Пять лет назад

— Я подаю на развод.

Сказано буднично, почти спокойно.

Как будто он сообщает, что хлеб закончился.

Я сглатываю.

Показалось?..

Может, я просто так накрутила себя, пока ждала его возвращения домой до полуночи, что мне уже мерещится всякая ерунда?

Перевожу растерянный взгляд на празднично накрытый в честь нашей годовщины стол, грустно блестящий хрусталем в неярком свете торшера.

Свечи прогорели, напитки выдохлись, еда остыла.

Нарядное платье все еще на мне, но завитые на плойку локоны уже почти распрямились. Туфли на каблуках давно сняты и одиноко стоят в сторонке.

Подарок, перевязанный золотой ленточкой, лежит на журнальном столике. Я его час упаковывала.

Мне же показалось, да?..

— Что ты сказал?..

— У меня другая.

Господи…

У меня в ушах стучит. Ладони мокрые.

Я ведь замечала признаки. Я их знаю.

Все женщины знают.

Когда человек уже где-то сердцем не с тобой.

То уходит в другую комнату, когда ему звонят, плотно прикрыв дверь. То блокирует экран телефона, когда проходишь мимо.

Ты уговариваешь себя, что это ерунда, а потом…

— А как же я? — только и могу выговорить.

— Мы не подходим друг другу.

— Серьезно? А когда ты это понял — до или после того, как переспал с ней?

— После.

Просто одно слово.

Оно звучит как приговор.

Когда-то он говорил, что жить без меня не может, а теперь…

Перед глазами все плывет. Хватаюсь за спинку дивана, чтобы не упасть.

— И ты вот так… просто заявляешь мне, что изменил?

Он пожимает плечами — равнодушно, будто речь не о нашей семье, а о чужих людях.

— Не вижу смысла скрывать. У меня ведь нет цели сохранить брак.

Я все еще не могу поверить.

— Ты… ведь не шутишь, да? — давлюсь я словами.

— Не делай из этого трагедию. Такое бывает. Ты ведь понимаешь, что я не тот, кто будет с тобой из жалости.

Боже…

Это точно конец.

И что теперь?

Я не знаю, что мне делать.

Наверное, я должна спокойно пожелать ему счастья и уйти с гордо выпрямленной спиной. Красиво так уйти, по-киношному.

Но я не героиня фильма. Я не то, что красиво уйти, я даже вдох сделать не могу.

Смотрю на мужчину перед собой. Мужчину, которого я люблю до безумия, и не знаю, что сказать.

В воздухе все еще витает запах курицы с прованскими травами. Я приготовила ее на наш праздничный ужин.

Ужин, которого не будет.

Он тоже смотрит на меня, явно ожидая моей реакции.

— Ясно, — выдаю я в итоге.

Потом почему-то иду к столу и собираю с него тарелки. Я и сама не понимаю зачем. Ставлю их в раковину. Руки дрожат.

Мне кажется, что все это не понастоящему. Просто какой-то страшный сон.

Он стоит — руки в карманах, брови нахмурены.

И тут во мне поднимается паника. Настоящая — с тахикардией, удушьем и потом.

Потому что я не готова к такому повороту. Просто не готова.

Я не хочу, чтобы он уходил!

Внезапно осознаю, что во мне нет никакой гордости.

Вот вообще. Ни капли.

Наверное, я могла бы просить его не уходить. Умолять не бросать меня.

Потому что я без него не смогу. Я слишком сильно его люблю.

Перед глазами возникает образ, как я в слезах и соплях цепляюсь за его штаны.

Господи…

Это ненормально.

Яна, так нельзя. Возьми себя в руки.

Но моя любовь к Горану никогда не была нормальной. Я всегда знала это.

Безумная, дикая, чрезмерная. Граничащая с одержимостью.

— Кто она? — мой голос — глухой и хриплый слышится будто со стороны.

— Какая разница? — хмыкает он.

— Я хочу знать! Хочу знать, чем она лучше меня! — голос дрожит.

Муж смотрит на меня сверху вниз.

— Да всем, Яна. Она всем лучше тебя.

Я хватаюсь за живот.

— Как ты можешь так говорить? Мы ведь… я ведь… Я так старалась! Все делала! Я…

Он кивает.

— Вот именно. Ты слишком старалась. А она нет. За женщину нужно бороться. А из нас двоих боролась ты. Это утомляет.

Я стою, не в силах дышать.

Я слишком сильно его любила? В этом проблема?

— И ты… просто уходишь? Вот так? — я и сама понимаю, как жалко это звучит.

Но мне сейчас все равно. Я до дрожи в коленях боюсь его потерять.

— А как еще? Скандалить будешь? Кричать? Бросать вещи? — он чуть усмехается. — Это ничего не изменит.

В висках стучит.

— Горан… пожалуйста…

— Не надо, — обрывает он. — Все кончено. Я подам заявление — сделаем все спокойно, без скандалов.

— А как же я?..

— Я тебе что — нянька? Живи, как знаешь.

Слова режут сильнее ножа.

Он берет пальто, смотрит на часы, будто торопится.

Я делаю шаг к нему, протягиваю руку.

— Горан…

В его взгляде сквозит нетерпение.

— Ну что еще?

Я сглатываю.

— Неужели тебе совсем все равно?

Он смотрит пару секунд, будто взвешивает, стоит ли говорить правду.

— Честно? Да.

Я отшатываюсь и прижимаю руку ко рту. Из груди вырывается сиплый всхлип.

Он на секунду останавливается у двери и оборачивается:

— Ты что, собралась реветь? Будешь давить на жалость? Это совсем не то чувство, которое женщина должна вызывать в мужчине. Но ты, дорогая, умеешь только это.

Месяц спустя

Развод.

Слово, которое до сих пор не помещается в голове.

Как будто оно про кого-то другого. Про чужую женщину, не про меня.

Мы подали заявление через Госуслуги.

Официально, быстро, без сцен.

Даже не понимаю, как мне удалось сдержаться и выглядеть достойно. Или, может, мне лишь казалось, что я так выглядела?..

Он подтвердил мое заявление и все. Нам назначили дату через месяц.

После чего он уехал. Я не знаю куда.

Этот месяц я даже толком не помню.

Я будто вообще выпала из жизни.

Не могла ни есть, ни спать, ни даже нормально соображать. Казалось, что грудь сковало железными обручами, горло стянуло, а в животе была огромная дыра, которая нестерпимо болела.

И это не фигура речи. Боль была настолько сильной, что из душевной стала физической.

Один раз я даже позвонила в неотложку, потому что думала, что у меня инфаркт — грудь вдруг резко прострелило так, что я не могла ни пошевелиться, ни вдохнуть.

Но оказалось, что у меня не инфаркт, а мышечный спазм. Мне сделали укол, и меня отпустило.

Первые дни я гипнотизировала взглядом телефон. Надеялась, что он позвонит.

Может, скажет, что передумал. Или что это была просто шутка.

Или хотя бы просто спросит, как я.

Но телефон молчал.

Я писала ему сообщения. Длинные, жалостливые, злые, обиженные, гневные, умоляющие.

В них я обвиняла его. Просила объяснить, что сделала не так. Высказывала свои теории. Оправдывала его. Просила прощения. Злилась и ругала последними словами. Умоляла вернуться.

А затем стирала. И, в итоге, ни одно не отправила.

И вот этот день настал.

Я приехала в ЗАГС.

Отдел, где расторгают браки, оказался с задней части здания. Он совсем не похож на торжественный парадный — серый, грустный, со старым линолеумом и запахом бумаг и пыли.

Я стою у стены, сжимая в руках паспорт.

Горан появляется без опоздания. Как всегда. Он очень пунктуальный.

Дорогой костюм, пальто через руку, лицо будто вырублено из камня.

Я не могу дышать, не могу оторвать от него жадного взгляда. Сейчас весь мой мир сосредоточен на нем.

Он даже не здоровается.

Просто кивает мне, словно мы соседи, случайно встретившиеся в магазине.

Я киваю в ответ, медленно умирая внутри.

Он качается на носках, бросает нетерпеливый взгляд на часы.

Наверное, у него много других более важных дел, чем торчать тут с почти бывшей женой в ожидании, когда нас разведут.

В этот момент я четко понимаю, что все. Никаких "а вдруг" не будет.

У него уже давно своя жизнь. Без меня.

Мне хочется орать от боли, но я лишь отворачиваюсь к окну.

Секретарь зовет нас по фамилии.

Мы подходим.

Девушка за стойкой произносит заученно, даже не поднимая головы:

— Горан Драгич, Яна Сергеевна Левина. Подтверждаете желание расторгнуть брак?

— Подтверждаю, — говорит он ровно.

— Подтверждаю, — придушенно повторяю я, стараясь не заплакать.

Она листает бумаги, что-то печатает, потом произносит:

— Брак расторгнут.

И все.

Я беру свидетельство, ставлю подпись.

Он делает то же самое.

Ни взгляда в мою сторону, ни паузы на раздумье.

Он поворачивается и уходит первым.

Дверь за ним хлопает — и, кажется, звук этой двери до конца жизни будет стоять у меня в голове.

Поздним вечером этого же дня, когда я сижу одна в его шикарной квартире с видом на ночной город, я впервые решаю ему позвонить.

Весь месяц я держалась, думаю, потому, что знала — мы еще встретимся на разводе. Именно это давало мне силы.

А сейчас — все. Встреча не помогла. Надежда умерла.

И я не выдерживаю.

Да, понимаю, как это унизительно. Да, знаю, насколько это жалко.

Но мне все равно.

Я просто не могу себе представить жизнь без него.

Сижу прямо на полу возле панорамного окна. Снаружи идет осенний дождь, по стеклу сбегают редкие капли.

Я не должна звонить. Не должна.

Не нужно ему звонить.

Это все понятно.

Но я звоню.

Гудки.

Один. Два.

На третьем раздается тихий щелчок.

— Да.

Его голос. С едва уловимым акцентом, который всегда сводил меня с ума.

Ровный, спокойный голос. Как будто мы чужие.

— Горан… это я.

— Слушаю.

Слушаю. Не "привет", не "как ты".

Просто сухое, официальное слово.

Внутри все обрывается.

— Я… просто хотела поговорить, — выдыхаю. — Мы ведь не враги, правда?

— Яна, зачем ты звонишь? — он не повышает голос, но в интонации что-то похожее на усталость.

— Потому что я не понимаю! — у меня перехватывает дыхание. — Что произошло? Я хочу понять, понимаешь?

— Все уже сказано.

— Да черта с два! — выпаливаю я. — Я хочу понять причину. Ведь у нас было все хорошо! Объясни, что я сделала не так? В чем моя вина? — мой голос дрожит. — Ведь я заслужила хотя бы это. Просто объяснение.

— Я уже объяснил, ничего нового. Я устал. От всего. От нас. От твоего щенячьего обожания в глазах. От желания угодить. От всей этой ерунды. Это давит, Яна. Мне это надоело.

Я глотаю воздух. Перед глазами летают белые мушки.

После небольшой паузы он добавляет:

— Ты мне не пара.

Сердце стучит в ушах.

— Считаешь, что я… недостойна тебя? — едва слышно шепчу я, не веря своим ушам.

Слышу его вздох.

— Поначалу я этого не понял. Потом начал подозревать, а теперь, с другой, я в этом окончательно убедился. Но я уже все исправил. Разводом.

— А как же я?.. Я ведь не смогу без тебя… — шепчу я.

Он усмехается коротко, почти ласково:

— Сможешь, моя хорошая. Куда ты денешься? Спорим, и года не пройдет, как ты нового хахаля встретишь, от которого наплодишь детишек? Ты же без мужика в твоей жизни не можешь.

Меня ведет от боли.

— Ты серьезно?..

— Будет лучше, если ты перестанешь мне звонить.

— Лучше?! Для кого лучше?! — в отчаянии кричу я.

— Для всех.

— Но я ведь люблю тебя!

Я слышу, как он выдыхает.

— Твои чувства — это твои проблемы, Яна.

В груди что-то хрустит. Словно он не сердце мне сломал, а хребет.

В телефоне раздается щелчок. И связь обрывается. Он просто завершил звонок.

Я растерянно смотрю на телефон, а затем перезваниваю.

"Абонент временно не доступен"

Господи…

Телефон выпадает из моих пальцев на пол.

Я сижу и слушаю тишину. И она буквально меня оглушает.

Нет, все. Хватит, Яна. Ты и так уже пала ниже некуда.

Достаточно унижений. Это уже дно.

Нужно взять себя в руки, слышишь?

Он ушел.

И теперь ты должна тоже.

Этот этап твоей жизни закончен. Нужно просто пережить и двигаться дальше.

Как бы сложно ни было.

Еще один месяц спустя

В коридоре поликлиники пахнет антисептиком и старыми тряпками.

Стены невнятного грязно-зеленого цвета, под потолком гудят лампы.

В очереди женщина с животиком, бабуля с тростью и девушка с красными глазами, которая каждые две минуты проверяет телефон.

Я тоже жду.

Холодный пластиковый стул режет бедро, и я думаю, что, наверное, зря пришла.

Сбой цикла после прекращения гормональной терапии — обычное дело. Мой врач об этом предупреждала. Но все же посоветовала пройти осмотр, чтобы исключить осложнение после стимуляции.

А я думаю, что тут еще и нервы виноваты. Организм просто сбился — после развода, после всего.

К тому же, переезд, усталость, стресс — неудивительно, что тело тоже решило сдаться.

Кстати, насчет переезда.

Я уехала из Москвы.

Квартира ведь его. Горан купил ее до брака, как, впрочем, и все остальное.

Нам просто нечего делить, ведь я "пришла к нему оборванкой", как сказала однажды его мать.

Да, она точно была мне не рада. Впрочем, это вполне объяснимо.

Горан — уверенный, самостоятельный, обеспеченный.

В семнадцать лет, после смерти отца, он унаследовал его бизнес в Сербии, и с тех пор небольшая и не слишком успешная компания, под его началом превратилась в крупный международный холдинг.

Ему пришлось буквально все взвалить на свои плечи, хотя он тогда сам еще в школе учился.

И пока его сверстники гуляли и веселились в клубах и на тусовках, он все тянул на себе — бизнес, мать с младшим братом, долги отца.

А потом армия, которая тоже оставила свой отпечаток — это железная дисциплина и привычка держать все под контролем.

Он всего в жизни достиг сам.

Он всегда был сильным. Именно это меня в нем и привлекало — его сила. Я восхищалась ею. Им. И отчаянно любила.

Вот только была одна проблема — жуткий контраст между нами.

Потому что я — никто. Просто девочка с улицы. Без денег, связей, и даже без семьи.

Приехала в столицу из крошечного городка, ничего за душой нет. Разве я ему подходила?

Конечно, Милица Драгич уверена, что я — проходимка, охотница за чужими деньгами, цель которой — получше "присосаться" и потеплее устроиться в жизни. "На все готовенькое" так сказать.

Разумеется, это не так. Я просто до безумия любила Горана. Но как было доказать это его матери?

Тем более, она в Сербии, а я здесь. И особой тяги к общению со мной с ее стороны никогда не было.

Поэтому, когда Горан, перед самым разводом, предложил купить мне квартиру, я отказалась.

Не хотела, чтобы его мать думала, что она права.

Сказала, что мне от него ничего не нужно.

Тогда он перевел мне крупную сумму денег, хотя я и не просила.

Типа отступных, думаю. Может, его грызла совесть?

Решила их не трогать. Не нужны мне его деньги. Я с ним была не из-за них.

В Москве оставаться не хотелось.

У меня там все равно никого и ничего не было. Как, впрочем, и везде.

Ну и там все напоминало о нем — улицы, кафешки, бары.

А я хотела с чистого листа.

Поэтому поехала в Питер.

Тут красиво — белые ночи, мосты, набережные.

А самое главное — мы с Гораном тут не были.

Сначала казалось, что станет легче.

Не стало.

Оказалось, боль нельзя оставить позади. Она следует за тобой, куда бы ты ни направилась.

И нигде от нее не спрятаться и не скрыться.

Я выхожу из поликлиники и не чувствую ног.

Люди проходят мимо, автобусы едут, снег сыплется на плечи, а я будто за стеклом.

Я просто не в силах поверить в новую реальность.

Десять недель.

Беременность.

С ума сойти…

Я иду по улице, прижимая к груди распечатку с УЗИ и не понимаю — радоваться мне или рыдать.

Раньше я мечтала, что у нас с Гораном будет ребенок.

Не просто мечтала — представляла все до мелочей: как он будет держать малыша на руках, как будет смотреть на нас с улыбкой.

Я до безумия этого хотела. Хотела не потому, что нужно или "пора", а потому что любила.

Мне казалось, что наш малыш станет частью этой любви, ее естественным продолжением.

Но где-то глубоко внутри, в самом уголке сознания, жила еще одна, стыдная мысль.

Я не признавалась в ней даже себе.

Иногда я думала, что ребенок может нас еще сильнее связать.

Что с ребенком он уже точно не уйдет.

Потому что я всегда этого боялась. Боялась его потерять. И у меня были на то основания.

Господи, какая же ирония…

Я столько времени ждала это чудо.

И оно все-таки пришло — не тогда, когда я мечтала, а тогда, когда меньше всего ждала.

Я растерянно провожу рукой по лицу.

И что теперь?

Нужно сказать ему.

Как бы там ни было, Горан имеет право знать — это ведь и его ребенок.

Я дохожу до остановки, сажусь на скамейку. Она холодная, и я подворачиваю пальто. Достаю из сумочки телефон.

Я ни разу ему не звонила после того самого разговора в ночь после развода.

Да и сейчас не хочется. Те его ужасные слова до сих пор звучат в ушах. Но нужно.

Пальцы дрожат от волнения.

Открываю его контакт, смотрю на имя: "Горан ".

Сердце сжимается.

Задерживаю на мгновение дыхание перед тем как нажать на кнопку вызова.

Так, ладно. Звоню.

"Набранный вами номер не обслуживается"

Что?..

Я повторяю звонок.

Все тот же механический голос:

"Набранный вами номер не обслуживается"

Какого черта?..

Открываю мессенджер.

Чат с ним есть, но нет ни фото, ни статуса, ни времени последнего визита.

Печатаю сообщение.

"Пожалуйста, просто ответь"

Появляется одна галочка. Второй нет.

Не доставлено.

Он сменил номер телефона?

Чтобы я не названивала?..

Господи…

Захожу в соцсеть.

Удаленный аккаунт.

Он просто стер себя из моей жизни.

Голова идет кругом.

Через два дня рано утром я приезжаю в Москву.

Девять часов на ночном поезде. Вместо мыслей лишь стук колес.

На вечер куплены билеты обратно.

А что делать? Я обязана ему сказать.

Вот и дом. Закрытый двор. Киваю знакомому охраннику на посту, прохожу.

Мне тяжело здесь быть, больно.

Звоню в домофон, но мне никто не открывает. Но это вполне объяснимо — он, наверное, умчался на работу пораньше.

Еду в офис.

Большое современное здание встречает меня безразличным блеском темного стекла.

— А он уехал. В Сербию, — отвечает мне девушка на ресепшн, с любопытством меня разглядывая.

— Надолго?

— Не знаю. Как я поняла, навсегда. В филиале новый директор.

Дыхание перехватывает.

— Он оставил номер телефона для связи? — понимаю, что бесполезно, но…

— У нас в компании запрещено делиться подобной информацией с посторонними, — с холодной улыбкой и не без удовольствия отвечает она.

С посторонними. А ведь эта девица прекрасно знает, кто я.

А впрочем… я теперь и правда посторонняя.

Выхожу на негнущихся ногах.

Решил оставить тут директора, а сам вернулся на родину?

Он же не собирался… У него ведь даже паспорт русский.

Хотя откуда мне знать, что он там собирался делать? Что я вообще о нем знаю? Я была уверена, что мы любим друг друга, а у него, оказывается, другая…

Он с  ней  уехал?

В живот будто кинжал воткнули.

Перестань, Яна. Не трави себя. Ребенку вредны твои волнения.

Я возвращаю мысли к цели своего приезда.

Номеров его друзей или знакомых у меня нет.

Есть лишь один номер. Его матери.

На улице дует сильный ветер. Я прячусь за угол, достаю из сумочки телефон.

Звонить ей не слишком хочется, но не вижу другого выбора.

Милица не говорит по-русски. Но я за три года выучила немного сербский — просто из уважения к мужу и его стране. Ну и мне очень хотелось, чтобы он оценил мои старания.

Делаю глубокий вдох и набираю ее номер.

Она отвечает не сразу.

Я уже даже думаю положить трубку, когда внезапно слышу:

— Алло.

Сердце в груди подскакивает.

— Милица, здравствуйте. Это Яна, — начинаю я.

Небольшая пауза.

— Ах, Яна, — тон ровный, вежливый. — Что вам нужно?

— Простите, что беспокою, — я пытаюсь говорить спокойно. — Просто… я не могу дозвониться до Горана. Он… он сменил номер.

— Да, — следует короткий ответ.

Без уточнений, без вопросов "почему вы ищете".

— Но я… мне очень нужно поговорить с ним.

— Думаю, если бы он хотел продолжать с вами общение, то не стал бы менять номер, — спокойно, даже как-то по-деловому говорит она. — Может, вы были в прошлом… слишком настойчивы?

Я делаю нервный вдох. Провожу рукой по лицу.

— Да, все так. Но обстоятельства изменились. Я…

Я запинаюсь на мгновение.

Слова застревают в горле.

Я собираюсь сказать: "я жду ребенка" и уже набираю в грудь воздух, но Милица вдруг говорит:

— Послушайте, Яна, — ее голос все такой же ровный. — Вы молодая женщина. Красивая, пробивная. У вас впереди вся жизнь. Не тратьте ее понапрасну на того, кто не хочет быть с вами. Его рядом больше не будет. Это его выбор. Смиритесь и оставьте его, хорошо?

Я сглатываю.

— Но я… — голос дрожит, — вы не понимаете…

— Я как раз все очень хорошо понимаю, — в ее голосе мне слышится даже мягкость. — Вы хотите быть с ним, хотите его вернуть. Но он этого не хочет. Насильно мил не будешь. Не заставляйте его. Не лезьте в его жизнь. Не навязывайтесь.

Я сжимаю телефон крепче.

— Я не хочу мешать…

— Вы уже мешаете, — ее голос чуть твердеет, но все еще звучит спокойно. — Он наконец-то свободен. Ему нужен покой, а не напоминания о прошлом.

— Я просто хотела…

— Нет, — отрезает она, по-прежнему вежливо. — Не надо. Лучше отпустите. Вы ему не нужны. Ему будет лучше с другой. Осознайте это и примите.

Я молчу. Каждое ее слово вонзается в меня словно нож.

В груди жжет.

— Не нужно больше звонить. Я даже помогу вам — заблокирую ваш номер, — и чуть мягче, с ледяной любезностью добавляет: — Так будет лучше, поймите. Так вы сохраните достоинство. И покой себе и ему.

В трубке раздается короткий щелчок.

И тишина.

Я смотрю на погасший экран телефона в своей руке.

Вы ему не нужны. Ему будет лучше с другой.

Да, все верно.

Хотела сказать про ребенка.

Но теперь… нет.

Больше не хочу.

Я бреду по улице, даже не понимая, где я и куда направляюсь.

Снег тает на ресницах, пальцы немеют.

Взгляд натыкается на знакомый логотип на вывеске — банк.

Именно сюда Горан перевел мне деньги.

Я не хотела их брать, но теперь возьму.

Не для себя. Для ребенка.

Вставляю карту в банкомат.

На экране появляется сообщение: "Ваша карта заблокирована. обратитесь в отделение банка"

Что?..

Горан заблокировал мою карту?

Черт! Это ведь наш с ним совместный счет! Но зачем?..

Я вхожу в отделение. Руки дрожат.

Теплый воздух пахнет пластиком и кофе из автомата.

— Не волнуйтесь, ничего страшного не произошло, — с улыбкой успокаивает меня девушка за стойкой. — Ваша карта заблокирована потому, что у нее истек срок действия. Новая уже выпущена и отправлена на ваш адрес.

Ох…

— Но я там больше не живу! Я не могу ее получить! — восклицаю я.

— Понимаю, — кивает девушка. — Тогда я сейчас аннулирую выпущенную карту, и вы сможете заказать перевыпуск.

— Да, давайте! — выдыхаю я с облегчением.

— Отлично! Однако, поскольку счет совместный, перевыпуск возможен только при личном присутствии и письменном согласии всех владельцев счета.

Что?..

Но…

…Вот черт!

На мгновение тишина становится звенящей.

Я стою, не шевелясь, с ладонью, все еще лежащей на холодной стойке.

Пытаюсь осознать весь масштаб той задницы, в которую угодила.

Потом машинально киваю. Благодарю, выхожу.

В окне банка отражается мое лицо — усталое, бледное, будто чужое.

Я смотрю на себя и понимаю — сказать ему я уже не смогу.

Да и не хочу.

Теперь — все.

Он ушел.

Номер отключен, карта заблокирована, мосты сожжены.

Я осталась без денег. И совершенно одна.

Но не совсем.

Медленно кладу ладонь на живот.

Там внутри — настоящее чудо.

Мой ребенок. Только мой.

Может не зря судьба подарила мне его именно в этот момент?

Может, это помощь свыше?

Ведь теперь мне есть, ради кого держаться.

Я делаю медленный вдох.

Да пошел ты, Горан!

Я справлюсь.

5 лет спустя. Настоящее время

— Боже, девчонки, я влюбилась! — придушенно визжит Лера — секретарь генерального, пока мы разбираем кофе с подноса.

— Ты видела его один раз и уже влюбилась? — округляет глаза Валя — бухгалтер.

Я делаю глоток и слегка морщусь. Кофе — отстой, хотя я привыкла.

— Про любовь с первого взгляда не слышала? — закатывает глаза Лера.

— Сказочки для наивных ду… девочек, — смеется Валя.

— Ты так говоришь, потому что его не видела. А я знаю, о чем говорю, — уверенно утверждает Лера.

— И что же в нем такого особенного? — вижу, что в голосе Вали проскальзывает интерес.

— Ну, он… — Лера мечтательно вздыхает, — он… у него такие глаза! И подбородок. Да и задница, девочки! Ох, да охрененный просто мужик!

Валя хихикает.

Я хмыкаю.

Лера напоминает сейчас меня саму лет восемь назад. Та же восторженная наивность. Но это лечится, с опытом.

— Ян, ну что ты молчишь? Тебе разве не интересно, кто наш новый директор? — поворачивается она ко мне.

— Не слишком. Меня волнует лишь бы он не начал тут новые порядки наводить, — хмурюсь я, — а какие у него там глаза или задница — меня интересует в последнюю очередь.

У меня ипотека. Мне нужна стабильность, а новая метла, как известно…

— Ох, а ты права! Павел Ильич-то мировой мужик. Глаза на всякие оплошности закрывал, и вообще лояльный. А этот — еще неизвестно, — хмурится Валя. — Вдруг как начнет за опоздания штрафовать?

Лера бледнеет.

— Черт! Не надо за опоздания… Нет, не верю, что такой красавчик настолько мелочный!

Валя только закатывает глаза.

А я вздыхаю. Опоздания — это еще не самое страшное.

Мне с работой очень повезло.

Я устроилась сюда два года назад — после десятков временных подработок и кассовых отчетов в подвальных конторах.

Здесь впервые все по-человечески: стабильная зарплата, белая, без истерик и задержек. Соцпакет. Оплачиваемый отпуск.

И на больничный по уходу за ребенком можно уходить без опасений заработать осуждающие косые взгляды.

Работаю я хорошо, начальство меня ценит и уважает.

Коллектив, конечно, разношерстный. И это нормально в большой компании. Но в целом — неплохой.

А самое главное — мне вскорости обещали повышение.

Такое место найти совсем непросто. Особенно с моим незаконченным высшим. Мне же пришлось бросить универ после развода.

— Ладно, девочки, — говорю я, глядя на часы, — обсуждать мужиков можно в обед. А сейчас у нас планерка, и Павел Ильич не простит, если мы опоздаем на последнюю при нем.

— Последнюю? — поднимает брови Валя. — Что — уже?

— Ага, — киваю я. — Сегодня его прощальный день. После обеда официально вступает в должность наш новый "охрененный мужик".

Лера театрально прижимает ладонь к груди.

— Надеюсь, он не уедет обратно, когда увидит наш бухгалтерский отдел.

— Главное, чтобы, завидев секретаря, не сбежал, — отвечает Валя.

Мы смеемся.

Вроде бы обычное утро. Сплетни, кофе, планерка.

Но в воздухе чувствуется нервозность.

Нашу компанию поглотил крупный холдинг.

И Павла Ильича все провожают с тревогой и затаенным страхом.

На планерке он объясняет, что новый директор — на самом деле и есть новый владелец, который нашу компанию купил, чтобы превратить ее в свой филиал, а не начинать тут бизнес с нуля.

И обязанности директора он будет исполнять временно, пока со всем тут не разберется и не наладит, а также подходящего человека не найдет.

Так что, изменения неизбежны.

Нам, как водится, обещают оптимизацию, реформы и светлое будущее.

Что в переводе на нормальный язык обычно значит — головная боль и сокращения.

После этого известия все нервничают еще больше.

На словах все выглядит красиво, а на деле… Кто же его знает?

Новый директор — это как ремонт: вроде обещают, что будет лучше, а потом полгода хаоса и пыли.

Я закрываю документы, проверяю отчет и решаю, что заслужила еще одну чашку кофе.

Утром Никита устроил мне сцену, пока мы собирались в детский сад, так что дома кофе выпить не успела.

Аппарат в коридоре скрипит, плюется и выдает жидкость сомнительного цвета, но других источников кофеина у нас нет.

Лера появляется за моей спиной.

— Яна! Он приехал! — шепчет она с заговорщицким лицом, и даже почти подпрыгивает на месте от волнения. — На "мерседесе"!

— Ну и что? — я отпиваю непонятную бурду из пластикового стаканчика и морщусь.

— Как что? Крутая тачка! — выпучивает она глаза.

— Ну а что тут удивительного? Если у него есть деньги, чтобы купить нашу компанию, то вряд ли он будет ездить на "панде", — пожимаю я плечами.

— Ну да, — рассеянно кивает Лера, возбужденно сверкая глазами. — Его уже видели на ресепшене! Сама Ольга Николаевна спустилась его встречать.

Я вздыхаю.

Чему быть, того не миновать. Но тоже переживаю.

— Слушай, он и правда красавчик, — продолжает Лера, — высокий, темный, глаза такие... — она закатывает глаза, как будто умирает от эстетического восторга. — И акцент! Боже, этот акцент!

"Кофе" чуть не идет у меня носом.

— Акцент? — спрашиваю я. — Какой акцент?

— Не знаю, я в этом не разбираюсь. Но звучит... — она мечтательно закатывает глаза, — ммм, как кофе с ликером. Да и какая разница? — машет рукой Лера. — Главное, чтобы не женат!

Она убегает, а я стою, сжимая стаканчик.

В животе что-то горько скребет от непрошенных воспоминаний.

Низкий голос, чуть с хрипотцой. Легкий бархатистый акцент лишь придавал ему шарма.

Я сердито отбрасываю их, вытесняя из головы.

Я точно не хочу об этом думать. К черту!

Одним глотком допиваю пародию на кофе, комкаю тонкий пластик и зло швыряю его в урну рядом с автоматом.

Всегда злюсь, когда воспоминания застают меня врасплох.

Обычно я не разрешаю себе о них думать, но когда вот так — какие-то слова, звуки, запахи — и эти долбаные воспоминания пробивают защитную стену, которую я выстроила у себя в голове.

Разворачиваюсь и иду в свой кабинет. Каблуки стучат по гладкому мрамору пола.

Я сворачиваю за угол и…

… нет.

Не может быть…

Твою ж налево!..

Он стоит у ресепшена, спиной ко мне.

Но я узнаю его сразу. Его невозможно не узнать.

Атлетичная фигура, царственная осанка, черные волосы.

Но самое основное — его аура. Властная, мощная, вызывающая мурашки на коже.

Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем темно-сером костюме.

Спокойный, уверенный — такой же, каким я помню его в тот день, когда он сказал, что не любит.

Волосы чуть длиннее, чем раньше.

Пальцы все те же — длинные, сильные, с дорогими часами на запястье.

И это движение — как он поправляет манжет, не глядя, лениво, будто время принадлежит ему.

Я его знаю до мелочей.

И все равно сердце сжимается, будто впервые вижу.

— …господин Драгич, ваш кабинет на третьем этаже, — говорит секретарь ресепшена, нервно поправляя волосы. — Давайте я вас провожу.

Имя звучит тихо, но для меня — как выстрел.

— Я сама провожу, — тут же возражает ей Оксана Николаевна — наш финансовый директор.

Он поворачивается.

На секунду наши взгляды встречаются.

И это самая длинная секунда в моей жизни.

Его глаза холодные, сосредоточенные.

Но я вижу, как на мгновение что-то в них дрогнуло.

Может, удивление. Может, ничего.

Я делаю вид, что не узнаю. Что мы вообще не знакомы.

Просто прохожу мимо, вцепившись в папку так, что белеют пальцы.

Держу лицо ровно. Словно просто обычный день. Словно я просто иду по делам. Словно ничего не происходит.

И только шаги выдают — слишком быстрые, слишком резкие.

За спиной слышу спокойный голос:

— Кто это?

— Помощник бухгалтера, — отвечает секретарь. — Яна Сергеевна. Очень хорошая сотрудница.

Я не оборачиваюсь.

Чувствую спиной его взгляд, но держусь.

Бог мой, так значит, это он купил нашу компанию?

Ну, конечно. А как же иначе.

Господи…

Я захожу в кабинет и закрываю дверь.

Спина мокрая, ладони дрожат.

Сажусь, кладу папку на стол и просто смотрю на нее, не видя.

Воздуха будто не хватает.

Не думала, что так отреагирую на встречу с ним.

Впрочем, я вообще не думала, что мы когда-нибудь увидимся.

Он же уехал.

И я уехала.

Тогда какого черта?..

Частично я сама виновата. Строительство же — его сфера.

Я устроилась в "ЛайнСтрой" отчасти потому, что уже немного была знакома с этой темой.

Сам же Горан мне и рассказывал. В универ отправил на экономический. Хотел, чтобы я после универа пошла работать к нему в компанию.

Поэтому, когда я увидела вакансию в строительной компании — обрадовалась. Что-то знакомое!

Но фирма никакого отношения к его холдингу не имела, поэтому я не опасалась пересечений.

Откуда же мне было знать, что он купит эту компанию через пять лет?

Пять лет… Господи…

За это время столько всего произошло!

Очень много. А главное — у меня не осталось никаких чувств к нему.

Хотя… вру. Кое-какие остались.

Ненависть.

Она появилась не сразу.

Первые месяцы после развода я все еще жила им.

Да, понимала, что он изменил и предал.

Злилась, обижалась, плакала, но все еще любила.

Ну не знала я, как можно просто взять и выключить чувства к человеку, даже если он их и не заслуживает. Не получалось.

Все ощущалось остро и до жути болезненно.

Иногда я видела его в толпе. Высокий рост, широкие плечи, темные волосы…

Сердце подпрыгивало аж до горла.

Но, конечно, это оказывался не он.

И я плакала. Одинокая, в чужой убогой съемной квартире, я рыдала в подушку от отчаяния по ночам.

А потом боль превратилась в усталость.

А усталость — в злость.

Потому что мне было очень тяжело. Очень.

Он просто исчез — будто меня никогда не существовало. Ни звонка, ни смс, ни намека на помощь.

А я тянула все сама, экономя на каждой копейке.

Мне ведь нужно было платить за аренду, коммуналку, еду и вещи для малыша.

Я работала вплоть до самых родов и сразу после. Без отдыха и выходных. Брала кучу подработок на удаленке.

Продукты покупала только по акциям, одежду сыну — искала объявления в интернете и покупала с рук, а также с "отдам даром". Себе я вообще ничего не покупала.

Подгузники у нас были многоразовые. Я их кипятила, сушила на батарее — экономия же.

Стирала ночью, когда тариф дешевле.

Иногда вечером садилась с калькулятором и тетрадкой — считать, хватит ли до зарплаты.

Помню, как в магазине стояла у витрины с пирожными. Что-то так захотелось сладкого, аж до трясучки. Но я себе не позволяла подобные излишества.

И вот стояла я, смотрела на красивые и такие аппетитные корзиночки с малиной и думала: "Не сегодня."

Но сложнее всего было решить, что купить из лекарств. Потому что, как ни крути, а иногда они требовались.

Но вот цена… Приходилось выбирать.

Ведь если я слягу — все рухнет.

Я жалела себя, злилась и плакала.

Но со временем я перестала плакать.

Перестала верить, что кто-то придет и спасет.

Научилась сама клеить обои, чинить краны и розетки, собирать скидочные купоны и не ждать ниоткуда помощи.

Иногда я ловила себя на мысли, что не помню его голос. И это было даже приятно.

Тот момент, когда я внезапно для себя осознала, что моя любовь к Горану превратилась в ненависть, я помню, как будто это было вчера.

Я стою у прилавка магазина, держа Никиту на руках.

Он тогда как раз болел — лоб горячий, вялый, из носа течет, губы сухие, капризничает.

У меня под ногами — лужа от грязного тающего снега. Сапог порвался сегодня утром там, где молния, и при каждом шаге, туда набирается ледяная вода.

Носки давно промокли, пальцы сводит от холода.

Рука, которой я держу сына, затекла, но переложить некуда — вокруг люди, корзины, запах дешевой выпечки и моющего средства.

Мы в небольшом магазине у дома — единственном, что еще открыт.

На полке передо мной стоит детская смесь. А я считаю деньги прямо на ладони, пытаясь сообразить, хватит ли мне еще и на пачку самых дешевых макарон или обойдусь.

И вдруг взгляд цепляется за экран над кассой.

На нем крутят красивую яркую рекламу.

Старинные улочки, подсвеченные теплым золотым светом, вечерний город, уличные музыканты, сверкающие бокалы на террасе ресторана, улыбающийся мужчина в костюме и женщина с темными волосами рядом.

"Белград. Город, где начинается любовь"

Внизу логотип Air Serbia.

И меня будто в грудь бьют.

Я не вижу лиц — но сразу представляю его.

Горан. Сидит где-то там. С ней.

Смеется, наполняет фужер, кивает официанту.

Расслабленный, уверенный, красивый.

И рядом она — в шелковом платье, с шикарным маникюром и без синяков под глазами.

А я стою тут, в пахнущем пролитым пивом магазине на окраине Питера, с больным ребенком на руках, в мокром сапоге, и считаю копейки, гадая удастся ли дотянуть до конца недели.

От сердца к горлу поднимается тупая боль.

Я отворачиваюсь, прижимаю сына крепче, чтоб никто не видел, как у меня дрожат губы.

Глаза щиплет.

Слезы текут и капают прямо на воротник куртки. Я их не вытираю — все равно никто не смотрит.

Людям все равно.

Как и ему.

Вот тогда я впервые поняла, что ненавижу его.

Не потому что он ушел.

А потому что ему все равно.

Потому что я тащила все на себе — мокрая, голодная, уставшая, с больным ребенком на руках (его ребенком!), пока он, наверное, смеялся где-то с ней. В тепле. Без забот. И даже не вспоминал, что я существую.

Потому что он жил, а я выживала.

Я прижимаю ладони к горящим щекам от так некстати нахлынувших воспоминаний.

К черту!

Яна, возьми себя в руки.

Это просто эффект неожиданности.

Тебя застали врасплох — только и всего.

Он тебе никто.

Бывший. Прошлое.

Я дышу медленно, считая до десяти.

Нужно сосредоточиться на рабочей рутине, тогда отпустит.

Тяну руку, чтобы включить монитор, когда дверь в кабинет открывается.

У меня почему-то сердце в груди подскакивает — как будто это должен быть непременно он.

Но это, конечно, не он. В зал заходит Валя.

— Видела? — спрашивает она, усаживаясь в кресло.

— Угу, — мычу я.

— Ну вот и как теперь работать? — смеется она.

Боги… в полку поклонниц моего бывшего мужа, походу, прибыло.

— И ты туда же? — хмыкаю я нарочито равнодушно.

— Ну а что? Лера права — мужик зачетный, — усмехается она, — а я не замужем.

— Ясно… — бормочу я.

Валя вдруг хлопает себя по бедрам и хохочет.

— Ты что — повелась? — смеется она. — Ну ты даешь! Нет, меня в мои тридцать пять подобные игры не интересуют. Это вон вы с Лерой — девицы на выданье, а мне и так хорошо. Я свое спокойствие и свободу на грязные носки не променяю! Но посмотрю на битву за внимание нового начальника с удовольствием! Может, даже тотализатор устроим, что скажешь?

Ну да, только этого и не хватало.

— Да уж, — криво ухмыляюсь я, не зная, что сказать.

— А тебе он что — совсем не понравился? — смотрит она на меня с любопытством.

— Нет. Не в моем вкусе, — буркаю я и нажимаю кнопку включения монитора.

— Хмм… Забавно, — усмехается она.

Я только стискиваю челюсти.

Ради бога! Пусть устраивают тут бои без правил или что там еще. Я уж точно не претендую!

Дверь снова открывается, и в наш бухгалтерский зал входят Елена Викторовна — наш главбух, Галина — бухгалтер по учету и Аня — стажер.

— Так, девочки, я все понимаю — все взбудоражены, но не забывайте про работу, пожалуйста, — хмурит брови наша начальница и проходит в свой кабинет.

Он у нее смежный с нашим, со стеклянным "окном", через которое она бдительно за нами наблюдает и, чаще всего, еще и дверь оставляет открытой, чтобы не только видеть, но и слышать.

Все дружно кивают, и пару минут и правда стоит тишина.

Затем Галя не выдерживает.

— Ну и что, видели? — спрашивает она, щелкая ручкой. — Говорят, приехал на "мерседесе", весь такой в костюме от “Гуччи” и с охраной.

— Без охраны, — лениво поправляет Валя. — У нас, Галюша, не криминалитет, а холдинг. Приличный.

— Ой, ну извините, — закатывает глаза Галя. — Просто говорят, что он… как бы это… харизматичный.

— Харизматичные, — протягивает Валя, не поднимая глаз от клавиатуры, — обычно и приносят больше всего бед.

— А я думаю, у него просто мания величия, — фыркает Галя. — Скупил компанию, теперь будет тут королем.

— Ты его видела вообще? — осторожно спрашивает Аня из своего угла за фикусом.

— Нет. Но я людей чувствую. И по описанию — типичный нарцисс.

— Ага, чувствует, — хмыкает Валя. — Ты, по-моему, всех чувствуешь. Особенно тех, у кого зарплата выше.

Галя резко поворачивает голову.

— Валя, тебе не кажется, что ты последнее время слишком много язвишь?

— Мне кажется, что ты последнее время слишком мало работаешь, — спокойно отвечает Валя, откидываясь на спинку стула.

Я тихо давлю улыбку, Аня в углу у монитора быстро отводит взгляд, делая вид, что ничего не слышит.

Тишина длится три секунды.

— А мне, если честно, любопытно, — говорит Галя, будто ни с кем не спорила. — Новый начальник все-таки. Может, хоть порядок наведет. А то Павел Ильич всех жалел.

— Ага, наведет, — бурчит Валя. — Начнет с оптимизации.

— Ну, меня-то не уволят, — уверенно говорит Галя. — Я слишком полезная.

— Да-да, без твоих ежедневных аналитических докладов “кто с кем пошел на обед, и кто как на кого посмотрел” компания точно рухнет, — не выдерживает Валя.

Аня прыскает в кулак.

Галя надувает губы, но притихает.

Я молча делаю вид, что сосредоточена на таблице, но внутренне напряжена.

Тут Валя первой меняет тему.

— Ладно, девочки, ставки делаем? Женат или нет?

— Женат! — уверенно говорит Галя. — Такие всегда женаты.

— А я думаю — разведен, — отвечает Валя. — У него лицо того, кто уже понял, что любовь — это для слабаков.

— А я думаю, — не выдерживаю я, — что лучше вообще не обсуждать человека, с которым никто из нас даже не говорил.

— Вот! — радостно подхватывает Валя. — Это правильная позиция.

— Конечно, правильная, — ядовито кидает Галя. — Про тихий омут все слышали? Никого не обсуждает, никому не мешает… зато все начальники потом именно таких замечают.

Валя резко поднимает взгляд от клавиатуры.

— Галюша, не начинай.

— Я не начинаю, я просто наблюдаю, — невинно пожимает плечами Галя. — Ну что, не так разве?

Воздух становится густым.

Аня судорожно отправляет что-то на печать, будто хочет убежать в шум принтера.

Я нажимаю на кнопку "сохранить" и поднимаю голову.

— Ты зря тратишь энергию на наблюдения. От них толку ноль, а вот от злобы морщины появляются, — говорю с легкой улыбкой и возвращаюсь к клавиатуре.

Принтер щелкает, Аня давится смешком, Валя хмыкает в кружку.

Галя моргает пару раз, будто не сразу поняла, что ее только что красиво приложили, и больше ничего не говорит.

В это время в коридоре слышатся мужские шаги — уверенные, ровные.

Галя, не удержавшись, бросается к стеклянной перегородке, выглядывает между матовых полос.

— О Боже… девочки… если это он, то я отказываюсь быть циничной, — шепчет она. — Он просто… ммм…

Валя вздыхает.

— Господи, началось…

Я ничего не говорю.

Просто прикрываю глаза.

В груди будто что-то опускается.

Я не поднимаю взгляд. Не хочу. Потому что знаю — если подниму, это точно окажется он.

Смешно! Как будто я могу что-то изменить.

Дверь открывается, а мое сердце падает в живот, потому что я слышу голос.

Его голос.

Дверь открывается, и он входит.

Рядом с ним — Оксана Николаевна рядом, за ней — Лера с планшетом, взволнованная — щеки горят, глаза блестят, как будто ведет президента.

В зале становится тихо. Даже принтер, кажется, решает тактично не жужжать.

Галя отскакивает, делает вид, что случайно оказалась у перегородки.

Валя спокойно поправляет очки, будто ей совершенно все равно, хотя я замечаю, как она незаметно втягивает живот.

Аня просто замирает с мышкой в руке, не моргая и, кажется, даже не дыша.

В дверях появляется Елена Викторовна, нервно стискивая ладони.

Горан проходит в зал — уверенно, не торопясь.

Его шаги ровные, размеренные.

Помещение тут же заполняет аромат его парфюма. Древесно-свежий, с нотками перца и мяты.

Господи… я почти его забыла. Внутри все сжимается от воспоминаний, как я жадно его вдыхала, прижимаясь носом к коже.

— Это бухгалтерия, — говорит Оксана Николаевна официальным тоном. — Основной отдел.

— Понятно, — коротко отвечает он.

Голос знакомый до боли. Спокойный, низкий, чуть хрипловатый.

И этот едва заметный акцент — как легкая экзотическая приправа — сразу выделяет его, словно насаживая на крючок.

По позвоночнику пробегает ток.

Я сижу, не поднимая головы, делаю вид, что внимательно смотрю на экран.

— Позвольте, я представлю, — вмешивается Лера, нервно поправляя планшет. — Это Елена Викторовна, главный бухгалтер. А это Валентина — бухгалтер по расчетам, Галина — бухгалтер по учету, Аня — стажер и… — она переводит взгляд на меня, и я чувствую, как сердце делает кульбит, — …и Яна — наш помощник бухгалтера.

Он чуть кивает.

Едва заметно.

Взгляд скользит по мне — буквально доля секунды.

Но этой секунды хватает, чтобы все во мне будто остановилось.

На его лице ничего не отражается.

Он смотрит так, будто впервые видит.

Только в глазах — что-то неуловимое.

Как тень воспоминания.

Ну он же меня узнал, правда? Конечно, узнал — глупость какая! Просто не хочет показывать, что знает.

— Рад знакомству, — произносит он ровно, чуть глухо.

Валя отвечает коротким:

— Взаимно.

Галя хихикает, слишком громко, и тут же кашляет, пытаясь это замаскировать.

— Простите, пересохло, — лепечет она, шаря рукой по столу в поисках стакана.

— Продолжайте работать, — спокойно говорит он. — Я лишь хотел познакомиться с отделом.

— Конечно, конечно, — поддакивает Оксана Николаевна. — Все идет по плану, отчеты сданы вовремя.

Он кивает ей, почти не слушая, и переводит взгляд по залу еще раз.

Мимоходом. Словно просто оценивает обстановку.

Я чувствую, как воздух вокруг сгущается, как кожа под тонкой блузкой покрывается мурашками.

Он обходит столы, спокойно, без спешки.

На секунду останавливается рядом с моим рабочим местом.

Пальцы едва касаются края — будто просто опирается, но я чувствую это кожей, как ток.

Идет дальше, не сказав ни слова.

— Благодарю, — произносит он наконец, поворачиваясь к Оксане Николаевне. — Продолжим осмотр.

— Конечно, — улыбается она.

Лера кивает, чуть торопливо.

— Прошу вас, Го… господин Драгич, дальше отдел кадров.

Он уходит.

Шаги удаляются, дверь за ними закрывается.

Мир снова начинает звучать — клавиши, принтер, шорох бумаг.

И только у меня дрожат руки.

Нет, не от страха.

Я злюсь.

Злюсь на то, что даже спустя пять лет он умеет вот так — просто войти и все внутри перевернуть.

Даже не сказав мне ни слова.

Двор детского сада уже почти пуст, когда мы приезжаем.

На площадке играет только пара малышей, а воспитательница кутается в шарф.

Никита, едва завидев меня, мчится навстречу словно маленький вихрь. Челка растрепана, глаза сверкают.

— Мама! Смотри, это динозавр, а это вулкан! — радостно трясет он в руках лист бумаги, где разноцветные кляксы с трудом напоминают рисунок.

— Очень похоже, — улыбаюсь я. — Особенно вот эта часть очень хорошо получилась. Это, наверное, лава?

— Нет, это папа, — серьезно отвечает он.

В горле что-то перехватывает.

Я сжимаю пальцы на ремне сумки и делаю вид, что просто рассматриваю рисунок.

Илья подходит ближе, треплет Никиту по голове.

— Отличный папа получился, — спокойно говорит он, будто не заметил паузы. — Высокий, сильный. Прям герой.

Никита гордо кивает и бежит вперед к машине.

Илья открывает нам дверь.

— Так, пассажиры, пристегнулись?

— Да! — кричит Никита с заднего сиденья. — Полетели!

В дороге сын болтает без умолку.

Рассказывает, как лепил из пластилина, как Петя ел снег и заболел, как воспитательница потеряла ножницы.

Я слушаю, смеюсь, спрашиваю, что было дальше.

Он оживленный, весь светится — и мне хорошо.

Илья тоже слушает, поддакивает, подшучивает.

А я в очередной раз ловлю себя на мысли, что он все больше становится похож на Горана.

Не впрямую — не копия.

Его черты мягче, глаза и волосы светлее.

Но когда он хмурится, сжимает губы, сосредоточенно что-то строит из кубиков — это он.

Тот же прищур, тот же упрямый наклон головы.

Я стараюсь не думать об этом.

— Ян, на ужин не пригласишь? — спрашивает Илья, когда мы выходим из машины.

Эмм…

— Да у меня же ничего не готово, — пожимаю плечами я.

— Так это не проблема! Я как раз тебе помогу, — обаятельно улыбается он.

— Ты же вроде говорил, что устал и хочешь пораньше лечь…

— Ну... я могу просто побыть чуть-чуть. Не мешаю ведь?

Я колеблюсь пару секунд, потом киваю.

— Ладно, проходи. Только не жди от меня кулинарных шедевров.

Квартира у нас небольшая, но уютная: светлая кухня, аккуратный порядок, на холодильнике — Никитины рисунки.

Сын сразу же устраивается на ковре с машинками, а я достаю из шкафчика под раковиной картошку.

— Я порежу салат, — предлагает Илья.

— Ладно.

Он двигается по кухне уверенно, как дома. Быстро находит доску и нож, даже ничего у меня не спрашивая.

— Как дела у Кати? — интересуюсь я, выкладывая кружочки картофеля в стеклянную форму.

— Нормально. В зоопарк предлагает сходить в воскресенье. Странный выбор для свидания, не находишь?

— Я тоже хочу в зоопарк! — кричит Никита, услышав интересное слово.

— Конечно, сходим! — улыбается Илья. — И маму твою с собой возьмем!

— Только давайте не в воскресенье, — смеюсь я.

— Почему? А, ну да.

Пока картофельная запеканка стоит в духовке, Илья чинит ручку у шкафа, которая давно расшаталась.

— Все, готово, — говорит он и вытирает руки о полотенце. — Теперь хоть не отвалится.

— Спасибо, — коротко отвечаю.

Мы ужинаем втроем. Илья шутит, Никита смеется, я улыбаюсь — все спокойно, по-домашнему.

Он действительно хороший. Добрый, надежный, внимательный.

Не всем так везет с соседями.

Да мы с ним уже явно больше чем просто соседи. Мы уже стали друзьями.

После ужина Илья помогает убрать со стола, моет тарелки, хотя я и говорю, что не нужно.

Потом машет рукой:

— Все, капитан, отбой. Не буду мешать вечерним ритуалам.

— Давай. Спасибо, что подвез.

— Спасибо за ужин, — добавляет он, натягивая куртку.

— И за ручку, — улыбаюсь я.

— Пустяки. Спокойной ночи, Ян.

— Тебе тоже.

Когда за ним захлопывается дверь, квартира будто становится тише.

Я вытираю стол, выключаю свет на кухне.

Запах картошки еще держится в воздухе.

Никита сидит на ковре и возит машинку по полу, зевает, трет глаза.

— Пора спать, — говорю я.

— Еще чуть-чуть, мам, я почти доехал до парковки, — сонно бурчит он.

— Завтра доедешь. Пошли, гонщик.

Он нехотя поднимается, вцепляется в мою руку.

Мы идем в ванную, умываемся и чистим зубки, потом я его укладываю.

На тумбочке — стакан с водой и книжка про динозавров.

— Мам, почитаешь? — шепчет он, когда я уже тяну руку, чтобы выключить ночник.

Я ложусь рядом с ним поверх одеяла.

— Только чуть-чуть, ладно?

Он кивает и кладет голову мне на плечо.

Я читаю, и он почти сразу начинает дышать ровно.

Теплый, родной, тяжеленький от сна.

Закрываю книгу, лежу тихо, просто слушаю его дыхание, вдыхая любимый запах мягких волос на детской макушке.

Мое сердце затопляет переполняющая грудь нежность.

Когда-то я думала, что не смогу жить дальше. Не смогу радоваться, дышать, смеяться.

Но я смогла. Благодаря сыну.

Вот он рядом. Мое счастье.

И мне больше ничего не нужно.

Уже собираюсь тихонько уйти, как вдруг Никита сонно бормочет:

— Мам… а папа нас найдет?..

Я замираю.

Что он сказал?..

— Зачем ему нас искать, малыш?

— Ну… мы же переехали на другую квартиру. Вдруг он нас тут не найдет?

В груди что-то сжимается.

Я глажу сына по волосам.

— Я ведь тебе говорила, что папа работает очень далеко. В другой стране.

Смотрит на меня с упреком.

— Я знаю, мам. Он строит дома. Но он ведь приедет? Я же вырос, я теперь большой. Вдруг он захочет посмотреть…

В горле поднимается болючий ком.

Бедный мой малыш. Мне его сейчас так жалко, что слезы на глаза наворачиваются.

Я быстро смаргиваю их, чтобы ребенок не заметил.

— Думаю, он очень хотел бы на тебя посмотреть. Но не знаю, сможет ли. Это сложно, котенок. Но все может быть, — уклончиво отвечаю я, внезапно охрипшим голосом. — Спи, малыш. Все хорошо.

Он улыбается так, будто я ему что-то пообещала и, закрыв глаза, подкладывает ладошку под щечку.

Я целую его в висок и выхожу в коридор, закрываю дверь и на секунду прислоняюсь лбом к стене.

Внутри все ноет.

Вспоминаю, как мне самой в детстве не хватало отца. Как мечтала, что он увидит меня и обрадуется. Не хотела верить, что я ему не нужна.

Сглатываю болезненный ком в горле.

Так странно, что Никита спросил именно сегодня. Ведь он уже давненько не говорил про отца. Хотя раньше расспрашивал постоянно.

Я не знала, что отвечать на такие вопросы.

Сказать правду я не могла — не хотела, чтобы он чувствовал себя ненужным и оставленным, как я когда-то в детстве.

Но и придумывать истории про отца-космонавта тоже не стала. Поэтому сказала полуправду.

Папа работает в другой стране. Позвонить ему нельзя, потому что сменился номер телефона, а нового я не знаю.

Но он Никиту очень любит. Просто он далеко.

Может, я и не права. Но я просто не знала, как лучше поступить.

Сына такой ответ, казалось, устраивал. Он перестал задавать вопросы, а я выдохнула.

Надеялась, что он просто смирился.

А он, оказывается, ждет…

Господи… а что, если Горан про него узнает?

Я так старалась сделать все возможное, чтобы ему рассказать пять лет назад… А вот теперь… теперь не хочу.

Нет, больше нет.

Все это время ему было пофиг. Он жил интересной насыщенной жизнью, развлекаясь и отдыхая, пока я из кожи вон лезла, стараясь дать ребенку все необходимое.

Не спала ночами, во всем себе отказывала, а тут он вдруг нарисуется весь такой нарядный "здрасьте, я твой папа"?

Удобненько, конечно! Не нужно ни с режущимися зубами мучаться, ни с коликами, не спать ночами, когда болеет.

Появился спустя пять лет, а тут у тебя уже подрощенный ребенок!

А то еще, может, и в суд подаст, добиваясь совместной опеки. По документам-то он отец.

Оказывается, если ребенок рождается в течение трехсот дней после развода, то его автоматом на бывшего мужа записывают — хочу я этого или нет.

Вдруг еще обвинит, что скрыла? Или вообще в Сербию увезет! Да кто его знает!

Это раньше я думала, что знаю этого мужчину, а оказывается все это время жила рядом с незнакомцем.

Меня даже в пот бросает от мысли, что Горан может увести моего малыша и воспитывать его там с этой своей…

Ну уж нет! У него нет на это никакого права! И я Никиту ему ни за что не отдам!

Обхватываю плечи руками, пытаясь унять дрожь.

Иду на кухню, ставлю чайник.

Господи, ну за что мне это? Я ведь только наладила свою жизнь…

Нет, мы все еще живем очень скромно, но я уже вылезла из нищеты.

Обвожу взглядом квартиру.

Ремонт совсем простенький. Мебель почти вся — б/у, но в хорошем состоянии.

А вот кухню пришлось на заказ делать, чтобы влезла в нашу геометрию. С учетом бытовой техники — для меня это непомерные траты.

Так что, на мне еще и кредит.

Но это наша квартира.

И я горжусь тем, что я ее купила. Мне пришлось много работать и многим пожертвовать ради этого.

А теперь что?..

Черт! Неужели придется увольняться и искать другую работу?..

Как же не хочется!

А если не найду ничего подходящего?

Тут так хорошо, стабильно, надежно. Повышение, опять же, скорое обещали…

Нет, а почему я вообще должна срываться с места, которое меня полностью устраивает, и мчаться в никуда, просто потому, что он вдруг решил купить эту компанию?

Терпеть неудобства, рисковать ипотекой, страдать…

Снова. По его вине.

Во мне поднимается злость.

Я так долго подавляла ее, не разрешая себе даже думать о Горане, что сейчас она вскипает моментально.

Нет уж! Хватит! Он уже достаточно горя мне причинил!

И сейчас убегать, поджав хвост, словно я в чем-то виновата, я не хочу и не собираюсь! С какой стати вообще?

Делаю глубокий вдох.

Так, что там сказал Павел Ильич?

Что новый владелец купил нашу компанию под свой питерский филиал. И он тут временно. Все устроит, найдет подходящего человека и снова уедет.

Нужно лишь переждать.

Ребенок, работа, ипотека — это важно.

Все остальное — в мусор.

Я справилась. У меня все хорошо.

И я не позволю ему прийти и снова все разрушить!

Ни за что!

Да, но что если он узнает?..

По спине бегут мурашки от страха.

Значит, нужно сделать так, чтобы не узнал!

Спокойно, Яна. Все будет нормально.

Нужно всего-то месяц продержаться!

Я прихожу на работу раньше всех.

Обычно я не столь пунктуальна и влетаю лишь за пару минут до начала рабочего дня, но только не сегодня.

В коридоре еще темно, да и на улице темнота. Включаю свет и лампы мигают холодным утренним светом.

По пути наливаю себе стаканчик кофе из автомата — теплый, терпкий, немного горчит.

Но сейчас это неважно. Главное — проснуться и все успеть до того, как появятся остальные.

В бухгалтерии тихо.

Только жужжит системник и потрескивает радиатор.

Пахнет бумагой и чернилами для принтера.

Я снимаю пальто, включаю компьютер и открываю нужный раздел.

Документы сотрудников. Налоговые вычеты.

Рядом с моим именем — строчка, которую я знаю наизусть.

Ребенок. Никита.

Делаю глубокий вдох и нажимаю "отменить".

Подтверждение.

Готово.

Теперь в системе больше нет ни его даты рождения, ни других данных из свидетельства о рождении.

Все чисто и официально — никаких следов.

Обычно такие вещи делают по заявлению через отдел кадров.

Но я сама веду этот участок и имею доступ.

Ничего противозаконного я не сделала — просто отменила налоговый вычет на ребенка, и теперь получу чуть меньше денег, вот и все.

А почему так втихаря, пока никого нет — просто не хочу, чтобы кто-то не в меру любопытный задавал вопросы.

Мол, зачем убираешь вычет? Почему? Что случилось?

Мне эти вопросы сейчас ни к чему.

Открываю шкафчик, где хранятся документы сотрудников. Бумага пахнет пылью и тонером.

Нахожу свою папку, достаю тонкий прозрачный файл с ксерокопией свидетельства о рождении, аккуратно складываю и убираю в сумку.

На душе сразу становится спокойнее.

Все, никаких следов. Никаких доказательств.

Все убираю, закрываю и выдыхаю.

Откидываюсь на спинку стула, делаю глоток кофе.

Горько, но вкус победы чувствуется.

Все под контролем.

Я на автомате замираю.

Даже забываю как дышать.

Меня бросает в жар, кровь приливает к щекам, а сердце колотится словно сумасшедшее.

Боюсь повернуться. Понимаю, как это глупо, но страх какой-то иррациональный.

Спокойно, Яна. Возьми себя в руки!

Делаю глубокий вдох, натягиваю каменную маску на лицо и медленно, словно нехотя, поворачиваюсь.

— Это вы мне?

Он стоит в каких-то двух метрах от меня — поза расслабленная, руки в карманах.

Все такой же красивый. Разве что морщинка между бровей стала чуть глубже, а взгляд холоднее. Все остальное… до боли знакомо.

— Тебе, — отвечает он спокойно, чуть склоняя голову на бок, разглядывая меня как какую-то диковинку.

— Ожидала от начальства большей вежливости при обращении к сотрудникам, — сухо бросаю я.

— Хочешь играть в эти игры? — приподнимает он бровь.

Голос низкий, ровный. Этот легкий балканский акцент все так же болезненно царапает изнутри.

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы.

Он тихо хмыкает, сжимая губы в тень улыбки.

— Вот как.

На секунду его взгляд скользит по мне — коротко, будто оценивающе.

— Хорошо выглядишь.

Это сказано почти небрежно, но в голосе слышится что-то похожее на удивление.

— Надеялся увидеть меня на помойке? — приподнимаю я брови.

Его губы чуть кривятся.

— Если честно, надеялся не увидеть тебя вовсе.

Эти слова словно удар.

Но я не морщусь. Только чуть сильнее сжимаю пальцы на папке.

— Взаимно, — фыркаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— В таком случае, предлагаю как-то решить этот вопрос, — спокойно произносит он.

Что?..

— В смысле?

— Ну, как ты понимаешь, я отсюда никуда уйти не могу. Это теперь моя компания. Может, тебе стоит поискать другую работу? — произносит он мягко, почти доброжелательно.

Но я слышу, как за этим "мягко" скребется сталь.

Во мне все тут же закипает.

Ах ты скотина!

— А если я не хочу?

Он слегка приподнимает брови, будто искренне удивлен:

— Ты всего лишь помощник бухгалтера. Таких вакансий — море. Не вижу причин держаться.

— А я вижу. Мне здесь нравится.

— Или ты просто хочешь быть поближе ко мне? — в его тоне скользит легкая, хищная насмешка.

Кровь приливает к щекам.

Я в этот момент так его ненавижу, что с удовольствием вцепилась бы в него ногтями.

Чувствую, как мышцы на лице сводит от усилия, чтобы не показать эмоции и не дать тем самым ему ни малейшего удовольствия.

— Мечта всей моей жизни, — парирую я, — работать под началом человека, который считает себя центром вселенной.

В его взгляде мелькает что-то едва уловимое — будто он не ожидал, что я отвечу.

Потом губы чуть дергаются в усмешке.

— Изменилась, — говорит он негромко, почти с интересом.

— Ты даже себе не представляешь насколько.

— Вот как, — хмыкает он. — Сомневаюсь, что так сильно. Всем уже рассказала про нас?

— Никому не сказала.

— Неужели? — недоверчиво смотрит на меня.

— Это не то, чем можно хвастаться перед коллегами, — бросаю я.

Он смеется, а меня даже в дрожь бросает.

Господи, я почти забыла его смех и улыбку. Да нет, ну точно же забыла… блин! Ну зачем?..

— Помнится, раньше это был повод для гордости, — все еще улыбаясь говорит он.

— Раньше я была молодая и глупая. Вот и гордилась совсем не теми вещами, которыми нужно, — пожимаю я плечами.

— Ну да, ну да, — недоверчиво кивает он. — Ну, в любом случае, постарайся держать это при себе. Мне никакие слухи в компании не нужны.

Как же он меня бесит! Считает, что я до сих пор должна гордиться, что была за ним замужем? Настолько, чтобы бегать и всем об этом рассказывать?

Боже… Охренеть, у него самомнение!

— Я уж очень постараюсь, конечно, — с сарказмом отвечаю я. — Буду рот пластырем заклеивать, чтобы не дай бог не сболтнуть никому.

Он смотрит на меня оценивающе.

— Не нравится мне, что ты тут.

Как будто мне нравится, что он тут!

— Уволишь меня? — я поднимаю подбородок и с вызовом смотрю на него.

Он чуть заметно морщится.

— Если будет повод — уволю. Но сейчас это будет выглядеть странно. Не хочется давать людям пищу для сплетен.

— Как благородно, — говорю я сквозь зубы.

Он улыбается — устало, почти по-настоящему.

— Нет, Яна. Просто рационально. Я всего лишь предложил тебе подумать… и взвесить все "за" и "против".

Он чуть подается вперед, а в голосе появляется то знакомое, ледяное спокойствие, от которого когда-то пробегали мурашки.

— Только "против", — добавляет он тише, — могут оказаться очень весомыми.

У меня дрожит все внутри от злости. Он еще смеет мне угрожать!

— Я тебя не боюсь, Горан, — усмехаюсь я. — И бегать от тебя не собираюсь. От твоего присутствия в офисе в моей жизни ничего не изменится. Так что… я как-нибудь переживу.

Он чуть улыбается так, будто я сказала что-то забавное.

— Посмотрим, — тихо говорит он и нажимает кнопку.

Двери лифта открываются с глухим звоном.

Он делает шаг вперед, но не входит — сначала пропускает меня.

И это почему-то раздражает еще сильнее, чем если бы просто прошел мимо.

Я встаю в кабине, глядя прямо перед собой.

Он рядом — тепло, запах, дыхание, все слишком близко.

Хочется сделать шаг в сторону, но я стою.

Не дам ему почувствовать, что меня все еще трясет.

Тишина. Только ровный гул лифта и его дыхание где-то рядом у уха.

— Приятного рабочего дня, — наконец произносит он тихо, почти шепотом.

И выходит первым.

Я выхожу из лифта следом и еще несколько мгновений стою одна в холле.

Затем прижимаю к груди папку с документами и почти бегом направляюсь к ресепшену.

Хочется просто двигаться — лишь бы не думать.

Девушка у стойки улыбается, принимает бумаги, ставит штамп.

— Спасибо, все передам, — говорит она ровным голосом.

— Да, конечно, — киваю и выдыхаю.

Голос все еще чуть дрожит, но она, кажется, не замечает.

Обратно иду медленно. Пульс потихоньку возвращается в норму.

Спокойно, Яна. Все нормально. Ты выдержишь.

Каждый шаг будто возвращает меня в реальность — холодный блеск мраморного пола, запах кофе из автомата, гул принтера из соседнего кабинета.

Работа. Просто работа. Никаких Горанов.

Но едва я переступаю порог бухгалтерии, как меня встречает ехидный голос Гали:

— А ты, оказывается, и правда только притворяешься тихоней, Яна! Мол — "мне не интересно", "обычный мужик", а сама, пока мы тут всем коллективом вздыхаем издалека, уже начальству глазки в коридоре строишь?

Я останавливаюсь.

— С чего ты взяла?

— А я все видела, — многозначительно прищуривается она. — За кофе вышла, а тут смотрю — вы стоите такие у лифта, разговор ведете. Улыбаетесь друг другу.

— Правда? А ты, значит, еще и подслушиваешь? — спокойно спрашиваю я.

— Да не подслушиваю, просто глаза есть, — фыркает она. — Мы-то думали, он к Оксане Николаевне спустился, а он, оказывается, к тебе.

— То есть, вариант, что мы просто случайно столкнулись у лифта — ты явно не рассматриваешь? — усмехаюсь я. — Думаешь, я его специально караулила?

— Не знаю, не знаю… — тянет она.

Валя поднимает глаза от бумаг:

— Галь, отстань от человека, а? Утро только началось.

Но Галя не унимается:

— Просто интересно, как это так — новенький директор и вдруг с помощницей бухгалтера у лифта трет? О чем ему с тобой говорить? Или, может, старое знакомство?..

Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь так ровно, что сама себе удивляюсь.

— Конечно, старое. Я ему в прошлой жизни, наверное, налоги считала.

Валя прыскает от смеха, Галя закатывает глаза.

— Ладно-ладно, не заводись, — бурчит она. — Просто спросила.

— Ну вот и получила ответ, — спокойно отрезаю я и прохожу к своему столу.

Пока включаю программу на компьютере, Валя тихо наклоняется ко мне:

— Ян, а ты правда с ним говорила?

Я выдыхаю.

— Правда, — шепчу в ответ.

— И как он тебе?

Я чуть улыбаюсь краешком губ.

— Никак. Сухарь сухарем.

Она понимающе кивает и возвращается к бумагам.

А я открываю отчет, но цифры перед глазами расплываются.

Надо собраться. Просто работать.

И я погружаюсь в работу. Оформляю платежку, отвечаю на письмо из налоговой, спорю с Валей из-за сумм в ведомости.

Рутина спасает. Она всегда спасает.

После обеда в отделе шумно, как всегда.

Клавиатуры клацают, принтер пыхтит, и даже Галя, похоже, погружена в работу, когда дверь открывается и к нам в зал заходит Лера.

В ее руках керамическая кружка с надписью "Гуру офисных сплетен", а глаза сияют, как у человека, которому только что показали Голливуд.

— Девочки, вы бы видели, что творится наверху! — выдыхает она, ставя кружку с кофе на стол.

Вся работа в кабинете тотчас же останавливается, и все взгляды устремляются на нее.

И даже наш сисадмин Егор, настраивающий что-то на Анином компьютере, замирает с мышкой в руке.

Лера, почувствовав всеобщее внимание, приободряется:

— Было совещание с начальниками отделов. Я, правда, не присутствовала, но они все потом из его кабинета выходили такие странные!..

— В смысле странные? — Валя смотрит на нее поверх очков.

— Ну… не знаю… Директор по строительству бледный вышел и волосы взъерошенные. Оксана Николаевна вся красная была, а у начальника отдела снабжения даже очки запотели, когда он из кабинета вышел!

— Погоди, чего? И Оксана Николаевна? Наша драконица? — переспрашивает Галя.

— Ага! — кивает Лера. — Губы только стиснула и ноздри раздувала!

— Жуть какая… — бормочет Валя.

— Суровый, видать, мужик… Не то, что Павел Ильич, — в голосе Гали звучит восхищение.

— Я, кстати, выяснила, что у него за акцент! Помнишь, Яна, ты спрашивала? — Лера поворачивается ко мне.

Все тоже поворачиваются в мою сторону и смотрят с удивлением, только Галя насмешливо кривит губы — "ну-ну, мол, не интересно ей".

— Да просто любопытно было… — бормочу я, понимая, что это звучит так, словно я оправдываюсь.

— Ну и?.. — не выдерживает Егор.

— Сербский! — гордо выдает Лера.

— Да это и так понятно было, — пожимает плечами Валя, — по имени.

— Ну да, — кивает Галя, — я тоже подумала — или хорват или серб, — и добавляет вполголоса, хотя всем известно, что у нее "вполголоса" не бывает. — Красивые они, конечно, мужики их эти… темпераментные.

Лера сникает, поняв, что ее новость не произвела сенсацию среди коллектива.

Но тут же вновь оживляется:

— Это еще не все! Говорят, он в разводе! И… знаете, кто его бывшая жена?..

Все замирают, открыв рты. А у меня сердце сейчас, кажется, выскочит из груди.

Неужели она про меня узнала?..

— Кто? — спрашивают хором Галя, Валя и Аня.

— Да дурочка она!

Все смеются.

— Так, ладно. Давай по порядку. Кто говорит? — тут же вцепляется в нее Галя.

— Да там… — неопределенно машет Лера рукой, явно не желая выдавать свой источник информации. — Ну и, если бы он сюда с женой приехал, то она бы уже точно тут появилась и всем мозги вынесла!

— С чего это? — не понимает Егор.

— Ну как… показать всем, что мужик занят! Чтобы не смели тут… — фыркает Галя, удивляясь недогадливости нашего сисадмина.

— Точно, — соглашается с ней Лера. — За таким мужиком надо глаз да глаз. Иначе быстро не у дел окажешься.

— Видимо, его бывшая жена об этом не знала, — смеется Валя, — поэтому она и бывшая.

— Ой, господи! — всплескивает руками Галя. — Вы прикиньте, какой идиоткой нужно быть, чтобы с таким развестись?

— Ага, — подхватывает Лера. — Бывают же же дуры на свете!..

Я чувствую, как к щекам приливает жар.

Но продолжаю делать вид, что внимательно проверяю столбик цифр.

— Да уж, — поддакивает Егор, — еще бы узнать, что она сделала — утопила его яхту?

Все смеются.

Кроме меня. Я лишь натягиваю вымученную улыбку на лицо, чтобы не выделяться. Внутри скребет что-то острое.

— Я вот что думаю, — продолжает Галя, распаляясь, — небось стерва какая-нибудь, с характером. Он же явно мужик не из простых — от таких просто так не уходят.

— Может, он сам ушел, — пожимает плечами Валя. — Вряд ли его бросили.

— Ну да, — смеется Галя. — Таких не бросают.

— Мужики редко просто так уходят, — глубокомысленно произносит Егор. — Наверное, к другой ушел.

— Раз к другой ушел, то она лучше, — кивает Лера. — А жена, наверное, надоела ему. А может, недотягивала. Такому мужчине ведь нужно соответствовать.

— Да, ты права, — усмехается Галя. — Такому нужна женщина высшего класса! — она открывает пудреницу и самодовольно смотрит в зеркальце.

— В жизни обычно все проще. Раз развелись, значит, достали друг друга, — хмыкает Валя.

— А я бы не прочь достать такого, — Галя мечтательно облокачивается на спинку стула. — Хоть ненадолго.

Егор прыскает от смеха, а у меня внутри все сжимается, будто кто-то вцепился в грудь.

Не понимаю, от чего больше — от злости, или от того, как неприятно слышать это все.

— Да он на таких, как ты, даже не посмотрит, — фыркает Валя. — Такому подавай утонченную женщину.

— И что? Я утончусь, — не сдается Галя.

Все снова смеются, а я делаю вид, что печатаю.

Перед глазами только все плывет.

Телефон вибрирует на столе.

Сообщение от Ильи:

"Я сегодня снова буду мимо твоего офиса проезжать. Подкинуть?"

Я искренне улыбаюсь — очень рада отвлечься. Бросаю взгляд на часы — надо же! Я даже не заметила.

"Если не сложно", — набираю ответ.

"Было бы сложно — не предлагал бы 😉"

Я закрываю ноутбук, собираю бумаги.

Выдыхаю — день наконец закончен.

Горан

Она села в машину какого-то мужика.

Я вижу это через стекло — ее взгляд на него, ее улыбка — слишком свободная, слишком… домашняя.

И внутри у меня что-то рвется. Не боль, нет.

Скорее, раздражение. Глухое, злое.

Даже не пойму точно на кого.

Наверное, на себя. На нее. На всех.

Жму газ.

"Мерс" резко выстреливает вперед на все свои пятьсот лошадей, двигатель рычит, как будто тоже в бешенстве.

Я обгоняю их так близко, что тот идиот за рулем жмется к обочине.

Спокойно. Дыши. Думай.

Да кому я это говорю?

Светофор. Красный.

Я торможу слишком резко — даже ремень врезается в грудь.

В боковом зеркале вижу их машину.

Он что-то говорит ей, смеется.

Яна улыбается.

Вот эта ее тихая, спокойная улыбка.

Та, что раньше принадлежала только мне.

Челюсть сводит так, что хрустит.

Руки сжимают руль до побелевших костяшек.

Глупо.

Абсолютно по-идиотски.

Да какое мне дело?

Пять лет прошло.

Мы развелись.

Каждый пошел своей дорогой.

Но почему тогда воздух в машине такой наэлектризованный, что еще одна искра и будет взрыв?

Светофор переключается.

Я срываюсь первым.

Поворачиваю к дому. Паркуюсь криво — да плевать, дворник не умрет.

Тишина мраморного холла давит. Скоростной лифт едет слишком медленно.

Пальцы нервно подрагивают — я замечаю это только когда нажимаю кнопку своего этажа. Последнего. Как всегда.

Квартира встречает пустотой.

Свет включается автоматически, бросаю ключи на стол, пальто на пуф.

Стакан. Вода.

Половина проливается мимо.

Соберись, черт тебя дери.

Что за дебильная реакция?

Я сажусь на диван, вытягиваю ноги, закрываю глаза.

Но стоит их закрыть — вижу ее лицо у входа в офис.

Эту дерзкую, ровную, ледяную мимику.

Она сделала вид, что ей все равно.

Умница.

Получилось почти идеально.

Почти.

Только глаза ее дрогнули.

На долю секунды.

Достаточно, чтобы я понял — она тоже вспомнила.

И это бесит еще сильнее.

Бесит, что настроение сбито.

Что голова, вместо работы, забита ею.

Что она вообще здесь.

Что я вижу ее каждый день, хоть и не хотел.

Увидеть ее в компании — стало для меня ударом под дых.

Ирония судьбы — по другому не назовешь.

Разумеется, я понятия не имел, что она тут работает. Я даже не знал, что она в Питер уехала.

Потому что я не следил за ней. Вообще.

Не хотел знать, как у нее дела. Чем живет. С кем встречается.

И вот — она прямо тут. У меня под носом.

Я провожу ладонью по лицу и резко вскакиваю.

Хожу по комнате.

Пытаюсь выкинуть ее образ из головы.

Ничего.

Как будто встреча в офисе выбила дверь, которую я пять лет закрывал гвоздями.

Смешно.

Подумать только — столько времени, столько усилий…

И я теряю равновесие от того, что она села в машину какого-то мужика.

"Какого-то".

Ну да.

Конечно.

Я подхожу к окну. Панорамные окна — моя слабость.

Город внизу светится, как обычно.

Люди живут, бегут, смеются.

Все нормально.

Ничего не изменилось.

Кроме того, что она вернулась в мою жизнь.

И я ненавижу то, как тело реагирует быстрее, чем голова.

Я зажимаю пальцами переносицу.

Нужно собраться.

Нужно все контролировать.

Нужно…

Но кто тот мужик, черт возьми?

Любовник? Может… муж?

Она замужем вообще?..

Яна

Дома тепло, тихо и слишком… плотный воздух, будто им можно подавиться.

Я вхожу и сразу открываю форточку, хоть и понимаю, что дело не в этом.

— Мам, я пойду пока порисую?

— Конечно, солнышко.

Сын уходит в гостиную, а Илья заносит пакеты на кухню — по дороге он зачем-то купил фрукты, сок, какое-то печенье для Никиты.

— Зачем столько? — спрашиваю я, снимая шарф.

— Ну… ты же любишь яблоки, — он улыбается, ставит пакеты на стол. — А Никита про сок говорил. Вот и взял.

— Ты не обязан нам ничего покупать. Я сама могу купить продукты, — почему-то в моем голосе сквозит раздражение, и я тотчас пытаюсь его прикрыть улыбкой.

— Ну я уже у вас ужинаю иногда. Мне тоже неудобно есть ваши продукты, — обезоруживающе улыбается он в ответ.

Да, все верно.

Я выдыхаю.

Спокойно, Яна. Ты слишком дергаешься, и это точно не из-за Ильи.

— Угу, ты прав. Ладно. Спасибо, конечно… — отвечаю, пытаясь звучать естественно. — Давай я разберу, иди пока разуйся.

Но он не уходит.

Стоит, опершись ладонями о столешницу, чуть наклонившись ко мне.

Как-то… близко.

Слишком близко.

— Ян… — начинает он мягко, — слушай… я хотел спросить. Ты в порядке?

Я почти роняю нож, когда достаю его из ящика.

— Да. Все нормально.

— Точно? Ты сегодня какая-то… — он ищет слово, — напряженная.

"Напряженная"… Господи, если бы он знал, что творится у меня внутри.

— Просто устала, — коротко отвечаю я.

— Может… поговорим? — он делает еще полшага ко мне. — Ты можешь мне доверять. Правда.

Я замираю.

Вот просто перестаю шевелиться.

В груди — то ли паника, то ли вина.

Илья всегда был рядом.

Помогал.

Поддерживал.

Почему сейчас меня это напрягает?

Я не знаю.

— Все хорошо, Илья, — говорю уже тверже. — Правда. Не накручивай.

Он моргает, будто не ожидал такой реакции.

— Я не накручиваю… — тихо возражает он. — Просто… мы же команда. И я… Я бы хотел, чтобы ты чувствовала, что на меня можно опереться.

Опереться?

Боже.

Слово выстреливает внутри — как молотком по железу.

Я чувствую себя до ужаса неуютно.

Илья разворачивается и делает шаг в мою сторону.

Кухня вдруг ощущается очень маленькой. Я пячусь назад и натыкаюсь спиной на холодильник.

Я чувствую его дыхание, и понимаю — еще полшага, и мне придется решить, что делать.

И он эти полшага делает.

Так, все. Хватит.

Я скрещиваю руки на груди и поднимаю подбородок.

— Слушай, а как Катя? — говорю максимально бодро. — Вы же вроде собирались в зоопарк в воскресенье?

Илья замирает и на секунду теряется.

Отстраняется чуть назад.

— Эм… Катя… да, — он наклоняет голову, будто возвращается в реальность. — Зоопарк. Точно. Конечно пойдем.

— О-о, — улыбаюсь я слишком широко. — Ну, вот видишь! Все вроде налаживается, да?

Он смотрит на меня дольше, чем нужно.

В его взгляде — странное раздвоение: и обида, и разочарование, и попытка понять.

— Ты все время так делаешь, — тихо говорит он.

— Как "так"? — продолжаю я держать улыбку, хотя она дрожит.

— Отводишь разговор. Когда дело доходит до тебя — закрываешься.

Сердце у меня проваливается куда-то в живот.

— Илья… давай не будем, ладно? — прошу я мягко. — Ты ведь знаешь, что я не самый открытый человек…

И это правда. Хотя раньше было иначе. Но мне пришлось стать такой.

— Да, конечно, — отвечает он быстро.

Слишком быстро.

Он отступает еще на шаг.

Делает вид, что проверяет часы.

— Ладно. Мне пора.

И эта поспешность звучит словно обвинение.

Я киваю, будто мне все равно.

— Спасибо, что подвез.

— Всегда пожалуйста, — отвечает он.

Но взгляд его уже закрыт.

Он уходит.

Дверь щелкает.

Только тогда я позволяю себе выдохнуть.

Илья хороший. И мне он по-настоящему нравится. Как человек. Да и мужчина он интересный.

Но я изначально обозначила границы. Не хотела водить его за нос.

А он только рассмеялся, и сказал, что у него и в мыслях не было. К тому же, у него есть девушка.

Меня это успокоило, и мы начали дружить. Спокойно, комфортно, по-соседски.

Мы и познакомились также буднично — он помог мне перенести коробки при переезде.

Никаких прыжков сердца, горящих щек или вспотевших ладоней.

Просто приятный сосед, просто хороший человек.

И вот наверное именно это тихое и ровное спокойствие меня в нем и привлекло, ведь драм в моей жизни и так было достаточно.

Я ставлю ужин в духовку и устало опускаюсь на стул.

Разбуженные, то ли разговором с Ильей, то ли встречей с Гораном, воспоминания вылетают как пыль из-под ковра.

Детство у меня было, можно сказать, счастливым. Правда, мама почти постоянно была на работе, но она точно любила меня.

Но все закончилось, когда я перешла в выпускной класс.

Мама сильно заболела. Она сгорела буквально за неделю.

Отца я вообще никогда не знала. Он исчез еще до моего рождения, едва лишь узнал о маминой беременности.

Для маминой семьи это был позор. Почти все родственники от нее отвернулись, кроме ее матери — моей бабушки.

Мы всю жизнь жили в маленьком городке, в старом частном доме вместе с бабулей.

Незадолго до маминой смерти к нам приехала жить еще моя тетя с мужем и двумя детьми. Ее муж задолжал, и им пришлось продать свой дом.

С мамой у них не ладилось, так как тетя была уверена, что лучше уж такой муж, как у нее — пусть пьет и бьет, но зато есть, чем быть как мама — матерью-одиночкой. Они часто ссорились.

А после маминой смерти там и вовсе стало тоскливо.

Мне постоянно намекали, что в доме и так тесно, и хорошо бы мне побыстрее куда-то съехать, так как "не хватало еще кормить такую здоровую кобылу, рожденную непонятно от кого".

И только потом я узнала, что тетя получала на меня детское пособие как опекун.

Тогда все встало на свои места — она не кормила меня из доброты. Я была ее маленькой подработкой.

Причем, с учетом того, что ее муж вообще не работал, даже эти небольшие деньги были весьма ощутимым подспорьем.

Однако, все то время, что я там жила, слышала лишь фразы типа:

"Я тебя кормлю, будь благодарна"

"Меня никто не заставлял тебя брать"

"Ты мне не обязана? А кто тебя растил?" (растила, ага, почти целый год)

"Не нравится — иди к своей матери!" (хотя мама умерла)

"Скорей бы ты уже выросла и уехала, хватит на моей шее сидеть"

Бабушка тетю тоже побаивалась, поэтому на мою защиту особо не вставала, предпочитая не вмешиваться.

Нужно ли говорить, что сразу после окончания школы, когда мне стукнуло восемнадцать, я собрала свои вещи и направилась на вокзал?

Мне, девочке, никуда не ездившей дальше районного центра, было жутко страшно уезжать неизвестно куда.

Но оставаться в том же городе смысла не было — там не было ни перспектив, ни работы.

Мне было все равно куда ехать, так как меня нигде не ждали. Вот я и рассудила, что почему бы не в Москву?

Цены на жилье в Москве меня поразили.

Моих накоплений за время подработки после школы в местном ларьке в ночную смену, едва хватило на то, чтобы снимать койко-место в комнате в коммунальной квартире.

Но не на вокзале же жить? Да и возвращаться не вариант.

Я тут же принялась за поиски работы, и сразу наткнулась на вакансию администратора в салоне красоты.

Предлагаемая зарплата показалась мне гигантской, по меркам нашего города.

Думала, что меня не возьмут — выглядела я совсем не так ухоженно, как предполагается на такой работе — самодельный маникюр, стрижка кухонными ножницами и одежда с китайского рынка.

Но владелица салона сжалилась надо мной и взяла на испытательный срок.

Мне выдали красивую униформу, а девочки, работающие в салоне, даже подстригли бесплатно и подсказали, как правильно делать макияж.

И вот, спустя три недели моей работы в салоне, я уже была совсем непохожа на себя — модная укладка, маникюр, аккуратный стильный макияж и отутюженное платье по фигуре.

Я просто не могла поверить в то, что это я! И что я теперь москвичка!

Сейчас так смешно…

Такая неопытная, наивная, голодная по ласке, жадная до внимания…

А были ли у меня вообще шансы не влюбиться в Горана?..

Тот день стоит у меня в памяти так, словно это было вчера.

Вторая половина дня, в салоне почти никого нет — у нас в принципе много людей не бывает, уж больно цены высокие.

В холле витает только запах кофе и лака для волос, глухой гул фена доносится из парикмахерского зала, а я сижу за стойкой и старательно расчерчиваю тетрадку записи клиентов, когда входная дверь распахивается.

Прохладный воздух впускает в зал мужчину в дорогом пальто.

Я сразу же встаю и здороваюсь.

Он заходит быстро, глядя в телефон, не отвечает на приветствие и, не поднимая головы, бросает:

— Я записан на пять.

Голос низкий, уверенный, без тени сомнения, будто весь мир всегда ждет, когда он освободится.

Он произносит слова очень правильно и четко, и именно это выдает, что русский для него, похоже, не родной.

Я машинально ищу в журнале.

— Драгин?

— Драгич, — раздраженно поправляет он, поднимая на меня глаза.

И все.

В одно мгновение я забываю, как дышать.

Он не то чтобы красавец в привычном смысле, но в нем есть что-то такое — тяжелое, магнитное.

Какое-то непонятное притяжение, которое одновременно завораживает и пугает.

— Простите, — бормочу, сбиваясь. — Ваш мастер пока не подошла, но, если хотите, я приготовлю пока кофе…

Он чертыхается — коротко, глухо, на каком-то чужом языке.

Пальто соскальзывает с плеча, он бросает его на диван и, не глядя, кивает:

— Делайте.

Я разворачиваюсь к кофемашине и понимаю, что руки почему-то дрожат.

Это так странно. Помню, как я смеялась над героинями в любовных романах, у которых при виде героя дрожат руки. Мне это казалось авторским вымыслом и преувеличением.

С какой стати руки должны дрожать, правда?

И вот. Дрожат.

Я путаю кнопки, дергаю рычаг, проливаю каплю на мраморную столешницу.

Она растекается, как доказательство моей полной неуклюжести.

— Осторожнее, — бросает мужчина устало, явно на грани раздражения, краем глаза замечая мою неловкость.

Я хочу ответить что-то умное, но выходит нервный смешок. Все мысли как-то вмиг улетучились из головы.

Вижу, как двигаются желваки на его лице. Видимо, мой глупый смешок переполнил чашу его терпения.

Он поднимает взгляд, явно собираясь сказать что-то резкое, но, встретившись с моими глазами, неожиданно замирает.

Я смотрю на него, как загипнотизированная, и даже не дышу.

Секунда — и его лицо будто смягчается.

— Вы всегда так нервничаете при клиентах? — спрашивает он, все еще хмуро, но уже не с тем холодом, что вначале.

Я выдыхаю и, не подумав, ляпаю:

— Только когда они слишком красивые.

На мгновение повисает тишина.

Я внезапно осознаю, что сказала, и меня обдает жаром.

Мне хочется просто провалиться под землю. Я буквально сгораю заживо от стыда.

— О господи… — выдыхаю я, прикрывая лицо ладонями. — Простите, я не это…

И вдруг он смеется.

Не громко — низко, бархатно, искренне и даже, кажется, сам удивляется своему смеху.

В его глазах на секунду блестит что-то теплое — и в этот миг он перестает быть таким ледяным и недосягаемым.

— Слишком красивые, значит? — произносит он уже с легкой усмешкой.

При этом он едва заметно выпрямляется, словно хищник, почуявший добычу.

Я ставлю чашку на стойку — аккуратно, чтобы не пролить еще что-нибудь — и делаю шаг назад.

Он медленно берет чашку, а я смотрю на его руки. Широкие ладони, четкие вены, сильные пальцы, длинные, уверенные.

Господи… глаза бы уже оторвать.

Он делает маленький глоток — и я вижу, как его взгляд скользит по моему лицу.

Будто за эту секунду он анализирует не кофе, а меня.

— Как вас зовут? — спрашивает он вдруг.

Не "извините", не "можно уточнить" — просто сухо, ровно, будто имя нужно ему по делу.

Я моргаю.

— Яна.

Он слегка кивает — коротко, едва заметно.

— Ясно, — произносит он. — Подходит.

Подходит?!

Господи… что это значит вообще?..

Он бросает взгляд на мои пальцы, которые я напряженно сжимаю.

Мне почему-то становится неловко за мой, хоть и аккуратный, но скромный маникюр.

И вдруг он медленно опирается ладонью о стойку, наклоняясь чуть вперед.

На сантиметр. На два.

Этого достаточно, чтобы пространство между нами буквально лопнуло.

До меня доносится запах его парфюма — древесный, свежий, с перцем и мятой.

Не резкий, не сладкий, а такой… от которого внутри все проваливается вниз.

С такого расстояния я вижу, что его глаза не просто карие — в них золотистые и зеленоватые крапинки. Будто кто-то рассыпал стеклянную крошку.

Я таращусь на него, как кролик на удава, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

— Вы не из Москвы, — низко произносит он.

Не спрашивает. Констатирует. Будто давно меня изучил.

— По-почему вы так решили? — хрипло шепчу я.

Он чуть склоняет голову, разглядывая меня внимательнее.

— Слишком застенчивая для Москвы.

Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то — но не успеваю.

В холл буквально влетают высокие шпильки и духи класса люкс.

— Горан! — восклицает Марина Сергеевна.

Он еще мгновение смотрит только на меня.

Тихо, пристально, словно оценивает… изучает.

Лишь потом, медленно, будто нехотя, отстраняется и переводит взгляд на хозяйку.

— Вы уже здесь! Ох, надо было мне позвонить, я бы… — она бросает на меня нервный взгляд. — Яна, а где Люда?

— Ее еще нет. Она сказала, что скоро будет, — отвечаю я.

Щека хозяйки дергается.

— Ох, надо же… Все эти пробки… Простите, Горан, мне так жаль, что вам пришлось ждать! — суетится она. — Яна, детка, принеси воды, кофе и…

— Да я уже… — начинаю я, но она меня перебивает:

— Ты что стоишь? Клиент ждет! Давай-давай!

Она буквально подлетает к нему, кокетливо встряхивая локонами:

— Горан, пойдемте в мой кабинет. Уверена, что вам там будет удобнее, чем на ресепшене…

И тут я замечаю, что у нее голос меняется.

Он становится мягким, низким, почти… соблазняющим.

Пфф…

Очевидно, таким клиентам полагается обслуживание класса "комфорт".

Он даже не смотрит на нее.

Просто делает шаг в сторону — и вдруг снова поворачивается ко мне.

Секунда.

Даже меньше.

Но ее достаточно, чтобы воздух в груди стал слишком плотным.

Чуть наклоняется вперед и тихо говорит — только мне, так, чтобы Марина Сергеевна не услышала:

— Не нервничай, Яна. Тебе это не идет.

У меня перехватывает дыхание.

Мое собственное имя, произнесенное им, звучит как-то незнакомо и даже красиво.

Он слегка наклоняет голову — как будто отмечает мою реакцию — и улыбается одними уголками губ, затем поворачивается, уходя за хозяйкой в зал.

Пальто скользит с его руки, шаги уверенные, ровные.

И только когда они скрываются за дверью, я медленно выдыхаю.

Меня качает.

Ноги ватные.

Мне хочется сесть, но я не могу — потому что чувствую: если сяду, просто рухну.

Господи…

Никто никогда не смотрел на меня так.

Впервые за мою жизнь меня накрывает то самое…

"Все".

В голову лезет только одна мысль — я не знаю кто этот мужчина, не знаю, что ждет меня дальше, но именно с этой улыбки моя жизнь пойдет под откос.

На следующее утро мы все сидим за столом в переговорной.

Воздух такой густой от напряжения, будто это не рабочее совещание, а экзамен.

Мы сидим в полном составе.

Колготки нервно шуршат, пластиковые стаканчики с водой дрожат в руках.

Все знают — сейчас придет новый владелец на первое с нашим отделом совещание, и всем нужно произвести впечатление.

А еще не совсем понятно, чего от него ждать.

Елена Викторовна протирает очки, Валя каждые десять секунд поправляет блузку, Аня нервно покусывает губу, Галя накрашена так, будто идет на свидание, Лера теребит планшет, даже Егор зачем-то пригрелся у стены, будто боясь потерять место в зрительном зале.

Стол огромный, овальный, и все, конечно же, уселись подальше от стула "председателя".

Я тоже. Разумеется. Сижу в самом конце стола, надеясь раствориться в воздухе.

Дверь открывается ровно в десять, и Горан входит первым — спокойный, уверенный, с таким видом, будто он тут всегда был хозяином.

За ним — Оксана Николаевна, напряженная как натянутая струна.

Он садится во главе стола, а она справа от него.

— Начнем, — говорит он, не тратя времени на приветствия. — Хочу понять, как устроена работа внутри отдела. Кому какие процессы принадлежат и кто за что отвечает.

Елена Викторовна открывает было рот, но Горан знаком останавливает ее.

— Пусть каждый сам расскажет о своей работе.

Слышится чей-то нервный вздох.

Горан листает папку.

— Валентина, — он поднимает взгляд. — С вас.

Валя бледнеет, но справляется. Она говорит коротко и четко, уверенно.

Он слушает ее с ледяным вниманием, но без единого комментария. Ни одного вопроса.

— Хорошо, — кивает он.

Аня следующая.

Пару уточнений, формальных.

И все.

Галя подается вперед, лучится счастьем и выдыхает целую речь о том, как она "держит отдел на плаву".

Он слушает ровно десять секунд.

Затем спокойно обрывает:

— Достаточно.

Ставит галочку.

Она краснеет от удовольствия, будто восприняла как комплимент.

Он на секунду опускает взгляд на лист с нашими именами, будто он не помнит, как меня зовут.

— Теперь… Яна.

Вся кровь у меня уходит в пятки.

Но я спокойно поднимаю голову.

— Я веду докумен…

— Конкретнее, — перебивает он. — Что именно вы делаете?

Замираю на секунду. Он даже не дал мне закончить фразу.

Выдыхаю.

Ладно.

— Проверяю входящие документы, свожу данные, слежу за сроками… — начинаю я.

— То есть вы просто проверяете? — он поднимает бровь.

Слово "просто" режет по коже.

Чего он добивается? Вывести меня из равновесия?

Ну так это у него не выйдет!

Я держу лицо абсолютно ровно. Смотрю на него, словно он просто прохожий на улице.

— Это часть моей работы, — отвечаю я максимально равнодушно.

Он смотрит не моргая. Холодно.

Но внутри что-то еще.

Слишком пристальное внимание, которое не имеет никакого отношения к работе.

— Есть еще какие-то обязанности? — спрашивает он.

Моргаю.

— Да, есть еще обязанности, — я стискиваю ручку так, что пальцы белеют.

Он смотрит на меня так, словно дыру сейчас прожжет.

— Ну так расскажите, Яна. А то пока у меня возникает ощущение, что бухгалтерский штат слишком раздут.

Ах ты скотина!

Кровь стучит у меня в ушах.

Ловлю на себе испуганные и сочувствующие взгляды коллег.

— Еще я занимаюсь… — я кратко перечисляю свои основные обязанности.

— Это все? — он по-прежнему не сводит с меня пристального взгляда.

— Ну… основное, да.

Он чуть откидывается назад.

— Вы уверены?

Так, это ловушка?

Или прием такой, чтобы заставить дергаться, нервничать и выдать эмоции?

Коллеги начинают неловко ерзать.

Только Галя улыбается, как будто смотрит сериал.

Я держу тон спокойным, даже слегка скучающим.

— Да. Это мой функционал.

Он делает короткую паузу.

Такую, что хочется чем-то заполнить тишину.

— Понятно, — произносит он. — То есть, выполняете необходимый минимум и все? Без особого… скажем так… внимания к деталям и рвения в работе?

У меня перехватывает дыхание.

— Я… наоборот стараюсь…

— Стараетесь, — повторяет он тихо. — Но старание и внимание к работе — вещи разные.

Он смотрит прямо.

Не моргает.

— Вам может казаться, что вы делаете достаточно, — продолжает он все тем же спокойным голосом, — но "достаточно" — это не то, что нужно компании, если вы планируете расти.

Сердце падает куда-то в живот.

Нет, это уже слишком! Он переходит все границы!

Хочет меня отсюда "выдавить"?

Вот только фиг тебе, Горан!

Если раньше мне и приходили мысли о том, чтобы все-таки поискать другое место, то теперь я не уйду уже из принципа!

Потому что какого черта! Не сдамся и не дам себя прогнуть!

Я выпрямляюсь и отвечаю:

— Я делаю свою работу добросовестно.

— Надеюсь.

Повисает пауза.

— Потому что невнимательность к обязанностям часто… дорого обходится.

Галя фыркает, но явно довольная, шепчет: "Ого, досталось!".

Я поднимаю подбородок.

— Если вас интересуют конкретные детали, я могу уточнить.

— Теперь интересуют, — отвечает он с легкой, почти ленивой тенью улыбки. — Расскажите подробнее.

Я чувствую, как щеки теплеют.

Не от смущения — от злости и растерянности.

И повторяю все уже детально. Сухо, четко.

Он слушает внимательно.

Слишком внимательно. Словно ищет в моих словах повод придраться.

Когда заканчиваю, он поджимает губы и говорит:

— Уже лучше.

Ярость кипит во мне, но я давлю ее, не давая ему ни малейшего шанса насладиться моими эмоциями.

Не дождавшись от меня реакции, он поднимает бровь:

— Вот видите, когда хотите — можете быть точной.

Ни одного прямого наезда.

Ни одной фразы, за которую можно зацепиться.

Но тон… тон такой, будто он только что прошелся по мне сверху вниз.

Он закрывает ноутбук.

— На этом все. Спасибо.

Мы встаем. Я собираю блокнот, стараясь уйти быстрее.

Но когда прохожу мимо него к выходу, он даже не поворачивает головы, просто тихо, почти лениво, говорит так, чтобы слышала только я:

— Вижу, ты научилась держать себя в руках.

Я замираю, а он хмыкает:

— Посмотрим, надолго ли.

Я вылетаю из переговорной так быстро, что дверь едва не хлопает меня по пяткам.

Свежий воздух коридора будто ударяет в лицо — я, кажется, даже на секунду забываю, как дышать.

Господи…

Что это вообще было?..

Сердце колотится в груди, а блокнот в руках влажный от вспотевших ладоней.

Делаю два шага и слышу за спиной, как все остальные почти бегут следом.

Ну конечно.

Коллективный исход, как из кинотеатра после премьеры.

Каждый хочет обсудить сюжет.

Нетерпение буквально звенит в тишине, заглушая стук каблуков по мраморному полу.

Мы успеваем дойти до бухгалтерии, и как только я переступаю порог — начинается.

— Яна! — Галя буквально бросается ко мне. — Ты как?! Он что, совсем… ну?..

Она многозначительно крутит пальцем у виска.

— Да он на тебя так смотрел, будто ты ему зарплату лично задолжала, — добавляет Аня, округляя глаза.

— Или будто ты у него "мерин" угнала, — бормочет Егор, присаживаясь к своему столу. — Хотя, если по-честному… я бы тоже так смотрел, если бы у меня "мерин" был.

— Егор, заткнись, — хором говорят девочки.

Я кладу блокнот на стол, пытаясь выглядеть максимально спокойной.

Хотя в животе все дрожит, словно холодец в нашей столовой.

— Все нормально, — выдыхаю я. — Он просто уточнял по работе.

— Уточнял?!. — Галя повышает голос так, будто я только что сказала, что он спросил меня, хочу ли я стать его личной ассистенткой на Мальдивах. — Да он тебя выпотрошил! Он же на тебя смотрел, как будто проверял, жива ты еще или сейчас сознание потеряешь!

— Да ладно вам… — я снова пытаюсь улыбнуться, но выходит криво.

— Не-не-не, — Валя задвигает стул, наклоняется ко мне. — Ты не видела, как у него лицо поменялось, когда он произнес твое имя. Я прям почувствовала, как воздух в комнате стал… плотнее. Даже холодок пошел. А еще желваками так играл на лице, знаешь… — смотрит она на меня многозначительно.

— Бррр… — Аня ежится. — Он такой строгий, конечно, но… к остальным же так не цеплялся.

— Вот! — Галя хлопает в ладоши. — Вот это я и говорю! Почему именно к тебе? Ты ему что — на ногу в лифте наступила? Или дыхнула чем-то неправильным?

— Галя, — устало говорю я, — хватит.

— А может, она ему его "мерин" поцарапала? — подает голос наш системный администратор.

— Егор! — хором гавкают на него коллеги.

— Да я просто спрашиваю! — Галя делает невинный вид, даже не замечая, что ее перебили. — Может, вы раньше были знакомы?

И в этот момент она слишком внимательно смотрит на меня.

Ужасно внимательно.

— С чего бы? — парирую ровно. — Ты же видела, он едва вспомнил, как меня зовут.

— О-о-о нет, — протягивает Валя. — В этом я совсем не уверена. Думаю, он прекрасно помнил. Ты не видела, как он на тебя посмотрел?

— Валь… — начинаю я, но Галя меня перебивает:

— Нет, серьезно! Валя права! Он же на остальных смотрел как на мебель. А на тебя — как на… — она закатывает глаза, — как на врага народа!

— Как будто ты ему лично премию сорвала, — добавляет Аня, усаживаясь на свой стул. — Вообще непонятно, что это было.

Валя тихо кивает:

— Такое ощущение, что ты его раздражаешь самим фактом существования.

Я моргаю.

Охренеть, спасибо, девочки, поддержали так поддержали.

— Может, он просто… строгий? — пытаюсь я робко.

— Строгий? — фыркает Галя. — Тогда почему строгий он был только с  тобой ? — она тыкает в меня ручкой. — Я такого в жизни не видела. Он тебя прям… ну…

Она делает рукой странное движение, будто пытается выжать мокрую тряпку.

— Давил!

— Может, у него плохое настроение? — неуверенно предполагает Лера.

— Так настроение у него плохое, походу, всегда, — отрезает Валя. — Но сегодня он выбрал конкретную цель.

И снова смотрит на меня.

— И это странно.

Егор, сидящий у стены, неуверенно бормочет:

— А может, Яна напоминает ему кого-то? Ну… какую-то другую женщину, которую он… сильно не любит?..

— Потому что та насорила в салоне его "мерина"? — ехидно уточняет Валя.

— О, вот! — вскидывается Галя. — Может, у него была бывшая, такая же тихая и невразумительная…

— Спасибо, Галя, — говорю я сухо.

— …и она ему жизнь испортила! — заканчивает Галя, не замечая моего колючего взгляда. — И он теперь, значит, видит тебя и бесится заранее, по старой памяти.

— Ты как будто сериалы для канала "Россия" пишешь, — вздыхает Валя.

— А что? Звучит логично! — не сдается Галя. — Вон как он на нее смотрел… прям "ну, давай, только попробуй мне поперек слово сказать".

Я чувствую, как у меня опять начинается мерзкое покалывание в руках. То ли злость, то ли унижение, то ли паника — черт его знает что.

Валя вдруг тихо-так тихо произносит:

— Хотя, может быть…

Мы все на нее смотрим.

Она пожимает плечами:

— Ну… иногда люди злятся не потому, что ненавидят, а потому что… наоборот.

— Ооо, началось! — закатывает глаза Галя. — Валя, прекрати. У нас не турецкий сериал, а рабочее место.

— Я и не говорю… — хмурится Валя. — Просто… было ощущение… напряжение странное. Не рабочее.

— Какая ерунда! — решительно отсекает Галя. — Нет, она ему точно не нравится. Это же ясно как божий день! Он на нее так смотрел, будто хочет уволить на месте, но пока ищет законный повод!

Спасибо, Галя. Лучше не скажешь, честно.

В животе неприятно холодеет.

А потом она добавляет с довольной миной:

— Я вообще думаю, что он на Яну взъелся с первого дня. Ему такие, как она, сразу глаза мозолят.

— Такие это какие? — спрашиваю я.

Галя на секунду задумывается, потом изрекает:

— Такие… спокойные. И такие…

Она окидывает меня взглядом сверху вниз.

— …делающие вид, что не боятся. Он явно ждал, что ты испугаешься, а ты — нет. По крайней мере, держалась ты очень спокойно. Казалось, что тебя его придирки вообще не задевают. Вот он и взбесился.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить хоть что-нибудь, лишь бы прекратить этот хор "аналитиков", но в этот момент в отделе становится резко тихо.

Слишком тихо.

Егор медленно поднимает голову, его глаза становятся круглыми.

Валя бледнеет.

Аня вообще застывает с чашкой на полпути к губам.

Галя… Галя просто таращится куда-то за мою спину и шепчет:

— Ой… ой-ой-ой…

Я поворачиваюсь.

И вижу его.

Горан стоит в дверях.

Просто стоит — высокий, напряженный, тяжелый взгляд, от которого у меня все тело вздрагивает.

Между нами пару секунд звенящая, ледяная тишина.

Только потом он произносит:

— Яна.

Голос тихий.

И от этого только страшнее.

— Ко мне, — добавляет он. — Сейчас.

Дверь закрывается за мной так тихо, что звук кажется почти интимным.

Горан обходит стол. Медленно. Слишком медленно. Словно хищник вокруг добычи.

— Присядь, — говорит он.

Голос низкий, от него что-то по старой привычке дергается внтури.

Я сажусь.

Он — нет.

Стоит напротив, упершись ладонями в стол.

Дорогая ткань пиджака чуть натягивается на его жесткой линии плеч, красиво обрисовывая сильные рельефные контуры.

Его челюсть напряжена — будто только что сдержал желание разбить что-то об стену.

Чувствую себя до ужаса неуютно.

— Ну и? — негромко произносит он. — Чего ты добиваешься?

Поднимаю на него удивленный взгляд.

— Простите?

— К чему весь этот спектакль? Что ты пытаешься мне доказать? — в его ровном тоне сквозят стальные нотки.

"Мне".

Не "компании".

Не "отделу".

Ему.

Я моргаю.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — отвечаю спокойно.

Ну, почти спокойно.

Он смотрит так пристально, будто считывает микродвижения моего лица.

— Не понимаешь, значит, — холодно кивает он. — Ладно. Думаешь, здесь кто-то будет делать тебе поблажки? Или что можно работать… спустя рукава?

У меня челюсть чуть отвисает.

Это уже какой-то сюр.

А затем злость вскипает так резко, что слова вылетают сами:

— У вас есть ко мне реальные претензии? Или вы просто ищете повод?

Его брови медленно поднимаются.

Он откидывается в кресло и открывает папку — с таким видом, будто разглядывает на снимке мой рентген.

— Ты вела пару позиций отрывочно.

Листок переворачивается.

— Разрозненно. Как будто между прочим.

Делает паузу.

— Я так понимаю, это твой обычный стиль работы?

Это полный бред!

Я работаю практически идеально.

— Нет, — спокойно отвечаю я. — Это связано с…

— С чем? — он поднимает взгляд.

Быстро. Резко. Как щелчок.

— Я слушаю.

Я чувствую, как слова застревают в горле.

Не потому что он спрашивает что-то серьезное, на что я не знаю как ответить.

А потому что его взгляд слишком пристальный. Слишком знакомый.

— …с тем, что было много задач, — выдыхаю я. — Я… распределила приоритеты.

Он медленно сжимает пальцы в кулак, будто проверяет собственное терпение.

— Интересно, — говорит он. — То есть ты решила, что именно можно делать "между делом", а что — нет.

Я крепче стискиваю ручку.

Господи, да все так работают! Что за идиотская придирка!

— Я делала свою работу, — отвечаю я, удерживая взгляд.

Он тоже держит. Долго.

Слишком долго для обычного рабочего разговора.

Я смотрю на него и думаю лишь о том, как же сильно я его ненавижу.

Сидит себе такой важный, докапывается до меня, только и думает, как бы еще испортить мне жизнь.

И ждет, что я сдамся. Что уволюсь, что сбегу подальше.

Наверное, раньше я бы так и сделала. Не стала бы бороться. Испугалась бы.

Но сейчас я не хочу.

Да, мне есть что терять, но дело даже не в этом. Я больше не та девочка, что пять лет назад. И не собираюсь снова давать себя в обиду. Я могу дать ему отпор!

Не отвожу взгляд ни на секунду. Выдерживаю, как бы ни было тяжело.

В его глазах мелькает что-то странное. На мгновение.

Он закрывает папку.

— Я вызываю людей в кабинет не для того, чтобы объяснять очевидное, — говорит он.

— Да? А для чего? Вы еще на общем собрании дали понять, что моя работа вас не устраивает. Так для чего вы меня позвали сейчас? — поднимаю я подбородок.

Маленькая тень усмешки мелькает на его губах.

— Кое-что проверить.

— Проверили? — с вызовом бросаю я. Почти шиплю.

Его взгляд становится тяжелым как свинец. И горячим, как злость, которую пытаются затолкать глубже.

Он медленно выпрямляется.

— В этом кабинете я задаю вопросы, — произносит он ледяным тоном.

— Тогда задавайте, господин Драгич, — отвечаю с идеально сладкой улыбкой. — Я всегда рада помочь.

Это было глупо.

Он смеется.

Тихо.

Низко.

И от этого смеха по коже бегут мурашки.

— Хочешь показать, что изменилась? — спрашивает он, уже без улыбки.

Его голос становится мягким, опасно мягким.

— Постаралась стать другой.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он продолжает:

— Только выглядит это все, — он чуть склоняет голову, изучая меня так, будто скальпелем препарирует, — как спектакль. Показушно. Натянуто.

— Вы ошибаетесь, — тихо говорю я.

Он встает и медленно обходит стол — шаг, еще шаг — и встает так близко, что я чувствую тепло его тела, будто он закрыл собой половину воздуха в кабинете.

Я на автомате тоже встаю. Сердце колотится в груди.

Он наклоняет голову чуть в сторону, всматриваясь в мое лицо:

— Уверена?

Его голос — ниже, чем раньше.

Опаснее.

Глаза — темные, жесткие, но… в них вдруг мелькает что-то еще.

На долю секунды.

Я выдыхаю:

— Абсолютно.

Он почти усмехается.

— Люди не меняются, Яна.

Я подаюсь вперед на долю сантиметра.

Незаметно.

Но он ловит движение взглядом — мгновенно.

Мы смотрим друг на друга — слишком близко, слишком долго.

— А вы, значит, эксперт? — тихо спрашиваю я. — По людям. По… переменам.

Он не двигается.

Вообще.

Только переводит взгляд на мои руки, а я с ужасом понимаю, что они дрожат.

Тут же опускаю их, пряча. Но он, конечно, уже увидел.

Его взгляд становится острым, хищным — как будто он только что получил ответ, который искал.

Но вместо того, чтобы развить удар, он резко отстраняется.

Словно оборвал себя за секунду до того, как сделал глупость.

Поворачивается к столу.

Берет папку.

Холодно. Четко.

И, не глядя на меня, произносит:

— Можешь идти.

Я не двигаюсь.

Он поднимает на меня взгляд.

— Я сказал: иди.

Я медленно разворачиваюсь и ухожу, чувствуя спиной его взгляд.

Горан

Дверь за ней закрывается. Тихо.

Но у меня в голове этот тихий щелчок звенит словно колокол.

Я стою молча. Как идиот.

Руки так сжаты, что суставы ноют. Но я только сейчас это замечаю.

Отлично.

Грозный, чертовски собранный Драгич, потерял самообладание.

Срочно где-то должен заплакать корпоративный кодекс.

Аплодисменты.

Браво.

Шоу года.

Я медленно выдыхаю.

Поворачиваюсь к окну.

Питерский снег валит косо, злой, как будто он тоже в плохом настроении.

Она изменилась.

И это бесит сильнее всего.

Где та девочка, которая краснела от одного моего взгляда?

Хотя бы эта часть была удобной.

По крайней мере, тогда я еще мог делать вид, что все под контролем.

Где то хрупкое, мягкое существо, которое я…

Нет. Стоп. Не туда.

Сейчас передо мной была женщина, которая смотрела прямо в глаза.

Спокойно. Смело. Холодно.

Вот это "холодно" бесит отдельно.

Это я должен быть холодным, если уж на то пошло.

У каждого свои роли, верно?

Почему она внезапно решила поменять сценарий?

Пять лет назад она бы дергалась, кусала губы, запиналась, лепетала оправдания.

А сейчас она ведет себя так, будто ей абсолютно все равно. Будто ей плевать. Будто ей не больно.

Может, не притворство? Может, так и есть?..

А я… да, пришлось, черт возьми, себя уговаривать не расколоть стол ладонью!

Прекрасно!

Вот это профессионализм.

Вот это выдержка.

Я провожу ладонью по затылку.

Сжимаю переносицу, пытаясь разогнать туман в голове.

Бесполезно.

В голове — опять она.

Даже раздражает уже, насколько стабильно она там сидит.

Ее лицо. Такое красивое, черт возьми. Идеальное.

Ее тело, что сводило меня с ума, чуть округлилось в нужных местах и стало еще соблазнительнее.

Ее голос — слегка звенящий, когда злится. И чуть хрипловатый, когда я…

Стоп.

Отлично. Замечательно. Прям то, что сейчас нужно — копаться в собственных воспоминаниях, от которых и так крышу рвет.

Ее волосы — эти золотистые мягкие волны, которые раньше я наматывал на пальцы, стали еще длиннее и шелковистее.

Ее мягкие сладкие губы, которые она поджимает, когда сдерживается, которые так и хочется смять поцелуем.

И еще этот чертов шрамик у основания большого пальца.

Тонкий светлый. Уже заживший.

Его раньше не было. Я это точно знаю.

Интересно, откуда?

Порезалась? Уронила что-то?

Кто-то сделал больно?..

Внутри что-то перехватывает. Я с силой зажмуриваюсь.

Нет.

Не туда.

Не сейчас.

Я подхожу к столу, беру телефон, открываю чат с безопасниками.

Одно слово — и они принесут мне полную выкладку: чем живет, с кем, куда ходит, чем дышит.

Если захочу, у меня будет данные обо всем – от прописки до ее покупок в продуктовых магазинах.

У меня есть ресурсы. Есть власть. Есть привычка все держать под контролем.

Именно поэтому я сейчас сжимаю телефон в руке.

Именно поэтому я его медленно кладу обратно.

— Нет, — говорю вслух, тихо, но жестко.

Я не полезу в ее жизнь. Не буду ничего узнавать.

Мой мозг недоволен, ведь контроль — его любимая игрушка.

Но из всех моих плохих решений — это хотя бы попытка сделать вид, что у меня есть совесть.

Она имеет право на спокойствие. На свою жизнь. На любой чертов выбор, который сделает.

Если я влезу снова – это будет еще одним кругом того же ада, через который она уже прошла.

Десять раз.

По моей вине.

Держись от нее подальше, Горан.

Не трогай. Не смей.

Пусть живет спокойно.

Я делаю глоток холодной воды. Половина проливается на стол.

Прекрасно.

Дешевый символизм на тему "все валится из рук".

Мне бы сейчас посмеяться над этим, но почему-то нет настроения.

Я сажусь.

Открываю документы.

Надо заняться работой. Нужно проверить список поставщиков.

Две секунды — три — щелкаю мышкой…

Твою ж налево!..

Бью кулаком о стол.

Список поставщиков выглядит как древний манускрипт.

Мозг отказывается читать.

Но спасибо, Яна. Очень профессионально подорвала рабочий процесс.

Перед глазами стоят ее глаза.

Ее дрожащие пальцы.

То, как она вскочила, когда я подошел ближе.

Черт!

Если уж кто-то должен терять самообладание рядом, то это должна быть она.

Я же явно не справляюсь с ролью самоуверенного засранца.

Было что-то во всем этом…

Не знаю.

Опасное. Для меня опасное.

Триггерное.

Знакомое.

Так она смотрела на меня раньше.

Перед тем, как…

………!

Я сжимаю кулаки.

Она должна уйти из компании.

Так будет лучше для всех.

Для меня — точно.

Для нее — скорее всего тоже.

Рядом быть нельзя.

Слишком близко — и я не могу собраться.

И голова не соображает.

И тело помнит.

Слишком многое помнит.

Даже если она будет сидеть у себя в кабинете и не попадаться мне на глаза, это не поможет.

Потому что я все равно буду знать, что она рядом.

И это всегда будет выбивать меня из колеи.

Я не смогу. Я сорвусь. И в итоге, я сделаю ей только хуже.

А я не должен. Я и так уже.

Но увольнять ее я не буду.

Это было бы ударом ниже пояса.

Я уже однажды разрушил ее жизнь. Этого было достаточно.

Не имею права.

Пусть уйдет сама.

И станет легче.

Ей. Мне. Всем.

Да, это самый лучший вариант.

Пусть сделает шаг назад. Откатится. Пусть сама примет это решение.

Все логично.

Не думаю, что ей так уж нужна эта работа. Зарплата тут копеечная, должность у нее низкая.

Вообще не понимаю, что она тут делает.

С какого…

Нет, узнавать не буду. Дистанция, да.

Думаю, это чистое упрямство. Но я тоже упрямый.

И если для этого нужно вести себя как урод, то что ж…

Мне не впервой, верно?

Усмехаюсь и качаю головой.

Иронично.

Я делаю глубокий вдох.

Смотрю в экран.

И понимаю — я не помню ни одного слова из того, что она говорила на совещании.

Только слышал, как она дышала.

Как чуть дрожал ее голос, когда она сдерживалась.

Видел, как билась венка у нее на шее.

И как у нее дрогнули пальцы, когда я к ней подошел слишком близко.

И как вдохнул умопомрачительный запах ее волос, когда она вскочила со стула.

Я резко вскакиваю из-за стола.

Прекрасно.

Вот он — бизнес-титан, которого выбила из колеи одна женщина.

Одна.

Которой пять лет не было в моей жизни.

Подхожу снова к окну.

Смотрю вниз, на серые крыши.

Интересно…

Она все еще пьет этот мятный сладкий чай, который любила?

Она все еще накручивает волосы на палец, когда думает?

Она все еще морщит нос, когда слышит чушь?

Я закрываю глаза.

— Твою мать, — шепчу я себе же. — Соберись.

Холодная голова, Горан.

Ты же это умеешь.

Должен уметь.

Я смеюсь глухо, коротко.

Ну да.

Кому я вру?

Яна

Дверь кабинета закрывается за моей спиной, и я буквально вываливаюсь в коридор, нервно глотая воздух, будто только что всплыла после долгого пребывания под водой.

В ушах шумит.

Руки дрожат.

И в животе тот самый мерзкий узел, который появляется, когда тебя одновременно и задели, и разозлили, и выбили из равновесия.

Отхожу на пару шагов — и едва успеваю вдохнуть, как на меня уже налетают.

— Ну?! — Галин голос достаточно громкий, чтобы его услышали в кабинетах соседнего этажа. — Что он сказал?! Жива?! Он тебя не уволил?!

Она что, меня тут караулила?

— Господи, Галь… — я устало прикрываю глаза. — Все нормально.

— Нормально?! — Валя вырастает сбоку. — Ты видела свое лицо? Ты белая как бумага!

Они обе затаскивают меня в бухгалтерию.

— У тебя руки дрожат, — подлетает Аня, уже суя мне стакан воды. — Пей. Немедленно!

— Он наорал на тебя? — у Гали глаза сверкают как бриллианты в предвкушении сплетен. — Он что, реально тебя… ну… прессовал?

— Галя… — я выдыхаю. — Я не хочу это обсуждать.

Но это, конечно, никого не останавливает.

— Он псих, — делает вывод Валя. — Серьезно. На всех смотрел ровно, а на тебя… как будто вы заклятые враги.

— Или бывшие любовники, — мечтательно тянет Галя, а я подпрыгиваю. — Что? Ну мало ли.

Я кашляю так, будто хлебнула кипятка.

— Галя, перестань, — Валя закатывает глаза. — По-моему, он просто… ну… странный.

— Девочки, — пытаюсь я, — пожалуйста…

— Нет, подожди! — Галя опускает ладони на мои плечи. — Ты скажи честно: он грубил? Он тебя обидел?

Да.

Обидел.

Сильно.

Но не словами.

И я не собираюсь им это говорить.

— Все хорошо, — я поднимаю подбородок. — Просто рабочие вопросы. Все.

Коллеги обмениваются взглядами, которые кричат: "Ничего не хорошо, мы все видели!"

Но, к счастью, срабатывает офисный инстинкт самосохранения: кто-то вспоминает, что надо отправить отчет, кто-то — что пора на созвон. Постепенно все расходятся.

Меня отпускают.

Ну, вроде как. Но я периодически ловлю на себе любопытные взгляды.

К концу дня у меня болят и голова, и плечи, и все, что может болеть от перенапряжения.

Я собираю вещи, надеясь просто добраться домой и рухнуть. К счастью, сегодня пятница.

Телефон вибрирует.

Илья.

"Ты выходишь? Я тут почти подъехал".

Я закрываю глаза.

Нет, это нужно заканчивать. Может, я даю ему какие-то противоречивые сигналы, которые он неверно истолковывает, уж не знаю.

Но я, похоже, слишком расслабилась, и не заметила, как мы так сблизились, что уже чуть ли не каждый вечер проводим вместе, словно семейная пара.

Не то, чтобы в этом было что-то плохое, но я к такому не готова. И вообще, у него же девушка!

Неправильно это.

Вряд ли бы мне понравилось, если бы Горан, пока мы были женаты, подвозил бы каждый вечер свою соседку, да еще и ужинал с ней…

Бог мой! Ну о чем я говорю!

Он ведь не только подвозил и ужинал…

Стискиваю зубы.

Печатаю Илье ответ.

"Не нужно. Я сама. Все ок".

Он отвечает сразу:

"Да чего ты? Я же рядом, мне не трудно".

Я закрываю глаза.

Господи…

Почему люди не умеют слышать слово "нет"?

"Правда, Илья. Не нужно. Не приезжай".

Отправляю и прячу телефон в карман пальто.

Я вешаю сумку на плечо, накидываю шарф, выхожу из кабинета первой и направляюсь к лифтам.

Спускаюсь вниз.

Выдыхаю.

И только делаю шаг за двери здания, как за спиной раздается:

— О-о-о! — протягивает Галя, выскакивая на крыльцо следом за мной почти бегом. — Он опять приехал!

Я моргаю, не понимая, о чем она, но Аня тут же высовывается из-за ее плеча:

— Да ладно! Где? А… вижу.

Она прыскает.

— Ну Яна… вот это мужчина! Такой галантный. Такой заботливый. Прямо как в рекламе шоколада.

Какого черта Илья тут делает?

Валя, которая тоже нас уже догнала, конечно, добавляет свое:

— Мне вот интересно, где ты такого нашла? Удобно, наверное… каждый день домой возит. И улыбается так, что кажется скоро лицо треснет.

— Да, я тоже хочу себе такого парня! Чтобы возил и улыбался, — восклицает Галя.

Я фыркаю, чувствуя, как щеки начинают краснеть.

— Он… не мой парень.

Три пары женских глаз поворачиваются ко мне синхронно, как датчики движения.

— А кто? — многозначительно спрашивает Галя. — Твой личный водитель?

— Просто сосед, — отвечаю максимально спокойно.

— Ага. Конечно, — Валя закатывает глаза. — Сосед. Который просто так приезжает, стоя у офиса, каждый вечер.

Она поднимает бровь.

— Чистая логика, да.

— Мы тебе что, малолетки, чтобы в такое верить? — фыркает Галя. — Не заговаривай нам зубы.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут что-то заставляет меня повернуть голову…

…и тут я его вижу.

Горан.

Стоит у своего черного "мерседеса".

И смотрит прямо на меня.

Блин, охренеть!

Он как будто специально стоял тут и меня караулил!

Или это так и есть?..

Ну что за человек, а?

Сначала разрушил мою жизнь, затем появляется тут и вместо извинений чуть ли не устраивает мне нервный срыв!

Его взгляд впивается в меня.

И нет, я бы не назвала его равнодушным.

Слишком внимательно он смотрит.

Слишком пристально.

Слишком лично.

Мир вокруг будто замедляется.

Я не двигаюсь.

Он тоже.

И этот взгляд… Господи.

Не знаю, почему я не могу быть просто равнодушной?

Я ведь должна быть! Я просто обязана быть равнодушной!

С какой стати меня так задевает то, что он на меня смотрит?

Мне приходится сделать усилие, чтобы ноги не подкосились.

В это время подходит Илья, и я делаю шаг вперед.

— Яна! — улыбается он. — Привет, вредная соседка!

Он подходит ближе, улыбается еще шире.

— Ты чего такая бледная? — он заглядывает мне в лицо. — Уже замерзла? Садись. А то сегодня и правда холодно.

Открывает передо мной дверь своей машины.

Я чувствую взгляд Горана на своей спине — тяжелый, режущий, почти ощутимый.

Я не хочу садится в машину к Илье. Это неправильно.

Но и не могу сейчас устраивать сцену. На глазах у бывшего мужа.

Ему вовсе не обязательно быть в курсе моей частной жизни.

Поэтому я просто киваю.

— Хорошо.

Я сажусь в машину Ильи.

Хлопок двери обрывает звук улицы, но прежде чем он успевает обойти капот, я — не знаю зачем — оборачиваюсь.

Горан все еще стоит у своего "мерседеса".

Он смотрит прямо на нас.

Ни шага, ни жеста.

Просто стоит.

Поза выглядит расслабленной.

Лицо — абсолютно спокойное.

Слишком спокойное, как перед грозой.

Пальцы на его правой руке едва заметно двигаются — будто он только что что-то сжал.

И тут же он прячет руки в карманах.

Его взгляд холодный.

Точный, как прицел.

— Ты чего такая напряженная? Тяжелый день? — улыбается Илья, вырывая меня из оцепенения.

Я перевожу на него рассеянный взгляд, пару секунд пытаюсь понять, что он вообще сказал…

А потом все-таки поворачиваюсь обратно.

И в этот момент замечаю, что Горана у "мерса" уже нет.

Пусто.

Как будто растворился.

Я моргаю, и дыхание застревает где-то в груди.

Потому что вижу его.

Он идет.

Не быстро.

Не медленно.

С той самой хищной, бесшумной уверенностью, от которой у меня когда-то подкашивались колени.

И… он идет в нашу сторону.

Я застываю, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Господи.

Он идет к нам.

Я замираю, глядя, как он приближается.

Пальцы вцепились в ремень сумки так, будто этот ремень способен телепортировать меня отсюда домой.

Шаг.

Еще один.

Он идет ровно по прямой линии — к нам. К Илье. Ко мне.

Илья что-то говорит, вообще ничего не замечая, но я не слышу.

Мне кажется, что сердце у меня грохочет на всю парковку, заглушая любые звуки.

Я вижу, как плечи Горана на мгновение напрягаются — едва заметно, как будто он взял себя в руки.

И тут… он вдруг сворачивает.

Прямо за секунду до того, как должен был подойти к машине, он чуть поворачивает корпус… и проходит мимо.

Мимо нас.

Мимо меня.

Не глядя.

Как будто мы — просто фон.

Как будто я — никто.

Мне даже не становится легче.

Почему-то наоборот — внутри что-то неприятно проваливается.

Я не знаю почему.

Он идет дальше…

И только тогда я вижу Елену Викторовну, стоящую у крыльца с папкой под мышкой.

Горан подходит к ней и останавливается буквально в паре шагов.

Он говорит ей что-то коротко. Почти жестом.

Она кивает торопливо, словно перед директором школы.

Он добавляет еще пару фраз, холодных и деловых.

И все.

Затем он разворачивается и идет к своему "мерседесу".

А я выдыхаю.

Господи…

Это было слишком…

— Эй, ты меня слушаешь вообще?

Я поворачиваю голову.

— Что?

— Тяжелый день? Ты прям… вся какая-то… — его голос заботливый и мягкий.

Я стискиваю руки, стараясь держаться спокойно.

— Илья. Я же сказала тебе не приезжать.

Он моргает.

Как будто не понимает, о чем речь.

— Так я рядом был, — он улыбается, но глаза остаются настороженными. — Ну чего ты… Я подумал, ты просто стеснялась просить еще раз. Я же знаю тебя — ты не всегда прямо говоришь, что хочешь. Вот и…

— Я сказала достаточно прямо, — перебиваю тихо. — Я правда не хотела, чтобы ты приезжал.

Его улыбка на секунду гаснет.

Потом он очень медленно выдыхает.

— Ого, — говорит он почти весело. — Вот так вот, да? Ну… ладно. Странно, конечно. Я думал, мы… дружим. Разве нет?

Я моргаю.

— Мы дружим. Но есть границы. И когда я говорю "не приезжай", я правда имею в виду…

Он поднимает ладонь.

— Подожди. Границы… — он хмурит брови, но мягко, будто пытается понять тупую ученицу. — Слушай, Ян, ты чего? Какие границы? Между друзьями? Я тебе помогал… та же полка, ремонт, эти коробки… Ты сама звала! Или это тоже было… нарушением?

— Это было другое, — шепчу.

— А-а, — он кивает, будто складывая картинку. — Значит, когда тебе удобно, это нормально. А когда я проявил инициативу — это уже "переход границ".

Он смотрит прямо.

Тихо.

Без угроз, без грубости.

И вот это — намного хуже.

— Я не это имела в виду…

— Да все понятно, — он усмехается, но улыбка получается печальной. — Знаешь, иногда я забываю, что люди видят злой умысел там, где его нет. Я, наверное, слишком… наивный. Думаю, что дружба — это когда можно просто приехать и помочь человеку, который тебе дорог как человек.

Мне становится неловко.

Очень неловко.

И все же внутри остается тоненькая, едва слышная царапина: "А вдруг он все же давит?"

— Илья…

— Нет-нет, — он поднимает руки, будто сдается. — Все окей. Я услышал. Просто, честно… странно было это от тебя услышать. Я думал, ты меня чуть лучше знаешь.

А вот это уже прямое попадание.

Мне даже приятно быть "неправой".

Приятно почувствовать вину.

— Я не хотела тебя обидеть, — говорю тихо.

Он сразу смягчается. Слишком легко. Слишком быстро.

— Да я и не обиделся, Ян, — мягко улыбается. — Я вообще не из обидчивых. Просто… — он пожимает плечами, словно ему правда больно, — неприятно думать, что ты считаешь меня каким-то… давящим типом. Серьезно? Я-то к тебе… — он чуть морщится, — да я вообще не смотрю на тебя так! У меня же есть девушка.

Говорит спокойно.

Но с тем самым тонким оттенком "ты сама себе придумала, бессмысленная истеричка".

— Я не думала, что ты на меня смотришь… так, — выдыхаю смущенно.

Вру. Думала.

— Ну вот, — он улыбается чуть теплее. — Значит, просто недопонимание. Давай без драм, ладно?

Он смотрит на меня так… как будто я его разочаровала.

И чувство вины падает в груди тяжелой ржавой гирей.

— Прости, — тихо говорю я.

Мне становится стыдно. Хотя за что?

Он улыбается — мягко, тепло. Как будто великодушно прощает.

— Все нормально, Ян. Ну правда, — Илья чуть касается моего локтя. — Я же просто рядом. И всегда помогу, если нужно. Но… — он делает паузу, — если хочешь больше расстояния, я тебя услышал.

Подмигивает.

— Но, надеюсь, это не навсегда.

Через десять минут я уже выхожу из машины у ворот садика.

— Я не буду ждать. Не хочу давить. Вы дойдете, тут же недалеко, — улыбается Илья.

Я виновато киваю. Чувствую себя до жути неловко и глупо.

Обидела хорошего человека.

— Спасибо, что подвез.

— Всегда пожалуйста, — подмигивает он и уезжает.

Захожу в садик.

— Маааам! — Никита бросается ко мне с таким восторгом, будто мы не виделись год.

Я приседаю, ловлю его в объятия.

Этот маленький, теплый комочек счастья с запахом яблочного сока — лучшее лекарство от любых забот.

— Как дела? — спрашиваю, зарываясь носом в его мягкие волосы.

— Я сделал динозавра из пластилина! Он страшный! — гордо сообщает он.

— Суперстрашный? — улыбаюсь.

— СУПЕР! — он кивает так, что шапка съезжает на глаза.

Мы выходим на улицу, я поправляю ему шарф и перчатки, и тут телефон вибрирует.

Я смотрю на экран.

Елена Викторовна.

Ох нет! Только не это!

Пятница вечер! Ничего хорошего от этого звонка я не жду.

— Да? — беру трубку.

— Яна, добрый вечер… — голос у нее какой-то натянутый. — Тут такое дело… появилась срочная работа. Очень срочная.

Я закрываю глаза.

— Какая именно?

— Нужно пересверить отчеты за три месяца. Все. До понедельника. Сегодня Горан… — она понижает голос почти до шепота, — подошел ко мне на улице и сказал, что к понедельнику должно быть готово. Вообще-то, по его словам, это должно было быть сделано вчера.

Она добавляет торопливо:

— Он был… ну… не в лучшем настроении.

И делает паузу — слишком длинную, чтобы не заметить.

Я кусаю щеку изнутри.

— Почему мне говорят об этом в шесть вечера пятницы?..

— Я сама узнала только сейчас, — оправдывается она. — Но… сверхурочные оплатят! Я уже передала в отдел кадров заявку.

Конечно оплатят.

Горан всегда был педантом в вопросах денег.

— Хорошо, — говорю я через силу. — Завтра приду.

Мы заканчиваем разговор.

Я кладу телефон в карман.

Да что ж такое! Горан!

Почему этот самодур не может подождать до понедельника? Зачем всех срывать в выходные? Что за бред?

Раздраженно выдыхаю.

Мы заходим в квартиру, снимаем ботинки.

Никита что-то лепечет про динозавра, но я его не слышу.

Потому что я вдруг понимаю, что что-то не так.

Что именно — осознаю не сразу. Подсознание уже уловило, а мозг обработать не успел.

Оглядываюсь и тут понимаю.

На полочке в прихожей стоит фигурка золотого жирафа из шведского магазина.

Он всегда стоит немного криво, потому что развернут к двери — так хотел Никита. Он сказал, что жираф должен встречать вошедших в квартиру.

Я с ним согласилась и повернула жирафа головой ко входу.

А сейчас… он стоит прямо.

— Никита, это ты развернул жирафа? — внезапно охрипшим голосом спрашиваю я.

Он поворачивается и смотрит на фигурку.

— Нет. Зачем? Мне до туда не достать, мам. Он же высоко.

И то правда.

По спине вдоль позвоночника бегут мурашки, а в животе что-то тревожно сжимается.

Я прохожу быстрым шагом в квартиру.

Осматриваюсь. Сердце колотится в груди.

Все в порядке. Все как всегда. Все на своих местах.

Ничего не тронуто. Ничего не пропало.

Возвращаюсь в прихожую и с минуту просто стою у полки, глядя на этого дурацкого жирафа.

И не то чтобы это что-то ужасное.

Не сломанная дверь.

Не распахнутое окно.

Не пропавшая техника.

Но…

— Мам, можно мультик? — голос Никиты выбивает меня из транса.

— Эм… да. Ставь. Только недолго, ладно?

Он ускакивает в комнату, а я еще секунду смотрю на фигурку.

Может, сама?

Вытирала пыль вчера вечером… кажется?

Могла задеть и повернуть?

А потом закрутиться, забыть?

Да, могла.

Наверное.

Да, конечно, это была я!

Ну, потому что иначе… как?

Кому понадобилось приходить?

И зачем трогать жирафа?

Чтобы… что? Проверить мою внимательность?

Я фыркаю.

Полный бред!

Господи, Яна, ты уже сходишь с ума.

Очевидно, что сама повернула.

Жизнь так устроена — любое странное событие почти всегда имеет самое тупое объяснение.

Выдыхаю.

Убираю шарф, переодеваюсь в домашний спортивный костюм, мою руки, прохожу на кухню и начинаю резать овощи — обычная домашняя рутина.

Она успокаивает и отвлекает. Завтра, вместо заслуженного отдыха, мне предстоит полный ахтунг в офисе.

Положив телефон на столешницу возле разделочной доски, звоню няне, включив громкую связь.

Трубку берут не сразу.

— Ой, Яночка, извини, но завтра не могу, уже все, занята, — торопливо сообщает она. — Мне надо было заранее сказать. А то я уже договорилась.

Понятно.

Прощаюсь, нажимаю на отбой. Снова беру телефон в руки.

И уже почти набираю Илью.

Но палец замирает.

Нет.

Только не сегодня.

Ни сил, ни желания разруливать еще один "недопонимательный" вечер.

Не буду я ему звонить. После того, как я на него наехала сегодня за то, что он слишком навязчив, теперь самой звонить и просить об одолжении…

Нет. Точно нет.

Это было бы слишком тупо, да и вообще…

Я опускаю телефон на стол.

Других знакомых нянь или тех, кого можно было бы попросить о помощи, у меня нет. А искать сейчас кого-то незнакомого… в последний момент…

Так, ладно. Там все равно только наши будут.

— Никит, — говорю вслух, — завтра пойдешь со мной на работу.

Из комнаты звучит восторженное:

— Ураааа! Можно в твой компьютер?!!

— Нет.

— Но я буду тихо!

— Вот это можешь. Посидеть тихонько и порисовать.

Он фыркает, но соглашается.

— Мааама! Смотри! Я нарисовал дом! Когда вырасту — буду строителем. Как папа!

В этот момент весь воздух в комнате становится густым, как перед грозой.

Время словно замедляется.

Мне даже не нужно смотреть на Горана, чтобы понять — он застыл.

Он не дышит.

Он не моргает.

Но я все-таки поворачиваю голову.

И зря.

Потому что его лицо — это не маска. Это камень. Камень, в котором вот-вот пойдут трещины.

Он стоит абсолютно ровно, но маленькие детали выдают его сильнее любых слов.

Его пальцы.

Только что расслабленные, теперь медленно сжимаются в кулак. Не рывком, не резко, а будто он сам не верит, что не может удержать мышцы под контролем.

Его дыхание.

Чуть сбивается, словно холодный воздух попал в легкие.

Его глаза.

Темнеют. Не от злости, а от чего-то другого, странного.

Как будто внутри него кто-то выключил свет.

Он смотрит на Никиту и выглядит так, словно пытается вспомнить, как дышать.

Я чувствую, как кожа на затылке покрывается мурашками.

— …твой сын? — спрашивает он тихо.

Так тихо, что это больше похож на выдох.

Я с трудом сглатываю. Язык присох к небу.

— Да, — отвечаю я.

Это слово падает между нами, словно пудовая гиря.

Тишина такая, что я слышу стук своего сердца.

— Ой, я трубу забыл! — восклицает Никита и бежит обратно к столу.

Чувствую, как Горан медленно переводит взгляд на меня.

Смотрит долго, слишком долго.

— Сколько ему? — хрипло спрашивает он.

И вот здесь у меня перехватывает дыхание.

Видит ли он, как дрогнули мои ресницы?

Господи, лишь бы нет!

Я сглатываю.

Соберись, Яна!

Ох, только бы голос не дрогнул…

— В марте четыре будет, — говорю я буднично.

Это на полгода меньше его реального возраста.

Никита выглядит старше. Но многие ли мужчины поймут разницу?

Я буквально вижу, как он считает.

И я практически слышу, как что-то внутри Горана щелкает.

Не громко. Но отчетливо.

Повисает пауза, от которой хочется вжаться в стену.

Затем он медленно кивает.

Слишком медленно.

Словно пьяный, который пытается не дать себе покачнуться.

В его глазах что-то вспыхивает — злое, больное.

— Быстро… — сдавленно произносит он.

— Что быстро? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что услышу.

— Недолго же ты переживала после развода, — его голос будто намотан на стальную проволоку. — Полгода — и уже… утешилась.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо.

И хочется ударить.

Примерно поровну и того, и другого.

Бог мой, если бы он только знал…

Беру себя в руки.

— Не в монастырь же уходить, Горан, — говорю спокойно. — Жизнь на твоем уходе не остановилась.

Он зажмуривается на мгновение.

Словно я дала ему пощечину.

Только на мгновение, но достаточно, чтобы я увидела — мои слова ударили туда, куда нельзя.

Но я решаю, что этого мало. Почему бы не добить, верно? Он заслужил.

— К тому же… — я выдерживаю паузу, — ты сам советовал мне поскорее кого-нибудь найти. Ты ведь нашел. Ну… я и последовала примеру.

Он будто застывает.

Совсем.

Как если бы его на долю секунды выключили.

Проводит рукой по лицу — резко, словно вытирая что-то, чего там нет.

Опускает ладонь, смотрит на нее — коротко, как на чужую руку.

Отталкивает стул.

Делает шаг назад, но не уходит.

Стоит.

Никита между тем старательно дорисовывает трубу, чуть высунув кончик языка, не подозревая, что его появление вызвало эффект разорвавшейся бомбы.

Горан смотрит на него.

Смотрит так, что… не хочу даже пытаться расшифровывать, что значит его взгляд.

И вдруг он идет к его столу.

— Значит… — он наклоняет голову чуть вбок, а его голос звучит мягко, но неправильно мягко, будто чужой. — Значит, ты хочешь быть строителем?

— Да! — гордо отвечает Никита. — Как папа!

У Горана едва заметно дергается щека.

— Как папа, — повторяет он. — Хорошая профессия.

Он проглатывает слова, словно они царапают ему горло.

— Твоя мама, — он смотрит на меня снова, — любит строителей, да?

Я резко поворачиваюсь к нему.

Не смей!

Но сказать не успеваю.

— Да! Она же тоже дома строит! — радостно поясняет Никита.

Горан коротко, почти беззвучно смеется.

Но это не смех.

Это… не знаю… словно в нем что-то треснуло.

— Точно, — тихо говорит он. — Логично.

Он отступает на шаг, но не разворачивается.

— Значит… — продолжает он тихо, — она познакомилась с твоим папой… на работе?

Никита отвечает без тени сомнений:

— Да! На работе!

Горан закрывает глаза буквально на полсекунды.

Открывает.

И вот теперь я вижу боль.

Настоящую.

Чистую.

Острую.

Она мелькает.

Один миг.

Но мне хватает.

Он снова делает шаг… но уже назад, в сторону двери.

— Понятно, — произносит он тихо. — Все понятно.

Горан смотрит на меня.

Но этот взгляд не злой. Не яростный. Не обвиняющий.

Он… потерянный.

Настолько потерянный, что у меня на мгновение сжимается сердце.

Дурацкое чувство, за которое я на себя злюсь. Ведь я должна чувствовать только ненависть.

Он отводит взгляд первым.

Я открываю было рот — сама не знаю для чего.

Но он останавливает меня, поднимая ладонь.

— Не надо, — шепчет он. — Не сейчас.

И уходит.

Дверь за ним закрывается с глухим стуком. Негромким, но он почему-то режет по нервам.

Никита рисует в углу, не подозревая о произошедшем сейчас мини-апокалипсисе.

А я… я просто стою.

Не могу ни вдохнуть, ни сесть, ни пошевелиться.

Боже… что это было вообще?

Колени откровенно дрожат. Ладони холодные, хотя в кабинете тепло.

Я обессиленно опускаюсь на стул.

Внутри какой-то сумбур.

Пытаюсь, понять, что чувствую — и не понимаю.

И это самое страшное.

Злость?

Нет… да… не знаю.

Боль?

Откуда вдруг эта боль? Словно внутри меня что-то вспорхнуло и тут же умерло.

Страх?

Да, пожалуй. Сидит где-то под ребрами, как маленький колючий ком.

Стыд?

За что, черт побери?

Пожалуй, это меня бесит больше всего.

Он не имеет права.

Абсолютно никакого.

Он ушел сам.

Изменил, растоптал, разрушил.

Он начал новую жизнь.

Он дал мне добро "найти кого-нибудь". Как выдают справку в регистратуре.

Так почему сейчас он выглядел так, будто я выстрелила ему в грудь?

Какого хрена?

Он не имеет права так на меня смотреть!

Я закрываю лицо руками. Ногти упираются в кожу.

Дышу. Вернее, пытаюсь.

Мне нужно прийти в себя.

Я не могу развалиться.

Не сейчас.

Я поднимаю голову и смотрю в сторону, где сидит Никита.

Он рисует крышу.

Ярко-красную.

Делает это с таким серьезным видом, будто подписывает контракт на миллиард.

Я откидываюсь в кресле. Голова гудит.

Слова Горана крутятся внутри, как заевшая пластинка.

"Сколько ему?"

"В марте четыре будет."

"Недолго же ты переживала…"

Я сжимаю губы.

Он поверил.

Он действительно поверил.

Это ведь хорошо, да?

Конечно, хорошо. Я ведь этого и добивалась.

Только почему это… облегчение такое странное?

Почему оно горчит, как пережженный сахар?

И почему в груди кольнуло что-то похожее на… жалость?

Нет.

Стоп.

Хватит, Яна.

Он сам выбрал уйти.

Он сам оборвал все.

Я ему ничего не должна. Вообще ничего.

— Мам, а кто был этот дядя? — спрашивает вдруг Никита.

Я вздрагиваю.

— Мой начальник, — отвечаю я после секундной паузы.

— Это значит, он тут главный?

— Да.

— Я так и подумал, — кивает он. — Поэтому он был таким?

Сын смешно хмурит брови.

— Он злился потому, что понял, что он не везде главный, а только тут, на работе, — поясняю я.

— Злился? — удивляется сын. — А я думал, ему грустно.

Я замираю.

— Почему ты так решил?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Я тоже иногда злюсь, когда мне грустно.

Вот как…

Смотрю на него внимательнее.

— И когда это бывает?

Он вздыхает и подпирает щеку кулачком.

— Когда в садике Милана сказала, что она не будет со мной дружить, а будет дружить с Матвеем.

Ох, эти детсадовские страсти.

— А почему она так сказала? Может, ты ее чем-то обидел? — осторожно предполагаю я.

Он задумывается и чешет затылок.

— Ну, я сказал, что не буду с ней сидеть за обедом и ушел за другой столик.

— А почему ты ушел?

— Ну она чавкает, мам! — морщится он.

Я едва сдерживаю улыбку.

— А ты не подумал, что ей было это неприятно? И поэтому она так поступила?

— Ну да… — нехотя кивает он. — Подумал.

— Ну вот, молодец. Значит, ты понял, что был неправ.

— Угу.

— Отлично. Ты извинился?

— Нет, я отобрал у них игрушки.

Я моргаю.

— Зачем?

— Потому что мне было грустно от того, что она играла с ним, а не со мной. А когда мне грустно, я злюсь.

Хмм…

Совсем как твой отец, малыш.

Это, похоже, что-то генетическое.

— Ну… значит, завтра вернешь игрушки и извиняешься. Ладно?

— Ладно, — бурчит он, глядя в рисунок. — Но потом она все равно должна снова со мной дружить.

Я улыбаюсь. Слегка.

Эта наивность — как спасательный круг.

— Может, пусть она сама решит?

— Нет. Вдруг она решит неправильно? А я знаю, как правильно.

Вздыхаю.

— Малыш, люди сами должны принимать такие решения. Каждый за себя. Ты не можешь решать за других.

Смотрит на меня исподлобья.

— Мне это не нравится.

Да уж. Твоему отцу тоже.

Он снова утыкается в карандаши, а я откидываюсь на спинку стула.

Тишина возвращается.

Но теперь она другая.

Не оглушающая, как после ухода Горана.

Скорее… тревожная.

Как тишина перед громом.

Я провожу ладонями по лицу.

Внутри все еще вибрирует то самое ощущение — будто кто-то сорвал покрывало с чего-то, что я не хотела видеть.

Сегодня я впервые увидела, что Горан — живой.

Чувствующий. Ломающийся.

И это плохо. Очень плохо.

Потому что сильный, холодный Горан — предсказуемый.

А вот Горан, которому больно…

Такой способен на что угодно.

Я оглядываюсь на дверь, будто ожидаю, что он может войти снова.

Нет.

Не войдет.

Но ощущение его присутствия все еще стоит в воздухе — опасное, густое, как запах грозы вдалеке.

Я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Надо собраться.

Надо закончить работу.

Надо жить дальше.

Все будет хорошо.

Наверное.

Вот только у меня ощущение, что на этом все не закончится.

Понедельник, как известно, день тяжелый.

Особенно учитывая, что спала я последние две ночи ужасно.

Эта повышенная тревожность снова включилась, как будто у меня внутри стоит будильник, который орет каждые два часа.

Я подскакивала, открывала глаза, а сердце колотилось так, будто за мной гонятся.

И, конечно, я все время вспоминала, как Горан смотрел на Никиту.

Вот этот его взгляд… будто у него мозг завис.

И как он потом ушел.

Гордый, холодный, "я все понял".

Ага, понял он. Конечно.

Я выдыхаю только когда дохожу до офиса.

Делаю вид, что все нормально, жизнь идет дальше, но внутри ощущение, что вот-вот опять что-то бахнет.

К обеду меня чуть-чуть отпускает. Даже живот урчит от голода — значит, организм решил сегодня все же не умирать.

Валя подходит ко мне и машет рукой:

— Обед, погнали, пока Лера весь салат не стрескала.

Мы идем в столовую на первом этаже, садимся за наш обычный стол.

Лера уже там, сияет, как новогодняя елка. Ее вот прям видно издалека.

— Девочки, — Лера кладет локти на стол и подается вперед. — Вы вообще не представляете, что было в пятницу!

Галя театрально закатывает глаза:

— Ну давай, удиви нас. Ты опять решила "случайно" встретить Горана у кофемашины?

— Это было не "случайно"! — возмущается Лера. — У меня был очень продуманный план!

— Ой, сейчас начнется, — хмыкает Валя, подтягивая к себе тарелку.

Лера вдохновленно продолжает:

— Короче, я стояла у кофемашины… ну как стояла… я уже минут десять там крутилась, ждала, что он пройдет мимо. Я даже сделала вид, что разбираюсь в меню капучино, хотя там две кнопки.

Галя прыскает.

Я прикрываю рот рукой, чтобы не хихикнуть.

— Погоди, — перебивает ее Аня, — но ведь ты работаешь у него в приемной. К чему такие сложности?

— Там мало места для маневра, — вздыхает Лера, — и обстановка слишком рабочая.

— Да не перебивай ты ее, мы же ждем самый вкусный момент! — шикает на Аню Галя и поворачивается к Лере: — Ну, давай, жги!

— И вот он появляется! Идет такой уверенный, серьезный… — глаза Леры начинают блестеть. — А я в этот момент решила сделать глоток кофе, понимаете?

— Не прошел? — спрашивает Валя.

— Нет… — Лера делает паузу. — Я обожглась. Пришлось выплюнуть его обратно в стаканчик. Прям при нем!

Валя падает на стол от смеха.

Галя хлопает ладонью по колену.

— Лер, ты огонь просто, — сквозь смех выдает Галя. — Ты решила соблазнить его мучениями и болью?

Лера злится, но тоже улыбается:

— Да подождите вы! Я тихо ахнула, ну так… женственно. Ну знаете… — она пытается изобразить это "женственно", но выходит скорее похоже на кота, которому наступили хвост.

Мы снова ржем.

— И он что? — спрашиваю я, уже не удерживаясь.

Лера всплескивает руками:

— Он сказал: "Осторожнее". И пошел дальше!

Секунда тишины, и мы взрываемся смехом.

Галя вытирает уголки глаз:

— Все? Это весь флирт?

— Это начало! — Лера упрямо поджимает губы. — Он обратил на меня внимание! Это важно! И потом, когда я полезла под стол…

— Тоже ради флирта? — вскидывает брови Валя.

— Нет! — Лера фыркает. — Я уронила ручку. Но он наклонился, посмотрел вниз и… и…

— И? — хором спрашиваем мы.

— И сказал: "Осторожно, не ударьтесь головой".

Мы снова смеемся.

Галя чуть не падает со стула.

— Роман века, — хохочет она. — Осторожно там, а то он так озадачится твоими травмами, что придется вызывать скорую прямо в офис.

— Вы просто жестокие, — дует губы Лера. — Это называется забота. Он заботится.

— Конечно, — кивает Валя. — Потому что в местном травмпункте не справлялись бы.

— Да ну вас! Он невероятно добрый и чуткий человек! — восклицает Лера.

Валя чуть не давится.

— Серьезно? Он? Лера, ну да, мужик он интересный, не спорю. Но насчет доброты ты, конечно, загнула. Забыла, как он на Яну наехал?

Она кивает на меня.

Я делаю вид, что меня это вообще не касается.

— Ой, я уверена, что это была просто случайность, — горячо возражает Лера. — Ну или день у него тяжелый был.

— Не день у него тяжелый, а характер, — фыркает Галя. — Хотя мне такие нравятся. Мужик должен быть жестким. А все эти мямли и тряпки нафиг не сдались.

— Блин, девочки, вы просто его не знаете! — Лера раздраженно откидывается на спинку стула.

— А ты, значит, знаешь, да? — Галя ревниво прищуривается. — И когда же ты уже успела так близко его узнать?

Лера поджимает губы:

— Да, знаю! Он у меня запросил список дней рождений детей сотрудников, чтобы подарки им на Новый год купить! Вот! А вы говорите!

— Эээ… а зачем ему даты рождения? — спрашивает Валя.

Лера смотрит на нас так, будто мы тупим специально.

— Ну как зачем? Чтобы подарки по возрасту купить! Чтобы не подарить подростку раскраску на три года, и наоборот. Он же внимательный. Он заботится о нас.

И тут до меня доходит.

Что?..

Я убрала все упоминания о Никите.

Вычет по налогам сняла.

Свидетельство о рождении забрала.

Удалила все официальные данные о нем в компании.

В базе ничего нет.

Все подчистила, все.

Но вот про этот долбаный список я забыла!

Это же не официальные документы.

Это обычная экселевская табличка, где записаны дни рождения детей сотрудников, чтобы правильно рассылать подарки.

И Никита там есть.

Конечно есть.

— Твою мать!… — беззвучно шевелю я губами.

Внутри что-то проваливается, словно лифт, у которого оборвался трос.

Я сжимаю вилку так, будто она мне нужна не для еды, а для самозащиты.

Он же поверил.

Я уверена, что он поверил.

Но зачем ему эти дни рождения?

Неужели он реально решил подарки детям раздавать?

Сам? Лично?

Да, конечно.

Прям вижу его с подарочными наборами, в костюме Деда Мороза. Ага.

Меня бросает в холодный пот.

Галя наклоняется ко мне:

— Ты чего побледнела?

— Рис суховат, — выдыхаю и делаю большой глоток томатного сока.

Хотя рис тут вообще ни при чем.

— И что, ты уже отправила ему список? — спрашиваю я, словно бы между прочим.

Спокойно так спрашиваю, хотя внутри у меня все дрожит.

— Нет еще, — Лера качает головой. — Он меня прям перед обедом попросил. Сейчас вернусь и отправлю. Он все равно тоже на обед вышел.

Так.

Значит, он еще не знает.

Пока не знает.

У меня ощущение, что над моей головой кто-то включил секундомер.

И он тикает.

Так, соберись, Яна.

Список пока не отправлен, значит, у меня еще есть шанс.

Но что мне делать?

Этого дурацкого списка нет в общих документах в сети. Он на компьютере Леры, ведь это организационные дела, а значит — ее ведомство.

Побежать прямо сейчас в приемную, пока она в столовой?

Нет, не вариант.

Если она и Горан вышли на обед, то там, скорее всего закрыто. А даже если нет, то компьютер точно на пароле.

Да и как я буду оправдываться, если Лера вдруг вернется?

Нет, нужно что-то другое.

Хмм…

Так, ладно. План у меня так себе, но другого нет. А действовать нужно срочно.

Я выхожу из столовой на ватных ногах.

Точнее, мы все выходим, но я словно в режиме "миссия невыполнима". Даже саундтрек тот в голове играет.

Господи…

Лера рассказывает Ане что-то про свой новый блеск для губ, Галя спорит с Валей, но я слышу все будто через воду.

Когда мы поднимаемся на наш этаж, я специально замедляю шаги у кофемашины.

— Девочки, я кофе возьму, догоню, — улыбаюсь, будто все прекрасно.

Они уносятся дальше по коридору, а Лера, конечно, направляется к себе в приемную.

Я слышу удаляющийся перестук ее каблуков.

Пошла.

Я набираю кофе. Руки дрожат.

Разбавляю холодной водой.

Часть проливается на решетку, но мне все равно.

Я даже запах не чувствую.

Иду по коридору.

Сердце колотится так, что отдает в висках.

Подхожу к приемной.

Стена со стороны коридора стеклянная.

Лера сидит за компьютером и щелкает мышкой.

Надеюсь, я не слишком долго ходила и она не успела отправить!

Вхожу.

— Лер, можно отвлеку тебя на секундочку? — говорю максимально спокойно. — Мне нужно кое-что у тебя уточнить.

Она поворачивается ко мне в кресле:

— А? Да, конечно. Что случилось?

Я делаю два шага, подхожу ближе.

— Помнишь, у нас Павел Ильич в командировку летал в Нижний? Он еще отель очень нахваливал — мол, такой хороший, и цена нормальная?

— Ну да, — кивает она.

— Его же ты бронировала? Не помнишь, как он назывался? А то моя тетя туда собралась, и не знает, где остановиться. Все у меня спрашивает. А я-то откуда знаю? Дай, думаю, у тебя уточню.

— Ой… — она морщит лоб, — не помню. Это же так давно было…

Ага. Я поэтому про него и спросила. Надеялась, что она не помнит.

— Так у тебя на компе, наверное, сохранилось от них бронирование? На почте, — подсказываю я.

— А! Точно! — она радостно кивает. — Сейчас поищу. Когда там это было?..

Она хватает мышку, а я подхожу ближе и встаю рядом, чтобы видеть экран вместе с ней.

Сердце бьется в горле.

Я ловлю краем глаза таблицу.

Ту самую.

Вижу часть названия.

Она открыта. А вот почтовую программу она открывает при мне.

Значит — еще не успела отправить.

По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Лера листает почту, пытаясь добраться до нужной даты, а я про себя выдыхаю.

Прости, Лера.

И я делаю то, что нормальный человек не сделал бы никогда.

Я "случайно" наклоняю стаканчик в моей руке.

Кофе выплескивается прямо Лере на руку, на блузку, на колени.

— Блин!! Лера!! Господи, я такая криворукая! Прости! — я вскрикиваю натурально, потому что самой страшно.

Лера тоже вскрикивает:

— Ааа! Черт!

— Ты не обожглась? — испуганно ахаю я.

На самом деле, я специально разбавила кофе холодной водой, поэтому не должна, но мало ли.

Она вскакивает и отдергивает блузку:

— Нет, но… Блин, ну все, точно пятно будет! Это же кофе!

— Надо срочно замыть! Беги! Быстро! — говорю я, толкая ее к двери. — В туалет! Пока не въелось! Бумажные полотенца возьми! Давай-давай!!

Она в панике вылетает из приемной.

Компьютер остается включенным.

Стул отодвинут.

Я подхожу к столу.

Бросаю быстрый вороватый взгляд на стеклянную стену.

Блин, не могли нормальную сделать!

Руки дрожат.

Щелкаю на вкладке с открытой таблицей.

Пробегаю взглядом по фамилиям — Левин Никита.

Дата.

Я вновь кошусь на стену — нет ли кого. Но пока чисто.

Нужно быстрее!

Накрывает чувство, будто меня сейчас вырвет от нервов.

Я выделяю строчку.

Меняю дату рождения Никиты.

На ту, которую Горан уже слышал от меня.

"Ему четыре в марте". Значит, нужно поменять год и месяц.

Быстро щелкаю по клавишам.

Готово!

Сохраняю.

Проверяю три раза.

Три, потому что один раз — мало, два — тоже не успокаивает.

Сердце в ушах стучит так, будто там барабанщик поселился.

И вот только когда я щелкаю вновь на вкладку с открытой почтой, чтобы вернуть ее на место, понимаю, что у меня ладони мокрые.

Я встаю.

Делаю шаг назад.

Звук каблуков приближается по коридору.

Господи.

Я еле успела!

Я хватаю салфетку со стола и делаю вид, что вытираю воображаемое пятно кофе с пола.

Лера влетает обратно.

— Ну как? — поднимаю я на нее взгляд.

— С мылом вроде получилось. Смотри, как думаешь?

На ее блузке мокрое пятно, но хотя бы не коричневое.

— Прости, прости, — бормочу я. — Я правда… ну… я такая криворукая…

Повторяю я как мантру.

Она смеется:

— Да ладно, бывает. У меня пиджак тут в шкафу. Сейчас накину и не видно будет, что пятно мокрое. Главное — блузку спасла.

Горан

Список приходит в почту чуть позже, чем я рассчитывал.

Обычный экселевский файл, ничего особенного.

Я смотрю на него, не открывая.

Какого черта я вообще это делаю?

Ради новогодних подарков?

Ну конечно! Осталось только елку в кабинете поставить и можно сразу в Снегурочки записываться.

Нет, это даже не ложь самому себе — это какая-то глупая попытка спрятать голову в песок.

Я приказал себе держаться подальше от ее жизни.

Запретил себе идти к безопасникам, проверять, рыться, выяснять.

И теперь что? Ищу обходные пути?

Чтобы обойти свое же решение?

Вот так, по-дурацки? Через список подарков?

Отвратительно.

Открываю, пролистываю сверху вниз. Детские имена, даты. Пустая формальность.

Быстро скольжу взглядом вниз.

Левин Никита.

Останавливаюсь.

Глупо, конечно. Но все равно смотрю.

Сдвигаюсь в кресле, прокручиваю к дате рождения.

Она совпадает с тем, что Яна сказала мне в субботу.

Я откидываюсь назад и закрываю глаза.

Вот же кретин. Причем премиального класса.

Конечно, он не мой. Это факт.

Я знаю это так же четко, как знаю собственное имя.

Тогда зачем? Чего я ждал… чего?

Чего, Горан?

Что дата чудесным образом подтвердит невозможное? Что вдруг окажется… что?..

Нет.

Нет. Хватит.

Я провожу рукой по лицу.

Я ведь не полный идиот — прекрасно понимаю, почему вообще полез в этот список.

Не потому что я сомневался в том, чей это ребенок.

Нет. Не сомневался.

Но я сомневался… что она так быстро смогла жить дальше.

Вот это — да, это удар.

Это то, что мешало мне спать ночами больше, чем я готов себе признать.

Не то, что у нее ребенок. Не то, что она теперь мать.

А то, что она забыла меня раньше, чем я успел исчезнуть.

Я сижу, сжимаю кулаки так, что суставы белеют.

Горячая волна злости поднимается снизу вверх — резкая, яркая, такая, от которой хочется разбить что-то под рукой.

Она забыла меня за полгода.

Отличный срок, чтобы вычеркнуть человека из памяти!

Прекрасно, Яна. Браво!

Блин, да сколько это вообще — полгода?

Ничто. Пыль.

А у нее уже своя жизнь.

Другая. Новая.

Как будто…

Твою мать!

Я был уверен…

… черт, я реально был уверен, что ей плохо.

Что она переживала.

Что ее трясло хотя бы пару месяцев.

Что она… думала обо мне. Хотя бы какое-то время.

Не потому что я маниакальный кретин, который хочет, чтобы по нему страдали.

Нет, я не желал ей боли, но я был уверен, что так будет.

Потому что Яна всегда была такой — эмоциональной, настоящей, искренней до безумия.

Она всегда казалась мне нежной, ранимой, слишком честной для этой жизни.

Девочкой, которая любит всем сердцем.

Которая впускает человека глубоко и надолго.

Я думал, она любит сильно-сильно!

Так же сильно, как…

И, похоже… я ошибся.

Не то чтобы я рассчитывал, что она будет сидеть у окна и ждать меня, как в дурацком сериале.

Я не настолько самодоволен.

Но полгода…

Ну… ей, видимо, было нормально.

Не так плохо, как я ожидал. Не так тяжело.

А я… я все это время жил с картинкой, которую сам же и придумал.

И от этого внутри странно пусто.

Я чувствую злость — не на нее, а на себя.

На то, что я смотрел на нее и видел удобный образ, а не человека.

На то, что мне казалось, будто я знаю, что она чувствует.

Будто я знаю, кто она.

Но сейчас я вижу перед собой совсем другую женщину.

Сильную, собранную, спокойную.

Ту, которая держит себя так уверенно, что у меня внутри что-то неприятно сжимается.

Может, я вообще никогда ее не знал?

Мысль неприятная. Злая, цепляющая.

Но слишком честная, чтобы от нее отвернуться.

Я стискиваю челюсти так, что зубы ноют.

Выходит, я никогда не понимал, что у нее внутри.

Вот — от чего меня выворачивает.

Даже не столько то, что она меня так быстро забыла (хотя и это тоже), сколько то, что все, что я думал о ней… не совпадает с реальностью.

И вся та картина, которую я таскал в голове — о ее разбитом сердце, о том, как ей тяжело — это все было лишь моей фантазией.

Бредом.

Жалкой попыткой оправдать собственные решения.

И от этой мысли меня просто швыряет из стороны в сторону.

Злость поднимается мгновенно. Так, что обжигает.

Я ударяю ладонью по столу. Резко, глухо.

Если бы рядом стоял что-то хрупкое — улетело бы к черту.

Она что, правда не страдала?

Правда пережила так легко?

Правда так быстро стерла меня из жизни?

Да что это говорит обо мне?

О ней?

О нас?

Обо всем, что между нами было?

Все было просто иллюзией?..

Меня шатает от этой мысли.

Буквально.

Я откидываюсь в кресле, закрываю глаза.

Но легче не становится.

В дверь стучат.

— Простите, можно?

Лера.

Конечно, черт возьми, Лера. Фан-клуб в самый подходящий момент.

— Входите, — вздыхаю я.

Она заходит, с улыбкой — своей этой флиртующей, глупой улыбкой, от которой у половины офиса закатываются глаза.

— Горан Николаевич…

Отчество привычно режет слух.

Она по-идиотски хлопает наклеенными ресницами, но стоит ей увидеть мое лицо, как ее улыбка оседает.

Словно кто-то нажал кнопку "выкл".

— Я… эээ… список отправила, — говорит он тихо, почти шепотом. — И тут документы еще на подпись…

— Хорошо. На стол, — я даже не поднимаю глаз.

Она кладет папку и мгновенно исчезает, закрывая дверь так тихо, будто боится меня разбудить.

Опять тишина.

Я смотрю на экран.

Эта дата.

Это не просто дата.

Это — жизнь, которая у нее сложилась.

А я все еще пытаюсь догнать то, что давно упущено.

И в висках бьется одна-единственная мысль:

А она вообще любила меня?

Хоть когда-нибудь?

Или все, во что я верил… существовало только в моей голове?

Теперь я не знаю ответа.

И именно это бесит до зубовного скрежета.

Рабочий день подходит к концу.

Все собираются домой, смеются, болтают, собирают сумки — обычная такая офисная суета, когда люди одной ногой уже у выхода.

А я, конечно, задержалась.

Потому что сегодня у меня концентрация примерно как у вареной креветки.

То подпись поставлю не туда, то файл не сохраню, то перепутаю строки.

Все валится из рук.

Ну, ничего. Я успею до закрытия садика, ведь мне снова написал Илья и предложил подвезти, а я…

Ну… да.

Согласилась.

Просто какое-то дурацкое чувство вины, что он хороший, старается, внимательный…

А я его обижаю, вру ему иногда, избегаю, отодвигаю…

В общем, согласилась.

Я дергаю лист из пачки на столе и чуть не разливаю кофе.

На этот раз не специально — просто нервничаю.

Потому что я до сих пор не знаю реакции Горана на список.

Смотрел он его? Не смотрел?

Понял? Не понял?

Все ли прошло гладко?..

И от этого внутри все время неприятно щелкает какая-то тревожная мысленная "заставка".

Выдохнув, закрываю программу, выключаю компьютер и достаю из шкафа пальто.

В кабинете уже пусто.

Я выключаю свет и иду к лифтам.

Как назло, в этот момент начинает звонить телефон.

Громко, мерзко, настойчиво.

Я копаюсь в сумке, пытаясь его выудить, иду быстро — чтобы не пропустить.

Двери лифта открываются, я захожу внутрь, продолжая одной рукой перебирать завалы в сумке.

Пальцы наконец нащупывают телефон — именно в ту секунду, когда двери уже закрываются.

И вот тут, конечно, в последний момент внутрь кто-то заходит.

Я поднимаю голову.

Ну конечно. Кто же еще.

Сердце тут же проваливается в живот тяжеленным булыжником.

Он заходит тихо, будто материализуется в пространстве.

Я даже шагов его не слышала. Возможно, из-за телефонного звонка.

Я вздрагиваю — не сильно, но достаточно, чтобы он заметил.

Лифт трогается.

Тишина становится такой густой, что ее можно резать ножом.

Я стою, прижимая к груди сумку, как дура, и чувствую его взгляд на себе.

Он смотрит не на меня — а будто бы внутрь меня, туда, где я не хочу, чтобы кто-то копался.

— Тебе есть что сказать? — вдруг спрашивает он.

Голос низкий, ровный, но я слышу, как там внутри что-то вибрирует.

Я моргаю.

— О чем? — задаю самый нейтральный в мире вопрос.

Он резко поворачивает ко мне голову.

— Не начинай.

Я сглатываю.

Да пошел ты.

— Я не обязана вам ничего объяснять, — говорю я тихо, по-деловому, но голос чуть дрожит.

Он делает шаг ближе.

Не угрожающе… просто слишком близко.

Мне приходится поднять подбородок.

— Да? — усмехается он уголком губ. — Интересно. А в субботу выглядело иначе.

Меня будто кипятком облили.

— Прекратите перекручивать, — шиплю я.

Он не отступает.

— Я просто хочу поговорить.

— А я не собираюсь с вами разговаривать! Если только не по рабочим вопросам! — срываюсь я.

— Вот как? — поднимает он бровь. — А придется.

И тут он поднимает руку и нажимает на кнопку "стоп". Лифт резко дергается и встает.

У меня внутри все холодеет.

— Что вы делаете? — в ужасе ахаю я, хватаясь рукой за металлический поручень. — Вы с ума сошли?

Он смотрит на меня, не шевелясь.

— Нажмите кнопку обратно! — требую я. — Там люди же ждут.

— Нет никого, все уже ушли. И там второй лифт работает, — спокойно отвечает он.

— Что же вы в него не сели? — срываюсь я, злость бьет сильнее страха.

Он усмехается, но глаза у него темные.

Очень темные.

— Так не терпится от меня поскорее избавиться?

— Да, представьте себе! Рабочее время окончено, и я…

Он делает шаг ко мне, я пячусь и, конечно же, упираюсь спиной в стену лифта.

Паника взлетает к горлу.

— Ты долго еще будешь мне "выкать"? Это уже смешно, Яна, — его голос звучит слишком близко.

Я отшатываюсь.

— Это просто соблюдение дистанции и все. Иерархия. Вы же больше не мой… муж, — слово дается мне с трудом, — а лишь начальник, а к начальству положено обращаться на "вы". И я не понимаю, почему это вас так бесит.

По его лицу пробегает тень. Глаза сужаются.

— Меня бесит, что ты ведешь себя так, будто ничего не было.

Я дергаюсь.

— А вы ведете себя так, будто на что-то еще имеете право!

Он замирает.

Эта фраза попадает ему в самое больное место.

Я прямо вижу это.

Он медленно повторяет:

— Право?

Повисает пауза.

— Нет. У меня нет прав.

Голос звучит тихо, но глаза у него горят так, будто он сейчас сожжет весь лифт.

Воздух между нами словно бы вибрирует от напряжения.

— Ты стала другой, — говорит он почти мягко, но это звучит не как нежность, а как обвинение. — Я смотрю на тебя и не узнаю.

Я выдыхаю, почти смеюсь, от нервов:

— Люди меняются. Это нормально.

Он качает головой.

— Не ты. Ты… — он запинается, как будто слова застревают в горле. — Ты была… настоящей.

Эти слова для меня как удар.

Словно ножом под ребра.

— Может, вы меня никогда и не знали, — говорю я.

У него дергается щека, а в глазах на секунду что-то такое мелькает… не знаю… может, боль?..

— Может и не знал… — его голос звучит еле слышно.

Его лихорадочный взгляд скользит по моему лицу и останавливается на губах.

И тут его глаза темнеют.

Я знаю, что это значит. Очень хорошо.

— Яна…

И в этот момент я понимаю — все.

Он не держит себя в руках.

Я замираю, даже не дышу.

Он медленно поднимает руку и проводит большим пальцем по моей нижней губе.

Еле-еле.

Но меня прошибает током.

Господи… что он делает?..

— Скажи мне… — его голос едва слышен, — хоть что-то было правдой?

Я чувствую, как меня трясет, но поднимаю глаза.

— Отпустите, — шепчу я.

Он смотрит так, будто не понимает ни слова, словно я говорю на китайском.

— Я хочу уйти, — выдыхаю я.

Я сама слышу, как дрожит мой голос.

Он моргает, будто проснулся.

Убирает руку резко, как от огня.

В этот момент лифт делает резкое металлическое "дзынь" — автоматика запускает движение после стоянки.

Мы молчим.

Двери открываются.

Холл внизу шумит. Там еще многолюдно.

Люди куда-то спешат. Жизнь идет как обычно.

А у меня внутри…

Ох…

Я выхожу первой.

Не оборачиваюсь.

Но чувствую, спиной его взгляд.

Тяжелый.

Прожигающий.

До самого позвоночника.

Горан

Я не собирался никуда ехать.

Честно.

Я вышел из здания офиса с одной мыслью — сесть в машину и поехать домой.

Просто домой.

В тишину.

В нормальный вечер, где мне не нужно ни о чем думать.

Или хотя бы можно попытаться не думать.

Но вот я смотрю как она уходит — быстро, не оглядываясь.

Пальто застегнуто криво, сумка болтается на плече, шаг резкий.

И она садится в машину к этому… малохольному.

Хотя я знаю его имя.

Илья.

Нет, я специально не узнавал — я же принял решение не лезть в ее жизнь. Просто слышал, как его произнесла Яна.

И у меня от этого что-то болезненно скрутилось внутри.

Я тоже сажусь в свою тачку.

Их машина трогается.

И вот тут происходит странное.

Я тоже трогаюсь.

И еду вовсе не в сторону своего дома. Я еду за ними.

Даже не успеваю сформулировать — зачем? почему?

Просто нога сама жмет на педаль.

Дистанция — две машины. Потом одна.

Я еду спокойно, не дергаюсь.

Не как идиот из дешевого детектива, за кем-то следящий, от которого хочется закатить глаза.

Просто… еду.

Понимаю, что не нужно, но…

Мы приезжаем в стремный район со старой застройкой, и их машина останавливается.

Детский садик.

Свет, забор, невзрачная вывеска.

Я торможу дальше, хотя темень такая, что мою черную машину в ней все равно не видно.

Яна выходит.

Илья что-то говорит в открытую дверь.

Я не слышу.

Вижу, как она кивает — и он уезжает.

Уезжает.

Я сжимаю руль.

Серьезно?

Почему?

Яна заходит в детский садик, через пару минут возвращается с ребенком за руку.

Темно. Снег выпал, но уже почти весь растаял. Только местами лежат грязно серые островки.

На дороге под водой ледяная корка. Очень скользко.

Вечер, дворы, ни души.

Я не понимаю.

Почему этот придурок не довез их?

Почему не подождал?

Почему просто высадил — и все?

Кретин.

Я стою еще секунду.

Потом глушу двигатель. Выхожу из машины.

Не потому что я так решил, а потому что иначе просто взорвусь.

Я иду за ними на расстоянии.

Не прячусь по кустам, конечно, но и не подхожу.

Просто — на всякий случай.

Потому что район мне не нравится.

Я медленно оглядываюсь и чувствую, как внутри все неприятно сжимается.

Старые дома.

Хрущевки.

Тусклые фонари.

Неприятное место.

И мне не нравится, что Яна таскается тут одна по темноте. Это небезопасно.

Но Яна идет уверенно, будто привыкла.

Ребенок что-то болтает, она наклоняется к нему, отвечает.

Я не понимаю.

Почему здесь?

Она могла позволить себе большее.

Я это знаю.

Я оставил ей достаточно.

Не на роскошный особняк на Крестовском, но на хорошую квартиру в приличном районе ей бы точно хватило. И еще на спокойную размеренную жизнь на несколько лет бы осталось.

Без вот этого всего.

Тогда почему она живет здесь?

Где деньги? Все потратила?

Нет, не думаю.

Яна никогда не была транжирой.

Она считала деньги.

Планировала.

Не покупала лишнего, хотя она могла позволить себе шикарную беззаботную жизнь во время нашего брака — салоны, бутики, спа — развлекайся, сколько влезет.

Но она этого не делала. Она училась, хотела работать, а не просто сидеть на шее.

Переживала, что у нее ничего не было, а я уже был богат на момент знакомства.

Не хотела пользоваться моими деньгами. Не хотела, чтобы я думал, что она со мной из-за них.

А я так и не думал. Я всегда был уверен, что она любит меня.

Ну, раньше был уверен.

Да.

Так что, нет, я не думаю, что она промотала все то, что я ей оставил.

Тогда куда все делось?

В голову вползает мысль неприятная, липкая — а что, если ее обманули?

Если кто-то…

Муж?

Партнер?

Да кто угодно — забрал, вытянул, оставил с минимумом?

Рука сама тянется к телефону.

Нужно позвонить безопасникам.

Одна команда — и я буду знать все.

Так, стоп. А не придумываю ли сейчас себе отмазку, чтобы разрешить себе снова влезть в ее жизнь?

Я останавливаюсь.

Сжимаю телефон в ладони.

— Черт… — выдыхаю сквозь зубы.

Нет, не буду я ничего выяснять и копаться в ее прошлом.

Я сам запретил себе это.

Это ее жизнь.

Яна с ребенком сворачивает во двор.

Там еще темнее.

Лед блестит под тусклыми фонарями.

Дорога нечищеная.

И в следующую секунду все происходит слишком быстро.

Она оступается.

Я вижу, как ее нога уезжает в сторону.

Руки взлетают вверх.

Ребенок вскрикивает.

Она же сейчас убьется!

Я уже бегу.

Даже не думаю.

Сердце где-то в горле.

Подхватываю ее за локоть, за плечо — резко, крепко, не аккуратно.

Она не падает, но оказывается прижата к моей груди

Даже через пальто чувствую, как ее трясет.

Она поднимает на меня глаза.

— …Горан?

В ее голосе — шок.

Чистый, неподдельный.

Я стою слишком близко.

— Осторожно, — говорю глухо. — Тут лед.

Она молчит.

Смотрит так, будто видит призрака.

Ребенок переводит взгляд с нее на меня.

— Мама?..

Яна резко выдыхает.

— Все нормально, — говорит она быстро. — Я просто… поскользнулась.

Она аккуратно высвобождает руку.

Смотрит на меня испуганно.

— Что ты тут делаешь? — тихо спрашивает она.

И вот тут я понимаю, что у меня нет ответа.

Потому что я и сам не знаю.

Яна

У меня голова идет кругом.

В носу все еще запах его парфюма.

Как он тут оказался? Нежели шел следом? Но зачем?

— А я тебя знаю, — вдруг говорит Никита. — Ты — мамин начальник.

У меня челюсть отвисает.

Горан поворачивается к сыну.

— Точно, — кивает он. — А ты, видимо, Никита?

Господи, он знает его имя!

Сердце рвется из груди.

Ах, ну да, список…

Я смотрю на Никиту — он стоит рядом со мной и смотрит на Горана снизу вверх, с любопытством, как на что-то новое и странное.

Я на автомате делаю шаг к ребенку и тут же вскрикиваю от боли в лодыжке.

— Мама, тебе больно? — спрашивает Никита.

— Нет, — отвечаю я слишком быстро. — Все нормально.

— Ты подвернула ногу, — спокойно говорит Горан.

— Не ваше дело, — огрызаюсь я и снова пытаюсь идти.

Получается плохо.

— Я вас провожу, — говорит он.

— Не надо, — тут же пугаюсь я.

— Надо, — так же спокойно. — Тут скользко.

— Мы рядом живем.

— Тем более.

Черт.

Как же меня бесит этот его тон. Ровный. Уверенный. Будто он все еще имеет право что-то решать.

Какого черта?

— Нет! Вы не будете меня провожать! — шиплю я.

— Еще как буду. Не спорь, Яна, — чуть устало отвечает он.

— Мама, если он главный, то ты должна его слушаться, — вдруг вмешивается Никита.

Предатель.

— Не должна, мы же не на работе, — возражаю я и отважно делаю еще один шаг.

Зря. Боль тут же простреливает ногу.

— У твоей мамы болит нога, — говорит ему Горан, игнорируя меня, — но она отказывается от помощи из вредности и упрямства. Как думаешь, это правильно?

Никита морщит нос.

— Нет. Я думаю, это глупо, — выдает он.

Ну отлично, блин!

— Я тоже так считаю, — кивает Горан, — но давай-ка мы с тобой будем умнее, и просто ей поможем. Что скажешь?

— Согласен, — кивает тот и поворачивает голову ко мне: — давай руку, мам.

Я растерянно моргаю.

Никита смотрит на меня с укором.

— Он же просто помогает.

Понимаю, что спорить при ребенке бесполезно.

Горан уверенно хватает меня с той стороны, где у меня болит нога. Я чувствую прикосновение его пальцев даже через пальто.

— А вы за всеми мамами так ходите? — вдруг спрашивает Никита.

Я чуть не спотыкаюсь второй раз.

— Нет, — отвечает Горан. — Только за теми, кто может упасть.

— Мам, он смешной, — заявляет Никита.

— Никита… — предупреждаю я.

— Что? Он же не злой.

Я бросаю быстрый взгляд на Горана.

И вижу, что он… улыбается?

Едва заметно, но да, похоже на то.

Мне хочется провалиться сквозь землю.

Подъезд встречает нас темнотой и облупленными стенами.

Я лихорадочно ищу ключи, стараясь не опираться на ногу.

— Дальше не надо, — говорю я, не оборачиваясь. — Спасибо. Мы дома.

Я поворачиваю ключи в замке и открываю дверь.

— Уже пришли, — отвечает он. — Поздно.

В смысле?

— Может, мы угостим его чаем? — предлагает вдруг Никита. — Он ведь помог.

Вижу, как Горан бросает быстрый взгляд на темную прихожую.

— Я бы выпил чаю, — кивает он.

— У нас нет чая! — сжимаю я челюсти.

— Есть. Зеленый, в верхнем шкафчике, — любезно подсказывает Никита.

Зашибись!

Я бросаю на сына убийственный взгляд.

И тут Никита решает все за меня.

Он просто делает шаг и берет Горана за руку.

— Пойдем, я покажу где чай. И печенье тоже есть.

Горан проходит внутрь, явно специально игнорируя предупреждение в моем взгляде, а мне не остается ничего другого, кроме как тоже зайти.

Внутри у меня все сжимается.

Это неправильно.

Он не должен быть здесь.

В моей квартире. На моей кухне. Рядом с моим сыном.

Но я иду следом.

Кухня у нас маленькая, но сейчас, когда тут Горан, она кажется особенно тесной.

Никита тут же включает свет, деловито залезает на табуретку и тянется к верхнему шкафчику.

— Вот, — сообщает он. — Тут чай. А печенье — здесь. Но можно только одно.

— Почему только одно? — спокойно спрашивает Горан, присаживаясь на край стула.

— Потому что если есть много сладкого, зубы портятся, — важно объясняет Никита, щелкнув кнопкой от чайника. — И мама ругается.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то вроде  "Никита, хватит" , но понимаю, что поздно.

Они уже разговаривают так, как будто давно знакомы.

— Умный подход, — кивает Горан. — А ты сам чай любишь?

— Не-а. Я какао люблю. Но мама говорит, что вечером нельзя, потом не усну.

— Логично.

Я стою у мойки, держась за столешницу, и чувствую себя лишней. На собственной кухне.

Горан ведет себя спокойно. Не лезет. Не давит.

Просто отвечает. Слушает. Смотрит.

Внимательно так оглядывается, словно сканирует тут все — обстановку, мебель, фотографии на полках. Ощущение, что он даже кружки посчитал.

И это почему-то бесит сильнее всего.

Чайник шумит, закипая.

Никита достает из ящика пробковые подставки.

— Это под кружки, — поясняет он, — чтобы следы не оставлять на столе.

Горан кивает с серьезным видом и разливает чай.

— Ты очень хозяйственный.

— Это у меня от мамы, — Никита тоже кивает.

— А от папы что? — вдруг спрашивает Горан.

У меня сердце замирает. Я уже было открываю рот, но так и не нахожусь, что сказать.

Впрочем, за меня отвечает Никита.

— А от папы я упрямый, — говорит он и, задумавшись на секунду, добавляет: — И умный.

Горан делает глоток чая.

— Но папа сейчас с нами не живет, — продолжает Никита. — Но он все равно самый лучший.

Я застываю.

— Конечно, он же твой папа, — глухо говорит Горан.

— Ага, — уверенно кивает Никита. — Самый-самый! Мы с мамой его очень любим!

Горан

Фраза повисает в воздухе.

Папа сейчас с нами не живет. Но мы с мамой его очень любим.

Это не "у нас нет папы".

Это не "он умер".

Это не "он плохой".

Нет.

Это "он где-то есть, просто сейчас он не здесь".

Хмм, интересно.

Я делаю вид, что просто пью чай.

Киваю. Как будто это вообще не имеет значения.

Но внутри что-то резко дергается.

Зло. Неприятно.

Я медленно оглядываюсь на кухне. Не нарочно — само выходит.

Светло бежевые шкафы, разномастные кружки, детские рисунки на холодильнике.

Все чисто и аккуратно, и в целом, даже уютно.

Но слишком простенько.

Она живет явно очень скромно.

Может, поэтому и не хотела увольняться?

Может, у нее реально денег нет?

Мне становится очень стыдно за свои попытки принудить ее к увольнению.

Но какого черта?..

Взгляд скользит дальше.

Мужских вещей нет.

Ни ботинок.

Ни куртки в прихожей.

Ни следов чьего-то постоянного присутствия.

Они живут тут вдвоем.

Я хмыкаю про себя.

— Мам, а можно мне тоже печенье? — спрашивает Никита.

— Нет, мы скоро будем ужинать, — автоматически отвечает Яна.

Он горестно вздыхает, пожимает плечами.

— Тогда я пойду пока поиграю?

— Конечно.

Он уходит в комнату, оставляя нас на кухне вдвоем.

Тишина становится напряженной.

Я ставлю кружку на стол.

— Ты ногу подвернула, — говорю я. — И делаешь вид, что все в порядке.

Она смотрит в сторону, а не на меня.

— Потому что так и есть.

— Ну да. Ты хромаешь.

— Уже нет.

Я смотрю на нее.

Она стоит, опираясь на столешницу, и явно бережет ногу.

— Не пойму, к чему это геройство? Думаешь, так ты выглядишь сильнее?

— Не твое дело.

Я фыркаю.

— Ты всегда делала вид, что все нормально, когда ни черта не нормально.

— Не начинай, — устало отвечает Яна.

— Да это ты начала, — хмыкаю я. — Идти по льду с подвернутой ногой и ребенком подмышкой, и отказываться от помощи.

— Я справляюсь.

— Я вижу.

— Что ты вообще там делал? — бросает она на меня подозрительный взгляд.

— Не твое дело.

Теперь фыркает уже Яна.

— Сядь, — говорю я.

Она сердито сощуривается.

— Ты мне сейчас приказываешь?

— Я тебе сейчас предлагаю не быть идиоткой.

Она усмехается.

— Как трогательно. Но не стоит изображать заботу, тебе не идет.

— Хватит уже. Сядь.

Она все же садится.

Я опускаюсь на корточки и беру ее за ногу.

Она дергается.

Пальцы ложатся на тонкую щиколотку.

Слишком знакомо.

Тело помнит лучше головы.

До мелочей. До деталей.

Приподнимаю ткань ее брюк и прикасаюсь к нежной коже.

Внутри что-то дергается. Словно какое-то дежавю.

— Ай, — коротко вздыхает она.

Я осторожно проверяю ее ногу.

— Вот здесь?

— Да.

— Это просто растяжение. Легкое. Но пару дней лучше не геройствовать.

— У меня нет такой роскоши.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Вижу.

Вопрос так и вертится на языке.

Почему?..

Почему этот район? Почему эта квартира? И где все деньги, черт возьми?

Я уже даже открываю рот и почти спрашиваю. Почти.

Но вовремя останавливаюсь.

Потому что это дурацкий вопрос. Как ни крути.

Знаю — спрошу и выйдет хрень.

Потому что это будет звучать так, будто я ее проверяю.

Будто считаю деньги.

Будто оцениваю, правильно ли она все сделала.

А еще, я боюсь, что любой ее ответ мне не понравится.

Если ей не хватило — я разозлюсь.

Если ее обманули — полезу разбираться.

Если она скажет, что все так и задумывала — психану.

Имею ли я право узнавать, как она распорядилась деньгами, что я ей перевел?

Нет, это ее деньги. Даже если она их сожгла — это не мое дело.

Так что я просто молчу. Хоть это и не просто.

Решаю сменить тему от греха.

— Значит… — говорю я, как будто между делом, — ты не замужем?

О, да! Вышло очень между делом. Браво, Горан.

Она смотрит на меня остро.

— Я в разводе.

Коротко.

Будто отрезала.

— Ага, — киваю я. — Понятно.

С отцом Никиты она развелась, значит.

— Давно?

Смотрит на меня сердито.

— Давно.

Отлично, блин!

— Надеюсь, он хотя бы участвует в жизни сына? — я и сам не понимаю, зачем я это спрашиваю.

— Ты серьезно? — недоверчиво смотрит на меня.

А что тут такого? Нормальный вопрос.

— Конечно, серьезно.

Она закатывает глаза.

— Это не твое дело, Горан.

Ну да, верно.

— Я смотрю, тебе прям везет на мужиков, — криво усмехаюсь я. — Один изменил и развелся. Второй бросил с ребенком.

Она смотрит на меня ошарашенно.

— Ты вообще слышишь себя?

— Слышу. И мне это не нравится.

Я выпрямляюсь, делаю шаг назад.

Злость так и кипит в крови.

Ну что за …………, а?

Заделал ребенка и свалил!

А она теперь тащит тут все одна. Ребенка, работу, эту жалкую квартиру, этот убогий район…

— Давай ты не будешь лезть в мою жизнь, а? — сердито бросает она.

Ну да. Ее озлобленность понятна, конечно.

— А я и не лезу, — усмехаюсь я. — Просто смотрю со стороны.

— Не нужно "просто смотреть"! — шипит она.

Я поднимаю руки.

— Ладно-ладно. Согласен. Это не мое дело.

— Вот именно!

Она смотрит на меня зло.

— А тот, что подвозит, кто? Новый папа на испытательном сроке? — не выдерживаю я.

— Блин! — яростно восклицает она. — Моя личная жизнь тебя вообще никак не касается!

Она не сказала "нет". Не стала отрицать.

Внутри что-то скребет. Неприятненько так.

Но он хотя бы тут не живет.

Пока что.

— Угу. Не касается, — машинально киваю я.

Ну, по сути-то, она права. Не касается же?

Воздух между нами дрожит от напряжения.

— Ты закончил? — спрашивает она наконец.

— Почти.

Я встаю и беру пальто.

В прихожей появляется Никита с машинкой в руках.

— Ты уже уходишь? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я. — Твоя мама меня сейчас выгонит.

— Она строгая, — доверительно сообщает он.

— Я заметил.

Прикольный пацан.

Я надеваю пальто.

Яна стоит рядом, скрестив руки, напряженная, готовая захлопнуть дверь, как только я выйду.

— Спасибо за чай, — говорю я. — И за гостеприимство.

— Не за что, — сухо отвечает она. — Это было… неожиданно.

— Согласен.

Я останавливаюсь в дверях, оборачиваюсь.

— Береги ногу, — говорю спокойно. — И не ходи одна по таким дворам.

— Я справлюсь

— Я не сомневаюсь.

Я выхожу.

Но уже на лестнице ловлю себя на мысли, от которой хочется выругаться.

Я готовился к тому, что мне будет больно от ее счастья с другим.

Но не был готов к тому, что будет больно от его отсутствия.

Яна

Он стоит в коридоре и смотрит на меня так, будто я его лично обманула.

Предала в самых лучших чувствах.

Я все еще держусь за дверную ручку.

— Ты не взяла деньги, — повторяет он, и теперь в голосе уже не вопрос, а обвинение. — Какого хрена, Яна?!

У меня даже дар речи пропадает, настолько он выбил меня из колеи своим обвинением.

— Потише, — говорю я. — Ребенок спит.

— Мне плевать, — огрызается он тут же, но потом все-таки понижает голос. — Объясни мне. Просто объясни.

Я выдыхаю.

— Ты пришел за этим?

— Да, — не колеблясь. — Именно за этим.

— Серьезно? — я усмехаюсь. — Заявился чуть ли не среди ночи, чтобы спросить, почему я не трачу твои деньги?

— Не мои, — резко. — Твои. Я тебе их отдал. И был уверен, что ты ими пользуешься.

— А ты проверял, как я ими пользуюсь? — спрашиваю я.

Он на секунду замирает.

— Нет.

И сразу добавляет:

— До сегодняшнего дня.

Ну конечно.

— Тогда зачем ты вообще туда полез? — я чувствую, как внутри начинает подниматься злость. — Что тебя вдруг так заинтересовало?

— Потому что я увидел, где ты живешь! — он почти срывается. — Потому что ты таскаешь ребенка по темным дворам! Потому что у тебя квартира, в которой… — он запинается, — в которой ты явно не должна была оказаться.

— А, вот оно что, — киваю я. — Не понравился район.

— Да, черт возьми, не понравился! — он всплескивает руками. — Я оставил тебе достаточно, чтобы ты жила нормально. Спокойно. Прилично. А ты…

Он делает шаг вперед. Слишком близко.

Я отшатываюсь.

— Сейчас ты будешь делать вид, что тебе не все равно?

— Мне не все равно, — рычит он. — И никогда не было.

— Вот не нужно делать вид, что тебе есть дело, — отрезаю я. — Ты ушел. Исчез. Ты выбрал не знать, как я живу. И до сегодняшнего дня тебя это ни капли не интересовало!

— Я оставил тебе деньги, — резко говорит он. — Хотя, между прочим, не был обязан. Если бы мне было все равно — стал бы я это делать?

Вот это меня злит.

— Ах вот как, — усмехаюсь я. — Смотрите-ка! Благодетель объявился!

— Я серьезно, Яна, — он наступает еще на шаг. — Я ушел, да. Но я не собирался оставлять тебя ни с чем. Я был уверен, что ты обеспечена. Что тебе не тяжело.

— А тебе обязательно было, чтобы мне было легко? — тихо спрашиваю я.

Он смотрит на меня долго. Очень внимательно.

— Да, — наконец говорит он. — Обязательно.

И вот от этого почему-то становится не легче, а наоборот — больнее.

— Ну так вот, — говорю я. — Жизнь не всегда совпадает с твоими ожиданиями.

Его глаза вспыхивают яростью. Крылья носа гневно раздуваются.

— Не уходи от ответа, Яна. У тебя были деньги! — почти срывается он. — Я перевел их тебе. И это были не какие-то копейки. Это очень приличная сумма, на которую вполне можно жить, не испытывая никаких забот. И я думал, ты на них живешь!

— А если нет? — спокойно спрашиваю я.

Он сжимает челюсти.

— Тогда это выглядит как какая-то дурацкая гордость, — выплевывает он. — Типа "я сама", "мне не надо". Вот только знаешь что? В этой ситуации это выглядит просто глупо! Кому и что ты хотела доказать? Мне? Типа я посмотрю, что все на месте, и упаду в восхищении от твоей самостоятельности и гордости? Да я даже не знал, что там на этом счету! Я туда не заходил ни разу, потому что незачем. Там твои деньги, моих нет. Все. Я вообще про него забыл, черт возьми! А ты ради этого живешь тут впроголодь? Изображаешь жертву?

Ну отлично вообще!

— Ты закончил меня воспитывать? — я скрещиваю руки. — Или еще что-то расскажешь, как мне правильно было жить?

— Я не воспитываю! — рычит он. — Я пытаюсь понять, какого хрена я сейчас стою в твоей квартире и понимаю, что ты жила… вот так.

Он оглядывается вокруг. Резко. Зло.

Как будто это не квартира, а какая-то дыра.

— И я выгляжу как полный идиот, который оставил бывшую жену ни с чем.

Вот тут он попал.

И именно поэтому я больше не улыбаюсь.

— Ты выглядишь глупо не поэтому, — говорю я тихо. — А потому что ты даже не задался вопросом, могла ли я эти деньги взять.

Он замирает.

— Что?

— Хочешь правду, значит? — я смотрю ему прямо в глаза.

Горан

Она замолкает на полуслове.

И это не та пауза, которая бывает, когда человек подбирает слова. Это скорее пауза, когда внезапно он осознает, что сказал лишнее.

Я вижу это сразу.

И внутри меня тут же что-то тревожно звенит, словно по нерву провели.

— Про что? — повторяю я медленно вопрос.

Яна моргает. Один раз. Второй.

И слишком быстро отвечает:

— Ни про что.

Ага. Ну конечно.

— Ты сказала: "ни про карту, ни про…" — я делаю шаг ближе. — Договаривай.

— О господи… — закатывает она глаза. — Да все то же самое. Бумаги. Адрес. Вся эта дурацкая бюрократия…

Бред.

Я сжимаю челюсть так, что начинает ныть висок.

— Не держи меня за идиота, Яна. Ты не это хотела сказать.

Она вскидывает подбородок.

— Да это и хотела! Хватит! Или ты решил теперь к словам докапываться? А может, это просто способ отвлечь внимание от другого? Больше сказать нечего?

Хмм… Черт, может, она права?

Я реально цепляюсь к словам, чтобы не фокусироваться на том, что причиняет дикую боль.

Это избегание. Сознательно смещаю фокус.

Потому что если перестать спорить, останется только одно — я облажался.

Я отворачиваюсь на секунду, делаю вдох. Не помогает.

Перед глазами сама собой всплывает картинка.

Я просто вижу этот момент. Так ясно, словно был там.

Она стоит у банкомата. Или в банке — не важно.

Вставляет карту и ждет.

Экран думает дольше обычного.

Но вместо денег — отказ.

Я знаю это ощущение. Когда внутри сначала пусто, а потом резко подступает холод — резкий, липкий.

Когда ты еще не паникуешь, но уже понимаешь: что-то не так. И все, дальше будет хреново.

Я резко вдыхаю.

— Ты пыталась мне позвонить? — спрашиваю я уже тише.

— Да, — коротко отвечает она. — Потом перестала.

Конечно, перестала.

Я сам сделал так, чтобы до меня нельзя было дозвониться.

Сменил номер. Уехал. Оборвал все.

Я помню тот момент.

Я тогда был уверен, что поступаю правильно.

Я вообще тогда много думал о том,  как правильно .

Что так все быстрее закончится.

Что так будет проще.

Проще, мать его.

— Ты осталась одна, — говорю я глухо. — С этим всем.

Она не спорит. Не оправдывается. Не обвиняет.

Просто стоит.

И от этого меня крутит еще сильнее.

— Откуда ты узнала, что я уехал в Сербию?

Яна поднимает подбородок.

— Мне сказала девушка на ресепшн в твоем офисе. Но номер телефона дать отказалась.

Я моргаю.

— Ты была у меня в офисе?

— Угу.

Яна хмыкает и отворачивается, пряча что-то во взгляде.

Что? Боль?..

Скорее всего.

Господи…

Вот тут меня реально накрывает.

Она все-таки пришла, переборов свою гордость.

Значит, не сразу сдалась.

Значит, все-таки надеялась.

Я представляю ее там — в чужом месте, где все знают меня, но никто не знает ее.

Спрашивает — а ей вежливо улыбаются и говорят, что я уехал.

Без объяснений. Без контактов. Без вариантов.

Твою мать…

Я сглатываю.

— И ты… — голос садится, — ты тогда подумала…

Она пожимает плечами.

— Я подумала, что разберусь.

Вот это бьет сильнее всего. Прямо с размаху прямиком в живот.

Разберусь.

Одна.

Без меня.

После того, как я сделал все, чтобы исчезнуть.

Предал. Бросил.

А что еще ей оставалось?

Я отхожу на шаг назад и упираюсь плечом в стену. Потолок вдруг кажется слишком низким.

Я ведь был уверен. Годами был уверен, что хотя бы здесь поступил правильно.

Что сделал больно — да. Жестко — да.

Но не оставил ее на улице.

А по факту…

— Черт… — выдыхаю я и закрываю глаза.

У нее ведь никого не было. Мать умерла, тетя… у меня нет цензурных слов для этой женщины.

Ни родни, ни жилья, ни денег.

Никакой поддержки.

Ни одного человека рядом, на которого можно опереться.

Я думаю о том, как она жила первые месяцы.

Как считала деньги.

Как выбирала район подешевле.

Как решала, на что можно тратить, а на что — нет.

И понимаю, что мне физически больно от этой мысли.

Сжимается все в тугой узел в животе. Меня мутит.

Сжимаю кулаки так, что суставы ноют.

— Я правда думал, что ты защищена, — говорю я. — Что тебе не нужно выживать.

— А я не выживала, — отвечает она. — Я просто жила.

Вот это "просто" режет.

Потому что я знаю, сколько в этом "просто" сил.

Сколько усталости. Сколько одиночества.

Сколько ночей, когда некому сказать, что страшно.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то еще. Что угодно.

Не знаю… извиниться. Объяснить. Вернуть все назад.

Но понимаю, что любое слово сейчас будет либо поздно, либо неправильно.

— Я не знал, — говорю я наконец.

— Я знаю, — кивает она. — Но от этого ничего не меняется.

И она права.

Я стою в ее коридоре и впервые за долгое время чувствую себя не сильным, не контролирующим, не правым.

А просто человеком, который облажался. Сильно. И эта ошибка вышла мне слишком дорого.

И самое мерзкое — я понимаю, что если бы не случай, если бы не этот вечер, я бы так и продолжал жить с мыслью, что сделал все правильно.

А она… она просто справилась.

Моя хрупкая нежная девочка.

Она оказалась куда сильнее, чем я себе представлял.

Возможно, потому, что ей пришлось?..

И от этого внутри становится совсем хреново.

Яна

В офисе пахнет Новым годом.

Ну, в смысле — мандаринами, духами и нервами.

Все бегают, обсуждают предстоящий корпоратив, кто с кем идет, кто что наденет и кто уже точно решил "напиться и забыть этот год к чертям".

Я сижу за компьютером и делаю вид, что работаю.

А что еще остается?

Предпочла бы уже окуклиться дома под пледом перед телевизором, обложившись вкусняшками, но еще несколько рабочих дней перед праздниками, так что приходится работать, скрипя зубами.

Или хотя бы делать вид.

— Яна, ты идешь в черном или в красном? — Лера зависает у моего стола, постукивая каблуком.

— Я еще не решила, — честно отвечаю я. — Я вообще еще не решила, иду ли.

— Да брось! — она округляет глаза. — Такой корпоратив! Новый начальник! Это же почти официальный смотр невест!

Галя фыркает из-за соседнего стола:

— Лер, угомонись. Он на тебя даже не смотрит.

— Потому что я в офисе! — тут же отбивается Лера. — Вот на корпоративе посмотрит. Я сделаю укладку, наведу красоту, и от точно меня заметит, вот увидишь!

— Ага, — хмыкает Галя. — Особенно если ты опять наденешь платье с этим… как его… декольте до пупка.

— Завидуй молча, — огрызается Лера и снова поворачивается ко мне. — Яна, ну скажи ей!

— Девочки, — устало говорю я, — мне вообще все равно, кто и куда будет смотреть.

И это правда.

Я слушаю их вполуха. Платья, прически, туфли — все мимо.

Я делаю глоток кофе, открываю почту — и замираю.

Письмо из HR.

"Уведомляем вас об изменении уровня заработной платы с 1 января…"

Я перечитываю цифру. Потом еще раз.

Повышение оклада.

Причем не символическое.

У меня внутри все медленно опускается куда-то вниз.

Ну конечно.

Я могла бы догадаться, что этим закончится.

Компенсация.

Внутри все замирает.

— Ты чего такая бледная? — спрашивает Галя.

— Да так, — отвечаю я. — Пойду… прогуляюсь.

Я встаю и иду к кабинету Горана, даже не давая себе времени передумать.

Леры нет, она торчит у нас в бухгалтерии, поэтому я просто стучу и сразу же открываю дверь.

Горан сидит за столом, смотрит в монитор.

Я захожу и закрываю дверь чуть резче, чем нужно.

— Ты совсем охренел? — спрашиваю я вместо приветствия.

Он поднимает глаза от экрана. Смотрит спокойно. Слишком.

— Закрой дверь, — говорит он.

— Я ее уже закрыла.

Я кладу распечатку на стол, почти швыряю.

— Это что?

Он даже не смотрит. Откидывается в кресле.

— Повышение.

— Не издевайся, — я сжимаю зубы. — Ты прекрасно знаешь, что это не повышение.

— А что тогда? — лениво спрашивает он.

— Компенсация, — бросаю я. — Подачка. Попытка заткнуть себе совесть.

Он резко встает.

Стул скрипит, и этот звук почему-то бьет по нервам.

— Не смей так это называть, — говорит он глухо.

— А как мне это еще назвать?! — я тоже повышаю голос. — Ты думаешь, я не понимаю, зачем ты это сделал?

Он обходит стол. Медленно. Как хищник, которому некуда спешить.

— Я сделал это, потому что ты не взяла деньги.

Да, не взяла! Он хотел перевести на мой счет, но я категорически отказалась. Потому что мне уже не нужно. Потому что я могу и без него.

Не нужно мне от него ничего!

— Потому что я не хотела! — огрызаюсь я, делая шаг назад.

— Потому что ты опять решила все тащить на себе! — рявкает он. — Как всегда!

Он останавливается слишком близко. Кладет ладонь на стену рядом с моим плечом, перекрывая мне возможность уйти.

Я чувствую тепло его тела. Аромат его парфюма.

Черт возьми, этот запах.

— Отойди, — говорю я.

— Нет.

— Горан.

— Ты хочешь, чтобы я сделал вид, что мне все равно? — он наклоняется чуть ближе. — Не выйдет.

— Ты не имеешь права лезть в мою жизнь! — шиплю я. — Ты ушел. Ты все решил за меня. Ты исчез! А теперь ты приходишь в мою жизнь и думаешь, что можешь все исправить? — я толкаю его в грудь ладонями.

Он хватает меня за запястье.

Не больно, но крепко.

— Я не исправляю, — тихо говорит он. — Я не могу это исправить.

Мы стоим так близко, что между нами буквально нет воздуха.

Я чувствую, как он дышит. Чувствую, как у меня самой перехватывает дыхание.

А сердце стучит в груди словно бешеное.

— Тогда не лезь, — шепчу я. — Не надо.

Он смотрит на мои губы. Не скрываясь.

Слишком долго. Мучительно долго.

— Почему ты отказываешься от денег, Яна? — тихо говорит он, не отводя взгляда от моего лица.

— Потому что я могу без тебя.

— Я знаю, — еле слышно говорит он, а я ощущаю на себе его дыхание. — И именно это меня и бесит.

Он так близко, что у меня кружится голова.

Я упираюсь в его грудь ладонями, пытаясь отодвинуть, хоть и знаю, что это все равно что толкать скалу.

— Отпусти.

— Не хочу.

— Ты ушел, Горан.

— Да, но ты… осталась во мне.

Внутри поднимается волна ярости.

— Да пошел ты!

Он прижимает меня к стене своим телом.

Не грубо, но властно. Намеренно.

Так, словно все еще имеет на это право.

У меня колени подкашиваются.

Господи…

Его большой палец касается моей щеки. Я чувствую, какие горячие у него руки.

Черт.

— Не надо, — выдыхаю я из последних сил.

Он наклоняется. Останавливается в миллиметре от моих губ.

Два удара сердца.

И вдруг его губы накрывают мои.

В этот момент мой разум отключается.

Да, знаю, как это глупо, но…

Горан всегда имел надо мной власть. Почти неограниченную.

И в этот момент мое тело словно бы вспоминает прошлое.

То время, когда я таяла от его объятий и поцелуев. Когда я сходила с ума от него, от его близости, от желания быть его.

Я машинально вцепляюсь в полы его пиджака, то ли в попытке оттолкнуть, то ли притянуть его ближе. Я и сама не понимаю.

А мои губы между тем словно бы живут своей жизнью.

Я даже не знаю, отвечаю ли я на его поцелуй. Кажется, я просто не существую в этот момент.

Он целует коротко, жестко. Так, что у меня темнеет в глазах.

— Я так скучал, моя девочка… — выдыхает он мне прямо в губы.

Скотина! Да как он смеет?

Я толкаю его со всей силы.

Горан отстраняется сразу же. Как будто сам себя остановил.

Я стою, прижатая к стене, с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что меня только что выдернули из розетки.

— Ты… — начинаю я.

— Не продолжай, — он отходит на шаг. — Я уже сказал лишнее.

Между нами снова расстояние. Словно бы холодом повеяло. Но воздух все еще дрожит.

— Зарплата остается, — добавляет он. — И это не обсуждается.

Я выхожу, не оглядываясь.

И только в коридоре понимаю, что руки у меня трясутся.

Твою мать, Горан! Какого черта?..

Вылетев из кабинета, я направляюсь в бухгалтерию.

К счастью все настолько взбудоражены коротким днем и предстоящим сегодня вечером корпоративом, что никто не обращает на меня никакого внимания.

— Ян, давай скорее, чего ты сидишь? — выдергивает меня из прострации Галя, натягивающая пальто. — У нас всего три часа, чтобы подготовиться к вечеру! Не успеешь же!

Ой, да не пофиг ли?..

— Что-то у меня голова болит… — вру я.

— Даже не думай! — Валя строго смотрит на меня. — Знаешь же, что подобные мероприятия пропускать нельзя.

Да знаю я.

Черт.

Я выключаю компьютер и открываю шкаф.

Едва я выхожу из офиса, как у входа замечаю машину Ильи.

Вот только этого не хватало!

Илья выходит из машины с пакетом мандаринов и каким-то дурацким колпаком в руках.

— Я знаю, что у тебя короткий день и корпоратив, ты говорила на прошлой неделе, вот и решил, что тебе будет удобнее, если подвезу, — неловко улыбается он.

Ага.

А впрочем… Сегодня я не против. Я настолько выбита из колеи разговором в кабинете, что мне уже все равно.

Я плюхаюсь на сиденье. Сегодня у меня нет сил на споры.

— Спасибо, очень кстати, — киваю я.

Он радостно обходит машину и садится за руль.

— Ты чего такая хмурая? — бросает он на меня внимательный взгляд.

— Да, знаешь, этот корпоратив… — морщусь я.

— Не хочешь идти? Может, и не надо?

— Надо, — вздыхаю я.

— Хочешь, с тобой пойду? — предлагает он.

— Что? Нет, я…

— Ну а чего? Нельзя разве?

Да можно, в принципе…

Многие приходят с женами или мужьями. Это никогда у нас в компании не запрещалось.

Илья, правда, мне не муж, но какая, к черту, разница, правда?

Да и Горану полезно будет показать, что у меня вообще-то есть личная жизнь. Пусть даже это и не так.

И я решаюсь.

— А знаешь, давай!

Я собираюсь в спешке.

Волосы накручиваю механически, почти не глядя в зеркало. Руки делают привычные движения сами, а голова где-то совсем в другом месте.

Тушь. Подводка. Румяна.

Слишком много. Стираю салфеткой. Опять.

— Господи… — бурчу себе под нос.

Я ловлю себя на том, что думаю не о корпоративе. Не о платье. Не о том, как выгляжу.

Я думаю о чертовом, мать его, Горане.

И от этого внутри становится нервно.

Звонок в дверь вырывает меня из мыслей.

— Иду! — кричу я, на ходу пытаясь надеть серьги.

Няня — Марина — заходит с улыбкой, в пуховике, с пакетом сменной одежды и термосом.

Спокойная. Надежная. Ей я доверяю. И Никита тоже.

— Привет, — улыбается она. — Никита уже поел?

— Да, — киваю я. — Вроде даже без уговоров.

— О, сегодня праздник, — смеется она. — Во сколько тебя ждать?

Я замираю на секунду.

— Я не знаю, — честно отвечаю. — Может, поздно.

— Ничего страшного, — сразу машет рукой Марина. — Если что, я посплю на диване. Ты не переживай, отдохни там как следует.

Вот за это я ее и люблю.

— Спасибо, — выдыхаю я.

Никита выглядывает из комнаты с игрушечным динозавром в руках.

— Мам, ты очень красивая, — сообщает он, зевая.

— Спасибо, — улыбаюсь я и целую его в щеку. — Я скоро вернусь, а ты еще чуть-чуть поиграй, а потом ложись спать и слушайся Марину, ладно?

Он кивает и исчезает обратно в комнате.

Я надеваю пальто, хватаю сумку.

Перед выходом ловлю себя на том, что смотрю в зеркало дольше, чем обычно.

Не думай о нем. Просто не думай, Яна.

Угу.

Получается плохо.

Когда выхожу из квартиры, телефон вибрирует.

Илья.

"Прости, я тут задерживаюсь. Увидимся уже на месте, ладно?"

Ну, отлично, блин!

Я-то рассчитывала, что Илья довезет…

А теперь нужно бежать бегом, чтобы успеть на специально нанятый автобус, который отходит в сторону ресторана от нашего офиса.

Если бы знала, то раньше бы вышла.

Бегу в сторону метро, тихонько ругаясь про себя.

Погода испортилась, дует сильный ветер со снегом, и я прикрываю одной рукой в шерстяной рукавице глаза, чтобы от снега не потекла тушь, а второй сжимаю пакет со сменной обувью.

Когда я уже поднимаюсь на эскалаторе, у меня снова вибрирует телефон. Я снимаю уже надетую было варежку, и лезу в сумку.

Что? Елена Викторовна?..

Что могло случится?

— Алло, — с опаской отвечаю я.

— Яна, тебя не будет сегодня на корпоративе? Ты не предупредила, что не приедешь, — слышу в ее голосе напряжение.

Моргаю.

— Я уже выхожу из метро, через пять минут буду у автобуса, — заверяю я, бросая быстрый взгляд на часы.

Восемь двадцать, у меня еще десять минут. Я успеваю.

— Какого автобуса, Яна? Мы уже в ресторане, — недовольно говорит она.

В смысле?

— Но ведь договаривались, что встречаемся в восемь тридцать…

— В семь тридцать, Яна, — раздраженно выдыхает она. — Меня Горан Николаевич уже два раза спрашивал, где ты. Вот и сейчас он сказал тебе позвонить.

Вот как!

Но я уверена, что мне сказали в восемь тридцать!

Перепутала?

— Ну, тогда скажите ему, что я опоздала на автобус и не смогу приехать, — выдыхаю я.

А смысл? Такси туда выйдет слишком дорого, а машины у меня нет.

— Ладно, так и передам, — неуверенно отвечает начальница.

Я продолжаю ехать на эскалаторе, чтобы наверху пересесть на тот, что на спуск, но телефон в руке вновь начинает трезвонить.

Незнакомый номер.

Сердце неприятно екает.

— Алло.

— Ты где?

— В метро. Домой уже еду.

— Дуй в офис и жди меня там.

— Не нужно, — сразу отвечаю я. — Я правда не хочу ехать.

— Я сказал — жди меня в офисе, Яна. Подъеду и наберу тебя, тогда выйдешь.

Горан, конечно.

— Но…

— Все, я сказал. Жди в холле.

Тон спокойный. И от этого еще больше бесит.

— Ты мне не приказывай, — огрызаюсь я.

— Я тебя не приказываю. Я заеду и отвезу. Все.

И сбрасывает.

Я смотрю на погасший экран и понимаю, что уже поздно спорить.

Он все равно приедет. Не найдет меня в офисе — поедет ко мне домой. адрес-то все равно знает.

А это еще хуже.

Перевожу взгляд на пакет с туфлями.

Вздыхаю и направляюсь к выходу из метрополитена.

Ладно, успею еще дома посидеть.

Снег начинает сыпать еще гуще.

Сажусь в холле офиса, положив рядом пакет, и жду, листая ленту в телефоне.

Приезжает он довольно быстро. Даже странно — то ли он уже был на половине дороги, то ли мчался как угорелый.

Машина останавливается резко.

Он даже не выходит — просто открывает дверь.

— Садись.

— А если я передумала, — упрямлюсь я.

Он смотрит на меня долго. Молча.

— Садись, Яна. Не устраивай сцен.

Я уверена, что это — плохая идея.

Но вздыхаю, сжимаю зубы и все-таки сажусь.

В машине тепло. Слишком.

Запах — знакомый. Опять этот чертов парфюм.

Он поворачивается, разглядывает меня в тусклом свете фонаря.

Волосы, макияж, скользит взглядом по коленям, и я на автомате набрасываю на них полы пальто.

Почему-то мне кажется, что сейчас он должен сказать что-то вроде "ты хорошо выглядишь" или что-то в этом роде. Он всегда так раньше говорил.

Но вместо этого он произносит:

— Почему ты опоздала? Проблемы с ребенком?

— Нет. Он с няней. Просто перепутала время.

— Ясно. И почему я не удивлен? — он говорит это так, будто знает меня лучше, чем я сама.

И это бесит.

Но я решаю не спорить. Лучше просто молчать, глядишь и доедем без происшествий.

Тут всего-то ехать около часа.

Что может случиться, верно?..

— Мы точно туда едем? — спрашиваю я, когда дорога вокруг нас становится слишком уж странной — узкой, нечищенной, а вокруг мелькают лишь снег и ели.

— Да, — отвечает Горан.

Хмм…

— Ты уверен? По времени мы уже должны были приехать.

Он молчит. Снег валит сильнее, фары выхватывают узкую ленту дороги, почти полностью занесенную снегом.

— По-моему, мы свернули не на том повороте… — бормочу я.

Что, впрочем, немудрено — видимость нулевая. Я вообще не понимаю, как в этой снежной пелене можно хоть как-то ориентироваться.

— Навигатор говорит, что все правильно, — упрямо отвечает он.

— Да ничего он не говорит! — срываюсь я. — Интернет не ловит, он просто тащит нас по старому маршруту. Давай развернемся, пока не поздно.

— Тут негде.

— Отлично, — выдыхаю я. — Просто шикарно.

Машину слегка ведет. Я машинально упираюсь ладонью в сиденье.

— Ты вообще знаешь, где мы? — спрашиваю я.

— Примерно.

— Примерно? Ты издеваешься?

— Я вижу только снег и два метра перед собой, Яна. Так же, как и ты.

— Это не очень успокаивает, знаешь ли!

Он бросает на меня короткий взгляд.

— Если тебе страшно, можешь не ехать.

— Я и не хотела! Но уже еду, — огрызаюсь я. — Поздно предлагать.

Он хмыкает.

— Ты всегда так реагируешь.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Не начинай.

— Я ничего не начал.

— Нет, начал. Вот этим тоном.

Он сжимает руль.

— Каким?

— Таким, будто я опять мешаю тебе просто делать, как ты решил.

— Если бы ты поехала с остальными, ничего бы этого не было, — бросает он.

— То есть это теперь моя вина?!

Он молчит. Снег шуршит по кузову.

— Я просто везу тебя, — говорит он наконец.

— Я тебя об этом не просила.

— Я знаю.

И вот это "я знаю" почему-то злит сильнее всего.

Машину заносит на повороте. Он резко тормозит.

— Ну конечно, — говорю я. — Просто прекрасно.

Горан стискивает челюсти и крепче вцепляется в руль.

Машину снова ведет, и на этот раз сильнее. Колеса буксуют, двигатель взвывает и тут же захлебывается.

— Черт, — сквозь зубы говорит он и снова жмет на газ.

В ответ — только визг.

— Не дави так, — говорю я. — Ты ее только глубже закапываешь.

— Я сам знаю, — резко отвечает он и, наоборот, сдает назад.

Машина дергается, откатывается на полметра — и снова встает.

Он пробует еще раз. Потом еще.

Бесполезно.

Снег под колесами уже утрамбовался в гладкую ледяную кашу.

— Мы застряли, да? — уточняю я, хотя ответ очевиден.

Он молчит. Выключает передачу. Несколько секунд просто сидит, глядя в лобовое стекло.

Потом резко открывает дверь и выходит. Слишком резко.

Я вижу это даже со своего места. Он явно ззлится не на дорогу, а на ситуацию. И, кажется, не только на нее.

В салон тут же врывается холод. Я зябко ежусь и смотрю, как он обходит машину, утопая ботинками в снегу почти по щиколотку. Пинает сугроб у колеса, приседает, заглядывает под днище.

Снег валит все сильнее, и его фигура быстро становится какой-то серой, размытой.

Ну конечно. Все же под контролем!

Горан возвращается, хлопает дверью и садится за руль.

— Ну? — спрашиваю я. — Приговор?

— Сидим, — коротко отвечает он. — Колея глубокая, лед. Сами не выедем.

— О, как неожиданно, — тяну я. — А ведь навигатор был так уверен.

Он бросает на меня взгляд.

— Ты можешь хоть минуту не язвить?

— Могу. Но не хочу.

Он выдыхает резко, почти рычит, и тянется за телефоном.

Смотрит в экран, щурится.

— Карта не грузится, но точку вижу. Координаты есть.

— А толку? — фыркаю я.

— Толк в том, что меня по ним найдут.

— Конечно, — киваю я. — Пусть пришлют вертолет. Или танк.

— Яна, заткнись, а? — не выдерживает он.

— О, уже "заткнись". Прогресс.

Он набирает номер, отворачиваясь к окну.

— Да, — говорит в трубку. — Это я. Мы съехали с трассы, лесная дорога, метель. Машину стянуло, сидим в колее…

Пауза.

— Да, конечно, срочно! — раздраженно рычит он. — Да, понимаю. Но постарайтесь поживее. Координаты сейчас пришлю.

Он сбрасывает вызов и несколько секунд молча смотрит на экран, что-то там нажимая.

— Ну? — спрашиваю я. — Скорая помощь для заблудших миллиардеров уже в пути?

— Мои выехали, — говорит он сухо. — Но быстро не будет. Видимость ноль.

Он говорит спокойно, но я вижу, что ему это дается с трудом.

Горан терпеть не может терять контроль. Это прям его слабое место.

— Отлично, — откидываюсь на сиденье. — Романтический вечер в лесу. Всегда мечтала.

— Ты специально все это делаешь? — он поворачивается ко мне.

— Что именно? Дышу?

— Провоцируешь.

— Я? — усмехаюсь. — Горан, мы сидим посреди леса, потому что ты решил, что знаешь дорогу лучше всех. Я просто комментирую.

Он сжимает руль так, что белеют костяшки.

— Я пытался тебя довезти.

— Я не просила быть моим спасителем.

— Да я и не…

Он обрывает себя, резко выдыхает и отворачивается.

В машине становится слишком тихо. Только снег стучит по крыше, да мотор тихо урчит на холостых.

— Холодно, — говорю я через минуту.

— Печка работает.

— Ноги мерзнут.

— Ты же в сапогах.

— Они легкие, осенние.

— Почему было не надеть нормальную зимнюю обувь?

— Потому что они красивее и лучше подходят к платью!

— У тебя же пакет с туфлями.

— Откуда ты знаешь, что там?

Он закатывает глаза.

— Загадка века, блин. Надела бы теплые сапоги — сейчас не мерзла бы.

— Да я, знаешь ли, не планировала застревать в лесу! Это ты меня сюда затащил!

— Я не тащил.

— Да-да, я сама прыгнула к тебе в машину от счастья!

Он хмыкает — зло, коротко.

— Если хочешь, можешь выйти и пройтись. Согреешься.

Я смотрю на него секунду.

— А ты знаешь, это отличный план! — говорю я и резко открываю дверь. — Просто гениальный!

Я хлопаю дверью так, что, кажется, эхо разлетается по всему лесу.

Холод тут же бьет в лицо. Снег липнет к ресницам, в сапоги мгновенно набивается ледяная крошка.

Отлично. Просто идеально.

Я делаю несколько шагов вперед, проваливаясь в рыхлый снег, и упрямо иду дальше, в сторону, где, как мне кажется, должна быть дорога.

Ничего, сейчас выйду к трассе.

Там свет, машины, люди.

И ресторан где-то там же, недалеко.

Злость кипит внутри. Настолько сильно, что даже холод не сразу чувствуется.

Только потом, через пару минут, доходит — пальцы на ногах уже мерзнут, несмотря на носки.

Изящные осенние сапоги на каблуках совсем не для прогулок по заснеженному лесу.

Платье — тем более.

Черт!

Глупо все-таки. Просто поддалась эмоциям.

Но возвращаться — значит признать, что я была не права, а этого я сейчас точно не готова сделать.

— Яна! — раздается за спиной.

Я делаю вид, что не слышу.

— Я сказал — стой! — его голос уже совсем другой — жесткий, раздраженный.

Я оборачиваюсь.

Горан идет за мной, широкими шагами, зарываясь ботинками в снег. Пальто расстегнуто, воротник поднят.

Выглядит злым. И очень недовольным.

— Заканчивай это цирковое представление и иди обратно в машину, — говорит он.

Из его рта вырываются облачки пара. Хорошо не огня. А то был бы совсем как Горыныч.

— Нет, — отвечаю я спокойно и независимо. — Я дойду сама.

— Куда ты дойдешь? — он разводит руками. — Ты вообще понимаешь, где мы?

— Прекрасно понимаю, — киваю я. — Где-то между "ты все знаешь лучше всех" и "мы застряли в лесу".

Он сжимает челюсти.

— Ты сейчас серьезно хочешь устроить прогулку по ночному лесу?

— Я не просила меня сюда везти, — бросаю я и снова разворачиваюсь.

— Яна, хватит.

— Хватит — это когда я говорю "нет", а ты все равно делаешь по-своему!

Я ускоряю шаг, и тут же проваливаюсь глубже. Снег по колено.

— Черт! — шиплю я, вытаскивая ногу.

Снег провалился в сапог. Бр-р-р-р!

Горан уже рядом.

— Ты замерзнешь, — говорит он сквозь зубы. — Иди назад.

— Не смей мне приказывать!

Я пытаюсь обойти его сбоку.

Он делает шаг — и перекрывает дорогу.

— Я не шучу, Яна.

Нет, ну вы посмотрите на него! Раскомандовался мне тут!

— А я не маленькая девочка, чтобы меня за руку водили!

Я снова пытаюсь его обойти. Он снова смещается.

— Ты издеваешься? — злюсь я. — Отойди!

— Нет.

— Ты…

Я делаю резкий шаг в сторону, не глядя под ноги — и тут же понимаю, что это была ошибка.

Нога уезжает.

Я теряю равновесие и с тихим, но очень обидным "ой!" заваливаюсь прямо в сугроб.

Глубокий. Мягкий. Холодный.

Очень холодный.

— Прекрасно, — бурчу я, лежа наполовину в снегу, наполовину в своих принципах.

Он замирает на секунду, а потом начинает смеяться.

Ну офигеть!

— Ты… — он явно пытается сдержаться. — Ты серьезно?

— Очень смешно! — огрызаюсь я. — Помоги лучше!

Он подходит, наклоняется и протягивает руку.

— Давай.

— Не трогай меня!

— Яна…

— Я сказала — не…

Поздно.

Он просто подхватывает меня, как мешок с картошкой, за талию, выдергивает из сугроба, и тут же закидывает себе на плечо.

— Ты что делаешь?! — возмущенно воплю я, молотя его кулаками по спине.

— Спасаю одну очень упрямую женщину от переохлаждения и глупости, — бурчит он. — И, честно говоря, за что мне это все — отдельный вопрос.

— Поставь меня немедленно!

— Нет.

— Горан!

— Молчи. Ты уже наговорилась.

Он идет обратно к машине, уверенно, не обращая внимания на мои попытки вывернуться. Снег хрустит под его шагами.

— Ты просто невыносимый! — шиплю я.

— Я знаю, — отвечает он спокойно. — Ты мне это уже говорила. Примерно тысячу раз.

Он открывает дверь и усаживает меня на сиденье.

— Сиди, — говорит он, наклоняясь ко мне. — И больше никуда не выходи. Я серьезно.

Он хлопает дверью и обходит машину.

Я остаюсь одна в салоне. Сердце колотится как сумасшедшее. Ноги мокрые. Лицо горит — то ли от холода, то ли от злости.

Твою мать!

Горан садится за руль и включает печку побольше.

Но я все равно стучу зубами, так как не успеваю согреться. Еще и мокрая теперь — ну отлично, блин!

Он смотрит на меня с мгновение.

А затем тянет руку к моим коленям.

Какого черта? Совсем обалдел?

Я отшатываюсь, сдвигаясь к двери.

— Что ты делаешь? Не трогай меня!

— Да очень ты мне нужна! — фыркает он и открывает бардачок передо мной.

Он достает оттуда плоскую металлическую флягу.

— Что у тебя там еще? Походный набор?

— Не умничай, — говорит он и сует мне фляжку. — Сделай глоток.

— Ты серьезно сейчас?

— Абсолютно.

Я колеблюсь секунду, потом все-таки делаю маленький глоток и тут же морщусь.

— Господи…

Горло неприятно перехватывает, а потом внутри словно расползается тепло. И я злюсь еще сильнее, потому что помогает.

— Ты промочила ноги и замерзла, — говорит он резко. — А мне потом с твоей температурой разбираться?

— Это мои ноги, — бурчу я.

— Зато моя ответственность, раз ты рядом.

— С каких это пор?!

— Хватит, Яна, — цедит он. — Сейчас не время для твоего характера.

Он снимает пальто и набрасывает его мне на плечи, грубовато укутывая, словно ребенка, который сам себя угробить решил.

Потом нажимает на кнопку блокировки дверей, будто боится, что я снова выскочу. Я замечаю это только когда слышу щелчок.

— Сиди здесь.

— Ненавижу тебя, — говорю я, дрожа — уже не так сильно, но все еще злясь.

— Взаимно, — отзывается он.

Мы сидим в машине посреди леса, засыпаемые снегом, злые, мокрые и слишком близкие друг к другу.

Мы сидим молча.

Печка гудит, снег шуршит по крыше, а я все еще дрожу — уже не только от холода, а от всего сразу.

От злости. От усталости. От него.

Пальто на мне тяжелое, большое, пахнет дорогим парфюмом, а еще чем-то теплым, мужским и слишком знакомым…

Этот запах годами чудился мне во снах.

Ненавижу это.

— Не смотри так, — говорит он вдруг.

— Как? — бурчу я.

— Как будто сейчас укусишь.

— Не исключено, — отвечаю честно.

Он хмыкает. Но так, тихо, без насмешки.

Молча подкручивает регуляторы на панели, прибавляя тепло, потом бросает на меня быстрый взгляд.

— Ты дрожишь, — констатирует он.

— Пройдет, — бурчу я.

Он не отвечает. Просто тянется ко мне и, не спрашивая, кладет руки мне на плечи.

Я вздрагиваю.

— Убери руки.

— Не истери, — спокойно говорит он. — Я не лапать тебя собрался.

Чувствую прикосновение его широких ладоней даже через пальто.

— Что ты делаешь?

— Грею, — коротко отвечает он и начинает растирать мне плечи, руки, ноги так, будто это самое обычное дело.

Черт.

— Горан…

— Ты холодная, — говорит он, как будто это аргумент.

— Это не повод…

— Это повод, — перебивает он. — Сиди спокойно.

Я открываю рот, чтобы огрызнуться, но вдруг понимаю, что мне… легче.

Его руки теплые. Уверенные. Двигаются спокойно, без суеты.

Тело реагирует быстрее головы — дрожь становится слабее. Дыхание выравнивается.

Я ловлю себя на том, что перестаю считать секунды.

Просто сижу, дышу.

И позволяю ему быть рядом. Слишком рядом.

Почему? Хороший вопрос.

Мне хочется отодвинуться. И одновременно — остаться так.

Потому что если я сейчас отодвинусь — это будет правильно.

А если останусь — честно.

И я не знаю, что из этого страшнее.

Я чувствую, как тепло постепенно возвращается в ноги. Пальцы перестают ныть. Сердце — тоже.

— Ты всегда так делал, — говорю я тихо. — Решал за меня.

Он напрягается, но руку не убирает.

— И ты всегда так делала, — говорит он неожиданно.

— Что именно?

— Уходила, когда злилась.

Я напрягаюсь.

— А ты всегда догонял, — отвечаю я. — Чтобы объяснить, почему я не права.

— Нет, — спокойно говорит он. — Я догонял, чтобы ты не ушла совсем.

Иронично.

— Ага, поэтому ты ушел сам, — у меня это само вырывается. — Решил сыграть на опережение, да?

Он замирает. Медленно отстраняется, убирая руки.

— Яна, я… — в его глазах мелькает что-то странное, голос хриплый, — я никогда не хотел причинить тебе боль.

Что?..

— Ну конечно, — говорю я, усмехаясь криво. — Никогда не хотел причинить боль. А так и не скажешь.

Он вздрагивает едва заметно. Потом отводит взгляд и смотрит вперед, на дорогу, на снег, в темноту.

— Я правда не хотел, — говорит он тише. — Я вообще не планировал, что все вот так выйдет.

— А вышло, — пожимаю плечами я. — Иногда результат важнее намерений, не находишь?

Он молчит. Секунду. Другую.

— В жизни бывают выборы, — произносит он наконец. — Такие, от которых не увернешься. И как бы ты ни сделал, кому-то все равно будет больно.

Я хмурюсь.

— Это ты сейчас о чем?

На самом деле, я уже догадываюсь, о чем.

И мне это не нравится.

Горан не сразу отвечает.

— О том, что иногда приходится жертвовать, — говорит он осторожно. — Чем-то важным. Ради другого.

— Ради чего? — спрашиваю я. — Ради чего вообще нужны такие жертвы?

Он поворачивается ко мне.

Смотрит долго. Внимательно. Так, будто взвешивает, что можно сказать, а что нельзя.

— Ради любимого человека, — говорит он тихо. — Ради него иногда идешь против себя.

У меня внутри что-то неприятно сжимается.

Вот оно.

Вот как это звучит.

Больно, черт возьми.

До сих пор почему-то больно. Черт.

— А… — тяну я, кивая. — Ну да. Понятно.

Он будто не замечает, как меняется мой тон.

— Иногда это единственный способ поступить правильно, — добавляет он. — Даже если потом за это себя ненавидишь.

Я отворачиваюсь к окну.

Значит, вот как.

Жертвы ради любви.

Против себя.

Ради кого-то другого.

Ему было неприятно причинить мне боль, но ему пришлось пойти на это ради любви к другой женщине.

А жертва — я. Жертвенный ягненок, блин. Вот кто я.

— Сильно, — говорю я ровно. — Благородно даже.

Он напрягается.

— Ты считаешь, что любовь того не стоит? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне все равно.

— Любовь? — хмыкаю. — Не знаю. Слишком много от нее шума. Иллюзий. Ожиданий. А в итоге…

Я делаю паузу.

— Единственное, ради чего я действительно готова идти на жертвы — это мой сын.

Он смотрит на меня.

Я продолжаю, уже спокойнее:

— Ради него я правда готова на все. Не потому что "надо", не потому что "так правильно". А потому что он — моя радость. Мое счастье. Все остальное… — я снова пожимаю плечами, — пустое.

В машине становится тихо.

Он смотрит на меня еще пару секунд. Потом медленно кивает.

— Значит… все правильно, — говорит он глухо.

И отворачивается.

А у меня внутри почему-то щемит.

Потому что я не уверена, что мы сейчас говорили об одном и том же.

И потому что он сказал "правильно" так, будто убеждал в этом в первую очередь себя.

Фары выныривают из снежной пелены неожиданно.

Сначала просто свет — мутный, дрожащий, потом силуэты машин.

— Ну наконец-то, — бурчу я.

Горан выпрямляется, смотрит вперед, прищурившись.

Лицо у него сразу меняется. Теперь оно выглядит собрано, жестко, по-деловому.

Через пару минут рядом тормозит внедорожник. Потом второй.

Из машин выходят мужчины в темных куртках.

— Шеф, — кивает один из них. — Нашли вас.

— Долго, — бросает Горан.

— Так метель, — спокойно отвечают ему. — Сейчас попробуем.

Трос цепляют быстро. Машина дергается раз, второй.

Я машинально хватаюсь за ремень.

— Держись, — коротко говорит Горан, не глядя.

— Я и так держусь, — огрызаюсь я в ответ.

С третьего раза нас вытаскивают.

Машина вырывается из колеи с противным скрипом, будто обиженно.

— Все, — говорит один из мужчин. — Дальше аккуратно, там поворот, потом уже нормальная дорога.

— Спасибо, — кивает Горан. — Свободны.

Они уезжают так же быстро, как появились.

И снова — мы вдвоем. Только теперь дорога есть.

— Ну все, поехали, — говорит он.

— Куда? — сразу напрягаюсь я.

— Домой, — отвечает спокойно.

— В смысле — домой? — я поворачиваюсь к нему. — Мы вообще-то на корпоратив ехали.

— Уже поздно.

— Это ты сейчас решил?

— Да.

Как же он меня бесит!

— А меня спросить не хочешь? — сердито спрашиваю я.

Он бросает на меня короткий взгляд.

— Я не собираюсь тащить тебя в ресторан после всего этого. Ты замерзла, промокла и злая.

— Это не аргументы, — резко говорю я. — Это твое мнение.

— Это факты.

— Нет, — я сжимаю зубы. — Это ты опять все решил за меня.

Как всегда.

Он молчит секунду. Потом жмет на газ.

— Яна, хватит.

— Нет, не хватит! — я почти кричу. — Я полвечера проторчала в лесу не для того, чтобы сейчас просто поехать домой!

— То есть? — он хмурится.

— То есть я что, зря сюда ехала? Просто покаталась по сугробам? Отличный вечер, спасибо!

— Ты хочешь туда из принципа? — спрашивает он.

— Да! — отвечаю честно. — Из принципа!

Он резко тормозит у обочины. Машину чуть ведет, но он удерживает.

— Ты серьезно? — поворачивается ко мне. — Ты хочешь ехать туда злая, мокрая и уставшая, просто чтобы мне что-то доказать?

— Я не тебе доказываю! — выпаливаю я. — Я себе доказываю, что ты не решаешь за меня!

Хватит этого! Он не может мной больше командовать!

Он смотрит на меня долго. В упор.

Потом медленно выдыхает.

— Хорошо.

Я замираю.

— Хорошо? — переспрашиваю я недоверчиво.

Я не ослышалась?

— Едем, — говорит он. — В ресторан.

— Правда?

— Ну, ты же хочешь.

Да не хочу я ни в какой ресторан! Меня просто достало, что он мной распоряжается так, словно имеет на это какое-то право!

И спорила я чисто из упрямства. Вот только не ожидала, что он согласится.

Черт!

Теперь придется и правда туда ехать. Класс…

Ладно, сама виновата.

Теплый воздух ресторана накрывает сразу, как только мы заходим внутрь. Резко. Почти оглушающе.

Музыка вовсю гремит, басы отдают в груди. Свет приглушенный, теплый, с золотистыми отблесками гирлянд под потолком.

Везде движение — люди смеются, перекрикиваются, кто-то уже танцует на танцполе в центре зала, кто-то прямо между столами.

А на столах — хаос: пустые тарелки, недоеденные закуски, бокалы с чем-то разноцветным, салфетки, скомканные в комки. Вечер явно в самом разгаре.

— Ну вы даете! — кто-то кричит с другого конца зала. — А мы думали, вы нас бросили!

Несколько голов поворачиваются в нашу сторону.

— Я же говорил, он все равно приедет, — слышу чей-то смешок.

— И не один…

Чувствую легкое прикосновение руки Горана к моей спине. Такой говорящий, словно бы защитный жест.

Кто-то приветствует Горана, кто-то кивает мне, оценивающе задерживая взгляд.

Я чувствую себя не на своем месте — волосы чуть растрепались, сапоги мокрые, внутри все еще дрожит от холода и адреналина.

Растерянно думаю о том, что нужно пойти надеть туфли. Никто тут уже не заметит, но хоть не в мокром.

Горан наклоняется ко мне, почти к самому уху, чтобы перекричать музыку:

— Если передумаешь и захочешь уехать — найдешь меня. Я отвезу тебя домой.

Я фыркаю.

— Не передумаю.

— Я тебя предупредил, — спокойно отвечает он.

И это "спокойно" меня почему-то бесит.

Он еще секунду смотрит на меня, а потом разворачивается и уходит в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

В VIP-зону. Конечно.

Я остаюсь одна посреди зала.

Музыка грохочет, кто-то тянет меня за руку на танцпол, кто-то что-то говорит мне в ухо, смеется. Я улыбаюсь машинально, киваю, но чувствую себя… не в своей тарелке.

Зачем я приехала?

Тут слишком шумно.

Слишком весело.

Слишком все не в тон моему состоянию.

Я оглядываю зал.

Галя уже явно навеселе, танцует, размахивая руками. Лера смеется, прижимаясь к какому-то парню из соседнего отдела. Все расслаблены. Всем хорошо.

А мне — нет.

Хочется пить, но я не знаю, где взять чистый бокал, а официантов поблизости не видно.

Я злюсь. На вечер. На лес. На себя.

И, конечно, на Горана.

Я машинально поднимаю взгляд на балюстраду второго этажа.

Но его там уже не видно.

— Опа-а-а, — тянет кто-то за спиной. — А вот и наша пропажа! Ну что, Яна… рассказывай. Где вы так долго были с начальством?

Я резко разворачиваюсь и вижу перед собой Галю.

Ну, конечно, кто же еще. Я даже не заметила, как она подошла, ведь только что была на танцполе.

Ее волосы слегка растрепались, щеки красные, а глаза блестят слишком весело.

— Яна-а-а, — поет она, беря меня под локоть. — Ну ты даешь. Мы уж думали, ты вообще не приедешь.

— Да, — подхватывает кто-то с другой стороны, кажется, из смежного отдела. — Мы тут уже ставки начали делать.

— Какие еще ставки? — настораживаюсь я.

Галя хмыкает и наклоняется ближе, явно наслаждаясь моментом:

— Ну… почему начальник лично сорвался за тобой. И почему вас так долго не было.

Кто-то хохочет.

Кто-то многозначительно цокает языком.

— Да-да, — подхватывает вдруг невесть откуда взявшийся программист Егор, — отсюда ведь до города не так уж и далеко, а вы лишь под конец вечера появились.

— Вот именно! — соглашается с ним Галя. — Рассказывай, где вы все это время были?

— В лесу.

— О-о-о… Лес, ночь, метель… — тянет Лера, нервно усмехаясь. — Романтика, конечно. Не то, что наш автобус.

— Да ладно вам, — говорит кто-то, — взрослые люди. Все понимаем.

Я чувствую, как у меня внутри поднимается волна злости. Липкая, неприятная.

— Вы вообще в своем уме? — резко говорю я. — Мы застряли в лесу. Машину занесло.

— Ой, ну конечно, — усмехается Галя. — "Застряли". Мы тоже так говорили в молодости. Помню, мы с Лехой Лебедевым как-то проспали, и я пришла лишь под утро. Так пришлось маме рассказывать, что у нас "порвался ремень генератора". Хотя я даже не знала, что это такое.

Все прыскают от смеха.

— Ну что вы смущаете Яночку, — хихикает кто-то. — Я бы тоже не прочь была "застрять", и чтобы наше начальство мне лично помогало бы "выехать".

Смех становится громче. Грязнее.

У меня внутри все противно сжимается.

— Признавайся, Яна, — Галя поглаживает меня по руке, — ты же ведь специально опоздала, да?

Лера сердито блестит глазами, но губы растягивает в улыбке:

— Между прочим, умный ход! Мы до такого не додумались.

Нет, ну это уже слишком!

Я резко выдергиваю руку.

— Нет, я опоздала не специально. Мне сказали неверное время сбора. А если вам так интересно, где мы были, можете поехать туда сами. Дорогу подскажу.

Галя поднимает руки:

— Ой, ну чего ты такая напряженная? Мы же просто шутим!

— Ага, — добавляет Лера. — Завидуем, между прочим.

Нет, вот теперь точно перебор.

— Завидуйте молча, — бросаю я и делаю шаг назад.

Разворачиваюсь и иду прочь, сквозь зал, сквозь музыку, смех и взгляды, которые липнут к спине.

Сердце колотится.

Злость кипит.

Какого черта я сюда приехала?

Просто какой-то вечер тупых решений сегодня!

А все из-за эмоций. Постоянно у меня так. Стоит выйти из себя, как начинаю творить дичь.

Я иду через зал, уворачиваясь от не в меру разошедшихся танцующих.

Кто-то цепляет меня за локоть, кто-то наступает на ногу, кто-то орет в ухо: "И снова седая ночь…"

Музыка бьет по нервам.

Свет мелькает.

Голова гудит.

Я злюсь.

На Галю.

На Леру.

На этот чертов корпоратив.

На себя, разумеется.

И, конечно же, на Горана.

Потому что, если быть честной, все это из-за него.

Я останавливаюсь у края зала, делаю глубокий вдох. Потом еще один.

Не помогает.

Мне хочется домой.

Прямо сейчас.

Залезть под душ, смыть с себя этот вечер, надеть мягкую уютную пижаму, юркнуть под одеяло и сделать вид, что ничего не было.

"Если передумаешь — найдешь меня".

Отлично.

Передумала.

Я оглядываюсь, высматривая его внизу.

Его нет.

Ах, ну да, он же ушел наверх.

Ладно.

Я подхожу к лестнице, ведущей в VIP-зону. Там темнее, тише, музыка глуше, будто кто-то прикрутил звук.

И народу заметно меньше.

Поднимаюсь медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается внутри каким-то странным напряжением.

Глупость какая.

Наверху полутемно. Мягкий свет, кожаные диваны, низкие столики.

Здесь уже не пляшут. Здесь сидят, смеются вполголоса, наклоняются друг к другу слишком близко.

Я делаю пару шагов вперед и замираю.

Вижу силуэт Горана в полутьме сразу же.

Он стоит у перил второго этажа — расслабленный, ворот рубашки расстегнут.

Он не один.

Женщина в синем вечернем платье льнет к нему. Ее пальцы цепляются за лацкан его пиджака, а ее губы прижимаются к его губам.

У меня внутри будто что-то резко отключается.

Звук.

Свет.

Музыка.

Я просто стою и смотрю.

Уже в следующую секунду Горан замечает меня.

Наши взгляды встречаются ровно на секунду.

И я вижу это выражение в его глазах — резкое, темное, будто он только сейчас понял, кто именно перед ним стоит.

Но мне уже все равно.

Женщина поворачивает голову следом.

Что?..

Валя?..

Она смотрит на меня.

Моргает.

Я делаю шаг назад.

Еще один.

— Извините, — вырывается у меня тихо.

Неловко. Почти шепотом.

Я сама не понимаю, зачем это говорю.

Разворачиваюсь и начинаю спускаться по лестнице.

Спиной чувствую его взгляд.

— Яна, — доносится сверху.

Я не останавливаюсь.

Не бегу, не устраиваю сцен.

Да и с чего бы?

Просто иду прочь — сквозь музыку, смех, людей.

Ничего не видя и не замечая вокруг.

И единственная мысль бьется в голове — зря я все-таки приехала.

Вдруг кто-то хватает меня за руку.

— Яна, вот ты где!

Я оборачиваюсь и непонимающе смотрю на Илью.

Господи… я и забыла про него.

— Ты куда пропала? Я тебе звонил, наверное, раз сто! — в его глазах беспокойство, за которым отчетливо читается упрек.

— Правда?.. — я рассеянно хватаюсь за сумочку. — А я не слышала. Может, телефон на беззвучном…

Он хватает меня за руки, а затем порывисто прижимает к себе.

— Я переживал, Яна! — говорит он мне прямо в ухо.

Я замираю, не уверенная, можно ли мне отстраниться или это будет слишком неловко. Впрочем, стоять так, в его объятиях, мне тоже неловко.

Но Илья, похоже, и не собирается меня выпускать, а потому я все же осторожно пытаюсь высвободиться из кольца его рук.

— Да я просто случайно опоздала на автобус… — бормочу я.

Хмм… А так ли уж случайно? Кажется, это именно Валя сказала мне время отправления… Ну точно!

Я упираюсь ладонями Илье в грудь в попытке отодвинуться, и поворачиваю голову, чтобы взглянуть ему в глаза, но в этот момент он тоже поворачивает голову, и его губы мажут по моим.

Я замираю. Он тоже.

И уже в следующий момент, вместо того, чтобы отстраниться, он прижимается к моим губам еще сильнее.

Вот черт!

Он целует меня настойчиво, жадно и как-то… не то, чтобы совсем уж неприятно, но… непривычно что ли.

Его губы кажутся мне слишком мягкими и… слишко мокрыми. И вообще… Тело как-то протестует.

Нет, не мое это.

Это точно не то, что мне в данный момент времени нужно. Совсем не то.

Я мычу, пытаясь освободиться, но это довольно сложно, и не уверена, что он слышит меня в шуме музыки.

Стараюсь оттолкнуть его, но мои руки так плотно прижаты, а он, похоже, даже не замечает.

Я уже подумываю о том, чтобы укусить его за губу, когда вдруг… все резко обрывается.

Илью буквально отшвыривают в сторону.

Не мягко, не аккуратно.

А резко и грубо — так, что он делает шаг назад и едва удерживается на ногах.

Я успеваю только ахнуть.

Между нами мгновенно встает Горан.

Широко. Плотно. Так, будто закрывает меня собой от всего мира.

Холодно. Яростно. С оскалом, от которого у меня по спине пробегает что-то неприятное.

Он стоит так близко, что я чувствую напряжение в его теле. Челюсть сжата, глаза темные, злые.

— Ты охренел?! — вырывается у меня. — Ты что делаешь?!

Илья, пошатываясь, приходит в себя:

— Эй! Ты вообще кто такой?!

— Он целовал тебя, — бросает Горан, бросая яростный взгляд на меня.

Что?..

Да он совсем уже?.. Да он сам только что… Нет, это уже верх наглости просто!

— И что? Это не твое дело! — я почти кричу. — Отойди от него!

Он не двигается.

— Мое, — отрезает он. — Если ты против.

— Я не была против! — резко говорю я. — Тебе показалось.

Это вырывается почти автоматически.

Из злости, из упрямства.

Из какого-то идиотского желания тут же все отрицать.

Или побольнее его задеть.

Потому что мне тоже почему-то больно, хотя и не должно быть.

Горан медленно оборачивается.

Смотрит на меня так, будто я только что ударила его. Затем хмурится.

— Ты. Была. Против, — повторяет он жестко и отчетливо. — Я видел.

Я усмехаюсь. Криво. Больно.

— Видел? — смотрю ему в глаза. — А дальше что? Теперь ты решаешь, кто меня может целовать?

— Нет, — отвечает он как-от слишком спокойно. — Но я знаю, когда ты делаешь что-то назло.

Вот это бьет. Да какого черта вообще…

— Я ничего не делаю назло! Очень надо! Можешь целовать кого хочешь! Мне абсолютно все равно! — шиплю я, толкая его двумя руками.

— Ну конечно, — фыркает он. — Именно поэтому ты сейчас тут с ним. Просто совпадение, да?

Меня охватывает такая злость, что хочется врезать ему по роже.

Воздух между нами натягивается до предела.

— Не приписывай мне свои фантазии, — цежу я. — Я ничего тебе не должна.

— Я и не говорю, что должна, — он делает шаг ближе. — Я говорю, что ты злишься.

Я делаю глубокий вдох в тщетной попытке успокоиться.

— Горан, хватит, — говорю я. — Ты устраиваешь сцену.

— Мне плевать. Я видел, как ты пыталась вырваться.

— Ты ошибся! — почти кричу я. — Ты просто решил, что знаешь лучше!

Он резко поворачивается ко мне.

— Да, — бросает он. — Я решил.

Между нами повисает напряжение — густое, липкое, почти осязаемое.

Илья переводит взгляд с одного на другого.

— Так… — он хмыкает. — Я, кажется, тут лишний?

— Да, — одновременно отвечаем мы с Гораном.

Я моргаю.

— Что?!

— Нет, — тут же добавляю я. — Никакой он не лишний. Илья, пойдем…

— Яна, — перебивает меня Горан. — Посмотри на меня.

Я не хочу.

Но смотрю.

В его взгляде — злость. Боль. И что-то еще. Очень темное.

— Ты правда хочешь, чтобы он тебя так целовал? — спрашивает он тихо.

Это не вопрос-скандал.

Это вопрос, от которого внутри все переворачивается.

— Это не твое дело, — шепчу я.

Он криво усмехается.

— Вот тут ты ошибаешься.

Илья шумно выдыхает.

— Да ты кто такой вообще?! — Илья повышает голос. — Начальник? Охранник? Или бывший, который думает, что еще что-то решает? Не знаю, что тут происходит, но мне это не нравится. Яна, пойдем. Не стоит тебе участвовать в этих разборках.

Он протягивает ко мне руку.

Я делаю шаг…

И останавливаюсь.

— Илья, — говорю я тихо. — Подожди меня внизу, ладно?

Он смотрит на меня ошарашенно.

— Что?

— Просто… подожди.

Он колеблется. Потом кивает, бросив на Горана злой взгляд, и разворачивается к лестнице.

Мы остаемся вдвоем.

Слишком близко.

Слишком наэлектризовано.

Он делает шаг ближе.

— Яна…

— Тебя там, наверное, ждут.

— Перестань. Она сама ко мне полезла.

— Мне все равно.

— Тебе не все равно.

Сердце колотится где-то в горле.

— Перестань, — прошу я. — Пожалуйста.

Он смотрит на меня еще секунду. Словно колеблется.

А потом резко отворачивается.

— Поехали домой, Яна.

— Я сама решу, куда мне ехать.

Он кивает. Медленно.

— Решай, — говорит он, и я вдруг понимаю, что это не разрешение.

Это — отступление.

Горан

Да, я дал ей решать. Вроде как.

что за глупая попытка играть в благородство? Как будто я приму решение, которое меня не устраивает.

— Я никуда с тобой не поеду.

Она говорит это спокойно. Так, словно ей и правда все равно.

И от этого внутри что-то обрывается.

— Яна, — говорю я, делая шаг к ней. — Хватит.

Ну вот — я же говорил. Ну, я хотя бы попытался.

Она отступает. Не испуганно — осознанно.

— Не трогай меня.

Я тянусь к ее руке. Хочу просто удержать. Остановить. Вытащить отсюда.

Она вырывается резко.

— Ты опять это делаешь, — в голосе злость. — Решил — и поехали. Думаешь, я буду под это подстраиваться?

— Я не позволю тебе уехать с ним, — говорю жестко.

Ну, это по крайней мере честно.

— Вот! — она почти смеется. — Слышишь себя? "Не позволю". Ты кто вообще, чтобы позволять или запрещать?

Я сжимаю челюсть.

— Яна, ты прекрасно знаешь, что он…

— Мне плевать, что я знаю, — перебивает она. — Тебя это вообще никак не касается.

Я делаю еще шаг и беру ее за запястье. Слишком резко, чтобы это выглядело спокойным.

Чувствую, как у нее напрягается рука – не от страха, а из-за сопротивления.

— Отпусти, — говорит она тихо. — Или будет хуже.

— Ты не поедешь с ним, — повторяю я, чувствуя, как внутри поднимается глухая, темная ярость.

Она смотрит прямо мне в глаза.

— Ты не можешь за меня решать.

Я криво усмехаюсь.

— Раньше тебе это нравилось.

— Раньше, может, мне это и нравилось. Когда ты решал. Когда давил. Когда тянул за собой и говорил, как правильно.

Она делает паузу.

— Но это было раньше. Когда я была твоей. Мне тогда этого хотелось. Мне хотелось тебе угодить, мне нравилось чувствовать себя в твоей власти, — ее голос дрожит, и я понимаю, что сейчас она говорит искренне.

Чувствую, как пальцы сами слабеют.

— Но я больше не твоя, — продолжает она. — И я свободна делать то, что хочу. С кем хочу. Понял?

Каждое ее слово вонзается в меня острыми кинжалами.

— Яна…

— Нет, — она качает головой. — Это больше не работает. Со мной — не работает.

Она разворачивается и уходит.

Просто уходит.

Я остаюсь стоять посреди зала, как идиот.

Музыка гремит. Люди смеются. Кто-то задевает плечом.

А у меня в ушах звенит одно:

"Я не твоя".

Я знаю это.

Понимаю.

Головой понимаю.

Но принять не могу.

Ощущение, что меня ударили по башке чем-то тяжелым и тупым.

Я закрываю глаза на секунду и вместо зала вижу совсем другое.

Как я увидел ее в первый раз в том самом салоне.

Такая прекрасная, свежая, чистая и невероятно красивая.

Я тогда еще подумал, что она точно не из Москвы. Слишком уж она застенчиво краснела.

Я среагировал на нее сразу. Просто как щелкнуло что-то внутри.

Поймал себя на том, что стою слишком близко. Отступил на шаг. А через минуту снова оказался рядом.

Какое-то время даже боролся с собой. Боялся сломать ее, ненароком сделать больно.

Но она не шла из головы. Никак было не избавиться.

Это воспоминание сменяется другим.

Я отчетливо вижу, как она в первый раз сидела у меня на кухне — босая, в моей рубашке, с кружкой чая, которую держала обеими руками, потому что обожглась.

И как она смотрела на меня этим влюбленным взглядом, словно я был какой-то супер-звездой или типа того.

Мне было одновременно приятно от ее искреннего восхищения, и в то же время неловко. Ведь мне казалось, что я его не заслуживал.

Помню, как она злилась, когда я решал за нее — и как тянулась ко мне каждый раз, когда я это делал.

А еще я помню то самое утро перед тем, как все пошло под откос. Ее заплаканные глаза. Ее отчаяние, ее боль, когда ее мечты разрушились.

И как она смотрела на меня в поисках поддержки, виня себя, и не зная, что именно я виноват в ее бедах. Именно из-за меня она не может быть счастлива.

И я тогда решил, что сделаю все, что в моих силах, чтобы это счастье ей дать. Даже если придется лишиться его самому. Потому что ради нее я был готов на все.

Сделал ли я правильный выбор? Не знаю.

Я всегда был в этом уверен, но теперь…

— Горан…

Голос рядом вырывает меня из мыслей.

Я не сразу понимаю, кто это.

Валя стоит слишком близко. Рука у нее уже на моем плече, ногти цепляют ткань пиджака.

— Ты ушел тогда так внезапно, — говорит она мягко. — Я подумала…

Господи… что за навязчивость.

Какого черта некоторые женщины, если им вежливо улыбнешься пару раз, начинают воспринимать это как флирт и зеленый свет?

Я резко отстраняюсь.

— Не надо, — говорю холодно.

Она моргает. Типа непонимающе. Ага.

— Мне показалось, что ты был не против…

— Нет, — обрываю я. — Тебе показалось. Ты сама полезла. И сейчас — тоже. Я не давал повода.

Раздражение накрывает мгновенно. Густое. Липкое.

Даже не на нее, а на ситуацию.

На себя.

На то, как легко все выглядит со стороны.

Мне не хочется никого. Вообще.

В голове только спина Яны, исчезающая в толпе.

Как она упрямо поджимает губы, когда не хочет плакать.

Как идет, не ускоряя шаг, когда ей больно.

Мягкая ладонь Вали вновь ложится мне на предплечье.

— Послушай…

Но я не хочу ее слушать. Не хочу ее видеть.

Потому что это не Яна.

Кто угодно — не Яна.

— Мне нужно идти, — говорю я и делаю шаг назад.

— Куда? — удивляется она.

Я уже не отвечаю.

К черту все эти "правильно"!

К черту расчеты, жертвы, решения за других.

Достало.

Я разворачиваюсь и иду к выходу.

Да, знаю, что я уже опоздал. Но раз опоздал, то и терять мне больше нечего.

Яна

Да пошел ты к черту, Горан!

Я иду вниз по лестнице, запахивая на ходу пальто.

Внутри все дрожит — даже не знаю от чего именно, такой коктейль чувств внутри намешан, что того и гляди взорвусь.

— Яна! Ну наконец-то! — Илья подходит ко мне, напряженно улыбаясь.

Почему-то он меня сейчас бесит. Но, видимо, потому, что я зла на Горана. Илья тут вообще ни при чем.

Он наоборот — приехал, хотел поддержать. Он хороший человек.

Мне становится стыдно за свое раздражением на него.

— Что это был за тип?

— Да так… Просто прошлое, — пытаюсь я легко улыбнуться, но получается криво.

— Ага, я так и подумал, — кивает он, открывая мне дверь.

Мы выходим из здания, и морозный воздух тотчас начинает пощипывать кожу щек.

Вдыхаю его полной грудью. Надо успокоиться.

Мы садимся в машину. Илья заводит двигатель, и выруливает с парковки.

Он ведет уверенно. Одной рукой. Второй крутит регулятор печки.

Салон медленно наполняется ароматом ванили. Довольно навязчивый запах.

— Ты сегодня… — Илья замолкает, будто подбирает слово. — Очень красивая была.

Я морщусь.

— Была?

— Ну… — он быстро поправляется. — И сейчас тоже. Просто… сегодня особенно.

— Спасибо, — отвечаю автоматически.

Он кивает, будто услышал что-то важное.

— Ян, ты извини меня за тот поцелуй… — говорит он, не глядя на меня. — Я, может, не так понял ситуацию…

— Ага, не так понял, — киваю я.

Он смущенно морщит нос.

— Просто тебя ведь долго не было. И я звонил, а ты не отвечала. Я волновался. А когда увидел, то почувствовал облегчение, ну и…

— Понятно.

Он замолкает. Я тоже молчу.

Тишина тянется слишком долго.

Машина едет ровно, фары выхватывают из темноты белые полосы дороги, по обочинам — лес. Черный, плотный, будто стена.

Я ловлю себя на том, что сижу слишком прямо, сжав пальцы на ремне сумки. Как будто готовлюсь в любой момент открыть дверь и выйти.

Глупость, конечно.

Голову ломит от напряжения.

Я машинально тру виски.

— Устала? — заботливо спрашивает Илья.

— Да, — честно киваю я, глядя в окно. — Хочу домой. Смыть с себя этот вечер и лечь спать.

Илья тихо усмехается.

— Ну ничего, тебе совсем чуть-чуть осталось. Сейчас домой придешь, скинешь каблуки, снимешь лифчик и завернешься в свой розовый плюшевый халат! Представь только — какой кайф!

Я не сразу реагирую.

Секунда. Другая.

Потом до меня доходит.

Я медленно поворачиваю голову.

— Что? — спрашиваю я.

Он не сразу понимает, что сказал что-то не то.

— Ну… — пожимает плечами. — Я образно. Все же так делают.

— Нет, — говорю я. — Повтори.

Он бросает на меня короткий взгляд. Чуть настороженный.

— Что повторить?

— Про халат.

Он улыбается. Уже не так уверенно.

— Яна, ну ты чего? Я просто пошутил.

— Ты сказал про халат, — отвечаю я. — Откуда ты знаешь?

Он вздыхает. Демонстративно спокойно.

— Господи, да перестань. Все женщины первым делом хотят снять каблуки и лифчик, когда приходят домой. Это не тайное знание.

— Ладно, — медленно киваю я. — А халат? Ты сказал конкретно. Розовый. Плюшевый.

В салоне вдруг становится слишком тихо. Даже печка будто гудит громче.

— Ну ты же девочка, — пытается он отшутиться. — Розовый — самый логичный.

— Откуда ты знаешь, — говорю я медленно, — что он у меня есть?

Он молчит долю секунды.

— Да видел я твой халат, чего ты. У тебя дома. В ванной.

Я замираю.

— Когда?

— Да когда угодно, — пожимает он плечами. — Не помню я. Я же у тебя много раз бывал. Мы ужинали, я перед этим руки мыл.

Да, бывал.

И руки мыл.

Все сходится.

— Ты очень внимательный, — говорю я нейтрально.

Он улыбается.

— Я просто замечаю детали. Это плохо?

— Нет, — отвечаю я. — Просто… необычно.

— Потому что ты мне интересна, Яна. Вот и весь секрет. Или ты думаешь, что я слежу за тобой? — он смеется чуть громче, чем нужно.

Я не смеюсь в ответ.

По спине бежит неприятный холодок. Я сглатываю и смотрю на дорогу.

— Знаешь, — говорит он, не поворачивая головы, — ты какая-то… особенная. Не такая как остальные.

— Обычная я, — отвечаю сухо.

— Нет, — качает он головой. — Ты другая. Я это сразу понял. Ты не такая как твои подруги. Видел я их там в ресторане. Они шумные, предсказуемые. А ты… закрытая. Упрямая, с характером.

Он говорит это с таким странным удовлетворением, что у меня внутри неприятно холодеет.

— Илья, — говорю я медленно, — если ты пытаешься сейчас сказать мне комплимент, то выходит не очень.

Он усмехается.

— Да ладно тебе. Мне всегда нравились сложные женщины.

Вот это слово — сложные — царапает.

— Сложные — это не значит удобные, — отвечаю я.

— Ну да, — спокойно соглашается он. — Но их интереснее ломать.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Что?

Он бросает на меня быстрый взгляд и тут же снова смотрит на дорогу.

— Я не в том смысле, — говорит он слишком быстро. — Ты неправильно поняла.

Конечно. Я всегда "не так понимаю".

Господи...

Сердце начинает колотиться быстрее.

— Ты сейчас нервничаешь, — продолжает он мягко. — Я это вижу. Ты всегда так закусываешь губу, когда нервничаешь. Но зря. Со мной тебе всегда было безопасно.

Вот тут меня накрывает.

Не резко.

А так, как накрывает холодная волна — сначала ноги, потом выше.

— Откуда ты знаешь, что для меня безопасно? — спрашиваю я.

Он бросает на меня взгляд. Долгий. Почти ласковый.

— Потому что я рядом, — отвечает он. — Всегда был рядом, Яна.

Всегда.

Мне вдруг становится тесно в салоне. И воздуха не хватает.

Я стискиваю ручку сумки.

Все вроде бы логично, все нормально.

Ну правда.

Он же ничего плохого не сделал.

Просто сказал лишнее.

Просто слишком внимательный и волнуется.

Наверное.

Но сердце все еще тревожно колотится.

Мне даже хочется попросить его остановиться и выйти из машины. Но это глупо — вокруг только ночь и лес.

И в этот момент в зеркале заднего вида вспыхивает свет фар.

Я не сразу понимаю, почему у меня перехватывает дыхание.

Фары приближаются слишком быстро. Машина уверенно догоняет нас.

Фары мигают дальним.

— Илья… — тихо говорю я.

Он смотрит в зеркало. Хмурится.

— Хм. Какой-то идиот торопится.

Сердце делает резкий гулкий удар.

Я узнаю эту манеру ехать раньше, чем успеваю подумать.

Горан.

На меня накатывает волна… облегчения.

Да, как бы ни было странно, но именно так.

Не знаю, все ли нормально с Ильей, или у меня просто разыгралась паранойя, но я буквально радуюсь появлению Горана.

Господи… не думала, что такое вообще когда-нибудь будет возможно.

Фары в зеркале заднего вида держатся слишком близко.

Не мигают. Просто идут следом. Уверенно. Настойчиво.

Это ведь он, да? Или нет...

За светом фар машину совсем не видно.

А что, если я ошиблась?

Я смотрю на дорогу. Потом — на Илью.

Он больше не улыбается.

Лицо собранное, жесткое. Челюсть сжата, взгляд приклеен к трассе.

Он ускоряется.

— Илья, — говорю я спокойно, максимально ровно. — Пусть проедет. Видишь, он торопится.

— Некуда тут проезжать, — бросает он. — Дорога узкая.

Ну да, ага. Дорога и правда не широкая, но не настолько же.

Фары сзади становятся ближе.

Илья чуть смещается к осевой. Специально не дает обогнать.

Мне это не нравится. Совсем.

— Илья, — повторяю мягче. — Зачем? Вдруг там что-то серьезное? Мы же никуда не спешим.

Он коротко усмехается.

— А он, значит, спешит, да? Пусть подождет.

Я смотрю на него внимательнее и вдруг ловлю себя на мысли, что не узнаю его.

Это не тот Илья, к которому я привыкла.

В его движениях появляется резкость.

В голосе — раздражение.

Не привычная добродушная ирония, а что-то колкое, злое.

По спине бегут мурашки.

Мне до ужаса хочется выбраться из этой машины.

Но стоит ли показывать свой страх Илье?

Может, лучше попробовать убедить его по-хорошему?

Фары мигают дальним.

— Видишь? — говорю я. — Он просит пропустить.

— Да вижу я, — раздраженно отвечает Илья. — Наглый какой. Таких надо учить.

Он еще прибавляет скорость.

Господи…

Сердце у меня делает неприятный кульбит, но я держу лицо.

Спокойно. Нормально. Все в порядке.

— Илья, — говорю я уже чуть строже. — Мне это не нравится. Давай без этих игр.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— А что ты так волнуешься?

— Потому что мы едем ночью по лесу, — отвечаю я. — И ты ведешь себя странно.

— Странно? — он хмыкает. — Потому что не хочу уступать дорогу какому-то хаму?

В зеркале я снова вижу машину.

Теперь сомнений практически нет.

Это он.

Горан.

Несмотря на напреженную ситуацию, я выдыхаю с облегчением.

Илья снова смотрит в зеркало. Прищуривается.

И вдруг усмехается — резко, неприятно.

— Погоди-ка… — тянет он. — Это что… тот мужик из ресторана?

У меня внутри все сжимается.

— А-а-а… Так вот оно что! — зло бросает он. — Так ты из-за него так дергаешься? Ну ты, блин…

Фары резко приближаются.

И в следующий момент машина Горана выходит на обгон.

— Вот урод! — Илья оскаливается. — Совсем охренел!

Горан вырывается вперед и резко тормозит поперек дороги.

Я вскрикиваю.

Илья матерится, жмет по тормозам. Машину ведет, но он останавливается.

Тишина обрушивается внезапно. Густая. Давящая.

Я еще не успеваю расстегнуть ремень, как дверь с моей стороны распахивается.

Горан.

Он не смотрит на Илью. Вообще.

Сразу наклоняется ко мне.

— Выходи, — говорит коротко.

Илья тут же хватает меня за запястье.

— Ты никуда не пойдешь, — говорит он резко. — Мы не договорили.

Я не успеваю ничего сказать.

Потому что в ту же секунду Горан отбрасывает его руку резким движением. Причем, он делает это с такой силой, что Илья невольно вскрикивает.

— Руку. Убрал, — говорит Горан тихо и очень страшно.

Илья оскаливается.

— Ты охренел?!

Горан не отвечает, вместо этого он вытягивает меня из машины за талию, и я оказываюсь на дороге.

Илья выскакивает из автомобиля, а Горан тут же встает мной и им, полностью перекрывая доступ.

— Садись в машину и уезжай.

— Ты серьезно думаешь, что можешь так просто… — начинает Илья.

— Могу, — перебивает Горан.

Он делает шаг вперед.

Всего один.

Илья замолкает.

Я вижу, как у него меняется лицо.

Как злость сменяется расчетом.

И как расчет подсказывает: дальше будет хуже.

— Псих… — бурчит он.

Горан не реагирует.

Илья переводит взгляд на меня.

— Яна, ты…

— Я останусь с ним, — торопливо говорю я, на автомате вцепляясь в рукав пальто Горана.

— Вот как! — зло усмехается Илья. — Просто прекрасно! Только смотри, как бы тебе это потом не вышло боком!

— Угрожаешь?.. — голос Горана звучит так опасно, что это чувствует даже Илья.

Горан делает шаг в его сторону, а я пытаюсь удержать его за локоть.

— А ты думаешь, ты всегда будешь рядом? — криво ухмыляется Илья.

— Если понадобится — буду.

Илья смотри на нас еще мгновение.

Затем резко разворачивается, хлопает дверью и заводит двигатель.

Машина уезжает рывком, почти с визгом.

Фары исчезают за поворотом.

Тишина накрывает мгновенно.

Я стою, все еще вцепившись в рукав его пальто, и только сейчас понимаю, как сильно колотится сердце.

Горан оборачивается ко мне.

Смотрит внимательно. Жестко.

А вот голос уже другой, мягче.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Да.

Он секунду молчит. Потом открывает дверь своей машины.

— Садись. Поехали.

И в этот раз я не спорю. Конечно, нет.

Атмосфера в машине напряженная.

Горан ведет молча, но это не та тишина, в которой можно расслабиться. Это словно затишье перед бурей.

Его пальцы сжимают руль так, что костяшки побелели. Челюсть напряжена, скулы словно вырублены из камня.

Он сейчас не просто зол. Он опасно зол.

— Кто. Этот. Тип, — спрашивает он, наконец, не глядя на меня.

Ну как спрашивает… На вопрос это не очень похоже.

Каждое слово он произносит отдельно. Четко. У меня от этого даже мурашки по коже бегут.

— Илья, — отвечаю тихо.

Он резко выдыхает через нос. Почти рычит.

— И в каких ты отношениях с этим Ильей?

— Ни в каких, — отвечаю я сразу и честно. — Мы общаемся по-дружески. Он иногда помогает. И все. Он мой сосед. Просто сосед.

— Ага, — коротко кивает он. — "Просто сосед".

В этом "ага" столько скепсиса, что у меня внутри все неприятно сжимается.

— Не начинай, — говорю я. — Это правда.

Горан резко перестраивается, обгоняя медленно едущую впереди машину. Скорость растет.

— Он целовал тебя. Трогал, — говорит он глухо. — И это ты называешь "дружеским общением"? Интересно…

— Горан, — начинаю я осторожно, — я говорю правду. Между нами ничего нет. Ты сейчас заводишься на пустом месте.

Я понимаю, что мне не нужно оправдываться, но он слишком взвинчен, а я не хочу еще больше накалять обстановку.

— Нет, — отрезает он. — Я слишком хорошо знаю таких "просто соседей". Ему нужно больше, Яна.

Я открываю рот…

И тут же понимаю — спорить бессмысленно.

Потому что он прав.

— Мне он не нравится, — продолжает Горан.

— Да, я уже догадалась, — бурчу я.

Он бросает на меня взгляд — жесткий, режущий.

— И дело вовсе не в ревности.

— Конечно, — фыркаю я.

— Я серьезно. В нем есть что-то… — он делает паузу, подбирая слово, — кривое.

Я чувствую, как внутри все сжимается.

Сказать ему?

Рассказать про наш разговор? Про то, что меня напрягло в Илье?

Я хотела сказать сразу же, как села в машину, но теперь внутри меня роятся сомнения.

Потому что если я сейчас хоть намекну, Горан полезет разбираться. Я хорошо его знаю.

И это не будет "тихо и аккуратно". Это клочки полетят по закоулочкам.

Илье достанется — мама не горюй.

А что, если я ошибаюсь?

Если все, что мне показалось сегодня — просто нервы, вечер, "встал не с той ноги" или уязвленное мужское самолюбие?

Илья всегда был отзывчивым и добрым. Помогал, поддерживал.

Да, сегодня он вел себя немного странно, но он не сделал мне ничего плохого.

Готова ли я взять на себя ответственность за то, что Горан испортит ему жизнь?

А он непременно сделает это. Жестко. Прямо. По-своему.

И все это из-за пары не совсем понятных фраз?..

Ох, не знаю…

Лучше наверное, не рубить с плеча, а присмотреться к его дальнейшему поведению. И держаться подальше, разумеется.

— Горан, давай разберемся спокойно, — говорю я. — Вот тебе не понравилось его поведение. А как ты думаешь… как бы ты себя повел, если бы сейчас кто-то вылетел на дорогу, перекрыл тебе путь, вытащил меня из машины и увез?

Он даже не задумывается.

— Я бы его уже в лесу закапывал, — отвечает он ровно.

Я киваю.

— Вот видишь.

Он бросает на меня резкий взгляд.

— Это другое.

— Нет, — качаю я головой. — Это то же самое. Для него это выглядело именно так. Его остановили. При нем меня забрали. Ты серьезно думаешь, что он должен был улыбнуться и пожелать нам хорошей дороги?

Горан молчит.

Я вижу, как у него напрягается челюсть.

— Он разозлился, — продолжаю я. — Да. Повел себя глупо? Возможно. Но это не значит, что он опасный.

Я делаю паузу.

— Это значит, что он человек. С эмоциями.

Горан долго смотрит на дорогу.

— Ты его защищаешь, — наконец говорит он.

— Да. потому что он ничего не сделал.

Он резко жмет на тормоз у светофора. Машину слегка качает.

— Мне все равно он не нравится, — говорит он наконец.

— Я поняла, — отвечаю я. — Но давай без… самосуда.

Он фыркает, но тему больше не продолжает.

Его плечи все еще напряжены, но уже не так, как минуту назад.

Я сжимаю пальцы на коленях.

Мне нужно быть внимательнее, вот и все.

— Почему ты за мной поехал? — решаю я сменить тему.

Он не отвечает сразу.

Машина мягко катится по дороге, снег уже не такой плотный, фонари мелькают чаще. Горан смотрит вперед, молчит.

Я уже думаю, что он не собирается отвечать, когда он негромко говорит:

— Я не смог не поехать, Ян.

Я сглатываю непонятно откуда взявшийся болезненный ком в горле.

— Ты меня напугала, — добавляет он тихо.

Я удивленно смотрю на него.

— Напугала? Тебя?

Он коротко кивает.

— Когда ты ушла с ним. Я подумал… — он замолкает. — Ладно. Неважно.

Но это важно.

Я это чувствую.

Я жду, что он продолжит, но он молчит. Тогда говорю я:

— Я… не понимаю. Ты ведешь себя так, словно тебе не все равно, хотя я знаю, что это не так и…

— Ничего ты не знаешь, — мягко перебивает он меня.

Я моргаю.

— В смысле? Чего я не знаю?

Машина тормозит на светофоре.

Горан поворачивается ко мне, смотрит каким-то странным взглядом, от которого внутри все обмирает.

Его лицо, с отблесками красного света, кажется мне сейчас незнакомым, будто я первый раз его вижу.

Он протягивает руку и убирает локон мне за ухо.

От этого нежного прикосновения внутри все дергается от какого-то дурацкого неуместного чувства.

— Ты меня не знаешь, Ян, — он делает паузу. — Ты никогда меня по-настоящему не знала.

Я хмурюсь, не понимая о чем он.

Что он хотел этим сказать? Что значит — я его не знала?

Горан отворачивается и вновь смотрит на дорогу. Свет сменяется на зеленый, и машина трогается с места.

Я закусываю губу.

А, ну в принципе, все логично. Я думала, что он меня любит, а он нашел другую и ушел, заявив, что я ему не подхожу.

Так что да, ошибалась я насчет него.

Но все же интересно, что он имел в виду.

— О чем ты… — начинаю я, но не успеваю закончить вопрос.

— Приехали, — говорит он, сворачивая с дороги.

Я удивленно смотрю в окно. Мы, оказывается, уже приехали, а я даже не заметила.

Ночной двор пустой, снег хрустит под колесами, фонари отбрасывают желтые пятна на асфальт.

Горан останавливается у подъезда, глушит двигатель, но не выходит.

— Спокойной ночи, Яна, — тихо произносит он.

— Спокойной ночи, — бурчу я и тянусь к ручке двери.

Я выхожу, холод тут же пробирается под пальто. Иду к дому.

Оборачиваюсь — Горан все еще сидит за рулем, смотрит мне вслед, пока я иду к подъезду.

Только когда я открываю дверь и захожу внутрь, слышу, как машина трогается с места.

Он уезжает лишь убедившись, что я внутри.

Почему-то от этого становится… тепло. И тревожно одновременно.

Яна

На несколько секунд я просто стою и смотрю на нее.

Словно зависла.

Такая красивая…

Спокойная. Уверенная.

Так выглядят женщины, которые знают, кто они и какое место занимают в жизни мужчины рядом.

Где-то под ребрами сосет пустота.

И вдруг — совершенно не к месту — перед глазами всплывает та самая картинка.

Реклама, которую я видела в магазине. "Air Serbia".

Разумеется, там была не она, но общий образ очень похож.

Внутри появляется странная, почти тупая мысль — примерно такой я ее себе и представляла.

Женщина в дорогом платье. Светлая улыбка. Рука мужчины на ее талии.

"Идеальная жизнь начинается с правильного выбора".

Что-то типа того.

Тот мир, в который я никогда не вписывалась.

Сердце неприятно сжимается. Медленно, вязко, будто кто-то осторожно тянет за нитку внутри.

Глупо.

Это очень глупо, Яна.

Я же знала, что он не один.

Он же сам это сказал. Сам ушел. Сам сделал выбор.

Мне все равно.

Правда.

Я повторяю это себе, как мантру.

Мне все равно. Мне все равно. Мне все равно.

Да к черту!

Кто в это вообще поверит?

Ладно, мне не все равно. Но должно быть все равно. Точно должно быть.

Женщина уходит вместе с Лерой по коридору — уверенно, не оглядываясь. Каблуки на ее элегантных сапожках звучат четко, как точки в конце предложения.

Мы остаемся стоять.

Несколько секунд висит полная тишина.

— …Ну нихрена себе, — первой выдыхает Галя.

Валя стоит рядом, с каменным лицом. Губы сжаты в тонкую линию.

Галя поворачивается к ней, склонив голову набок, и с показной невинностью произносит:

— Хмм… он твой, говоришь? Ну-ну.

Валя дергается, как от пощечины.

— Заткнись, — резко бросает она.

— Да я молчу, — пожимает плечами Галя. — Просто наблюдаю. Люблю, знаешь ли, смотреть, как реальность разбивает чьи-то фантазии.

Лера и женщина уже скрылись за поворотом.

Я смотрю им вслед — и ловлю себя на том, что единственное, что мне сейчас хочется — это просто уйти.

Яна

Я делаю вид, что все в порядке.

Это, пожалуй, единственное, что у меня сейчас получается хорошо.

Я возвращаюсь к рабочему месту, включаю компьютер, открываю почту и смотрю сквозь экран.

Цифры не складываются в смысл, слова в письмах читаются через раз. Я несколько раз перечитываю одно и то же предложение и все равно не понимаю, что от меня хотят.

Мне плохо.

Крутит в груди все, и внутри словно что-то тихо надламывается, и я это чувствую, но ничего не можешь с этим сделать.

Ужасно хочется уйти из офиса. Глупо, да. Но сбежать охота до безумия.

Я встаю за водой. И именно в этот момент вижу их.

Горан идет по коридору рядом с ней.

Со своей невестой.

Они не держатся за руки. Не улыбаются друг другу. Не выглядят влюбленной парой.

Но они выглядят… уместно.

И мне кажется, они идеально друг другу подходят.

А я не подходила. Да, я знала это с самого начала.

Я не дотягивала.

Я вообще не понимаю, как он стал со мной встречаться. Мне всегда казалось, что это какая-то ошибка, и скоро он поймет это.

Но Горан всегда вел себя так, словно все в порядке. Словно между нами нет и никогда не было той самой пропасти.

И я почти поверила. Почти поверила в то, что мы можем быть счастливы вместе.

Думала, что, может, это только в моей голове?.. что он не видит, не замечает, что я ему не подхожу.

Но в один прекрасный, или не очень прекрасный, момент он и правда заметил.

Именно поэтому мне было так больно.

И даже сейчас больно.

Потому что он, по сути, был прав.

Господи…

Лучше бы я вообще никогда его не встречала!

Я стою в коридоре, застыв словно статуя, и смотрю на них.

Девушка что-то говорит, чуть наклонив голову. Он слушает.

Кивает.

И этого достаточно.

Я отворачиваюсь раньше, чем они меня замечают, и возвращаюсь за стол. Сердце колотится где-то в горле.

Мне все равно. Все равно. Все равно.

Ну да, конечно.

После обеда Галя встает из-за стола с мученическим выражением лица.

— Бли-и-и-н, — тянет она, — как же я не хочу в налоговую сейчас переться, вы бы знали…

— Иди-иди, прогуляйся, тебе полезно. Хоть какая-то физкультура, — фыркает Валя, бросая насмешливый взгляд на Галин зад.

Я поднимаю глаза от монитора.

И вдруг понимаю, что это выход.

— Давай я съезжу, — говорю я быстрее, чем успеваю подумать.

Галя удивленно моргает.

— Ты? Серьезно?

— Да, — киваю. — Мне как раз сегодня нужно пораньше освободиться.

Это просто хороший предлог поскорее отсюда свалить.

Она прищуривается, будто пытается что-то понять, в чем подвох, но потом пожимает плечами.

— Ну… если ты уверена, я буду тебе очень благодарна.

— Уверена, — говорю я.

Я беру папку, документы, куртку — и почти сбегаю из офиса.

В налоговой все как обычно: очередь, кислые лица, вечная усталость.

Это даже немного помогает. Мозг переключается автоматом.

Я делаю все быстро, четко, без лишних мыслей.

Домой я возвращаюсь в непривычное для себя время.

За Никитой идти еще рано, поэтому я сразу направляюсь в сторону нашего двора.

Поднимаюсь по лестнице, не глядя по сторонам.

Ноги сами несут меня, а мысли мои совсем в другом месте.

Все прокручиваю в голове сегодняшнюю встречу.

Вспоминаю детали.

Зачем-то продолжаю сравнивать себя с ней, отчего становится все больнее.

Глупо, но это такие навязчивые мысли, от которых так просто не избавиться.

И вдруг ловлю себя на том, что освещение на лестнице какое-то не такое.

Я останавливаюсь. Поднимаю взгляд.

Площадка пятого этажа. Последнего.

Черт. Я живу на четвертом.

— Господи, Яна… ну ты совсем уже… — бормочу я себе под нос и разворачиваюсь, чтобы спуститься.

И тут замечаю дверь.

Дверь квартиры Ильи.

Она приоткрыта.

Не настежь, а совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Я замираю.

Первый же импульс — просто пройти мимо.

Это не мое дело. Да и мало ли? Может, он мусор пошел вынести и сейчас вернется.

Но тогда я бы его увидела, правда же?

Правда. А я его не видела.

А вот машина его стоит во дворе. Я проходила мимо, поэтому заметила.

Значит, он дома.

Тогда почему дверь открыта?

Сердце неприятно екает.

А вдруг что-то случилось?

Глупая мысль, но она цепляется и не отпускает.

Я уже было тяну руку к звонку, но останавливаюсь и достаю телефон. Набираю его номер.

И почти сразу слышу мелодию звонка.

Из квартиры.

У меня по коже пробегает холод.

— Илья? — осторожно зову я, делая шаг ближе к двери.

Тишина.

Я приоткрываю дверь чуть шире.

— Илья? Ты дома?

Никакого ответа.

В голове мелькают дурацкие картинки: упал, потерял сознание, стало плохо с сердцем…

Я сама не понимаю, как решаюсь.

Толкаю дверь и захожу.

В квартире тихо.

Я невольно осматриваюсь.

Чисто. Аккуратно.

Я делаю несколько шагов внутрь, чувствуя, как напряжение сковывает плечи.

— Илья? — зову я снова.

Никто не отвечает.

И вдруг до меня доходит странная мысль — он был у меня дома десятки раз.

А вот я у него — ни разу.

Почему-то это ощущается неправильно. Как будто баланс был нарушен задолго до сегодняшнего дня.

Я машинально оглядываюсь.

И вижу это.

На спинке стула висит мой шарф.

Тот самый, золотисто-бежевый, который я искала пару недель назад и решила, что потеряла.

Внутри что-то сжимается.

Может, не мой? Мало ли.

Я нерешительно беру шарф в руки и подношу к лицу.

Чувствую знакомых аромат духов. Моих.

Нет, это не может быть совпадением.

Поворачиваюсь и взгляд цепляет фото на столике в углу.

На фото я. Но я точно его не делала.

На нем я в магазине держу в руках банку с зеленым горошком и смеюсь, глядя на Никиту.

Я даже не знала, что меня снимают.

Сердце начинает биться быстрее.

И тут я понимаю, что искать дальше не хочу.

Потому что возле фотографии лежит…

Я тянусь и беру в руку свою находку.

Мой бюстгалтер.

Ну класс…

— Нет… — шепчу я.

В голове проносится только одна мысль — бежать.

Срочно!

Но в этот момент за моей спиной раздается какой-то звук.

Сердце подпрыгивает, я разворачиваюсь и…

— Яна?

— Яна?

Я резко завожу руку за спину, пряча за спиной свою находку.

Сердце колотится словно сумасшедшее.

Смотрю на Илью в дверях, и будто вижу впервые.

Он в домашних вытянутых штанах и в тапочках.

Спокойный. Почти расслабленный.

Будто ничего не произошло.

Только глаза напряженные.

— Ты… — он оглядывает меня с головы до ног. — Ты чего тут?

Голос обычный, слегка удивленный.

Как у человека, которого просто застали врасплох.

— Дверь была открыта, — говорю я тихо. — Я подумала… вдруг что-то случилось.

Он выдыхает и усмехается.

— Да нет, все нормально. Я просто вышел на минутку. Мусор вынести.

Ага, только это не правда.

Потому что, если бы он выносил мусор, то я бы его увидела.

А еще в его руках зажаты ключи, хотя дверь он не закрыл.

Тогда что это за ключи? От чьей квартиры?

Он делает шаг внутрь.

Я автоматически отступаю.

Илья замечает это. Его взгляд скользит по комнате — и останавливается на шарфе, висящем на спинке стула.

Повисает чуть заметная пауза.

Буквально на секунду.

Он все понял.

— А-а… — тянет он. — Ты из-за этого, что ли?

Я молчу.

— Яна, ты чего? — он делает шаг ближе, разводит руками. — Ты его потеряла. А я нашел. Хотел отдать тебе при встрече. Даже специально положил, чтобы не забыть.

Я киваю. Медленно.

Как будто верю.

— Понятно, — говорю я. — Хорошо.

Он внимательно смотрит на меня.

Слишком внимательно.

— Нет, не хорошо. Ты какая-то… слишком напряженная, — произносит он мягко. — Что еще? А, ты, наверное, видела фото?

Я вздрагиваю.

Он улыбается.

— Я просто случайно снял, — продолжает он, будто между делом. — Увидел тебя издалека. Ты была такая… настоящая. Я даже подумал — классный кадр. Ничего же такого, правда?

Он делает еще шаг.

Я машинально отступаю и чувствую, как спина упирается в стол.

— Угу, — говорю я. — Все нормально.

Он склоняет голову набок, будто разглядывает меня. Чуть прищуривается.

— Ты врешь, — говорит он почти ласково.

Я сжимаю руку за спиной сильнее.

— Что у тебя там? — спрашивает он вдруг.

Я не успеваю ответить.

Он резко хватает меня за запястье.

— Покажи.

Я вскрикиваю и пытаюсь вырваться, но он сильнее.

Всего лишь один его рывок, и из моей руки выпадает бюстгальтер.

Он смотрит на него.

Потом на меня.

Улыбка становится шире.

— А-а-а, — протягивает он. — И это нашла.

Я чувствую, как горло сжимается, а ноги начинают дрожать.

— Это… — он подбирает слово. — Ой, ты только не начинай себе надумывать, Яна. Он просто упал.

— Что? — хрипло спрашиваю я.

— С твоего балкона, — спокойно поясняет он. — Ты вешала белье сушиться. Видимо, ветром сдуло.

Я смотрю на него.

— С четвертого этажа… — медленно говорю я. — На пятый?

Он молчит долю секунды.

А потом улыбается, но уже без тепла.

— Тебе обязательно вот сейчас все это устраивать, а? Все же было хорошо. Не накручивай.

— Я не накручиваю.

— Накручиваешь, — он все еще улыбается, но улыбка натянутая, неестественная.

— Где ты сейчас был, Илья? — дрожащим голосом спрашиваю я.

— Мусор выносил.

— А дверь почему не закрыл? — киваю я в сторону все еще чуть приоткрытой входной двери.

— Так я же на минутку.

— А что тогда за ключи в руке?

Он переводит взгляд на свою руку.

— Ты слишком много думаешь, Яна, — говорит он.

— Ты был у меня в квартире, верно? И это было не в первый раз.

Он бледнеет. Просто цвет уходит с лица, как будто кто-то медленно выкручивает свет.

— Я… — он делает шаг назад, будто ему вдруг не хватает воздуха. — Слушай, ты сейчас сама у меня в квартире!

Он усмехается. Нервно. Непохоже на себя.

— Выходит, мы квиты, да?

Что?..

— Ты сейчас серьезно? — тихо спрашиваю я.

— Я просто присматриваю за тобой.

— Что? — у меня дрожит голос.

— Я рядом, Яна, — продолжает он, делая шаг ближе. — Всегда. Ты же сама это знаешь. Я помогаю тебе. Забочусь. Ты должна быть мне благодарна.

— Благодарна? Ты заходишь ко мне в квартиру, когда меня нет! — восклицаю я. — Как ты вообще туда попал? Откуда у тебя ключи?

— Давай-ка успокоимся, ладно? — примирительно поднимает он руки, делая шаг ко мне. — Ты просто сейчас нервничаешь. Тебе сложно. После всего этого… с ним. Но я не дам тебя в обиду, все будет хорошо. Со мной ты в безопасности.

Он тянется ко мне.

— Не трогай меня! — резко говорю я и дергаюсь в сторону.

И в тот же момент бросаюсь к выходу.

Но Илья оказывается там быстрее.

Он встает в дверном проеме.

Спокойно. Уверенно.

— Яна, — говорит он тихо. — Не надо делать глупостей. Мы просто поговорим и все обсудим, ладно?

Я замираю.

Между нами — всего шаг. И слишком мало воздуха.

— Илья, я хочу уйти, — выдыхаю я. — Пожалуйста.

— Ты никуда не пойдешь, — говорит он. — Пока мы не поговорим.

У меня сердце уходит в пятки.

Господи, что же делать?

В этот момент у меня в кармане звонит телефон.

Я на автомате тянусь.

— Стоп! Даже не думай отвечать, Яна, — в его голосе отчетливо слышна угроза.

Мы стоим друг напротив друга, а телефон в моем кармане надрывается.

У меня очень громкий звонок.

— Дай сюда, — Илья протягивает руку.

В ту же секунду входная дверь с силой распахивается, ударяясь о стену.

— Яна?

Я вздрагиваю всем телом.

Мне кажется, что я ослышалась.

Сердце делает такой резкий скачок, что темнеет в глазах.

Это невозможно.

Илья оборачивается.

На долю секунды в его взгляде мелькает что-то новое.

Не злость, нет.

Это испуг.

— Какого… — бормочет он, а затем как будто очухивается: — Эй, это моя квартира!

В проеме стоит Горан. Пальто распахнуто, глаза сверкают. Лицо настороженное, мрачное.

Он быстро сканирует взглядом обстановку. На мгновение его взгляд задерживается на мне, и я понимаю, что он уже увидел достаточно.

— Что здесь происходит?

Илья делает шаг ко мне. Сейчас он находится слишком близко.

— Ничего. У нас все нормально. Яна зашла ко мне в гости. И мы просто разговариваем. Да, Яна?

Он вдруг кладет руку мне на предплечье.

Его пальцы не сжимают. Они держат.

Так держат не для поддержки, а чтобы я не дернулась.

— Скажи ему, что все в порядке, — голосом давит Илья. — И пусть он выйдет.

Взгляд Горана прикован к руке Ильи, я вижу как он стискивает челюсти в попытке взять себя в руки.

Пальцы Ильи сжимаются все плотнее.

В этот момент у меня внутри что-то ломается окончательно.

— Нет, — вырывается у меня.

Я слышу свой голос со стороны, и он звучит хрипло, незнакомо.

Я смотрю прямо в лицо Горана.

— Я хочу уйти, — говорю я громко. — А он меня не выпускает.

На мгновение повисает тишина. Полная, абсолютная.

Я чувствую, как рука на моем предплечье застывает.

— Яна… ты сейчас наговоришь лишнего… — начинает Илья, но не успевает договорить.

Потому что уже в следующую секунду Горан оказывается рядом. Резко, быстро, моментально.

Одним движением он выбивает Илье руку, второй рукой толкает его вглубь квартиры.

Я слышу звук удара. Глухой. Не из тех, что бывают в кино, а настоящий.

Я вздрагиваю, но не от испуга, а скорее от облегчения.

Илья отшатывается, спотыкается о край ковра и падает на колени.

— Ты что творишь?! — вырывается у него, уже без уверенности, без прежнего тона.

Горан загораживает меня собой. Полностью.

Я вижу только его спину. Широкую. Напряженную.

И вдруг понимаю, что впервые за все это время мне не страшно.

Совсем.

Но не потому что все закончилось, а потому что теперь между мной и опасностью стоит он.

Илья поднимается, злой, побледневший, держится за живот.

— Ты вообще понимаешь, куда ты вломился? — шипит он. — Это мой дом!

Горан делает шаг вперед и, ухватив его за шиворот, заносит правую руку для удара.

— Нет!.. — я хватаю его за рукав в попытке остановить. — Не надо, Горан! Пожалуйста…

Он замирает. Одно мгновение словно бы раздумывает, затем медленно и нехотя опускает руку.

— Яна, — произносит Горан, не оборачиваясь. — За мной.

Это не вопрос и не просьба.

Но я не думаю и секунды. Просто делаю, как он говорит, и делаю шаг вслед за ним.

Илья дергается, словно собирается что-то сказать, но не успевает.

Горан поворачивает голову. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы Илья понял,  что если он откроет рот — будет больно.

Очень.

— Даже не смотри в ее сторону, — говорит Горан тихо.

Я понимаю, что он почти на грани того, чтобы развернуться и вновь пустить в ход кулаки. И это уже будет не защита.

Поэтому я беру его за рукав. Пальцы дрожат.

— Пойдем, — выдыхаю я.

И мы выходим.

Я не оборачиваюсь.

Мне достаточно звука тяжелого дыхания за спиной и того, как дверь захлопывается.

Через секунду я слышу звук поворачивающегося замка.

Уже на лестнице, когда мы спускаемся, ноги вдруг подкашиваются.

Я останавливаюсь. Тело вдруг сдается. Все, что держало меня последние полчаса, просто выключается.

Горан разворачивается мгновенно.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Его голос твердый, но в глазах мелькает беспокойство.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Да, я… Откуда ты… — шепчу я. — Как ты тут оказался?

Он на секунду закрывает глаза.

— Я поехал к тебе, — говорит он честно. — Ты сегодня уехала слишком рано. И у тебя был такой вид…

Он делает паузу.

— Я хотел поговорить лично. Объяснить про Тамару.

Он смотрит на меня внимательно.

Я сглатываю.

— Но ты не открыла. Тогда я стал тебе звонить и услышал мелодию твоего звонка с верхнего этажа. Дверь была приоткрыта, ну и…

— Ясно, — киваю я. — Пойдем внутрь.

Я открываю дверь своей квартиры дрожащими руками.

Мы заходим, и я тут же закрываю дверь на замок.

И сразу понимаю, что даже это не обеспечит мне безопасности. Ведь мои замки для Илья, судя по всему, не проблема.

Я разворачиваюсь и прижимаюсь к двери спиной.

— Горан…

— Да? — он не сводит с меня внимательного взгляда.

— Мне кажется, Илья бывал у меня в квартире. Я имею в виду, когда меня не было дома, — говорю я. — У него в квартире я видела мои вещи, а еще фото и…

Он меняется в лице.

— Собирайся.

— … и кто-то сдвинул жирафа, и… Что?

— Собирай вещи, — твердо повторяет он. — С этим уродом я разберусь. Но ты тут не останешься.

Я растерянно смотрю на него.

— Я наверное, я могла бы снять номер в отеле, но это довольно дорого и…

— Никаких отелей, — перебивает он.

Я моргаю.

Но куда же тогда…

— Ты поедешь ко мне. Ты и Никита, конечно же. Вы оба.

Что?..

Поедем к нему? Он серьезно?

— Но… — начинаю я, но Горан меня прерывает.

— Без "но". Просто собери самое необходимое, Яна, — в его голосе такая уверенность, что я не осмеливаюсь ослушаться.

Может, сейчас и правда лучше не оставаться тут.

Я киваю, но едва я делаю шаг к шкафу, как Горан разворачивается к двери.

Я уж вижу, как он тянется к ручке, и в этом движении столько злости, что у меня внутри все сжимается.

Он же к Илье собрался!

— Горан, нет! — я хватаю его за рукав раньше, чем успеваю подумать.

Он замирает.

Медленно поворачивает голову.

— Отпусти, — говорит он тихо.

И вот этот его тихий тон пугает до мурашек.

— Не ходи туда, — прошу я, почти шепотом. — Пожалуйста. Не сейчас. Не так. Не надо.

Я понимаю, что если он выйдет, то уже не остановится.

И что разговоров там не будет. Совсем.

А это плохо. Очень плохо.

Потому что Горан сейчас в состоянии, где тормозов нет.

Злой. Резкий. На грани.

Мне становится реально страшно.

За него, за себя, за всех.

— Яна, — он смотрит на меня сверху вниз. — Он не имел права.

— Я знаю, — быстро киваю я. — Я знаю. Но ты сейчас… ты не в том состоянии.

Он криво усмехается.

— А в каком я, по-твоему, должен быть?

Я не нахожу ответа.

Потому что правильного тут нет.

Но его нужно как-то убедить. И лучше всего сейчас говорить на его языке, а именно — логически.

— Просто… — я сглатываю. — Послушай, он все равно уже закрылся там на замок. Я слышала. И тебе он не откроет, он не идиот. Ну не будешь же ты выламывать дверь, правда?

Я чувствую, как его тело напряжено, будто струна.

В глазах мелькает что-то.

— Кстати… — бормочет он и осматривает мои замки. — Откуда у него ключи от твоей квартиры?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю… — и тут вспоминаю. — А! Один раз я оставляла ему ключи, когда диван должны были привезти, а я была на работе. Я хотела перенести, но он сам предложил встретить доставку, так как был в это время дома. Но он вернул их в тот же день…

— И, видимо, успел сделать дубликат… — сжимает челюсти Горан.

— Ну, наверное… Я даже не подумала… — виновато шмыгаю я носом.

И вдруг он резко поднимает руку, заставляя меня замолчать.

— Тихо.

Я замираю.

Сначала я не понимаю, что он услышал.

А потом — звук.

Глухой рокот мотора снизу.

Горан отстраняет меня и быстро подходит к окну. Отдергивает занавеску.

Я подхожу следом, уже зная, что увижу.

Во дворе загораются фары.

Машина Ильи трогается с места и стремительно набирает скорость.

Горан выдыхает сквозь зубы. Резко. Зло.

— Тварь, — бросает он себе под нос. — Сбежал… Ну ничего, далеко не уйдет.

Он достает телефон.

— Горан… — начинаю я.

— Поздно, — отрезает он, уже нажимая на экран.

Он отворачивается и уходит на кухню. Похоже, что специально — чтобы я не слышала.

Но я все равно слышу обрывки фраз.

— Да, — говорит он. — Серый седан. Да, сейчас.

Пауза.

— Нет. Не здесь. Подожди. Я скажу, куда.

Я опускаюсь на край дивана, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Что он делает?

Кому он звонит?

— Не трогайте пока, — продолжает он. — Я хочу кое-что выяснить.

У меня холодеет внутри.

Я встаю и иду за ним.

— Горан, — говорю я тихо, но твердо. — Прекрати.

Он обрывает звонок и смотрит на меня.

Взгляд жесткий. Собранный. Очень взрослый.

— Ты вся дрожишь, — констатирует он.

— Да, — киваю я. — Я боюсь. И не хочу, чтобы из-за меня… чтобы ты…

— Я ничего не натворю, — говорит он ровно. — Я разберусь.

— Это звучит еще хуже, — вырывается у меня.

Он подходит ближе.

— Послушай меня, — говорит он. — Ты сейчас соберешь вещи. Самое необходимое. Потому что пока он где-то там, оставаться здесь небезопасно. Все остальное неважно. Поняла?

Я торопливо киваю и бегу к шкафу.

Собираюсь быстро.

Даже не собираюсь, а просто хватаю вещи чуть ли не в панике.

Документы, зарядка, сменная одежда для Никиты, зубная щетка, пижама, его любимый заяц…

Руки дрожат, вещи валятся мимо сумки, но я не останавливаюсь. Главное — уйти. Сейчас. Немедленно.

Горан стоит у двери. Не торопит. Не помогает. Просто ждет.

Как будто знает, что если вмешается, то я рассыплюсь окончательно.

— Все? — спрашивает он, когда я застегиваю молнию.

— Ну… я не знаю…

— Главное — документы возьми, — спокойно говорит он. — Остальное купим.

Я не спорю.

Мы выходим.

Я закрываю дверь на все замки, хотя понимаю, насколько это теперь бессмысленно.

И все равно делаю это. Ритуал. Попытка удержать контроль хотя бы над чем-то.

Руки дрожат, я чуть не роняю ключи на пол.

Горан вдруг кладет руку мне на предплечье. Спокойно, твердо.

— Яна, посмотри на меня, — тихо говорит он.

Я поднимаю на него взгляд.

— Он больше к тебе не подойдет, — отвечает он уверенно и твердо. — Никогда.

От этой уверенности у меня по спине бегут мурашки.

— Просто доверься мне, — добавляет он. — Хорошо?

Я смотрю на него долго.

Потом медленно киваю.

— Хорошо.

И я понимаю, что верю ему.

Несмотря ни на что.

В машине тишина.

Но она не тяжелая, а скорее собранная.

Горан ведет быстро, но аккуратно. Ни одного резкого маневра.

И это здорово отличается от его манеры езды, когда он один.

В садик мы приезжаем раньше обычного.

Воспитательница смотрит с легким удивлением, ведь я никогда не забираю Никиту так рано, спрашивает, все ли в порядке.

Я киваю слишком быстро. И тут же улыбаюсь в ответ, стараясь, чтобы это выглядело не натянуто.

— Мама! — Никита вылетает ко мне и тут же замирает, заметив Горана за моей спиной.

— О, — говорит он, глядя на него. — Это ты.

— Это я, — отвечает Горан. — Привет.

— Привет, — серьезно кивает в ответ Никита и переводит взгляд на меня:

— Мама, ты что-то натворила на работе? Или опять ногу подвернула?

Я невольно улыбаюсь.

— Нет, милый. Все в порядке. Но… мы с тобой немного поживем в другом месте. Временно.

Сын моргает.

— Почему?

— Там э-э-э… — мычу я.

— Трубу прорвало, — подсказывает Горан.

— Точно, — киваю я. — Нужно отремонтировать.

Никита хмурится, но без паники. Он вообще редко паникует, в отличие от меня, к сожалению.

— А игрушки? — уточняет он деловито.

— Новые тебе купим, — отвечает Горан раньше, чем я успеваю что-то сказать.

— Ну тогда ладно, — кивает сын и идет с нами к машине.

В машине Никита устраивается сзади, болтает ногами и без остановки задает Горану вопросы.

— А мы куда едем? К тебе?

— Да, поживете пока у меня, — кивает Горан.

Никита задумывается. Серьезно так, по-взрослому.

— У тебя есть кот? — уточняет он.

— Нет.

— Плохо, — вздыхает Никита. — Но ничего. Я могу потерпеть.

Горан хмыкает.

Коротко, почти незаметно.

И вдруг я понимаю, что он улыбается точно так же, как Никита, когда тот делает вид, что все под контролем.

— А почему ты хмурился, когда вошел? Ты злилися?

— Никит… — начинаю я.

— Нормально, — перебивает меня Горан и отвечает Никите: — Злился, да. Но уже проходит.

— Ага, — удовлетворенно кивает Никита. — Я тоже иногда злюсь. Но когда поешь — лучше.

— Рабочая схема, — соглашается Горан.

Между тем, Никита не успокаивается:

— А зачем тебе такая большая машина?

— А ты всегда так быстро ездишь?

— А ты умеешь чинить роботов?

— А можно завтра блинчики?

Горан отвечает на все. Спокойно. По делу. Без сюсюканья.

Как со взрослым.

Я слушаю их и ловлю странное ощущение — они словно бы говорят на одном языке.

Как будто… понимают друг друга без слов.

От этого мне становится странно тепло и одновременно больно.

Мы сворачиваем в тихий квартал в центре.

Здесь нет детских площадок с облезлыми качелями и машин, припаркованных кое-как.

Широкий проезд, ровный асфальт, аккуратные деревья вдоль дороги и высокий дом с панорамными окнами, в которых отражаются огни города.

Современный. Холодный. Дорогой.

Такой, где все продумано до мелочей.

Дом Горана выглядит очень в его стиле.

Идеально. Без лишнего. И немного пугающе.

Я даже робею. За три года брака с ним я так и не привыкла к роскоши.

— Приехали, — говорит он.

Мы выходим из машины.

Никита смотрит вверх.

— Ого… — тянет он. — Это твой дом?

— Мой.

— Большой, — уважительно кивает Никита.

Горан открывает дверь, пропуская нас вперед.

— Проходите.

Мы заходим внутрь.

Первое, что я вижу — высокий мраморный холл. Светлый, холодный, идеально чистый.

Пол блестит так, будто его только что отполировали.

У стойки стоит мужчина в строгом костюме. Консьерж.

Он кивает Горану.

— Добрый вечер, — говорит он ровным голосом.

— Добрый, — отвечает Горан и даже не замедляет шаг.

Я ловлю себя на том, что инстинктивно выпрямляюсь. Поправляю ремень сумки.

Никита идет рядом со мной и смотрит по сторонам, не скрывая интереса.

— Мам, — шепчет он, дергая меня за рукав. — А этот дядя тут всегда стоит?

— Наверное, — так же тихо отвечаю я.

— Он охраняет? — уточняет Никита, с уважением глядя на консьержа.

Горан усмехается краем губ.

— Можно и так сказать.

Лифт открывается почти бесшумно. Большой. Зеркальный. С мягким светом и панелью без единой царапины.

Мы заходим внутрь.

Никита тут же тянет голову вверх, разглядывая потолок.

— Ого… — выдыхает он. — Мам, смотри, это космический лифт!

— Это просто лифт, — говорю я автоматически.

— Не уверен, — с сомнением качает он головой.

Я невольно улыбаюсь.

Двери закрываются, и лифт плавно трогается вверх, будто плывет.

— А если он сломается? — серьезно спрашивает Никита.

— Он не сломается, — спокойно отвечает Горан.

Мы выходим на последнем этаже. Тут всего две двери.

Квартира встречает нас светом и пространством.

Много воздуха. Много стекла. Камень, металл, строгие линии.

Ни одной лишней вещи.

Я вдруг вспоминаю свою квартиру.

Плед на диване. Никитины игрушки под ногами. Кружку, которую я вечно забываю у раковины.

Здесь все иначе.

Никита выходит вперед и замирает.

— Ого… — повторяет он уже тише. — Ничего себе… — потом оглядывается. — А у тебя точно нет кота?

Я почти смеюсь.

— Нет, — отвечает Горан.

— Странно, — задумчиво говорит Никита. — В такой квартире и нет кота.

Потом тут же переключается:

— Ух ты! Вот это диван! Да тут вдесятером можно сидеть! А это что? Камин? Настоящий? Ой, а можно я посмотрю?

Он скидывает ботинки и мчится в гостиную.

— Только ничего не трогай… — кричу я ему вдогонку.

— Там нет ничего опасного, — тут же говорит Горан.

— Да он же может что-то сломать…

— И пусть, — фыркает он. — Давай куртку.

Я снимаю куртку, протягиваю ему. Он берет ее и на секунду наши руки соприкасаются.

Я тут же отдергиваю руку, смущенно поправляю рукава.

Несколько секунд мы просто стоим.

— Спасибо, — говорю я наконец.

Он смотрит на меня.

— Идем.

Я стою с сумкой в руках и растерянно смотрю на Горана.

— Пойдем, Яна, — говорит он. — Покажу, комнату.

Я иду вслед за ним по коридору.

Комната светлая, большая, почти пустая. Кровать, шкаф, стол у окна. Все дорогое, стильное. Но безликое, как в гостинице.

Никита сразу заглядывает под кровать, открывает дверцу шкафа, трогает подоконник.

— А чья это комната?

— Ничья. Это гостевая.

— Ого! У тебя есть специальная комната для гостей? Круто! У тебя, наверное, часто бывают гости? — спрашивает он.

— Ни разу не были. Вы первые, — криво усмехается Горан.

— Ничего себе… — выдыхает Никита. — Тут эхо.

— Это потому что мало мебели, — объясняю я.

— И мы с мамой будем тут жить? — уточняет он деловито.

— Временно, — отвечаю я. — Пока трубу чинят.

— У меня еще одна пустая комната есть, — говорит Горан. — Если хотите…

— Нет-нет, мы лучше вместе, — тут же возражаю я. — Все-таки новое место…

— Ладно, тогда куплю сюда вторую кровать. Тут как раз место для нее есть.

И он выходит, оставив нас осмотреться.

Женских вещей я в квартире не вижу, и это странно. Где его невеста?

Так, Яна, какая тебе разница? Это не твое дело.

Я разбираю сумку, убираю вещи в шкаф.

А затем мы идем в ванную мыть руки. Никита старательно намыливает ладони, смотрит на себя в зеркало и строит рожицы.

На кухне Горан уже у плиты.

У меня что-то сжимается внутри от воспоминаний. Горан очень хорошо готовил, но делал он это крайне редко. Я обожала эти моменты.

— Это что? — сразу спрашивает Никита.

— Чевапчичи, — отвечает Горан. — Сербское блюдо. Типа котлет, только без панировки.

— Я котлеты люблю, — одобряет Никита. — А с чем?

— С лепешкой и соусом.

— Отлично, — кивает сын, как будто ему предложили сделку.

— Тебе помочь? — неуверенно спрашиваю я.

— Нет, все уже почти готово.

Мы садимся за стол. Все происходит как-то… обычно.

Будто это не экстренный переезд, не страх, не чужая квартира, а просто вечер.

Я чувствую себя неловко, но при этом как-то… неплохо.

— Умм… Вкусно! — восхищается Никита, запихивая в рот кусок.

Он ест молча ровно минуту. Потом, конечно, не выдерживает.

— А ты тут один живешь? — спрашивает он у Горана.

— Один.

— А почему?

Я напрягаюсь.

Горан даже не смотрит на меня.

— Так получилось, — отвечает он спокойно.

— Ты развелся? — уточняет Никита.

Я делаю вдох, но Горан опережает меня.

— Взрослые иногда расходятся, — говорит он. — Так бывает.

Никита переваривает информацию.

— А дети у тебя есть?

— Нет.

— Почему? Не хотел?

— Хотел. Но не сложилось, — отвечает Горан после паузы.

Я хмыкаю.

— Очень хотел, — добавляет он.

— Тогда хорошо, что я тут, — серьезно кивает Никита. — Я ведь ребенок.

— Да, ты прав. Я тоже рад, — в тон ему отвечает Горан.

— А твоя невеста? — не выдерживаю я. — Как она отреагирует на то, что мы здесь?

Он пожимает плечами.

— Тамара — прошлое. И она не была моей невестой. Мы встречались, да, но… расстались еще до моего переезда из Сербии.

Я моргаю.

— А приехала она просто так? — скептически уточняю я.

— Не совсем, — признает он. — Цель у нее, конечно, есть. Моя мама считает, что она мне подходит. Она была уверена, что мы поженимся.

Ну да. Она подходит, а я — нет.

— А ты?

— Я тоже так думал, — говорит он честно. — Умная. Красивая. Спокойная. Удобная.

Я фыркаю.

— Прекрасный набор.

— Вот именно, — кивает он. — А потом понял, что без чувств все это не работает. Я так не умею.

Я отвожу взгляд.

— И твоя мама ее сюда отправила?

— Скорее, подала ей идею, — криво усмехается он. — Она у меня упрямая, ты же знаешь.

— Ага, знаю, — киваю я.

В этот момент Никита, который до этого молча ел и, как мне казалось, вообще не слушал, вдруг поднимает голову и грустно вздыхает.

‍— Жаль, что у тебя нет детей.

— Почему? — интересуется Горан.

— Ну… если бы они были, я мог бы с ними играть.

— Завтра в магазин заедем и купим тебе новых классных игрушек, ладно?

— Ладно, — довольно кивает Никита, которого такая альтернатива явно тоже устраивает.

— Ты какие любишь?

— Лего! Я очень люблю Лего! Я уже для пяти лет собираю, — с гордостью заявляет он, — хотя мне пока четыре.

Я застываю.

Горан медленно поднимает на меня взгляд.

Очень медленно.

— Четыре? — переспрашивает он спокойно. — Я думал три.

— Пфф!.. — фыркает Никита. — Какие три! Я большой! Ты что не видишь?

У меня еда в горле застревает, и я хватаю стакан, чтобы запить.

— Тебе, наверное, четыре в марте исполнится, да? Это совсем скоро, через три месяца, — тихо спрашивает Горан после паузы.

Никита смотрит на Горана с упреком.

— Нет. Мне четыре исполнилось в сентябре.

Тишина за столом становится густой. Я слышу, как где-то вдалеке тикают часы.

— Ты… уверен?

Никита снова фыркает.

— Думаешь, я не знаю, когда у меня день рождения? — и переводит взгляд на меня: — Мам, скажи ему.

Горан тоже перевод взгляд на меня:

— Да, Яна. Скажи мне.

Ну все, приплыли.

Я открываю рот.

И тут же понимаю, что не знаю, что сказать.

Горан смотрит на меня таким странным взглядом… не знаю… словно бы пустым. Вообще не понятно, что у него в голове.

Хотя, конечно, предположить можно.

И он ждет моего ответа.

Хотя я уверена, что он уже все понял — просто хочет услышать это от меня.

Я сглатываю.

— Да, — говорю я наконец, голос мой звучит глухо. — Никите четыре.

Тишина такая, что слышно, как Никита жует.

Он вообще не чувствует, что сейчас происходит за столом.

Горан медленно откидывается на спинку стула.

Не резко, не демонстративно, а просто… отклоняется назад, словно ему вдруг стало тесно.

— Яна, — говорит он ровно. — Ты сказала мне, что ему три.

Я киваю.

— Ну я… округлила, — и добавляю зачем-то. — Разница небольшая.

Вот это было лишнее.

Я понимаю это сразу же.

Он смотрит на меня так, будто я только что ляпнула что-то очень глупое.

— Для кого небольшая? — спрашивает он тихо.

Я опускаю взгляд в тарелку.

Так, ладно. Все уже.

Нет смысла больше рыпаться. Я не смогу выкрутиться, и я сама виновата.

Я набираю в грудь воздуха.

— Ладно, — выдыхаю я. — Ему четыре и он родился в сентябре. Дальше что?

Он молчит.

Долго.

Я вижу, как у него напрягается челюсть. Как пальцы медленно сжимаются на краю стола.

Он не злится.

Это хуже.

— Почему ты соврала? — наконец спрашивает он.

Я моргаю. А что, разве непонятно?

— Я не врала, — резко отвечаю я. — Я просто…

— Просто что? — перебивает он. — Сдвинула дату? На полгода?

Я молчу. Он правда не понимает?

— Зачем, Яна? — спрашивает он тише.

Его настойчивые вопросы ставят меня в тупик. Для меня ответ на поверхности, но, похоже, не для него.

Меня накрывает странным ощущением.

Похоже, что Горан ищет ответ совсем не там, где я его ждала.

И в этот момент Никита, до того сосредоточенно ковырявший вилкой еду, вдруг зевает — широко, громко, с чувством.

Я хватаюсь за это, как за спасательный круг.

— Ты, наверное, уже спать хочешь, — говорю слишком быстро. — Пойдем, почистим зубки, и я тебя уложу.

Я встаю, беру тарелку, стараясь не смотреть на Горана.

Нет, я понимаю, что от разговора никуда не уйти, но хочу хоть немного собраться с мыслями.

Чувствую на себе его взгляд.

Никита вылезает из-за стола.

— Ладно, пойдем.

Что странно, он даже не сопротивляется и не просит посмотреть мультики.

— Горан, спасибо за ужин, сейчас мы…

— Горан? — Никита поднимает на меня удивленный взгляд, а затем переводит его на Горана: — Тебя правда так зовут?

— Да.

Никита моргает. Потом хмыкает.

— Надо же, — говорит он задумчиво. — Прикольно.

— Что прикольного? — автоматически спрашиваю я, уже чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Ну я же Горанович. Почти как Горыныч, — хихикает сын. — Я раньше не слышал, чтобы кого-то так же звали.

Он улыбается. Для него это просто интересный факт.

Детская логика. Никакого подтекста.

Я чувствую, как у меня холодеют пальцы.

Медленно поднимаю взгляд.

Горан не улыбается.

Он вообще не двигается. Лицо как застывшая маска.

Словно кто-то нажал на паузу.

— Я не понял, Горанович — это что? — переспрашивает он неестественно спокойно.

— Это отчество. Никита Горанович, — с готовностью повторяет Никита. — Это от папы. Ну, как у всех.

Горан тупо смотрит в одну точку.

Никита поворачивается ко мне с вопросом:

— Почему он такой странный?

— Он просто из другой страны, у них нет отчеств, — торопливо отвечаю я. — Ну все, пойдем.

— Угу. Спокойной ночи, Горан, — говорит Никита.

Горан отвечает не сразу. Переводит на Никиту заторможенный взгляд.

— Спокойной ночи, — глухо отвечает он.

Мы чистим зубы, переодеваемся, я укладываю Никиту, он засыпает быстро — как будто ничего не произошло.

А у меня внутри все гудит.

Я сижу рядом еще минуту и смотрю на его лицо. Спокойное. Детское. Совершенно обычное.

А в голове у меня каша.

Реакция Горана… странная.

Ну, то есть… не знаю, чего я ожидала, но…

Точно чего-то другого.

Наверное, я ждала, что он спросит прямо, резко, в лоб — он ли его отец.

А он спрашивал… не то.

Почему я соврала.

Зачем сдвинула дату.

Как будто искал в этом совсем другой смысл.

И это странно. Непонятно.

И тут до меня доходит.

Господи…

Я скрывала возраст, чтобы он не догадался. Чтобы не подумал, что Никита его сын.

Но он… он даже и не думает, что Никита его сын!

Он даже не допускает этой мысли!

И это осознание настолько ошарашивает и выбивает из колеи, что я теряюсь.

Какого черта вообще?..

Ладно, Яна.

Хватит бегать кругами и гадать.

Сейчас ты все равно все выяснишь.

Я делаю вдох, встаю и медленно иду на кухню.

Горан стоит там же, где и был. Теперь он смотрит в окно.

Я останавливаюсь в дверях.

— Ты хотел что-то спросить? — говорю я осторожно.

Он оборачивается.

Лицо жесткое, слишком собранное.

Такое, какое у него бывает, когда он держит себя изо всех сил.

— У него отчество… Горанович? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я.

Он смотрит на меня в упор.

— Почему?

Я раздраженно выдыхаю.

— Может, потому что его отца зовут Горан? — говорю я.

Он медленно качает головой.

— Яна… — говорит он тихо. — О чем ты вообще говоришь?

У меня внутри что-то обрывается.

— В смысле?

Он делает шаг ближе. Останавливается.

— У нас с тобой не может быть детей.

Горан

5 лет назад

Кабинет слишком белый. Из тех, где за большие деньги тебе говорят неприятные вещи очень вежливым голосом.

Профессор сидит напротив, сложив руки на столе. Светило медицины, чтоб его. Лучший в своем деле.

Я смотрю на него и думаю, что если он сейчас начнет с фразы "боюсь, у меня для вас плохие новости", то я встану и уйду.

Не потому что страшно, а потому что терпеть этот пафос не собираюсь.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости, Горан.

Твою ж мать!

Ну конечно.

— Вы сейчас серьезно? — уточняю я спокойно. — Это обязательная часть сценария или может, пропустим и сразу перейдем к делу?

Он едва заметно улыбается. Очень вежливо и профессионально.

— Я предпочитаю предупреждать заранее.

— Тогда давайте без предисловий, — киваю я. — У меня сегодня плотный график.

Это неправда.

Но пусть думает, что я спокоен.

Он берет папку, листает анализы.

— Мы получили результаты всех тестов.

— Отлично, — говорю я. — И?

— Разумеется, можно провести дополнительные исследования. Повторные анализы, другие лаборатории…

— Проведем, — перебиваю я. — Сколько угодно. Дальше.

Он поднимает на меня взгляд. И вот тут я понимаю — он уже все сказал. Просто тянет.

— Я должен быть с вами откровенен, — говорит он. — Это вряд ли изменит картину.

Внутри что-то неприятно екает.

— Евгений Михайлович, — говорю я сухо, — если вы сейчас продолжите говорить общими фразами, я начну думать, что вы издеваетесь.

Он кивает. Принимает.

— Хорошо. Тогда скажу прямо. Вы с вашей женой не сможете иметь общих детей.

Та-а-а-а-к…

В груди будто что-то резко сжимается, но я держу лицо.

— У нее проблемы со здоровьем? — спрашиваю я.

— Нет. Ваша жена абсолютно здорова.

— Значит, у меня.

— Вы тоже полностью здоровы.

Я усмехаюсь.

— Прекрасно. Здоровы оба, а дети невозможны. Звучит очень логично.

Он не реагирует на тон.

— Речь идет о редком случае полной биологической несовместимости.

Что это еще за хрень?

— Поясните, — говорю я. — Желательно так, чтобы это не звучало как абстрактная чушь из учебника.

— Иммунная система вашей жены воспринимает ваш генетический материал как чужеродный, — объясняет он. — Отторжение происходит на самых ранних этапах.

— Не принимает — это что значит? — резко спрашиваю я. — Выкидыши?

— Нет. Даже не доходит до клинической беременности, — отвечает он. — Имплантация не закрепляется.

Я откидываюсь на спинку кресла.

— ЭКО, — говорю я без паузы. — Искусственное оплодотворение.

Он качает головой.

— В вашем случае ЭКО не поможет. Причина не в зачатии, а в иммунной реакции.

— Тогда подавление иммунитета, — бросаю я. — Я знаю, что так делают.

— Делают, — соглашается он. — Но не для вашего случая.

Чувствую, как во мне растет раздражение.

— То есть вы сейчас хотите сказать, что медицина просто разводит руками?

— Я хочу сказать, — спокойно отвечает он, — что мы обязаны оперировать цифрами.

— Прекрасно, — говорю я. — Давайте цифры.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем раньше.

— Официальная вероятность наступления беременности в вашем случае — около 0,3%.

Я приподнимаю бровь.

— Значит, шанс все-таки есть.

— Нет, — возражает он сразу. — Это не шанс. Это статистическая погрешность.

Вот тут внутри что-то щелкает.

— Объясните, — говорю я уже жестче.

— В медицине мы не пишем "ноль", — отвечает он. — Потому что ноль — это абсолют. Эти проценты — не результат успешных беременностей, а единичные, неповторимые случаи, которые невозможно воспроизвести. Они существуют на бумаге, а не в реальности.

Мне не хватает воздуха.

Я медленно встаю.

— То есть вы предлагаете мне смириться?

— Я предлагаю вам не строить на этом надежду, — говорит он.

Вот теперь злость накрывает по-настоящему.

— Делайте дополнительные тесты, — отрезаю я. — Все. Другие лаборатории, другие страны, любые методики.

— Мы сделаем, — кивает он. — Но ответ будет тем же.

— Посмотрим, — бросаю я и иду к двери.

— Мне очень жаль, — говорит он мне в спину.

Я выхожу из кабинета, не оборачиваясь.

Дверь за спиной закрывается почти бесшумно, но мне кажется, что она хлопает.

Или это у меня в голове хлопает.

На парковке холодно. Серо.

Асфальт мокрый, машины стоят ровными рядами, как ни в чем не бывало.

Мой автомобиль — на том же месте.

Черный, чистый, идеально отполированный.

Я подхожу и со всей силы пинаю колесо.

Боль в ноге резкая, короткая.

Хорошая такая боль, понятная.

В отличие от той, что внутри.

— Черт, — выдыхаю я сквозь зубы.

Я сажусь внутрь, хлопая дверью так, что салон отзывается глухим эхом. Руки дрожат. Я сжимаю руль, чувствуя под пальцами гладкую кожу.

Выдыхаю резко, почти со звуком, и бью ладонью по рулю.

— Да вы издеваетесь… — рычу я.

Статистическая погрешность, мать вашу!

Как будто речь идет о сломанном принтере, а не о чьей-то жизни.

Я закрываю глаза.

Яна.

Господи, Яночка…

Вижу ее.

Как она сидит на кухне, поджав ноги под себя.

Как смотрит на чужих детей на улице и делает вид, что ей все равно.

Как говорит "ничего, у нас все получится" и улыбается — слишком старательно.

Я сглатываю.

— Черт… — повторяю я уже тише.

Она не просто хочет ребенка. Она живет этим.

Я вновь бью кулаком по рулю.

— Сволочь, — говорю в пустоту. — Просто сволочь.

Не врачу.

Не судьбе.

Себе.

Потому что мне сейчас больно.

Но это все ерунда.

Потому что ей будет в тысячу раз больнее.

Я зажмуриваюсь и откидываю голову на подголовник.

Ну и что теперь?

Что теперь делать?!

Я еду домой на автомате.

В голове пусто и шумно одновременно. Ни одной внятной мысли. Только обрывки.

Надо что-то сказать.

Нет, лучше ничего не говорить.

Или все же сказать? Но как?..

Как сказать ей, что ее мечта никогда не сбудется?

Господи…

Я ловлю себя на том, что еду медленнее обычного. Потом ускоряюсь. Потом снова сбрасываю скорость. Как будто от этого что-то изменится.

Не изменится.

Я останавливаюсь у нашего дома, глушу двигатель и пару секунд просто сижу. Смотрю на подъезд. На знакомые окна.

Ну и что ты сейчас сделаешь, Горан?

Ничего. Вот именно.

Я поднимаюсь, звоню. Дверь открывается почти сразу.

— Привет, — говорит Яна.

И улыбается. Обычной своей улыбкой. Не настороженной. Не вымученной. Просто видно, что рада мне.

Она обнимает меня, утыкается носом в куртку. Теплая. Домашняя. Своя.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку. Потом в висок. Потом в губы.

Не могу оторваться от нее.

Внутри сумбур. Тут и любовь, и жалость — скребет все на душе.

Целую еще и еще. Она смеется, шутливо уворачивается.

А я надышаться ею не могу. Потому что понимаю, что это последние наши минуты.

Минуты счастья, когда она еще не знает.

А потом все.

— Так соскучился? — смеется она, а я впитываю взглядом ее улыбку.

Господи, ну как ей сказать-то? Как?

— Очень, — хриплю я, а горло что-то сдавливает так сильно, что даже воздух не проходит.

— Все в порядке? — спрашивает она, чуть насторожившись.

— Да… да, в порядке, — киваю я.

Это неправда. Я вообще ни хрена не в порядке, мать вашу.

Яна кивает и идет на кухню. Я направляюсь следом.

Она ставит разогреваться ужин. Я сажусь за стол. Смотрю, как она двигается. Как поправляет волосы. Как машинально протирает стол, который и так чистый.

Все привычно. По-домашнему уютно.

И от этого только хуже.

— Ты какой-то тихий, — говорит она, ставя чашки. — Точно все хорошо?

Я смотрю на нее и понимаю, что сейчас не могу. Просто не могу открыть рот и начать этот разговор.

— Да, — говорю я. — Точно.

Она внимательно смотрит, но не лезет дальше. Как всегда.

— Как день прошел? — спрашиваю я.

— Да обычно, — пожимает она плечами. — Пары, потом с Аней кофе пили. Ой, ты представляешь, она тоже… — она замолкает на секунду. — Ладно, неважно.

Вот оно.

Я знаю, что она сейчас не сказала.

— Что, она тоже беременна? — ровно спрашиваю я.

— Да, прикинь, — продолжает она, — все вокруг беременеют.

Она улыбается так, будто ее это совсем не задевает. Но в глазах я не вижу улыбки.

— Ну и что? — говорю я осторожно.

— Да ничего, — пожимает плечами. — У нас все будет хорошо. Я уверена. Просто чуть позже.

У меня внутри все переворачивается.

Твою ж мать.

— А если… — начинаю я. — Если не получится?

Она смотрит на меня удивленно.

— В смысле?

— Ну… — я подбираю слова. — Люди ведь и без детей живут. И нормально живут.

Она хмурится.

— Нет, — говорит сразу. — Ребенок нужен обязательно.

Я молчу.

— Горан, ты что? Это моя самая большая мечта, ты же знаешь.

Киваю.

— Да, но… знаешь, мало ли. Всякое бывает. Можно ведь усыновить… — осторожно говорю я.

Она отводит глаза.

— Я… — мнется смущенно. — Конечно, и это правильно. Ты знаешь, это наверное очень эгоистично, но… — закусывает губу. — Я хочу… вот это все. Чтобы он рос под сердцем. Чтобы я гладила живот и представляла, как он там. Чтобы ждать его каждый день. Смотреть, на кого он будет похож. На тебя или на меня. Мне нужен свой. Я хочу почувствовать это. Пройти через все это, понимаешь?

Я сглатываю.

Конечно, милая.

Подхожу к ней, обнимаю. Глажу ее по волосам.

— Я понимаю, Яна, — говорю тихо.

Яна

Я смотрю на него в полном недоумении.

Что он такое говорит?

— Ты о чем, Горан?

Он качает головой.

— У нас с тобой биологическая несовместимость. Полная. Мне это подтвердил лучший специалист репродуктолог Москвы.

Я хлопаю глазами. Звучит как какой-то бред.

— Ну, значит, он ошибся.

Горан смотрит на меня так долго, что меня это даже пугает.

— Ты хочешь сказать, что все это время думала, что это… мой ребенок? — тихо спрашивает он в итоге.

Я хмыкаю.

— Думала? Тут не о чем думать, Горан. Он или твой, или от святого духа. Потому что других вариантов просто нет.

Я смотрю на него и жду.

Не знаю чего именно — возражения, крика, хоть какой-то реакции.

А он молчит.

Не так, как раньше — холодно и закрыто. Нет.

Он будто завис. Как компьютер, который получил команду, не предусмотренную системой.

— Подожди… — наконец говорит он и проводит рукой по лицу. — Стоп, стоп. Подожди.

Он делает шаг. Потом еще один. Потом останавливается посреди кухни, как будто не понимает, куда шел.

— Это невозможно, — говорит он уже не мне, а в пустоту. — Просто невозможно.

— Горан, — я прислоняюсь спиной к столешнице. — Ты вообще себя слышишь?

Он резко поднимает на меня взгляд.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — спрашивает он глухо. — Ты понимаешь, что это значит?

— Я-то? Понимаю, — отвечаю я. — А ты, похоже, нет.

Он мотает головой. Затем снова. Как будто надеется, что если мотнуть достаточно сильно, реальность изменится.

— Нет, — говорит он. — Нет, послушай. Мне это объясняли. Подробно. С анализами. С цифрами. Это не "ой, не получилось". Это… — он запинается, подбирая слово, — это был приговор.

Я хмыкаю.

— Кому? — резко спрашиваю я. — Тебе? Или нам?

Он открывает рот, но ничего не говорит.

Я вижу, как у него дрожат пальцы. Совсем чуть-чуть. Если не смотреть внимательно — можно не заметить.

— Ты хочешь сказать… — он сглатывает. — Ты хочешь сказать, что все это время…

— Я ничего не хочу сказать, — перебиваю я. — Я говорю как есть.

Он медленно опускается на стул. Не садится, а именно опускается, будто ноги перестали его держать.

— Тогда… — начинает он и замолкает.

Смотрит на стол. На тарелку. На крошки.

— Тогда выходит… — снова пауза. — Что я…

Он не договаривает.

И вот тут до меня доходит.

Не сразу, но доходит.

Он не про анализы сейчас и не про врачей.

Он считает.

Даты.

Месяцы.

Годы.

Нашу жизнь.

Я никогда не видела его в таком состоянии.

— Ты ушел, когда я уже была беременна, — говорю я.

Он поднимает взгляд. Медленно. Очень медленно.

И в этом взгляде нет ни злости, ни недоверия.

Только шок. Чистый, голый, как ожог.

— Но ведь… в то утро тест был отрицательным, — хрипло говорит он.

Ах да… то утро.

Утро, когда он застал меня ревущей в ванной.

Я пожимаю плечами.

— Видимо, была поздняя овуляция. Тест еще не показал беременность. Вот если бы я сделала его через несколько дней…

Он резко втягивает воздух.

— Несколько дней… — выдыхает он.

Я просто молчу.

Горан закрывает глаза. Ненадолго, на пару секунд.

Когда он их открывает, что-то в нем уже другое.

— Я… — он проводит рукой по волосам. — Я оставил тебя одну.

Это не вопрос и не оправдание.

Это осознание.

— Беременную, — добавляет он хрипло.

Я все еще молчу.

Я столько раз представляла себе этот разговор.

Проигрывала его у себя в голове.

Так ненавидела его, так мечтала бросить ему в лицо правду. Посмотреть в его глаза, когда он поймет.

А вот сейчас почему-то не чувствую никакого удовлетворения. И от этого даже как-то обидно.

Горан смотрит в сторону комнаты, где спит Никита.

Как-то искоса, будто боится.

— Он… — начинает он и снова замолкает. — Он похож на меня?

Я вздыхаю.

— А ты сам не заметил?

Он слабо усмехается. Выходит криво.

— Я думал, мне просто кажется.

И вот в этот момент я вижу, как до него начинает доходить по-настоящему.

Что у него есть сын.

Что этот сын уже смеется, спорит, обижается, живет.

Что он пропустил все.

Горан молчит. Затем поднимает на меня взгляд.

— Почему ты мне не сказала?

Вот теперь больно уже мне, но я не отвожу глаз.

— Ты серьезно? — спрашиваю я спокойным ровным тоном.

— Яна, — он делает шаг ко мне. — Почему?

Я чувствую, как внутри что-то поднимается. Медленно, глухо. Это не истерика и не злость.

Это усталость.

— Помнишь историю с банковской картой? Как я рассказывала тебе, что пыталась связаться? Так вот, это было неправдой. Дело было не в деньгах. Мне было плевать на деньги. Я тогда даже не знала про них. Я хотела тебе рассказать, Горан. Потому что была уверена, что ты должен знать.

Он дергается, будто его ударили.

— А я сменил номер…

Он сжимает челюсть так, что я слышу скрип.

— Вот именно. Я приехала в Москву, тебя там не нашла. Выяснилось, что ты уехал в Сербию. А твой новый номер мне не дали.

Он смотрит на меня так, будто только сейчас это осознает.

Затем делает еще шаг. Останавливается.

— Но… Яна! Надо было что-то придумать! Что-то сделать… — начинает он и замолкает. — Нельзя же было…

Я усмехаюсь. Коротко, зло.

— Я сделала. Я позвонила твоей матери.

Вот тут его словно прошивает током.

— Что?.. — хрипло спрашивает он.

— Да, — киваю я. — Позвонила. Потому что больше вариантов у меня не было.

Он закрывает глаза.

— И что она сказала?

Я выдыхаю. Медленно.

— Она сказала, чтобы я не звонила тебе больше.

— …

— Сказала, что ты все решил.

— …

— И что мне нужно оставить тебя в покое.

Я вижу как каждое слово врезается в него словно нож.

Вижу, как он буквально съеживается. Не физически. Внутри.

— Она… — начинает он и замолкает.

— Да, — говорю я. — Вот именно.

— Просто не могу в это поверить…

Он резко разворачивается, делает пару шагов по кухне, останавливается, упирается ладонями в стол.

— Черт… — выдыхает он.

Что, мама забыла рассказать тебе о том звонке, Горан?

Я сжимаю челюсти.

До сих пор внутри все болит, когда вспоминаю тот разговор.

— Я осталась одна, — говорю я. — Беременная. Без тебя. Без денег. Без объяснений.

Он вздрагивает. Реально вздрагивает.

— И ты думаешь, — продолжаю я, — что после этого я должна была еще что-то  доказывать ?

Он оборачивается. Глаза красные. Не от слез, а от напряжения.

— Яна… — шепчет он. — Я бы…

— Ты уже сделал свой выбор, Горан, — перебиваю я. — Тогда.

Он проводит рукой по лицу.

— Ты ведь понимаешь, что я не знал… — говорит он глухо.

Я пожимаю плечами.

— Знал… не знал… Что это меняет? Ты встретил другую, ты ушел к ней, потому что я тебе не подходила, а она подходила идеально, — криво усмехаюсь я.

Почему-то до сих пор больно от этого.

Он поворачивается ко мне. Смотрит долго, прямо.

— Ты не поняла, Яна, — произносит после паузы. — У меня не было на тот момент никакой другой.

Что?.. Он серьезно?

— Ты же сказал…

— Я знаю, что сказал. Но это неправда. Я никогда не изменял тебе. И я всегда тебя любил.

Его слова врезаются в меня глухим мощным ударом.

В смысле? Тогда какого черта?

— Так ты ушел… — говорю я, и тут до меня доходит. — Ты ушел из-за того, что думал, что у нас не может быть детей?

Это звучит настолько дико, что я даже не знаю, смеяться или плакать.

— Да. Ты очень хотела ребенка, Яна.

Я моргаю.

Нет, это какой-то бред!

— О чем ты говоришь? Ты серьезно сейчас? — я просто поверить не могу.

— Я никогда в жизни не был настолько серьезен, — он стискивает челюсти, не отводя от меня прямого взгляда.

Я теряюсь. Реально.

— Но… зачем нужен был этот цирк? Для чего ты придумал, что уходишь к другой? Почему было просто не поговорить? Не рассказать мне все? — я реально не понимаю.

Он вздыхает.

— Ну сказал бы я правду, и что? Ты бы ушла от меня?

— Нет. Конечно, нет! — восклицаю я. — Как ты мог такое подумать?

— Вот именно, — кивает он. — Я не мог этого допустить.

— В смысле… — начинаю я, и тут до меня начинает доходить. — Ты ушел, чтобы я… родила от другого?..

— Я ушел, чтобы дать тебе возможность быть счастливой. Чтобы ты могла стать матерью. Ведь со мной это было невозможно. Ну… я так думал.

Господи…

— Горан, но ведь я хотела не просто ребенка, я хотела ребенка от тебя! Твоего и моего. Нашего ребенка! — восклицаю я уже в каком-то отчаянии. — Я видела в нем смысл как продолжении нашей любви. Я… — я замолкаю и в смущении закусываю губу.

— Что? Говори, — тихо просит он.

— Мне стыдно, — признаюсь я.

— Чтобы там ни было — это не может быть хуже того, что сделал я, — невесело усмехается он. — Скажи мне.

— Я… я всегда боялась, что недостойна тебя, — тихо говорю я. — Ты ведь был такой… — я делаю неопределенный пас руками. — Ну и ты же сам сказал, что я не дотягиваю. И поэтому я думала, что ребенок… сблизит нас. Боялась, что если я не рожу тебе, то ты можешь уйти…

— Твою ж мать… — тихо ругается он и закрывает лицо руками.

Сидит так некоторое время, а затем поднимает на меня воспаленный взгляд.

— Яна, я никогда не думал, что ты не достойна или не дотягиваешь. Это все было только в твоей голове. Но я знал, что это твое "слабое место" и именно поэтому я в него и ударил. Я не горжусь этим. Но по-другому ты бы не ушла.

— Что?.. — еле слышно шепчу я.

— Вспомни наш разговор. Разве когда-либо раньше я общался с тобой так? Разве до этого я давал тебе понять или почувствовать, что считаю тебя недостойной? — он смотрит на меня, а в его взгляде я вижу что-то такое, отчего у меня мурашки появляются на коже.

— Нет, но…

— Вот именно. Ответ "нет". Мне нужно было оттолкнуть тебя посильнее, Яна, потому что даже новость о моей якобы "измене" не смогла оттолкнуть тебя настолько, чтобы ты ушла без сомнений. В итоге ты бы простила, верно?

Я открываю и закрываю рот.

Вспоминаю то свое состояние пять лет назад и понимаю, что да. Он прав. Я настолько сильно его любила, что думаю — простила бы.

— Мне нужно было ударить тебя в самое уязвимое место. Прости. Тогда я был уверен, что это необходимо. Только возненавидев меня, ты бы ушла, не оглядываясь и без колебаний. Я ведь думал, что таким образом "спасаю" тебя. Я был уверен, что для тебя главное — стать матерью. А не… мы.

Уфф… Ну полный звиздец!

— А зачем ты сменил номер? Зачем уехал?

— Потому что было слишком тяжело оставаться. Когда ты тогда позвонила, я… — он зажмуривается. — Я тогда чуть не сдался. Каждое твое слово, каждая фраза… И то, что я вынужден был говорить тебе все эти ужасные вещи… Яна, я не мог так, понимаешь? Нужно было сделать так, чтобы мы не могли больше общаться. Оборвать любой контакт. Поэтому я уехал и запретил себе следить за твоей жизнью. Запретил узнавать, как ты. Боялся, что сорвусь. Что не выдержу. Я считал, что оставил тебе достаточно денег, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Дыру от моего поступка они бы, конечно, не закрыли, но… В общем, я думал, что тебе так будет лучше.

— Так вот оно что… — выдыхаю я. — То есть, ты просто взял и решил за меня, да? Решил, что знаешь, как для меня будет лучше?

‍— Я… ну да. Наверное, да, — кивает он.

— Ты всегда так делал, — хмыкаю я. — Решал за других. Впрочем, твоя мама, наверное, была очень рада твоему решению.

— Черт! Мама! Не ожидал, что она так поступит, — он стучит кулаком по стене.

— Я никогда ей не нравилась, — пожимаю я плечами.

— Дело не в тебе, — качает он головой.

— А в чем?

— Она хотела, чтобы я вернулся в Сербию. Думала, что я не возвращаюсь из-за тебя, что ты меня тут держишь.

Ах, вот оно что…

— Ну… — я обхватываю руками плечи, — теперь хотя бы все понятно. А то я долго гадала, что сделала не так, — усмехаюсь я криво.

Горан резко поворачивается.

— Ты ничего не сделала "не так". Это я ошибся.

— Ошибся? — тихо говорю я. — Нет, ошибиться можно, выбрав не тот размер обуви. А ты просто сломал три жизни. И разрушил нашу семью.

Горан

Я остаюсь один на кухне.

Яна ушла в комнату к Никите, а я так и стою, опершись ладонями о столешницу. Не двигаюсь. Дышу тяжело, будто после бега. Хотя никуда не бежал.

Три жизни.

Она сказала это спокойно, без истерики. И от этого пробрало лишь сильнее.

Я прокручиваю в голове ее слова. По кругу, как заевшую пластинку.

Беременная. Одна. Без меня.

Зажмуриваюсь и представляю…

Как она вставала по утрам.

Как шла на работу с токсикозом.

Как ехала одна на УЗИ.

Как возвращалась в пустую квартиру.

И вдруг понимаю, что это только верхушка.

Самое безобидное.

Я думал, что оставил ей деньги.

Я был уверен, что она обеспечена ,что у нее есть подушка, что я хотя бы в этом не подвел.

Я даже ни разу не проверил, дошли ли эти деньги. Ни разу.

А она их не получила.

Это значит — она сидела беременная и не понимала, на что жить.

Я резко отталкиваюсь от столешницы, делаю шаг, потом еще. Не могу стоять.

У нее не было вот этого "если что — поеду к маме". Потому что у нее не было мамы.

У нее никого не было.

Без квартиры.

Без стабильной работы.

Без помощи.

С животом, который рос с каждым месяцем.

А я считал, что все устроено, что все под контролем, что я все продумал.

Какой же я самоуверенный придурок!

Я представляю ее в магазине. Как он берет упаковку детского питания. Смотрит на цену и считает на сколько дней хватит. Затем кладет обратно. Берет другую — дешевле.

Считает. Всегда считает.

Я вижу ее с телефоном в руке.

Сидит где-нибудь на кухне в съемной квартире. Пытается решить, кому можно позвонить.

А звонить некому.

Она даже поехала в Москву. Хотела мне сказать.

Господи…

Я тру лицо ладонями.

Воображение подсовывает картинку.

Как она стояла в офисе.

Как ей сказали, что меня нет.

Как она вышла на улицу и поняла, что я просто исчез.

Я сжимаю кулаки.

А потом она звонит моей матери.

И вот тут мне реально становится плохо.

Потому что я знаю, как мама умеет быть холодной.

Стискиваю челюсть так, что она начинает ныть.

Я буквально слышу голос Яны. Когда она волнуется, то говорит чуть быстрее и чуть тише.

Она просила.

Просила.

А ей сказали оставить меня в покое.

И я не был там, чтобы это услышать.

Меня не было.

Я хожу по кухне, как загнанный зверь.

— Твою ж мать… — вырывается сквозь зубы.

Она не просто осталась одна.

Она рожала одна.

Ехала в роддом одна, и никто ее не встретил, когда она выходила оттуда с ребенком на руках.

Подписывала документы одна.

Сжимала чужую холодную ручку кровати и думала — ну ничего, я справлюсь.

И справилась.

Без меня.

Сильная. Упрямая. Маленькая моя.

А я в это время…

Я работал.

Я строил.

Я страдал красиво.

Самое мерзкое — я ведь считал себя правым.

Я, мать его, считал себя благородным!

Благородным!!!

Ну а как же! Пожертвовал своим счастьем ради счастья любимой!

Господи, какой же идиот!

Я резко хватаю стакан со стола и швыряю его в раковину. Он разлетается на куски. Осколки звенят.

Мне плевать.

Пять лет.

Пять лет я не видел, как растет мой сын.

Первый шаг. Первое слово. Первая температура. Первая ночь, когда он не спит и орет.

Она одна держала его на руках.

И, может, тихо плакала вместе с ним.

А я не знал.

Потому что не хотел знать.

Я запретил себе. Я выбрал не знать.

И вот за это мне хочется врезать самому себе так, чтобы разбить лицо в кровь.

Я пропустил все.

И вернуть это нельзя.

Нельзя.

От этого хочется выть.

Я опускаюсь на стул и провожу рукой по лицу.

У меня есть сын. Живой. Настоящий. С характером.

Он сегодня смотрел на меня и не знал, что я — его отец.

И я не знал, что он — мой.

Как так можно было все испоганить?..

Мой сын спит за той дверью.

Я встаю, делаю шаг к коридору и останавливаюсь.

Я даже не знаю, имею ли право туда заходить.

Потому что отец — это не тот, кто просто совпал по ДНК.

Отец — это тот, кто рядом.

А меня рядом не было.

Я прислоняюсь лбом к стене.

— Идиот, — тихо говорю сам себе.

И нет в этом никакого благородства, нет никакого героизма.

Я — просто дурак, который решил, что знает лучше.

Я стою еще секунду. Потом все-таки иду по коридору.

Дверь в гостевую приоткрыта. Изнутри льется мягкий ночник.

Я толкаю ее чуть сильнее.

Яны нет, из-за двери в ванную слышен шум воды.

Никита спит, раскинувшись поперек кровати. Одеяло сбито, одна нога наружу. Лицо расслабленное, детское.

Мой сын.

Это слово звучит в голове глухо и тяжело. Непривычно.

Я подхожу ближе. Осторожно, будто могу спугнуть.

Приседаю на корточки.

У него ресницы длинные, как у Яны.

Но подбородок… мой. И форма бровей.

Я не замечал раньше. Или не хотел замечать.

Пять лет.

Я смотрю на его руку — маленькую, теплую, сжатую в кулак. Он что-то тихо бормочет во сне.

И у меня внутри что-то сдвигается.

Горло давит так, что не сглотнуть.

И глаза почему-то жжет.

Я протягиваю руку и аккуратно поправляю одеяло.

И в этот момент чувствую взгляд.

Поворачиваю голову.

Яна стоит у двери. Просто стоит.

Она не заходит, не мешает, но и не уходит.

Руки скрещены на груди, спиной опирается о косяк.

Она видит, как я смотрю на него.

Я медленно выпрямляюсь.

— Он боится темноты, — говорит она тихо. — Поэтому свет оставляю.

Я киваю. Потому что не знаю, что еще можно сказать.

Я хочу спросить, какой он был в год. В два. В три.

Хочу спросить, когда он начал говорить.

Но понимаю, что не имею права сейчас заваливать ее вопросами.

Я опускаю взгляд на ребенка.

— Он… счастливый, — произношу я.

— Я старалась, — отвечает она.

Господи…

Она старалась.

Не "нам было тяжело".

Не "ты бросил".

Просто — я старалась.

Я смотрю на нее.

— Спасибо, — говорю тихо.

Она слегка приподнимает бровь.

— За что?

Я смотрю на Никиту.

— За него.

Тишина.

Никита переворачивается на другой бок, сопит.

Яна подходит ближе и поправляет подушку.

Мы стоим рядом.

Но между нами — пять лет.

Пять лет.

И все из-за того, что я решил быть самым умным.

Яна

Полдня мы ездим по квартирам.

Я устала уже на второй.

На третьей начинаю придираться специально, из моего вечного чувства противоречия и вредности.

— Кухня маленькая.

— Окна на дорогу.

— Двор странный.

Горан не спорит. Только спрашивает:

— Не нравится?

И все.

Раньше он бы уже решил. Просто сказал бы "берем" и точка.

А вот сейчас — нет. Это не похоже на обычного Горана. И это меня нервирует.

Я ведь приготовилась держать оборону, а он ведет себя… нормально. Уверенно, настойчиво, но без давления.

После обеда Никита начинает ныть, что он устал и "все дома одинаковые", и мы идем на горку во дворе одного из жилых комплексов.

Я сажусь на лавку и смотрю, как он носится.

Горан стоит неподалеку. Не над душой, но держит ситуацию под контролем.

Я ловлю себя на том, что постоянно проверяю, как он с ним. Что он делает. Как говорит. Словно бы оцениваю.

Зачем я это делаю? Что я хочу увидеть?

Я и сама не знаю.

Никита съезжает один раз. Второй. Третий.

На четвертый он поскальзывается и съезжает вниз неловко, с переворотом.

Я моментально вскакиваю. Сердце тревожно колотится.

— Никита!

Он садится в снегу, губы дрожат, глаза блестят от слез.

Но Горан оказывается возле него раньше.

В отличие от меня, он не суетится и не паникует.

Приседает рядом на корточки.

— Дай посмотрю.

Никита мужественно пытается держаться, но в итоге слезы все равно текут из глаз.

— Больно, — шепчет он.

— Конечно больно. Ты ж не по ковру съехал.

Горан аккуратно закатывает штанину. Колено содрано, но ничего критичного.

— Это геройское падение, — говорит он серьезно. — За такие обычно медали дают.

Никита всхлипывает.

— Правда?

— Конечно. Но сначала надо обработать. Потерпишь немного?

Никита кивает сквозь слезы.

Я стою в шаге от них, уже собираясь вмешаться, но все же не вмешиваюсь, а решаю посмотреть.

Горан достает из машину аптечку, обрабатывает колено, дует, но не сюсюкает, и не обращается с Никитой как с хрустальной вазой.

А у меня такое странное чувство в груди.

Потому что я столько лет жила с мыслью, что он выбрал не нас.

Что ему не нужно это все. Мы не нужны.

А сейчас он стоит на коленях в снегу, намочив дорогие штаны, и заклеивает пластырем колено моему сыну.

Нашему сыну.

И делает это с таким видом, будто важнее в мире ничего нет.

— Все. Теперь у тебя боевое колено. Будешь всем показывать и говорить, что сражался.

Никита снова всхлипывает, но уже с интересом:

— С кем?

— Со льдом.

И они смотрят друг на друга с таким серьезным видом, что мне хочется улыбнуться.

Через пять минут Никита снова лезет на лестницу.

— Я сам!

— Давай, — спокойно говорит Горан. — Только ногу ставь нормально.

Я смотрю на Горана и понимаю, что он сейчас не играет. Не смотрит на меня, не старается понравиться, он просто делает. Так, как считает правильным.

И я не знаю, то ли это просто вина и попытка все загладить, то ли…

Я смотрю на сына — он не насторожен, не закрыт, как это часто бывает с малознакомыми людьми. И не держится на расстоянии.

Напротив, он болтает с Гораном так, будто давно его знает.

А позже, когда мы идем к машине, Никита автоматически хватает его за руку, переходя дорогу.

Не меня, а его.

Я это замечаю.

И Горан замечает, но ничего не говорит.

И я тоже молчу.

Вечером Никита засыпает быстро.

Устал. Наигрался. Наплакался на горке, потом смеялся так, что икал.

Горан сидит рядом с ним чуть дольше, чем нужно.

Я стою в дверях, не двигаясь, и молча смотрю на него.

Он осторожно поправляет одеяло.

Проводит пальцами по волосам.

Очень аккуратно.

Такое ощущение, будто боится, что ему скажут — не имеешь права.

Но нет, я не скажу.

Потому что, не знаю уж как насчет Горана, но Никита такое право точно имеет.

Имеет право на отца.

— А ты завтра будешь строить со мной Лего? — бормочет Никита.

Горан замирает.

— Буду, — говорит он тихо, почти хрипло.

Я чувствую, как у меня внутри дергается что-то болезненное.

Мы выходим в коридор.

И вот тут — один на один, без буфера в виде Никиты, становится тяжело.

Чувствую, как внутри поднимается то, что я так старательно туда пять лет запрятывала.

Я облокачиваюсь о стену.

— Ты понимаешь, что деньгами это не закрывается?

Мой голос звучит ровно, хотя внутри дрожит буквально все.

— Понимаю.

Горан не спорит, и это раздражает.

— И квартирой не закрывается.

— Понимаю.

Меня начинает уже по-настоящему злить это его "понимаю".

— И тем, что ты вдруг решил быть хорошим отцом — тоже!

Он вздрагивает. Чуть-чуть. Но не огрызается.

— Я не пытаюсь быть хорошим, Ян. Я пытаюсь быть вообще хоть каким-то.

Вот это уже больнее.

Я отворачиваюсь.

И вдруг говорю неожиданно для самой себя.

— Ты сломал меня тогда, Горан. Ты это понимаешь?

— Ты сломал меня тогда, Горан. Ты это понимаешь?

Не знаю, зачем я это говорю.

Я ведь так долго разыгрывала равнодушие, пыталась не показывать ему свою боль, а тут…

Горан отвечает не сразу.

Не потому что подбирает слова, а потому что, кажется, не дышит.

— Да, — говорит он наконец.

И это звучит так, что у меня в груди словно что-то обрывается.

Я горько усмехаюсь.

— Нет. Не понимаешь. Ты ушел, а я осталась. И я каждый день просыпалась с мыслью, что я недостаточно хороша. Что меня выбрали — и не выбрали. Я думала, что со мной что-то не так. Я жила с этим. Пять лет.

Он сглатывает.

— Яна…

Я поднимаю руку, останавливая его. Нет уж, сейчас я все скажу.

— Я была одна в роддоме. Одна. Все выходили к мужьям, чтобы показать ребенка, а я… мне даже фото Никиты отправить было некому.

Я говорю тихо, сдавленно, чувствуя, как перехватывает горло и щиплет глаза.

— А выписка… Знаешь, как это было? Я тебе расскажу. Всех красиво встречали. Цветы, шары, смех, фотографии… А я стояла — в одной руке ребенок, в другой пакет с вещами, и не знала, как открыть дверь такси.

Горан вздрагивает, но я продолжаю. Уже просто не могу остановиться.

— Знаешь, ночами я боялась заснуть. Боялась, что если усну слишком крепко — что-то случится, а я не услышу.

Он опускает голову.

— Когда Никита в первый раз заболел — температура ночью резко поднялась, я тряслась так, что не могла нормально набрать номер скорой. У меня руки не слушались. И я думала только об одном — мне, если что, даже некому позвонить.

Слышу, как мой голос начинает дрожать.

— Дело не в квартире даже и не в деньгах. Я просто… устала быть одной. Постоянно. Устала решать все сама. Устала делать вид, что сильная. Устала не плакать, потому что некому пожаловаться.

Он закрывает глаза, и я вижу, как у него дрожит челюсть. Впервые такое вижу.

— Хватит, — говорит он глухо.

Но это не раздражение, я вижу.

Он не выдерживает.

Я смотрю на него.

— Знаешь, я не ненавидела тебя каждый день, — тихо добавляю. — Иногда я просто скучала.

Горан резко и шумно втягивает в себя воздух. Лицо искажает болезненная судорога.

Он резко делает шаг ко мне.

Берет меня за плечи и прижимает к себе.

— Господи… — выдыхает он. — Яна…

Я вдыхаю его запах — такой болезненно знакомый и родной, а он прижимает меня к себе так крепко, словно боится упустить.

— Я даже представить себе не мог… — глухо говорит он и обрывает фразу. — Я думал, ты злишься. Думал, ненавидишь. Но что все так… Какой же я идиот…

Я чувствую, как у него сбивается дыхание. Он зарывается лицом мне в волосы.

Мы стоим так неподвижно, а у меня перед глазами пелена из слез.

Горан чуть отстраняется и берет в ладони мое лицо. Очень осторожно.

Его пальцы чуть шероховатые и теплые.

— Я не знаю, что сказать, — тихо говорит он. — Все, что бы ни сказал — будет звучать сейчас нелепо.

Он сглатывает, и я впервые вижу, как у него дрожат ресницы, и моргает он слишком быстро.

— Я не прошу тебя забыть, — говорит он. — И не прошу простить сегодня. Я вообще не знаю, имею ли право что-то просить.

Он выглядит уставшим. По-настоящему.

— Но я не уйду, — продолжает он. — Даже если ты будешь злиться. Даже если будешь выгонять. Даже если мне придется каждый день доказывать, что я больше не тот идиот.

У меня сжимается горло.

Мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание.

Он медленно проводит большим пальцем по моей щеке.

Снова прижимает меня к себе.

И держит. Молча, крепко, сильно.

А я вдруг понимаю, что устала.

Не от него, а от войны.

Пять лет злости. Пять лет обид. Пять лет разговоров, которые я вела в своей голове.

Я выскальзываю из его рук и отступаю на шаг.

Горан сразу напрягается. Как будто боится, что я сейчас уйду.

А я просто смотрю на него.

Вот он — живой, настоящий.

Не тот бездушный монстр, которого я ненавидела все это время. И не тот недоступный идеал, которого я себе придумала в юности.

Просто мужик, который наломал дров.

И который стоит передо мной и не знает, как это чинить.

Уставший. Виноватый.

И все еще мой.

Господи…

Я столько раз представляла этот момент.

Что я скажу ему.

Как он будет просить.

Как я буду гордо молчать.

А сейчас я не гордая. И злорадства во мне совсем нет.

Мне больно. Ему больно.

И это уже не прошлое. Это происходит прямо сейчас.

Я думаю о Никите.

О том, как он сегодня смеялся с ним.

Как смотрел, как тянулся.

Я думаю о себе.

О той без памяти влюбленной девочке, которая боялась быть "недостаточной".

О беременной Яне, которая ехала в Москву с надеждой.

О женщине, которая ночами сидела с температурой у постели ребенка и делала вид, что ей не страшно.

Я справилась. Я научилась жить без него.

Научилась не ждать звонков.

Научилась не вздрагивать от мужских голосов в подъезде.

Научилась засыпать одна.

Я могу без него. Могу быть одна и дальше.

Но это не значит, что я хочу этого.

Я могу его оттолкнуть. Могу сказать "нет".

Только, если я это сделаю, это будет не потому, что не люблю, а потому что боюсь снова поверить.

Да, черт возьми.

Я все еще люблю его.

Не так, как раньше, нет. Это больше не та глупая и всепрощающая любовь "снизу вверх". Не слепое поклонение и обожание.

Теперь это как-то… по-взрослому. Теперь я понимаю, что он может ошибиться. И я могу.

Я изменилась, выросла, и мое чувство тоже изменилось.

Изменилось, но не прошло.

Я все еще люблю. Злая, обиженная, с кучей вопросов. Но люблю.

Я делаю вдох.

— Я не знаю, — говорю честно. — Я не знаю, смогу ли сразу сделать вид, что ничего не было.

Горан медленно кивает.

— И не надо, — отвечает он тихо.

Я смотрю на него. Провожу ладонью по лицу.

— Я не забуду, — продолжаю я. — И не сделаю вид, что все нормально. Мне нужно время.

— Хорошо, — отвечает он. — Сколько понадобится.

Я смотрю на него и понимаю, что не хочу, чтобы он снова ушел.

Не хочу.

— Ладно, — выдыхаю я. — Попробуем. Но только без вот этого вот твоего героизма. И без самодеятельности.

— Договорились, — кивает он, а на его губах появляется знакомая мне усмешка.

Я закатываю глаза.

— Не начинай.

Он тихо хмыкает.

— Но если ты еще раз вытворишь какую-то глупость…

Он почти улыбается.

— Не вытворю.

Из комнаты доносится сонное:

— Мам…

Мы оба оборачиваемся.

Я смотрю на Горана.

— Пойдем, — говорю.

Он кивает, и мы идем в комнату к нашему сыну.

Пять лет спустя

— Никита, если ты сейчас же не выйдешь, я уйду без тебя!

— Неправда! — доносится из комнаты. — Ты никогда не уходишь без меня!

Я закатываю глаза.

Он прав.

— У тебя три минуты! — кричу я в ответ.

Я оборачиваюсь.

Горан стоит у кофемашины, в рубашке, уже почти собранный на работу.

Телефон на столе, часы блестят на запястье.

Красивый серьезный мужик, который через сорок минут будет разносить кого-то на совещании.

— Он специально тянет время, — говорит он, не оборачиваясь.

— Знаю.

— Дай ему две.

— Я уже дала три!

— Тогда одну.

Я фыркаю.

— Ты его балуешь.

— Нет. Я стратегически распределяю ресурсы.

Я улыбаюсь, несмотря на спешку.

Никита вылетает из комнаты — высокий, длинноногий, уже совсем не тот малыш с горки. Волосы растрепаны, рюкзак наперекосяк.

— Я готов! — гордо заявляет он.

— Ты зубы чистил? — спрашиваю я.

Он зависает.

Горан медленно поднимает на него взгляд.

— Никита.

— Чистил! — слишком быстро отвечает он.

— Повтори.

Никита вздыхает и разворачивается обратно в ванную.

Я смотрю на Горана.

Он смотрит на меня.

И мы оба едва сдерживаем смех.