынке.
Жизнь стала налаживаться. В холодильнике снова завелась еда. Бабушка начала таскать из буфета всякие новшества. Так я попробовала порошок yoopi, из которого делался лимонад, «Сникерс» и «Баунти». А один раз бабушка привезла из клуба, через весь город, трубочку мороженого «Ятис», с орехами и шоколадом (и, хотя стояла зима, оно растаяло и текло, но до дома, все же, частично доехало). Родители лакомились колбасой сервелат, уже нарезанной и немного обветренной.
– Жанна, ты видела когда-нибудь, чтобы мужики с мужиками прямо при людях целовались? – спросила как-то бабушка у мамы, вернувшись из «Маяка».
Мама смущенно захихикала. Она каким-то шестым чувством сразу уловила, что бабушка работает в клубе для геев, но дома эта тема никогда не поднималась.
– Это где ты такое видела? Может тебе показалось?
– Мне показалось? Это тебе, дура, кажется! А я своими глазами видела! Какой срам! В наше время такого не было!
Бабушка вздыхала и хлопала себя по бокам от возмущения, но в выходные вечером снова шла на заработки.
Мама тихонько по углам шепотом что-то говорила папе, опасливо озираясь, видно было, что ей очень хотелось обсудить бабушку и клуб, но, во-первых, папа сразу пресекал такие разговоры, так как не верил в разные ориентации, а во-вторых, если бы бабушка услышала, страшно представить, какой бы она устроила скандал, поэтому, маме не удавалось посмеяться от души.
У Эммы при ближайшем рассмотрении обнаружился еще один бизнес. Однажды, когда бабушка жаловалась подруге, что ей не во что одеть больного ребенка, (форму отменили, кофта, которой почти сорок лет, штопанная-перештопанная, обувь мала), Эмма широким жестом позвала ее в подвал, где в огромных тюках, при свете единственной лампочки, лежал секонд-хенд. Эмма возила его из-за границы и продавала на вес. И я уж не знаю, каким чудом, бабушка почти в темноте откопала в этих пакетах и с гордостью принесла домой четыре уникальные вещи: брусничный свитшот с нашитой спереди черно-белой фотографией неясного содержания (ее не пощадили многочисленные стирки), вельветовые бананы серо-голубого цвета, бордовые кеды конверс тридцать седьмого размера – это все мне, и себе бабушка нашла желтую длинную кенгуруху с надписью на всю грудь I’m sexy mouse.
Бабушка с гордостью продемонстрировала нам добычу. Папа отнесся, естественно, скептически.
– Хм, – изрек он, – обноски. На тебе, Боже, что нам негоже.
– Сеня, ну что сразу обноски? – засуетилась мама, опасаясь скандала.
– А ты заработал не на обноски? Дармоед! Иждивенец! – завопила бабушка.
Я сразу схватила вещи и начала мерить. Очень старые, застиранные, пахнут необычно, зато иностранные и не с барахолки. Кофту с дырами от моли и детский джинсовый комбинезон я смогу, наконец, на что-то сменить. Мне даже захотелось в школу.
Бабушка тоже примерила обновку. Кенгуруха пришлась ей до колен.
– Мама, – аккуратно встряла мама, – эта надпись…
– Что надпись? – огрызнулась бабушка.
– Там написано: «I’m sexy mouse».
– И что теперь? – взвилась бабушка. – Что мне этот маус?
– Это переводится: «Я – сексуальная мышь!»
– Чего? Какая мышь? Какая сексуальная? Ты совсем свихнулась?
– Мама, там так написано, – хихикнула мама.
Бабушка в желтой кенгурухе до колена с надписью I’m sexy mouse со страшным грохотом закрыла дверь в свою комнату.
– Вырастила колорадских жуков, вынянчила, выкормила, и на тебе: «Не дзякуй, не насрать». Все не то, все не так, мышь какая-то сексуальная. Дождешься, Жанна, умру, освобожу комнату. А жить на что будешь? Без мамы-то?
Так бабушка продолжала из-за закрытой двери еще полвечера. Она очень расстроилась из-за дурацкой надписи. К сексуальности бабушка относилась плохо, а к мышам и крысам – и того хуже (как-то от укуса крысы в ногу получил гангрену один из ее братьев на войне, и потом в мирной жизни каждый год замерял у врачебной комиссии обрубок, чтоб подтверждать инвалидность). Поэтому, на слово поверив маме, что надпись непристойная, бабушка все же не стала выкидывать или возвращать кофту, а попридержала до лучших времен. И лет через пять кофта триумфально вернулась.
Помимо работы у Эммы бабушка зарегистрировалась в еврейской гуманитарной организации «Хэсед». Там избранному народу выдавали гуманитарную помощь, учили ивриту, проводили бесплатные праздники, на которых приобщали к национальным традициям. Бабушку во всем этом интересовала исключительно гуманитарная помощь. Язык, традиции и праздники, как евреев, так и других народов, были бабушке абсолютно безразличны.
– Мама, а это не опасно? – волновалась мама.
– Опасно? А жить не опасно? Спокойнее в гроб лечь заживо, – негодовала бабушка.
– Там ведь будут базы тех, кто записался, – не унималась мама. – А вдруг, мало ли что?
– Мало ли что! – передразнивала бабушка.
Я, как и бабушка, тоже очень любила помощь из-за границы, хотя и волновалась как мама: «Мало ли что?»
Сразу, после рискованной регистрации, помощь начала поступать. На праздники нам давали продуктовые наборы: сахар, крупу, чай, ханукальные свечи. Свечи мы бережно хранили и ставили в мой пирог на день рождения. Еще давали мацу. Она, на удивление, пришлась мне по вкусу. Все, как я любила, мука и вода. Попробовав мацу, бабушка долго била себя по бокам и смеялась: «Ну и отрава! Смех и грех! Это только с голодухи такое можно есть. Чтоб вам там пусто было, за такой дрянью ездить через весь город на больных ногах!»
Однако по телефону бабушке не удавалось выяснить, что именно выдадут в этот раз, хотя она подробно допрашивала девушек-секретарш, а по названию праздника мы сами не могли определить степень его значимости. (Видимо, для этого и требовалось все-таки изучать традиции). Поэтому, бабушке приходилось ездить всегда. И улов всегда оказывался разным, то одна маца, а то нормальные продукты.
Вот так, с помощью Эммы, «Маяка», «Хэсэда» и секонд-хенда бабушка, в очередной раз, приспособилась, и мы не протянули ноги с голоду, не положили зубы на полку, не склеили, в конце-концов, ласты и даже не пошли продавать вещи у метро, и родители не сменили работы, на которых им, по-прежнему, не платили, но теперь, когда бабушка встала на капиталистические рельсы, это все нам больше не грозило. И мы продолжили жить как жили.
Беда, как известно, не приходит одна, помимо обесценивания денег, внезапно умер дедушка Яков. Последним его подарком стали те самые сто долларов.
«Был человек, и нет человека», – сказала бабушка и заперлась со страшным хлопком двери в своей комнате.
К Якову бабушка испытывала смешанные чувства. С одной стороны – большая любовь, с другой – большое предательство. На всех совместных черно-белых фотографиях бабушка отрезала Якова, однако, не выкинула разъединенные половинки. Они просто продолжили существовать в альбоме раздельно. Разделенные множеством страниц. Совсем, как в жизни.
Когда Яков ушел, бабушка потеряла молоко. Триумфальное возвращение пропавшего Якова восемнадцать лет спустя тоже не принесло бабушке счастья. Она на нервной почве получила онкологию.
К подаркам Якова бабушка относилась скептически: «Мильке и Вовке – дома и дачи, а Лене – кроссовки и трусы. Пусть сам подотрется этими трусами».
Но, когда Яков умер, бабушка выла белугой. Свое горе она не захотела делить с нами. Мы тот вечер провели в гостиной. Трогать бабушку мы боялись. Я тоже взгрустнула, но без слез. Лет с девяти я уже не плакала, особенно на людях. Если меня лупил папа, я смеялась ему в лицо. Смех и слезы давно слились для меня воедино. Жалела ли я дедушку? Я его не знала. Скорее я жалела, что эти прекрасные вещи никто и никогда мне больше мне не подарит. А также письма на красивой бумаге, зеленые хрустящие доллары, запах счастья, который всегда сопровождал все посылки – ничего этого больше не будет.
Бабушка выла и громко сморкалась за закрытой дверью.
Грустный выдался день.
В то утро мы с бабушкой увидели по телевизору новую рекламу.
«Видал Сассун! Вошь анд гоу! Шампунь и кондиционер в одном флаконе! Просто мой и иди!»8
Бабушка страшно разволновалась. Она всегда принимала все, что видела по телевизору близко к сердцу. «Лена, я ничего не понимаю! Какая вошь? Какой сосун? Это что, шампунь от вшей? Почему сосун? Его надо пить что ли?»
Я тоже не очень поняла, что там в одном флаконе, и куда надо идти, но почувствовала, что новый шампунь кардинально отличается от «Кря-Кря», которым мне всю жизнь мыли голову.
Наступил вечер. Мама очень долго не возвращалась с работы. Бабушка ходила от окна к окну, вздыхая: «Вот, ходи, ходи, Жанночка, на работу, где не платят, ночами возвращайся, в каждой подворотне сейчас могут убить за сережки и колечко. На кого оставишь ребенка? На меня?»
Наконец, раздался звонок в дверь, бабушка удовлетворенно заворчала: «Явилась, не запылилась. Ничего, что мать в предынфарктном состоянии».
Мама вся светилась. Сразу, не раздеваясь, она вывалила из сумки нам в руки семь упаковочек.
Мы не поверили своим глазам. «Видал Сассун, вошь анд гоу», собственной персоной, прямо из утреннего телевизора.
Оказывается, дело обстояло вот как: мама ехала домой с работы, с Васильевского острова на проспект Ветеранов, на Техноложке – пересадка, там на пересадке мама заметила толпу, перерастающую в драку. Мама сразу рванула туда. Инстинкт подсказывал ей, что-то дают. Она проложила локтями путь к самому сердцу толпы и там обнаружила мужчину и женщину, которые раздавали образцы шампуня. В руки – один образец, пятнадцать миллилитров. Счастливая, мама выбралась обратно, сжимая образец. Не всем так повезло.
Дальше она села в вагон, но уже внутри вагона ее посетила мысль: «А что, если выйти на Балтах? Вдруг и там дают?»
Мама вышла. И что вы думаете? Снова толпа и снова драка. Мама и там, уже понимая, что к чему, и потому, работая локтями в сто раз активнее, пробилась к раздаче и получила образец.
На Нарвской мама выходила уже с видом профессионала и ныряла в толпу четко и без рефлексии. И снова победа!
И так мама вышла на всех станциях и везде получила по образцу. На проспекте Ветеранов раздачу она не нашла. Возможно, это был спланированный ход со стороны организаторов, так как на нашей станции в толпе могли бы начать убивать, даже не зная, что раздают. А может наоборот, раздача уже состоялась, и население расхватало все образцы одномоментно.
Таким образом мама принесла домой семь заветных образцов. Бабушка была так потрясена, что даже не устроила ей разнос за опоздание.
После ужина в семье встал вопрос, как пользоваться новым шампунем.
Бабушку успокоили, что слово вошь переводится с английского как «мыть», а не как педикулез. Однако, все равно было не ясно, что значит: «Шампунь и кондиционер в одном флаконе» и что кроется под таинственной фразой: «Просто мой и иди».
– В задницу иди! – предложила свой вариант бабушка.
– Скорее всего, – сказал папа с видом эксперта, – после мытья не надо сушить волосы.
– А смывать шампунь надо? – не унималась мама. – Наверное, нет, если написано, что там кондиционер.
По всему получалось, что этим шампунем нужно намылить голову и сразу идти на улицу. На улице свирепствовал мороз -20 градусов, и стояла кромешная ночь. В такое время у нас на районе человека не спас бы никакой кондиционер. Поэтому, мы решили перенести тест-драйв шампуня на субботу, чтобы спокойно намылить голову и идти на улицу как сказано в рекламе. Я ждала субботы, рассматривала образцы, нюхала пластик, предвкушая, как потом, пустые флакончики я приспособлю для игр с куклами. Также очень хотелось потрясти всех блеском и силой волос, так как без шампуня похвастаться волосами у меня вряд ли бы получилось. У мамы и даже папы (а он был абсолютно лысым) тоже присутствовали многочисленные ожидания от шампуня. В субботу я, мама и папа с утра намылили голову. Бабушка не стала участвовать, так как не хотела отступать от правила, мытье – четко два раза в год, на Новый год и день рождения. Исключения – какие-то юбилеи. Мы мылили очень экономно. Нам хватило одного образца на троих, и еще немного осталось. Папе без волос оказалось проще, а у нас с мамой пена текла по лицу и волосам, и мы не понимали, что с ней делать. Мы с мамой походили по квартире, посмотрели на себя в зеркало в прихожей. Не похоже, чтоб с такой мокрой намыленной головой можно выйти на мороз -20 градусов.
– Наверное, у них там жара в их Калифорнии, – сделал предположение папа, – они могут идти так на улицу. А нам как идти?
И пошел протирать голову. Эффекта от шампуня он не увидел. Голова, как была лысой, так и осталась, чуда не произошло. Мы с мамой все еще надеялись, но щипание в глазах у нас стало совершенно невыносимым, и мы решили смыть шампунь, но не сушить, да и фена у нас отродясь не водилось. Мы смыли. Снова встал вопрос: можно ли идти сразу на улицу? В рекламе четко говорилось: «Мой и иди!» Возможно, в этом и заключалась часть чудодейственной программы, а потом итог: роскошные, переливающиеся волны волос всем на зависть.
– Давайте, давайте! Идите, две коровы! Такой менингит получите! Полежите в бараке с капельницами, поймете, что к чему! – бабушка сразу отнеслась к шампуню с недоверием и, как обычно, оказалась права.
– Дрек унд фефер! Знаешь, как переводится? – спросила бабушка. – Говно с перцем! Вот тебе и вошь! Сосун ваш. Нормальный шампунь сосуном не назовут!
Когда волосы высохли, мы долго смотрели на себя в зеркало, даже папа, но, как мы не пытались найти различия между нашими новыми волосами и старыми, до Видал Сассуна, ничего не обнаружили. Как мы не трясли головой, и как не поворачивались разными сторонами к зеркалу.
Вот так мы поняли, что реклама не всегда говорит правду, но папа, который в любых обстоятельствах верил в честность людей, все же считал, что тут что-то напутали с переводом, и инструкция не достаточно полная. «Мой и иди!» А как мыть? Как идти? Нужны пояснения. Скорее всего, мы что-то не так сделали. Но всего за семь использований Вошь энд Гоу мы не смогли разобраться. Может еще потому, что на беду, шампунь попался нам зимой, и мы не рискнули до конца, и не вышли с намыленной головой на улицу, как требовала того реклама.
Упаковочки я, естественно, потом пустила в игру. Жаль только, они оказались половинчатыми, а вторая половинка у них была из фольги.
Моему папе всегда казалось, что я смогу писать. Поэтому, он с самого раннего возраста призывал меня вести дневник. Однако, каждый раз дневник получался на редкость неискренним и неинтересным. Хотя в моей жизни всегда происходило много событий, папа почему-то внушил мне мысль, что дневник в основном должен содержать наблюдения за природой. Что-то вроде заметок юного натуралиста. Потому, что природа, как считал папа, это единственное, что достойно внимания, все остальное – суета.
Природу, кстати, я любила, но никак не могла понять, как можно часами без движения наблюдать и потом описывать это бездействие. Поэтому, мои заметки всегда получались скудными, а вести такой дневник быстро становилось унылой обязанностью.
Папа, напротив, вел дневник в детстве с радостью.
Его детство пришлось на войну и блокаду Ленинграда. На начало блокады папе исполнилось семь лет. Он тщательно записывал все в дневник, фокусируясь, как он предлагал и мне, на природе. Однако, иногда природу затмевали очевидно более важные события, требующие описания. Например, в день на человека выдавался один кусочек хлеба. Он весил ровно сто двадцать пять грамм. Его папина мама Полина делила на восемь кусочков. Эти кусочки они ели четко в одно и тоже время. У мамы хранились на особый случай две плитки шоколада. Первое время они съедали еще по одной дольке шоколада в день на двоих. Потом плитки кончились. Всю природу, за которой папа собирался наблюдать, перевели на дрова. Первая зима выдалась страшно холодной. Также на дрова пошла вся мебель. На второй год один из соседей в их коммуналке на Гороховой выбросился из окна. Ему не удалось долететь до асфальта, он повис, зацепившись за водосточную трубу. Так и умер, и так и провисел всю зиму. Папе приходилось, за неимением других объектов, наблюдать его, висящего. И тоже записывать.
Потом эвакуация, Сибирь, папе с его мамой выделили маленькую землянку, вот тут, наконец, и пошли полным ходом наблюдения за природой. Папа с мамой посадили семена огурцов, уж не знаю, откуда они их взяли, и один огурец начал расти, и даже появился плод. В дневнике целые страницы были посвящены изменениям огурца, и, наконец, папа решился его сорвать. И что вы думаете ждало юного натуралиста в то утро? Внутри огурца сидел воробей, который полностью выклевал его изнутри. Так и не удалось мальчику Сене попробовать огурец с собственного огорода.
Вот, примерно, такие тексты папа ждал и от меня.
Мне, конечно, очень хотелось писать о моих наблюдениях, но они все получались не о природе. К примеру, я бы с радостью описала посетителей наших братьев-барыг с третьего этажа или друзей нашего уголовника Пахана с пятого. Или как балерун с нашего этажа в балетном па прыгает между сугробами, неся подмышкой заветный бутылёк. Или как учитель по ОБЖ заглядывал Юльке в декольте. Интересно было бы описать наблюдение за схваткой наших историков на тему Октябрьской революции. Жаль только, они сцеплялись после уроков, и мы этого никогда не видели. Или запечатлеть интересное происшествие. Например, как на перемене Максим Шум пролетел сквозь закрытую дверь со стеклянным окном, как комета. И только стекла сыпались градом, а он все летел и летел. А летом, когда природа находилась в своем расцвете, все равно я бы лучше описала наблюдения, как дядя Миша шеф-повар столовой в лагере «Ласточка» бегает в комнатушку под крышей к повару Петьке и всегда несёт с собой миску с котлетами, заботливо накрытую полотенцем. Или как бабушка красит ногти в красный цвет и поёт: «Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные».9 А потом останавливается, смотрит на свои руки и говорит: «На фоне этих старых уродин, я – красавица!»
Но папа всегда учил меня: «Дневники дети пишут о природе, и точка!»
А бабушка, буквально, гипнотизировала: «Лена, стены имеют уши, а уж рукописи, те вообще не горят!» После этого писать что-то о людях, казалось мне особенно опасным. Мало ли. Вдруг это используют против меня при обыске, или тексты навредят тем, о ком я пишу. Поэтому, я начинала дневник за дневником, описывала какой-нибудь свежевыросший во дворе одуванчик и, со стыдом поражения, каждый раз бросала.
Нет, не быть мне писателем.
И все-таки одну тетрадку я вела.
В нашей семье, как и в любой другой, имелись семейные тайны. Если бы не ежедневные скандалы, эти тайны я, наверное, никогда бы не узнала. Но, так как скандалы у нас разгорались каждый день, а то и пару раз в день, а аргументы требовались каждый раз новые, все семейные тайны рано или поздно придавались огласке. Они вываливались как козырная карта на стол в самый последний момент, когда все легальные доводы заканчивались. Это являлось единственным положительным моментом для меня в наших скандалах, всегда можно было узнать что-то новенькое. Тайны я обожала. Обрывки информации заносила в специальную тетрадку и, как детектив, сопоставляла. Недостающую информацию я обводила в кружок и ставила знак вопроса. Ее предстояло добыть.
Из скандалов я узнала и записала в свою тетрадку следующее:
Папа был до мамы женат.
Мама была до папы замужем.
Когда мне исполнилось два года, мама сделала аборт и на сроке четырнадцать недель избавилась от двух мальчиков-близнецов.
Папину первую жену звали Зинаида, довеском к ней шла десятилетняя дочка Маша, и они приехали из деревни. «Лимитчицы» приписала я рядом и поставила знак вопроса, потому что, на тот момент не знала, что обозначает это слово. А потом, напротив знака вопроса написала расшифровку: «Охотницы за Ленинградской пропиской».
Папа женился на Зине и разменял их с мамой трешку на две однушки. И прописал Зину с дочкой в одну из однушек. После этого жену как подменили. Она стала гулять с папиным коллегой Гольдманом, (это только с ним ее поймали, а может гуляла и с другими (тут снова поставлен знак вопроса), и папе пришлось уйти.
Квартира отошла Зине с дочкой. Больше папа о бывшей жене и бывшей квартире никогда не слышал. Потому-то, он и пришел в сорок пять лет к маме на все готовенькое с маленьким чемоданчиком. Ничего больше у него не осталось.
Мама вышла замуж в двадцать четыре года за Володю Лисова, которому было двадцать. Он работал телеведущим, и в квартире с ним всю жизнь жила прислуга, бездетная женщина Тоня, которая гладила, стирала и готовила. Володя не хотел детей, и маме пришлось его бросить.
Потом, мама в тридцать два года вышла замуж за папу после одного свидания. Потому, что очень торопилась завести ребенка.
Врачи обнаружили у мамы опасную опухоль.
Бабушка обошла всех врачей в Ленинграде и нашла одну, Баранову Ольгу Григорьевну, которая сказала, что это не опухоль, а ребенок. Как раз, незадолго до этого, мама резко уверовала в Бога и увидела Божью кару в том, что она бросила мужа, который не хотел детей, (а вдруг не мог?), а теперь вот и она не может.
После этого прозрения выяснилось, что она беременна.
Папа потерял не одну квартиру, а целых две.
Через два года после моего рождения умерла папина мама Полина.
Чтобы сохранить ее однокомнатную квартиру требовалось выписаться из нашей, но для этого пришлось бы развестись. Но маме было легче потерять квартиру, чем развестись с папой. А вдруг не женится снова? Очевидно, глупо было идти на такой неоправданный риск, и мама наотрез отказалась. А для папы вся эта материальная суета вообще не имела значения. Все же развод, выписывание из квартиры, паспортные столы, загсы – все лишние телодвижения. К чему?
Так и пропала квартира.
Бабушка всем говорила, что она на четыре года младше, чем на самом деле. И везде ставила не свой год рождения. Делала она это якобы как средство от сглаза. Я лично вычислила правильный возраст, сопоставив даты начала войны, рождения мамы и других важных вех бабушкиной жизни, где она не могла изменить свой настоящий возраст. И очень гордилась собой, что «закрыла это дело», как говорили детективы.
Папа переругался со всеми своими родственниками с обеих сторон. По материнской линии причиной стало, что родня не приехала на похороны его мамы, а по отцовской, видимо, то, что родственники оказались в современном диком мире успешнее и богаче.
Однако доподлинной причины отказа от общения с родственниками по отцовской линии я так и не выяснила. Этот аргумент обычно кидался в лицо без детализации.
Отчество моей мамы Романовна. Но дедушка Рома не являлся маминым настоящим папой. Он удочерил ее, когда женился на бабушке. Маме было шесть лет.
Настоящий мамин отец – дедушка Яков.
Бабушка нашла Якова на вокзале в Ленинграде в самом конце войны. У него была прострелена рука, и начиналась гангрена. Бабушка выходила его и родила в 1946 году мою маму.
Когда маме исполнилось семь месяцев, дедушка Яков пропал.
Вернулся в семью, к жене и сыновьям.
Жена дедушки Якова Нора загуляла во время войны с генералом. Поэтому, Яков ушел, а потом все же вернулся из-за сыновей-подростков. Они грабили на улицах прохожих, и им срочно требовалась тяжелая мужская рука.
Яков объявился, когда маме исполнилось восемнадцать, он сказал, что всегда любил только бабушку.
Бабушка не бросила Рому.
Из-за того, что Яков вернулся, бабушка заболела онкологией.
Сыновьям Мильке и Вовке дедушка Яков оставил дома и квартиры, а мне трусы, кроссовки и пуховик.
Маму без объяснений бросил парень, с которым она сходила на свидание два раза. Он не перезвонил ей, и она позвонила ему сама. Он снял трубку и сказал, что занят, и не позвал на новое свидание. Маме было восемнадцать. После этого она шесть лет ни с кем не ходила на свидания.
Мама в двенадцать лет влюбилась в Эдика, мужа бабушкиной племянницы Мары, той самой девочки, которую новорожденной в войну прятали от фашистов. Мама на всю жизнь сохранила убеждение, что Эдик тоже ее полюбил, но из-за ее неподходящего возраста (двенадцать лет), все же женился на Маре, которой было восемнадцать. Эдик и Мара эмигрировали сразу, как это стало возможным. Из Канады Эдик звонил маме и бабушке на дни рождения и Новый год. При каждом звонке мама краснела и запиралась в комнате.
В нашей семье не только вытаскивали на свет старые скелеты из шкафа, но и регулярно создавали новые.
Когда сказать было нечего, мама выдавала многозначительно: «Ты же знаешь, что у меня», и бросала на бабушку очень-очень долгий взгляд, в такие минуты бабушка, оторопев, замолкала. А потом, придя в себя выпускала в маму пулеметную очередь: «Не знаю, что там у тебя, а у меня артрит, артроз, спондилез, глаукома, катаракта, тахикардия, тиреотоксикоз, остеохондроз и сердечная недостаточность, надо дальше продолжать?»
Мама презрительно молчала. Тайный враг всегда сильнее явного. Она в такие моменты знала, что победила.
Я на основе этого многозначительного маминого взгляда считала всю жизнь, что мама смертельно больна. Однако годы шли и шли, а болезнь не проявляла себя. И от этого она становилась в моих глазах еще страшнее.
За этими большими и малыми тайнами мне мерещились еще большие.
Мне казалось временами, что мама все-таки не смогла забеременеть, и я – приемный ребенок. Этим фактом я объясняла себе то, что родители меня не особо любили, и внешне, и по характеру я была совсем на них не похожа. В пользу этого факта говорило и то, что я нигде не могла найти ни одной фотографии беременной мамы.
Также мне казалось, что помимо тайны моего рождения и маминых смертельных болезней есть что-то еще. Но как я не присматривалась, как не прислушивалась, ничего не могла выведать.
И эта завеса тайны витала в нашей квартире. Казалось, вот откроешь ящичек в бабушкином комоде и найдешь ответ, который потянет за собой череду открытий. Но все бабушкины ящики и даже холодильник запирались на замки, а ключи она надежно прятала. Единственное, что всегда находилось в свободном доступе – глубокая хрустальная тарелка, где бабушка хранила свои вырванные коренные зубы.
Но я была детективом не того уровня, чтобы по этим зубам раскрыть тайну.
Лето 1991 года стало для нашей страны переломным. Тем летом у нас появился первый в истории страны президент. Борис Николаевич Ельцин. Его выбирали на первых настоящих выборах. Ельцин сильно пил, частенько падал с лестниц прямо под объективами камер и постоянно попадал в какие-то истории, которые народ с радостью обсуждал. Также он был исполинского роста и родом из небольшого села в Сибири. Образ романтический и многим близкий.
В честь выборов папа и мама поехали в город из Соснового. Бабушка никуда не поехала, но потом выяснилось, что проголосовать можно прямо на месте, в единственной школе у вокзала.
Дело предстояло важное и ответственное. Бабушка вымылась как перед Новым годом, надела выходное платье и накрасилась. Не часто у народа спрашивали его мнение, особенно по такому серьезному вопросу.
И уже в конце лета по телевизору показали странный серый кабинет, в нем за пустым столом сидели мрачные мужчины с серыми лицами. Это называлось новым для меня словом «путч». Сказали, что власть перешла к ГКЧП. В городе, в самом центре, показали танки и баррикады. Я воспринимала все как фильм. К тому моменту я насмотрелась уже таких страшных фильмов, что скромный танк на Гороховой меня вообще не впечатлил. Родителей впечатлил. Они полночи шушукались, пока бабушка не прикрикнула на них как следует: «Мне завтра вставать в шесть утра на работу, будьте вы прокляты с вашим путчем!! Не первый и не последний!»
Бабушка оказалась права, в том, что лично для нас этот путч вообще ни на чем не сказался. Мы уже и так всего лишились, зарплаты родителям не платили, сбережений у нас не осталось, жили мы только на бабушкины доходы, сто долларов, и те подходили к концу. Конечно, мы все еще жили в собственной квартире. Кроме нее терять нам было уже нечего.
В сентябре в нашем городе прошло очередное голосование, и Ленинград переименовали в Санкт-Петербург. А еще до этого наш многострадальный проспект Третьего Интернационала снова вернул себе свое прежнее название, потому что с 1983 по 1991 годы он назывался проспектом Суслова, которого в народе очень не любили. Видимо, потому его именем и назвали самый забытый Богом проспект на окраине.
В 1993 году нам еще больше повезло, нас снова заметили и снова переименовали на еще более раннее название Удачный проспект. Таким образом только за тринадцать лет название нашей улицы менялось четыре раза. Название Удачный, по моему мнению подходило нам меньше всего, никто из обитателей нашей прекрасной улицы не мог похвастаться особой удачей.
В декабре нам сообщили, что СССР больше нет. Мы теперь стали называться Россия.
Тридцать первого декабря мы, как и все, сидели у елки и собирались есть оливье под бой курантов. Это был единственный день в году, когда я ела оливье, вылавливая на отдельную тарелку колбасу. В тот день новый президент не вышел с речью к народу, а вышел юморист Задорнов. Он сказал, что президент запоем работает с документами, а ему все подносят и подносят новые. Закончил он, правда, на позитивной ноте, сказав, что хоть СССР больше нет, но Родина у нас по-прежнему есть.
Родители взгрустнули, президент не вышел, снова путч? «Свято место пусто не бывает, – сказала бабушка. – Желающие всегда найдутся».
А второго января по телевизору пустили сериал «Санта-Барбара», и народ выдохнул. Иден Кепвел и Круз Кастильо со своей запретной любовью затмили развал страны и девальвацию рубля, потому, что любовь всегда побеждает и на этот раз тоже.
Когда мы после лета возвращались домой, мне подарили второй в моей жизни букет цветов. Первый мне, как ни странно, тоже подарили по дороге из Соснового в четыре года. Тогда я просто увидела букет в руках у взрослого парня и так истошно заорала, что парень тут же вручил мне его.
Сейчас букет мне подарил мой одноклассник Лёша Охапкин. Они с мамой, как и мы, ехали с дачи. Лёша держал обеими руками букет роскошных пионов. Я стыдливо, цветами вниз, везла букет умирающих астр. Лёша переглянулся со своей мамой и молча вручил мне часть цветов.
«Хоть бы нечетное количество, – первым делом подумала я, – плохая примета, к смерти!»
А второй моей мыслью следом промелькнуло: «Это же настоящее событие! Имею ли я право скрыть его от Маринки, Оли и Юльки?»
Две эти мысли всю дорогу сидели у меня в голове и не давали радоваться букету.
– А я бензин нюхал этим летом, – похвастался Лёша.
– А мне коренной зуб вырвали без наркоза, – поддержала я беседу.
Девчонкам я ничего не рассказала и шла на первое сентября настороженно. Вдруг кто-то узнал, что Леша подарил мне цветы, повсюду ведь глаза и уши.
Но я зря боялась огласки. Уже первого сентября Лёша оказался влюблен в Алену Яковлеву. Он подарил ей сок Tampico. Это было очень серьезно.
Алёна Яковлева молча взяла у Леши сок, но на следующей перемене подруги Алены – Доронина и Королева объявили Охапкину: «Алёна просила тебе передать: «Ты – в пролёте!». Сама Алёна оказалась слишком занята, чтобы сообщить эту важную информацию лично. За ней зашли два брата по кличке Белые, (они оба отрастили длинные челки и выбелили их перекисью водорода) и позвали Алену курить за школу. Тут-то и стало ясно, что для Охапкина, да и вообще для всех в нашем классе, Алёна теперь слишком крутая, и, ухаживая за ней, можно нажить себе большие проблемы. Белые слыли на районе парнями далеко не простыми и водились они с совсем серьезной шпаной.
Наш класс за лето сильно изменился. Часть девчонок начала курить, краситься и ставить лаком челки. Некоторые мальчишки тоже стали курить, нюхать клей и бензин.
Наша классная учительница Светлана Андреевна, увидев класс в полном боевом раскрасе на классном часе, пришла в такое бешенство, что поволокла Яковлеву, Доронину и Королеву мыть лицо в туалет, потому что все они намазались одной ярко-малиновой помадой.
Меня и моих подруг новые тенденции не коснулись. Хотя Маринка очень бы хотела и краситься, и курить за школой, и ходить в мини юбках-резинках и лосинах, и ставить челку. Но кто бы ей это разрешил?
Оля Незабудкина в шестом классе уже превратилась в настоящую девушку, крупную, видную блондинку с длинными волосами и пышными формами. Оля вообще ничего не боялась, она спокойно шла, на ночь глядя, со станции до дачи сорок минут через лес. На дачу переехала бабушка Оли, чтобы жить там круглый год. На тот момент она перешла от продаж Олиной одежды у метро к разведению немецких овчарок. С этой целью бабушка завела овчарку по имени Мелисса. Однако первый же выводок вышел внеплановым. Не успела бабушка подыскать Мелиссе породистого жениха, как та уже закрутила любовь с соседским беспородным кобелем. Результатом союза стали шесть беспородных щенят. С этим выводком бабушка осталась на даче на зиму. Оля очень полюбила собак и постоянно ездила на дачу. «Вот, Оля, добегаешься ночью, одна по лесу! Выебут тебя в этом лесу, вспомнишь мои слова, – грозилась моя бабушка. – Выглядишь ты уже, Оля, как женщина, особенно со спины, никому в голову не придет, что тебе одиннадцать».
Маринка при этих словах мечтательно замирала. Мы-то с ней выглядели как второклассницы, хоть с лица, хоть со спины. И никто, конечно, же с нами не знакомился и не нападал на нас.
Мы с Белкиной с удвоенной силой продолжили играть в куклы и играли теперь во всех наших одноклассниц. Наши куклы тоже курили за школой, носили юбки-резинки, (которые мы делали из манжетов свитеров не подлежавших реставрации), и, конечно же, наши куклы встречались с самой отъявленной шпаной. Бабушка, заглядывая в комнату, где мы играли, горестно качала головой: «Даааа, в вашем возрасте уже замуж выходят… Что ж с вами не так-то? Недоделанные. Куклы в одиннадцать лет, где это видано? Это ж никому не расскажешь».
Куклы были нашей с Маринкой тайной. Еще мы мечтали.
– Ленка, если бы у тебя было сколько угодно денег, ты бы во что оделась?
– Я бы в вишневый пуховик и платье такое в мелкий вишневый цветочек! А ты, Маринка?
– А я бы – в алое платье, короткая такая резинка, и с декольте глубоким.
– А сверху что?
– А сверху шуба кроличья! Как у Королевой! И туфли на шпильках. Открывается дверь машины, а оттуда выглядывает ножка Мариночки в туфлях на шпильке!
– Блиин..
Шуба Королевой была из кролика, но выглядела почти как норка.
Наташа, по своей доброте, давала нам носить ее на переменах. Мы с Мариной надевали шубу строго по очереди, перемену – я, перемену – она. Сдавать шубу в раздевалку в любом случае было нельзя, сразу бы украли. К тому же в школе не топили, чуть температура опускалась ниже -10 градусов, трубы замерзали, поэтому, нам не запрещали ходить в верхней одежде. Когда наступала моя очередь облачаться в шубу Королевой, я автоматически становилась самым счастливым человеком в мире, и даже сама себе нравилась, глядя на свое отражение в единственном неразбитом зеркале на первом этаже в раздевалке. В разбитые зеркала я боялась смотреться, плохая примета, жди несчастья.
В шестом классе я окончательно осознала, детству – конец. Оборачиваясь назад, я понимала, что что-то сильно упустила. Не было этих головокружительных приключений как у Тома Сойера и Гекльберри Финна, или как у Пеппи ДлинныйЧулок и Эмиля из Леннеберге. Где все эти погони, походы, чудеса? Разве что за эксгибиционистом бегали и хулиганили по телефону. Да и с игрушками я не наигралась, они так и не ожили как Винни Пух, и не отвели меня в свою страну, в какое-нибудь там Зазеркалье. Даже игры в куклы слишком рано превратились во что-то тайное и запретное.
Время торопило нас, выгоняло детство из квартир, из школьных коридоров, из дворов. А что придет ему на замену, мы пока не понимали.
Мои одноклассники, вроде как, сообразили, что к чему, и вполне неплохо приспособились быть взрослыми, а вот у меня с этим обстояло как-то не очень. И от этого становилось еще более тревожно. Найду ли я свое место или так и застряну где-то посередине?
На день рождения меня ждал очередной неслыханный подарок. Оля подарила мне лосины и набор фломастеров тридцати двух цветов. Лосины были новыми, черными и абсолютно настоящими, как требовалось, плотными и блестящими. Я о лосинах никогда не мечтала, поэтому, оказалась к их появлению совершенно не готова.
Вскоре выплыли на поверхность подводные камни, оказалось, что одних лосин мало, к ним требовались дополнительные вещи, а именно: длинный свитер, желательно с надписью Boss, или юбка-резинка, но сверху все равно длинный свитер, и обязательно полусапожки с кроличьи мехом. Ясно, что в моем случае, ни о каком расширении гардероба речь не шла. Родители четко дали понять, что у меня есть одна кофта и одни штаны, и этого достаточно. Они полностью закрывали, по их мнению, все мои потребности в одежде. А также меня ждали заветные джинсы Montana. До которых требовалось вырасти примерно в два раза.
В итоге, как я не старалась, ничего придумать не удалось, и в прекрасных новых лосинах я смогла ходить только на ЛФК в поликлинику.
– Ах, как бы и в школу пойти с такой голой жопой! – мечтательно складывала руки бабушка, глядя как я собираюсь на ЛФК.
– А что, можно? – с надеждой спрашивала я.
– С голой жопой – нет! Только через мой труп! – возмущалась бабушка.
Редкий случай, когда я не настаивала. Если бы только бабушка меня сильно уговаривала.
С фломастерами дело обстояло тоже не так просто, как казалось на первый взгляд. Понюхав их все по очереди и налюбовавшись на упаковку, я решилась опробовать цвета и нарисовала каждым фломастером по маленькой точечке. От множества оттенков захватывало дух. «Рисовать ими буду только самое важное, – решила я. – На ерунду тратить не буду».
И вот тут-то и встал главный вопрос: «Что есть важное?»
При тщательной проверке оказывалось, что все, что я рисовала карандашом, не заслуживало раскрашивания этими фломастерами. К тому же, все мои рисунки я сравнивала с роскошными платьями, которые рисовала Оля, и сравнение оказывалось не в пользу моего творчества. Мне-то раньше казалось, что она так красиво рисует из-за этих фломастеров, а теперь, когда они появились и у меня, стало ясно, что дело в чем-то другом.
Поэтому, фломастеры я на время отложила, просто любоваться на них тоже доставляло мне огромное удовольствие, и, чтобы повысить своё мастерство в рисунке, нарисовала простым карандашом два портрета, бабушкин и папин, оба в профиль.
«Вот так я буду выглядеть в гробу, – сказала бабушка, посмотрев на свой портрет. – Спасибо, Леночка. Напомнила, что мне недолго осталось».
А мама так испугалась, увидев папин портрет, что не дала ему даже взглянуть.
– Сенечка, Лена еще не дорисовала, рано о чем-то говорить, – суетилась мама, закрывая собой меня с портретом.
– Сенечка отлично получился, – веско сказала бабушка, заглянув маме через плечо. – Лучше, чем в жизни. Молодец, Леночка!
Больше портреты я не рисовала.
Фломастеры пролежали лет двадцать нетронутыми и благополучно засохли.
Тридцать две точки стали единственным важным, что я ими нарисовала.
С утра бабушке позвонила Анна Ивановна.
– Сима, Мария умерла.
Бабушка собралась с мыслями.
– Сима, Мария умерла, ты меня слышишь?
– Слышу, не глухая. Как она умерла?
– Просто свалилась и умерла, ты же знаешь Марию.
– Да, – бабушка грустно рассмеялась. – Она даже спала как конь, стоя. Так и умерла. Был человек, и нет человека.
– Сима, что будем готовить на поминки? Предлагаю десять пирожков с капустой, десять с фаршем и десять с яйцом.
– Не ерунди, Аня, где ты возьмешь фарш?
– Если я говорю, с фаршем, значит, знаю, где его брать.
– Хорошо, и давай все-таки еще десять с рисом.
– Мине ты позвонишь?
– Позвоню! Что-то сердце закололо, пойду корвалола накапаю. Я буду следующей, Аня, помяни мое слово.
– Ты всех переживешь, Сима. Иди Мине звони.
– Мина, привет! Мария умерла.
– Что ты, Сима?!
– Был человек, и нет человека.
– Ох, что-то мне нехорошо сердцем стало. Дай, валидол приму.
– Я уже корвалола накапала.
– Что будем на поминки готовить?
– Ну, мы с Анной Ивановной посчитали десять пирожков с капустой, десять с фаршем, десять с яйцом и десять с рисом.
– А фарш где брать?
– Голубиха сказала, фарш достанет.
– Давайте еще десять с рыбой?
– Вечно ты, Мина, с этой рыбой. Мы же не кошки.
– Хорошо, Сима, тебя не переспоришь. Пойду, прилягу. Я уже и сама, еле-еле, только ради Леши живу. Кто его растить будет?
– Ему тридцать лет, Мина!
– Не тридцать, а двадцать семь. Дети – всегда дети, Сима.
– Да, Мина, тут ты права! Колорадские жуки, вечно будут на наших больных руках. Вечно.
Марии не стало. Был человек, и нет человека.
К двенадцати годам стало безоговорочно ясно, что папе не удастся сделать из меня Человека.
Он списывал это на то, что бабушка не давала меня пороть. Хоть ему и удавалось отвешивать мне затрещины и оплеухи, о порке, конечно, речь не шла, бабушка бы никогда такого не позволила. Она и оплеухи не позволяла, но беда заключалась в том, что пока она успевала прибежать на подмогу из своей комнаты, как рассвирепевшая тигрица, у которой обидели детеныша, я уже успевала получить по уху.
С таким воспитанием без порки, не удивительно, что я выросла ленивой, корыстной (интересовалась только деньгами и вещами), наглой и к тому же глупой. Пятерки мне ставили только на фоне общей деградации, потому что, их надо было хоть кому-то ставить. Одно сплошное разочарование.
Но даже в такой плачевной ситуации папа не опускал руки. Он не прекращал попыток меня воспитывать. Педагогических инструментов оставалось очень мало. Оплеухи украдкой – это в качестве кнута, и вечернее чтение – в качестве пряника.
Вечернее чтение с папой я очень любила и ждала. Было одно НО. Так как чтение было единственным нашим совместным ритуалом и единственным рычагом давления, папе приходилось выжимать из него все воспитательные возможности. Любая моя провинность, начиная с утреннего подъема и заканчивая вечерним умыванием, учитывалась при принятии решения: состоится ли сегодня вечером чтение. Обычно к вечеру у меня накапливалось такое количество провинностей, что речь о чтении даже не поднималась. Иногда провинности оказывались так велики, что чтение сразу отменялось на неделю вперед. Карманных денег мне не давали, одежду и игрушки не покупали, увеличить количество и качество оплеух было невозможно. Что еще оставалось папе?
Я быстро поняла, что стать настолько хорошей, чтоб мне каждый день читали, у меня не получится. Поэтому, я расслабилась. Я грубила родителям, ложилась спать, когда хотела, мы с бабушкой смотрели сериалы и иногда засыпали, сидя перед экраном, отказывалась есть, уходила гулять без спроса, говорила по телефону часами, в ответ на оплеухи страшно обзывалась и бросалась давать сдачи. Но при этом, глубоко в душе, я мечтала, сегодня папа вдруг простит мне этот день и все прошедшие дни за двенадцать лет и почитает мне так, как будто я хорошая. Конечно же, этого не происходило.
Однажды летом мы поехали за грибами из Соснового в Лугу. В Луге мы знали грибные места еще с нашей поездки в дом отдыха. Путь до Луги казался нам близким, прошлый раз на крыльях мечты мы преодолели его незаметно. На этот раз крыльев уже не было, да и грибные места не оправдали наш ожидания. Мы предвкушали, как посмотрит на нас бабушка. «Это ради этих четырех грибов вы ехали четыре часа? По грибу в час? Вот бы мне столько свободного времени! Вот бы мне всю жизнь на всем готовеньком!»
Бабушке белые грибы таскала по дружбе Елена Федоровна, бухгалтер. Она была из тех людей, кто находил грибы просто под ногами, вообще не важно где.
Мы к таким людям не относились. Поэтому, мы потратили на дорогу часа четыре, чтобы найти один белый гриб, два красных и одну сомнительную лисичку.
Когда мы выходили из леса, чтобы потом двинуться к электричке, я остановилась и стала перекладывать грибы. Мне пришла в голову отличная идея, положить вниз корзины траву, а сверху положить грибы и тоже прикрыть их травой. Признаю, я увлеклась декорированием и потеряла счет времени. Очень не хотелось ближайшие два часа ехать втроем с одной жалкой корзинкой.
Творческий процесс нарушил стремительный полет к моему уху папиной руки. Видимо, он давно требовал прекратить перекладывать грибы, но я не слышала. Я натренировала за двенадцать лет превосходную реакцию. Я поймала его руку и сжала изо всех сил. «Больше ты меня никогда не ударишь!» – сказала я.
Папа опустил руку. Это был последний раз, когда он попытался меня ударить.
По дороге в поезде я с очень холодной головой обдумала, зачем мне вообще общаться с папой. Чтение мне все равно не заслужить. Ради чего еще? И я решила перестать общаться. Больше меня ничего не держало.
Закончилось чтение, закончились оплеухи, и наверное, окончательно закончилось детство.
Из московской командировки мама приехала, как обычно, не с пустыми руками. Она привезла иностранную ручку "Паркер" в футляре с рекламными латинскими буквами красного цвета, белый пакет этой же фирмы, маленькую коалу из меха, которую можно было прицепить к чему-то как брелок, и яркий журнальчик с надписью Barbie Mattel.
Я не знала, за что хвататься в первую очередь. Пакет я сразу отложила, (с ним буду ходить в школу вместо дурацкого детского рюкзака). На ручку пакета я прикрепила коалу. После этого я стала листать журнал. В нем на каждой странице оказались фотографии удивительной куклы, у которой все было как у настоящей девушки. Куклу, как я поняла, звали Barbie.
Девушка-совершенство с золотыми волосами, голубыми глазами и хрупкой фигурой с бесконечно-длинными ногами.
А также в журнале я обнаружила картинки с домом розового цвета, в котором все было идеально. Перед домом стояла розовая машина, росли деревья и кусты. У Барби даже был настоящий парень Кен, который тоже жил в ее идеальном доме.
Барби жила намного лучше, чем все, кого я знала, включая дедушку Борю, бабушкиных родственников из Минска, Юльку и Олю.
Я надела на журнал тетрадную обложку и не выпускала из рук пару месяцев. Я выучила наизусть каждую страницу и каждый предмет.
И тут случилось невозможное, эта кукла со страниц журнала попала в магазины. Ее можно было купить. Наверное, впервые в жизни, я пристала к маме с просьбой о покупке куклы. Меня даже не останавливало то, что с таким же успехом, я могла попросить купить мне машину или квартиру. Мне еще никогда ничего не хотелось так сильно.
У мамы на все был один ответ – отрицание реальности.
– Лена, их не продают, – сказала она.
– Нет, продают, в рекламе говорят: «Требуйте в магазинах вашего города».
– Иди, иди, требуй! Великовозрастная! – вмешалась бабушка. – Тебе санитаров вызовут, доиграешься. Требовать она будет.
– Добаловали! – вступил в разговор папа. – Куклу в двенадцать лет! Может еще соску купить?
– Соску тебе надо купить, иждивенец! – заорала бабушка. – Чтоб ты готовенькое сосал через нее, пюре протертое!
Дальше начался скандал, и про меня сразу забыли. Понятно, что рассчитывать на покупку Барби не стоило, и причина, конечно, заключалась не в моем возрасте, но возраст оставался сильным аргументом.
Оле Барби купили сразу, без разговоров. Самую настоящую, которую велели требовать в рекламе. И Оля сразу же начала на нее шить. С тканями у нее проблем никогда не было, в раннем детстве она один раз вырезала понравившийся кусок ткани прямо из маминого платья, и ее за это даже не ругали. А вообще у них дома всегда лежали какие-то обрезки тканей, но не страшных, как у нас, а настоящих, красивых. Я стала бегать к Оле каждый день после уроков, переодевать куклу в сшитые Олей наряды. Оля строчила их как профессиональная портниха.
К седьмому классу Оля уже полностью забросила учебу. Она даже не пыталась в чем-либо разобраться. Помимо шитья, она интересовалась певцом Хулио Иглесиасом, о нем она узнала из сериала, в котором услышала его саундтрек. Оля была, конечно же, влюблена в Иглесиаса, как мы с Белкиной поняли. Она знала досконально его биографию и вырезала из журналов все заметки о нем, которые находила. Конечно, ей стало не до учёбы.
Маринке Белкиной тоже, как назло, купили Барби, но не настоящую, как Оле, а подделку. Руки и ноги у нее не сгибались, голова при поворотах могла запросто отвалиться, а волосы были как из мочалки. Однако, на нее можно было шить и представлять, что она почти настоящая. Оля так и сделала, стала шить и на Маринкину Барби. И, чтоб я не чувствовала себя обиженной, на мою куклу Полину она тоже шила. Благодаря этим Олиным вещам, моя Полина оставалась все еще достаточно красивой, даже на фоне Барби.
Бабушка глядя, как я укладываю Полину спать, качала головой: «Лена, Лена, я скоро умру, мне недолго осталось, на кого же мне тебя оставить? Боюсь, замуж ты не выйдешь! Да и на работу кто тебя возьмет? Как мне уходить с такой ношей?»
И она грустно плелась в свою комнату. Доставала альбомы и начинала перебирать фотографии:
«Боречка, мальчик совсем, в ночной рубашке замуж выходила! Проклятая война! В первый день, в первый день убили. Володя, Лева, Сема, братья. Семья была. Мамочка моя, не помню, не помню мою мамочку».
Тут бабушка обычно начинала всхлипывать:
«Нежному другу, на вечную память. Яков». На вечную. Нет ничего вечного, все в могиле, все гниют в земле. А вот мы в Сочи, я, Рома, корова эта, маленькая еще, Жанна, жизнь была, здоровье было, все ушло. Жизнь ушла, кончилась. Все кончилось. Пора, Сима, собирайся, освобождай комнату».
Запах корвалола на всю квартиру.
На фоне этого выцветшего бордового альбома полного тех, кого не вернёшь, жизни, брошенной псу под хвост, загубленной молодости и вырванных коренных зубах в хрустальной вазе, Барби, которую мне так никогда и не купили, выглядела неприличным капризом.
Им она навсегда и осталась.
В каком мы тогда учились классе? В седьмом? А может в восьмом? К нам пришло много новеньких, а многих наших перевели в другие классы. Это ни на что не влияло. И те, и другие заменяли друг друга без всяких потерь. Мы не утруждали себя знакомством друг с другом. Все казалось очень временным, переводили всех постоянно, никто не привыкал.
Одна новенькая девочка, очень тихая и всегда говорящая шепотом, вдруг совершенно незаметно стала моей подругой. Я вообще не поняла, как это произошло. В какой-то момент я обнаружила, что сижу с ней на большинстве уроков, мы вместе ходим домой (хотя ей в другую сторону), после уроков она сама себя приглашает ко мне в гости. Как это случилось? Где и что я упустила, а главное, когда? Оля и Маринка, кстати, обнаружили тоже самое. А Юльку за неуспеваемость, в тот момент, уже перевели в другой класс.
Итак, нас снова стало четверо. Мы звали девочку Яночкой. Яночкой Перфиловой. У Яночки была очень благообразная внешность. Мягкие серенькие кудряшки, серенькие глазки, пушистая челочка, маленький прямой носик. И только тонкие губы, мелкие зубки и очень волевой подбородок немного не вязались с образом хрупкого, нежного ангелочка.
Яночкин отчим держал ларек, то есть являлся важным человеком. Яночка с мамой с трудом такого нашли. У него уже имелась, к моменту их знакомства, дочка Яночкиного возраста. Яночка мягко и незаметно тянула одеяло на себя и следила, чтоб ей доставалось, как минимум, не меньше благ, чем, так называемой, сестре. У Яночки и мамы это неплохо получалось. Отчим покупал Яночке и свитера Boss, и лосины, и юбки-резинки, и полусапожки с кроличьим мехом, и атласные блузки – все, что в то время можно было купить на барахолке. Училась Яночка ужасно, но умела незаметно списывать. И вообще, ее умение не только незаметно списывать, а вообще все делать незаметно – восхищало. Из дома она несла сочинения, написанные мамой, в школе списывала с меня русский и все остальные предметы, а с Маринки – математику, даже болтать на уроках она умудрялась незаметно. За все время учёбы у нее не было ни одного замечания. Более того, мы сами-то поняли, что она все с нас списывает, не сразу. Но, когда мы осознали, что Яночка проникла абсолютно везде, мы увидели еще кое-что, избавиться от нее стало к этому моменту уже совершенно невозможно. Осложнялось все еще тем, что Оля была очень доброй девочкой, и на наши с Мариной предложения о том, что пора как-то избавиться от Яночки, всегда отвечала, что ее жалко, она пропадёт без нас.
К нам в класс пришли в тот год еще два новых мальчика, Антон Кириллов и Антон Лукьянов. Они дружили только вдвоем и вся их дружба заключалась в том, что они лупили друг друга по спине целыми уроками напролет. Яночке понравился Лукьянов. Она сразу же нам об этом сообщила: «Я влюбилась!» – сказала она, сидя у меня дома на кровати. При этом она мечтательно прижала ручки к груди и зажмурилась.
Вылитый ангелочек с открытки на Пасху.
Днем ранее, именно с таким же выражением на лице, она сообщила мне новость: «У меня появилась грудь! А у тебя?» Видимо, после появления груди, вопрос о необходимости предмета любви встал у Яночки практически сразу, на следующий день. Я к таким скоростям оказалась совершенно не готова. Никакой груди у меня само-собой не выросло, и ни в кого из одноклассников я влюбляться не собиралась.
Я позвонила Маринке:
– Прикинь, Яночка сказала, что влюбилась в Лукьянова!
– Ха! – сказала Белкина. – Сдалась она ему? Она же дурочка.
– Дурочка, но симпатичная. Сейчас она к нему как жвачка прилипнет. Увидишь.
– Посмотрим, – сказала Маринка. – Но я сдаваться не собираюсь.
– В смысле? – не поняла я. – Тебе тоже нравится Лукьянов?
– Ну, как бы, да, – замялась Маринка.
«Все посходили с ума», – подумала я. Оля влюблена в Иглесиаса, Маринка – в Лукьянова, про Яночку вообще молчу. И у них у всех есть грудь. Со мной что-то не так. Бабушка права.
– Что, Маринка, уже за парнями бегаешь? – спросила бабушка, сняв вторую трубку телефона.
– Сима Борисовна, ни за кем я не бегаю!
– Не бегаешь, а надо бегать! – изрекла бабушка. – Тебе, Марина, уже надо жениха присматривать. А то потом спохватишься, будешь спрашивать: «А где он?» А все! Уже осталась старой девой, как твоя тетя. Годы быстро летят! Думаешь, я сразу была такой старой? – и бабушка с обидой кинула трубку.
Кошмар Марининой тети Нади преследовал Маринку и по касательной нас всех. Надежду с двадцати трех лет записали в старые девы. Годы шли, и она уже не могла подвести стольких людей и замуж не выходила.
Маринка решила переходить в наступление. День рождения у нее уже прошел весной, причины звать гостей осенью не предвиделось, но Марина была очень целеустремленной девочкой. Она ломала все правила. На неделе она объявила всем нам, что у нее дома состоится вечеринка. Именно вечеринка, вот так просто без всякого повода. В фильмах мы видели вечеринки, но никак не ожидали, что это может случиться и в нашей жизни. И главный сюрприз, на вечеринку она позвала Кириллова и Лукьянова. Если не вспоминать начальную школу, мы никогда не звали в гости мальчиков.
Яночка Перфилова восприняла вечеринку так, как будто ждала ее всю жизнь. Вечером она позвонила мне.
– Мы с мамой решили его очаровывать! – выпалила она.
– Кого? Лукьянова? – переспросила я из вежливости.
– Ага! Лукьянова! Рюкнуться можно, представляешь, у меня будет декольте и голая спина! Он точно не устоит!
– А пизда у тебя не будет голая? – выкрикнула бабушка возмущенно с параллельной линии.
– В смысле, декольте? – переспросила я Яночку.
– Ну, мы с мамой решили, что я надену мой черный купальник и черную юбку.
– А поверх купальника? – опять не поняла я.
– Ничего! Я буду просто в юбке и купальнике. Мама сказала, это будет как будто коктейльное платье. На вечеринку всегда так ходят. А ты в чем будешь?
– Да, плевать в чем, в чем обычно.
– Как плевать? Это же вечеринка!
– Мне плевать, – сказала я.
Плевать или не плевать, выбора, что надеть у меня все равно не предвиделось, так как брусничная кофта из секонд хенда была у меня по-прежнему одна, и вельветовые голубые джинсы – тоже одни. Я грустно вздыхала. Вечеринка, мальчишки, все в кого-то влюблены. Почему меня это не радует так, как других?
– Марин, ты не представляешь, в чем Яночка придет на твою вечеринку! – звонила я Белкиной.
– Господи! И в чем?
– В купальнике!
– Она сошла с ума!
– Ага! Прикол! Ей мама сказала, что это вечернее платье, прикинь? Купальник и юбка.
Офигеть!
– И еще ей мама сказала: «Будем его очаровывать!»
– Бедный Лукьянов, он еще не знает, что к Яночке в довесок идет мама.
– Ага.
– Пойду Оле позвоню!
– Нет, я! Я первая узнала про купальник!
Вечеринка, наконец, наступила.
Мы все очень волновались, в основном из-за Кириллова и Лукьянова, придут ли они. Мне хотелось, чтоб не пришли, тогда бы все оставалось привычно. Но они почему-то пришли, хотя в школе с нами вообще не общались. Маринина мама сделала салат «мимоза», поставила на стол трехлитровую бутылку кока-колы и многозначительно удалилась в их с папой комнату. Яночка и Оля принесли по шоколадке "Alpen gold". А я, Кириллов и Лукьянов ничего не принесли. Маринка максимально нарядилась, завила волосы в мелкие кудряшки и накрасилась маминой косметикой. Ей от дальних родственников, которые эмигрировали в Америку, стали перепадать отличные шмотки. В тот день она надела все разом, фиолетовый свитер, обруч для волос в мелкий цветочек и лакированные туфельки с бантами. Оля надела джинсовую юбку, черные лосины и синюю бархатную кофту. Яночка, как и обещала, эффектно сняла гагачью белую шапку, сняла кроличью шубу, и под шубой оказалась в черном закрытом купальнике и черной юбке-резинке. Мы, несмотря на то, что заранее морально подготовились к этому наряду, ахнули.
Маринка быстро пришла в себя: «Не припомню, чтобы в приглашении я писала «вечеринка у бассейна», – бросила она Яночке и, заливаясь соловьем, повела всех в гостиную.
Казалась, Маринка рождена была принимать гостей. Выпив подряд три стакана кока-колы, Белкина пустилась в пляс под Ace of bace, она трясла кудряшками, изображала рок-музыканта с гитарой и нежно опираясь на Лукьянова стонала: «Боже, какая я пьяная!»
Очевидно, план Яночки и ее мамы по очаровыванию Лукьянова с треском провалился.
Кириллов, как и мы с Олей, скромно сидел за столом и прятался за своим стаканом с кока-колой. Похоже, мы были явно не главными героями, а скорее декорациями к развернувшейся драме.
После этой вечеринки Яночка и Маринка больше не дружили. Я завидовала Марине, легко отделалась.
Несмотря на абсолютную непредсказуемость нашей тогдашней жизни, лето 1993 года пришло ровно по расписанию. Мы как обычно поехали в наш лагерь «Ласточка». Однако, в лагере нас ждали новые лица.
К нам приехали миссионеры из Америки.
Бабушка матерились так, что птицы падали с деревьев.
– Мне что, из-за этих херовых сектантов всю калькуляцию переделывать?! Будь они прокляты! Мне сказали, тристо детей! Я на тристо посчитала! Не могли позже сообщить о том, что явятся?
– Успокойся, Симуша, любовь моя! – хлопотал дядя Миша, шеф-повар.
– Сима, прекрати истерику! – топала ногой свирепая Анна Ивановна, завстоловой. – Думаешь, нам они нужны? Думаешь, мы с Мишей их вызвали?
– Кому они сдались? – вопила бабушка. – Ни дна им, ни покрышки! Они хоть за путевки платят? Чтоб им пусто было!
В первый же день миссионеры объявили общий сбор вечером в клубе. Клубом у нас называлась коробка, сбитая из досок, которая страшно протекала в дождь, и служила для культурно-массовых мероприятий, дискотек, линеек и концертов.
В зале клуба собрались в тот день все. Пришли работники столовой, которые обычно весь день проводили в цеху и появлялись как вампиры только после захода солнца. Вылезли из укрытий тайные родственники сотрудников лагеря, нелегально питающиеся и проживающие по детским путевкам. Прибыли местные, основная часть которых состояла из цыган всех возрастов, включая стариков, многочисленных детей и младенцев, (желание увидеть живьем американцев казалось настолько понятным, что охранник лагеря даже не прогонял их, как обычно).
Миссионеры вышли на сцену всем составом. Их было человек двадцать, все молодые (видимо, студенты), юноши и девушки, (юношей, правда, намного больше). С ними приехал переводчик, тоже американец. Они объявили, что принесли нам радостную весть: «Господь любит тебя!» – сказали они со счастливыми улыбками идеально белых зубов и показали пальцем в зал. Наверное, каждый из нас почувствовал, что этот палец указывает именно на него. Дальше они вытащили барабаны, тарелки и электронные гитары и начали петь. Это было что-то вроде рок-концерта на тему любви Бога к нам, а нас – к Богу.
Ход они выбрали правильный. Аудитория не была готова к поучительным текстам, казалось, в нашем зале даже шестилетние дети из младшего отряда уже не верили в любовь. Радость проповедников сразу вошла в диссонанс с цинизмом зрителей. Нас было уже ничем не пронять. Они опоздали лет на пять. Но живая музыка сразу всем понравилась. Пионеры и цыгане начали одобрительно выть и хлопать, сотрудники обменивались непристойными шутками и заливались от смеха. Настроение у всех поднялось. Концерт окончился под продолжительные овации. Для большинства из нас это был первый рок-концерт в жизни. Дальше последовал новый правильный ход. Миссионеры ушли со сцены и вернулись, неся бесконечные коробки. С этими коробками они стали ходить по рядам и раздавать нам книги, зеленые и синие. К каждой книге давали кожаный браслет фиолетового цвета с бусинками на нем. Одна из бусинок была в форме сердца. Нас было очень много, примерно раза в два больше, чем официальное число детей в лагере. Но всем хватило книг и браслетов. Вот оно – истинное чудо веры!
Уходили все счастливые, тайные родственники и цыгане уходили тоже счастливые, но с опаской, их не трогали, случай оказался настолько исключительный, что охранник закрыл на них глаза, как хищники закрывают глаза на мелких зверушек во время водопоя.
Малышня сразу устроила драку за браслеты. Раздавались крики и плач, дети гоняли друг-друга и лупили в кустах. Девочки из старших отрядов, надев браслеты, хищно кучковались у опустевшего клуба, собираясь открыть охоту на парней-проповедников. Сектантов явно на всех не хватало, и битва между девчонками ожидалась не на жизнь, а на смерть.
Я аккуратно несла домой толстую синюю книгу и браслет. В моей памяти всплыла ночь на Рождество в доме отдыха, ясное звездное небо и физическое ощущение присутствия чуда. Между проповедниками и этой ночью мне виделась какая-то связь. Несмотря на то, что сектанты с их блаженными улыбками показались мне полными идиотами, а рок-концерт – подделкой, книга сулила какие-то ответы. Под крики бабушки, которая так и не простила проповедникам испорченную калькуляцию, я принялась читать трудный текст.
Книга оказалась Библией на русском. Я прочитала Ветхий и Новый Завет, особое мое внимание привлек Апокалипсис. Я прочитала его раз десять, найдя все признаки грядущего конца.
Теперь я знала все: кто такой Иисус, что такое грех, и что такое второе пришествие. Второе пришествие, кстати, совершенно точно ожидалось со дня на день. Чтобы все переварить, я стала много гулять одна.
– Ну все, тронулась! – заламывала руки бабушка. – Эти сектанты, будь они прокляты, кто их вообще до детей допустил? Сдать бы их всех в милицию, аферистов сраных!
– Симуша, любовь моя, ну что ты так переживаешь? Пожалей себя, Симочка, – ласково утешал дядя Миша.
– Миша, еж твою! Какой там Господь любит нас всех? У нас разный Господь! Где это видано, чтоб всех! Как мне объяснить этому шлимазлу, что к нам это не относится?!
– Симуша, пойдем покурим!
– Пойдем, Миша, сердце мое не выдержит, помяни мое слово. Я не переживу это лето.
Но на этот раз аргумент «К нам это не относится», с которым родители так бездушно отобрали пару лет назад у меня Рождество и чудо, не сработал. Прочтя Ветхий Завет, я поняла: «Еще как относится». Более того, осознав с помощью логики, что мы с Иисусом, вроде как, являемся представителями одной национальности, я окончательно и бесповоротно уверовала, и не чувствовала за это никакой вины. Наконец-то я поняла, кому надо молиться. Это было большим облегчением.
Однако, одной веры оказалось мало, сразу посыпались испытания, в Библии четко говорилось: «Идите и проповедуйте людям. И терпите гонения». Когда я представила себе, что начну проповедовать Библию в школе, мне стало плохо. Дело было даже не в гонениях, снова всплыл старый кошмар с Софой, которая вызывает мне санитаров, и меня уже ждёт психушка и смирительная рубашка. Под гнетом греха я окончательно сникла. Я слишком слаба, я не смогу проповедовать Библию. И когда Господь придет, он не возьмет меня в царствие небесное.
Нашим миссионерам выделили палату в старшем корпусе. И начался неизбежный процесс ассимиляции. Видимо, изначально предполагалось, что миссия в двадцать человек распространит свет веры на все три сотни воспитанников лагеря. Но вышло, как часто бывает, наоборот, тьма поглотила свет, даже не поперхнувшись. Уже через неделю все парни-сектанты на дискотеке взасос целовались с пионерками, курили за рубкой клуба и бегали за пивом на станцию, потому, что им разрешалось выходить за территорию, а пионерам – нет.
К концу смены их стало не узнать. Все их американские шмотки выменяли, украли или взяли поносить, и они оказались каким-то удивительным образом не отличимы от всех нас. Голодные, хищные, циничные, оборванные, за смену помывшиеся всего один раз, да и то в реке, уже без лучезарных улыбок. Думаю, в то лето, они много узнали о жизни. В последнюю ночь у них украли все, что по каким-то причинам не украли за целую смену.
Домой они уезжали абсолютно свободными от мирского, что значительно облегчало их путь к Всевышнему.
Даже от Лены я такого не ожидала, – бабушка хлопала себя по бокам. – Даже от этого ацелохеса.10
Бабушка гремела посудой.
Я снова всех удивила.
В начале учебного года вдруг впервые выдали стипендию отличникам. Точнее, единственной отличнице в школе, – мне. Я держала в руках свои первые сто рублей.
Почему-то, страшно растерявшись от открывшихся перспектив, я в гордом одиночестве пошла в книжный и купила детскую Библию.
Книга была полностью цветной, на вощеной бумаге. Я еще никогда не видела таких шикарных изданий. Я осторожно проводила рукой по гладким страницам и принюхивалась. Заполняла легкие ни с чем не сравнимым запахом новой дорогой книги. На содержательную часть у меня тоже имелись большие планы. Мне с лета нужно было разобраться во всем, что я поняла из взрослой Библии, особенно подробно я хотела изучить Апокалипсис. Возможно, я что-то упустила или не так поняла.
«Ну все, Господи! – причитала бабушка, – как эти проклятые сектанты задурили ребенку голову! Чтоб они подохли все! Чтоб им пусто было! За свои деньги покупать то, что раздают бесплатно!» Тут бабушка угодила не в бровь, а в глаз, у моей книги сзади красовалась надпись «не для продажи». Видимо кто-то поживился бесплатными книгами очередной миссии и сдал партию в книжный. «Библия, конечно, к нам отношения не имеет, – примирительно выдал папа, – но книга хорошая, красочная. Как сборник сказок можно почитать». Папа уважал все книги, даже Библию. И втайне, наверное, радовался, что я купила не одежду.
Я сама удивлялась своей покупке. Мне требовалось столько вещей, что я просто не представляла, с чего начать. Маринка не давала мне покоя: «Ну, что ты купила?» Любую покупку требовалось тут же предъявить, иначе, это никакая не дружба. Поэтому, я соврала, что начала копить на туфли и пообещала себе, что следующие сто рублей пойдут именно на них. В классе кроме Марины никто не обратил внимания на мою стипендию. У всех были другие проблемы.
В том году наш класс охватила эпидемия абортов. Девчонки приходили с утра зарёванными и в темных очках, Светлана Андреевна вызывала их в свой кабинет, и всякий раз ее лицо было покрыто алыми пятнами, а губы дрожали.
Мы все знали и тоже ходили на переменах, опустив головы и стараясь говорить тихо и не смеяться, выражая солидарность.
Потом пропала новенькая девочка Савичева. В школу пришла милиция и допрашивала нас всех. Доронина и Королева авторитетно выдали, что Савичева гуляла с парнями не из нашей школы, со взрослыми, причем с теми, кто ездит на тачках. Нас с Маринкой потрясло множественное число этих парней на тачках. Савичева через три дня нашлась. Оказывается, она спонтанно уехала с кем-то из кавалеров на дачу и забыла предупредить родителей. Доронина и Королева смотрели на Савичеву с презрением, в их системе ценностей такие загородные прогулки без любви, (а все почему-то сразу определили, что без любви), считались просто проституцией. Другое дело с любовью, она служила всему оправданием. Поэтому, когда пропала Савичева, мы не ходили опустив головы и не выражали солидарность. И только Светлана Андреевна все равно не могла унять дрожь в голосе и скрыть нервные красные пятна на лице.
Макс Шум нюхал клей и бензин. Его страсть к рисованию, наконец, обрела прикладное назначение. Он засунул в гелиевую ручку иголку и начал набивать себе татуировки на всех досягаемых для рисования местах. Потрясенные результатом к нему выстроились в очередь другие мальчишки. Макс расширил ассортимент своих услуг и начал прокалывать всем дырки в ушах и носах булавкой. Делалось это все в туалете на четвертом этаже, куда в жизни не совался ни один учитель из инстинкта самосохранения. Сам Макс, в итоге, весь покрылся татуировками и проколол себе оба уха в восьми местах.
От нас, прямо в середине четверти, не снеся более издевательств, сбежал химик по кличке Пердоксид Мудония, который если и был в чем-то виноват, то только в том, что каждый урок начинал с того, что «тёр свою эбонитовую палочку». Его в сущности можно было понять. Трение эбонитовой палочки стабильно заставляло наш класс отвлечься от своих дел и посмотреть на учителя, поэтому, он ежедневно использовал этот нехитрый прием.
– Такой хороший учитель, поэзию, оказывается, любил, – сказала мама, вернувшись с родительского собрания.
– Лучше бы он химию свою любил, – сказала бабушка. – Все! Амба! Остались без химика. Какой идиот пойдет в эту школу?
И снова, как в воду глядела. Нового химика нам так и не нашли до конца школы.
Физик оказался более приспособленным. Он за косячок ставил Шумилову тройки вместо двоек, и Макс стоял за него горой, как за своего кореша. Поэтому, физик задержался намного дольше химика. Макс курил с ним в туалете на четвертом этаже и тер за жизнь. Мы обходили туалет за версту снова из солидарности.
В октябре Белый дом обстреляли из танков. Вся страна следила за новостями. Мы снова лишились правительства, но это уже никого не напугало и даже не удивило. Мой папа, который так ненавидел коммунистов и так ждал демократию, похоже, разочаровался в ней. Ведь никто не предупреждал, что демократия пойдет рука об руку с капитализмом, при котором придется выживать любыми способами. Да и заграница, которую раньше от нас тщательно скрывали, оказалась, в любом случае, нам не доступна. Папа возненавидел заграницу, все иностранное и заодно всех нуворишей, продавшихся за копейки. Он сам в одиночку продолжал оставаться оплотом социализма и ходил в свое КБ за бесплатно, каждый день с восьми утра до восьми вечера. И когда расстреляли Белый дом, ему уже было совершенно безразлично, чем все это закончится.
Я же, дочитав детскую Библию, убедилась, что правильно поняла взрослый экземпляр. Признаки Судного дня я видела повсюду, и каждое происшествие в классе, и каждая новость по телевизору в очередной раз подтверждала, что Апокалипсис не просто близко, он уже идет прямо сейчас полным ходом.
Ровно через месяц после расстрела танками Белого дома и ровно за день до моего дня рождения, четвертого ноября 1993 года в десять часов вечера по Первому каналу показали первую серию сериала «Твин Пикс» Дэвида Линча. Мы ничего не знали ни о Линче, ни о маленьком городке Твин Пикс в далекой Америке, просто мы смотрели каждый вечер все подряд, пока не засыпали в одежде перед телевизором.
С самой первой секунды заставки и первых нот саундтрека Бадаламенти мы с бабушкой поняли, что в этом фильме все будет другим.
Туман, мгла, сосны, совы. Странный маленький город как будто смирился с неизбежностью. Время замерло. За каждым героем стояла тайна. Все что-то скрывали, и на всех лежала печать печали и чего-то еще, неощутимого. Здесь не было любви, как в других сериалах, которые мы смотрели до этого, но была красота. Красота заменяла любовь и счастливый конец. Потому что, с первой серии нам было ясно, что кончится все очень плохо. Мне это нравилось.
Бабушка ничего не понимала, кроме того, что школьники из фильма, все, как один, наркоманы и проститутки. Ей пришелся по душе, разве что, назидательный формат. Главную героиню Лору Палмер убили, это ли не подтверждение всех ее слов о нравственности.
– Такова судьба всех проституток, Леночка! – удовлетворенно ворчала бабушка. – Наблядовалась и убили! Все ясно! Это что, еще и сериал? О чем тут сериал снимать? Делать им нечего?
По программке я вычислила, что фильм показывают два раза в неделю, по четвергам и пятницам. В моей жизни появился новый смысл. Дисней по-прежнему оставался для меня островком радости по воскресеньям, но он не шел ни в какое сравнение с «Твин Пиксом».
На следующий день выяснилось, что кроме меня «Твин Пикс» видела только Оля, которая, как и мы с бабушкой, смотрела все подряд, до засыпания перед экраном. Мы договорились смотреть вместе, и по-возможности, созваниваться сразу после каждой серии. Однако, в мой день рождения, мы прождали начало, наверное, час. Шла предвыборная компания в ГосДуму, и перед фильмом пускали рекламу партий и депутатов. Она могла длиться сколько угодно, и мы терпели. От нервов мы с Олей созванивались и ждали, вися на телефоне. Родители уже давно опустили руки и сложили с себя обязанности по моему укладыванию и подъему в школу. За это отвечала бабушка. В ее комнате мы никому не мешали, разве что, время от времени, бабушка страшно вопила от гнева. Она, как всегда, принимала увиденное слишком близко к сердцу. Бабушка никак не могла понять, кто все-таки убил Лору Палмер. Неужели собственный отец? «А я бы на его месте сама и убила эту блядь! Все правильно сделал!» – возмущалась она.
У меня тем временем возобновились кошмары. Я стала еще больше бояться темноты. Страшнее всего оказалось после полуночи, когда фильм заканчивался, идти в ванную и туалет по тёмной квартире. Я боялась выдавливать пасту из тюбика, именно в этот момент из зеркала на Лиланда Палмера смотрел Боб. Я не поднимала глаза на зеркало, сосредоточившись на тюбике. В пустых комнатах мне мерещилась белая лошадь. Я заходила в комнату зажмурившись. В деревьях за окном я отчетливо слышала шелест крыльев сов.
И не так страшны были совы и лошадь, как то, что стояло за ними.
Мысль о том, что зло может материализоваться в конкретный дух и вселиться в любого человека, доводила меня до безумия. Зло было повсюду. Мои одноклассники, практически, ни в чем не отставали от одноклассников Лоры Палмер, а соседи по дому, по части разврата, могли многому научить жителей Твин Пикса. Мы все были под угрозой, со дня на день Боб мог появиться и у нас. (Только звали бы его, например, Степан или Игорь).
Я решила никогда не пробовать алкоголь и наркотики, чтобы хоть как-то уберечься от сил зла. Я чувствовала, что они идут рука об руку. Где алкоголь и наркотики, там материализуется Вселенское Зло. А дальше, не заметишь, как окажешься выкинутой в пруд или в лес. Только фильм о тебе никто не снимет.
Мы с Олей, естественно, влюбились в агента Купера, но кроме Купера я еще влюбилась в Бобби Бригса. Однако, это стало тайным увлечением. Бобби казался глуповатым, и я сама стеснялась, что он мне понравился. Любить Купера я не стыдилась, он был героем.
Иногда бабушка начинала бунтовать.
– Жанна, ты не представляешь, что там показывают, в этом фильме, который Лена смотрит ночами! Это кошмарнейший ужас! Там курву пятнадцатилетнюю изнасиловали и выкинули в реку. Наркотики, разврат. Разве можно девочке в четырнадцать лет такое смотреть?
– Мама, запрети ей, она нас не слушает, – просила мама.
– Ты мать, еб твою мать, ты и запрещай! Я уже тебя вырастила! Теперь ты расти своего ебеночка!
Но ровно в десять вечера по четвергам и пятницам мы с бабушкой сидели у экрана. И ровно в полночь я кралась на трясущихся ногах в ванную, больше всего на свете боясь тюбика с пастой, которую мне предстояло выдавливать.
А из окна на меня смотрели тополя. Они, конечно, не имели ничего общего с соснами, но шелестели не менее пугающе, да и видали на своем веку побольше, чем сосны из Твин-Пикса, день и ночь наблюдая жизнь жителей нашего дома. Мусорные пакеты в ветвях тополей трепетали на ветру. Зло стояло за черным ночным стеклом и караулило. «И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».12 К этому окну ночью я еще долго не подходила.
Мы готовились к встрече нового, 1994 года. Новый год у нас всегда проходил по одному сценарию. Бабушка с утра запиралась на кухне и готовила. Из-за закрытой двери доносились ее громкие монологи: «Жизнь прошла! Пролетела, псу под хвост! Будьте вы прокляты, колорадские жуки! Вот умру, все вспомните, сначала спляшите на могиле, а потом опомнитесь, но поздно будет».
Главной задачей этого этапа было сохранять нейтралитет и не реагировать. Стоило кому-то из родителей не выдержать и ответить на одну из реплик, бабушка вылетала из кухни, как чертик из табакерки, и начинался полноценный скандал. Мы с родителями не принимали участие в подготовке праздника, потому что были абсолютно бесполезны в хозяйстве. Поэтому, мы слонялись по квартире без дела. Покинуть дом мы не могли. Это вызвало бы бабушкино справедливое бешенство.
Сготовив оливье и холодец, бабушка выходила из кухни взмыленная и страшно свирепая. Матерясь, на чем свет стоит, она начинала мыть пол: «Мать-инвалид, на негнущихся ногах моет полы великовозрастным иждивенцам, – причитала она. – Как вам? Не стыдно, паразиты?» В этот момент кто-то из родителей не выдерживал и начинал предлагать помощь. Роковая ошибка, на которой год за годом никто не учился.
– Мама, давай мы будем помогать, – истерично взвизгивала мама.
– Да, давай! Сорок лет назад надо было помогать, а не сидеть на шее. Скажи, Жанна, ты хоть раз швабру в руках держала? То-то! Вырастила бездельницу!
Тут начинался второй раунд скандала, в котором уже принимала участие вся семья.
После готовки, уборки и скандала бабушка шла в ванную. Здесь требовалось участие мамы. Под рассказы о потерянной молодости, потраченном здоровье и мужьях-красавцах, мама мыла бабушку и помогала вылезти из ванны.
У бабушки возникал небольшой перерыв, он обычно уходил на воспоминания. И по итогам того, что бабушка вспоминала, мы делали вывод, ожидает ли нас скандал в сам Новый год, или же бабушка продержится в благодушном настроении. Скажу сразу, приятное бабушка вспомнила всего два раза за все наши совместные Новые года. Это были две смешных истории.
При Сталине за три опоздания на работу давали тюремный срок. У бабушки числилось на тот момент уже два опоздания. Запрыгнув в трамвай, бабушка заметила, что на нее смотрят все пассажиры. Бабушка была красивой и привыкла к вниманию, но тут даже она немного смутилась. Бабушка кокетливо опустила глаза и обнаружила, что забыла надеть юбку. На ней был жакет, комбинация и чулки. Опаздывать третий раз бабушка не могла, и это означало только одно, на работу предстояло идти без юбки. Бабушка гордо вздернула голову и смело посмотрела в глаза всем пассажирам одновременно: «Задавитесь! Да, без юбки! Завидно?»
У бабушки был ярко-розовый болоньевый плащ, с большими пуговицами. Страшный дефицит. Бабушка выменяла его на продукты и носила с гордостью. Как-то раз, в подъезде бабушку нагнал мужчина и стал молча срывать с нее болонью. Бабушке даже не пришла в голову мысль, что он хочет ее изнасиловать, без сомнения, ему нужна была болонья. У бабушки в сетке лежала стеклянная бутылка с молоком, она изловчилась и ударила грабителя по голове. Он потерял сознание и сполз на пол. Бабушка схватила его за руку и поволокла вниз по лестнице со страшным криком: «На помощь! Милиция! Грабят!» Однако, в голове у нее зрела мысль: «Зачем я его тащу, вместо того, чтобы убежать, а вдруг он очнется?» Но даже с этими мыслями она продолжала тащить и орать. На помощь пришли соседи, все вместе они держали преступника и звонили в милицию, которая, к счастью, быстро приехала.
Это были две веселые истории из бабушкиной жизни. Все остальные были не такими веселыми.
В тот Новый год бабушке не вспомнилось ничего веселого. Несмотря на это, к вечеру она смилостивилась и вышла к столу. У нас имелась традиция, после речи президента и боя курантов, родители гасили свет и зажигали гирлянду на ёлке. Она мигала пару минут в темноте, дальше свет снова зажигали. И под елкой я находила свой подарок. Подарок дарили только мне, взрослые подарками не обменивались. Папа приучил нас к тому, что подарки – это сугубо буржуазные предрассудки, и допустимы, разве что, только для детей.
В этот год искать подарок не пришлось. Когда свет зажегся, я увидела, что на елке со шпиля свисает лифчик. Родители гордо улыбались и переглядывались. Лифчик предназначался, естественно, мне.
– Здрасьте, жопа, Новый год! – изумилась бабушка. – А на что она это надевать будет?
– Ну, понадобится когда-нибудь, – хихикнул папа.
– С таким аппетитом, не понадобится! – сказала бабушка.
– Пускай повисит на елке, – предложила я, – хорошо смотрится!
– Какая же ты стерва, Лена, – не выдержала мама.
Ну, дальше у нас по новой начался скандал, за стенкой у соседей – оргия, поножовщина и крики, милиция, скорые, обычный Новый год, 1994. Как я поняла, в последствии, не самый худший.
Лифчик на ёлке навел бабушку на размышления. Она словно прозрела насчет моего возраста. Четырнадцать лет! И хотя выглядела я по-прежнему максимум на одиннадцать-двенадцать, и никакого переходного возраста у меня не наблюдалось, бабушка всполошилась.
– Жанна, эта курва скоро начнёт гулять, помяни мое слово! И сразу принесёт в подоле. Я еще одного ебеночка не выдержу, мне уже на тот свет пора.
– Мама, и что теперь делать? – испугалась мама.
– Что делать? Что делать? Дура! Снять штаны и бегать! Надо этого шлимазла срочно сводить!
«Сводить» на языке нормальных людей означало знакомить. Из этого разговора на кухне, который я, как и все другие разговоры, подслушала, я поняла, что мне начинают искать жениха. Как чувствовала, что этот лифчик висел на ёлке не к добру.
К поиску жениха бабушка отнеслась серьезно. Она надела очки, (делала она это очень редко), вытащила свою записную книжку, которая по факту являлась бывшей амбарной книгой, и принялась листать страницы: «Так, у Голубихи – внучки. У Елены Федоровны – сын, но больной, Господи, прости, горе-то какое, ДЦП. У Раи – дебил, Господи, Господи, какое горе кругом, нормальный погиб, а дебил остался. У Софки – Марфуша. У Мишки – Вовка, ну, это шлимазл, а не парень, курам на смех…»
Так она листала и листала свою тетрадь, и когда дошла до самого конца, выяснилось, что кроме пятнадцатилетнего Вадика с эпилепсией и Лешки Зарезина (внука Мины), которому было тридцать лет и который уже отсидел срок за мошенничество, нормальных женихов, вроде как, нет. «Мда, – изрекла бабушка, – нормальных женихов не осталось. Ну ничего, будем выбирать из имеющихся».
Начать бабушка решила с Лешки, потому что эпилепсия пугала ее намного больше уголовного прошлого.
Опять же возраст в тридцать лет являлся скорее плюсом, можно было сразу жениться.
– Здравствуй, Мина!
– Здравствуй, Сима!
– Мина, Лешка дома у тебя сейчас?
– Дома, Сима, как вышел, сама знаешь откуда, работу еще не нашел. Отдыхает пока.
– Мина, мне Лену надо сводить, ей уже четырнадцать.
– Сима, да это же ребенок! Она – школьница!
– Мина, сегодня школьница, а завтра принесёт в подоле! Надо срочно сводить, пока не поздно!
– Сима, приходите с Леной к нам в гости, можно просто чай попить.
– Хорошо, Мина, завтра привезу. Ждать некогда! До встречи!
Ехать я согласилась только в расчете на красивый дом и обещанные мне деликатесы на столе. Мама Лешки, Лариса работала челноком (возила товары из-за границы). По словам Мины, деньги текли рекой, Петя и Лёша, в принципе, могли не работать.
Квартира действительно оказалась прилично обставлена, я отметила современную мебель и видеомагнитофон, на столе стояли всякие конфеты, а в сервантах – сувениры из путешествий. Лешка был довольно симпатичным, но абсолютным гопником, уж в этом я отлично разбиралась. На его горле красовался кривой малиновый рубец практически от уха до уха. Во рту поблескивала пара золотых зубов. Мина, маленькая хрупкая старушка с бесконечно-длинной тонкой седой косой сдвинула при виде меня на кончик носа свои очки-телескопы на пол-лица. Я скромно пила чай и помалкивала. Пристально изучив меня поверх очков, Мина спросила через весь стол размеренным голосом школьной учительницы: «Деточка, а есть ли у тебя менструация?»
Лешка подавился чаем и дико заржал.
– Бабуля, ну, ты даешь!
– Не перебивай, Леша, – строго остановила его Мина и снова обратилась ко мне, мол, – жду ответа, Лена.
– Нет, – сказала я, – нету.
– Сима! – возмутилась Мина, – это же ребенок! У нее нет менструации. Как ты хочешь ее сводить?
– Есть-нет, – не выдержала бабушка. – А может у нее вообще не придет менструация, как в войну, потому, что мы голодали. И эта окаянная голодает, чисто из вредности. Что ж теперь замуж ее не выдавать, Мина?
– Пойдем, Лена, видик посмотрим, – предложил Лешка. – Не будем бабушкам мешать.
– Ладно, – сказала я.
И мы пошли смотреть в сотый для меня раз «Двойной удар» с Ван Даммом.
– Ты уж не сердись на бабулю, – примирительно сказал Лешка, – она мировая.
Я промолчала.
На этом наша беседа завершилась.
«Остался Вадик, – сказала бабушка по дороге домой, в метро. – Он тебе и по возрасту больше подходит. Ему пятнадцать».
При этих словах бабушка с интересом пощупала шубу девушки, которая стояла прямо перед нами:
– Неплохая шкурка!
Девушка в ужасе отшатнулась.
– А если у этого Вадика припадок начнётся прямо при нас? – поинтересовалась я, не отвлекаясь на шубу.
– Что ты ерундишь! – возмутилась бабушка, но я заметила, что она глубоко задумалась.
То ли эпилепсия у Вадика, то ли отсутствие у меня месячных, убавили пыл бабушки. Шли недели, а следующее свидание бабушка всё не устраивала. А потом новые события накрыли нас всех волной, и тема поиска жениха незаметно отошла на задний план.
Старость – время расставаний. С каждым годом их все больше.
Снова звонит телефон, снова молчание за закрытой наглухо бабушкиной дверью. Снова после долгой паузы бабушка произносит неизменное: «Был человек, и нет человека», как поминальную молитву.
Снова запах корвалола на всю квартиру. Вечером бабушка будет плакать, мама станет суетиться под ее дверью, и начнётся скандал. На уходы близких у нас уже есть готовый сценарий.
На этот раз Анна Ивановна Голубева, самая давняя и самая старая по возрасту бабушкина подруга. К моменту своего ухода уже абсолютно лысая и абсолютно не сломленная жизнью. До последнего дня в строю, как боевой генерал.
– Мина, здравствуй!
– Здравствуй, Сима!
– Анны Ивановны не стало.
– Господи, Мина! Был человек, и нет человека.
– Я думала, она всех нас переживет. С такими крепкими нервами!
– С таким здоровьем, Мина!
– Что-то мне нехорошо, Сима!
– Я уже выпила корвалола, целую баночку.
– Что будем готовить, Сима?
– Давай десять пирожков с рисом, десять с фаршем, десять с яйцом и капустой?
– Давай еще десять с рыбой, Сима?
– Не ерунди, Мина, я уже тебе сто раз говорила, их никто не ест, мы же – не кошки!
– Тебя не переспоришь, Сима! Пусть рис, рис так рис!
Анна Ивановна была не просто человеком, она была целой эпохой. Казалось бы, такие люди не уходят. Даже смерть их боится и не хочет связываться. Но, оказывается, не бывает, исключений. Ушла.
Каждое событие порождает цепочку других событий.
Смерть Анны Ивановны повлекла за собой приезд на похороны ее младшей дочки Лины.
Пару лет назад скромная и послушная Лина впервые в жизни всех удивила, она бросила свою семью и одна уехала в Америку.
Муж Лины, Илюша, тот, что в Сосновом каждый день просил меня рассказать, как котик Сережа сидит на котике Ваське, был милейшим и добрейшим парнем. Лине он полюбился за нестандартное чувство юмора. Они познакомились на эскалаторе в метро. Лина была в смешной косынке после неудачного окрашивания в синий цвет. Илюша взял Линин телефон: «Я подумал, – рассказывал он, – никто никогда не возьмет ее замуж, а девушка, сразу видно, хорошая и замуж хочет, не пропадать же».
В Советском союзе от инженера не требовалось ничего, кроме высшего образования и чувства юмора.
В перестроечной России, кроме образования и чувства юмора, оказались нужны другие качества. Например, способность выживать в диком капиталистическом мире. Такими способностями Илюша не обладал. И вот, Лина, неожиданно для всех, вдруг объявила, что бросает Илюшу и дочку Кристину, (которой тогда уже исполнилось двадцать лет), и уезжает к жениху в Америку.
Это стало для нас громом среди ясного неба. Лина сказала, что хочет пожить, как человек.
– Как будто, она тут жила не как человек, – возмущался папа.
– Да-да, как будто, – поддакивала мама.
Лина благородно оставила Илюше все, а именно, квартиру и Кристину, а Анна Ивановна, конечно, же продолжила брать его в Сосновое на лето.
И вот, впервые после своего, осуждаемого всеми, бегства, Лина возвращалась на Родину.
Маме, как бывшей лучшей подруге, была назначена встреча. Лина возвращалась, естественно, в свою прежнюю квартиру, к Илюше и Кристине. Я напросилась с мамой. Слово «Америка» меня завораживало. Да и Лину, единственную из всех родительских знакомых, я любила.
Мы приехали. На беду встречу назначили ровно на время «Черного плаща», на воскресенье, но на весах заграница перевесила. Квартира оказалась ровно такая же, как у нас, убогая, старая, невзятая в светлое будущее. Илюша глядел брошенным дворовым щенком, который увидел на прогулке бывшего хозяина с новым породистым псом. Однако, в глазах его теплилась надежда: «А вдруг обратно?» Кристина не пришла, она работала в воскресенье. В настоящей фирме. А там без выходных.
Лина стала совсем не здешней. Красивая, загорелая, в модной дорогой одежде. Я могла бы просто смотреть на нее вечно. Уже не жалко, что пропустила «Черного плаща».
Лина обняла меня и маму, от нее пахло свежестью и еще чем-то прекрасным.
– Леночка, Жанночка, это вам, подарки.
Мое сердце заколотилось в ушах. Лина протянула большой пакет (я сразу увидела, что внутри – одежда) и куколку в коробочке. Я схватила все и не выпускала из рук до конца вечера. Мы сели за стол. Среди всяких мясных нарезок, которые Лина привезла с собой и которые меня не интересовали, я заметила вазочку с конфетками разных ярких цветов в прозрачных фантиках. Я попробовала одну – вишня. Следующую – апельсин. Следующую – лимон. Так я съела по очереди все цвета. Для скорости я их не сосала, а сгрызала. Дальше, я поняла, что не смогу уйти, не набрав с собой. Есть я больше не могла, меня уже подташнивало. Я озираясь, потихоньку, засунула в карман голубых вельветовых штанов одну, потом вторую, потом третью конфету. К концу вечера, я незаметно перетаскала в карманы их все. Вазочка опустела. Я хотела оставить одну конфету, но решила, что ей будет одиноко. Жалость к любому одиночеству, пусть даже конфеты, определенно была моим слабым местом. На беду, меня начал разбирать смех. Я всячески подавляла его, поэтому, со стороны это могло выглядеть как конвульсии. Мне было очень стыдно (особенно, принимая во внимание, по какому поводу мы собрались), но ничего сделать с собой я не могла. Оставалось надеяться, что никто не обращал на меня внимания. Я молилась только, чтобы Илюша не пристал ко мне с этими котиками. Но жизнь Илюшу изрядно потрепала, ему стало не до юмора.
Вечер благополучно завершился. Все обнялись, расцеловались. Илюша на прощанье сказал, что надеется, что новый муж Лины его усыновит, и он тоже попадет в прекрасную Америку. А Лина дала маме свой новый телефон.
В метро я ехала, сгорая от нетерпения, хотелось посмотреть вещи и распаковать куколку.
В пакете оказались три свитера. Похожи на те, что привезли Маринке Белкиной. Видно, такая у них там заграницей была мода. Черный в белые ромбики, темно-зеленый с треугольным вырезом, и золотисто-коричневый с ажурной вышивкой. Я не могла поверить своему счастью. Мама, надо отдать ей должное, на свитера претендовать не стала. Частично потому, что папа мог ее высмеять за то, что она, как презренные мещане и нувориши, интересуется иностранными вещами.
Впервые за долгое время я засыпала абсолютно счастливой, прижимая к груди свитера, конфеты и маленькую куколку.
Я люблю Лину, люблю Америку, всех люблю.
А бабушка за закрытой дверью своей комнаты плакала.
Был человек, и нет человека.
К похоронам Анны Ивановны бабушка решила привести себя в порядок. А именно: покрасить волосы и обновить стрижку. Обычно бабушку стригла и красила мама. В принципе, получалось довольно прилично. Но в тот день бабушка за что-то наказывала маму.
– Лучше не подходи ко мне! – предупредила она. – Лучше я сама в гроб лягу, как есть, там меня любой примут, чем с тобой связываться, безрукая!
– Мама, ну ведь не тебя же хоронят!
– Скоро, скоро, потерпи! Я не задержусь!
Однако вопрос требовалось решать.
– Леночка, – нежно позвала бабушка, так чтоб мама слышала. – Подстриги меня, пожалуйста!
Я с восторгом выскочила из комнаты, это было заманчивое предложение.
Я усадила бабушку на стул и накрыла клеенкой, взяла мамины ножницы и железную расческу и приступила к делу. Я решила сделать модный в то время каскад. Однако слои волос я стригла под прямым углом, и у меня получилась лесенка. Хорошо, бабушка не видела себя сзади. Однако, с учетом, что у нее были мягкие, слегка вьющиеся волосы, спереди получилось вполне терпимо. Бабушка осталась довольна: «Молодец, Леночка!» – сказала она.
Мама не рискнула оспорить мой триумф и только криво ухмыльнулась.
Дальше бабушке предстоял самостоятельный окрас головы. Краска для волос – это что-то сродни участию в лотерее, результат абсолютно не предсказуем. Как-то блондинка Лина, желая обновить цвет, окрасилась в темно-синий цвет и месяц ходила в косынке. Эту историю мы держали в голове, но настроены были оптимистично. Мы действовали строго по инструкции, намазали бабушку раствором из одного флакона, выдержали пятнадцать минут и нанесли сверху содержимое второго. Мы хотели восстановить бабушкин обычный темно-русый цвет. Когда мы через два часа смыли состав, и бабушка начала обсыхать, мы обомлели. Цвет получился ярко-розовый.
«Розовый фламинго, дитя заката», – запела я.
– Лена, еж твою мать, я тебе сейчас дам такого фламинго!
«Может в жизни прошлой, мне трудно вспомнить».
– Лена, замолчи, еж твою! Я кому говорю!
«Думай о хорошем, я могу исполнить».13
Последние слова я пела на бегу. Бабушка уже гналась за мной с полотенцем, делая угрожающие удары по воздуху.
– Хер с ним, – махнула рукой бабушка. Подходит под свитер. (Свитер, как раз, был малиновым).
Она поправила челку перед зеркалом.
– Все равно я красивее всех этих старух!
– Мама, так нельзя, – пискнула мама.
– Тебя, корова, забыли спросить, – заорала бабушка. – Я в свои семьдесят лет лучше тебя выгляжу. Не бойся, не уведу твоего поца, даром он мне сдался, пенсионер.
Мама в страхе убежала в комнату.
– Леночка, теперь ты меня будешь стричь и красить, – вынесла вердикт бабушка.
И снова поправила перед зеркалом розовые волосы.
И вдруг я начала расти. Создавалось такое ощущение, что я, как Алиса в Стране Чудес, выпила жидкость из волшебного флакончика и начала увеличиваться. В первую очередь это отразилось на том, что со мной стали знакомиться гопники и эмигранты из Средней Азии. Второго последствия столь активного роста я боялась больше всего. Мне стал ожидаемо мал дедушкин пуховик из Америки, все три чудесных свитера тёти Лины и даже мой единственный брусничный свитшот из секонд-хенда тоже стал выглядеть как топик. Под угрозой оказалась последняя память о дедушке – кроссовки, которые я носила круглый год. Однако, они пока держались, даже без поджимания пальцев.
– Бабушка, принеси мне что-нибудь из секонд-хенда, – просила я.
– Бабушка, бабушка! А нет бабушки, умерла бабушка!
Проблема заключалась в том, что тюки с секонд-хендом бабушкина начальница и подруга Эмма хранила в подвале, практически без света. Никто не знал, что бабушка разроет в темноте.
Бабушка принесла после рабочих выходных два длинных растянутых свитера: лимонно-желтый и синий в белую и красную полоску, розовую юбку-брюки и две футболки: синюю и белую. Моему счастью не было предела.
– Ну ты даешь! – сказала я с восторгом.
– Может хотя бы фрикадельки поешь? – спросила бабушка, рассчитывая хоть на какую-то благодарность.
– Бэээ…, – какая может быть благодарность от детей.
Летом мы с бабушкой, как обычно, поехали в лагерь. Я сильно изменилась, с Вовочкой – моим летним другом, мне вдруг стало скучно и не о чем разговаривать. Человечков рисовать не хотелось, а также надоело делать всякие мелкие гадости – собственно все, на чем держалось наше летнее общение. Зато сестра Вовочки Ксюша, которой был двадцать один год и ее жених Боря стали мне вдруг интересны. Но станут ли они дружить со мной? Я-то им к чему?
В этих взрослых размышлениях я заболела, как обычно, с температурой под сорок. У меня начался бред, и все мерещился мне какой-то смутный объект любви, и это было так явственно и так мучительно, что кошмар никак не кончался.
Когда я, провалявшись две недели в бреду, наконец, выбралась на улицу, в моих розовых кюлотах из секонд-хенда, первыми, кого я встретила, оказались как раз Ксюша, Боря и еще один незнакомый парень.
– Лена, пошли с нами погуляем, – позвал меня Боря.
Нового парня звали Ян. Он устроился к нам в лагерь фотографом. И было ему двадцать лет. Как выяснилось, он с родителями переехал в Израиль, там отслужил в армии, а теперь из Израиля они держали путь в Америку. У Яна был синий спортивный костюм с белыми лампасами на штанах, темно-карие глаза и веснушки.
Естественно, я сразу влюбилась. Я уже что-то такое ожидала, недаром мне две недели подряд снились кошмары. Ян тоже в меня влюбился, что явилось для меня полной неожиданностью, к взаимной любви я оказалась абсолютно не готова. Мы гуляли вчетвером допоздна, на дискотеке он приглашал меня на все медляки и провожал вечером домой. Еще он сказал мне, что я красивая, и фотографировал меня, а фотографии сушил на прищепках. Я точно знала, что счастье не бывает вечным. И это все омрачало. Этот медовый месяц длился три дня. На третий день тётя Люся, мама Ксюши и Вовочки спросила у бабушки:
– Симочка Борисовна, как вы разрешаете Лене гулять с Яном? Все-таки, ей четырнадцать, а он уже взрослый мужчина.
– Люся, мать твою, какой Ян? Какой мужчина? Мне эта курва говорит, что с твоей Ксюшей и Борькой гуляет.
– Симочка Борисовна, я думала вы знаете, это Ян, фотограф.
– Этот шлимазл? Ну я им покажу!
В приступе бешенства бабушка высунула голову из окна бухгалтерии глотнуть воздуха. Мы с Яном, окончательно потерявши страх, качались прямо перед ее окнами на качелях. Ян держал в руках трубочку с мороженым.
Бабушку от такой наглости чуть не хватил удар: «Значит, правда! Люся не обманула!»
– Лена, – заорала она, – не вздумай есть это мороженое! Такой сифилис получишь! Кто его знает, что он там привез из-за границы?
– Сима Борисовна, ну какой сифилис? – примирительно засмеялся Ян.
– Ну-ка, марш работать! – замахнулась на него линейкой бабушка. – А с тобой дома поговорим! (это уже мне).
Я почувствовала, что над нашим счастьем сгущаются тучи. Меня терзали тяжелые предчувствия.
Мы, как обычно, погуляли по Сосновому, оттанцевали все медляки на дискотеке, включая самый длинный шестиминутный Hotel California, который танцевали только те, у кого были серьезные отношения, и пошли вчетвером к моему дому. На этот раз, бабушка встретила нас во всеоружии прямо у калитки.
– Домой! – сурово сказала она и указала мне пальцем на дом. – А ты (она ткнула в сторону Яна), ты в курсе, что ей четырнадцать?
– Да, – сказал Ян. – Лена говорила.
– И тебя устраивает, что ей четырнадцать?
– Ну да. А что?
Бабушка мгновенно пришла в предынфарктное состояние, но справилась с собой.
– И где вы собираетесь жить? – перешла она к делу.
– Ну у вас, Сима Борисовна, – сказал Ян.
– Да, Симуша, у тебя, прямо в твоей комнате, – поддакнул Борька, хихикая.
– Заткнись, полудурок! Тебя забыли спросить. – отмахнулась бабушка.
– А на каких правах, ты собрался сожительствовать с Леной в моей комнате? – снова обратилась она к Яну.
– Ну, у нас будет гражданский брак, а когда Лене исполнится шестнадцать, мы поженимся.
– Ага, без штампа, значит! – победно сверкнула глазами бабушка. – Сожительство! – Она потрясла кулаком. – Только через мой труп! Завтра же, имей в виду, если я на пушечный выстрел увижу тебя рядом, пишу заявление в милицию на совращение несовершеннолетней.
«Ну, собственно, – подумала я, – вот и конец!» В воздухе повисла пауза. А потом вновь раздалось мычание коров и перекличка птиц.
Боря с Ксюшей помахали мне, Ян послал воздушный поцелуй, и они направились в сторону лагеря. Их тени были длинными, они уходили, смеясь, свободные, в отличие от меня, этот разговор их только развеселил, и они снова стали такими недоступными, взрослыми и красивыми.
– Ничего, я умру, наблядуешься. Потерпи, – заворчала бабушка и пошла, кряхтя, к дому.
На следующий день бабушка позвонила маме. Телефон находился только в кабинете директора лагеря. Поэтому, изложить все подробности происшедшего бабушка не имела возможности. Слишком много лишних ушей.
– Жанна, срочно приезжай! – выкрикнула она в трубку.
– Что случилось, мама?
– Я при смерти, у меня предынфарктное состояние. Если хочешь застать меня живой, приезжай!
Мама приехала первым поездом.
Однако, она зря так торопилась. Бабушка не умерла и даже не получила инфаркт. А мой принц, видимо, взвесив все за и против, решил послушаться бабушкиного совета держаться от меня подальше. На следующий день от его любви ко мне не осталось и следа. А еще через день он загулял с Анкой, намного более доступной во всех отношениях барышней шестнадцати лет и без бабушки. Медляки, правда, с ней он не танцевал, (за что я была ему очень благодарна), но они обжимались в фоторубке в полной темноте, о чем мне докладывал каждый день Борька.
Я решила уйти в себя и всем отомстить. Как точно мстить я не знала, но подумала, что жизнь точно даст мне такую возможность.
Тётю Люсю, например, за стукачество, сразу наказали высшие силы. Не прошло и недели, как выяснилось, что Вовочка тоже загулял. С совершенно неподходящей девочкой нашего возраста по имени Даша.
– Жанночка, что мне делать? – спрашивала Люся растерянно у моей мамы. – А вдруг эта Дашка залетит? А вдруг заразит Вовку?
– Не, знаю, Люсечка, – разводила руками мама и злорадствовала.
Дружить моя мама, что ни говори, вообще не умела.
Так пролетело лето.
Я сидела на опустевшей детской площадке и ждала бабушку. Шли последние приготовления перед отъездом. Ко мне неожиданно подошел Ян.
– Куда пропала? – спросил он.
– Да так, – ответила я, – были другие дела.
– Ты обиделась что ли? Я просто не мог к тебе зайти, сама понимаешь. А где еще я мог тебя искать?
Вот он, мой триумф, дождалась!
Я набрала в легкие воздух. Хорошо, что я видела много фильмов и читала много книг, я уже знала, что говорят в таких случаях.
– Ян, дело не в тебе, – сказала я. – Дело во мне. Давай расстанемся друзьями.
Домой я возвращалась умудренная любовной драмой. Все мои школьные подруги казались мне такими же детьми как Вовочка. Из зеркала на меня смотрели мои собственные глаза, но новой глубины.
Я достала из письменного стола давно отложенную амбарную книгу и вывела на первой странице: «История моих побед и поражений». Наконец-то мне было о чем писать. Но дальше сразу встал вопрос, к чему отнести мою историю с Яном, к победе или к поражению, это вопрос поверг меня в замешательство, и дальше заголовка я так и не продвинулась.
Почти перед 1 сентября мы всей семьей отправились приватизировать квартиру. Мы теперь, как и все граждане нашей страны, становились собственниками своих жилищ.
Мама выступала инициатором этой процедуры. Она торопила нас: «Не успеем – останемся без жилья».
– Я уже осталась без жилья! Вот он ключ, – бабушка демонстрировала ключ от квартиры в Минске, он всегда находился под рукой, а квартиры больше не было. – Кто мне вернёт эту квартиру?
– Мама, мы сейчас и эту, нашу единственную потеряем, – уговаривала мама.
– А я уже молодость и здоровье потеряла! – заводилась бабушка. – Теперь вы тряситесь за квартиру. Мне уже терять нечего.
Наконец, мы решились.
Бабушка намылась, накрасилась, надушилась. Она свирепо шла впереди, мы – робко за ней.
– Я – инвалид второй группы, ветеран войны и труда, иду без очереди! – предупредила она всех в паспортном столе.
Папа тихонько ворчал, что мы могли бы и постоять, как все.
– Тише, Сеня, – шипела на него мама.
Бабушка являлась главным собственником нашей квартиры. Нам с родителями выписали равные доли, что бабушке очень не понравилось.
– И этому иждивенцу? – она указала на папу. – Он пришел с маленьким чемоданчиком, растратил всю свою собственность на лимитчиц. Ему долю в моей квартире?!
Женщина в окошке начала успокаивать бабушку.
– Да, гражданочка, всем, кто прописан – доли, такие правила.
– А где правила, чтобы мне вернули мою квартиру в Минске? – взвилась бабушка. – Я ушла в тысяча девятьсот сорок первом году, закрыла дверь, и нет больше моей квартиры. Кто мне ее вернёт? Кто вернёт мою жизнь, мою молодость, моих братьев, мужей кто вернёт?
Не зная, чем еще утешить бабушку, женщина рассматривала документы.
– Ну, вы основной собственник, – приговаривала она.
– Еще бы – не основной, – возмущалась бабушка. – Всю жизнь на своих больных руках тащу иждивенцев. Вы видели, чтоб в семьдесят лет женщина-инвалид второй группы содержала семью? Я уже умереть хочу, а на кого этих шлимазлов оставить? Будь оно все проклято!
Наконец, мы все подписали и вышли. «Ну, все, – подумала я, – больше ни за какие доли в квартире, даже если бы это была квартира как у Оли или у дедушки Бори, я с этим семейством никуда вместе не пойду, хватит с меня унижений! Довольно я натерпелась за это лето».
Но, оказывается, все самое интересное ждало меня впереди.
Осенью, накануне моего дня рождения, к нам зашла Маринкина мама, тётя Света. Марина сильно болела, и ее мама хотела взять школьные тетрадки, чтобы она их переписала. Мы с Белкиной обычно ездили вместе в бассейн, и тетя Света застала меня как раз с рюкзаком. Я выходила из дома.
– В бассейн пойдешь? – спросила она.
– Да, – наивно ответила я.
– А Марина все болеет, не знаю, когда она с тобой снова будет плавать.
Тетя Света ушла, мама с бабушкой переглянулись недобро.
– Сглазит, как пить дать, – сказала мама.
– Глаз у нее плохой, – подтвердила бабушка. – Чтоб она подохла, ребенку такое сказать! Какая завистливая!
Беда не заставила себя долго ждать. Без приключений сходив в бассейн, я вернулась домой, а на следующий день у меня заболела правая нога. Болело не сильно, просто что-то мешало в колене. Так как у меня все время что-то болело, я не обратила особого внимания.
Но через два дня, в субботу утром, я проснулась, а колено у меня стало размером с голову годовалого ребенка и вообще не сгибалось.
Мы побежали, точнее поползли в травму, ту, которая находилась около отделения милиции прямо в парке.
Там стояла очередь человек из сорока. Бурная ночь с пятницы на субботу. Драки, поножовщина, переломы, разбитые головы и носы. Когда дошла моя очередь, врач без всяких сантиментов всадила мне в колено пару уколов. Одним уколом она откачала двести миллилитров жидкости, которую также без сантиментов вылила в раковину, а вторым – вколола какую-то неизвестную субстанцию.
– Вам надо к хирургу, – сказала она.
И озвучила диагноз: «С ногой что-то не то».
На следующий день у меня поднялась температура, и ноге стало еще хуже.
Бабушка предложила сделать компресс из мочи. Так как, это было единственное реальное предложение, мы соорудили этот компресс. Бабушка тоже примотала себе такие компрессы на оба колена, за компанию. Весь дом запах общественным туалетом. Папа ходил и плевался.
– Белкина-мать сглазила, – шипела бабушка. – Сто раз пусть к ней это вернётся!
Но зло уже пришло. Теперь надо было решать проблему.
И начались мои хождения по мукам. Терапевты, хирурги, ортопеды, ревматологи, кардиологи. Из меня литрами качали кровь на анализы, каждый врач находил новую болезнь и выписывал лекарства. Так у меня обнаружились пролакс митрального клапана, ревматизм, артрит и артроз. И все это требовало лечения. Лекарства стоили бешеных денег. Бабушка смотрела на рецепты и выкидывала. Предлагали положить меня в больницу. Бабушка отказалась и от этого предложения.
Шли месяцы. Каждый день – новые врачи, новая надежда и разочарование. Я не ходила в школу, делала дома уроки и писала контрольные. Вначале девчонки звонили мне часто, потом – все реже. Желания общаться у меня тоже не было. Чаще других звонила Яночка, или узнать ответы и решения, или доложить, что в школе дискотека, сообщить, что она на нее наденет, и кого на этот раз собирается очаровывать. Она по-прежнему называла это словом «очаровывать» словно жила в Серебряном веке.
Ногу мне велели разместить в лонгет, чтобы дать ей полный покой. Лонгет, как и любой покой, стоил денег. Денег у нас не было, поэтому, мы приспособили вместо лонгета дощечку для выжигания с нарисованным мной Микки Маусом. Этого Микки Мауса мы примотали эластичным бинтом. Теперь они были связаны со мной на вечно: бинт, Микки Маус, доска и негнущаяся нога.
Новый год не принёс ничего нового. Желание я впервые не загадывала. Все без толку. Мне почему-то безумно захотелось надеть туфли на каблуках. Это казалось особенно абсурдным, учитывая мою доску и неоправданный риск для ноги. Туфли я купила на стипендию в начале года, чтобы ходить на дискотеки, и так ни разу и не сходила. И вот, я все-таки влезла в эти туфли и сидела в них под ругань родителей. А всю ночь у соседей играла одна и та же песня, причем застрявшая на словах: «И поверженный в бою, я воскресну и спою».14 Кто ее пел, я не знала, но бесконечный повтор этих слов сводил меня с ума. И мне было никуда не деться от этих соседей, этого Нового года, этого дома, этой песни, все повторялось как в кошмаре, из которого я не могла сбежать.
А потом снова продолжились мои поездки в поликлинику. Каждый день, как на работу, уже без всякой надежды. Залезть в трамвай с негнущейся ногой у меня получалось иногда только с третьего раза. В другие разы меня просто выпихивали.
«А бабушка всю жизнь с такими ногами, – думала я. – С артрозом. Теперь понятно, почему она говорит о смерти, как об избавлении».
Я и сама стала впервые думать о смерти без страха. И поглядывала в окно седьмого этажа, примеряя, смогу ли. Но тополя под окнами, в которых обитали невидимые совы и застревали летевшие сверху пакеты с мусором, закиданный этим же мусором козырек подъезда, скамейка внизу, всегда занятая то алкашами, то бомжами, то наркоманами, то бабками, то всеми вместе, – не те это были декорации для последнего полета. И я каждый раз не решалась.
Однажды, в один из таких дней, когда я подумывала выйти мне из этого окна или нет, я случайно взяла бабушкину кружку с чаем и машинально хлебнула, глядя в окно.
Бабушкин чай был напитком особым. В нем уживалось, в зависимости от времени суток, от трех до восьми пакетиков чая. С утра плавало меньше пакетиков, в течении дня пакетики прибывали. Сахар тоже прибывал постепенно, начиная с пары ложек и заканчивая пятью-шестью к вечеру. Также кружка время от времени заполнялась недостающим кипятком. На черной бездонной поверхности чая принимали причудливые формы нефтяные разводы, в чашке всегда стояла черная погнутая серебряная ложка.
Так вот, я основательно хлебнула волшебного напитка. Сердце мое забилось сильно и часто, в голове зашумело. Нога, поликлиника, окно, тополя с мусорными пакетами на ветвях, козырек в помоях, бомжи на скамейке, асфальт, все вдруг отступило, отпустило меня и почти сразу перестало существовать. Я слышала в ушах удары своего живого сердца, чувствовала во рту вкус сахара и черной густой жидкости. Я была жива и чувствовала эту жизнь всем телом. И больше ничего, кроме этой живой мерцающей секунды, не было.
А назавтра случилось чудо.
Мой хирург заболел, и я попала к новому, на замене. Это оказался скромный, чуть сгорбленный очкарик, с густой рыжеватой бородой, по фамилии Сорокин. Он внимательно осмотрел мою ногу, полистал без интереса карточку толщиной с «Войну и Мир», едва притронулся к снимкам и анализам.
– Снимайте-ка этот лонгет, – сказал он мне на "вы". – И начинайте делать зарядку. У вас уже нога окостенела, еще немного, и мы не восстановим ее функции.
– Моя нога вообще не сгибается, – сказала я.
– К лету вы должны приседать сто раз. Жду вас через неделю.
Не знаю, почему, но мы ему поверили. Нам больше некому было верить, а без веры у меня оставалось только окно с тополями. И я начала приседать. Через страшную боль. Постепенно. И выкинула в это самое окно ненавистную доску с Микки Маусом. А заодно выкинула прибор для выжигания, и все остальные тридцать досочек с мишками и цветочками.
– А ноги станут одинаковыми? – спрашивала я доктора.
– Наша задача, чтобы вы не хромали. Одинаковых ног в природе вообще не существует. Придет лето, начнете зарывать ногу в песочек, приседать станете уже сто раз к тому моменту, а в сентябре обо всем забудете, – успокаивал Сорокин.
И вы не поверите, тем летом я действительно приседала сто раз в день и зарывала ногу в песочек. Болезнь отступила. Я шла без деревяшки с Микки Маусом, практически не хромала и не чувствовала боли. Под ногами, вокруг, надо мной раскинулось Сосновое, его лес, его песок, его небо, его дожди, его бесконечная Красная река. Они утешали, обнимали, оплакивали.
Этот страшный, вязкий год потихоньку уходил в прошлое.
На выпускной экзамен по русскому я пришла лично. А после экзамена мы с Белкиной пошли сидеть на ивах у пруда.
– Лена, я перехожу в другую школу, – сказала она.
– Как? – не поняла я. – Куда?
– В физико-математическую гимназию.
– Зачем?
– Лена, в нашей школе мы деградируем! – отрезала Маринка. – Какое будущее у нас после этой школы? УТК. Это же позор выйти с таким аттестатом.
Нашу школу за время, пока я боролось за ногу, и правда, переименовали из школы номер 379 в Учебно-Территориальный комплекс «Удачное». Видимо, даже номера мы не заслужили. В народе ее сразу окрестили учебно-трудовая колония.
Я взгрустнула. А вдруг, меня, действительно, не ждёт нормальное будущее, если я останусь в этой школе? Но куда еще мне идти? Маринка застала меня врасплох.
Однако, близилось лето, я вспомнила, что мне велели зарывать ногу в песок, и сосредоточилась на этом. А будущее вещь не стабильная, это я уже понимала на примере моей ноги. И планировать его – дело неблагодарное.
Как в подтверждение моих мыслей, случилось еще одно событие.
Неожиданно убили Эмму, бабушкину подругу и начальницу из клуба «Маяк». У Эммы были какие-то терки с бандитами, но она упорно не привлекала никого к проблеме. Муж вообще не знал, чем она занималась. Даже название «Маяк» ему ни о чем не говорило.
Так мы потеряли единственный источник дохода, а бабушка – еще и подругу. Эмме исполнилось сорок. Мне почему-то вспомнилось, что сорок лет не празднуют, а Эмма, как на зло, праздновала.
Бабушка плакала.
Был человек, и нет человека.
Поминки готовила семья Эммы. Разговоров про пирожки по телефону на этот раз никто не вел.
Горевать долго было некогда, мы собирались в «Ласточку», жизнь продолжалась.
Я уже не мучалась от предчувствия большой любви, мне про любовь уже было кое-что известно после прошлого лета, и я для себя решила, что эти игры не для меня.
Как-то случайно я сдружилась с девочкой Наташей, моей сверстницей, которая жила с бабушкой, лагерной уборщицей в крохотной каморочке под крышей кухни. Наташа и ее бабушка были, под стать их каморочке, очень маленькими. Я на их фоне выглядела настоящей великаншей. На балкончике, под самым небом мы с Наташей играли в куклы. Бабушка, вспоминая прошлое лето, уже не выступала против этого.
В то лето, бабушка имела все шансы не пить из-за меня корвалол, если бы не одно странное знакомство.
На качелях перед бабушкиной бухгалтерией, где случилось так много судьбоносных встреч и расставаний, я совершенно случайно познакомилась с грузчиком Игорем Мусоргским. Ему было тридцать пять лет, и он отсидел за грабеж со взломом. Чисто внешне он производил впечатление скромного и неприметного парня. С трудом можно было представить его не только в роли грабителя, но и в роли грузчика. «Наверное, просто не повезло», – подумала я. С невезением я попала в точку. Помимо срока с ним случилась еще одна беда. В тюрьме его изнасиловали. Об этом он сообщил мне сразу, сидя на этой самой качели. Поэтому, он иногда мог против своей воли расплакаться и очень этого стеснялся. Как грузчик Игорь оказался не особенно хорош, и постоянно получал нагоняи от дяди Миши, шеф-повара. Все у него валилось из рук, везде он появлялся не вовремя.
Талант Игоря раскрылся неожиданно. Бабушка потеряла ключ от своей бухгалтерии. Миша хранил у себя второй ключ, но никогда им не пользовался, и поэтому, не смог его быстро найти. Бабушка орала, матерились и проклинала все на свете. Никто не знал, что делать. И тут из подсобки на крик вышел Игорь.
– Можно я попробую? – тихо спросил он.
– Что ты попробуешь? Дверь открыть без ключа? Полудурок несчастный! – вопила бабушка.
Игорь пошуршал в кармане и вытащил обычную скрепку, ею он за считанные секунды открыл дверь. Толпа ахнула. Игорь понял, что продемонстрировал что-то лишнее, и мигом исчез. Я зауважала моего друга еще больше. А бабушка в очередной раз поняла смысл слов: «Всё познается в сравнении». Теперь прошлогодний двадцатилетний Ян, без пяти минут американец, казался ей достойным женихом, на фоне тридцатипятилетнего уголовника Игоря.
– Симуша, смотри, какой у вас жених, Мусоргский! Звучит! – подшучивал над бабушкой дядя Миша.
– Миша, не ерунди! Ты знаешь, мне не пережить это лето, – курила за столовой бабушка.
– Симуша, любовь моя, Лена – умная девочка. Ну, что ты так переживаешь? Она еще всех удивит!
– Удивит! Да, Миша, в подоле принесёт и удивит! Вот этого удивления я и боюсь. Я уже кровью харкаю. Мне не поднять еще одного ебеночка! Жанна такой не была!
Игорю бабушка по прошлогоднему сценарию тоже пригрозила милицией.
– Снова хочешь сесть? – сурово спросила она.
– За что? – испугался Игорь. – За то, что бухгалтерию вскрыл? Так вы же, это, сами попросили.
– Ну, тебя никто не просил, – приосанилась бабушка. – Не за бухгалтерию, черт с ней, за Лену.
– А с Леной что? – снова испугался Игорь и начал всхлипывать.
– Господи, кусок идиота несчастный! Тьфу! – плюнула бабушка и безнадежно опустила руки. – Будь ты проклят, уйди с глаз моих, пока не поздно!
Мужских слез она не ожидала. Весь ее гнев куда-то улетучился. Бабушка сама удивилась, что дала слабину и снова нервно закурила. В тот раз бабушка впервые не довела дело до конца и просто пустила все на самотек. Видимо, этот тяжелый год ее тоже немало вымотал. Нас с Игорем, пятнадцатилетнюю девочку-отличницу, слегка хромающую на правую ногу, и тридцатипятилетнего бывшего уголовника все оставили в покое. Мы мирно болтали и прогуливались после отбоя. Я играла с Наташей в куклы под крышей, зарывала ногу в песочек. Даже моя рефлексия на время отползла в дальний угол и не мучила меня разными голосами. На душе у меня было на удивление легко.
Я вернулась в город как будто ничего не произошло, загорелая и здоровая.
Первого сентября бабушка вышла на скамейку перед домом погреться на осеннем солнышке. Она прикрыла глаза и расслабилась. Чего, конечно, не стоило делать в нашем районе ни при каких обстоятельствах.
– Сима Борисовна? – позвал ее с опасно близкого расстояния чей-то прокуренный бас.
Бабушка встрепенулась и посмотрела против солнца. Перед ней возвышался здоровенный мужик в кожаной куртке с закатанными рукавами. Руки мужика сплошь покрывали татуировки, бритая голова темнела от вновь растущих волос, на лице красовалась иссиня-черная щетина. Позиция у бабушки была хуже некуда. Мысленно попрощавшись с жизнью и недавно полученной пенсией, которую она зачем-то таскала с собой, бабушка все же сделала последнюю попытку. Она вскинула глаза и посмотрела на мужика взглядом кроткой испуганной горлицы. А потом самым нежным из своих голосов спросила:
– Деточка, а что тебе нужно от бабушки?
При этом она продолжила смотреть ему в глаза трогательно и робко.
– Сима Борисовна! Да это же я, Максим Шумилов! Вы что меня не узнали?
– Еж твою мать, Максим! – бабушка перевела дыханье. – Будь ты трижды проклят! Ты меня чуть до инфаркта не довел! А я думаю: «Что за бандит?» Черт тебя дери! Какого хера ты отрастил эту бороду? Как тебя бабушка выпустила в таком виде?
Мы шли в десятый класс. Совсем взрослые.
У новенькой Алисы была синяя челка и волосы цвета пшеницы, выгоревшей на солнце.
Алиса красила все ногти в разные цвета.
Сидя на последней парте, Алиса незаметно кидала в одноклассников маленькие кусочки апельсиновых шкурок, и в классе разносился бескомпромиссный аромат цитруса.
Такой одежды, как у Алисы, я ни у кого не видела.
Алиса определенно была самой красивой в школе, в городе, а может и во всем мире. В миллион раз красивее куклы Barbie, которой у меня никогда не было.
Дружить с Алисой я даже не мечтала. Кто я и кто она?
На уроке истории нас посадили вместе. Я не дышала. Алиса тщательно выписывала гелиевой ручкой на ногте своего большого пальца слово YES.
На следующем уроке Алиса вдруг протянула мне толстую тетрадку.
– Хочешь почитать мой дневник? – спросила она.
– Хочу! («Сейчас засмеется и скажет: «Хотеть не вредно») – я в душе зажмурилась, как в самом страшном месте фильма.
– Держи! – сказала Алиса. – Принеси, как прочитаешь. Тут про лето.
Я несла домой тетрадку-дневник. В голове бушевали мысли:
«Почему мне? Что там? Что дальше?», а в душе фейерверками всех цветов трепетало и переливалось счастье.
Дома я, не делая уроки, села читать. На листах были рисунки, вырезки из журналов, фотографии. Я всегда мечтала вести такой дневник, но дальше описания первой мать-и-мачехи пока не продвигалась.
В дневнике мне запомнился эпизод, когда Алиса и две ее подруги, воспользовавшись отъездом семьи на выходные, позвали домой друзей. Все они жутко напились, танцевали на диванах и столах, а потом надели папины и мамины халаты и завалились спать вповалку в родительскую кровать. Тут-то их и застали родители, которые почему-то вернулись раньше времени.
На этом записи заканчивались. Я закрыла тетрадку и отдышалась. У меня еще никогда не было таких приключений.
Практически, дневник Лоры Палмер. В голове стоял прежний вопрос: «Почему мне?»
Назавтра в школе я вернула Алисе тетрадь.
– Прочла? – спросила Алиса.
– Да, – ответила я осторожно.
– Ну вот, такие у меня друзья, – сказала Алиса. – А вообще я всех своих подруг обычно бросаю первая, долго ни с кем не дружу.
– А моих подруг перевели в другие классы, – сообщила я.
– Будем дружить, – шутливо предложила Алиса. – Только, если я тебя брошу, без обид.
И Алиса протянула мне руку. Рука у нее была горячая как печка. Ногти она уже успела покрасить в синий, под цвет челки.
Так у меня появилась Алиса, человек с другой планеты. Той планеты, откуда прилетели мои первые и вторые кроссовки, пуховик, африканские шарики и карандаши с цветными резинками.
У Алисы, в отличие от всех, кого я знала, было счастливое детство. Вся их семья жила вместе с огромным беспородным псом Ницше и стаей кошек в большой веселой квартире. Эту квартиру, помимо животных, окончательно и бесповоротно захватили книги и растения. Люди, звери, книги и растения вступали друг с другом в успешный симбиоз. Растения незаметно обвивали книги, шкафы и стены, книги образовывали причудливые коридоры, высясь стопками до самых потолков, звери обитали в этих джунглях на правах полноценных хозяев, люди ухаживали за теми и другими, по мере сил, и мирно уступали сантиметр за сантиметром свое жилое пространство. Это был волшебный мир, и совершенно очевидно, чудеса здесь происходили регулярно.
Я полюбила в этом доме всех без исключения, включая бешеного пса Ницше. Когда я приходила, его запирали на кухне, и он выл таким страшным голосом и так дико колотил лапами в дверное стекло, что у меня замирало сердце.
– Не бойся, Лебедь, – успокаивала меня бабушка Алисы, – это он от радости.
Я никогда не спрашивала, почему она меня так называет, но мне нравилось это прозвище.
Алисин дедушка держал вагончик, в котором он скупал у населения макулатуру и другие ценности. «Скупка краденого», – фыркал мой папа и всегда жаловался, что дедуля зверски обвешивал его при приеме макулатуры. Дедушка у Алисы был озорной, и если и обвешивал, то всегда с любовью. Иногда он не мог пройти мимо помойки и начинал там рыться в поисках книг. Книги были его страстью, именно он завалил книгами весь дом.
– Дедуля, если я иду со школы с друзьями, а ты роешься в помойке, я тебя не знаю, идет? – предупреждала Алиса.
– Идет, Лиса, – отвечал дедушка, – тем более, все и так знают, что я твой дедушка.
Алиса гордилась дедушкой, нежно снимала с него налипшие соринки и рассказывала, что он, чисто по приколу, ловил на кусочек сала и веревочку уток, которые жили в пруду около их дома, и вел их домой на ужин. Кстати, именно в этот пруд мы когда-то скатились зимой вместе с бабушкой. Так что, я возможно лично была знакома с утками с Алисиного стола.
Можно ли было верить Алисе в этом вопросе, я не знала. Она жила в мире, где фантазия и реальность тесно переплетались. Фантазия у Алисы была богатейшая. Она постоянно подпитывала ее дедушкиными книгами, заканчивая одну и начиная другую. А дедушка нес и нес в дом все новые. Я стала читать вслед за Алисой. Этот мир из книг и растений принял меня и стал моим первым по-настоящему любимым домом.
Мы теперь дружили втроем, я, Алиса и Юлька.
Бабушке и родителям мои подруги не понравились.
– Юлька, недоделанная, двоечница, – ворчала бабушка, – Зачем только ее к вам в класс вернули? И Алиска, крашеная-перекрашеная. Где это видано, чтоб девочка в пятнадцать лет так выглядела? Нашла, ты, Лена, опять себе подружек. Нет бы скромных, спокойных девочек. Хоть Олю твою возвращай.
Тут уже на фоне Алисы с Юлькой и Оля показалась бабушке хорошей, но было поздно. Я, похоже, нашла свою стаю.
И мир покачнулся. Покачнулся, поплыл, стал нечетким. Камень на душе, тот, что годами лежал без движения и придавливал позорную тайну о моей ненормальности, вдруг стал легким как перышко, воспарил куда-то и упал вниз. А тайна, оказалось, ломаного гроша не стоила, сама исчезла в след за камнем. От этого на душе стало совсем легко, сначала я забыла, что я ненормальная, а потом события сегодняшнего дня отступили и утонули в тумане.
Я смотрю на Юльку.
Юлька, как и я, пьет сегодня впервые (моя водка в восемь лет не в счет). Юлька и не целовалась никогда и ни с кем, и я тоже. Хоть у меня и был настоящий роман с Яном, и мы танцевали медляки, но не целовались.
Пить, это как целоваться, новый шаг в личной эволюции.
А Алиса, наверное, целовалась, (но спрашивать такое пока неудобно) и уж точно, умеет пить.
Они с подругой выпили бутылку вина в учительском туалете (он единственный в нашей школе закрывается на засов). И если бы Алису с подругой так не рассмешило, что учителям не попасть в туалет, их бы не вычислили, но они слишком громко смеялись.
Мы пьем джин-тоник у ларька за прудами. Банка из алюминия голубая, холодная и, как будто, покрыта жиром. Три бутылки джин-тоника продали Алисе. Нам с Юлькой алкоголь никогда бы не продали.
От каждого нового глотка я поднимаюсь все выше.
Глоток.
Утро. Урок истории.
Я увидела в тетрадке жирные пятна и шкурку колбасы. Их, конечно, оставила Юлька. Она всегда ест во время учёбы, чтобы было веселее. Алиса обвела пятна ручкой и приклеила скотчем шкурку от колбасы (которую тоже оставила Юлька, есть у нее такая привычка, закладывать тетрадки шкурками от колбасы). Алиса подписала шкурку: «Колбаса сервелат, съедена на обед Ю. Цветаевой, 06.10.1995»
Еще один глоток.
Приклеенная шкурка, обведенные пятна и подпись меня страшно рассмешили.
Глоток.
Надо мной навис историк, тот, что за демократию и мир во всем мире, Иван Петрович.
Расскажи-ка всем, Лена: «Чем тебя так развеселила Столетняя Война?» Серость, ты, амебная!
Глоток.
Я прижимаю к себе тетрадку. Главное ее уберечь. Там помимо колбасы – такое!
– Меня не Столетняя война рассмешила, а ваши носки. На них написано «Олимпиада 80», – «Неужели это я сказала? Может кто-то другой?»
– Мои ровесники! – заходится от смеха Юлька.
Ее смех длится вечно, и остановить его невозможно.
Глоток.
– В угол! – мрачно указывает мне на угол историк. – Лицом в стенку.
А как же Руссо, права человека, свобода слова? Вот вам и демократия на деле. Лицом в стенку.
Глоток.
Я иду в угол, ноги дрожат, сердце выскакивает. Чувствую себя героем, который идет на казнь за правду.
Мы снова выпиваем по глотку все вместе.
И этот угол, история, тетрадка, амебная серость – все исчезает.
Головы у нас кружатся, тошнит, мы беремся под руки и идем гулять между прудов. Моросит дождик, мы подставляем ему лицо, смеемся и толкаемся, темнеет, джин-тоник давно закончился, головокружение и тошнота тоже отступили.
И больше историк почему-то никогда не спрашивал меня, над чем я смеюсь.
На осенние каникулы у бабушки наметились серьезные планы. Ее пригласили в новый лагерь под оптимистичным названием «Юность».
На эту «Юность» бабушка возлагала большие надежды.
Во-первых, по слухам, лагерь принадлежал богатому заводу. А значит, условия проживания у нас должны были быть намного лучше, чем в «Ласточке». «Неужели, туалеты прямо в доме?» – боялись представить мы. – А вдруг и душ есть? Нет, это уже слишком».
Во, вторых, бабушка, опять же по слухам, выяснила, что на осенние каникулы в лагерь едут ребята моего возраста из физмат гимназии. К физикам и математикам бабушка относилась неоднозначно. Мои родители тоже окончили, как известно, Военмех. И что? Сидят без зарплаты на шее у инвалида второй группы, ветерана войны и труда, пенсионерки семидесяти пяти лет с образованием четыре класса. Но, если сравнивать будущих физиков и математиков с уже состоявшимися алкоголиками и наркоманами, моими одноклассниками и соседями по дому, бабушка все же выбирала деятелей науки.
Поэтому, она не теряла веры в то, что в хорошем коллективе, я смогу найти себе приличного мальчика, и не стану старой девой или давалкой. Почему-то бабушка была уверена, что есть только два варианта развития событий в моей будущей личной жизни, если только не чудо.
Поэтому, в лагерь бабушка ехала с радостью, полная надежд.
Условия проживания, надо отметить, нас не разочаровали, а даже наоборот. Вначале мы оцепенели, увидев кирпичные корпуса. Потом не могли поверить в туалеты на этажах. Но главное изумление ждало нас впереди. Мы с бабушкой впервые в жизни увидели биде.
– Лена, в этот горшок надо влезть, чтоб принять душ? – не поняла бабушка.
Душ она принимать не собиралась, но активно интересовалась новыми возможностями.
– Нет, бабушка, лучше не надо, ты его сломаешь!
– Не учи меня! Я еще в жизни ничего не сломала!
Мы так и не поняли, для чего горшку шланг с душем, а спрашивать постеснялись. Может мыть голову?
Однако, цели у бабушки простирались намного дальше душа, поэтому, она в первый же день лично привела меня в отряд. Придирчиво осмотрела моих будущих товарищей, особенно пристально изучая парней.
– Ребята, знакомьтесь, это Лена, – сказала бабушка. – Отличница, все девять классов одни пятерки, и родители у нее кандидаты наук. Так что, подружитесь.
Бабушка ни слова не сказала, о том, что я ребенок-инвалид с рождения и, что я ненормальная, даже не обмолвилась о тяжелых родах и о том, что я писалась аж до пятого класса, а также о том, что в друзья я всегда выбираю не тех и учусь от своих плохих друзей еще более плохому. На основании чего я сделала вывод, что бабушка в восторге от ребят.
Коллектив ребят, на которых бабушка делала такие большие ставки, на удивление понравился не только ей, но и мне. Раньше наши вкусы никогда не совпадали.
А дальше случилось еще одно чудо. Предоставленные сами себе, мы целыми днями болтались на Черном озере, и на фоне этой осенней свободы, с кострами, сгоревшим хлебом и опавшими листьями, у меня случилась трогательная дружба с мальчиком по имени Дима. Один раз мы гуляли по лесу, взявшись за руки. А в столовке мы съели один йогурт на двоих, и я не заметила, что он из молока.
Бабушка боялась сглазить, наблюдая, как я хожу с ребятами целыми днями. Для порядка она, конечно, добавляла: «Хуюшка, не игрушка, Леночка!», но не агрессивно, а как бы просто, между делом, как милую поговорку.
Однако, как вы уже догадываетесь, идиллия, в моем случае, всегда заканчивались быстро и всегда неожиданным образом. На следующий день, после нашего совместного йогурта на полдник, Димино лицо стало странного зелено-желтого цвета, и он пожаловался, что его тошнит.
На последнюю и единственную дискотеку в холле нашего корпуса он не пришел, и я, разбивая в дребезги надежды бабушки, танцевала все два медляка с Женьком по кличке Вампиреныш. У этого Жеки были настоящие клыки. В улыбке они обнажались и выглядели пугающе. А кроме этого, в свои пятнадцать лет, он учился в путяге на слесаря, пил, курил, матерился и харкался, как все мои одноклассники. В Жене мне понравилось его чувство юмора. Когда мы с Женей сидели в палате и слушали музыку, он курил и кидал спички на подушку. Они тлели и гасли. Почему-то, через пару часов, подушка вдруг начала сильно дымиться. Мы с Жекой стали бегать в туалет с чайником и тушить подушку. Завыла пожарная сигнализация. Прибежало начальство. Мы с чайником как раз неслись из туалета в палату.
– Что-то случилось? – вежливо спросил Женек.
– Вообще-то твоя палата горит, – рявкнула директриса.
– Надо же, какая неприятность! – участливо вздохнул Женя, – а мы хотели чаю попить.
После этого случая я в него почти влюбилась.
К последнему танцу на дискотеку пришел Дима, по-прежнему зелено-желтого цвета. А я уже танцевала с Вампиренышем. Варум пела «Зимнюю вишню» – «Никто не в чем не виноват».15
– Приличного мальчика, из приличной семьи променять на сына уборщицы, гопника с клыками, – хлопала себя по бокам бабушка, – а я знала, знала сразу, что долго ты с нормальным не продержишься! Потому, что тебя с детства тянет только в говно!
Бабушка горестно собирала чемоданы. За неделю в новом богатом лагере она набрала продуктов как за все лето в «Ласточке». И продукты разительно отличались от гречи и лука, которые она тащила из Соснового. Это ее хоть немного утешало.
Когда мы вернулись из лагеря домой в город, бабушке позвонила медсестра из «Юности».
– Симочка Борисовна, вы только не волнуйтесь, тут один мальчик заболел желтухой.
– Ты можешь говорить понятнее? Кто заболел? Какой желтухой? При чем тут мы?
– Дима Котейка из Лениного отряда. Инкубационный период – двадцать один день. Понаблюдайте, пожалуйста.
– Как-как? Дима Корейка?
Бабушка схватилась за сердце и залпом осушила баночку корвалола, отсчитывать капли не было сил.
– Лена, мать твою, твой хахоль заболел желтухой. Не могла здорового найти?
За годы подслушивания я научилась извлекать полную информацию только из ответов. Я все поняла с первых минут разговора. Уже при слове желтуха мне стало плохо, а еще хуже мне сделалось от того, что заболел именно Дима, с ним я ела йогурт. Лучше бы Вампиреныш, с ним я ничего не ела.
Наша семья во все времена страдала от желтухи. Только из тех историй, что дошли до меня, я знала, что папа болел желтухой в детстве, в блокаду, он поел хлеба, который при нем грызла мышь. Папа отвоевал у мыши свой кусок, но заболел и с тех пор всю жизнь мучился с печенью. А бабушкин брат и того хуже, заболел желтухой тоже в войну и одновременно получил гангрену ноги, и все это от укуса одной крысы. Думаю, были и другие случаи, но до меня они просто не дошли, затерялись во времени.
– Плевать, – махнула рукой бабушка, – не заболеешь! Почему ты должна заболеть?
– Я заболею, бабушка, – сказала я обреченно.
Бабушка посмотрела на меня долгим взглядом.
– Что у тебя было с этим полудурком?
– Мы ели один йогурт.
– Ты совсем спятила? Какой йогурт, мать твою? Ты же не ешь йогурт, идиотка!
И как мне было объяснить бабушке, что я отказывалась есть йогурт даже ради нее, которая жизнь на меня положила и вынянчила на больных руках, а тут, ради первого встречного, взяла и поела, не глядя.
Вот так, я снова разбила бабушке сердце, причем дважды всего за одну неделю.
Желтухой, я, кстати, не заболела. Это было очередное чудо, которое мне дали авансом, не за хорошее поведение, а просто так, потому что, настоящие чудеса бывают только такими.
Едва мы с бабушкой вернулись из лагеря, как в соседнем дворе открыли церковь. Вся Алисина семья в субботу с утра собралась прикладываться к настоящим мощам и загадывать желания.
Я, естественно, захотела идти с ними. До этого в церкви я не была, да и церквей толком не видела. И нигде, и никогда, кроме как в своей кровати перед сном и в новогоднюю ночь под бой курантов, не загадывала никаких желаний.
– В церковь нам нельзя, – сказала мама.
– Это не наш Бог, – отрезала бабушка.
– Верующая наша, – хихикнул папа.
Странно было ожидать, что моя семья отнесется к походу в церковь положительно. Я и сама, честно говоря, сильно сомневалась. Во-первых, я была не крещеной и понятия не имела, можно ли таким как я в православную церковь. Во-вторых, я опасалась, вдруг наш еврейский Бог, который полагался мне просто по умолчанию, разгневается на меня за этот поход, (он уже и так милостиво простил мне веру в Иисуса). Стоит ли дальше испытывать его терпение? И в-третьих, бабушка всегда говорила мне, что Бога можно просить только о здоровье. До сих пор, я никогда не нарушала это правило, прося «стать нормальной», ведь это как раз именно о здоровье, просто не физическом, а о психическом. Значит, и в этот раз мне тоже нельзя будет загадать что-то другое? Да и что мне еще загадывать?
В церкви пахло ладаном, женщины, укутанные в шарфы и косынки, держали в руках свечки и крестились тихо, мужики, сильно с похмелья, заходили, крестились размашисто, с поклоном, терли щетины и оголяли головы. Пели женские голоса, в какие-то моменты все снова начинали креститься. Кто-то вставал на колени. Мужчины особенно. Уголовник Пашка с пятого этажа, который только что вернулся с очередной отсидки, все время стоял на коленях и раскачивался в разные стороны, по его лицу текли слезы. Вокруг него образовалось уважительное пустое пространство.
Алиса и ее семья сразу двинулись к главной цели нашего визита – мощам. Я впала в свое самое привычное состояние, страх, что меня вычислят и выгонят. В этих мыслях я неожиданно оказалась около мощей. Передо мной в очереди осталась только Алиса. Она тюкнула козырьком кепки Reebok стекло, тюкнула второй раз, хихикнула и перевернула кепку козырьком назад. Потом поцеловала уголок стекла и отошла. Я, без единой мысли в голове, сделала тоже самое. После этого мама и бабушка Алисы поставили свечи. Мы постояли рядом и вышли на мороз.
– Что загадал, Лебеденок? – спросила Алиса.
– Я, кажется, ничего не загадала, – ответила я.
– Всегда загадывай выйти замуж, подруга, – посоветовал Алисин папа, дядя Вася, – не прогадаешь.
– А я столько всего загадала, – сказала Алисина мама, Аллочка, – но вам не скажу, обзавидуетесь.
Мне было страшно интересно, что просила Алиса, мне казалось, она, как никто другой, всегда знает что-то особое, правильное, необходимое для счастья и мне:
– Алиса, что ты просила? – набравшись храбрости поинтересовалась я.
– Чтобы ты замуж вышла, – ответила Алиса, – а то, папа прав, ты без помощи высших сил точно не выйдешь.
Тут Алиса была полностью права, но загадала она что-то другое.
Зимой мы пошли в Малый Драматический театр. До этого я ходила в ТЮЗ и на елки.
– Лебедь, а у тебя есть что надеть? – спросила Алисина мама.
– Эээ…
– Нечего надеть, так я и думала! – подытожила она. – Алис, а давай Лебедя нарядим? Лебедь себя не узнает! Ты у нас будешь как Одри Хепберн из «Завтрака у Тиффани».
«Надеюсь, эта Одри Хепберн, кем бы она ни была, прилично выглядит», – подумала я, но, конечно, промолчала.
– Подруга, ты замуж еще не вышла? – вмешался в разговор Алисин папа. – Давай старайся, подруга! Мы Алисе розовую шубу купили, она сказала: «В ней точно возьмут замуж!», теперь ждём. Я вот Аллочку как увидел впервые, ее босоножки на деревянной подошве, сразу понял, хочет замуж! И тут же позвал!
Меня нарядили в черное платье по фигуре, высокие черные сапоги на каблуках, дали мамин набор, сережки и кольцо с огромными синими камнями и накрасили.
– Что, Лебедь, нравится? – смеялась Аллочка. – То-то же!
Спектакль назывался «Звезды на утреннем небе»16. Он был про отверженных и изгоев, не вписавшихся в праздничную встречу олимпийского огня в Москве 1980 года и выселенных на сто первый километр. Мне казалось, что в том, что мы пошли именно на этот спектакль, есть какой-то намек лично на меня, ведь он был про таких как я. Сидя в театре с Алисой и ее мамой, одетая в чужую шикарную одежду, я боялась, что меня в любой момент рассекретят, раскроют подмену и вышвырнут вон, на сто первый километр, где мне и место. Мне хотелось, как в детстве оглянутся на дверь, чтобы убедиться, не заходит ли Софа с санитарами за мной.
После театра мы пошли в кафе Marco. Это у нас в городе считалось самое крутое кафе, на площади Восстания. И сидели там все самые красивые, можно было вечно смотреть на каждого и запоминать детали. И я тоже там сидела и боялась все больше. Ну, все, сейчас Софа точно за мной придет с отрядом санитаров, и они, наконец, выдворят меня и изолируют. Но мне снова все сошло с рук.
Потом мы поехали к Алисе домой, надо было скорее снять эти прекрасные вещи, пока я не посадила на них какое-нибудь пятно или зацепку и одеться в свое. Шел густой пушистый снег. Он падал одновременно сверху вниз и снизу вверх. Ветер утих, снежинки казались огромными и невесомыми. Вокруг фонарей лежал разноцветный снег. Около каждого фонаря своего цвета. Мыслей не было.
– О чем задумалась? – спросила Аллочка.
– Смотрите, снег вокруг фонарей разноцветный!
Аллочка глянула на меня пристально и с интересом.
– А ведь Лебедь и правда не понимает, что цвет снега зависит от цвета лампочек в фонарях, – подытожила она.
События и явления иногда действительно просто существуют сами по себе и никак не связаны друг с другом. Снег был разноцветным просто так. Также просто, как то, что в Сосновом всегда лето, а мы никогда не станем старыми.
Алиса засмеялась:
– Да, Ленка у нас такая. За это мы ее и любим!
Я подставила лицо снегу.
– Ну, что, вкусный снег? – поинтересовалась Аллочка. – Ешь, ешь, не бойся! Мы ничего не расскажем твои родителям.
Когда снег сошел и наступила весна, Алиса научила нас с Юлькой прогуливать по-настоящему. Мы в положенное время доходили с рюкзаками до школы, огибали ее и шли сидеть на ивах над прудом. В классах шли скучные уроки. Нам светило весеннее солнце, мы видели, как пробивается зелень и возвращаются птицы. Это стало нашим очередным секретом от всего остального человечества. Мы были членами тайного общества, настоящей стаей. Я чувствовала, что у меня день за днем крепнет новая семья. Поэтому, я не хотела, чтобы учебный год заканчивался. Летом нас всех везли на свежий воздух, и это означало расставание.
Летом того года мы с бабушкой поехали в Сосновое, в наш старый лагерь «Ласточка».
Странно, что бабушка после осенних каникул не вернулась в «Юность» с ее кирпичными корпусами, настоящими туалетами на этажах и странными душами для головы под смешным названием «биде». Возможно, бабушка решила после поджога палаты и желтухи не рисковать и выбрать что-то более простое и привычное. С экономической точки зрения ее выбор был не объясним, потому что за неделю осенних каникул в «Юности» она натаскала продуктов так, что их хватило нашей семье до нового лета. А в Сосновом за целое лето она запасала продуктов всего на неделю. Но бабушка не обсуждала с нами свои решения.
В Сосновом наш элитный дом опустел. Половина Анны Ивановны, выходящая на речку, так и стояла после ее смерти никем не занятая. Ее грозный дух словно продолжал обитать в этой части дома, и не было в лагере тех, кто отважился бы посягнуть на его территорию. В семье Томов, которые всегда жили под крышей, дети стремительно росли и больше не хотели ездить летом в лагерь. Дом старел и рассыпался, и его увяданию никто не препятствовал.
Мы с бабушкой остались в доме одни. Бабушка тщательно скрывала в целях безопасности наше одиночество. Заходя на участок, прямо от калитки, она, на всякий случай, громко разговаривала в пустоту, в доме гремела посудой и ведрами, стучала дверями и скандалила сама с собой. Дом понемногу оживал, скрипел, вздыхал и охал ночами.
Лагерь, как и наш старый дом, тоже не сдавался, не смотря на ветхость деревянных корпусов, повсеместное разрушение забора и стремительное дичание территории. Как хребет, на котором крепится вся конструкция, как последний оплот былого героически сопротивлялась времени аллея из скульптур пионеров, правда многие из них лишились своих горнов, а заодно и рук, которые их держали.
Тем летом «Ласточка» преподнесла нам всем неожиданный сюрприз.
В целях оздоровления пионеров и поднятия их спортивного духа, в лагерь каким-то чудом заманили четырех настоящих физруков, студентов института им. Лесгафта.
Эффект от их приезда можно было сравнить разве что с миссией 1993 года, когда к нам привезли слово Божье и браслетики с сердечками настоящие американцы. Других событий такого масштаба за всю историю лагеря «Ласточка» не вспоминалось. Фурор от появления в нашем лагере четырех физруков объяснялся очень просто, других мужчин старше восемнадцати, потенциально подходящих для брачных отношений, у нас отродясь не водилось. Все взрослое мужское население состояло из дяди Миши, шеф-повара, (попадавшего под категорию не только женатого, но и состоявшего в длительной котлетной связи с поваром Петькой), далее, того самого повара Петьки, (ну вы уже все про него поняли), сына бухгалтерши Елены Семеновны, с детства страдавшего ДЦП и охранника, отслужившего в Авгане, у которого практически полностью отшибло память даже на элементарные слова. Иногда появлялись очень временные грузчики из местных, (и даже они вызывали дикий ажиотаж), но быстро вылетали, так как обычно сходу попадали в какие-то страшные любовные истории, заканчивающиеся драками, поножовщиной и вендеттой на все лето между лагерем и населением поселка Сосновое.
Женское население «Ласточки» не унывало, крутило романы с цыганами и ментами из местного отделения. Но такими романами могли похвастаться только самые отчаянные и красивые.
И вот, когда тем летом, в нашем лагере появились четыре здоровых, молодых, свободных и красивых студента, которые к тому же были еще и спортсменами, все девушки от тринадцати до пятидесяти лет, обезумев от открывшихся перспектив, дружно ринулись на любовную охоту. Первую неделю четыре спортсмена держались, проводили каждое утро зарядку, ходили по территории с мячами, в свободное время бегали и подтягивались на стадионе. Еще никогда наш лагерь так не увлекался спортом, как в ту первую неделю лета. К каждой пробежке физруков присоединялось все женское население лагеря, и это получался уже массовый марафон. После пробежки пионерки, поварихи и вожатые, вытирая пот, курили у купальни, хищно поглядывая друг на друга и оценивая шансы соперниц.
Начальство не могло нарадоваться, глядя на всеобщее оздоровление и поголовное увлечение физкультурой и спортом. В недалеком будущем всем уже мерещились первые места среди лагерей Соснового по волейболу и футболу, о которых раньше даже смешно было говорить.
Однако спустя неделю, под натиском женской любви, свежего воздуха и духа вседозволенности, царившего в «Ласточке», физруки стали заметно меняться. Как и у миссии 93 года все началось с медляков на дискотеке, которые имели для нашего лагеря и всех его обитателей сакраментальное значение. Станцевав под невинную, на первый взгляд, «отель Калифорнию» спортсмены как-то незаметно начали выпивать, покуривать и целоваться в кустах с пионерками. А потом, не прошло и пары дней, как они по утрам перестали выходить на пробежку и обливаться холодной водой, по причине того, что, попросту, спали до обеда.
Женское население выдохнуло с облегчением, больше не надо было выходить ни свет, ни заря в боевом раскрасе на бессмысленный и беспощадный марафон с неясным призом в финале.
Начальство на первых порах закрывало глаза на отсутствие наших спортсменов на завтраке. Никто по сути дела не ожидал от них такой физкультурной прыти, какую они продемонстрировали в первую неделю. Спортивный пыл в нашем лагере резко спал, и всех разом немного отпустило.
Дальше физруки постепенно перестали бриться, мыться и переодеваться и запили уже всерьез. Мячи, с которыми их раньше видели, как с неизменным атрибутом, были заброшены так далеко, что даже самые пытливые пионеры не могли их отыскать.
Женское население яростно набросилось на потерявших бдительность спортсменов. Начались бесконечные романы. Весь лагерь охватил любовный пожар. Никто уже с точностью не мог отследить, кто с кем встречается. Пары создавались и рушились по несколько раз на дню. Некоторая ясность наступала на дискотеке, последний медляк подводил итоги очередного дня. А на завтра все повторялось уже с новыми искательницами личного счастья.
Начальство перестало заходить на дискотеки в клуб, танцы, объятия и поцелуи становились с каждым днем все откровеннее.
Мне по странному стечению обстоятельств тоже досталось целых двенадцать минут счастья. Два дня подряд на последний медляк «Отель Калифорния» меня приглашал Егор, самый молодой и самый красивый физрук. Глядя в его бездонные черные глаза, я поплыла, как все женское население лагеря. И прожила в этом поплывшем состоянии целых два счастливых дня. После второго медляка Егор проводил меня до нашего элитного дома за территорией. Ровно сто пар ненавидящих женских глаз и пионеры без горнов смотрели нам вслед. С чего я удостоилась такой чести было совершенно не понятно. Но уже в свои шестнадцать лет я не верила в счастье и не строила никаких планов, и, как выяснилось, совершенно не напрасно.
На третий день, видимо сильно впечатленная нашим публичным походом за территорию, на Егора сделала серьезный приворот кровью одна вожатая. Об этом все узнали сразу с утра, и обсудили на завтраке, потому что новости разносились в нашем лагере со скоростью молнии, той самой, что регулярно била по домам и людям в Сосновом и сжигала все без сожаления. Вот так и с нашим романом, еще вчера провожал меня до дома, а с утра уже съел кашу с чьей-то кровью, и все, что даже не успело начаться уже оказалось сожжено дотла.
Три друга физрука, так бесславно лишившись своего товарища, с горя запили, отложив на время романы, и допились ночью четвертого дня до белой горячки. Ходили слухи, что деревянные корпуса нашего лагеря стояли на бывшем кладбище. Потому они и горели, и потому, всем детям и взрослым в этих корпусах снились бесконечные кошмары. Так вот, допившись до полностью измененного состояния сознания, наши спортсмены подтвердили, что кладбище точно было, потому что, они лично своими глазами видели в мельчайших деталях всех его обитателей. Не желая так просто сдаваться, они вооружились вилками (ножи у нас в столовой не держали) и забились в одну кровать втроем под одеяло, и так продержались до утра, обороняясь от армии неживых. На завтрак никто из четырех физруков не пришел. Егора обнаружили в кровати у той самой вожатой, которая якобы сделала на него приворот. А три оставшихся друга так и встретили утро под одеялом, с вилками в руках и батареей из пустых бутылок вокруг кровати.
После этого начальство наконец решило, что пора принимать меры. Меры оказались сугубо экономического характера. Вынесли решение не выплачивать физрукам зарплату до конца лета, так надеялись победить одновременно и алкоголизм, и неуемную любовь к женскому полу. Но, ставка оказалась не верной. Наше начальство недооценило женщин. Те, как всегда вопреки всему, вошли в положение и продолжили обеспечивать физруков и алкоголем, и любовью. Потому что, настоящая любовь не знает корысти, и никакие преграды ей – не помеха.
На память, в последний день лета, мы с подругой Наташей сделали с физруками общее фото. Его я бережно убрала в чемодан со своими вещами. Никакими контактами мы, конечно же, не обменивались, и это было хорошо и правильно.
Лето и город не имели права пересекаться, ибо это были разные вселенные. При их пересечении могло случиться все, что угодно, вплоть до конца света.
От лета не осталось ничего кроме этой фотографии.
В лицо дует промозглый ветер с дождем, он кидает нам в лицо чудом уцелевшие за два месяца осени последние листья. Сумрачно. Солнце сегодня даже не вставало.
Мы с Алисой идем по Смоленскому кладбищу.
– Как думаешь: «Неживые не обидятся, если я тут пописаю?» – спрашивает Алиса.
– Думаю, нет. Они же, там наверху, знают, что тебе нельзя терпеть.
Я прикрываю Алису от живых и от неживых своей курткой. Дождь теперь не только снаружи, но и внутри. Мы движемся дальше. Наша цель – загадать желание в часовне Ксении Блаженной. Алиса говорит, там пишут записки на бумажках, и все сбывается. Она предупреждает, писать надо о любви и учебе. Но, если пойти на хитрость, начать с любви и учёбы, а закончить своим настоящим желанием, все может получиться.
Мы доходим до часовни, бумажки, которые Алиса приготовила для наших записок, моментально становятся мокрыми.
– Подставь спину, – говорит Алиса. – я буду писать.
– Давай, – говорю я.
Пока она строчит у меня на спине, я напряженно думаю.
– Алиса, мне нечего писать.
– Тебе что, опять ничего не нужно?
– Мне слишком много нужно, я даже не знаю. Это все не серьезно.
А мысленно я рассуждаю: «Наверное, самым лучшим решением будет попросить, как обычно, чтобы я стала нормальной. Просто такой, как все. Но, если тут и правда, все сбывается, и я стану, наконец, нормальной, станет ли дружить со мной Алиса?»
И я впервые загадываю другое, я пишу: «Хочу поступить в институт». Я не указываю в какой. Зачем ограничивать высшие силы?
Дрожащими мокрыми руками мы с трудом засовываем свои записки рядом с другими, уже лежащими между камнями, в каждой крохотной щели. Наши записки лежат вместе, их заливает дождь. И уходим мы тоже вместе, не оглядываясь.
Я в очередной раз упускаю шанс стать нормальной.
А потом раздался звонок.
– Симочка Борисовна! Это Анка. Вы только не плачьте, хотя, конечно…
– Анка, что ты мелешь?!
– Софа умерла, Сима Борисовна!
– Как умерла?!
– Не проснулась.
– Еж твою мать. Был человек, и нет человека.
Запах валидола. Тяжелые вздохи из-за закрытой двери.
– Мина, привет! Софа умерла.
– Сима?!
– Был человек, и нет человека.
– Ой, пойду корвалол накапаю.
– Мы с тобой одни остались, Мина, все уходят…
– Что будем на поминки готовить?
– Ну, давай как обычно: десять пирожков с капустой, десять с фаршем, десять с яйцом и десять с рисом.
– Давай еще десять с рыбой?
– Мина, опять ты с этой рыбой. Мы же не кошки. Да и кому столько? Народу нет, ты да я, да мы с тобой.
– Хорошо, Сима, тебя не переспоришь.
Мне вспомнилась песенка из «Десяти негритят»17, сейчас негритят осталось только двое.
Софа была главным героем моих детских кошмаров. Бабой Ягой во плоти. Повелителем санитаров.
И вот ее не стало.
Значило ли это, что мне больше не стоит бояться, что в самый ответственный момент за мной придут со смирительной рубашкой и объявят всем, что я ни та, за кого себя выдаю, и заберут, наконец, в психушку?
Чем дальше я вылезала из омута моего детства на свет божий, тем сильнее рос страх, один неверный шаг и меня отправят обратно.
Софы больше не было, но почему-то легче не стало.
Бабушка старела. Старели ее вещи. Ранее нарядная ее шапка из норки и каракуля теперь лежала на верхней полке шкафа драной кошкой. Также и синее пальто. Его практически победила моль и время.
Бабушка решилась на вставную челюсть. В хрустальной вазе прибавились вырванные зубы похожие на кости от фиников. Челюсть бабушка не хранила, как все приличные старики в стакане, а кидала, куда ни попадя, и никогда не могла найти с утра. Если мама попадала в немилость, честь искать челюсть доставалась мне. Но обычно искала мама: «Жанна, ты не видела мою челюсть, будь она проклята? Старость не радость. Доживете, поймете».
Без челюсти бабушка была похожа на пеликана и выглядела особенно свирепо. Благодаря тому, что челюсть болталась большую часть суток неизвестно где, из нее иногда выпадали зубы. Меня это почему-то страшно веселило.
– Ты можешь не ходить сама к врачу, это плюс, – перечисляла я. – Также челюсти не больно, когда в нее вставляют зуб, это еще один плюс. Если мы найдем зуб, его можно вставить снова…
– Хватит! – орала бабушка. – Ни дна тебе ни покрышки! Дура окаянная! Был бы жив Рома, показал бы вам всем!
Бабушка ела только батоны и скрывала их за запертой на ключ дверью своего персонального холодильника. Она резала батон продольно, прокладывала колбасой, луком, чесноком и заливала кетчупом. От таких сэндвичей бабушка толстела еще сильнее. Нормальную еду бабушка не уважала. Думаю, суп и кашу она ела всего пару раз в жизни. Бабушка покуривала и любила выпить перед сном рюмочку ликера, закусывая шоколадной конфетой, это тоже мало походило на диету.
Из подруг у нее осталась только Мина. С ней она говорила по телефону. Бабушка больше не ездила с деловым видом в город. Работа в городе закончилась со смерью Эммы, гуманитарная помощь весила слишком много, и давали всякую ерунду. Других поводов для выезда не осталось.
Борька, (для меня дедушка Боря), последнее напоминание о Якове, младший братик, вдруг заболел неизвестной болезнью и полностью облысел. У него выпали даже ресницы и брови.
– Зато теперь не бреюсь, – шутил он.
– Это у тебя из-за молодухи, – сердилась бабушка.
Для нее Боря по-прежнему оставался пятнадцатилетним.
Боря-мальчишка, не мог уйти раньше бабушки, но все-таки тоже ушел. Бабушка плакала больше, чем после смерти Якова.
Все эти события проплывали мимо меня как фон.
У меня было все меньше времени на бабушку. В любую свободную минуту я бежала к Алисе с Юлькой. Я проводила с ними все выходные, все вечера и все праздники. А уж когда мы с бабушкой смотрели вместе телевизор, гуляли или разговаривали последний раз, я не могла даже вспомнить. Мне наконец-то стало интересно жить и я не могла пропустить ни одной секунды из этой новой и важной жизни.
А бабушка как будто осталась в нашей квартире, вросла в нее, смирилась с тем, что это ее последнее пристанище и уже не могла уйти, как она ушла когда-то в двадцать два года, за день до начала войны.
Наши пути стремительно расходились.
На новогодних каникулах Алиса позвала меня на ночевку и сказала, что мы будем гадать на зеркалах.
– Предупреждаю, Ленка - это очень опасно!
– Почему опасно?
– Зеркала образуют коридор, прямо туда, в другой мир, в нем можно остаться навсегда. А еще, кто знает, что мы там увидим? Может заикаться начнём, или тронемся.
Юльку Алиса в тот раз не звала, так как Юлька не верила в чудеса и могла бы сбить нам всю магическую процедуру своим смехом. Меня успокаивало только присутствие Алисиных родителей за стенкой, да и Ницше выл за дверью вполне по земному. Алиса вытащила из комнаты всех кошек, поставила зеркало напротив зеркала и поместила между ними свечу.
– А что надо делать? – спросила я шепотом.
– Мужа высматривай, – шепотом ответил Алисин папа в дверную щель.
– Да, высматривай будущего мужа, – поддержала Алиса.
Мы вглядывались напряженно, Ницше выл, стрелки часов отмеряли секунды со стуком. Вдруг я увидела что-то в бесконечном коридоре и завизжала. Алиса тоже завизжала, пламя свечи качнулось и потухло.
– Ты что увидела? – спросила Алиса
– Кажется там был человек, весь в черном.
– А ты?
Мы сидели на полу между книгами и лианами. Зеркала больше не отражали друг друга.
– Страшно спать после такого, – сказала Алиса.
– Да, – ответила я, – я, наверное, не засну.
– Кстати, запоминай свой сон, – посоветовала она, – сегодня должен приснится жених.
Наутро, как я ни пыталась вспомнить жениха, ничего не приходило на ум.
– А мне Брэд Питт приснился, – похвасталась Алиса. – И, кстати, в зеркале я тоже видела его.
– А что ты визжала?
– Ну, от счастья, понятно.
Чтобы как-то помочь сближению Юльки с предметом ее любви Максимом Шумиловым, Алиса предложила взять у него интервью. Родители как раз подарили ей новенький диктофон синего цвета, под цвет челки. Хотя влюблена в Максима была Юлька, Алиса подготовилась к интервью со всей серьезностью, она нарядилась в черную юбку-карандаш и строгую белоснежную блузку, а кроме всего прочего, надела очки. Вид у нее получился сногсшибательный.
– Давай, Юлька, не подкачай, – шепнула Юльке на ухо Алиса, – все же ради тебя.
– Максим, скажи пару слов о твоей классной руководительнице, Картонке, ой, простите, о Татьяне Никифоровне, – Алиса щелкнула кнопкой записи диктофона.
– Эээ, ну она вообще такая плотная тетка. Да…И груди.., вот, груди у нее такие огромные, как две Луны и Земля. И я имел ее, и ее дочку, и ее мужа и в рот, и в уши, и в…
– Достаточно, Максим, спасибо, этого вполне хватит, – нажала на кнопочку «Стоп» Алиса.
– Эээ, ну, это, ништяк. Что еще сказать? Пятачок, а ты почему не падаешь вперед? Я вот тоже хотел спросить.
Кажется, Юлька осталась довольна нашим интервью.
– Я поняла, ему нравится большая грудь? – спросила она у нас.
– Это ты про две Луны и Землю? – уточнила Алиса.
– Ну да, у Картонки же нет груди, на то она и Картонка.
– Я думаю, – сказала Алиса с умным видом, поправив очки, – тут дело в другом, у Земли когда-то было две Луны.
– Ты серьезно? – не поверила я.
– Ну, да. Потом одна Луна упала и раскололась на тысячи осколков, их находят до сих пор. А вторая осталась. И живы мы все, только потому, что одна из двух Лун упала, иначе нас всех смыло бы гигантской волной.
– Я иногда вижу эту волну во сне, – вспомнила я.
– И если в небе снова появится вторая Луна нам всем – крышка, – продолжила Алиса, – поэтому я каждый день смотрю на небо. Хочу знать заранее, что нас ждет.
– Я тоже теперь буду смотреть, – решила я, – и если увижу вторую Луну, я сразу вас предупрежу.
– Так а с грудью-то что? – снова спросила Юлька. – Как думаете, нравится ему большая грудь?
– Конечно, Юлька, – сказала Алиса. – Кому же не нравится большая грудь?
С приходом первых теплых дней у нас в квартире все замерло, скандалы оборвались на полуслове, бабушка перестала реагировать даже на папины походы по четвергам в клуб филателистов и мыла полы молча, разве что, более яростно, ни словом не упоминая, что после ее смерти великовозрастные колорадские жуки испытают все радости зарастания в грязи и жизни за собственный счет.
Такие перемены у нас дома можно было бы принять за чудо, но в данном случае, все легко объяснялось.
Я готовилась к поступлению в вуз.
Я сидела на полу в своей комнате обложившись книжками и шпаргалками, а бабушка, единственная, кому разрешалось входить в мою комнату, на цыпочках заносила мне еду и также на цыпочках выносила пустые тарелки.
Негласное перемирие с родителями на время моей подготовки к экзаменам бабушка переносила стойко и с достоинством. Высшее образование она ценила больше всего в жизни, даже больше официального брака, потому что о браке бабушка знала все, а высшее образование так и не получила. Мама, наоборот, знавшая про высшее образование не понаслышке, а также знавшая, что оно никак не коррелирует с удачным устройством в жизни, рискуя навлечь бабушкин гнев, отважно шептала мне при редких и случайных встречах в коридоре, если я выходила в туалет: «Лена, всегда есть выход, не поступишь в институт, пойдешь в гостиничный колледж».
– Ага, – говорила я, – спасибо! Сама иди в свою путягу.
– Это не путяга, а колледж, – настаивала мама.
При слове колледж из комнаты вылетала бабушка. Мама испарялась.
– В колледж мне предлагает идти, – говорила я бабушке, кивая в сторону исчезнувшей мамы.
– В путягу? – бабушкины глаза наливались кровью, и она свирепо закусывала верхнюю губу, становясь похожа на пеликана.
Я бежала назад к своим учебникам. Скандал мне, как и маме, был не к чему.
Телефон, как главный отвлекающий меня элемент, бабушка тоже полностью взяла под контроль. Если звонила Юлька, она обрушивала на нее всю мощь своего праведного гнева. И ежу было ясно, что Юля звонила только с одной целью, не дать мне заниматься. Алисины звонки бабушка иногда все же допускала, потому что, когда она прослушивала наши разговоры, помимо пустого мы иногда обсуждали учебу, и бабушка это уважала.
– Без бумажки, ты – какашка, девочки, – говорила она, иногда вклиниваясь в наш разговор по параллельной линии, – а с бумажкой – человек! – и бросала трубку, сказав главное.
Алиса объяснила нам с Юлькой, что то, как мы оденемся на экзамен, это чуть ли не самое важное, даже, может, поважнее зубрежки и шпаргалок. Мы, как всегда, согласились с Алисой и оделись как ботаники. Алиса сказала, что самый ботанический наряд – это все джинсовое, и джинсы, и куртка, и самое главное, чтобы все было одного цвета. Алиса утверждала, что преподаватели любят именно таких. Беззубый историк и Картонка обожали ботаников и терпеть не могли тех, кто ходил в мини-юбках, в ботинках на платформе, да еще и с крашеной челкой, как, например, Алиса.
На первый экзамен по истории мы оделись во все джинсовое, но в толпе будущих студентов никто кроме нас не решился на такой продуманный шаг, в джинсовом тотал луке были только мы, трое. К слову, сила этого прикида, похоже работала исключительно на проспекте Ветеранов. Помимо недоумения, которое мы вызывали своим видом, на наши успехи это никак не повлияло, экзамен мы сдали еле-еле.
Я отгадывала по буквам трех авторов портрета Пушкина, но комиссию повеселило, как я боролась до последнего.
На второй экзамен, сочинение, мы пришли уже не в джинсовом, признав, что оно не работает. Я очень рассчитывала на свободную тему, но она меня сильно подвела. Звучала она так: «Ваши лучшие воспоминания о детстве». Мне в голову сразу пришел эпиграф: «Все что я помню о моем детстве, мне хотелось бы забыть». Я вздохнула и выбрала: «Катерина – луч света в темном царстве». Это сочинение мы писали в школе раз пятнадцать. На зыбкую почву детства я решила не вступать.
У Юльки выпали прямо на глазах изумленной приемной комиссии все учебники, которые она зачем-то засунула себе под грудь. Алиса весь экзамен проплакала, потому что ее не выпустили в туалет. В остальном все прошло без приключений.
Когда мы приехали в институт в третий раз, смотреть списки поступивших, уже не ожидая ничего хорошего, нам вдруг повезло, и мы с Алисой увидели свои фамилии среди счастливчиков. Мы сто раз перечитали эти списки, не нашли Юльку, еще перечитали, осознали, что каким-то чудом мы попали, мы с Алисой стали студентами этого университета прямо на Невском проспекте у Казанского собора, а Юлька, похоже, нет.
Наша подруга, в ответ на отсутствие своей фамилии в списках, смеялась взахлеб, на экзамене по истории ее попросили перечислить партизан – героев войны 1812 года, а она начала перечислять наших одноклассников мужского пола.
– Они что, знают всех наших одноклассников по фамилиям? – удивлялась в очередной раз Юлька. – Экстрасенсы какие-то.
Мы успокоились. Раз она, как всегда смеется, значит, все под контролем. Наверное, будет учиться с нами платно, и все останется по-прежнему. Кроме того, что теперь мы – студентки. И поступили мы, естественно, на исторический факультет. Но лично для меня имело значение только то, что мы будем учиться все вместе и каждый день ездить в это прекрасное здание, прямо около фонтана.
Я буквально видела приоткрывшуюся дверь в светлое будущее, которое вдруг у меня появилось.
Сразу после того, как стало понятно, что я поступила в институт, перемирие в нашей семье резко закончилось. В бабушке накопилось за двенадцать дней тишины столько сдержанного гнева и стресса, что она, наверное, неделю орала просто без повода и без единой передышки. Родители пересекали коридор прижимаясь к стенке, на цыпочках, и перебрасывались только самыми необходимыми репликами и то шепотом, но и это не помогало. О том, чтобы сохранять тишину на время подготовки к выпускным экзаменам из школы, речь уже не велась. Скандалы шли теперь безостановочно. Когда родителей не было дома, бабушка все равно скандалила с ними, причем, не сбавляя громкости. Поэтому, готовились мы с Алисой на скамейке перед ее домом.
Экзамены мы сдали легко. Вдруг выяснилось, что я – золотая медалистка, и меня ожидают многочисленные почести. К почестям я не привыкла. Наш беззубый классный меня сильно недолюбливал и даже никогда не объявлял перед всем классом, что я отличница по результатам года, а говорил мне это лично и как-то стыдливо. Но меня это как раз вполне устраивало. Сейчас я сильно растерялась. Историк нехотя сообщил, что отличников будет поздравлять на церемонии губернатор, и похоже, мне там вручат путевку в Данию.
Во дворцах, при большом скоплении людей, я всегда чувствовала себя неуютно, видимо, по памяти. Голова сама оборачивалась посмотреть на дверь, не выйдет ли из нее Софа с санитарами, чтобы позорно забрать меня при максимальном количестве свидетелей. Из всей толпы отличников я одна не подготовилась к награждению серьезно. Я поняла это уже оказавшись в окружении разноцветных отличниц-невест с высокими, поставленными лаком, прическами и локонами. Алисы рядом не было, и моя уверенность в себе сразу испарилась. Я была в коротком летнем платье из секонд- хенда и босоножках оттуда же, как будто шла с пляжа и случайно заглянула забрать диплом. Я мысленно вела диалог с Алисой и держалась, чтобы не смотреть на дверь. Мне все время казалось, что все отличники вокруг заслуженные и настоящие, а я одна получила медаль как-то слишком легко и, поэтому, не правильно. Не знаю почему, меня потом крупным планом показали по телеку по первому каналу и напечатали мое фото с губернатором на первой полосе газеты «Вечерний Петербург».
Наверное, впервые в жизни, бабушка мною гордилась.
– Ай да шлимазл, – она с гордостью хлопала себя по бокам. – Не зря нянчила! В нашей семье дураков никогда не было! Только врачи и журналисты – уважаемые люди.
И сразу пошла звонить Мине. Больше у нее никого не осталось.
– Ну и деградация, – выдал папа, – если наша Лена – одна отличница в школе, каковы же остальные?
На самом деле – не одна. В последний момент, уже после награждения, медаль задним числом выдали одной препротивной девочке Гале Щербич. Ее папа получил большую должность, а у нее оказалась всего одна четверка по русскому. Как эти события были связаны между собой – не понятно, но оказалось, что мы едем в Данию вместе. Я сразу же решила, что когда поеду в Данию, буду скрывать перед другими отличниками, что знакома с Щербич, толстой, страшной и вредной. «Пусть все думают, что я из приличной школы», – решила я. По моему представлению, в приличной школе таким девочкам как Галка места не было.
Газета «Вечерний Петербург» с моей фотографией на первой полосе с неделю полежала на столе в гостиной, обросла пятнами от борща, брызгами жира, стала орудием убийства парочки мух и незаметно растворилась во времени, которое съедает все без остатка.
Выпускной состоялся в школьной столовой по самому экономному варианту, за который проголосовало большинство родителей. По периметру зала поставили столы с обветренными бутербродами, оставшимися с завтрака, и соком. Посередине столовой организовали танцпол. Свет погасили. Занавески задернули. Наш историк под «Последний раз» «Мальчишника» пригласил Савичеву, и они все пять минут целовались взасос.
– Тьфу, – плевалась Юлькина мама, – похОтливый коммунист! А мы-то не верили Юлечке, когда она говорила, что они все тут педофилы.
– Да, и мы не верили, – усердно кивала моя мама.
– А мы сразу поверили, – смеялась мама Алисы, – Вася сходил в школу и сказал, что на пустыре своими руками зароет этого козла беззубого, если он к Алисе полезет.
(Алисин папа, дядя Вася, работал охранником в серьезной фирме, поэтому, в его словах не приходилось сомневаться).
Таким и запомнился мне наш выпускной, полупустой зал, пролитый сок на полу, противно липнут ноги, историк целуется с Савичевой, в зале потемки, а за занавешенными окнами – яркое солнце и лето. Сквозь плотные занавески на окнах солнечные лучи нещадно пробираются и кидают отсветы на пол, на стены, бегают по лицам солнечными зайчиками, выхватывают из темноты столбы пыли. Как будто настоящая жизнь за стенами этой серой унылой школы, летняя, бескрайняя, светлая, уже рвется к нам с этими лучами. «Какими же надо быть дурами, чтоб плакать под песню «Кораблик детства уплывает в детство»?18 – думала я. – Пусть уплывает, и чем скорее, тем лучше».
Впереди нас ждало лето и эта самая новая жизнь.
Как известно, для счастья всегда чего-то не хватает. Если вы слишком безоблачно счастливы, осмотритесь, всегда найдется ложка дегтя.
Сразу после экзаменов выяснилось следующее: Юльку решили отправить учиться в Англию.
Мы пришли прощаться. Мама Юли сготовила курицу с грибами. Это блюдо у нее получалось всегда так вкусно, что мы ели и не могли остановиться. Мне вспомнилась другая курица с грибами, у Юли, ровно год назад, когда мы также провожали закончившийся учебный год. Мы тогда так переели, что у Алисы поднялась температура, и я предположила, что болезнь вызванную курицей с грибами можно вылечить только удвоенной порцией курицы с грибами. И Юлька доверчиво побежала на кухню за новой порцией, которая могла спасти Алису. Алисе после этого стало совсем плохо, она даже не могла пошевелиться, но все равно смеялась сквозь слезы.
Сейчас мы также ели, Юлька хохотала, мама раздавала добавку, на холодильнике стояла наша фотография втроем на фоне пруда, в белой рамочке с сердечками, казалось, это просто обычный день, ничего не изменилось и останется таким навсегда. И только чемоданы в холле напоминали, что нам не показалось, Юлька завтра уезжает. Я изо всех сил держалась, но все-таки разревелась. «Ты плачешь, просто потому, что из твоей жизни уходит привычный элемент, – сказал Юлькин папа. – Ты привыкнешь. Все устаканится и снова войдет в свое русло». К тому моменту он стал большим человеком в строительном бизнесе и несомненно знал толк в жизни. Мне стоило бы прислушаться.
Мама Юли отдала мне всю Юлькину одежду. У нее в Англии будет новая жизнь и другая одежда. Я понимала, что мне ничего не подойдет, но все забрала.
Нас связывало многое.
Мы прекрасно дополняли друг друга. Если взять от каждой из нас троих какую-то часть тела, получилась бы идеальная девушка. Мы, например, решили взять Юлькино лицо, Алисины волосы, Юлькину грудь, мой живот и Алисины ноги. А кто-то может распорядился бы и по-другому. От меня взяли совсем не много, но я и этому радовалась. Радовалась, как в первый день, когда Алиса дала почитать мне свой дневник и как в тот день, когда мы втроем пили у прудов джин-тоник.
Это было мое первое расставание в жизни.
– Ничего, – успокаивала меня бабушка, – быстро вернётся. Никаких денег не хватит, чтоб ее там держали. Вылетит как пробка!
– На тебе, Боже, что нам не гоже! И не стыдно тебе старье домой тащить? – возмущался папа. – Я бы никогда этот хлам не взял.
– Нувориши! Деньги есть, а вкуса нет, – поддакивала мама.
На фоне Юлькиного отъезда поездка в Данию меня не радовала. «Да и дожить надо до этой Дании», – говорила бабушка. По этому принципу, она приучила меня ничего не ждать и ни на что не надеяться, не только в отношение этой поездки, а вообще касаемо всего в жизни.
Перед поездкой в Данию на меня напал страх. Мне казалось, что самолет непременно упадет, нас возьмут в заложники, я опоздаю на рейс и потеряюсь в чужой стране. Моя жизнь на фоне этих мыслей уже виделась мне счастливой, уютной и, главное, безопасной. Чего еще хотеть? Куда лететь из такого рая?
Я решила отказаться. Бабушка меня поддержала:
– Что она там не видела в этой херовой Дании?
– Мама, Лена должна полететь, – впервые в жизни подала голос мама.
Я удивилась. А бабушка еще больше.
– Пусть хоть Лена мир посмотрит, – добавила мама в оправдание своего непослушания.
– Да пусть летит, к ебене матери, – обиделась бабушка. – Мир! А тут тебе, чем не мир? Мы жизни за этот мир в войну отдавали!
Я все же решилась.
В аэропорту у меня от страха подгибались ноги. Нашу группу собрали вместе, и я, осмотревшись, заметила в толпе симпатичных девчонок. Кажется их звали Роза, Оля и Настя, и они учились, как я поняла, в одной школе. Я сразу забыла про свой страх полета. Ему на смену пришел страх, что они не захотят со мной дружить, а мне обязательно нужен был кто-то на эти семь дней, я уже отвыкла от одиночества с Алисой и Юлькой. И я мысленно зажмурилась, и представила, что рядом со мной Алиса. А в мире, наверное, не было такого человека, кто не захотел бы с ней дружить. Я как бы невзначай подошла к ним, Алиса стояла рядом и подмигивала: «Давай, Лебеденок, я верю в тебя». Уже на второй день мы с ними вместе прогуливали экскурсии, а на третий – отправились гулять по ночному Копенгагену, тайно выбравшись из окна второго этажа нашего хостела. Мы подружились. На всякий случай я сказала, что у меня три собаки и две кошки, и вообще рассказала о себе многое, что на самом деле относилось к Алисе. Алиса не обиделась.
У моей прошлой жизни, которую я решительно отбросила, сев в самолет, к сожалению, оставался свидетель, который знал про меня настоящую правду. Галка Щербич, противная девочка из моего класса. В ее ухмылке мне чудился вопрос: «Ну и что ты тут из себя изображаешь нормальную, да еще и прикидываешься Алисой? Это у тебя-то три собаки? Это у тебя папа охранник?»
Галка была тем опаснее, что нас объединяла давняя вражда, примерно класса с пятого. Как-то Щербич сказала про меня: «Зимой и летом одним цветом», намекая, что у меня нет одежды. А я ответила: «Зато ты у нас всегда нарядная как елка», намекая, что я отгадала ее загадку и пошла еще дальше, а Галка, действительно была увешена как ёлка всякими украшениями. С этого момента мы обменивались ходами. Галя сделала ход, настучав, что я выбираюсь ночью из окна и до утра гуляю, чем очень мешаю ей спать.
Сидя на террасе за завтраком, и глядя на наше окно, из которого я ночью выбиралась, и которое мне теперь категорически запретили открывать, я вдруг увидела трусы. Они сушились за окном, большие, белые, фасона как у моей бабушки, примерно до колена. И они точно были не моими.
Хочешь отомстить, сиди на берегу реки и терпеливо жди. Труп твоего врага сам проплывет мимо. Вечером мимо меня проплыл не труп врага, а пролетели трусы. Как белый флаг они развивались перед нашим с Галей окном на длинной ветке, которой шведы из соседнего номера зацепили их и сорвали.
– Что ты стоишь и ржешь? – вопила Галка. – Хватай их! Это твои дружки их сорвали.
– Давай сама, Галя. Мне запретили подходить к окну. Помнишь из-за кого?
Шведы оставили Галкины трусы себе как трофей. Этот флаг гордо реял на ветке, торчавшей из их окна, до тех пор пока они не уехали.
И наша вражда с Галей Щербич тоже на этом закончилась, просто потому, что после Дании мы больше никогда не виделись.
Расставаясь в аэропорту, многие из нашей группы плакали, мы менялись домашними телефонами, писали их на руках. Хотя все понимали, никто и никогда никому не позвонит. Мир повседневный и мир путешествий не должны пересекаться, не оберешься последствий.
Когда я прилетела домой, мама сказала папе на кухне: «Лена вернулась взрослой».
Я, честно говоря, очень боюсь сглаза, причем, как я понимаю, самое опасное – сильно радоваться, можно сглазить все самой, еще до того, как тебя успеют сглазить другие, (у бабушки и ее подруг так уже не раз бывало).
Но в тот день я, похоже, слегка потеряла бдительность.
Первого сентября мы с Алисой шли страшно гордые собой, студентки Университета в самом центре города, преодолевшие тернистый путь с проспекта Ветеранов, (хотя, всем остальным об этом знать не обязательно). Каждый день в течении следующих пяти лет мы будем проходить мимо Казанского собора и фонтана и заходить в арку Университета.
Алиса, правда, сразу сказала, что первокурсницами быть глупо и стыдно, намного лучше второй или третий курс. И объявила, что если мы будем с кем-то знакомиться, надо говорить, что мы на втором курсе, чтобы я не забыла и не подвела. Я кивала.
Мое ликование немного омрачил странный старик с лысеющими рыжими кудрями. Он стоял прямо на нашем пути мимо фонтана.
– Проедемся? – спросил он меня с недвусмысленной ухмылкой. И кивнул на тонированную белую "Tahoe".
– Вы за кого меня принимаете? Я – студентка.
– А я вижу, – с достоинством ответил старик, – и ничего плохого не предлагаю.
– Я опаздываю, извините! – крикнула я и побежала за Алисой.
– Ну что ты, Ленка, такой шанс устроить личную жизнь! Может даже единственный! – обернулась Алиса.
Потом выяснилось, что этот персонаж, примерно такая же достопримечательность Петербурга как Чижик-Пыжик и «Пышечная» на Конюшенной, и нет ни одной мало-мальски привлекательной девушки до двадцати пяти лет, с кем бы он не знакомился на Невском.
В аудитории Алиса сразу нашла нам лучшее место, самый последний ряд, с одной стороны – окно, с другой – Кирюша.
Кирюша интересный, даже страшно долго смотреть на лицо, поэтому, отвожу глаза, смотрю исподтишка на руки, они тоже красивые. Кирюша сразу рассказал нам, что он из деревни Русско-Высоцкое, которая знаменита на всю Россию своим яйцом.
– Всего одним? – уточнила Алиса.
– Ну, яйцами, – Кирюша обезоруживающе улыбнулся.
– Так бы сразу и сказал, а то я подумала, одно конкретное всемирно известное яйцо, вроде Фаберже.
– Что за всемирно известное яйцо Фаберже? – заинтересовался Кирюша.
История у Кирюши не простая, трагическая, хотя узнали мы о ней не в первый день. В детстве у Кирюши была обыкновенная семья, папа и мама. В какой-то момент папа Кирюши попал в аварию и погиб. После этого мама Кирюши сильно запила, и однажды Кирюша, придя домой, застал ее, повесившейся на люстре в гостиной. Кирюша вышел из дома и пошел на автобусную остановку. Шел дождь, стояла поздняя осень, Кирюше было шесть лет. Кирюша просидел на остановке три дня. Потом его заметили и забрали в детский дом. Кирюша был симпатичным. Уже через пару месяцев его усыновила семья из соседнего села, бездетные муж и жена. Они стали Кирюше настоящей семьей. Но вдруг, через какое-то время, приемный папа попал в аварию. Кирюша снова остался с одной мамой. Он страшно боялся, что и она вскоре повесится, как его родная мать, и он опять попадет в детдом, но, к счастью, на этом беды Кирюши закончились. Мама вырастила сына без приключений, за исключением того, что уже перед самым поступлением в институт он повредил спину в драке, когда кто-то из злопамятных односельчан назвал его детдомовцем. Поэтому, судьба вынесла его к берегам нашего Университета по квоте для спортсменов-разрядников из села. А так, если бы не травма, Кирюша хотел поступать в Лесгафта на легкую атлетику и стать знаменитым бегуном.
Кирюша был полон и других странных сюрпризов. В первый день после лекций он галантно предложил нам пойти вместе в стрип-клуб «Монро», который находился прямо около нашего Университета.
– Днем? – спросила Алиса, как будто ходила в стриптиз каждый день.
– Ну, не ждать же вечера, – резонно ответил Кирюша, – заодно можем там домашку сделать.
К сожалению, поделать уроки в стрип-клубе нам не удалось. Никому из нас не было восемнадцати, и нас не пустили.
– Отсоси! – дружелюбно сказал Кирюше один из наших новых однокурсников, глядя, как его выгнал охранник из стрип-клуба.
– Я лучше погрызу, – улыбнулся Кирюша.
– Это было красиво! – сказала по дороге домой Алиса.
Я не стала уточнять, о чем она. Все, что было связано с нашим новым Университетом казалось мне в тот день красивым.
Только бы не сглазить.
Свой день рождения я решила отметить в клубе «Монро». Это было символично. Мне исполнялось восемнадцать и, значит, нас точно должны были пустить.
Но жизнь всегда все расставляет по-своему.
С утра я упала в подъезде с лестницы, поскользнувшись на свежей луже, порвала единственные капроновые колготки, которые берегла для самых торжественных случаев, разбила ту самую ногу и, после всего этого, конечно, решила остаться дома. История девочки, которую изнасиловали по дороге три раза, и которая все-таки, вопреки обстоятельствам, героически дошла до школы, научила меня обратному, если день сразу не задался, нечего и упорствовать.
Посещение клуба «Монро» снова отложилось на неопределенный срок.
Алиса пришла ко мне вечером и принесла тортик.
На него мы поставили восемнадцать свечек, соединив два набора свечей для хануки из «Хэседа». Я, как обычно, не придумала никакого важного нового желания, (старое желание «стать нормальной», хоть убей, не работало), меня переполняли сожаления о том, что Алиса увидела эти частично использованные наборы из Хэседа, дальше упасть было невозможно. Уже при горящих свечах я загадала что-то вроде: «Пусть все будет хорошо» и нагнулась задуть их. Потом запахло горелым. Алиса почему-то хлопала меня руками по волосам. Прибежала бабушка:
– Мать твою, Лена, ты горишь!
В тот день, точнее вечер, мама, после семи лет перерыва, снова сделала мне каре, только на этот раз еще более неудачное, чем в детстве. Волосы у меня сгорели моментально, примерно до ушей, а местами и выше.
И я поклялась себе никогда больше не загадывать такие дурацкие желания, а наконец, начать готовится к загадыванию нормально, потому что сгоревшие волосы явно показывали мне: «Все хорошо не будет».
Судя по всему, желание Алисы пока тоже так и не исполнилось.
– Я тут к пифии решила съездить, – сказала на лекции Алиса, рисуя на парте причудливые узоры синей ручкой.
– К настоящей пифии?
– Ага, – Алиса зевнула и продолжила рисовать.
Пифия располагалась за городом, на самом Севере. Ехали мы к ней полдня, сначала на метро, потом на электричке, потом долго брели пешком по лесу, пришли мы уже глубоко к вечеру. Пифией оказался древний дед, он жил в деревянной хибаре, примерно такой, как у деда Афонаса в Сосновом.
Мы неловко постояли у входа.
– Иди-ка сюда, – сказал ясновидящий Алисе.
Он поводил руками над ее головой, вздохнул:
– Ты сильно напугана…Тебя избили…Вижу, челюсть сломали, ребра…Спина болит до сих пор. Ну ничего…сейчас…сейчас…не будет больше спина болеть…
– Теперь, ты. Иди сюда, – позвал он меня.
Я подошла. От страха я пожалела, что пришла, но было уже поздно. Мне казалось, раз он видит всех насквозь, сейчас он поймет, что я опасная сумасшедшая и, может, проклянет меня на веки или еще что похуже, но он только велел:
– Подними руки!
Я подняла. Он ударил меня между лопаток.
– У тебя все не так плохо, – сказал он мне. – Тоже спина. Твоя мама сделала аборт, поэтому, у тебя болят кости. Дети отвечают за родителей. Я поправил спину. Дальше сама.
Алиса поставила на стол мешок яблок. Мы смущенно поклонились и вышли.
Домой мы ехали почти молча и в полной темноте. Под конец я спросила:
– Алиса, тебя что избили? Когда?
– Да…, – Алиса смотрела в окно, – я уже и забыла. Тем летом, вроде, после десятого класса, когда ты с физруками своими романы крутила. В детском садике ночью, мы гуляли с Юлькой. Подошли какие-то парни, я что-то пошутила. Я, типа, в больнице даже лежала, недели две. Не помню точно.
Мы помолчали.
– А я думала, про любовь.
– Про любовь, Ленка, мне просить не надо, в меня и так все влюблены.
– Это да.
– А ты о чем хотела попросить?
– Я забыла. Хотела на месте придумать. Когда-то у меня сильно болела нога, но она прошла. Наверное, мне не о чем просить, если подумать.
– Похоже, да, – согласилась Алиса. – Ну, пифию лучше знать. Вот он дает, даже садик вспомнил.
Колеса стучали, мы ехали в электричке почти одни и засыпали на ходу. Больше этот поход мы никогда не вспоминали, но я теперь знала, что загадывает Алиса, девочка с другой планеты, у которой есть все, о чем можно мечтать.
Зимой мы с Алисой решили отметить с одногруппниками окончание первой сессии.
Мы поехали к парню, которого, звали Деном, он единственный из всех нас снимал квартиру и жил один. У нас изначально присутствовали некоторые сомнения, стоит ли так сильно сближаться с коллективом, но Алиса сказала, что есть смысл попробовать, а то вся студенческая жизнь пройдет мимо.
Серый высотный дом на самой окраине города торчал одиноким столбом и печально смотрел на черный незнакомый лес, перед домом раскинулся необъятный пустырь. Куда ни глянь – не одной живой души. Только холод, мгла и пронизывающий ветер. Внутри в подъезде запросто можно было снимать кино про зомби-апокалипсис без дополнительных декораций. Это было что-то среднее между общественным туалетом и наркоманским притоном. С трудом верилось, что тут могла теплиться повседневная жизнь обычных людей. Квартира а была под стать дому. Почему-то мы с Алисой представляли себе вечеринку в честь сдачи сессии по-другому.
Одногруппники, которые явно гостили тут не первый раз и, видимо, не испытывали никакого дискомфорта от антуража, принялись, тем временем, деловито располагаться, чистить и резать картошку и разливать водку. Для нас с Алисой купили литр апельсинового сока для разбавки. Других напитков не было.
– Я пью чистую водку, – сказала Алиса, – без сока.
Она пила красиво. Парни уважительно переглядывались. Я выпила стакан водки с соком, залпом, как Алиса. Она, тем временем, выпила еще раз. Я чувствовала себя как-то странно, особенно, если пыталась встать. Я почему-то сразу садилась обратно, помимо своей воли.
Вдруг Алиса заплакала. Я никогда до этого не видела ее плачущей.
– Алиса, что случилось? Тебе плохо?
Она наклонилась ко мне и еле слышно прошептала:
– У меня СПИД.
– Алиса, как СПИД? Ты что?
Я тоже моментально заревела.
– Трусов, с базы отдыха, болен СПИДом, – горько всхлипнула она.
– И что? У тебя с ним что-то было?
– Я сдавала кровь ему на переливание. Теперь моя кровь – в нем, а у него СПИД, понимаешь?
Мой нетрезвый мозг попытался логически обосновать Алисину ошибку. Но водка с соком делала свое дело, я не смогла четко сформулировать логический вывод даже в своей голове, не то, что объяснить Алисе. От этого бессилия я еще сильнее заплакала. Мы обнялись и продолжили реветь вместе.
В это время одногруппники съели жаренную картошку и еще выпили. На раздолбанном магнитофоне играла песня «Нежный вампир» Наутилуса. Ко мне подошел еле живой Котик и пригласил потанцевать. Котика до этого дня я вообще никогда не замечала. Это был симпатичный добродушный паренек в стиле Backstreet boys по имени Костя. Конечно, герой не моего романа. Мне нравились личности трагические. Я с трудом встала и пошла с ним. Хотелось размяться. Пока я танцевала с Котиком, я краем заплаканного глаза осмотрела комнату. Вид одногруппников меня не порадовал. Во-первых я поняла, что они курят не только сигареты, во-вторых, я вдруг осознала, что из девушек нас с Алисой только двое, а все остальные – парни. К тому же из «Твин Пикса» я усвоила: где соединяются вместе ночь, алкоголь и наркотики, там материализуется неминуемое вселенское ЗЛО. Я уже видела себя выброшенной по частям в этот черный всепоглощающий лес и слышала взмахи крыльев сов на заднем фоне.
– Котик, – сказала я Котику прямо в ухо. – Уходим.
– Уходим! – пьяно кивнул Котик.
– Алиса, уходим, – шепнула я Алисе на ухо, не отпуская Котика, чтоб он не передумал.
– Да, да, – подтвердила Алиса, шмыгая носом.
Наша троица потянулась к выходу. Мы вытащили из кучи на полу свои куртки и спотыкаясь пошли по лестнице. На улице зверствовал мороз, нас окружала кромешная тьма.
– Котик, где ты живешь? – спросила я.
– Рядом, – кивнул всем телом Котик.
– Котик, мы к тебе, ладно? – я чувствовала, что до своего дома мы с Алисой в таком виде не доберёмся, да и транспорт, судя по темноте, уже не ходил.
Что-то в Котике обнадеживало и успокаивало, даже пьяным он казался домашним и безопасным, чего нельзя было сказать об остальных наших одногруппниках. Поэтому, мы взялись покрепче за руки и, шатаясь, пошли по этому страшному пустырю, а черный лес хищно смотрел нам в спину.
Когда мы дошли до дома Котика, я не чувствовала ни рук, ни ног. Меня колотил озноб, зубы стучали так, что я не могла говорить, но в голове было на удивление ясно.
В Котике я не ошиблась. Когда мы ввалились в квартиру, нам открыла заспанная, уютная мама. Дома было чисто, тепло и по-ночному тихо. Мама прикрыла рукой рот от ужаса, пьяный Котик, (видимо, впервые), и две абсолютно пьяные девахи с размазанной тушью на лице. Она быстро справилась с собой и захлопотала:
– Костенька, а куда девочек положим? На кухню?
– Ко мне! – широким жестом махнул Котик в направлении своей комнаты.
– Хорошо, хорошо, – засуетилась мама, – только сестренку не разбудите, пожалуйста!
Алиса продолжала все это время по-инерции всхлипывать. В какой-то момент ее плач перешел в икоту. Костя спал на детской, раздвинутой на максимум кровати, такой же как у меня, (видимо, как и я, всю жизнь). Мы свалились в эту кровать вповалку, не раздеваясь. Алиса продолжала икать. Дальше мы провалились в сон.
Проснулись мы с Алисой уже без Котика. Комнату заливало зимнее холодное утреннее солнце. Голова кружилась, тошнило. Алиса была зеленого цвета, с размазанной по лицу тушью.
– Ленк, слышишь?
– Чего?
– Птичка поет.
Я прислушалась. Действительно щебетала птичка.
– Точно!
– Думаешь птичка? Нет, не птичка, это Костя маме рассказывает, почему он пьяных девок домой привел.
Я вспомнила вчерашний вечер. Мне снова стало плохо.
– Алиса, у тебя что, правда, СПИД?
– Какой СПИД?
– Ну, ты сказала вчера, что у Трусова СПИД, и у тебя тоже.
– А! Да, нет у меня СПИДа. Ты что?
– А почему ты сказала, что есть?
– Да, я всегда, когда выпью водки, мне плакать хочется, а одной реветь перед одногруппниками как-то неудобно. Все бы поняли, что я напилась.
– Я с тобой не разговариваю! Как так можно?
– Ты только не забудь, что не разговариваешь!
– Вы проснулись? – в комнату вернулся Костя, он уже был свеженьким, умытым и утренним, хотя видно, что хорошенько с похмелья.
– О-о, – выдала Алиса, многозначительно хихикнув.
И тут я тоже заметила, Котик смотрел только на меня. Его глаза были полны обожания. В этих синих глазах сиял какой-то детский неподдельный восторг. Котик явно видел не меня после нетрезвой бессонной ночи, а что-то другое. Наверное, наше счастливое будущее, детишек и садик с астрами.
С того дня Костя полюбил меня самой романтической и пылкой любовью. А я, к сожалению, не могла ответить ему тем же. Каждый раз, когда я смотрела на него, я вспоминала зимнее солнечное утро, головную боль и пение попугайчика, который на кухне объяснял маме, почему он привел в дом пьяных девок.
Алисин папа при встрече, как обычно, спрашивал меня:
– Ну что, подруга, замуж не вышла?
– Нет, – отвечала я.
– А жених-то хоть есть на примете?
– И жениха нет.
«Ну, какой Котик жених?» – и в ушах песня попугайчика.
Видя, что замуж мы с Алисой не спешим, дядя Вася придумал нам новое занятие.
– Подруга, заработать не хочешь? – спросил он меня в тот день, после стандартного вопроса о замужестве.
– А что надо делать?
Прошлый раз он предложил нам с Алисой стоять вечером на Невском в мини-юбках, знакомиться с мужиками и приглашать их в машину, а они с приятелем уже поджидали бы любителей малолеток и грабили. Шутил дядя Вася или нет, я не поняла.
– Да, так…сувениры раскрашивать и продавать. Хочешь?
– Конечно, хочу! – обрадовалась я.
Это были фигурки кошек из дерева с длинными поднятыми вверх хвостами. На хвосты можно было надевать всякие украшения. Нюанс заключался в том, что этих кошечек делали уголовники на зоне в качестве трудотерапии. Это было еще более удивительно, потому что кошки выглядели вполне профессионально выпиленными и раскрашенными. Дядя Вася предложил нам с Алисой сдавать их на комиссию в магазины.
Алиса сразу отказалась, сославшись, что не верит в коммерческий успех этого предприятия. Я всегда была не так категорична. Поэтому, я набила кошек в старую спортивную сумку (ее сшила мама лет десять назад, когда отхватила каким-то чудом огромный отрез плащевки), и пошла после лекций по Невскому, заходя в каждую лавку. Кошки пришлись продавцам сувенирных магазинов по душе, они были для всех новинкой. Даже в ДЛТ, который в то время напоминал один большой ларек, у меня взяли несколько кошечек.
– А откуда такие? – спрашивали меня словоохотливые женщины за прилавками.
– Да, художники в одном лагере делают.
– Это что ж за лагерь-то такой? Я бы своего оболтуса отдала. Подростков берут туда?
«В этот лагерь лучше не надо» – мысленно отвечала я. А на словах обещала выяснить контакты. Деньги я отдала вечером дяде Васе, и он выплатил мне комиссию, по два рубля с каждой кошки. В моей голове сразу начали зреть наполеоновские планы, я уже представляла, как выкупаю огромные партии кошек и продаю их по всей России.
– Спекулируешь? – мрачно спросила бабушка дома, пнув ногой спортивную сумку, которую я предварительно загнала под кровать.
– Бабушка, ну кто тебе разрешал рыться?
– А ты знаешь, что за это сроки дают?
– За что дают? За продажу кошек? Мы же не при Сталине живем!
– Сегодня – не при Сталине, а завтра – при Сталине! Лена! Вылетишь с института за свою спекуляцию, никто тебя не восстановит!
Бабушка пошла за валидолом.
– За что мне это, Господи? – причитала она. – Девочка-студентка стала торгашкой. Так я тебя воспитывала?
В нашей семье считалось, что хуже торговли может быть только проституция. И, кстати, шли оба эти занятия, обычно, рука об руку.
– Это все – Алиска, – продолжала бабушка. – Нет бы, найти в институте хороших девочек, ходить с ними в библиотеки, в музеи, мужа там себе присматривать, так нет, продавать деревяшки у всех на глазах. Все тянет и тянет тебя, Лена, в говно, с самого детства.
Окрыленная успехом, я с утра набила сумку кошками и поехала в институт. Задача осложнялась новыми вводными. Меня впервые в жизни позвали на настоящее свидание в Money Honey. Культовое место, куда если и приглашали, то только с самыми серьезными намерениями. Жениха я нашла неожиданно и совершенно случайно. Мне позвонила Маринка Белкина, моя школьная подруга и позвала на свою домашнюю вечеринку. С той памятной первой вечеринки, на которую Яночка пришла в купальнике, Марина полюбила устраивать у себя вечеринки без повода и всегда звала меня. Я заходила по-соседски, без особой подготовки. Маринкины однокурсники из Военмеха были сплошь ботаниками и ни в коем случае не попадали в область моих интересов. В тот раз я тоже забежала без ожиданий, чтобы просто скоротать вечер. Я сразу заметила нового парня, которого раньше тут не встречала. Он отличался тем, что был симпатичным, нормально одетым и, (как мне тут же сообщила на ухо Маринка), ездил на машине, которую купил сам.
Я сделала еще более безразличное лицо, чем обычно.
На следующий день он мне позвонил. Я несколько раз переспросила, для приличия, как его зовут.
– Сережа.
– Ага.
– В "Money Honey"?
– Ну, вроде могу.
– В три.
– Постараюсь.
Факт, что я иду на свидание вместе с кошками, я осознала только в метро, когда пыталась вырвать застрявшую в ногах сумку из толпы, чтобы выйти на станции Технологический институт. Я надеялась только на то, что до трех часов успею разнести всех кошек, и сумку можно будет спрятать в рюкзак. Однако, жизнь внесла в мои планы некоторые коррективы, на большой перемене я списывала педагогику, которую не подготовила из-за вечеринки, кошки в полном составе лежали в сумке, и по всему выходило, что на свидание я иду вместе с ними.
Я пришла чуть раньше, хотя это шло вразрез с моей стратегией, надо было опоздать минут на пятнадцать, но я выбрала хорошенько спрятать сумку под стол. В дверях показался Сережа. Я максимально выпрямилась и постаралась воспроизвести самое безразличное лицо, которое так хорошо сработало на Маринкиной вечеринке. Одну руку я держала под столом. Я предпочитала контролировать сумку с кошками, все-таки они принадлежали дяде Васе. Двойная ответственность. Сережа мило рассказывал мне что-то. Я смотрела на него и удивлялась своему везению. Хотелось срочно поделиться новостью абсолютно с кем угодно, я сидела в самом модном баре с крутейшим парнем, который к тому же не догадывался, что я ненормальная.
Опасная ошибка радоваться раньше времени, да и вообще радоваться, от которой всегда предостерегала меня бабушка. Но кто слушает старших?
Вдруг на горизонте я заметила одного из наших однокурсников по кличке Пися. Того самого, кто сказал Кирюше: «Отсоси!», а Кирюша ответил: «Я лучше погрызу». Пися был милейшим парнем, и по совместительству чем-то вроде местного радио. Вся информация, попавшая к Писе, мигом становилась достоянием общественности. Я увидела в появлении Писи знак свыше. Настал момент предъявить мой трофей широкой аудитории.
– Толя, Толя! – помахала я свободной рукой.
Спасибо моей отличной памяти, я помнила, в отличие от всех, что Писю когда-то первого сентября звали Толей.
Толя радостно улыбнулся в ответ и пошел к нам.
– Познакомьтесь, это Толя, это ….
Говорят, для психики что радость, что горе – одинаковый стресс. От счастья моя хваленая память впервые в жизни дала серьезный сбой. А может она вся ушла на то, что я вспомнила как зовут Писю. В общем, я, та, кто помнила ФИО и биографию любого человека, которого видела хотя бы раз в жизни, прямо за столом забыла, как зовут Сережу.
Сережа был очевидно не готов к такому повороту событий. Вчера по телефону я переспрашивала, как его зовут три раза и столько же раз уточняла, где мы познакомились. Наверное, он решил, что этого вполне достаточно, чтобы запомнить.
Сережа справился с потрясением:
– Сережа! – протянул он руку.
– Толя!
Толе явно было весело. Он смотрел на нас с нескрываемой радостью. Лена не знает имени парня, с которым у нее свидание. Вполне неплохая новость для институтского радио.
Дальше Толя встрепенулся, снова пожал Сереже руку и ушел по своим делам.
После этого знакомства наше свидание пошло как-то смазано. Утопая в чувстве вины, я упустила безразличное выражение на лице и начала искрометно шутить.
Сережа мне больше не перезвонил.
Моя торговля вскоре тоже сошла на «нет». Я почувствовала, что мои успехи в коммерции могут серьезно пошатнуть нашу дружбу с Алисой. А дружба с Алисой была для меня важнее всех Сереж и всех кошек на свете.
– Здравствуйте, Сима Борисовна!
– Здрасьте! Кто это?
– Это Петя, Сима Борисовна, сын Мины.
– А, Петька…Что случилось?
– Сима Борисовна..
– Ну?!
– Мама умерла.
– Мина!
– Мама.
– Был человек, и нет человека.
– Сима Борисовна, хоронить будем в пятницу, приходите, пожалуйста.
– Петька, а поминки? Кто готовит?
– Лариса, Сима Борисовна. Она все сделает, вы просто приходите.
– Петя, я приду. Я принесу пирожки. С рыбой. Мина всегда их любила.
Вот и все.
Ушли Мария, Анна Ивановна, Софа и Мина. Теперь все. Все там. А тут никого.
А у меня была весна.
В жизни каждой молодой девушки случается такая первая весна. И любая, самая неприметная девушка вдруг одним первым весенним днем вся начинает искриться и переливаться на солнце, когда воздух наполнен таинственным обещанием счастья, и его хочется пить, проливая на себя и захлебываясь, когда небо становится бездонным, а девушка внезапно за одну ночь из гадкого утенка становится красивой. Когда ей все оборачиваются вслед. Однако, девушкам не следует ожидать, что этот первый весенний день будет длиться вечно. Что стоит сделать, так это запомнить этот день от начала до конца, каждый миг, потому что такой день бывает один-единственный раз в жизни, весной в восемнадцать лет.
Мой день тоже настал. Весной 1998 года.
Улов у меня получился следующим: первая жертва – Сашка Виленский. Он пал жертвой моих чар во время флюорографии. К нам в институт именно в тот день приехал фургончик с аппаратом для флюорографии. На каждого студента выделили ровно две минуты. От мысли, что за ширмой девушки раздеваются до пояса, парни сходили с ума и подсматривали, даже против своей воли. Я застегивала блузку уже на лестнице, которая являлась входом и выходом из фургончика, тут-то Амур и запустил стрелу в Сашу.
Саня был абсолютно рыжим, как уличный мартовский кот, и имел такой же потрепанный и лихой вид.
– Ты похожа на Наташу Королёву, – сказал он мне восторженно.
И глаза у него были такими же синими, как у Кости, когда он пел попугайчиком.
–
Это комплимент? – уточнила я.
Ниже Наташи Королевой в моей личной иерархии стояла, разве что Алёна Апина.
– Да, – сказал Санек мечтательно, – конечно, комплимент!
Дальше жертвы пошли парами.
На перемене, когда мы с Алисой дышали воздухом и подставляли лицо первому солнышку, к нам подошли наши школьные герои. Максим Шумилов и Андрей Бондарев. Так как школьный мир никак не пересекался с миром института, в наших головах случилось такое же короткое замыкание, как если бы мы увидели на Невском живого динозавра.
– Какими судьбами? – спросила Алиса, первая справившись с собой и сделав самый невозмутимый вид.
Однако, наши школьные парни были хороши. Университетский двор посматривал краем глаза уважительно, а девчонки еще и завистливо.
– А мы вас пришли проведать! – нашелся Бондарев.
На самом деле, они просто пришли знакомится с девчонками, купившись на достаточно ложные слухи, что Герцена – это фабрика невест. И первые девушки, на которых они наткнулись, оказались, именно, мы. Я заметила в глазах Бондарева, тоже, кстати, синих, это уже знакомое мне сияние: «Ого! – подумала я, – неожиданно! Надеюсь, мне кажется».
Бондарев носил почетный титул школьного героя-любовника. В него были влюблены почти все девчонки. Кто-то даже травился и резал вены. Сам он гулял в последний год с Антониной Цукерберг. И у них все стало так серьезно, что родителям Антонины пришлось эмигрировать в Канаду, чтоб вырвать дочку из любовного омута. Бондарев снова был свободен и опасен, как никогда.
Шум остался прежним, только в ухе у него прибавилось сережек, а на руках и шее – татуировок. Бондарев поступил в Политех, а Макс никуда не поступил.
– Прогуляемся вечером на районе? – спросил Бондарев, подойдя ко мне совсем близко.
– Эээ, вечером..
– Я вчера пел под гитару про девушку с зелеными глазами, и тут я встречаю тебя. Судьба, блин.
Эти два аргумента, гитара и определение моих глаз как зеленых перевесили на чаше весов ту чашу, на которой лежало твердое правило: «Никогда не встречайся с тем, в кого все влюблены».
– Ладно, определимся вечером, – сказала я аккуратно.
Шум курил молча, глядя куда-то вдаль, прищурившись.
– А мы на Ваську переехали, прикиньте? Родаки с Кубы вернулись. Я теперь, типа, работаю.
– А кем ты работаешь? – спросила я.
– Сварщиком. Я по накурке такие хрени варю из металла, охренеть. Меня прёт, короче. Я покажу.
«Интересно, – подумала я, – а он, когда собрался показывать эти хрени? Что вообще сегодня происходит?»
Вечером за мной заехал Бондарев. Именно заехал, а не зашел. Между нашими домами было минут десять пешком, но он приехал на черной тонированной бехе.
Мы с бабушкой смотрели в окно.
– Бандит, что ли? – недоверчиво спросила бабушка.
– Бабушка, это же с нашей школы, друг Максима.
– Знаю я твоего Максима и его друзей. Наркоманы и бандиты. Смотри, Лена! Не на тех ставишь!
Бондарев позвонил в дверь и галантно поклонился.
– Пойдем гулять, – предложил он.
– Ну ладно, пошли.
В руках у него была черная спортивная сумка, которую он почему-то не оставил в машине. В подобной сумке я возила в институт своих кошек. «Очередные понты», – подумала я.
И мы пошли гулять.
Бондарев пел соловьем и кружил вокруг меня как влюбленный голубь. Я держала в голове мысль, что влюбляться в него категорически запрещено. Это оказалось достаточно трудно, он действительно был крайне обаятельным. Приятным бонусом к нашей прогулке являлось то, что на ночь глядя мы шли по нашему району с высоко поднятой головой, и я могла не бояться нападения. В моем подъезде, среди луж, окурков и шприцов мы целовались. Это, кстати, был мой первый поцелуй, как и у большинства девчонок нашей школы именно с Андреем Бондаревым.
Когда я вернулась, меня встретила бабушка.
– Нагулялась? – спросила она, подозрительно без агрессии.
– Ага.
– А ты знаешь, что я нашла у него в сумке?
– Ты сумку обыскала?
– Конечно! Я должна знать, что твои хахоли приносят в дом!
– И что там было?
– Винтовки! Стволы! Еб твою мать, не знаю, как их называть.
– Да тебе показалось, бабушка, они, наверное, для спортзала, он спортом занимается.
– Да, спортом, от ментов бегает. Лена, чтоб ноги этого бандюги я больше тут не видела.
Про то, что Андрей и Макс как-то связаны с оружием мы слышали. Был такой случай, к девушке Андрея Антонине пристал наш учитель по физкультуре. Шумилов и Бондарев подошли на перемене и приставили ему нож к боку. Больше он вообще ни к кому не приставал. Ну мы, так и представляли себе это оружие, с которым они связаны, но никак не стволы в спортивной сумке.
Уже в час тридцать, когда я, после скандала с бабушкой, наконец, собралась спать, так как завтра надо было идти в институт, вдруг зазвенел телефон.
Я успела схватить трубку раньше бабушки.
– Але!
– Лена?
– Да.
– Это Макс.
– Привет!
– Лена, я тут это, слушай, а давай пошляемся на выходных, я тебе покажу какие у нас тут крыши на Ваське. Ты гуляла по крышам? А хочешь, на залив сходим. У нас тут море. Прикинь, реальное море..Прибой, чайки… Читала «Чайка по имени Джонатан Ливингстоун»?19 Блин, ты это, прости, я курнул тут, не спится. Короче, можно я позвоню, ладно?
– Хорошо, Макс.
– Ништяк!
– Ага.
– Пока, Лена! Хороших снов! Море там, чайки. Пока!
Вот и кончился этот первый весенний день. Первой весной в восемнадцать лет.
Романы, начатые в тот весенний день продлились недолго. С Андреем – неделю. С Сашей – два дня.
С Максом Шумиловым у нас вышел не роман, а дружба, (а срок жизни у дружбы намного дольше, чем у любви). Мы лазали по крышами, слушали прибой, болтали не о чем, наматывая километры по городу. И этот прибой с криками чаек поднял во мне давно забытую тоску по настоящей свободе и чему-то героическому, что есть внутри каждого, но надежно прячется под слоем опасений и пыли.
Макс подарил мне свои скульптуры из металла, так я впервые познакомилась с современным искусством и сразу перескочила в статус коллекционера. Бабушка тоже впервые познакомилась с современным искусством, но оказалась к нему не просто безразлична, а даже, скорее, враждебна, она сложила скульптуры в мешок и раз пять пыталась вынести на помойку. Искусство оказалось живучим, каждый раз акту ванализма что-то мешало.
Максим нашел, чем можно удивить и бабушку. Он пришел ко мне в гости со своим другом афро-американцем.
– Я смотрю, у нас теперь тут притон для негров и наркоманов, – присвистнула бабушка.
– Здравствуйте, Сима Борисовна, – поздоровался Макс. – Это Тупак, то есть Поль. Он нормальный, вы не смотрите, что он негр. Не, ну а чо? Моя бабуля тоже стреманулась вначале, а теперь они, вроде как, кореша. Докажи, Тупак?
– Ну-ка, давайте, дуйте отсюда, давайте-давайте, к ебене матери. Чтоб ноги вашей тут не было! – взорвалась бабушка.
– Сима Борисовна, вы, это, простите. Лен, пойдешь погулять?
– Нет! Лена останется дома! Валите к чертовой матери и больше не приходите! Блядоход тут устроили.
Бабушка залпом осушила баночку валерьянки и пошла звонить маме на работу.
– Жанна, – кричала она в трубку, – Лену надо срочно вывозить в лагерь, добром это не кончится! Она уже негров в дом приводит! Только что одного выгнала вместе с наркоманом этим, Шумиловым. А дальше что? Публичный дом в квартире устроит? Жанна, я это лето не переживу! Лену вывезу, а там и подохну!
– Давай, собирайся, курва! – завтра же поедем, – подвела итог бабушка, хлопая дверью.
Так вопрос о лете в городе в очередной раз решился в пользу лагеря. Бабушка сделала ставку на «Юность». Откуда ей было знать, что лагерь, куда мы так неосмотрительно бросились, спасая меня от опасных знакомств, тем летом боролся за первое место среди пионерских лагерей по Ленобласти. Знай бабушка, как высоки ставки в этой борьбе, возможно выбрала бы непритязательную «Ласточку». Когда мы приехали в «Юность», мы поняли, что на карту было поставлено многое, и начальство ни перед чем не остановится. Мы ворча присоединились к битве за первое место. Бабушка особенно тщательно вела двойную бухгалтерию, я водила детей строем даже по территории. И вроде все шло по плану, но когда руководство уже не сомневалось в победе, лагерь поразила эпидемия ветрянки. Директор Любовь Михайловна не собиралась сдаваться. Было принято решение скрывать эпидемию до последнего. Вожатым запретили сообщать о болезни родителям детей и также запретили мазать пионеров зеленкой.
Вот тут-то и зашумел в моей голове прибой, я услышала крики чаек и поняла, что не смогу оставаться в стороне, когда происходит такая несправедливость. Я решила обрабатывать детей зеленкой в одиночку. Моя единственная подруга Аня тоже услышала таинственный зов совести. Теперь мы лечили детей вдвоем. Нашим верным помощником стал охранник Виталик, он, безусловно, был влюблен в Аню, но будучи серьезно контуженным на войне в Афганистане, практически не мог говорить, тем более о своих чувствах. Но когда речь зашла о помощи, он героически ездил на станцию Вяхирево в аптеку и скупал для нас пузырьки с зеленкой.
Наш заговор, конечно, быстро раскрылся. Бабушка заламывала руки и ревела:
– Господи, за что? Я всегда знала, что ты больная. Я всегда говорила, что тебе место в дурдоме.
– Нет больше Софы, вызвать мне санитаров?
– Ничего, тебе другие люди вызовут! Будь этот лагерь трижды проклят! Будь проклята эта ветрянка! Это мое последнее лето!
Я не слушала бабушку. Я чувствовала себя непобедимой и бессмертной, казалось, меня защищают высшие силы, и это доказывало правильность выбранного мной пути.
Ветрянка пришла ко мне неожиданно. Прямо на завтраке.
– Лена, посмотри на себя! – не без удовольствия воскликнула одна из воспитательниц.
Я побежала к зеркалу. Я уже знала, что в нем увижу.
Я болела ровно месяц. Мне было хуже, чем всем инфицированным пионерам, хуже, чем Любовь Михайловне, которая очень опасалась за первое место по Ленобласти, с тех пор как по лагерю стали расползаться пятнистые зеленые дети, хуже, чем бабушке, чья внучка тем летом была ближе, чем когда-либо к увольнению.
Я сидела в своей комнате безвылазно, как узник замка Иф, и выходила только по ночам, чтобы никто не увидел мое, изуродованное ветрянкой, лицо. Единственный человек, кто меня навещал – моя верная подруга Аня, (вот уж кого действительно охраняли высшие силы), она, единственная, так и не заразилась.
Я покрывала обои песнями «Агаты Кристи», «Мумий Тролля», «Сплина» и «Нирваны». Бабушка так устала, что делала вид, что не замечает.
Я гадала по Книге Перемен «И Цзин», которую мама скопировала собственноручно на работе с настоящей Книги Перемен кришнаитки Алевтины. Мне выпадали одна за одной только самые худшие комбинации.
Я так долго болела, что научилась писать левой рукой.
Не поправляясь от ветрянки, я заболела воспалением легких. Потом выяснилось, что воспалением легких заболели и другие дети из «Юности». Любовь Михайловна снова хотела все скрыть, но дело приняло слишком серьезный оборот, многим детям требовалась настоящая госпитализация. Про нашу эпидемию, на этот раз, инфекционной пневмонии, даже написали в газете.
В общем, лагерь в то лето не увидел первого места по Ленобласти.
И благодаря этому я чувствовала, что некое подобие справедливости все же существует. Однако морской ветер и крики чаек о настоящей свободе с тех пор бушевали в моей голове намного реже.
Домой в Питер меня привезли на грузовике с двусторонним инфекционным воспалением легких.
Бабушка наотрез отказалась меня госпитализировать, и я, под ее ответственность, осталась болеть дома. Бабушка лечила меня какими-то народными средствами, которые были известны только ей. Иногда она резко меняла курс лечения, тоже никак это не объясняя. Родители не вмешивались. Моя жизнь опять оказалась целиком и полностью в руках бабушки.
На меня с новой силой обрушилось одиночество и безысходность.
Хотя, в принципе, с таким изуродованным ветрянкой лицом, за жизнь я особо не цеплялась. Я, как и четыре года назад, поглядывала на окно, напротив которого, в тополях, по-прежнему, висели мешки с мусором, а внизу тусовались подросшие гопники и постаревшие бабки. Окно манило меня и предлагало свой вариант выхода.
Ну и, собственно, беда одна не приходит. Зазвонил телефон.
Тут маленькое отступление. Давно надо было написать про Кирюшу. Про которого не было ни строчки, с тех пор, как он пригласил нас в клуб «Монро» и сказал: «Я лучше погрызу». Собственно говоря, весь этот год с того дня, мы с Алисой так и дружили с Кирюшей. За одним НО. Кирюша никак не мог определиться, в кого он влюблен, в меня или в Алису. Лично для меня выбор был очевиден, конечно, Алиса, (тут даже говорить не о чем). И мы, по началу, так и решили, тем более их записали в одну группу, и Кирюша сразу сел с Алисой за одну парту. Однако, на другой день Кирюша позвал только меня прогуляться пешком до Гостинки, это поставило нас с Алисой в тупик. Получается, я ему нравлюсь? Потом Кирюша дал Алисе на проверку свой реферат по Парфенону. Мы сразу решили, что все-таки – Алиса. Алиса решила привнести в проверку творчество и пририсовала ко всем буквам Ф в Парфеноне, (как-бы помягче выразиться?), схематическое изображение мужского полового органа. Преподаватель по всеобщей истории, увидев на обложке Кирюши эту красоту, сразу не читая, поставила двойку, прямо около названия Парфенон. Но, Кирюша посмеялся со всеми и не сказал Алисе ни одного укоризненного слова. И мы убедились окончательно – влюблен в Алису!
Но Кирюша снова спутал нам все карты, когда мы ждали электрички в метро, он на платформе вдруг сказал:
– Лена, решай, или выходишь со мной на Сенной, или я прыгаю под поезд.
– Только предупреди, когда точно соберёшься прыгать, – попросила Алиса. – А то у меня брюки белые, еще забрызгаешь нас кровью.
После этого Кирюша пару дней не любил ни меня, ни Алису.
А потом мы познакомились с одним парнем по имени Отар, который тоже учился с нами.
– Отар, только не в обиду, брат, – спросил распираемый от любопытства Кирюша, который еще никогда не встречал человека с таким именем, – а как твое отчество?
– Сергеевич, – ответил удивлено Отар.
– Да ладно, Сергеевич…– покровительственно похлопал его по плечу Кирюша.
После этого мы с Алисой пару дней не любили Кирюшу.
В конце учебного года Кирюша, от нечего делать, поехал провожать меня до дома и почему-то вдруг поцеловал в районе Ленинского проспекта. Дальше все было как-то смазано. Я уехала в лагерь, а там: ветрянка, пневмония, – все казалось далеким сном, и я стала подумывать, что мне все это показалось.
И вдруг звонок.
– Алё!
– Лена?
– Да.
– Привет, Лена! Это Кирилл!
– Кирюша?
– Да-да, Кирюша.
– Привет, Кирюша.
– А я вот с села приехал. Может погуляем?
– Да я, это, болею в общем, мне нельзя выходить.
– Ну, мне все равно нечего делать. Хочешь я приеду?
– Эээ…Приезжай.
Я, еще не положив трубку, пожалела об этом приглашении. На лице – пятна, в легких – инфильтрат, в квартире – бабушка. Какие гости?
В институте, естественно, никто, кроме Алисы, не был знаком с моей бабушкой.
Нужно было срочно спасать ситуацию. Я отправилась на переговоры.
– Бабушка, ко мне тут из института один друг приедет. Пожалуйста, можно ты вообще не будешь выходить?
– Это с чего это ты бабушку, которая тебя вынянчила на больных руках, стесняешься?
– Бабушка, просто ты не сможешь удержаться. Будешь рыться у него в карманах, ругаться матом. У нас в институте никто так себя не ведет.
– А у вас в институте, наверное, все войну прошли? Наверное, все перенесли тяжелейшую онкологию? Наверное, все родителей лишились? Маму свою не знали?
– Бабушка, вот, поэтому, и не надо.
– Ноги моей не будет! Поняла? Сдались мне твои хахоли! Хоть переебитесь! Но, знай, ебаться в доме не позволю!
Пока мы беседовали, Кирюша позвонил в дверь. Я пошла открывать. Через секунду в коридоре стояла бабушка. Она уже успела причесаться и накраситься.
– Сима Борисовна! Ленина бабушка! – представилась она с достоинством.
– Кирилл, – поклонился Кирюша.
А дальше все было как в анекдотах про знакомство в еврейской семье. Бабушка принесла все альбомы с фотографиями, демонстрировала меня в голом виде в возрасте пяти лет и рассказывала, как я писалась до четвертого класса и до сих пор страдаю от психического расстройства. А Кирюша рассказывал про село Русско-Высоцкое, что оно славится своим яйцом на всю Россию.
Кирюша и бабушка друг другу понравились.
– А вы тоже из скобарей? – спросил, расчувствовавшись, Кирюша.
Бабушка тонко улыбнулась одними уголками губ и сделала паузу. Дело в том, что в нашей семье словом «скобарь» обозначалось нечто неприлично простецкое, деревенское и мещанское. «Какое скобарство!» – мог сказать папа, глядя на золотую брошку или заколку со стразами. Так вот, бабушка выдержала паузу, чтобы Кирюша осознал всю пропасть между ними, и достойно ответила: «Нет, деточка, я не из скобарей! Я из семьи врачей!».
Кирюша не увидел в этом никакого противоречия.
Когда Кирюша ушел, я осознала, что после всего, что он узнал про меня и мою семью, мы с ним не можем ходить в один институт, да и вообще, жить в одном городе. Я легла в кровать, отвернулась к ковру и решила умереть, воспаление легких, как раз, только и ждало, чтобы без лечения довершить начатое дело.
К вечеру позвонила Алиса.
– Ленка, я, это, про Кирюшу.
Внутри меня все похолодело. Со всеми этими волнениями, я ничего не рассказала Алисе про то, что он навещал меня.
– Ленка, ты слушаешь? Короче, во-первых, у него есть женщина! А во-вторых, он втихаря перешел на юридический!
Алиса замолчала, чтобы я все переварила.
Первой моей мыслью было: «Пронесло, Алиса не знает, что он приходил», а потом пришло новое осознание: «Кирюша ничего не сказал».
Ну, значит, показался мне и поцелуй на Ленинском, весной, и эти гости с бабушкой и моими голыми фотографиями. Ничего этого не было. Потому, что женщина и юридический полностью перечеркивали вообще все из того, что случилось за этот учебный год, включая весь сегодняшний день.
И, наконец-то, можно было не выяснять, в кого из нас влюблен Кирюша.
– Ленка, ты жива вообще?
– Алиса, а кто тебе сказал?
– В деканате узнала случайно.
– А про женщину?
– И про женщину тоже там. И прикинь, это еще не все. Этой женщине тридцать! И она была на шпильках!20
Почему-то всплыла в памяти надпись на всю стену нашего факультета: «Есть мужчины, а есть Андреи».
Никогда не понимала, что она значит. Да и к нашему Кирюше это не имело никакого отношения.
Ночью, после пережитого нервного потрясения, я решила, что мой организм такого не выдержит, начнётся страшное ухудшение, которое пророчили мне все врачи. Я мысленно начала прощаться с жизнью, переживала, что ничего не успела, даже толком не влюблялась, нигде не побывала, так и не стала нормальной и не написала ни одного стоящего стиха или рассказа.
Однако, на утро я проснулась вполне живая, просто в отвратительном настроении.
И снова прозвенел звонок, но уже в дверь.
Бабушка с ворчанием двинулась ко входу.
– Иду, иду, раззвонились! Не дом, а проходной двор! Простите, бегать не могу, артроз обоих коленей. Всю жизнь ноги как бревна. Оля? Ты что ли? Ты так растолстела или беременная, не пойму?
В дверях стояла Оля. Моя первая лучшая подруга.
Оля была в Питере проездом. Сразу после школы она резко вышла замуж за испанского профессора, который преподавал в Университете Мадрида, и переехала к нему.
Оля всегда знала свою судьбу. Пока мы ходили в школу, она прогуливала уроки, учила испанский и слушала песни Хулио Иглесиаса. В одиннадцатом классе она нашла себе друга по переписке в фан клубе Хулио. Он был из Испании, и переписывались они тоже на испанском. Летом Хумберто приехал в Россию и сделал Оле предложение.
«Хуня и Пуня» – порадовался за влюбленных папа, (в детстве мы звали Олю Пуней).
Оля вернулась на Родину ровно через год, уже замужней и действительно беременной.
– У Лены – двустороння пневмония, – многозначительно подняла палец бабушка. – И снова это всё на мне. Врачи-неучи не могут помочь. Родишь ебеночка, Олечка, поймёшь, что к чему!
– Сима Борисовна, я не боюсь заразиться, – сказала Оля.
– Помню, как в детстве ты ночью по лесу бегала, все такая же, – покачала головой бабушка.
Я, конечно, не так представляла встречу с Олей, хотелось потрясти ее рассказами про институт, про то, что я неделю встречалась с Бондаревым, про кошек, про Сережу и Санька, еще про Кирюшу можно было бы для смеха добавить, но Оля вышла замуж и ждала ребенка, а все мои истории уже закончились, причем самым нелепым образом.
Оля привезла мне в подарок из Испании сумку. Она всегда дарила мне только все самое красивое. И Оля плевать хотела, что у меня уже три года была другая лучшая подруга, что я забыла взять Олин адрес, чтобы писать письма, что по сути, подруга я, вообще, так себе, и к тому же у меня, наверное, никогда не пройдут синие дырки на лице от ветрянки.
Я взяла сумку в руки. Она была вишневой, с шелковой подкладкой внутри. Как и все прежние Олины подарки, это была та вещь, о которой я даже не мечтала. Теплая волна благодарности поднялась внутри меня и разлилась, заполняя без остатка. Места для горя вдруг почему-то просто не осталось.
Оля в очередной раз пришла, как волшебница, спасла меня и уехала обратно в свою страну. А я взяла и поправилась, и вышла в институт с новой сумкой.
А когда у тебя такая сумка, синие пятна на лице, странная бабушка и разочарование в Кирюше, это просто некоторые из обстоятельств, а вовсе не повод выйти в окно.
Осенью папа вышел на заслуженную пенсию. В первый же день после достижения пенсионного возраста. Папа был не из тех, кто стал бы ходить на работу до самой смерти, боясь лишиться смысла жизни. У папы было много дел и вне работы, например, разобрать коллекцию марок и написать мемуары.
Папа ждал пенсию с детства. Но, скорее всего, представляя, как он в своем отдельном кабинете за дубовым столом пишет мемуары, а в камине потрескивают поленья, папа не учитывал реальную жилищную ситуацию. Наша квартира наименьшим образом годилась для написания мемуаров, даже сочинения и рефераты в ней писались с трудом. Уж слишком много шума производило наше семейство и все остальные жильцы, которые в огромном количестве населяли девятиэтажный дом на Удачном проспекте.
Мы с бабушкой пришли в ужас от перспективы постоянного пребывания папы дома. Раньше, когда родители уходили на работу, мы становились полноправными хозяевами квартиры. У нас устоялись свои правила и свои ритуалы. Теперь нашему привычному распорядку дня грозили перемены. Мы приуныли. Очевидно, ожидалась череда утренних скандалов и дележка территории, как у котов на новом месте. Бабушка в этих скандалах, в очередной раз, доказала на деле, что она вожак хоть и старый, но, по-прежнему, могучий.
Папа сидел в осаде в своей комнате и выбирался только, когда с работы приходила мама. У нас складывалось даже впечатление, что он не ел и не ходил в туалет до маминого прихода.
Нашей с бабушкой территорией оставалась кухня, бабушкина и моя комнаты, туалет и ванная. Мы тоже не лезли на папину территорию, то есть в гостиную.
Так мы научились жить, вообще не встречаясь. А уж когда приходила мама, бабушка устраивала общий скандал, в котором участвовала вся семья. Это было наше семейное время. Без этого, мы наверное, не виделись бы годами. И даже не пожалели бы об этом.
Все, кроме мамы.
Мама была единственной, кому в нашей семье требовалось общение, и кто радовался папиному выходу на пенсию. Теперь мама могла не волноваться, что папа найдет себе на работе кого-то посимпатичнее и помоложе. Этот страх не отпускал ее с тех пор, как на Новый год меня пришли поздравлять Дед Мороз и Снегурочка с папиной работы. Бабушка тогда громко спросила маму: «Это с ним гуляла жена Сени?», ткнув пальцем в Деда Мороза. Но мама не взглянула на Деда Мороза. Она смотрела только на красавицу Снегурочку. Перед ее мысленным взором проносились страшные сцены, где вероломная юная дева соблазняла Сеню среди кульманов, и он уходил из дома. С тех пор Дед Мороз и Снегурочка больше никогда меня не поздравляли, а мама ждала папин выход на пенсию не меньше, чем он сам.
А что до скандалов, маму растили не для мирной жизни, причем не только бабушка, но и отчим. Он собирал маминых пупсов-голышей, (их было ровно девять, и всех звали Алешками), ставил вокруг мамы и говорил: «Ты окружена, это – враги! Что будешь делать?» Мама плакала и раскидывала пупсов: «Я не хочу, чтоб они были врагами!» Рома смеялся: «А кто же хочет?» – и снова расставлял пупсов. Мама привыкла жить в состоянии войны и в окружении врагов. Она чувствовала себя еще более нужной, чем обычно, спеша домой с работы спасать от нас с бабушкой папу, и готова была воевать вечно, если это потребуется.
С каждым днем скандалы становились все ожесточеннее. Сказывалось общее напряжение. Находиться дома было практически невозможно.
Я мечтала съехать. Но как? Куда? Где взять деньги? Я мучилась от бездействия, но никак не могла ни на что решиться.
Я лежала ночью без сна, слушала вой ветра на пустыре и думала: «Что-то должно произойти, что-то должно измениться». Этот ветер обещал мне что-то. Я в него верила.
Ветер надул мне некоторые перемены, но не те, о которых я мечтала. В переходе метро я встретила Егора, физрука из лагеря «Ласточка», с которым я танцевала два медляка «Отель Калифорния» подряд. Егор в то лето все-таки серьезно влип. Он скоропостижно женился на Зое. Сильно пьющей и сильно гулящей вожатой, преклонного возраста, ей тогда было двадцать лет. Ничем, кроме вздорного характера, Зоя не отличалась, поэтому, мы все заподозрили черную магию. Говаривали, что Зоя добавила Егору в еду свою кровь. Поэтому, он так безропотно на ней женился.
Так или иначе, Егор стоял в переходе вполне здоровый и, в принципе, не изменившийся внешне. Даже брак его не сломил.
После краткого обмена новостями, Егор вдруг спросил:
– Лена, ты работу случайно не ищешь?
– А что, есть работа?
– У нас в спортклубе ищут официантку в кафе. Хочешь, я тебя познакомлю? Попробуешь.
– Я согласна, – сразу решилась я, стоя в переходе метро.
И сразу, как обычно, пожалела, что согласилась. Вставать нужно было в шесть утра, чтобы с трудом успеть к восьми утра через весь город на Петроградскую. И это перед лекциями в институте.
В первый же день в кафе я вызвалась помогать с нарезкой салатов, чтобы заработать по-больше. Нож я держала в руках впервые. Бабушка не подпускала нас к кухне. Естественно, я сразу порезала палец. Я замотала его бумажным полотенцем и продолжила резать.
Все гости кафе ели в тот день салаты с моей кровью. Егору человеческая кровь была, если верить слухам, не в новинку, да, и наверное, многих других гостей, тоже женили с помощью приворотов, поэтому, я не испытала вообще никаких угрызений совести. Кроме этого, я уронила на пол целый поднос с булочками, незаметно подобрала их и вынесла в зал, как ни в чем не бывало. В школе я уже роняла поднос с булочками и стресса снова не испытала. Если не брать в расчет эти небольшие инциденты, первый рабочий день прошел нормально.
Я стала работать в кафе каждый день и продержалась ровно два месяца.
Мне многое прощали. Я путала заказы, давала не ту сдачу и была самой медлительной официанткой в этом кафе. У других официанток, более расторопных, обнаруживались, при ближайшем рассмотрении, свои поводы любить работу. Они таскали еду, продавали напитки мимо кассы и ходили в кино с клиентами. У меня не получалось успевать делать столько дел одновременно.
Гости кафе спрашивали меня: «Студентка, наверное?» и смотрели с жалостью. В такие минуты мне казалось, что я стою на панели, а не с подносом у столика, и я титаническим усилием сдерживалась, чтобы не сказать гадость.
Хозяин не раз предлагал мне сменить выражение лица на более дружелюбное, он на прямую связывал доход официантки с шириной ее улыбки. В ответ на такое нарушение моих границ, гадости начинали копиться во мне в два раза активнее.
Невысказанные вслух гадости оставались внутри меня и за два месяца трансформировались в непроходящий кашель.
Однажды дома перед зеркалом я напоследок попробовала сделать дружелюбное выражение лица, представив перед собой нашего директора Армена, ужаснулась увиденному и окончательно приняла решение, что работа официантки не для меня.
Юлькин папа с высоты своего статуса бизнесмена как-то дал мне совет: «Лена, учись улыбаться людям». Он тоже, как я сейчас поняла, связывал ширину улыбки с размером доходов.
По всему выходило, что если я в ближайшее время не начну улыбаться от души, я буду обречена на жалкое пожизненное существование в квартире с родителями. И вставал вслед за этим главный вопрос: «Где брать улыбку?»
Ответа пока не было.
На День Города мы с Алисой решили впервые в жизни отправиться на салют в центр. Мама, из всей семьи, особенно не хотела, чтобы я ехала и пророчила дождь. Дождь, по-прежнему, оставался самым страшным, что по мнению мамы могло меня остановить. Бабушка по старинке пугала насилием и маньяками и дословно цитировала прошлогоднюю криминальную хронику с 27 мая с рекордным количеством убитых и раненых. Папа философски изрек: «Если человека тянет на приключения, его не остановишь».
Алиса ждала меня у подъезда. На плече у нее висел новенький фотоаппарат. Очередной подарок родителей для развития. Мы были в одинаковых майках Zara, которые нам привезла Юлька из Англии в свой первый приезд домой. (мне – голубую, Алисе – розовую). Любая поездка в центр всегда рассматривалась нами как торжественный выход. А поездка на салют – особенно.
Салют, к слову, оказалось не таким романтичным мероприятием, как мы себе представляли.
От самого выхода из метро Канал Грибоедова нас подхватила толпа и повлекла к Дворцовой. Все были пьяными и явно приехали с таких же окраин, как мы, если не хуже, и от этого становилось еще страшнее. Алиса тут же, как в любой нервной ситуации, захотела в туалет, и мы с огромным трудом вырвались из потока в районе Большой Конюшенной. Туалетов нигде не было, терпеть Алисе категорически запрещалось, и мы пошли в ближайший подъезд. Только мы устроились на лестнице, открылась дверь и появилась бабка.
– Ссать повадились! – завопила она. – Хулиганки!
Штаны мы натягивали уже в полете.
Вывалившись из подъезда, Алиса обнаружила новую неприятность, на ней больше не висел фотоаппарат.
– Украли! – схватилась за голову Алиса.
Она, конечно, была не из тех, кто долго оплакивает утрату. В голове Алисы моментально вызрела идея, начать копить деньги незаметно от родителей и в ближайшее время купить другой фотоаппарат, чтоб никто ничего не заметил. Эта новая цель придала ей сил. Алиса вообще очень любила иметь цель и идти к ней. А стоящих целей, на данный момент, у нее как раз не было.
Народ, тем временем, начал бить друг друга бутылками по голове.
– Ленк, может обратно? – первая предложила Алиса.
– Поехали! – с облегчением согласилась я.
Сама я никогда бы не озвучила, что не прочь вернуться, не дождавшись салюта. Приключение все-таки. Добровольно отказываться от приключений было не в моих правилах.
В вагоне метро творилось что-то ужасное. Вначале подрались два парня, а потом драка охватила практически всех пассажиров. Мы прижимались друг к другу в углу и молились, чтобы скорее объявили наш Проспект Ветеранов, конечную станцию.
Мы пошли к Алисе, домой я не торопилась. Аллочка запекла баклажаны. Мы наелись, посмотрели салют по телевизору, и я пошла домой.
По дороге я встретила ветерана, он шел по Удачному проспекту, в старомодном, сером, когда-то выходном костюме, сгибаясь под тяжестью орденов и медалей. Мы случайно встретились глазами. Его глаза я запомнила на всю жизнь, они были совершенно выцветшими и полными такого бездонного одиночества, что у меня защемило сердце. Настоящий герой, обеспечивший нам мирное небо над головой, идет никому не нужный. А под мирным небом молодежь лупит друг друга бутылками по голове. Мне захотелось плакать. Мир был чудовищно несправедлив, что-то безнадежно сломалось в его устройстве. Можно было только приспособиться и не замечать.
В тот год я стала засыпать под утро так крепко, что просыпалась как после потери памяти. Я по крупицам восстанавливала в голове, что я закончила школу, поступила в институт, Юлька уехала в Англию, я дружу с Алисой, мне надо ехать на на лекции. И каждый день я против своей воли мысленным взором видела себя, потом всю аудиторию в институте, весь город, всю страну, весь земной шар, и везде было одно и тоже, страдание, боль, ложные надежды, обман, подлость, жестокость, глупость и неминуемая смерть в конце пути.
Со мной как будто давно случилось какое-то горе, но я никак не могла вспомнить, какое именно. Ничего не приходило на ум, кроме ощущения, что дальше, после того, что произошло, со мной уже никогда не случится ничего хорошего.
Бабушка уже несколько лет собиралась в лагерь без радости. Ее подруги юности, с которыми она всю жизнь ездила в «Ласточку», умерли. Веселые вечера на веранде, на берегу Красной реки канули в прошлое. В новом лагере «Юность» не было ни реки, ни веранды. Конечно, бабушка подружилась на новом месте и с поварихами, и с завстоловой Зинаидой Михайловной, и тоже выпивала и покуривала с ними после рабочего дня, но душевности, возникающей с теми, с кем ты прожил бок-о-бок всю жизнь, не было.
Но не только это омрачало бабушкины сборы.
Прошлым летом внучка, ради которой бабушка ездила в лагерь и гробила свое здоровье непосильным трудом, переругалась со всем руководством, не здоровалась с вожатыми и воспитателями, да еще и чуть не померла от воспаления легких всем назло, когда уже не знала, чем еще досадить своей бабушке. Бабушка тяжело вздыхала и складывала в сумку новые и новые пачки валидола и баночки корвалола: «Жанна, имей ввиду, это лето последнее. Прошлого лета мне хватило. Пошли вы в жопу с вашей Леной. Сами ее возите, куда хотите».
Бабушка как в воду глядела. Тем летом ее ждали новые испытания.
Начальство не забыло моих прошлогодних подвигов. Над моей головой собирались тучи. Мне в напарницы выделили самую лютую воспитательницу, Татьяну Матвеевну. Настоящего гренадера в юбке исполинского роста. Когда Татьяна Матвеевна кричала своим громовым голосом: «Кто резвится?» с ударением на букву Е, или что еще страшнее «Кому весело?» (ибо детям летом ни в коем случае не должно быть весело), самые маленькие девочки начинали всхлипывать от страха. Татьяне Матвеевне было всего тридцать лет, но выглядела она на все пятьдесят, такой она была матерой и опытной. У нее самой имелся десятилетний сын Тимоша, который практически заикался от маминых криков, и это наглядно подтверждало, что воспитательница никому не дает спуску и не делает исключений.
Грехи мои прошлым летом оказались так велики, что кроме воспитательницы мне на отряд выделили еще и помощника. Это шло вторым пунктом моего наказания.
Помощник у меня тоже оказался с подвохом. Это был мальчик пятнадцати лет из первого отряда, но не просто мальчик, а внук директора завода.
Внука звали Витя. И он, так же, как и я, совершенно не вписывался в лагерную систему. На Витю не могли найти никакой управы.
Прошлым летом, пока я мазала детей зеленкой, он тоже не терял времени даром. Лагерь самоотверженно бился за первое место среди лагерей по Ленобласти, а Витя решил устроить вечеринку, для которой привез из города двадцать бутылок водки. Бдительное начальство своевременно узнало о готовящемся мероприятии и подготовило план перехвата. Витя не нашел ничего лучше, чем под покровом ночи отнести все бутылки в лес и там закопать до лучших времен. А может до тех, когда лагерь, наконец, получит свое первое место, и все успокоятся.
А дальше все, от самых младших пионеров до завхозов и охранников, начали искать этот клад, но никто, включая Витю, так и не преуспел в этом направлении. Поиски длились все лето. Взрослые гоняли ищущих детей, но сами отмечали, где те уже искали, и копали в новых местах. Так неожиданно был найден тайник девочек из первого отряда, которые складывали в лесу свои прокладки, и тайник сына слепого худрука-гармониста по кличке диджей Гормон, (он прятал в лесу мертвых кротов), также нашли множество пустых бутылок от пива, окурки и даже трусы, и все это, очевидно, когда-то принадлежало обитателям лагеря, но водку так и не нашли.
План начальства казался простым. В отряде как пионер Витя не мог находиться по понятным причинам. Он не видел смысла слушаться и будоражил других детей. Теперь на нас с Татьяной Матвеевной возложили миссию приобщить Витю к труду и дисциплине. А так как, пока это никому не удавалось, начальство потирало руки. Мы должны были переругаться и, наконец, освободить лагерь от кого-то из нас, а лучше от обоих.
Вся «Юность» с замиранием сердца ждала нашего первого совместного дня. Бабушка заламывала руки:
– Лена! Этот Витька – внук директора завода! Ты понимаешь, что ты не можешь с ним разговаривать как со всеми?
– Я буду с ним разговаривать именно как со всеми.
– Ну и вылетишь, как пробка! – бабушка била себя руками по бокам. – Неужели нельзя по-человечески?
– Я со всеми общаюсь по-человечески, пока меня не доведут!
– А тебя все доводят, да? Тебе в психуЧке место. Ты не понимаешь, что нельзя со всеми одинаково? Это – жизнь! Дура, ты, несчастная.
В день Икс Витя пришел на отряд на удивление вовремя, прямо к подъему. Я заранее заготовила речь, что мне все равно, чей он внук, он должен выполнять обязанности вожатого, иначе придется вернутся к роли пионера. Однако все мои заготовки вмиг разлетелись. Витя при ближайшем рассмотрении оказался обезоруживающе симпатичным. И не было в нем ни вызова, ни агрессии, ни понтов, которые я ожидала от внука такого большого человека. Он был одет в синие шорты и желтое поло, мне тут же бросились в глаза стоптанные замшевые ботинки вишневого цвета. Красивая одежда всегда меня покоряла и на этот раз тоже. Кроме этого я заметила, что Витя был сильно простужен и явно мучился от поднимающейся температуры. Ругаться расхотелось.
В этот день у нас планировался поход на озеро. Мы с Татьяной Матвеевной построили детей в колонну по двое, и под ее грозные окрики: «Кто резвится?» и «Кому весело?» (она не баловала нас разнообразием) двинулись в путь. Мы с Витей шли в хвосте. И случилось самое непредвиденное, за десять минут мы успели подружиться. Бывает так, что едва встретив человека, ты понимаешь, что вы были уже знакомы где-то, может в других жизнях, или других измерениях, и не нужны долгие годы, на то, чтобы понять – друг это или нет. Поэтому, за два дальнейших часа на озере, пока Татьяна Матвеевна как сирена выла на берегу «На выхоооод!», поминутно пересчитывая детей, я успела сообщить Вите, про то, что меня били до двенадцати лет, про мою ногу, про то, как Алиса заболела СПИДом, про деревянных кошек, про поездку в Данию и про то, как всю школу я боялась, что за мной придут санитары. А Витя рассказал мне, что он учится и живет в гимназии-интернате, и его выпускают только на выходных, (но на выходных родители почему-то всегда заняты), что на его папу совершили покушение, и папина машина сгорела, а потом в больнице в него снова стреляли, и он снова выжил, и Витя плакал, но не от того, что ему было жалко папу, а как раз от того, что не было. Про то, как в Англии Витя попал в полицейский участок за воровство в супермаркете, и как ему было страшно там остаться. Про то, как он чуть не упал с крыши шестнадцатиэтажного дома, гуляя по ней пьяным. Про то, что он мечтает стать знаменитым модельером.
Мы много друг другу рассказали, и не могли остановиться, казалось, эти слова много лет ждали, чтобы быть кому-то сказанными, и наконец, вылились наружу. Обратно мы шли молча, задумавшись. Витя, чтобы начинать приносить пользу, подгонял детей прутиком, как пастух овечек.
До бабушки сразу дошли слухи, что мы не разругались в первые же часы знакомства.
Бабушка осталась довольна: «Таки внук директора завода. Пусть дружат». Зинаида Михайловна, завстоловой по кличке Мишка, которая, как и все в лагере, не верила в дружбу, да и вообще, ни во что не верила, сразу попортила бабушке настроение.
– Смотри, Сима, – намекнула она, – как бы они ребенка не заделали.
– Ты с ума сошла, Зинаида! Да этот Витька сам ребенок, школьник!
– Вот именно, Сима! Подумай!
Я в душе понимала Мишку, ей было завидно и обидно, и хотелось хоть как-то отравить бабушкин триумф. Статус недосягаемый для простых смертных, оказаться в приближенных к директору завода.
Бабушка взгрустнула. Только порадовалась, что этим летом внучке не грозит увольнение, а тут снова опасность.
Вообще досуг в лагере всех отдыхающих и работающих старше тринадцати лет выглядел примерно так, начиная с подъема все искали курево, а примерно после полдника начинали искать выпивку. И с выпивкой, и с куревом в лагере существовали некоторые проблемы. Купить все это на станции было невозможно. Потому что наша станция представляла собой просто платформу, даже билеты на поезд продавались на другой станции Вяхирево в сорока минутах ходьбы через лес. К тому же пионеров не выпускали за территорию.
Мы с Витей в первый же день знакомства решили выпить. Для меня это было событием, я приезжала в «Юность» уже третье лето подряд, но за алкоголем, да еще ночью по лесу, шла впервые.
Мы дождались отбоя и выдвинулись в Вяхирево. Идти до ларька нужно было минут сорок, как до станции, но Витя сказал, что знает дорогу. Ночи стояли белые, весь лагерь с любопытством наблюдал, как я и Витя, ни от кого не скрываясь, можно сказать официально, вдвоем топаем за территорию. Это было абсолютным вызовом общественному порядку. Совместные выходы за территорию разнополых особей приравнивались к объявлению себя парой. И мало кто в лагере решался на такой серьезный шаг. Мы шли долго, вокруг не было ни души, лес жил ночной жизнью, то тут, то там рождались разные звуки, то вскрик, то шелест, то хруст веток. Повсюду мне мерещились десятки враждебных глаз, внимательно следящих за нами и ждущих момента, чтобы наброситься. Иногда я начинала сомневаться, что Витя понимает, куда идет, и пробегали малодушные мысли, что мы останемся тут навечно, но я отметала их.
– Давай вести дневник, – вдруг предложил Витя. – А то, вот например, забьют нас в лесу монтировками, и никто даже не узнает.
– Я тоже шла и думала об этом, – призналась я, – что убить нас могут в любой момент, даже сегодня.
Когда мы, дошли, наконец, до ларька, выяснилось, что это не ларек, а фургон, который почему-то стоял не на земле, а на сваях, и к окошку, где находилась продавщица, требовалось лезть. Вокруг этого строения тусовались странные личности, которые уже отоварились пивом и сигаретами и на законных правах наслаждались жизнью. Витя полез по сваям.
– Эт чё за панда? – крикнул кто-то, и все заржали.
Я почувствовала себя неуютно. Витя лез дальше. Когда он наконец вцепился в прилавок, продавщица хищно уставилась на него через окошко.
– Приходи, когда подрастешь! – фыркнула она под дружный гогот снизу.
– Че, панда, не продали бухло? – выкрикнул кто-то из местных.
Я решила лезть сама. Мне было девятнадцать, но я чувствовала себя совсем взрослой. Витя подсаживал меня на сваи, гопники заливались от души. Когда я добралась до окошка, и своим самым недовольным голосом попросила две бутылки пива и пачку сигарет, продавщица аж подпрыгнула:
– Вы чё, малолетки, с ума посходили? Я же сказала твоему дружку: «Подрасти и приходи». Давай, вали отсюдова, быстро!
Посрамленные, мы пошли обратно без пива и сигарет.
На обратном пути мы встретили девочек из старшего первого отряда. Они шли с озера, в клубах дыма, попивая пиво.
– Ого! – ахнул Витька. – Откуда пиво?
– Да, там на озере мужики на халяву дают, – сказала одна из девчонок.
– В смысле? Как на халяву? – удивилась я.
– Ну, так…, – девчонки заговорщически переглянулись и заржали.
Я оторопела, но вспомнив, что я студентка Герцена, в конце-концов будущий педагог, выдала поучительно:
– Девочки, это не халява!
– Почему не халява? – они посмотрели на меня как на сумасшедшую, пожали плечами и продолжили свой путь обратно в лагерь.
Мы тоже вернулись, в отличие от девчонок с пустыми руками, пошли в Витину пятиметровую комнату, сели на открытое окошко, свесили ноги на крышу и стали есть сухарики.
На небе появились звезды.
– Мы сидим как на облаке, – сказала я. – Сидим и болтаем ножками.
– Ага, – Витька, задрав голову смотрел на ночное небо.
«Наверное, я никогда в жизни не буду больше так бессмысленно и так бесконечно счастлива, как сейчас», – вдруг подумала я.
Счастье ведь нужно заслужить, заработать, для счастья нужна обоснованная причина, и не бывает оно просто так, на халяву, как пиво у девчонок на озере, вроде халява, а вроде и нет, и тем дороже расплата, если счастье вдруг случилось по ошибке или просто так. И кто знает, что дальше.
Татьяна Матвеевна, наша воспитательница, хотела от жизни, по сути, совсем не многого. Спокойно и досыта поесть, посидеть после еды нога на ногу, выкурить сигаретку. А если это все получилось бы сопроводить рюмочкой водки, она могла бы сказать, что жизнь определенно удалась.
И как же жестока порой бывает жизнь, что даже такую малость Татьяна Матвеевна не могла получить, как ни старалась.
В злополучный день, когда она решила любой ценой спокойно поесть и после еды выкурить сигарету, в лагере внезапно объявили конец света.
Видимо, информацию об этом принесли какие-то гости из города, или кто-то услышал новость по телевизору. Уже трудно установить, откуда мы узнали, что конец света произойдет именно в тот день. Собственно говоря, конец света все ждали, с тех пор, как появилась желтая пресса. Там конец света анонсировался ежедневно, но на завтра все просыпались, и день сурка продолжался по новой. Нам с Юлькой Алиса еще в школе дала четкие ориентиры, если увидите вторую Луну на небе – конец света не за горами. Второй Луны не было. Но, несмотря на это, именно в тот злополучный день, одиннадцатого августа 1999 года, все астрологи, нумерологи и экстрасенсы дружно постановили, что произойдет окончательный и самый последний конец, в день полного солнечного затмения сто сорок пятого сароса. Предсказывали, что днем, в 14.56.50, Солнце полностью закроет Луна. Простого солнечного затмения никто не боялся, но тут ожидался особый случай. Ученые спрогнозировали клиническую смерть планеты на целые сорок секунд. В течение этих сорока секунд у Земли должно было исчезнуть магнитное поле. А что нас ждёт дальше, выйдет ли планета из комы, вернётся ли ее магнитное поле, и как мы все будем жить после этого, никто не знал.
Дети с утра плакали и отказывались выходить из палат. Писали письма родителям, видимо, на другие планеты.
На обед дети тоже отказались идти.
– Я могу пойти спокойно пожрать, или нет? – орала Татьяна Матвеевна (она не имела права пойти есть одна без отряда).
– Ну-ка, быстро построились и топаем в столовую! – кричала я.
– Давайте, подкрепимся напоследок, – уговаривал Витя. – Кто знает, когда еще поедим, после конца света?
Детей это почему-то не успокоило. В столовую все шли в слезах.
Только Татьяна Матвеевна села за стол, вытерла пот и собралась поесть суп, столовую огласили крики и звуки падающей мебели.
– Началось! – завизжали мы все.
Но это оказался еще не конец света, это просто подрались парни из старшего отряда. Все взрослые повскакивали из-за стола и побежали разнимать драку.
Только Татьяна Матвеевна не сдвинулась с места. Она оставалась единственным оплотом спокойствия на этом тонущем "Титанике".
– Пожрать не дают спокойно, – ворчала она, и, не сбавляя темпа, продолжала есть, как ни в чем не бывало.
Так она бы и доела свой обед, как ей и мечталось, но драка вовлекала все новых участников, столы и стулья летели во все стороны, и наконец, стол вместе с обедом вылетел прямо из-под носа Татьяны Матвеевны.
– Мать вашу! – закричала Татьяна Матвеевна, вскакивая. – Да что ж за день-то сегодня? То конец света, то драка! Я пожру сегодня нормально, или нет?
Разъяренная она двинулась к раздаче, чтобы как-то объяснить, что она лишилась порции не по своей вине и требует новую. Но на раздаче никого не оказалось.
Часы показывали ровно 14-55, все вывалили на улицу. Именно в это время Луна должна была закрыть Солнце. А дальше, один бог знал, что нас всех ожидало. Смотреть на затмение категорически запрещалось, это знал каждый, ибо того, кто увидел, как Луна закрывает Солнце, можно было считать навеки проклятым. Триста детей и пятьдесят взрослых не боялись проклятия. Мы все задрали головы и смотрели на небо. Сорок секунд мы вместе с планетой переживали клиническую смерть. Мы держались за руки, мы молились, мы плакали, мы смеялись, мы обнимали друг друга. Каждый потом говорил, что видел разное. Кто-то видел старуху с косой, кто-то ангела над облаками, кто-то ядерный взрыв, но все мы сошлись во мнении: «Конец света мы общими усилиями пережили».
Мертвая планета очнулась от клинической смерти и начала дышать. Надо было жить дальше.
Татьяна Матвеевна села на ступеньки нашего корпуса, достала из кармана пачку сигарет и прямо при детях затянулась. Никто ее не осудил.
Пережившим конец света многое позволяется.
Близился финальный аккорд лета. Наш долгожданный юбилей лагеря, ради которого дети репетировали в жару по восемь часов в день свои песенки и частушки, о том, что нет лагеря краше и чудесней.
К юбилею, естественно, приурочили родительский день.
Перед этим нам всем устроили общую помывку в настоящей бане. За лето дети и взрослые существенно загрязнились и выглядели, мягко скажем, не свежими.
Желающих вымыться было много, а воды мало, поэтому, мылись мы все вместе: дети, вожатые, девочки и мальчики, – плюнув на всякие приличия.
С утра торжественного дня нам поручили наломать веток березы. Ветки вручили детям из старшего отряда. С восьми утра мы должны были очистить от своего присутствия все палаты и корпуса и занять заранее подготовленные позиции. Двести восемьдесят детей – на стадионе перед входом. Двадцать детей с веточками березы в руках создают живую аллею, дабы обмахивать директора завода, когда он приедет.
Геннадий Михайлович не озвучил нам времени своего прибытия, поэтому, мы готовились ждать, сколько потребуется. Проблему представлял только туалет, нам запретили заходить в корпуса, там шла генеральная уборка, первая и последняя за лето. Дети и взрослые заранее присматривали для туалетных целей ближайшие кусты.
Родители начали приезжать. Мы приглашали их на стадион и старались развлекать как могли. Уходить детям и родителям категорически запретили. Однако большинство родителей не первый год работали на заводе и быстро понимали суть происходящего. День разгорался, стадион терпеливо ждал. Изредка кто-то отбегал в кусты.
На наш младший отряд возложили почетную миссию – открывать праздничный концерт. Мальчик и девочка, будущие первоклассники рассказывали стишок. Но на беду, папа нашего мальчика по фамилии Пуговкин, не смог вникнуть в суть ситуации, что все мы ждём директора завода и не начинаем концерт, а когда он приедет – неизвестно.
– Бред какой-то! – сказал папа Пуговкин в ответ на предложение подождать на стадионе всего-то пару часов. – Мы уходим есть шашлык!
И увел нашего мальчика.
Мы пытались разучить фразу: «В эти дни, когда в доме праздник, я уже совсем не проказник» со всеми мальчиками из отряда. Но Пуговкин учил ее целую смену. Никто не смог выучить ни слова за тридцать минут.
– Давай ты, Витя! – предложила Татьяна Матвеевна.
Я сдержанно хихикнула.
– Мне кажется, это не очень хорошая идея, – попытался отбиться Витя.
Но другого выхода не оставалось, и Витя начал учить фразу. К обеду прибыл Геннадий Михайлович.
– Едет, едет! – закричала директриса, увидев издалека его джип.
Живая аллея из берез заколыхалась и, подхватив директора, повлекла его к стадиону. На стадионе аллея распределилась вокруг директора, продолжая обмахивать его. На середину стадиона вышли за руки пятнадцатилетний Витя и шестилетняя девочка.
– В эти дни, когда в доме праздник, я уже совсем не проказник! – громко продекламировал Витя.
Геннадий Михайлович вместе с колышущейся березовой аллеей подошел ко мне.
– Леночка, объясни мне, зачем выставлять моего внука таким идиотом? – недовольно поинтересовался он. – В этом лагере не нашлось мальчика нормального возраста?
– Геннадий Михайлович, Геннадий Михайлович, – уже бежала ему наперерез Любовь Михайловна. – Мы просто хотели сделать вам приятное.
– Когда мой внук выглядит идиотом, это приятно? – переспросил директор завода. – Ладно. Давайте пойдем есть, я устал с дороги.
– Геннадий Михайлович, – умоляюще сложила руки Люба, – дети все лето готовились. Мы ждали вас на наш концерт.
Любовь Михайловна обвела стадион рукой. Три сотни детей с родителями внимательно смотрели на Геннадия Михайловича.
– Хм.. задумался Геннадий Михайлович. – Ладно, берите парочку детей, пусть в столовой поют, и пойдемте, наконец, есть.
Любовь Михайловна кивнула парням с березовыми ветками, и они дружным строем повели, обмахивая, Геннадия Михайловича в столовую. Слово директора завода – закон. За едой ему, однако, пели не дети. Готового детского номера на такой случай не оказалось. Зато пела оперные арии одна из поварих. Ей привычно подвывала маленькая болонка, которую много раз пытались прогнать, а потом махнули рукой. А абсолютно слепой гармонист по кличке диджей Гармон аккомпанировал этой парочке на аккордеоне. Это был наш коронный номер на любые лагерные мероприятия. И он никогда не подводил.
В столовой в день великого торжества для детей и взрослых организовали борщ без ограничений. Видимо, директора завода хотели удивить, тем как вкусно и обильно кормят детей в этом лагере. Обычно столовая нас не баловала. К концу лета даже контрольная порция, которая, как образец недостижимого стояла за стеклом, сильно похудела. Наши порции тоже выглядели с каждым днем все хуже и становились все меньше. Слова «добавка» в «Юности» не существовало. Обитатели лагеря вечером воровали хлеб и прятали его под подушки и матрасы, чтоб хоть как-то дожить до утра. Дико оголодав за три месяца, дети практически обезумели от праздничного борща. Мишка (завстоловой) впервые за лето вышла в народ, (обычно она стеснялась смотреть детям в глаза) и самодовольно наблюдала, как дети отпихивая друг друга от кормушки, опустошали тарелку за тарелкой. Я съела, поддавшись общей истерике, две тарелки, а Витя – шесть. Дети и взрослые не могли остановиться, длительный голод и волшебный борщ делали свое дело.
Нам запретили пускать детей в корпуса после обеда, чтобы директор спокойно прошелся по палатам и в очередной раз поразился, в каких роскошных условиях живут в этом лагере дети. Но жизнь распорядилась иначе. Дети, переполненные борщом, выходили, пошатываясь, из столовой и начинали дружно искать кусты. Кто-то даже не успевал добежать до кустов, всех поголовно рвало.
Витя наплевал на запрет и побежал в корпус. Через центральный вход заходить запретили. Там страшно гордая Любовь Михайловна вела прямо от порога экскурсию по свежевымытым палатам директору завода. Витя долетел по запасной лестнице на свой второй этаж, добежал до туалета, но там прямо у зеркала блевал малыш из нашего отряда. А из каждой кабинки доносились соответствующие звуки. Дети, как и Витя, все-таки прорвались в корпуса. Витя выскочил из туалета, видимо, он хотел добежать до туалета этажом ниже, но на лестнице его начало рвать, и все шесть тарелок борща вышли, наконец, наружу. Они низвергались по лестнице со второго этажа на первый. Геннадий Михайлович со всей делегацией как раз вышел к этой лестнице. Наверху стоял зареванный Витя. Борщ водопадом лился вниз.
– Что опять с моим внуком? – не понял Геннадий Михайлович. – Почему повсюду этот борщ?
Геннадий Михайлович не пошел на второй этаж из-за борща на лестнице. И на праздничном концерте он так и не побывал.
Зато дети помылись, наелись борща (хоть и не все сумели удержать его в себе), и вечером нам обещали прощальную дискотеку.
Мы с Витей танцевали всю ночь. Мы не хотели отпускать это лето.
– Витюша, Витюша! – звала моя бабушка. – Помоги мне найти вставную челюсть, будь она трижды проклята.
Витя, добрый мальчик, обыскал весь наш дом, и нашел-таки вставную челюсть под кроватью, но не только ее. Высшие силы отблагодарили Витю за доброту. Витя обнаружил рядом с челюстью бутылку водки, которая пролежала как самая твердая валюта в мире, под кроватью ровно три месяца.
Этой водкой мы решили отметить наш отъезд, а заодно и все остальные поводы, которые до сих пор оставались неотмеченными. Мы разожгли костер, читали наш дневник и пили водку с соком. Уж не знаю, на каком по счету стакане, мы решили сжечь дневник: «Пусть сгорит, как это лето, – сказал Витя. – Все, что случилось в «Юности», пусть останется в «Юности».
На третьем курсе в моей жизни наконец-то наметились перемены. У меня вновь появилась работа и вновь очень неожиданная.
Но, начнём по-порядку.
Еще перед летом мы с Алисой вместе перешли на новый факультет политологии. Мы мечтали о переходе с исторического сразу с момента поступления, потому что со школы ненавидели историю, (девять историй в неделю и наши историки не оставили нам ни одного шанса на любовь к этому предмету). На политологию брали просто по результатам собеседования. На собеседование я пришла в платье до пят с голой спиной и неприлично высоким разрезом. Я еще никогда ранее не прибегала к такому позорному средству. Но случай был самый серьезный. Курсовик за второй курс я написала на двойку. С такой оценкой меня запросто могли отчислить, а не то, что перевести на факультет поинтереснее. Тут-то нам с Алисой и подвернулась политология, готовящаяся впервые принять студентов. Завкафедрой Зарецкий встретил нас с радостью. Он задним числом поставил мне четверку за злополучный курсовик. Как оказалось, у нас в группе собрались почти одни парни, и девочкам, особенно в таких платьях, были очень рады.
Так мы стали политологами.
С первых же дней нас затянула бурная политическая жизнь. Руководитель нашей группы Алексей Игоревич с говорящей фамилией Зверев сразу бросил нашу группу в самое предвыборное пекло. Нам предстояло собирать подписи за кандидата в депутаты Ивана Петровича Терехова в поселке имени Тельмана. Не самый приятный персонаж, судя по фото, и не самое приятное место, даже в сравнении с проспектом Ветеранов.
Так получилось, что поселок имени Тельмана я всегда видела только в темноте. И в темноте ощущалось особенно четко, лучше без особой надобности не оказываться в этом месте. Возможно, при свете дня поселок преображался и становился милым, ухоженным и солнечным. Но в темноте проступали его худшие черты.
Иногда мы собирали подписи в пятиэтажках, а иногда забредали в частные дома, где нас облаивали цепные псы. Жители, в большинстве своем, пребывали в сильном алкогольном опьянении. Но даже нетрезвым жителям мы показывали изображение нашего кандидата на рекламном буклете вверх ногами, так он был нелицеприятен. Чаще всего нас встречали матом. Люди уже ничего не ждали и ни на что не надеялись. Только информация о том, что мы студенты, порой смягчала суровые сердца жителей поселка имени Тельмана. В студенчестве чувствовалась какая-то надежда. А вдруг у нас получится, то, что не вышло у них? И нам давали заветную подпись.
Наш руководитель Зверев обычно привозил нас в этот чудесный поселок на микроавтобусе. Потом он сидел в местной кафешке, которую он называл нашим штабом, и дожидался нас с результатами. Когда мы возвращались, он проставлялся пивом, и мы ехали обратно. Каждый раз мы чудом успевали сесть в метро. Зверева такие проблемы не волновали, он был настолько крут, что мог вызвать такси.
В тот вечер, по закону подлости, мне достался частный сектор. Мне удалось собрать всего пятнадцать подписей, истошно лаяли собаки, матерились хозяева, вокруг было безнадежно темно, (как бывает только в деревне поздней осенью). В десять вечера я вышла к остановке, где нас всегда ждал автобус. Накрапывал дождь, завывал ветер, мимо проносились редкие машины, на остановке было пусто.
«Задерживаются», – подумала я. Одногруппников я тоже почему-то не обнаружила. Кроме всего прочего, я не помнила, где оставила свой рюкзак. Скорее всего, в микроавтобусе, на моем месте. Страх потихоньку заползал мне в душу, заполняя ее целиком: «Неужели я перепутала время? Вдруг про меня забыли? Но как все могли про меня забыть? Даже Костик?»
Время шло. Близилось одиннадцать. Ждать дальше не имело смысла. Зверев носил с собой мобильный, особый предмет его гордости, огромный аппарат с антенной в специальной сумке. Я решила позвонить Звереву из чьей-нибудь квартиры. Телефон я помнила наизусть. Пришлось идти назад во тьму, искать те единичные дома, где в хозяевах я углядела что-то человеческое.
– Что ты, девочка? Какой телефон? Его давно отключили за неуплату.
– На сотовый звонить? Так это ж дорого, как в заграницу!
Я снова вышла на дорогу. Надежда оставалась только на автобус до города. Я взлетела по лестнице и кинулась к мрачному водителю.
– У меня нет денег. Довезите, пожалуйста, до города. Мне тут ночевать негде!
Полупустой вагон одобрительно шевельнулся.
– Командир, подбрось девочку! – рявкнул кто-то сурово.
– Ладно, не выкину, – буркнул водитель.
На душе у меня потеплело. «Наверное, глубоко внутри все эти люди хорошие», – подумалось мне. Я оттаивала в теплом вагоне и смотрела в оконную темноту. Оставался следующий этап, успеть на метро и попасть в него бесплатно. Я готовила силы для нового броска.
У турникета метро "Рыбацкое" я вглядывалась в лица. Сбор подписей научил меня ориентироваться молниеносно. За долю секунды я могла определить, кто даст мне подпись, а кто – нет. С деньгами оказалась та же история. Я вычислила беспроигрышного на вид мужчину и шагнула к нему.
– Простите, пожалуйста, вы не дадите мне жетон?
– Конечно! – без расспросов согласился мужчина.
Я взяла жетон, махнула рукой благодарственно и помчалась по эскалатору. Последнюю вершину я покорила, я ехала домой. Упав на сиденье и почувствовав безопасность, я сразу уснула. Не помню, как я добралась от метро до дома. Бабушка даже не ругала меня. Вся семья в ночном облачении, как привидения стояли в темноте у окон.
Я присела на кровать отдышаться и заснула в одежде. Проснулась я только следующим вечером. Хорошо, что была суббота.
В понедельник в институте меня, похоже, ждали.
– Лена, а мы думали ты поселилась в Тельмана! – сказал первым Колян, мой одногруппник анархист.
– Вообще-то мы решили так: сначала ты ждала автобус, потом отчаялась и пошла искать ночлег, и так обзавелась семьей, коровой, козой, но каждый день ровно в полночь ты выходила на остановку, по привычке, все ждала наш автобус, а потом стала выходить только раз в год, в тот самый день, когда тебя забыли, – объяснила Алиса, прерываясь на приступы смеха.
– Ну, добралась же! – удовлетворенно улыбался Зверев. – А мы, уже около города поняли, что тебя забыли. Но я сразу сказал: «Лена не пропадёт!»
Я криво ухмыльнулась. Homo homini lupus est.21 Крылатая пословица из латыни и главный девиз в политике. Каждый юный политолог должен пройти боевое крещение и избавиться от последних иллюзий, и я не исключение.
Близились выборы. Наш кандидат пил, не просыхая. На встрече с пенсионерами в местном ДК он физически не мог стоять на сцене, даже опираясь на своих охранников. Мы героически отдувались за него, зачитывая избирателям предвыборные обещания.
Каждый из нас, чем ближе становился день выборов, раскрывался все полнее. Возьмем, к примеру, нашего Владика, скромнейшего домашнего мальчика, который до института не знал о существовании спиртного. На выборах в жизнь Владика вошел алкоголь. При встрече с алкоголем, Владик моментально доходил до необходимой кондиции и начинал рисовать на любых доступных поверхностях три профиля: Маркса, Ленина и Сталина. Рисовал он их с фотографической точностью. Это было тем более удивительно, что трезвым он не мог нарисовать даже ромашку или елочку. И, конечно, на следующий день, он никогда не верил, в то, что нарисовал вчера такую композицию.
Или взять Котика, того, что и мухи не обидит. Стоило Косте выпить, в него вселялся какой-то дьявол, причем наделенный невероятной физической силой. Если момент принятия алкоголя приходился на рабочее время, его сила почему-то концентрировалась на ненависти к конкурентам. Он начинал сбивать палками билборды с рекламой политических оппонентов, хотя определенно никто его об этом не просил. Один раз он даже притащил такой сбитый билборд прямо в штаб, но его с позором выгнали.
Анархист Коляныч, который всегда слыл циником, вдруг оказался хорошим другом. Когда я отморозила ноги, он целый час, вместо того, чтоб собирать подписи, тер мне ступни.
– Я вас щас кипятком ошпарю! – заорала на нас бабка из квартиры выше этажом. – Нашли, где трахаться!
– Девушка ноги отморозила, – укоризненно сказал Коля.
– Аа, вон оно че. Заходите, заходите, – замахала рукой бабка, – давайте я вам по сто грамм плесну, быстро согреетесь.
Сама себя я тоже удивила. Как-то, устав ездить домой после Тельмана и снова утром тащиться в Рыбацкое, я решила ночевать в центре у одногруппницы Маши. Она снимала большую комнату в коммуналке на Гороховой и у нее давно ночевала вся наша группа.
На стене красовались профили вождей. Значит тут бывал даже наш Владик.
Приехав со сбора подписей мы пили еще пару часов, и наше утро тоже начиналось с пива.
За неделю, которую я, не переодеваясь, провела в этой гостеприимной квартире, я с удивлением обнаружила, что если бухнуть с утра, отпадает потребность наряжаться, комплексовать из-за прыщей и из-за прически, да и вообще, смотреть в зеркало просто нет необходимости.
Мир стал гармоничен и равновесен. Я любила своих одногруппников, а они – меня. Мы шли по вагону метро и пели. Один раз Колян стал продавать рекламные газеты, которые нам предстояло раздавать бесплатно в поселке имени Тельмана. И кто-то давал нам деньги. Их мы тоже сразу же пропили из одного горлышка около первого же ларька.
Оказывается, для того, чтобы почувствовать себя такой как все и частью коллектива, (то, о чем я мечтала с детства) достаточно было всего лишь постоянно пить. Это стало для меня большим открытием.
Меня хватило ровно на неделю. Как-то я все же посмотрела на себя в зеркало, с ужасом представила свое недалекое будущее, разорвала узы опостылевшего единства и вернулась спать домой на Ветеранов. Там на меня набросились бабушка и рефлексия. И все вернулось на свои места.
Наши первые выборы, наконец, настали.
Мы распределились наблюдателями на участках. На нашем участке день тянулся долго и тяжело. Как назло, наблюдатели от других депутатов оказались дико лояльны своим кандидатам. Казалось, они готовы были убивать за них. Всех вокруг они подозревали во вбросах. Всем смотрели вслед с оскалом, рыча и щерясь. Невозможно было выйти в туалет, не попав под подозрение, что ты собираешься подкинуть поддельные бюллетени. Поэтому, только к трем часам ночи, после многочисленных скандалов между наблюдателями, практически переходящих в мордобой, голоса оказались подсчитаны. Наблюдатели еще кидались друг на друга по привычке. Я сидела безучастно и не лезла в разборки. Я ждала, когда день закончится. Наконец, за мной пришел шофер нашего депутата Ивана Петровича, который, по договоренности, должен был везти меня домой. Я села в машину и заснула. Это оказалось ошибкой. Хотя на что я могла повлиять? Когда машина остановилась, я поняла, что нахожусь в незнакомом месте.
– Куда вы меня привезли?
– К Ивану Петровичу. Это его дом. Мне сказали сюда ехать.
– Как его дом? Мне обещали, что меня привезут ко мне домой.
– Ничего не знаю! Мой босс Иван Петрович. Куда скажет, туда еду. Пошли! Или на улице останешься?
Я осмотрелась. Вокруг чернел лес. Ночь. Зима. Бежать было некуда. Меня трясло от озноба. Я не ела почти сутки. Шансы выбраться из леса живой равнялись нулю. На мне был белый полушубок из секонд-хенда и даже не было шапки. Я, зажмурившись от страха, шагнула в дом.
Дом напоминал сауну. Запомнилось, что он весь обшит вагонкой. Толпа пьяных мужиков в костюмах явно кого-то ждала. По тому, как они завыли при виде меня, я догадалась, что они ждут девочек. Потому, что все остальное, что требовалось человеку для счастья, у них явно было в избытке. «Ну все, меня тут в лесу и похоронят, – подумала я. – Все, как обещала бабушка. Бесславный, мучительный конец».
Я в ужасе осмотрелась и среди звериных оскалов обнаружила единственное человеческое лицо. Это был симпатичный парень чуть старше меня. Я без резких движений аккуратно двинулась к нему. В это время, от голода, страха и усталости я уже начала всхлипывать.
Толи мои слезы, толи то, что мы с этим парнем сразу начали разговаривать, но гости вдруг потеряли ко мне интерес, самые опасные пару минут, когда на меня могли наброситься, прошли, и как раз привезли девочек.
Мы с моим новым знакомым забились в угол и старались не смотреть по сторонам. Парень оказался политтехнологом. Тем, кто разрабатывал предвыборную компанию нашему депутату. «Вот так будет выглядеть моя работа, если я выучусь на политтехнолога, сдам все экзамены, защищу диплом и, чудом, удачно устроюсь», – подумала я.
Примерно в шесть утра наш депутат с коллегами решили ехать в Асторию, чтобы продолжить празднование дня выборов. Я уже воспринималась всеми не как девочка в белой шубке, которую привезли первой, а как настоящий боевой товарищ.
– Поехали с нами, – кричали мне мои новые друзья.
– Лена, поедешь с нами? – спросил политтехнолог.
– А можно домой?
– Отвези Лену домой, – строго сказал наш кандидат в депутаты шоферу. – И без глупостей.
– А я чо? – испуганно фыркнул шофер. – Домой – так домой.
Я наконец ехала домой. Я уже не спала, а контролировала путь. Хотя, естественно, видела за окном только темный лес, но иллюзия контроля сохранялась. Мы добрались без приключений.
В понедельник в институте я встретила Зверева:
– Наслышан о твоих подвигах. Наш Иван Петрович сказал, что ты – молодчина. А особенно ты понравилась Соколову.
– Соколов – это кто? – спросила я, надеясь, что это мой новый знакомый.
– Соколов – политтехнолог Иван Петровича, – ответил Зверев.
Мое сердце подпрыгнуло от радости. А я ведь даже не узнала, как его зовут. Всю ночь проболтали, а номерами телефонов не обменялись.
– Спрашивал номер твоего телефона, – продолжил Зверев.
– Вы дали?
– Нет, конечно. Разве ты бы разрешила?
Я промолчала. Какой смысл что-то говорить.
«Нет, личная жизнь не для меня. Бабушка, как всегда, права. И карьера политтехнолога, очевидно, тоже», – я отчетливо поняла это после вечеринки у Ивана Петровича, которая могла для меня закончиться в лесу, а закончилась, к счастью, дома на Удачном проспекте.
Наши первые выборы миновали. Иван Петрович не прошел в депутаты, но занял третье место, что для первых в его жизни выборов стало отличным результатом. Соколова я больше никогда не видела.
Новый год мы с Витей решили встретить в «Юности».
Летняя дружба переехала вместе с нами в город, и жизнь потекла своим обычным чередом. Конец света при пересечении мира летнего и мира городского не наступил, возможно, потому, что уже случился этим летом. Разве что, Алиса немного приревновала, а Котик, когда Витя пришел ко мне в институт, убежал в туалет, громко хлопнул дверью, и пару дней со мной не здоровался.
Я, как в раннем детстве, ехала в лагерь с радостью и торопила бабушку.
Летний домик оказался не приспособлен для зимнего проживания, и нас поселили в одной из палат медпункта. В медпункте все было белым, железным и пахло лекарствами. Отапливался медпункт тоже весьма условно. Я спала ночью в верхней одежде и шапке, поэтому, утром просыпалась уже с ознобом. Вода в кранах замерзла. Она так и висела сосульками, демонстрируя, что сражалась с морозом до последнего. Бабушка не изменяла своей привычке, и мы спали, несмотря на мороз, с открытой форточкой. На утро единственное окно покрывалось инеем изнутри помещения. Белье на смену у нас быстро кончилось, а воды не предвиделось. Бабушка на ночь вывешивала трусы за окно, дома они долго оттаивали, стоя единым куском, как сушеная вобла, потом они целую вечность сохли, но, по итогу, считались выстиранными.
Меня все радовало. Я ждала Витю.
Однако случилось непредвиденное, прямо перед выездом Витя заболел ангиной и остался лечиться дома. Мне в помощники вместо Вити выделили скучную шестнадцатилетнюю школьницу Аллу, дочку одной из поварих. Потянулись одинаковые дни. Подъем, завтрак, прогулка, обед, сон, полдник, прогулка, ужин, сон. Я ждала Витю.
Близился Новый год, точнее, встреча нового тысячелетия.
Перспектива на этот праздник вырисовывалась самая мрачная. Все сотрудники лагеря после рабочего дня собирались в столовой и напивались под наш традиционный концерт: романсы и арии в исполнении поварихи, болонки и слепого диджея Гармона. Я все еще надеялась на приезд Вити, но шансов оставалось все меньше.
На празднике мы с Аллой сели рядом. Говорить нам было не о чем, но мы нашли себе развлечение, мы стали пить водку с соком. Это занятие нас сблизило, и скука начала отступать. Повариха пела, болонка поднимая мордочку, прилежно завывала в такт романсам, диджей Гармон играл, как в последний раз, надрывно, со страстью. За столом произносили тосты.
Без пяти минут двенадцать по маленькому телевизору, который стоял во главе нашего длинного праздничного стола, выступил президент Ельцин. Он сказал что-то вроде: «Простите меня, россияне, за то, что не сбылись наши с вами мечты». Раздался бой курантов. Мы все основательно задумались о наших мечтах. Раз даже президент отказался их исполнять, есть ли смысл пытаться самим? И как теперь жить дальше?
Но тут начали поздравлять сотрудников лично и вручать каждому из нас подарок. Я не следила за ходом поздравлений, но вдруг, вроде как, услышала свое имя. Я встрепенулась, осмотрелась: «Да, назвали меня». Я резко встала, это было ошибкой, и тут же схватилась за стол. Столовая сильно качнулась, стол наклонился. Мне стало страшно: «Как я дойду?» Пол почему-то стал шататься под моими ногами. Я, медленно раскинув руки, двинулась к середине зала, туда, где выдавали подарки вызванным сотрудникам. Пока я шла, я вспомнила про Витю, мы хотели отметить Новый год, когда он приедет. Я наклонилась к столу и выхватила прямо с середины одну из многочисленных бутылок водки. Стараясь держать равновесие, чтобы не упасть с ценным грузом, я двинулась дальше. На награждении я стояла с бутылкой водки в одной руке и подарком в другой.
Никого не поблагодарив, язык странным образом отказывался меня слушать, я двинулась на выход. Идти становилось все труднее, но даже в эту минуту я думала о Вите и героически прижимала к груди бутылку. На улице я на секунду замерла, держась за ближайшую березу. Небо было абсолютно безоблачным и черным, на меня смотрели две Луны. «Апокалипсис!» – вспыхнула мысль и тут же угасла. Мне в какой-то мере стало легче, значит со мной все в порядке, просто мир рушится на моих глазах. Я зажмурилась, оттолкнулась от березы, пересекла, не поднимая глаз на небо, заваленный сугробами двор и ввалилась в медпункт. К счастью его двери не закрывались на замок. В медпункте я вместе с бутылкой шагнула сразу в туалет.
И тут случилось страшное. Вся комната резко перевернулась вверх ногами. Я вцепилась руками в стены. «Сейчас с потолка упадет унитаз и убьет меня», – пронеслась в моей голове последняя мысль. Мои ноги подогнулись, и я рухнула на пол.
Как ни странно, после моего падения ничего не произошло, унитаз по-прежнему висел на потолке, я сгруппировалась, встала на четвереньки и поползла вместе с бутылкой к кровати, мелькнула мысль, что если бы я закрыла дверь на засов, я так бы и осталась в туалете, навечно, и унитаз все-таки упал бы на меня. «Так вот он какой, конец света», – подумала я и вцепилась обеим руками в крутящуюся как карусель кровать. Она еще какое-то время повертелась во всех плоскостях, и я, наконец, заснула.
Проснулась я от страшной боли во всем теле. Я спала, естественно, в одежде и обнимала бутылку. Кровать уже не вертелась. Страшно тошнило. В комнате начинало светлеть. Значит, было уже позднее утро. Я прямо из кровати вышла на улицу, (у сна в верхней одежде присутствовали свои плюсы). Мир все еще был на месте. Меня тут же вырвало.
Я двинулась в столовую. За нашим столом сидела Алла. Такой желто-зеленый цвет лица я видела дважды, у Димы Котейки, перед тем как он, именно тут в «Юности», на осенних каникулах заболел желтухой и у Алисы, наутро после того, как она объявила, что больна СПИДом.
– Хреново выглядишь, – сказала я Алле.
Она лишь грустно мотнула головой. Собралась с мыслями и выдала:
– А я еще не ложилась.
– А где ты была?
– Не хочу вспоминать.
– Да ладно, все свои. Ну где?
– Я пошла в воинскую часть, – грустно сказала Алла, глядя куда-то в сторону.
– О, господи. Зачем?
– Сама не знаю.
На этих словах Алла вдруг вскочила и выбежала из столовой. Вернулась она уже с более живым выражением на лице и немного порозовевшей. Я поняла, что она, наконец, избавилась от всего лишнего, что успел принести ей этот Новый год.
Мы поковыряли кашу ложкой, но есть не стали, нас ждал отряд. Дети не праздновали Новый год столь бурно, как взрослые, поэтому, развлекать их требовалось с самого утра.
Так многообещающе началось новое тысячелетие. К счастью, я давно не придавала значения дурацкой примете, как Новый год встретишь, так его и проведешь. И, в целом, я осталась довольна собой, несмотря на все препятствия и злоключения, которые случилось со мной той ночью, я все-таки уберегла бутылку для Вити. И значит, он не мог не приехать.
В ту зиму бабушка достигла, наконец, стадии раскрепощения, при которой ни что не мешало ей надеть давно ждущую своего часа желтую кенгуруху с надписью I’m sexy mouse из секонд-хенда.
Бухгалтер Елена Федоровна, первая увидела бабушку в столовой и оторопела.
– Симочка Борисовна, – сказала она максимально мягко, – вы юбочку забыли.
И извиняюще-неловко улыбнулась.
– Какую юбочку, Лена? – не поняла бабушка.
Бабушка опустила глаза. Под кенгуруху она, действительно, не стала надевать юбку, потому что кенгуруха закрывала ей колени.
– Какую, мать твою, юбку? – еще раз повторила бабушка, более агрессивно.
Она гордо вскинула голову (как в далеком 1947 году, когда она ехала без юбки на работу) и двинулась величественно, как каравелла, с подносом к столу. В принципе, никто не обратил внимания на бабушкин наряд. Все были после сна, замерзшие, заспанные, уже с утра уставшие. Но одни глаза внимательно следили за бабушкой. Настолько внимательно, что каша на столе обладателя этих внимательных глаз так и осталась нетронутой.
День прошел, как все прошедшие дни. К обеду еле-еле рассвело, а после обеда солнце, не найдя повода задержаться, тут же закатилось. Мы снова погрузились во тьму. Вечером мы с бабушкой ложились рано, бабушка, не изменяя себе, разделась до комбинации и открыла форточку. Я спала, как обычно, в верхней одежде и шапке.
Ранним темным беспросветным утром я проснулась от того, что в нашей комнате кто-то был. Двери в медпункт не запирались, поэтому, в теории, войти мог, кто угодно. Только кому это было надо? В кромешной тьме я различила очертания очень невысокого человека, скорее ребенка. Я мгновенно проснулась от ужаса и зажгла свет. Посреди нашей крохотной комнаты стоял мальчик, лет десяти-одиннадцати. Это был воспитанник детского дома. Мальчик смотрел только на бабушку.
– Деточка, ты к кому? – нежно спросила проснувшаяся бабушка.
Мне не понравился ее воркующий голос. Так она говорила только в минуты крайней опасности, чтоб оттянуть время.
– Я к вам! – твердо произнес мальчик и шагнул по направлению к ее кровати.
– Деточка, так я же не одета! – все так же нежно продолжила бабушка.
– И очень хорошо, – сказал мальчик и прыгнул на бабушку сверху.
Я без всяких мыслей кинулась снимать мальчишку с бабушки. Он, несмотря на хрупкое телосложение, оказался очень силен. Я вцепилась намертво и нанесла решающий удар локтем между лопаток, бабушка все это время тоже отбивалась, как перевернутый на спину жук.
– Мы сейчас пойдем прямо к директору лагеря, – сказала я.
– Не надо к директору, – заскулил мальчишка.
Время было раннее, Любовь Михайловна еще точно спала.
– Ладно, проваливай, – сказала я. – И ни на метр к нам не подходи, понял?
– Понял, – крикнул парень и бесшумно испарился.
Бабушка отвалилась на стенку и начала искать в сумочке валидол.
– Еб твою мать! Женщину-инвалида, прошедшую войну, чуть не изнасиловали. Будь проклят такой отдых! – бабушка всхлипнула.
В столовой за завтраком утренняя история возымела логическое продолжение. Наш герой, так и не получивший ожидаемого удовлетворения, быстро забыл бабушку и выбрал новую жертву. Мы с бабушкой заметили, как он крался за Еленой Федоровна по пятам, и дождавшись, когда она займет руки подносом с едой, обеими руками вцепился ей прямо в пятую точку. Елена Федоровна не растерялась, отшвырнула поднос, резко обернулась и двинула мальчишке коленом в пах. Вся столовая повскакивала с мест. Мальчишка согнулся пополам и заплакал.
– Что случилось? – возмущенно кричала Любовь Михайловна, бегущая на подмогу.
– Я с ней дружить хотел, а она – коленом в яйца, – провыл мальчик, показывая пальцем на Елену Федоровну.
После этого инцидента мальчика пришлось вернуть обратно с отдыха в детский дом. Но Люба чисто по-дружески позвонила Витиной маме и сообщила об инциденте.
– Вы никуда не едете! – сказала Витина мама Вите и его тринадцатилетней сестре Лиле. – Разнузданный подросток чуть не изнасиловал Симу Борисовну! Туда просто опасно ехать.
После этих рассказов желание Вити и Лили ехать в лагерь увеличилось раз в сто. Витин организм собрал все свои силы и победил болезнь. Уже на следующий день около ворот лагеря появилась знакомая машина. Они приехали.
Вите и Лиле разрешили ехать только в сопровождении их собственной бабушки. Попытка изнасилования Симы Борисовны сильно впечатлила Витину семью.
Бабушка Вити оказалась молодой и симпатичной, возраста моей мамы. Она с первых дней взялась за совместный активный досуг с внуками-подростками. На следующее утро бабушка и младшая сестра Лиля уже стояли на лыжах. Витя, сославшись на слабое здоровье, захотел остаться в лагере. Как только бабушка и Лиля уехали за территорию, Вите сразу стало лучше, и мы решили прогуляться.
Этот ледяной край с сугробами в человеческий рост, теперь, когда приехал Витя, казался не унылой тюрьмой, а сказочной Нарнией. Мы шли по лесу, сбивали шапки с елей и сосен, я рассказывала про Новый год, про то, как спасла бутылку водки, как видела две Луны, и как напали на бабушку. Витя расстегнул свой пилот нараспашку, засунул в карман ушанку, ему хотелось после болезни дышать полной грудью. Наше счастье длилось недолго.
– Витя! – раздался крик из леса. – Ты почему без шапки, после ангины?
Перед нами стояла бабушка на лыжах, румяная от свежего воздуха, рядом уже без лыж плакала Лиля, по ее лбу текла кровь.
– Что с Лилей? – испугался Витя.
– Упаала, и наткнулась на лыжную палку, – прорыдала Лиля.
Бабушка не теряла присутствие духа:
– Так, ребята, все, едем обратно! В медпункт.
И мы скорбной процессией потянулись назад к лагерю. Сосны и ели махали нам вслед пушистыми ветками. Снега было так много, что он заполнял собой все вокруг. Казалось, в мире остался только белый цвет, и его вполне хватало.
«Какие удивительные места, – мелькнула в моей голове мысль. – И идти не далеко. Надо отвести сюда ребят, особенно детдомовских. Они такой красоты, может, и не видели».
Витя, Лиля и бабушка пошли в медпункт, а я повела отряд на обед. Сразу после обеда, вместо тихого часа, я решила, по горячим следам, отвести детей на прогулку. Засидевшиеся на территории лагеря, дети прыгали от радости. План у меня был простой, довести ребят до горы, с которой открывался прекрасный вид на окрестности, и двинуться обратно. Предполагалось, что вся прогулка займет у нас минут сорок, как раз до темноты. Детей я повела одна, без Аллы. Она не взяла с собой теплую одежду. Я, кстати, тоже, но меня это никогда не останавливало. Я точно помнила, где находится гора и вела туда ребят. Я шла уверенно, но вскоре меня стал немного смущать тот факт, что мы идем уже довольно долго, а горы все нет. По моим подсчетам, она находилась достаточно близко к лагерю. Надо отметить, я всегда крайне плохо ориентировалась в пространстве и очень боялась потеряться. Иногда я даже не узнавала привычные места. На что я надеялась в этот раз? Как решилась идти одна? Внезапно я поняла, что я и двадцать детей находимся в незнакомом лесу, и я понятия не имею, как нам вернуться. О поиске горы уже не шла речь. Начало смеркаться. «Еще полчаса и стемнеет», – обреченно подумала я.
Я уже не чувствовала ног. Я ненавидела себя так сильно, как, наверное, никогда раньше. Дети сначала начали жаловаться на холод и проситься назад, а потом заревели в голос. Я изо всех сил сохраняла перед ними иллюзию, что все идет по плану:
– Мы еще не нашли гору, идем дальше. Смотрите, какое у нас приключение! Кто первый увидит гору, тому от меня приз!
Никогда до этого случая я не задумывалась, как безжалостна зима. С ней невозможно договориться. Она не услышит. Сейчас она проглотит нас, и мы останемся в этой ледяной вечности. Я еле передвигала одеревеневшие ноги, шансов чудом выйти на дорогу до лагеря было ничтожно мало.
– Лена, Лена! – звал чей -то голос.
– Галлюцинации начались, – догадалась я. – Приехали.
– Блин, ты оглохла что ли?
Нас догонял румяный, расстегнутый Витя.
– Витя… ты настоящий? – прошептала я синими губами.
– Нет! Я – игрушечный! Что вы так долго? Ты же говорила, вы на сорок минут.
Дети загалдели:
– Мы замерзли!
– Я почему-то не могу найти дорогу. – призналась я.
– Так ты стоишь на дороге! Вон лагерь!
Получается, мы просто ходили кругами. Было бы очень в моем стиле замерзнуть насмерть вместе с детьми прямо около «Юности». В такое никто не смог бы поверить, если бы не знал меня как следует.
– Давайте, давайте! – начал подгонять детей Витя. – Чуть-чуть осталось.
Мы пошли обратно. В глубине моей оцепеневшей от ужаса и холода души начал оттаивать крохотный кусочек. И он шептал: «Мы спаслись! Только что случилось чудо. Мы не достались зиме».
Завтра я буду ругать себя, завтра я поклянусь себе, что ни при каких обстоятельствах я не выйду с детьми одна без второго взрослого, завтра голоса папы, мамы и бабушки начнут орать в моей голове: «Тебе место в психушке! Куда ты полезла? Сдохнуть захотела? А о детях ты подумала?» И я не смогу им ответить.
Но сегодня я просто стану греть этот маленький кусочек счастья в душе, этот кусочек веры в то, что сверху кто-то очень сильно заботится обо мне и очень многое прощает.
Никто не мог вспомнить, когда началась та зима. Она казалась бесконечной, мир утонул в снегу и не планировал выныривать. Мы вернулись в город, но и в городе повсюду властвовал снег.
Жизнь текла своим чередом. Витина семья переехала из городской квартиры в загородный дом. Алиса впервые влюбилась. Дочке Оли Незабудкиной исполнилось два года, и Оля снова готовилась стать матерью. Максим Шумилов, как истинный воин света, попытался пройти сквозь фуру, которая мчалась по шоссе и остался жив, теперь, правда, он сильно хромал. Маринка Белкина собиралась выйти замуж за Антона Лукьянова. Двоечница Юлька Цветаева в Манчестерском университете сдала сессию на все пятерки и планировала поступать в аспирантуру. Кирюша теперь учился на юридическом и хотел стать милиционером. Мама, наконец, взялась искать новую работу. Месяцы сменяли один другой, события случались и проплывали перед глазами, но пейзаж за окном оставался по-прежнему белого цвета.
В один из бесконечных зимних вечеров мы с Витей катались на качелях на детской площадке без адреса на карте. Вокруг стеной темнел незнакомый сосновый парк. Снег стоял прямо в воздухе, ему некуда было падать, а нам некуда было идти. Время исчезло. Мы попали в промежуток между минутами и секундами. И там, куда мы попали, не было ни ветра, ни холода, ни звука, там вообще ничего не было, и одновременно было все. Витя достал из рюкзака апельсин и начал его чистить. И пустота заполнилась запахом апельсина.
Качели медленно летели сквозь снег и сквозь время. И был только снег и только запах апельсина. В этот момент мы стали абсолютно свободны. Я больше не была Леной, рост 168, вес 44, каштановые волосы, зеленые глаза, третий курс РГПУ имени Герцена, политология. А Витя больше не был Витей, рост 172, вес 65, каштановые волосы, карие глаза, Испанская гимназия, десятый класс.
Когда время стоит, ты можешь делать, что хочешь и быть, кем угодно. Ты можешь выбрать другой ход событий. Ты можешь родиться заново. Но мы остались на качелях. И время вернулось, упало нам на плечи, вернулся холод и начал дуть ветер, он уносил запах апельсина.
В марте, по прежнему зимнем, Вите исполнилось шестнадцать. В маленьком кафе на самом севере города Витя танцевал и пел на барной стойке, приносил с улицы сугробы снега и забрасывал нас. Мы отбивались от снега. Смеялись, падали, поскользнувшись на лужах. Снег попадал нам под одежду и расплывался мокрыми пятнами. Витя целовался со всеми девчонками, он хотел, чтобы каждому досталась частичка праздника. Всем можно было все.
Мне что-то не веселилось. Я думала о Вите. Вот он сейчас так расплескивает во все стороны свою жизнь и молодость, а все вокруг растаскивают по кусочкам, и потом, унося частичку Вити, пойдут жить свои обыкновенные жизни, а что останется ему?
В середине ночи пришла соседка из квартиры над кафе.
– Всё, я вызываю милицию! Сколько можно?! Три часа ночи! Тут вообще есть кто-то взрослый?
Я вышла вперед. Я была не только взрослой, но и трезвой.
– Я взрослая, – сказала я. – У нас день рождения, моему сыну шестнадцать лет.
– Можно мы разочек нормально попразднуем? – умоляюще сложил руки Витя.
Его переполняла любовь ко всему живому и даже к соседям выше этажом.
– Это ты мама? – накинулась на меня разгневанная женщина. – Ты – малолетка, а не мама! Совсем совесть потеряли. Все, я вызываю милицию! Не удивлюсь, если тут найдут еще и наркотики.
– А выпейте с нами? – вдруг предложил женщине Витя. – Мы уже скоро разойдемся, обещаем.
– Выпить? – женщина вдруг разом потеряла боевой настрой. И как-то обмякла. – Ну.. я все равно уже не засну. А давай! Наливай, пока я добрая.
Соседка быстро напилась и уснула прямо за барной стойкой счастливым сном. И даже музыка ей больше не мешала.
Так мы проводили и Витино детство.
Алиса работала в тот год в "Grand Hotel Europe", самом дорогом и самом красивом отеле в центре Петербурга. От института Алиса добегала до отеля пешком за пять минут. Папа устроил ее продавцом в сувенирную лавку. Ровно в семнадцать часов вечера в мезонине отеля начинала играть живая музыка и бесплатно подавали закуски. Мы с Алисой не пропустили за время ее работы ни одного five o’clock tea. Я страшно гордилась тем, что моя подруга работает в таком месте. Этот отель задавал нашей жизни совершенно другой тон. Одеваясь утром, я думала о том, как буду смотреться в Мезонине в семнадцать вечера. И сразу отпадало желание носить сережку в губе, или надевать брюки, а сверху юбку. Или красить прядь волос в красный цвет из баллончика.
Алиса все еще собирала деньги, чтобы купить взамен украденного фотоаппарата новый. Поэтому, ее деловая активность на новом месте была в разы выше, чем требовали должностные инструкции. Алиса продавала сувениры в основном иностранцам, особой популярностью в ее лавке пользовались янтарные бусы. Она быстро сообразила, что цена на бусы в "Гранд Отеле", мягко говоря, сильно завышена. При каждом новом покупателе Алиса делала театральную паузу и просила прийти через тридцать минут, ей якобы нужно сходить на склад. Далее она со всех ног мчалась в Гостинку и там в аналогичной лавке брала бусы по цене, рассчитанной на граждан РФ, а не на богатых иностранцев, и уже их продавала покупателю.
В Алисиной лавке было одно яйцо. Гигантского размера, оно стояло в отдельном стеклянном шкафу, закрытом на замочек, и потрясало посетителей своим великолепием и ценой в две тысячи долларов. При продаже этого чуда продавца ожидала комиссия в двести долларов. Алиса даже не мечтала найти покупателя на такой дорогой экспонат. Шли дни. И вдруг один добрый иностранец протянул руку к заветному шкафчику, спросил цену и не испугался. Алиса сделала паузу и произнесла привычную фразу: «Я сейчас пойду на склад и принесу вам ваш экземпляр. На витрине мы держим только выставочные образцы». Дальше она, сломя голову, понеслась в Гостинку. На что она рассчитывала? Найти точно такое же яйцо за тристо долларов? Почему не довольствовалась синицей в руках? Алиса обежала всю Гостинку, и, ничего не найдя, понеслась на Апрашку. Время летело. Пробежка заняла целый час. Алиса молилась, чтобы покупатель дождался. Но вернувшись, она его не обнаружила. Мало того, мстительный иностранец нажаловался на отсутствие продавца администратору. Узнав, что Алиса проворонила покупателя на яйцо, да еще и побежала на какой-то мифический склад, администратор сама обслужила покупателя (и, не сомневайтесь, в дальнейшем получила баснословный процент), а Алису со скандалом выгнали из сувенирной лавки.
Вот так бесславно закончились наши five o’clock tea. Снова можно было красить волосы баллончиком и носить сережку в губе, но почему-то уже не хотелось.
Макс тоже не терял времени даром. Бесконечной зимой, только оправившись от удара о фуру, сквозь которую он хотел пройти насквозь, Макс вдруг сел на поезд и устремился в Барнаул. Из вещей он взял с собой только паспорт. Знакомых в Барнауле у него не было, разве только духи, с которыми он рассчитывал установить на месте личный контакт. Семья Максима не волновалась, они знали, Макс уходит и приходит по графику, который известен только ему. Во время его отсутствия можно было в сотый раз покрасить стены в его комнате в белый цвет. Видимо, для того, чтобы, когда он вернётся, он мог снова нарисовать на свежих стенах старуху с косой и Веселого Роджера.
Барнаул оказался не гостеприимен. Прямо на вокзале Максима избили и раздели. Трусы и паспорт ему все же оставили, явив этим жестом снисхождение к новичку. Они не сильно грели его морозной ночью, но оставляли хоть какую-то надежду. В Питере на районе Максим лет с одиннадцати никого не боялся. Все знали, что с ним не стоило связываться. Однако в Барнауле были свои стандарты крутизны и свои авторитеты, и на их фоне Шум с проспекта Ветеранов оказался просто ботаником, который всю жизнь просидел в библиотеке. Этого Макс никак не ожидал. Ясно, что Петербург – культурная столица, но чтоб такая разница в менталитете. В одних трусах, сжимая паспорт, стуча зубами от холода, (на улице было минус двадцать), Шум сделал то же, что я, забытая в поселке имени Тельмана. Он стал стучаться в двери к добрым людям. Никто не хотел открывать окровавленному парню в трусах, сплошь покрытому татуировками. И только в одной квартире ему не отказали и впустили на ночлег. В этой квартире Максим и остался. На полгода. А летом, когда природа проснулась, и Максим окончательно пришел в себя, он прихватил свой паспорт, и как был, в футболке и трениках, снова ушел. Сел на поезд и поехал в Петербург.
Дома его встретили белоснежные стены, герань на окне, бабуля с кастрюлей супа. Никто ничего не спрашивал.
А через неделю в дверь позвонила девушка. Она, в отличие от Максима, приехала не с пустыми руками, а с чемоданом. У нее с собой тоже оказался паспорт. Его-то она и показала с порога бабуле Макса:
– Я – Маша! Жена Максима.
Бабушка молча впустила жену в дом, опять же, ни о чем не спрашивая. И жена сразу пошла в комнату мужа, где он только начал рисовать на чистых стенах смерть с косой.
– И ты прикинь, – рассказывал мне Максим, – я ведь реально на ней женился.
– Ты в нее влюбился? – спросила я.
– Да не, какое там, влюбился. Она, прикинь, просто условие мне такое поставила, если живешь у меня – женись! Ну я и женился. В ЗАГС пошли, все дела. Мне ж жить негде было, денег нет, ребра сломаны, нос сломан. Куда я пойду? Зимой к тому же.
С женой, в своей комнате в Питере, Максим не ужился и ушел, оставив недорисованную Смерть на стене. Неделю он жил у Тупака. Тупак на тот момент плотно торчал. Что очень плохо отразилось на Максе, который как раз решил завязать, а тут чуть не соскочил обратно. А потом бабуля позвонила и сказала: «Возвращайся, Максим! Маша уехала». И добавила: «А жаль, хорошая девушка».
Максим вернулся, дорисовал рисунок на одной стене и перешел на новую, начал выращивать в горшке траву и набил себе еще одну татуировку.
Когда Максим курил, закрывшись в комнате, кот Пират бился изо всех сил толстым боком в дверь, чтобы тоже понюхать дым. И бабушка, которая все понимала, сразу кричала: «Максим, кончай курить!» Все это было уютно и привычно. Настолько, что становилось даже странно, чего ему вечно не сиделось на месте. Дом принимал Максима всегда и любым, безоговорочно и без всяких условий, в отличие от Барнаула, да и всего остального мира.
Как ни странно, жизнь постоянно сталкивала нас с Максом. Он, скорее, присутствовал по умолчанию, и я всегда знала, что он где-то на расстоянии вытянутой руки.
Поздней осенью мы снова готовились к очередным выборам. Политическая жизнь била таким мощным ключом, что в нее вовлекались, казалось бы, самые далекие от политики элементы. Моя одноклассница Юлька Серегина вдруг сообщила, что ее сосед ведет предвыборную кампанию одному депутату, и у нас тоже есть шанс заработать легких денег. Этот дядя Юра вообще-то работал преподавателем религиоведения в Университете и был максимально далек от политики и бизнеса. Но пришли такие времена, что все пробовали выживать по-новому.
Юлька была панком, художницей и ребенком разведенных молодых родителей. Она жила около нас в хрущевке с бабушкой и котом Димой. Юлька тоже пошла собирать подписи к дяде Юре, и это окончательно убедило меня вписаться. Я позвала с собой Максима Шумилова. После того, как меня забыли в поселке имени Тельмана и чуть не похоронили в лесу около дома кандидата в депутаты, я решила работать только с проверенным напарником. И хоть Шум потерпел первое в жизни поражение в схватке с Барнаульскими пацанами, мы жили в Питере, и тут на него по-прежнему можно было положиться. Все-таки – культурная столица.
Нам выделили точку на станции метро Парк Победы. Наша задача сводилась к тому, чтобы стеречь переносной стенд с изображением депутата и раздавать прохожим листовки с предвыборными обещаниями. Рабочий день длился восемь часов и считался оконченным, когда за нами приезжал дядя Юра на грузовике и забирал стенд. Мы договорились, что он будет платить нам за день работы пятьсот рублей.
В первый же день дядя Юра опоздал минут на тридцать. Мы каждую секунду нетерпеливо смотрели на часы, стоять восемь часов на морозе стало к концу дня уже просто невыносимо. К тому же, если бы не Макс, людской гнев при виде стенда с депутатом, на котором фото и обещания выглядели как откровенное издевательство, вылился бы все-таки наружу, и нам бы сильно досталось.
Однако, нецензурные слова и жесты замирали у людей прямо в душе, и они уныло махнув рукой, ругнувшись себе под нос, проходили мимо. Максим выглядел крайне мрачно, отработанный взгляд исподлобья, бритая голова под выцветшей бейсболкой, черная щетина, сломанный нос, крайне спортивное телосложение, все говорило о том, что соваться не стоит.
Когда приехал дядя Юра, мы с трудом его узнали. Он обзавелся депутатской кепкой, барсеткой и кожаной курткой. На профессора университета он вообще не походил. Даже не извинившись за опоздание, дядя Юра деловито шагнул к стенду. Макс угрожающе положил на стенд руку:
– Еще раз опоздаешь, – зло сказал он, – я пущу этот стенд на растопку. Понял?
И профессионально сплюнул под ноги, в миллиметре от ботинок дяди Юры.
– Лаве давай! – сурово подытожил Шум.
– А деньги только в конце недели, – судорожно сглотнул дядя Юра.
Макс снова сплюнул:
– Пошли, Лена.
Так мы отстояли неделю. Холод нарастал. Мы бегали по очереди пить чай из пластиковых стаканчиков у одного из ларьков. Это помогало буквально на пару минут, и стоило денег. Денег у нас не было.
На второй день дядя Юра приехал как по часам. Макс одобрительно хмыкнул.
На третий день Максим прихватил пачку листовок и двинулся к бомжам, которые грелись у огня, разведенного в перевернутой металлической бочке.
– Мужики, здорово! Эт вам на растопку! – он приветливо кивнул бомжам. – Мы погреемся с девушкой?
– Ну, давай, парень, – зашевелились бомжи. – Веди и девушку.
Мы пришли и притащили стенд, чтоб его случайно не украли. Бомжи предлагали сжечь стенд, но мы пока держались. Весь третий день мы провели у огня, Шум сразу нашел с бомжами общий язык, я помалкивала и слушала. Все листовки в тот день были использованы самым оптимальным образом. Дядя Юра снова приехал вовремя.
Четвертый день мы тоже грелись у бомжей. Жизнь начинала налаживаться. Я даже приободрилась и подумала, что в целом, эта работа ничем не хуже других.
Но вот в пятницу, с утра, когда мы уже уверенно двинулись к наши бомжам, выяснилось, что их разогнали менты. Сами жечь костер средь бела дня мы не решились. Мы одиноко заглядывали в окна ларьков. В одном, ближайшем к месту стоянки нашего стенда ларьке грустно глядел в окошко паренек из бывших союзных республик. По-русски он не говорил, но Максим как-то растолковал ему, что мы мерзнем. Парень гостеприимно открыл дверь.
В ларьке стоял один стул, и вплотную к нему располагалась открытая раскаленная спираль. Было жарко. Кислород отсутствовал как в космосе. Мы стояли, вытянувшись в струну у двери, по очереди, вдвоем мы не помещались. Грелись, и когда начинали чувствовать, что у нас начинается удушье, выходили на воздух и менялись. Паренек за время нашего дежурства ни проронил ни слова. Сам он переносил отсутствие воздуха как должное и сидел безвылазно в ларьке круглые сутки.
Вечером приехал дядя Юра, принял стенд.
– Где лаве? – мрачно спросил Максим.
– Вот, пожалуйста, – обиженно выдал две тысячи пятьсот дядя Юра.
– Где еще две пятьсот? – еще мрачнее спросил Максим, на скулах у него заходили желваки.
– Пятьсот за день, как договаривались!
– Нас двое! Ты че, не видишь? – рявкнул Макс.
– У меня на точку идет пятьсот рублей в день. А двое вас или трое, это вы, ребята, сами решаете.
– О, черт, – сплюнул Макс.
У меня перед глазами все поплыло. Пять дней полярного холода, чай из стаканчиков, костры, бомжи, спираль, ларек.
– Ладно, ребята, мне пора, – засуетился дядя Юра. – Если на следующей неделе надумаете выходить, в субботу позвоните.
– Вали, пока я добрый, – буркнул Максим.
Он протянул мне две пятьсот. Я отсчитала ему половину.
– На, прости, я что-то ступила, не поняла, что пятьсот – на одну точку, не на каждого. Втянула тебя.
– Не, Лена, ты чо, в натуре? Возьми себе все. Тебе ж это, на дело, а я все просру. Не надо.
Он накрыл мою руку своей рукой:
– Не надо.
Я чуть не расплакалась, от холода, благодарности, от свидетельства чего-то хорошего.
– Пошли, Максим, – сказала я и взяла его под руку.
– Валим к черту! – подтвердил Максим.
И вот тогда, той поздней осенью, я поклялась себе, сделать все, чтобы никогда больше не мерзнуть. Окончить институт, найти нормальную работу, взяться за ум. Наконец-то я нашла для себя настоящую цель, которая стоила любых усилий.
К дяде Юре не заработки мы больше не вышли.
Пару раз снялись в рекламных политических роликах, где сознательные студенты якобы собрались в актовом зале задавать важные для судеб страны вопросы будущему депутату. Оператор, как назло, из огромной аудитории поднес микрофон и камеру именно Максиму. Однако Макс находился с утра не в лучшем состоянии.
– Оо, эт вы зря ко мне, – рассмеялся он. – Я чё-то курнул с утра слишком сильно. Прям мажет меня.
Мои однокурсники весело заржали. Котик посмотрел через несколько рядов стульев осуждающе: «Так вот на кого ты меня в очередной раз променяла».
– Ладно, ладно, – оператор спешно перешел к другому студенту.
– Прости, Лена, – шепнул Макс.
– Потерпят, – ответила я, – они тут тоже не святые, все бухают.
Весной мне снова не сильно везло. Я устроилась в очередной штаб, где мне поручили поклеить листовки и выдали на это дело целый строительный мешок, доверху заполненный тюбиками с клеем. После недолгих сомнений, я решила, что мир будет намного чище и лучше, если я выкину листовки и вообще ничего не стану клеить. Кстати, работодателя своего я больше не видела, когда я пришла в конце недели, от штаба осталась только наглухо закрытая дверь и истошно орущие пенсионерки, которым не заплатили деньги за неделю работы. Я не сильно расстроилась, к тому же, у меня остался мешок клея. Он так и пролежал в укромном месте, там где я его припрятала, в одном из дворов-колодцев на Лиговке, неподалеку от пропавшего штаба.
Бросать что-то материальное было не в моих правилах. Я приняла решение тащить мешок к дому. До метро Лиговский проспект я дотащила мешок волоком без проблем, но когда я приехала на станцию метро "Проспект Ветеранов", пошел ливень. Мы с мешком вымокли сразу, как высунулись из перехода. Я решила тащить мешок в скупку товаров около дома Алисы. Меня отделял от подвала со скупкой один пешеходный переход. Дождь лил стеной, как только я собиралась перейти улицу, меня окатывала водой новая проезжающая мимо машина. Наконец, я достигла середины дороги и собиралась преодолеть вторую ее половину. Вдруг около меня резко остановилась машина. Водитель открыл окно и, перекрикивая дождь, проорал:
– Работаешь?
– А что похоже, что отдыхаю? – прокричала я в ответ.
– Давай в машину! – крикнули мне водитель и его приятель на пассажирском кресле.
– Не, спасибо! Я пешком. Мне рядом.
– Так ты работаешь, или нет? – не понял водитель.
Тут уже я немного опешила.
– Я же говорю, работаю, тащу клей в скупку! Вот скупка! – и я махнула рукой на вывеску.
– А подруги твои где? – не терял надежду водитель.
– Какие подруги?
И тут до меня стало доходить. Именно около этого перехода у нас обычно дежурили ночные бабочки. Но сегодня, в связи с экстремальными погодными условиями, на посту никого не было.
– Нет подруг! Видите, какая погода!
– Аа, – разочарованно махнул рукой водитель, резко развернулся на триста шестьдесят градусов и подкатил к бабушке с палочкой, которая, как и я, пыталась пересечь залитый бурными потоками воды проспект Ветеранов. – Работаешь?
– Что ты, сыночек, я уже давно на пенсии.
Дальше их диалог я не слышала. Я сделала отчаянный рывок и дотащила отяжелевший мешок с клеем до тротуара. В скупке мне дали за него пятьдесят рублей. Но я уже была готова сама дать пятьдесят рублей, лишь бы этот клей кто-то забрал.
– Мешок клея! – восхитился Максим. – Так это ж пиратский клад, ё-моё!
– Макс, только не надо про пятьдесят рублей, хорошо?
– Да, не, продала и продала. Сейчас торчат, наверное.
– Кто торчит?
– Вся скупка торчит, а потом весь район торчать будет и говорить: «Спасибо Лене, такой клей подогнала». Считай, подарок людям сделала.
К середине четвертого курса наша группа политологов практически в полном составе разуверились в выбранной профессии. Послужила ли тому наша не самая удачная практика на выборах или может столкновение с человеческой сутью во всей красе, которая так ярко обнажалась именно на политическом поприще, не совсем ясно. Однако одногруппники впали в нигилизм и сильно запили, иногда разнообразя досуг грибами. Лайфхаки Кастанеды устами дона Хуана22 казались им тогда намного более практичными, чем бесполезные тени на стенах пещеры Платона23. Тем более Платон в отличие от Кастанеды не давал никаких прямых указаний, как увидеть, в конце концов, сам источник света.
Мы с Алисой никогда не пробовали никаких веществ, но регулярно тренировались мысленно проходить сквозь розетку и выходить в астрал, пытались во сне пошевелить рукой, дабы начать управлять своими сновидениями и стать настоящими воинами света. Античные философы, которых мы проходили, ничего не говорили о воинах света и не давали рекомендаций на их пути. Смысл изучения быстро терялся.
Колян первым плюнул на выборы и античную философию и пошел торговать на Грядку. Так назывались торговые ряды около Спаса на Крови, где торговали сувенирами для гостей города. Коля надевал ушанку с кокардой, тельняшку и ватник и был пьяным уже с утра, в наушниках у него играл «Сплин». Мы все ему страшно завидовали. Наши упаднические настроения заметил Зверев, руководитель группы, и решил как-то встряхнуть нас.
Новую жизнь в нашу группу предполагалось вдохнуть путем демонстрации нам вершины политического Олимпа страны. Мы ехали в Госдуму в Москву всей нашей группой.
Билеты на поезд нам купили самые дешевые, плацкарт, спать в Москве одну ночь предполагалось в студенческом общежитие. С нами в Госдуму ехали студенты-политологи из Университета, потому что у нас был один и тот же завкафедрой. Но они выбрали добираться не на плацкарте и останавливаться на ночь не в общежитии.
Бабушка радовалась:
– Может ты там жениха себе найдешь, в этой Думе, – мечтала она.
– Бабушка, – там одни старики, там нет женихов.
– А тебе надо малолеток? Как Витька? Или неучей как Шумилов? Опомнись, Лена! Тебе двадцать один год! Когда мне был двадцать один год, уже шла война! Ты знаешь, что такое война?
Я не знала, что такое война и скорбно несла свою тайну. Со мной что-то было не так. Это «что-то» являлось настолько позорным, что я даже не спрашивала себя, в чем оно заключается. Ясно было одно, при близком общении оно могло вылезти наружу. Софы, которая грозилась вызвать мне санитаров, давно не было в живых, дурдома стояли переполненными, некому и некуда было меня сдавать, но страх сохранялся. Ни о каких отношениях дальше одного-двух свиданий речь не шла. Бабушка видела это и очень переживала. Образование, полноценное питание и свадьба, вот три кита, на которых строится нормальная жизнь. Увы, две последние сферы у меня сильно провисали и отравляли бабушке жизнь на старости.
Наш руководитель сказал нам, как следует подготовиться к поездке. Однако, как именно, он не уточнял. Одногруппники, в качестве подготовки, приняли решение закупить пива и сложили его в огромную спортивную сумку. Пиво требовалось брать с запасом на три дня. Существовал шанс, что в Москве пиво может оказаться дороже. Кроме пива ребята не стали ничего брать с собой, и так сумку еле несли вчетвером. На этом подготовку посчитали завершенной.
Поезд ждали в квартире Маши на Гороховой, там все еще как следует выпили. Вообще выпивать перед любым важным делом вошло у нашей группы в добрую традицию. Бывало, все так набирались перед экзаменом, что нам с Алисой ставили пятерки, только за то, что мы приходили трезвыми и в свежей одежде. Мы с Алисой и тут ехали из дома прямо на поезд. Вид однокурсников на платформе не внушал никаких надежд. Коля на всякий случай прихватил гитару. Поездка обещала пройти весело.
Спать в плацкарте не удалось. Котик страшно напился и начал дебоширить.
– Я врач! – кричал мужчина из соседнего купе, – мне в шесть утра оперировать!
– Я врач! – орал ему в ответ диким голосом Котик.
Пришел проводник, пригрозил высадить всех на ближайшей остановке. Парни переместились в тамбур вместе с пивом, сигаретами и гитарой. Котик до утра кричал: «Я врач!» Эти крики не давали спать всему вагону. Коля пел: «Мы будем петь и смеяться как дети, мы будем трахаться на Невском проспекте».24 За окном мелькали темные леса нашей необъятной Родины.
Утром мы вылезли на перрон в Москве в весьма помятом состоянии. Зверев, который ехал в купе в более комфортном вагоне, закрыл глаза рукой при виде мальчиков. Возможно, он даже пожалел, что прельстившись удобствами, оставил нас без надзора.
Прямо с перрона вместе с гитарой и похудевшей сумкой мы отправились в Думу на первое заседание. Москва встречала утренним ознобом, который всегда приходит, когда спишь, не раздеваясь, или вообще не спишь. Коллеги из Университета, которых мы, наконец, встретили перед входом в Думу, оказались в основном девушками. Они были умыты, причесаны и одеты как на защиту диплома. Наши потрепанные и все еще нетрезвые парни попытались приосаниться, как они всегда делали при виде девушек, но не смогли. Зверев опускал глаза, когда его опознавали, как руководителя нашей группы. С неохотой сдав сумку и гитару в гардеробе, мы уселись в зале заседаний. Потянулись скучные часы. Ничего не происходило, депутаты монотонно выступали друг за другом. Никаких драк, крылатых фраз, судьбоносных докладов. Вдруг раздался грохот. Все разом обернулись. Котик, почувствовав себя в безопасности, окончательно заснул и рухнул в проход. Мы с Алисой спали прерывисто и скромно, положив головы друг другу на плечи.
В перерыве мы фотографировались с Жириновским и Зюгановым и ели в столовой. Цены нас потрясли, они казались неправдоподобно низкими, многие из нас снова захотели идти в политику. Видимо, цель поездки, укрепить студентов в профессиональном выборе, все-таки оказалась достигнута благодаря этой столовой.
Игорек Ермольник, осмотревшись по сторонам, вернулся в зал заседаний, где у него оставалось незаконченное дело, он пробежался по пустым столам, собрал все шариковые ручки и распихал по карманам. На выходе охрана без эмоций и нотаций попросила Игорька вернуть ручки. Оказывается его подвиг зафиксировали все камеры.
Девочки из Университета выходили, брезгливо отворачиваясь от нас. А вот депутаты жали нам на прощание руки и хлопали по плечу. Воровство и пьянство, если подумать, никогда не считались смертными грехами.
В свободное время после посещения Думы группа пошла пить в общежитие. Мы с Алисой созвонились с одними нашими друзьями-москвичами. С этими ребятами мы познакомились на Невском прошлым летом, и Алиса, подгоняемая желанием поскорее накопить на украденный фотоаппарат, через десять минут после знакомства, сдала им свою квартиру на пару дней, пока ее родители гостили у родственников. Так что, можно сказать, парни были проверенные. Они показали нам Москву и покормили в "Макдоналдсе". Мы еле успели к закрытию дверей в общежитии. Котик, который к моменту нашего возвращения, уже с трудом отличал меня от Алисы, попытался сказать мне что-то, взывающее к совести, но не смог:
– Ты…ты..Лена.. ты…
– Господи, – закатила глаза Алиса. – Вы бы поженились уже, ребята. Нельзя же так мучить друг друга.
Обратно ехали тихо и бесславно. Спортивная сумка с пивом опустела и дремала свернутой. Гитара, без содержимого сумки, тоже скромно спала в проходе. Парни заснули сразу, а вот Алиса, наоборот, поймала какую-то волну и в полной темноте и тишине спящего вагона, под мерный стук колес, начала вести экскурсию по местам Александра Николаевича Радищева, который написал «Путешествие из Петербурга в Москву». Как у Радищева, каждая станция шла у Алисы отдельной главой.
– «Звери алчные, пиявицы ненасытные! – обращалась Алиса к невидимым помещикам. – Что крестьянину мы оставляем?»25
И сразу переходила к описаниям: «Валдаи, развратный городок, который славится своими развратными женщинами».26
Алисино повествование прервали крики из соседнего купе:
– Сколько можно болтать! Дайте поспать!
– Я врач! – вскрикнул раненой птицей Котик и провалился обратно в глубокий сон.
Мы с Алисой замолчали. Иногда она продолжала тихонько смеяться, видимо, она рассказывала про путешествие Радищева уже сама себе мысленно.
Вернувшись домой, у меня не получилось объяснить бабушке, как я умудрилась в самой Москве, да еще и в Госдуме, в двадцать один год не найти себе жениха.
Бабушка по привычке схватила трубку телефона, чтобы звонить Мине, рассказать ей про очередное крушение своих надежд. Но вспомнила, что ее уже пару лет как нет в живых, и безвольно опустила руку.
Бабушка с недавних пор вслух беседовала с мертвыми и они ей, судя по всему, отвечали.
– Мина, Мина, послушай, как мне оставить Лену? На кого? Кто возьмет ее замуж? С виду она нормальная, а как откроет рот… Господи…Такие тяжелые роды не могли пройти даром. Мина, как страшно остаться одной. Но мне надо поднимать Лену, это мой крест. Я еще пока не иду к тебе, Мина. Немного попозже.
Однажды вечером Витин папа, без всякого выражения на лице, бросил Вите, проходя мимо: «Ты поступаешь в ВУФО, поедешь в Москву, – и добавил, подбрасывая пачку от сигарет, – я все там порешал, экзамены ты уже сдал на все пятерки», и пошел дальше по своим делам.
А мы с Витей резко замолчали. Снова ни от кого ничего не зависело.
Я всегда знала, что ничто хорошее не может длиться вечно. Но днем ранее, когда, мы на Садовой от всей души пели песни «Мумий Тролля», прохожие бросали нам деньги в шапку и даже начинали петь с нами, а мир вокруг был совершенно весенним, новорожденным, я вдруг подумала, что мы обманули это правило, где-то наверху, там где следят за общим порядком, нас не заметили и почему-то позволили делать все, что мы хотим. Конечно, я ошибалась.
Уже на следующий день Витин папа сообщил нам, что все закончилось.
– Витя, ты можешь пойти своим путем! – не сдавалась я. – Мы снимем квартиру, будем продавать деревянных кошек, работать на выборах. Ты поступишь в Герцена. Я знаю многих в приемной комиссии. Мы не пропадём.
Но все оказалось напрасно. Это была другая история, которая уже не началась на той зимней детской площадке, где всегда стоит на месте время, идет снег и пахнет апельсинами. Витю ждала Москва, а меня – окончание института, диплом и взрослая жизнь.
Хотя к Витиному отъезду я начала морально готовиться с начала весны, в тот самый день я, естественно, растерялась и чувствовала себя выброшенной из будущего, куда меня снова не брали. Мне уже казалось знакомым это чувство, когда уезжала в Англию Юлька, и в Испанию – Оля. Будущее было не для всех. Я снова оставалась на старом заплеванном перроне, потерявшейся в прошлом безымянной станции, а блестящий новенький поезд уносился в прекрасное далеко, увозя моего очередного друга.
Как во все самые важные моменты, говорить было не о чем. Мы слонялись, не зная, куда себя деть, по опустевшей Витиной комнате. Чемоданы ждали внизу, в холле. Минуты ползли, но мы знали, что это обманный маневр, скоро они соберутся все вместе и обрушатся нам на голову, сообщая: «Время пришло!»
Мы обнялись, я держалась, чтобы не расплакаться.
Витя, хоть в это еще не верилось, уехал на вокзал, а я пошла на маршрутку до города.
Стояла безупречная жара без единого облачка. Раньше мне казалось, что если светит солнце и на улице тепло, не может случиться ничего плохого.
Я добралась до своей станции метро, идти домой не хотелось. Я дошла до пустыря, где мы с Алисой всегда загорали, и решила полежать в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок. Я разделась, легла на свою одежду и закрыла глаза. Еще толком не успев уйти в себя, я почувствовала, что рядом кто-то есть. Я резко села, перед глазами поплыли синие круги. Из зарослей камыша ко мне уверенным шагом приближался мужчина. Парень шел вроде бы совершенно спокойно, однако, что-то в нем необъяснимо пугало. Я аккуратно встала, чтобы он не отреагировал на резкое движение. Незнакомец без выражения смотрел мне в глаза. Такой взгляд, как у него, я уже видела у мальчика, который в лагере напал на бабушку. Вскоре нас разделяла только моя одежда. По идее, мне надо было бежать, бросив вещи, и надеяться только на свою скорость. Но почему-то во мне вместо страха поднялась страшная волна ярости.
Он резко схватил меня за руку.
Я отскочила и заорала: «Только тронь меня пальцем – я тебя прокляну!»
Слова проклятий, которые звучали в моей голове с рождения, слова бабушки, мамы, бабушкиных подруг, эти слова словно ждали своего часа. Теперь, когда я перестала их сдерживать, как делала это двадцать один год, они рванули из меня лавиной:
– Будь ты проклят! Чтоб ты сгнил заживо! Чтоб тебя черви изнутри сожрали! Чтоб все твои близкие подохли в муках! Чтоб твой хер отсох! Будешь паралитиком подыхать в сраной больнице! Ссать под себя! Кровью харкать! – я уже не могла остановится.
Парень вдруг как-то сжался, развернулся и молча двинулся обратно к камышам.
Я замолчала, присела, чтобы не упасть, сердце стучало в ушах, руки тряслись, в голове стоял туман. Еле-еле я пришла в себя, оделась и побрела домой.
Дома при ярком солнечном свете все казалось нестерпимо явно. Пыль в воздухе, покосившийся и рассохшийся от времени бабушкин шкаф, который путешествовал с ней по всем коммуналкам, разошедшийся по швам линолеум в гостиной, из-под которого проглядывал бетон, треснувшие плитки на кухне, каждая неровность на двери, обклеенной декоративной пленкой цвета «темный орех», облезшая белая краска на оконных рамах, а между рамами – желтая вата, каждая морщинка на бабушкином лице, я только сейчас заметила, как их стало много, этих морщинок, и испугалась.
Я легла на кровать лицом в подушку и пролежала так до ночи.
С этого дня я больше не ждала лета.
В жизни Максима вновь произошли изменения. За лето он успел найти себе новую жену. Ею оказалась дочка одного профессора из Университета, известного египтолога Ивана Дмитриевича Фетисова. Максим и Саша сразу признали друг в друге будущих супругов, и во встрече своей увидели союз, длящийся явно не одно земное воплощение. Их взгляды на мироустройство и интересы полностью совпадали. Так что ни изображения старухи с косой, ни шестерки в огне, ни путешествия в другие миры Сашу не пугали, а только вдохновляли, потому что у нее были свои путешествия, старухи и шестерки, а как известно, путешествовать вдвоем намного веселее. Саша знала пару мертвых языков, изучала, как и ее отец-профессор, древний Египет и могла рассказать Максиму много нового о загробном мире, который с детства его так манил.
Они сняли комнату у одной милой пожилой женщины и собирались зажить спокойно и по-семейному. Так бы непременно и вышло, если бы в какой-то момент Саша не начала замечать, что хозяйка квартиры часто меняет свой облик во время ежедневной утренней встречи на общей кухне. То она представала юной девушкой, а то – дряхлой старухой. Порой являлась она и дамой средних лет. Такие метаморфозы натолкнули Сашу на мысли о том, что они делят кров с обыкновенной ведьмой.
На семейном совете было решено нейтрализовать нечисть, потому как ведьма, помимо перевоплощений, могла наделать в реальном мире кучу темных дел. Это Саша знала точно, ведь не зря она была дочкой профессора-египтолога. Как известно, самое верное оружие против ведьмы, как и против любой нечисти, это березовый кол прямо в сердце. Максим предлагал попробовать, для начала, чеснок и крест, но Саша сказала, что действовать надо наверняка. Второго шанса не будет. Если они просто разозлят ведьму, но не убьют с первого раза, им – конец. Кол обтесывали вместе, как полагалось, из березы, но день расправы не назначили, и Макс в какой-то момент подумал, что Саша забыла или отказалась от своей идеи.
Но как-то утром он проснулся от страшного шума. Саша бегала по кухне за хозяйкой с колом в руке, а хозяйка оборонялась огромным кухонным ножом. Все это сопровождалось криками Саши на неизвестном древнем языке. Видимо, она читала заговоры против ведьмы. Хозяйка умудрилась выскочить из кухни, запереться в своей комнате и вызвать полицию. Саша так разошлась, что не признала полицейских, а увидела в них чертей, помощников ведьмы. Против них она тоже стала читать заклинания. А Макс, на всякий случай, начертил вокруг них с женой круг мелом. Так они и стояли в кругу, с березовым колом в руках, и читали заклятия, когда полиция надела на них наручники и увезла в отделение.
Сашу после этого отправили в сумасшедший дом, а Максиму дали пятнадцать суток и потом положили в Бехтеревку. Там он увидел воочию всех, кого рисовал на стенах и в блокнотах.
А потом его выписали одним уже не летним, а осенним днем.
На выписке Макс вдруг заметил, что голова у него стала совсем седая. Он вышел на улицу, одетый слишком легко для осени, его никто не встречал, звонить было некому.
Макс поднял глаза, посмотрел на отчаянно-голубое небо, почему-то вспомнил, как он в детстве мечтал поступить в художественную школу, вдохнул свежий морозный утренний воздух и решил начать жизнь заново.
Моя мама, наконец-то нашла работу, на которой ей начали платить. Все это время мы жили только на деньги бабушки, заработанные кровью, больными руками, на больных ногах у мартеновской печи. Доллары дедушки Якова, которые он дарил мне на день рождения и Новый год, давно кончились, дедушка умер, папа вышел на пенсию, хотя это ни на что в семейном бюджете не повлияло. И вот мама вдруг обрела свое место в новом капиталистическом мире и стала системным администратором в фирме, которая сдавала в аренду под офисы серую блочную коробку на забытой богом промзоне на севере города.
Все фирмы и фирмочки, которые арендовали там офисы, (явно не от хорошей жизни), не имели возможности держать своих специалистов по компьютерам. Они и компьютеры-то не имели возможности держать, не то, что сотрудников, но как-то бились за жизнь и пытались выкарабкаться, а без компьютеров это стало, увы, невозможно. А мама давно, еще когда начала чинить телефоны и телевизоры после бабушкиных атак, открыла в себе талант восстанавливать любую технику, даже не глядя в инструкцию. Так она получила новую востребованную профессию.
Мама страшно гордилась работой и боготворила своего директора. В принципе, она работала бы и бесплатно, она за годы Перестройки к бесплатному труду уже привыкла, но этот порядочнейший мужчина каждый месяц выдавал маме зарплату, чему она не переставала удивляться. Мамино положение на новом месте оказалось уникально тем, что арендаторы и хозяева в равной степени были не знакомы даже с азами компьютерной грамотности. Мамины услуги требовались в каждом кабинете одновременно, и все ее хвалили, а именно это она любила больше всего на свете.
У маминого директора, как у всякого большого начальника, естественно, имелась любовница. Она прошла с ним еще с далеких советских НИИ огонь, воду и медные трубы. Сейчас в ней никто бы не узнал юную соблазнительницу. Это была грузная дама шестидесяти пяти лет с седым гнездом на голове, но по-прежнему гордой осанкой. В новую коммерческую жизнь директор, конечно же, взял свою верную подругу и выделил ей должность секретарши. Из обязанностей секретарши у нее получалось только мастерски ухаживать за цветами. Она развела в бетонной коробке такие оранжереи, что все только диву давались. Но освоить компьютер она не решилась. Поэтому, как и все остальные, за каждой печатной бумажкой она бегала к маме. Писать от руки приказы и объявления в такой серьезной конторе считалось совершенно неприлично.
Так мама неожиданно, впервые в жизни оказалась задействована в творческом процессе:
– Жанночка, набейте, пожалуйста, самым крупным шрифтом и самыми жирными буквами: «Уважаемые Арендаторы! Не срите на пол! Вы же не псы!»
– Алевтина Петровна, так и писать: «Не срите»?
– Да! И везде восклицательные знаки! Можно три восклицательных знака!
– Держите, Алевтина Петровна.
– Спасибо, Жанночка! Пойду, повешу в туалете! А то каждый день – новые кучи на полу.
Никто так и не понял, то ли сравнение с псами отрезвило арендаторов, то ли обращение «уважаемые» даже после многочисленных туалетных промахов, пробудило их спящую совесть, однако все сотрудники отметили, что объявление возымело эффект. Кучи перестали появляться на полу. Однако, Алевтина Петровна не стала снимать объявление, чтобы новые арендаторы не пошли, не дай бог, по пути старых.
Мама каждый раз, когда проходила мимо этого объявления, гордилась собой, она ведь тоже имела к этому шедевру непосредственное отношение.
Еще никогда плоды ее работы не выставлялись так публично на всеобщее обозрение. Маме это очень нравилось. Да, она была кандидатом наук с двумя высшими образованиями и двумя патентами, но это не шло ни в какое сравнение с объявлением на двери туалета форматом А4, которое она одна из всех сотрудников смогла набить на компьютере.
Через несколько дней после того, как мама напечатала объявление про псов, которое так хорошо воспринялось арендаторами, ей снова пришлось писать новое объявление, но уже по другому поводу.
В тот обычный зимний офисный день, мама и секретарша, не снимая верхнюю одежду, чтобы не растерять драгоценное тепло, занимались своими рабочими делами негнущимися от холода пальцами. Мама возилась с микросхемой, а секретарша рассаживала неприлично разросшегося декабриста.
Как вдруг в дверь постучали, и без приглашения войти, в комнате появился парень, в кожаном бомбере и с бумбоксом в руках. Он поставил магнитофон прямо Алевтине Петровне на стол, около декабриста, земли и разложенных отростков и нажал кнопку включения. Заиграла громкая музыка. Мама и секретарша оцепенели от удивления. Однако, все только начиналось, парень вышел на середину комнаты и эффектным движением расстегнул бомбер, под ним у него оказалась абсолютно голая накачанная грудь. Мама и секретарша дружно ахнули. Парень начал извиваться в такт музыке и скинул бомбер на пол. Потом, он начал расстегивать ширинку на своих облегающих джинсах. Тут Алевтина Петровна не выдержала и, перекрикивая музыку, выдала: «Ну-ка вон отсюда!» – и, величественно встав, указала пальцем, сплошь покрытым землей, на дверь. Но парень извивался, как ни в чем ни бывало, воюя в танце с застрявшей молнией на ширинке. Мама обожала такие ситуации, но вынуждена была, подавляя восторг, поддакнуть Алевтине Петровне: «Выйдите, пожалуйста, вы мешаете работать!» – как и следовало сделать приличной замужней женщине, да еще и сисадмину ее лет. Парень не реагировал и продолжал танец. Никто не знает, чем бы закончился этот стриптиз, если бы в комнату не забежала растерянная девушка, сотрудница одного из многочисленных арендаторов:
– Молодой человек! Вам же сказали сто тринадцатая дверь! А это сто двенадцатая! Пойдемте-пойдемте! Мы вас уже заждались.
Молодой человек, довольный, что не успел расстегнуть злосчастную ширинку, накинул куртку, прихватил бумбокс и молча вышел вслед за девушкой.
Мама с Алевтиной Петровной снова остались одни.
– Совсем охренели! – фыркнула Алевтина Петровна.
– Не говорите! – поддакнула мама.
– Как распустились! В рабочее время! – не успокаивалась секретарша.
– Безобразие, – вторила мама.
– Вот уж не знаю, что лучше, чтоб они срали на пол, или чтоб стриптизеры эти ходили тут толпами. Жанночка, набейте, пожалуйста, самым крупным шрифтом на вашем компьютере: «Уважаемые арендаторы..»
Мама затаив дыхание, в предвкушении открыла Word.
Мама наслаждалась новой работой. Она говорила о работе с утра до вечера и краем глаза косилась на бабушку. Маме очень хотелось, чтобы бабушка похвалила ее, какая она молодец, в такое сложное время не пропала, не пошла работать торгашкой в ларек, или сторожем на овощебазу, как другие, никому не нужные тысячи кандидатов наук. Новый мир принял именно ее, маму, она стала своей, полезной. Но бабушка словно не слышала и не замечала маминых успехов.
С некоторых пор бабушка все чаще витала в других мирах. Дома ей всегда было не с кем общаться, а все бабушкины подруги обитали уже по другую сторону реки Стикс. Поэтому, вместо того, чтобы тосковать и маяться от одиночества бабушка наладила с ними прямой канал связи. За закрытой дверью своей комнаты бабушка громко беседовала с ушедшими. Ответов, правда, мы никогда не слышали, но мы были уверены, что они отвечали бабушке.
– Мина, Мина, послушай! Мы сделали, сделали мы эти пирожки с твоей рыбой. Хотя я всегда говорила и буду повторять, их любят только кошки. Черт с ними, Мина! Шестьдесят лет дружбы, войну вместе прошли. Насрать на эти пирожки.
Говорила бабушка и с братьями. При этом она всегда плакала:
– Володя, миленький мой, я не помню маму. Расскажи, какие у нее были глаза. Голубые?
Бабушка со стоном, на тяжелых как гири негнущихся ногах, топала к старому дубовому шкафу, который мама зачем-то, пока бабушка была в лагере, обклеила, как и все поверхности в квартире, декоративной пленкой цвета «темный орех». С трудом открывала ключом замок в рассохшейся дверце, доставала облезший бордовый бархатный альбом. Бабушка доставала очки, обычно она их не носила, только, когда хотела что-то рассмотреть.
– Мамочка…, – говорила она и гладила рукой мамино фото.
Это была единственная фотография бабушкиной мамы. Красивая, неулыбающаяся девушка моего возраста с тонкой талией и поразительно светлыми глазами. Фото было черно-белым и, поэтому, цвет глаз было не определить.
– Мамочка…, – бабушка гладила фото и плакала.
– Сема, какого цвета были глаза у мамы? Только это хочу узнать. Это не дает мне покоя, -бабушка всхлипывала.
– Лева, расскажи, что там? Где? Ну там, ты знаешь, там где ты, где мама, где папа, где Мишенька, где Рахилька. Что там? Лева, я так устала. Но знаешь, как это страшно уходить. В войну было не страшно. На операционном столе было не страшно, а сейчас страшно. Лева, вспомни, тебе было страшно? Ты встретил там Мишеньку? А Рахильку?
– Папа, папочка, я на тебя не сержусь, не сержусь, что ты отдал мое приданое дочкам этой ведьмы, твоей новой жены. Я не сержусь, папочка, я тебя все равно люблю. А замуж я вышла в ночной рубашке, она была белой. Я все равно была самой красивой. Папа, Борю убили. Ты разве не знал? Моего мужа Борю убили в первый день войны, ему было шестнадцать. Был человек, и нет человека.
Бабушка снова всхлипывала.
– Мама! Мама! – тихо стучала мама в дверь бабушкиной комнаты.
Она никогда сама не открыла бы ее, без бабушкиного разрешения.
– Чего тебе? – изменившимся голосом, сморкаясь, спрашивала бабушка.
– Мама, с кем ты говоришь все время?
– Не твое дело! Не доросла еще. Мне не долго осталось. Потерпи. Скоро закончатся разговоры.
– Мама, может погуляем? Ты совсем перестала выходить.
– Чего я там не видела? Снега этого вонючего? Этого мороза? Я за свою жизнь мало намерзлась? Можно я под конец посижу в тепле?
– Мама, там тепло, там весна.
– Как весна? Какой сейчас месяц? Жанна, не морочь мне голову, еб твою мать! Сейчас зима.
– Хорошо, мама.
– Не «хорошо, мама», корова ты несчастная, а зима! Господи, какое наказанье.
– Леночка, какой сейчас месяц?
– Апрель, бабушка.
– Вы сговорились что ли? Как страшно быть старой.
Бабушка снова плачет. И снова разговаривает уже не с нами.
– Яша..это правда, что ты сказал этой корове, Жанне, что ты любил только меня? Я не простила тебя, Яша. Я из-за тебя молоко потеряла, когда ты ушел, Жанне было семь месяцев, и рак груди из-за тебя получила, когда ты вернулся через восемнадцать лет. Нет, не простила. У Жанны проси прощения, у Лены. Хотя у нее за что? За кроссовки? Не простила, Яша, не проси. Я отрезала тебя на нашем единственном фото. Где это фото?
Бабушка перебирает страницы альбома и плачет, плачет, плачет.
Бабушка еще не раз переспрашивала нас, наступила ли весна. Хотя весна в том году была ранняя, уже в самом начале апреля сошел снег, и все моментально зазеленело. Бабушка не придавала значения этой зелени, зелень и зелень. Чего она там не видела? Она была не из тех, кто часами умильно смотрит на первый подснежник или мать-и-мачеху.
Главным признаком весны для бабушки являлся звонок от директора лагеря Любови Михайловны Золотухиной. Любовь Михайловна официально приглашала бабушку на должность бухгалтера-калькулятора в детский оздоровительный лагерь на предстоящий летний сезон. И начиналась настоящая весна.
Бабушка отряхивалась от зимней спячки, находила со скандалом вставную челюсть, если оттуда выпал за зиму зуб, вставляла его у протезиста, красила и стригла волосы, естественно, тоже со скандалом, (краска была не та, стрижка тоже, мама делала все назло), красила ногти и брови, приводила в порядок летнюю одежду, она каждый год становилась ей, из подлости, мала, и делала, наконец, санкнижку. Санкнижка традиционно пролегала через сакраментальный кабинет гинеколога.
– Деточка, родная, как я залезу в это кресло? Посмотрите на мои ноги! Я двадцать пять лет вдова. Что вы хотите ТАМ найти? Деточка, поставьте мне эту подпись, Бог вас отблагодарит. А у меня тут кое-что для вас к чаю. Берите, дорогая! Мужа вам хорошего и детишек здоровых. А у меня вот, внучка-инвалид, двадцать два года тащу на себе больными руками. Работаю, пока в могилу не сойду. Спасибо тебе, деточка! Спасибо, родная!
Хотя посещение гинеколога всегда проходило успешно, бабушка еще пару недель не могла успокоиться.
– Жанна, кровопийца окаянная! Сколько еще лет ты будешь заставлять мать работать? Я инвалид, Жанна! Я – ветеран войны и труда. Я тридцать лет назад уже должна была выйти на ебаную пенсию!
– Мама, тебя никто не заставляет! – кричала, переходя на плач, мама.
– Не заставляет? А деньги где брать? Ты думаешь продукты в холодильнике сами появляются? Ты когда была в магазине последний раз? Когда была на кухне? Все готовое получаете! Ты и твой пенсионер!
– Мама, хватит! – рыдала мама.
– Хватит! И я говорю, хватит! Хватит эксплуатировать мать!
– Тебя никто не эксплуатирует, мама! Не хочешь, не езди, я давно тебе говорила!
– А ебеночка вашего, Лену, где летом будешь держать? В городе? Ты свою Лену плохо знаешь. Она в любую свободную минуту или с этим Шумиловым лазает по трущобам, или с Витькой-школьником таскается по блядским клубам, или с Алиской торгует, черт знает чем. Жанна, это не кончится добром! В городе ей летом не место. Как ты не понимаешь?
– Мама, я устала!
– А я не устала? Скажи! Я тоже хочу, как твой пенсионер, Сенечка, лежать на диване, есть по часам, мерить давление и храпеть днем. Чем я хуже? Изверги! Колорадские жуки! Мать в восемдесят два года заставлять работать! Будьте вы прокляты! Вы, ваша работа, ваш сраный лагерь. Об одном прошу, когда я подохну, (я не задержусь), не выбрасывайте меня на помойку, похороните нормально. Я оставила денег.
Мама рыдала, папа хлопал единственной дверью, которая была у него в распоряжении, бабушка на законных основаниях пила корвалол.
Ну, все! Вроде проснулась! Можно начинать работать. Впереди лето.
Но этой весной определенно что-то пошло не так. За окном, как назло, уже вовсю зеленела листва, а звонка все не было. Когда делать санкнижку? Когда краситься, стричься, чинить вставную челюсть? Когда готовить одежду?
Бабушка заметно волновалась.
И звонок прозвенел.
Бабушка ждала его целую вечность и сняла трубку сразу. Но это была не Любовь Михайловна, а всего лишь бухгалтер Елена Федоровна, (та, которую мальчик-насильник схватил в столовой за попу).
Бабушка сразу потеряла к звонку интерес.
– А, Лена…
– Симочка Борисовна… Здравствуйте, Симочка Борисовна!
– Лена, что ты хочешь?
– Симочка Борисовна, я даже не знаю, с чего начать..
– Ну?!
– Любовь Михайловна..
– Что Любовь Михайловна? Лена, еж твою, не тяни!
– Она сама не смогла вам позвонить, Симочка Борисовна, готовится к сезону, вы знаете, сколько дел у директора лагеря. Просила меня позвонить вам.
– Ну, так и сказала бы сразу! – с облегчением выдохнула бабушка. А я уж думаю: «Чего тянет?» Ну, не смогла и не смогла. Санкнижку готовить?
– Симочка Борисовна….Любовь Михайловна думает, вам лучше поберечь здоровье и не ехать в этом году.
– Что? Как не ехать?
– Симочка Борисовна, вам все-таки восемьдесят два года, пожалейте себя, пожалуйста! Так для вас же будет лучше. Поймите…
– Это Люба так сказала?
– Да, Сима Борисовна.
Бабушка положила трубку.
Люба, которую она звала «доченькой». Катала коляски с ее детьми Катей и Андрюшей. А сейчас у Кати и Андрюши уже появились свои дети, но им не нужно помогать с колясками. Вела для доченьки-Любы тройную бухгалтерию и в «Ласточке», и в «Юности» и словом не обмолвилась ни одной живой душе. Эта доченька-Люба даже не позвонила. Не посчитала нужным сказать сама.
Больше не надо краситься, стричься, чинить вставную челюсть. Да и искать ее незачем. Не надо красить ногти и брови. Не надо латать одежду с прошлого лета, врать себе, что она села от стирки, нет, не села, просто бабушка опять прибавила в весе. Не надо унижаться перед гинекологом. Не надо. Ничего вообще больше не надо.
А за окном зеленела листва.
Весна неумолима, она приходит, независимо от того, готов ты к ней или нет.
Старики всегда выглядят весной инородно. Как осенний прошлогодний лист, случайно попавший на юный нежно-зеленый газон. Весной им после долгой сонной зимы еще не поверить в торжество жизни, они кутаются в старые ветхие одежды, по привычке мерзнут, не осознают, что дожили и не могут найти себе места в этой молодой бурлящей юности.
Бабушка никогда не куталась, ей всегда было жарко, и ей всегда и везде было место, но вдруг, этой весной, которая пришла раньше, чем полагалось, ее вдруг не взяли в будущее.
Будущее торопилось, как и весна. Его было не остановить. Листва нагло лезла из набухших почек, солнце нещадно светило, а в нашей семье вызревали перемены. Мама нашла первую коммерческую работу, а я пошла еще дальше. Можно сказать, я совершила революцию, сломала родовой сценарий, (как сейчас модно говорить). В двадцать два года совершенно неожиданно я научилась самостоятельно готовить кашу.
Бабушка никого не подпускала к кухне. Мы с мамой никогда не видели, как готовится пища. Мы даже не знали, как делается чай. Мама так и оставалась в блаженном кулинарном неведении все свои пятьдесят пять лет. Со мной, скорее всего произошла бы точно такая же история, если бы не одно событие. Как-то засидевшись на кухне у Алисы, я заметила, что тётя Алла, залила гречу водой. Потом я осталась на ночь и на утро увидела, что Аллочка эту же кастрюлю с гречей и водой поставила на минуту на плиту, потом добавила туда шампиньонов из банки и дала нам. Бабушка до сих пор варила для меня гречневую кашу на молоке. И я все двадцать два года вылавливала из молока крупу, а молоко тихонько выливала. Эта греча у Алисы была на воде. Я съела три порции.
– Лебедь, ты впрок наедаешься? Тебя дома не кормят? – смеялась Аллочка.
Дома вечером я впервые в жизни пошла на кухню. Бабушка говорила с неживыми в своей комнате, и я проникла беспрепятственно. Я смело начала искать гречу. Я открывала дряхлые рассохшиеся шкафы, перебирала ржавые баночки, баночки с отбитыми горлышками, мятые кастрюльки. В одной из плошек я нашла гречу. Ее я положила в кастрюлю и залила водой. Я чувствовала себя как первый человек, который ступил на поверхность Луны. Я еще никогда не была такой решительной и смелой. На завтра рано утром я произнесла роковую фразу:
– Бабушка, я сегодня сама сготовлю кашу.
– Кто сготовит? – не поняла бабушка. – Ты?!
– Я сготовлю. Сама.
– Ты спятила? – спросила бабушка устало.
– Нет, я хочу готовить сама.
Бабушка посмотрела на меня выцветшими темно-серыми глазами. Я ждала, что будет скандал, будет летать мебель, бабушка будет бить себя по груди и по голове, кричать, что я неблагодарная, что она положила на меня жизнь, что мне до нормальной, как до Москвы раком, вспоминать своих мужей, что при них она была не прислугой, а женщиной, говорить, что я вся в своего отца-скорпиона, но она просто промолчала и ушла в свою комнату.
Почему-то, эта слишком легкая победа не обрадовала меня, а скорее вызвала недоумение. Может я поторопилась, может обидела ее, может стоило подождать еще? Мама же не роптала все пятьдесят пять лет. Но я отогнала от себя эти мысли. В конце-концов в двадцать два года люди давно живут отдельно, а я осмелилась сготовить кашу. Я трясущимися руками с пятого раза зажгла конфорку зажигалкой. Это была моя первая каша. Дальше я готовила каждый день сама.
А потом, как гром среди ясного неба, раздался звонок, и бабушку не взяли в лагерь.
Дальше события набирали оборот. Все было уже расписано в книге жизней, и мы лишь играли свои роли.
Я купила мобильный телефон. В принципе, я не планировала это делать, но Алиса предложил мне свой телефон Nokia 3310. И этот телефон был не в сером чехле, как у всех, а в прозрачном. На заставке была изображена писающая такса. Этот факт сыграл решающую роль в моей покупке. И снова я чувствовала, что высаживаюсь на Луну. Теперь мне звонили напрямую. Бабушка не снимала трубку и не могла сама решить, с кем мне говорить, а с кем – нет. Также она не могла прослушивать мои разговоры и вмешиваться в них. Бабушка потеряла нить моих событий и контроль над ними. Время ускорялось, набирало обороты. Птенец, то есть я, подавал все признаки того, что собирается вылететь из гнезда.
Я хорошо помню тот день, 27 апреля.
Все шло как обычно, за исключением того, что было жарко, слишком жарко для петербургского апреля. Наступила суббота, а выходные в нашей семье всегда были днями особенно тяжелыми, так как мы все, кроме бабушки, слонялись по квартире без дела, а безделье, как известно, самая плодородная почва для скандала. Мы с родителями старались на выходных убраться из дому побыстрее и сборы начинали сразу с пробуждения. Даже если у нас не было никаких дел, и на улице шел ливень или стоял мороз. У родителей, с появлением у мамы некоторых денег, сразу прибавилось хлопот. Настоящих, а не придуманных. Они ходили по магазинам и все рассматривали. Одежду родители никогда не покупали без надобности, (то есть, пока старая полностью не развалится). К еде они тоже были безразличны. Но и у них нашлись свои страсти. Мама, как выяснилось, оказалась помешана на технике, а папа – на предметах искусства. И то, и другое никак не вязалось с нашей квартирой. Особенно искусство, призванное делать жизнь людей прекраснее, и еще более конкретно, даже то искусство, которое папа мог себе позволить. Так у нас в квартире появилось три самых маленьких пузатых цветных телевизора SUPRA, три кнопочных телефона, электрический чайник, тостер и картина, купленная на развале художников, около метро канал Грибоедова. Видимо, картина соблазнила папу ценой, потому что других конкурентных преимуществ у нее не было.
Итак, в то утро родители, аккуратненько по стеночке, пробирались к выходу. Магазины, естественно, еще не работали, («Ну и что? Поболтаемся часа два-три по улицам, ничего, погода хорошая»).
Я тоже собиралась. Мы с Юлькой Серегиной договорились поохотиться на Уделке на секонд-хенд. Ехали мы всегда к открытию, так что, мне было куда спешить.
– Давайте-давайте, бегите из дома, – ворчала бабушка. – Дома ведь нет дел. Дома ведь и так все готовое. Давайте, отдыхайте!
Мама знала, одно слово и начнётся скандал. Она держалась, как могла.
– Давайте! Гуляйте! А то, что мать-инвалид готовит вам больными руками, стоя у мартеновской печки, то, что мать на карачках полы подтирает за вами, вам плевать!
– Мама, ты можешь не убирать и не готовить…
– Да???
Ну, собственно, безоблачный выход родителей немного откладывался, а моему выходу, напротив, ничто не мешало.
Уже через пять минут мы с Юлькой, счастливые, весенние и свободные мчались на метро. Стоило выйти из дома, все оставалось позади. Скандал, пыль, духота, безысходность. Мир снаружи был прекрасен.
На Уделке я прикрывала Юльку гигантской юбкой, она мерила футболку. За этой же юбкой, Юлька спрятала новую футболку под старую.
– Мне ничего не подошло! – крикнула она продавщице.
Та даже не обернулась, она следила за другими покупателями, которые так и норовили что-нибудь стащить. Юлька подмигнула мне, типа: «Давай, не тормози! Бери, пока не видят!»
Так вышло, что почти все мои друзья подворовывали.
Алиса умудрялась таскать вещи даже из настоящих магазинов и проносить их через кассу. Витя в Англии попал в полицию за воровство в супермаркете. Максим, тот даже не воровал, он просто брал с прилавка, что хотел, и ему это почти всегда сходило с рук. Однако, я держалась и до этого момента никогда не воровала. Но тут, что-то подтолкнуло меня рискнуть. Я сунула блузку за пазуху и начала по примеру Юльки незаметно отодвигаться.
– Кууууда?! – завыла сиреной продавщица. – Я звоню в милицию!
– А чё ментам-то сразу? – воинственно спросила Юлька. (Все-таки она была панком и анархисткой).
– Я куплю, – сказала я примирительно.
Блузка мне понравилась, и она почти ничего не стоила. «Воровство – не мое, нечего и пробовать», – мы ехали обратно в довольно мрачном настроении, я – по понятным причинам, Юлька – из солидарности. Было еще не поздно, а я любила приходить, когда все уже спали, чтобы не встретиться ни с кем из родителей. Поэтому, мы с Юлькой просидели до темноты в ее дворе на скамейке.
А вернулась я уже совершено в другой дом.
Я позвонила в дверь. Ключи мне до сих пор не давали. Не знаю, чем родители заслужили, что бабушка разрешила им иметь ключи. Мне она их не доверяла, потому, что я могла их потерять, или забыть отключить сигнализацию, или просто не успеть уложиться в тридцать секунд, за которые требовалось открыть, иначе приедет милиция.
Открыла мама. Я сразу поняла, что произошло что-то плохое. В воздухе темной тучей висело несчастье. Бросилась в глаза открытая дверь в бабушкину комнату, что уже само по себе было ненормально. Бабушка лежала на полу возле своего старого шкафа, в котором хранилась и запиралось на замок все, что осталось от ее жизни. Она была похожа на выброшенного на берег кита, одинокого и беспомощного. Из всего ее тела живыми казались только глаза. И в них застыл ужас.
Я смутно помню, мы вроде ждали скорую.
Бабушка пролежала одна весь день. Домой у нас никто не торопился. Родители пришли недавно.
Как сквозь пелену, я услышала, кажется, от мамы, что бабушка полезла под шкаф за сгущенкой, наверное, у нее закружилась голова, она и теперь продолжала держать в руке эту банку, которую так и не вытащила.
Поднять бабушку не получилось. Она лежала ровно на том же месте, где упала.
Приехала скорая. Врачи, халаты, общие вопросы, могучие санитары загрузили бабушку на носилки.
Вот и всё.
Тишина.
Квартира пустая, осиротевшая, двери нараспашку. Почему-то больше всего на свете захотелось прийти сюда заново (что бы кто-то дал мне этот шанс), позвонить в дверь, дома скандал, бабушка орет, мама плачет, папа прячется в комнате. Лучше уж так. Может это потому, что я пыталась украсть блузку? У меня все время крутилась мысль, что вина на мне. Бабушка весь день лежала без помощи, в то время, как я просто болталась без дела, делала что угодно, лишь бы не идти домой.
Ночью мы не спали. Не все вместе, а каждый по отдельности. Мама ходила на кухню (теперь уже можно), папа ходил по гостиной, я смотрела в ковер, свернувшись на боку в своей единственной, одной за всю жизнь, детской раздвижной кровати.
Наутро мама с папой помчались в больницу. У бабушки произошел инсульт, и она сломала при падении шейку бедра. Врачи успокоили нас, что опасности для жизни нет, и через неделю мы получим бабушку в полном объеме домой. Мы немного успокоились, но все еще не находили себе места.
Мы были детьми, которые слишком рано осиротели, а недальновидные родители не успели ничему нас научить. Мне было двадцать два, маме – пятьдесят пять, папе – шестьдесят семь. Целую неделю мы выживали как могли. Кухня опустела, даже я перестала готовить свою гречневую кашу. Цветы, и те мы не умели поливать, и за неделю фиалки печально сложили в горшки цветы и листочки. Дом моментально покрылся пылью и стал, словно, необитаемым. На шкафах и сервантах можно было писать свое имя, по полу летали шары сбившейся в стаи пыли. Дождь чертил на пыльных окнах, которые этой весной никто не вымыл, причудливые узоры.
А потом бабушку привезли домой.
– Еще лет двадцать протянет! – ободряюще хлопал маму по плечу лечащий врач. – Она у вас крепкая!
Однако, у бабушки были другие планы.
По возвращении домой и водружении в постель, бабушка перестала есть и говорить.
– Мамочка, покушай! – уговаривала мама и тыкала в закрытый бабушкин рот ложечкой йогурта, того, что бабушка привезла из лагеря еще прошлым летом.
Бабушка отворачивала голову к ковру.
Мама купила бабушке ходунки и собиралась поставить ее на ноги.
– Мамочка, давай попробуем, – умоляла она, – мы тебя поднимем.
– Жанна, я устала, дай мне уйти, – сказала, наконец, бабушка и снова отвернулась к стенке.
Мама не отставала, она переключала каналы на телевизоре, протягивала ложечки разного йогурта. Заваривала чай (она научилась) с пятью пакетиками черного Lipton. Бабушка безучастно смотрела в ковер.
Уход за бабушкой неожиданно взял на себя папа. Он регулярно мыл и переворачивал ее. Мы с мамой оказались и на это неспособны. Также он варил ей каши, которые она, как и йогурты, не ела. Потекло странное безвременье. В доме стало тихо. Говорить и скандалить оказалось некому и не о чем. Мы с родителями умели передвигаться по квартире по такой траектории, чтобы наши пути не пересекались, этому мы научились за годы существования в нашей семье.
И только бабушка у нас не выбирала безопасных маршрутов, поэтому, столкновения были неизбежны. Но теперь она лежала лицом к ковру, все ее дороги сошлись в одну точку, в старую кровать из которой вылезла пара пружин, и даже они уже никого не могли ранить.
Мы и к этому привыкли. Люди ко всему привыкают. Мама продолжила ходить на работу, я – в институт. Папа стал сиделкой для бабушки. Мы не задавали себе вопросов, чем это кончиться и когда. Мы просто решили, что бабушка немного заболела. Упала и заболела, с кем не бывает. Тем более, болела она всего раз в жизни, и то раком, а не какой-нибудь простудой. А всю остальную жизнь так и пробегала на ногах, даже не зная, что такое – банально поваляться в постели с температурой. Никогда не могла себе позволить. И вот позволила. Поэтому, мы стали просто жить. Гоня от себя воспоминания о том дне, когда бабушка лежала на полу у шкафа с банкой сгущенки в руке, а в воздухе висело горе.
Как-то незаметно сдались выпускные экзамены, ожидалась защита диплома. Стояли ласковые летние дни. Мы с Алисой на пустыре в купальниках и соломенных шляпах вяло читали свои дипломы, на другом берегу пруда выполнял ежедневный комплекс движений наш старый знакомый эксгибиционист, но на него уже давно никто не обращал внимания.
Один раз мне пришлось кормить бабушку, потому что папа поехал на похороны и поминки своего одноклассника, (теперь пришла пора папы ездить по поминкам своих друзей).
Я протягивала бабушке ложку с йогуртом, а она держала рот закрытым и отворачивалась. Мы словно поменялись ролями. В детстве бабушка также пихала мне в рот кашу и получала от меня такой же отпор, как сейчас я от нее.
Диплом я защитила на пятерку. Мне достался основательный и приличный научный руководитель. Многие наши профессора были людьми творческими и увлекающимися. Все боялись получить в научные руководители Стрелецкого. Он обычно перед защитой диплома своего студента страшно напивался и прямо во дворе института рвал его дипломную работу, все восемьдесят страниц, на части, так его возмущало то, что там написано.
К этому преподавателю приходилось печатать две копии диплома, заранее понимая, что одна будет изорвана. Но, несмотря, на все эти небольшие осложнения, вся наша группа защитила свои дипломы. Мы дружно двинулись пить на Грибок. Грибком называлась странная карусель в форме гриба, затерянная в дворах нашего необъятного института. Под этим грибком мы быстро разлили бутылку водки по пластиковым стаканчикам, персонально нам с Алисой налили апельсинового сока.
Через полчаса прибежал наш руководитель Зверев, он знал, где нас искать:
– Лена, бегом в деканат, красный диплом выдают первым!
«Где ж вы были полчаса назад, – подумала я, – когда я еще не успела выпить эту отраву?» К тому моменту я уже не то что бегать, не могла ровно идти. Вспоминая, как я несла Вите бутылку водки с Нового года в лагере, я раскинула руки для баланса и двинулась в сторону деканата.
– Как бы не заблудилась, – услышала я сквозь шум в ушах голос Алисы.
По лестнице в деканат я карабкалась как в гору, хватаясь за перила и перемещаясь практически на одних руках. Потом, я долго расписывалась за диплом, стараясь попасть в нужную графу. Потом, почему-то шла обратно к Грибку, и никого там не найдя, по памяти брела к метро канал Грибоедова. В метро меня пару раз вырвало, и я чуть не уехала в депо, заснув, лежа на скамейке, меня растолкала проводница. После всех этих приключений, я наконец, добралась до дома уже достаточно трезвая.
– Мама! У Лены красный диплом! – побежала радовать бабушку мама.
Бабушка, которая целью любой человеческой жизни считала получение высшего образования, даже не повернула голову.
– Диплом – то покажи, – с насмешкой сказал папа.
«А где мой диплом? – с ужасом пронеслось в моей голове. – Он мог остаться в метро, под грибком, где угодно». Я побежала звонить Алисе, вдруг она, чудом, знает, где он.
– А, Лебеденок! Так наклюкалась, что диплом проворонила! – на параллельной линии заливалась Аллочка.
– Ты, Ленка, смотри, аккуратнее, женский алкоголизм, он не лечится.
– А диплом-то мой где? Не знаешь?
– Ну, в деканате. Ты расписалась, а диплом не взяла и пошла куда-то. Мы тебя звали-звали, ты – ноль эмоций.
Так я окончила институт. Видимо, там под грибком с пластиковыми стаканчиками и прошел наш выпускной. С выпускными мне всегда не везло. Вроде как, надо было искать работу. Судя по всем признакам, ко мне вплотную подкралась взрослая жизнь. Забирая диплом из деканата, я сорвала телефон с доски с вакансиями. Куда-то, я даже не вникала куда, требовался курьер. Работа в центре. Вот и взрослое дело. Я ни секунды не думала о том, зачем мне работа в центре, и почему бы с красным дипломом не поискать что-нибудь стоящее. Я положила обрывок с телефоном в карман. У меня появился выбор, он приятно грел душу. Позвоню, на днях.
В понедельник вечером бабушка вдруг села в кровати и осмотрелась.
– Сеня, – позвала она, – Сеня, иди сюда.
– Иду, иду, Сима Борисовна, – заторопился папа.
Бабушка заговорила, впервые за месяц. Мы с мамой тоже поспешили следом.
– Сенечка, – бабушка взяла папу за руку. – Ты уж меня прости.
Она помолчала. Он – тоже.
– Я не знала, какой ты хороший. Жанне повезло с тобой.
– Ну, что вы, Сима Борисовна, – папа скромно улыбнулся, – вам не за что извиняться.
– Есть! И ты, Жанна, иди сюда. Прости меня, доченька.
Первый раз назвала маму доченькой. Мама, конечно, заревела.
– Мамочка, ну что ты!?
– И ты, Леночка, прости. Ты абсолютно нормальная.
– Бабушка, ну зачем?
– Простите меня, – еще раз повторила бабушка.
Мы стояли потрясенные. Слово «прости» мы не слышали от бабушки до этого ни разу, причем мы сами его тоже никогда не употребляли. Жизнь жестока и не справедлива, а мы – лишь пешки. За что извиняться?
Бабушка смотрела на нас прежними ясными зоркими глазами.
– Дайте мне поесть, – сказала бабушка. – Есть нормальная еда, а не эти каши?
Мы засуетились, родители понеслись на кухню, к счастью, там оказалась булка, а колбаса и кетчуп, свидетели былых бабушкиных пиров, еще хранились в ее персональном холодильнике.
– И телевизор мне включите, а то скучно.
Мы в тот вечер засыпали счастливыми, впервые за последний месяц.
Бабушка вернулась. Теперь пойдет на поправку.
Бабушка умерла на следующее утро, 27 мая.
Вечером был салют на День города.
Бабушка и город встретились не в лучших обстоятельствах. В 1945 году. Измученный, разрушенный, но непобежденный город и обглоданная войной, выжившая бабушка. Они прильнули друг к другу, как сироты, и остались вместе. Теперь у бабушки и города появилась общая дата.
Бабушка отошла тихо и величественно. Смерь вообще величественна. Находясь рядом, ты это понимаешь. По большому счету, только рождение и смерть достойны внимания, и оба эти события неизбежны. И оба несут в одном другое.
И наступила тишина.
Самая оглушительная тишина на свете.
Вот и все.
Был человек, и нет человека.
Раздавленная и оглушенная тишиной, я, впервые в жизни, поняла, что это тот удар, после которого я не встану. На моей груди лежал неподъемный камень. Меня придавило к постели с видом на ковер. И я осталась лежать. Идти было некуда.
Родителям оказалось легче, их поглотили похоронные хлопоты. Они убегали уже с утра. Я лежала в пустой квартире, в которой сквозь пыль плясали солнечные зайчики.
Так прошло три бесконечных дня.
А ночью на третий день ко мне пришла бабушка.
Мы встретились в бревенчатом доме. Бабушка была здорова и на ногах.
У меня сразу отлегло. Какое счастье! Все эти три дня и месяц до них – просто страшный сон.
– Я на месте, – сказала бабушка. – У меня все хорошо, меня встретили, и у меня ничего не болит.
– Бабушка, пойдем домой! – позвала я.
– Я должна остаться тут, – ответила бабушка. – Я буду помогать тебе с ребенком.
– У меня нет ребенка, бабушка, – удивилась я.
– Будет, – сказала бабушка. – Будет девочка, и я буду помогать.
После этого бабушка вышла из дома и пошла по зеленому газону к тропинке, там ее ждал мужчина, которого я никогда раньше не видела, ни в жизни, ни в ее бордовом бархатном альбоме с фотографиями. Я хотела бежать следом, но бабушка остановила меня: «Тебе сюда нельзя».
Они с мужчиной ушли. Только тут я заметила, что в бревенчатом доме нет дверей и окон. Я стала задыхаться и искать выход, но его не было. Я чувствовала, что если не выберусь – мне конец. Я вцепилась руками в бревна и просунула пальцы в щель между ними, так, в след за пальцами, я пролезла наружу. Я проснулась.
Камня на груди больше не было. Солнечные зайчики плясали на пыльных шкафах.
– Мама, – я пошла в их с папой комнату, – бабушка приходила.
Мама сидела на кровати, заспанная, помятая, несчастная и смотрела с недоверием. «Тронулась, наверное», – читалось в ее взгляде. Но на словах мама, как обычно, сдержалась и сказала не то, что думала:
– Бабушка приходила? Как хорошо. Что-нибудь говорила?
Я уже без энтузиазма передала наш разговор. Ясно было, что мама и слову не поверила.
Но моя боль прошла. Полностью. Я видела бабушку, она никуда не делась, по-прежнему рядом. Я могла жить дальше. Я не знаю, как выжила мама, с нее камень никто не снимал, но с другой стороны, бабушка учила ее безропотно и стойко таскать на себе свои камни, и с детства готовила ее к своей смерти.
Непонятно как, но про бабушкину смерть сразу все узнали. Телефон разрывался. Все приносили соболезнования. Мама со всеми разговаривала. Бабушка вырастила ее настоящим воином. В этих разговорах у мамы ни разу не дрогнул голос.
– Да, умерла. Да, не мучилась. Да, в своей постели. Да, ничего не нужно. Да, спасибо.
Позвонила и Любовь Михайловна, та самая «доченька», которая не взяла бабушку в лагерь.
– Да, умерла. Да, не мучилась. Да, в своей постели. Да, ничего не нужно. Да, спасибо.
– Жанночка…, я переживаю, она ушла с обидой. Не простила меня.
– Вы хотите, чтобы я вас простила вместо нее? – ледяным тоном спросила мама.
– Симочки Борисовны больше нет.
– Нет. И вам с этим жить. Я вас за нее простить не могу.
Мама помолчала и хотела положить трубку, но передумала.
– Кстати, Лену теперь никто не удержит рассказать про вас всю правду Вите и директору завода. Только мама ее держала. Я – не буду.
Вот теперь мама с удовлетворением положила трубку.
– Пусть живет с этим, – повторила она.
И потом мы с бабушкой увиделись снова.
Она стояла на балконе одного из наших Петербургских дворцов и махала мне рукой. Я смело шагнула в открытую дверь и с порога рухнула вниз, в бесконечность. Я падала спиной, вокруг была Вселенная, у нее не было ни конца, ни начала. Вначале я испытала леденящий ужас, но потом я сама стала бесконечностью и я ощутила, что мы есть все, и в нас есть все одновременно, ничто не умирает и ни что не рождается, все уже существует. А это пространство вокруг, тоже все целиком состоит из всего, и мы можем, если захотим, взять что-то отсюда и принести туда, в наш физический мир. И в этом не будет никакого смысла, потому что смысла, как такового, вообще нет, есть просто вечность, самодостаточная и великая. И я видела вокруг себя пустоту и звезды. То, что там внизу мы называем звездным небом, глядя на которое, мы испытываем странные чувства. Их всегда испытывала и бабушка, говоря в такие минуты, что мы все песчинки перед лицом вечности. У меня появилось ощущение, что это и есть мой настоящий дом, и что я уже на месте. Я, в любом случае, не могла подняться обратно, той двери в которую я вошла больше не было, ее поглотила пустота. Но я вдруг услышала отчаянный, дикий крик мамы. Она звала меня, и ее крик вырвал меня из сна. Я проснулась и села в кровати.
Я поймала себя на странном чувстве, как будто, у меня впервые есть шанс, не важно, нормальная я или нет, есть шанс на исполнение моей мечты, какой-то другой, настоящей, даже, если я пока о ней не подозреваю. Потому что эта мечта – она уже существует и исполняется, как и все другие варианты событий, в этом звездном небе, в котором я только что побывала. Для этого не нужно делать что-то особенное, достаточно это просто знать.
Впереди лежал абсолютно, идеально свободный день. Без каких-либо мыслей в голове, я достала из кармана обрывок объявления о поиске курьера. Я набрала телефонный номер и сразу выехала получать конверты для развозки. Мой первый и единственный, на тот день, адрес располагался на улице Добролюбова в бизнес-центре «Добролюбов».
Раньше я еще никогда не видела таких роскошных бизнес-центров. Я тут же пожалела о своем внешнем виде, на мне были резиновые шлепки, старые джинсы и растянутая футболка. Именно так по моему ощущению должен был выглядеть курьер. Я поднялась на четвертый этаж и позвонила в дверь. Холл офиса, куда я пришла, показался мне больше всей нашей квартиры. Я представилась секретарше.
– Давайте конверт, – протянула она руку, смерив меня взглядом с ног до головы, – я передам Елене Эдуардовне.
– Нет, мне сказали лично, – ответила я.
Секретарша недовольно поморщилась, поняв, что я не сдамся, и набрала номер на внутреннем телефоне.
– Елена Эдуардовна, к вам курьер. Говорит, только лично в руки.
Я ждала и радовалась ожиданию. Все вокруг меня было красиво. Как в кино, про другую жизнь, недоступную нам, как ни прыгай выше головы.
На стенах висели огромные обложки глянцевых журналов в паспорту и рамах, на стеклянном журнальном столике (размером с наш обеденный, если его разложить для гостей), тоже лежали красивые журналы. В бетонных кашпо шелестели листьями живые пальмы. Из прозрачной двери выпорхнули две элегантные девушки и исчезли в кафе напротив.
Еще когда дедушка прислал мне мои первые кроссовки, я поняла, есть в жизни что-то другое, что-то лучшее, просто не здесь и не сейчас. И я снова вспомнила это чувство, прекрасное есть, совершенно точно. Кем надо быть, чтобы тут работать? Каким сверх-человеком?
Вышла Елена Эдуардовна. Полноватая ухоженная женщина лет сорока пяти.
– Я – Елена Эдуардовна, директор издательства, – представилась она и протянула мне руку.
– Вы издаете журналы? – спросила я.
Я тут же забыла про конверт и про то, зачем я пришла. Нельзя было терять ни секунды.
– Можно мне у вас работать? – неожиданно спросила я (и зажмурилась в душе, как в самом страшном месте фильма).
Елена Эдуардовна тонко улыбнулась, одними уголками губ. Наверное, она поняла, какое впечатление произвел на меня офис и журналы, учитывая мой собственный вид, а может, у нее чудом было свободное время и хорошее настроение:
– Давайте пройдём в мой кабинет, и вы расскажете мне о себе, – предложила она.
Думаю, в тот раз бабушка осталась мною довольна.
В конце концов по бабушкиной линии у нас сплошные врачи и журналисты, все уважаемые люди.
Не знаю, бабушка, стала ли я, в итоге, нормальной.
Когда, после нашего разговора, я спустилась обратно, (если так можно выразиться), меня на следующий день взяли на работу в журнал, сначала я стала там журналисткой, а потом редактором.
И еще, я все-таки вышла замуж и родила девочку. Как ты мне и предсказала тогда, в том бревенчатом доме, из которого я еле выбралась.
Знаешь, я долго держалась, скрывала от всех, что я ненормальная, старалась казаться такой как все, даже молилась об этом. Но потом я встретила очень много разных людей, они приходили и уходили, (кто-то, правда, оставался), я смотрела фильмы, читала книги, путешествовала, иногда меняла работы, и в какой-то момент я поняла, ненормальная не только я, все странные, только каждый по-своему. Просто надо найти таких же странных, как ты сам. И когда ты их встретишь и удивишься, как вы похожи, ты поймёшь, для чего родился именно таким, и больше не захочешь быть нормальным. И я уже не хочу.
Кстати, ни один фильм не сравнится с тем «Твин Пиксом», что мы с тобой смотрели в 93 году, каждую ночь четверга и пятницы, пока он, наконец, не закончился, и мы смогли спокойно ложиться в десять вечера и спать без кошмаров, и через год-два даже перестали бояться заходить в ванную ночью и смотреть в зеркало, а вдруг там появится Боб, и снова без страха выдавливали зубную пасту.
Знаешь, я написала книгу. Я набрала ее в заметках на телефоне.
И в этой книге мы снова вместе. Мне опять шесть, а тебе – шестьдесят шесть. Я жду тебя в школе, ты еще не опаздываешь, но я уже плачу, (вдруг ты не заберёшь меня), и дышу на окно, и рисую пальцем на мокром тумане.
Ты приходишь вовремя, мои слезы высыхают, мы выходим на улицу, яркое солнце, искрится снег, мы с Антоном Петровым и его дедушкой неспешно идем мимо дома Маринки Белкиной, вы с дедушкой беседуете, а мы делаем снежки из рассыпчатого хрустящего снега, они не клеятся, и мы просто зажимаем их между ладошками в перчатках, и этим снегом я рисую у тебя на спине, как мелом, а ты не замечаешь. И спина на твоем синем пальто похожа на огромное звездное небо, бесконечную Вселенную, которую ты мне показала.
Снег медленно падает, вот уже не видно солнца за облаками, уже не ясно, где облака, а где снег, все белое, мягкое, безветренное, у тебя на щеках румянец, твой воротник из норки весь в снегу.
Сейчас мы придем домой, будем долго отряхиваться, в коридоре расползутся лужи из воды. Ты начнёшь разогревать мне суп, и мы станем смотреть черно-белый телевизор на длинных ножках, пока я буду бесконечно долго есть, на телевизоре пойдут помехи из-за снега, и ты будешь ворчать, что ничего непонятно.
Я буду спать днем крепко-крепко, а летом мы поедем в Сосновое, будут длинные тени на закате, разговоры допоздна, и мотыльки будут кружить в свете фонаря, и будет черное бездонное августовское небо со звездами, ты будешь смотреть на него и говорить, что мы все перед ним просто песчинки, и мы с тобой никогда не расстанемся.
«Это было недавно», автор М.Матусовский, 1965 год.
Закон Мерфи. Философский принцип впервые сформулированный в 1940-х Эдвардом Мерфи: «Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так» (Anything that can go wrong will go wrong). И как следствие Закона Мерфи: «Когда дела идут хуже некуда, в самом ближайшем будущем они пойдут ещё хуже».
«Кнорр – вкусен и скорр!», автор слогана Ярослав Чеважевский.
Александр Невзоров признан Минюст иноагентом и членом экстремистского объединения в 2023 году.
«Зайку бросила хозяйка», стихотворение, автор Агния Барто, 1934 год
«Анжелика», серия романов, автор Анн Голон, под псевдонимом Анн и Серж Голон.
«В ночь на Рождество», автор музыки и текста Валерий Чистяков.
Автор слогана «wash-and-wear» Видал Сассун.
«Очи чёрные», романс, автор Евгений Гребёнка, музыка Флориана Германа.
Ацелохес אַסעלאָטשעס в переводе с идиша на русский недоделанный
«Возможно, совы – не то, чем кажутся, но они выполняют важную задачу: напоминают нам о необходимости глядеть в темноту». Автор фразы Марк Фрост.
«По ту сторону добра и зла», Фридрих Ницше, 1886 год.
«Розовый фламинго», автор музыки и текста Алёна Свиридова, альбом «Розовый фламинго», лейбл General Records, United music group, 1994 год.
«Я вернусь», автор музыки и текста Игорь Тальков, альбом «Россия», лейбл «Ладъ», 1991 год.
«Зимняя вишня», автор текста Кирилл Крастошевский, исполнитель Анжелика Варум, композитор Юрий Варум, альбом «Зимняя вишня», лейбл «Студия Союз», 1996 год.
«Звёзды на утреннем небе», спектакль Академического Малого Драматического театра – Театра Европы поставленный режиссёром Татьяной Шестаковой и художественным руководителем постановки Львом Додиным в 1987 году по пьесе Александра Галина.
«10 негритят», детективный роман, автор Агата Кристи, 1939 год.
«Кораблик детства уплывает в детство». Автор слов и музыки неизвестен.
«Чайка по имени Джонатан Ливингстоун», повесть, автор Ричард Бах, 1970 год.
В 1999 году в моде была обувь на платформе, ношение обуви на шпильках модницами резко критиковалось.
Человек – человеку волк (крылатые пословицы, лат)
«Учение Дона Хуана». Автор Карлос Кастанеда, 1968 год.
«Государство», Планон, VII книга
«Невский проспект», автор музыки и текста Александр Васильев, группа «Сплин», альбом «Фонарь под глазом», лейбл SNC records, 1997 год.
«Путешествие из Петербурга в Москву», Александр Радищев, повесть, 1790 год.
«Путешествие из Петербурга в Москву», Александр Радищев, повесть, 1790 год.