— Ма-ааам! — доносится голос дочери с первого этажа. — Па-аааап! Это мы! Мы приехали!

Кидаю беглый взгляд на в зеркало, проверяю, не проступили ли предательские молочные пятна на чистой футболке.

Вроде чисто. Я сменила за сегодня уже пятую футболку, а специальные вкладыши не спасают.

Чувствую себя дойной коровой.

В отражении вижу бледную женщину, усталым взглядом и тенями от недосыпа под глазами. Улыбаюсь, распрямляюсь и приободряюще подмигиваю сама себе

Я справлюсь. Это просто знакомство с родителями жениха дочери. Обычное дело.

Делаю шаг к детской кроватке.

Максим недовольно покряхтывает, морщит нос, смешно собирая складочки на лбу, и чихает. Удивленно замирает с круглыми глазами, в которых читается неподдельное изумление: «Что это сейчас было?».

— Однажды ты привыкнешь, — смеюсь я и подхватываю его на руки.

Потрясенно смотрит на меня и всё еще не верит, что умеет чихать. Он пахнет моим молоком и детской присыпкой.

Я наклоняюсь к сыну, вдыхаю полной грудью этот аромат и набираюсь сил со смелостью.

Я выхожу из детской, и ко мне из гостевой комнаты шагает мой муж Никита. Поправляет на плечах клетчатую рубашку и говорит:

— По высшему разряду гостей встретим, — хмыкает, — будут спать как короли.

Потом он протягивает руки к Максимке:

— Идём к папе, сына.

Сына пускает слюни на синий бодик, цепляет пухлыми пальцами папину рубашку и тянет в рот.

— Покормила его?

— Да, — отвечаю шепотом, чувствуя, как его пальцы касаются моих, когда я передаю ребенка. — Думаю, у нас есть час мира и спокойствия.

— А потом мы гостям покажем, как умеем орать. Всех построим.

Никита идет мягким уверенным шагом в сторону лестницы. Я задерживаю взгляд на его коротко стриженном седом затылке. Никита чуть наклоняет голову и что-то неразборчивое говорит сыну.

Из глубины живота поднимается нечто тяжелое, холодное и липкое и сдавливает горло, но я торопливо сглатываю этот ком, провожу ладонями по бедрам, разглаживая несуществующие складки на муслиновой юбке, и возвращаю саму себя в реальность.

Сегодня такой хороший день. Мы познакомимся с родителями Саши, жениха нашей дочери Миланы.

Солнце заливает дом сквозь огромные окна, на полу играют блики, в воздухе пахнет сладкими вишнёвыми пирогами, которые я испекла утром. Идеальный летний день.

— А вот и мы, — скандирует с гордостью Никита, останавливаясь перед лестницей. — Здравствуйте всем от нас!

Я торопливо подхожу к мужу и расцветаю в радостной и дружелюбной улыбке, которая моментально застывает на моем лице маской. Мышцы лица деревенеют в жутком подобии улыбки.

Внизу… О, господи… Нет…

Я не замечаю, как мы с мужем спускаемся на первый этаж нашего летнего домика.

Не чувствую ступеней под ногами, не слышу скрипа половиц.

Только гул в ушах, нарастающий с каждым шагом. Когда я преодолеваю последнюю ступеньку, то вся замираю. Кажется, что даже сердце останавливает свой бег, потому что рядом с моей дочерью стоит тот, кто должен был остаться миражом в дождливой ночи.

Тот, кого я заставила себя забыть.

Тот, чьи губы я до сих пор помню на своих.

Тот, кто стал моей самой страшной и постыдной тайной.

— Мам, — дочка беззаботно улыбается, — па, это Глеб Аркадьевич, — кивает на моего будущего свата, — папа моего Саши… А это мама Саши Анастасия Петровна.

Глеб. Это Глеб. Глеб из той одинокой ночи, которую я заставила себя забыть. Смотрю на него и не могу даже сглотнуть.

Во рту пересохло, язык прилип к небу. На моей шее отчаянно пульсирует, предательски дрожат руки, которыми я сильнее прижимаю к себе Максима.

По левую сторону от него затихла его жена. Рыжие волосы с красивой седой прядкой у виска, тонкая прозрачная кожа и бледные аристократичные веснушки. Она держится собственнически и интимно за его руку: её пальцы переплетены с его пальцами.

Веснушка. Это его Веснушка, с которой он вместе со школы и без которой не знает, как жить.

И его Веснушка будет… свекровью для моей дочери?!

Мы породнимся с ними. Навсегда. Свадьба, внуки, семейные праздники, Новый год за одним столом…

Одеты они по-летнему свободно.

Он — в легких хлопковых штанах, белой рубашке поло, под тканья которой угадывается развитая мускулатура и мужская сила. Короткие рукава обтягивают бицепсы, и я вспоминаю, как эти руки укутывали меня пиджаком. Как эти пальцы вытирали слезы с моих щек. Как эти губы...

Она — в элегантном сарафане из льна цвета слоновой кости с скромной цветочной вышивкой по краю подола. Тонкие бретели открывают плечи, усыпанные веснушками. Она очень красивая и утонченная леди.

— Наконец-то мы лично познакомились, Риточка, — Анастасия отпускает руку мужа, берет меня за руки и заглядывает в глаза.

Ее ладони теплые, мягкие, с идеальным нюдовым маникюром. От нее пахнет травой и солнечным летом. Чистый, спокойный запах женщины, которая знает, что она красивая.

— Я так рада, — говорит она, и в ее глазах действительно светится искренность.

— И я… — выдыхаю я.

Чувствую на себе напряжённый взгляд Глеба. Он скользит по моему лицу от подбородка к глазам, задерживается на губах, и я физически ощущаю это, как прикосновение. Он тоже узнал меня и не хочет верить, что я реальная.

Кожа на скулах начинает гореть.

Глеб смотрит на Максима, потом опять на меня.

— Милый, — Анастасия оглядывается на него, — ну, не молчи… Не будь хоть сегодня таким букой. Ты мне обещал сегодня всех очаровать.

Сижу на последней ступени крыльца и смотрю, как воздух прорезают капли дождя. Они вспыхивают искрами в свете фонаря и падают.

Падают и исчезают в мелкой луже у основания лестницы, разбивая её гладкую поверхность на сотни концентрических кругов.

Провожу рукой по волосам и закрываю глаза.

Я опять сорвался.

Опять, чёрт возьми.

Сглатываю и выдыхаю. Я всё ещё чувствую на языке и губах сладкий и отчаянный вкус Риты.

Одна из многих, но другая. Её слёзы, её исповедь… Это были слёзы и исповедь моей жены, если бы та узнала о том, кто я есть на самом деле.

Лжец.

Вот кто я. Лжец без совести и стыда.

Рита плакала, шёпотом кричала от боли и задыхалась. Она была квинтэссенцией женской боли, обиды и беспомощности перед мужем-лжецом, и мне вместе с ней было больно.

Я чувствовал физически, как её спазмы сжимают горло, как перехватывает дыхание, как грудь разрывается от невысказанного.

Она была в моих руках мокрая, продрогшая и была прекрасна в своей уязвимости.

Вместе с ней я хотел плакать и хотел кричать, потому что её отчаяние обожгло меня и показало, куда я веду мою жену. Веду к чёрному одиночеству под дождём и к желанию исчезнуть.

Я узрел женскую боль, ужаснулся и в желании стать частью этой боли, в стремлении немного успокоить дикие слёзы я… солгал Рите.

Будто меня тоже предали.

И я не знаю, что хуже. Солгать о том, что жена разлюбила и хочет развод, или то, что было потом?

Почему мужчины врут женщинам? Я солгал, чтобы стать частью горя и отчаяния Риты. Солгал, чтобы она позволила к себе прикоснуться. Солгал, чтобы она увидела во мне не врага, а того, кто тоже пострадал от нелюбви. Того, кто понимает её.

Я вновь нырнул в чужую женщину, но в этот раз меня пустили слишком глубоко: не только в тело, но и в душу.

Я — мерзавец и нет никакого оправдания тому, что я сегодня сотворил. Я позволил себе обратить тупую случайную интрижку в монструозное слияние моей отвратительной вопиющей лжи, физической слабости и женской обреченности в единое целое.

— Пап? — слышу за спиной хриплый сонный голос моего сына Саши. — Ты чего здесь сидишь?

— Да так, — оглядываюсь на Сашу, — медитирую.

Останавливается в дверях, щурится. На нём пижамные штаны в клетку и старая футболка, которую Настя давно просила выбросить, но он упрямо носит. Волосы спутались.

Ему уже двадцать один. Как быстро время летит. Только вот на руках его баюкал, а сегодня он уже одного роста со мной.

— Мама уже спит, — говорит он и поправляет пижамные штаны и зевает, прикрывая рот кулаком. — Как переговоры?

— Хорошо, — опять лгу я. — Вымотали чуток, а так всё прошло, как и планировал. Иди спать. Я сейчас посижу и тоже пойду.

— Точно всё хорошо?

— Точно.

Саша медлит ещё минуту. Недоверчиво щурится на меня, и я чувствую, как под этим взглядом трескается моя броня. Он никогда не был наивным ребёнком. Он всегда знал больше, чем я хотел показывать. Может быть, поэтому мы так редко говорим по душам.

Потом он разворачивается и исчезает за входной дверью. Слышу, как его шаги удаляются по коридору, как скрипит лестница.

Накрываю лицо руками.

Во мне гнилая кровь, а душа моя грязная. Я лишь играю роль идеального семьянина и хорошего мужа.

Этот дождливый вечер та самая граница, у которой я должен наконец остановиться. Должен осознать, что моя жена и сын не заслуживают моего вечного вранья.

Поднимаюсь с холодной ступени. Ноги затекли, колени ноют, и я на секунду замираю, давая телу привыкнуть к вертикальному положению. Захожу в дом. Скидываю туфли, оставляя их у порога.

В ночи поднимаюсь на второй этаж и иду к гостевой ванной комнате. Не имею никакого морального права заходит в супружескую спальню с запахом и поцелуями чужой женщины на коже.

Трачу на душ около десяти минут. Кидаю брюки, рубашку, пиджак, в который кутал Риту, в пустую корзину для белья.

Завтра домработница решит этот вопрос, как и обычно. Заберёт, постирает, вернёт в шкаф, и не останется ничего, кроме воспоминаний, которые я обещаю себе убить.

— Ты так поздно сегодня, Глеб, — сонно шепчет Настя, когда я захожу в спальню.

В темноте угадываю очертания кровати, а на ней мягкий и плавный силуэт моей жены Насти под одеялом. Сглатываю и делаю шаг.

— Прости… — тихо отвечаю я и скидываю махровое полотенце на пол.

— Я тебе звонила, а ты не отвечал…

— После встречи с китайцами забыл выключить беззвучный.

Настя мычит что-то неразборчивое и вновь засыпает. Я слышу, как её дыхание выравнивается и становится глубже. Она доверяет мне. Даже во сне.

Я стою несколько минут у кровати, не решаясь лечь под одеяло к родной жене, ведь я всё ещё чувствую на шее влажные выдохи Риты.

Они въелись в кожу, засели где-то под ключицами, и никакой душ не смог их смыть..

Со мной ещё не было такого. Зажмуриваюсь в попытке избавиться от призрака той, кто показала мне к чему приходит женщина, когда совсем отчаялась.

А если моя Настя вот так однажды встретит незнакомца…

Даже думать не хочу.

Сажусь на край кровати, откидываю одеяло и следующую секунду обнимаю и прижимаюсь к спящей жене. Зарываюсь лицом в ее рыжие волосы, которые пахнут сладкой пудрой и вдыхаю полной грудью в желании изгнать из себя аромат Риты из легких.

Но он лишь заглушается, уходит глубже и становится частью меня. Смешивается с запахом Насти, въедается в память, превращаясь в новый, чудовищный коктейль из любви и вины.

— Теперь всё будет иначе, — обещаю я в отчаянном шёпоте.

Настя в моих объятиях неразборчиво мычит. Её рука находит мою, переплетает пальцы, и это простое движение отзывается болью в груди. Она всё ещё любит меня.

— Ради тебя, ради нас… я обещаю, Веснушка…

Сегодня я вкусил женское отчаяние, и этот вкус я запомню навсегда. Слёзы Риты не смыть с моей кожи, а её запах не вытравить из альвеол, но… эта встреча была той границей, за которой мужчина осознает последствия всех своих ошибок и проступков.

Я достиг дна и я должен оттолкнуться от него.

Я должен быть тем, кем меня видит моя семья: верным и любящим мужем, надёжным отцом, преданным главой семьи.

Вот кем я хочу быть. Я устал быть лжецом и лицемером.

— Глеб… — шепчет моя Настя, и я зарываюсь лицом в ее волосы глубже.

Я забуду этот вечер, а образ одинокой Риты под дождём истлеет.

Я вырву его из памяти, как вырывают ядовитый сорняк, с корнем, чтобы не пророс снова. Я стану другим. Я верну себе право смотреть в глаза жене без этого вечного мужского стыда. Я…

— Глеб…

— Что?

— У нашего Сашки, похоже, девочка появилась… — Настя сладко причмокивает. — Я думаю, что это… то самое… знаешь… Он пока всё скрывает и ничего не говорит.

— И мне ничего не говорит, — я улыбаюсь, — какой у нас скрытный сын.

— Вот я и говорю, что это точно то самое… — с надеждой вздыхает Настя. — Так забавно за ним сейчас наблюдать. Ты вот таким же был.

Запоминаю эту ночь в деталях. Шум дождя за окном, который постепенно стихает. Тепло Настиного тела рядом. Её запах. Тяжёлый стук моего сердца. Вкус на губах, который никак не уходит.

Эта ночь — ночь моего перерождения.

Или ночь, когда я окончательно научился врать самому себе.

Я влетаю в квартиру. Останавливаюсь в полумраке и пытаюсь сглотнуть. Меня трясет крупной дрожью, ноги почти не держат.

На коже горят прикосновения и поцелуи Глеба. Я чувствую их физически. Влажные следы на шее и на ключицах. Мои пальцы запомнили его колючую щетину на щеках, твердость плеч, уверенность его больших ладоней.

А изнутри я заполнена его жидким жаром.

Я и случайный незнакомец в машине, который пожалел меня…

Да как же такое могло произойти?! Как же я могла позволить себя, чтобы меня целовал, ласкал и был во мне чужой мужик?!

И как я могла позволить себе получить от всего этого безумия удовольствие?!

Всхлипываю.

Прикрываю рот рукой и зажмуриваюсь.

— Мам, — слышу сонный голос дочери Милы, которая выходит ко мне из своей комнаты. — Мам… Ты чего? А где папа… Вы же на свидании были, да?

Я всхлипываю громче.

— Он забыл?.. — дочка подходит ближе. — Только не говори, что он не пришёл… Мам…

Мила протягивает руки, хочет меня обнять, но я торопливо скидываю туфли и уворачиваюсь от её объятий. Она не должна меня сейчас касаться.

Я не имею права на ее сочувствие и объятия.

— Мам…

Бросаю сумку на пол, и она падает с глухим стуком

Убегаю от дочери в ванную комнату. Запираюсь на замок и начинаю с остервенением стаскивать с себя платье.

Ткань липнет к телу, молния на спине заедает, и я дергаю язычок так сильно, что царапаю кожу.

Платье падает на пол бесформенной грудой, и я отшвыриваю его ногой в сторону. Следом летит кружевное белье, которое я выбрала специально для сегодняшнего вечера и на котором остались влажные следы моего позора.

Прячусь в душевой кабине и не сразу могу включить воду. Руки так сильно дрожат, что соскальзывают с хромированных вентилей.

— Проклятье!

Вода вырывается из лейки с металлическим шипением, сначала ледяная, ударяет по плечам, заставляет вскрикнуть, а потом становится горячей и острой.

Я подставляю лицо под струи воды и закрываю глаза.

Вода заливает рот, нос, уши. Она течет по волосам, по лицу, смешивается со слезами. Пар заполняет кабинку, становится трудно дышать, но я не закрываю воду. Мне нужно гореть. Нужно, чтобы эта вода смыла всё.

Но я вновь чувствую на коже глубокие и нежные поцелуи Глеба. Чувствую его тяжелые и теплые руки на бёдрах. Чувствую шумные прерывистые выдохи на шее. Его пальцы, запутавшиеся в моих мокрых волосах.

Я в отчаянии вскрикиваю. Хватаю с полочки мочалку, выдавливаю на неё гель для душ. Тщательно вспениваю и начинаю с остервенением тереть кожу с громкими рыданиями стыда.

— Мама… Папа, может, просто забыл? Мам!

Я тру лицо, живот, внутреннюю часть бёдер до красноты, до боли, до тех пор, пока кожа не начинает гореть так, будто ее обработали наждаком.

Но он все еще там. Под кожей. Внутри меня.

После я мою волосы несколько раз, чищу зубы и вновь тру себя мочалкой, а после просто стою под струями воды.

Слышу, как дочь кричит:

— Вернулся? Где ты был, папа?! Ты, что, развод хочешь?!

— Да что опять случилось? — раздается голос моего мужа будто из параллельной реальности. — На работе задержался! Мы вводим в эксплуатацию новый дом раньше срока…

— У вас с мамой сегодня свидание! Папа! Мама так старалась ради тебя! Такая красивая была!

Моей дочери отвечает лишь угрюмая тишина.

Я выключаю воду. Выпускаю из душевой кабины облака пара и сама выхожу. Закидываю платье и белье в стиральную машину вместе с тремя капсулами для стирки.

Вздрагиваю, когда в дверь ванной комнаты стучит мой муж Никита:

— Рита…

Захлопываю дверцу и включаю режим интенсивной стирки на 90 градусах. Сжечь одежду я сейчас не смогу, но я хотя бы ее прокипячу.

— Рита… Я забыл…

Молча накидываю на плечи махровый халат, заворачиваю влажные волосы в полотенце и провожу ладонью по запотевшему зеркалу.

Я вижу бледное лицо с красными пятнами на щеках, с припухшими губами и с глазами, в которых нет ничего, кроме пустоты.

Это конец.

— Рита…

Я не шевелюсь.

Не знаю, сколько так проходит. Секунды. Минуты. Часы. Время потеряло смысл. Я возвращаюсь в реальность только когда Никита испуганно и с силой дёргает дверь.

— Маргарита! Ты там живая?!

Выдыхаю и подхожу к двери. Проворачиваю защёлку, открываю дверь и смотрю в виноватые серые глаза мужа.

— Живая.

— Рита… — Никита заходит в ванную комнату, прикрывает за собой дверь с тихим щелчком, а я отступаю. — Я совсем забыл… Из головы вылетело. Рита…

Пячусь к стиральной машине, а Никита наступает.

— Ритуль, я обещаю исправиться. Давай завтра на свидание.

— Не хочу, Никита, — едва слышно отвечаю я.

Натыкаюсь на стиральную машину. Отступать больше некуда. Никита встает вплотную, обхватывает моё лицо и мне кажется, что я улавливаю сладковатый запах чужого женского парфюма… там, где его воротник касается шеи, но затем в нос бьет ароматы шоколадного геля для душа и жасминового шампуня.

— Прости, — шепчет Никита и целует меня в лом, а затем замирает, вглядываясь в мои глаза, и наклоняется ближе.

— Никита, я сегодня…

Я не успеваю признаться в своих грехах, потому что Никита затыкает мой рот виноватым поцелуем. Я пытаюсь отстраниться, но у меня нет сил, и поцелуй мужа становится глубже.

Придерживая мою голову за затылок, он раскрывает полы моего халата, а затем не отрываясь от губ, рывком усаживает на вибрирующую стиральную машину.

Барабан стиральной машины раскручивается, вода шумит, и нарастающая вибрация проходит сквозь тело, заставляет мышцы непроизвольно сокращаться. Халат сползает с плеч, обнажая грудь.

— Никита… Не надо…

— Тише… Я рядом… Всё хорошо, Ритуль…

Я пытаюсь его оттолкнуть, но он напирает сильнее, и я сдаюсь под новой волной стыда и вины.

Отдаюсь Никите с чувством гадливости и презрения к самой себе.

Отдаюсь с мыслями о другом.

Отдаюсь и умираю при каждом его неловком и рваном движении.

— Ритуль, мы всё исправим… Я обещаю… Ритуль...

— Раз я обещал быть очаровашкой, — Глеб издает неловкий тихий смешок, — то я им буду.

Настя отпускает мои руки и отступает в сторону Никиты:

— Ой, а это кто у нас такой сладенький… — наклоняется к моему сыну, который напряженно выпучивает на неё глаза и сердито раздувает ноздри.

Он не любит чужих.

— Это наш Максим Никитич, — мой муж с гордостью представляет сына, приподнимая его повыше, словно трофей. — Наш долгожданный наследник.

— Ну, пап! Ты меня обижаешь! — Милана смеется, но в голосе проскальзывают ревнивые нотки.

— Я тебя тоже люблю, Мил, — виновато вздыхает Никита, — но для мужчины важно родить пацана… Ты тоже скоро это поймешь… Важно, чтобы у мужика был мальчик.

Его самоуверенная улыбка не вызывает сейчас во мне женской гордости за то, что я родила ему сына. Ловлю себя на мысли, что мне опять рядом с ним холодно и неуютно.

Мы с Глебом смотрим друг на друга, и реальность будто схлопывается в черную точку, а после растягивается в бесконечности гулом и тошнотой. В его глазах я читаю тот же шок.

Я вижу, как он сглатывает, как дергается кадык под смуглой кожей. Руки сжаты в кулаки, потом разжимаются. Он переводит взгляд на Никиту, на его руку, лежащую на попе Максима, и в глазах вспыхивает опять недоумение и растерянность.

— Я очень рада знакомству, Глеб, — первой прихожу в себя я и продолжаю улыбаться.

Голос звучит чуждо, но ровно. Я годами училась держать лицо и сейчас эта игра выходит на новый уровень.

Затем, чтобы окончательно обуздать панику, разворачиваюсь к дочери и с наигранной беспечностью спрашиваю:

— А ты где жениха-то потеряла?

Никита тем временем аккуратно придерживает насупленного Максимку одной рукой, протягивает вторую ладонь под ним для рукопожатия Глебу:

— Добро пожаловать в нашу скромную обитель. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

— Спасибо, — отстранённо отвечает Глеб.

Он крепко по-мужски пожимает ладонь моего мужа. Я замечаю, как на секунду задерживает руку дольше положенного, будто оценивает противника.

Его взгляд снова падает на сердитое личико Максима, который тоже на него тут же смотрит своими огромными глазищами, в которых уже угадывается карие прожилки в радужке.

Не смотри на него!

Не смотри!

Максим хмурится, надувает губы, рассматривая Глеба с тем серьезным выражением, которое бывает только у младенцев. Они смотрят друг на друга: мужчина сорока пяти и грудной ребенок.

— Скажи же, он такой милый, — Настя прижимается к Глебу, повисая на его могучей сильной руке. Ее грудь касается его бицепса. — Так бы и съела. Прям пупсик. Можно подержать?

— Он испугается, — отвечаю, — ему сначала надо привыкнуть к чужим.

— Понимаю, — Настя понимающе кивает, но в глазах мелькает тень обиды. — У меня тоже Саша таким был...

Сердце учащает бег, возвращается паника и страх. Я чувствую, как по позвоночнику стекает капля пота, но мне на помощь приходит мой будущий зять, который вваливается со смехом в двери:

— А вот и я! Да, Маргарита Сергеевна, — он распрямляет плечи, улыбаясь во весь рот, — я опять пытался договориться с соседским гусем о перемирии.

Почему я раньше не замечала, что Саша — копия Глеба? Тот же разлет бровей, та же улыбка, те же высокие скулы и даже линия челюсти та же. Только волосы чуть светлее и с рыжиной, которую можно заметить только на ярком летнем солнце.

Глеб отвлекается от Максимки и оглядывается на Сашу, который обиженно показывает на предплечье красное пятно с багровыми точками кровоподтёков:

— Не договорился!

— Саша, блин! Идем, обработаю, — Милана подскакивает к нему, торопливо скидывает босоножки и тянет в сторону гостиной. — Что ты к нему вечно лезешь?! Он же придурочный!

— На моего дядю Демьяна похож, — хмыкает Саша, позволяя себя утащить, но на ходу оборачивается. — Вот прям копия!

Максим фыркает и начинает с угрозой покряхтывать на руках Никиты, а затем оповещает нас злым "агу!".

Значит, сейчас заплачет. Я знаю этот звук. Сначала "агу", потом набирает воздух, багровеет и...

Никита спешно возвращает его в мои руки, ведь он совершенно беспомощен перед детским плачем.

За ним внимательно следит Глеб, который вновь поднимает на меня взгляд, и в его глазах так и горит недоумение и удивление.

Он смотрит, как я принимаю сына, как прижимаю к себе, как Максим сразу затихает, уткнувшись носом в мою грудь,

Взгляд Глеба тяжелый и мрачный.

— Пойдемте, я вам дом покажу, — Никита улыбается и похлопывает Глеба по плечу. — Я, наконец, закончил ремонт на втором этаже. Там теперь такая спальня для гостей… Панорамные окна, вид на сад.

— Вот сразу ясно, что нас ждали, — Настя берет мужа под руку.

Я отворачиваюсь от Насти и Глеба и ухожу в коридор у лестницы. Он ведёт на летнюю веранду. Там, в солнечной тишине, среди запаха нагретого дерева и цветущих декоративных ромашек, я смогу прийти в себя.

Шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Я считаю их. Один. Два. Три. Четыре. Максим сопит у шеи, маленький кулачок сжимает прядь моих волос.

— А сколько... — начинает Глеб за моей спиной.

Я останавливаюсь.

Замираю.

Крепче прижимаю к себе Максима и задерживаю дыхание. Не оборачиваюсь. Чувствую взгляд Глеба между лопаток жжет.

— Сколько вашему Максиму Никитичу? — заканчивает вопрос Глеб.

Голос низкий, с хрипотцой.

— Три месяца, — отвечает мой муж. — Три месяца и четыре дня.

— Милана же говорила, что Рита совсем недавно родила, — тихо присоединяется к разговору Настя. — Ты такая смелая, Ритуль… я бы после сорока не рискнула. Это же и гормоны, и риск, и...

— Милана же говорила, что Рита совсем недавно родила, — тихо присоединяется к разговору Настя, — ты такая смелая Ритуль… я бы после сорока не рискнула.

— Это она ради меня решилась, — Никита горделиво хмыкает, — это я мальчика хотел.

Максим заснул. Я на цыпочках поднимаюсь на второй этаж.

Пока я баюкала Максима, Никита увёл Настю и Глеба в левое крыло нашего летнего дома. Хотел похвастаться мастерской, в которой по вечерам любит, как он говорит, “общаться с деревом”.

Наверное, он сейчас рассказывает, что и его дед любил работать с деревом. И что именно от деда он перенял любовь к столярному мастерству.

Но, конечно, руки у моего мужа растут откуда надо. Он для Максимки смастерил отличную детскую кроватку: крепкая, удобная и без единого огреха.

Я сама проверяла каждый шов, каждое соединение — все гладко, ни занозы, ни щербинки. Никита тогда гордился, как мальчишка, фотографировал со всех ракурсов, выложил в соцсети.

Захожу в детскую. Здесь царит полумрак — плотные шторы приспущены, чтобы солнце не било в глаза.

Укладываю Максима, накрываю его одеялом со спящими медвежатами. Пальцы задерживаются на краю одеяла, разглаживают складку. Потом тянусь к радио-няне, нажимаю кнопку включения. Маленький зеленый индикатор загорается ровным светом.

Замираю, потому что чувствую: в детской я сейчас не одна. Я чувствую это присутствие кожей, спиной, каждой клеткой.

Я делаю вдох и в горьковатом свежем запахе лимонной цедры и древесной смолы я узнаю Глеба.

Этот запах — как машина времени. Он возвращает меня в ту ночь, в теплый тяжелый пиджак.

Убираю руку от радионяни и медленно оборачиваюсь.

Он стоит в дверях. В руках держит за ручку небольшой чёрный чемодан, который он бесшумно отставляет в сторону, не спуская взгляда с детской кроватки, за деревянными прутьями которой сладко спит мой сын.

Я смотрю на него, и время замедляется. Каждая секунда растягивается, в минуты наполняется тяжестью. Он переступает порог комнаты, и я шепчу:

— Вы его разбудите, Глеб.

Но Глеб не слушает меня. Игнорирует, будто меня и нет в комнате. Его внимание полностью поглощено кроваткой, моим сыном, который беззаботно спит и не подозревает о том, какими дураками бывают взрослые.

Глеб ступает мягко и бесшумно. Я преграждаю ему путь.

Встаю между ним и кроваткой, бесстрашно расправляю плечи, хотя внутри все дрожит мелкой противной дрожью. Моя футболка прилипла к вспотевшей спине.

Глеб наконец смотрит на меня

Мне приходится запрокидывать голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Мы в молчании стоим, кажется, целую вечность.

В этой тишине столько напряжения, что у меня начинает покалывать кончики пальцев, будто от быстрых и мелких разрядов электричества.

В этой тишине столько немых вопросов, что на них не ответить и за десятилетия.

В этой тишине столько невысказанных слов, что не хватит и книги, чтобы их все записать.

Я вижу каждую морщинку у его глаз. Появились новые. Вижу седые нити в коротких темных волосах, их стало больше. Вижу, как дергается желвак на скуле, как напряжена челюсть.

Затем Глеб протягивает ко мне руку, уверенно касается моего плеча и отодвигает в сторону, а я отхожу. Пропускаю его к кроватке.

По телу пробегает мощная волна дрожи и задерживаю дыхание, когда Глеб заглядывает к Максиму.

Он аккуратно сжимает перекладины бортика, наклоняется и хмурится, рассматривая моего малыша в кроватке.

Мышцы его предплечий напрягаются, вздуваются вены на тыльной стороне ладоней. Он наклоняется ниже.

С опаской пробегаю взглядом по его жестким чертам лица и упрямому подбородку. Хочу прочитать его мысли и намерения.

На меня накатывает такое чувство вины за мой грех годичной давности, что с ресниц срывается слеза.

Будто почувствовав мои слезы и мою вину, Глеб оглядывается. Хмурится, а затем распрямляется. Движение медленное, тяжелое, будто ему приходится преодолевать невидимое сопротивление. Я совсем забыла какой он — широкие плечи, развернутая грудная клетка, мощная шея…

В этом теле чувствуется сила, годами накопленная, нерастраченная, и сейчас эта сила вибрирует в нем, ищет выхода.

Делает шаг несколько шагов, поджимает губы и вытирает слезу с моей щеки большим пальцем. Медленно, тщательно ведёт подушечкой пальца от внешнего уголка глаза к скуле.

— Не плачь, — шепчет он.

Его рука замирает на моей щеке на долю секунды, и я задерживаю дыхание, боясь пошевелиться, А потом он резко, будто обжёгся убирает руку. Разворачивается и выходит из комнаты.

Поднимает чемодан за ручку и исчезает в глубине коридора.

Я на нетвердых ногах подхожу к двери, выглядываю и смотрю в спину Глеба, который твердым шагом идет в сторону гостевой комнаты.

Через секунду он уже открывает дверь, останавливается и улыбается:

— А ты, что, уже спать собралась?

— Да тут такая кровать, — со смехом отвечает ему из комнаты Настя, — так и тянет полежать… Идём ко мне. Поваляемся минут пять.

Глеб слегка поворачивает голову в мою сторону, и на секунду наши взгляды встречаются.

— Глеб, — зовёт его Настя, и её голос становится игривым. — Всего пять минут… А потом пойдём опять играть приличных родителей…

Глеб безжалостно разрывает наш зрительный контакт и заходит в гостевую комнату. Слышу щелчок. Значит, запер дверь.

Настя тихо смеется, а я тенью выхожу в коридор.

Прикрываю дверь детской.

— Вот ты где, — со стороны лестницы появляется Никита, — Максима укладывала?

Киваю.

Его руки ложатся на талию, притягивают к себе. Я чувствую его тело — жилистое, коренастое, невысокое. Он утыкается носом мне в макушку, втягивает воздух, и это движение кажется непростительно собственническим.

Никуда я от него не денусь.

По-хозяйски целует в губы.

Его губы сухие, привычные, движутся с той уверенностью, которая приходит от многолетнего обладания.

Внутри опять проснулись стыд, вина и обида на Никиту… Ведь если бы не он… Если бы…

— Надо накрыть на стол, — Никита отстраняется, проводит рукой по моему плечу, будто стряхивая невидимую пылинку. — Мы немного опаздываем с обедом. Не дело оставлять гостей голодными.

— Гости сейчас заняты друг другом, — тихо отвечаю я и иду к лестнице. Оглядываюсь на мужа, — они сейчас протестируют, насколько крепкая кровать.

— Вот шалунишки, — шутливо охает Никита, — хотя… — следует за мной, — между ними чувствуется искра. Редко встретишь такие пары в нашем-то возрасте.

Ойкаю, когда Никита шлепает меня по ягодицам.

— Мы так, вообще, пацана заделали… — он подается ко мне, прижимается теснее, его дыхание касается моего уха. — Все на нас смотрят и знают, — шепчет, и я чувствую влажность его губ на мочке уха, — что мы тоже те ещё шалунишки…

Только какова цена, Никита, нашему позднему родительству?

Или ты предпочел забыть?

Так и я заставила себя почти забыть, простить и вновь тебя любить и видеть в тебе заботливого мужа-защитника.

Боже, переживу ли я эти выходные?

Чем закончится знакомство с родителями жениха нашей дочки? Умоляю, подари нам всем благоразумие.

Особенно Глебу.

— Ты такая хозяюшка, — восхищается мной Настя и с нескрываемым восторгом оглядывает мои пироги на столе.

Я замечаю на её тонкой шее у ключицы красное пятно. Оно небольшое, с неровными краями, и кожа вокруг него чуть припухшая, розоватая.

Его не назвать засосом, но я понимаю, что это поцелуй, которым её наградил Глеб.

Слишком у неё тонкая и нежная кожа, и любая несдержанная ласка может оставить след. Я смотрю на это пятно, и перед глазами встаёт картина: его губы касаются её ключицы. Его пальцы сжимают её плечи, а она запрокидывает голову и со стоном открывает беззащитную тонкую шею.

Сглатываю и отвожу взгляд. Перемешиваю овощной салат из томатов, огурцов и красного лука. Деревянная лопатка скользит по керамике. Сок вытекает из разрезанных томатов, аппетитно хрустят огурцы и лук.

Кислый запах лимона и оливкового масла мягко ударяет в нос, и придвигаю миску к центру стола, поправляя под ней кружевную салфетку. Пальцы дрожат, и я сжимаю их в кулак, чтобы скрыть эту дрожь.

Столовая утопает в солнце. Оно льётся через два больших окна. Тюль на окнах мягко колышется от легкого сквозняка, и теплый воздух касается моих плеч, моих рук и моего лица, будто желает меня успокоить и приободрить.

На стенах висят вышитые крестиком картины — дорогое и наивное сердцу наследство от бабушки: полевые цветы в глиняных кувшинах, золотые колосья, синие васильки.

— Я вот совсем не умею готовить, — Настя продолжает мило улыбаться и поправляет тканевую салфетку на краю стола.

Пробегает пальцами по столовым приборам и вновь смотрит на меня:

— Я всегда завидовала таким женщинам, как ты.

— Что за глупости, — стягиваю с плеча полотенце.

— Вы же прям домашние феи, — Настя смеется, — волшебницы, Рита, а во мне нет этого волшебства.

Настя хвалит меня, но мне от ее восхищения тошно и липко. Я совсем не поняла, как получилось так, что в столовой мы остались с ней один на один, и сейчас я теряю самообладание.

— Я смирилась, что не создана для кухни, — Настя смеётся и отмахивается, — и успокоилась.

Тянется к блюду с тарталетками с печеночным паштетом. Её аристократичные пальцы подхватывают одну и подносят её ко рту. Губы смыкаются, прикусывая хрустящее тесто. Настя жуёт медленно, с удовольствием, прикрыв глаза, и на её губах остаётся капелька паштета. Она инстинктивно слизывает её кончиком языка, и это быстрое движение кажется мне чудовищно интимным.

Меня тошнит.

— Я схожу за апельсиновым соком, — сдержанно улыбаюсь, — и можно звать всех к столу.

— Тогда я побегу звать наших деток, — Настя с аппетитом облизывает свои тонкие пальчики.

Коротко киваю.

Она поворачивается ко мне спиной. Лён её сарафана мягко облегает тонкую талию. Левая бретелька соскальзывает с плеча, усыпанного веснушками, и Настя с усталым вздохом её поправляет.

Она не исчезает за дверью, а я подхватываю пустой поднос со стола. Торопливо выхожу из столовой в коридор, что ведёт на кухню. После яркого солнца столовой здесь всё кажется серым, приглушённым. Я останавливаюсь, прижимаюсь спиной к стене и медленно выдыхаю. Сглатываю, зажмуриваюсь и через секунду распахиваю глаза.

Дрожь стихает. Она затаивается где-то глубоко, в основании позвоночника, готовая вырваться в любой момент, когда я вновь потеряю хладнокровие.

Когда захожу на кухню, меня встречает прохлада. Здесь солнце не так беспощадно, потому что окна выходят на северную сторону, и помещение залито ровным, спокойным светом.

За полупрозрачной шторой, отделяющей кухню от открытой веранды, я вижу тень мужа. Он расхаживает взад-вперёд, и его силуэт движется за тканью, как маятник, и я слышу приглушённый звук шагов по деревянному настилу.

Останавливаюсь на пороге.

— На выходных я с семьёй. Я тебя предупреждал, поэтому не звони… — голос становится виноватым, — я тоже…

Затем он резко замирает, потому что заметил моё присутствие. Я по движении тени вижу, как он прячет телефон в карман, а я стою и не шевелюсь.

Отвращение поднимается с новой силой, и я теперь не могу его сглотнуть. Руки резко вздрагивают, теряют силу и я роняю поднос на пол.

— Рита? — Никита выходит ко мне, одёрнув штору.

Напряжённо хмурится на меня, а затем торопливо подходит, наклоняется и поднимает поднос. Откладывает его в сторону на столешницу рядом с хлебницей.

— Ты с кем говорил? — спрашиваю я.

Никита медлит всего секунду, и говорит:

— Васька.

Васька это его друг, с которым они в этом году открыли общую мастерскую мебели. Они долго решались, оба влезли в кредиты и рискнули.

Но Никита врёт.

Он, конечно, взгляда не отводит и даже не моргает, как обычно делают это неопытные лжецы, но я всем нутром чую его ложь.

Я прищуриваюсь. Во рту так горько, что хочется сплюнуть на пол, но я себя сдерживаю.

— Тогда покажи телефон, — тихо прошу я.

— Рит, ты чего? — Никита обиженно хмурится. — Ты, что, опять начинаешь? Дала мне всего несколько месяцев передышки и…

— Телефон, — протягиваю открытую ладонь, — если это Вася, то почему ты так психуешь?

— Нас гости ждут…

— Телефон! — истерично рявкаю я.

Как же я сейчас ненавижу всех мужчин. Как же я их презираю. Подлые и эгоистичные лжецы!

Но… моя ярость тут же затихает, когда я слышу низкий неразборчивый голос Глеба из столовой. Он что-то говорит Насте.

Я вздрагиваю, и ярость превращается в липкий, тошнотворный страх, что все узнают нашу гадкую тайну.

— Вот смотри! — Никита раздражённо вытаскивает телефон из кармана джинсов.

Включает его и, торопливо разблокировав его отпечатком, сует экран мне в лицо.

Последний вызов был от “Василийй” с двумя “й”.

— Видишь? — зло спрашивает Никита.

— Мам, пап… — на кухню проскальзывает Мила, — у вас всё в порядке?

— Да, — Никита прячет телефон обратно в карман. — Всё хорошо.

Я не шевелюсь. Я ошиблась в своих очередных подозрениях, на которые совершенно не имею права, учитывая, что сейчас в гостиной сидит тот, кому я год назад отдалась как последняя шлюха.

— Мам…

— Мама немного разволновалась, — Никита приобнимает меня, разворачивает к дочери и привлекает к себе. Целует в висок и вздыхает. — Гормоны шалят.

— Да, всё хорошо, — выдавливаю из себя улыбку.

Дочка пристально смотрит на Никиту, а потом на меня. Прищуривается и шутливо шепчет:

— Я за вами слежу.

Исчезает за дверью. Я хочу отстраниться от Никиты, но он прижимает меня к себе крепче и вновь касается в легком поцелуе моего виска. Задерживает губы на моих волосах и глубоко вдыхает:

— Я тоже сейчас на нервах, Рита, — пауза, — но эти выходные очень важны для нашей девочки. Понимаешь?

— Понимаю, — отвечаю обречённым шёпотом.

Губы почти не шевелятся. Я смотрю куда-то в пространство, на деревянную хлебницу, на трещинку у основания. На языке всё ещё горчит, и я сглатываю, но горечь не уходит.

— Меня вот напрягает Глеб, — Никита недовольно прищёлкивает языком о верхние зубы, — но я постараюсь с ним подружиться. Всё-таки станем одной семьёй.

Никита отпускает меня, как его рука сползает с талии, а я торопливо шагаю к холодильнику. Вытаскиваю графин с апельсиновым соком.

— Я на тебя не злюсь, — говорит Никита и поправляет ворот своей клетчатой рубашки. — Ты всегда у меня была эмоциональная и недоверчивая.

Когда я я переступал порог этого милого и уютного летнего дома с красивым ухоженным садом, то я не предполагал увидеть Риту, а когда увидел, то время остановилось и я подумал, что это очередной тревожный сон, в котором она приходит ко мне, чтобы я не мог забыть, не мог отпустить, не мог выжечь её из себя.

Ведь она мне часто снится.

Сценарии разные. Иногда я просто смотрю на неё издалека, и она не оборачивается.

Иногда мы идём по пустому городу под дождём, и она молчит.

Иногда она лежит рядом, и я чувствую тепло её тела, слышу её дыхание, но не могу повернуться и не могу коснуться, но…

Ни разу в этих снах не было её мужа с малышом на руках.

Лишь через минуту я понял, что всё происходящее не сон, а жестокая реальность, которая решила подшутить надо мной и над Ритой.

— Попробуйте пирог с лисичками, — говорит моя будущая сноха Мила и ловко подкладывает мне в тарелку кусок румяного пирога. Из разреза высыпаются аппетитные кусочки запечённых грибов. — Именно он мамин фирменный пирог.

— Не знаю, — с шутливым сомнением хмыкает во главе стола Никита, — я выбираю с говядиной и тыквой.

Он тут — хозяин, муж и отец.

Я кидаю беглый и незаметный взгляд на Риту, и она, будто почувствовав мое скрытое внимание, тоже смотрит на меня.

Всего секунду, но её глаза обжигают, пробивают меня насквозь и я задерживаю дыхание, чтобы справится с новой волной растерянности и вины.

— А давайте спросим у хозяйки, какой пирог у неё фирменный, — подает кокетливый голос Настя и с интересом смотрит на Риту.

 Её рука ложится на моё колено под столом.

Жест привычный и успокаивающий. Она часто так делает, когда мы в гостях: напоминает, что мы вместе и что она рядом. Обычно я накрываю её ладонь своей и с лаской отвечаю на этот жест. Сейчас я не могу. Рука не слушается.

Рита в ответ теряется под взглядом моей жены, тянется к миске с салатом, чтобы скрыть это мгновение оторопи и отвечает:

— С мясными пирогами я всегда справляюсь, — подхватывает миску с салатом и продолжает, — а вот пирог с лисичками получается только тогда, когда на душе светло.

Я беру вилку.

Рита тем временем подкладывает три ложки салата моему сыну, который с наигранным детским капризом требует:

— Тогда я хочу и мясной пирог, и грибной!

Осторожно отламываю кусочек пирога. Вилка входит в тесто с лёгким хрустом — корочка подрумянена, но внутри оно мягкое, податливое. Собираю ножом выпавшие из среза лисички на вилку.

Этот пирог был создан ее руками. Я помню их. Они мягкие, тёплые, с длинными пальцами.

Помню, как они сжимали мои плечи и как стискивали гладили мои волосы в момент острого и запретного удовольствия.

Эти руки замешивали тесто, резали грибы и выкладывали пирог на противень.

Отправляю в рот кусочке теста с лисичками.

Феерия вкусов.

Сладковатые нежные лисички тают во рту, и их нежный вкус дополняет легкая остринка жареного лука и мягкое молочное тесто, которое растворяется во рту, оставляя послевкусие сливочного масла и яйца. Улавливаю в грибном вкусе тонкую пряную нотку, которую я не могу распознать. Может, тимьян?

Я медленно пережёвываю, наслаждаясь переплетением вкусом и медленно сглатываю. Вкусно.

Ни домашние повара, которых мы нанимали за большие деньги, ни ресторанные шефы с их выверенными рецептами и стерильными кухнями не готовили мне таких пирогов.

В этом куске теста и грибов есть что-то, чего не прочувствуешь в их идеальных творениях — глубокий, живой вкус. В нём нет претенциозности, нет снобизма, нет ничего, кроме желания накормить, согреть и сделать хорошо. Это вкус женщины, которая вкладывает в еду не мастерство, а душу.

— Вы, Рита, сегодня точно были в хорошем и светлом настроении, — говорю я, и наши взгляды вновь встречаются. — Очень вкусно.

И только я и она знаем, что за этим напряженным зрительным контактом кроется. Я не имею права это видеть. Я не имею права на это реагировать, но я вижу и я реагирую.

Я отвратителен.

— Спасибо, — коротко отвечает она и с натянутой улыбкой накладывает овощной салат в тарелку, которую протянула моя Настя, — утро и правда было у меня замечательным.

Но утро позади, и есть теперь полдень, который омрачён моим присутствием и напоминанием о той ночи, когда отчаяние толкнуло её в мои руки.

Задерживаю взгляд на её лице.

Мягкие и плавные черты. Светло-русые волосы, собранные в небрежный пучок, выбившиеся пряди обрамляют лицо, и на солнце они отливают золотом.

Аккуратный небольшой нос с круглыми крыльями и глубокой переносицей. Небольшой подбородок, который она чуть поднимает, когда нервничает.

Аккуратные ушки, которые сейчас порозовели. В уголках глаз собрались красивые и тонкие морщинки.

И родинка на шее. Маленькая, тёмная, чуть левее кадыка. В ту ночь я целовал эту родинку.

— Мне с женой повезло, — самодовольно бахвалится Никита и тянется, чтобы собственнически поцеловать Риту в щёку.

Про себя хмыкаю и спрашиваю “Да ты что? Повезло с женой и поэтому изменял?”

Его губы касаются её кожи и внутри меня всё сжимается. Мои пальцы стискивают вилку до болезненного напряжения в суставах. Во рту появляется вкус металла.

Я ревную? Что за бред?!

— Поэтому сложно себя держать в форме, когда такая жена, — Никита похлопывает себя по животу, который тут же втягивает и смеётся, — но я стараюсь.

Я чувствую в нём тот же мужской порок, что сидит во мне.

Я вижу в глазах Никиты тот же тёмный огонёк жадного греха, который ел и меня изнутри.

Я чую в нём хорошо знакомый мне хищный мужской голод до удовольствия, адреналина и ласк от других женщин.

Я ощущаю коже вибрации лжи и вранья.

Рита была права тогда в своих подозрениях, что муж ей изменяет. Во главе стола в этом прекрасном уютном доме сидит изменник и предатель.

Но если Рита всё еще с ним, то, может, Никита осознал черноту своей души и остановился, как остановился я после той ночи?

Делаю глоток апельсинового сока и всматриваюсь в его квадратное лицо с крупной челюстью.

Я же пришёл к мысли, что в браке нужно быть верным, а иначе в нём нет смысла, и он должен был это понять.

Ведь он признаёт, что с женой повезло.

— Боже мой! — охает с набитым ртом Настя и прикрывает рот ладонью. Круглыми глазами смотрит на Риту. — Вкусно! Рита, это так вкусно!

Я аж вздрагиваю от её громкого восторженного возгласа, будто забыл, что она сидит рядом.

Настя торопливо жует, проглатывает и восторженно подается к Рите через стол:

— Ты должна поделиться со мной рецептом, — на её щеках румянец, а губы блестят от жира.

Я удивленно кошусь на неё. За готовку в нашем доме отвечает специально нанятый человек, который проходил практику в Лондоне. Неужели она так восхитилась хозяйственностью Риты, что решила тоже стать супер-хозяюшкой?

— Я передам этот рецепт нашему повару, — поясняет Настя. — Пусть иногда нас балует пирогом с лисичками по твоему рецепту. Это просто объедение, — отправляет в рот новый кусочек пирога.

Против моей воли в моей груди всё же вспыхивает слабое разочарование, хотя я никогда не видел проблемы в том, что моя жена не умеет готовить. Я же не на кухарке женился, но почему-то её слова о том, что она отдаст рецепт Риты нашему повару, меня неприятно поцарапал.

— А я вот сама почти умею пироги печь, — шепчет Мила на ухо моему сыну, который жадно жует с полным ртом.

— Почти? — бубнит он и вскидывает бровь.

— У меня выходит не такие как у мамы, — расстроенно вздыхает Мила.

— Так они и не должны получаться такими как у меня, — Рита накалывает на вилку кусочек сочного томата и мудро смотрит на дочь, — потому что это уже твои пироги. Они и должны быть немного другими.

— Теперь ты просто обязана испечь мне свои пироги, — Саша серьезно хмурится на Милу и вытирает рот салфеткой. — не отстану же.

— Только тогда, когда будешь мужем, — игриво отвечает Мила.

— Вот правильно, — смеется Настя, а когда Сашка возмущённо смотрит на неё, — это чтобы ты вдруг не передумал жениться.

Рита тем временем с одного блюда перекладывает оставшиеся куски пирога с лисичками к пирогу с говядиной и тыквой:

— Немного освобожу стол…

Но я понимаю, что она ищет причину выйти из-за стола и взять паузу на кухне в одиночестве.

— Милая, — Никита поднимает на неё взгляд. — Тебе чем-нибудь помочь?

— Нет. Я сейчас вернусь.

Никита перехватывает ее свободную руку, целует кончики пальцев, вглядываясь в её глаза и с обожанием улыбается:

— Я уже скучаю.

— Папа, — Мила смеётся, — прекращай. Не смущай ты так наших гостей.

Рита вытягивает ладонь из пальцев мужа, встаёт и спешно семенит к дверям. Выходит, и Настя едва слышно обращается к Никите:

— Вы такая гармоничная пара, — она прижимается ко мне и говорит, — а я очень переживала, если честно. Ведь по родителям детей можно многое понять.

— Верно, — соглашается Никита. — Дети наше отражение.

— А раз у Милы такие родители, то она знает, как важны в семье уважение и любовь, — Продолжает серьезно Настя и правда верит в свои слова, — а это главные семейные ценности.

— Рита, конечно, милая… — задумчиво говорит Настя и проводит расческой по волосам, — но…

Боже, как я рад, что мы пережили не только обед, но и ужин.

— Но что? — напрягаюсь я и достаю из чемодана пижаму.

— Она милая, как курочка-наседка, — Настя переводит на меня встревоженный взгляд. — И… Мила будет такой же?

Я недоуменно вскидываю бровь. Пальцы замирают на пижамной пуговице.

— Хозяйственная, домашняя и скромная девочка… — перечисляю я.

— Я не знаю как тебе объяснить, — Настя откладывает расчёску на прикроватную тумбочку и серьезно смотрит на меня, — такие жёны обычно… обычно быстро становятся скучными, предсказуемыми и ограниченными.

Я приподнимаю брови выше и сажусь на край кровати. Кладу пижаму на колени и внимательно смотрю на жену, которая неожиданно увидела в уютной хозяйственности угрозу для нашего сына.

Неожиданно.

Или в ней сейчас заговорили женские инстинкты, которые почуяли в Рите соперницу? Поэтому она сейчас полна негативной настороженности по отношению к будущим невестке и сватье?

Вглядываюсь в её красивое лицо с заметными морщинками у глаз, которые появились в последние два года.

— Таким женщинам часто изменяют, Глеб, — Настя слабо и печально улыбается.

Я задерживаю дыхание и не моргаю. Воздух застревает в лёгких, и грудная клетка расширяется и замирает

— Они ведь скучные в браке, — продолжает моя глупая наивная жена рассуждать об изменах, — от таких мужья бегут и ищут драйва.

Я хочу снисходительно засмеяться, но молчу и внимательно слушаю. Делаю вид, что согласен с Настей.

Но нет такой женщины, которой не изменяют. Есть только мужчины, которые изменяют, и мужчины, которые не изменяют. Сейчас я переметнулся на сторону тех, кто не гуляет, но это не заслуга Насти.

— Наш Саша сейчас влюблён, — Настя с материнской заботой вглядывается в мои глаза, — а потом… потом Миле надо быть не курочкой-наседкой, а музой для нашего сына… — ее глаза вспыхивают кокетством, — как я.

Она падает на кровать и ловко подкатывается ко мне. Приподнимается на руках и заглядывает в глаза:

— Я ведь всегда была твоей музой, верно?

— Верно, — я веду пальцем по её скуле, по краю челюсти, а после прижимаю ладонь к её шее.

Настя улыбается, и её глаза закрываются от удовольствия. Она приоткрывает губы, и я вижу кончик языка.

— Загадочная муза и моё вдохновение, — заканчиваю я.

— Вот об этом я и говорю, — вздыхает она и кладет голову поверх моей пижамы на колени, — будет ли Саша смотреть на Милу так, как ты смотришь на меня?

Как же женщины любят обманываться.

Вот моя Веснушка лежит на моих коленях, держит меня за руку и бесхитростно всматривается в мои глаза, а в комнате через дверь Рита баюкает тихой колыбельной, возможно, моего сына.

Она любит меня, верит мне и думает, что она особенная. Что смогла уберечь свой брак от грязи и лжи, потому что не была курочкой-наседкой.

Только вот если бы она знала правду, а правда в том, что от мужской неверности у женщины нет защиты.

Это очередной самообман.

— И я не хочу, чтобы Сашка… — Настя хмурится, — был гулёной. Может, он всё-таки рано женится, а? И… не на той…

— Почему ты так говоришь? — глухо спрашиваю я.

— Я не знаю, — Наст резко садится и встряхивает волосами. — Вот поженятся они, детей нарожают, Сашка начнёт гулять, а потом развод…

— Иди сюда, — притягиваю Настю к себе и прижимаю к груди.

Замираю так с ней на несколько секунд и жду, что в груди загорится тёплый огонь нежности к Веснушке. Жду, что моё сердце отзовётся на её запах, на её тепло, на её доверие, но там сейчас вибрирует лишь тревога и вопрос: «Мой?»

— Хотя… — Настя бубнит, — Никита рядом с Ритой счастливый. Сытый и счастливый, — тяжело вздыхает.

— Да, — опять соглашаюсь я. — Сытый и счастливый.

— И вон ребёнка заделали, — Настя задумчиво чешет нос острыми ноготками, — значит… Всё у них с этим-самым хорошо…

Я криво улыбаюсь, а по позвоночнику пробегает болезненное напряжение. Я хочу резко встать и выйти.

Если Никита уверен, что Максим его сын, то значит у него была близость с Ритой в тот же период, когда я и она…

Но ведь Рита говорила, что муж её даже целовать перестал. Или солгала? Я же в ту ночь соврал о Веснушке и даже не вздрогнул.

Сжимаю челюсти. Я начинаю злиться из-за вероятного вранья Риты.

— Ты будешь должен с Сашкой поговорить, — Рита отстраняется и всматривается в глаза. — Поговори с ним о свадьбе, о том, как быть мужем и о том, что он, как мужчина, должен уметь справляться с соблазнами. Кто если не папа научит жизни?

— Поговорю.

— А я пошепчусь с Милой, — Настя улыбается, — пироги с лисичками — это хорошо и вкусно, но… — она щелкает меня по носу, — вас, мужиков, нельзя много баловать.

Через час мы с Веснушкой уже спим глубоким сном.

Мне снится что-то абстрактное и не спокойное. Ворочаюсь во сне, чувствую, как простыни сбиваются под боком, как подушка становится слишком горячей. Мои грёзы становятся чётче.

Мне снится дождь. Я стою под ним, и он льёт, льёт, льёт, и я не могу открыть глаза, потому что вода заливает лицо.

А потом я слышу крик. Детский, тонкий, пронзительный.

С громким выдохом я открываю глаза.

Я почти не осознаю себя. Бесшумно покидаю кровать, выхожу из гостевой комнаты и иду на детские крики.

И вот, я уже наклоняюсь к Максиму через бортик кровати. Мои руки сами тянутся к нему, подхватывают под мышки, и я чувствую, какой он лёгкий. Какой тёплый.

Его тельце напряжено, кулачки сжаты, лицо красное от крика. Я прижимаю его к груди, и он утыкается носом мне в шею.

— Тише. Тише… Весь дом разбудишь…

Начинаю расхаживать по детской и мычать ту мелодию, которой всегда усыплял Сашку, и Максим затихает. Его дыхание выравнивается. Его пальчики разжимаются, как тело расслабляется, становится тяжёлым и доверчивым.

А, может, это и есть Сашка на моих руках.

Может, мне просто снится младенчество моего сына, который скоро женится.

Когда я разворачиваюсь, чтобы сделать еще один круг по детской, то останавливаюсь.

В дверях замерла размытая светлая тень, которая дрогнувшим голосом Риты говорит:

— Ты что творишь, Глеб?

— Он плакал, — растерянно оправдываюсь я и понимаю, что держу на руках Максима. — Я услышал… и пришёл.

И я окончательно просыпаюсь.

Она не двигается. Стоит на пороге, босая, в длинной футболке, и её волосы распущены — русые, мягкие, они падают на плечи, на грудь, и я вспоминаю, как они пахли в ту ночь.

— Отдай мне его, — шепчет она, и её голос срывается.

Она протягивает руки, и я вижу, как они дрожат. Я не хочу отдавать. Я хочу стоять так вечно, чувствуя его тепло, его сонное умиротворяющее дыхание, его вес.

Но я делаю шаг. Я подхожу к Рите так близко, что чувствую её запах: лимон, терпкое мыло и ментоловая зубная паста. В полумраке разглядываю её бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Мой взгляд скользит ниже на искусанные губы, и у меня перехватывает дыхание.

— Отдай его мне… — требует она во второй раз.

Передаю ребёнка. Наши руки касаются на секунду, и я уже совсем забыл, как дышать.

— А теперь уходи, — просит она на грани мольбы. — Иди спать, Глеб. Пожалуйста, уходи.

Только я не могу уйти, пусть и понимаю, что должен.

Не дожидаясь моей реакции, она бесшумно обходит меня и идёт к кроватке. Наклоняется, укладывает Максима на матрасик и накрывает одеялом. Затем сжимает бортик и стоит над сыном.

— Прекрати всё это, Глеб, — выдыхает она.

Я закрываю дверь детской. Прислушиваюсь к тишине и вновь, будто заколдованный, шагаю к Рите.

Я не могу сопротивляться.

Он — не женщина, она — ведьма. Я знаю, что должен уйти, что должен оставить её наедине с сыном, ведь только так будет правильно и логично во всей этой сложившейся ситуации, но… мое тело и разум сейчас не могут прийти к согласию.

Весь этот год тень Риты была со мной. Днём и ночью. Она была моим кошмаром, моей виной, моей совесть и моим последним соблазном.

Я подхожу к ней со спины. Совсем близко, но я ее не касаюсь, но я всё равно чувствую тепло её беззащитного тела, и от макушки до пят прокатывается волна жара и болезненного напряжения. Пижамные штаны становятся тесными.

— Глеб… Зачем ты всё усложняешь? — шепчет Рита, и голос срывается в тихую глубокую хрипотцу.

Я молчу, потому что мне нечего ответить. Я и сам понимаю, что всё усложняю. Я же не дурак и не наивный мальчик, который не знает цену изменам и лжи.

Немного наклоняюсь и вдыхаю запах Риты, а она замирает, крепко сжимая бортики детской кроватки.

Мне тяжело дышать.

Я подобного возбуждения, что тянет болью до внутренностей, не испытывал очень давно.

Одно резкое движение Риты, и у меня сорвёт все предохранители. Я стану диким мужиком только с одним единственным инстинктом.

Рита это чувствует, поэтому не кричит, не приказывает, не дёргается.

Она не шевелится, лишь медленно и неглубоко дышит.

Я поднимаю руки и сжимаю её плечи. Её кожа под пальцами — теплая и бархатистая.

Вновь по телу проходит волна глубокой и напряженной дрожи.

— Он мой? — едва слышно спрашиваю я с выдохом на ухо Риты.

Глеб сжимает мои плечи крепко, но в то же очень бережно. Я не могу дышать. Сердце оглушает гулкими ударами, а сама я едва стою на ногах.

— Он мой? — спрашивает Глеб.

Я закусываю нижнюю губу до боли, чтобы отрезвить себя. За стенкой спит мой муж.

— Максим сын Никиты, — отвечаю я сипло. — Он — отец.

Только вот это лишь слова и моя упрямая надежда, что я всё же родила от мужа. Я в это почти поверила и в последние дни перестала выискивать в Максимке тень Глеба, но прошлое опять ворвалось в мою жизнь и стало настоящим.

— А если мой? — горячее дыхание касается моего уха.

— Не твой, — закрываю глаза. — В любом случае не твой. Ни при каких обстоятельствах не твой. И это тоже в твоих интересах, Глеб.

Открываю глаза, расслабляю пальцы и медленно разворачиваюсь к Глебу. Его лицо в свете тусклого ночника выглядит неживыми и ненастоящим, будто он мстительный призрак.

— Вернись к Веснушке, — шепчу я, — у тебя в семье был кризис, у меня… Но это в прошлом, верно?

Глеб не отвечает.

— Ты боялся, что твоя жена оставит тебя, но она рядом, — продолжаю я, — а значит, ты отвоевал её. Так будь с ней.

Глеб так и молчит.

— А я люблю… — начинаю я и на секунду у меня сдавливает глотку, но я продолжаю, — люблю мужа.

— А как же его измены? — наконец, спрашивает Глеб.

— Не было измен, — сглатываю и говорит мне всё сложнее, — не было. Я ошибалась…

Коротко хмыкает и прищуривается. Наклоняется. Наши лица непростительно и опасно близко.

— Тебя очень легко обмануть, Рита, — он скалится в жуткой и жестокой улыбке, — ты веришь даже незнакомцам.

Задерживаю дыхание, распахиваю глаза и понимаю, что Глеб тогда соврал о Веснушке. Бессовестно солгал, что та любит другого. Он лишь прикинулся отчаянным и обманутым мужиком, чтобы… Чтобы соблазнить меня.

А я дура… соблазнилась и перестала быть сама собой. Мне теперь с этой ошибкой, с этой грязью в душе и бесконечной виной перед мужем, дочерью и сыном жить!

Я выдыхаю и резко толкаю Глеба в грудь. От моего толчка напрягаются его грудные мышцы, но мне не удается его сдвинуть с места.

Поэтому я толкаю его ещё раз и ещё! И ещё, а потом он резко перехватывает мои запястья и жёстко фиксирует их. Мне не вырваться, если он не позволит.

— Я любила и люблю мужа, — зачем-то повторяю я, будто это защитит меня от Глеба.

— Да хоть залюбись, — шепчет мне в лицо, — залюбись до смерти, Рита. Твоя любовь ничего не решает. Ни-че-го.

Холодно и страшно от его слов, потому что они честные. Слишком честные, и только Глеб может мне их сказать.

— А самое смешное, — Глеб улыбается шире, — что и твой Никита любит тебя.

— Пусти, негодяй…

Глеб сжимает мои запястья крепче.

— Хорошие отцы, любящие мужья, гостеприимные хозяева дома… — медленно перечисляет он, голодно вглядываясь в мои глаза, — и сами по себе совсем не злодеи и говнюки, но…

— Я не хочу этого слышать, — я бессилии дёргаюсь.

— Но все эти хорошие семьянины и отличные мужья на самом деле лжецы и манипуляторы, — Глеб дёргает меня на себя.

— Мой муж не такой как ты…

— Твой муж тупой болван, который совсем охамел и довёл жену до истерики, — шипит мне в лицо Глеб, — но думаю, он извлёк урок после той ночи и вышел на новый уровень. Вот тебе ещё один парадокс. Никто из нас не хочет терять жену и семью.

— Ты тоже вышел на новый уровень? — цежу я.

Он замирает, сглатывает и отпускает меня. От этой внезапной свободы, я чуть не теряю равновесие. Отступаю.

Потираю запястья, опасливо глядя на Глеба, который сейчас почему-то жутко и угрюмо молчит.

— Всё сказал? — с вызовом шепчу я.

Молчит, сволочь. Только смотрит на меня, как голодный и злобный зверь.

— Раз не хочешь терять жену, — немного приподнимаю подбородок, — то прекращай эту истерику.

— Истерику? — подает возмущенный голос.

— Всё просто. Ничего между нами не было, мы друг друг друга не знали до этого дня, — говорю чётко, — теперь будем сватами. Я не думаю, что для тебя будет так уж сложно опять сыграть свою роль приличного мужа. Я буду играть свою роль, а потом… потом со временем мы свыкнемся, привыкнем и у нас всё будет хорошо.

— Как всё у тебя просто.

— Я в этот год научилась быть счастливой, — шепчу я, — да и ты не особо страдал. Что поменялось?

— Иногда беспринципность женщин поражает, — охает.

Я замираю и медленно выдыхаю. Ловлю себя на мысли, что я сейчас в ярости от слов Глеба. Я хочу кинуться на него, расцарапать его самодовольную кобелячью харю и покусать. Аж зубы стискиваю до тихого скрипа.

— Я в тебе разочарован, Рита, — заявляет Глеб и деловито выходит из детской.

Я зло следую за ним. Выглядываю в коридор. В темноте едва угадывается его силуэт, но я знаю, что он сейчас оглянулся.

— Утром вы с Никитой на рыбалку, — тихо говорю я, — надеюсь, что, — делаю паузу и намекаю, чтобы Глеб не был порывистым идиотом, — вы хорошо отдохнёте.

— Я с большим удовольствием поближе узнаю Никиту, — с затаённой угрозой заявляет Глеб. — Постараюсь найти общий язык с будущим сватом, — хмыкает и мне даже кажется, что в темноте его взгляд вспыхивает недобрым зловещим огоньком, — думаю, у нас найдутся общие темы для разговора.

Полдень. Солнце висит прямо над озером и лупит в глаза так, что приходится щуриться.

Мы приехали несколько часов на рыбалку.

Небольшой дощатый домик с широкой верандой, увитой диким виноградом. Пирс уходит в воду метров на пять, и с него открывается вид на всё лесное озеро, окружённое стеной сосен и елей. Только цикады стрекочут в траве, да изредка всплеснёт рыба у камышей.

Гладь воды — сплошное золото. Блики пляшут, режут зрачки, но я взгляд не отвожу.

Пот катится по виску. Медленно, щекотно ползёт вниз по шее, ныряет за воротник футболки. Я чувствую, как ткань прилипает к лопаткам.

Жарко. Даже тень от летнего домика, не спасает. Деревянный настил веранды, на которой мы расставили кресла, прокалился и пахнет сухой смолой и старым лаком.

Рыба на гриле шкворчит. Масляные капли падают на угли, вспыхивают сизым дымком, и в ноздри бьёт густой, сладковатый дух речной рыбы с травами.

А Никита знает толк в простых радостях жизни. Даже простая рыбалка у него — не просто мужицкая вылазка с ящиком пива и замотанными в фольгу бутербродами. У него рыбалка — целый ритуал.

— Хорошо, — тянет Никита и вытягивает ноги вперёд.

Он развалился в садовом кресле с продавленным сиденьем. Голова запрокинута, глаза закрыты. На нём светлая льняная рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая почти до пупа. Видна седоватая поросль на груди и расслабленный живот.

Коренастый, жилистый, с квадратной челюстью и коротким седым ёжиком на голове. Типичный мужик, который уверен, что жизнь удалась.

Рядом с его креслом, на дощатом полу, сиротливо стоит пустая бутылка из-под пенного. Рядом вторая, начатая, но уже тёплая. Я свою едва пригубил. Мне сейчас нужна ясная голова.

Никита же, наоборот, разомлел. От жары, от пива, от собственного самодовольства. Его дыхание становится глубже, и я уже думаю, что он вот-вот захрапит, но в кармане его светлых штанов вдруг вибрирует телефон.

Он лениво, как сонный кот, запускает руку в карман, выуживает смартфон. Экран вспыхивает, и по лицу Никиты пробегает тень.

Сначала недовольная гримаса, а потом... Потом в осоловевших глазах загорается знакомый мне огонёк. Эта хитринка вспыхивает в мужиках, когда они собираются на «срочную встречу» или «задержаться на переговорах».

Он выпрямляется в кресле. Поза больше не расслабленная, и в ней появляется собранность. Никита поднимается, отставляет бутылку и, придерживая телефон у уха, шагает за угол домика. Я провожаю его взглядом. Слышу, как скрипят половицы под его босыми ступнями.

Я не двигаюсь. Только поворачиваю голову чуть в сторону, чтобы лучше слышать.

— Привет, зайчонок, — доносится до меня его голос.

И всё. Этого достаточно.

Это не жене он говорит «зайчонок». Жене достаётся другое — «Ритуль», «милая», «хозяюшка».

И голос тут явно для другой. Интонации для жён и любовниц разные.

— Я со сватом на рыбалке, — продолжает Никита уже тише. Видимо, отошёл недостаточно далеко и вспомнил, что я-то никуда не делся. — В город вернёмся через пару дней. Планы не изменились.

Пауза. Я представляю, как «зайчонок» курлычет ему в ответ что-то нежное, обещающее. Никита хмыкает.

— Конечно, как только вернусь и сразу к тебе. И с подарочком.

Он понижает голос до шёпота. Я перестаю различать слова, но мне и не надо. Я и так знаю этот сценарий. Сам играл его десятки раз.

Я делаю глоток ледяной воды из запотевшего стакана. Рыба на гриле шипит, пускает сок.

— Всё, пойду развлекать гостя, — бросает Никита уже громче и через секунду появляется из-за угла.

Он идёт к грилю. Ловко, привычно переворачивает сетки с рыбой, уверенно перехватив деревянную рукоять. Потом падает обратно в кресло и снова откидывается и вытягивает ноги. На лице — ни тени смущения и ни капли стыда.

Я молчу. Смотрю на озеро, на тёмную зелень елей на том берегу. Я молчу, и я знаю, что он не выдержит первым.

Такие, как Никита, не умеют долго носить в себе секреты. Им нужно, чтобы их понимали, одобряли, восхищались их ловкостью. Им надо, чтобы другие мужики признавали в нём Альфа-самца.

— Это мне приятель звонил, — неловко хмыкает он.

Я медленно поворачиваю голову. Встречаюсь с ним взглядом.

— Видимо, очень особенный приятель, — говорю я ровно, и усмехаюсь одними уголками губ. — Дай угадаю… этот особенный приятель любит носить кружевное бельё.

Тишина.

Никита прищуривается. Он не дурак. Он понимает, что я всё понял. Я жду с наивной надеждой, когда в его глазах мелькнёт вина, страх, хоть что-то человеческое, но нет.

В его взгляде я вижу лишь холодный расчёт и толика любопытства: «А ты-то сам кто такой?»

И он прав. Я — его отражение. Только я пытаюсь вылезти из этой чёртовой ямы измен и лжи уже год, а он в ней уютно устроился и ему там уютно.

Никита вдруг беспечно, громко, запрокидывая голову смеётся. Ни нотки стыда.

И я даже не слышу злости на меня за то, что посмел ткнуть его носом в дерьмо. Он протягивает руку и хлопает меня по плечу. Ладонь у него горячая, широкая, с короткими пальцами.

— Это так, баловство, — говорит он, отсмеявшись, и вытирает уголок глаза. — Ты ж понимаешь… мужикам в нашем возрасте, если не баловаться... — он делает паузу и цинично усмехается, — то семья развалится.

Я молчу.

— А так, — он пожимает плечами и снова откидывается в кресле, — дом — полная чаша. С любимой женой — мир и покой. Меня ничего в ней не раздражает, не бесит. Моя жизнь не кажется мне бессмысленной.

Он переводит взгляд на озеро. Я смотрю на его профиль: квадратный подбородок, крепкая шея, ухо, чуть оттопыренное. Какое же у него сытое и довольное лицо. Так и хочется его расквасить в кровь!

— А то многие мои знакомые, — продолжает он, — жён своих ненавидят, работу ненавидят, жизнь ненавидят. Бухать начинают, а я доволен жизнью… дома любовь, пироги, а там… — выдыхает, — там радость и эксперименты.

Он широко улыбается. Потом косится на меня и высокомерно, с вызовом прищуривается.

— А моя жена счастлива от того, что я доволен жизнью.

И самое гадкое, что я понимаю его. Понимаю и принимаю эти доводы, потому что сам так рассуждал. Если бы я не остановился год назад, если бы не та ночь под дождём, не слёзы Риты, не её отчаяние, в котором я увидел будущее своей собственной жены... Истина Никиты и сейчас была бы моей истиной.

Он вдруг напрягается, смотрит на меня с пьяным прищуром и фыркает:

— Ой, только ты не говори, что ты из тех праведников, которые громче всех кричат о добродетели, а сами...

Я качаю головой, не даю ему договорить.

— Нет. Я не праведник.

Я пытаюсь усмехнуться и делаю ещё глоток воды. Ледяная жидкость прокатывается по пищеводу.

— Совсем не праведник, — повторяю я тише.

Никита подаётся вперёд. Кресло скрипит под ним. Его глаза загораются азартом охотника, который почуял добычу.

— Ну, раз уж ты знаешь про моего приятеля в кружевах, — он щурится, — то поделись и ты. О своём... тайном и сердечном.

Я смотрю на него. На его самодовольную рожу, на капельки пота на лбу, на расстёгнутую рубашку. Ох, как мне нравится эта игра.

Не зря старший брат называл меня самым хитрожопым из всех трёх братьев и говорил моим друзьям, что я тихушник, которого нельзя недооценивать. И я, пожалуй, с ним соглашусь.

— Дай угадаю, — Никита хмыкает и отпивает из бутылки тёплое пиво, — ты любишь милых девочек? Скромниц? И желательно девственниц?

Он улыбается шире. Ждёт, что я сольюсь, начну оправдываться или отшучиваться.

Я медленно поднимаюсь с кресла. Доски под ногами нагреты Подхожу к грилю. Беру сетки с рыбой, оглядываю. Румяная корочка, лопающиеся пузырьки жира, запах такой, что слюна скапливается во рту.

Рыба готова.

Раскрываю сетки. Аккуратно, лопаткой, перекладываю ароматные тушки на керамические тарелки. Сок капает на угли, шипит, взвивается облачко пара.

Я оглядываюсь на Никиту через плечо. Он смотрит на меня во все глаза и ждёт моей правды. Я ему спокойно улыбаюсь и говорю:

— Меня сейчас заклинило на замужней даме.

— Тут такая скука, — устало шепчу я в трубку. Оглядываюсь на плотно закрытую дверь гостевой спальни. — А нам тут еще быть два дня. Целых два дня, Кать!

Выхожу на солнечный небольшой деревянный балкон. Перила теплые, шершавые, нагретые полуденным солнцем.

Лак на них потрескался мелкой паутиной, и в эти трещинки набилась темная пыль.

Я провожу по дереву ногтем, счищая хлопья старого лака, и брезгливо морщусь.

Недовольно смотрю на этот хваленый яблоневый сад. Справа качели — грубые, веревочные, с неструганой доской. Слева — грядки с клубникой, прикрытые сеткой от птиц.

Раздражённо отмахиваюсь от крупной мухи, что настырно жужжит прямо над ухом. Противный, вибрирующий звук бьет по натянутым нервам.

— Что? Неужели все настолько плохо? — раздается в динамике голос моей подруги Кати.

Она там, в городе, наверное, сидит в прохладном спа-салоне, а я тут задыхаюсь.

— Ну, я не скажу, чтобы прям плохо... — вздыхаю я и опускаюсь в кресло-качалку. Плетеное, с милой подушкой в мелкий цветочек. Сиденье неудобное, слишком глубокое. Я ерзаю, пытаясь устроиться так, чтобы не помять льняной сарафан.

Муха снова зудит над ухом, и я делаю резкий взмах рукой.

— Ну, тут так всё... просто. Понимаешь?

Я на секунду поджимаю губы. Язык так и чешется сказать правду, но я сдерживаюсь, пытаясь облечь свое презрение в форму светской беседы.

— Знаешь, Рита — женщина вроде неплохая, — цежу я сквозь зубы, наблюдая, как внизу, по дорожке, усыпанной гравием, пробегает соседская белая кошка.

Хвостатая будто чувствует мой взгляд. Останавливается, оглядывается и поднимает морду, а затем… затем она открывает пасть, прижимает уши и шипит на меня.

— Рита такая милая, хозяйственная... такая вся мягенькая, улыбчивая. Хорошо готовит… На кухне порядок…

Я делаю паузу и выдыхаю то, что вертится на языке с самого обеда:

— Я бы от такой домработницы не отказалась.

Тихо смеюсь, прикрывая рот ладонью.

— Да вот как домработница или как кухарка ей бы цены не было, — продолжаю я, чуть раскачиваясь в кресле. Оно противно скрипит. — Но она ведь будет тёщей моему сыну, Кать. Понимаешь? Не домработницей, а роднёй. И это… ну, это просто другой уровень социальной ответственности.

Катя тоже смеется:

— Ну, ты же однажды говорила, что хочешь быть ближе к обычным людям, Насть. Вот Вселенная тебе и ответила.

Я сокрушённо качаю головой. Прядь волос прилипает к влажной от пота шее.

— Так понимаешь... похоже, что и дочка её будет такой же, — выдыхаю я в трубку, переходя почти на шепот. — Мила эта. Она такая же улыбчивая, домашняя. И я ничего не могу сказать против, Кать. Представляешь? Ни-че-го. Потому что Сашка... — я делаю голос еще тише, — он влюбился. Правда влюбился. Смотрит на неё, как щенок. Готов и сам завести дачу, копаться в грядках и даже про гусей заговорил, что они забавные…

— Тебе бы радоваться, Насть, — хмыкает Катя, — Значит, Мила будет хорошей женой. Нарожает вам кучу внуков, будет пироги печь.

— С одной стороны, да, конечно, я с тобой согласна, — медленно киваю я, хотя подруга этого не видит. — Но знаешь... На сколько их хватит? На два года? На три? А потом что? Моему Сашке точно станет скучно рядом с этой... курочкой-наседкой. Не удержит она его возле себя. Надо всё равно быть той женщиной, которая может мужика мягко, но крепко держать.

— Как ты? — я чувствую, что Катя сейчас улыбается.

— Моего-то никогда на сторону не тянуло и он никогда не искал приключений, потому что я сама всегда была приключением для него, — пожимаю плечами. — А вот у Риты… Мужик прям типичный ходок, конечно.

— Да ну?

— Он меня всю глазами буквально облапал, — цыкаю я.

Я сейчас намеренно привираю насчёт Никиты, чтобы усилить эффект своего рассказа. Женщины же любят сплетни, а уж до правды им и дела нет. Лишь бы было интересно обсудить чужую семью.

А почему, собственно, не заподозрить Никиту в интрижках на стороне? Он видный мужик с мягкой, но в то же время хитрой улыбкой, которая вполне может быть его оружием против женщин, а Рита у него… совсем недавно родила и вряд ли подпускает к себе мужа.

Да и насчёт того, что он меня глазами облапал… Я же красивая, поэтому я уверена, что он точно меня оценил, пусть и не показал вида.

— Так что, это полный кошмар, — подытоживаю я.

— Терпи, подруга, — хохочет Катя уже в открытую, откровенно забавляясь моим раздражением. — А сейчас просто наслаждайся домашними пирогами и дачной жизнью. Вдыхай воздух полной грудью. Всё, пока, у меня вторая линия.

Она сбрасывает звонок, даже не попрощавшись толком.

Я резко поднимаюсь с кресла-качалки, и оно, качнувшись, с глухим стуком ударяется о перила балкона. Шагаю в комнату.

Назойливая муха летит за мной.

Она опять жужжит у самого моего лица.

— Да что ж ты ко мне привязалась! — шиплю я, торопливо пересекая комнату в сторону выхода в коридор.

Я вновь пытаюсь отмахнуться от мухи, ускоряя шаг, но она не отстает. Она кружит прямо над моей головой, как миниатюрный вертолет.

Я наконец поднимаю на неё глаза, когда она зависает в полосе света перед дверью.

Это оса.

Крупная, с блестящим черно-желтым брюшком и свирепо дрожащими прозрачными крыльями.

Это никакая не муха! Это огромная злая оса!

Сердце ухает в пятки. Тело прошивает ледяная игла паники.

Я вскрикиваю тонко, испуганно.

Пытаюсь отбежать в сторону, взмахнуть руками, но каблук домашней туфли цепляется за край плетеного половика. Оса делает резкий пике прямо мне в лицо.

Острая, обжигающая боль пронзает область под правым глазом, прямо у нижнего века. Будто раскаленный гвоздь воткнули в мою нежную кожу и держат.

Кричу я уже не испуганно, а дико, от невыносимой рези.

Всю правую половину лица прожигает огнем. Жжение мгновенно растекается вглубь, к скуле, к глазнице, к виску.

Я закрываю лицо руками, спотыкаюсь о свои же ноги и с грохотом валюсь назад, приземляясь на пятую точку.

Слышу топот ног по деревянной лестнице. Через несколько секунд дверь с распахивается.

— Мам! Мама! Что случилось?!

Это Саша.

Рядом с ним белым пятном маячит перепуганная Мила. Она хочет подбежать ко мне, но я на адреналине зло отмахиваюсь от неё, отползаю в сторону.

Мои крики перерастают в громкие, захлебывающиеся всхлипы. Я чувствую, как лицо начинает опухать. Кожа под пальцами натягивается, становится горячей, чужой. Жжение углубляется и такое ощущение, что плавит уже скуловые кости и глазницу.

— Мама, мама! — Саша хватает меня за предплечья, пытается оторвать мои руки от лица. — Дай посмотрю! Что случилось?!

Я отбиваюсь от него локтями. В отчаянии и верещу сквозь слезы, уже не контролируя ни свои движения, ни поток яростных слов. Вся желчь, что копилась эти два дня, выплескивается наружу вперемешку с болью и страхом:

— Я ненавижу это место! Ненавижу!

Саша замирает. Его руки на моих плечах каменеют.

— Я ненавижу этот дом! — вырывается из меня истеричный, срывающийся на визг поток. — Я ненавижу эту дачу! Мне тут не нравится! Мне тут ничего не нравится! Эти дурацкие пироги! Эти дурацкие насекомые! Это... это тупая корова Рита! Этот вечно орущий Максим! Эти мерзкие петухи по утрам! Собаки! Эта вонь навозная! Эта кошка!

— Мам…

— Мне тут не место!

Я резко замолкаю. Собственный голос эхом отдается от стен и затихает.

Саша и Мила надо мной молчат. Тяжело дышу.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, убираю трясущиеся ладони от лица. Сначала смотрю на ошарашенного Сашу. Он бледный и разочарованный.

В его взгляде я читаю уже не страх за меня, а стыд. Я всхлипываю.

Потом перевожу взгляд на Милу. Она стоит, не моргая, и в её огромных добрых глазах застыли слезы, но плачет она не от сочувствия ко мне.

Это дикое, горькое, почти детское разочарование, а потом я понимаю, что в дверях, за спинами детей, застыла Рита.

Я растерянно икаю от испуга. Воздух застревает в горле. Неужели она всё слышала?

Она стоит, опершись плечом о дверной косяк. В одной руке крепко сжимает кухонное полотенце с дурацким вышитым петушком. Она медленно, каким-то будничным движением, закидывает его на плечо, поправляя край. Её светлые волосы выбились из пучка, на щеке — легкий мазок муки.

Она немного щурится, глядя на меня сверху вниз. Спокойно и без тени обиды или злости. Как врач-психиатр смотрит на истеричного пациента.

В детской, начинает хныкать Максим. Мои крики бы разбудили и мёртвого.

— Помоги маме, — обращается Рита к Саше тихим, но твердым голосом. В нем нет ни дрожи, ни надрыва. Только усталая команда. — Отведи её на кухню. Я сейчас достану аптечку. Её укусила оса.

Мила стоит, не моргает, и продолжает в диком разочаровании смотреть на меня. Саша тоже не двигается, поэтому Рита немного повышает голос. Ровно настолько, чтобы привести его в чувство:

— Саша! Отведи маму на кухню. Сейчас мы накормим ее супрастином, и всё пройдёт. Ничего страшного. Бывает, мы же за городом, а тут полно всякой живности.

Затем она медленно, всё так же не теряя достоинства, разворачивается и скрывается в полумраке коридора. Её босые ступни бесшумно ступают по деревянному полу.

Мила наконец моргает, и кидается за матерью. Я слышу её сдавленный, полный боли шепот:

— Мам... мама... она, наверное, не со зла такое наговорила?

И ответ Риты, тихий, спокойный, как гладь того самого озера, на которое я смотрела с тоской:

— Ты о чём? Знаешь, я совсем ничего не разобрала.

Это была гладкая, спокойная и великодушная ложь, в которую даже я верю на секунду.

Но… я знаю, что она слышала каждое моё злое слово.

Я вдруг понимаю, как же я ошиблась. Я думала, что Рита — простушка и безвольная наседка, которая только и может, что готовить и убирать дом, а она... она опасна, потому что она умеет лгать, играть и не терять контроль.

А вот я… проиграла простушке Рите.

Саша аккуратно, но настойчиво помогает мне встать. Он приобнимает меня за плечи, делает вместе со мной шаг к двери.

На полу, у резной ножки старого комода, дёргается в агонии умирающая оса. Её брюшко судорожно сгибается и разгибается. Вот стерва! Хочется раздавить её ногой с криками.

— Мам... — голос сына звучит глухо, будто из-за стены. — Если тебе тут так не нравится... то давай я отвезу тебя домой. Прямо сейчас.

Я прижимаю дрожащую ладонь к распухающей, горячей скуле. Глаз почти не открывается. Сквозь пелену слез и боли я смотрю на своего мальчика. Такого взрослого, такого чужого сейчас.

— А тебе... неужели тебе тут нравится, сынок? — жалобно, почти умоляюще спрашиваю я. Мне нужен хоть кто-то, кто будет на моей стороне. — Но ведь это не наш мир…

— С замужней, значит, крутишь? — хмыкаю я одобрительно и удивлённо.

Глеб вручает мне тарелку с рыбой и вилку.

— Всё сложно, — уклончиво отвечает Глеб.

Затем он подхватывает свою тарелку и возвращается в кресло. Я внимательно за ним наблюдаю.

Удивил.

Обычно мужики его достатка не связываются с замужними женщинами. Они любят молодых, беспечных и тех, с кем они могут “побыть папочкой”.

А еще несвободные женщины это лишние ограничения, потому что тогда мужику не только надо выкраивать время для встреч, но и ещё согласовывать его с дамой.

По сути, у мужика никакого контроля.

Хотя пикантно, да, и есть та опасная остринка, которая может порушить мир двух семей.

— Как говорят, мало какой капитан заплывает в такие глубины, — говорю я.

А затем я замолкаю. Выдерживаю паузу перед ударом, ведь Глеб теперь бесит меня ещё больше.

Это, конечно, глупо, но у меня такое чувство, что именно Глеб сейчас здесь Альфа и что он нагло и бессовестно задоминировал меня.

Я должен унизить его.

— Но разве не брезгливо… — начинаю я, — после мужа-то принимать женщину?

Глеб погружает зубчики вилки в рыбу и переводит на меня спокойный взгляд.

— А я, знаешь, тут подумал, что наши жёны…

— Что наши жёны? — вскидываю бровь, а после смеюсь, — ну, ты тоже скажешь! Не знаю, как твоя, а моя… только моя.

Даже жаль Глеба, что он допускает мысль, что его жена может быть слаба на передок.

Вот с Ритко мне реально повезло. Я для неё Муж с большой буквы, и в её голове и сердце только дом, я и наши дети.

Да, кто-то её назовёт слишком наивной и глупенькой, но сколько в ней любви и верности!

— Женщины могут быть очень скрытными, — Глеб печально вздыхает, — вот у моей проблемы тоже муж не догадывается.

— Догадывается, — фыркаю я, — просто прикидывается. Есть такие олени…

— Да, — Глеб согласно кивает, — точно ты сказал. Олень. Самый настоящий олень.

И улыбается.

— Мужики всегда чувствуют, что жёны погуливают.

Втыкаю вилку в сочное белое мясо, отламываю кусочек. Во рту взрывается вкус — терпкая речная рыба, пропитанная дымком, травами, лимонным соком.

Мужским высокомерие и благосклонностью патриарха кошусь Глеба:

— И если ты подозреваешь Настю, то… может, стоит серьезно задуматься…

— Я сейчас вообще о многом, Никита, серьёзно раздумываю.

— Но вы только с разводом, если что вдруг, не торопитесь, — я наигранно вздыхаю, и в моём голосе, если Глеб не дурак, можно услышать снисхождение, — не надо портить свадьбу наших детей. Пусть поженятся, а там уже можно.

Потом я смеюсь, чтобы разрядить обстановку и чтобы всё перевести в шутку, но Глеб явно унижен, потому что с легким раздражением прищуривается, а после выдыхает и опять смотрит на озеро.

— Жизнь забавная штука, — Глеб вдруг улыбается, будто принимает мои правила шуток, — никогда бы не подумал, что окажусь в такой ситуации.

Он отправляет кусочек рыбы в рот, смотрит на меня и смеётся. Вот дурак дураком, а дочка говорила, что он серьёзный дядечка из семьи, которую многие побаиваются.

У меня в кармане штанов вибрирует телефон. Я отставляю тарелку с рыбой на дощатый пол.

— Тебе не кажется, что твой приятель, — Глеб делает акцент на приятеле, — слишком уж назойливый?

В груди вспыхивает раздражение.

Потому что я согласен с Глебом. Девочки на стороне должны знать своё место, но я ненавижу, когда меня поучают.

Я хочу огрызнуться, но на экране вижу фотографию дочки. Принимаю звонок и ставлю на громкую связь:

— Слушаю, доча.

— Пап, я думаю, что вам надо вернуться, — тихо говорит Мила.

— Что случилось? — я обеспокоенно сажусь прямо, и Глеб тоже напрягается.

Он откладывает вилку на тарелку и внимательно прислушивается.

— Настю укусила оса… — дочка делает паузу, — мама ей дала супрастин, но дело не в этом. Обстановка напряженная, и Сашка хочет отвезти Настю домой…

— Из-за осы? — недоумеваю я.

— Ей не нравится у нас… — голос Насти вздрагивает обидой, — мы ей не нравимся. Она про маму наговорила… Короче, приезжайте.

— Мила, — подаёт голос Глеба, и он хмурится так, будто его жену не оса укусила, а бульдозер переехал, — между Настей и твоей мамой ссора случилась?

Он даже бледнеет.

Ну, подумаешь бабы поскандалили. Они притираются друг к другу. Ничего необычного

— Не было никакой ссоры, — обиженно бурчит Мила. — Маме вообще ни за что прилетело. Просто так Настя назвала тупой коровой! — Мила повышает голос.

Глеб медленно моргает, озадаченно отставляет тарелку на колени и проводит ладонью по лицу.

— Мама очень старалась, — шепчет дрогнувшим голосом Мила, а после всхлипывает. — Она у меня хорошая!

— Мила, — Глеб старается говорить спокойно, но я всё же слышу в его интонациях смятение и стыд за жену, — мы сейчас вернёмся и во всём разберёмся. Хорошо?

— Пап, — в наш разговор вклинивается угрюмый Саша, — наверное, надо наши выходные сворачивать. Я предлагаю… Предлагаю вам с мамой вернуться домой.

Замечаю, как Глеб напряженно сглатывает. Глаза его темнеют, а на виске наливается венка гнева.

Он не хочет уезжать? Он злится, что выходные испорчены его истеричкой-женой?

Хотя любой бы злился.

Настя опозорила в первую очередь даже не себя, а сына и мужа.

Злорадствую. Вот моя Ритуля никогда бы себе подобного не позволила, ведь она меня уважает и любит.

— Пап, ты слышишь меня? — вновь подаёт голос Саша. — Мама отказывается без тебя уезжать, но я не думаю, что ей сейчас стоит оставаться.

Звонок прерывается, и я поднимаю взгляд на молчаливого Глеба.

— Классика, — усмехаюсь, — пока мужики рыбачат и наслаждаются жизнью, бабы воюют, — я поднимаюсь на ноги и хлопаю себя по бёдрам, — а теперь будем их мирить.

Я чувствую прилив сил и злорадства. Моя Ритка рядом с Настей — идеальная жена и мать.

У будущей сватьи из достоинств только ее лисья внешность и стройные ножки. Задумываюсь. Вот если она действительно гулящая, то вышло бы у меня её раскрутить на перепихончик, как говорят, ради спортивного интереса?

Глеб поднимает взгляд.

— Думаешь, что есть шанс их помирить?

— Придётся их мирить, дружище, — я вздыхаю. — Мы же теперь родня. Мы же должны сейчас озаботиться миром и спокойствием в наших семьях, чтобы наши дети построили свою.

— Я думаю, тебе надо извиниться, — говорю я тихо.

Настя стоит у окна ко мне спиной. Она вся напряжена: плечи сведены, тонкая шея вытянута.

 Она нервно кусает кончик ногтя на указательном пальце. В комнате душно. Солнце палит сквозь легкий прозрачный тюль.

Настя оглядывается на меня медленно, через плечо. Опухшей стороной лица. Правый глаз полностью заплыл, превратился в узкую, воспалённую щёлку, окружённую багрово-синим отёком.

Кожа на скуле натянута, блестит от мази. Веснушки на этой половине лица почти не видны, поглощённые краснотой и опухолью. Левый глаз, здоровый, смотрит на меня с яростью и непониманием. В нём плещется такая обида, что на секунду мне становится совестно.

— Извиниться? — возмущённо шепчет она. Голос сдавленный, сипит от сдерживаемых слёз и гнева. — За что я ещё должна извиниться?

Разворачивается в мою сторону. Она делает шаг, выставляя вперед босая ступню с идеальным педикюром цвета слоновой кости. Подол её льняного сарафана мягко колышется у щиколоток. с веснушчатого плеча соскальзывает бретелька.

— Глеб. Я тебя не понимаю, — выдыхает она.

— Ты прекрасно знаешь, за что стоит извиниться, — я тоже делаю шаг к жене.

Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри начинает зудеть глухое раздражение. Настя вздрагивает, как от пощёчины. Её здоровый глаз расширяется.

— Ты наговорила много обидных слов в сторону хозяйки, которая нас радушно приняла, — я хмурюсь.

Настя поджимает губы. По её острому, злому взгляду я понимаю всё без слов. В её глазах нет и тени раскаяния, только глухая, непробиваемая уверенность в собственной правоте и жгучая обида на меня.

Она не собирается извиняться.

— Ты должен быть на моей стороне, — с присвистом выдыхает моя жена.

— Настя, я на твоей стороне, — медленно киваю я, не спуская взгляда с её опухшего лица. В висках начинает пульсировать. — Поэтому мы вместе поедем домой, но это не отменяет того, что мы должны извиниться, — продолжаю я. — Хотя бы за наш такой внезапный отъезд. Это элементарная вежливость, Настя.

— К чёрту эту вежливость! — шипит она, и её голос срывается на визгливую ноту. — Я не стану извиняться перед ней! Мне эта семья не нравится, и теперь я думаю, что мы должны как-то повлиять на Сашу...

Она делает паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха для следующей тирады. В её глазах вспыхивает холодный, расчётливый огонь.

— И отменить эту свадьбу. Ничего хорошего всё равно не выйдет.

Внутри меня всё обрывается, и на смену раздражения приходит такой гнев, какого я не испытывал к Насте никогда за все двадцать два года брака.

Мне хочется заорать на неё, схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы из неё вылетела вся эта дурь, вся эта спесь. Хочется приказать ей, чтобы она немедленно заткнулась, взяла себя в руки и пошла извиняться перед Ритой.

Я делаю глубокий вдох.

— Может быть, тебе, Настя, вспомнить, как мой отец был против нашей свадьбы? — говорю я медленно.

Настя замирает. Её лицо, даже обезображенное отёком, вытягивается.

— Вспомни, — я делаю шаг к ней, сокращая расстояние до минимума, — вспомни, как тебя обижало это решение отца. И его слова о том, что мы не можем быть вместе. Вспомни, как ты плакала ночами, и ты теперь хочешь обижать точно так же свою будущую невестку?

Взгляд Насти вспыхивает чистой и незамутнённой яростью. На секунду мне кажется, что она сейчас бросится на меня с кулаками.

— Глеб, это совсем другое! — шипит она, брызжа слюной.

— Конечно, другое, — я всё же не могу сдержать в себе агрессию и зло усмехаюсь. — В этой семье хотя бы нет отца-алкоголика.

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Впервые за двадцать два года нашего брака я позволил себе укорить её алкоголизмом её покойного отца.

Она, кажется, даже перестаёт дышать. Только по её здоровой щеке скатывается крупная, блестящая слеза. Она ползёт вниз, к подбородку, оставляя мокрый след.

И эта слеза почему-то меня не трогает. Совсем.

Не чувствую ничего, кроме глухого раздражения и усталости. Не желаю я успокаивать капризы Насти, вытирать её слёзы, говорить, что я был неправ.

Я хочу сейчас быть не здесь, не в этой душной комнате, пропахшей лекарствами и обидой. Я хочу быть рядом с Ритой, которая в тени старой яблони кормит, возможно, моего сына.

— Я здесь не останусь, — сипит наконец Настя, и её голос срывается. — Не останусь. — Она медленно, как заведённая кукла, качает головой. — И тебе не позволю здесь остаться. Ты здесь другой. Совсем другой.

Я не спорю, потому что она права. Я действительно здесь меняюсь и мне самому от моих перемен, от моих новых, пугающих ощущений и чувств не по себе. Я слишком живой здесь.

— Пока ты собираешь вещи, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо, — я пойду сам принесу свои извинения хозяйке этого дома.

Не потерплю от неё сейчас возражений. В моём взгляде, наверное, читается всё: и гнев, и разочарование, и эта новая, пугающая решимость.

И пока она не осознала смысл сказанных мною слов, я резко разворачиваюсь. Торопливо выхожу из гостевой комнаты, бесшумно прикрываю за собой дверь и шагаю по коридору к лестнице.

— Глеб!

Я замираю у верхней ступеньки лестницы. Оглядываюсь. Настя вышла за мной. Она стоит в дверях гостевой, придерживаясь за косяк. Такая маленькая, потерянная и одинокая.

Опять меня накрывает чувство вины перед ней. Опять трудно дышать. Опять я ощущаю себя уродом и подонком.

— Ты всё составишь мне компанию и вместе со мной извинишься перед Ритой и поблагодарить её за гостеприимство?

Я говорю ей это почти открытым текстом, чтобы она не смела сейчас отпускать меня одного к Рите.

Если она, как женщина, чувствует опасность в будущей сватье, то она должна переступить через чёртову гордость и пойти со мной. Потому что она моя жена. Потому что сейчас я особенно слаб и уязвим перед Ритой.

— Нет, — глухо отвечает Настя. — Я не буду перед ней унижаться.

Я аккуратно укладываю заснувшего Максима в плетёную люльку. Его щёчка примята, губки чуть приоткрыты, и он смешно причмокивает во сне. У младенцев должны быть самые безмятежные сны.

Поправляю тонкое одеяльце и накидываю на люльку воздушную органзу. Белая, почти прозрачная ткань колышется от слабого ветерка и красиво струится.

Она защитит Максима от вездесущих мошек и от слишком яркого послеполуденного солнца, которое пробивается сквозь густую крону старой яблони и рассыпается по траве золотыми пятнышками.

Если не считать того, что внутри меня всё сжато в тугой, вибрирующий узел.

Я машинально поправляю платье на груди. Ткань влажная: опять проступило молоко. Закрываю их легкой хлопковой шалью.

Дверь летней веранды открывается, и на пороге появляется Глеб. Он замирает на секунду, и солнце бьёт ему прямо в лицо, заставляя прищуриться.

Он спускается по деревянным ступеням крыльца. Его босые ступни ступают по нагретым доскам почти бесшумно, но я, кажется, всем телом чувствую его его каждое движение.

Он идёт по гравийной дорожке в мою сторону. Камешки хрустят под его ногами.

Я поджимаю губы и отвожу взгляд, делая вид, что поправляю органзу на люльке. Пальцы дрожат, и тонкая ткань цепляется за обручальное кольцо.

Очень жаль, что Никита опять не со мной. Он в гостиной, ведёт «мужской разговор» с Сашей и нашей Милой.

Я слышала обрывки его фраз через открытое окно: «…женские истерики, они периодически случаются…», «…две семьи проходят сложный этап адаптации…», «…притирка, понимаешь, Саш, это нормально…», «…Нам надо быть терпеливыми друг к другу…»

Он всегда знает, как всё объяснить. Всегда находит правильные слова и никогда не чувствует того, что происходит на самом деле.

Глеб подходит ближе. Он останавливается у люльки и задерживает на ней взгляд. Скользит по спящему Максиму под легкой органзой, и в карих глазах мелькает тёмная и собственническая тень.

А вот Никита никогда так не смотрел на Максима.

Глеб садится рядом со мной на широкую деревянную скамью под раскидистой яблоней.

Я не должна сейчас бояться. Мы сидим на видном месте. Если кто-то выглянет из окна гостиной или кухни, он сразу нас увидит. Мы просто разговариваем. Ничего предосудительного.

И всё же мне неловко и неуютно. Мои ладони становятся влажными, и я торопливо вытираю их о хлопковую шаль, и кутаюсь в нее, как в броню.

— Я хотел извиниться, — тихо говорит Глеб. — За Настю.

Он смотрит на мой профиль.

— Ты же знаешь, почему это случилось, — шёпотом отвечаю я. — У меня к ней никаких претензий нет, — продолжаю я, скованно пожимая плечами. — Она как женщина чувствует. Вот и всё.

Он молчит несколько секунд, а потом его голос становится ниже и глуше.

— Только вот дело не в этом, Рита. Мне тоже хочется сказать, что она повела себя так, потому что чувствует… чувствует между нами подвох, но это не так.

Я медленно разворачиваюсь к нему. Наши взгляды встречаются. Его карие глаза сейчас такие усталые, такие пронзительные, что мне хочется коснуться его щеки и пообещать, что всё будет хорошо.

Но потом я вспоминаю, кто он. Хитрый лжец и манипулятор, который ради близости с чужой женщиной готов врать о разводе с женой.

Я горько хмыкаю.

— Нет, дело именно в этом, Глеб. Она чувствует.

Он смотрит на меня исподлобья. Его губы кривятся в странной, невесёлой усмешке.

— Забавно, что и твой муж тоже ничего не чувствует.

Меня пробивает диким раздражением. Волна жара поднимается от груди к щекам. Я сглатываю горькую, вязкую слюну и цежу сквозь зубы:

— Извинился? А теперь можешь идти.

Делаю паузу. Воздух между нами наэлектризован, потрескивает от напряжения.

— И уезжайте. Так будет правильно.

Я приподнимаю подбородок, стараясь придать голосу уверенность, которой во мне сейчас нет.

— Мы должны успокоиться, остыть, и дальше… дальше всё будет в порядке.

Глеб не двигается. Он продолжает смотреть на меня пристально, не моргая.

— Он продолжает тебе изменять, Рита.

— Твой муж своими изменами хвастался, — четко и медленно проговаривает Глеб, не спуская с меня выжидающего взгляда хищника.

У меня внутри всё обрывается. Руки холодеют мгновенно, будто я опустила их в ледяную воду. Я перестаю чувствовать ноги.

Я должна успокоиться.

Задерживаю дыхание на пять секунд

По телу пробегает сильная дрожь — смесь напряжения и ярости.

И злюсь я сейчас не на Никиту, а на Глеба за то, что он опять посмел сказать об изменах моего мужа вслух. Я ведь просила его этой ночью быть благоразумным. Просила, чтобы он пожалел меня и остановился.

— Я не верю тебе, — наконец выдыхаю я сипло и прерывисто. — Не верю. Ты это говоришь специально. Не знаю зачем… но ты врёшь…

Глеб молчит. Только смотрит. Его лицо неподвижно, как маска, но в глазах я вижу и жалость ко мне, и насмешку за мое упрямство и глупость.

Ненавижу его. Люто и горько ненавижу.

— И даже если так… — я снова сглатываю, — то это вообще не твоё дело.

Я срываюсь в отчаянный шёпот. Горячие и резкие лова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать.

— И чтобы ты знал, Глеб… Даже если бы у меня стоял выбор между тобой и Никитой, я бы всё равно выбрала Никиту.

Я прищуриваюсь. В висках стучит. Во рту пересохло, а руки дрожат.

— Уясни ты для себя наконец, кем ты был той ночью. Ты был просто утешением. Утешением и развлечением, Глеб.

Я складываю ладони на коленях и сжимаю их в крепкие кулаки. Не моргаю. Смотрю прямо в его потемневшие глаза.

— И ты уж меня должен понять. Ведь в твоей жизни было множество таких утешений и развлечений. Разве нет?

Я замолкаю. Даю ему секунду, чтобы осознать сказанное мною. Над нами умиротворенно шелестит листва яблони, а у соседей лениво лает собака.

Подаюсь немного в сторону Глеба. Совсем чуть-чуть.

— И если бы не ты, то был бы кто-нибудь другой той ночью. Вот и всё.

Я говорю сейчас неправду, но я должна оттолкнуть от себя Глеба. Если он почувствует ко мне отвращение, то он, может быть, оставит меня в покое.

Я выдыхаю и откидываюсь назад, вжимаясь спиной в тёплое дерево скамьи. Сказала. Всё сказала. Пусть теперь думает.

Глеб медленно кивает. Его лицо остаётся непроницаемым. Он принимает мои слова так, будто ждал их. Будто они для него ничего не значат.

— Да, — говорит он ровно. — Нам лучше с Настей уехать. Я не спорю. Да и срочное дело нарисовалось. Оно не терпит.

Я с подозрением смотрю на Глеба.

Он встаёт. Скамья облегчённо скрипит, освободившись от его веса. Я позволяю себе расслабленно выдохнуть.

Неужели он согласен? Неужели мы сможем дистанцироваться и дальше играть свои роли верной жены и роль любящего мужа?

Он делает несколько шагов по гравийной дорожке к дому.

Его широкая спина вспотела, и ткань его белой рубашки-поло потемнела. Походка у него легкая и уверенная.

Провожаю его взглядом и чувствую, как отпускает напряжение в плечах.

А потом Глеб медленно разворачивается вполоборота.

Что-то не так. По его взгляду понимаю, что я рано расслабилась. Рано поверила в его адекватность.

С обреченностью наблюдаю за тем, как его рука опускается в карман светлых хлопковых штанов. Он что-то достаёт.

Я почти не дышу.

Прищуривается на меня с угрозой и предостережением. На его губах появляется кривая, жестокая и торжествующая усмешка.Он поднимает руку и показывает мне маленький прозрачный пакетик.

Внутри — силиконовая пустышка Максима с голубым медвежонком, которую я по глупости оставила на пеленальном столике без присмотра.

У меня внутри всё леденеет.

Подмигивает и хмыкает.

— Глеб…

Но он уже на веранде. Его босые ступни бесшумно ступают по деревянному настилу. Ещё секунда, и он исчезает в доме, даже не обернувшись.

Я остаюсь одна под старой яблоней.

В люльке под прозрачной органзой сладко спит Максим. Его маленькая грудь мерно вздымается и опускается. Он не знает, какие страсти кипят вокруг него. У него сейчас жизнь очень простая и понятная.

— Не вышло уговорить Глеба остаться? — на веранду выходит Никита. — Уезжают?

Вальяжно шагает ко мне.

— Уезжают, — едва слышно отвечаю я. — Он просто извинился…

— И всё? Больше ничего не говорил?

— Ничего, — качаю головой.

Садится рядом и с хозяйской уверенностью притягивает меня к себе. Замечаю широкоплечую тень в окне гостевой комнате.

— Ты же моя булочка, — Никита смачно целует меня в шею и оставляет влажный неприятный след.

Но я не отстраняюсь.

— Я тут такое узнал, — шепчет Никита мне в ухо. — Прикинь, наш будущий сват шашни крутит с замужней. Никакой гордости у мужика, — глумливо смеётся, — жахать бабу после другого… мерзость.

Мы стоим на веранде втроём: я, Никита и Мила. Полуденное солнце заливает наш сад, и нагретый настил под ногами пахнет терпкой смолой и старой краской. Я опираюсь плечом о деревянный столб, обвитый диким виноградом, и чувствую.

Молчим и наблюдаем.

Глеб закидывает тяжёлый чёрный чемодан в открытый багажник своего внедорожника. Машина стоит на гравийной дорожке.

Движения у Глеба резкие, отрывистые. Он не смотрит по сторонам.

Рядом с машиной, чуть поодаль, стоит Саша. Он поглаживает Настю по плечу. Она сидит на краю сидения у открытой пассажирской двери и не решается сесть внутрь. Её лицо опухшее. Она смотрит на сына с мольбой и обидой.

— Мам... — тихо говорит Саша и наклоняется к её лицу. — Я останусь, как мы и договаривались. Ещё на два дня. Так будет правильно.

Его голос звучит мягко, но твёрдо. Настя вздрагивает.

— Может, всё-таки ты с нами? — спрашивает она сипло.

— Нет, мам. Я побуду здесь. С Милой, — Саша оглядывается на мою дочь, и в его взгляде я читаю решимость, которой раньше не замечала. — Мы хотели ещё погулять у озера, в поход пойти, а ты отдохни. Приди в себя.

Она хочет возразить. Я вижу, как она набирает в грудь воздуха, но Саша продолжает, и его ладонь сжимает её плечо чуть крепче:

— Мы попробуем обязательно ещё раз, — он заглядывает в её опухшее лицо, и его голос становится совсем тихим. — Слышишь, мама? Немного успокоимся. Придём в себя, — он делает паузу, и я вижу, как его подбородок напрягается. — Ты поймёшь, что сынок уже вырос и что… он скоро женится.

Настя не отвечает. Только её плечи опускаются, и она тяжело, обречённо выдыхает. Она понимает, что спорить с сыном сейчас бессмысленно.

Если он решил остаться с невестой и её родителями, то никто не изменит его решения. Ей, как матери, придётся смириться.

Я наблюдаю за ней и чувствую, как в груди растёт странное, горькое сочувствие. Она не знает, почему сейчас сбегает, но женские инстинкты кричат ей уезжать и увозить мужа.

Никита стоит справа от меня. Он приобнимает тихую Милу за плечи и привлекает к себе. Моя дочь прижимается к отцу.

— Всё будет хорошо, — говорит Никита и целует Милу в висок. — Слышишь, доча? Твой Сашка — молодец. Он всё-таки выбрал тебя. Это он сделал правильный выбор. Ему не с мамой жить, а с тобой.

Он так уверен в своих словах. Так спокоен. Его челюсть расслаблена, а в серых глазах плещется сытое, хозяйское удовлетворение. Он наслаждается. тем, что его семья остаётся под его контролем.

— Но его маме я всё равно не нравлюсь, — глухо отвечает Мила и отстраняется от отца. Она смотрит на Настю, которая наконец убирает ноги в салон и откидывается на сиденье. — Она меня никогда не примет.

Ох, милая, это далеко не самая большая проблема. Ты скоро узнаешь, что крики и оскорбления Насти — это лишь мелкая рябь на поверхности того чёрного океана, который вот-вот поглотит нас всех.

Я пожимаю плечами и говорю тихо, почти шёпотом:

— Просто ты теперь будешь немного иначе строить с будущей свекровью отношения.

Никита одобрительно кивает, а я отворачиваюсь. Если Глеб добьётся ответов... Если Максимка окажется его сыном... то нас всех ждёт катастрофа пострашнее, чем истерика женщины, которую укусила оса.

Я не могу об этом думать. Не сейчас.

Глеб захлопывает багажник. Я вздрагиваю.

Настя обиженно отворачивается от сына и захлопывает дверь машины. Я наблюдаю за ней через лобовое стекло.

Она застёгивает ремень безопасности, и её движения нервные, рваные и злые. Потом она подносит руку к здоровому глазу и смахивает слезу. И мне становится горько.

Она сейчас совершенно не понимает, что происходит, а потом всё узнает… и это её уничтожит как жену, как женщину.

Я не знаю, как мы переживём всё это. Не знаю, к чему придём. Не знаю, как теперь быть дальше.

Если честно, я сейчас хочу просто схватить моего сына и бежать без оглядки. Бежать прочь от Глеба, бежать прочь от Никиты. Хочу спрятаться вместе с моим мальчиком в какой-то очень глубокой и тёмной норе, чтобы никто и никогда нас не нашёл.

Саша отступает от машины и подходит к Глебу, который уже открывает водительскую дверь. Они стоят друг напротив друга: отец и сын. Одинаково широкоплечие, с одинаковым разлётом бровей и одинаковой линией челюсти. Только у Саши в волосах рыжина, а у Глеба — седина.

— Я через два дня вернусь в город, — говорит Саша. — И обязательно буду на юбилее деда. Через неделю. Как и обещал.

Глеб кивает. Его лицо непроницаемо. Я вижу лишь, как на скуле дёргается желвак.

А потом он кидает беглый взгляд в нашу сторону. Его взгляд скользит по Никите, задерживается на Миле и падает на меня. На долю секунды. Всего на одно короткое, обжигающее мгновение.

В его карих глазах я распознаю слишком многое: угрозу, обещание, торжество и странную, пугающую тоску.

Я хочу закричать на него, хочу бросить в него чем-нибудь, хочу, чтобы он испугался и уехал навсегда.

Но я молчу не шевелюсь.

Глеб ныряет в салон на водительское кресло.

Саша возвращается к нам. Он поднимается по ступеням на веранду и встаёт рядом с Милой. Моя дочь тихо, почти беззвучно говорит:

— Я теперь и с твоим дедушкой не очень хочу знакомиться.

Саша обречённо пожимает плечами:

— Если честно, я сам сейчас ничего не хочу.

— Прекратите, — вдруг строго заявляю я.

Машина Глеба мягко трогается с места. Шины шуршат по гравию, а я разворачиваюсь и делаю шаг к входной двери дома. Останавливаюсь на пороге и оглядываюсь на дочь и будущего зятя.

— Это ваша жизнь, ваша любовь и ваша будущая семья, — говорю я твёрдо и мрачно. — Что бы ни случилось в наших семьях, что бы ни случилось в этом мире, вы должны помнить: у вас есть вы. Вы любите друг друга. А остальное — неважно. Вы должны выбирать только друг друга. Не мам и пап. Только друг друга. Что бы ни случилось.

Саша оборачивается:

— Вы правда не обижаетесь на мою маму?

Я качаю головой:

— Нет, не обижаюсь. Совсем не обижаюсь.

Я не вру. Я действительно не обижаюсь на неё. Я её понимаю. Понимаю так, как ни одна женщина не поймёт.

Сглатываю комок слёз и захожу в дом. Я на секунду приваливаюсь к двери. Я закрываю глаза и одними губами, беззвучно, я молюсь всем богам:

— Пусть это будет сын Никиты. Пожалуйста. Пусть это будет сын Никиты...

— И всё равно мама сама не своя, — говорит Мила Никите. — Она и до осы была странная.

Никита отвечает спокойно, с ленцой в голосе:

— Твоя мама просто переволновалась перед знакомством с будущими родственниками. И, как мы видим, не зря.

— Нет, папа. Дело не в этом. У вас точно всё хорошо?

— Что за вопросы, Мила?

— Ты ничего не натворил? — Мила не унимается.

Я задерживаю дыхание. Пауза. А потом мой муж, мой любящий муж, мой “верный” и “заботливый” Никита отвечает с легкой шутливостью в голосе:

— А вдруг это мама что-то натворила?

— А почему мой бегемотик такой задумчивый?

Оленька пробегает кончиками пальцев по моей груди и заглядывает в лицо. Её прохладные подушечки скользят по коже, оставляя дорожку мурашек, и я перехватываю её узкое запястье. Косточки тонкие.

Сжимаю их в своей ладони и чувствую, как часто бьётся пульс под большим пальцем.

В спальне полумрак. Плотные шторы цвета топлёного молока задёрнуты неплотно, и сквозь узкую щель пробивается острая полоса послеполуденного солнца. Она рассекает комнату пополам, падает на смятую простыню, на голое Олино бедро.

Пахнет нами. Нашей страстью. Нашими телами. Сладкий запах, и я дышу глубоко, чтобы запомнить его.

Целую ладонь Оленьки и отпуска.

— За дочку переживаю, — честно отвечаю я и закидываю руки за голову.

Сцепляю пальцы в замок на затылке и смотрю в потолок. Он белый, идеально ровный.

— Сильно она расстроилась из-за того, что будущая свекровь оказалась истеричкой, — вздыхаю я. — А зять вот мой будет толковым… Он мне нравится.

Оля капризно дует губки. Она садится, и простыня сползает с её плеча. Её густые тёмные волосы рассыпаются плечам и прилипают к вспотевшей шее. Она сердито хмурится на меня.

Совсем не такая, как моя Рита.

В Рите есть женская сила, плотская, земная, тёплая.

А Оля... Она знойная и очень страстная женщина.

Мне нравится этот контраст. Рита — дом, тепло и пироги. Оля — десерт, острый и сладкий, который можно есть только украдкой.

— Ты и так эти выходные был с семьёй, — Оля капризно дует губки и садится прямо, сердито хмурясь на меня. — А сегодня ты должен быть только моим, а ты опять мыслями с дочкой.

— А как мне не переживать? — я вновь вздыхаю и провожу ладонью по лицу, стирая невидимую усталость. — Моя принцесса замуж выходит.

Оля тоже вздыхает. Обиженно закатывает глаза и отворачивается от меня. Её профиль чётко вырисовывается на фоне окна: прямой носик, четкий подбородок и длинная смуглая шея.

Ревнует.

И, надо признаться, я сейчас специально спровоцировал её на ревность. Нравится мне, когда она злится и сердится. Она становится ещё более соблазнительной: глаза горят, губы дрожат, на скулах проступает румянец. В гневе она прекрасна.

Да и любовниц всегда надо держать в тонусе. Они должны знать своё место. Они всегда на втором месте после семьи, и у них никогда не будет власти над мужчиной. Периодически об этом надо напоминать, а иначе наглеют.

Я подтягиваюсь на локтях и тянусь за телефоном, который лежит на прикроватной тумбе. Рядом с телефоном лежат серебряные серёжки Оли, тонкий браслет с подвеской в виде сердечка и недочитанный любовный роман в мягкой обложке.

Забавно: она читает про принцев, а спит с женатым.

Смотрю на часы. 16:30. Как раз есть время неспешно принять душ, и дома я буду вовремя к вкусному и сытному ужину.

— Мне иногда кажется, что ты меня совсем не любишь, — шепчет Оля и не смотрит на меня.

Её голос дрожит. Она сидит ко мне спиной, и я вижу, как напряглись её лопатки.

Я сажусь. Простыня сбивается в ногах, и я откидываю её в сторону. Придвигаюсь к Оле со спины, обхватываю её за талию и притягиваю к себе. Она сладко и чуть горьковато пахнет нашей близостью.

Зарываюсь носом в её волосы у виска. Целую макушку и говорю низким, вкрадчивым голосом:

— Ну что ты за глупости говоришь? Конечно, люблю. Просто я связан по ногам и рукам, моя хорошая.

Она замирает в моих объятиях.

— У меня маленький ребёнок, ему нужен отец, — продолжаю я тихо, почти задушевно. — И ты же сама знаешь... жена у меня ещё болеет. Ну как я могу её оставить?

Оля резко отстраняется. Разворачивается в моих руках и всматривается в мои глаза. Её лицо сейчас так близко к моему, что я вижу каждую ресничку, каждую крошечную точку в радужке её карих глаз. Они влажные, блестящие и полны отчаяния.

— И неужели нам вот так и жить? — её голос срывается на шёпот.

Я касаюсь щеки Оли и улыбаюсь с той долей тепла, которую я научился отмерять идеально точно. Ни грамма больше, ни грамма меньше, чтобы не наглела.

— Ну, это будет совсем уж бесчеловечно — сейчас бросить мою жену, — говорю я и пожимаю плечами, будто сама мысль об этом мне противна. — Я же не подонок какой-нибудь.

Оля молчит.

Женщины почему-то очень любят верить в сказки про больных жён. Наверное, здесь включается женская солидарность. Оставлять больную жену с маленьким ребёнком… так поступит только совсем уж подонок.

А они подонков любить не хотят. Им нужно верить, что их любовник — благородный страдалец, а не расчётливый мужик, который просто не хочет терять комфорт.

Благородный страдалец. Звучит смешно.

— А если я с тобой хочу семью, Никита? — Оля в отчаянии заглядывает в мои глаза.

Я обхватываю её лицо руками, и я заглядываю в её карие, полные слёз глаза.

— Я бы тоже этого хотел, мой зайчик, — говорю я тихо и проникновенно.

Вру, конечно. Но вру так убедительно, что сам на секунду верю. В том-то и дело, что я умею врать, как дышать. Я не моргаю, не отвожу взгляда и не потею.

— Ну ты пойми, — продолжаю я, и мой голос становится чуть печальным, — у меня сейчас свадьба дочери, реабилитация жены, младенец на руках...

Оля всхлипывает. Её ресницы слипаются от слёз, и одна капля скатывается по щеке.

А я люблю мою жену и расставаться с ней не хочу.

Рита — это моё.

Моя женщина, моя земля, мой дом. А Оля и все, кто были до неё, — это… десерты и баловство.

Поэтому песенка Оли для меня спета. Придётся рвать с ней отношения, как и с другими женщинами до неё. Слишком уж сильно она стала пробивать установленные мной границы.

Поменять я не могу и не хочу только Риту. Вот она всегда будет моей.

Господи, как любят женщины всё усложнять!

Я вновь целую Олю, но уже в губы. Глубоко, влажно, с напором, чтобы она почувствовала: я всё ещё здесь, я всё ещё её. Она отвечает с жадностью утопающей, и её руки обвивают мою шею. Чувствую на губах солёный привкус её слёз.

А затем я резко отстраняюсь и поднимаюсь с кровати.

— Никита! — окликает она меня.

Я уже у двери. Оля семенит за мной. Она накинула на плечи простыню, но ткань сползает, обнажая ключицу с моим засосом.

— Знаешь, — её голос дрожит, и глаза заполняются слезами, — я совсем не против стать мамой твоему Максимке.

Я замираю и медленно оглядываюсь на Олю. Не верю своим ушам.

— Когда Рита умрёт... он не останется сиротой. У вас буду я. У тебя и у Максимки буду я.

Две недели прошло с тех пор, как мы вернулись с дачи. Две недели я просыпаюсь среди ночи от каждого шороха и вздрагиваю, когда звонит телефон и когда соседи стучат в дверь.

Две недели я не живу, я существую, но никто не замечает того, что я проживаю самый настоящий ад

дочка готовится к свадьбе,муж улыбается за ужином и хвалит мои пироги, Максимка агукает и тянет пухлые ручки к погремушкам.

И весь этот хрупкий уютный мир может рухнуть в любую секунду. Стоит Глебу только захотеть.

Поэтому я ненавижу его.

Ненавижу за то, что он уничтожил мой покой. За то, что разрушил хрупкий мир, который я выстраивала весь этот год по кирпичику. За то, что забрал контроль над ситуацией в свои руки, а я теперь даже дышать нормально не могу. За то, каждый вдох отравлен ожиданием катастрофы.

Да, я выбрала ложь. Потому что правда никому не нужна. Потому что правда не освободит, а уничтожит. Я выбрала изо дня в день идти по дороге искупления перед мужем, дочерью и сыном.

Я решила, что мою ошибку я исправлю любовью, отчаянной заботой и слепым доверием, а Глеб...

Глеб теперь может в любой момент явиться и обнулить весь этот год, в который я вновь училась любить Никиту и пыталась простить себя.

Я качу коляску по главной дорожке сквера. Колёса мягко шуршат по асфальту. Полуденное солнце пробивается сквозь густые кроны старых лип, рассыпается по дорожке золотыми пятнами, и я жмурюсь от яркого света.

В сквере полно людей. Молодая мама с близнецами на площадке — они качаются на качелях и визжат от восторга. Пожилая пара на скамейке кормит голубей, и те слетаются к их ногам серой воркующей тучей. Стайка подростков на скейтбордах проносится мимо, обдавая меня запахом пота и сладкой газировки.

Кто-то слушает музыку из портативной колонки — дерзкий и резкий рэп про любовь и разборки во дворе.

Я хочу быть сейчас просто мамой, которая вышла на приятную прогулку после обеда. Я хочу наслаждаться этим днём, этим солнцем, этим мирным счастьем, но мысли перескакивают с Глеба, который, вероятно, уже сделал тест ДНК, на Никиту, которого у меня не выходит уличить в обмане.

Сделал ли Глеб тест? Сколько вообще ждать результатов? Неделю? Две? Месяц?

И что потом? Он позвонит мне и скажет: «Рита, Максим мой сын»? Или приедет молча, без предупреждения, и просто поставит перед фактом? Или, что ещё хуже, явится к Никите и выложит всё — и про ту ночь, и про тест, и про мою измену?

Мне плохо. Мне муторно. Мне горько.

В груди разрастается холодная, липкая пустота, и я чувствую, как под ложечкой сосёт от голода, но я не могу есть. Уже вторую неделю я заставляю себя глотать хоть что-то, потому что мне нужно кормить Максимку, но каждый кусок встаёт поперёк горла.

А Никита? Глеб сказал, что мой муж хвастался изменами, а я ведь пообещала верить Никите.

Я после той ночи дала себе слово: больше никаких подозрений, никакой паранойи, никаких истерик. Я решила, что если я сама оступилась, то не имею права подозревать мужа.

А сейчас... Сейчас я опять полна паранойи и подозрений, которые никак не могу подтвердить. Либо Никита мастерски шифруется, либо Глеб из-за своей противной вредности просто хотел сделать мне больно.

Максим в коляске начинает хныкать. Я останавливаюсь, наклоняюсь к нему, поправляю лёгкое одеяльце. Он морщит носик, смешно надувает губы и зевает.

Выискиваю в сыночке черты Никиты. Потом пытаюсь разглядеть Глеба в румяной спящей моське Максимки, но… ни Никиты, ни Глеба не вижу.

Вижу только Максима.

Вижу только моего сына. Почему он не может быть только моим? Насколько бы тогда всё было проще! Я бы просто любила его и ни перед кем не отчитывалась.

А мог бы Никита принять чужого сына? После скандалов, разочарования, криков и обид его любовь ко мне могла бы принять чужую кровь?

А Глеб? Если он узнает, что Максим его сын, он не отступится. Я это чувствую. Он вцепится в ребёнка, как хищник в добычу, и уже не разожмёт челюсти.

Но если если узнает, что Максим не его сын, он остынет и потеряет интерес, или в нём есть что-то большее чем чувство собственничества? Что-то есть ко мне?

Но я не знаю. Я ничего не знаю и эта неизвестность убивает меня.

Придерживая одной рукой ручку коляски, я начинаю покачивать её и на автомате мычу колыбельную. Этой мелодией меня убаюкивала мама, а её — бабушка. Мелодия тихая, тягучая и ласковая, и Максим постепенно затихает.

Я уже собираюсь свернуть к фонтану, как вдруг замечаю её.

У киоска с кофе и хот-догами на развилке прогулочной аллеи стоит та же женщина, которую я видела минут пятнадцать назад, когда выкатила коляску из подъезда.

Я тогда ещё подумала: к кому такая красивая и яркая женщина пришла. Кого ждёт? А теперь вот она здесь, в сквере, и смотрит на меня.

Ей лет тридцать. Смуглая кожа, густые тёмные, почти чёрные волосы до талии, забранные под лёгкую панаму. Крутые бёдра, полная грудь, немного покатые плечи. Одета в лёгкие летние брюки из льна и маечку на тонких бретельках, которые открывают сильные руки. На носу — тёмные очки, но даже сквозь них я чувствую её пристальный взгляд.

.Таких называют знойными, жаркими, южными. В ней есть что-то дикое, необузданное и порочное.

Она понимает, что я её заметила. Паникует. Она переминается с ноги на ногу, как теребит ремешок сумочки и оглядывается по сторонам, не зная, куда себя деть. А потом резко пристраивается к очереди у киоска за хот-догами. Слишком резко. Слишком неестественно.

Это не паранойя. За мной устроила самую настоящую, глупую и неловкую слежку.

Но зачем? Кто она? Что ей нужно от меня?

Максим в коляске опять начинает хныкать. Я качаю коляску сильнее и машинально, не сводя взгляда с незнакомки. Она тем временем делает заказ. Она протягивает купюру продавцу, забирает запотевшую бутылку с лимонной газировкой и хот-дог, завёрнутый в вощёную бумагу.

Маньячка? Охотница за молодыми мамами? Может, она высматривает таких, как я, уставших, замотанных и потерянных, чтобы потом... Что «потом»? Украсть ребёнка? Ограбить? Я слышала про такие случаи, но это всегда казалось мне страшилками из интернета, а не реальной угрозой.

Максим плачет громче, и я понимаю, что не могу просто стоять и смотреть. Я должна что-то сделать. Должна узнать, кто она и почему следит за мной.

Выпрямляю спину и решительно разворачиваю коляску в сторону киоска. Незнакомка уже разворачивается и быстрым шагом уходит по боковой аллее, вглубь сквера, туда, где деревья растут гуще, а скамеек меньше.

Хочет сбежать.

— Простите! — говорю я громко, и мой голос срывается на хрип. Я ускоряю шаг, коляска мягко подпрыгивает на стыках плитки, Максим переходит с плача на смех. — Постойте! Простите, подождите!

Она не оборачивается. Только ускоряет шаг, почти бежит, и я вижу, как напряглись её плечи, как она втянула голову, будто надеясь, что я её не догоню.

Но я догоняю. Я почти бегу за ней, лавируя между прохожими. Какая-то женщина с собачкой испуганно шарахается в сторону. Мужчина с газетой на скамейке поднимает голову и провожает нас удивлённым взглядом.

Максим смеётся. Ему нравится погоня. Ему нравится скорость.

Настигаю незнакомку, задыхаясь. Сердце бешено колотится где-то в горле:

— Стоять!

Она вздрагивает и резко оборачивается. Её тёмные очки съезжают на кончик носа, и я наконец вижу её глаза: карие, с длинными ресницами, полные паники и… вины? Да, я вижу в её глазах сожаление и вину.

— Почему вы следите за мной? — выпаливаю я. — Кто вы? Что вам от меня нужно?

Она открывает рот, но не произносит ни звука. Её губы, пухлые, красиво очерченные, дрожат. Она переводит взгляд с меня на Максимку, который уже не смеётся, а удивлённо таращится на неё, а потом опять на меня.

Улыбается и вскидывает ручки. Что же, теперь я ещё кое-что новенькое узнала о сыночке. Он любит скорость.

— Я... — наконец выдавливает она, и голос у неё низкий, с лёгкой хрипотцой. — Я ничего... Я просто...

Она замолкает и резко отступает. У неё руки дрожат. Хот-дог падает на землю, разворачивается из бумаги и шлёпается на асфальт. Бутылка с газировкой летит следом, с глухим стуком ударяется о плитку и откатывается в траву.

— Я просто гуляю! — выкрикивает она, и я слышу в её голосе слёзы. — Просто гуляю здесь, ясно?! Это общественное место! Что, уже и гулять нельзя?! Чего пристали! Вы меня не знаете, я вас не знаю!

Она делает шаг назад. Её грудь тяжело вздымается, тонкие бретельки маечки сползают с плеч. Панама сбивается набок, и одна прядь густых чёрных волос падает на лицо.

— Вы стояли у моего дома, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя меня всю трясёт. — А теперь вы здесь. Я не дура. Вы следили за мной.

Она молчит. Только дышит тяжело, прерывисто, и по её щеке скатывается слеза. Она оставляет влажный след на смуглой коже, падает на маечку, расплывается тёмным пятном.

И тут я понимаю. Что-то в моём сознании щёлкает, как деталь пазла, вставшая на место. Её паника, её слёзы, её какой-то тоскливый взгляд взгляд на Максимку…

Это не маньячка. Это не мошенница. Это...

— Вы знаете моего мужа? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.

Она вздрагивает, будто я ударила её, и зажмуривается. По её лицу пробегает судорога: то ли боли, то ли стыда.

Воздух застревает в лёгких. Кровь отливает от лица, и я чувствую, как холодеют пальцы, сжимающие ручку коляски. В висках начинает стучать.

— Вы… любовница Никиты, — говорю я мёртво и ровно, будто я уже всё знала, будто я ждала этого момента целый год.

Она открывает глаза. Сейчас она смотрит на меня без паники, а с каким-то странным, горьким вызовом. Как человек, которому больше нечего терять.

— Да, — шепчет она, и её голос срывается. — Я Оля.

Она называет своё имя так, будто это что-то объясняет. Будто я должна его знать.

Мир вокруг меня замирает. Птицы перестают петь, листья перестают шелестеть, даже солнце будто гаснет на секунду, погружая сквер в серый, безжизненный сумрак.

Глеб не соврал. Он говорил правду. Мой муж изменяет мне.

И вот оно доказательство стоит передо мной в лёгких льняных брюках и маечке на тонких бретельках. С зарёванными глазами и трясущимися руками.

Красивая и такая живая и настоящая в своей боли, что я почти ей сочувствую.

— Зачем вы следили за мной? — спрашиваю я, и мой голос звучит всё так же ровно. — Что вам нужно?

Оля всхлипывает и размазывает слёзы по щекам. Тушь течёт, оставляя чёрные дорожки.

— Я хотела увидеть вас, — выдавливает она и смотрит на меня с отчаянием. — Просто увидеть. Понять…

— Что понять? — я спрашиваю я отстраненно.

— Не знаю, — шепчет Оля, и её голос дрожит. Она всхлипывает. — Но… вы должны знать… Я не злодейка… я Никиту люблю… А он…

— А он?.. — уточняю я.

— Вы должны знать, — Оля перескакивает на другую мысль, — мы можем подружиться…

— Чего? — я медленно моргаю.

— Вы умираете, — Оля шмыгает, — мне так жаль… Но ваш сыночек не останется сиротой, — она делает решительный шаг ко мне, — я его не оставлю… я приму как своего. Я поэтому хотела с тобой познакомиться, а потом испугалась… Рита… Никите сейчас так сложно и больно…

— Никита будет против, — шепчет Оля, — против того, что я решила с тобой встретиться.

Её голос дрожит, срывается на сиплый шёпот. Она нервно теребит край своей маечки. Поправляет лямочку, которая снова соскальзывает с покатого смуглого плеча. Напряжённо косится на коляску.

А в коляске мирно посапывает Максимка. Губки чуть приоткрыты, и он смешно причмокивает во сне. Маленький, тёплый, ни о чём не догадывается, какие человеческие страсти кипят вокруг него.

Я ничего не говорю.

Я просто смотрю перед собой и меланхолично наблюдаю за тем, как белая бабочка красиво танцует над кустом жимолости. Её крылья вспыхивают на солнце, она то взмывает вверх, то замирает в воздухе, то резко ныряет в густую зелень. Лёгкая и свободная.

Ей всё равно, кто кому изменяет и кто кому врёт. В её короткой жизни нет любви, нет предательства и нет тоски из-за ошибок прошлого.

Мы с Олей сидим на скамейке в тени раскидистого старого ясеня. Его ветви нависают над нами, как зелёный шатёр, и солнечные пятна дрожат на асфальте пешеходной дорожки.

Где-то вдалеке играет музыка из портативной колонки и смеются подростки.

Это звуки чужой счастливой жизни.

— Никита сказал, что ты не должна знать, — Оля опять кусает губы. — Он просил меня быть осторожной. Он говорил, что тебе сейчас нельзя волноваться. Из-за болезни.

Она замолкает и ждёт моей реакции. Ждёт слёз, криков, обвинений. Ждёт, что я вцеплюсь ей в волосы, расцарапаю лицо, назову разлучницей и шлюхой. Это было бы логично, но…

Но я молчу.

Сейчас во мне нет ни одной эмоции. Ни злости, ни обиды, ни женского отчаяния, ни ревности. Вообще ничего нет. Пустота. Будто за этот год я пережила всё, что можно пережить, и теперь просто принимаю реальность такой, какая она есть.

Достигла, так сказать, женского просветления.

Мой муж изменяет мне. Мой муж хвастается своими изменами перед малознакомыми мужчинами. Мой муж придумал для любовницы сказку о моей смертельной болезни.

И Оля верит в мою скорую смерть. Она уже примерила на себя роль новой жены, новой хозяйки в моём доме, новой матери для моих детей.

Как же это мерзко, но… в то же время ожидаемо и предсказуемо.

— Мне очень жаль, — продолжает шептать наивная Оля. Она подаётся в мою сторону и вглядывается в мой безэмоциональный профиль. Её карие глаза полны слёз, и одна капля уже скатилась по смуглой щеке, оставив влажный след на скуле. — Очень, очень жаль, Рита…

Она шмыгает носом, достаёт из сумочки скомканную салфетку и прикладывает к глазам.

— Но я люблю его, — выдыхает она. — Разве мы выбираем, кого любить? Разве сердцу прикажешь?

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на неё. На её дрожащие губы, на её влажные ресницы, на её искреннее, почти детское отчаяние.

Она действительно любит моего мужа.

По-настоящему и глубоко с той слепой, безрассудной страстью, с какой любят только в первый раз. Она верит, что сможет построить с ним счастливую жизнь, что станет для него одной-единственной и что всё будет хорошо.

И мы, женщины, такие одинаковые в своей наивности и доверии.

— Да и Никиту можно понять, — она опять шмыгает и сжимает салфетку в кулаке. — Смерть — это страшно. Когда кто-то близкий умирает, это так страшно...

Она произносит это так, будто я уже лежу в гробу. Будто на мне уже белые тапочки и венок из искусственных цветов. Будто Никита — благородный вдовец, который мужественно держится, пока его покойную жену медленно закапывают в сырую землю.

Но способен ли мой муж любить?

Способен ли он вообще на какое-то глубокое, настоящее чувство, если готов вот так цинично, подло и расчётливо обманывать двух женщин одновременно ради удовольствия?

Не знаю.

Я уже ничего не знаю о мужчинах.

Например, тот же Глеб тоже врал мне. Он прикидывался обманутым мужем, разбитым и отчаянным ради мимолетной связи.

Они все врут. Все до единого.

Может быть, мужчины в принципе не способны любить так, как любим мы? Может быть, для них любовь — это что-то другое: обладание, контроль, комфорт, удобство, вкусная еда и тёплое тело под боком?

Может быть…

— Никите сейчас очень тяжело, — Оля торопливо смахивает слёзы стыда и печали с высоких скул. Её пальцы дрожат. — Работа, больная жена, маленький ребёнок, свадьба дочери…

Она говорит так, словно я виновата в том, что болею. В том, что родила сына. В том, что моя дочь выходит замуж, а Никита — жертва обстоятельств.

Да, мы очень любим страдальцев. Я сама на Глеба залезла лишь потому, что он, бедненький, чуть ли не плакал из-за своей Веснушки.

Он был полон такой красивой печали, что у меня все мозги утекли в трусы.

— И он, конечно… любит тебя, — продолжает Оля, и её голос становится тише и интимнее. — Ему страшно остаться без тебя. Очень страшно, но мы, как женщины... — она запинается и облизывает пересохшие губы, — мы ведь можем сделать всю эту ситуацию проще, верно?

Я медленно моргаю.

— Не совсем понимаю, о чём ты. Поясни, будь добра, а то… у меня сейчас, — решаю подыграть Оле, — некоторые проблемы с обработкой информации.

— Понимаю… — Оля кивает, — постараюсь всё объяснить…

Оля глубоко вдыхает. Её грудь тяжело вздымается под тонкой маечкой. Она заглядывает в мои глаза и слабо, неуверенно улыбается. Улыбка у неё красивая — открытая, мягкая. Наверное, Никита и клюнул на эту улыбку.

— Мы можем подружиться, Рита, — говорит она и берёт меня за руку.

Её пальцы легкие и осторожные, без агрессии. Она касается моей ладони, будто боится, что я отдёрну руку.

Я не отдёргиваю. Мне просто интересно и любопытно, к чему всё это в итоге приведёт.

— Мы можем сблизиться… Понимаешь? — продолжает она тихо. — Ты можешь помочь мне сблизиться с твоим сыном. С твоей дочкой. Я не хочу быть для них чужой. Я хочу, чтобы они приняли меня... когда придёт время.

Я снова медленно моргаю. В висках начинает стучать, но не от гнева. От изумления. От абсурдности всего происходящего.

— То есть ты предлагаешь, чтобы я помогла тебе занять моё место? — отстранённо уточняю я. Голос звучит ровно, почти без интонаций. Как у робота. — Так?

Оля кусает губы. На них остаётся след от зубов — белый на ярко-алом. Она опять шмыгает носом и шепчет:

— Никто не заменит тебя, Рита. Я это прекрасно понимаю. Я не смогу занять твоё место. Но... — она делает паузу и подбирает слова, — я бы не хотела, чтобы вся эта непростая ситуация в итоге привела к ненависти и скандалам. Мы ведь можем вместе облегчить горе твоих детей… Ты ведь, признайся, думала, как они будут без тебя…

Она замолкает, и я вижу, как в её глазах мелькает что-то похожее на стыд. Она понимает, что говорит чудовищные вещи, но она уже слишком далеко зашла и не может остановиться.

— Твою смерть не отменить, — выдыхает она. — Но она может быть не такой разрушительной для Никиты и для твоих детей. И в этом я могу помочь. Я могу стать для твоей дочери подругой, а для твоего сына — мамой.

Она сжимает мою ладонь крепче. Её пальцы стали горячими горячими, и влажными от пота.

— Конечно, тебе сейчас, наверное, больно и сложно это слышать, — она подаётся ко мне ближе. — Но я буду рядом и с тобой. Когда тебе будет плохо, когда будет больно, когда ты не сможешь встать с кровати... Я буду рядом.

Я смотрю на её пальцы на моей ладони. На её нюдовый маникюр с маленькими стразами на мизинцах.

Как же легко мы, женщины, готовы верить мужчинам. Какую бы чушь они ни сказали — мы её проглатываем. Лишь бы он был рядом. Лишь бы не ушёл. Лишь бы любил.

— Он врал тебе, потому что не хотел делать тебе больно, — Оля заглядывает мне в глаза, и в её взгляде я читаю почти материнскую заботу. — Не хотел, чтобы ты считала его предателем, но ты же понимаешь: мужчине в такой ситуации, когда ночами не даёт спать маленький ребёнок, а жена болеет, нужна любовь и нежность. Нужна забота.

Я больше не могу это слушать.

Не потому что мне обидно и больно. Потому что моя прогулка подошла к концу и мне скоро кормить Максима. Какие бы страсти ни кипели вокруг меня, а я должна кормить сына.

Только он сейчас имеет ценность для меня, а с остальными… а с остальными я в очередной раз убедилась, что этот мир уродлив, и я вместе с ним, раз меня не трогает правда об изменах мужа.

Я поднимаюсь со скамьи. Деревянные рейки скрипят подо мной, и Оля отдёргивает руку, будто обжегшись. Смотрит на меня испуганно, растерянно, с надеждой и страхом одновременно.

Я поправляю подол лёгкого платья на бёдрах. Тонкий муслин цвета топлёного молока прилип к вспотевшей коже. Кладу ладони на тёплую пластиковую ручку коляски и мягко подталкиваю её вперёд. Колёса шуршат по асфальту.

Делаю шаг. Оглядываюсь на Олю.

Она сидит на скамейке, и опять тонкие бретельки сползли с обоих плеч, панама совсем съехала набок. Тушь размазана под глазами, и чёрные дорожки тянутся до самого подбородка. Она прижимает к груди скомканную салфетку.

Красивая женщина. Молодая. С настоящей, живой, горячей кровью. и влюбилась в Никиту, у которого и сердца, похоже, нет.

И она правда верит, что я умираю.

— Я тебе не враг, — слабо улыбается Оля.

Я устало вздыхаю и отвечаю:

— Нет, не враг.

Качаю головой и продолжаю:

— Я не вижу в тебе врага, — повторяю я медленно. — И я не держу зла на тебя. Не обижаюсь.

Горько хмыкаю.

— Уж я не та, которая может осуждать тебя и обижаться на тебя, Оля.

Она хмурится. Не понимает. Она смотрит на меня с недоумением.

Конечно, она не понимает. Она ведь не знает, кто я на самом деле. Она не знает про ту ночь под дождём, про машину незнакомца, про мои слёзы, про мои губы на чужих губах. Она видит перед собой больную, несчастную, обманутую жену. Жертву.

А я не жертва.

Я такая же лгунья, как и мой муж.

— Я не знаю, как разрешится вся эта ситуация, — продолжаю я тихо и отрешённо. Голос звучит так, будто я говорю о чём-то далёком, не имеющем ко мне прямого отношения. — Но тебе просто надо набраться терпения, и твоё желание, чтобы наш Никита был только твоим, обязательно исполнится.

Я вижу, как вспыхивают её глаза. Как она подаётся вперёд, как приоткрывает губы, чтобы что-то сказать. Наверное, хочет поблагодарить. Наверное, хочет пообещать, что она позаботится о моих детях. Наверное, хочет сказать, что я очень добрая и великодушная женщина.

Но я уже не слушаю.

Я разворачиваю коляску и иду по дорожке аллеи. Солнце палит макушку. Асфальт под ногами мягкий, чуть податливый от жары. Коляска подпрыгивает на стыках плитки, и Максимка во сне смешно морщит нос.

Я достаю телефон из сумочки. Кожаный ремешок цепляется за подкладку, и я вытягиваю его с лёгким раздражением. Экран вспыхивает. На заставке горит фото Милы и Максимки на дачной веранде. Она держит его на руках, смеётся, а Максимка удивленно смотрит на сестру.

Нахожу контакт «Никита ❤️».

Нажимаю «Вызов».

Три коротких гудка. Четыре. Пять.

— Привет, моя булочка, — воркует он в трубку.

Его голос — мягкий, обволакивающий. Такой родной. Такой знакомый.

— Милый, — говорю я и продолжаю катить коляску вперёд.

Передо мной — тенистая аллея, обсаженная старыми липами. Ветви переплетаются над головой, образуя зелёный свод. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву тонкими золотыми лучами.

— Ты меня любишь? — спрашиваю я ровно.

— Что за внезапные вопросы? — смеётся он и понижает голос. — Люблю. Люблю больше жизни, булочка моя.

Я медленно киваю. Не ему. Себе.

Ну что же, Никита.

Сегодня я проверю не то, насколько громко я могу кричать на тебя за твои измены и обман. И не то, как сильно я умею плакать. И не то, какими будут мои яростные обвинения — справедливые, но бесполезные.

Мне это неинтересно.

Свою смерть я уже прожила. В ту ночь, под дождём, в машине незнакомца. Я умерла тогда.

Я хочу знать другое. Действительно ли в сердце моего мужа есть хоть искра, хоть крошечная, едва тлеющая благородная искра любви ко мне? Или там только холодный расчёт, циничная ложь и желание усидеть на двух стульях?

— Сегодня у нас будет особенный ужин, — говорю я, не моргая. Смотрю прямо перед собой на убегающую вдаль аллею.

— Интригуешь, булочка, — мурлычет Никита. Я слышу, как он отпивает что-то — наверное, свой любимый кофе с кардамоном. — И что же это за ужин?

— Узнаешь вечером, — отвечаю я, и в моём голосе появляется та самая лёгкая, игривая нотка, которую он так любит.

— Что же ты со мной творишь? — он смеётся, и я представляю его лицо: довольное, расслабленное, сытое.

Мой дорогой, сегодня вечером я сотворю с тобой самое злое зло, на которое способна женщина.

Я расскажу тебе правду.

И я больше этой правды не боюсь. Это живые женщины боятся, а «мёртвые» — нет.

Я сегодня красивая.

Платье из красного штапельного хлопка мягко облегает плечи и струится до щиколоток.

Я его берегла на особый случай.

Я провожу ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки.

Красный мне к лицу. Даже сейчас, с тенями от недосыпа под глазами и бледностью.

Пальцы подрагивают, когда я поправляю укладку. Мягкие локоны спадают на плечи, щекочут ключицы.

Отражение в зеркале ванной комнаты смотрит на меня устало, но решительно. Туфли на высоком каблуке делают меня выше и стройнее, хотя я за беременность много набрала.

Я возвращаюсь на кухню за стол.

Кухня утопает в мягком вечернем свете.

На стол я постелила белую крахмальную скатерть с вышитыми васильками. Тарелки расставлены идеально ровно. Ножи и вилки начищены до блеска. В центре — запечённая курочка с тимьяном.

Она ещё тёплая, и от неё поднимается ароматный пар. Тонкие веточки тимьяна подрумянились, впитали куриный жир и теперь пахнут ярко и остро.

Рядом, в керамической миске, картофель, присыпанный крупной морской солью и розмарином. Корочка у него золотистая, пузырчатая.

Салат из солёных груздей и маринованного лука переливается в глубокой тарелке, и свежий запах уксуса смешивается с тяжёлым мясным духом.

 На десерт — шарлотка. Высокая, пышная, с хрустящей сахарной корочкой и влажной яблочной начинкой.

Я сажусь за стол. Складываю руки на коленях. Жду.

Никита приходит вовремя, как всегда. Хлопает входная дверь. Слышу, как он разувается, ставит туфли на полку. Шаги приближаются, и вот он уже в дверях кухни. На нём светлая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две пуговицы. Лёгкие льняные брюки. Он замирает на пороге и оглядывает стол. Потом — меня.

— Ого, — выдыхает он и расплывается в довольной улыбке. — Вот это я понимаю, встреча с работы. Сейчас руки помою, Ритуль.

Я улыбаюсь в ответ. Улыбка выходит загадочной: губы растягиваются ровно настолько, чтобы казаться нежной и немного уставшей. Глаза я оставляю холодными, но Никита не замечает. Он никогда ничего не замечает.

Моет руки в ванной комнате и возвращается.

Он садится напротив, потирает ладони и шумно вдыхает:

— Вот это праздник живота. Корми мужа!

Я накладываю ему в тарелку.

Нож с хрустом рассекает запечённую корочку, и из разреза вытекает прозрачный сок. Кладу картофель, пододвигаю салатницу. Он ест жадно, с удовольствием. Кусочки курицы исчезают один за другим. Сок капает на подбородок, и он вытирает его тканевой салфеткой. Прикрывает глаза и мычит от удовольствия.

Я почти не ем. Кручу вилку в пальцах и смотрю на него. На его квадратную челюсть, на седой ёжик волос, на капельку жира в уголке губ.

Мой муж. Останется ли он им? Или решит стать чужим мужиком?

— Боже мой, — шепчет он, отправляя в рот кусок шарлотки. Яблочная начинка вываливается на тарелку, и он подхватывает её пальцами. — Как хорошо... Как вкусно…

Он открывает глаза и с любовью смотрит на меня. В его серых глазах плещется тёплое, сытое удовлетворение. Он тянется через стол и накрывает мою ладонь своей. Ладонь горячая, чуть влажная от пота.

— Именно ради таких моментов я и живу, Ритуль.

И самое страшное, что он сейчас не врёт. Я это знаю.

Он правда благодарен мне за вкусный ужин. Он правда сейчас, в данный момент, любит меня. Он правда радуется тому, что вернулся в тёплый и уютный дом, где пахнет курицей с тимьяном и яблочным пирогом. Ему сейчас действительно хорошо и сладко.

И от этого ещё горше.

Я перевожу взгляд на настенные часы. Простые, белые и круглые.

У меня есть ещё час. Мила обещала вернуться с Максимкой к восьми вечера. Я попросила её погулять с братом и выделить «нам с папой» два часика для романтики. Она тогда подмигнула мне и рассмеялась:

«Мам, вы такие милые». Бедная моя дочка сейчас гуляет где-то в парке, катит коляску, сюсюкает с младшим братом и не знает, что вернётся домой в настоящий апокалипсис.

На меня опять накатывает волна вины. Она зарождается в животе, поднимается к горлу тёплой, горькой волной, сжимает его спазмом, но эта вина уже не заставит меня молчать.

— Никита, — я подпираю лицо кулаком и смотрю на него в упор. — Как сильно ты меня любишь?

Никита прихлёбывает чай из большой фаянсовой кружки. Чай с молоком, как он любит. Делает глоток, вскидывает бровь и хмыкает:

— Что-то у тебя гормоны, что ли, разыгрались? Прямо не отстаёшь от меня сегодня с любовью-то. Что-то у нас сегодня намечается?

Беззлобно улыбается и подаётся в мою сторону.

— Люблю, Ритуль… — он прищуривается. — Бесконечно.

Он протягивает широкую, сильную, с коротко подстриженными ногтями руку. Я вкладываю свою ладонь в его. Моя кожа бледная, почти прозрачная в сравнении с его загорелой. Его пальцы смыкаются вокруг моих, горячие и уверенные.

Я улыбаюсь. Медленно, чуть наклонив голову к плечу.

— И твоя бесконечная любовь готова на всё?

— Значит, твоя любовь готова узнать то...

Я не договариваю. Беру паузу. Вдыхаю запах кухни: тимьян, яблоки, уксус.

Я ловлю каждую секунду этой тишины. Последние секунды старой жизни. Последние секунды перед правдой, которую я до истерики боялась.

— ...то, что год назад я тебе изменила.

Наши руки всё ещё держатся друг за друга.

Я чувствую, как вздрагивают и каменеют пальцы Никиты. Мышцы на его предплечье напрягаются, вздуваются тугим жгутом. Кадык дёргается, а зрачки расширяются, и глаза становятся чужими.

Молчание.

— Что? — наконец хрипло выдавливает он.

— Год назад я тебе изменила, — повторяю я безжизненным, ровным тоном. — Со случайным мужчиной. В ту ночь, когда ты не пришёл на свидание и забыл о том, что я ждала тебя в ресторане. Я была с другим мужчиной. Подвернулся случайно.

Я не стану уточнять, что это был Глеб. Не сейчас.

Пусть Глеб о своих грехах сам признается и рассказывает, если осмелится, а если решит и дальше играть в счастливую семью со своей Веснушкой… Что же, я не имею права ему в этом мешать.

Моя ответственность касается только моей семьи и моего мужа.

Рука Никиты в моей ладони вздрагивает. Он возмущённо, растерянно всхрапывает, как конь, который почуял опасность, но ещё не понял, откуда она исходит.

Отдёргивает ладонь, будто обжёгся, и откидывается на спинку стула. Стул скрипит и немного отъезжает назад по инерции. Ножки царапают кафель.

Никита смотрит на меня широко раскрытыми, немигающими глазами. Не дышит.

Я тем временем беру кусочек шарлотки. Аккуратно, вилкой, перекладываю его на свою тарелку. Самое время для десерта, ведь во рту слишком горько.

Отламываю чайной ложкой маленький кусочек. Отправляю в рот. Яблоки с корицей, мягкое тесто, хрустящая сахарная корочка. Жую медленно, не спуская взгляда с Никиты.

— И раз ты бесконечно любишь меня, — говорю я и проглатываю, — то и примешь то, что Максим не твой сын.

Я делаю глоток остывшего чая. Чай горький — слишком долго заваривался.

Никита резко встаёт. Стул с грохотом опрокидывается на пол. Я поднимаю взгляд.

Он смотрит на меня в брезгливом ужасе. Его рот приоткрыт, губы дрожат, и на лбу выступает испарина. Он не может вымолвить ни слова, только стоит и смотрит на меня так, будто видит перед собой чудовище.

Жуткое зрелище.

— Не мой? — переспрашивает он сипло. — Не мой сын?

— Не твой, — тихо повторяю я свой приговор.

На самом деле я так и не знаю, чей сын Максим, но я решила сегодня Никиту не только обрадовать новостью о том, что я подлая изменщица и лгунья, но и добить словами о том, что он для Максимки никто.

Он целый год сюсюкал с чужим ребёнком. Это уничтожит его как мужчину. Убьёт его эго. Сотрёт в пыль его самодовольное чувство собственника, его хозяйскую уверенность в том, что жена и дети — это его вещи.

У него не было и нет власти.

Но дело не только в мести. Дело в нём самом.

Во мне ещё теплится маленькая и глупая надежда, что он просто из незрелости и эгоизма изменял мне. Что моя жестокость с моей стороны заставит его переосмыслить всю жизнь. Заставит задуматься, что есть для него любовь и на что он действительно готов ради любви.

Кричать о красивые слова, которые ничего не стоят, может каждый, но не всякий готов принять ошибки другого. Принять уродливую сторону другого. Не испугаться грязи.

Любовь — это всё же не про вкусно пожрать и сладко поспать рядом с тёплой и уютной женой. Любовь — это нечто большее. Любовь — это борьба. Любовь — это перерождение через боль. Любовь — это глубокая метаморфоза души.

Та метаморфоза, которая может простить чужие грехи и которая может даже полюбить чужие грехи.

Способен ли Никита на такую метаморфозу? Будет ли он способен в итоге прийти к той любви, для которой неважно, кто отец Максима?

— Это шутка какая-то, — голос Никиты дрожит и срывается на фальцет. — Рита... Рита, если это так, то это совсем не смешно.

Смотрю на него и молчу. Пусть вглядывается в мои глаза и сам ищет ответ. Я устала врать. Я устала не спать ночами. Я устала бояться правды.

Никита хвастался изменами перед незнакомым мужиком. Никита выдумал сказку о моей смертельной болезни, чтобы удержать любовницу на коротком поводке.

Но сейчас он стоит передо мной с лицом оскорблённого праведника.

Признается ли он сам в своих грехах? Хватит ли у него смелости признать и свою скрытую, тёмную сторону души? Или он предпочтёт сыграть передо мной бессовестно обманутого мужа, который любил и верил, а его предала подлая жена?

— Нет, — тихо отвечаю я. — Это не шутка. Год назад я изменила тебе со случайным мужчиной и родился Максим.

Я сейчас дарю Никите шанс тоже сказать мне правду и покаяться. Позволяю вместе со мной шагнуть вперёд в нашей непростой семейной жизни. Я жду, что он тоже сорвёт маску и покажет уродливый лик изменщика и обманщика.

Никита отступает от меня на два шага. Проводит ладонями по голове, сжимает пальцами короткий седой ёжик. Выдыхает шумно и с присвистом. Отворачивается к окну. Его плечи напряжены, спина прямая, неестественно прямая. Он смотрит перед собой невидящим взглядом в темноту за стеклом.

Я жду минуту.

— Ты не хочешь мне ничего сказать? — спрашиваю я.

Он медленно поворачивается ко мне. И я вижу, как меняется его лицо. Мышцы перестраиваются, собираются в новую, незнакомую мне маску. В его глазах больше нет любви, нет удовольствия и нет ленивой, сытой радости довольного мужа. Там только ненависть. Только гнев. Только чёрная, клокочущая ярость.

— Ах ты, шлюха, — выдыхает он.

Я едва успеваю поднять со стола чашку с чаем. Его руки хватают край стола, и он с рыком переворачивает его. Тарелки летят на пол и разбиваются с грохотом и звоном. Курица, картофель, салат — всё смешивается в одну безобразную кучу. Шарлотка падает последней, влажно шлёпается на кафель и рассыпается яблочными ошмётками.

Моя наивная надежда, что Никита способен на честный разговор и перерождения, затухает.

— Ах ты, шлюха! — повторяет он криком.

— Тише, — говорю я.

— Тише?! Тише?! — он задыхается от ярости.

Я поднимаюсь со стула. Отхожу в сторону, зажимая чашку в пальцах. Делаю глоток холодного горького чая и не отрываю взгляда от его покрасневшего, искажённого яростью лица. Как же он сейчас уродлив. Как же чудовищно уродлив в своём праведном гневе.

— За что ты так со мной?! — кричит он. — За то, что я тебя любил?! За то, что я ради семьи пахал как не в себя?! За то, что я был тебе верным?! За то, что я тебе верил и слепо обожал?!

— Верным? — переспрашиваю я, и намекаю, что пора бы признать своё фиаско, но он опять игнорирует мои печальные и обречённые интонации.

— Да! Верным! — он бьёт кулаком по груди. — Верным! Вот чем ты мне отплатила за мою любовь, да?! Неблагодарная шалава! Ещё и хотела, чтобы я чужого выродка воспитывал!

— Он не выродок, — тихо говорю я. — Он мой сын.

— Он и есть выродок! — рявкает он на меня.

А потом с матами, отпинывая осколки разбитой посуды, выходит из кухни. Его шаги гулко отдаются в коридоре. Хлопает входная дверь. Тишина.

Я стою посреди разгрома. На кафельном полу — осколки, куски курицы, яблоки вперемешку с битым стеклом. Скатерть с васильками пропитывается жиром. Мои туфли на высоком каблуке все в крошках и каплях чая.

Я вдруг чувствую странное, почти противоестественное облегчение. Будто я сбросила с плеч бетонную плиту, которую тащила целый год. Будто я наконец выдохнула после долгой-долгой задержки дыхания.

Он не прошёл проверку. Он не спросил: «Почему ты это сделала?» Не спросил: «Тебе было плохо со мной?» Не спросил: «Как мы будем жить дальше?» Он ни на секунду не задумался о том, что и сам не свят. Он просто взорвался гневом и назвал меня шлюхой. Шлюхой! Я — шлюха. А он — верный муж и любящий отец. Удобная позиция. Невероятно удобная.

На подоконнике вибрирует мой смартфон. Экран загорается синим светом посреди остывающей, разгромленной кухни.

Я аккуратно переступаю через объедки, через куски разрозненной шарлотки, через осколки фаянса. Подхожу к окну. За стеклом — летний вечер, лиловое небо, первые звёзды и запах жасмина с улицы. Такой мирный вечер. Такой красивый.

Смотрю на экран. Сообщение с неизвестного номера. Всего несколько слов:

«Максим — сын Никиты. Выдыхай, Рита».

Я задерживаю дыхание. Сердце делает гулкий удар и замирает. Я перечитываю сообщение. Ещё раз. И ещё. Буквы не меняются. Они складываются в те же слова.

Я издаю короткий истеричный смешок.

Максим — сын Никиты.

Глеб сделал тест ДНК, и вот — результат. Максим — сын моего мужа, с которым у меня нет будущего.

Я опираюсь ладонью о подоконник. Пальцы дрожат. Телефон выскальзывает из рук и падает экраном вниз обратно на подоконник.

Сглатываю тошноту и упираюсь лбом в стекло, крепко зажмурившись.

Никита пойдет за утешением к Оле, а меня некому обнять и некому сказать, что всё будет хорошо. некому.

Глеб, наверное, сейчас дышит свободно. Случайная связь со мной так и осталась случайной без последствий и сложных, но честных решений.

И я его не осуждаю. Я его понимаю, и не стану раскрывать его ложь.

— Мам… — слышу за спиной растерянный голос Милы.

Потом чихает и агукает Максим. Я не шевелюсь. Так и стою с закрытыми глазами, прижавшись лбом в прохладное стекло.

Я хочу умереть.

Хочу исчезнуть, развеяться прахом и больше не существовать, ведь всем будет без меня проще и легче.

Я больше не могу называться теперь даже матерью, ведь… ведь я ради низменных инстинктов предала и дочку.

— Мам… Я сейчас столкнулась с папой… Мам…

Я молчу. Ничего не могу сказать.

— Он сказал… Такие глупости про тебя и Максимку…

— Не глупости… — выдыхаю я.

Теперь Мила молчит. Я слышу её шаги, она уходит, и меня едва ноги держат, но… мне надо покормить Максима.

Отстраняюсь от окна, перешагиваю через осколки, еду, грязную скатерть. Выхожу в коридор и останавливаюсь, потому что ко мне из глубины выходит бледная Мила.

Без Максима.

Она тоже останавливается. Мы смотрим друг на друга в давящей тишине. Я жду, что она начнёт кричать, начнёт сыпать оскорблениями, начнёт проклинать меня. Я заслужила.

Но… она шагает ко мне, а за тем обнимает и кладет мне голову на плечо. Обнимает крепко-крепко, как обнимала её я, когда она разбивала коленки.

Я вздрагиваю, а потом меня пробивает.

Сначала я всхлипываю, а потом меня накрывают мощные рыдания.

Это не просто плач. Это землетрясение, которое идет из самого нутра, разламывая грудную клетку изнутри.

Я издаю низкое, горловое, почти звериное мычание, в стоны, которые я не могу сдержать. Все тело сотрясается крупной дрожью, колени подгибаются, и Мила едва успевает меня подхватить. Мы вместе сползаем на пол.

Мои пальцы впиваются в свитер дочери. Она прижимает мою голову к своей ключице, гладит по волосам дрожащей ладонью, а я рыдаю и не могу остановиться.

Стыд, боль, мой страх перед разоблачением, отчаяние вырывается из меня потоком, и моя Мила принимает его. Не пугается, не отворачивается, не отталкивает. Только обнимает крепче.

Рыдания постепенно стихают, переходят в тяжелые, судорожные всхлипы. Тело становится ватным, пустым, вымытым изнутри. Слезы все еще текут.

— Папа как всегда, — Мила вздыхает, — навёл на кухне бардак, а нам за ним сейчас убирать.

Я отстраняюсь и смотрю в печальное лицо Милы, которая тоже шмыгает и вытирает слёзы с красных щёк.

— Почему… — тихо говорю я и недоговариваю, но Мила понимает, о чем я пытаюсь её спросить.

— Потому что ты моя мама, — Мила слабо улыбается.

— Я испортила тебе свадьбу… Теперь не будет мамы и папы вместе…

— Мам, — Мила перебивает меня, хмурится и переходит на шёпот, — значит будет папа отдельно и мама в шикарном новом платье отдельно.

Я шмыгаю, а затем коротко смеюсь:

— Даже так?

— Конечно, — Мила кивает, — и надо такое платье, чтобы папа обалдел.

— Как же так… — Настя прикрывает ладонью рот и округляет глаза, в которых вспыхивает плохо замаскированное злорадство, — не верю…

А я сижу в кресле и не могу ничего сказать.

— Так что я не знаю… — Саша нервно взъерошивает волосы, — как… они будут на нашей свадьбе… будут или нет… Сойдутся или врозь…

— А какая причина? — Настя опускает руку на колено. — Почему… Почему Никита ушёл?

Саша медлит с ответом.

Я вижу, что он знает причину, почему между Никитой и Ритой случился разлад, но рассказывать её не хочет.

— Надо Никите, наверное, позвонить? — Настя разворачивается ко мне. — Что это они устроили…

— Рита призналась в измене, — сухо отвечает Саша и, когда Настя вновь на него смотрит, тихо просит, — мам, только давай без иронии…

Рита призналась в измене?

Мир на несколько секунд затихает и замирает.

— Какая тут ирония, — шепчет Настя и не шевелится, — господи… и с кем хоть?

— Такой информацией не располагаю, — Саша хмурится.

Выдыхаю.

Однако вместо облегчения я чувствую сожаление, будто я хотел, чтобы Рита в своих признаниях рассказала обо мне.

Какая глупость!

Я же наоборот должен быть благодарен, что моя семья вне опасности.

— И теперь… — Настя хмурится, — напрашивается логичный вопрос о сыночке Никиты… — пауза, — его ли?

Саша молчит и угрюмо смотрит на Настю, которая распахивает глаза и охает:

— Так она и родила от другого?!

Вот тут ко мне возвращается способность шевелиться. Я удивлённо вскидываю бровь и перевожу растерянный взгляд на Сашу.

Я же написал Рите, что Максим — сын Никиты… Почему она решила не говорить правду?

— Мам, пожалуйста, — Саша потирает бровь. — Я это рассказываю не для того, чтобы обсуждать сейчас мать моей невесты.

— Но это важно обсудить! — Настя повышает голос. — Меня на этой дурацкой даче выставили истеричкой и идиоткой, а я… я просто чувствовала, что Маргарита…

— Мам, хватит, — Саша встаёт с дивана. — У меня нет никаких претензий к Маргарите.

— И дай угадаю, — Настя хмурится. — Мила встала на сторону матери? Верно?

— Да, — Саша разворачивается к Насте. — Наверное, потому что она её любит?

— А, может, тебе стоит задуматься? — Настя обиженно поджимает губы.

Рита призналась.

Она выбрала правду.

Она устала жить во лжи и решила отказаться от семьи, а я?..

Кроме той ночи меня больше ничего не связывает с Ритой. Максим — сын Никиты, и я могу дальше играть примерного семьянина и верного любящего мужа.

Я знаю, что Рита никому не раскроет правду, с кем изменила, и поэтому моя игра и ложь в безопасности.

— Мама, хватит, — Саша качает головой. — И так тошно.

Затем Саша психует.

Дёрганно приглаживает волосы и выходит из гостиной. Когда его шаги затихают на лестнице, то Настя медленно разворачивается ко мне:

— Милый, а ты что скажешь?

А я смотрю на жену и не вижу в её миловидном хитром лице любимую женщину, которая раньше заставляла меня улыбаться.

Её лицо мне сейчас кажется зловещей маской, а глаза… Это глаза голодной демоницы, которая жаждет услышать от меня гадости в сторону Риты.

— Я устал, — подхватываю книгу со столика, — я пойду готовиться ко сну.

В глазах Насти вспыхивает искорка неудовлетворённой обиды, и я поднимаюсь на ноги:

— Ты ведь знаешь, — лживо вздыхаю, — я в принципе не понимаю людей, которые изменяют.

И этот ответ вновь срабатывает. Настя кивает, улыбается и протягивает ко мне руку. Касается моих пальцев и заглядывает в лицо:

— Ты, правда, какой-то уставший.

И я торопливо сбегаю на второй этаж в спальню, пока моя жёнушка позволяет мне это сделать. Минут тридцать я принимаю душ и думаю, думаю и думаю о Рите и о том, почему она скрыла правду, кто отец Максима.

После душа я пытаюсь отвлечься книгой, но у меня не выходит сосредоточиться на строчках.

Как она там?

Думает ли обо мне?

Или её голова занята мыслями о Никите, который вероятно разыграл из себя оскорблённую и обманутую жертву.

Настя проскальзывает в спальню.

Что же. Она дала мне час молчания, а теперь точно не отстанет.

Она аккуратно и бесшумно опускается на матрас кровати, придвигается ко мне и пробегает пальчиками по плечу, привлекая к себе внимание.

Я откладываю книгу.

— Может, нам как-то с Никитой связаться? — шепчет она. — Поддержать его? Я думаю, что ему сейчас очень сложно.

— Дай ему это пережить, — отстранённо отвечаю я.

— Бедный мужик, — она с недовольным выдохом откидывается на подушки и с осуждением смотрит на потолок, — кто бы мог подумать…

Выдерживает паузу

— Я так и знала, что с ней что-то не так. Слишком уж приторная, — язвительно усмехается. — Это не Никита гулящий, а Рита шалава. А вдруг и Мила такая же?

— Дети не отвечают за грехи родителей, — терпеливо выдыхаю через нос.

— И интересно, с кем, — Настя прищуривается на потолок, — и от кого родила?

Я разворачиваюсь вполоборота к ней и вскидываю бровь:

— Тебе правда это интересно?

— Ты же знаешь, я же любопытная, — Настя смеётся.

На меня резко накатывает глубокая тошнота. Мне физически неприятно сейчас быть в одной кровати с Настей.

— Любопытство кошку сгубило, — сглатываю я.

— Я не кошка, — Настя, прильнув ко мне, заглядывает в глаза, — я лисичка.

Я хочу сейчас быть с Ритой.

Я хочу хотя бы увидеть её.

Хочу посмотреть в её глаза… Для этого надо быть смелым и честным, а я всегда был трусом. Поздно что-то менять в себе.

— Я в душ, — Настя отстраняется и многообещающе подмигивает мне. — А потом мы продолжим…

Когда она исчезает в ванной комнате, я сижу в тишине около минуты, а после хватаю с прикроватной тумбы телефон и, не контролируя себя, отправляю на номер, который выучил наизусть, сообщение:

«Ты как?»

Прихожу в себя, когда сообщение уже отправлено.

Выдыхаю:

— Чёрт.

Проходит минут пять, и телефон в моей руке коротко вибрирует.

«Я хочу встретиться. Мне нужна твоя помощь»

— Папа, прекрати драматизировать! — Мила за стенкой тяжело вздыхает. — Ты уже взрослый мальчик, ё-моё!

— Встала на сторону матери-шлюхи?! — гаркает Никита.

Максим на моих руках молчит и смотрит на меня круглыми глазёнками, напряжённо поджав губы. Не плачет, потому что от криков Никиты ему страшно.

— Мама рядом, — я прижимаю сына к груди и раскачиваюсь в кресле-качалке. — не слушай его. Не слушай…

— Раз разговаривать с мамой ты не можешь, то… тогда просто соберём твои вещи, — говорит с горечью Мила, — и уходи…

— Вот как? — спрашивает Никита. — Твоя мать разрушила нашу семью, предала меня, предала тебя, обманывала нас всех… Выставила меня идиотом…

Видимо, Оля так и не сказала Никите, что у меня с ней была встреча.

Струсила?

Или схитрила и решила выждать моих дальнейших шагов? Ох уж, эти женщины. Хитрят на каждом шагу и морочат мужикам головы.

Хмыкаю.

Я сейчас тоже буду хитрить.

Раз Оля решила не торопиться с правдой, то и я не стану тыкать Никиту в его измены. Его наивность и его святую уверенность в том, что я дура набитая, надо использовать для защиты моего сына.

— А как насчет того, что ты нам год назад устроил? — интересуется Мила. делает паузу и повышает голос, — это полностью твоя вина!

— Моя вина в том, что она раздвинула ноги перед другим мужиком?!

Максим сердито фыркает и хмурится. Раздувает свои крошечные ноздри.

— Да! — безапелляционно заявляет Мила.

— Кого я воспитал… — охает Никита. — Похоже, и ты будешь от своего Сашеньки по чужим койкам прыгать.

— Пошёл ты в жопу папа! Как из тебя-то говно попёрло! И знаешь, очень интересно, куда это ты так резво сбегаешь?!

— Прекрати грехи своей мамы перекидывать на меня!

— Ты так легко отказываешься от неё, что, да, у меня есть к тебе вопросики!

— А вопросики должны быть к матери! — рявкает Никита. — Хотя, видимо, сейчас современные женщины совершенно не видят проблемы в своей распущенности! Я от тебя ждал хоть какой-то поддержки… да, мне определённо жаль твоего будущего мужа Сашу, если ты так рьяно защищаешь мать. А, может, ты уже…

— Пошёл в жопу, папа! — повышает Мила голос до крика.

Потом хлопает дверь.

Максимка моргает и опять хмурится, а потом зло говорит:

— Агу!

— Да, согласна, — улыбаюсь ему ласково, — кричат.

Шаги Милы приближаются к детской, в которой я скрылась с Максимкой. Дверь медленно открывается.

— Козлина, — красная от злости дочка со яростным шёпотом проскальзывает в комнату и бесшумно прикрывает дверь.

— Агу! — громко соглашается Максимка и серьезными глазками смотрит на Милу, которая прыскает от смеха.

— Ну, какой же ты сладкий, — шепчет она и на цыпочках крадется к нам. — Какой, сурьозный малыш.

Максимка фыркает и чихает.

Я смеюсь и Мила смеётся, а за стенкой раздается какой-то грохот, будто Никита со злости что-то тяжелое кинул на пол.

— Посидишь с ним? — я перестаю качаться и аккуратно поднимаюсь на ноги. — А я пойду на папу твоего посмотрю, побеседую с ним…

— Мам, может, не надо? — Мила осторожно забирает у меня Максимку и заглядывает в моё лицо. — Он ещё психованный весь.

— Я не буду прятаться, — поправляю халат на груди и собираю волосы в высокий хвост, — нам всё равно придётся рано или поздно побеседовать насчёт нашего развода.

Дочка лишь вздыхает и опускается в кресло-качалку, а я выхожу из детской. Нервничаю ли я перед встречей с Никитой, который сейчас яростно собирает свои вещи?

Нет.

Я уже всё что могла отнервничать отнервничала и меня ничего не трогает.

Захожу в спальню в которой царит хаос: коробки, чемоданы, сумки. Никита вынимает из комода свои носки с трусами.

Приваливаюсь к косяку:

— Привет.

Вываливает вынутую кучу трусов в жёлтый чемодан и резко разворачивается ко мне:

— А вот и ты своё мурло показала.

— Я сегодня подала заявление на развод через Госуслуги, — терпеливо говорю я, — ты его тоже должен принять и подписать.

— Не переживай, — хмыкает Никита и застёгивает чемодан, — с большим удовольствием подпишу.

Покряхтывает и распрямляется. С презрением смотрит на меня:

— И, кстати, тебе бы тоже стоило бы уже манатки свои собирать.

— Вот как? Начнём делить имущество? — вскидываю я бровь.

— Я только временно отсюда выезжаю, — с угрозой прищуривается. — Это моя квартира…

— Она куплена в браке, Никита, — напоминаю я. — Как и машина, как и дача, — перечисляю я. — Часть денег во всё это вложили мои родители, а ещё одно время моя зарплата была выше твоей, и основную часть ипотеки погасила я, — говорю равнодушно. — Ты, наверное, забыл, но я ведь не только жена и мать, но и еще была ведущим инженером. Хм, — задумываюсь, — а ещё я могу покуситься на твою мастерскую, потому что туда вложены наши общие накопления.

— Мало того, что ты шалава, так ещё…

— Для закона совершенно неважно шалава я или нет, — расплываюсь в милой и добродушной улыбке.

— Какая же ты гнида…

Я прищуриваюсь.

О, дорогой, ты даже не представляешь насколько женщина может быть подлой и вероломной в своей обиде и желании отомстить.

А я обижена.

И обижена не на твои измены, а на твою трусость и жалкие попытки удержать на себе маску верного и обманутого мужа.

— Я готова отказаться от квартиры и от твоей мастерской, но… — я делаю паузу, чтобы до моего тупого мужа дошёл смысл моего предложения, — но я хочу забрать дачу и машину.

Я знаю, что Оля заставит Никиту принять моё предложение, ведь оно выгодное для неё. Она же молодая и её пока привлекает жизнь в городе, а не в пригороде, а я… смогу перевести дачу со временем в статус “ИЖС”. А мастерская — основной доход Никиты.

Никита, как всегда, не в курсе дел садового товарищества, которое готовит обращение в мэрию. Дача у него для отдыха, а не для общения с этими дураками, которые ни за что берут ежемесячные вклады.

Дурак, что с него взять.

А машина… машину он давно хотел поменять, потому что она старая и непрезентабельная. Вот и повод будет.

— Я в шоке от тебя, Рита, — разочарованно подытоживает Никита.

А я выхожу в коридор:

— Серьёзно подумай над моим предложением. Мы можем упростить весь процесс, а можем его усложнить и затянуть.

И ко всей этой делёжке моего мужа надо серьёзно подготовить. Правильно замариновать. Оля точно будет уговаривать Никиту выбрать квартиру и мастерскую, а после вложит в его голову, что надо меня лишить алиментов на чужого ребёнка… И вот тут мне нужна помощь.

Максим должен остаться чужим сыном для Никиты. Это моя основная цель развода.

И помощь нужна мне от человека с деньгами, связями. От хитрого человека. От проныры. От того, кто не сможет мне отказать.

От Глеба.

Я выбрала для встречи с Глебом уютное летнее кафе на берегу городского озера, в глубине южного сквера.

В будний день здесь всегда мало народа, поэтому можно не беспокоиться о том, что я с ребёнком и Глеб привлечём к себе лишнее внимание. Да и среди моих знакомых мало кто знает об этом островке уединения и уюта.

Рядом с моим стулом, в коляске, тихо посапывает сытый Максимка. Одной рукой я машинально покачиваю люльку, наблюдая за тем, как по глади озера плавают утки.

Они лениво скользят по воде, оставляя за собой расходящиеся круги, и одна из них вдруг опрокидывается вниз головой, выставив вверх хвост. Смешная.

Воздух жаркий, влажный. Над головой бесшумно работает потолочный вентилятор, разгоняя плотный воздух. Его лопасти вращаются медленно, почти сонно, и тёплые волны мягко касаются моих плеч, шеи, выбившихся из хвоста прядей.

Свободной рукой я подношу ко рту стакан с клубничным лимонадом и делаю глоток. Холодная жидкость прокатывается по горлу, оставляя на языке сладкую, чуть терпкую кислинку. Лёд звякает о стекло.

Краем глаза вижу высокую знакомую фигуру, которая неторопливо заходит на веранду кафе.

Отвлекаюсь от уток и перевожу взгляд на Глеба.

Он уверенным мягким шагом движется ко мне за дальним столиком.

На нём светлые льняные брюки и простая белая футболка, которая обтягивает широкие плечи и сильные руки. Ткань чуть влажная на груди — он вспотел, пока шёл через весь сквер под полуденным солнцем. Ведь парковки тут рядом нет.

На левом запястье поблёскивают дорогие часы с тёмным кожаным ремешком.

В его движениях есть что-то особенно завораживающее. Он полон уверенной мягкости и хищной грации. Он не суетится, не оглядывается по сторонам. Он просто идёт, и пространство будто расступается перед ним.

Образец мужского решительного спокойствия.

Только в глазах застыло напряжение и лёгкая растерянность, которую я считываю за долю секунды до того, как он приближается к моему столику.

— Привет, — говорю я.

Глеб не отвечает словами. Он цепляется взглядом за спящего в коляске Максима, напряжённо кивает мне и медленно, бесшумно опускается напротив.

Я на несколько секунд теряюсь перед его мрачной молчаливостью. Затем, чтобы скрыть свою неловкость, делаю несколько глотков лимонада. Холодная сладость уже не освежает, а только вызывает дрожь в животе.

Когда я отставляю стакан, моя нервозность всё же вырывается из меня. Стеклянное донышко встречается с деревянной столешницей с громким стуком.

Я закрываю глаза, закусываю губы, выдыхаю и вновь смотрю на неподвижного Глеба.

— Спасибо, что пришёл, — говорю я отстранённо.

К нашему столику подходит молоденький официант. В чистый стакан наливает из стеклянного графина лимонад и услужливо подставляет к Глебу. Уходит. Глеб продолжает смотреть на меня.

— Лимонад тут неплохой, — зачем-то говорю я и резко замолкаю, прижимаю пальцы к вискам и слабо улыбаюсь.

Глеб, так же не говоря ни слова, подхватывает стакан, делает три крупных глотка и наконец отводит от меня взгляд в сторону уток.

Я вижу, как вздрагивают его ноздри, когда он делает глубокий вдох и выдох. Он тоже нервничает. Ему тоже очень неловко сейчас находиться здесь.

— Да, лимонад неплохой, — отвечает Глеб и, не моргая, смотрит на уток.

И мы опять молчим.

Проходит наверное около минуты, прежде чем Глеб тихо спрашивает:

— О чём ты хотела меня попросить?

Когда наши взгляды пересекаются, у меня сердце замирает и пускается в дикий разбег. Я даже начинаю яростнее покачивать коляску.

Я не отвечаю.

Глеб подаётся в сторону коляски, хватает аккуратно её за ручку и останавливает мою бешеную скачку. Вглядывается в мои глаза и шепчет:

— Ты так его разбудишь.

Я сглатываю и медленно убираю руку с люльки. Упираюсь локтями о стол, прячу лицо в ладонях, а затем вновь смотрю на Глеба и тихо говорю:

— Ты должен помочь мне в том, чтобы Никита никогда не узнал, что Максим его сын.

— Что, прости? — Глеб медленно моргает, а затем вновь хватает стакан и делает последний глоток лимонада.

Лёд стукается о стекло.

Я напряжённо доливаю Глебу лимонад. Жидкость булькает, разбрызгивая капли по столешнице. Он стискивает стакан ещё крепче.

— Он сейчас в лютой истерике, — говорю я и наливаю свой стакан. Поднимаю взгляд на Глеба. — Он сейчас сам вообще не в состоянии думать и трезво рассуждать. Он очень уязвлён.

Я прищуриваюсь и горько усмехаюсь:

— Он и так никогда не отличался умом и сообразительностью, а сейчас... — я пожимаю плечами, — он вообще ничего не соображает.

— Ну, допустим, я его могу понять, — Глеб прищуривается на меня, разжимает пальцы на стакане, сцепляет руки на столешнице в крепкий замок. — Как мужчина.

-Ох уж эта мужская солидарность от того, кто и является главной причиной всего этого безумия.

— Сейчас им рулить будет его красавица Оля, — я делаю паузу и расплываюсь в зловещей улыбке. — А ты будешь тем, кто его по-мужски поддержит, кто по-мужски похлопает его по плечу. Тем, кто скажет ему, что все бабы — шалавы и дуры.

— Мне уже не нравится этот план, — глухо отвечает Глеб.

— Не перебивай.

Я смотрю на Глеба пристально, а потом продолжаю:

— Между его жалобами и твоей поддержкой ты надоумишь его, что надо бы сделать тест ДНК. Ведь я, падла, такая лживая мразь, не достойна того, чтобы он содержал чужого выродка.

— Какие страшные ты слова говоришь, — Глеб поджимает губы.

— О, это его слова. Это он назвал Максима выродком, а я лишь цитирую моего почти бывшего мужа.

Я провожу пальцем по краю стакана. Стекло холодит подушечку, и я обвожу ободок раз, другой, третий, прежде чем продолжить:

— Ты надоумишь его сдать тест ДНК. А результаты ты должен каким-то образом подделать. Ты понимаешь, чего я хочу? Ты его должен направить в нужную клинику, где ему выдадут поддельные результаты.

— Мне нужен поддельный тест на отцовство.

Глеб от неожиданности кашляет. Хватает из коробки бумажную салфетку, прижимает к губам, а затем переспрашивает:

— Что я должен сделать?

— Я хочу, чтобы в тесте ДНК должен быть отрицательный результат на отцовство Никиты.

— И как же я тебе, мать твою, это всё организую? — из Глеба вырывается сдавленная агрессия.

— У тебя есть деньги, — я не моргаю. — У тебя есть связи. Я уверена, ты справишься с этой задачей. Если хочешь, чтобы твоя Лисичка ничего не узнала.

Глеб медленно убирает салфетку со рта, сминает её в пальцах и удивленно шепчет:

— Ты что, мне сейчас угрожаешь, Марго?

На секунду теряюсь от его «Марго», потому что меня всегда называли только Ритой, а Глеб сейчас нарушил привычный ход вещей. Я для него Марго, а не Рита.

Рита — мягкая, добрая и заботливая женщина, а Марго… у Марго флёр роковой женщины.

— Да, — наконец честно признаюсь я. — Если ты мне не поможешь, то я подниму громкий скандал. Я скажу, что это ты был моим любовником на час. И что Максим — твой сын.

— Но это ложь, — отвечает Глеб.

— А мне какая разница? — жестоко хмыкаю я. — Пока вы все будете выяснять, чей сын Максим, твоя жизнь будет разрушена. Твоя семья будет разрушена. У тебя будут лишние проблемы с сыном и с твоей большой, богатой семьёй, а я знаю, — я прищуриваюсь, — что богатые люди всегда против громких скандалов. Я умею громко скандалит, пусть и кажется, что это не так.

Я заканчиваю свою гневную тираду. Глеб откидывается на спинку стула, приподнимает брови, отчего на его лбу углубляются горизонтальные морщины.

А после тихо и низко смеётся. Смеётся и смотрит на меня.

— Ты очаровательна, — говорит он, и в его тоне проскальзывает мужское искреннее восхищение, от которого я тут же густо краснею и забываю, как дышать.

Я замираю.

А потом и сам Глеб понимает, что сказал, то чего не должен был.

— Это было лишнее, — тихо признаюсь я, но не в силах отвести от напряжённого лица Глеба взгляда.

— Согласен, — он медленно кивает и тоже смотрит, не мигая, на меня. — Неуместное и лишнее.

Он вздыхает и говорит:

— Ну хорошо. Давай я сделаю вид, что невероятно испугался твоих угроз.

Он с насмешкой улыбается и достаёт из брюк телефон. Опускает на экран взгляд, пробегает большим пальцем по экрану, а затем кладёт смартфон на стол и включает громкую связь.

Идут гудки.

Затем они обрываются угрюмым голосом Никиты:

— Слушаю.

Я аж вся вздрагиваю и нервно сглатываю.

— Слушай, друг, — Глеб смотрит не на экран, а на меня. — Тут новости плохие до меня долетели.

Никита на той стороне молчит.

Глеб с наигранной печалью вздыхает:

— Слушай, мне сын мало что рассказал, и я не совсем понял, что у вас с Ритой произошло... — он делает многозначительную паузу. — Может быть, мы встретимся, и ты мне всё объяснишь? Мы подумаем, как нам теперь быть со свадьбой наших детей. Просто я, если честно, немного растерян после всех этих разговоров…

— Растерян? — хмыкает угрюмо Никита. — Это я растерян, Глеб.

Пауза.

— Ладно. Побеседовать всё равно надо. Я тут просто вообще не понимаю, что происходит, — презрительно сплёвывает. — А вопрос со свадьбой детей надо решать, конечно…

— Могу сейчас подъехать, если ты свободен, — Глеб прищуривается на меня, и его улыбка становится ещё более хищной и ещё более жуткой.

Задерживаю дыхание.

— Да. Свободен.

Никита называет адрес и Глеб сбрасывает звонок.

За бортиком веранды плещется озеро, крякают утки и квакают лягушки.

— Я не поддерживаю того, что ты лишаешь сына отца, а отца — сына, — говорит Глеб тихо. — Это неправильно, Марго. И даже подло. Хотя… — он хмыкает и опять я, кажется, слышу в его голосе одобрение и восхищение, — беспринципная женщина.

— Если Никита будет отцом, то он жизни мне не даст, — сглатываю я. — Он меня изведёт, Глеб, а я хочу свободы от него. Да и не получится из труса хорошего отца.

Глеб хмурится, поднимается и залпом допивает лимонад. Кубики льда стукаются о его зубы. Он разгрызает один и говорит:

— Большинство мужчин — трусы. Именно поэтому мы так громко кричим о нашей смелости.

Максимка сонно кряхтит в коляске. Глеб переводит на него взгляд и хмыкает:

Максим ему отвечает сердитым агуканьем и тяжело вздыхает, будто посылает куда подальше.

— Он мой, — говорю я, и голос звучит твёрдо. — Только мой.

— Так не бывает, — Глеб несогласно кривится, а затем делает то, чего я боялась.

Он наклоняется к коляске и внимательно заглядывает в насупленное сонное личико Максима, который сжимает крохотные кулачки, будто хочет устроить драку с Глебом.

— Твоя мама очень коварная женщина.

Максим фыркает.

— Согласен, — Глеб прищуривается, — твой папа зря её обидел…

— Прекрати немедленно, — зло шепчу я.

— Ещё увидимся, — Глеб подмигивает моему сыну, выпрямляется и сдержанно улыбается, — может, мне… надоумить Никиту на то, чтобы сохранить семью?

Я округляю глаза, резко встаю, выхожу из-за стола и встаю вплотную к Глебу:

— Я тебе сказала, чего я от тебя хочу, Глеб, — шепчу я зло и мне приходится задрать лицо. — Я дала ему шанс быть со мной честным… Дала шанс, чтобы мы могли… Могли пройти всё это вместе…

— Я пошутил, — прищуривается, а затем двумя руками заправляет выбившиеся локоны за мои уши, внимательно вглядываясь в глаза.

Я не шевелюсь и не дышу. Когда его пальцы обжигают мои уши легким прикосновение, я шумно выдыхаю:

— Зачем ты это делаешь?

— Не знаю, — отвечает Глеб. — Я это не контролирую.

А потом он разворачивается и уходит с прямой спиной, а я, чтобы не осесть на пол, опираюсь слабой рукой о стол.

Он подходит к стойке, протягивает пятитысячную купюру недоуменному баристе и кивает в мою сторону:

— За лимонад дамы.

Кидает на меня беглый взгляд и уходит, а Максим начинает недовольно хныкать, словно расстроился, что Глеб оставил нас.

— Вот чего ей не хватало?! — продолжает громко разоряться Никита.

Он обиженно бьет кулаком по столу. Чашки подпрыгивают, чай немного расплёскивается на столешницу. Я смотрю на эту лужицу чая и молчу, потому что если я подниму глаза на Никиту, то, кажется, не смогу сдержать то, что во мне закипает.

— Я ведь для неё всё делал! — рявкает он. — Всё в дом! Вот уж правда олень!

Рявкает так, что Ольга испуганно дёргается. Она сидит рядом с ним на узком диванчике цвета топлёного молока, поджав под себя ногу в лёгких льняных брюках. Её смуглые пальцы с аккуратным персиковым маникюром нервно гладят его по предплечью. Проводят вдоль выступающей вены, потом снова вверх, к локтю.

Пытается успокоить.

Я сижу напротив. Низкая спинка неудобного стула давит в поясницу. Воздух в этой квартире плотный, и пахнет жареным луком. Ольга, видимо, готовила обед, прежде чем я ворвался в их уютное гнёздышко.

Квартира съёмная, это видно сразу. Мебель безликая, будто из каталога: серый угловой диван, стеклянный кухонный стол. На подоконнике — фикус в пластиковом горшке, его листья присыпаны пылью.

Ольга постаралась создать уют: накинула на спинку кухонного дивана вязаный плед, расставила по всем углам статуэтки и маленькие вазочки, но всё равно здесь чувствуется временность и ожидание переезда.

— Она меня не ценила! — Никита бьёт кулаком по столу ещё раз. — А я ей верил! Верил, Глеб! И еще называл идеальной женщиной!

Он неаккуратно цепляет чашку и переворачивает её. Чай заливает столешницу, стекает на колени Ольги. Она ойкает, подхватывает кружку, но даже не думает возмущаться. Только бросает на Никиту заискивающий взгляд.

— Всё в порядке.

А я молчу и жду.

Жду, когда в этом человеке промелькнёт хоть что-то мужское. Хоть что-то честное. Жду хотя бы искру сожаления, проблеск вины перед Ритой — женщиной, которую он своим равнодушием, своим эгоизмом, своей дурацкой уверенностью в собственном величии толкнул в мои руки.

Никита сейчас — лишь ярость и обида. Сидит напротив, расстегнув верхнюю пуговицу клетчатой рубашки. Видна седоватая поросль на груди. Шея красная, налилась кровью, а глаза горят бешенством.

Он оскорблён.Он обижен. Он не желает даже думать о том, что тоже мог быть виноват в семейном кризисе.

Ольга тем временем вытирает разлитый чай. Никита даже не смотрит на неё.

— А она? — продолжает Никита, жестикулируя так резко, что Ольга отстраняется, боясь получить локтем в лицо. — Она сидела и с улыбкой мне рассказывала, как трахалась с другим! В глаза мне смотрела!

Он переводит дух. Кадык дёргается.

— Смотрела мне в глаза, Глеб! — повторяет он, будто я не расслышал с первого раза. — И рассказывала, что натрахала этого выродка от другого!

Внутри меня всё переворачивается и застывает.

Слово «выродок» выжигается в сознании, как свежее клеймо. Я сжимаю под столом кулаки.

Ничего в нём нет.

Ни любви к Рите. Ни сожалений о том, что семья рухнула. Ни сомнений в собственной правоте. Ни тоски по сыну.

Никита прав.

Никита — жертва.

Никита — образец добродетели, которую так подло, так цинично предала его жена.

И его совершенно не смущает то, что он сейчас сидит рядом со своей любовницей, с которой долгое время изменял Рите.

— Как она вообще может теперь жить? — спрашивает он риторически и откидывается на спинку дивана.

Диван скрипит. Ольга пользуется моментом. Откладывает влажное от чая полотенце и придвигается ближе, кладёт ладонь ему на плечо.

— Милый, всё будет хорошо, — шепчет она заискивающе. Заглядывает в его угрюмый профиль: прямой нос, тяжёлая челюсть, брыли, которые начинают обвисать. — У тебя есть я. Слышишь? У тебя есть я.

Она гладит его по плечу, потом спускается ниже, к локтю. Сжимает, привлекая к себе внимание.

Какая сладкая парочка. Пытаюсь сглотнуть приступ тошноты, который подкатывает к горлу, но не выходит.

Расстегиваю верхние пуговицы рубашки, чтобы стало легче дышать и чтобы ослабить тошноту.

И всё ещё надеюсь.

Глупо, по-мальчишески надеюсь, что Никита удивит меня. Что в нём проснётся хоть какая-то искра благородства и честности. Хоть что-то, за что я смогу зацепиться, чтобы сказать себе: «Он не заслужил того, чтобы я лишал его сына».

Но с каждой секундой он доказывает, что Рита права.

Он мелочный, лживый кусок дерьма, который, похоже, кайфует от того, что оскорбляет Риту. Кайфует от того, что гнобит её, возвышает себя над ней.

— Почему женщины не ценят мужиков? — спрашивает Никита и угрюмо всматривается в мои глаза. — Почему хороших мужей они вот так презирают? Что за время сейчас такое? Да раньше бы подобное было немыслимо. Нормальная баба со стыда бы утопилась.

— Ну, мы же живём, — не могу сдержать ехидство. — Не топимся.

Я пожимаю плечами и чувствую, как хрустят позвонки.

Никита прищуривается.

— Э, нет, Глеб, нет, — он грозит мне указательным пальцем. — Мы — мужчины, — он качает головой. — Мы — самцы, и мы… Мы другие. А женщины? Ценность женщины в их верности.

Я медленно перевожу взгляд на Ольгу. Тёмные густые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, а её огромные карие глаза смотрят на Никиту с обожанием.

Этим взглядом я хочу ей сказать: «Ты слышишь? Он сейчас в открытую заявляет, что будет изменять тебе. Он же мужчина. Он не видит проблемы в том, чтобы гулять от любимой женщины».

Но Ольга игнорирует мой взгляд.

— Просто она тебя не любила, — шепчет Оля. — И это очень грустно.

Ольга верит, что сможет Никиту исправить. Верит, что её любовь сможет вернуть этого бессовестного гуляку на путь истинный. Что её нежность, её терпение и её преданность излечат его грешную душу.

И сейчас я вижу её недалёкое будущее.

Как она сидит одна в этой съёмной квартире, размазывает по лицу тушь, слезы, сопли, а Никита в это время веселится с новой любовницей. С такой же наивной, такой же слепой.

Мы же поэтому я бегаем по бабам, что родное и любимое надоедает. нам нужна наивность, впечатлительность, покорность и надежда в глазах любовниц.

И Ольга, кстати, не чувствует себя виноватой и никогда не назовёт себя любовницей. Она считает себя спасительницей.

— И эта дрянь, — Никита возвращает моё внимание к себе. В ненависти прищуривается, и его глаза превращаются в узкие щёлки. — Сидела и с улыбкой мне рассказывала, что трахалась с другим.

Он подаётся в мою сторону. От него пахнет едким потом и резким адреналином, который перебивает даже вонь жареного лука. Ноздри раздуваются.

— Смотрела мне в глаза, — выдыхает он, и я чувствую кислый запах его дыхания. — И рассказывала, что натрахала этого выродка с другим.

Я молчу.

Не шевелюсь.

Если я сейчас дёрнусь, если позволю себе хотя бы на миллиметр расслабить контроль, то я схвачу его за волосы. Вцеплюсь пальцами в его тупую голову, и его наглую, самодовольную рожу несколько раз припечатаю в стеклянный стол.

Кровь. Звон разбитого стекла. Хруст. Крики Ольги, но это только мои фантазии.

Меня одолевает лютая неприязнь и дикое отвращение к Никите. И к самому себе.

Ведь во мне есть та же тьма, что и в Никите.

— Да ещё и легла непонятно под кого, — печально вздыхает Ольга и делает глоток чая из уцелевшей кружки Никиты. Отставляет её на блюдце, промокает губы салфеткой. — Чуть ли не под бомжа, наверное, легла.

Я медленно перевожу на неё недоумённый взгляд.

Ошарашенно моргаю. Тебе бы, гадина, сидеть и помалкивать!

— А с чего такие выводы? — спрашиваю тихо.

— А кто бы ещё на неё позарился? — высокомерно фыркает Никита и подхватывает с блюдца сухой крекер с крупинками соли. Крекер хрустит на зубах, крошки летят ему на рубашку. — Или, может, сняла какого-нибудь придурка в баре и в туалете перепихнулась.

Он жуёт. Слышно, как соль скрипит на эмали.

Не моргаю.

Дышать уже почти не могу от бешенства.

Я опять во всех подробностях представляю, как припечатываю его лицо в стол. Как разбиваю нос: хрящ хрустнет, кровь брызнет на мою белую рубашку. Как ломаю челюсть…

А потом я швыряю Никиту на пол. Пинаю несколько раз в живот. По рёбрам. По печени…

— А я, знаешь, — Никита понижает голос до шёпота. Наклоняется ко мне. — Я вот всё смотрел и смотрел периодически на этого пацана.

Он щурится на меня.

— И замечал, что с ним что-то не так, — усмехается. — И что он и не похож вовсе на меня.

Крутит пальцем у виска.

— И что у него явно уже есть какие-то проблемы.

Откидывается на спинку дивана. Самодовольный, сытый, уверенный в своей правоте и непогрешимости.

— Никита, — говорю я терпеливо. — Ему три месяца. Какие там ты успел проблемы разглядеть?

— Да там уже и в три месяца всё понятно, — Кивает так уверенно, будто он детский психиатр с двадцатилетним стажем. — Понятно, что родила от какого-то отребья.

Кривит губы.

— Вот совсем не удивлюсь, если потом выяснится, что он будет умственно отсталым.

Я не дышу.

Воздух застревает в лёгких, замораживает легкие ледяной злобой.

Рита права.

Этот человек не достоин быть отцом.

Я понимаю его мужскую обиду. Понимаю разочарование, возмущение, ревность, но он не имеет никакого морального права сейчас сидеть передо мной, лапать Ольгу за коленку и говорить такие жуткие слова в сторону ребёнка.

Никакая обида не оправдывает эту мерзость.

Никакая боль не даёт права называть малыша «выродком».

В голове вспыхивает красным ярким огоньком одно-единственное желание. Желание уничтожить Никиту морально и физически.

Я на грани срыва. На грани той агрессии, которая приводит мужчину к страшным, кровавым, необратимым поступкам.

Изнутри всего колотит. Пульс отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках зубов. Я едва могу выдохнуть и вдохнуть, а Никита не чувствует опасности.

Тупой, самовлюблённый Никита видит во мне мягкотелого идиота, который пришёл поддержать его по-мужски. Он ждёт, что я в итоге похлопаю его по плечу и скажу: «Держись, брат, все бабы — стервы».

— Знаешь, — хмыкает он, продолжая поглаживать Олю по колену. Его пальцы скользят выше, к внутренней стороне бедра, и она не отстраняется. Только опускает глаза и улыбается застенчиво. — Хотел бы я посмотреть на того, кто отымел Риту.

Я не моргаю.

— Зачем? — глухо спрашиваю.

— А затем, — презрительно выплёвывает Никита, — чтобы увидеть, на кого она залезла.

Криво улыбается.

— И чтобы посмеяться.

Я наклоняю голову немного набок. Шея хрустит.

— Ну, — говорю тихо, и мои губы почти не шевелятся, — тогда самое время посмеяться.

Ольга замирает.

Её пальцы, которые гладили Никиту по руке, останавливаются. Она переводит на меня настороженный взгляд. В её карих глазах мелькает недоумение, а потом — испуганное удивление.

Никита вскидывает бровь.

— Я не понял…

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, не спуская угрюмого взгляда с Никиты.

— Ты сейчас смотришь на того, кто был тем вечером с Ритой.

Пауза.

— Это был я.

Никита не шевелится. Только его глаза расширяются, зрачки сужаются, и ноздри вздрагивают.

— И Максим мой сын, — добавляю я.

Ольга прижимает ладонь ко рту. Её лицо бледнеет, и смуглый оттенок ее кожи некрасиво сереет.

Зачем я это сказал?

Я не могу дать ответ. Я не думал. Не просчитывал. Не взвешивал последствия. В голове не было ни одной мысли. Только ярость, только отвращение, только желание ударить, уничтожить, размазать.

Сейчас, когда я решил на словах стать отцом для Максима, мне весь мир не важен.

Не важно, что будет с моей семьёй. Не важно, что скажет Настя. Ничего не важно. Никто не важен.

Я должен быть для этого малыша отцом. Даже если он не мой. Даже если тест показал мне, что он сын Никиты.

Сейчас, в эту минуту, я хочу, чтобы этот ублюдок знал: у Максима есть отец, который спросит с него за все оскорбления в его сторону.

А что будет потом… Это будет потом.

— Это шутка? — переспрашивает Никита ошарашенно.

Он пытается усмехнуться, но получается жалкая гримаса.

— А я разве смеюсь? — спрашиваю я.

Слова Глеба вибрируют в воздухе, и я слышу их, но смысл не доходит. Как будто он заговорил на чужом языке.

Я смотрю на его губы. Они шевелятся, издают звуки, а мой мозг отказывается переводить.

— Это был я.

Ольга рядом замирает. Я чувствую, как её пальцы, гладившие моё предплечье, останавливаются. Она даже дышать перестаёт.

Мозг туго соображает.

— Я был тем вечером с Ритой.

В ушах начинает шуметь. Сначала тихо, потом громче, а затем до меня доходит резкой волной.

Глеб. Рита. Моя жена и мой будущий сват. Отец жениха моей дочери.

Я медленно перевожу взгляд на его лицо.

Он сидит напротив и смотрит на меня. В его глазах нет ни капли раскаяния. Только холодное, выжидающее спокойствие.

— Максим мой сын, — добавляет он.

Максим, которому я смастерил кроватку своими руками. Каждую перекладину выстругал, отшлифовал, покрыл безопасным маслом…

Отец — Глеб, а я — никто.

Ольга прижимает ладонь ко рту. Её смуглое лицо сереет, веснушки, рассыпанные по переносице, становятся ярче на побледневшей коже. Она смотрит на меня круглыми карими глазами, и в них — испуг и возмущение.

Я не шевелюсь.

— Это шутка? — слышу свой хриплый и чужой голос. Пытаюсь усмехнуться, но мышцы лица не слушаются. — Ты шутишь, Глеб?

— А я разве смеюсь? — отвечает он.

Смотрит на меня в упор. Не моргает.

На кухне воняет жареным луком и моим потом. Рубашка под мышками промокла.

Я перевариваю дальше.

Если он был с Ритой той ночью... Если Максим его сын... То эта истерика Насти на даче…Настя чуяла свою соперницу. Чуяла женщину, которая делила постель с её мужем. Или, может, даже знала.

А я... Я сидел с Глебом на рыбалке. Поделился с ним своей жизнью, своим уютом… А он хвастался, как трахал мою жену.

Сколько раз? Один? Или они встретились ещё раз? Может, они трахались на моей даче? В моём доме, пока я спал на втором этаже? Пока моя дочь была в соседней комнате?

Меня начинает трясти.

Сначала руки. Потом плечи. Я чувствую, как дрожь поднимается от позвоночника к затылку. Зубы сжимаются так, что сводит челюсть.

— Ты... — выдыхаю я, но голос срывается. — Ты...

Глеб молчит. Только чуть склоняет голову к плечу. Его лицо ничего не выражает, как морда у крокодила.

Я дёргаюсь, чтобы встать. Кулаки сжимаются сами собой, но Оля хватает меня за руку. Рывком тянет назад. Сильно. Я даже не ожидал от неё такой силы.

— Никита, не надо... — шепчет она. — Пожалуйста...

И я замираю.

Потому что за долю секунды лицо Глеба меняется.

Неуловимо. Как если бы кто-то сдёрнул маску.

Спокойные, добрые глаза становятся пустыми и равнодушными. В уголках рта пролегает жёсткая складка угрюмой решительности.

Я вижу сейчас настоящего Глеба.

Того, который управляет серьёзным бизнесом и который вышел из жестокой богатой семьи. Того, которого боятся конкуренты. Того, кто может одной рукой подписать контракт на миллион, а другой — сломать человеку нос.

И этот Глеб… пугает…

Не потому что он большой и сильный. Я тоже большой и сильный.

А потому что в его взгляде — ничего. Ни жалости. Ни сомнения. Ни капли человеческого.

Зверь.

Просто зверь, который хочет меня разорвать на части.

Если я сейчас подниму на него руку, он искалечит меня и не станет себя сдерживать.

Он выиграет в любом суде. Он купит любых свидетелей. Он подмажет любые инстанции. А потом он выйдет на улицу, дождётся меня в тёмном переулке и сломает мне позвоночник и во второй раз.

Он может. Я это чую.

Всеми животными инстинктами, которые кричат, чтобы я не дёргался.

— Тебе лучше уйти, — подаёт голос Оля. Её голос дрожит, но она старается держаться. — Пожалуйста, Глеб. Уходи.

Глеб медленно переводит на неё взгляд.

Она вздрагивает всем телом. Её пальцы сжимают моё запястье до боли. Она тоже чувствует опасность, исходящую от Глеба.

— Уйду, — коротко кивает Глеб.

Но не встаёт.

Смотрит на Олю долго с хищным прищуром.

— С этим трусом тебя не ждёт счастье, — говорит он наконец. Голос низкий, спокойный. — Он и тебе будет изменять.

Оля не отвечает. Только часто моргает.

Глеб криво усмехается.

— Он сейчас немножко отойдёт от своей обиды. И, возможно, после развода возьмёт тебя замуж. Ты на радостях родишь ему ребёнка и он опять начнёт гулять. И обязательно это перед собой, перед другими — как-нибудь да оправдает свою ложь и измены.

— Со мной будет иначе, — шепчет Оля. — Просто Рита его не любила... просто ему было тяжело... ты просто не понимаешь...

— О, я как раз таки всё хорошо понимаю! — Глеб подаётся вперёд. — Оля, я тебе говорю всё это как хронический ходок. И в нём нет силы от всего этого отказаться.

Он расплывается в жуткой, звериной улыбке.

— Не тешь себя иллюзиями.

Ольга молчит. Её лицо бледное, губы дрожат. Глеб резко встаёт.

Стул отъезжает, ножки скребут по линолеуму. Он выхватывает из кармана брюк смартфон. Не глядя на меня, не глядя на Олю, он выходит из кухни в прихожую.

Слышу из прихожей его приглушённый голос.

— Нам надо поговорить.

— Да мне насрать, что ты сейчас с подругой на маникюре сидишь! — он повышает голос до раздражённого баса. — Я сказал, что нам надо поговорить, значит, нам надо поговорить!

Я молчу. Смотрю перед собой.

Оля подаётся ко мне. Её влажные, горячие пальцы вновь гладят моё предплечье.

— Наверное, поэтому Боженька так наказал Риту, — шепчет она.

Я поворачиваюсь к ней. В её карие, полные сочувствия, наивные глаза недоуменно смотрю.

— Такие болезни у женщин не просто так появляются, — продолжает она. Слабо улыбается. — Пусть теперь Глеб ухаживает за ней. Пусть Глеб и хоронит.

— Боже, — выдыхаю я.

Упираюсь лбом в кулаки. Закрываю глаза.

— Какая же ты дура, — шепчу я.

— Вот вцепился мой Сашка в эту Милу, не отдерешь!

Я недовольно фыркаю и кошусь на Катю, которая задумчиво перебирает палитру гелевых лаков.

Катя поднимает на меня свои идеально подведенные глаза.

Потом я обращаюсь к своей маникюрше Дине и протягиваю свои ручки. Любуюсь на секунду своими ухоженными пальцами с идеальной нюдовой основой.

— Сегодня хочу что-нибудь поострее.

Прищуриваюсь и хитро улыбаюсь. В зеркале напротив вижу свое отражение: рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, легкие веснушки на скулах, зеленоватые глаза.

— Что-то у меня сегодня настроение какое-то хищное.

— Хорошо, без проблем, — кивает Дина.

Она невозмутима. Короткие темные волосы убраны под косынку, на лице — маска внимания и профессионализма. Дина работает в этом салоне уже лет пять, и я у нее постоянно делаю ногти. Она знает все мои секреты, но никогда не подает виду.

Женщина-сейф. Поэтому я могу говорить при ней все, что угодно.

Я вновь смотрю на Катю, ожидая ее ответа.

Она сосредоточенно перебирает красные оттенки: алый, бордовый, винный, терракотовый. Её пальцы с длинными нарощенными ногтями касаются пластиковых кончиков, и я слышу легкий щелчок.

— Ну, видимо, мальчик твой правда влюбился, — Катя пожимает плечами и откладывает один флакон в сторону. — Это не лечится, Насть.

— Влюбился в дочь шлюхи, — кривлю я губы.

Слова выходят жесткими, почти грубыми, но я не хочу их смягчать. Зачем? Истина она и есть истина.

Катя отвлекается от палитры, разворачивается ко мне и вскидывает аккуратно выщипанную и уложенную бровь:

— Ты и правда сегодня слишком хищная и бессердечная.

— Ну, Кать, — я подаюсь в ее сторону, подхватываю с блюдца чашку с капучино, делаю глоток.

Горячая, сладкая жидкость обжигает язык. Кофе с корицей — мой любимый. Аромат специи смешивается с запахом гель-лака и ацетона в воздухе, и получается странный острый коктейль.

Я хмурюсь и ставлю чашку обратно.

— Но ведь правда, дочь шлюхи.

Поджимаю губы. Подушечка пальца скользит по ободку чашки, собирает капельку кофе.

— Нет, ну ты представляешь, эта Рита... неизвестно, под кого легла, неизвестно, от кого родила, мужа обманывала целый год.

Я хмурюсь. В голове прокручиваются картинки тех дачных выходных.. Ее улыбка. Ее пироги. Её идеальный порядок на кухне. А под этой маской скрывалась обычная шлюха.

— А характер у девочек все равно передается от мамы.

Фыркаю.

— И моего Сашку также однажды наградят рогами и нагуленным ребенком.

— Ну, а если Мила действительно хорошая, добрая и честная девочка? — Катя косится на меня и улыбается. — Вдруг она совсем не такая, как мама? И вдруг твой Саша будет действительно с ней счастлив?

— Не будет, — зло прищуриваюсь я.

Странное, горячее чувство поднимается от груди к горлу. Это страх потерять сына и ревность.

— Это что за бардак вообще будет? Моему сыну придется все равно общаться с этой... с тещей-шалавой. И нам тоже придется как-то друг с другом взаимодействовать. Мы же, типа, будем родственниками.

Нет. Нет, нет, нет.

Качаю головой.

— Это невозможно. Это неправильно.

Отворачиваюсь и смотрю в окно. За стеклом стремительно пролетает ласточка. Она чертит крыльями воздух, и я вздыхаю.

Дина, тем временем, вскрывает пакетик с ножничками и фрезами. Она раскладывает их на стерильной салфетке. Аккуратно, ровно, как хирург перед операцией.

Катя выбирает глубокий бордовый цвет и показывает его своей маникюрше — молчаливой девице с пепельными волосами, собранными в строгий пучок. Та кивает и делает вид, что нас не слушает.

— Ну, раз ты так переживаешь, — Катя разворачивается ко мне, и её голос становится тише, — то ты должна задуматься над тем, как избавить своего Сашу от Милы.

Я вскидываю бровь.

— Но как это сделать? Он реально влюблен. Я ему слова не могу против этой дебильной семейки сказать, так он меня затыкает.

Катя улыбается мне. Улыбка у нее мягкая, почти ласковая, будто перед ней сидит какая-то маленькая дурочка, которая ничего не понимает в этом мире..

— Нужно сделать так, чтобы от этой любви ничего не осталось.

Я прищуриваюсь на Катю. Задумываюсь.

Она подается в мою сторон. Голос становится заговорщическим шепотом:

— Это, конечно, будет очень жестоко по отношению к твоему мальчику, — она усмехается уголками губ, — но зато... Ты избавишься от Милы и от её матери-шлюхи.

— Что ты имеешь в виду? — я прищуриваюсь на Катю.

— Я имею в виду, что надо сейчас схитрить, — Катя пожимает плечами, будто предлагает что-то совершенно обыденное. — Её можно и нужно сделать той, кто перед свадьбой бессовестно изменила Саше.

Я задумываюсь.

Пальцы сами собой сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладонь — коротко,

Катя продолжает напирать.

— А у Милы есть какие-нибудь мальчики-друзья?

Я качаю головой.

— Нет. Она... — задумываюсь, перебирая в памяти скудные сведения о невестке, — она вроде домашняя. Все время с Сашкой.

— Ладно. — Катя не сдается. — А друзья у Саши ведь должны быть?

Я медленно киваю. Да, есть. Конечно, есть. Он у меня очень общительный.

— Ну, — Катя прищуривается, и в её глазах загорается холодный, расчетливый огонь, — нужно выбрать кого-нибудь, кто согласится за денежку с Милой повеселиться.

Я задумываюсь.

Да. У Саши есть один хороший приятель. Костик. Они дружат с первого курса. Костик — сирота, поступил в университет по сиротской квоте, а мой Сашка….

Добрый, наивный идиот.

Этот Костик... он, наверное, ради денег мог бы помочь мне отвадить от Саши Милу.

— Организовать встречу, напоить Милу, а потом… — Катя хмыкает и откидывается на спинку стула. — Дело техники… Потом отправить фотографии… Или даже видео.

Я представляю это. Мила в постели с Костиком.

На моих губах расплывается улыбка. А мне эта идея нравится. Наша семья избавится от двух шалав.

В этот момент на столе вибрирует телефон. Я аж подпрыгиваю на мягком стуле. Кофе в чашке вздрагивает, расплескивается маленькой лужицей на блюдце.

Звонит Глеб.

Принимаю звонок.

— Нам нужно серьезно поговорить, — говорит он без приветствий. Голос низкий, глухой, без интонаций.

Я хмурюсь. Смотрю на Катю — она замерла, прислушивается. В салоне повисает тишина, даже Дина перестает перебирать инструменты.

— Милый, ну, у меня сейчас маникюр, — отвечаю я ласково, растягивая слова, как тягучую карамель. — Мы тут с Катей сидим, болтаем...

Глеб в ответ резко и неожиданно повышает голос до разъяренного крика:

— Если я сказал, что нам надо поговорить, значит, нам надо поговорить!

Дверь в гостиную распахивается, и Настя неторопливо заходит внутрь. Одета она в летящие летние брюки и белую маечку на тонких бретельках.

Волосы собраны в небрежный пучок, несколько рыжих прядей выбились и падают на шею, на плечи. Она такая родная и…

И такая невыносимая сейчас для меня.

— Милый, я не понимаю, что случилось? — голос звенит возмущением и тревогой. Она замирает посреди гостиной. — Что за срочность? Ты же знаешь, вторники это мой личный день на мои женские радости.

Я сижу в кресле и смотрю на неё исподлобья.

Пальцы сами собой сжимают подлокотники. В груди пустота.

— Пожалуйста, присядь и помолчи, — говорю я тихо.

Я говорю ровно, без интонаций. Настя замирает.

Её руки застывают в воздухе. Она только что хотела поправить бретельку маечки, которая предательски сползла с плеча. Веснушки на ее плечах такие яркие сегодня.

Она хмурится. Медленно опускает руки. Проводит ладонями по бёдрам, поправляя ткань легких брюк.

Она пятится к дивану и взгляда не отрывает от меня. В глазах растёт испуг.

— Что-то серьёзное случилось? — спрашивает она и опускается на край дивана.

На долю секунды во мне вспыхивает страх.

Прямо здесь, под рёбрами, горячая, острая искра перед тем, что я сейчас должен сказать. Я ведь разрушаю семью, разрушаю наш брак, но поздно прятаться в кустах.

Это даже хорошо, что я не сдержался перед Никитой. Нет пути назад. Я могу идти сейчас только вперёд.

— Глеб, — голос Насти возвращает меня в реальность.

Я поднимаю на неё взгляд. Я упираюсь локтями в колени. Пальцы переплетаю между собой в крепкий замок.

Да, я устал от этой тихой лживой жизни, в которой я давно потерял сам себя. В

— Когда прошло десять лет после нашей свадьбы, я тебе начал изменять, — говорю я медленно и чётко.

Я смотрю на побледневшую Настю в упор.

Она не моргает.

Не дышит.

Её лицо становится серым. Веснушки на переносице теперь кажутся не милыми, а болезненными, как сыпь.

— Год назад была моя последняя измена, — продолжаю я.

Я не моргаю. Буравлю недобрым и угрюмым взглядом её лицо, её расширенные зрачки, её приоткрытые губы.

— После того вечера я остановился. Больше не смог… Не смог гулять.

Пауза.

— Но та женщина родила ребёнка.

Настя вздрагивает резко и всем телом, будто я ударил её. Часто-часто моргает. Её ресницы трепещут. Грудь поднимается и опускается в рваном, прерывистом ритме.

— Что... — выдыхает она. — Что ты за глупости говоришь?

Её голос срывается на высокой ноте. Она трясёт головой, и рыжие пряди падают на лицо, на щёки.

Жалко ли мне её?

Нет.

Сейчас во мне нет никаких эмоций. Я пустой. Ни жалости, ни стыда, ни вины, ни злости — ничего.

Я будто весь вымерз изнутри и от меня осталась только безэмоциональная и мёртвая оболочка.

Настя привстаёт.

Потом медленно опускается обратно на край дивана.

Её руки начинают дрожать. Она не знает, куда их деть — то сжимает край маечки, то крутит обручальное кольцо на пальце, то прижимает к груди.

— Какая ещё женщина? — её голос становится тоньше, выше. — Какой, к чёрту, ребёнок?

Её глаза мгновенно наполняются слезами. Она громко всхлипывает.

Прикрывает нижнюю часть лица дрожащей ладонью. Я делаю один медленный, глубокий вдох перед последним жестоким ударом по той, с которой прожил так много лет. По той, которую защищал перед своими родственниками-хищниками на всех этих семейных встречах. По той, которую называл ласково «Веснушкой».

Перед глазами за секунду мелькают моменты из нашего общего прошлого.

Настя, юная, в свадебном платье с кружевными рукавами. Она смеётся, запрокинув голову, а я целую её в шею.

Потом Настя на больничной койке. Она кормит грудью нашего сына — крошечного, красного, сморщенного. У неё круги под глазами, волосы спутаны, она устала до смерти, но она улыбается.

Я вспоминаю её смех. Её признания в любви, шёпотом, в темноте, когда мы лежим в постели и за окном бушует гроза. Вспоминаю мои признания.

Вспоминаю наши объятия на кухне, когда она подходила со спины и обнимала меня за талию, утыкаясь носом в лопатку.

Вспоминаю наши клятвы.

И в груди — пусто.

Ничего не осталось.

Будто я пересматриваю чужую жизнь. Чужое кино, где играют хорошие актёры, но меня это уже не трогает. Это не мы. Это не я в этих воспоминаниях.

— И эту женщина, — говорю я медленно и чётко. — Рита.

Настя не шевелится.

— И Максим — мой сын.

Я опять повторяю эту глупую ложь и сам почти в неё верю.

На мгновение в комнате становится абсолютно тихо. Потом Настя дёргано качает головой.

— Нет, — бубнит она в ладонь. — Нет-нет-нет.

Её голос срывается на шёпот.

— Это всё неправда.

Она встаёт. Шатается. Делает несколько шагов от дивана к окну, потом обратно. Останавливается. Смотрит на меня испуганными глазами, из которых текут ручьи слёз. Тушь потекла, оставляя чёрные дорожки на скулах, на веснушках.

— Это всё неправда, — повторяет она. — Этого не может быть.

— Но это правда, — говорю я и наконец моргаю. — Я годами тебе изменял, а теперь у меня есть и внебрачный сын.

Во мне просыпается жестокое любопытство.

А что будет дальше?

Что ответит мне моя Веснушка на моё признание? Закричит? Ударит? Бросится вон из дома? Упадёт в обморок? Прогонит меня?

Я смотрю на неё и жду.

Пульс ровный, дыхание спокойное, а потом мои мысли перескакивают на Риту и тут вдруг моё сердце болезненно оживает.

Удар. Ещё удар. Ещё.

В груди начинает тяжело и горячо давить. Задерживаю выдох, сглатываю, и не шевелюсь, потому что в груди слишком больно и остро как перед инфарктом.

Настя медленно оседает на пол. Она прикрывает рот обеими руками, и я вижу только её глаза. Огромные, полные слёз, полные ужаса.

Она пытается что-то сказать, но из горла вырываются только сдавленные всхлипы.

А я… хочу быть не здесь. Хочу быть не с Веснушкой, которая медленно на полу передо мной.

А хочу быть с Марго.

Хочу сидеть у её ног. Хочу уткнуться лицом в её колени. Хочу чувствовать, как её пальцы перебирают мои волосы.

Хочу быть быть сейчас на дачной веранде, где пахнет яблоками и нагретым деревом. Где нет этой лжи, которая душит меня уже столько лет.

С усилием воли переключаю внимание на жену.

Что же мы сотворили с нашим браком, что мне всё равно на слёзы жены?

— Ну, что скажешь? — спрашиваю холодно.

Совсем не узнаю Глеба.

Этот мужчина в нашей гостиной… кто он? Потому что это не Глеб. Не тот Глеб, который целовал меня на рассвете двадцать лет назад. Не тот, который держал за руку в родзале. Не тот, который называл меня Веснушкой и смотрел на меня со слепым обожанием.

Передо мной сидит чужой.

Пустой.

С глазами, в которых нет ни любви, ни жалости, ничего. Абсолютно ничего.

Рита родила от моего Глеба. Они… они знали друг друга. И всё это время…

Я замолкаю.

Потому что картинка складывается.

Он всегда смотрела на меня так спокойно, так… снисходительно, что ли? А я, дура, принимала это за доброту и наивность. Все восхищались её хозяйственностью, её заботой и терпением.

Я думала, что она — наседка, курица, никчёмная домохозяйка, а она…

Она кормила меня пирогами, смотрела мне в глаза и улыбалась.

Глеб не двигается и не моргает.

Я умилялась этому мерзкому младенцу. Я трогала его пухлые щёчки, я сюсюкала с ним, я… даже завидовала, что Рита осмелилась так поздно родить.

Глеб так и молчит и в холодном ожидании наблюдает за мной.

Если бы он кричал, если бы оправдывался, если бы просил прощения, то я бы ещё могла за что-то зацепиться. Я бы могла поверить, что ему стыдно. Что он страдает…

Но он не страдает.

Он просто сидит и смотрит на меня, как на чужую.

— Ты… — начинаю я и не могу закончить.

Из меня вырывается против моей воли громкий, истошный крик. Я кричу в ладони, которые прижимаю ко рту. Кричу так, что горло начинает саднить.

Крепко зажмуриваюсь в надежде, что это кошмар и что сейчас я проснусь, а Глеб, как обычно, обнимет меня, поцелует в висок и шепнёт: «Веснушка, я сварю нам кофе».

Но я открываю глаза, а он так и сидит в кресле и не двигается.

Сидит в кресле, положив руки на подлокотники. Белая рубашка с коротким рукавом открывает его сильные предплечья.

Я замолкаю на несколько секунд. В гостиной тихо.

Боже, какой позор. Если все узнают… вся семья… все близкие… что мой муж завёл ребёнка на стороне… они будут надо мной смеяться.

Все будут только рады посплетничать обо мне. О том, какая я дура. Они будут смотреть на меня с сочувствием, а как только я отвернусь, то начнут между собой злорадствовать.

Все мои подруги мне всегда завидовали. Завидовали нашей любви. Завидовали нашей семье. Завидовали нашему достатку. Завидовали тому, какой Глеб такой любящий и заботливый.

 А я, идиотка такая, его нахваливала и гордилась, а теперь все мои подруги, все мои родственницы отомстят мне за все мои разговоры о том, как я красиво и счастливо живу.

Я опять кричу.

Прижимаю ладони к ушам и начинаю раскачиваться из стороны в сторону — вперёд-назад, вперёд-назад.

Неужели я стану одной из тех жалких разведёнок, вслед которым криво улыбаются и желают, чтобы они встретили своё счастье?

Наш брак был воплощением мечты каждой девочки: Красота, достаток, любовь. верность и забота друг о друге.

Мои руки падают вдоль тела. Я перестаю раскачиваться. Смотрю на Глеба не моргая.

— Я не могу допустить такого позора, — шепчу я. — Ведь все действительно будут смеяться над тем, что ты натрахал ребёнка будущей сватье.

Я вдруг начинаю дышать часто-часто. Воздух застревает в горле, в лёгких, в груди.

— Сколько она просит? — спрашиваю я, и голос дрожит.

Глеб приподнимает бровь.

Я срываюсь на крик:

— Сколько ей нужно денег, чтобы она заткнулась?! Ведь она денег от тебя хочет, да? Она же не просто так родила! Она рассчитала всё! Она специально забеременела, чтобы потом шантажировать тебя!

Глеб медленно моргает.

Откидывается на спинку кресла. Устало смотрит на меня. Потом сжимает переносицу пальцами.

— Ты слышишь меня?! — ору я.

Меня охватывает истерика. Я поднимаюсь с пола и начинаю ходить взад-вперёд.

— И Никиту надо заткнуть! — говорю я судорожно. — Никите тоже нужно заплатить, чтобы он ничего никому не сказал. Он же трус, он возьмёт деньги. Все мужики берут.

Глеб убирает руку от лица и опускает её на бедро. Смотрит на меня с таким разочарованием. Будто я его подвела. Будто это я виновата в том, что он мне изменял!

Я разворачиваюсь к нему.

— Вот оно что… вот что они задумали. Эта парочка извращенцев. Они просто хотят развести тебя на деньги, Глеб.

— Господи, — он вздыхает.

На несколько секунд накрывает лицо ладонью. Потом резко встаёт. Он идёт мимо меня твёрдым, злым шагом, и я хватаю его за руку.

Пальцы сжимают его предплечье.

— Наша семья в силах заставить Риту заткнуться, — говорю я тихо. — Мы можем…

Глеб раздражённо выдёргивает руку из моего захвата.

— Настя.

Всматривается в глаза. А потом тихо, почти без интонаций, говорит:

— Я всё думал и думал… почему я изменял тебе всё это время? Почему я уходил к другим женщинам? И почему так легко возвращался к тебе и так легко лгал?

Я замираю.

— А всё очень просто, Веснушка.

Он криво улыбается.

— Я тебя уже очень и очень давно не люблю. Я просто жил по привычке. Жил воспоминаниями о моей любви к тебе.

— Ты не посмеешь меня бросить, — цежу я сквозь зубы. — Не посмеешь опозорить меня.

— Прекрати, Настя, я тебя прошу, — вздыхает он.

— Тогда я… — я иду на самый отчаянный шаг. — Тогда я уйду из жизни. Я не смогу после такого жить. Ни одна нормальная женщина не сможет жить в таком унижении… Я же не Рита! — взвизгиваю я. — Она-то может под чужими мужьями раздвигать ноги!

Глеб смотрит на меня исподлобья. В его взгляде нет испуга. Нет паники. Нет жалости.

— Ты совсем забыла, что мужчины в нашей семье очень жестокие, Настя, — говорит он спокойно. — Я тогда тебя просто закрою в психушку.

Я замираю.

Он не шутит.

По его лицу, по его глазам, по тому, как он расслабленно, с лёгким наклоном головы стоит я понимаю: мои угрозы его совершенно не пугают.

— За что, Глеб? — выдыхаю я. — За что ты так со мной? Я ведь люблю тебя… Я тебе была верной…

Он закрывает глаза.

Выдыхает.

— Хорошо, — он разворачивается ко мне всем телом. — То есть мы остаёмся в браке, я откупаюсь от Риты и Никиты…

— Отменяем свадьбу Саши и Милы, — сглатываю я, и голос становится твёрже. — Теперь уж точно.

— Так, — Глеб приподнимает бровь.

— Я, конечно, не смогу тебя простить, — начинаю я, и интонации становятся увереннее, почти деловыми. — Но… я не ты. Я думаю о других. Думаю о твоём отце, который не переживёт нашего развода. Думаю о Саше. Думаю, в конце концов, о тебе самом…

— Обо мне? — он усмехается. — Даже так?

— Тобой воспользовались. Обманули. Эта Рита…

— Меня тошнит от тебя, Настя, — Глеб смотрит на меня в упор. — Буквально тошнит.

— Ты к ней собрался? — меня начинает трясти.

Глеб резко подается в мою сторону, вглядывается в мои глаза и шепчет:

— Да вот только не ждёт она меня, — разворачивается и шагает прочь, — сейчас я должен поговорить с сыном.

— Только он тебя не простит! — кричу я в спину Глеба.

— Мне не нужно ничье прощение, — отвечает он. — Я просто устал от всего этого. Хватит, — он оборачивается, — я так больше не могу.

— Я не понимаю… ты ведь так меня любил…

— Притворялся, как оказалось, — усмехается, — так хорошо притворялся и врал, что сам верил. Похоже, мы из тех, кому уютно жить во лжи и притворстве.

Да лучше ложь и притворство чем тот скандал, который меня ждёт! Я не хочу быть разведёнкой! Я не хочу такой для себя судьбы!

Я не хочу терять Глеба.

Не хочу терять его семью, которую боится все Москва!

— Я тебя попрошу не совершать глупости, — Глеб кривится, — сейчас я их терпеть не буду.

Голос Милы доносится из глубины квартиры:

— Ты почему так поздно приехал? И без предупреждения? Что-то случилось?

Ей угрюмо отвечает Саша::

— Где она?

Улавливаю его глухую, звериную злость. Мила что-то шепчет, быстро, испуганно, а потом он взрывается:

— Где твоя мать?

Максим вздрагивает во сне. Его пухлые губки приоткрываются, по личику пробегает судорога беспокойства. Я наклоняюсь ниже, касаюсь губами его лба.

— Спи, маленький, — шепчу в его макушку. — Спи. Просто опять пришли на твою маму немного поругаться. Пора уже привыкнуть.

Выпрямляюсь. Пальцы сами собой поправляют одеяло.

Приглушаю ночник. Плафон из матового стекла бросает тёплый, янтарный свет на стены детской, на полки с погремушками, на кресло-качалку в углу.

Выхожу.

И в этот самый момент из прихожей, не разуваясь, шагает разъяренный Саша.

Мила растерянно смотрит на него, а затем семенит следом. Она хватает Сашу за локоть, но он стряхивает её руку, даже не глядя.

Кидает на меня напряжённый взгляд, в этом взгляде столько ненависти, что я физически чувствую её.

— Саша, — тихо говорю я. — Мила права, уже поздно.

Саша игнорирует моё замечание.

Он подходит ко мне вплотную. Хмурится и шипит мне в лицо:

— Я должен его увидеть.

Делаю шаг назад, перекрывая ему путь в детскую. Рука сама собой ложится на ручку двери.

— Саша, пока ты не объяснишь, что происходит…

Смотрю исподлобья. Не отвожу взгляда и жду ответа.

Саша тяжело дышит. Пальцы сжаты в кулаки, костяшки побелели.

— Он ведь мой брат, — выдавливает он сдавленно.

Я растерянно моргаю. Этого я не ожидала услышать.

Отступаю в сторону. Рука соскальзывает с дверной ручки.

Саша проходит мимо меня. Плечом задевает моё плечо, даже не извинившись. Заходит в детскую, а затем я шагаю за ним.

Саша замирает в метре от кроватки.

Смотрит.

Максим спит. Грудная клетка мерно поднимается и опускается под тонкой тканью бодика. Ручки раскинуты в стороны, пальчики сжаты в крошечные кулачки. Свет ночника ложится на его лицо: на пухлые щёки, на приоткрытые губы, на трогательную линию бровей.

Саша не шевелится. Только смотрит.

По телу Саши пробегает дрожь. Я вижу, как напряглись мышцы спины под его тонкой футболкой. Как сжались кулаки. Как дернулся кадык, когда он шумно выдыхает.

Боже мой. Как он сейчас похож на Глеба! Даже больно на него смотреть.

Мила бесшумно просачивается в детскую. Она на цыпочках обходит меня, подходит к Саше, осторожно, будто боится обжечься берёт его за руку .

— Ты же его сейчас разбудишь, — шепчет она.

Резко разворачивается к удивлённой Миле, и в его глазах горит такое дикое, неконтролируемое пламя, что я невольно делаю шаг назад.

— Знала? — переспрашивает он, кивая на меня, — что твоя мать родила от моего отца?

Мила замирает.

Её лицо бледнеет.

— Что ты такое говоришь? — хрипло шепчет она. Облизывает губы — они дрожат. — Что за глупости?

Саша наклоняется к ней так близко, что их лбы почти касаются.

— А, — усмехается горько, — твоя мама и тебе ничего не рассказала, да?

Максим недовольно покряхтывает, морщит нос и начинает возмущённо ворочаться.

Саша с Милой замирают, настороженно смотрят на него. Два изваяния в полумраке детской, освещённые тёплым янтарным светом ночника.

Потом они медленно, почти синхронно, отступают к выходу.

Я выхожу за ними, мягко прикрываю дверь. Саша резко разворачивается ко мне.

В коридоре нам втроём тесно.

— Я думал, вы другая, — говорит он.

А Мила рядом с ним медленно моргает, прижимает ладонь к лицу. Будто пытается удержать себя, не развалиться на части.

— Мам, — шепчет она, и голос срывается. — Так это был Глеб?

Понемногу до меня доходит смысл происходящего.

Глеб выполнил мою просьбу, но не так, как я просила. Я просила его убедить Никиту, что Максим не его сын, а Глеб… психанул и рассказал всем, что Максим его сын.

С губ срывается короткий смешок.

Это так глупо. Зачем он это сделал?!

Саша возмущённо вскидывает бровь.

— Вам ещё и смешно? — шипит он. — Какая же вы бесстыжая…

Мила его перебивает.

Она дёргает его за рукав футболки и заставляет посмотреть на себя. Смотрит в упор:

— Очень хорошо подумай, — чеканит она, — прежде чем что-то сейчас говорить.

— Да, Саша, — вздыхаю я, и усталость наваливается на плечи бетонной плитой. — Ты не утруждайся. О том, какая я шлюха, шалава, подлая тварь, — перечисляю медленно, — я уже наслышана. Повторяться не имеет никакого смысла.

Иду мимо Саши. Собираю волосы в хвост и поправляю на груди отвороты халата.

— Ты всё же до сих пор на её стороне? — глухо спрашивает Саша. — Даже сейчас?

Мила вскидывает голову. Её глаза вспыхивают.

— А на чьей мне ещё быть стороне?

В её голосе столько вызова, что я замираю на секунду. Сколько в ней слепой воинственности. будет защищать меня до конца. не отступится.

— На стороне моей мамы, — говорит Саша. — Она тут жертва…

 Мила вдруг горько и коротко смеётся.

— На стороне твоей мамы, которая на даче знатно так меня обосрала? На стороне твоей мамы, которая явно против того, чтобы мы поженились?

— И, как видишь, на это оказывается есть уважительная причина, — повышает голос Саша.

Мила смотрит на него в диком, женском разочаровании.

— Вот как ты заговорил? — шепчет она.

— Так, — подаю я голос. Разворачиваюсь и скрещиваю руки на груди.

— Оба заткнулись.

— Ты замолчал, — строго смотрю на Сашу, — и ты замолчала.

Перевожу взгляд на дочку.

— Ничью сторону сейчас принимать никому из вас не надо.

Сердито раздуваю ноздри, а затем я шагаю к высокой тумбочке у вешалки. Выдвигаю второй ящик, шарю внутри, нащупываю холодный металл.

Выуживаю связку ключей.

Возвращаюсь к молчаливым Саше и Миле.

Они стоят в двух шагах друг от друга, но между ними пропасть. Пропасть пропасть из чужой лжи, чужой вины и чужих ошибок.

— Сейчас вы должны, чёрт возьми, выбрать друг друга! — говорю я.

Протягиваю ключи от дачи Саше, он смотрит на них, потом на меня.

— Сколько угодно можешь злиться, — продолжаю я, и голос становится твёрже. — Обижаться. Как угодно называть меня. Я уже тётя взрослая, меня это не особо трогает.

Он молчит.

— Но не смей, — я прищуриваюсь, и каждое слово вылетает медленно, с нажимом, — не смей сейчас отказываться от Милы.

Мила вздрагивает.

— Мам, — голос дочки вздрагивает, и она всхлипывает громко и по-детски.

Я перевожу взгляд на неё.

— И ты сейчас тоже должна выбрать Сашу, — говорю строго.

 — Я ведь сейчас тебе нужна…

— Нет. Сейчас ты нужна ему.

Киваю на обалдевшего Сашу, который всё ещё смотрит на ключи в моей руке, будто не понимает, что это.

Он несмело протягивает руку и забирает связку ключи.

— Я в любом случае хотела попросить вас съездить на дачу и полить грядки, — говорю уже мягче. — Вот и уважительная причина нарисовалась.

Смотрю на дочку.

— Давайте, на несколько дней смотайтесь туда.

Перевожу взгляд на Сашу.

— И там на веранде нижнюю доску надо поменять на первой ступеньке . Она уже расшаталась окончательно.

Саша смотрит на меня угрюмо и исподлобья. Он тяжело дышит, раздувая ноздри, и никак не может успокоиться.

Потом он прячет ключи в карман джинсов. Он хватает Милу за руку и рывком тянет за собой.

— Всё, — цедит он. — Поехали.

Мила оглядывается на меня.

— Ну мам, — шепчет она. — Как же ты тут одна...

Она почти не сопротивляется, только её тапки скользят по паркету. Саша уже у двери.

— Справлюсь, — мягко улыбаюсь я.

Улыбка выходит слабой, но я стараюсь, чтобы дочь увидела в ней хоть каплю уверенности.

Сашка вновь нетерпеливо дёргает её за руку и выводит из квартиры прямо в домашних тапках.

На пороге он оглядывается на меня через плечо. Хмурится и ничего не говорит.

Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я приваливаюсь спиной к стене. Касаюсь затылком обоев, запрокидываю лицо и закрываю глаза.

— Глеб, — шепчу в пустоту. — Господи, что же ты натворил.

Аккуратно выкатываю коляску из подъезда на крыльцо. Утренний воздух ещё свеж, но солнце уже обещает жаркий день. Пахнет мокрой травой: дворник полил газоны.

— Здравствуйте, — здороваюсь с пожилой соседкой с третьего этажа Мариной Евгеньевной.

Она сидит на скамейке у подъезда, сложив руки на животе.

— Доброе утро, — улыбаюсь я.

Она добродушно улыбается в ответ, отчего морщины на её пятнистом лице углубляются, разбегаются мелкими лучиками от уголков глаз. Сегодня на ней ситцевый халат в мелкий горошек.

Толкаю коляску вперёд, делаю шаг с крыльца и напряжённо замираю.

У подъезда, в нескольких метрах, стоит Настя.

Гордая балетная осанка, тонкие руки скрещены на груди. Одета в узкие джинсы и белую футболку, волосы небрежно собраны в пучок, несколько рыжих прядей выбились и прилипли к вискам.

Под глазами пролегли тёмные круги. А веснушки на её бледном лице теперь кажутся на тёмные крапинки грязи.

— Тебя, кажется, ждёт, — замечает Марина Евгеньевна и поправляет короткие кудри на голове. Её натруженные ладони с вздутыми венами ложатся на колени. Она прищуривается, разглядывая Настю. — Рыжая ведьма. Ох не нравятся мне такие рыжули…

— Марина Евгеньевна, — поворачиваюсь к соседке, — я могу вас попросить… понянчиться с Максимом?

— Ой, да я это с радостью, — она тяжело поднимается со скамьи. Подходит к коляске, осторожно откатывает её к скамье. Заглядывает внутрь и шепчет: — А кто это у нас тут такой сладкий? А кто это у нас лежит и улыбается?

Максим агукает в ответ.

Поправляю хлопковую куртку на плечах. Завязываю потуже хвост на затылке и делаю шаг к Насте, а она сжимает кулаки:

— Он у тебя, да?

Настя раздувает узкие аристократичные ноздри. Я подхожу ближе, смотрю на неё исподлобья.

Заглядываю в злые зелёные глаза и шепчу:

— Я без понятия, где твой муж. Ясно?

Она медлит.

— А где он ещё может быть? — голос срывается на сиплый шёпот.

— Я не знаю. — Прищуриваюсь. — Я его не жду. Дайте мне уже, в конце концов, жить спокойно.

— Жить спокойно? — Настя растягивает слова с издевкой. Усмехается криво, одними уголками губ. — После того, как спала с чужим мужем и родила от него, ты теперь хочешь жить спокойно? Как тебе не стыдно?

Закрываю лицо ладонями. Отворачиваюсь от Насти на несколько секунд. Крепко зажмуриваюсь и вдруг понимаю.

Я устала.

Я устала от того, что меня все стыдят. Что меня все оскорбляют. Что меня все ненавидят и презирают. Я устала и мне надоело слышать одно и то же.

Убираю руки от лица.

Смотрю на Настю в упор.

— Да, шалава. — Приближаю своё лицо к её. Вижу, как расширяются её зрачки, как на скулах проступает пятнистый румянец. — Да, связалась с чужим мужем. Но, моя дорогая, — прищуриваюсь, — я никого не насиловала.

Мой голос становится тише, но жёстче.

— Вот у меня, допустим, нет никаких вопросов к любовнице моего мужа. Никаких. Потому что у меня не с ней была семья. Не с ней был брак. Мне был нужен разговор и ответы от моего мужа. Как и тебе сейчас нужны ответы не от меня, а от Глеба.

Настю трясёт.

Она молчит. В немой злобе поджимает губы, и они становятся тонкой белой нитью. По её бешеному взгляду я понимаю: свои ответы она от Глеба получила, и ей эти ответы не понравились.

Она отступает на шаг. Потом на второй. Кулаки разжимаются, пальцы дрожат.

Похоже, он отказался бороться за Веснушку отказался. Отказался быть для Веснушки мужем. Отказался играть роль примерного мужа.

И меня это бесит.

Я обманулась. Я считала, что Глеб выберет остаться рядом с женой,ведь это привычная для него жизнь, понятная, накатанная, а он взял и устроил для всех нас катастрофу.

Я бы предпочла, чтобы он струсил. Чтобы продолжил играть для сына, для Веснушки, для родственников, для семьи роль приличного семьянина. Тогда и мне было бы жить намного проще.

— Бесстыжая шлюха, — цедит Настя.

На последнем слове повышает голос. С истеричным смешком отступает от меня и кричит во весь двор:

— Шлюха!

Я не шевелюсь.

— Да! — Она скидывает в мою сторону руку, указывает дрожащим пальцем. Смотрит на мою соседку, на мамочек, которые притихли на детской площадке, на дворника, замершего с метлой у угла дома, на окна, а потом опять на меня. — Она трахалась с чужим мужем и от чужого мужа родила! От моего мужа родила! От моего!

Голос срывается на визг.

— Таких, как ты, на позорных столбах вешать мало! — Она делает глубокий, судорожный вдох. Плечи напрягаются. А затем… плюёт мне в лицо.

Тёплая слюна попадает на скулу, чуть ниже правого глаза. Стекает по коже медленно и противно.

Во дворе тишина.

Достаю из кармана летней курточки платок. Белый, хлопковый, на уголке вышита ромашка. Терпеливо вытираю кожу. Складываю платок аккуратно, уголок к уголку. Прячу обратно в карман.

Поднимаю взгляд на Настю.

Её лицо искажено. Губы дрожат, глаза мокрые, но слёзы не текут. Они застыли где-то внутри.

— Легче стало? — спрашиваю без тени высокомерия и насмешки.

Она открывает рот. Закрывает.

— А ну пошла отсюда! — Из окна первого этажа выглядывает Алла Ивановна. Её короткие седые волосы торчат в разные стороны. — Чего разоралась-то? Спать не даёшь! Я сейчас выйду и на тебя, Масика, спущу!

В тот же миг в открытое окно между плечом Аллы Ивановны и рамой протискивается огромная морда алабая. Масик лениво, с предостережением низко гавкает и рычит.

Настя отступает.

Потом резко разворачивается и торопливо идёт прочь. Джинсы обтягивают худые бёдра, плечи втянуты в плечи, голова опущена. Она не оглядывается. Только ускоряет шаг, и её тень скользит по асфальту следом.

Я смотрю ей вслед, пока она не сворачивает за угол дома. Затем возвращаюсь к Марине Евгеньевне.

Сажусь рядом с ней на скамью.

Марина Евгеньевна задумчиво покачивает коляску. Максим внутри довольно агукает и тянет пухлые ручки к погремушке, подвешенной на дуге.

— Ну и стерва, — выносит вердикт соседка и качает головой.

Алла Ивановна в окне подпирает лицо кулаком. Масик устроил свою лобастую голову на подоконнике рядом, положил её на лапы и прикрыл глаза. Тяжело и сердито дышит.

— Тут периодически шастает один… — Алла Ивановна прищуривается на меня. — Уж не твой ли?

— Такой красивый, да? — вступает Марина Евгеньевна. — Высокий, плечистый…

— И угрюмый, — добавляет Алла Ивановна.

— Мужики и должны быть угрюмыми, — Марина Евгеньевна пожимает плечами. — Если сильно весёлый, то… жди беды.

— То есть тут и Глеб ошивается? — возмущённо выдыхаю я. — Как же они мне надоели!

— Масику он понравился, — Алла Ивановна хмыкает и чешет Масика за купированным ухом. Пёс жмурится от удовольствия, его чёрные губы приоткрываются, показывая розовый язык. — Масик всего его обслюнявил, а тот даже не фыркнул.

Тяжело вздыхаю в трубку. Голос адвоката Глеба звучит так ровно и сухо. Он привык расчленять чужие судьбы на статьи закона и не страдает лишней сентиментальностью.

— Когда мы можем встретиться, чтобы мы с вами обсудили все спорные моменты предстоящего развода?

Спорные моменты. Какое красивое слово для того, что мой муж трахал чужую жену и сделал ей ребёнка.

Сжимаю руль так, что в суставах болит. Солнце бьёт в лобовое стекло, нагревает пластик и выжигает глаза.

— Я не дам ему развод! — рявкаю я. Бью ладонями по рулю, и гудок выдаёт короткий, истеричный всхлип.

Сворачиваю с асфальта на разбитую грунтовую дорогу. Колеса дробят щебёнку, и из-под них вылетают мелкие осколки камней.

— Не дам!

— Послушайте, Анастасия, — голос адвоката всё так же ровен и отстранён, словно он успокаивает капризного ребёнка в супермаркете. — Сейчас важно выключить эмоции и трезво оценивать всю ситуацию. Развод всё равно произойдёт. Просто вы можете только затянуть этот процесс, но это бессмысленно.

— Вот она, мужская благодарность.

Горько смеюсь. Смех вырывается из груди сухой, надорванной хрипотцой.

— За годы моей любви! За годы верности! За годы заботы!

Машина резко тормозит у деревянных ворот, выкрашенных в белый цвет. Краска местами облупилась, сквозь щели виднеются тёмные доски. С них начинается тупая идиллия из дешёвого журнала про загородную жизнь.

— Анастасия, у Глеба Аркадьевича нет намерений скрывать все свои доходы, активы, пассивы. Нет намерений переоформлять бизнес и филиалы, которые были открыты во время вашего брака.

Адвокат делает паузу. Я слышу, как он перелистывает бумаги.

— Раздел имущества по указанию Глеба Аркадьевича будет честным и максимально прозрачным.

Боже, какой позор.

Я смотрю на белые ворота перед собой.

— Да какой толк от всех этих денег, активов и пассивов без его семьи? — спрашиваю я, и голос мой срывается на какой-то жалкий, надтреснутый шёпот. — Какой толк?!

Я закрываю глаза и рычу:

— Я теряю уважение! Я теряю семью! Я теряю защиту и благосклонность одних из самых влиятельных людей в Москве! Деньги это, конечно, хорошо, — истерично смеюсь я, — но я перестаю быть частью клана Соколовых.

Господи.

Как я буду жить? Как я буду появляться на светских мероприятиях? Как я буду смотреть в глаза этим женщинам, которые всегда мне завидовали, а теперь будут надо мной смеяться? Да и кто меня теперь пустит на все эти роскошные ужины, благотворительные вечера?

Без Глеба я — никто. Передо мной сейчас закрываются двери в мир сильных и успешных.

Может, из жалости в первое время подлые курицы в брюликах меня и будут приглашать, но лишь, чтобы потом посмеяться.

Я слышу эти голоса. Они уже здесь, в салоне моей машины. Они шепчут, хихикают, жалят.

— Вот скажите мне на милость, как Глеб Аркадьевич намеревается возместить мне такой ущерб?

Я нервно отстёгиваю ремень безопасности. Я делаю глубокий, судорожный вдох, будто до этого не дышала.

Адвокат отвечает холодно.

— Закон не регулирует подобные вопросы.

Вот именно.

— Вот именно! — взвизгиваю я в голос.

Сбрасываю звонок. Резко, будто отбрасываю от себя гремучую змею. Смартфон летит на соседнее сиденье

Прижимаю ладони к вискам. Крепко зажмуриваюсь. Выдыхаю.

Потом снова тянусь к телефону. Хватаю его. Экран загорается

Нажимаю «Недавние вызовы». Нахожу строчку — «Самый мой любимый муж».

Нажимаю вызов.

Гудки. Один. Два. Три. Четыре.

Глеб не отвечает.

— Да чтоб тебя! — возмущённо взвизгиваю я.

Опять откидываю телефон на сиденье. Он глухо ударяется о ткань и падает на пол, под сидение. Мне плевать.

Выскакиваю из машины.

Торопливо шагаю к калитке — она тоже выкрашена в белый цвет. Краска на ней свежее, чем на воротах. Идеальная, гладкая. Видимо, совсем недавно покрасили.

Дёргаю за ручку.

Калитка не поддаётся.

— Да что ж ты! — шиплю я.

Дёргаю ещё раз. Железо скользит в ладони, но створка не открывается. Заперто.

В бессилии, в неконтролируемой ярости я дёргаю калитку снова — и снова, и снова. Ручка гремит, ударяясь о металлическую пластину.

Пинаю.

Носок туфли врезается в дерево. Боль простреливает пальцы ног, но я пинаю ещё раз. Глухие удары разносятся по тихому утреннему саду за забором.

Слышу по ту сторону торопливые шаги.

Останавливаюсь. Дрожащими руками приглаживаю волосы. Рыжие пряди выбились из пучка, прилипли к вискам, к шее. Втягиваю живот, расправляю плечи, поправляю ворот футболки.

Скрежет засова. Калитка медленно открывается внутрь, и на меня смотрит Мила.

Одета в простой льняной сарафан цвета мятного мороженого: дешёвый, мешковатый. Волосы собраны в небрежный хвост.

Она прищуривается. Поджимает губы.

— Где мой сын? — делаю агрессивный выпад вперёд, толкаю её плечом в плечо. Она не сопротивляется, только делает шаг назад, пропуская меня.

Нагло захожу на участок.

— Зря вы приехали, — тихо говорит Мила.

Останавливаюсь.

Оглядываюсь на эту мерзкую дочь потаскухи. Она стоит у калитки, с вызовом скрестив руки на груди.

Цежу сквозь зубы:

— Пасть свою гнилую закрой. Я приехала за моим сыном.

Делаю несколько шагов к дому. К этому светлому, уютному дому с белыми наличниками и резными ставнями.

— Саша! — кричу я, перекрывая птичий щебет и стрекот цикад. — Саша! Это мама!

Всхлипываю. Слезы сами собой наворачиваются на глаза от жалости к себе. От того, как низко я пала.

— Ты мне сейчас очень нужен, сынок!

Я делаю шаг к крыльцу, и гравий хрустит под подошвами моих туфель..

Дверь дома открывается.

Саша выходит на крыльцо.

На нём только джинсы — низко сидят на бёдрах, светлые, потёртые на коленях. Торс голый, загорелый, и я вижу, как напрягаются мышцы его живота, когда он замечает меня.

Он натягивает футболку через голову резким, раздражённым движением. Белая ткань на секунду скрывает его лицо, а когда он опускает руки, останавливается на второй ступеньке крыльца.

Смотрит на меня напряженно исподлобья

— Сынок, — шепчу я, и голос срывается.

Мне приходится сглотнуть, чтобы продолжить.

— Ты мне сейчас очень нужен. Поехали домой. Мне сейчас так плохо и одиноко. Побудь со мной.

Я протягиваю к нему руку. Пальцы дрожат.

Саша молчит.

Только хмурится. Он не двигается. Не идёт ко мне. Не делает ни шага навстречу.

Мила торопливо обходит меня, поднимается к Саше, а после бесшумно, мягко, как кошка встаёт позади него.

Не рядом.

Позади. Она прячется за ним. От меня.

Внутри что-то с резкой болью обрывается. Сердце сжимается, пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Меня охватывает дикая, тёмная, беспощадная ревность. К собственному сыну.

Потому что он сейчас не со мной. Он с ней. Он выбрал её. Он приехал сюда, чтобы быть с ней, чтобы защищать её от меня.

Я потеряла мужа. Глеб вышвырнул меня из своей жизни.

А сейчас я теряю сына. Что за несправедливость? За что?

— Мам, — голос Саши глухой, тяжёлый. — Я тебя очень прошу, возвращайся домой.

Он делает паузу. Проводит ладонью по по щеке, по подбородку, стирает невидимую усталость.

— Я вернусь в город через несколько дней. А сейчас... — он замолкает, бросает быстрый взгляд через плечо, на Милу, — я хочу побыть с Милой. Мы для этого сюда и приехали. Чтобы всё понять, обдумать и обговорить, как нам быть дальше.

— Как быть дальше? — переспрашиваю я, и мой голос взлетает на высокой ноте. — Что это значит?

Кидаю беглый брезгливый, короткий, взгляд на Милу, всего на секунду, но я вкладываю в него всё своё презрение. Потом снова смотрю на сына. В его глаза. В его мрачные, упрямые, чужие глаза.

— Неужели вы ещё планируете свадьбу?

Он молчит. Это молчание громче любых слов.

— Саша... — я делаю ещё шаг к крыльцу. Гравий хрустит, и камешек залетает в туфлю — острый, неприятно давит под пятку, но я не останавливаюсь. — Тебя вся эта ситуация с её матерью и твоим отцом ничему не научила?

Я чувствую, как в груди поднимается горячая волна отчаяния и страха. Мне так стыдно за то, что я здесь стою, унижаюсь перед этой девчонкой, которую выбрал мой сын.

— Ты сейчас из-за упрямства ломаешь себе жизнь, — я делаю ещё шаг.

Ещё один.

Мне остаётся всего ничего до крыльца. До ступенек. До него.

— Сынок, опомнись. Жениться надо на достойной женщине.

Мила за спиной Саши тяжело вздыхает.

Она скрещивает руки на груди, но молчит. Только смотрит на меня из-за его плеч. Её глаза огромные, светлые, полные какой-то терпеливой печали.

Молчит.

— Мать Милы без морали, без принципов, — продолжаю я, делая ещё шаг.

Теперь я почти у крыльца.

— Без морали и без принципов, — повторяю я, делая передышку.

Смотрю на Сашу. В его взгляде не могу ничего прочитать.

Моя задача сейчас: посеять сомнения в голове сына. Наговорить гадости, обвинить в порченной крови, оставить в его мозгу мысль о порочной наследственности.

— Саш, — говорю я тихо, почти ласково. — Ты подумай. Если её мать такая...

Саша продолжает молчать.

Напряжение между нами становится почти осязаемым. Воздух вибрирует от недосказанных слов.

Еще несколько слов и я уйду. После я придумаю, как Сашу отвлечь от Милы, и тогда, когда Мила останется без его внимания и защиты будет действовать Костя.

Друг Саши. Подлый и жадный сирота, которая согласился ради московской квартиры опоить и соблазнить Милу. И у меня будут фотографии и даже, возможно, видео. Я с ним связалась на следующий день после того, как ушёл Глеб.

Если я не буду счастлива, то никто не будет

А потом я скажу Саше: “Я же говорила. Вся в мать”

— Сынок…

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю, потому что из-за угла дома доносится громкое гусиное гоготание.

Я замираю.

Поворачиваю голову на звук, и из-за кустов крыжовника, из-за старой яблони, ветви которой почти касаются земли, выходит Костик.

Он идёт лёгкой, развязной походкой.

На нём выцветшие шорты цвета хаки, растянутая футболка. Светлые волосы взлохмачены, а на лице играет довольная, счастливая улыбка.

И в руках он держит гуся.

Большого, белого, с длинной шеей. Гусь вытягивает голову, шипит и гогочет, но не вырывается.

— А чего вы меня обманывали? — смеётся Костик, подходя ближе. — Шикарный гусь, мы с ним подружились. Смотрите. Тяжеленный, зараза! Но меня признал!

Он обращается к Саше, подмигивает.

— Гляди, он меня ни разу не укусил.

Я не дышу.

Костик замечает меня только сейчас. Останавливается. Вскидывает бровь. Гусь в его руках возмущённо гогочет и пытается вырваться.

Мы смотрим друг на друга.

Что он здесь делает? Он приехал к Саше и Миле, чтобы реализовать нашу сделку? Или...

— Мам, — голос Саши обрывает мои мысли.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Он смотрит на меня сверху вниз. Его лицо теперь не кажется мне усталым. Оно кажется мне чужим и разочарованным.

— Я в курсе того, что ты задумала. Поэтому уезжай. Не хочу тебя сейчас видеть. Не хочу и не могу.

Солнце бьёт в затылок, нагревает волосы, и я чувствую, как капелька пота медленно ползёт по шее за воротник футболки. Мне сейчас до слез липко и противно.

— Что? — шепчу я, и у меня начинают дрожать губы.

Пытаюсь судорожно сообразить, как мне сейчас быть и как выкрутиться из этой дурацкой ситуации. Честно, не ожидала, что этот нищий и жадный Костик вот так меня подставит. Вот так легко откажется от квартиры в центре Москвы ради дружбы, в которую я не верю.

— Простите, тёть Насть, — Костик поудобнее перехватывает гуся и крепче прижимает его к себе. Белое оперение топорщится, гусь вытягивает шею и злобно шипит, но Костя совсем его не боится. — Не смог я пойти на такое. Всё-таки сирота — это не равно подонок. Может, в вашем мире оно — так, но не в моём мире. Я сам на квартиру заработаю, а, может, и на до с гусями.

Гусь вдруг дёргается, вырывает крыло из захвата Костика и бьёт им по воздуху с глухим хлопком.

Меня начинает трясти. Сначала руки, потом плечи. Я делаю шаг назад, и каблук проваливается в щебёнку.

— Я не понимаю, о чём речь, — говорю я, и голос дрожит. Придаю ему обиду, беззащитность. — Костик, ты, наверное, меня неправильно понял. Я…

Да вот оно. Я должна сыграть перед сыном дурочку, которая вообще ничего не понимает. В конце концов, обыграю всё так, что Костик просто оболгал меня. Сирота, что с него взять? Психика нестабильная, воспитания никакого. Кто ему поверит? А я — мать

— Милый, — поворачиваюсь к Саше и заглядываю в его мрачное лицо. — Я совсем не понимаю, о чём речь…

Саша угрюмо переглядывается с Костиком. Тот лишь пожимает плечами. Саша спускается с крыльца размашистым, злым шагом. Гравий хрустит под его босыми ступнями. Подходит ко мне вплотную. Я чувствую запах его пота — резкий и молодой.

Он заглядывает мне в глаза. Сверху вниз. Я смотрю на его подбородок — там пробивается щетина, твёрдая, колючая.

— Хорошо, мама, — говорит он тихо, и я слышу в его голосе металл. — Если ты заставляешь меня сказать это вслух, то я скажу это вслух.

Он делает шумный и глубокий вдох.

— Ты хотела, чтобы мой лучший друг изнасиловал мою невесту. И чтобы это всё было снято на фото и видео.

Где-то за забором стрекочут кузнечики.

Краем глаза вижу, как Мила на крыльце медленно отводит взгляд. Закрывает глаза. Трагически поджимает губы. Будто она тут жертва.

— Сынок, — всхлипываю я и прижимаю руки к груди. — Что ты такое говоришь? Не было такого! Костя просто… Костя меня неправильно понял… Я ничего такого не хотела…

— Хватит, мама, — Саша прищуривается. — Достаточно.

Он говорит по слогам:

— Маргарита права. Ваши отношения с отцом никаким боком не должны касаться меня и Милы. Никаким.

Я открываю рот, но он перебивает:

— И знаешь? Если я должен бояться того, что Мила будет мне изменять, то и Мила должна бояться того, что я буду как мой отец.

— Сынок, я просто хочу тебя уберечь от ошибки! — выдыхаю я.

Саша вдруг хватает меня за запястья. Его пальцы горячие, сильные, сжимают так крепко, что хрустят косточки. Он наклоняется к моему лицу:

— Мама, — шепчет он, и в его шёпоте столько угрозы, что у меня подкашиваются колени. — Я люблю Милу и я хочу того, чтобы она была моей женой. И она будет моей женой. И наши ошибки будут нашими ошибками. И я больше ничего не хочу от тебя слышать после того, что ты хотела сделать с Милой, со мной, с моим другом.

Он отпускает мои запястья. Кровь приливает к пальцам, покалывает тысячами иголок.

Я обречённо сглатываю. Открываю рот, чтобы возразить, но он вновь перебивает меня.

— И знаешь, мама, — голос Саши становится тише, тяжелее. — Я сначала думал, что это отец виноват. Что ты из-за него решила всё это устроить. Решила отомстить Маргарите. Женщины ведь… они такие непредсказуемые.

Он усмехается криво, одними уголками губ.

— Но что-то мне подсказывает, что и без всей этой истории с Маргаритой, с внебрачным сыном и с изменами отца… ты бы всё равно попыталась провернуть эту мерзость.

— Милый! — хватаю Сашу за руки. Сжимаю его пальцы. — Я просто запаниковала! Я… я просто осталась одна! Папа ушёл, ты непонятно куда уехал… Я осталась одна, совсем одна…

Слёзы текут по щекам. Соль разъедает кожу.

— Саша, ты же мой сынок! Я ведь тебя на руках качала, грудью кормила! — голос срывается на подвывание. — Сыночек! Только ты у меня остался! Только ты! Папа нас предал, он предал меня! Неужели ты не понимаешь, как мне сейчас больно? неужели и ты от меня отказываешься?

Саша смотрит на меня. Долго. Пристально. Его лицо не меняется — ни морщинки, ни тени сомнения.

— Сейчас тот момент, мама, — говорит он тихо и ласково, — когда я должен выбрать: быть маменькиным сынком или мужчиной, который готов строить свою семью и растить собственных детей.

Он вырывает руки. Отступает к крыльцу.

— Я выбираю быть мужчиной.

— Это большой грех! — в отчаянии шепчу я. — Отказываться от матери! Это большой грех, Саша!

Он уже на крыльце.

— Знаешь, мам, — он оглядывается и щурится, и солнечный блик падает на его лицо, высвечивает мелкие капельки пота на висках, — мне даже интересно, что на это скажет отец. Ведь он в последнем разговоре со мной о тебе старался говорить без каких-либо обвинений. И, наверное, поэтому я не понял, почему он вдруг решился на развод.

Он усмехается.

— Но теперь — я его понимаю. Так нельзя, мама. Просто нельзя. И никто в этом не виноват, что ты такая… только ты сама.

Он поднимается на ступеньку выше. Костик с гусём молча отступает в сторону. Птица вдруг замолкает, притихает, будто тоже слушает.

— А теперь уходи, — Саша смотрит на меня сверху вниз. — Просто уходи, мам. Мне тут хорошо, и я, как сказала, Маргарита, должен выбирать себя, мою Милу и мою жизнь.

Мила на крыльце молчит. Не смотрит на меня. Прячет лицо в тени, отворачивается к стене дома.

Костик гладит гуся по шее. Тот закрывает глаза и наконец расслабляется.

А я не могу пошевелиться.

Я потеряла всё. Я заигралась.

Но если у меня нет теперь ни мужа, ни отца, ни высшего общества, то будут деньги. Да, я должна сохранить хотя бы деньги!

— Маша, чертеж и смету скину к вечеру, к шести, — говорю в смартфон и оглядываюсь на Максимку, который лежит на одеялке у дивана.

Что-то сосредоточенно высматривает на потолке и сосёт палец. Пухлые щёки надуты, глазёнки круглые, брови в удивлённом домике. Забавный такой.

— Ты не поверишь, дорогая, — Маша смеётся в трубку тем особенным, заговорщическим смехом, который я обожаю и ненавижу одновременно. — Я так рада, что ты хотя бы на удалёнку сейчас согласилась. Это пипец, Рита. Эти бывшие студенты… Зла не хватает. Понтов много, а за ними одни переделки.

— Ты не поверишь, дорогая, — Маша смеётся, — я так рада, что ты хотя бы на удалёнку сейчас согласилась. Это пипец, Рита. Эти бывшие студенты… Зла не хватает. Понтов много, а за ними одни переделки.

— Не вышло у меня быть счастливой домохозяйкой, — вздыхаю. — Видимо, не моё.

— Вот Никита мне никогда не нравился…

— Да бог с ним, — перебиваю Машу. — Счастья ему и любви по самую макушку.

— Святая ты женщина, Рита. И я во все эти слухи про тебя не верю.

— Без понятия, что там за слухи, но они меня уже утомили, Маш.

— Но я бы сама от такого Никиты загуляла.

Терпеливо вздыхаю, сжимаю переносицу и закрываю глаза. Тяжело, но я ничего не могу поделать с репутацией коварной шлюхи.

Остаётся только воспитывать себе терпение к чужому любопытству, которое жаждет подробностей из моего развода.

— Маш, мне пора, — говорю я и сбрасываю звонок.

Сажусь рядом с Максимом на тёплый ворсистый ковёр. Сую ему в руки погрызушку в форме жёлтого колечка, и он улыбается беззубым ртом.

— Прорвёмся, — обещаю ему. — У меня есть ты, Мила… У нас всё будет хорошо…

Максим агукает, хватает игрушку и тянет в рот. Слюни текут по подбородку, и он сейчас самый счастливый мальчишка на свете.

В квартире тихо. Только холодильник монотонно гудит на кухне, да за окном чирикают воробьи. Солнце заливает гостиную сквозь незашторенные окна, и пылинки танцуют в ярких лучах.

На журнальном столике стоят чашка с остывшим чаем, ноутбук с открытым чертежом.

Теперь я снова Маргарита Сергеевна — инженер, проектировщик, женщина, которая возвращается к старой привычной роли опытного инженера.

Вздрагиваю, когда из глубины прихожей доносятся тяжёлые удары по входной двери.

Максим округляет глаза и напряжённо смотрит на меня.

— Мама разберётся, — шепчу я, наклонившись к нему. — Не бойся.

Встаю на ноги, оправляю подол домашнего халата. Машинально затягиваю пояс туже.

По пути в коридоре хватаю черенок от лопаты, который нашла на днях в кладовке при уборке. В руке ощущается увесисто, надёжно. Как бита.

Если это Никита, то он очень пожалеет, что решил явиться к разгневанной почти бывшей жене.

Через минуту открываю дверь и вижу… Глеба.

Он стоит на площадке, прислонившись плечом к стене. На нём тёмно-серый пиджак из тонкой шерсти, белая рубашка без галстука — верхние пуговицы расстёгнуты, открывая смуглую шею с выступающим кадыком. Лицо мрачное, осунувшееся, будто он не спал несколько ночей.

Жесткие складки залегли у рта.

Но глаза… карие, глубокие, горят каким-то лихорадочным и решительным огнём.

Я замираю на пороге, сжимая черенок. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться непростительно громко. Наверное, даже соседи могут его сейчас услышать.

— Здравствуй, Марго.

Он опять назвал меня Марго, и опять от его голоса волной бегут мурашки по спине и плечам.

Он нагло проходит мимо меня в квартиру, задевая плечом дверной проём.

Я не успеваю опомниться, как он уже стоит в прихожей и уверенно скидывает туфли цвета венге, поддевая носками пятки.

Небрежно спрашивает, оглянувшись через плечо:

— Зачем тебе эта палка?

Указывает взглядом на черенок лопаты. В его глазах мелькает легкая насмешка.

Я захлопываю дверь и шагаю к нему.

— Ты зачем явился?

Глеб разворачивается ко мне всем телом. В полумраке коридора его лицо кажется высеченным из камня: высокие скулы, чёткая линия челюсти, открытый лоб.

— Пришёл уведомить, что начинаю процесс установления отцовства.

Он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака два конверта. Плотная бумага хрустит в его пальцах. Показывает их мне и ухмыляется — криво, одними уголками губ.

— Как ты и просила, результаты тестирования по установлению отцовства.

Я теряю дар речи.

Воздух застревает в лёгких.

Глеб пользуется моей растерянностью. Делает шаг в сторону гостиной, беглым взглядом оценивая обстановку.

— Обсудим детали.

— Да какие к черту детали?! — выдыхаю я, когда мои лёгкие наконец разжимаются.

Отбрасываю черенок лопаты. Он с глухим стуком откатывается к туфлям Глеба, ударяется о кожаную пятку.

Шагаю за ним.

— Ты обалдел, Глеб?! Какой к чёрту процесс установления отцовства?!

Захожу следом в гостиную и замираю.

Он стоит у одеяла, на котором лежит Максимка. Напряжённо смотрит на моего сына и прищуривается.

Максим громко и удивлённо икает. Его маленькое тельце вздрагивает, и замирает.

— И не говори, сам в шоке, — Глеб медленно, будто боясь спугнуть, протягивает мне конверты. Уголки бумаги подрагивают в его пальцах. — Такие дела. Я теперь твой папка.

Максим, будто понимает его, округляет глаза и удивлённо слюнявит погрызушку. Жёлтое колечко выскальзывает из пальцев, падает на одеяло, и он вновь слюнявит большой палец, не спуская взгляда с Глеба.

— Глеб, ты что устроил? — вырываю из его пальцев конверты. — Я тебя о другом просила!

Глеб медленно поворачивает в мою сторону лицо. Взгляд тяжёлый, в упор.

— Ну, мало ли о чём ты просила. И знаешь, женщина всегда должна быть готова к тому, что мужчина… удивит.

— Ты издеваешься? — яростно шепчу я и трясу конвертами перед лицом невозмутимого Глеба.

— Ты не можешь пойти против моего решения, ведь тогда Никита узнает правду, — он с угрозой прищуривается, и в складках век прячутся темные тени.

Зрачки сужаются, становятся чёрными точками в карих глазах.

— Но и я тоже должен пойти до конца. Как там говорят? Назвался груздем — полезай в кузов. Назвался отцом… — он делает паузу и мрачно продолжает, — то будь отцом. Значит, буду.

— Ты придурок.

— Не учи нашего сына плохим словам, — Глеб с издёвкой усмехается.

Максим лежит на одеяле, раскинув пухлые ручки в стороны, и удивленно смотрит на Глеба.

 Затем он широко и беззубо улыбается. Его ножки начинают нетерпеливо стучать по одеялу, а потом он тянет ручки к самопровозглашенному отцу.

Откладываю конверты на комод у стены.

Но Глеб меня опережает.

Он наклоняется к Максиму быстро, но осторожно, будто боится спугнуть. Аккуратно подхватывает его за подмышки большими ладонями, а потом поднимает его.

— Ну, иди сюда, ко мне, мой хороший, — повторяет Глеб, прижимая Максима к груди.

— Немедленно отпусти его, — говорю тихо.

Глеб перехватывает Максимку поудобнее — одна рука под попой, вторая придерживает спину. Мой сын не вырывается, не хнычет. Только сосредоточенно и громко сопит и втягивает запах чужого мужчины.

— Я его отец, — Глеб поднимает на меня спокойный, наглый взгляд. — Я имею полное право держать его на руках.

Направляется лёгким пружинистым шагом к дивану, садится на край. С довольным, почти высокомерным спокойствием смотрит на меня.

— Тем более, — он чуть покачивает Максима, — Максим вовсе не против.

А Максим действительно не против. Совсем не против.

Мой сын расслабленно устроился в руках Глеба, широко распахнув свои круглые глазёнки, и продолжает счастливо, доверчиво, совершенно беззащитно улыбаться.

Пухлыми пальчиками он цепляется за верхнюю пуговицу пиджака Глеба. Пальцы у него ещё неуклюжие, неловкие, но он держится крепко. Будто никуда Глеба теперь не отпустит.

— Агу! — выдаёт он громко, восторженно. Целую тираду: — Агу-агу-гу!

А затем смеётся.

Я застываю в шаге от дивана. Болезненное умиление и жгучая обида смешиваются в груди.

Чужой мужчина держит моего сына на руках.

Чужой мужчина смотрит на него с такой нежностью, которую я ни разу не видела на лице Никиты.

— Так, — Глеб с нарочитой серьёзностью хмурится и поворачивает Максима к себе. — Ну-ка, ну-ка, а тут поподробнее.

Максим в ответ улыбается шире. Беззубый розовый рот, влажные дёсны, две крошечные складочки на переносице. Он лопочет что-то нечленораздельное — длинную, серьёзную речь на младенческом языке. Сначала смотрит на пуговицу, потом поднимает глаза на Глеба, и в этом взгляде столько важности, будто он говорит, правда, о чем-то очень важном.

Глеб удивлённо вскидывает брови. Горизонтальные морщины на лбу углубляются.

— Да ты что? — переспрашивает он.

Максим крякает, и вдруг издаёт короткий смешок.

Я замираю.

Глеб тоже замирает, а потом улыбается и смеётся тихо и бархатно.

Максим начинает смеяться следом.

— Такой маленький, а уже умеешь шутить, — говорит Глеб сквозь смех и прижимает Максима ближе. —

Максим в ответ лопочет что-то радостное и снова цепляется за пуговицу.

Слишком больно смотреть на них. Слишком.

Я закусываю губу. Закрываю глаза. Отворачиваюсь к окну, прижимаю кулак ко лбу. Пальцы дрожат, кожа на лбу горит. Пытаюсь собраться с мыслями, успокоить сердце, которое бешено колотится.

— Зачем? — тихо и хрипло спрашиваю я. Оглядываюсь на Глеба. — Зачем ты всё это устроил?

Глеб перестаёт смеяться. Вместе с ним затихает и Максим. Они оба переводят на меня взгляды: один серьёзный, оценивающий, другой удивлённый, настороженный.

— Зачем? — я делаю шаг к дивану. — Объясни мне.

Глеб пожимает плечами. Максимка на его руках вздрагивает, но не плачет. Только сжимает пальчики на пуговице крепче.

— Я в моменте решил, что так правильно, — говорит Глеб спокойно. — И знаешь, я до сих пор считаю, что моё решение было правильным.

Он смотрит на меня в упор, не отводя взгляда.

— Ведь у меня на душе спокойно, — его голос становится тише. — Когда принимаешь верные решения, на душе всегда спокойно.

Я вновь разворачиваюсь к Глебу всем телом. Руки сами собой сжимаются в кулаки.

— То есть ты теперь как? — цежу сквозь зубы. — Папуля, да? Будешь платить мне алименты?

Глеб мягко улыбается уголками губ.

— И не только.

— Что это значит?

Я делаю шаг к нему. Теперь я почти у дивана. Глеб смотрит на меня снизу вверх. В его взгляде нет ни тени сомнения.

— Ну, как настоящий отец, я должен добиться не только установления отцовства, — он делает паузу, перехватывает Максима, который начинает елозить у него на коленях. — Не только права платить алименты. Я буду настаивать в суде на встречах.

Улыбка становится немного шире. И немного жестче.

— И на полном участии в его воспитании.

Максим переводит взгляд с меня на Глеба. Будто понимает всё, что сказал этот странный мужчина с твёрдым голосом и тёплыми руками, а потом согласно, почти серьёзно агукает и выпускает струйку слюны.

Короче, мой сын на стороне Глеба.

Глеб опытным, умелым движением достаёт из кармана пиджака белый платок. Аккуратно, почти нежно вытирает моську Максима и откладывает на подлокотник дивана

— Такие вот дела, — говорит он, вновь поднимая на меня взгляд. — Вот зачем я пришёл. Предупредить тебя, что всё серьёзно.

— А тебе оно зачем? — выдыхаю я. Голос срывается. — Я не понимаю.

Глеб невозмутимо смотрит на меня.

— Всё довольно просто.

Я жду несколько секунд. Солнце передвигается по полу, золотит ворс ковра, ложится на носки Глеба, на мои босые ступни.

В бессилии перед его мужским самодовольством я повышаю голос. Почти срываюсь на крик:

— Так объясни мне! Для меня вот это всё — слишком сложно!

Глеб медленно выдыхает. Смотрит прямо в глаза.

— Я влюбился, — спокойно отвечает он. Без улыбки, без насмешки. — Вот и всё. Влюбился, Марго. В тебя. Это очень просто.

Мир замирает.

Я перестаю дышать.

Смотрю в его карие глаза. В них нет лжи. Нет игры. Нет привычной мужской хитрости.

Только усталая, выстраданная правда.

— Ты... — начинаю я и срываюсь на шёпот, — совсем…

— Совсем, — соглашается Глеб. — Совсем влюбился.

Я, обалдевшая от признаний Глеба, так долго прихожу в себя, что Максимка сладенько засыпает.

Максим широко зевает, показывая розовые дёсны. Его глазки начинают слипаться, веки тяжелеют. Он трёт лицо кулачком, потом хватает Глеба за палец и замирает с зажатой в кулаке чужой фалангой.

Глеб не выдёргивает руку.

Смотрит, как Максим медленно моргает, как его дыхание становится глубже, ровнее.

Глеб аккуратно перекладывает Максима на руках, прижимает к груди. Мой сын всхлипывает во сне, дёргает ножкой, а потом его лицо разглаживается. Губки приоткрываются, пальцы разжимаются.

Когда он тихо причмокивает во сне, я, наконец, прихожу в себя.

— Ты дурак? — спрашиваю я Глеба.

И опять ошарашенно замолкаю.

Он смотрит на меня непростительно спокойно и умиротворённо, будто познал все тайны этого грешного мира.

Будто он действительно, наконец, осознал истину, и эта истина во мне.

— Немного обидно, что ты от радости не плачешь и не целуешь меня с ответными признаниями, — Глеб улыбается и осторожно покачивает Максима, — но я ожидал, что ты вряд ли обрадуешься.

— Ты просто бредишь, — отмахиваюсь я от него и начинаю взволнованно ходить по гостиной, не в силах контролировать себя.

Глеб тем временем встаёт с Максимом на руках и выходит из гостиной, словно знает, где искать детскую.

Я следую за ним.

— Глеб, у тебя просто кризис среднего возраста, — говорю я.

— Думаешь?

— Определённо, — шепчу я, — вот у тебя крышу-то и сорвало. Тебе надо немного успокоиться, и тебя обязательно отпустит.

Глеб сворачивает в сторону спальни. Заходит, с интересом оглядывается и не находит детской кровати.

Разворачивается, и я преграждаю ему путь.

— А ещё ты вполне можешь вернуться к Насте.

— Нет, — строго говорит он и решительно обходит меня.

— Да ладно! — восклицаю я шёпотом. — Я тебе, как женщина, скажу, что, конечно, придётся непросто, но ты вполне сможешь добиться её прощения.

Глеб останавливается и оглядывается на меня:

— То есть ты можешь принять обратно Никиту.

— Нет! — охаю я. — Он перешёл все границы!

— Как и Настя, — Глеб пожимает плечами.

Глеб продолжает путь. Сворачивает налево и шагает к двери детской. Шепчет Максимке:

— Наверное, твоё логово тут.

Он заходит.

Останавливается у кроватки, наклоняется. Аккуратно опускает Максима на матрасик. Поправляет одеяло на его груди.

Я стою в дверях.

Он распрямляется, смотрит на моего спящего сына. А потом он улыбается, и эта улыбка слишком отцовская, слишком искренняя, слишком невозможная для мужчины, которого ничего не связывает с моим сыном.

Пальцами касается лба Максима, проводит по пушистым волосикам.

Потом поворачивается ко мне.

И я отступаю.

Я не понимаю, что происходит.

Глеб отходит от кроватки и шагает ко мне. Я пячусь в коридор спиной вперёд, не спуская взгляда с Глебом.

Это плохо.

Нам нельзя оставаться один на один. Опасно.

Глеб закрывает дверь с тихим щелчком и смотрит на меня исподлобья несколько секунд. Я непроизвольно сглатываю и заправляю выбившуюся прядь за ухо.

— Ты очень красивая, Марго, — говорит Глеб.

От его хриплого голоса у меня мурашки по всему телу пробегают, а затем к лицу поднимается жар, и я вновь отступаю на несколько шагов.

— Уходи.

— Я поэтому и остановился, Марго, — продолжает Глеб наступать, — перестал по бабам бегать. И меня ведь не тянуло после тебя. Я не хотел других… потому что в голове была только ты. Весь этот чёртов год.

— Ну… что за глупости, — криво усмехаюсь я, — взрослый мальчик, а верит в любовь с первого взгляда.

А сама уже вся красная и дышу тяжело, но соглашаться с Глебом о том, что в мире возможна любовь с первого взгляда, не хочу.

Не хочу соглашаться, что та встреча была неслучайной в круговороте самообмана, лжи, предательств и разочарований.

— Может, — Глеб ещё на шаг ближе, — мы с тобой были вместе в прошлой жизни, а в этой… немного потерялись по пути друг к другу.

У меня от его слов выступают слёзы, потому что так долго мы шли друг к другу. Так долго, что лучше бы и не встречались вовсе.

Ведь это больно осознавать, что столько лет мы прожили не с теми и не так.

Я прижимаюсь спиной к холодной стене.

Глеб подходит вплотную.

От него волнами исходит горячее, живое, мужское тепло, от которого кружится голова и слабеют колени.

Он медленно и осторожно поднимает руки, будто боится спугнуть меня.

Кончиками пальцев касается моего лица.

Его ладонь ложится на линию челюсти и чуть запрокидывает моё лицо вверх.

Я смотрю в его глаза.

— Это всё неправильно, Глеб, — шепчу я. — Мы не должны были встречаться.

— А мы встретились.

Он дышит мне в губы. Его выдохи касаются моей кожи, моих губ, и я задерживаю дыхание, чтобы не вдохнуть их. Потому что если вдохну… то всё.

Пропаду.

— И это неправильно, — повторяю.

Он давит подушечкой большого пальца на мою нижнюю губу, проводит к уголку рта, но не целует.

— Тебе просто теперь надо привыкнуть к этой мысли, что у тебя есть я.

Потом его ладони скользят с моего лица на шею.

Он гладит меня. Мягко, нежно, кончиками пальцев проводит по ключицам, по яремной впадинке. Он целует меня в лоб. Он задерживается так на несколько секунд. Я чувствую его дыхание на своей коже, чувствую, как напряжено его тело, как он сдерживается из последних сил.

Он дрожит.

Эта дрожь передаётся мне через его пальцы на моей шее, через его губы на моём лбу.

Неужели не сорвётся? Ведь я опять не оттолкну его, не смогу…

— Нам надо разобраться с нашими разводами, — на выдохе он прижимается щекой к моему виску. Его щетина колет и царапает кожу. — А потом… ты уже никуда не денешься от меня.

Глеб отстраняется. Зрачки его расширены, ресницы вздрагивают.

Я не моргаю, а он подмигивает и убирает руки с моей шеи.

— Ты всё ещё чужая жена, а я чужой муж, — отступает. — Да, есть в этом что-то неправильное, не буду спорить.

Затем он решительно уходит, скрывается в прихожей. Я слышу, как захлопывается дверь, и медленно сползаю по стене на пол.

— Не уходи…

Но он уже не слышит меня.

Ольга деловито расхаживает по гостиной, будто она уже здесь хозяйка. Чёрные брюки в обтяжку, шёлковая блузка цвета слоновой кости, волосы распущены и падают на плечи тяжёлой волной. В очередной раз удивляюсь тому, какая она красива и какая дура.

Я стою у окна, а в дверях гостиной, у самого косяка, замер Никита.

Он не решается зайти внутрь. Стоит в тени, прислонившись плечом к дверной раме, и исподлобья наблюдает за своей любовницей. На нём серая футболка с коротким рукавом, джинсы и черные носки. Побрился, причесался…

Смотреть на него без отвращения я не могу.

Ольга останавливается возле телевизора.

Она придирчиво разглядывает тумбу под ним, проводит пальцем по деревянной поверхности, поднимает руку и смотрит на подушечку — нет ли пыли. Совсем охамела

— Ну, тут определённо надо будет всё менять, — бросает она через плечо Никите.

Он молчит.

Ольга разворачивается ко мне.

Её глаза с вызовом. Она скрещивает руки на груди. Явно пытается сейчас меня по-женски задоминировать, а мне всё равно на эти жалкие попытки.

— Что из техники остаётся? — спрашивает она тоном, не терпящим возражений.

Я медленно отклеиваюсь лбом от стекла.

Спина затекла от долгого стояния, и я незаметно прогибаюсь, разминая позвонки.

— Я заберу с собой только аэрогриль. На даче он мне не помешает, — хмыкаю отстранённо. — Остальное останется вам.

Ольга вскидывает бровь.

Она медленно окидывает меня с ног до головы презрительным, высокомерным и уничижительным взглядом. Будто рассматривает что-то липкое и мерзкое.

Смешная такая. От милой глупой женщины, которая хотела подружиться с умирающей женой любовника ничего не осталось.

— Техника новая, — она поворачивается к Никите. — Её трогать не будем.

Подходит к нему. Останавливается вплотную, пробегает пальчиками по его напряжённому плечу. очень собственнический жест, который должен сделать мне больно, но я ничего не чувствую.

— А остальное придётся менять, — она вздыхает. — Мне не нравится мебель, не нравятся обои.

Никита продолжает молчать.

Только желваки ходят на скулах.

Он выходит из гостиной первым. Кидает на меня недовольный, злой взгляд, в котором я читаю всё: и ненависть, и обиду, и желание сделать мне больно. Потом гостиную покидает Ольга, и я следую за гостями.

Ольга сворачивает на кухню.

Она проводит ревизию быстро, -о-хозяйски. Открывает шкафчики, заглядывает внутрь, морщит нос. Потом переводит взгляд на фартук над столешницей: белая плитка с голубыми вставками.

— Фу, какая безвкусица. — фыркает она. — Устарело лет на десять.

Я молчу.

Потом Оля направляется в коридор.

Заглядывает в ванную и цокает языком.

В туалет — даже не стесняется.

А потом они с Никитой бессовестно и нагло шагают в сторону спальни.

— Господи, — раздаётся голос Милы.

Я оглядываюсь.

Она стоит в дверях детской. Максима держит на руках. Волосы у неё собраны в небрежный пучок, на лице нет макияжа, и она ужасно похожа на меня в её возрасте.

Максим смотрит на Никиту своими огромными глазами, но не тянет к нему ручки и не улыбается.

— Совести у тебя никакой, — Мила смотрит в упор на Ольгу. — Постеснялась бы.

Никита замирает на полпути к спальне.

Он медленно поворачивается к дочери.

— Замолчи и не лезь, — презрительно кидает он. — Она теперь будет тут хозяйкой.

Максим на руках у Милы поджимает губки. Сердито и насупленно наблюдает за Никитой. И ведь не плачет, будто понимает, что происходит.

А Никита… Игнорирует Максима. Будто его не существует. Какой контраст на фоне улыбчивого и нежного к моему сыну Глеба!

Из детской вперёд, к Никите, вышагивает Саша. Он просто появляется из полумрака комнаты молчаливый, угрюмый и с горящими глазами. Он закрывает своей широкой грудью Милу и Максима. Смотрит на моего почти бывшего мужа исподлобья, и его лицо кажется мне сейчас жёстким, взрослым, неузнаваемым.

Юноша повзрослел за эту неделю на даче. Теперь он мужчина.

— Не нарывайся, — глухо говорит он.

Никита останавливается.

Мой муж и мой будущий зять меряются взглядами.

Никита хмурится и криво одними уголками губ усмехается, но в глазах нет веселья.

— Да не повезло твоей матери с таким сыном-предателем, — бросает он.

А потом оборачивается через плечо на меня.

Смотрит, скалится и смеётся. Коротко, отрывисто, как собака лает.

— Надо же, тебе удалось всё выставить так, будто это ты жертва, — он качает головой, и в его голосе кипит злоба. — И опять все тебя жалеют. И опять все на твоей стороне.

— Маргарита, — тихо спрашивает Саша, — можно я ему в жбан несколько раз вдарю для профилактики?

Я улыбаюсь.

— Да оставь ты болезного.

Ольга выходит из спальни.

Она недовольно кривит губы и подходит к Никите, встаёт рядом, хватает его за локоть.

— В спальне всё меняем, — резюмирует она. — Я точно не смогу спать на кровати, на которой вы… — она запинается, стреляет в меня взглядом, — спали вместе.

Она проплывает мимо меня.

— И знаешь… — Ольга неторопливо следует в прихожую.

Она останавливается у зеркала, поправляет волосы, потом садится на банкетку и начинает обуваться:

— Тебе бы по-хорошему переезжать не на дачу, а на больничную койку.

Я медленно моргаю.

Прижимаю ладонь к щеке. Вот это да.

Никита от её слов стискивает челюсти, зло раздувает ноздри. А я смеюсь.

Оля недоумённо вскидывает бровь, застегивая ремешок на туфле.

Я с трудом успокаиваюсь. В горле першит от смеха, из глаз выступают слёзы от дикой, истеричной нелепости всего происходящего.

— Господи, — выдыхаю я дрожащим от веселья голосом, — ты так и не поняла.

Я неторопливо шагаю к ней через коридор.

Останавливаюсь перед Ольгой.

Она смотрит на меня снизу вверх. В её глазах мелькает растерянность, но она тут же прячет её за маской высокомерия.

Я подаю ей её сумку. Она машинально берёт её, пальцы сцепляются на ручке.

— Я не умираю, — говорю я нарочито ласковым голосом.

Вглядываюсь в её недоумённые глаза. Расширенные зрачки, длинные ресницы, идеально подведённые стрелки.

— И нет у меня никакой смертельной болезни.

Она не дышит.

— Он обманывал тебя, — я киваю на Никиту, который замер у меня за спиной. — Это такая тактика была у моего мужа. Разжалобить тебя. Все эти сказки он придумал лишь для того, чтобы трахать тебя без особых обязательств.

Никита не выдерживает.

Оля медленно поднимается на ноги.

Он торопливо подходит к нам. Он выдёргивает сумку из рук любимой, грубо приобнимает её за плечи и толкает к двери. Сам начинает торопливо, неуклюже обуваться.

— Может быть, ты сейчас не подыхаешь, — бросает он через плечо. Его голос дрожит от злости, а глаза вспыхивают истинной, глубокой ненавистью ко мне. — Но у тебя всё впереди. Я верю в карму. И женщин карма бьёт очень больно за их измены и ложь.

— А вот теперь, — я тихо и спокойно обращаюсь к Саше, который вышел в коридор и замер, наблюдая за этой сценой, — я думаю, что ты вполне можешь в профилактических целях дать ему в рожу.

Саша делает шаг.

Всего один.

Уверенный, злой шаг в сторону Никиты.

мышцы его предплечий напрягаются, ладони сжимаются в кулаки. Его лицо становится жёстким и решительным.

Никита бледнеет.

Отступает на шаг, прижимая Ольгу к себе, будто она сможет его защитить.

— Ты… — начинает он, но голос срывается.

А потом он спешно выскакивает на лестничную площадку, толкая перед собой Ольгу. Та ойкает, спотыкается, но не падает.

Дверь с громким хлопком захлопывается.

Я опять смеюсь.

Сначала тихо, потом громче. Прижимаю ладонь ко рту, но смех всё равно вырывается из меня громко и весело.

Максим на руках Милы начинает смеяться следом.

Я подхожу к дочери, забираю сына из её рук.

Он пахнет молоком и детским кремом. Такой тёплый, такой живой, такой чистый. Прижимаю его к груди, утыкаюсь носом в его макушку, вдыхаю этот запах жизни.

— Ну что, — шепчу я с ласковой улыбкой, глядя в его круглые серьёзные глаза, — пойдём собирать чемоданы?

— А я пойду почитаю, какие можно оставить сюрпризы этой Оленьке, — фыркает Мила. — Надо шпротину спрятать в плинтус для начала.

— Папа, я развожусь, — говорю я.

— Нет, — папа хмурит свои кустистые седые брови и зло сжимает подлокотники кресла.

На коленях у отца лежит старая кожаная папка, которую он сжимает пальцами с набухшими венами и старческими пятнами.

Твидовый пиджак темно-коричневого цвета сидит на нем мешковато, хотя когда-то он был сшит точно по фигуре. Седые, кустистые брови нависают над глазами, и эти глаза смотрят на меня сейчас так, будто я все еще мальчишка, которого можно поставить в угол.

— Да, — пожимаю плечами.

— Я тебе сейчас тогда ремня всыплю…

— Папа, хватит, — вздыхаю.

Он хмурится, и морщины на его лице становятся глубже.

Отец смотрит на меня исподлобья. Его ноздри раздуваются, как у старого боевого коня, который чувствует запах дыма. Он сглатывает, и я вижу, как дергается его гортань под тонкой пятнистой кожей.

А потом он вздрагивает.

Резко, всем телом. Его рука взлетает к груди, пальцы впиваются в ткань пиджака у самого сердца. Он закатывает глаза так, что видны только белки, и начинает тяжело, прерывисто дышать.

— Папа, хватит! — раздается голос из-за моей спины.

Я оборачиваюсь.

Демьян стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к высокому дверному косяку. Высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и хищным, жестким лицом. Темные волосы с обильной сединой на висках зачесаны назад, открывая высокий лоб.

На нем белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая жилистые предплечья.

— Тебе уже никто не верит! — говорит Демьян, и в его голосе слышится усталая насмешка.

Отец кряхтит. Его голова запрокидывается на спинку кресла, рот приоткрывается, и я вижу, как по подбородку стекает тонкая струйка слюны. Он изображает агонию так убедительно, что я пугаюсь.

Я дергаюсь, чтобы встать с кресла, помочь ему, вызвать врача, но мимо меня проходит Демьян. Он кладет тяжелую ладонь мне на плечо и давит, заставляя сесть обратно. Пальцы у него жесткие, горячие, и я чувствую их давление сквозь ткань пиджака.

— Он опять прикидывается, — говорит брат.

— Не… могу дышать… — папа кряхтит, обмякает в кресле, и я пугаюсь.

Хочу встать с дивана, но мимо проходит Демьян. Давит на плечо, вынуждая сесть обратно:

— Он опять прикидывается.

Демьян обходит кресло, встает позади и за подмышки встряхивает нашего отца, который уже пускает слюни и задыхается.

— Рано помирать собрался, — шипит ему в ухо Демьян, — ты еще не оспорил мое опекунство, и я заведую всем твоим наследством.

Отец оживает мгновенно.

Он резко выпрямляется, отмахивается от Демьяна с такой силой, что его рука со свистом рассекает воздух. Пытается схватить брата за ухо, но Демьян ловко уклоняется, и его лицо растягивается в довольной, злой ухмылке.

— Бессовестный! — орет отец. — Черт самый настоящий! — Он переводит дыхание и тычет в меня дрожащим пальцем. — И это ты виноват, что твой брат разводится! За тобой повторяет!

Я молчу.

Отец фыркает, одергивает пиджак и садится настолько прямо, насколько это вообще возможно в его возрасте. Позвоночник хрустит. Его глаза становятся ясными и строгими.

Будто и не было никакой деменции, которую ему официально диагностировали три года назад.

— Мне твоя Настя никогда не нравилась, — папа прищуривается, — но раз ты выбрал эту женщину, так яростно ее отстаивал, то будь любезен прожить с ней жизнь, а то… выходит, что ты мне зря нервы мотал, щенок.

— Я ее не люблю, — пожимаю плечами. — Я люблю другую, — продолжаю я, чувствуя, как каждое слово отдает теплом в груди. — И у меня… от этой другой сын родился.

— О, папа, поздравляю тебя, — Демьян садится в свободное кресло рядом, — ты стал опять дедушкой.

— Тебя это веселит? — папа смотрит на Демьяна. — Вы свои семьи разрушаете.

— Я знаю, что ты сейчас бурчишь лишь для приличия, — тот хмыкает. — И мы, — он переводит на меня спокойный взгляд, — посидим, послушаем твое ворчание, да, Глеб.

Я вскидываю бровь.

Мой брат никогда не отличался терпением. Это резкий, жесткий и грубый мужик, который полон агрессии и раздражения, но сейчас… сейчас он спокоен.

На отца не раздражается, меня не оскорбляет, не психует и никому не угрожает.

— Я не понял… ты тоже разводишься? — спрашиваю я.

Демьян улыбается. Широко, почти по-мальчишески. От этой улыбки морщины вокруг его глаз становятся глубже, но лицо молодеет на десять лет.

— Да, как-то так вышло, а я и сам не понял, — Демьян разводит руки в стороны. — Не планировал, но… как говорится, старая любовь не ржавеет.

— У этого хотя бы старая любовь, — отец вскидывает в сторону Демьяна руку, — а у тебя новая!

Просто раз — и другая баба с ребенком нарисовалась!

— Пап, я пытался… — начинаю я, но слова застревают в горле.

Я пытался. Правда пытался. Пытался быть хорошим мужем, пытался не думать о Рите, пытался убедить себя, что все это — случайность, ошибка, минутное помешательство.

Но Марго — это не ошибка.

Она — та, кто должна была быть со мной все это время.

— Не выходит, — говорю я наконец. — Я влюбился, будто… будто она и должна была всегда быть со мной. С самого начала.

— Тебе напомнить, что ты говорил о Насте?

— Он был молодой и глупый, — за меня неожиданно вступает Демьян. — И знаешь, у него хоть хватило яиц пойти против тебя, а у меня… нет. Настя была бунтом против тебя.

— Вот жаль, что сейчас всего этого не слышит ваша мать, — шипит папа и поднимается на ноги.

Шагает прочь из гостиной, зло одергивая полу твидового пиджака:

— Это она вас такими воспитала дураками, потому что сама была дурой.

Папа выходит, закрывает за собой дверь, и я накрываю лицо ладонями. Я устал. Я хочу к Марго, к Максиму. Хочу в этот уютный дачный дом, в котором пахнет солнцем, яблоками и грибными пирогами.

— Расслабься, — Демьян вытягивает ноги, — папа ругается просто потому что ему надо ругаться. Ему его воспитание не позволит радоваться за наши разводы, — пауза, — Настя психует, да?

— Уже не психует, — убираю руку с лица. — Сейчас подсчитывает, сколько она получит после развода.

А достанется ей наш дом, три машины из нашего семейного автопарка, квартира в Москве, пара коммерческих помещений, половина с семейного депозита, который я открывал на мое и ее имя.

Она пыталась со своими адвокатами замахнуться на мой бизнес, но там без вариантов. Его не поделить, но я решил, что могу передать Насте под управление несколько точек общепита, которые я открыл именно в тот период, когда стал ей изменять.

Это будет честно, и я хоть так смогу оправдать свои скотские похождения по шлюхам перед Настей.

Да, сейчас у меня к ней нет ничего, кроме раздражения, но я ведь был счастлив с ней. Я ведь ее любил, и она подарила мне сына.

А еще моя щедрость успокоит ее жестокость и желание мстить мне, Марго, Миле, сыну. Деньги заткнут ее черную дыру в груди.

— Надеюсь на этой неделе подпишет все документы, — говорю я, — и я… буду там, где должен. И с кем должен.

— А тебя там ждут?

Я не могу сдержать улыбки. Она рождается где-то глубоко, в солнечном сплетении, и разливается по лицу, разглаживая морщины.

— Ждут, — говорю я. — Не признаются, но ждут.

— Ты, знаешь, что сделай, — предлагает Демьян, — познакомь отца с мелким, — Демьян встает, — этот вредный старик растает.

Августовское солнце бьёт в глаза, и я недовольно щурюсь.

Воздух горячий, плотный, пахнет нагретым асфальтом и выхлопными газами. Где-то в кустах чирикают воробьи. Одиннадцать утра.

Глеб выходит на крыльцо, поправляет ворот белой рубашки и подставляет лицо под лучи солнца. На его губах играет облегченная и радостная улыбка.

Я сжимаю ручку сумки. Внутри, в отделении на молнии, лежит свидетельство о расторжении брака.

Я зло вешаю сумку поглубже на плечо. Смотрю на профиль Глеба, на его разгладившиеся морщины, на его довольное лицо, и внутри закипает такая густая, вязкая ненависть, что во рту появляется металлический привкус.

— Ну надо же, как ты радуешься тому, что мы с тобой просрали целых двадцать лет, — цежу я сквозь зубы. Голос срывается на сиплый шёпот. — Ничего в тебе святого.

Глеб тут же меняется в лице. Улыбка исчезает, глаза темнеют, становятся жестокими и чужими. Он резко и нервно одёргивает рукава пиджака, а потом переводит на меня взгляд. В его карих глазах нет ни тепла, ни сожаления. Только холодная, отстранённая усталость.

— Я не считаю, что мы просрали эти двадцать лет, Настя, — говорит он, и голос его низкий, ровный, без единой нотки эмоций. — Просто это жизнь. Тебе это надо принять.

— Как у мужчин всё легко, — зло хмыкаю я и накидываю сумку поудобнее. Разворачиваюсь всем телом к Глебу, чтобы он видел моё лицо. Чтобы он видел мои глаза. — Хотя, конечно. Тебя же впереди ждёт Любовь.

Я делаю паузу, медленно, смакуя каждое слово. В горле пересыхает, но я продолжаю:

— А меня? Меня что ждёт?

Глеб вздыхает. Грудь медленно поднимает и опускается под тонкой тканью рубашки. Солнце освещает его седину на висках. Ненавижу его.

Как же я его ненавижу в этот момент!

— Насть, ты молодая, красивая женщина, — говорит он, и в его голосе появляется снисходительная нотка.

.Он пожимает плечами:

 — Теперь и при деньгах. У тебя есть дорогая недвижимость. И даже теперь есть небольшой, стабильный бизнес.

Он спускается на несколько ступеней, его ботинки из чёрной матовой кожи тихо стучат по бетону. Оглядывается через плечо и снова вздыхает. Тяжело, устало:

— Если не будешь дурой, — он прищуривается, и в его глазах мелькает насмешка, — то всё это сможешь приумножить. И обязательно найдёшь достойного мужчину. Правда, для достойного мужчины придётся ещё немного поработать над твоим внутренним содержимым.

Я сжимаю кулак. Ярость поднимается из глубины живота горячей, обжигающей волной.

— Так вот оно что, — шиплю я, и голос мой дрожит от сдерживаемого бешенства. — Ты клюнул на внутреннее содержимое Маргариты, так, что ли?

Глеб не отводит взгляда. Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде нет ни капли сомнения.

— Да, — отвечает он честно и отстранённо. — Именно так.

Я смеюсь. Коротко, истерично, срываясь на хрип.

— Какой абсурд! — восклицаю я и делаю шаг к ступеням. — Шлюха с чистой душой!

Глеб не моргает. Его лицо остаётся неподвижным. Только челюсть чуть напрягается, и я замечаю, как дёргается желвак у его скулы.

— А вот ты не шлюха, — говорит он ровно, без тени эмоций. — Но находиться с тобой рядом тошно. И тошно не только мне, но и нашему сыну. Может, пора призадуматься?

Он спускается с последней ступени и разворачивается в сторону парковки. Его спина прямая, широкая, и я ненавижу эту спину. Ненавижу его походку — уверенную, хищную, свободную.

Я торопливо бегу за ним. Мои туфли цокают по асфальту. Где-то вдалеке сигналит машина. Этот резкий, раздражённый звук тонет в шуме города. Я догоняю Глеба и кидаю ему в спину презрительно, с вызовом:

— Она и тебе будет изменять! — выкрикиваю я, и в моём голосе слышится отчаяние, которое я не могу скрыть. — Такие женщины не меняются! Да и ты сам, — я смеюсь, горько и надрывно, — тоже через годик-другой побежишь по другим шлюхам!

Глеб не останавливается. Он продолжает идти между рядами машин, и его шаг не сбивается, не замедляется. Он бросает через плечо безразлично:

— Если тебя такие фантазии успокаивают, то бог с тобой.

Я не выдерживаю. Я хватаю его за рукав пиджака, пальцы сжимают дорогую ткань. Я с силой дёргаю, заставляя Глеба остановиться.

Он медленно, нехотя, разворачивается. Смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах я вижу раздражение и усталость. Больше ничего. Ни любви, ни жалости, ни желания.

— Чего тебе? — хмурится он, и голос его становится жёстче.

Я заглядываю в его лицо, пытаясь найти хоть что-то родное. Хоть что-то, что я знала двадцать лет. Но я вижу только чужого человека.

— Ты обещал меня любить, — запинаюсь я, и голос мой срывается на шёпот. На глазах выступают слёзы, и я ненавижу себя за них. — Помнишь свои слова, которые ты давал мне? Помнишь свои клятвы?

Глеб выдёргивает рукав из моих пальцев. Он наклоняется ко мне.

— Я прекрасно помню свои слова, — говорит он, и его голос становится тихим, почти угрожающим. — Но я тебе не обещал, что буду с тобой в нелюбви. Что смогу жить с тобой без любви. И мне противно осознавать то, что ты была готова жить со мной во лжи и притворстве.

Он прищуривается:

— Ты была бы готова терпеть мои измены. Была бы готова откупиться от моих измен. Ты была готова подставить невиновную девочку. Ты была готова разрушить жизнь нашего сына. — Он делает паузу, и я вижу, как напрягаются его челюсти. — Если бы я тогда, двадцать лет назад, знал, кем ты станешь, то я бы не стал связываться с тобой.

Я отступаю. Ноги подкашиваются, и я чувствую, как асфальт покачивается подо мной. Глеб разворачивается и шагает к своему чёрному внедорожнику.

Я в отчаянии наблюдаю, как он ловко ныряет в салон. Как он пристёгивается ремнём безопасности. Как поправляет волосы, приглаживая их ладонью. Как заводит двигатель.

Чёрный внедорожник выезжает с парковки, разворачивается влево и медленно набирает скорость. Через минуту он исчезает в потоке машин.

Всё. Я больше не жена.

Я закрываю глаза, прижимаю кулак ко лбу. В груди пустота. Только в желудке разрастается холодная, липкая тошнота.

В сумке вибрирует телефон.

Я вздрагиваю. Торопливо выхватываю смартфон, не смотрю на экран. Принимаю звонок.

— Алло? — говорю я, и голос мой дрожит.

Тишина. А потом я слышу тихий, надломанный голос Никиты:

— Настя, извини, что я тебя беспокою, — он делает паузу, и я слышу, как он тяжело вздыхает. — Но, если честно, мне больше некому позвонить. Только ты сейчас меня поймёшь.

Я прижимаю телефон к уху крепче. Рядом проезжает машина.

— У вас что, тоже сегодня тот самый день? — спрашиваю я, и голос мой становится тише.

— Да, — глухо отвечает Никита. — Может быть, встретимся? Поговорим. Просто по-человечески поговорим.

Я сжимаю переносицу пальцами.

— Да, — говорю я. — Мне тоже не помешает выговориться. Господи, Никита, за что они так с нами?

— Потому что мы их слишком любили, — отвечает Никита, и в его голосе я слышу ту же горечь, что и в моём. — А они… они просто не умеют любить.

— Встретимся, — говорю я. — Я знаю одно место. Там тихо. И там подают хороший кофе.

Никита молчит секунду, а потом говорит:

— Глеб настоящий дурак. Такую женщину потерять.

Я высыпаю головки лука в деревянный ящик, который я приспособила под хранение овощей, и с глухим стуком задвигаю ногой его под столешницу у плиты. Дерево скребёт по кафелю.

— Знаешь, — говорит мама, и голос её тихий с нотками несмелых нравоучений, — если бы ты захотела, я думаю, ты бы смогла найти подход к Никите.

Я не отвечаю. Только смотрю в окно. Там, в саду, расхаживает папа.

Он медленно идёт между грядками с Максимкой на руках, придерживая его одной рукой за спину, другой — под попку.

Максим таращится на папино усатое лицо с таким сосредоточенным изумлением, будто папа рассказывает ему нечто сокровенное о законах бытия.

Его глазки круглые и чистые, он улыбается беззубым ртом и пускает слюни, которые папа машинально вытирает краем своей хлопковой зеленой рубашки.

Голос папы доносится приглушённо, через стекло: он говорит что-то про помидоры, про то, как они наливаются соком на солнце, про красные бока и тёплую мякоть.

Максим внимает с важным видом, причмокивает и дрыгает пухлыми ножками в воздухе, будто соглашается.

Мою руки. Вытираюсь вафельным полотенцем.

— Ты же должна понимать, — продолжает мама, и в голосе появляется печальная, настойчивая нота, — что мужчины очень тяжело переживают измены жён.

Я медленно разворачиваюсь к ней. Накидываю полотенце на плечо, складываю руки на груди и чуть склоняю голову набок. Она сидит за столом, сцепив ладони в замок, и смотрит на меня с напряжённой тревогой.

Ей семьдесят три, но выглядит она неплохо. Морщинки заметны только в уголках глаз и на лбу.

— Доченька, — вздыхает она, и голос её становится мягче, — я тебя не осуждаю. Я понимаю, каждая семья проходит через кризис. Вам с Никитой просто надо было это пережить. Возможно, тебе стоило бы объяснить ему, почему ты так поступила.

— Мам, — отвечаю я. —Он сам мне годами изменял. Ты это понимаешь?

Мама пожимает плечами.

— Ну, может быть, ты просто надумала, — говорит она, и в голосе её слышится робкая надежда. — Знаешь, мы, женщины, любим драматизировать и ревновать к столбу.

Горячая волна раздражения поднимается от груди к горлу, но я сглатываю её. Мама просто не хочет верить в то, что её любимый и заботливый зять — мерзавец и лжец. Она пытается удержать иллюзию, в которую сама же хочет верить.

— Господи, мам, — говорю я, и голос мой звучит глухо, почти безжизненно, — ты даже не представляешь, как меня утомили все эти разговоры.

Я смотрю на неё в упор. Она поджимает губы, опускает глаза на свои сцепленные пальцы, потом снова поднимает на меня взгляд, а в нём горит тревога.

Она молчит несколько секунд. Потом мама переводит взгляд в сторону, на холодильник, а затем вновь — на меня.

— Хорошо, — говорит она тихо, почти шёпотом, — развелась ты с Никитой. А ты уверена, что у тебя с тем мужчиной хоть что-то получится? А если выйдет так, что ты развелась и останешься одна с ребёнком на руках? Ну не в твоём возрасте, милая, быть матерью-одиночкой.

Она подаётся вперёд.

— Я замолчу и не устану говорить о Никите, если у тебя с тем мужчиной… как его там зовут? — она наклоняет голову, прищуривается.

— Глеб, — тихо напоминаю я, и моё сердце при его имени делает кульбит, ударяясь о рёбра.

— Да-да, Глеб, — мама кивает, и на её лице проступает выражение неуверенности. — Если у тебя с Глебом в итоге всё получится, если ты не будешь одна… я перестану вести эти разговоры. А пока… я, доченька, очень волнуюсь за тебя.

Я смотрю на неё, на её седые, аккуратно завитые волосы, на её морщинистые руки, и не могу на маму злиться за её попытки помирить нас Никитой.

— Мама, — говорю я мягко,, — я знаю, Никита тебе очень нравился. В принципе, очень многим нравился, ведь он умеет располагать к себе людей. Он очень харизматичный мужчина.

Я делаю шаг к столу.

— Я знаю, что тебе больно от того, что ты лишилась любимого зятя, но он… был плохим мужем.

Я делаю паузу. Слышно, как за окном звенит цикада, как где-то вдалеке лает соседская собака, как Максим смеётся на руках у папы: звонко, заливисто, по-младенчески счастливо.

— И сейчас мне от тебя, мама, нужно не то, чтобы ты боялась, что я останусь одна. И мне нужны не разговоры о том, чтобы я нашла подход к Никите и помирилась. Мне надо, чтобы ты сказала, что ты меня любишь. И что ты на моей стороне, что бы ни случилось.

Мама моргает быстро-быстро, её глаза наполняются слезами. Они собираются на нижних веках, дрожат, и одна из них скатывается по морщинистой щеке, оставляя влажный след. Она закрывает лицо ладонями, и я слышу её прерывистый, сдавленный всхлип.

— Конечно, — шепчет она в ладони, — конечно, я на твоей стороне.

Она убирает руки от лица, встаёт, неуклюже, тяжело обходит стол и встаёт передо мной. Её руки обхватывают мои плечи, притягивают к себе, и я чувствую запах её духов с нотками лаванды. Это тёплый и родной запах

— Просто я дура старая, — говорит она мне в плечо, и голос её дрожит, — и часто стала говорить всякие глупости. И ведь твой папа меня просил, чтобы я много не болтала, а я, как обычно, наговорила всякого, а ты теперь обижаешься на меня.

Я отстраняюсь, заглядываю в её заплаканное лицо, и улыбаюсь.

— Ну, это лет десять назад я бы обиделась на тебя. А сейчас… сейчас… Я слишком опытная тётка и знаю, что можно наговорить глупостей, но всё равно любить…

Я поднимаю руку, большим пальцем стираю слезу с щеки мамы. Кожа у неё тонкая, тёплая, и на пальце остаётся влажный след.

— Всё хорошо, мама. Я знаю, ты просто хочешь, чтобы я была счастлива.

Она кивает, всхлипывает и по-детски шмыгает.

Мама вдруг замирает. Она смотрит через моё плечо в окно, её глаза расширяются, и она шепчет почти беззвучно:

— Рита… это и есть твой Глеб?

Сердце подскакивает к горлу, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Я медленно оглядываюсь.

По дорожке от распахнутой калитки, по мелкой серой щебёнке, к отцу и Максимке уверенной, широкой походкой шагает Глеб.

На нём белая льняная рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две верхние пуговицы, и тёмно-синие джинсы. Рукава открывают сильные, загорелые предплечья. Солнце бьёт ему в лицо, и он щурится.

Максим на руках папы подпрыгивает, дрыгает ножками, пускает слюни и тянет свои крохотные ладошки в сторону Глеба. Глеб замедляет шаг, чуть улыбается уголками губ.

Папа напрягается, переводит испуганный взгляд с Глеба на дом и делает шаг назад, ближе к крыльцу. Крепче прижимает к себе Максима.

— Это Глеб? — шепчет мама, и я слышу в её голосе и удивление, и тревогу, и любопытство.

— Да, — отвечаю я, и голос мой срывается на хрип. — Это Глеб.

Я прижимаю ладонь к груди, чтобы успокоить бешеный стук сердца. Оно бьётся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Папа во дворе отступает. Глеб хмурится, останавливается в нескольких шагах от отца, и я вижу, как напрягаются его плечи под белой тканью.

Мама кидается к окну, распахивает створки. Она высовывается в проём и кричит папе, перекрывая щебет птиц:

— Серёж! Это наш! Наш! Спокойно! Наш!

Папа оглядывается на неё, на его лице — полное недоумение и растерянность.

— В смысле «наш»? — переспрашивает он, и его голос, басистый, низкий, звучит на весь сад. — Я этого мужика вообще первый раз вижу! Откуда взялся! И кто калитку не закрыл? Ты, наверное, и не закрыла, да?

— Это наш! — мама вскидывает руку, указывая на Глеба, который стоит неподвижно, чуть склонив голову. — Это наш папка! Ты посмотри, Серёж! Вылитый Максим!

Мама оглядывается на меня и шепчет:

— Согласна, к чёрту Никиту.

Яблони клонятся к земле под тяжестью плодов. Нижние ветви почти касаются травы.

Вечернее солнце уже не палит, а мягко золотит всё вокруг — листья, траву, лицо Глеба, который стоит в нескольких шагах от меня.

Свет заката падает на его лицо, высвечивая каждую морщинку, каждую серебряную нить в тёмных волосах на висках. Высокие скулы отбрасывают резкие тени, глаза кажутся почти чёрными в этом золотом свете. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, и я вижу, как напряжены мышцы его шеи.

Он не спускает с меня взгляда.

Я вдыхаю вечерний воздух полной грудью. Он пахнет яблоками, нагретой за день землёй, мятой, которая растёт у забора. Где-то за садом стрекочут кузнечики.

— Я боюсь, — говорю я и повторяю тише, почти шёпотом. — Боюсь.

Глеб делает шаг ко мне, и я замечаю, как напрягаются его челюсти, как дёргается кадык под смуглой кожей. Он открывает рот, но я вскидываю руку, останавливая его. Пальцы дрожат, и я замечаю это, но ничего не могу поделать.

— Нет, — говорю я. — Дай мне договорить. Пожалуйста.

Он замолкает. Только смотрит на меня, и в его взгляд полон отчаянного терпения.

— Я не могу принять то… — я запинаюсь, сглатываю горькую слюну, — что мы можем быть… вместе и счастливы после всего этого.

Он снова хочет что-то сказать. Его губы приоткрываются, он делает шаг в мою сторону, но я качаю головой, и он замирает. Я должна выговориться. Я должна выпустить из себя все эти страхи, которые сейчас меня душат и не дают дышать.

— Мне бы было проще принять, если бы я осталась одна, — говорю я, и голос мой срывается на хрип. — Потому что… быть с тобой слишком сложно. Ты и я… мы сами слишком сложные.

Я делаю паузу. Ветер касается моих волос, и они щекочут щёки. Плечи Глеба напряжены так, будто он готовится к удару.

— Легко быть вместе хорошим людям, — продолжаю я, и каждое слово даётся мне с трудом. — А мы… ты и я умеем обманывать. Ты и я умеем быть циничными. Ты и я… не сохранили свои семьи…

Глеб делает ещё один шаг ко мне. Его ботинки мягко ступают по траве.

— А ещё мы умеем это признавать, Марго, — говорит он тихо, и от его голоса по спине бегут мурашки. — Мы знаем свои тёмные стороны, и мы признаём их. Друг перед другом.

Он делает ещё шаг. Я чувствую его терпкий парфюм, смешанный с запахом пота и вечернего сада. Мне хочется вдохнуть его глубже, хочется прижаться к Глебу и никогда не отпускать.

— И ещё мы умеем после всего любить и верить, — продолжает он, и его глаза темнеют. — Да, ты боишься, но ты веришь.

— Только любви и веры недостаточно, — шепчу я, и мои глаза начинает жечь. Слёзы собираются на ресницах, готовые упасть. — Этого мало, Глеб.

— А кто говорит, что достаточно? — он подходит ближе. Теперь между нами всего несколько сантиметров.

Он дышит глубоко и прерывисто:

— Я не говорю, что этого достаточно. Я говорю, что это начало.

Я поднимаю на него взгляд. Он такой высокий, что мне приходится запрокидывать голову. Свет заката падает на его лицо, и он такой… красивый.

И я хочу его. Хочу так сильно, что моё желание — почти физическая боль. Хочу обнять его, прижаться к его груди, почувствовать, как его руки обхватывают меня, как его пальцы запутываются в моих волосах. Хочу чувствовать себя беззащитной, доверчивой и глупой девочкой. Хочу, чтобы он защитил меня от всего мира. От меня самой.

— Вдруг ты однажды… разлюбишь? — спрашиваю я едва слышно. Слёзы уже текут по щекам, и я даже не пытаюсь их вытереть. — Вдруг ты однажды пожалеешь, что назвался отцом Максима? Вдруг…

Его руки поднимаются и они касаются моего лица. Глеб обхватывает моё лицо и заглядывает в мои глаза. Я не могу дышать.

— Думаешь, я сам себя не боюсь? — говорит он, и его голос становится глубже. — Марго, я годами лгал. Годами ничего не чувствовал. Годами считал себя правым.

Он делает паузу. Его большие пальцы гладят мои скулы, стирая слёзы.

— Годами, — повторяет он по слогам. — Но я теперь знаю, что может быть всё иначе. По-другому.

Он наклоняется ближе. Я чувствую его тёплое дыхание на своих губах.

— Я вспомнил, каково это — быть живым рядом с женщиной, — шепчет он. — И я от этого просто так не откажусь. И только рядом с тобой у меня будут силы опять быть самим собой.

Я сглатываю. Слёзы текут по щекам, и я чувствую, как они смешиваются с его прикосновениями.

— Не тем Глебом, который обманывал женщин и не видел проблемы в изменах, — продолжает он. — А Глебом, которому хочется любить и целовать одну женщину.

Я зажмуриваюсь на секунду. Слёзы жгут глаза, и я всем телом вздрагиваю. Мне хочется верить ему. Мне хочется так сильно, что это почти перекрывает мой страх.

— Я больше не хочу лгать, Марго, — шепчет он, приближая своё лицо к моему. — В этом нет жизни. И жить я смогу только рядом с тобой. Если прогонишь, я приду вновь.

Я открываю глаза. Смотрю в его карие глаза, в которых плещется такое отчаяние, такая нежность, что я на секунду забываю как дышать.

— Не хочу я тебя прогонять, — признаюсь я, и мой голос срывается на рыдание. — Я не хочу, чтобы ты уходил.

Он смотрит на меня секунду. Я чувствую, как его пальцы сильнее сжимают моё лицо, будто он боится, что я исчезну.

— Тогда я не уйду, — говорит он.

И целует меня.

Его губы касаются моих, и мир замирает. Яблони вокруг нас, вечернее солнце, стрекот кузнечиков — всё исчезает.

Остаются только его губы и мои. И его руки, которые сжимают моё лицо.

Я чувствую вкус своих слёз на его губах. Солёный, горький. И его вкус — терпкий, мужской, с оттенком мяты и летнего вечера.

Мои руки сами поднимаются и касаются его груди, чувствуют, как бьётся его сердце — сильно, часто, отчаянно.

Он целует меня нежно. Его губы скользят по моим, уверенные и тёплые. Его пальцы запутываются в моих волосах у затылка.

А потом поцелуй становится глубже. Он отчаянно прижимает меня к себе, как его руки скользят по моей спине, притягивая меня ещё ближе. Его дыхание сбивается, становится тяжёлым и прерывистым.

Я открываю рот, и его язык касается моего. Сначала робко, потом увереннее.

Где-то далеко хлопает дверь. Слышен голос моей мамы. Папа что-то ей отвечает.

Он прерывает поцелуй. Отстраняется на миллиметр, касаясь моих губ своим дыханием.

— Давай попробуем быть счастливыми, — шепчет он.

Его голос срывается. Он сдерживается из последних сил.

— Я хочу быть тем, кто тебя обнимает, когда тебе страшно, — продолжает он. — Кто держит тебя за руку, когда ты сомневаешься. Кто просыпается с тобой в одной кровати.

Я всхлипываю. Боже, как же я этого хочу.

— Я хочу, чтобы ты была моей, Марго, — шепчет он. — Не чужой женой. А моей.

— Ты уже сделал меня своей, — говорю я тихо. — В ту ночь, под дождём, когда остановил меня. Ты просто не знал этого. И я не знала.

Его лицо меняется. Как исчезает мрачность, как на смену ей приходит что-то тёплое и уязвимое.

Он прижимает меня к себе. Крепко-крепко, так, что его сердцебиение становится моим.

— Я никуда не уйду, — говорит он мне в макушку. — Я уже пришёл. И я останусь.

Солнце уже почти село. Небо над нами становится лиловым, первые звёзды загораются на востоке.

Сложные люди тоже могут быть счастливы.

И сложные люди знают цену счастью и любви.

Эпилог.