Современное информационное пространство – мусорная свалка. Буквально. В потоках антинаучного, пропагандистского и развлекательного мусора редко попадается что-то стоящее, тем более редко можно найти действительно объективную информацию.

Лидеры общественного мнения (ЛОМ) и просто публичные лица в интернете создают бесконечный поток материалов, которые должны окупаться финансово и медийно. В таком обилии роликов, постов, статей обычные люди вовсе перестали понимать, что к чему. А уж если инфлюенсеры говорят о науке, понятия не имея, что это такое, или об истории собственной страны, за всю жизнь прочитав лишь пару художественных книг, или просто откровенно лгут для одурманивания публики или в угоду государственной или общепринятой, с точки зрения определённых политических субкультур, повесточке, тогда мы и вовсе становимся свидетелями появления альтернативного мира, где нет ничего реального и объективного.

К сожалению, это касается и принципиальных событий, и деятелей нашей истории. В частности и даже в особенности – Иосифа Сталина. Сталина вообще можно по праву считать одной из самых оболганных фигур в истории нашей страны: такое количество искажений и откровенной лжи нужно ещё поискать.

В умах общественности он одновременно «отец народов» и «красный диктатор». Все знают, что во время ВОВ солдаты шли в бой с его именем на устах, однако тут же на него клеят ярлык «кровавый тиран». Что уж говорить о якобы 40 миллионах и якобы растерзанных Сталиным его личных врагах, о том, что Сталин отравил Ленина, что якобы Сталин водил большую дружбу с нацистами и Гитлером в частности… И о многом-многом-многом другом, что ему приписывается на основании «так сказали по телевизору», «мне такое рассказывала двоюродная тётка по отцовской линии» или «такое опубликовал очередной умственно неполноценный монархист». И во всём этом широком перечне чуши нет ни грамма науки. Спасибо большое тем объективным историкам, которые продолжают говорить правду о советском прошлом, однако их так мало, а их время столь ограниченно, что этого определённо недостаточно.

В чём опасность бесконечного распространения псевдоисторических сказок?

Одурманивание людей ведёт к тому, что они не знают даже базовые факты об истории своей родной страны. История – это большая и важная часть нашего культурного наследия, нашего самоуважения, нашего понимания о том, кто мы есть, куда движемся, кто были наши предки, чего они достигли. Это повод для гордости и пример для подражания, а иногда наоборот – признания ошибок и понимания, как делать не нужно. Ложь о нашей истории и людях, которые внесли неоценимый вклад в развитие страны и общества, совершали подвиги, научные открытия, были прекрасными руководителями, – это кривое зеркало, которое никогда не позволит нам разобраться в исторических уроках и сделать выводы, чтобы двигаться дальше.

Превратный взгляд на историю, как правило, связан с конкретным идеологическим вектором и иногда – с политическим заказом. Если вам врут, значит, хотят в чём-то убедить, склонить к своей ложной точке зрения, направить в сторону, которая не имеет никакого отношения к истине. А уж если врут о советском строе, то точно хотят от него отвернуть, и это понятно, ведь социализм – это про прогресс, про социальную справедливость, про уничтожение частной собственности (на средства производства). Всё это невыгодно тем, кто сегодня рулит экономикой и политикой, а значит, все рупоры масс-медиа будут направлены в обратную сторону: вас будут убеждать, что СССР – Мордор, Сталин – почти Гитлер, а съеденные им дети будут сниться вам в кошмарах, если вы не покаетесь. Наша задача – разорвать путы пропаганды, постараться разобраться в вопросе посредством науки, а не телевидения или религиозных мантр. Если мы действительно хотим быть не телезомби, которыми легко манипулировать, а суверенно мыслящими личностями.

Возвращаясь к нашему примеру – к примеру Сталина, мы видим, что тут всё непросто: ложь о нём распространялась в разные периоды по разным причинам, о чём мы будем здесь рассказывать, но в нашей стране сегодня личность Сталина извращается уж совсем нагло. Его личность используют, правда используют только в бредовом контексте «он был имперец, сильная рука, за русских», совершенно забывая настоящего Сталина, который был интернационалистом до мозга костей, стоял у руля пролетарского государства (государства рабочих), не был имперцем в общепринятом смысле этого слова, не поклонялся капиталистическому миру, не стоял на коленях, чтобы приняли в клуб «золотого миллиарда», повышал уровень жизни своих граждан, руководил индустриализацией, а не убивал промышленность. Такой Сталин не нужен, не интересен, он даже вреден и враждебен. Поэтому его пытаются или забыть, или извратить и развернуть в свою сторону.

Исторические фальсификации – это серьёзная и неподъёмная для небольшой книги тема. Однако её необходимо коротко объяснить, чтобы читатель понимал, откуда «торчат уши» фальсификаций сталинской эпохи.

История как наука, к сожалению, всегда была политическим инструментом, средством для достижения конкретных целей и реализации амбиций власть имущих. Фальсифицировать историю – значит заведомо ложно описывать или трактовать те или иные события. Это можно делать, чтобы превратить якобы исторические «факты» в идеологическое, политическое оружие: им можно воевать против других государств и политиков, народов, граждан своей собственной страны или отдельных социальных групп; иногда фальсификацию используют, чтобы самоутвердиться в роли учёного – получить славу, общественное признание за короткий срок путём подготовки «сенсации», которая якобы в корне перевернёт существующие представления о прошлом. Вариантов, почему те или иные лица занимаются историческими фальсификациями, крайне много, подробно на них останавливаться смысла нет.

Как можно фальсифицировать историю?

Методов много, но в частности:

• можно подделывать или последовательно некорректно использовать источники и литературу. Например, нагло использовать в своём анализе недостоверные исторические источники (ярким примером может служить «Велесова книга») или выбирать только подходящие источники и книги (только белогвардейские и, наоборот, лишь советские агитки), делая, таким образом, свои выводы односторонними и необъективными;

• прямо измышлять факты, которые вообще не содержатся в исторической литературе или исторических источниках.

К сожалению, среди фальсификаторов можно найти как не учёных (журналистов, политиков, блогеров и пр.), так и вполне себе светил исторической науки, которые в угоду политической конъюнктуре или встраиваясь в определённую идеологическую парадигму, усиленно фальсифицируют прошлое нашей страны и мира.

С фальсификациями можно и нужно бороться, но, к сожалению, компетентных историков в современном информационном обществе становится всё меньше: многие молодые специалисты предпочитают не рыться в архивах в целях написания трудов с новейшими историческими открытиями, а переписывать из книги в книгу одну и ту же информацию, иногда по-новому компилируя её. Хотя, конечно, есть большое количество честных историков, и они продолжают трудиться, благодаря чему мы ещё видим прорывы в исторической области, разбор и опровержение существующих фальсификаций.

Как мы уже отмечали, фальсификации не просто не обошли сталинский период и саму личность Иосифа Виссарионовича, но и знатно по ним оттоптались.

Здесь вам и фейковое убийство Ленина Сталиным, не имеющая отношения к действительности «стратегия забрасывания мясом» врагов во время финской войны и начало ВОВ по воле, конечно, Сталина. Тут вам и «богатая жизнь диктатора Сталина» – «грузина, который ненавидел русских», и «специально устроенный голодомор», и «массовое уничтожение крестьян в период коллективизации», и «40 миллионов репрессированных, расстрелянных, съеденных в 1930-е годы», и «большая дружба с Гитлером», и многое-многое-многое другое. Сюда же, конечно, нужно отнести приравнивание сталинского режима к гитлеровскому, когда личность Гитлера и вовсе ставится на одну плоскость со Сталиным.

Вот, например, очередной выпуск на канале «Спас» от 21.12.2023 (с 9:25), в котором обсуждается сталинская политика. Недолго думая, казалось бы, кандидат исторических наук, профессор Николо-Угрешской духовной семинарии заявляет: «Интересы Сталина противоречили интересам народа и во время коллективизации, и во время голода 1942–1943 гг., но во время ВОВ он был заинтересован победить, иначе он бы в живых мог не остаться и от власти бы его отстранили. Но советский народ тоже был заинтересован победить… Возник момент, когда интересы народа и интересы Сталина совпали, и это помогло победить. При этом Сталину было абсолютно всё равно: 2 миллиона сюда, 2 миллиона туда потерь…»

А вот либеральный пропагандист Максим Кац[1] рассказывает о том, что «формат Большого террора не предполагал никаких чётких критериев отбора тех, кого будут репрессировать и расстреливать. Наоборот, этот отбор был случайным и иррациональным. По ночам воронки забирали профессоров и студентов, директоров заводов и простых рабочих, коммунистов и беспартийных, домохозяек и священников. В этом, кстати, отличие сталинских репрессий от гитлеровских: у нацистов внутренний враг был определён заранее и конкретно. У нас им мог стать любой… Целью и смыслом этого периода было посеять страх в обществе, сломить волю людей и уничтожить любое инакомыслие». Кац не забывает снабжать свои рассказы «достоверными» и релевантными иллюстративными примерами, сравнивая цифры репрессий 1930-х годов с уничтожением всех жителей современного Ижевска. Тут же он пробивает в вас слезинку, рассказывая, что масштабы убийств сравнимы с тем, что людей в многоэтажках вашего района расстреляют сегодня, а соседнего – завтра, и так дальше и дальше.

Сталинские цитаты вырываются из контекста или напрямую ему приписываются.

А вот и учитель истории, и либеральная пропагандистка Тамара Эйдельман[2], рассказывающая (01:26:00) об осознанном физическом уничтожении Сталиным всех без разбора: «Сталин в начале 1930-х годов осознанно хотел уничтожить физически или сломить (для него особой разницы не было) те группы, которые угрожали его власти… Ну, например, интеллигенцию. Ну, например, инженеров, техническую интеллигенцию… Он ощущает угрозу, идущую от партийной элиты, и будут аресты и уничтожение партийной верхушки. И точно так же ему угрожает крестьянство, которое приобрело определённую силу за годы НЭПа, определённую независимость, расправило плечи впервые за много лет, почувствовало возможность работать… Эти люди ему страшны… Украинское крестьянство, за счёт богатства украинской земли, развития украинского сельского хозяйства оно было сильно… Хотел ли Сталин уничтожить украинцев как народ? У меня ощущение, что Сталину было вообще на все народы наплевать – на грузин, на евреев, на украинцев…»

Стоит ли говорить, что все вышеперечисленные высказывания, а также миллионы других, создающих абсолютно неадекватный, людоедский, человеконенавистнический образ Сталина, как правило, либо ничем не подкрепляются, либо подкрепляются совершенно одиозными материалами, которые можно в лучшем случае назвать художественным высказыванием. Информация трактуется односторонне, не формируя цельную картину для зрителя /читателя.

Выборка подобных фальсификаций воистину богатая и преимущественно лживая.

В этой книге мы будем скрупулёзно и последовательно разбираться в каждой из фальсификаций, стараясь дать читателю максимально объективную и честную картину происходящего. В этой работе никакого обеления Сталина и его деятельности не будет – только сухие исторические факты, потому что Сталин не нуждается в священном ореоле безгрешности. Он человек и политик, который совершал ошибки, имел массу недостатков, и это нормально, об этом нужно говорить, но говорить честно и научно.

Теперь будем с вами разбираться, откуда ноги растут у всех антисталинских мифов.

Первый гвоздь в метафорическую крышку гроба (хотя и гроба ещё никакого не было – Сталин был живее всех живых) вгонял (наравне с рядом других антисоветчиков, антикоммунистов), как ни странно, Л. Д. Троцкий. По существу, именно Троцкий заложил мощную основу для будущего плана хрущёвской десталинизации, которая базировалась на откровенно лживых основаниях.

Это становится понятным благодаря новейшим архивным открытиям: во-первых, сотням документов из бывших секретными советских архивов, которые постепенно рассекречивались и публиковались (и это происходит по сей день); во-вторых, открытию гарвардского архива Л. Троцкого и архива в институте Гувера; в-третьих, постепенной обработке архивных данных историками из разных стран.

Уже в 1930-е гг. Троцкий находился в США, откуда начал строчить свои «объективные статьи»: понятно, что ни о какой объективности тут речи быть не может. Троцкий – политический оппонент Сталина и партии в целом, покинувший советскую страну. Понятно, что он набросился с критикой и на строй, и на большевиков, и на отдельную личность, к которой испытывал ненависть. Высказывания Троцкого о Сталине, партии, советской власти в этой связи следует принимать критически.

Тут стоит отметить, что в начале 1930-х отношение к Сталину в США среди обывателей было скорее нейтрально-положительным, чему крайне способствовали статьи New York Times 1920-х – 1930-х годов. В 1921 году самое влиятельное американское издание NYT решило написать серию статей о России после революции, и для достоверности туда отправили своего корреспондента, так как до 1921 года все материалы о революции и положении дел в России писали в основном по слухам, домыслам и недостоверной информации, например, в течение двух лет (1917–1919) на страницах издания регулярно появлялись материалы о том, что власть большевиков пала, а Ленин и Троцкий спешно покидают Россию. В одном из выпусков даже утверждалось, что Ленин был убит. Подобные откровенно недостоверные публикации сильно подрывали репутацию и авторитет газеты, поэтому руководство решило отправить собственного корреспондента поближе к месту событий – в Ригу. Выбор пал на молодого журналиста Уолтера Дюранти, который уже успел завоевать известность благодаря своим репортажам о Первой мировой войне. Примечательно, что поначалу его взгляды практически не отличались от мнения большинства западных обозревателей.

Находясь в Прибалтике, Дюранти воспринимал большевиков как фанатиков, скрывающих в карманах бомбы и готовых уничтожить любые буржуазные правительства. Его серия материалов под заголовком «Красные хотят войны с Америкой» в течение нескольких недель не сходила с первых полос иностранных изданий, в целом его антибольшевистские публикации были очень успешными. Но его мнение изменилось после того, как Дюранти лично прибыл в Москву, где последующие 14 лет работал в столичном бюро New York Times (1922–1936). Большая часть работ журналиста опубликована в тот период, когда Сталин проводил в жизнь первую пятилетку коллективизации (1928–1932), он дважды брал интервью лично у Сталина, и эти интервью печатали в NYT.

Он не был коммунистом и не отзывался о Сталине и большевиках исключительно благоприятно, у него было собственное, очень своеобразное видение СССР и его политики, и можно сказать, что благодаря его статьями в NYT о Сталине и СССР стало формироваться мнение скорее нейтрально-положительное. В 1932 году он получил Пулитцеровскую премию за разоблачение мифов западной пропаганды о голодоморе (статья «Russians hungry, but not starving»), якобы искусственно устроенном Сталиным. В 1935 году он выпустил сборник «Duranty Reports Russia», который был ориентирован на западного читателя и описывал наиболее значимые события 1920-х – 1930-х годов в России и СССР, а также книгу «I write as I please» – «Пишу как хочу», в которой он описывал свою жизнь в Советской России.

К слову, вы можете сами посмотреть, какое сейчас отношение к Уолтеру Дюранти в западной прессе и либеральных СМИ у нас: его и премии постарались лишить, обвинив в том, что он «замалчивал» факты про голодомор, хотя мог бы их, наоборот, доводить до сведения общественности. В общем, как «неудобный» для западной пропаганды журналист, он был предан своеобразной анафеме и подвергается до сих пор всяческим гонениям. Это довольно частая история – в дальнейшем мы ещё упомянем, как историки на Западе пытались разоблачить мифы про голодомор, а их книги просто запрещали к продаже.

Собственно, как мы уже сказали, в начале 1930-х нейтрально-позитивное мнение о Сталине и СССР необходимо было менять на более соответствующее требованиям пропаганды, в СССР стали приезжать другие иностранные журналисты, такие как выходец из Польши Юджин Лайонс или настоящий английский шпион Малкольм Маггеридж, работавший на Чемберлена, которые по возвращении из СССР принялись писать помойные статьи про СССР и Сталина, пытаться опровергнуть Дюранти. Тот же Маггеридж, пробыв всего полгода в СССР, заявил на весь мир в своей газете Manchester Guardian, что Уолтер Дюранти – «наибольший лжец, каких он только знает в журналистике», потому что большевики специально своими собственными руками (буквально: by their hands) уничтожают население. Примечательно, что в 2008 году во время мероприятий, посвящённых 75-летию голодомора, Малкольм Маггеридж и его коллега Гаррет Джонс посмертно получили от правительства Украины орден Свободы «за исключительную службу стране и её народу» (казалось бы, при чём тут Украина).

И тут в поле зрения крупных изданий попадает Троцкий, который уже в 1930-е гг. начинает не только писать статьи о Сталине, но и выпускает о нём целую биографию (старое доброе – «Я гналась за вами три дня, чтобы сказать, как вы мне безразличны»). Именно работы Троцкого лягут в основу трактовки образа Сталина на Западе, а потом уж – хрущёвских докладов в нашей стране. Из наиболее ярких статей следует выделить «Сверх-Борджиа в Кремле», «Иосиф Сталин», «Сталин – интендант Гитлера», «Двойная звезда: Гитлер – Сталин» и, конечно, саму биографию, которую мы уже упомянули.

Многие статьи печатали по прямому заказу американской прессы, как, например, «Сверх-Борджиа в Кремле», подготовленная Троцким для издания Life. В ней он, по сути, обвиняет Сталина в том, что тот, желая дорваться до власти, отравил Ленина. Все троцкистские обвинения строятся на домыслах и сплетнях (что вы можете понять, прочитав статью – она есть в открытом доступе).

«Но для Сталина вопрос шёл не об общем ходе развития, а о его собственной судьбе: либо ему теперь же, сегодня удастся стать хозяином аппарата, а следовательно – партии и страны, либо он будет на всю жизнь отброшен на третьи роли. Сталин хотел власти, всей власти во что бы то ни стало. Он уже крепко ухватился за неё рукою. Цель была близка, но опасность со стороны Ленина – ещё ближе. Именно в этот момент Сталин должен был решить для себя, что надо действовать безотлагательно. У него везде были сообщники, судьба которых была полностью связана с его судьбой. Под рукой был фармацевт Ягода. Передал ли Сталин Ленину яд, намекнув, что врачи не оставляют надежды на выздоровление, или же прибегнул к более прямым мерам, этого я не знаю. Но я твёрдо знаю, что Сталин не мог пассивно выжидать, когда судьба его висела на волоске, а решение зависело от маленького, совсем маленького движения его руки»[3].

По заказу того же американского журнала была написана и статья «Иосиф Сталин», причём она вызвала много негативных откликов от сторонников Сталина в США.

«В период Октябрьской революции Сталин более чем когда-либо воспринимал свою карьеру как ряд неудач. Всегда являлся кто-нибудь, кто его публично поправлял, затмевал, отодвигал. Его честолюбие не давало ему покоя, как внутренний нарыв, и отравляло его отношение к выдающимся людям, начиная с Ленина, мнительностью и завистливостью. В Политбюро он почти всегда оставался молчаливым и угрюмым. Только в кругу людей первобытных, решительных и не связанных предрассудками, он становился ровнее и приветливее. В тюрьме он легче сходился с уголовными арестантами, чем с политическими.

…Сталин есть самая выдающаяся посредственность бюрократии. Сила его в том, что инстинкт самосохранения правящей касты он выражает твёрже, решительнее и беспощаднее всех других. Но в этом его слабость. Он проницателен на небольших расстояниях. Исторически он близорук. Выдающийся тактик, он не стратег. Это доказано его поведением в 1905 году, во время прошлой войны, 1917 годом. Сознание своей посредственности Сталин неизменно несёт в самом себе. Отсюда его потребность в лести. Отсюда его зависть по отношению к Гитлеру и тайное преклоненье перед ним» (Л. Троцкий «Иосиф Сталин», 22 сентября, 1939 г.)[4].

Это лишь малая часть «трудов» Троцкого, которые удачно встроились к тому времени в уже формирующуюся мейнстримную антисталинскую повестку. Троцкий был ко времени и к месту.

В конце 1930-х и начале 1940-х западные СМИ начинают активно раскручивать тему про договор о ненападении между Германией и СССР, печатается огромное количество карикатур, посвящённых этому событию.

Тот же Троцкий, равно как и другие западные антисоветчики и антисталинисты начинают активно печатать статьи, в которых Сталин сравнивается с Гитлером, а коммунизм приравнивается к фашизму (что, к слову, запрещено делать в РФ). Примерами тому служат статьи «Сталин – интендант Гитлера», «Двойная звезда: Гитлер – Сталин».

Надо отметить, что Уолтер Дюранти, который уже покинул СССР к тому времени, в 1940-м написал статью «Российско-германское партнерство», которая во многом противоречила основной линии западной пропаганды. В статье он предлагал взглянуть на события с той стороны, что СССР подписал соглашение, понимая, что оно не будет исполнено. Дюранти задаётся вопросом, является ли советско-германская дружба подлинной или мнимой, действительно ли это союз или только его фикция, делая выводы в пользу второй версии.

В годы Второй мировой войны, особенно после перелома в 1942 году, когда советские войска перешли в наступление, такая активная антисталинская и антисоветская пропаганда практически сошла на нет. В те годы материалы о союзной державе закономерно носили либо сдержанно положительный, либо откровенно восхищённый характер. Это подтверждают заголовки ведущих западных изданий того времени: «Историческая осада завершена. Руины Берлина сданы Красной армии разбитыми немецкими войсками» (The New York Times, 3 мая 1945 года); «Черчилль приветствует победу, отмечает вклад России и присоединяется к ликующей толпе» (The New York Times, 9 мая 1945 года); «Москва отмечает триумф над Германией» (The Times, 10 мая 1945 года); «С этого дня знамя свободных народов будет реять над Европой» (Le Monde, 11 мая 1945 года); «Восхождение и крах Третьего рейха. Долгий путь к победе. Триумфы России» (The Times, 8 мая 1945 года).

В статьях мая 1945 года подобные оценки встречались постоянно. В них говорилось о «нашем великом русском союзнике», чью роль в победе «невозможно переоценить». Подчёркивалось, что именно Советский Союз три года держал на себе главный удар вермахта, а также восхвалялись «отвага и стратегическое мастерство, приведшие Россию к победе» и «невероятные жертвы, на которые пошёл русский народ ради триумфа в войне».

Затем наступает относительное затишье, до конца сороковых оголтелой лжи и разгромных статей про вчерашних союзников почти не публикуют, но к началу 1950-х антисталинская пропаганда возобновляется, набирая новые обороты после смерти Иосифа Сталина.

Особое развитие и удар молотом по авторитету и деятельности Сталина наносит Н. С. Хрущёв своим «секретным докладом» – «О культе личности и его последствиях», который он зачитал на закрытом заседании XX съезда КПСС. В докладе он описывает Сталина как кровожадного тирана, виновного в более чем двадцатилетнем терроре в советской стране.

Любопытно, что предшествовало появлению доклада. В 1955 г. Хрущёв берёт под свой контроль Общий отдел ЦК, в ведении которого находились секретные партийные архивы. По оценке историка В. П. Наумова, «в 1955 г. по распоряжению Хрущёва были уничтожены бумаги Берии, документы о Сталине и о других руководителях партии. Всего было уничтожено 11 бумажных мешков. Чем более надежно скрывались документы, тем более эмоционально осуждал Хрущёв преступления, в которых сам принимал участие».

Атакуя Сталина, Хрущёв не только старался выгородить себя, о чём мы ещё скажем позднее, но и пытался дискредитировать Молотова – ближайшего сталинского сподвижника. Вскоре Президиум ЦК принимает решение о создании комиссии по реабилитации, которую возглавил секретарь ЦК КПСС П. Н. Поспелов. В течение последующих месяцев работы этой комиссии члены Президиума ЦК получали от комиссии доклады, в которых вина за то или иное обнаруженное беззаконие возлагалась исключительно на Сталина и самых ближайших к нему руководителей.

9 февраля Президиум рассмотрел итоги работы комиссии Поспелова. Стоит сказать, что комиссия не занималась пересмотром дел, то есть её работа не имела никакого отношения к особым судебным процедурам. Происходила лишь внутренняя ревизия материалов архивов и подготовка доклада для руководства партии и позднее – выступления Н. С. Хрущёва на XX съезде.

Доклад вскоре прозвучит и поразит коммунистическую общественность всего мира. В нём Хрущёв нагло и безапелляционно давил на авторитет Ленина, причём ссылался он на «Письмо к съезду», а именно – на характеристики в нём, которые были даны ряду партийных руководителей. Достоверность конкретно этой части «Письма» до сих пор не установлена. Но для Хрущёва это неважно.

«В декабре 1922 года, в письме к партийному съезду, Владимир Ильич писал: “Став Генеральным секретарем партии, товарищ Сталин сосредоточил в своих руках огромную власть, и я не уверен в том, что он всегда будет в состоянии использовать эту власть с необходимой осторожностью”.

Это письмо – политический документ огромного значения, известный в истории партии как политическое завещание Ленина, был распространён среди делегатов XX съезда КПСС. Вне всякого сомнения, вы его уже неоднократно читали и будете ещё перечитывать не один раз. Я прошу вас обратить внимание, в какой форме Владимир Ильич выражал своё волнение о будущности партии, народа, государства, о будущем руководстве партии»[5].

Хрущёв намеренно противопоставляет Ленина и Сталина в своём докладе, чтобы создать себе авторитет истинного ленинца и борца с узурпатором власти и диктатором Сталиным. Далее в докладе он продолжает: «Мы должны серьёзно рассмотреть и проанализировать этот вопрос для того, чтобы мы могли предупредить всякую возможность повторения в какой-либо форме того, что имело место при Сталине, который абсолютно не терпел коллективности в руководстве и в работе и который практиковал грубое насилие не только по отношению ко всему, что противоречило его мнению, но также и по отношению к тому, что по мнению его капризного и деспотического характера, казалось, не соответствовало его взглядам.

Сталин действовал не методами убеждения, разъяснения и терпеливого сотрудничества с людьми, а путем насильственного внедрения своих идей и требования безусловного себе подчинения. Тот, кто выступал против такого положения вещей или же пытался доказать правоту своих собственных взглядов, был обречён на удаление из числа руководящих работников, на последующее моральное и физическое уничтожение. Такое явление произошло в период времени, последовавший вслед за XVII съездом партии, когда значительное число выдающихся партийных руководителей и рядовых активистов, являвшихся честными и искренними борцами за дело коммунизма, пали жертвой деспотизма Сталина»[6].

Читатели могут сами изучить этот доклад, чтобы оценить всю степень агрессивности нападок на Сталина – бывшего соратника Хрущёва и человека, который, по существу, самому Хрущёву и дал путёвку в жизнь.

Стоит сказать, что блок социалистических стран, не согласных с решениями XX съезда КПСС, выглядел очень внушительно. Такие взгляды разделяли компартии Китая, Албании и в известной степени Северной Кореи, Вьетнама, Румынии, Индонезии и некоторые другие. Причины такой позиции были разные.

Например, главное недовольство Мао Цзэдуна вызвали тезисы XX съезда КПСС о мирном пути социалистической революции и возможности предотвращения мировых войн, поскольку они противоречили его представлениям о том, что «винтовка порождает власть», а также вопрос критики Сталина и всей сталинской политики. О критике Сталина здесь было сообщено только высшим партийным руководителям. Наиболее негативную позицию в отношении критики Сталина занял руководитель социалистической Албании – Э. Ходжа.

Разбор речи Хрущёва уже проводило огромное число историков, но одного из наиболее ярких я бы хотела выделить – это американский профессор, исследователь сталинского периода СССР Гровер Ферр. В период 2005–2006 гг. он написал книгу «Антисталинская подлость»[7], в которой осветил 61 обвинение Хрущёва в адрес Сталина (а также в ряде случаев – в отношении Берии) на основе уже рассекреченных архивных данных.

Из 61 обвинения, он убежден, 60 – доказуемо лживы, а именно:

• что сам Сталин раздувал собственный культ;

• попытка подтянуть (как мы уже, кстати, отметили) под антисталинскую аргументацию якобы «ленинское завещание»;

• унижение Сталиным маршала Жукова;

• что развязывание и ужесточение репрессий – исключительно продуманная и человеконенавистническая сталинская политика;

• и многие другие.

И это притом что Ферр открыто говорит: ещё не все данные имеются у нас на руках, однако даже их достаточно, чтобы разгромить этот доклад в пух и прах. Почему Хрущёв вообще решил обрушиться с критикой на личность своего бывшего товарища по партии и руководителя Советской России, мы обсуждать не будем, ведь и этому посвящено большое количество работ иных исследователей. Скажем только, что непосредственно замешанный в реализации репрессий 1936–1937 годов Хрущёв был крайне заинтересован объявить виноватым именно Сталина, который, в связи со своей смертью, ответить ему уже не был способен.

Л. М. Каганович утверждал, что он и ряд других членов Президиума критиковали текст доклада: «Кроме того, товарищи говорили, что мы просто не можем редактировать доклад и вносить нужные правки, которые необходимы. Мы говорили, что даже беглое ознакомление показывает, что документ односторонен, ошибочен. Деятельность Сталина нельзя освещать только с одной стороны»[8].

Ощущая отсутствие однозначной поддержки со стороны членов Президиума ЦК, Хрущёв шёл на определённый риск. Он изо всех сил пытался создать впечатление, что доклад подготовлен от имени всего Президиума ЦК. Наконец доклад Хрущёвым было предложено зачитать после выборов в центральные органы партии, ведь те, кто оказался бы несогласным с его текстом, голосовали бы против него и его сторонников в ходе выборов.

Почему доклад был воспринят на съезде столь тихо, безропотно? На это сложно однозначно ответить. Например, Молотов объяснял причины своего молчания так: «Я считаю, что при том положении, которое тогда было, если бы мы, даже я, выступили с такими взглядами, нас бы легко очень исключили. Это вызвало бы, по крайней мере в некоторых слоях партии, раскол. И раскол мог быть очень глубоким. Вот Тевосян, тогдашний министр чёрной металлургии, он мне кричал: “Как это так? Как это так?” Он сталинист, да. То же самое Юдин, посол в Китае». Точно таким же образом объяснил своё отступление перед позицией Хрущёва и Каганович[9]».

В случае обострения борьбы в руководстве партии Хрущёву могли быть предъявлены обвинения за многие нарушения законности, и на то были веские основания. Позднее в записке комиссии Политбюро ЦК КПСС, составленной в декабре 1988 г., говорилось следующее: «В архиве КГБ хранятся документальные материалы, свидетельствующие о причастности Хрущёва к проведению массовых репрессий в Москве, Московской области… Он, в частности, сам направлял документы с предложениями об арестах руководящих работников Моссовета, Московского обкома партии»[10]. По словам историка Юрия Жукова, «Хрущёв сумел подозрительно быстро разыскать и «учесть» в Московской области, а затем и настаивать на приговоре к расстрелу либо высылке 41 305 «бывших кулаков» и «уголовников».

Став главой партийной организации Украины в 1938 г., Хрущёв развернул репрессии в этой республике, о чём говорилось в вышеупомянутой записке: «Лично Хрущёвым были санкционированы репрессии в отношении нескольких сот человек… Летом 1938 г. с санкции Хрущёва была арестована большая группа руководящих работников партийных, советских, хозяйственных органов и в их числе заместители председателя СНК УССР, наркомы, заместители наркомов, секретари областных комитетов партии. Все они были осуждены к высшей мере наказания и длительным срокам заключения»[11].

Полностью игнорируя исторический контекст, сложности социальных и политических процессов 1930-х гг., роль Ягоды и Ежова, равно как и многих других функционеров, а также, наконец, собственное участие в репрессиях, Хрущёв переложил всю вину лично на Сталина. Не дав потрясённым делегатам съезда обсудить доклад и вообще перевести дух, Хрущёв объявил перерыв в работе.

XX съезд даёт толчок нападкам на Сталина, который подхватывают хрущёвские прихвостни, кроме того, они были продублированы и многими антикоммунистами периода холодной войны по типу Роберта Конквеста: «По-видимому, не может быть сомнений в том, что Каганович и другие приверженцы терроризма делали всё возможное, чтобы отговорить Сталина от любого смягчения его политики. Ибо партия простила бы Сталину что угодно, а смена политической линии могла определённо привести к падению всей клики. Гораздо более сомнительно, требовались ли Сталину подобные увещания: его подозрительность и самолюбие были так сильны, что не нуждались в сколько-нибудь заметной поддержке со стороны советников. Вероятно, Хрущёв правильно определил, кто на кого влиял, когда заметил: „Произвол одной личности допускает и поощряет проявление произвола другими лицами”»[12].

После свержения Хрущёва публичная критика Сталина практически прекратилась, хотя некоторые антисталинисты, вроде помощника Хрущёва Владимира Лебедева, добились разрешения публиковать «Один день Ивана Денисовича» и другие антисталинские произведения. При Брежневе, Андропове и Черненко имя Сталина в публикациях старались употреблять по минимуму. Если требовалось сказать о чём-то положительном, происходившем в период сталинского правления, например, о стройках первых пятилеток, то в тех текстах, в которых до 1953 г. употреблялось слово «Сталин», вместо него теперь фигурировало «партия», «большевики» или «ВКП(б)». Также была табуирована тема политических репрессий, притом не только в сталинский, но и в ленинский период.

Однако во время нахождения у власти М. Горбачёва и Б. Ельцина такая пропаганда снова начинает твориться руками антисталинских историков. Уже становится ясным зачем: чтобы оправдать гибельный курс, который решают проложить партийные вырожденцы, а именно – сворачивание социалистического строительства и возрождение капитализма, в котором они будут на коне, в котором они войдут в элитный клуб богатых и исключительных, станут «белыми людьми» наравне с американскими и прочими партнёрами.

Вот, например, отрывок из доклада Горбачёва «Октябрь и перестройка: революция продолжается» (02.11.1987)[13].

«Но сказанное не вскрывает всей сложности того периода. Что здесь произошло? Оставалась фактически позади полоса наиболее серьёзных для партии идейно-политических испытаний. Миллионы людей с энтузиазмом включились в работу по осуществлению социалистических преобразований. Стали появляться первые успехи. И в это же время методы, диктуемые периодом борьбы с враждебным сопротивлением эксплуататорских классов, механически переносятся на период мирного социалистического строительства, когда условия изменились кардинальным образом. В стране создаётся атмосфера нетерпимости, вражды, подозрительности. В дальнейшем такая политическая практика расширялась и обосновывалась ошибочной “теорией” обострения классовой борьбы в процессе строительства социализма.

Всё это оказало пагубное воздействие на общественно-политическое развитие страны, обернулось тяжёлыми последствиями. Совершенно очевидно, что именно отсутствие должного уровня демократизации советского общества сделало возможными и культ личности, и нарушения законности, произвол и репрессии 30-х годов. Прямо говоря – настоящие преступления на почве злоупотребления властью. Массовым репрессиям подверглись многие тысячи членов партии и беспартийных. Такова, товарищи, горькая правда. Был нанесён серьёзный ущерб делу социализма и авторитету партии. И мы должны прямо сказать об этом. Это необходимо для окончательного и бесповоротного утверждения ленинского идеала социализма.

Сейчас много дискуссий о роли Сталина в нашей истории. Его личность крайне противоречива. Оставаясь на позициях исторической правды, мы должны видеть как неоспоримый вклад Сталина в борьбу за социализм, защиту его завоеваний, так и грубые политические ошибки, произвол, допущенные им и его окружением, за которые наш народ заплатил великую цену и которые имели тяжёлые последствия для жизни нашего общества. Иногда утверждают, что Сталин не знал о фактах беззакония. Документы, которыми мы располагаем, говорят, что это не так. Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна. Это урок для всех поколений.

Конечно, вопреки утверждениям наших идейных противников культ личности не был неизбежным. Он чужд природе социализма, представляет собой отступление от его основополагающих принципов и, таким образом, не имеет никакого оправдания. На XX и XXII съездах партия сурово осудила и сам культ Сталина, и его последствия. Мы знаем теперь, что политические обвинения и репрессии против ряда деятелей партии и государства, против многих коммунистов и беспартийных, хозяйственных и военных кадров, учёных и деятелей культуры были результатом преднамеренной фальсификации».

Антисталинская кампания, которая проходила под лозунгами необходимости «гласности» и построения социализма «с человеческим лицом», постепенно стала перерастать в огульную критику советской власти, в антикоммунизм. Эта пропаганда последовательно ведётся и усиливается, достигая кульминации к моменту разрушения СССР и ликвидации КПСС.

Важно ещё раз подчеркнуть: именно антисталинская пропаганда, которая проводилась якобы с опорой на «верное» понимание Ленина и необходимость уничтожить «культ диктатора», начала раскручивать спираль. И она раскрутилась вплоть до антисоветизма и антикоммунизма сегодняшних дней. Удар за ударом наносились по первому в мире социалистическому государству и авторитету одного из его лидеров.

Эти процессы создали мощную основу для кризиса авторитета Советского Союза. Из этого кризиса выросли советско-китайские противоречия, «национальный коммунизм», позднее – «еврокоммунизм». Кризис настиг и марксизм – после удара по Сталину многие рядовые члены компартий в разных странах, а также сочувствующие, утратили веру в искренность коммунистических вождей и верность коммунистического представления о мире.

По утверждению М. Горбачёва, это была не только тактика, но и «хитрость» в борьбе за проведение либеральных реформ: «Даже тогда, когда на повестку дня стал вопрос о выходе за рамки сложившихся представлений о социализме, мы ссылались на Ленина, который призывал к „перемене всей точки зрения на социализм”. Ленин и только Ленин был вне подозрения»[14].

Предательство и глупость были на руку западной пропаганде, которая давно вела холодную войну против СССР, мечтая о крушении советского строя, мощнейшего оплота влияния и центра притяжения для других стран.

Парадоксально, но «секретный» доклад был изначально обречён на утечку – ЦК КПСС направил его текст нескольким руководителям братских зарубежных партий. Иностранные журналисты сразу начали осаждать МИД СССР, требуя комментариев о его подлинности; среди них были как западные агентства, так и зарубежная коммунистическая пресса – «Юманите», «Унита», английская «Дейли Уоркер» и другие. Уже 17 марта информация о закрытом заседании стала распространяться через «Рейтер», «Юнайтед Пресс», «Ассошиэйтед Пресс» и прочие агентства.

Коммунистические партии в капиталистических странах ощущали себя обманутыми. В письме руководителя Коммунистической партии Норвегии Э. Левлиена в ЦК КПСС от 22 марта отмечалось, что, хотя сообщения о закрытом заседании «циркулируют в прессе уже много дней, ни пресса, ни какая-либо другая организация здесь в стране не получила от советских кругов ни одного сообщения, которое поставило бы вещи на свои места и дало бы им правильное направление и правильное содержание»; «товарищи, мы считаем свои долгом информировать вас об этом, так как полагаем, что то, что сейчас происходит, наносит огромный ущерб Советскому Союзу и коммунистическому движению»[15].

Ситуацию усугубили шведские коммунисты, которые долгое время оставались в неведении о докладе Н. С. Хрущёва. В резкой статье в печатном органе ЦК КПШ – газете «Ню Даг» – они обвинили СССР в том, что ЦК КПСС скрывает информацию от иностранных коммунистов, но при этом охотно делится ею с буржуазными журналистами.

В итоге ЦК КПСС решил дать возможность ознакомиться с докладом тем руководителям компартий, которые ещё этого не сделали, а также в общих чертах разъяснить его основные положения московским корреспондентам иностранных коммунистических газет.

Мы не будем подробно останавливаться на всех бурных последствиях поспешного и неорганизованного антисталинского курса. Достаточно сказать, что руководители компартий, ранее поддерживавшие Сталина, оказались под жёсткой критикой своих сторонников. В мировом коммунистическом сообществе вспыхнула бурная дискуссия, которая глубоко потрясла социалистическое единство стран и партий, обсуждая личность вождя и саму сущность социализма. Вновь стали обсуждаться давно забытые фигуры – Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев и сам Хрущёв.

Особое внимание вызывают реакции отдельных изданий и спикеров, которые подхватили антисталинизм и распространили его дальше. Например, польская газета, издававшаяся на иврите, «Фолькс Штимме» 4 апреля опубликовала статью «Наша боль и наше утешение», где, используя выдержки из выступления Хрущёва, рассказывалось о якобы репрессиях против евреев в СССР во времена сталинизма. Статья вызвала отклик в США и Израиле: генеральный секретарь Коммунистической партии Израиля Ш. Микунис обратился к Москве с просьбой публично осудить эти факты в целях противодействия антисоветской кампании. Ответа из Москвы не последовало, и партийные лидеры были в замешательстве.

Тем временем по странам Восточной Европы прокатилась волна митингов, демонстраций, студенческих выступлений и забастовок, часто под антикоммунистическими и антисоветскими лозунгами.

Единственной компартией социалистического лагеря, которая открыто не поддержала выступление Хрущёва, стала КПК (Коммунистическая партия Китая). В Китае отвергли тезис Хрущёва о полной неправоте Сталина, сформулировав свою позицию так: «Сталин был великим марксистом-ленинцем, совершившим ряд серьёзных ошибок, не отдавая себе отчёта в том, что это – ошибки». Советские представители в КНР отмечали, что китайские руководители «считали неправильным наше выступление с критикой Сталина без предварительного и тщательного обсуждения этого вопроса в закрытом порядке со всеми братскими партиями». Также китайцы обращали внимание на то, что у них имеются серьёзные «неясности в понимании критики ошибок Сталина»[16]. Остальные компартии не знали, как реагировать, – даже во Франции и Италии, где лидеры М. Торез и П. Тольятти пользовались давним авторитетом, ситуация была крайне напряжённой.

Как отмечает историк М. Ю. Прозуменщиков, положение усугублялось отсутствием разъяснений из Москвы. Несмотря на то, что текст «секретного» доклада был переведён и перепечатан во многих странах, СССР продолжал сохранять молчание, создавая эффект «заговора молчания».

Очевидно, к этому времени в Советском Союзе окончательно убедились в том, что дальнейшее молчание не сулит ничего хорошего и необходимо как-то реагировать. Процесс «десталинизации» стали притормаживать. Понимая, что новый виток обсуждения сталинской темы только добавит силы противникам коммунистов, в СССР отказались от проведения уже намеченного на лето 1956 г. Пленума ЦК КПСС по идеологическим вопросам, на котором планировалось продолжить критику «культа личности Сталина». Пленум был сначала отложен до осени, а потом и вовсе исчез с повестки дня.

Но это было уже неважно. 26 марта 1956 г. Time выпускает очередной выпуск журнала с Хрущёвым на обложке, а журналист Джим Белл пишет: «Во время хрущёвского доклада – со слезами, перечислением интриг, заговоров и контрзаговоров, окружавших последние дни Сталина, кто-то из зала спросил: „Почему вы его не убили?” Хрущёв ответил: „А что мы могли сделать? Тогда был террор”».

5 июня 1956 года текст доклада, переведённый на английский язык, опубликовали газеты New York Times и Washington Post, начал штамповаться вал статей, основанных на «секретном» докладе Хрущёва[17].

Перевод отрывка

Хрущёв «атаковал» Сталина по трём основным направлениям: Сталин тиранизировал Партию (культ личности); он совершил ужасные преступления против верных коммунистов; он едва не проиграл войну.

Нам не нужно проливать слёзы по Партии. Мы могли бы уважать Хрущёва больше, если бы он остановился на других преступлениях: преступлениях коллективизации, в результате которых погибли миллионы; массовых депортациях не только кавказских народов (о которых Хрущёв упоминал), но и евреев, украинцев и мирных жителей прибалтийских государств и Польши; зверствах и предательстве, сопровождавших завоевание половины Европы. Об этих преступлениях Хрущёв ничего не сказал, потому что намеревался сохранить коллективизированное сельское хозяйство и удержать европейские завоевания. Такая избирательность делает его, мягко говоря, предвзятым свидетелем[18].

Как видно, даже хрущёвского доклада западной пропаганде было мало для очернения сталинского периода: лжи надо было ещё больше.

Перевод отрывка из статьи

ОН (Сталин) походил на Гитлера и в другом смысле: у Сталина была выраженная параноидальная черта. Хрущёв говорил о нём: «Сталин был крайне недоверчивым человеком, болезненно подозрительным… Эта нездоровая подозрительность породила в нём общее недоверие даже к выдающимся партийным работникам, которых он знал много лет. Везде и во всём он видел “врагов”, “двуличников” и “шпионов”».

Хрущёв дал это описание, чтобы объяснить массовые чистки и убийства коммунистов в Советском Союзе в сталинскую эпоху, но значение его паранойи было куда шире. Не остаётся сомнений, что Сталин воспринимал окружающий мир как враждебный и угрожающий. Он видел угрозу своей власти не только в амбициозных людях внутри Советского Союза, но и в любой мощной силе за его пределами, то есть в каждой значимой некоммунистической стране.

Сталин, этот гениальный параноик, проповедовал доктрину, которая естественным образом вытекала из этих черт, – доктрину, принесшую огромные страдания и бедствия миллионам людей, но в то же время позволившую беспрецедентный рост экономической и военной мощи.

Распад СССР привёл к торжеству идеологии антикоммунизма. Чуть раньше мы уже сказали о том, что исторические фейки о советском строе и Сталине продолжают не только создаваться с нуля, но и развиваются из тех, что вкинули на страницы печати Троцкий, западные журналисты, хрущёвцы, Ельцин и их сторонники. Важно отметить, что критика Сталина и даже СССР вполне уместна, но она должна быть научна, не должна носить характер оголтелого и бездоказательного антисоветизма, должна учитывать обстановку того времени, в котором жил Сталин и в котором развивалась советская государственность.

Сегодня отношение к Сталину неоднозначно. Сохраняются и появляются новые ненавистники его фигуры, однако есть и усталость от бешеной и бездумной пропаганды. Из ярких примеров пропаганды антисталинизма и антисоветизма можно привести организацию «Мемориал», которая начала деятельность в России в 1992 г. В 2022 г. её деятельность наконец запретили на территории РФ по решению Верховного суда, видимо, десоветизация и фашизация соседней страны чему-то да научила, потому что на Украине и в других странах, где коммунизм приравнивают к немецкому фашизму, например, в Болгарии, такие организации цветут буйным цветом.

Ну и конечно же, как только случился в России «расцвет демократии», тут же повылезали, как поганки после дождя, либеральные пропагандисты, зачастую финансируемые западными фондами и практически все как один признанные ныне иноагентами. Тут вам и советский диссидент Валерия Новодворская.

«Классика жанра – Великая Отечественная. Вот формула нашего массового героизма! Страну наконец-то спустили с цепи, и она, не имея мужества перегрызть глотку собственному Сталину и его палачам, с энтузиазмом вцепилась в горло Гитлеру и его монстрам, когда Хозяин, Большой Брат – дядюшка Джо, – сказал ей: “Фас!”

Четыре года маниакала, а потом Героев Советского Союза и кавалеров ордена Славы трёх степеней за милую душу отправляли в ГУЛаг, зачастую из Бухенвальда на Колыму, не меняя вагоны, только переводя стрелки. И вы хотите, чтобы я поверила, что это можно было сделать с нормальными людьми? Вы хотите, чтобы я считала их мужественными защитниками Отечества и идейными противниками фашизма? Их, роботов Сталина, сдавшихся без боя собственным чекистам? Обяжите ещё и за это Европу и всё прогрессивное человечество вас благодарить. Сталин много лет готовился к войне с Германией (читайте “Ледокол” Виктора Суворова!).

Гитлер успел нанести первый удар, иначе “несокрушимая и легендарная” зашла бы ему в тыл и ударила по Румынии, отрезая нефть. Если бы не 22 июня, Сталину досталась бы не половина Европы, а весь континент, включая Францию и Норвегию, Бельгию и Швецию. Я не прошу вас благодарить Гитлера за его невольную услугу. Но и Сталина не заставляйте меня благодарить. В схватке акулы со спрутом победил спрут»[19].

…И уже ранее упомянутая Эйдельман[20], считающая себя историком, которая целые уроки по биографии Сталина проводит.

И Каспаров[21] тоже не забыл высказаться и продемонстрировать свою тягу к реабилитации фашизма: «Российская интеллигенция продолжает грезить утопиями о том, что если бы не плохой Сталин, то “красный проект” мог бы получиться. Вспоминая 80-летие сталинского террора, нельзя забывать, что он был производным от ленинского, которому в этом году исполняется 100 лет. Машина большевистского террора как способ государственного управления была создана Лениным и уже доведена до “совершенства” Сталиным. Сталин оказался самым талантливым учеником Ленина, который, как это нередко бывало в истории, даже превзошёл своего учителя. Никакого будущего у России не будет, пока не будет окончательно признано, что и Ленин, и Сталин – палачи одного ряда».

С высоких трибун государственные деятели тоже зачастую дают оценку Сталину в рамках заданной парадигмы: например, вспомним резонансное заявление министра образования России Ольги Васильевой.

«Как я могу относиться к Сталину, человеку, тирания которого очевидна? Человеку, на совести которого – и не только на его совести – жертвы политических репрессий. Но при этом мы должны согласиться, что этот человек – государственник. Я его обычно называю большим политиком с большим-большим знаком минус. Это моё отношение, поэтому вряд ли тут можно меня считать сталинисткой», – сказала Васильева.

Это лишь единицы примеров, думаю, что вы и сами зачастую сталкивались с подобными высказываниями современных политиков, медиа-деятелей и просто откровенных лжецов. Люди, которые и так, с точки зрения соцопросов, относятся к Сталину положительно[22][23], продолжают это делать[24], а многие из молодежи задаются вопросом (особенно сейчас, когда явно чувствуется кризис капитализма и его ценностей): «А не лгали ли нам всё это время?» Появляются новые и честные исследователи, которые готовы смотреть на вещи трезво.

Как мы говорили ранее, исторические фальсификации не только создают у нас превратное представление о том, кто мы с вами есть, что есть наша страна и история, но и не дают возможности на основе этого опыта смотреть в будущее, понимать, какой его образ нам подходит, что удачного и неудачного можно взять с собой. Многие националисты, монархисты, либералы ненавидят Сталина и буквально строят свою пропаганду на взращивании ненависти к нему – каждая актуальная новость делается с отсылкой: «А вы хотите как при Сталине?»

Антисталинские мифы активно используют лицемерные политики-карьеристы и пропагандисты антисоветизма, набивая себе авторитет у определённой части наших сограждан. Этот авторитет – лживый, и разоблачение таких деятелей позволяет открывать глаза тем, кто слепо им верит.

В этой главе мы в довольно сжатой форме обсудили, откуда растут ноги у десталинизации. Как вы поняли, пропагандистская линия выглядит довольно просто: западная антисоветская пресса – Троцкий и его сторонники – развенчание хрущёвцами культа личности, подхваченное лидерами ряда других компартий, антикоммунистами всех мастей – подобную повестку продолжили и Горбачёв с Ельциным – ну, а уж после распада Союза остервенелая пропаганда лишь усилилась, воплотившись в работе огромного количества антисоветских учёных, деятелей культуры и пропагандистов. И если с деятелями культуры и работниками медиа ещё более-менее всё ясно (это люди, которые не хотят и зачастую не будут разбираться в исторических фактах), то вот с учёными ситуация куда более печальная. Многие из них работают в этом ключе в угоду конъюнктуре и для построения своей научной, а то и политической карьеры; многие откровенно лживо трактуют исторические источники (а то и фальсифицируют их), а многим просто застилает глаза их субъективная оценка исторического процесса.

Однако осталась плеяда историков, которые критикуют отдельные проявления сталинской политики, что верно, но в то же время не поливают сталинскую историю нашей страны и лично Сталина грязью, объясняя, где ложь, где решения принимались под давлением объективных обстоятельств, а где и вовсе Сталин поступал как действительно мудрый и прозорливый руководитель.

Вечные, с момента прихода Сталина к власти, попытки устроить над ним очередной обвинительный процесс, всегда заканчивались ничем. И сегодняшние многочисленные выпады его врагов ждёт та же участь, ведь личность Сталина никогда не была безгрешной, а искреннюю любовь и понимание русских и других народов нашей страны он уже завоевал своей политикой заботы о судьбе России. Выражая чувства многих советских людей в дни кончины Сталина, поэт Николай Грибачёв написал стихотворение в «Правде» с такими строками:

Равно как и нет конца нападкам на советский период нашей истории. Однако в этой главе мы разобрали значительную часть причин и само содержание этих процессов. Теперь можно перейти к анализу целого пула мифов, наиболее тесно связанных со сталинской политикой, однако в связи с тем, что место в работе ограничено, затронуть всё, разумеется, не получится. Поэтому в последующих работах тема будет продолжена, а сейчас мы перейдём к разбору первого мифа, а именно – мифа о том, что Сталин, чтобы дорваться до власти, отравил своего верного соратника, однопартийца и друга Владимира Ильича Ленина.

Убивал ли Сталин Ленина, чтобы дорваться до власти?

Сталин был действительно амбициозным, жёстким и прямолинейным политиком. И эти качества многие его оппоненты используют для создания образа безжалостного и в этой безжалостности безумного деспота. Одним из ярких примеров таких обвинений справедливо можно считать статьи Льва Троцкого.

В сентябре 1939 г. редактор американского журнала Life договорился с Троцким о публикации двух статей; первая из них – «Иосиф Сталин. Опыт характеристики» – вышла 2 октября, вызвав резко негативную реакцию читателей, которые буквально завалили письмами редакцию, высказывая недовольство и возмущение.

Столкнувшись с таким сильным давлением со стороны аудитории, Life отказался печатать вторую статью Троцкого – «Сверх-Борджиа в Кремле», но гонорар Троцкому всё же выплатили. Позже он пытался продать материал в Saturday Evening Post, но и там публикация сорвалась, так как издательство не хотело столкнуться с тем шквалом негатива от своей аудитории, который обрушился на журнал Life. В итоге статья увидела свет 10 августа 1940 г. в менее известном журнале Liberty с небольшими изменениями в начале текста.

Статья Льва Троцкого, в которой он обвиняет Сталина в возможном отравлении Ленина, не содержит убедительных доказательств или фактов, подтверждающих это обвинение. Вместо этого Троцкий опирается на слухи, домыслы и косвенные обстоятельства, такие как напряжённые отношения между Лениным и Сталиным, просьба Ленина помочь ему с поиском яда во время тяжёлой болезни и кажущиеся странными обстоятельства смерти Ильича. Однако ни один из этих аргументов не подкреплён документальными свидетельствами или объективными данными, а посему является частью лишь политической борьбы, а не объективным анализом событий (я думаю, более чем ясно, что Троцкий не был объективен относительно Советской России).

Все дальнейшие теории и мифы о причастности Сталина к смерти Ленина происходят именно из измышлений Троцкого, высказанных в этой статье, а также в его книге о Сталине. Громогласная речь Хрущёва против культа личности Сталина дала новый виток обсуждению этой версии.

Ну а уж после распада СССР, в 1990-е и 2000-е, когда антисоветская и антикоммунистическая пропаганда зацвела буйным цветом и право высказывать своё особо ценное мнение насчёт всего и вся получили люди, не имеющие отношения к изучению истории, но притом авторитетные в других областях, вроде Радзинского, обилие грязи на личности Сталина и сталинском периоде стало расти с немыслимой скоростью. В том числе активно раскручивается та самая версия Троцкого об убийстве Ленина. Плюс ещё вдобавок «в секретных архивах» «чудом» нашли письмо, якобы написанное Лениным Дзержинскому, в котором он обвиняет Сталина в произошедшем с ним и сообщает, что сходит с ума в изоляции и вообще предчувствует, что с ним хотят что-то сотворить. Это «письмо» сразу же разошлось по разнообразным интернет-пабликам и стало активно использоваться в так называемых «документальных» фильмах.

Позднее было установлено, что это фальшивка, причём сделанная весьма грубо. Но это не мешает антисталинским пропагандистам продолжать активнейшим образом ею пользоваться. Ведь никто не будет проверять подлинность их слов, ведь так?

Сегодня же предлагаю обратиться к реальным фактам, чтобы разобраться в контексте политических событий начала 1920-х, в вопросе борьбы за власть Сталина с другими членами партии и в медицинских фактах о смерти Владимира Ильича.

К 1921 году Ленин начал испытывать сильную усталость, головные боли и проблемы с речью. Врачи отмечали, что он часто жаловался на головокружение и быструю утомляемость. Болезнь В. И. Ленина, первые признаки которой появились в середине 1921 года, протекала своеобразно, не укладываясь ни в одну из обычных форм мозговых заболеваний.

Всё началось с симптоматики в виде головокружений с потерей сознания, усталости, мучительной бессонницы, головных болей. Многие воспринимали такие проявления как признак переутомления и беспокойств, объяснимых годами революции, Гражданской войны, внутрипартийными конфликтами и так далее.

В 1922 году эти симптомы усилились, появились первые признаки поражения сосудов головного мозга. Зиму 1921/22 годов В. И. Ленин пережил тяжело: вновь появились головокружения, бессонница и головные боли.

По свидетельству невропатолога, профессора Л. О. Даркишевича, приглашенного к нему 4 марта 1922 года, «имелись два тягостных для Владимира Ильича явления: во-первых, месяц чрезвычайно тяжёлых неврастенических проявлений, совершенно лишивших его возможности работать так, как он работал раньше, а во-вторых, ряд навязчивостей, которые своим появлением сильно пугали больного»[25].

В мае 1922 года у него случился первый инсульт, после которого у Ленина наблюдались частичные нарушения речи и парез правой руки. В декабре 1922 года и в марте 1923 года Ленин перенес второй и третий инсульты, после чего его состояние значительно ухудшилось. Он утратил возможность активно участвовать в политической жизни и практически перестал говорить. Весной 1923 года Ленин уже не мог самостоятельно писать и вынужден был пользоваться услугами секретарей.

Вот свидетельства его плохого самочувствия из дневников его секретарей за период декабрь 1922–март 1923 (впервые они были опубликованы в 1963 году в журнале «Вопросы истории КПСС», выпуск № 2).

1922-й. 16 декабря, вечер (запись Л. А. Фотиевой)[26]

Звонила Надежда Константиновна, просила от имени Владимира Ильича сообщить Сталину, что выступать на съезде Советов не будет. На вопрос, как себя чувствует Владимир Ильич, сказала, что средне, по внешности ничего, а там сказать трудно. Просила также по его поручению конспиративно позвонить Ярославскому, чтобы записывал речи Бухарина и Пятакова, а по возможности и других на пленуме по вопросу о внешней торговле.

18 декабря, утро (запись Н. С. Аллилуевой)

Заседает пленум Центрального Комитета. Владимир Ильич не присутствует, болен – никаких поручений и распоряжений.

18 декабря, вечер

Заседает пленум. Владимир Ильич не присутствует, вечерним заседанием пленум закончен.

23 декабря (запись М. А. Володичевой)[27]

В начале 9-го Владимир Ильич вызывал на квартиру. В продолжение 4-х минут диктовал. Чувствовал себя плохо. Были врачи. Перед тем, как начать диктовать, сказал: «Я хочу вам продиктовать письмо к съезду. Запишите!» Продиктовал быстро, но болезненное состояние его чувствовалось. По окончании спросил, которое число. Почему такая бледная, почему не на съезде, пожалел, что отнимает время, которое я могла бы пробыть там. Никаких распоряжений я не получила больше.

1923-й, 12 февраля (запись Л. А. Фотиевой)[28]

Владимиру Ильичу хуже. Сильная головная боль. Вызвал меня на несколько минут. По словам Марии Ильиничны, его расстроили врачи до такой степени, что у него дрожали губы. Ферстер накануне сказал, что ему категорически запрещены газеты, свидания и политическая информация. На вопрос, что он понимает под последним, Ферстер ответил: «Ну вот, например, вас интересует вопрос о переписи советских служащих». По-видимому, эта осведомленность врачей расстроила Владимира Ильича. По-видимому, кроме того, у Владимира Ильича создалось впечатление, что не врачи дают указания Центральному Комитету, а Центральный Комитет дал инструкции врачам.

Говорил со мной все на те же 3 темы, сослался на головные боли. Я шутя сказала, что буду лечить внушением и что через два дня головные боли пройдут.

14 февраля (запись Л. А. Фотиевой)

Владимир Ильич вызвал меня в первом часу. Голова не болит. Сказал, что он совершенно здоров. Что болезнь его нервная и такова, что иногда он совершенно бывает здоров, т. е. голова совершенно ясна, иногда же ему бывает хуже. Поэтому с его поручениями мы должны торопиться, так как он хочет непременно провести кое-что к съезду и надеется, что сможет. Если же мы затянем и тем загубим дело, то он будет очень и очень недоволен. Пришли врачи и пришлось прервать.

14 февраля, вечер

Вызвал снова. Затруднялся речью, видимо, устал. Говорил опять по трем пунктам своих поручений.

К этому времени врачи диагностировали у него тяжёлое атеросклеротическое поражение сосудов головного мозга. Его состояние характеризовалось периодическими улучшениями, но в целом он оставался прикованным к постели, постепенно теряя физическую активность.

Последняя болезнь В. И. разразилась 9 марта 1923 года, она выразилась в потере речи, в усилении паралича правой руки и ноги, захватила отчасти и левую сторону – В. И. долгое время не мог правильно направлять действия левой руки. Болезнь распадается на два периода. В первый период, продолжавшийся до июля, шло ещё ухудшение. Этот период связан с тяжёлыми физическими страданиями и тяжёлыми нервными возбуждениями, в июле было желудочное заболевание с повышением температуры. С этого момента, после некоторого времени большой слабости, началось непрерывное улучшение, хотя и очень медленное, которое было прервано лишь смертью»[29].

Воспоминания Н. К. Крупской

К январю 1924 года Ленин находился в крайне тяжёлом состоянии. Врачи фиксировали ослабление сердечной деятельности, нарушения кровообращения и продолжительное угнетение функций мозга.

21 января после обеда больного осматривают профессора О. Ферстер и В. П. Осипов. Вскоре начался последний приступ болезни. Ленину дали бульон, который он пил с жадностью, потом успокоился немного, но вскоре заклокотало у него в груди…

«Всё больше и больше клокотало у него в груди. Бессознательнее становился взгляд. Владимир Александрович [Рукавишников В. А., медбрат. – Примеч. авт.] и Петр Петрович [Пакалн П. П., охранник. – Примеч. авт.] держали его почти на весу на руках, временами он глухо стонал, судорога пробегала по телу, я держала его сначала за горячую мокрую руку, потом только смотрела, как кровью окрасился платок, как печать смерти ложилась на мертвенно побледневшее лицо. Профессор Ферстер и доктор Елистратов впрыскивали камфору, старались поддержать искусственное дыхание, ничего не вышло, спасти нельзя было»[30].

21 января 1924 года В. И. Ленин скончался.

Сейчас мы будем говорить о диагнозе и причине смерти В. И. Ленина, о которых можно судить по тем источникам, которые до нас дошли, они были проанализированы историками и медиками. Следует сказать, что далеко не все документы были изучены, потому что полная медицинская карта со всеми сопутствующими документами В. И. Ульянова имеет режим хранения с ограниченным доступом, поэтому просто получить её на руки практически невозможно. Однако многое было опубликовано, кроме того, уже имеются работы исследователей по этой теме, которые трудились в архивах. Посему говорить о причине смерти Ленина можно в общем довольно точно.

Кроме того, обратим внимание, что во времена Ленина ряд болезней мозга были, по существу, неизвестными, а многие средства диагностики ещё не были изобретены, например, такие как ангиография, разные виды энцефалографии, определение объемной скорости кровотока с помощью УЗИ и прочие. Что уж говорить об эффективных средствах лечения: шунтирование сосудов, ангиопластика и многие другие.

Я поясняю это на берегу, чтобы вы понимали одну простую вещь: сегодня мы будем говорить о результатах вскрытия тела Ленина, очень многое патологоанатомам об организме человека известно не было, поэтому некоторые исследования в теле вождя революции не проводились. И выводы медики сегодня делают по факту изучения совокупности проведённого, исследованного и известного. Однако только на это мы можем опираться вместо выдумывания очередной «искромётной версии» смерти Ленина, по типу тщательно скрываемого сифилиса или отравления лично Сталиным.

В ночь после смерти Ленина была создана комиссия, которая должна была заниматься организацией его похорон, в неё входили Дзержинский, Молотов, Ворошилов, Бонч-Бруевич и ряд других. Именно эта комиссия постановила пригласить известного патологоанатома А. И. Абрикосова для того, чтобы произвести вскрытие тела и до похорон забальзамировать его. Именно Абрикосов вскрыл тело, и именно его протокол вскрытия имеет в своём распоряжении историческая наука. Обширные цитаты из протокола имеются в открытом доступе, мы же перечислим основное, на что нам следует обратить внимание.

Во-первых, для того чтобы идентифицировать конкретно тело вождя (а это важно, чтобы потом не было миллиардов домыслов о том, что тело подменили, что вскрывали не Ленина, а двойника Ленина или просто кого-то, кто похож на Ленина), Абрикосов подробно описывает все особенности вскрываемого тела. А именно – телосложение, рубцы, следы от пуль, а также пулю, застрявшую в мягких тканях плеча, которую в своё время после покушения извлекать не решились.

Во-вторых, и что для нас наиболее важное, Абрикосов подробнейшим образом описывает мозг Ленина (мы процитируем некоторые моменты, делая упор на наиболее важных частях текста, а также по возможности упрощая их). Частично протокол вскрытия изложен в работе выдающегося советского и российского хирурга, д. м. н., профессора Ю. М. Лопухина в его работе «Болезнь, смерть и бальзамирование В. И. Ленина: правда и мифы».[31]

«Твёрдая мозговая оболочка утолщена… Передняя часть левого полушария, по сравнению с правой, несколько запавшая. Сращение мягкой и твёрдой мозговых оболочек у левой Сильвиевой борозды. В левом полушарии, в области прецентральных извилин, теменной и затылочной долях, парацентральных щелей и височных извилин – участки сильного западения поверхности мозга… Обе позвоночные артерии не спадаются, стенки их плотные, просвет на разрезе резко сужен (щель). Такие же изменения в задних мозговых артериях… У внутренних сонных артерий значительно сужен просвет… Левая внутренняя сонная артерия в её внутричерепной части просвета не имеет и на разрезе представляется в виде сплошного плотного белесоватого тяжа. Левая Сильвиева артерия очень тонка, уплотнена, но на разрезе сохраняет небольшой щелевидный просвет.

При разрезе мозга желудочки его расширены, особенно левый, и содержат жидкость. В местах западений – размягчение тканей мозга с множеством кистозных полостей. Очаги свежего кровоизлияния в области сосудистого сплетения, покрывающего четверохолмие.

Внутренние органы. В восходящей аорте небольшое количество выбухающих желтоватых бляшек. Венечные артерии сильно уплотнены, просвет их зияет, ясно сужен. На внутренней поверхности нисходящей аорты, а также и более крупных артерий брюшной полости многочисленные, сильно выбухающие желтоватые бляшки».

В результате проведённых исследований тела профессор Абрикосов поставил следующий анатомический диагноз (поставлен он официально и имеется в протоколе): распространённый атеросклероз артерий с резко выраженным поражением артерий головного мозга. Атеросклероз нисходящей части аорты. Гипертрофия левого желудочка сердца, множественные очаги жёлтого размягчения (на почве склероза сосудов) в левом полушарии головного мозга в периоде рассасывания и превращения в кисты. Свежее кровоизлияние в сосудистое сплетение головного мозга над четверохолмием[32].

Наконец, в заключении патологоанатом твёрдо устанавливает, что «основой болезни умершего является атеросклероз сосудов на почве их преждевременного изнашивания». Далее доктор поясняет, что параличи, расстройство речи, которые были у Ленина, возникали как раз в результате очаговых размягчений тканей мозга. И «добило» Ленина усиление нарушения кровообращения в головном мозге и, наконец, кровоизлияние, о котором мы сказали выше.

Более того, левое полушарие мозга В. И. Ленина потеряло не менее трети своей массы (правое пострадало незначительно). Все перечисленные выше результаты также объясняют, почему до последнего Ленин сохранял интеллектуальные функции: они связаны с лобными долями, которые даже в финальной стадии болезни были у него в общем сохранными. Повреждение средней коры мозга с оболочками стало причиной судорожных припадков, а некроз мозговой ткани в левом полушарии (а именно – зоны провалов коры мозга) ударил по всей правой половине тела. Скажем ещё, что, так как поражена была именно левая сонная артерия, то и снабжение левого полушария было неполноценным, потому что шло не через неё, а через правую сонную артерию (посредством Виллизиева круга). И мало того, что левое полушарие всё равно крови недополучало, – оно ещё и «обкрадывало» кровоснабжение правого[33].

Однако на этом дело не закончилось, потому что Абрикосов провёл также микроскопический анализ (для него были взяты кусочки мозга, почек и стенки брюшного отдела аорты), по результатам которого вновь заключил: «16 февраля 1924 г. Атеросклероз – склероз изнашивания. Изменение сосудов сердца, нарушение питания органа. Микроскопическое исследование подтвердило данные вскрытия, установив, что единственной основой всех изменений является атеросклероз артериальной системы с преимущественным поражением артерий мозга. Никаких указаний на специфический характер процесса (сифилис и др.) ни в сосудистой системе, ни в других органах не обнаружено»[34].

Мы не будем конкретно здесь останавливаться на вымыслах о смерти Ленина, якобы вызванной наличием у него сифилиса, однако отметим, что никаких типичных сифилитических изменений типа гумм, особых опухолевидных разрастаний, не было. Ни патологоанатомическое вскрытие, ни микроскопический анализ кусочков тканей не обнаружили никаких изменений, которые характерны для этого заболевания. Были обнаружены только зернистые шары в окружности кистозных полостей, и то это результат деятельности фагоцитов, которые рассасывали омертвевшие ткани и гемоглобин.

Важно будет сказать, что при сифилисе поражается в первую очередь дуга аорты, которая не была исследована; как пишет доктор Мясников в своей работе «Болезнь и смерть Ленина и Сталина»: «По всей видимости, патологоанатомы были настолько уверены в диагнозе распространенного атеросклероза, что сочли лишним проводить такого рода исследования»[35].

Как сообщал доктор и эксперт О. Ферстер (один из лечащих врачей Ленина) 7 февраля 1924 г. в письме О. Витке:

«Аутопсия показала тотальную облитерацию левой внутренней сонной артерии… Левое полушарие за малым исключением тотально разрушено, правое имеет изменения».

Не остался в стороне и доктор Н. А. Семашко, который в статье «Что дало вскрытие тела Владимир Ильича» (1924 г.) писал: «Внутренняя сонная артерия при самом входе в череп оказалась настолько затверделой, что стенки её при поперечном перерезе не спадались, значительно закрывали просвет, а в некоторых местах настолько были пропитаны известью, что пинцетом ударяли по ним, как по кости»[36].

А патологоанатом профессор Н. Ф. Мельников-Разведёнков в своих воспоминаниях сообщал: «Жуткое чувство охватывает, когда читаешь протокол с длинным перечислением в нём (мозге) изменений почти во всех долях обоих полушарий, преимущественно в левом… Разрушения в мозгу настолько обширны, что уму непостижимо, как можно было жить с ними».

Откуда взялся у Ильича атеросклероз?

Он же, Семашко, писал о причинах склероза Ленина следующее: «Прежде всего, почву для него подготовила наследственность: отец В. И. погиб тоже от склероза и примерно в возрасте В. И.; мать хотя и дожила до глубокой старости, но тоже болела склерозом… Но гораздо большую роль сыграли не наследственные, а приобретённые причины: склероз поразил прежде всего мозг, то есть тот орган, который выполнял самую напряжённую работу за всю жизнь В. И.… Он постоянно был в напряжённой работе, он систематически переутомлялся, вся напряжённая деятельность и все волнения ударяли прежде всего по мозгу… И когда артерии, одна за другой, отказывались работать, превращаясь в шнурки, нельзя было ничего поделать – они “отработались”… С такими сосудами жить нельзя… Кровоизлияние, которое послужило ближайшей причиной смерти, является не больше как каплей, переполнившей расстройство кровообращения в мозгу… Кровяное напряжение в мозгу достигло крайней степени, и излившаяся из лопнувшего сосуда кровь привела к смертельному исходу»[37].

Сегодня редкие, но тем не менее повторяющиеся вбросы об отравлении Ленина уже надоели даже современной российской науке. Например, уже в наше время об этом пытались заявить на конференции по исторической клинической патологии в Балтиморе. Так, докладчики в Балтиморе, Гарри Винтерс и Лев Лурье – заявили, что, раз не проводились токсикологические тесты, а буквально за несколько часов до смерти Ленин чувствовал себя не так плохо, то есть самые разные варианты причин его смерти[38]. Кроме того, Владимир Ильич испытал серию сильных судорог, которые якобы необычны для человека, перенесшего инсульт. В общем, как вы поняли, размышления на размышлениях и размышлениями погоняют. И вот на эти размышлизмы моментально ответил Юрий Лопухин, о котором мы уже упомянули ранее: «Никаких доказательств отравления не существует. Он умер от атеросклероза… это совершенно чётко, других мнений быть не может. Если бы кто-то из них смотрел бы препараты головного мозга, они бы подтвердили то, о чём я говорю. Я сам смотрел, так что я могу достоверно сказать, что это была единственная причина»[39].

Таким образом, следует говорить об однозначности причины смерти: атеросклероз. Никаких других трактовок здесь быть не может: само состояние головного мозга и его сосудов свидетельствует о том, что болезнь Ленина была длительной, тяжёлой и развивалась постепенно из-за тяжелейших интеллектуальных нагрузок и влияния наследственного фактора. Это утверждает всё медицинское и историческое сообщество, которое стоит на позициях фактов. Иосиф Сталин не имел никакого отношения к смерти своего соратника и сопартийца Владимира Ильича Ленина.

Мы уже разобрали историю болезни и смерти В. И., а также его состояние в последние годы, поэтому первым и самым важным аргументом против версии об отравлении Ленина являются результаты его медицинских обследований и история болезни. Академик Б. В. Петровский, изучавший историю болезни Ленина как врач, писал: «Не могу понять, как можно печатать эти домыслы, когда сама история болезни В. И. Ленина, подлинные протоколы вскрытия его тела и микроскопических исследований абсолютно точно определяют диагноз заболевания… Все клинические симптомы этой трагедии, наблюдаемые и советскими, и зарубежными учёными-медиками у постели больного, это подтверждают. Ни о каком отравлении не может идти речи»[40]. Проведённые позднее исследования сохранившегося тела Ленина также не выявили следов ядовитых веществ.

На этом, в принципе, можно и закончить, но наверняка найдутся те, кто будет говорить, что медицинские показания сфальсифицированы в результате происков сталинистов. Поэтому давайте посмотрим, была ли у Сталина мотивация физически устранить Ленина в 1924 году.

1. Интересна история с ядом, которая совершенно не укладывается в картину отравления Сталиным Ленина. В конце мая у Ленина произошёл первый инсульт, заставивший его обратиться к Сталину с просьбой выполнить данное прежде обещание и дать ему яд, чтобы свести счёты с жизнью ввиду угрозы паралича и утраты речи. Воспоминания об этом оставила М. И. Ульянова. Они представлены двумя версиями, пространной и краткой, разнящимися в деталях, но совпадающими в главном, поэтому мы рассмотрим обе. Напечатаны они были впервые в Известиях ЦК КПСС в 1989 и 1991 годах, подробная версия была напечатана позднее.

«Зимой 20–21-го, 21–22-го гг. В. И. чувствовал себя плохо. Головные боли, потеря работоспособности сильно беспокоили его. Не знаю точно когда, но как-то в этот период В. И. сказал Сталину, что он, вероятно, кончит параличом, и взял со Сталина слово, что в этом случае тот поможет ему достать и даст ему цианистого калия. Сталин обещал. Почему В.И. обратился с этой просьбой к Сталину? Потому что он знал его за человека твёрдого, стального, чуждого всякой сентиментальности. Больше ему не к кому было обратиться с такого рода просьбой.

С той же просьбой обратился В. И. к Сталину в мае 1922 г. после первого удара. В. И. решил тогда, что всё кончено для него, и потребовал, чтобы к нему вызвали на самый короткий срок Сталина. Эта просьба была настолько настойчива, что ему не решились отказать. Сталин пробыл у В. И. действительно минут 5, не больше. И когда вышел от Ильича, рассказал мне и Бухарину, что В. И. просил его доставить ему яд, так как, мол, время исполнить данное раньше обещание пришло. Сталин обещал. Они поцеловались с В. И., и Сталин вышел. Но потом, обсудив совместно, мы решили, что надо ободрить В. И., и Сталин вернулся снова к В. И. Он сказал ему, что, переговорив с врачами, он убедился, что не всё ещё потеряно, и время исполнить его просьбу не пришло.

В. И. заметно повеселел и согласился, хотя и сказал Сталину: “Лукавите?” – “Когда же вы видели, чтобы я лукавил”, – ответил ему Сталин. Они расстались и не виделись до тех пор, пока В. И. не стал поправляться и ему не были разрешены свидания с товарищами. В это время Сталин бывал у него чаще других. Он приехал первым к В. И. Ильич встречал его дружески, шутил, смеялся, требовал, чтобы я угощала Сталина, принесла вина и пр.»[41].

Факт этого визита и разговора подтверждает в своих записях проф. А. М. Кожевников:

«Приезжал Сталин. Беседа о suicidium, т. е. о самоубийстве. Видимо, слова Сталина не рассеяли сомнений Ленина. После его ухода Ленина обследовали врачи; когда он оказался в комнате наедине с профессором М. И. Авербахом, то с волнением схватил его за руку и спросил: “Говорят, вы хороший человек, скажите же правду – ведь это паралич и пойдёт дальше? Поймите, для чего и кому я нужен с параличом?” Но в это время вошла сестра, и разговор был прерван»[42].

В исторической литературе смысл этого обращения Ленина представляется свидетельством того, что Ленин видел в Сталине человека, способного убить своего товарища, мешавшего свершению его честолюбивых замыслов. Эта версия также восходит к Троцкому, но в документах и в воспоминаниях людей, близких к Ленину, она не находит никакой опоры. Против этой версии Троцкого также говорит то, что договорённость о яде и первое обращение к Сталину за ядом относятся ко времени наибольшей политической и личной близости Ленина и Сталина. Это признаётся практически всеми, кто пытался проанализировать динамику их отношений.

Так, М. И. Ульянова в заявлении объединённому (1926) Пленуму ЦК и ЦКК писала: «Вообще за весь период болезни, пока он имел возможность общаться с товарищами, он чаще всего вызывал к себе т. Сталина, а в самые тяжёлые моменты болезни вообще не вызывал никого из членов ЦК, кроме Сталина». Могут сказать, что эта оценка дезавуирована другими воспоминаниями, написанными, видимо, в начале – середине 1930-х годов и содержащими критические оценки Сталина. Это так, но только отчасти. Ульянова позднее писала, что в 1926 г. она не сказала всего, и далее сообщает о нескольких фактах недовольства Ленина Сталиным, об отрицательных чертах характера последнего и т. д., но из этого не следует, что сказанное ею в заявлении Пленуму является неправдой. Наоборот, всё написанное в 1926 г. она подтвердила, заявив, что В. И. ценил Сталина. Это, конечно, верно»[43].

И в целом давайте представим себе ситуацию. Человек, страдающий от серьёзных проблем со здоровьем, который не может принять их и думает о суициде, обращается к своему близкому товарищу, которого просит помочь это организовать. Близкий товарищ, в свою очередь, сообщает об этой просьбе другим товарищам, врачам и родственникам больного, в конечном итоге отговаривая его от такого шага. Если бы Сталин действительно хотел отравить Ленина, имея те мотивы, которые приписывал и ему Троцкий и последующие сторонники этой позиции, вроде как «изучающие» этот вопрос, он стал бы вообще рассказывать о подобной просьбе или же сделал бы всё, как и просил Ильич, не говоря никому и не пытаясь его отговорить?

Кстати, в своём знаменитом письме редактору «Лайф» «Сверх-Борджиа в Кремле» от 13 октября 1939 года Троцкий, освещая сюжет, не счёл нужным даже упомянуть о записке Сталина и его отказе выполнить просьбу больного. Хотя Троцкий, безусловно, знал об этой записке, ведь она была направлена членам Политбюро и на ней стояла его подпись (а значит, он однозначно с ней ознакомился). Почему? Потому что она закономерно выбивалась из общей картины якобы отравления, которую Троцкий за рубежом активно проталкивал в масс-медиа.

2. В исторической и околоисторической литературе прочно укоренилось мнение о том, что Ленин, разочаровавшись в Сталине и как в политике, и как в человеке, методично вёл подготовку смещения его с должности генерального секретаря (здесь главную роль должно было сыграть «Письмо к съезду», подлинность которого не установлена по сей день).

Тезис о разочаровании Ленина широко использовался Троцким и следующими за ним историками. В одной из последних своих статей он утверждал, что «с теми и другими колебаниями эти отношения тянулись до болезни Ленина, когда они превратились в прямую борьбу и закончились полным разрывом: накануне второго удара Ленин написал Сталину коротенькое письмо о прекращении с ним всяких личных и товарищеских отношений»[44].

Основной тезис о недовольстве Ленина Сталиным держится лишь на «Письме к съезду» (диктовки 24–25 декабря 1922 г. и 4 января 1923 г.), принадлежность которого Ленину ещё надо доказать. Работы, составившие «Завещание» (письма, записки, статьи), которые имеют подтверждение как действительно принадлежащие В. И. Ленину, это тексты, продиктованные В. И. Лениным 23 декабря («Письмо к съезду»), 26 декабря (без названия), 29 декабря («К отделу об увеличении числа членов ЦК») 1922 г. и опубликованные в то время по указанию Ленина в статьях «Странички из дневника», «Как нам реорганизовать Рабкрин», «Лучше меньше, да лучше», а также записках «О кооперации», «О нашей революции», «О придании законодательных функций Госплану».

Нет никаких оснований считать, что Ленина беспокоило усиление политических позиций Сталина. Нам не известны документы, которые бы свидетельствовали о том, что Сталин расширял свою власть дальше установленных (если такие установления были) пределов или злоупотреблял ею, проявлял грубость, «нелояльность», то есть то, что ставилось ему в упрёк в «Письме к съезду». Наоборот, он держал себя подчёркнуто скромно, что удивляло тех, кто знал истинную расстановку сил в руководстве партии.

Любопытные воспоминания об этом оставил Микоян, настроенный к Сталину критически. Рассказывая о работе XII партконференции (4–7 августа 1922 г.), он пишет, что был поражён скромным поведением Сталина, которое у него и других делегатов вызывало недоумение: «Сталин держал себя на посту Генсека скромно. Я бы сказал, чрезвычайно скромно, подчёркнуто скромно. Даже иногда держал себя так, как будто он и не Генсек, а один из секретарей ЦК. И до этого, кажется, ни разу даже не подписывался как Генсек, а подписывался просто как секретарь ЦК.

На заседаниях Политбюро он никогда не председательствовал. Не без его влияния и участия был сохранён порядок до Великой Отечественной войны, по которому председательствование осуществлялось одним из членов Политбюро (сперва Каменевым, потом Рыковым, а затем Молотовым), хотя повестку подготавливал Генеральный секретарь Сталин. На заседаниях он вёл себя скромно, первым не высказывался. Как правило, прислушивался к мнению других. Потом выражал согласие или особое мнение, что создавало очень хорошую, товарищескую атмосферу для выражения своих мнений товарищами, поскольку Сталин, не высказываясь первым, не связывал людей своим мнением. Я не помню ни одного партийного съезда, ни одной партийной конференции, ни одного Пленума ЦК (до Великой Отечественной войны), чтобы Сталин открыл или закрыл заседание, чтобы он произнёс вступительное слово или заключительную речь. Всё это выполняли другие члены Политбюро, а на съездах и конференциях – члены президиумов и в их числе работавшие на местах.

Фактов грубостей со стороны Сталина в тот период, о котором идет речь, мы не знали. Даже в отношении Троцкого, во время дискуссии в 1923 г., когда Ленин ещё был жив, но уже не мог участвовать в работе, когда Троцкий бросил перчатку внутрипартийной борьбы, и много лет после этого, до того, когда партийная борьба вышла на улицы Москвы (демонстрация студентов МВТУ, митинг на Воздвиженке – нынешнем проспекте Калинина, выступление Смилги на балконе углового дома приемной ВЦИК), Сталин вёл себя спокойно, сдержанно, ни разу не выходил из себя»[45].

Скромное поведение Сталина бросалось в глаза и удивляло несоответствием его авторитету и положению в партии.

Сказанное, конечно, не означает, что в отношениях между Лениным и Сталиным в это время не было никаких проблем. Проблемы были, отрицать или игнорировать их было бы наивно и неправильно. У Сталина были свои сложившиеся политические взгляды, свой политический почерк, свои представления, что и как необходимо реализовывать в ходе строительства нового социалистического государства. На этой почве возникали разногласия, которые не выходили за рамки обычных трений в процессе работы. По многим рабочим вопросам у них возникала дискуссия, например, по поводу монополии внешней торговли или по поводу образования СССР, а также по ряду менее значительных рабочих вопросов.

Поговорим об этих разногласиях и оценим, как они решались на деле. Так, государственная монополия внешней торговли была установлена 22 апреля 1918 года как чрезвычайная мера в условиях Гражданской войны. Она позволяла государству полностью контролировать внешнеторговые операции, защищать экономику от иностранного влияния и обеспечивать снабжение страны необходимыми товарами в кризисный период.

Однако к началу 1920-х годов возникла необходимость пересмотра этого режима. С окончанием Гражданской войны и переходом к НЭПу монополия стала восприниматься некоторыми партийными деятелями как пережиток военного коммунизма. По мнению её критиков, жёсткий контроль за внешней торговлей тормозил экономическое развитие и препятствовал привлечению иностранных инвестиций и технологий, необходимых для восстановления разрушенной экономики.

Сторонники ослабления монополии утверждали, что существующая система неэффективна и порождает масштабную контрабанду. Они предлагали разрешить торговлю через другие государственные организации помимо Внешторга, а также улучшить работу самого внешнеторгового аппарата. Эти аргументы легли в основу дискуссии, которая развернулась в руководстве РКП(б) в конце 1921 – начале 1922 года.

Позиция Ленина

Ленинский подход к монополии внешней торговли был непреклонным: он считал её важнейшим инструментом защиты молодого Советского государства от иностранного влияния и контрабанды. Уже в мае 1922 года Ленин предложил запретить любые дискуссии об ослаблении монополии.

Вот что говорит он в своем письме И. В. Сталину для членов ЦК РКП(б) о монополии внешней торговли от 13.10.1922 г.: «Не успев испытать режима монополии, который только начинает нам давать миллионы (и будет давать десятки миллионов и больше), мы вводим полный хаос, толкаем те самые подпорки, которые едва-едва начали укреплять. Мы начали возводить систему: и монополия Внешторга и кооперация начаты постройкой. Через год-два будут некоторые итоги. Прибыль от внешней торговли измеряется сотнями процентов, мы начинаем получать миллионы и десятки миллионов. Мы начали строить смешанные общества, начали учиться получать половину их (чудовищной) прибыли. Мы видим уже некоторую перспективу солиднейшего госдохода. Мы бросаем это в надежде на пошлины, которые не могут дать сколько-нибудь подобной прибыли, мы бросаем всё и гонимся за призраком!»[46]

Он активно противостоял решениям, допускающим временное ослабление монополии, как это произошло в октябре 1922 года, когда Пленум ЦК принял решение о разрешении ввоза и вывоза по отдельным категориям товаров. Даже находясь на грани физического упадка, Ленин продолжал настаивать на сохранении монополии как ключевого элемента экономической политики.

Позиция Сталина

Сталин изначально занимал более гибкую позицию, склоняясь к возможности частичного ослабления монополии. Он поддерживал решение октябрьского Пленума 1922 года, которое разрешило временное смягчение монополии, так же как и другие партийцы, например, Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев[47].

Однако после дискуссий с Лениным и анализа его аргументов, а также более детального изучения вопроса, Сталин существенно скорректировал свою позицию. За два дня до декабрьского Пленума 1922 года он официально снял свои возражения против полного сохранения монополии: «Ввиду накопившихся за последние два месяца новых материалов, говорящих в пользу сохранения монополии внешней торговли, считаю своим долгом заявить, что снимаю свои возражения против монополии внешней торговли, письменно сообщённые мною членам ЦК два месяца назад»[48].

Это решение стало примером того, как Сталин умел адаптироваться к позиции более влиятельных лидеров, чтобы укрепить свои позиции в партии.

Позиция Троцкого

Троцкий занимал промежуточную позицию в начале 1920-х годов, формально поддерживая сохранение монополии, но допуская её модификацию. Он видел этот вопрос в контексте более широкой перестройки хозяйственного механизма и высказывал идеи о необходимости изменений в методах реализации монополии. Однако к 1925 году Троцкий кардинально изменил свою точку зрения, начав активно выступать за её отмену. Это изменение позиции было связано с его новой программой «социализма в одной стране» и экономическими реформами, которые он предлагал.

Дискуссия о монополии внешней торговли наглядно демонстрирует сложность внутрипартийных отношений в 1920-е годы. Если в начале десятилетия основные лидеры (кроме Ленина) допускали возможность её ослабления, то к середине 1920-х годов ситуация изменилась. Сталин занял жёсткую позицию в поддержку монополии, видя в этом один из столпов своей политической стратегии. Троцкий же, напротив, перешёл от условной поддержки монополии к её активному отрицанию, что стало частью его программы экономических реформ. Эти расхождения ещё больше углубили конфликт между двумя лидерами и стали важным элементом внутрипартийной борьбы.

Этот пример наглядно демонстрирует нам, как выстраивалось ведение дискуссии в партии, какие позиции занимали оппоненты, кто по итогу сохранил свою приверженность ленинским идеям и продолжил политику Ленина, – и это был Сталин.

Таким же спорным вопросом между Лениным и Сталиным стал вопрос принципов государственного и территориального устройства: речь шла в 1922–1923 годах о том, какой должна быть форма объединения республик – федеративной или почти унитарной. Несмотря на остроту и серьёзность обсуждений, даже в этом вопросе мы видим способность этих людей к компромиссу.

Позиция Сталина больше стояла на принципах унитаризма: все национальные советские республики входят в состав РСФСР на правах автономных; центральная власть в Москве получает решающие полномочия, существует общая финансовая система, армия, система наркоматов и внешняя политика; тем не менее при этом сохраняются национальные органы власти, обладающие очень ограниченным функционалом.

Сталин придерживался именно такой логики объединения республик, обосновывая это необходимостью укрепить государство после Гражданской войны, предотвратить сепаратизм и уничтожить на корню сепаратистские настроения отдельных местных националистических режимов и организаций, быстрее восстановить экономику и управляемость на территориях республик.

Ленин выступал против проекта Сталина и настаивал на создании федеративного государства – Союза ССР. Республики должны были входить в союз в роли полноправных и равноправных его субъектов, где каждая республика имела право выхода из союза в любой момент времени. Объясняя целесообразность своего проекта, Ленин отмечал, что опасается засилья «великорусских шовинистов», недоверия нерусских республик к русскому народу после многовекового угнетения царизма. Зато именно союз равноправных субъектов, в него входящих, мог послужить основой для удержания территорий и народов, их населяющих, с помощью «мягкой силы», а не военным образом, не силой.

Скорость восстановления единства Ленин расценивал превыше всего, потому что эффект от этого позволил бы быстро перерасти все мелкие споры. Так по большому счёту и случилось.

Сталин и сам прекрасно знал об этих проблемах, однако большее значение придавал долгосрочности такого союза и угрозе центробежных тенденций. Как можно наблюдать сегодня, подход Сталина был дальновиднее, но требовал больше времени для реализации, а также глубокой согласованности и продуманности всего механизма такого устройства государства.

По итогу и Ленин, и Сталин пошли на компромисс, и в окончательном варианте проекта тезисов «Об отношениях РСФСР с независимыми Советскими Социалистическими Республиками» (ставшего своего рода подтверждением выбора ленинского пути[49]) компенсацией за отказ от «автономизации» стало положение о том, что федеральные органы власти формируются из представителей республиканских ЦИКов «пропорционально представляемому ими населению». Это означало признание необходимости усиления роли РСФСР в деле формирования общефедеральных органов власти. Ленин принял это дополнение. И это естественно, ведь он не был принципиальным противником государства с сильной центральной властью, а в СССР центром притяжения, главной базой социалистического строительства была как раз РСФСР.

Таким образом, Ленин и Сталин в 1922 году по сути были правы и во многом говорили об одном и том же, просто по-своему расставляли акценты. Более того, после смерти Ильича, под руководством Сталина новые республики входили с состав СССР на тех же условиях, на которых в 1922 году было образовано первое пролетарское государство как наднациональное объединение социалистических республик, в котором они были равноправными участницами и формально имели право выхода из него. Выходит, что в реальности никаких серьёзных противоречий между Сталиным и Лениным просто не было: ни в части вопроса по монополии внешней торговли, ни по теме устройства Советской России, равно как и по другим теоретическим и практическим вопросам.

Интересно также, что, как только врачи вновь разрешили Ленину видеться с товарищами, Сталина он вызывал гораздо чаще других. Например, в период с июля по октябрь 1922 года Сталин был у него в Горках 11 раз, а Бухарин и Каменев – 4 раза, Зиновьев – 2 раза, о чём свидетельствуют записи секретарей. Вот как пишет о частоте посещений Сталиным Ленина В. И. Старцев – советский и российский историк, доктор исторических наук: «Только 11 июля к Ленину во второй раз за время его болезни приезжает Сталин. Он находит его бодрым и истосковавшимся по работе. В последующие два с половиной месяца Сталин приезжает в Горки ещё девять раз. <…> Другие члены Политбюро посетили Ленина в Горках во время этой его болезни, как правило, только по одному разу»[50].

Выходит, что даже острое политическое взаимодействие не могло обрубить тесные контакты между двумя партийцами, двумя революционерами – Сталиным и Лениным. И несмотря на то что иногда эти дискуссии носили сложный характер, поиск компромиссов всегда продолжался, а принятие решения посредством демократического централизма ставило точку в любом вопросе. Последние месяцы жизни Ленина не показывали никакой особенной неприязни в личности или политической фигуре Сталина: критиковал вождь мирового пролетариата многих, и Сталин тут не был исключением.

К слову, помимо обвинений в том, что Сталин отравил Ленина, есть ещё и обвинения в том, что Ленин с подачи Сталина оказался в политической и личной изоляции, как его политический конкурент. Учитывая то, что состояние здоровья Ленина уже не позволяло ему вести активную политическую деятельность, всё же, находясь в Горках, он по мере сил занимался ею, о чём свидетельствуют записи из дневника секретарей, его активная переписка с членами Политбюро, а также встречи с сопартийцами, о которых мы говорили выше. В период плохого самочувствия врачи, конечно, запрещали сообщать ему информацию, связанную с политикой и тем, что могло взволновать Ленина.

Однако Ленин работал через секретарей, которые печатали за него необходимые документы, письма и прочую корреспонденцию. Ленин подписывал бумаги, или они специальным образом заверялись. Старшим секретарем Владимира Ильича в тот период была Фотиева. Таким образом, работать Ленин продолжал, хотя, конечно, с меньшей эффективностью.

Однако был ли Ленин реальным политическим конкурентом Сталина? Или Сталин – конкурентом Ленина?

Для начала стоит разобраться, кто из «претендентов на власть», если можно так выразиться, какой пост занимал в период и каким образом была построена работа в партии. Это поможет понять, у кого конкретно были шансы, кто мог питать иллюзии сменить Ленина в роли вождя и ключевого лидера и, самое главное, был ли таким человеком Сталин.

Структуру партии в 1919–1924 годах можно проиллюстрировать следующей схемой. Партийная структура в этот период была организована по принципу строгой иерархии, где ключевую роль играли центральные органы власти, а региональные структуры выполняли их директивы.

1. Съезд РКП(б) – высший орган партии, собирался раз в несколько лет, принимал важнейшие решения, утверждал устав и программу. Из-за Гражданской войны и прочих тяжёлых условий повседневности закономерно созывался нерегулярно.

2. Центральный комитет (ЦК) – избирался съездом, руководил партией в промежутках между съездами. Сам ЦК состоял из нескольких ключевых органов, осуществлявших регулярное и повседневное руководство делами партии.

• Политбюро ЦК – высший исполнительный орган, принимающий решения по основным политическим вопросам.

• Оргбюро ЦК – занималось организацией работы партии, кадровыми назначениями.

• Секретариат ЦК – обеспечивал административную работу партии во главе с Генеральным секретарем (с 1922 года – Сталин).

3. Центральная контрольная комиссия (ЦКК) – следила за дисциплиной внутри партии и рассматривала жалобы.

4. Местные парторганизации – областные, губернские, уездные, районные комитеты, выполняли распоряжения центра на местах.

5. Ячейки РКП(б) – первичные партийные организации на предприятиях, в Красной армии, учреждениях.

Для наглядности можно проиллюстрировать это следующей схемой:

Оценивая партийную структуру, легко понять, что после Октябрьской революции, несмотря на то что Ленин оставался безусловным лидером и авторитетом в партии, это не означало его абсолютной власти в Центральном комитете. Решения принимались в рамках Политбюро ЦК РКП(б), созданного в 1919 году, важную роль играли также Оргбюро и Секретариат ЦК.

В период 1919–1924 годов, до смерти В. И. Ленина, основные должности в Центральном комитете занимали следующие лица, которые в целом имели довольно внушительный послужной список и нередко совмещали в себе целый перечень должностей и функционалов. Это объясняется жесточайшим дефицитом кадров, с которым столкнулась советская власть, оказавшаяся у руля страны.

Партийное руководство основывалось на принципе единства (резолюция «О единстве партии»), что означало необходимость общей линии, даже если внутри партии существовали разногласия. Этот принцип пошёл ещё со времён так называемой дискуссии о профсоюзах, которая чуть не привела к расколу партии и фракционности в ней (благодаря лёгкой руке Троцкого).

Резолюция запрещала создание фракций, а все члены партии должны были подчиняться партийным решениям. ЦК имел право не только распускать создаваемые в обход резолюции фракции, но также исключать из партии нарушителей партийного единства. Любая критика внутри партийного аппарата допускалась, но должна была быть чёткой, аргументированной и направленной на создание партийного единства и благо советской Родины.

Рыков подчёркивал: «Что значит коллективное руководство? Мы спорим в Политбюро, доказываем друг другу правильность своей точки зрения и вместе все защищаем то, что решили. И не было ни одного случая, когда бы мы этот порядок нарушили»[51].

Каждый член Политбюро отлично понимал все риски ухода от системы коллективного руководства: подобное чуть не привело к фракционности, широкому распространению информации о неладах в партии на уровне партийный ячеек. С учётом непростого времени, чудовищных пертурбаций и болезни Ленина ситуация усложнялась ещё больше. В этом контексте попытка выдвинуться какому-то очередному лидеру с расколом внутри партии легко привела бы к непредсказуемым последствиям не только для партии, но и для всей страны.

Хотя дискуссии, жаркие споры и противоречия не прекращались ни на минуту.

Когда знакомишься с литературой на тему внутрипартийной дискуссии 1919–1924 годов, довольно явным становится то, что в период 1921–1922 годов обострилось противостояние между Лениным, поддерживаемым большинством руководства партии, и Троцким. Последний выступал с альтернативной НЭПу программой и активно продвигал свои взгляды, усиливая критику в адрес ленинской политики. Их разногласия по различным вопросам приобрели серьёзный масштаб как в практических, так и в теоретических аспектах.

В процессе реформирования системы управления страной Ленин провёл реорганизацию высшего руководства, в результате которой Сталин занял важную партийную должность генсека в апреле 1922 года.

После начала активной фазы болезни Ленина и далее, вплоть до его смерти, ярко вырисовывается противостояние в партии между Троцким и так называемой тройкой – Сталиным, Зиновьевым и Каменевым. Противоречия захватывали широкий пласт поводов, подробно на этой теме мы останавливаться не будем, но в любом случае Троцкий был на тот период для Сталина действительно опасной фигурой, чего гипотетически нельзя было сказать о Ленине (у них были хорошие отношения, они умели находить компромиссы, в конце концов, Ленин болел и не участвовал активно в работе партии, как мог бы). Политическое влияние Сталин, по существу, имел и так, хотя стоит сказать, что, конечно, не он один, а ещё значительное число членов Политбюро – от Троцкого до Томского.

В общем и целом, подводя итоги, следует ещё раз чётко обозначить следующее.

Первое. Никаких, абсолютно никаких подтверждений отравления Ленина нет в медицинских документах, протоколе вскрытия и последующих экспертизах, свидетельствах врачей, советских и современных исторических исследованиях, основывающихся на фактах, а не домыслах. Уже этого должно быть достаточно, чтобы сделать однозначный отрицательный вывод по поводу сей безумной версии.

Второе. Сталин, безусловно обладая политическими амбициями, отлично понимал значение и влияние на стабильность страны коллективного руководства. Он спорил, дискутировал, действовал, но всегда оставался членом партии и подчинялся её коллективным решениям, даже если был не вполне с ними согласен лично. Несмотря на дискуссии с Лениным, нет никаких реальных аргументов в пользу того, что у них были испорчены отношения, что Сталин желал сместить Ленина с его постов и занять их. «Письмо к съезду», принадлежность отдельных частей которого Ленину не доказана, даже если и является реальным, то лишь указывает на некоторые недостатки Сталина (кстати, как и других членов Политбюро) и даёт рекомендации, которые всё равно коллективным решением Политбюро не были выполнены ни тогда, ни позднее.

Третье. Ленин находился в связи с болезнью в том состоянии, в котором и так многое отдал членам Политбюро, в том числе Сталину. Сталину не нужно было убивать его – фактически постепенно Ильич и сам бы отошёл от дел.

Четвертое. История с ядом, замалчиваемая Троцким, показывает, что Сталин не скрывал факта такой просьбы от Ленина, что было бы странно, если б он хотел Ленина отравить. Но нет, он сообщил об этом Политбюро, семье Ленина, успокоил вождя партии и общался с ним до самой его смерти.

Совокупность этих фактов, как и огромного числа исторических работ на эту тему, однозначно доказывает: Ленин умер от атеросклероза, вызванного, в числе прочего, генетическим фактором и тяжёлыми интеллектуальными перегрузками. Его не отравили, а тем более к этому не причастен его близкий друг и товарищ по партии Сталин. Необходимо перестать транслировать этот исторический вымысел, который не имеет отношения к реальности. Об этом говорит наука.

То, что советская власть (в том числе в сталинский период) уничтожала христианскую веру, физически истребляла священников и прихожан, взрывала храмы, кощунственно разрушала культовые предметы и ценности – известная антисоветская байка. И несмотря на то что советская страна действительно была государством атеистическим, а борьба с церковью (именно с церковью как с институтом и субъектом влияния) велась (особенно в 1920-е гг.), это никоим образом не свидетельствует о тех масштабах, целях и последствиях, о которых вещают антисоветчики.

Поэтому сейчас мы поговорим о Сталине, советской власти и их сложных взаимоотношениях с РПЦ и христианской верой. Затронем как отношение Сталина к религии, его личный путь от семинариста до революционера, так и положение церкви в Февральской, Октябрьской революциях, Гражданской войне и периоде первых лет советской власти.

Христианство в судьбе России играло огромную роль: с момента Крещения Руси по настоящий момент оно постоянно присутствовало в жизни общества, каждого конкретного человека и государства. В разные периоды эта роль, степень взаимного влияния была разной, но отрицать её невозможно.

Утверждение на Руси христианства самым серьёзным образом повлияло на жизнь восточных славян. И чем дальше, тем более значительным было это влияние. Как мы помним, Русь выбрала христианство восточного обряда: на Востоке императорская и патриаршая власти находились в состоянии симфонии, что стало ориентиром для РПЦ.

В социально-экономическом отношении христианство утверждало феодализм – систему, базирующуюся на эксплуатации одной части общества другой.

Между церковью и государством были сложные отношения, но их союз было логичен и предопределён. Суровая система власти в небесном царстве стала одним из рычагов утверждения господства в царстве земном – посредством тезиса о божественной природе власти в целом. Говоря о временности и суетности земной жизни, оно пыталось убедить человека в ненужности, в безнадёжности борьбы за улучшение жизненных условий. Обещая награду в потустороннем раю, христианство ставило главным условием достижения рая покорность, непротивление злу в земной жизни.

На зло христианство призывало отвечать добром, оно же призывало угнетённых к покорности, однако оно же решительно осуждало насилие. Поддерживая социальный строй, основанный на классовой и сословной стратификации общества, христианство тут же решительно утверждало равенство всех перед богом.

Дело здесь в существовании противоречия между христианством как мировоззренческой системой и позицией церкви как организации, которая усердно защищала интересы властителей мира сего.

Но как мы выше уже отмечали, неверно будет усматривать в христианстве исключительно негативную сторону. Христианская концепция была диалектической и философски богатой, поэтому ничуть не странно, что многие прогрессивные антифеодальные движения Европы проходили под христианскими лозунгами, а то и возглавлялись священниками и богословами – вождями протестов были Ян Гус, Джон Бол, Нил Сорский, Иван Вишенский и многие другие. Христианство вставало против доктрины варварского мира, предлагая другую. На первый план выдвинулись отношения человека с самим собой и окружающими миром, преодоление своих внутренних недостатков и стремление к добродетели. Отсюда институты монашества, аскетизм, древнерусские столпники, затворники, схимники и другие верующие, которые демонстрировали торжество духа над телом.

И, конечно, христианская церковь на определённом этапе стала своеобразным демиургом древнерусской культуры: она была главным организатором и координатором процесса развития письменности, распространения грамотности, способствовала развитию зодчества и изобразительного искусства.

Сменив язычество на Руси (хотя этот процесс, конечно, был очень длительным), христианство поддерживало принцип иерархии и в области сверхъестественного (бог и сонм других небесных сил – архангелы, ангелы серафимы, херувимы и многие другие), и на земле (верховный правитель – великий князь, позднее царь, император, его дружина – и все остальные). Системой иерархии христианская вера, конечно, очень импонировала элитам средневекового общества, в том числе на Руси. Уже вскоре после своего образования сама древнерусская православная церковь превратится в феодального землевладельца и эксплуататора.

Возникнув и развиваясь, церковь оказывала мощнейшее влияние на общество и государство. Так, в период раздробленности на Руси церковь сыграла немаловажную роль в процессе объединения земель, потому что Иван Калита перенёс престол митрополита в Москву, а это способствовало усилению московских князей и Москвы как собирателя русских земель. Отличилась церковь, конечно, и в период Смуты – выступила, как важнейшая общегосударственная сила, которая была способна объединить общество (чего стоит один пример патриарха Гермогена, поддерживавшего русское ополчение и призывавшего народ вести освободительную войну против иноземных завоевателей).

XVII век принёс немало сложностей в отношения церкви и государства: сначала усиление царской власти (с опорой на церковь, в том числе благодаря патриарху Филарету, отцу первого из рода Романовых – Михаила Фёдоровича); позднее (в периоды правления патриархов Иосифа и Иософа) государство начинает осуществлять постепенное наступление на феодальные привилегии церкви. И наконец, мощные изменения: Никон в сговоре с Алексеем Михайловичем проводит реформу, носящую исключительно политический характер (цель – создать всеправославное царство, всё поменять по современным греческим обрядам, чтобы принимаемые в состав государства народы, находящиеся под константинопольским патриархом, были органично вписаны в общество). Тем не менее между Никоном и Алексеем Михайловичем случился серьёзный конфликт, который закончился судебным процессом, в результате чего светская власть однозначно показала подчинённое положение церкви.

Окончательно же подчинение церкви было завершено при Петре I.

На протяжении синодального периода РПЦ была интегрирована в государственную систему, представляя собой часть административного аппарата империи. Ни одно важное церковное мероприятие не проходило мимо государственной власти, что крайне тяготило церковь.

В самом начале войны 1812 года Святейший синод в особом послании благословил православный народ на отпор врагу и защиту Отечества, жертвовал средства на военные нужды.

Раз уж заговорили о деньгах, то следует сказать, что церковь с тем или иным успехом финансировалась государством из бюджета, имела свои земли, пожертвования прихожан. Однако в XIX веке после секуляризации церковных земель и многих других любопытных процессов, о которых мы подробно говорить не будем, финансирование церкви хоть и сохранялось, но было уже не столь богатым (по разным оценкам, от 0,6 до 1,8 % бюджета). По крайней мере, с учётом церковной нагрузки хотя бы в части образования, потому зарплаты священников в приходах были порой крайней низкие, что ставило их в зависимость от помещика, на землях которого находился приход, заставляло заниматься сельскохозяйственным трудом, что в глазах мирян выглядело недостойным священнослужителя, подрывало авторитет.

Православное духовенство разделялось по имущественному положению. Церковные иерархи вели весьма обеспеченный образ жизни, зачастую отрываясь от забот и интересов своей паствы. Приходские же священники были небогаты.

Тем не менее ключевой контекст православной церкви неизменен: она (при всех прогрессивных элементах) скрывала классовые противоречия, обещая за терпение «рабам» блага в царствии небесном, и постепенно сращивалась с государством, создавая единую систему эксплуатации, спекулируя на теме «божественности любой власти».

История становления, укрепления и деятельности РПЦ нас не особенно интересует, поэтому останавливаться на ней подробно мы не будем. Нас интересует связь РПЦ и христианства в целом с конкретной личностью – Сталиным, поэтому, обрисовав суть РПЦ, обратимся к её положению в интересующем периоде.

А именно – в начале XX века и далее, это время сформировало взаимоотношения Сталина с христианством и церковью, определило положение церкви в обществе и государстве – сначала в Российской империи, а далее в Советской России.

Про финансовую часть мы уже сказали, и она оставалась в целом неизменной вплоть до революционных событий Октября.

Высшим органом церковного управления являлся Святейший правительствующий синод – своеобразное сословное представительство при верховной власти. В значительной степени это было государственное учреждение, однако оно пользовалось достаточной степенью самостоятельности, так как внутренними церковными делами управляли почти исключительно духовные лица.

Русские цари не считали необходимым выдавать церкви особые свободы в части самоуправления, ведь свою основную задачу она могла выполнять и так, находясь под пятой государства, а именно – христианизировать общество. Для этого церковь обладала некоторыми конкретными инструментами: например, церковной анафемой (против бунтовщиков и изменников); обязательной публичной молитвой о государях и членах их семей в ходе богослужений; зачитыванием с амвонов в церквах царских указов и манифестов; проповеднической деятельностью.

Таким образом, у духовенства РПЦ был целый ряд способов защиты устоев существующего в стране государственного строя.

При этом первая конфессия в России не обладала самостоятельным голосом, зато имела авторитет православного духовенства как агентов правительства и прямых проводников государственных программ. Кроме того, с введением Петром I «Духовного регламента» духовенство вынуждено было ещё и выполнять ряд полицейских функций – например, доносить властям о деятельности своих прихожан, направленной против правительства. Причём такие доносы должны были быть обязательными, даже если нарушалась тайна исповеди.

Власть изо всех сил пыталась изолировать православных священников от вовлечения в общественно-политическую жизнь страны. Потому до 1905 года духовенству запрещалось избираться и принимать участие в выборах в земские, уездные и губернские собрания, городские думы. Таким образом, православное духовенство не только было фактически лишено возможности проявлять себя в важных для страны и общества вопросах, но и постепенно теряло влияние на жизнь своих прихожан, будучи отгороженным от реальной жизни.

По словам архимандрита Матфея (Померанцева) (1881–1918), «последние события свидетельствуют об удалении от Бога не только интеллигенции, но и низших слоёв… и нет влиятельной силы, которая остановила бы это явление… нет первого епископа во главе русского народа»[52].

В масштабах страны атеистические настроения (или по меньшей мере безразличие к религии) распространялись с конца XIX века всё активнее[53]. Современники говорили о падении престижа церкви и авторитета её епископата, о том, что рядовые священники погрязли в духовном застое, не выполняли среди народа свою пасторскую роль. Проповедь в храмах в основном была формальной, безынтересной, отвлечённой от жизни. Всё это было обусловлено рядом обстоятельств, но само духовенство РПЦ видело ключевой проблемой сложившиеся на тот период отношения между церковью и государством – по факту примат светской власти над духовной.

Высшее духовенство крайне болезненно переживало бюрократическое давление на церковь. Во главе российского епископата в эти годы стоял первоприсутствующий в Синоде митрополит Петербургский Антоний (Вадковский). В 1905 году он возглавил движение к возрождению соборности. Правительство вынуждено было обратить внимание на этот вопрос в связи с законодательством о свободе вероисповедания, подготовка которого завершилась апрельским манифестом 1905 года «Об укреплении начал веротерпимости».

С изданием манифеста православная церковь, находившаяся под жёстким контролем, оказалась в худшем положении, чем старообрядческие, инославные и даже иноверные общины. Митрополит Антоний подал меморандум, в котором потребовал устранить или хотя бы ослабить постоянную опеку и слишком бдительный контроль светской власти над церковной жизнью, которые лишают церковь самостоятельности и инициативы[54].

Кроме того, именно изданные императором Николаем II указы «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка» от 12 декабря 1904 г. и «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 г. впервые предоставили религиозным организациям «раскольников» статус легальных[55], что опять же жесточайшим образом не нравилось православному духовенству, которое осуществляло с ними планомерную борьбу.

В 1909 году легальные религиозные организации старообрядцев и сектантов вошли в состав модернизированного института веротерпимости, законодательно превратившись из религиозно «чужих» в религиозно «иных».

После начала Русско-японской войны 1905–1906 гг. Синод установил специальные возглашения на молитвах об укреплении русской армии. Однако изначальный взрыв патриотизма очень быстро сменился глубоким разочарованием, а параллельно с критикой государства после военной катастрофы стали звучать и критические замечания в адрес РПЦ. Зазвучали слова о необходимости реформ внутри церкви, в том числе о необходимости восстановления патриаршества, которое было отменено ещё при Петре I.

Николай II решил дать возможность Синоду рассмотреть вопрос о преобразованиях в церковном управлении, на что архиереи ходатайствовали перед императором о созыве в Москве всероссийского собора епархиальных епископов для учреждения патриаршества и для обсуждения перемен в церковном управлении. Синод при этом должен был стать совещательным органом при патриархе.

Однако зазвучали и протесты против проведения церковной реформы. Они стали раздаваться не только от обер-прокурора, но и со стороны разных групп духовенства и видных богословов – сторонников восстановления приходского самоуправления в рамках синодальной системы. В частности, звучали мнения о несвоевременности преобразований. Указывалось, что духовенство стремится освободиться от внешнего государственного контроля и надзора за своей деятельностью для того, чтобы делать в церкви всё, что ему самому заблагорассудится.

Тем временем в России всё шире разгоралось пламя революции. Оно заполыхало после событий в столице империи 9 января 1905 г. (Кровавого воскресенья). Помимо разраставшегося пожара революции, цепь неудач на море и на суше в ходе Русско-японской войны, отсутствие единомыслия в духовной и светской среде по вопросам церковного управления не способствовали проведению реформ духовного ведомства. Всё это заставило Николая II 31 марта на предложение Синода созвать Поместный собор ответить отказом[56].

Политическая подоплека патриаршества была такова, что в его лице император мог получить центр оппозиционно настроенных сил клерикализма. При этом он был бы фактически «недосягаем» для императора: в случае, например, суда над патриархом для рассмотрения его дела следовало бы приглашать «равночестных» тому по сану восточных первосвятителей (как в случае с патриархом Никоном в 1666 г.). При этом государству грозила бы вероятность церковно-политического раскола, аналогичного расколу XVII века, что в условиях нарастания революционного движения могло послужить катализатором революции.

Помимо обнаружившегося взаимного непонимания императора и влиятельных представителей высшей церковной иерархии, налицо были разногласия между синодальным обер-прокурором К. П. Победоносцевым с большинством архиереев РПЦ. Кроме того, одной из главных причин задержки созыва Собора и проведения церковной реформы было отсутствие в России особого законодательства по церковным делам.

Серьезным образом вероисповедная политика государства изменилась после 17 апреля 1905 года. Тогда, в условиях роста популярности леворадикального движения, император издал указ «Об укреплении начал веротерпимости»: он подразумевал предоставление возможности всем русским подданным исповедовать любое вероучение и уравнивал все религии между собой в правах. При этом доминирующее положение РПЦ в государстве ослабло, ухудшилось по сравнению с тем, которое она имела до выхода этого царского указа: православная вера оказалась единственной среди всех конфессий, сохранившей неразрывную связь с государственным аппаратом.

Показательно, что ни в одной из моделей церковно-государственных отношений, выдвинутых российскими архиереями, не находилась роль помазанника Божьего – императора. Это выглядит особенно парадоксально, если учесть, что в исторической традиции Восточной православной церкви, прежде всего византийской, правители обладали несомненными церковными прерогативами. Более того, в восточнохристианской практике само царское достоинство воспринималось как особый чин церковной иерархии: государей нередко именовали «внешними епископами» церкви.

Помазанники Божьи играли особую роль в церковном богослужении. Таинство миропомазания, совершаемое над императорами и уподоблявшее их Христу, наделяло их определёнными церковными привилегиями. В день венчания на царство им разрешалось входить в алтарь через открытые Царские врата, получившие своё название потому, что во время богослужения через них являет Себя Царь Славы – Христос.

Тем не менее, несмотря на эти обстоятельства, большинство архиереев Русской православной церкви в ходе обсуждения церковной реформы высказывались за необходимость, во-первых, вывести сферу церковных дел из-под контроля царской власти и, во-вторых, передать управление церковью исключительно органам высшей духовной власти, подотчётным лишь церковным структурам – Собору, патриарху и Синоду. Иными словами, епископат отстаивал если не полное «отделение» церкви от государства, то хотя бы её определённое институциональное дистанцирование от светской власти.

Об организации и усилении в России «воинствующего клерикализма» писал и В. Ульянов (Ленин). Отмена цензуры и свобода слова стимулировали подъем не только нравственно-религиозного, но и социально-религиозного проповедничества. В ряды духовенства устремились представители образованных слоев общества – интеллигенции и дворянства. Активизировалась церковная благотворительность, расширилось строительство храмов, богаделен. Все эти процессы обусловили широкое участие церкви в общественной деятельности. Часть православного духовенства примкнула к правомонархическим союзам и партиям, а часть поддержала общественные движения и партии либеральной и даже социалистической направленности.

Однако со стороны радикальной общественности усилились обвинения духовенства в его раболепстве перед знатью и потворстве социальным неправдам – своего рода в духовной продажности пастырей.

Созданная Синодом комиссия для обсуждения вопроса реформ в 1906 году – Предсоборное присутствие – выдвинула ряд решений, в том числе созыв Поместного собора, что вновь оттягивал Николай II. После роспуска Предсоборного совещания и вплоть до Февраля 1917 года российская церковь оказалась в некотором двусмысленном положении: с одной стороны, она готовилась к созыву Поместного собора, а с другой – перспективы его созыва были неопределённы. Он так и не будет созван до Февральской революции.

В целом в 1905–1906 годах устройство РПЦ осталось неизменным. В ней по-прежнему сохранялась форма синодального управления. Тем не менее в тот период в неё проник дух свободы. Возможность же окончательного разрешения этой проблемы в свою пользу духовенство начало связывать с возможностью исчезновения царской власти как таковой и с заменой её народовластием.

Иосиф Виссарионович Джугашвили, будущий Иосиф Сталин, получил образование в Тифлисской духовной семинарии – одном из самых престижных учебных заведений Грузинской православной церкви того времени[57]. Семинария была создана для подготовки будущих священнослужителей, и её программа охватывала широкий спектр дисциплин, включая богословие, древние языки (греческий и латынь), философию, историю, литературу и логику. Однако именно в этой среде молодой Джугашвили столкнулся с жёсткой дисциплиной, догматизмом и консервативным подходом к обучению, что стало одной из причин его отхода от религии.

С семьей Джугашвили очень близко дружил православный священник Чарквиани, который всячески старался помочь семье Сталина и оказывал на него самого серьёзное влияние[58].

Мать Сталина неоднократно рассказывала о том, что у маленького Иосифа были способности к обучению, и поэтому она твёрдо решила отдать мальчика в школу – ни в семье Бесо, ни в семье Кеке раньше никто школу не посещал. «Я всегда мечтала, чтобы он стал епископом, потому что, когда из Тифлиса приезжал епископ, я в восхищении не могла оторвать от него глаз». Друг семьи священник Чарквиани помог матери Сталина устроить его в духовную семинарию, вообще поступить туда было очень сложно, и брали в основном детей знати и духовенства.

Каких-то свидетельств о том, был ли верующим Сталин на момент поступления в семинарию, нет, но учитывая тот уклад общества, который был в провинциальной Грузии в конце XIX века, можно предположить, что, скорее всего, он вместе со всеми посещал церковь и выполнял все религиозные обряды, какие выполняла его мать. Многие исследователи называют отношение Сталина к религии на тот период и вплоть до 1917 года «фрагментарным»[59], то есть фактическое исполнение религиозных обрядов шло рука об руку с глубокими душевными сомнениями.

Тифлисская духовная семинария была не просто учебным заведением, а важным институтом, который воспроизводил идеологию православия и самодержавия. Именно здесь Сталин познакомился с традиционными ценностями православной церкви, её ритуалами и канонами. Однако семинария также стала местом, где он начал задумываться о противоречиях между религиозными догмами и реальной жизнью. По свидетельствам современников, молодой Джугашвили часто критиковал учителей за их негибкость и неспособность ответить на сложные вопросы, связанные с наукой, философией и обществом.

Одним из ключевых факторов, повлиявших на мировоззрение Сталина, было его знакомство с марксистскими идеями. В духовной семинарии читать было необходимо, читать требовалось много. Однако сопоставление книжных знаний, которые он приобретал, с условиями его реальной жизни ставило перед ним все новые и новые вопросы[60]. И на них найти ответ в книгах было невозможно.

В подпольных кружках, которые он посещал параллельно с учёбой, Сталин изучал труды Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Владимира Ленина. Эти тексты предлагали научное объяснение социальных процессов и призывали к борьбе за права рабочего класса. В отличие от религии, которая обещала царствие небесное после смерти, марксизм говорил о возможности построения справедливого общества здесь и сейчас. Это глубоко повлияло на мировоззрение Сталина и стало одной из причин его отхода от религии.

Сталин покинул семинарию в 1899 году, официально не завершив обучение. Причины этого шага до сих пор активно обсуждаются историками. Одни исследователи считают, что это было связано с его политической активностью: семинария строго следила за поведением студентов, и участие в подпольных кружках могло стать основанием для исключения. Другие полагают, что Сталин сам принял решение покинуть учебное заведение, так как его интересы и взгляды уже значительно расходились с религиозной доктриной.

К моменту поступления Сталина в Тифлисскую духовную семинарию (1894 г.) учреждением управляла «мрачная троица»: ректор – архимандрит Серафим, инспектор Гермоген и отец Димитрий (Давид Абашидзе)[61] – бывший князь, ставший фанатичным сторонником русификации, навязываемой в Российской империи. Он называл себя «смиренным и недостойным рабом Божиим и слугой царя», но на деле был жестоким надзирателем.

Какие методы контроля существовали тогда в семинарии? Например, имелся запрет на национальную культуру. Грузинская литература была под строжайшим запретом, как и русские авторы после Пушкина (Толстой, Достоевский, Тургенев). Имела место и система слежки: инспекторы ежедневно проверяли учеников, фиксируя малейшие нарушения в журнале. Наказания следовали за любое проявление свободомыслия.

Исключение из семинарии считалось позором, но для революционно настроенных учеников, включая Сталина, оно стало «знаком почёта» – символом сопротивления системе. Жёсткие правила и унижения (например, наказания за чтение светских книг) усилили его бунтарский дух. Чтобы обойти цензуру, семинаристы тайно передавали запрещённую литературу, что позже помогло Сталину в подпольной работе. Абашидзе, боровшийся с «грузинским духом», сам был грузином – это подчёркивало лицемерие системы, которую Сталин позже разрушал.

Сам Сталин в 1931 году в интервью вспоминал: «В богословской семинарии, где я тогда учился, всё было иначе. В знак протеста против унизительного режима и иезуитских методов, царивших в семинарии, я был готов стать, и в конце концов стал, революционером, приверженцем марксизма как единственной подлинно революционной доктрины»[62]. «Каменный мешок» (как называли семинарию) фактически стал интернатом для будущих революционеров.

Историки сходятся во мнении, что семинария сыграла двоякую роль в жизни Сталина. С одной стороны, она дала ему прочную базу в области гуманитарных наук и развивала его аналитические способности. С другой стороны, именно здесь он окончательно разочаровался в религии как мировоззрении. Как пишет известный исследователь Роберт Сервис в своей биографии Сталина («Stalin: A Biography»)[63], «семинария стала для него школой критического мышления, но одновременно источником глубокого недоверия к религии».

Марксизм стал для Сталина не только новой идеологией, но и способом взглянуть на мир через призму классовой борьбы. Он полностью принял тезис Карла Маркса о том, что «религия – это опиум для народа», и начал рассматривать церковь как инструмент угнетения трудящихся. В своих ранних работах Сталин неоднократно критиковал религию за то, что она отвлекает людей от борьбы за свои права и укрепляет власть эксплуататоров. Он считал, что религия препятствует освобождению трудящихся, так как укрепляет моральные нормы, которые поддерживают существующие порядки. Эта позиция нашла отражение в его статьях и выступлениях, например, на траурном заседании II Всесоюзного съезда Советов, посвящённом памяти Ленина, Сталин говорил: «Десятки и сотни раз пытались трудящиеся на протяжении веков сбросить с плеч угнетателей и стать господами своего положения. Но каждый раз, разбитые и опозоренные, вынуждены были они отступить, тая в душе обиду и унижение, злобу и отчаяние и устремляя взоры на неведомое небо, где они надеялись найти избавление»[64].

В своих ранних работах Сталин рассматривал РПЦ как часть самодержавной системы, которая активно сотрудничала с монархией и поддерживала феодальные порядки. Он видел в церкви не только религиозный институт, но и политическую силу, которая мешает прогрессу общества.

Критика Сталина в адрес РПЦ основывалась на марксистской теории, которая рассматривала религию как производное экономической и социальной структуры общества. В своих выступлениях он подчёркивал, что религия возникает как реакция на несправедливость и нужду, но затем используется правящими классами для удержания власти. Кроме того, роль религии антинаучна по своей природе, что противоречит принципам общественного развития и научному знанию.

Об этом сам Сталин говорил следующее: «Партия не может быть нейтральна в отношении религии, и она ведёт антирелигиозную пропаганду против всех и всяких религиозных предрассудков, потому что она стоит за науку, а религиозные предрассудки идут против науки, ибо всякая религия есть нечто противоположное науке»[65].

Эта позиция стала основой его отношения к церкви не только до революции, но и в последующие годы, хотя прагматизм временами заставлял его менять подходы. При этом он всегда говорил о необходимости мягкой, осторожной и вдумчивой позиции по религиозным вопросам. Кроме того, ещё в 1913 году он указывал, что партия защищает право всех граждан исповедывать любую религию и вместе с тем борется против всех видов религии (да, вот такая диалектика).

«Социал-демократия, – писал он, – всегда будет протестовать против гонений на католицизм и протестантизм, она всегда будет защищать право наций исповедывать любую религию, но в то же время она, исходя из правильно понятых интересов пролетариата, будет агитировать и против католицизма, и против протестантизма, и против православия, с тем чтобы доставить торжество социалистическому мировоззрению»[66].

Газета «Правда» от 20 марта 1940 года в статье «Ленин и Сталин о религии» дает следующее описание пожеланий Сталина об антирелигиозной борьбе: «В своих указаниях о постановке антирелигиозной пропаганды товарищ Сталин дает яркие образцы применения марксистского материализма, подчёркивает, что в борьбе с религией надо учитывать всю конкретную обстановку, всё своеобразие условий жизни, все особенности психологии масс. Так, в отношении национальных окраин товарищ Сталин указывал на необходимость особенно осмотрительного и вдумчивого подхода к преодолению религиозных предрассудков»[67].

Сталин считал марксистско-ленинскую философию передовой, в том числе и по причине её атеизма. Это мы можем увидеть из следующей мысли Сталина: «Характеризуя свой материализм, Маркс и Энгельс ссылаются обычно на Фейербаха как на философа, восстановившего материализм в его правах. Однако это не означает, что материализм Маркса и Энгельса тождествен материализму Фейербаха. На самом деле Маркс и Энгельс взяли из материализма Фейербаха его “основное зерно”, развив его дальше в научно-философскую теорию материализма и отбросив прочь его идеалистические и религиозно-этические наслоения. Известно, что Фейербах, будучи в основном материалистом, восставал против названия – материализм. Энгельс не раз заявлял, что Фейербах, “несмотря на материалистическую основу, ещё не освободился от старых идеалистических пут”, что “действительный идеализм Фейербаха выступает наружу тотчас же, как мы подходим к его этике и философии религии”»[68].

Дореволюционные и послереволюционные работы, выступления Сталина показывают, что он воспринимал религию как часть эксплуататорской системы, которую необходимо устранить для победы социализма. Его критика основана на трёх ключевых идеях: религия – инструмент угнетения, церковь разъединяет трудящихся, научный материализм должен заменить религию во имя прогресса всего общества. Эти принципы позже повлияли на политику большевиков после революции и СССР в 1920-х–1930-х годах.

Мы уже отмечали, что сложившаяся к началу 1917 года политическая ситуация России однозначно говорила о чудовищном кризисе монархии. По словам А. Деникина, «в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство»[69].

Общество разделилось: одни пытались предотвратить сползание России в революционную анархию; вторые – содействовали скорейшему свержению монархии в тех или иных формах; третьи – выжидали. И к последним относились и иерархи православной церкви.

В дни, когда Февральская революция стремительно разрушала устои Российской империи, в Святейшем синоде, по признанию протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского, воцарилась зловещая тишина – «покой кладбища». Это молчание не было ни случайным, ни нейтральным: за внешним бездействием скрывалось фактическое отчуждение высшей церковной иерархии от судьбы самодержавия.

Синод демонстративно проигнорировал обращения государственных деятелей и тревожные призывы части общества выступить в защиту рушившегося престола. Одним из немногих, кто пытался побудить церковную власть к действию, был товарищ синодального обер-прокурора князь Н. Д. Жевахов. Он настойчиво указывал на необходимость немедленного и решительного слова церкви в поддержку монархии.

26 февраля, в самый разгар всеобщей забастовочной волны, когда накануне протестами было охвачено более 300 тысяч рабочих – почти вся трудовая столица, – Жевахов обратился к первоприсутствующему члену Святейшего синода митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому). Он предлагал выпустить церковное воззвание – не мягкое увещевание, а грозное и властное предупреждение, способное напомнить народу о церковной ответственности и страхе духовной кары. Это слово церкви должно было прозвучать с амвонов и быть развешано на улицах города. Однако в решающий момент митрополит Владимир отказался протянуть руку помощи падающему трону, оставив монархию без духовной опоры.

На следующий день, 27 февраля, последнюю попытку предпринял обер-прокурор Раев. И она закончилась тем же: Синод уклонился от поддержки законной власти, заявив, что ещё неизвестно, откуда исходит измена – снизу или сверху.

Церковь не напомнила пастве ни о страхе церковного наказания, ни о вековом союзе престола и алтаря, ни о религиозно-государственном долге верности самодержавию. Тем самым столичное духовенство фактически устранилось от защиты императора, предпочтя молчаливое наблюдение открытой позиции.

Кульминацией этой линии стало частное, кулуарное собрание 2 марта 1917 года, состоявшееся в покоях московского митрополита. Здесь, ещё до официального отречения Николая II, члены Синода и представители столичного белого духовенства приняли решение немедленно установить контакт с Исполнительным комитетом Государственной думы. Этот шаг недвусмысленно свидетельствует: высшая церковная власть признала революционную силу ещё до того, как сам император формально отказался от престола. Молчание Синода стало не просто пассивностью – оно превратилось в форму политического выбора.

Первое заседание Синода после свержения монархии состоялось 4 марта. И оно было воистину весёлым: иерархи не только с удовольствием приветствовали нового обер-прокурора Львова, который объявил им о предоставлении РПЦ свободы от государства, но и вынесли в архив царское кресло (оно предназначалось исключительно для царя и находилось рядом с креслом председательствующего). На следующий день, 5 марта, Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие царствующему дому «отныне не провозглашалось».

И уже 9 марта Синод наконец разражается посланием «К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий»[70], в котором однозначно призывает довериться Временному правительству. Вопрос же об «альтернативе» власти, то есть о должном выборе Учредительным собранием между народовластием и царством, был Синодом решен и богословски, и практически в пользу народовластия. Духовенство было заинтересовано не только в уничтожении монархии, но и в первую очередь в десакрализации царской власти.

Уже в первых числах марта 1917 года отдельные представители епископата РПЦ предпринимали меры, направленные на углубление революции. Главным образом эти меры выражались в упразднении молитвенного упоминания о царской власти и в проведении проповеднической деятельности, направленной на уничтожение «монархической альтернативы» народовластию.

В проповедях российского епископата практически не затрагивались конкретные вопросы – например, земельный и о частной собственности. Духовенство молчало, когда почти с самого начала февральско-мартовских событий революционными толпами разорялись усадьбы помещиков, захватывалась их земля, а несколько позже начала отбираться и собственность у фабрикантов. Со стороны священнослужителей широко звучали лишь аполитичные проповеди общего содержания – о необходимости соблюдения внутреннего мира, братской любви, гражданского спокойствия и пр. Данный факт можно объяснить тем, что представители епископата не хотели обострять отношения ни с одной из социальных групп общества, а также ни с какими партиями, имевшими различные программы по названным «краеугольным» вопросам.

В проповедях епископата весной 1917 года широко звучали тезисы, что церковь не связана неразрывно с определённой формой государственного правления и что для церковной молитвы безразлична форма государственного строя. Ни один официальный документ весны-лета 1917-го уже не содержал формулировок, что российский император есть помазанник Божий, а представители дома Романовых упоминались лишь в качестве просто правителей, уступивших место новой власти.

В качестве факторов, которые привели Россию к Февралю, иерархи РПЦ выдвигали разное: «неисповедимый Промысел Божий», «божественную волю», «суд Божий», случившийся по причине «порабощения» церкви императорской властью, препятствий по восстановлению патриаршества.

К слову, в связи со свержением царя перед РПЦ наконец открылась возможность проведения церковной реформы, о чём мы ещё скажем позднее. А пока Священный синод в своих обращениях к пастве от 29 марта и 29 апреля говорил о «будущем возвеличении» страны, призывал верующих «оставить всякие взаимные разделения и счёты; забыть прошлое и устремиться к светлому будущему». Некоторые иерархи в своих проповедях призывали войска к укреплению воинской дисциплины. В среде высшей иерархии РПЦ распространены были в основном всё же, судя по всему, не идеалисты, а прагматики, которые понимали, как выгодно действовать для церкви в этот конкретный момент, и действовали, что в работе с паствой, что в отношении сотрудничества с государством.

Интересно, как позиционировали иерархи своё отношение к революции: например, в начале июня 1917 года, в день открытия Всероссийского съезда православного духовенства и мирян, члены Святого синода проявили определённую инициативу в почтении павших борцов за свободу[71]. После того как съездом была пропета борцам за свободу «вечная память», по предложению епископа Андрея председатель Синода прочитал заупокойную молитву «Боже духов», и съезд вновь пропел «вечную память». Данный поступок представителей высшей церковной иерархии делегатами съезда был воспринят как покаяние членов Святого синода за многовековые, по сути, действия своих предшественников по преследованию «борцов за свободу».

Признание нового правительства и подчинение указу Святого синода об упразднении молитв о царском доме автоматически выставляло весь епископат, всё духовенство РПЦ сторонниками революции, обусловливало их политическую переориентацию. Лишь в российской глубинке отдельные, редкие представители рядового духовенства, находясь вдали от непосредственного епископского надзора, продолжали иногда выказывать симпатии старому режиму и говорить о своём недоверии новой власти. Однако откровенных, явно контрреволюционных выступлений со стороны епископата насчитывались лишь единицы.

Любопытно, что духовенство РПЦ принимало активное участие и в революционных праздниках весной 1917 года: они могли называться «днями свободы», «праздниками перехода к новому строю», «праздниками единения», «днями памяти жертв освободительного движения» или «праздниками Русской свободы»[72]. Празднества представляли собой подчас грандиозные, заранее спланированные народные торжества с массовыми манифестациями, под музыку оркестров, с красными знамёнами, пением революционных гимнов и песен. Как правило, в этих праздниках участвовало и многочисленное духовенство, нередко возглавляемое своими епархиальными архиереями. Войска и народ, а кое-где и священнослужители были украшены красными бантами, повязками и лентами.

По сути, весной 1917 года наблюдалось слияние светских и церковных праздников, в результате чего многие верующие начинали воспринимать эти праздники как «свои». Религиозные торжества политизировались, сакрализировали революцию, и никаких массовых контрреволюционных выступлений с целью защиты монархии в послефевральский период 1917 года духовенством проведено не было. Постепенно происходил отказ от царской символики – отмена молитвенного поминовения царского дома, упразднение императорских инициалов на наперсных крестах и пр.

Однако очень быстро революционные иллюзии духовенства стали рассеиваться (особенно заметно это стало с июля 1917 г.) – сказалось разочарование в политике Временного правительства. К этому времени стало очевидно, что оно не способно провести необходимые реформы и удержать страну от скатывания в хаос: углублялся экономический кризис, разваливалась армия, в обществе обострялись противоречия между буржуазными и социалистическими партиями, рабочие и служащие требовали увеличения заработной платы, крестьяне твёрдо ставили земельный вопрос и т. д.

Свою роль сыграла и нарастающая усталость клириков от бесконечной, бесплодной говорильни, не подкреплённой реальными действиями. Дополнительным фактором стало постепенное охлаждение отношений между Временным правительством и Русской православной церковью: целый ряд правительственных решений был воспринят церковной средой как откровенно враждебный сигнал. Переломным моментом стало постановление от 20 июня, согласно которому все церковно-приходские и церковно-училищные школы передавались в ведение Министерства народного просвещения[73]. Этот шаг означал не просто административную реформу, но фактический удар по системе духовного образования, веками формировавшей мировоззрение большинства населения страны, православного по образу своей жизни. Наряду с этим решение напрямую затрагивало и материальные интересы духовенства.

Ответ церкви последовал незамедлительно. Уже 3 июля Священный синод принял специальное постановление, в котором выразил Временному правительству решительный протест и указал на явную избирательность проводимой политики: под удар попадали исключительно православные учебные заведения.

Не меньший резонанс в церковной среде вызвало и постановление Временного правительства «О свободе совести», обнародованное 14 июля 1917 года[74]. Формально провозглашая равенство гражданских и политических прав независимо от вероисповедания, этот закон содержал положения, болезненно воспринятые Русской православной церковью. Прежде всего речь шла о закреплении свободы религиозного самоопределения по достижении четырнадцатилетнего возраста. Тем самым преподавание Закона Божия в учебных заведениях лишалось обязательного статуса и фактически отодвигалось на периферию образовательного процесса, превращаясь в факультатив.

Это далеко не все решения, принятые Временным правительством и возмутившие РПЦ.

Параллельно с этим Синод получал множество жалоб с мест на падение церковной дисциплины на местах: приходские священнослужители прекращали сдавать деньги на епархиальные нужды, что ударило по кошельку самого Синода.

На местах в это же время разворачивались попытки сместить собственных правящих архиереев. По епархиям стихийно возникали обновленческие союзы и «исполнительные комитеты духовенства», претендовавшие на реальную власть. Церковная жизнь всё чаще приобретала черты двоевластия: рядом с каноническими архиереями действовали альтернативные структуры, бросавшие вызов привычной иерархии.

Одновременно сами священники всё острее ощущали нарастающее давление снизу – со стороны прихожан и даже собственных подчиненных, псаломщиков и пономарей. Последние требовали пересмотра устоявшегося порядка и увеличения своей доли в приходских доходах, подрывая традиционные отношения внутри клира.

Летом 1917 года, на фоне стремительного отчуждения общества от церкви, среди паствы усилились воинствующие антиклерикальные настроения. Прихожане возмущались платностью треб, непрозрачностью церковных финансов, а порой и нравственным обликом самих пастырей. В приходах вспыхивали открытые конфликты, доходившие до изгнания клириков, в отдельных епархиях число изгнанных священнослужителей исчислялось десятками и даже сотнями.

В этих условиях – под давлением как внешних, так и внутренних кризисов – значительная часть духовенства все отчётливее приходила к мысли о необходимости сильной, централизованной церковной власти. Одни видели выход в восстановлении патриаршества, другие же, напротив, выступали решительными противниками этой идеи, что лишь углубляло раскол в церковной среде.

Положение дел изменила Великая Октябрьская социалистическая революция, которая катализировала многие процессы. На Октябрь церковный собор отреагировал прежде всего, по словам профессора Б. Титлинова, «ускоренным учреждением патриаршества»[75].

28 октября дискуссии были окончены и на голосование был поставлен вопрос о восстановлении патриаршества. Оно было принято абсолютным большинством голосов. Таким образом, 28 октября и 4 ноября в РПЦ было введено патриаршество и принцип соборности.

5 ноября 1917 года патриархом был избран митрополит Московский Тихон (Беллавин). В российской церкви появилась, по сути, неограниченная власть церковного монарха, подотчётного лишь Поместному собору.

Интересный факт: по воспоминаниям современников, в ноябре 1917 года, сразу же после избрания на патриарший престол Тихона, епископ Тобольский и Сибирский Гермоген (Долганов) просил его поддержки в оказании помощи царской семье. Однако патриарх Тихон от участия в освобождении Романовых отказался, сказав, что сделать для них ничего не может, и предпочел ограничиться передачей Николаю II большой просфоры и своего благословения.

Видение государственно-церковных отношений Собор сформулировал в своём определении «О правовом положении Православной Российской Церкви», принятом 2 декабря 1917 г. Оно было составлено буквально в повелительной к новой (советской) власти форме и начиналось такими словами: «Священный Собор Православной Российской Церкви признает, что для обеспечения свободы и независимости Православной Церкви в России, при изменившемся государственном строе, должны быть приняты Государством следующие основные положения…»[76].

В частности, православной российской церкви предполагалось дать публично-правовой статус «первенствующей» в стране конфессии, обеспечить право на самоопределение и самоуправление, предоставить возможность законотворческой государственной деятельности. Имущество церкви признавалось не подлежащим конфискации и обложению налогами, со стороны государства ожидалось получение ежегодных ассигнований в пределах церковных потребностей. Священнослужителей и штатных церковнослужителей предполагалось освободить от различных повинностей (в первую очередь от воинской), православный календарь возвести в ранг государственного, признать церковные праздники неприсутственными (выходными) днями, оставить за церковью право ведения метрических книг, обязательный характер преподавания Закона Божия для православных учащихся во всех образовательных учреждениях и прочее.

При этом один из пунктов соборного определения являлся буквально вызовом новой власти. Он гласил: «Глава Российского государства, Министр Исповеданий и Министр Народного Просвещения и их товарищи должны быть православными»[77]. Притом что глава сформированного 26 октября (8 ноября) 1917 года советского правительства – Совета народных комиссаров В. И. Ульянов (Ленин) и нарком просвещения А. В. Луначарский были атеистами, а министерство исповедания образовано не было, да и в планах учреждение его не предполагалось. В целом соборный проект напрямую шёл вразрез с программой партии большевиков, в которой говорилось о необходимости отделения церкви от государства и школы от церкви.

Уже первые декреты советской власти демонстрировали её желание изменить положение религии и церкви в новом государстве, и эти изменения, разумеется, были очень далеки от того, как себе это представляли высшие церковные иерархи.

26 октября в «Декрете о земле» была объявлена национализация церковных и монастырских земель; 2 ноября в «Декларации прав народов России» – отмена всех национально-религиозных привилегий и ограничений; 12 ноября с декретом «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» духовенство потеряло все свои сословные преимущества; 11 декабря постановлением СНК из духовного ведомства в ведение Народного комиссариата по просвещению были переданы все учебные заведения, далее специальным постановлением Наркомпроса во всех учебных заведениях отменялось преподавание церковных дисциплин; наконец, 16 декабря был принят декрет «О расторжении брака», а два дня спустя – декрет «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния».

Буквально за два месяца большевики отменили все преимущества духовенства, национализировали земли, забрали у церкви вопросы образования и регистрации брака, а также отделили её от государства. Всего лишь два месяца на столь прогрессивные шаги, всего лишь два месяца на то, чтобы советская власть на деле показала, как она способна реализовать все свои устремления в части религии и церкви, о которых систематически заявляла партия большевиков.

Определение Священного собора «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» от 6 (19) апреля 1918 г.[78] содержало в себе следующую горькую формулировку: о том, что атеистическая власть сильна не только убеждёнными безбожниками из «правящей партии», зачастую даже номинально не принадлежавшими к православию, но и массовым отступничеством внутри самой церкви.

Деятельность Советского государства крайне активно поддерживалась и самими прихожанами: то же определение Собора упоминает «осквернение святых храмов прихожанами оных», «насильственное отобрание окрестными селениями имущества монастырей», «учинения… насилия над епархиальным епископом», самочинную смену монастырского начальства самими же монашествующими и другие деяния[79].

Церковь предпринимала попытки установить отношения с новым руководством: 27 марта 1918 года в СНК пришла соборная делегация, высказавшая своё несогласие с одним из декретов, – попытки переговоров успехом не завершились, а уже в мае-июне советская власть продолжила реализовывать свою политику по снижению влияния религии на общество.

Этот процесс вполне закономерно прервал попытки церкви «обновиться» – провести реформы, о которых мы говорили выше. В ответ на советские декреты с благословения патриарха Тихона совершались крестные ходы (которые, о ужас, даже не расстреливались!). А 19 января 1918 года он же подписал своё знаменитое послание, в котором недвусмысленно призвал к активному сопротивлению большевикам как богоборческой и преступной власти (хотя напрямую большевики и советская власть не упоминались, тем не менее документ явно был направлен против них и оказался именно так и воспринят).

«Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей загробной и страшному проклятию в жизни настоящей земной. Властию, данной нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если вы только носите ещё имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение: “Измите злаго от вас самех” (1 Кор. 5, 13). <…> Зовём всех вас, верующих и верных чад Церкви: станьте на защиту оскорбляемой и угнетаемой ныне Святой Матери нашей. Враги Церкви захватывают власть над Нею и Её достоянием силою смертоносного оружия, a вы противостаньте им силою веры вашей; вашего властного всенародного вопля, который остановит безумцев и покажет им, что не имеют они права называть себя поборниками народного блага, строителями новой жизни по велению народного разума, ибо действуют даже прямо противно совести народной»[80].

Странно было бы после такого продолжать открытое сотрудничество и быть расположенными к деятелям церкви со стороны новой власти, не так ли? Однако это не всё.

Открытое послание от 5 (18) марта 1918 года было опубликовано патриархом и по поводу Брест-Литовского мира: «Мир, по которому даже искони православная Украина отделяется от братской России и стольный город Киев, мать городов, колыбель нашего крещения, хранилище святынь, перестает быть городом державы Российской; мир, отдающий наш народ и Русскую землю в тяжкую кабалу, – такой мир не даст народу желанного отдыха и успокоения, Церкви же Православной принесёт великий урон и горе, a Отечеству неисчислимые потери»[81].

То, каким образом в ситуации экономической, финансовой, продовольственной катастрофы продолжать вести боевые действия, патриарх, к сожалению, не пояснил.

Мы уже видим, что церковь в лице патриарха иносказательно призывала свергать новую власть, топила за продолжение участия России в Первой мировой войне (хотя даже ёжику уже было понятно, что солдаты не могут и не хотят воевать, а страна экономически не тянет войну).

Но и дальше церковь в стороне не стояла: ведь неоднозначен вопрос поддержки Белого движения. Вопрос действительно спорный – прямых посланий поддержки не было, но, по некоторым сообщениям, патриарх прислал в конце 1918 года через епископа Нестора (Камчатского) графу Келлеру шейную иконочку Державной Богоматери и просфору, когда он должен был возглавить Северную армию. В Омске на богослужении 1 сентября 1919 года тот же епископ Нестор передал народу призыв патриарха Тихона: «Скажи народу, что если они не объединятся и не возьмут Москву опять с оружием, то мы погибнем, и Святая Русь вместе с нами»[82].

Но это только косвенные свидетельства, по факту же всё сложно, и, вероятно, патриарх находился на перепутье сложного выбора. С одной стороны, белые зачастую вели себя так, что направлять им «духовную поддержку» было бы просто странно, ведь их жестокости позавидовали бы любые европейские фашисты в перспективе. Сюда же их идейный разлад, распри между собой и пр. Кроме того, патриарху пришлось бы благословлять борьбу русских против русских. Наконец, прямо перед его носом сидела советская власть, которой вся эта история с благословениями явно не очень бы понравилась (особенно плюсом к тому, что церковь и так проворачивала). Последний фактор был, пожалуй, самым весомым.

С другой стороны, патриарх видел, что пришла власть, при которой роль церкви будет низложена, что подогревало его заинтересованность поддержать всё-таки именно белых.

Начавшийся в ответ на белый красный террор затронул и представителей церкви, которые были подвержены контрреволюционным и антисоветским настроениям. Патриарх Тихон тронут не был (наверное, опять кровавость большевиков ограниченно действовала), и в очередном письме в СНК летом 1918 года он сменил свой пафос разных посланий на предложения диалога.

Антирелигиозная политика советской власти была продолжена в 1919 году, ведь отмирание церкви и религии не уходило с повестки дня – собственно, это один из ключевых пунктов марксистско-ленинских идей. В принятой в марте 1919 года программе партии говорилось о грядущем «полном отмирании религиозных предрассудков» и о необходимости «организовать самую широкую научно-просветительную и антирелигиозную пропаганду»[83].

В 1919–1920 годах в рамках национализации монастырское имущество передавалось советским учреждениям. Параллельно с этим в новом государстве началась кампания по вскрытию нетленных мощей. Стоит особенно остановиться на ней, потому что в антисоветской пропаганде эта кампания представлена как целенаправленная, варварская, грабительская политика истребления большевиками православных святынь, что, мягко говоря, действительности не соответствует.

Дело в том, что в некотором количестве работ по теме содержатся цитаты якобы постановления Наркомюста РСФСР об организованном вскрытии мощей, устанавливающего «порядок их инспекции и конфискации государственными органами». Однако вот парадокс, ни в одной из работ нет ссылки на источник публикации. А если разбираться в вопросе реального нормативного регулирования такой кампании, то можно говорить о следующем:

– первый этап: февраль – июль 1919 г. Вскрытие мощей проводится по инициативе трудящихся на местах, центральная власть дистанцируется от издания каких бы то ни было руководящих указаний;

– второй этап: июнь – август 1920 г. Законодательное закрепление курса на всеобщую ликвидацию мощей.

На первом этапе говорить об общем нормативном регулировании кампании вообще нельзя. Этот этап начинается после обнаружения вместо мощей Александра Свирского восковой куклы (сейчас по этой теме вопрос подвешен). В этот период власть не устанавливала ни процедуру, ни саму идею и её обязательность исполнения. 14 февраля 1919 года на заседании Коллегии Наркомюста был заслушан доклад Д. И. Курского по вопросу о необходимости издания общего циркуляра по регулированию вскрытия мощей[84]. Коллегия постановила «особого циркуляра по этому поводу не издавать», предоставив инициативу на местах. Единственное уточнение состояло в предложении губисполкомам после демонстрации вскрытых мощей в течение некоторого времени, достаточного, чтобы убедиться в обмане, описывать и передавать раки со всем содержимым в отделы церковной старины местных музеев. Согласно данным рекомендациям, по решению местных советов мощи либо оставались в прежнем виде при церквах, либо демонстрировались при тех же церквах во вскрытом виде, либо передавались в музеи, что было, как указано выше, предпочтительным вариантом.

На этом этапе «ликвидация мощей» вообще не подразумевалась и нигде не использовалась такая формулировка.

Впоследствии даже в рамках второго этапа, то есть официальной кампании по «ликвидации мощей во всероссийском масштабе» 1920 года, мощи не выбрасывались, как это описывается в тенденциозной литературе, а либо сохранялись в музеях, либо предавались земле. Власть не устанавливала запретов на посещение музеев и явно закрывала глаза на то, что к мощам верующие прикладывались тайком.

После решения коллегии Наркомюста о неиздании общего циркуляра центральные органы занимались исключительно инструктированием местных органов (губисполкомов и горисполкомов) относительно порядка осуществления вскрытий. В Циркулярном письме об отношении к религиозным обществам от 28 февраля 1919 года[85] и в дополнительном Циркуляре о вскрытии мощей от 23 апреля 1919 года[86] НКВД указывает на необходимость проводить вскрытия при свидетелях, в присутствии священнослужителей, верующих, а также медицинских работников; вести протокол за подписями участвовавших лиц. Особо подчёркивается необходимость недопущения ситуаций, которые приводили бы к применению силы со стороны представителей властных органов.

VIII отдел Наркомюста, ответственный за проведение в жизнь декрета от 23 января 1918 года «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», занимался написанием разъяснений на запросы местных органов, отчитывался перед СНК за выявленные нарушения.

Второй этап кампании пришёлся на 1920 год и был подстёгнут процессом изъятия имущества Троице-Сергиева монастыря: государство определило, что мощи преп. Сергия Радонежского подлежат изъятию. А к весне этого же года власть пришла к выводу, что для лучшего обеспечения «освобождения» населения от гнёта религии мощи следует хранить как-то централизованно, не допуская оставления в храмах.

Власть пришла к осознанию необходимости всеобщей ликвидации почитания мощей к лету 1920 года. 15 июня 1920 года на заседании СНК Наркомюсту была поручена разработка вопроса о порядке ликвидации мощей во всероссийском масштабе[87]. Состоявшийся в июле 1920 года III Всероссийский съезд деятелей советской юстиции принял резолюцию о необходимости полной ликвидации мощей на местах. Постановлением от 10 августа 1919 года СНК принял проект циркуляра НКЮ и оставил на решение Курского вопрос об определении даты его опубликования «в соответствии с общим политическим положением»[88].

Подходящий момент, видимо, наступил к 25 августа 1920 года, когда Д. И. Курский опубликовал циркуляр «О ликвидации мощей»[89]. На VIII Всероссийском Съезде Советов 22–29 декабря 1920 года VIII отдел Наркомюста предоставил отчёт по проведению кампании, обвиняя церковников в попытках сокрытия обмана путем предварительного тайного вскрытия и удаления из рак посторонних предметов (в общем, именно в том, к чему патриарх Тихон призывал архиереев в «Доверительном циркуляре»). Тем не менее предоставленных в подробной сводке данных было достаточно, чтобы констатировать успех кампании по вскрытию и ликвидации мощей.

По итогу в первый этап кампании, проведённый без официальной координации из центра, согласно справке эксперта VIII отдела Наркомюста М. Галкина, было осуществлено 58 вскрытий мощей. В декабре 1920 года, когда «мощёная эпопея» уже под руководством центральной власти походила к концу, на VIII съезде Советов была предоставлена информация о 63 вскрытиях[90]. Таким образом, власть перешла к законодательному регулированию лишь тогда, когда подавляющее большинство процедур вскрытия уже было проведено.

И весь смысл этой кампании заключался, во-первых, в желании власти удовлетворить запросы трудящихся, во-вторых, развеять, наконец, туман архаичных предрассудков, и, в-третьих, безусловно, нанести дискредитирующий удар по позиции церкви и религии, что было в рамках большевистской политики.

Однако советская власть продолжала (при наступлении на позиции церкви) уважать свободу вероисповедания и права верующих (хотя, конечно, в условиях Гражданской войны и контрреволюционных выступлений это было невероятно сложно). Примером может служить советское законодательство о воинской обязанности: в декрете ВЦИК «Об обязательном обучении воинскому искусству» (апрель 1918 г.) предусматривалось, что лица, религиозные убеждения которых не допускают применения оружия, могут привлекаться к обучению лишь обязанностям, не связанным с применением оружия. А более поздний декрет «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям» и вовсе разрешал замену для верующих военной службы на санитарную или другую общеполезную работу.

Страшнейший голод 1921–1922 годов обусловил необходимость союза с церковью по решению этого вопроса. Призыв патриарха к верующим о пожертвованиях для помощи голодающим сопровождался созданием Церковного комитета под руководством самого Тихона и епархиальных комитетов помощи голодающим на местах. Советская власть утвердила как «Положение о Церковном комитете» (1 февраля 1922 г.), так и инструкции, по которым должен был вестись сбор пожертвований и отчётность за них.

Политика же большевиков по отношению к религии и церкви коренным образом не изменилась, поэтому вскоре наступление на позиции РПЦ (в том числе на имущественные) продолжилось. 27 декабря 1921 года был издан декрет ВЦИК «О ценностях, находящихся в церквах и монастырях», а 2 января 1922 года принят проект постановления «О ликвидации церковного имущества».

ВАЖНО: этими документами интересы культа соблюдались, ведь за церковью сохранялись предметы обиходного характера, а также закреплялась возможность замены ценностей на равное по весу количество золота и серебра. Интересно, кстати, если уж говорить о законе, что и статья 123 УК (1922 г.) гласила, что «воспрепятствование исполнению религиозных обрядов, поскольку они не нарушают общественного порядка и не сопровождаются посягательствами на права граждан, карается принудительными работами на срок до 6 месяцев»[91].

Однако вернемся к церковному имуществу. Патриарх в момент ещё только подготовки декрета даже обратился с воззванием, в котором призвал сдать часть драгоценностей, не предназначавшихся для богослужений, однако эта уступка церкви для государства была закономерно недостаточна (закон есть закон).

7 сентября 1922 года Церковный комитет упразднялся. Несколько ранее же Тихон выступил со знаменитым посланием «Ко всем верным чадам Православной Церкви» с призывом противодействовать насильственному изъятию церковных ценностей. Ленин и партия в условиях голода в стране призвали провести «изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией».

30 марта 1922 года Л. Троцкий направил в Политбюро записку «О политике по отношению к церкви»[92], в ней он говорил о возможности опереться на обновленческое течение внутри РПЦ в борьбе против её контрреволюционного крыла. По существу, это означало критику церкви внутри самой церкви. В период 1923–1925 годов церковь боролась за сохранение своей оргструктуры, единства.

8 февраля 1923 года был издан декрет СНК РСФСР о регистрации религиозных обществ, и соль декрета была не только в обязательной регистрации самих общин, но и в обязательном учёте их церковного имущества. Более поздние инструкции прояснили, что решения о судьбе культовых зданий должны были принимать губернские и областные исполкомы советов. Кроме того, инструкции сильно конкретизировали и расширили права верующих: они могли (вне зависимости от числа человек) свободно проводить молитвенные собрания (без предварительного разрешения). Руководство делами общины передавалось от служителей культа самим верующим, а также появилась специальная форма договоров, заключением которых общины могли бесплатно использовать молитвенные здания и культовое имущество. Наконец, государственные органы не имели права поддерживать какой-либо культ в ущерб остальным.

В ходе кампании по изъятию ценностей, во-первых, государство установило жёсткий контроль над культом, зданиями и имуществом церкви, а также приобрело поддержку обновленцев, которые, в свою очередь, имели влияние на почти половину православных приходов и 37 из 74 архиереев. Более того, в мае 1923 года Поместный собор обновленцев узаконил закрытие монастырей, белый епископат, допустимость второбрачия для духовенства и лишил патриарха Тихона сана и монашества. Но основная часть мирян не пошла с этими мерами раскольников.

В условиях планомерного наступления на церковь Тихон решил пойти на сотрудничество с советской властью. Он заявил об аполитичности церкви, о признании советской власти, тем самым лишив обновленцев их главного оружия. Что, впрочем, не повлияло на то, что те в августе 1923 года преобразовали Высшее церковное управление в Синод.

Параллельно со всем вышеперечисленным правительство гарантировало свободу антирелигиозной пропаганды, верующие могли проводить культовые мероприятия только в специально отведённых для того местах, был создан Союз безбожников (с 1929 г. – Союз воинствующих безбожников) на основе объединения актива одноименной газеты.

Патриарх Тихон умер в 1925 году, а в 1927-м был официально зарегистрирован и утверждён Синод, что дало повод признать временной главой Патриаршей русской церкви митрополита Сергия. Синод вновь распорядился о вознесении молитвы за власть, а сам Сергий утверждал, что «Советскую власть мы признаем властью нормальной и законной. И мы подчиняемся всем её постановлениям вполне искренне». Есть много кривотолков на тему, почему были даны такие формулировки, а также много вопросов об интервью Сергия по теме положения церкви в СССР иностранным журналистам. Антисоветчики, естественно, утверждают, что Сергий давал такое интервью чуть ли не под дулом пистолета, но доказательств этого не имеется.

Так или иначе к 1930 году в ответ на лояльность Сергия советской власти 37 архиереев отказались от подчинения ему, некоторые из подобных епископов были арестованы, что логично, ведь они выступали против законной власти, были контрреволюционерами, «качали лодку». Сергию в любом случае удалось сохранить ядро высшей церковной администрации, что серьёзно повлияет на жизнь церкви в период Великой Отечественной войны.

Массово конфискация недвижимости у церкви начнётся в 1928 году, культовые здания будут переданы культурно-просветительным учреждениям. В 1929 году Постановлением ВЦИК и СНК «О религиозных объединениях» запрещалась благотворительная деятельность религиозных объединений, частное обучение религии, кооперативы и производственные объединения. Церковная жизнь ограничивалась богослужениями в стенах храмов.

XIV Всероссийский съезд Советов в мае 1929 года изменит редакцию Конституции: теперь вместо «свободы религиозной и антирелигиозной пропаганды» за всеми гражданами признавалась «свобода религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды». В этот же год Президиум ВЦИК запретил колокольный трезвон, а страну захлестнула кампания по снятию колоколов[93].

Всё, о чём мы сейчас говорили, свидетельствует о том, что взаимодействие власти и церкви в период с 1917-го по 1927 год носило эпизодический и разнонаправленный характер. Системное наступление на позиции религии началось с 1929 года, и это было объяснимо: новое государство, новая идеология говорили о том, что общество должно освободиться от архаичных представлений о мире и месте человека в нём. Религия закабаляла разум, от этого требовалось избавить для воспитания нового человека. То, насколько это было сложно, насколько системно велась работа, – вопрос дискуссионный, тем не менее следует сказать, что и в имущественном, и в идеологическом, и в политическом планах работа велась советской властью так, чтобы не перегибать палку, но и не давать слабину, ведь церковь претендовала не только на влияние, но и на непосредственное участие в политической жизни.

1920-е – 1930-е годы вошли в историю как эпоха радикального слома старого мира и стремительного переустройства всех сторон жизни советского общества. В вихре революционных преобразований особую остроту приобретает вопрос о месте и роли Русской православной церкви. Рассмотренный сквозь призму марксистско-ленинской методологии, он перестаёт быть частным или сугубо духовным и обнажает свою социально-политическую сущность. Исторический материализм убеждает: церковь как социальный институт, тесно сросшийся с дореволюционным эксплуататорским строем, не могла не вступить в противоречие с задачами социалистического строительства и неизбежно оказалась по другую сторону баррикад.

Согласно марксистскому учению, религия всегда служила орудием угнетения трудящихся масс. В. И. Ленин в работе «Социализм и религия» убедительно показал, что «религия есть один из видов духовного гнёта»[94]. Это в полной мере относилось и к РПЦ, которая на протяжении веков была важнейшей опорой самодержавия.

В период Гражданской войны классовая сущность церкви проявилась особенно отчётливо. Патриарх Тихон в своем послании 1919 года открыто осудил революционные преобразования, что, по сути, означало поддержку контрреволюционных сил. Зарубежные церковные структуры, образованные белоэмигрантами, и вовсе превратились в идеологические центры борьбы против советской власти.

После окончания Гражданской войны основной социальной базой церкви стали:

1) кулачество, видевшее в церкви защитника частнособственнических интересов. Духовенство активно выступало против коллективизации – тогда и зажиточное крестьянство, и православная церковь были довольно консолидированной силой и в определённой мере имели внутренний потенциал для сопротивления советской власти[95];

2) бывшие эксплуататорские классы – дворянство, буржуазия, чиновничество, которые через церковные структуры пытались сохранить своё влияние;

3) международная реакция, использовавшая церковные каналы для подрывной деятельности против СССР.

Политика ВКП(б) в отношении церкви была продиктована объективной необходимостью защиты завоеваний революции. Она включала:

1) идеологическую работу по разъяснению научно-материалистического мировоззрения. Как отмечалось в резолюциях партийных съездов, «религиозные предрассудки являются серьёзным препятствием на пути социалистического строительства»;

2) законодательное оформление отделения церкви от государства, что было важнейшим демократическим завоеванием Октябрьской революции;

3) борьбу с использованием церковных структур в контрреволюционных целях. Архивные материалы свидетельствуют, что под прикрытием религиозной деятельности нередко велась настоящая подрывная работа.

В соответствии с марксистско-ленинской теорией религия не могла исчезнуть сама по себе – требовалась планомерная работа по её преодолению. Соответственно, вполне закономерно, что пролетарское государство вело антирелигиозную пропаганду, которая в 1920-х и начале 1930-х была особенно агрессивной.

Можно выделить основные методы борьбы с религией:

1) ликвидация экономической базы церкви (национализация земель, изъятие ценностей в пользу голодающих в 1921–1922 гг.);

2) идеологическая борьба – пропаганда научного материализма через печать, радио, кино и образование;

3) разоблачение классовой сущности религии – показ связей духовенства с контрреволюционными элементами (белогвардейцами, кулачеством, иностранными интервентами).

Второй и третий пункты как раз и относятся к антирелигиозной пропаганде советской России этих лет.

Роль координатора всей атеистической работы была возложена на Союз безбожников, образованный в середине 1920-х годов. 27 августа 1924 года в редакции газеты «Безбожник» открылось собрание корреспондентов в составе 48 человек (в том числе делегаты с Урала), на котором было принято решение об образовании специального Общества друзей газеты «Безбожник». Созданный в 1925 году под руководством Емельяна Ярославского СВБ стал массовой организацией, объединившей рабочих, крестьян и интеллигенцию в борьбе против религиозного дурмана. По данным Исполнительного бюро ОДГБ (Общества друзей газеты «Безбожник»), к апрелю 1925 года в стране было уже свыше 100 тысяч членов общества[96]. На 1929 год СВБ насчитывал 500 тысяч членов и 10 тысяч ячеек[97].

При создании Союза безбожников подразумевалось, что он станет буфером между партийными и конфессиональными организациями. Предполагалось, что средства на своё развитие общество будет изыскивать самостоятельно. Они должны были поступать в виде членских взносов, от продажи билетов на платные мероприятия, в порядке дружеской помощи от других общественных организаций. Вступительные и членские взносы в организацию были очень маленькими, как в силу недостаточных средств у населения, так и в интересах быстрого роста количества членов Союза.

СВБ выпускал 14 антирелигиозных журналов и газет (в том числе на нескольких языках народов СССР). Общество издавало ряд газет и журналов: газету «Безбожник» (тираж в 1922 г. составлял 15 тыс. экземпляров, в 1930 г. – 400 тыс.), журнал «Антирелигиозник» (тираж в 1925 г. 200 тыс., в 1930 г. – до 30 тыс., в 1935 г. – до 12 200, в 1940-м. – от 39 до 41 тыс.). Кроме этих изданий выходили: журнал «Безбожник» (его тираж в 1925 г. от 30 тыс. до 135 тыс., в 1930 г. – от 85 до 175 тыс., в 1935 г. – 100 тыс., в 1940 г. – 155 тыс.), «Юные безбожники» (тираж в 1931 г. – от 20 до 29 тыс., в 1932 г. от 26 до 34 тыс.), «Безбожник у станка» (тираж в 1923 г. от 40 до 75 тыс., в 1930 г. – 75 тыс.)[98].

При активной поддержке Союза безбожников в стране начался решительный переход к наступательной антирелигиозной кампании, которая развернулась прежде всего в стенах общеобразовательных школ, школ крестьянской молодежи и других учебных заведений. Атеистическая пропаганда, направленная на подрыв влияния Русской православной церкви и разрушение её догматов, стала неотъемлемой частью нового политического курса. Светское воспитание сознательно и демонстративно противопоставлялось религиозному, вытесняя его из сферы формирования личности.

Опираясь на психологические исследования, идеологи кампании исходили из того, что чем раньше начинается воздействие на формирующееся мировоззрение человека, тем легче и прочнее происходит замена прежних убеждений новыми идеологическими ориентирами. Этот принцип приобретал особое значение в отношении религии. Именно поэтому советская антирелигиозная пропаганда была адресована всем возрастным группам – от взрослых до школьников, которые рассматривались как наиболее восприимчивая аудитория.

В системе антирелигиозной борьбы школа заняла ключевое место, объединив в себе образовательную функцию и задачу идеологического воспитания. На неё возлагалась миссия ослабления церковного влияния, формирования ценностной системы «нового человека» и закрепления коммунистических идеалов в сознании подрастающего поколения.

Для достижения этих целей создавался специальный учебный инструментарий: буквари и учебники с антирелигиозным содержанием, наглядные иллюстрации, усиливающие эмоциональное воздействие, а также тщательно выстроенная методическая структура подачи материала. Обучение превращалось в систему целенаправленного идеологического воздействия.

Не менее значимым направлением стала внешкольная работа с детьми, их родителями и педагогами. В рамках этой деятельности организовывали «уголки безбожников», проводили «безбожные лотереи», готовили доклады, читали лекции, устраивали вечера вопросов и ответов. В школах создавались антирелигиозные кружки, где обсуждались вопросы веры и религии. Их главной задачей было не только расширение знаний, но и подготовка юных активистов, готовых к борьбе с религиозным мировоззрением. Тематический круг таких занятий был показателен: «Почему мы боремся с религией», «Религия и наука», «Как возникла вера в Бога», «Христианство и его происхождение», «Религия и быт», «Религия на службе капитализма» и другие.

В работе антирелигиозных кружков ставка делалась прежде всего на чувство – на эмоцию, на впечатление, на переживание. Сухое знание уступало место воздействию на воображение. Руководители кружков читали антирелигиозные тексты с выразительностью, словно разрушая словами привычный мир, разыгрывали сценки, превращая абстрактную критику веры в зримый и понятный образ, а затем вели обсуждения, шаг за шагом подводя детей к заранее заданным, «правильным» выводам. Важную роль играл и метод экскурсии: школьников водили в антирелигиозные и естественнонаучные музеи, в бывшие монастыри и храмы, лишённые сакрального ореола и превращенные в наглядные символы ушедшей эпохи, в музейные экспонаты «пережитков прошлого».

Параллельно выстраивалась настойчивая и целенаправленная работа с родителями. Семья, источник традиции и носитель религиозного опыта, рассматривалась как одно из главных препятствий на пути формирования атеистического мировоззрения у подрастающего поколения. В брошюре «Антирелигиозная работа школы с родителями и населением»[99] подробно расписывались методы вовлечения взрослых в эту идеологическую кампанию: от участия в школьных мероприятиях до создания специальных кружков для родителей и системной работы педагогов с семьями учащихся. Воспитание «нового человека» мыслилось как процесс всеохватывающий, не знающий границ между школой и домом.

Этот масштабный идеологический механизм сопровождался лавинообразным выпуском печатной продукции. Газеты, журналы, плакаты, брошюры, листовки и книги заполняли общественное пространство, разоблачая несостоятельность религии и утверждая атеистическое, научное мировоззрение. Книжные прилавки и библиотечные полки наполнялись изданиями, предназначенными для партийных работников, комсомольцев и педагогов – своеобразными инструкциями по ведению антирелигиозной борьбы.

Эта печатная продукция стала не просто основой просветительской работы в избах-читальнях, клубах, библиотеках и учебных заведениях. Она превратилась в активный инструмент общественного диалога, в средство работы с массовым сознанием, направленным на вытеснение религии из повседневной жизни и утверждение новой идеологической реальности.

Среди наиболее характерных публикаций работ времени труды А. В. Луначарского «Религия и просвещение», вскрывавшие связь церкви с эксплуататорскими классами; методические пособия Н. А. Скрыпника «Как вести антирелигиозную пропаганду»; работа М. Горького «О религии», написанная с позиций пролетарского гуманизма; книга Б. П. Кандидова «Церковь и голод», разоблачающая миф о «святости» церковных ценностей; труд И. И. Степанова «Поповщина и коммунизм», посвящённый борьбе с религиозными предрассудками; и наконец, резонансная работа Г. Д. Костомарова «Правда о попах», рисующая духовенство как контр-революционную силу.

Эти книги и брошюры сыграли заметную роль в формировании научно-материалистического мировоззрения советских людей. Они не только критиковали религию, но и предлагали альтернативу – веру в познаваемость мира, в законы природы и общества, в силу человеческого разума.

Эффективным союзником печатного слова стал кинематограф. В годы строительства нового общества советское кино проявило себя не только как искусство, но и как мощное средство массового воздействия. Антирелигиозные фильмы вносили весомый вклад в освобождение сознания трудящихся от устаревших предрассудков. Картины «За монастырской стеной», «Кровавое воскресенье», «Саламандра» с наглядной убедительностью показывали реакционную сущность религиозных институтов, обнажали лицемерие духовенства, его корысть и сопротивление социальным преобразованиям.

Показы фильмов превращались в целые просветительские акции: их сопровождали тематические выставки, поясняющие комментарии для малограмотных зрителей, живые обсуждения, викторины и коллективные беседы после сеансов. Такой комплексный подход позволял донести идеи научного мировоззрения до самых широких слоев населения.

Важным элементом культурной революции стало создание антирелигиозных музеев. Размещённые в бывших культовых зданиях, они символически и наглядно демонстрировали разрыв с прошлым, раскрывали историю религиозных организаций, их противоречие с наукой и показывали достижения материалистического понимания мира.

Крупнейшими центрами научного атеизма стали Центральный антирелигиозный музей в Москве, Музей истории религии в Ленинграде, а также музеи в Ярославле, Вологде, Архангельске и других городах. Краеведческие музеи активно включались в эту работу, создавая специальные отделы, где в доступной форме рассказывалось о развитии научной мысли и борьбе с суевериями.

Особое место занимал Государственный антирелигиозный музей в Ленинграде – образцовое учреждение нового типа, последовательно и доказательно демонстрировавшее преимущества материалистического мировоззрения перед религиозными заблуждениями. Его экспозиции стали важным инструментом формирования нового, освобожденного от предрассудков сознания.

С марксистской точки зрения всякая пропаганда обслуживает интересы правящего класса. В капиталистическом обществе религия выполняет функцию отвлечения трудящихся от борьбы за свои права, выступая тем самым «опиумом для народа». В социалистическом же государстве, где власть принадлежит трудящимся, антирелигиозная пропаганда рассматривалась как прогрессивная сила: она разрушала идеологические опоры старого режима, способствовала развитию научного мышления и освобождала человека от страхов и иллюзий, мешавших строительству нового общества.

Даже с учётом неизбежных перегибов эта пропаганда в официальном дискурсе признавалась исторически оправданной: она была направлена не против веры как личного выбора, а против церкви как политического и экономического института, встроенного в систему эксплуатации.

Антисоветчики активно транслируют в мрачных красках историю о том, что в этот же период шло массовое и системное уничтожение духовенства, причём и с точки зрения влияния на общество, отъём авторитета, но и якобы буквально – физическим образом.

Нередко в сети встречается упоминание об «ужасном» указании В. И. Ленина под многозначительным номером 13666/2 о том, что «надлежит арестовывать и беспощадно расстреливать попов». Этот документ – фальшивка, при изготовлении которого фабрикаторы затратили немало усилий.

Текст «указа» следующий:

1 мая 1919 г.

Строго секретно

Председателю В.Ч.К. № 13666/2

тов. Дзержинскому Ф. Э.

УКАЗАНИЕ

В соответствии с решением В.Ц.И.К. и Сов. нар. комиссаров, необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией.

Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше.

Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады.

Председатель В.Ц.И.К. Калинин

Председатель Сов. нар. комиссаров Ульянов (Ленин)

Впервые миру этот текст был явлен в книге публициста А. Латышева «Рассекреченный Ленин» (на которую, по сведениям журналистов, Латышеву ельцинским предвыборным штабом было выделено 95 млн руб.) и впоследствии кочевал по страницам различных книг и журналов. Стоит отметить, что документ никак не атрибутирован (нет указаний на то, в каком архиве автор его нашел, ссылки на том и лист дела). К слову, в рассекреченных архивах данный текст не содержится, хотя многие публицисты и медийщики используют его, чтобы выставить Ленина и большевиков в негативном свете, убеждая доверчивых читателей, что людей преследовали именно за веру, а не за антинародную и контрреволюционную деятельность, а порой и за прямое участие в организованной преступной деятельности.

Латышев «дополняет» и «подтверждает» подлинность документа следующей ссылкой: «Характерна публикация в коммунистической “Правде” постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 11 ноября 1939 за подписью И. Сталина: “Указание тов. Ленина от 1 мая 1919 г. за № 13666/2 «О борьбе с попами и религией», адресованное Председателю ВЧК Дзержинскому Ф. Э., и все соответствующие инструкции ОГПУ-НКВД, касающиеся преследования служителей церкви и православных верующих, – ОТМЕНИТЬ”».

Видимо, автор Латышев не предполагал, что будут рассекречены постановления Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) СССР за 1919–1952 годы. В том числе предлагаются для свободного доступа исследователей в том же РГАСПИ и материалы из секретных «особых папок». Так вот, протокол заседания от 11 ноября не содержит «процитированного» текста.

В ряде публикаций вышеупомянутого сталинского «постановления» указан гриф «Особая папка». Даже в документах, отнесённых к «особой папке» и сопровождавших решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 11 ноября 1939 года, тема религии так и не прозвучала. В тот день под грифом особой секретности обсуждались сугубо силовые и административные вопросы: наращивание численности и материального обеспечения конвойных войск НКВД, пересмотр порядка караульной службы, а также отдельные предложения Комиссии обороны. Религиозная проблематика, как и прежде, осталась за пределами повестки.

19 июня 1923 года вышло «Постановление Народных комиссариатов юстиции и внутренних дел. Инструкция по вопросам, связанным с проведением декрета об отделении церкви от государства. 19 июня 1923 года»[100], повысившее уровень, на котором принимались решения о судьбе культовых зданий, до губернских и областных исполкомов советов. Кроме того, были расширены и конкретизированы права верующих: молитвенные собрания могли проводиться без предварительного разрешения независимо от числа верующих. Руководство хозяйственными делами общины также передавалось от служителей культов в руки самих верующих. Было введено заключение договоров, по которым религиозные общины получали в бесплатное пользование молитвенные здания и культовое имущество. Запрещалось административное вмешательство всех государственных органов в целях поддержки какого-либо культа в ущерб остальным.

Выходит, нельзя сказать, что на законодательном уровне верующих ущемляли: в вопросах религии и отношения к вере власти СССР придерживались принципов светскости и именно за веру гонений не подразумевали.

Сколько же на самом деле духовных лиц «безвинно» погибло от рук «кровавой советской власти»? Существует база данных, которая основана на материалах справочника «За Христа пострадавшие», то есть это те лица, про которых РПЦ или любые православные активисты точно могут сказать, что они были репрессированы и погибли «в период власти большевиков». Занимался сбором и анализом данных для этого архива ещё в 1990-е годы советский информатик Николай Емельянов – конечно, с легкой подачи РПЦ и при поддержке ПСТБИ (Православного Свято-Тихоновского богословского института).

Как утверждают составители, для поиска репрессированных за веру они прибегли не только к рассекреченным архивам ФСБ, но и к разных публикациям в печати, собирали письма родственников пострадавших, а также к архивам данных, полученных от Синодальной комиссии (при РПЦ) по изучению материалов о реабилитации духовенства и мирян.

Даже с учётом этого авторы не могут оценить общее количество пострадавших за Христа в годы советской власти. Однако в краткой справке к базе данных они проводят великолепную логическую цепь, которую предлагаю вам оценить.

«В дореволюционной России было около 100 000 монашествующих и более 110 000 человек белого духовенства. С учётом их семей к сословию духовенства относилось на рубеже веков 630 000 человек. Гонениям подверглось большинство священников и монахов, как служивших в церквах и монастырях в канун революции, так и посвящённых в дальнейшем, вплоть до 1940–1950-х гг. <…> В 1937 г. секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков писал Сталину о существовавших религиозных объединениях как о “широко разветвлённой враждебной советской власти легальной организации в 600 000 человек по всему СССР”. И это после 20 лет кровавого террора против церкви! И хотя здесь Маленков ведёт речь о “церковниках и сектантах”, очевидно, что в бывшей преимущественно православной стране большая часть из этих 600 000, намеченных к скорейшему уничтожению людей, не сектанты, а православные, главным образом оставшиеся ещё в живых священно- и церковнослужители, и члены “двадцаток”. Таким образом, ясно, что счёт пострадавшим шёл на сотни тысяч: по разным оценкам, их было от 500 000 до миллиона православных людей, за Христа пострадавших. Мы располагаем данными о том, что более чем 400 архиереев подверглись репрессиям… Несопоставимо труднее будет получить относительно полную картину гонений среди священников, диаконов и монахов. И практически неразрешимой задачей предстает сбор сведений о большей части пострадавших за церковь мирян. Сейчас у нас в базе данных около 22 000 имен. Таким образом, можно говорить о том, что у нас собраны сведения приблизительно об 1/22 части пострадавших»[101].

Примерно так и выглядит логика и научная фактура, а точнее – их полное отсутствие. Из факта самого существования в Российской империи монашествующих и белого духовенства делается вывод о том, что они точно подвергались гонениям. Без пояснения утверждается мысль о том, что «гонениям подверглось большинство священников и монахов», хотя даже в самой базе данных, как утверждают составители, нет даже двадцатой части пострадавших. Наконец, зачем-то приводится записка Маленкова, смысл которой извращается, а подкреплением ничему она не служит. Зато из этой справки мы точно знаем, что наковырять составителям удалось лишь 22 000 имен.

Но и это ещё не всё. Особенность этой базы данных заключается в том, что внесение туда во многом происходит по формальному признаку: имел отношение к православной церкви и против тебя сработала правоохранительная машина Советского государства? Считай – пострадал за веру. Здесь и антисоветская агитация, антисоветская деятельность, саботаж гособязательств, агитация против вступления в колхозы и выполнения колхозных нормативов сдачи хлеба, участие в различных организациях, имеющих целью свержение советской власти, и многое другое.

Более того, крайне любопытный анализ базы данных, методики её сбора провел историк Г. Г. Хмуркин[102]. Он подробным образом разбирает методологию сбора данных и приходит к выводу, что, например, казнённые между 1917–1926 годами священники по большей части были жертвами именно военно-политического противостояния 1918–1922 годов, а не уничтожались как носители религиозной традиции или как представители церкви.

Ясно, что сведения из базы данных неполны, однако степень их неполноты выяснить чрезвычайно сложно. Но это сейчас и неважно. Если проанализировать данные из базы, то видно, что они позволяют установить распределение относительных частот вынесения высшей меры священникам по всем годам. Так, видно, что основная масса – приблизительно 80 % – казнённых в 1917–1926 гг. священников прервала свой земной путь в наиболее острую фазу Гражданской войны, то есть в 1918 и 1919 гг., причём в 1918 г. трагических инцидентов было в 2–4 раза больше, чем в 1919 г. Кроме того, в первое послевоенное четырёхлетие, с 1923 по 1926 г., суммарное число убийств священников по стране было относительно небольшим: оно составило не более 5 % от общего числа погибших в 1917–1926 гг. священников. Иными словами, по окончании Гражданской войны казни священников были относительно редким явлением. Это, между прочим, опровергает сложившееся в массовом сознании представление о «геноциде духовенства», якобы методично и повсеместно проводившемся большевиками после 1917 года.

Кроме того, руководитель проекта сбора данных для базы – Емельянов – широко использовал вторичные источники (церковную публицистику и мемуары), куда реже опираясь на архивы НКВД/ОГПУ.

Также для адекватного отражения исторических реалий все события притеснений должны попадать в базу с одинаковой вероятностью, именно это давало бы исследователям уверенность в том, что различные категории событий в базе представлены в тех же пропорциях, в каких они имели место в реальности. Между тем очевидно, что события различных категорий имеют разные шансы оказаться в базе. Особенно это касается периода Гражданской войны, трагические события которой отражались в документах значительно хуже, чем события более поздних лет. Следовательно, итоговые абсолютные цифры притеснений, получаемые на основе базы данных «За Христа пострадавшие», могут значительно отличаться от реальных – быть как заниженными, так и завышенными, причём в разы, в десятки и даже в сотни раз. Столь низкая точность абсолютных цифр Н. Е. Емельянова не позволяет использовать их в научных работах[103].

Кроме того, с помощью базы удалось установить (в первом приближении) другой важный факт: наибольший размах террора в отношении священников в годы Гражданской войны (1918–1921) наблюдался в тех регионах, где в данный момент шли наиболее ожесточённые боевые действия. Оба эти факта свидетельствуют о том, что казнённые между 1917 и 1926 годами священники по большей части были жертвами именно военного противостояния в ходе Гражданской войны 1918–1922 годов, а не уничтожались как носители религиозной традиции («за веру») или как представители церкви («за то, что поп»).

Что касается церквей, то, согласно официальной статистике, с 1917 по 1925 год в СССР было закрыто около 5 % храмов, затем в конце 1920-х годов началось их более массовое закрытие.

В историческом дискурсе часто встречается утверждение, что Советское государство проводило массированную кампанию по полному уничтожению православных храмов в 1920-х – 1930-х годах. Однако анализ архивных данных и официальной статистики показывает, что в большинстве случаев церкви не разрушали, а передавали для других нужд – просвещения, культуры, здравоохранения, промышленности и бытового обслуживания населения.

Советская власть рассматривала церковное имущество как ценный ресурс в условиях жилищного, культурного и экономического дефицита. Закрытие храма обычно сопровождалось передачей здания под:

– школы и избы-читальни;

– библиотеки и клубы;

– музейные комплексы (в том числе антирелигиозные);

– поликлиники и больницы;

– промышленные мастерские и склады.

Вот яркие примеры использования храмов для общественных нужд. Церковь Спаса Нерукотворного Образа в Москве передана в 1920-х годах под фабрику шёлковых изделий. Позднее стала производственным помещением для текстильной промышленности.

Спасо-Преображенский собор в Ярославле после закрытия в 1922 году стал музеем истории города. Со временем был преобразован в Центральный музей научного атеизма, где проходили выставки, направленные на популяризацию материалистического мировоззрения.

Храм Святой Екатерины в Екатеринбурге после революции был перепрофилирован в планетарий. В советские годы являлся одним из символов борьбы с религией через образование.

Казанский кафедральный собор в Петрограде использовался в качестве спортивного комплекса, затем как выставка достижений народного хозяйства.

Это только несколько примеров из многих сотен. Выходит, что расхожее представление о сплошном и безжалостном физическом истреблении православных храмов в 1920-е – 1930-е годы не выдерживает сопоставления с реальностью. Во многих случаях церковные здания не исчезали с лица земли, а, утратив первоначальное назначение, продолжали существовать в иной, светской ипостаси. Отношение советской власти к храмовой архитектуре определялось прежде всего прагматикой эпохи – острой нуждой в пространствах и ресурсах, продиктованной социально-экономическими вызовами времени, а не единственно стремлением к разрушению сакрального наследия.

Перепрофилирование храмов под школы, клубы, больницы, мастерские и производственные цеха стало наглядным выражением государственных приоритетов, ориентированных на массовое просвещение, индустриальное развитие и организацию системы социального обслуживания. Превращение бывших святынь в музеи, планетарии и выставочные залы свидетельствовало о целенаправленной работе по утверждению нового, светского и материалистического взгляда на мир, в котором пространство, некогда наполненное религиозным смыслом, получало иное, идеологически выверенное содержание.

Тем самым судьба большинства храмов в этот период заключалась не столько в их физическом уничтожении, сколько в глубокой трансформации: они лишались сакральной функции и включались в новую ткань общественной жизни, становясь немыми свидетелями смены эпох и ценностей.

Ещё одной важной вехой сталинской эпохи стала коллективизация. Коллективизация – это не просто аграрная реформа. Это историческая попытка вытащить страну из аграрного захолустья, построить индустриальную державу, вырваться из положения отстающей страны в статус преуспевающей, уважаемой, авторитетной. Это было необходимо не только в преддверии Второй мировой войны, запах которой витал в воздухе, но даже для элементарной выживаемости Советской России, окружённой кольцом врагов. О коллективизации мы поговорим позднее, в отдельной главе. А в этой зададимся вопросом: «Можно ли было модернизировать деревню, если там продолжали господствовать кулак и его идеологический союзник – церковь?»

В деревне того времени священник – это не абстрактный служитель культа. Само сопротивление коллективизации имело главным образом социально-экономическую природу. Священнослужители опирались прежде всего на средние и зажиточные слои крестьянства, близкие им по уровню материального положения и во многом определявшие их собственное благосостояние. Именно эти группы, а вместе с ними и духовенство не приняли коллективизацию, поскольку она была направлена прежде всего против них. Их хозяйства подвергали разорению, дома конфисковывали, а самих владельцев высылали. Священников фактически приравнивали к кулакам: в колхозы их не принимали, а, как и единоличников, облагали чрезмерными налогами. Экономические притеснения и политическое давление заставляли многих из них отказываться от духовного сана, а также активно бороться против коллективизации[104].

Реакция духовенства была предсказуемой. Со стороны большого количества священнослужителей стала вестись антиколхозная пропаганда, причём нередко она проводилась с эксплуатацией самой тёмной, необразованной стороны крестьянской натуры. Вот несколько ярких тому примеров.

Мценский район. В д. Болгорах под влиянием местного попа Попова население отказывается от вступления в колхоз. Последний среди женщин усиленно распускает слухи, что «кто вступит в колхоз, попадёт к антихристу, всем колхозникам на руки положат клейма»[105].

Оперативные сводки Рязанского окружного отдела Объединённого государственного политического управления (ОГПУ) о ситуации и основных происшествиях в округе в связи с коллективизацией сообщали следующие факты: «Член Святозерского сельсовета Шиловского района, ярый церковник Пряхин В. Г., 10 ноября 1929 года, собрав вокруг себя несколько крестьянок, говорил, что он вычитал из Евангелия, что сейчас настало время числа 666, из коих выходит имя – Ленин – и пятиконечная звезда и т. д. В результате начался разбор обобществлённых лошадей и выход из колхоза»[106].

Докладная записка партинформатора по Ерахтурскому району в Рязанский окружком ВКП(б) «Духовенство – непримиримый враг коллективизации», написанная в феврале 1930 года, излагает следующие факты: «В с. Занино-Починки 11 февраля поп Успенский через церковного старосту Астахова распространил слухи о том, что в ночное время в церкви раздаётся пение святых и загораются сами свечи; население поверило слухам, целыми толпами стекались у церкви, часами прислушивались к вымышленному пению святых… Выдумка попа подействовала на тёмных крестьян, часть из них стала выходить из колхоза»[107].

Это лишь малая часть из невероятного числа докладных записок и сводок ОГПУ, воспоминаний обычных граждан, которые свидетельствуют о широте и радикальности противостояний представителей РПЦ проводимой советской властью коллективизации. Всё это подогревало имеющиеся протестные настроения зажиточного крестьянства, а также опасавшейся вступать в колхозы тёмной бедноты. Протесты шли не только против вступления в колхозы, но и в защиту отдельных противоборствующих строительству социализма священников. Из докладной записки секретно-политического отдела ОГПУ о формах и динамике классовой борьбы в деревне за 1930 год, составленной 15 марта 1931 года, узнаём, что по всей стране за 1930 год было зафиксировано 13 754 массовых выступления, из них 1487 – на религиозной почве[108].

Так что духовенство, особенно сельское, вело подрывную агитацию, тормозило вступление в колхозы, сеяло панику и мракобесие. Иногда даже распространяло откровенно провокационные слухи – например, о том, что скот из колхоза «режут на мясо и отправляют за границу», а детей крестить теперь будут в подполе. И это не выдумки, а документально зафиксированные свидетельства.

Что должна была делать в этих условиях власть? Смотреть, как под благовидным прикрытием рясы продолжается саботаж? Конечно же, нет. Началась антирелигиозная кампания – да, жёсткая, но логичная по духу времени. Храмы закрывали, монастыри расформировывали, особо активных церковников арестовывали. Были ли перегибы? Да. Но и противостояние было, и весьма активное.

Именно из-за поддержки народа некоторые церкви долго не удавалось закрыть. Иногда верующие устраивали демонстрации, ночные бдения, перекрывали входы. В отдельных местах это приводило к столкновениям и даже жертвам. Власть жёстко реагировала на перегибы, не позволяла разрастаться социальным конфликтам, межрелигиозной розни и саботажу.

Ещё в начале 1929 года ВКП(б) в документах, касающихся особенностей антирелигиозной работы в деревне, содержались рекомендации партийным активистам воздерживаться от совершения ошибок. Так, в пункте 4 «О мерах по усилению антирелигиозной работы» протокола № 61 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 24 января 1929 года указывалось: «…Там, где ведётся борьба с религиозными влияниями, она часто ведётся неправильно. С одной стороны, вместо углублённой антирелигиозной пропаганды в массах, подпадающих под влияние религиозных организаций, пропаганды, тесно увязанной со всем социалистическим строительством, ведётся поверхностная антиклерикальная борьба с попами; кое-где имеет место огульное применение мер административного характера: закрытие церквей, административное запрещение исполнения религиозных обрядов без серьёзной общественной надобности и без серьёзной необходимой подготовки общественного мнения трудящихся…»[109].

К 1930 году, когда стали очевидны перегибы на местах, Сталин сам выступает с критикой. В статье «Головокружение от успехов» он прямо высмеивает тех, кто меряет революционность по числу снятых колоколов.

«Что это, политика руководства колхозом или политика его разложения и дискредитации? <…> Я уже не говорю о тех, с позволения сказать, “революционерах”, которые дело организации артели начинают со снятия с церквей колоколов. <…> Снять колокола – подумаешь, какая революционность! Как могли возникнуть в нашей среде эти головотяпские упражнения по части обобществления, эти смехотворные попытки перепрыгнуть через самих себя, попытки, имеющие своей целью обойти классы и классовую борьбу, а на деле льющие воду на мельницу наших классовых врагов?»[110]

После этого выходит постановление: больше не закрывать храмы административным путём, прекратить самоуправство. Центр услышал и исправил. Но никто не отменял того факта, что сопротивление власти велось – под видом «служения Богу».

Так что утверждения в духе «власть просто гнала попов» не что иное, как удобная и упрощённая манипуляция. Она вырывает события из исторического контекста и подменяет сложный общественный конфликт примитивной схемой «злые гонители – невинные жертвы». В действительности всё было куда сложнее. Священство в разные периоды не только выполняло духовную функцию, но и нередко оказывалось активным участником классовой борьбы, сознательно или по инерции вставая на сторону сил, заинтересованных в сохранении старого порядка и торможении социального и экономического развития страны.

Государство, в свою очередь, реагировало на это как на политический вызов, а не как на богословский спор. Его действия были продиктованы логикой времени, жёсткой и зачастую бескомпромиссной. Да, эти меры порой принимали чрезмерно резкий, а иногда и откровенно грубый характер, но сводить их исключительно к «бессмысленным гонениям» – значит игнорировать реальные причины конфликта. История здесь не про слепую ненависть к вере, а про столкновение интересов, идеологий и представлений о будущем страны.

После нападения нацистов на Советский Союз положение церкви в стране серьёзным образом изменилось. К осени 1941 года значительная часть СССР была оккупирована немецкими войсками.

В первую очередь это касалось Белорусской ССР. На оккупированной территории произошло активное оживление религиозной жизни, но это было довольно специфическое явление. За четыре месяца с момента вступления нацистского сапога в БССР в Минске было открыто с разрешения оккупационных властей семь церквей, а также 120 приходов.

Уже в начале августа 1941 года немецкие власти направили в Минск из Брестско-Литовского округа священника Владимира Финьковского. Его задачей было при поддержке оккупантов оживить деятельность православной церкви. Судя по документам, Финьковский действительно сумел развернуть активную церковную работу, но делал это в тесной связке с откровенно пронемецкой пропагандой.

Иеромонах Владимир (Финьковский) был человеком честолюбивым. Быстро наладив сотрудничество с немецкими властями, он рассчитывал на стремительный карьерный рост и надеялся в скором времени получить епископский сан. В донесении нацистской службы безопасности (Sicherheitsdienst) от 21 сентября 1941 года отмечалось, что у себя в комнате он повесил портрет Гитлера, а во время каждого богослужения публично благодарил фюрера[111]. Такое усердие в проявлении лояльности оккупантам вызывало у многих минчан недоумение и тревогу.

Финьковский активно действовал не только в Минске, но и в округе. Немецкие власти выделили ему автомобиль – по тем временам редкую и почти недоступную роскошь для священнослужителя. Это позволяло ему регулярно выезжать в приходы.

В сентябре 1941 года он присутствовал в Воложине на закладке нового православного храма и во время службы произнёс речь с восхвалением немецкой армии.

5 сентября он побывал в Логойске, где участвовал в открытии Свято-Николаевской церкви. Подобные поездки в близлежащие к Минску населённые пункты стали для него обычной практикой.

В целом немцы оказывали определённую поддержку открытию закрытых прежде церквей, помогали их восстановлению. Нацистская сторона вела подобную политику вполне целенаправленно: во-первых, чтобы демонстрировать советским людям свою «освободительную» миссию, играя на их религиозных чувствах, которые за 25–30 лет, естественно, никуда не делись. Во-вторых, чтобы показывать свой интерес в «защите прав человека», «свободе всех конфессий» и прочему, что германская оккупационная власть нередко использовала, чтобы временно пустить пыль в глаза, снижая партизанскую и подпольную активность по отношению к их военной администрации.

Правда, длилось это не особенно долго: с 1942 года ситуация изменилась. 19 июня 1942 года в Минске было издано «Распоряжение о равных условиях религиозным организациям», согласно которому все религиозные организации в течение трёх месяцев с момента выхода документа должны были «представиться Генерал-комиссару, на территории которого они находятся», то есть зарегистрироваться[112]. Это означало контроль за церковью, духовенством и верующими. Поддержка будет свёрнута, ведь нацисты осознали, что роль церкви не так однозначна, более того, они недооценили её в отношении развернувшегося патриотического движения.

Советская сторона тоже, осознавая преимущество поддержки церкви здесь и сейчас, способствовала своего рода религиозному возрождению. Причин этому несколько, но основные выглядят следующим образом.

• Во-первых, это противостояние немецкой стороне, которая могла и действовала в направлении захвата в орбиту своего влияния православных верующих.

• Во-вторых, религиозному подъёму способствовала и сама активность духовенства, верующих. Митрополит Сергий уже 22 июня 1941 года выступил с призывом к защите Отечества, а в целом за годы войны местоблюститель патриаршего престола обращался с патриотическими посланиями 24 раза. В этих посланиях не только содержался призыв к борьбе, но и обозначалась позиция церкви по отношению к войне и фашизму. Церковь оказывала материальную помощь Красной армии, укрепляла дух верующих бойцов на фронте и тех, кто остался в тылу, помогала сиротам и детям погибших. Это существенно объясняет смягчение политики государства в вопросе религии в этот период: церковь рассматривалась как фактор, укрепляющий мобилизационные возможности общества в противостоянии врагу.

• В-третьих, рост религиозности в этот период был, конечно, обусловлен и тяжелейшими потерями в годы войны. Люди искали точку опоры, утраченную вместе с близкими, семьёй, домом. В храмах они вместе молились за жизнь свою и своих близких. Государство, конечно, это понимало (кроме того, военное время не позволяло вести работу, как раньше), поэтому в военное время накал антирелигиозной пропаганды был снижен: в сентябре 1941 года прекратил деятельность Союз воинствующих безбожников и перестал издаваться журнал «Безбожник»; с февраля 1942 года была возобновлена издательская деятельность РПЦ, а в апреле того же года было разрешено в ряде крупных городов совершать Пасхальный крестный ход вокруг храмов.

• В-четвертых, конечно, влияние церкви в этот период было необходимо не только для дел внутренних, но и внешних. По результатам войны СССР устанавливал контроль над территориями, в которых проживало религиозное население, с ним необходимо было работать тем или иным образом. Кроме того, авторитет церкви, её международное взаимодействие могло помочь в вопросах сотрудничества с некоторыми союзниками на политической арене.

Если бы не ВОВ, то религиозного потепления, вероятнее всего, не было бы. Но религиозное возрождение действительно случилось: нацистское вторжение, активная патриотическая позиция церкви и прочие причины подтолкнули Сталина в его окружение к пересмотру политики относительно церкви.

Работа велась последовательно. С лета 1942 года, когда значимость этого вопроса стала очевидной, начался сбор информации о деятельности религиозных организаций на оккупированных и неоккупированных территориях СССР. Окончательно решение о «потеплении» было принято в начале 1943 года, и 5 февраля председатель СНК дал согласие на открытие банковского счёта и от лица Красной армии поблагодарил церковь за помощь армии и населению страны.

Для хранения церковных сумм Госбанку СССР было дано разрешение открывать счета Московской патриархии, епархиальным управлениям и приходам. В ответ на телеграмму митрополита Сергия от 5 января 1943 года Сталин направил свою: «Прошу передать православному русскому духовенству и верующим мой привет и благодарность Красной армии за заботу о бронетанковых силах Красной армии. Указание об открытии специального счёта в Госбанке дано»[113].

28 ноября 1943 года СНК СССР принял Постановление № 1643–486/с, которым категорически запретил «закрытие действующих церквей и использование их под какие-либо другие нужды без разрешения Совета по делам РПЦ».

А 4 сентября 1943 года состоялось знаменитое совещание Сталина, Маленкова, Берии, а также представителей НКГБ с местоблюстителем патриаршего престола Сергием. Итоги были подведены на ночном официальном приёме в Кремле Сталиным, Молотовым, митрополитом Сергием, митрополитом Алексием и митрополитом Николаем. Решённые вопросы касались открытия приходов, духовных учебных заведений, выпуска церковных изданий, выборов патриарха и пр.

Сразу после состоявшихся встреч было принято официальное решение о создании в качестве контролирующего органа при СНК СССР Совета по делам Русской православной церкви. Документ этот был подписан лично Сталиным, а также управляющим делам и СНК СССР Чадаевым. Созданная структура должна была, по существу, выступать связью между государством и патриархом. Председателем Совета был назначен полковник госбезопасности Г. Г. Карпов, который и руководил данной структурой до февраля 1960 года.

В 1944 году кроме Совета по делам Русской православной церкви был создан Совет по делам религиозных культов при СНК СССР.

Спустя четыре дня после приёма в Кремле, 8 сентября 1943 года, в Москве состоялся Собор епископов, который избрал патриархом митрополита Сергия. Напомним, что в 1925 году, когда умер патриарх Тихон, советское правительство не разрешило церкви избирать его преемника, и вплоть до 1943 года патриарший престол оставался вакантным.

После смерти Сергия (в мае 1944 г.) в стране прошёл Поместный собор (31 января – 2 февраля 1945 г.). Он принял положение, изменявшее структуру церковного Совета, который теперь должен был состоять не из трёх, а из четырёх членов, председателем его становился настоятель приходского храма, а не выборное лицо, как раньше. На втором заседании был избран новый патриарх – Алексий. 4 февраля он был посвящён в сан, причём на посвящении присутствовали и главы зарубежных церквей. Им вручили дорогие подарки – все гости Собора, по личному указанию Сталина, получили предметы из фонда музеев Москвы или Загорского музея.

В августе 1945 года Г. Г. Карпов в докладной записке на имя начальника Управления агитации и пропаганды ЦК Г. Ф. Александрова сообщал: «Если в 1939 г. во всём Советском Союзе открытыми оставались менее тысячи церквей, то на 1 января 1948 г. действующих церквей Русской православной церкви было 14 329»[114].

Подводя итоги, уточним: религиозное возрождение в годы Великой Отечественной войны не было ни проявлением внезапной духовной оттепели, ни отказом государства от прежних идеологических установок. Оно стало мерой вынужденной, продиктованной самим ходом истории и экстремальными условиями военного времени. По сравнению с трагическим положением церкви в 1920-е – 1930-е годы её статус, безусловно, заметно улучшился: были открыты храмы, восстановлены элементы церковного управления, духовенству позволили публично обращаться к пастве. Однако говорить о полной стабильности или подлинной свободе всё же не приходится – послабления носили ограниченный и прагматичный характер и оставались тесно связаны с интересами государства.

Иосиф Сталин в этот период выступил прежде всего как политик и стратег, для которого ключевой задачей было сохранение страны и мобилизация всех возможных ресурсов. В качестве лидера государства и Верховного Главнокомандующего он сумел использовать церковь и религиозный фактор как важный инструмент консолидации общества. Религия, долгое время вытесняемая на периферию общественной жизни, вновь обрела значение мощного символического и морального ресурса, способного поддержать дух народа, укрепить веру в победу и придать войне характер не только политического, но и нравственного противостояния.

Возможна ли была победа в Великой Отечественной войне без участия церкви? Вопрос, безусловно, дискуссионный. С одной стороны, решающую роль сыграли экономика, армия, тыл и колоссальное напряжение сил всего советского общества – с этой точки зрения победа была достижима и без религиозного фактора. С другой стороны, нельзя отрицать и вклад церкви: её патриотическая позиция, моральная поддержка фронта и тыла, призывы к единству и жертвенности стали важной частью общего усилия. Церковь оказалась включена в механизм национального выживания и сопротивления.

Когда на кону стояла судьба государства и само существование советского народа, не могло быть места идеологическим реверансам или догматической принципиальности. В ход должно было идти всё, что способно укрепить общество и приблизить победу. Именно так и поступил Сталин, отложив в сторону прежнюю жёсткую антирелигиозную линию и использовав религиозный ресурс как один из факторов мобилизации. В этом проявился не столько пересмотр убеждений, сколько холодный политический расчёт, продиктованный логикой войны и необходимостью победить любой ценой.

Послевоенные годы: 1945–1953

Послевоенные годы стали для Советского Союза периодом, когда государственно-церковные отношения временно вышли из фазы жёсткой конфронтации. Один из наиболее заметных пиков смягчения пришёлся на 1945–1946 годы. Это изменение в политике было обусловлено комплексом факторов, отражавших как внутренние потребности режима, так и внешнеполитические интересы.

Первым ключевым фактором стало резкое усиление религиозного сознания среди населения в условиях Великой Отечественной войны. Миллионы советских людей, переживших утрату близких и разрушения, обращались к вере за духовной поддержкой. Более того, сыграло роль присоединение западных территорий, где церковь в довоенные годы играла большую роль, чем на территориях СССР до войны.

Вторым стимулом стала патриотическая позиция многих служителей в годы войны. Священнослужители на территориях, не подвергшихся оккупации, причём в основном те, кто поддерживал советскую власть и до войны, активно участвовали в мобилизации общества на защиту Отечества, собирали пожертвования на нужды армии, старались укрепить моральный дух верующих в армии и в тылу, противодействовали вражеской пропаганде. Эта лояльность не могла остаться незамеченной Сталиным, который искал способы укрепить моральный дух народа.

Однако, как отмечают исследователи, эти позитивные изменения были неравномерными по территории СССР. В Прибалтике и Средней Азии, где преобладали иные конфессии (католичество, ислам), отношение к Русской православной церкви оставалось настороженным или даже враждебным. Местные партийные органы продолжали проводить жёсткую антицерковную политику, что свидетельствовало о внутренних противоречиях в подходах к управлению религиозными вопросами. Многие иерархи РПЦ, включая высшее руководство, осознавали, что достигнутые уступки носят временный характер.

Можно предположить, что И. В. Сталину приходилось учитывать настроение большей части партийного и государственного аппарата, считавшей даже некоторые незначительные уступки церкви чрезмерными. 22 мая 1945 года председатель Совета по делам РПЦ Г. Г. Карпов обратился к В. М. Молотову с предложением оказать поддержку просьбе Московской патриархии о выделении земельного участка[115]. Предполагалось использовать этот участок в Москве для строительства здания, где планировалось разместить резиденцию первоиерарха, некоторые духовные учебные заведения и мастерские. Соответствующий проект был представлен на утверждение. По итогам встречи был подготовлен проект текста постановления Совнаркома, принятие которого так и не состоялось.

Ненамного дальше продвинулось и решение вопроса о создании церковной типографии, хотя И. В. Сталин ещё 17 марта 1945 года лично утвердил соответствующее предложение Совета по делам РПЦ. Спустя два месяца было издано соответствующее распоряжение СНК, благодаря чему патриархия осуществила закупку полиграфического оборудования, шрифтов на четырёх языках. С осени 1945 года имелись планы осуществить выпуск Священного Писания, богословских трудов и церковных календарей. Однако ожидаемое выделение здания для типографии не состоялось, а типографское оборудование некоторое время после лежало мёртвым грузом на территории Новодевичьего монастыря.

В 1947 году вновь проявилось стремление оживить практически свёрнутую атеистическую пропаганду. До И. В. Сталина доходили сведения, что среди партийных кадров некоторая часть критикует «забвение ВКП(б) о необходимости решительной антирелигиозной борьбы». Вождь не мог полностью игнорировать такие настроения. Выдвинув в 1947 году на пост секретаря ЦК М. А. Суслова, он посоветовал ему «не забывать об атеистической пропаганде среди народа», в то же время отметив, что этот вопрос сейчас не самый главный. В июле 1947 года было создано Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний на основе материализма. Секретариат ЦК ВКП(б) в октябре на закрытом заседании обсудил состояние отношений правительства с церковью и пришел к выводу, что их надо развивать, не переоценивая перспективы последней и без её излишне настойчивой опеки.

19 февраля 1949 года в «Правде» появился фельетон И. Рябова, в котором автор осудил массовое участие граждан в «религиозном суеверии». Текст изобиловал резкими метафорами: «В Саратове, городе с высоким уровнем культурного развития, сотни людей, включая представителей власти, бросились в ледяную воду, словно в омут невежества и мракобесия…»[116]. Фельетон стал сигналом для начала масштабной кампании. Уже в феврале 1949 года Секретариат ЦК ВКП(б) провёл разбирательство, а в Саратов был направлен заместитель председателя Совета по делам РПЦ С. К. Белышев. Его докладные записки в ЦК подчёркивали, что обряд прошёл без нарушений, но партийные функционеры нашли в событии «необходимый пример церковного мракобесия».

Результатом скандала стало постановление ЦК ВКП(б) «О массовом совершении религиозного обряда в день Крещения в г. Саратове», принятое в феврале 1949 года.

Председатель Волжского райисполкома И. Д. Прибыток был отстранён от должности с занесением выговора в личное дело. Аналогичные меры затронули заведующего коммунальным отделом Скрябина и начальника Горосвода Т. Карамышева[117]. Саратовский обком ВКП(б) направил горкомам и райкомам «Закрытое письмо», призывавшее обсудить фельетон на партийных собраниях, проверить уровень преподавания в школах и усилить лекторскую работу. За первое полугодие 1949 года в области было прочитано 1345 лекций на темы «Марксизм-ленинизм о религии», «Происхождение религиозных обрядов» и т. д.

События вокруг «Саратовской купели» вызвали разноречивые оценки: профессор Саратовского госуниверситета С. Г. Лехницкий заявил, что статья «глубоко возмущает» и «позорит город вузов». Доцент экономического института И. Ф. Ломов заметил: «Статья в „Правде“ – начало гонений на религию. Раньше молчали, а теперь нападают». Учительница из Базарно-Карбулакской школы назвала фельетон «разногласием с Конституцией», указав, что никто не заболевал после купания.

«Саратовская купель» стала триггером для ужесточения государственной политики в отношении Церкви. В 1949 году были отменены крестные ходы вне храмов, кроме пасхальных. Число действующих храмов в СССР продолжило сокращаться: с 13 786 в 1952 году до 7523 к 1966 году[118].

Период с 1945 по 1953 год стал для патриаршей церкви временем медленного, но неуклонного сжатия – внешне незаметного, но по своим последствиям глубоко разрушительного. После краткой послевоенной «передышки» церковная жизнь вновь начала утрачивать пространство, численность и институциональную устойчивость. Формально храмы продолжали существовать, но за сухими цифрами статистики скрывалась тревожная реальность: Церковь вновь вытесняли на обочину общественной жизни.

На 1 января 1952 года в СССР числилось 13 786 официально открытых православных храмов, однако даже эта цифра была обманчива: 120 из них фактически не действовали, будучи превращёнными в зернохранилища – символическое соседство сакрального и утилитарного, красноречиво говорившее о приоритетах государства. В дальнейшем спад лишь ускорялся. Если в 1957 году в стране насчитывалось 11 439 приходов, то уже в 1958-м – 11 363, а к 1966 году их число сократилось до 7523. По масштабам утрат эта ситуация уступала лишь катастрофе 1941 года, когда на весь СССР приходилось всего 3732 храма, а на РСФСР – и вовсе 350–400.

Не менее драматичной была судьба духовенства. Численность священников и диаконов сократилась до 12 254 человек, и это было лишь начало: уже к 1967 году, по официальным данным, зарегистрированного духовенства оставалось 7410. Монастырская жизнь также угасала – к началу 1950-х годов в стране действовало всего 62 монастыря с 4639 насельниками. В Западной Украине практически исчезли церковные братства, ещё недавно существовавшие почти при каждой сельской церкви.

Особенно болезненный удар пришёлся по системе духовного образования – по самому «воспроизводству» церковной традиции. Духовные школы переживали тяжёлые времена: количество учащихся дневного отделения по сравнению с 1948 годом почти не выросло и составляло всего 633 человека.

На этом фоне исключением выглядело заочное отделение ленинградских духовных школ, где число учащихся стремительно росло и к июлю 1952 года достигло 216 человек. Именно этот рост и стал причиной особого беспокойства властей: намеченное на сентябрь открытие аналогичного отделения в московских духовных школах было отменено. Государство ясно давало понять: расширение церкви допустимо лишь в строго отмеренных пределах и только до тех пор, пока оно не выходит за рамки управляемости.

Так, за послевоенной риторикой о «нормализации» скрывался процесс последовательного и целенаправленного сжатия церковного пространства – процесс, который подтачивал церковь, ведь о необходимости борьбы с религией (не верой!) и церковью как институтом всегда откровенно говорили большевики.

Заключение

Обстоятельный рассказ из двух частей о взаимоотношениях Сталина и РПЦ позволяет нам сделать ряд выводов. Эти выводы важны, потому что они системно отражают ложность пропаганды, которая пытается представить советскую власть и Сталина в роли душителей веры, человеконенавистников, дорвавшихся до власти и желающих изничтожить всё священное и традиционное, а также тех, кто массово вырезал священнослужителей и закладывал бомбы под храмы.

Вывод 1. Сталин не был верующим и религиозным после старта своего марксистского образования. Он довольно быстро прошёл путь от человека, обучающегося в духовной семинарии, до атеиста с совершенно материалистическим взглядом на мир. И оставался Сталин таким до конца жизни.

Вывод 2. Сталин воспринимал религию и церковь как оплот влияния на верующих. Причём влияние это однозначно носило характер закрепощающий: РПЦ пропагандировала непротивление злу, иерархичную структуру общества, изматывающую эксплуатацию крестьян и рабочих, да и сама была до определённого момента крупнейшим землевладельцем. В общем, РПЦ охраняла античеловеческое устройство общества, которое большевики желали разрушить. И снижение религиозности людей, уход их от религии к науке, прогресс разума и духа стали важнейшим критерием рывка вперёд.

Вывод 3. Борьба с церковью как закрепощающим институтом велась советской властью планомерно и последовательно. Но эта борьба никогда не имела целью насилие ради насилия. Церковь уже подорвала к Октябрю свой авторитет среди прихожан – сами прихожане отворачивались от церкви, избивали священнослужителей, вскрывали мощи и многое другое. Эта низовая инициатива была урегулирована властью, чтобы не доводить её до сумасшедшего произвола. Что, к сожалению, не исключило эксцессов исполнителей на местах.

Вывод 4. Антирелигиозная пропаганда в Советской России имела наибольший размах с 1917 года, через все 1930-е годы. Это позволило, по сути, исключить церковные институты из тех субъектов, которые влияют на человека и общество. Земли были национализированы, многие храмы переданы под культурно-просветительские нужды, общественные организации и издания вели свою атеистическую пропаганду, однако при этом верующие могли собираться в культовых местах и заниматься проведением своих религиозных обрядов. И это касается не только православия.

Вывод 5. РПЦ и православие были использованы советской властью и лично Сталиным в тяжелейший для истории СССР период – период ВОВ. Церковь осуществила серьёзный вклад в дело победы: финансовый, поддерживая население, переживающее огромную трагедию, помогая сиротам и обездоленным, оставшимся без крова и пропитания. Сталинский шаг навстречу церкви и общий взлёт религиозности в этот период – шаг вынужденный и оправданный.

Вывод 6. Этот затянувшийся шаг был встречен валом критики, в связи с чем религиозное потепление было остановлено, а далее и вовсе свёрнуто, что привело вновь к снижению числа храмов и иных религиозных организаций.

Сталинская и в целом советская политика по религиозному вопросу, отношению к РПЦ была разумна и соответствовала планам, потребностям, ожиданиям нового государства. Сталин был проницательным политиком, который, конечно, умел играть на противоречиях, понимал, что нет проблем – есть задачи, что мобильность и гибкость в таком непростом деле, как управление государством, необходимы. Все измышлизмы современных антисоветчиков о человеконенавистничестве большевиков и Советов, конечно, ложны. Однако борьба велась, велась она с вынужденными отступлениями, но всегда шла к одному – к прогрессу, с которым религии было не по пути.

Национализм – опасная система взглядов, всегда будто существующая на грани. Шаг – и от здоровой любви к родной национальной культуре ты уже дошёл до неуважения к другим культурам; ещё шаг – и тебе уже кажется, что представители твоей национальности этнически настолько недосягаемо чисты, что адекватно разделение на «своих» и «чужих» – людей менее достойных национальностей; а там и до соответствующих действий недалеко, ведь эти «чужие», кажется, и не люди вовсе, они достойны максимум гнуть спину на достойных. В этом стремительном развитии националистические взгляды всегда таят в себе большую угрозу.

В то же время национализм может нести в себе проявления социального недовольства, неосознанно выраженные не против реальных виновников, а против наиболее, казалось бы, очевидных. (Ведь кто виноват в том, что ты беден? Явно подозрительные евреи или великодержавно настроенные русские, не так ли?) Сущность национализма в поздний период существования Российской империи отчасти и объяснялась тем, что он был логичным выражением социального недовольства. Угнетение народов по национальному признаку являлось абсолютно нормальным для царизма явлением: на уровне внутренних инструкций, различных рекомендаций и указаний существовала политика властей по занятию должностей преимущественно русскими и православными людьми. Исключения, естественно, существовали, но общий тренд на политику русификации очевиден. Такие ограничения сочетались с дискриминацией в части образования, языка, а также общей социально-экономической неустроенностью основной массы населения империи.

Стремление защитить собственную национальную идентичность поэтому являлось во многом справедливым. Однако здоровый и даже справедливый национализм здесь вступал на очень опасную тропу перехода в национализм агрессивный, наступательный, уничижающий другие национальности и требующий сепарации от всех, кто не такой, как ты. И нередко такой национализм начинал носить вполне организованный характер: возникали лидеры, появлялась соответствующая теория и практика борьбы.

Ярким примером (конечно, помимо массы других) можно считать Революционную украинскую партию (РУП), включившую в себя активистов украинской националистической ориентации в среде народников, социалистов и радикальных националистов. Идеологом партии стал харьковский адвокат Н. И. Михновский, который транслировал идеи «самостийности украинской нации» и необходимости борьбы с Россией.

«Но в конце концов, разве украинская национальность не является лишь разновидностью русской? Даже если бы было доказано, что мы всего лишь разновидность русской нации, то и тогда бесчеловечное отношение русских к нам освящают нашу ненависть к ним и наше моральное право убить насильника, защищаясь от насилия. Кровь, когда она пролита братской рукой, ещё сильнее взывает к мести, ибо это кровь брата! Пусть учёные выясняют, кто кому родственник, – оскорблённое чувство нации и обида всего народа гнушаются признавать моральные связи с русской нацией! Поэтому мы можем обсуждать только средства и способы борьбы!»[119]

Позднее эти идеи, не поддержанные массами, будут трансформированы, партия отмежуется от радикализма Михновского, возьмёт курс на автономию Украины в составе Российской империи.

После позорной Русско-японской войны и революции 1905 года число создаваемых украинских националистических партий стало увеличиваться, однако их численность всё равно оставалась незначительной. Для привлечения к себе внимания националисты пытались использовать террористические методы: например, во время юбилеев Переяславской рады и Полтавской битвы в некоторых городах планировался взрыв памятников, но удалось в итоге повредить лишь памятник А. С. Пушкину в Харькове[120]. Это лишь единичный пример риторики и деятельности радикальной части украинских националистов.

Украина, само собой, вовсе не была исключением: подобные взгляды, деятельность, организации и лидеры в империи существовали повсеместно.

Большевики говорили: национализм – идеология, маскирующая свою реальную сущность. Это отлично понимали и Сталин, и Ленин – основные разработчики советского проекта решения национального вопроса. Ленин называл национализм «буржуазным обманом», однако вместе с тем признавал, что в тактических целях его можно использовать.

Сталин говорил: «Национальный флаг пристегивается к делу лишь для обмана масс, как популярный флаг, удобный для прикрытия контрреволюционных замыслов национальной буржуазии. <…> И если буржуазные круги… старались придать национальную окраску конфликтам, то только потому, что им это было выгодно, что удобно было за национальным костюмом скрыть борьбу с властью трудовых масс»[121]. Логично, что такая позиция по национализму со стороны большевиков вела к подозрительности к любым национальным самовыражениям и серьёзному контролю в этой области.

Дискуссии в партии по этому вопросу всегда были горячие, особенно бурно они шли на VIII съезде РКП(б) в марте 1919 года. Ленин и Сталин на нём жёстко отстаивали линию предоставления нациям определённых форм государственности и широты прав: именно так Советское государство сможет расколоть надклассовые национальные альянсы, которые как раз и рвутся к получению этой самой государственности. Так произойдёт уже классовое размежевание, что и привлечёт пролетариат и крестьянство на сторону большевиков с их программой по национальному вопросу. А само по себе притяжение к национализму постепенно утратит свою силу.

Такой ключевой вывод подкреплялся тем, что как формирование национального самосознания – закономерный исторический этап (нации возникли лишь с развитием капитализма и стали следствием капиталистического производства), так и интернационализм – логичный следующий шаг, который будет сделан всеми без исключения народами. Важно сказать, что и Ленин, и Сталин полагали, что нации при социализме будут существовать ещё долго (с чем были не согласны другие партийцы, например, Г. Л. Пятаков). Сталин объяснял это так: «Мы гарантируем максимальное развитие национальной культуры для того, чтобы она исчерпала себя полностью и тем самым создала основу для формирования интернациональной социалистической культуры».

Ленин, возражая товарищам Пятакову и Бухарину (с которыми полемизировал на VIII съезде РКП(б)), отмечал, что, например, башкиры до сих пор относятся к великороссам как к угнетателям. И потому «надо дождаться развития данной нации, дифференциации пролетариата от буржуазных элементов, которая неизбежна… ибо все страны на пути от Средневековья к буржуазной демократии или от буржуазной – к пролетарской демократии. Это путь совершенно неизбежный»[122].

В поддержку ранее угнетённых национальностей большевики сделали первый шаг сразу после прихода к власти. Уже 2 (15) ноября 1917 г. СНК РСФСР была принята Декларация прав народов России. С первых её строк чувствуется, насколько серьёзные преобразования совершаются прямо сейчас, в эту самую минуту: «В эпоху царизма народы России систематически натравливались друг на друга. Результаты такой политики известны: резня и погромы с одной стороны, рабство народов – с другой. Этой позорной политике натравливания нет и не должно быть возврата. Отныне она должна быть заменена политикой добровольного и честного союза народов России»[123].

Итак, Декларация стала воистину прогрессивнейшим документом, который установил:

• равенство и суверенность народов России;

• право народов России на свободное самоопределение, вплоть от отделения и образования самостоятельного государства;

• отмену всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений;

• свободное развитие всех национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России[124].

Это был поворотный шаг во всей российской истории, шаг, когда малые народы были объявлены фактически равноправными и свободными. Они получили всё, о чём в пределах Российской империи не могли и мечтать.

Как мы уже отмечали, отчасти национализм нерусских народов является закономерной реакцией на их угнетение при царизме (то есть имел в себе «общедемократическое содержание»), и отсюда недоверие к великороссам, которые и занимали все принципиально важные государственные посты в имперский период. Ленин упрямо боролся с любыми проявлениями шовинизма в партии: так, например, в нерусских регионах страны большевики, бывало, занимали подобные позиции. Это тревожило лидера большевиков: ярким примером является антиукраинская политика Пятакова, в том числе за неё Ленин столь резко его критиковал.

Справедливая озабоченность Ленина великорусским шовинизмом привела к тому, что он в декабре 1922 года снова возобновил на него (шовинизм) критику. Он добавил: «Необходимо отличать национализм нации угнетающей и национализм нации угнетённой, национализм большой нации и национализм нации маленькой. По отношению ко второму национализму почти всегда в исторической практике мы, националы большой нации, оказываемся виноватыми в бесконечном количестве насилия…»[125]

Вышло, что есть национализм как бы оборонительный, являющийся реакцией на национализм наступательный, в данном случае – на пережитки великодержавного шовинизма. Этот принцип был выражен Лениным в то время в довольно радикальной форме, и это привело к столкновению его со Сталиным в конце 1922 года.

Сталин данный принцип поддерживал до 1922–1923 годов, однако примерно с апреля 1923-го по декабрь 1932 года, когда руководил национальной политикой страны, стал отмечать, что его не устраивает настойчивость, с которой утверждалось, что совершенно все разновидности местного национализма объясняются реакцией на великодержавный шовинизм. Так, например, он обращал внимание на свой грузинский опыт, где сами же грузинские националисты угнетали свои национальные меньшинства – осетин и абхазцев. Отсюда стала возникать критика со стороны Сталина и местного национализма.

Немаловажным фактором, повлиявшим на формирование ранней национальной политики Советской России, стало переплетение её интересов с внешней политикой. В ноябре 1917 года было выпущено обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока»: оно призывало мусульман, живущих за пределами России, свергнуть колониальных угнетателей. Не уходил из обзора большевиков и Запад: так, после того как по Рижскому договору 1921 года в границах Польши оказались миллионы украинцев и белорусов, бытовало мнение, что особо внимательное отношение к этим национальностям в СССР станет притягательным для них же в Польше, Финляндии, Румынии. А привлечение на свою сторону такого количества рабочих и крестьян было важным в политическом отношении.

Национальная политика Ленина и Сталина, основанная на всём вышеперечисленном, была утверждена резолюциями на съездах партии в 1919, 1921 и 1923 годах.

Уже официальная позиция о сущности советской национальной политики была в общем виде представлена в резолюциях, принятых на XII съезде партии (апрель 1923 г.) и на конференции ЦК по национальной политике (июнь 1923 г.).

Именно эти резолюции можно считать ключевыми документами, которые демонстрировали позицию по национальному вопросу большевиков, и оставались они таковыми на протяжении всей сталинской эпохи. В резолюциях утверждалось, что Советское государство будет поддерживать те формы национального устройства, которые не входят в противоречие с существованием унитарного централизованного государства.

Здесь стоит поговорить о четырёх элементах, поддержку которых в области национальной политики стало осуществлять государство: национальные территории, языки, культура и местные национальные элиты.

1. Национальные территории

К июню 1923 года многое уже было решено самой логикой истории. Победа красных в Гражданской войне не только утвердила новую власть, но и фактически оформила карту советского пространства: возникли советские республики, каждая со своим национальным «лицом». Поэтому принимаемые резолюции во многом лишь фиксировали свершившееся – они не столько создавали новую реальность, сколько узаконивали уже существующую.

Однако оставался куда более сложный и болезненный вопрос – судьба национальных меньшинств, не имевших собственной компактной территории. Эти народы были рассеяны по огромному пространству страны, и простых решений здесь не существовало. Советская власть, с одной стороны, решительно отвергала политику насильственной ассимиляции, считая её пережитком имперского прошлого. С другой – она с немалым опасением относилась к идее экстерриториальных национально-культурных автономий, видя в них потенциальный очаг роста национализма, источник новых конфликтов и угрозу хрупкому межэтническому балансу.

Дискуссии вокруг «национального вопроса» были острыми и принципиальными, и именно в них вырабатывалась та модель, которая впоследствии определила устройство Советского Союза. К середине 1920-х годов было принято компромиссное, но масштабное решение: распространить национально-территориальный принцип на все без исключения национальные образования – от союзных республик до самых малых форм. Национальные районы, сельсоветы, колхозы становились частью единой системы, призванной продемонстрировать уважение к этническому многообразию и одновременно удержать его под контролем государства.

Так возникла разветвлённая система национальных советов – сложная, многослойная и беспрецедентная по своему размаху. Тысячи национальных территорий покрыли карту страны плотной сетью, превращая национальную политику в один из ключевых инструментов советского строительства.

2. Национальные языки и элиты

Резолюции 1923 года также утвердили тезис о необходимости развития национальных языков. На каждой национальной территории язык титульной нации получал статус официального государственного языка. Ранее у малых народов систематически существовало ущемление по языковому и культурному принципам, поэтому, разумеется, для них возможность использовать и наблюдать свой язык в повседневной жизни стала целым переворотом в сознании.

Представители тех или иных титульных национальностей после определённой подготовки должны были выдвигаться на руководящие роли в партии, органах управлении, народном хозяйстве и т. д. К слову, формально эта политика (которая позднее получила название «коренизация») должна была проводиться с 1921 года (одобрена на съезде партии), но фактически реализация её не была осуществлена.

Резолюции 1923 года отмечали коренизацию как один из наиболее важных пунктов советской национальной политики. Сталин писал, что «[нерусские] массы должны увидеть, что советская власть и её органы являются делом их собственных усилий, воплощением их желаний». «Советская власть станет не только русской, но и междунациональной, родной для крестьян ранее угнетённых национальностей»[126]. Таким образом, родные языки и местные кадры, знающие обычаи и нравы местного населения, будут способствовать тому, что советская власть станет не навязанной, а «народной», «понятной», «близкой».

3. Национальная культура

Документы по советской национальной политике также подчёркивали, что партия признаёт разные национальные культуры и будет оказывать им государственную поддержку. Из вышеописанного марксистского понимания большевиками национализма явственно следует, что никаких существенных национальных черт – идеологических, религиозных, правовых и т. д. сохранять они не предполагали. Напротив, в перспективе они должны быть «национальными по форме, но социалистическими по содержанию».

Советская власть активно пропагандировала не только использование национальных языков, но и национальный фольклор, произведения классической литературы, музеи, одежду и кухню и многое другое. Необходимо было обеспечить основу для мирного сосуществования и взаимопроникновения зарождающейся социалистической культуры и местных национальных культур.

Основную ответственность за политику коренизации несли ЦИК, ВЦИК и входящий в него отдел национальностей, а также Наркомпрос РСФСР и его подразделение – Комитет по просвещению национальных меньшинств. Надзор за их деятельностью осуществляли ОГПУ-НКВД, ЦКК и ЦК партии, а также входившие в него национальный сектор, кадровый отдел, Огрбюро и Политбюро.

Создание Федерации

На конференциях в апреле и июне 1923 года украинские делегаты активно выступали за передачу общегосударственных полномочий национальным республикам, что, естественно, было отвергнуто Сталиным. Хотя официально союз республик назывался федерацией, на деле важнейшие полномочия были у центра, а национальные окраины имели по существу де-факто те же функции, что и русские области.

До июня 1917 года и Ленин, и Сталин осуждали создание именно федерации, выступали за унитарное государство, но в июне Ленин всё же вернулся к использованию слова «федерация», хотя пользовался им для обозначения более широкой областной автономии. И это очень важный факт, ведь в антисоветской среде бытует глупое убеждение о том, что большевики кроили страну на куски, отпуская их легко в свободное плавание, ведь Россия не была для них важна, а отдельные территории не имели ценности. Это неправда, ведь при юридическом статусе автономных республик де-факто они всё же жёстко подчинялись центру, проводившему единую политику во всех сферах – от экономики до культуры.

Национальные республики в массе своей были на хозяйственном и культурном уровне менее развиты, чем Центральная Россия. Необходимо было провести экономическое выравнивание: предлагалось переместить заводы из центра на восточные окраины, что было принято, но развития такая программа не получила. Также национальные республики могли претендовать на первоочередные капиталовложения в экономику. В целом экономическое выравнивание, как утверждает ряд исследователей (в частности, например, Г. Зимон), не было доведено до конца, экономическая отсталость национальных окраин сохранялась вплоть до развала СССР.

В конечном счёте советская власть сделала принципиальный выбор в пользу федеративной модели – масштабного и смелого проекта государства, объединяющего под одной крышей десятки народов и национальных республик. Это был не просто административный компромисс, а сознательная политическая стратегия. Новое государство демонстративно дало слово национальным культурам, открыло доступ к управлению представителям местных народностей, поощряло развитие национальных языков, традиций и форм самосознания.

Советская власть стремилась показать: прежняя имперская глухота к «окраинам» ушла в прошлое. Теперь каждый народ должен был почувствовать себя не объектом управления, а соавтором новой власти. Через школы, советы, культурные учреждения и национальные автономии формировалось чувство причастности к общему делу, где национальная идентичность не уничтожалась, а, напротив, временно культивировалась и легитимировалась.

По замыслу идеологов, этот процесс должен был развиваться по строго выверенной логике: от пробуждённого и признанного национального самосознания к его постепенному преодолению в рамках более широкой, «высшей» идентичности. Местный национализм рассматривался не как конечная цель, а как переходная ступень, как необходимый этап на пути к советскому интернационализму. Именно так, через признание различий, власть рассчитывала прийти к их снятию и создать новую общность – советский народ.

Русский народ в период коренизации

Неправильно будет сказать, что коренизация имела одни только позитивные стороны. В рамках национальных окраин тяжесть дискриминации в какой-то степени легла на русских. Ряду нерусских республик были переданы территории, на которых обитало русское большинство; русские, проживающие на территории национальных республик, должны были сосуществовать с программами национальной политики советской власти; в том числе русских призывали учить языки национальных меньшинств, а русская культура не имела такой поддержки, как местная национальная.

По существу, русские должны были примириться с их специфическим, отчасти ограничивающим поддержку их национальной идентичности национальным статусом во имя сплочения многонационального Советского государства. Однако важно понимать, что эта политика была мерой временной, так сказать, «временным неизбежным злом», уступкой. На это в общем довольно справедливо указывают и современные антисоветчики, представляющие себя в невыразимо бахвальской роли «защитников русского народа».

Стоит заметить, что тогда далеко не все партийцы поняли и приняли такую национальную политику. Например, в 1919 году польский революционер, советский государственный и партийный деятель, Станислав Пестковский заявил: «Среди большинства старых большевиков царит убеждение, что революционным марксистам не следует поддерживать “распространение” национальной культуры. “Мы, интернационалисты, – говорят они, – отдаём себе отчёт в том, что разделение на национальности мешает пролетариату всех стран объединиться”. А в 1923 году большевик А. Зиновьев говорил, что многие члены партии выражают аналогичные настроения, ведь «ещё Карл Маркс в “Коммунистическом манифесте” сказал, что пролетарии не имеют отечества».

Национальная политика, проводимая на советском Востоке и советском Западе, по существу, была одна и та же, но в то же время имела существенные отличия. Ключевая проблема Востока – большое количество неграмотных коренных жителей, потому акцент делался именно на деятельности в части образования и трудоустройства. Только после выполнения этой задачи (повышения образовательного уровня) можно было приступить к коренизации языковой сферы. Это требовало серьёзных финансовых вливаний, что и осуществлялось в период первой пятилетки (1928–1932), и именно в это время коренизация тут достигла наибольших успехов.

На Западе же процент грамотных и образованных был существенно выше, а потому акцент здесь изначально ставился на коренизации языковой сферы – иными словами, на присвоении национальным языкам статуса официальных государственных языков республик. Стремительно этот процесс шёл во время реализации НЭПа (1923–1928).

Программы коренизации в различных республиках могли иметь, конечно, свою специфику и нюансы реализации, но в целом они вбирали в себя утверждение местных языков наравне с русским (с попытками обязать имеющиеся русскоязычные кадры освоить язык местного населения); выдвижение на руководящие посты (в партии и органах власти) местных кандидатов; поддержку и развитие местных национальных культур и пр.

На Востоке, в связи с большей сложностью ситуации, особо актуальными были два вопроса: первый – следует ли предоставлять местным национальностям безоговорочное преимущество при распределении земли; второй – необходимо ли помогать нерусским республикам в финансовом и экономическом плане (по сути, выдать им право на льготы, закрепив его прямо в бюджете государства, создать особый денежный фонд подо всё это дело).

И если Восток был в основном сосредоточен именно на вопросе финансирования, то западные республики уделяли огромное внимание независимости. Например, в ходе дебатов об образовании Советского Союза Украина пыталась ограничить представительство в Совете национальностей только союзными республиками, правда, при таком раскладе в Совете остался бы лишь Азербайджан. Но Сталин продавил свой план, в котором на каждую СР (союзную республику) и АР (автономную республику) приходилось по пять представителей, а на каждую АО (автономную область) – по одному. Так, большинство представителей были именно из восточных республик.

Тем не менее Украина не сдавалась: пожалуй, самым влиятельным членом совета был тогда Микола Скрипник (он же – нарком юстиции Украины). Он активно выступал за расширение прав республик и освобождение от влияния центра: например, на октябрьской сессии 1924 года Скрипник поставил под вопрос права центра в вопросах руководства здравоохранением, курортами, сборами налогов, внесения поправок в Уголовный и Гражданский кодексы.

Ему оппонировал в числе прочих Ю. Ларин: «Я знаю, что на заседаниях ЦИК к частым выступлениям товарища Скрипника люди относятся весьма скептически. Стоит ему подняться на трибуну, он сразу же вытаскивает сборник наших законов и начинает говорить: „Это неконституционно и то неконституционно. Вот здесь мы имеем дело с нарушением прав союзных республик, а здесь, посмотрите, имеется проблема, которую не приняли во внимание”. И так далее – так, что зачастую кто-нибудь да брякнет: „Эй, а не всё ли равно, где мы поставим запятую – там или здесь?”»

А вот, например, будущий первый секретарь Компартии Казахстана С. Х. Ходжанов замечал, что если Украина билась за Конституцию, то ключевой проблемой восточных республик было сокращение центрального финансирования, которым сопровождалось установление НЭПа. Вместе с этим и запланированное перемещение на восток заводов из Центральной России тоже было заморожено – из-за нехватки финансов. В целом вопрос финансирования стоял очень остро и в октябре 1924 года стал причиной недовольства многих представителей Востока.

М. К. Аммосов (большевик из Якутии) довольно жёстко отмечал: «Если мы не предложим реальной помощи сейчас, то тогда через десять или двадцать пять лет мы будем вынуждены сказать, что такие-то и такие-то национальности были сметены с лица земли».

В результате на 1923/24 бюджетный год для удовлетворения экстренных потребностей отсталых национальных регионов было выделено 1,2 млн руб., а на 1924/25 бюджетный год – 5 млн руб. Однако фонд позиционировался скорее как «эксперимент в рамках одного бюджетного года»[127].

Восточные республики пытались даже соревноваться в праве считаться «наиболее отсталыми». Например, Азербайджан объявил себя «сравнительно отсталой республикой… не имеющей основательных культурных традиций». В свою очередь, ингуши в обращении с просьбой выделить им средства из фонда, отмечали, что они являются «самым культурно и экономически отсталым народом Северного Кавказа», хотя и добавили: «…за исключением Чечни». А в петиции чувашей было написано о «бедности чувашского народа, доведенного до нищеты, темноты и невежества».

Восточные республики теплили надежду на создание в перспективе фонда для капиталовложений в экономику, однако в 1925/26 бюджетном году «культурный фонд» был упразднен, в следующем году восстановлен в полном объёме, а уже через год упразднен навсегда. По сути, данный фонд был последней отдельной программой прямых капиталовложений исключительно в отсталые национальные регионы.

В 1926 году ВСНХ ликвидировал отдел национальностей. Совету национальностей становилось всё труднее вызывать на заседания представителя от ВСНХ, а ведь именно он должен был докладывать об экономическом развитии национальных регионов. По сути, что касается конкретно экономических вопросов, то здесь национальность уже роли не играла, а основные интересы были в части общесоюзного хозяйства. Промышленные предприятия в годы первой пятилетки строились в Казахстане и Средней Азии, но промышленность там развивалась ускоренно не потому, что регионы были отсталые, а потому что таковы были интересы всей советской экономики.

Недостаточность финансовых средств на проведение коренизации (что легко объясняется потребностью этих средств в других местах) вела в том числе к дефициту квалифицированных местных кадров, которые готовились не столь активно, как, пожалуй, могли бы. Кроме того, дефицит обусловил и отсутствие расширения местных учреждений. Отпечаток накладывала и постепенная замена русских представителями титульных национальностей в органах власти и партии в республиках, которую проводила власть на местах. Это не могло не вызывать межэтнические конфликты.

Проблемы возникали и в языковой части. Так, например, в Татарстане, где татары составляли незначительное большинство (44,88 % татар и 43,13 % русских), татарский язык предписывалось использовать во всех регионах, где проживало много татар, в том числе вести переписку на нем с центральными органами. В перспективе существовали планы тотальной коренизации языковой сферы, однако сроки такого перехода явно недооценивались. Например, в Казахстане в 1923 году приняли постановление о сроках перехода к параллельному делопроизводству на казахском языке во всех центральных государственных органах. Срок этот был определён в 13 месяцев. Узбекистан пошёл чуть дальше, в 1924 году постановлением утвердив такой переход незамедлительно. Во многих республиках были созданы курсы для русских по изучению национального языка.

Однако к концу 1920-х годов ни одна из республик не могла показать даже результата, что на местном языке велось хотя бы 10 % делопроизводства. В целом же затруднительно понять, насколько успешными были первые программы коренизации языковой сферы, так как статистические данные или отсутствуют, или выглядят крайне сомнительно. Можно лишь отметить, что, вероятнее всего, восточные республики могли похвастать минимальным использованием национального языка на республиканском и региональном уровнях.

Самые успешные республики – Татарстан, Казахстан, Узбекистан, Азербайджан и др. – использовали национальный язык в большей части государственных органов на уровне райсоветов и сельсоветов. Татарстан вел довольно энергичную коренизацию, потому статистика по нему имеется: в 1924 году татарский язык использовался в 82 % сельсоветов и 45,9 % райсоветов с татарским большинством. И уже в 1927 году эти показатели стали 90 и 76,9 % соответственно. С учётом того, что Татарстан имел наиболее грамотное население и проводил в отношении коренизации решительную политику, он определённо был одной из наиболее результативных национальных территорий.

В 1924–1926 годы (как раз тогда, когда центральное финансирование было наиболее щедрым) проводился ряд экспериментов, например, «практиканство». Суть заключалась в том, что по данной программе неквалифицированные представители титульных национальностей получали заработную плату в полном объеме в период прохождения практики в области делопроизводства. Для трудоустройства таких практикантов ВЦИК циркуляром от апреля 1924 года дал разрешение на увеличение численности республиканских служащих на 10 %. Кроме того, в апреле вышел декрет ВЦИК, в котором отмечалось, что «при приёме на государственную службу при прочих равных условиях преимущество должно отдаваться лицам, знающим местные языки». Отметим, что, разумеется, русские ещё к этому времени не владели языком в совершенстве, поэтому приоритет нередко отдавался в том числе этнической принадлежности соискателя должности.

В итоге, например, в Татарстане 126 из 1288 государственных служащих (9,8 %) в 1924 году составили именно национальные практиканты. Тысячи практикантов трудились на региональном и местном уровнях в Туркестане, а в составе его правительства было порядка 46,7 % всех представителей титульных народов.

Сложнее дело обстояло с различными хозорганизациями и общесоюзными комиссариатами, которые должны были выплачивать практикантам зарплату из своего бюджета. Изначально многие из них вовсе «категорически отказывались принимать практикантов». Когда же их обязали это делать, те частично саботировали программу, относясь к ней как к временной. Скептически относились (особенно на первых порах) к практикантам и русские, видящие в них угрозу своему служебному положению.

Так как программа «практикантства» стоила в результате очень дорого (например, только в 1927 г. она обошлась Татарстану более чем в миллион рублей), в 1926 году её стали упразднять (кстати, вместе с «культурным фондом»). В 1927 году она в целом исчезла.

Находить на вакантные должности квалифицированные кадры было невероятно сложно, ведь в большинстве восточных регионов уровень грамотности в 1926 году не поднимался выше 10 %. Сталин ещё в 1923 году, понимая такое положение дел, посоветовал советским органам восточных республик рекрутировать всех представителей национальной интеллигенции. Это же повторил в 1927 году большевик И. А. Зеленский: «Наша главная задача – привлекать все культурные силы [в Средней Азии] безотносительно к их классовой позиции: главное, чтобы они были лояльны к советской власти».

Перегибы, конечно, были, и их было достаточно. На съезде Компартии Азербайджана один делегат сообщал, что русские говорили: «Почему они уволили меня и на мое место взяли азербайджанца? Ну и чем он лучше меня?» А в Казахстане, по ряду свидетельств, русским выдавали «свидетельства о том, что они были уволены в результате коренизации, и своё вполне объяснимое недовольство [они] распространяли среди других служащих».

В марте 1928 года группа рабочих написала в Среднеазиатское бюро письмо: «В каждой республике внедряется “их литература” и “их язык”. А потому возникает вопрос: “Куда же деваться русским? Где теперь работать русским?” Из-за проведения узбекизации в наших учреждениях можно и не сомневаться, что всех русских заменят узбеками – это факт… Часто приходится слышать, как выражают своё недовольство служащие и рабочие, которые были во множестве уволены в связи с коренизацией… Наши власти, разумеется, считают, что все русские, хотят они того или нет, должны уехать в Россию: из-за коренизации и узбекизации русские будут вынуждены бежать в Россию… Уже и от узбеков частенько приходится слышать: „Это наша страна, а не ваша”».

Тут сразу стоит отметить, что, с одной стороны, имели место вот такие панические настроения, которые мы указали выше. Но в то же время мы отмечаем, что значительная доля всей политики коренизации носила декларативный характер или не была реализована в тех масштабах, в каких это планировалось. Как же эти два фактора сочетаются друг с другом?

Тут сыграли роль несколько нюансов. Первый – само по себе появление различных постановлений о коренизации распространяло панику, особенно с учётом несколько завышенных планов по ней. Второй – реализация коренизации влекла за собой нередко несоразмерное недовольство. Когда на должность трудоустраивался один неквалифицированный узбек вместо русского, это быстро распространялось среди последних, и обманутыми ощущали себя они все, хотя фактически представитель узбекской народности занял лишь одно место. Третий – политика коренизации будто намекала малым национальностям, что она есть процесс деколонизации, и те, в свою очередь, стали относиться к русским как к временному и угнетающему элементу. Четвёртый – во время Гражданской войны русское население в общем массово поддерживало большевиков, в то время как малые национальности часто сохраняли нейтралитет. В период коренизации русские почувствовали себя обманутыми: «Когда мы, русские, боролись и не скрывали своей поддержки, буряты ничего не делали. А теперь им дали все льготы».

В 1926 году, как мы отметили, начался пересмотр изначальных планов коренизации, о чём мы поговорим далее. Тут же следует отметить, что любая политика, особенно социально ориентированная, – это всегда большое поле экспериментов. Ты далеко не всегда в моменте понимаешь, насколько эффективной она окажется, какие нюансы вылезут в процессе реализации.

Коренизация не явилась исключением. Справедливое недовольство малых национальностей требовалось успокоить, а сами принципы права народов на самоопределение, интернационализма, поддержки любых национальных культур требовали начать политику коренизации. По ходу внедрения в жизнь различные её мероприятия менялись, отдельные лишь корректировались, и далеко не все вышли удачными. Но это был первый опыт, прогрессивный опыт, который дал многое для того, чтобы расцвёл букет национального разнообразия, а малые народы восприняли советскую власть не как новых угнетателей, а как самое себя. Получилось это не везде и не целиком, но сложность заключалась не только в том, какие лучше практики внедрять, но и в экономической и культурной отсталости многих национальных республик.

Сущность советской национальной политики: 1928–1932, культурная революция

К 1926 году уровень грамотности в стране существенно вырос, достигнув следующих показателей[128]:

Источник: Национальная политика ВКП(б) в цифрах. – М., 1930. С. 271–272. В категорию «татары» включены также волжские и крымские татары.

Кочевые народы составляли категорию наименее развитых, а среди них, как считалось, самыми слаборазвитыми были малочисленные северные народы. Дискуссия развернулась вокруг вопроса, какие народы считать культурно отсталыми, что давало им право на квотные места, выделенные для приема во Всесоюзный университет.

В итоге Комиссариат просвещения составил перечень 97 таких национальностей: в него входили балкарцы, болгары, буряты, башкиры, ингуши, калмыки, казахи, китайцы, корейцы, киргизы, кабардинцы, монголы, молдаване, осетины, азербайджанцы, татары (за пределами АССР), узбеки, цыгане (рома), чудь, чеченцы, якуты, а также многие другие.

Об этом говорил и А. С. Енукидзе в 1927 году, когда, выступая в рамках заседания Оргбюро, обращал внимание: «Одну систему мы имеем в европейских национальных республиках, а другую – в азиатских. Задача состоит в том, чтобы начинать снизу. Со временем благодаря деятельности специальных курсов мы создадим удовлетворительные [национальные] кадры»[129].

В 1928 году Сталиным было провозглашено наступление социализма по всем фронтам, в том числе оно включало в себя индустриализацию, коллективизацию, усиление централизации, упразднение рынка и наступление на буржуазные элементы общества. Из выступления И. В. Сталина на июльском пленуме ЦК ВКП(б) 9–10 июля 1928 г.: «…По мере нашего продвижения вперёд сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а советская власть, силы которой будут возрастать всё больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперёд рабочего класса и основных масс крестьянства…»[130].

К слову, интересный факт: эта теория об усилении классовой борьбы по мере строительства социализма была разработана, вопреки расхожему мнению, вовсе не Сталиным, а В. И. Лениным. Вот тому яркое подтверждение – статья Ленина «Привет венгерским рабочим». В этой работе Владимир Ильич пишет: «…Уничтожение классов – дело долгой, трудной, упорной классовой борьбы, которая после свержения власти капитала, после разрушения буржуазного государства, после установления диктатуры пролетариата не исчезает (как воображают пошляки старого социализма и старой социал-демократии), а только меняет свои формы, становясь во многих отношениях ещё ожесточённее»[131].

Но мы отвлеклись. Центральные власти, анализируя национальную среду окраин, а также наблюдая за результатами коренизации (которые были различны на условном Востоке и Западе), понимали, что проблем и вопросов возникает действительно много. Например, какой уровень представительства местного населения в госорганах можно считать достаточным? Должен ли он выражаться в процентном соотношении вообще к населению республики? Или достаточно простого большинства? До какой степени необходимо использовать в административной работе национальные языки? Какая цель всех мероприятий – тотальная коренизация языковой сферы (как на Украине) или лишь использование местных языков для обслуживания коренного населения (как в Татарстане)? Как оценивать и работать с негодованием русских по отдельным пунктам коренизации?

Именно последнее – недовольство русских – в числе прочего стало причиной пересмотра планов коренизации. К 1927 году представительство титульных национальностей в выборных советских органах выглядело следующим образом[132]:

Источник: Национальный состав выборных органов РСФСР в 1927 г. – М., 1928. С. 56–66.

Следует сказать, что квалифицированные кадры, которые наиболее тесно взаимодействовали с коренными нациями, были в основном русскими (агрономы, врачи, землемеры, ветеринары и так далее). А это мешало нерусским почувствовать, что коренизация сделала Советское государство их государством. Такую ситуацию подкрепляла и существовавшая тогда система квот: они устанавливались для некоторого процента жителей, которых полагалось трудоустроить в каждое учреждение (без уточнения должностей). Многие работники национальных республик утверждали, что организации для выполнения этих норм нанимали «судомоек, вахтёров, сторожей и кучеров»[133].

На уровне многих республик вводились этнические квоты для существовавших там выборных должностей, было стремление назначать на самые заметные руководящие должности местных. И тут имелся ряд проблем. Во-первых, что сильно беспокоило центр, многие из таких руководителей закономерно не имели опыта, и беспартийным специалистам было легко ими манипулировать. Во-вторых, такое распределение должностей вело к тому, что титульные народы часто стали безапелляционно заявлять о своем праве на такие должности, вместо того чтобы принимать их с благодарностью. «Как только он получает какое-никакое образование, он сразу же воображает, будто уже готов стать наркомом, и вы не имеете права поручать ему канцелярскую работу»[134]. Такое использование этничности в корыстных целях не могло не беспокоить центр.

Вот как это описал большевик Зеленский, первый секретарь Средазбюро, в январе 1927 г.: «Наш местный интеллигент менее образован, менее культурен и не так хорошо подготовлен в государственном аппарате. Но зато он хочет преуспеть. Если он коммунист, то у него есть преимущество: именно этим в значительной степени и объясняется стремление [местной] интеллигенции вступить в партию. Но если он не коммунист, то как же ему тогда продвигаться вверх по лестнице государственной службы? Тогда он или должен работать, как европеец, или же он может поднять какой-нибудь другой вопрос, который поставит его в привилегированное положение по сравнению с европейцем. Потому-то он и поднимает вопрос коренной национальности. И этот источник национализма ещё только-только начинает себя проявлять, и чем больше будет у нас [местной] интеллигенции, тем сильнее будет на нас давление со стороны этого источника»[135].

В-третьих, испытывая тревогу в связи с ростом национализма, центр был озабочен использованием коренизации в рамках фракционных битв (которые для национальных республик были особенно свойственны) местных партийных ячеек. Партийные расколы в преимущественно нерусских регионах часто проходили по этнической линии: яркими такими примерами могут послужить Крым, Татарстан, Казахстан[136]. Так, в 1925 году Сталин сместил казахского национал-коммуниста Ходжанова и вместо него направил в Казахстан твёрдого большевика Филиппа Исаевича Голощёкина, который должен был, помимо всего прочего, провести там коренизацию таким образом, чтобы она не стала инструментом политической борьбы.

Голощёкин резко сменил политику коренизации с механической на «функциональную»: общие абстрактные квоты были заменены списками конкретных должностей, на которые полагалось найти исполнителей из лица малых народов; критерии подбора были ориентированы не на этнический признак, а на владение казахским языком; практикантство упразднялось, на его смену пришли краткосрочные курсы; контроль над коренизацией передавался Рабкрину. Вначале политика Голощёкина встретила противодействие, однако после получения поддержки Сталина мероприятия быстро распространились и на другие крупные восточные республики в 1926–1927 годах.

Нельзя однозначно судить об успехах такой «функциональной» коренизации, поскольку вообще сам период 1926–1928 годов был для республиканских властей особенно трудным, в том числе повлияло массовое сокращение управленческих штатов. Более серьёзно способствовало успеху коренизации введение общих правил приёма на госслужбу, но её сдерживало отсутствие подготовленных кадров, о чём мы уже говорили. И большевики принялись исправлять эту ситуацию при помощи активных преобразований в промышленности и высшем образовании.

Как только в восточных республиках были созданы вузы, в них тут же были установлены квоты для титульных национальностей, а зачастую и для просто культурно отсталых народов той или иной республики. Вузы не просто имели такие квоты, но и публично о них заявляли. Например, среднеазиатская газета «Правда Востока» публиковала объявления университетов об имеющихся квотах: «70 % – для представителей титульной национальности, 20 % – для представителей национальных меньшинств и 10 % – для европейцев»[137]. Русских такое квотирование, конечно, возмущало, а этнические конфликты постоянно происходили как в центральных, так и в республиканских университетах, хотя они случались реже, чем, например, в промышленности.

В восточных республиках система вузов и техникумов находилась в зачаточном состоянии, поэтому реально получить образование, необходимое для подготовки особо необходимых кадров, можно было в центральных вузах РСФСР. Около тысячи мест имелась бронь на период 1928/29 гг. для обучающихся восточных национальностей. Правда, и тут имелись странности: восточные республики, где было очень мало достаточно образованных коренных жителей, посылали в вузы в основном русских и евреев[138], на что жаловался уже упомянутый Зеленский.

Абсолютное число представителей восточных национальностей в высшем образовании было приличным, но в общем количество учащихся из восточных республик уменьшалось с 1926–1930 годов. И получали они в основном наименее престижные профессии, сосредотачивались в педагогических училищах, редко – в технических, медицинских и социально-экономических училищах. Всё перечисленное говорит о том, что преодолеть отсталость восточных национальностей с помощью брони на тот момент в вузах ещё не удалось.

В конце 1929 года Комиссариат просвещения РСФСР составил «пятилетний план образования среди национальных меньшинств»[139]. Он содержал множество задач, на которые у республик имелись весьма ограниченные ресурсы. В частности, тут были задачи: ликвидация неграмотности среди взрослых, распространение всеобщего начального образования, создание образования на родном языке, расширение системы среднего школьного образования (5–9-е классы), подготовка специалистов в центральных университетах РСФСР.

И хотя во многих восточных республиках уровень грамотности был ниже 10 %, всеобщей грамотности среди взрослых (с 16 до 40 лет) предполагалось достичь за 2 года. Образование на родном языке планировали внедрять не только в начальные школы, но и далее – до вузов, систему среднего образования предполагали расширить максимально. План был, мягко говоря, оптимистичным. Тем не менее он позволил достичь ряда результатов.

Во-первых, увеличить численность представителей восточных народов, обучавшихся педагогике и становившихся учителями. Численность учащихся начальных школ в автономных республиках почти удвоилась – в 1929/30 учебном году она составляла 1 085 097 человек, а в 1931/32-м – 1 861 038 человек. Несмотря на широкое образование будущих педагогических кадров, училища всё равно выпускали лишь 15–20 % от общих потребностей для выполнения планов всеобщего образования. Отсюда стали возникать краткосрочные педагогические курсы, которые внесли вклад в общее дело: доля обучавшихся в педагогических училищах представителей восточных народов с 1928 к 1933 году возросла с 45 до 63,8 %.

Стремление создать мощную систему всеобщего начального школьного образования тоже проходило не без проблем. Записанные в первый класс 8-летние дети не всегда удерживались в школе: так, в 1933 году в Средней Азии первый класс посещали 64 % детей коренных национальностей, второй – 26 %, третий – 7 %, четвертый – лишь 2 %[140]. А средние школы нередко вообще существовали чисто номинально.

Кампания против великодержавного шовинизма

В речи в июне 1930 года Сталин заявил, что культурная революция означает расцвет, а не ликвидацию национальных культур. Однако в то же время он подверг критике активистов культурной революции, оспаривавших положение о том, что великодержавный шовинизм более опасен, чем местный национализм.

В течение нескольких месяцев до этого выступления состоялся ряд процессов против нерусской сменовеховской интеллигенции, обвиняемой в национализме, а вот ничего сопоставимого против великодержавных шовинистов не было. В этой связи, а также при условии отсутствия жёстких указаний из центра местные власти сосредоточили своё внимание на проблеме межэтнической напряженности, этнических конфликтов.

Стоит пояснить, что такое «сменовеховское» движение: оно получило своё название от сборника статей «Смена вех». Сборник был опубликован в 1921 году в Праге и справедливо считается одним из наиболее противоречивых явлений в общественно-политической жизни Советской России и русской эмигрантской культуры в 1920-е годы. Проигрыш белых в Гражданской войне породил острый идейный кризис в кругах эмиграции, на почве которого и зародилось сменовеховство.

Изначально большинство эмигрантов были настроены к советской власти непримиримо, надеясь на крах социализма. Однако позднее тяготы изгнания, политические склоки, идейные брожения и изменения внутри самой России породили попытку «навести мосты» между красными и белыми, используя для того печать. Одними из таких инициаторов коммуникации с большевиками и выступили «сменовеховцы».

С точки зрения сторонников сменовеховских взглядов, новая экономическая политика (НЭП) стала маркером смены большевиками курса на национально-патриотический. Авторы в своих статьях призывали эмигрантов сплотиться, смириться с утратой «старой России», расстаться с иллюзиями о свержении советской власти. Одной из наиболее запоминающихся статей стал манифест Сергея Чахотина «В Каноссу!», в которой он призывал интеллигенцию русского зарубежья возвращаться с покаянием в Россию, чтобы восстанавливать её из руин Гражданской войны. Многих за границей позиция «Смены вех» шокировала, а большевики критиковали её внутри страны. Сам Ленин, выступая против сменовеховцев, утверждал, что никакой смены курса не произошло, а НЭП – вынужденная и временная мера.

В результате было принято решение, которое вылилось в реализацию кампании, в рамках которой объектом критики должно было стать дурное обращение с нерусскими рабочими на производстве, проводимой под лозунгом борьбы с великодержавным шовинизмом. Вскоре такая кампания вышла за рамки одной только пропаганды, добравшись до показательных процессов против великодержавных шовинистов. Так, в ноябре 1930 года на одной из строек Магнитогорска между рабочими русской и татарской бригад возникла драка: русские напали на татар с криками: «Бейте татар, бейте татарских собак!» Эта драка привела к масштабным четырём судам над 15 обвиняемыми и к шестнадцати менее значимым процессам. А после того как русские напали на 20 татар и 5 из них избили на Березниковском заводе на Урале, они были осуждены и приговорены к суровому наказанию – пяти годам лагерей.

Показательные процессы проводились не только в связи с подобными крупными случаями. Кампанию подхватил Комиссариат юстиции РСФСР: в апреле 1931 года он опубликовал циркуляр, который требовал обратить большое внимание на борьбу с великодержавным и местным шовинизмом. Последнее было включено в циркуляр, вероятно, чтобы продублировать формулировку Сталина.

В целом, если делать выводы по отрывочным статистическим данным, опубликованным в журнале Комиссариата юстиции, кампания против великодержавного шовинизма достигла пика в 1931–1932 годах, продолжалась до 1934 года, далее прекратилась. Все прочие судебные кампании проводились против местных националистов, которые излишне радикально проводили или ратовали за коренизацию. Данных по результатам кампании против великодержавного шовинизма у нас нет, но всё же маловероятно, что она имела большой эффект: обвинения в местном национализме были куда серьёзнее и приводили к более масштабным для отдельного человека последствиям. Например, обвинения в местном национализме могли привести к аресту или казни, а обвинения в великодержавном шовинизме редко приводили к подобным последствиям, скорее могли привести к понижению в должности.

Национальные алфавиты

Реформу алфавита вряд ли можно считать ключевой проблемой национальной политики, но всё же в 1920-е – 1930-е годы она стала важным проектом языкового строительства и одновременно предметом спора при формировании системы создания символов национальной идентичности.

Латинизация. Кампания за латинизацию началась снизу (восточными региональными элитами), а центральные власти поддержали её позднее. Латинизация подразумевала отказ от арабского и кириллического алфавита, введение латинской графики или создание письменности на основе латиницы (если своих языков не имелось). Вся деятельность, в соответствии с советской национальной политикой, должна была вестись на родном языке, однако большинство малых национальностей Союза были в культурном отношении слабо развиты, потому возникла потребность в языковой реформе.

Тут же следует добавить, что кириллическая письменность была тесно связана с православным миссионерством и российской имперской системой угнетения. У большинства новообращенных христианских народов империи имелась основанная на кириллице письменность, но после революции в лингвистическом хаосе она спонтанно латинизировалась. Например, свою кириллическую письменность на латиницу поменяли якуты и осетины в первой половине 1920-х годов. Кто-то создавал свою кириллическую письменность, кто-то рассматривал переход на латиницу.

Вопрос выбора языковой политики Советской России сложный и многофакторный, скажем лишь, что до 1926 года центральные партийные органы вообще вопроса о латинизации не поднимали. Но 18 февраля 1926 года Политбюро принимает следующую резолюцию[141]:

Так, партия предоставляла движению за латинизацию условную поддержку. 30 июля 1926 года её одобрит ЦИК: «Учитывая большое политическое значение перевода алфавитов всех тюркских народов с арабского на латиницу… признать Комитет НТА[142] всесоюзным и передать его в ведение ЦИКа СССР».

Вопрос латинизации был неоднозначно принят центральным правительством, но тем не менее оно уступило. Почему? В общем в 1920-е годы оно постоянно уступало местным властям по непринципиальным вопросам, к тому же кампания в поддержку проведения латинизации была организована твёрдо. Поэтому была принята компромиссная линия: ВЦК НТА станет официальной правительственной организацией, будет под контролем ЦИК, но не её частью. Так, у ВЦК НТА появилась неафишируемая правительственная поддержка, а правительство, в свою очередь, использовало этот нейтралитет, чтобы в случае проблем иметь орган, на который можно было бы возложить ответственность, а также в целом контролировать через него происходящее.

Латинизация была призвана в числе прочего освободить суеверного мусульманина от некоторого благоговения перед архаичной арабской письменностью. Ведь, как любил вспоминать Самед Ага Агамали-оглы, азербайджанский советский политический деятель, руководитель проведения алфавитной реформы в Азербайджане: «Если в Дагестане горец-мусульманин находил скомканный обрывок газеты, напечатанной арабским шрифтом, то он его сразу же поднимал, бережно прятал и относил домой. Почему? Да потому что в самых буквах содержится частица божества»[143].

Таким образом, латинизация вылилась в движение, которое должно было стать подспорьем для культурной революции в СССР и атакой на религию, архаичный образ мышления. Можно даже, пожалуй, назвать её крестовым походом против культурной отсталости. С учётом того, что в середине 1920-х годов позиции ислама были куда прочнее, чем православия, это было чудовищно актуально. К этому времени ещё продолжали действовать исламские школы, суды, а также благотворительные организации, большая часть религиозных патриархальных обычаев и традиций оставались нормой в регионах Средней Азии, Казахстана и т. д.

Ещё одна составляющая латинизации – пантюркизм. Большевики с большим подозрением относились к панисламским, к пантюркистским движениям, и целью латинизации в общем-то было создание нового тюркского алфавита: все национальности, сперва принявшие НТА, считались принадлежавшими к тюркской сфере культурного влияния. Среди зарубежных стран внимание сторонников латинизации привлекала Турция, ведь она в 1928 году перешла на латиницу, что воспринималось как победа теми пантюркистами, которые и участвовали в движении за латинизацию. Многие советские представители тюркских народов ратовали за очищение тюркских языков от арабских и персидских корней; были и более умеренные деятели, которые выступали за «интеграцию тюркских языков»[144].

Немаловажным признаком движения за латинизацию (кроме культурной революции и пантюркизма) стало враждебное отношение к русской культуре. Для отказа от арабской письменности имели место идеологические (отход от религиозного мировоззрения) и практические (технические недостатки самой письменности) причины. Однако почему латиницу следовало предпочесть кириллице? С учётом того, что русский язык преподавался во всех нерусских школах, то польза принятия кириллицы, казалось бы, была очевидна.

Но этот аргумент, как и ряд других, натыкался на «недоверие» нерусских народов к «русской письменности» (именно так в 1920-е – 1930-е гг. называли кириллицу). Всё ещё считалось, что она скомпрометировала себя в связи с русификацией, проводимой царизмом.

До 1928 года центральные власти требовали от ВЦК НТА, чтобы тот придерживался осторожного подхода к латинизации. Когда в 1928 году он предоставил Совету Национальностей первый устный отчёт, то его докладчик Агамали-оглы подчёркивал плавность и постепенность проводимой латинизации, что подтвердил и Совет национальностей в резолюции по докладу[145][146]. В итоге к середине 1928 года формально латинизация была принята тюркскими республиками, но в большинстве всё ещё преобладала арабская письменность.

В октябре 1928 года ВЦИК и СНК РСФСР принимают постановление, согласно которому НТА стал обязательным во всех тюрко-татарских регионах РСФСР. А ещё через пару месяцев ВЦК НТА сократил 5-летний срок латинизации до двух лет (до конца 1930 г.). В августе 1929 года СНК и ЦИК СССР приняли постановление, по которому латиница стала обязательной для всех тюрко-татарских языков Союза, это постановление запрещало использование арабской письменности в прессе, государственных органах, школе и т. д., а также даже ввоз книг на арабском языке.

Следует сказать, что на практике представители тюркских республик всё же активно защищали от латинского алфавита свои языки, особенно сопротивлялись унификации азербайджанцы. А учёные, напротив, в массе своей преследовали другие масштабные цели – добивались создания единого алфавита не только для всех тюркских народов, но и для всех народов вообще, то есть интернационального алфавита. Речь шла даже о латинизации русского алфавита. На тот момент, конечно, всё это была утопия. Но даже самая эта идея вызывала шквал критики, что вполне понятно.

Несмотря на масштабные дискуссии, попытка изменить русский алфавит завершилась провалом. Конец этому положила резолюция Политбюро от 25 января 1930 года[147].

В мае 1930 года на новый алфавит перешли 36 языков: помимо тюркских и северокавказских народов на него перешли три национальности, говорящие на языках монгольской группы (в том числе калмыки, бурят-монголы и монголы). Приняли новый алфавит и семь иранских языков, в том числе бухарские евреи Средней Азии, горские евреи Дагестана.

В 1930–1932 годах властями усилия были направлены на латинизацию китайского и корейского языков, создание латинской графики для малочисленных народов Севера, а также на латинизацию кириллических алфавитов восточных финнов и чувашей. Наконец, кульминацией кампании за латинизацию стала попытка перевести на латиницу восточные финно-угорский и чувашский языки.

Своего наивысшего уровня латинизация достигла в 1932 году. Данные об общей численности языков, подвергшихся латинизации, выглядят так[148]:

Но уже в феврале 1933 года на пленуме научного совета ВЦК НА возникла иная идеологическая атмосфера… Встал вопрос о том, не стоит ли прекратить латинизацию. Причины такого изменения разнообразны, но связаны они, по существу, не с самой латинизацией, а скорее явились неким следствием политического кризиса отношения к русской национальности, о чём мы скажем чуть позднее.

Дело в том, что латинизация преимущественно ограничивалась Востоком, а вот на советском Западе её смысл был иным. Украинцы и белорусы не считались культурно отсталыми, и латинизация их языков не обсуждалась в контексте создания единой универсальной письменности.

В 1926 году Белоруссия, а в 1927-м Украина провели международные конференции для обсуждения реформ своих языков. Это были аналоги тюркологического съезда 1926 года, однако разница заключалась в том, что западные съезды обсуждали интересы не широких групп языков, а лишь одной национальности.

Белорусская конференция включала в себя выступления гостей – белорусов из нескольких европейских стран. Конференция заложила основы орфографической реформы, но при этом вызвала откровенный скандал: дело в том, что зал для заседаний был декорирован лишь в цветах национальной символики, из вестибюля убрали портрет Ленина, белорусского националиста Алехновича приветствовали крайне тепло. Кроме того, в своем выступлении нарком образования Балицкий вообще не отметил роль Компартии в создании белорусской национальной культуры. Тем не менее письма с объяснениями после этого были посланы Сталину и ЦК ВКП(б), а латинизация белорусского языка была признана националистическим уклоном (хотя, напомним, что за 8 месяцев до этого аналогичная конференция в Баку провозгласила эту языковую политику прогрессивной).

Всеукраинская конференция, проходившая в Харькове в мае – июне 1927 года, такого скандала не вызвала. На ней не пришли к окончательному решению об орфографической реформе, но она заложила базу для реформы, проведённой позже. Тема латинизации была поднята писателем Сергием Пилипенко, но существенной поддержки она не получила. В результате реформой 1928 года был сформирован компромисс между двумя традициями – восточноукраинской и западноукраинской (в частности, были введены некоторые новые буквы), потому в итоге литературный украинский стал слегка отличаться от русского.

В целом обе конференции к значимым результатам не привели, но с наступлением культурной революции ситуация изменилась. 1929–1930 годы характеризовались политическим неспокойствием: суды над членами Союза освобождения Украины, Союза освобождения Белоруссии, сменовеховской интеллигенцией и т. д.

ГПУ сообщало, что в Научно-терминологической комиссии Комиссариата просвещения БССР была создана контрреволюционная организация, ориентирующаяся на Польшу, которая и организовала лингвистическую конференцию 1926 года. Члены организации стремились «наводнить белорусский язык польскими словами, ввести латинскую графику и так далее»[149].

К 1930 году в западных республиках установилась своего рода связь между языковыми проблемами и политической активностью, в том числе особо ретивых националистов. Украинская и белорусская культуры были (и остаются) очень близки к русской и польской. Потому всякое существенное неприятие русской культуры воспринималось как движение навстречу польской и наоборот. И так как отношения между СССР и Польшей были враждебными, обвинение в этом приобретало идеологический характер.

В 1931 году политика коренизации реализовывалась в крайне спорных условиях. С одной стороны, была сформирована жёсткая линия, которая скорректировала её (репрессии против национальной интеллигенции). С другой стороны, Сталин открыто и решительно выступил в поддержку коренизации, заставил замолчать её критиков.

Коллективизация, проводимая советской властью, наткнулась на определённое противодействие что на Западе, что на Востоке. Басмаческое движение было подавлено только с помощью регулярных частей Красной армии, её же войска были направлены в Чечню, Ингушетию, Дагестан – там действовали многочисленные вооруженные банды. Нарушались нормы хлебозаготовок, а Сталин 11 августа 1932 года набросился на украинских руководителей с критикой: «Самое главное сейчас Украина. Дела на Украине из рук вон плохи. Плохо по партийной линии. Говорят, что в двух областях Украины около 50 райкомов высказались против плана хлебозаготовок, признав его нереальным… Это не партия, а парламент, карикатура на парламент… Плохо по линии советской. Чубарь – не руководитель. Плохо по линии ГПУ. Реденсу не по плечу руководить борьбой с контрреволюцией в такой большой и своеобразной республике, как Украина. Если не возьмёмся теперь же за выправление положения на Украине, Украину можем потерять».

Ответом стало усиление давления против тех сил, что саботировали хлебозаготовки.

В ходе коренизации, как мы уже отмечали ранее, появлялись, помимо позитивных эффектов, и негативные симптомы: в частности, многие влиятельные большевики пришли к убеждению, что на деле коренизация скорее усиливает национализм, чем препятствует его распространению. Это было связано с тем, что, во-первых, имела место продолжавшаяся политика национальной идентификации; во-вторых, росло влияние сменовеховцев в национальных республиках; в-третьих, трансграничные связи использовались скорее во вред СССР; в-четвёртых, возникали проблемы с гарантией прав русского народа. С учётом усиления централизации, которое постепенно происходило вместе с социалистическим наступлением, политика коренизации действительно вызывала всё больше вопросов.

Напомним, что после в целом успешной украинизации 1925 года, которая всё-таки завершена не была, в партии уже существовали активные дискуссии на её счет. Например, Л. М. Каганович заявлял, что партии не нужно «принудительно украинизировать пролетариат», а А. Я. Шумский, напротив, жёстко критиковал его и прочих членов Политбюро ЦК Компартии Украины, указывая на медленные темпы украинизации.

А. Я. Шумский: «В партии господствует русский коммунист, с подозрительностью и недружелюбием относящийся к коммунисту-украинцу; господствует, опираясь на презренный, шкурнический тип малоросса, который во все исторические эпохи был одинаково беспринципен, лицемерен, рабски двоедушен и предательски подхалимен. Он сейчас щеголяет своим интернационализмом, бравирует своим безразличным отношением ко всему украинскому и готов всегда оплевать его (может иногда по-украински), если это даст возможность выслужиться и получить тёплое местечко»[150].

Такие выпады не были удивительными: Шумский в 1909–1918 годы был членом Украинской партии социалистов-революционеров, а в 1918-м участвовал в создании Украинской коммунистической партии боротьбистов. В 1920 году под давлением большевиков боротьбисты партию ликвидировали, однако многие из её членов придерживались национал-коммунистических взглядов и закономерно продавливали ярко окрашенную национальную политику на своих территориях.

Критика Шумского объясняется не только этим, но и тем, что в тот период в целом велась яростная борьба внутри коммунистической партии во всех национальных республиках.

В письме от 26 апреля Сталин, который был свидетелем конфликта Кагановича и Шумского, отмечал, что у Шумского «есть некоторые верные мысли» (растёт движение за украинскую культуру, и партия должна им овладеть, в противном случае потеряет своё влияние), но имеются и «две серьёзные ошибки».

«Во-первых, [Шумский] смешивает украинизацию нашего партийного и иных аппаратов с украинизацией пролетариата. Можно и нужно украинизировать, соблюдая при этом известный темп, наши партийный, государственный и иные аппараты. Но нельзя украинизировать сверху пролетариат. Нельзя заставить русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком украинский. Это противоречит принципу свободного развития национальностей. Это была бы не национальная свобода, а своеобразная форма национального гнёта. Несомненно, что состав украинского пролетариата будет меняться по мере промышленного развития Украины, по мере притока в промышленность из окрестных деревень украинских рабочих. Несомненно, что состав украинского пролетариата будет украинизироваться, так же как состав пролетариата, скажем, в Латвии и Венгрии, имевший одно время немецкий характер, стал потом латышизироваться и мадьяризироваться. Но это процесс длительный, стихийный, естественный. Пытаться заменить этот стихийный процесс насильственной украинизацией сверху – значит проводить утопическую и вредную политику, способную вызвать в неукраинских слоях пролетариата на Украине антиукраинский шовинизм»[151].

Шумский в тот период активно поддерживал одного из самых талантливых украинских писателей-большевиков Мыколу Хвылевого. Чем дольше продолжалась политическая и, как следствие, и литературная дискуссия, тем смелее становился в своих высказываниях Хвылевой. Например, вот что он писал об украинском раболепии: «Поскольку наша литература может, наконец, пойти своим собственным путём развития, перед нами стоит такой вопрос: на какую из мировых литератур взять курс? Во всяком случае, не на русскую. Это окончательно и безоговорочно. Наш политический союз не следует смешивать с литературой. От русской литературы, от её стиля украинская поэзия должна убегать как можно скорее… Дело в том, что русская литература тяготеет над нами веками как хозяин положения, приучивший психику к рабскому подражанию…»[152]

Хвылевой настаивал, что преодолеть русскую культурную гегемонию может лишь полностью украинизированный пролетариат. На это Сталин не мог не отреагировать: «Во-вторых… Шумский не видит, что при слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение, возглавляемое сплошь и рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчуждённость украинской культуры и общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против русской культуры и её высшего достижения – ленинизма… Требования Хвылевого о “немедленной дерусификации пролетариата” на Украине, его мнение о том, что “от русской литературы… убегать как можно скорее”, его заявление о том, что идеи пролетариата и без московского искусства нам известны…»

Так Сталин в очередной раз подчеркнул проблему, которая беспокоила его и большинство партии – национальную рознь, которая могла бы выразиться в недовольстве украинцами со стороны русских рабочих, насаждением украинской культуры. В свою очередь, украинская интеллигенция могла бы быть недовольна насаждением русской культуры, например, в ещё большем масштабе.

Однако и Кагановича Сталин также покритиковал: «Вывод такой: мы не должны преследовать бывших боротьбистов за их прошлое. Мы должны забыть, что они когда-то грешили: у нас нет ни одного, кто был бы без греха. Мы должны привлекать их к партийной работе и на местном, и на центральном уровне, безусловно и непременно. Мы должны подключить товарища Шумского к руководящей партийной работе. Мы должны активно готовить новые кадры из украинцев. Мы должны уделить особое внимание школам, украинской молодёжи в школах, набирая самых способных людей. Мы должны серьёзно работать, чтобы овладеть новым движением на Украине, в то же время борясь с крайностями таких товарищей, как Хвылевой»[153].

Единодушная поддержка Кагановича, который выбрал в целом верную тактику поведения, был корректен, вежлив и по крайней мере внешне договороспособен, привела к «ссылке» Шумского в Саратов. Позднее он переедет в Ленинград, а в 1933 году будет арестован как руководитель контрреволюционной украинской националистической группы.

Последующие острейшие дискуссии и политическая борьба в партии Украины показали, что так называемое «дело Шумского» превратилось не просто в типичную политическую борьбу различных группировок, а в международный скандал, в который оказался вовлечён и Коминтерн. Всё это закончилось разоблачением фашистского уклона в Коммунистической партии Украины и постепенным формированием антикоренизационной линии. Наиболее последовательно жёсткую линию против коренизации проводило ГПУ.

В отличие от Запада, отличительной особенностью восточных политиков было их разделение на две соперничающие партийные группировки, очень условно их можно назвать левыми и правыми. Наиболее сильно подобный раскол проявил себя в Татарстане и Крыму, ведь именно там наблюдался серьёзный слой дореволюционной интеллигенции (одновременно и националистической, и левой).

Так, лидером правых являлся Мирсаид Султан-Галиев (по крайней мере, до своего первого ареста в 1923 г.), а выдающимися представителями были К. Мухтаров, А. Енбаев и другие. Они и им подобные деятели смирились с большевизмом исключительно потому, что власти пытались решить национальный вопрос: «Они питали надежду, что смогут примирить национализм с коммунизмом»[154]. Они выступали за коренизацию и в связи с острым дефицитом кадров на Востоке занимали высокие должности.

Руководство татарских левых состояло в основном из бывших эсеров, к ним присоединились и молодые татарские большевики. В 1920–1921 годах их лидером был умеренный левый – Сахиб-Гарей Саид-Галиев, председатель СНК Татарской АССР. Более радикальные левые вообще отрицали правомочность существования национальной культуры и требовали ликвидации национальных республик. Они называли себя «бухаринцами», резко критиковали татарских правых как тайных националистов.

Сталин, поддерживающий коренизацию, в то же время считал возможным осуществлять её с помощью правых – сменовеховцев. В 1923–1926 годах он лично выступал по этому поводу, например, вот так инструктировал новых партийных руководителей Киргизии: «Невозможно управлять Киргизской республикой без киргизов. Вы должны обучать и переделывать тот человеческий материал, который у вас есть. Людей, которые были бы лучше, не найти. А потому вы не имеете права объявлять войну существующей киргизской элите»[155].

Несмотря на попытки ликвидировать конфликт между левыми и правыми, Оргбюро партии было вынуждено регулярно вмешиваться в дела республик, чтобы урегулировать споры.

24 июня 1927 года на совещании ЦКК Зиновьев обвинил Сталина в «колониализме», нежелании реализовывать ленинскую национальную политику. Он утверждал, что украинизация противоречит выработанной государственной политике, что украинские власти, проводящие коренизацию, «поддерживают петлюровщину и не борются против истинного шовинизма»[156]. Сталин отвечал: «Я жду с нетерпением, чтобы оппозиция рискнула заикнуться о принципиальной стороне национального вопроса в открытой полемике во время съезда партии. Боюсь, что она не рискнёт, так как после неудачного зиновьевского выступления на пленуме ЦК и ЦКК оппозиция предпочла совершенно замолчать о своей недавней “платформе” в вопросе о национальной культуре»[157].

Однако Сталин ошибался. Программа оппозицией была выставлена и включала в себя предложение провести следующие меры:

• усиление темпов индустриализации промышленно отсталых окраин;

• пересмотр переселенческой политики в пользу нерусского населения;

• коренизация советского, партийного, профсоюзного и кооперативного аппаратов;

• борьба с великорусским шовинизмом, особенно в центральных наркоматах и госаппарате;

• превращение Совета Национальностей в орган, на деле отстаивающий национальные интересы;

• усиление внимания формированию кадров местного пролетариата и проведению профсоюзной работы на национальных языках;

• созыв V нац. совещания ЦК на основе представительства «низов» титульных национальностей.

Программа была нацелена на завоевание поддержки правых в республиках, но было поздно. На Востоке программа отклика не получила, а на Западе, например, украинцы, обозвали Зиновьева великодержавным шовинистом.

Как мы отмечали, с 1928 года начинается социалистическое наступление (индустриализация, ликвидация частной торговли, коллективизация, раскулачивание, централизация власти и культурная революция).

Как на изменения национальной политики реагировали партийные массы? Местный национализм стал теперь более опасным, чем великодержавный шовинизм, отождествляющийся с левым уклоном. Это означало, что власти окончательно отходят от любых уступок местному национализму. Отдельные политические деятели типа Станислава Косиора (генеральный секретарь компартии Украины) были обеспокоены таким разворотом: «Некоторые товарищи, а особенно здесь, среди вас, в Киеве, придерживаются той точки зрения, будто украинский шовинизм является правым уклоном, а великодержавный является левым. Следовательно, на Украине правый уклон проявляет себя преимущественно в виде украинского шовинизма. Давайте расшифруем эту точку зрения: поскольку прежде всего мы должны направить наш огонь на правый уклон, то это означает, что прежде всего мы должны направить наш огонь на украинский шовинизм. Правильна ли эта точка зрения? Разумеется, нет. Оба шовинизма – и украинский, и великодержавный – обладают правым характером, оба толкают партию к враждебным элементам, оба противоречат правильной линии. Ни один из них не “лучше”; с обоими мы должны безжалостно бороться. Те, кто говорит, что борьба с русским великодержавным шовинизмом может быть ослаблена, глубоко заблуждаются. Это совсем не так»[158].

В феврале 1929 года эта теория была одобрена Сталиным во время встречи с украинскими писателями[159].

Однако постепенно нападки на украинизацию, украинский национализм стали внутри самой Украины всё сильнее. В рамках Киевского окружкома некоторые докладчики в 1929 году намекали на основную опасность в виде украинского национализма, а в Украинском институте марксизма-ленинизма с подобными заявлениями выступили аспиранты. Постановление Харьковского окружкома, подтвержденное позднее ЦК Компартии Украины, осудило институт за подобные высказывания.

В ходе усиления централизации экономики хозяйственные органы снова предложили провести административное деление территории на основе хозяйственных, а не национальных принципов. Это уже было замечено в 1921 году, но тогда Госплан получил отказ. Центр не торопился делать по этому поводу официальных заявлений.

Сталин осознавал важность уяснения связи между социалистическим наступлением и национальным вопросом, поэтому осенью 1928 года активно трудился над статьей по национальной политике. В феврале 1929 года черновик статьи был готов. В ней он писал: «Вы опасаетесь того, что ликвидация существующих при капитализме наций равносильна ликвидации наций вообще, ликвидации всякой нации. Почему, на каком основании? Неужели не известно вам, что кроме буржуазных наций существуют ещё другие нации, социалистические нации, гораздо более сплочённые и жизнеспособные, чем любая буржуазная нация? <…> Период победы социализма во всемирном масштабе тем прежде всего и отличается от периода победы социализма в одной стране, что он ликвидирует империализм во всех странах, уничтожает как стремление к покорению чужих наций, так и страх перед угрозой национального порабощения, подрывает в корне национальное недоверие и национальную вражду, объединяет нации в единой системе мирового социалистического хозяйства и создаёт, таким образом, реальные условия, необходимые для постепенного слияния всех наций в одно целое»[160]. И произойдет это, по мнению Сталина, лишь после победы социализма в мировом масштабе.

Так, Сталин не только раскритиковал многих партийцев, но и дал положительную оценку влиянию, которое культурная революция оказывала на национальную культуру.

Постепенно Советский Союз становился притягателен для населения, живущего за его границами. С другой стороны, такая иммиграция могла служить прикрытием для иностранных шпионов. Но, несмотря на это, нелегальных иммигрантов зачастую не депортировали, а даже предоставляли ряд прав, которые имели коренные советские национальности. Например, афганским иммигрантам выделяли землю в приграничных районах.

Что уж говорить о реэмиграции, которой Советский Союз активно добивался: так, условием для заключения договоров с Польшей и Финляндией стало предоставление эмигрантам возможности вернуться в Союз (очень многие воспользовались таким правом – например, около 12 тысяч финнов и гораздо больше поляков). Была предпринята попытка выманить из эмиграции и немцев Поволжья.

Волну эмиграции закономерно вызвал процесс коллективизации: такие движения возникли среди шведов, болгар, латышей, эстонцев, литовцев, поляков и других. Наиболее активными были поляки: к ним местное население относилось откровенно враждебно, даже существовала любопытная поговорка: «Раз поляк – значит кулак»[161].

На Дальнем Востоке коллективизация также усилила межэтническую напряженность: в 1928–1932 годах вырос уровень выступлений против китайцев и корейцев, что стало причиной оттока трудовых мигрантов – китайцев[162]. В Корею обратно выехали и несколько десятков тысяч корейцев[163].

В условиях эмиграционных движений, поддержанных в том числе за границей, советское руководство одобряет следующее решение Политбюро: «Выселить из приграничных округов Белоруссии… и Правобережной Украины…

а) семьи лиц, осужденных за бандитизм, шпионаж, активную контрреволюцию и профессиональный контрабандизм;

б) независимо от того, проживают ли они в районах сплошной коллективизации, – кулацкие семьи трёх категорий (в первую очередь – польской национальности) в дополнение к уже выполненной норме: из Белоруссии – 3000–3500 семей и из Украины – 10 000–15 000 семей…

В Белоруссии и на Украине в их числе должны быть высланы те польские шляхетские семейства, безотносительно к их материальному положению, нахождение которых вблизи границы ОГПУ и местные партийные работники признали опасным…»

По постановлению, высылке подлежали кулаки и их семьи, ссыльным присваивался статус «спецпоселенцев», их труд использовался в период индустриализации, а также для освоения отдельных районов Крайнего Севера, Сибири и Казахстана. По Земскому, в 1930–1931 годах было выслано около 1,8 млн человек, а в 1932–1933 годах ещё 340 тыс. человек – кулаков[164].

Причины первых депортаций, таким образом, были связаны с саботажем или вредительством коллективизации, раскулачиванию, опасениями иностранного шпионажа и озабоченностью по поводу безопасности пограничных районов.

Осенью 1934 года Политбюро установило в западных пограничных районах новый режим – создание «запретной пограничной зоны», куда без спецразрешения НКВД попасть было нельзя[165]. Это устанавливало ряд дополнительных мер по обеспечению безопасности границ, в том числе депортации антисоветских элементов. В 1935–1936 годах депортировали около половины немецкого и польского населения украинских пограничных районов[166].

Оставшиеся на Украине немцы и поляки наблюдали последовательную ликвидацию своих национальных организаций. Так, к лету 1935 года на Украине и в Белоруссии ликвидировали 36 польских сельсоветов и 367 польских школ. А в Белоруссии к сентябрю 1936 года упразднили 19 из 40 польских советов на территории.

Однако некоторые польские и немецкие учреждения всё равно продолжили функционировать – это показывает своеобразную двойственность в национальной политике того периода. А в Ленинградской области с санкции наркома внутренних дел СССР Генриха Ягоды 25 марта 1935 года, была проведена депортация эстонского, латышского и финского населения пограничных районов Ленинграда. По финским источникам, от 7 до 9 тысяч финнов были высланы в Среднюю Азию, Сибирь – по аналогии с Украиной, дело коснулось крестьян-единоличников, лишенцев, – вместе с этим происходила ликвидация части национальных учреждений.

На Дальнем Востоке сам крайком в 1936 году попросил у СНК разрешения установить пограничный режим, чтобы помешать «активной политике местных властей Маньчжурии и Японии, использующих каждое пересечение границы с нашей стороны или для вербовки шпионов и диверсантов, или для выдвижения разного рода обвинений против Советского Союза»[167]. Против этого предложения выступил нарком по иностранным делам СССР Максим Литвинов, который обратил внимание на то, что Портсмутский договор запрещал проведение «военных мероприятий на корейской границе»[168]. Только к июлю 1937 года Наркомат иностранных дел дал своё разрешение на установление нового пограничного режима – после серьёзного вмешательства в дело Н. Ежова и К. Ворошилова.

18 августа 1937 года дальневосточному руководству был направлен проект постановления, в рамках которого необходимо было депортировать корейцев. Высылки ограничивались 12 пограничными районами, но через несколько дней официальное постановление распространило действие на 23 района. В итоге численность выселенных корейцев выросла с 44 023 до 135 343 человек[169].

29 октября Ежов сообщил Молотову, что 171 781 кореец был выселен в Казахстан, Узбекистан[170]. Там депортированных поселили в отдельных колхозах, были созданы школы с преподаванием на корейском языке, перемещены педагогическое училище, корейское издательство и редакция газет.

17 июля 1937 года СНК принял постановление, которое распространило пограничный режим на территории, граничащие с Ираном и Афганистаном. Это подразумевало выселение части курдов и иранского населения в 1937–1938 годах. В октябре 1937 года ЦК потребовал выслать кулаков и представителей басмачества из пограничных районов Таджикистана[171].

Наконец, к концу 1938 года новый режим объял все приграничные советские территории. К тому моменту политические преследования контрреволюционеров, диверсионно-шпионских групп, наиболее активных националистических элементов велись под руководством Н. И. Ежова – генерального комиссара госбезопасности.

Политбюро своим постановлением от 31 января 1938 г. продлило до 15 апреля 1938 г. «операцию по разгрому шпионско-диверсионных контингентов из поляков, латышей, немцев, эстонцев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и румын, как иностранных подданных, так и советских граждан, в соответствии с существующими приказами НКВД»[172]. Важно обратить внимание, что подобные операции НКВД, носящие национальный оттенок, были направлены против, как утверждалось в документах, «национальных иностранных правительств», к которым имели тяготение многие диаспорные национальности.

Сколько конкретно представителей диаспорных национальностей было арестовано, по каким основаниям, какое наказание получили, точно мы не знаем, поскольку архивы по значительному числу дел засекречены. Кроме того, хоть и существовали такие операции, например, как «польская операция», далеко не все поляки проходили по её линии.

Маленков заявлял: «Теперь уже установлено, что во многих случаях национальные районы создавались по инициативе врагов народа, чтобы облегчить осуществление контрреволюционного шпионажа и вредительства»[173]. По сути, выходит, что партия полагала: национальные советы должны ликвидировать острую фазу национализма в окраинах, обеспечить мирное сосуществование диаспорных национальностей с другими, способствовать распространению советского влияния за границу. Отчасти вышло наоборот – национализм укрепился, мирное сосуществование также местами было под вопросом. Всё это соседствовало с безусловными успехами коренизационной политики.

К 1939 году, несмотря на борьбу с националистическими элементами, шпионами, контрреволюционерами, результаты коренизации были более чем впечатляющими. Конечно, оценить их очень непросто, ведь сама система переписей, например, 1926 и 1939 годов, была различной. Тем не менее рост количества представителей титульных национальностей при любых расчётах и оценках на всех должностях интеллектуального труда впечатляет[174].

В каждой национальной республике (за исключением Армении) мы наблюдаем значительный рост коренизации должностей, требующих интеллигентного труда. Ещё более существенным эффект был на советском Востоке, в результате чего в этом отношении произошло заметное сближение Запада и Востока. Например, к 1939 году в Бурят-Монголии уровень коренизации должностей был выше, чем на Украине или в Белоруссии.

Однако если мы начнём внимательно рассматривать состав интеллектуальных профессий национальных республик, то увидим сложную картину. Разница между Востоком и Западом конкретно в коренизации должностей высококвалифицированных специалистов огромна: на советском Западе эти показатели в два раза выше, чем в восточных АССР (86,6 % против 41,4 %), и в три раза – в восточных союзных республиках (27,2 %). Примерно похожая закономерность наблюдалась в части медицинских кадров, работников связи.

Показатели коренизации очень важной для Советской России специальности – инженеров – тоже на Востоке проседали, а именно 16,3–10,3 % против 60 % на Западе). Если мы взглянем на абсолютные цифры, то поймем, насколько проблема была чудовищной: среди советских инженеров было 7 башкир, 12 бурят, 2 кабардинца, 1 балкарец, 8 чеченцев, 102 узбека, 12 таджиков, 108 казахов, 12 туркмен, 1 каракалпак, 5 киргизов, 1084 азербайджанца, 300 татар против 15 551 украинцев, 993 белорусов, 4011 грузин и 896 армян.

Но, с другой стороны, восточные национальности отлично были представлены в таких профессиях, как учитель и писатель / журналист (131,5–109,2 %), а также среди преподавателей вузов, научных работников (43,9–41,7 %). Вот как выглядело представительство титульных национальностей в престижных профессиях на 1939 год[175].

Такой разрыв между работниками культуры и техническими специалистами в восточных республиках сохранялся до конца существования Советского Союза[176].

В целом эволюция политики коренизации после 1933 года говорит о значительном сокращении её масштабов, а в 1934-м, как отмечалось, Сталин неожиданно выступил в её поддержку, отметив, что титульные нации должны занимать существенную часть крупных руководящих должностей в национальных республиках. В результате в 1939 году титульные нации стали занимать пропорциональную их численности долю руководящих должностей[177]. Взглянем на социальную структуру нерусских республик 1939 года.

И сравним данные с процентом титульных национальностей по отношению к другим работникам разных отраслей. Можно видеть, что этот процент довольно существен.

Для поддержки малых народов Советское государство продолжало осуществлять поддержку высшего образования для титульных национальностей, охотно одобряло выдвижение на руководящие должности коренных жителей республик. Однако государство всячески старалось разрывать связь между коренизацией и механическим, грубым национализмом, политика коренизации не должна была вызывать ощущение, что титульные национальности имеют преимущества в той или иной республике. Кроме того, хотя от поддержки национальных языков никогда не отказывались, она постепенно становилась менее существенной, а русский язык занял господствующее положение везде, кроме Грузии и Армении.

Вообще перекос в сторону «русскости» был проявлен в эти годы (после 1933 г.) в трёх ключевых процессах: первый – создание русского национального пространства через русификацию РСФСР; второй – повышение статуса и значения объединяющей роли русской культуры в СССР; третий – интеграция русских в национальную структуру государства через практику «дружбы народов».

В письме Демьяну Бедному в 1930 году Сталин писал о русских, как о «самом большом, самом культурном, самом индустриальном, самом активном, самом советском из всех народов в нашей стране»[178]. Постепенно стала происходить и переоценка русской культуры. Н. Н. Нурмаков, заместитель секретаря Всесоюзного исполнительного комитета и заведующий отделом малых народов, писал: «Мы открываем национальные школы не для того, чтобы проводить обязательное обучение на родных языках, но для того, чтобы дать образование национальным меньшинствам»[179].

Положение национальных школ в городах всё ещё было хорошим, но после 1933 года их численность стала сокращаться: исключая АССР, она уменьшилась в РСФСР с 1 млн человек в 1932–1933 годы до 605 383 человек в 1935-м. И до 417 316 человек в 1937/38 уч. году. Сокращаться стало и количество издаваемых в городах национальных газет[180].

Постепенно национальные институты стали сосредоточиваться в автономных республиках и областях РСФСР; в 1934 году был ликвидирован представляющий национальные меньшинства Комнац, а в 1935-м – Комсевер[181].

Проведенная в 1937 году перепись изменила окончательные списки: так, число национальностей было сокращено до 107. Перечень 1939 года был урезан до 59 «больших национальностей» (в опубликованном варианте – 57).

Сравнивать переписи 1926 и 1937 годов сложно из-за изменения их критериев, однако даже беглый взгляд позволяет сказать о существенном росте ассимиляции – происходит снижение количества тех, кто не считал себя русским. Взглянем на национальный состав РСФСР 1926–1937 годов[182].

Конец 1937 года принёс новые изменения: благодаря ряду постановлений Политбюро и Оргбюро были ликвидированы школы и учреждения культуры диаспорных национальностей (в частности, немцев, поляков, финнов, латышей и эстонцев). Кроме того, были ликвидированы 4598 школ национальных меньшинств в русских районах страны, а также все педагогические училища национальных меньшинств[183]. Происходило снижение числа национальных газет в сельских районах везде, кроме союзных республик.

Постепенно к 1940 году Советский Союз был очень условно разделен на русские территории (области или края РСФСР), где русификация была в самом расцвете, и нерусские территории, где статус национальных меньшинств признавался и защищался. Однако завершением таких процессов стало упразднение почти всех центральных национальных организаций: Комзет (1938 г.), отдел национальностей. Были ликвидированы должности специальных представителей автономных республик и областей при ВЦИК. Единственным официально действующим политическим центром, который занимался национальным вопросом, остался Президиум Совета национальностей.

Напомним, что к 1931–1932 годам политика латинизации алфавита достигла следующих результатов: было полностью латинизировано несколько кириллических алфавитов. Звучали предложения латинизировать кириллическую письменность восточных угро-финских народов и чувашей. Однако от этих планов было решено отказаться уже в 1933 году, а латинизация в общем виде была признана завершённой. В статье, посвящённой в преддверии февральского пленума учёного совета ВЦИК НА, утверждалось: «Сегодня мы можем сказать, что тяжкий труд латинизации уже завершён. Следующая задача – закрепить и развить те успехи, которых мы уже достигли»[184]. Суть этой работы состояла в том, чтобы усовершенствовать и упорядочить терминологию, орфографию, создавать письменные языки, слова и грамматику.

В частности, серьёзной проблемой считалась попытка любой ценой избегать русских терминов, заменяя их другими иностранными словами или выражениями. С. М. Диманштейн, редактор журнала «Революция и национальности», писал: «Остался ли русский язык для нерусских народов тем же самым после революции, каким он был и до неё? Нет, не остался. Во-первых, на этом языке нерусские добровольно приобретают многое из того, что имеет великую ценность… Подлинники трудов Ленина и Сталина и все основные документы революции появились на русском… Кроме того, русский язык имеет теперь другое классовое содержание»[185].

Многие восточные республики бодро восприняли изменение курса. Так, например, в своём публичном обращении первый секретарь Татарского обкома М. О. Разумов предложил перевести татарский алфавит на кириллицу с латиницы. Такое предложение было вынесено на обсуждение пленума обкома и принято с одним лишь голосом против.

7 августа 1933 года Оргбюро приказало культпропотделу пересмотреть латинизацию и представить свои предложения[186]. Предоставленный отчёт устанавливал новую политику латинизации и предлагал: 1) не проводить латинизацию в случае, если большинство представителей данного народа живет за границей (например, как корейцы); 2) не создавать отдельной письменности, если этническая группа является двуязычной или очень маленькой; 3) не латинизировать алфавиты, которые существуют на основе кириллицы.

Однако этот отчёт вовсе не стал приговором латинизации. Речь шла не о резком повороте, а скорее о паузе: подавляющее большинство уже латинизированных алфавитов продолжали существовать без изменений. Даже к середине 1937 года переход на кириллицу затронул лишь малочисленные народы Севера, и то скорее как исключение, чем как правило.

Показательно и другое: главными защитниками латинизации выступали центральные советские инстанции, тогда как волна критики поднималась снизу – со стороны местных партийных руководителей. Особенно наглядно это проявилось в истории делатинизации кабардинской письменности. О стремлении кабардинцев отказаться от латиницы в пользу русского алфавита в ВЦК НА знали ещё в 1933 году, но в Москве предпочитали не торопиться и не форсировать события.

Терпение, однако, оказалось не бесконечным. В 1936 году Кабардино-Балкарский обком ВКП(б) взял инициативу в свои руки и направил в столицу собственную делегацию. Делегаты обратились напрямую в ЦК партии с настоятельной просьбой санкционировать переход на кириллицу. Судя по дальнейшему ходу событий, негласное согласие было получено: уже 7 апреля Кабардино-Балкарский обком проголосовал за перевод кабардинской письменности на русский алфавит, а вскоре это решение было официально утверждено Президиумом ВЦК НА.

В итоге к 1937–1938 годам латинизация как масштабный проект фактически сошла на нет. На смену ей пришла иная, куда более жёсткая и целенаправленная линия – политика возвышения русского языка, которому отводилась роль главного символа единства и цементирующей силы советского народа.

К 1938 году русский народ официально был признан как «старший среди равных»[187]. Постепенно в идеологическую систему возвращались героические страницы русской истории, позитивную оценку получила деятельность А. Невского (в ноябре 1938 г. появился художественный фильм «Александр Невский»), Петра I, К. Минина и Д. Пожарского. Отечественная война 1812 года также заиграла новыми красками в советской системе[188]: в сентябре 1937 года был открыт Бородинский исторический музей.

Русский язык вновь вышел на передовые позиции: он должен был стать «достоянием каждого советского гражданина»[189]. В марте этого же года СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей»[190], а 6 июля 1940 года Политбюро ЦК ВКП(б) – «Об обучении русскому языку призывников, подлежащих призыву в Красную армию и не знающих русского языка»[191].

Литература СССР тщательно проверялась на факт наличия русофобских настроений: например, в 1930 году поэт Демьян Бедный подвергся критике со стороны Секретариата ЦК ВКП(б) за антирусские настроения в фельетонах «Слезай с печки», «Без пощады» и некоторые другие. А 14 ноября 1936 года была раскритикована и снята с репертуара его пьеса «Богатыри» за то, что та «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа»[192].

Параллельно с этим в указанный период активнейшим образом велась работа по внедрению концепции «советского патриотизма»: «Любви и преданности своему отечеству, своей Родине, чувства ответственности за судьбу своей страны, желания и готовности защищать её от угнетателей и интервентов»[193]. В качестве составной части концепции провозглашалась идея «братства и непобедимой дружбы народов». В этом смысле особую роль играли национальные кадры, которые должны были стать проводниками идеи советского патриотизма и, конечно, интернационализма.

Никуда не делась и коммунистическая пропаганда в СССР: «Граждане СССР… готовы отдать свою жизнь… за торжество коммунизма во всем мире»[194]. Равно как и пролетарский интернационализм, который был «неотъемлемым качеством, боевым знаменем советского патриотизма»[195].

Важное влияние на положение национального вопроса в СССР имел внешнеполитический фактор – ожидание скорой мировой войны[196]. А это ожидание витало в воздухе.

С 1937 года НКВД стал фиксировать национальность заключенных, а со 2 апреля 1938 года, в соответствии с директивой НКВД СССР, национальность в паспорте указывалась в зависимости от национальности родителей при наличии их паспортов (прочих документов).

В апреле 1936 года в Казахстан из Украины было переселено 45 тысяч немцев и поляков, в 1937-м – в Казахстан и Среднюю Азию с Дальнего Востока 172 тысячи корейцев; в 1939 году под депортации попали поляки-«осадники» из Западной Украины и Западной Белоруссии. Особое внимание было уделено оборонной промышленности предвоенных лет: поляков, корейцев, финнов и эстонцев, латышей, греков и представителей ряда других национальностей старались не допускать к работе в оборонке.

В предвоенные годы советская национальная политика обрела куда более жёсткий и одновременно мобилизующий характер. Она не просто последовательно усиливала русский фактор, но и шаг за шагом выстраивала целостную идеологическую конструкцию советского патриотизма, неотделимую от лозунга о дружбе народов. Эти идеи уже не были отвлечёнными декларациями – они превращались в инструмент сплочения общества, в важнейший элемент моральной и психологической подготовки страны к надвигавшемуся военному испытанию[197].

Однако за внешней риторикой единства и братства скрывалась и другая, не менее значимая сторона государственной политики. Параллельно продолжались масштабные следственные мероприятия, направленные на выявление шпионов, диверсантов и иных враждебных элементов.

22 июня 1941 года перед советским руководством встала задача сплочения народа страны, мобилизация для защиты Отечества. В. М. Молотов в первый день войны подчеркнул: «Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских предателей Германии». В этом обращении явственно чувствуются интернациональные ноты позиции советского правительства.

Требовалось усиливать патриотическую линию пропаганды, и это заметно в речи Сталина, обращённой к советскому народу 3 июля 1941 года. Она была начата словами: «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры!» В одном ряду были партийные, гражданские и церковные приветствия, что подчёркивает факт значимости мобилизации на тот период всех ресурсов, всех аспектов человеческой жизни, которые могли бы помочь в этом принципиально важном деле.

Также в июле 1941 года ЦК ВКП(б) поставил задачу разъяснять населению, что «гитлеризм стремится истребить и поработить наш народ, уничтожить наше государство, нашу культуру»[198]. Одним из ключевых постулатов пропаганды того периода стало сравнение начала ВОВ с Отечественной войной 1812 года, с противостоянием захватчикам дружины А. Невского и Красной армии в 1918 году.

С учётом оккупации территорий к декабрю 1941 года за линией фронта осталось 5631 тыс. военнообязанных[199]. Основной удар на фронте и в тылу принял на себя в это время русский народ, поэтому упор на его самосознание стал само собой разумеющимся. В материалах тех лет подчёркивалась «неразрывная связь русской истории и советского настоящего»[200]. Многие элементы военного дела тех лет намекали на возрождение традиций старой Русской армии: например, создание Ставки Главного командования и введение поста Верховного Главнокомандующего летом 1941 года, а также гвардейских званий в мае 1942 года.

В июле 1941 года Институтом истории Академии наук СССР были подготовлены брошюры, повествующие о борьбе с иноземными захватчиками в истории страны, а также о культуре русского народа. Кроме того, за период 1941–1942 были выпущены книги: «Героическое прошлое русского народа в художественной литературе», «Исторические традиции русского военного героизма», «Мужественный облик наших великих предков» и многие другие. Сталинские литературные премии были присуждены А. Н. Толстому (роман «Пётр Первый»), В. Г. Янчевецкому (роман «Чингисхан»), С. Н. Сергееву-Ценскому (роман «Севастопольская страда»).

В своих выступлениях 6–7 ноября 1941 года Сталин обращал внимание на национально-патриотический характер войны: «И эти люди [гитлеровцы], лишённые совести и чести, люди с моралью животных, имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!» По воспоминаниям коменданта Москвы К. Р. Синилова, «после парада настроение совершенно изменилось», «появилась уверенность», «произошёл перелом в разговорах, настроениях»[201].

Вместе с этим работа по укреплению боевой дружбы народов продолжалась: указывалось, что во время войны «советский патриотизм всё ярче и ярче раскрывает» свои черты в виде «глубокой, неистребимой ненависти к врагам родины»[202]. В 1942 году были проведены митинги белорусского народа, литовской молодежи, молдавской интеллигенции, представителей народов Закавказья и Северного Кавказа, украинского и якутского народов и др. С трибун звучали призывы «вместе с великим братским русским народом» и другими народами страны «разгромить подлого врага»[203].

Параллельно в печати усиливались антигерманские мотивы, а образ врага был перенесён с «германских империалистов» на «немцев» – «захватчиков», «грабителей», «извергов»[204]. Выступление на параде 7 ноября 1941 года Сталин закончил словами: «Смерть немецким оккупантам!» Народы стран, воевавших на германской стороне, рассматривались как «второстепенные оккупанты», в их число входили финны, румыны, венгры, итальянцы и прочие[205].

Чтобы не допустить скатывания в шовинизм, советское руководство в своей пропаганде усиленно балансировало: в частности, 23 февраля 1942 года Сталин обращал внимание, что у Красной армии «нет и не может быть расовой ненависти к другим народам, в том числе и к немецкому народу, так как гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское – остаётся».

Почти сразу после начала войны руководством страны было принято решение о восстановлении в составе Красной армии национальных воинских частей. Это было необходимо, ведь в составе призывников было немало людей, которые либо слабо владели русским языком, либо не владели им вовсе. Такое положение усложняло обучение военному делу. Кроме того, в рамках идеологической работы это помогало показать вклад отдельных народов в борьбу с фашистами. Посему появились 201-я Латвийская дивизия, 8-й Эстонский стрелковый корпус, 16-я Литовская стрелковая дивизия и другие. Всего за годы ВОВ было создано национальных частей: 2 стрелковых корпуса, 21 стрелковая дивизия и 20 кавалерийских дивизий, 15 отдельных стрелковых бригад, 2 стрелковых полка и 1 авиаполк, 2 отдельных стрелковых батальона, 1 кавдивизион, 1 авиаэскадрилья. Общее число военнослужащих, занятых в таких частях, – 770 тыс. человек[206]. По мере обучения русскому языку некоторые национальные части расформировывались.

Была ещё одна причина расформирований: отмена призыва в армию представителей ряда народов. С самого начала войны был ограничен призыв немцев Поволжья, а с 19 сентября такое предписание коснулось ряда народов Закавказского фронта (аджарцев, курдов, сванов, мохевцев, хевсуров), которых руководство подозревало в симпатиях к Турции. В конце марта 1942 года Народный комиссариат обороны издал приказ об увольнении в запас чеченцев и ингушей, а 26 июля было указано не призывать титульные народы Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана. Всё указанное было связано с сомнениями советского руководства в их верности Советской России[207].

Тем не менее, несмотря на ограничения в призыве, многие представители этих народов отличились на фронте. Так, звание Героя Советского Союза получили 10 чеченцев и ингушей, 9 немцев и 1 балкарец.

В общем национальная политика периода ВОВ показала свою эффективность: она уместно усилила «русский национальный фактор», вместе с этим укрепляя установку на «дружбу народов» и концепцию «советского патриотизма».

Были, однако, и исключительные случаи, касающиеся представителей отдельных народов. Например, часто говорят о судьбе северокавказских горцев.

Северо-Кавказский регион всегда был взрывоопасным: экономические, политические и социальные перемены 1920–1930 годов нарушили его традиционный патриархально-родовой уклад, вызвали брожение среди горцев. Великая Отечественная война легла тяжким бременем на плечи как всего советского народа, так и населения Кавказа. По мере приближения линии фронта тяжесть увеличивалась, а труднейшая задача обеспечения армии, оборонявшей Северный Кавказ, решалась в том числе за счёт местного населения.

Так, после начала битвы за Кавказ было принято постановление Военного совета Закавказского фронта, которое требовало «усилить использование местных продовольственных и фуражных ресурсов и особенно муки, жиров, круп, мяса, зернофуража» Дагестанской, Северо-Осетинской, Кабардино-Балкарской, Чечено-Ингушской республик, Орджоникидзевского и Краснодарского краев. Кроме того, как утверждал представитель Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Битиев, проблема усугублялась иногда и ситуацией, когда группы военных изымали у колхозников скот, хлеб и материальное имущество, а на строительство полевых сооружений разбирались новые дома. Битиев сообщал, что «все эти факты вызывают большое недовольство населения…»[208]

В отношении лиц, допускавших экспроприации без санкции военных советов армий и флотов, применялись жёсткие репрессивные меры[209]. К сожалению, нередко проблемы становились общеизвестными лишь после того, как тот или иной местный лидер снимался Москвой со своего поста. Например, проведённая в сентябре 1942 года сотрудниками НКВД и лично Л. П. Берией в Дагестане проверка показала крупные недостатки и злоупотребления в управлении горными районами республики.

В результате было издано постановление ГКО по Дагестану № 2309 за подписью Сталина, в соответствии с которым с должности был снят первый секретарь Дагестанского обкома Н. И. Линкун[210]. И лишь после его снятия с должности недавние коллеги Линкуна заговорили вслух о бедствиях республики.

Подобная ситуация складывалась и во многих других регионах Северного Кавказа. Так, заместитель наркома внутренних дел СССР И. Серов докладывал в Москву в 1942 году: «В течение длительного времени местные органы власти не завозили в горные районы товары широкого потребления (керосин, спички, мыло, соль и т. д.), в результате небывало возросли цены на эти товары. Это всё в известной степени настраивало местное население против органов власти»[211].

На фоне происходящего в ряде горных районов росло бандитско-повстанческое движение, которое достигло своего пика в 1942 году. Тогда бандиты получили возможность сотрудничать с фашистскими диверсантами, а последние, в свою очередь, полагали, что большинство коренного населения Северного Кавказа питает ненависть к русским и большевистскому режиму. У нацистов теплилась надежда привлечь горцев на свою сторону.

Наметилась тенденция к организационному оформлению бандитского движения. Бандиты имели свои штабы, базы и средства связи. Так, одна из чеченских группировок имела в своем составе около 600 человек[212]. В октябре 1942 года командующий Закавказским фронтом доносил в Ставку: «Нужно сказать, что бандитизм развивается в размерах, с которыми приходится считаться и привлекать на [его] подавление немалые силы. Помимо частей НКВД от фронта занято борьбой с бандитизмом 18 отдельных рот и два усиленных батальона; на всех военных дорогах держатся усиленные гарнизоны»[213]. Указаны были и наиболее поражённые этим явлением регионы – Чечено-Ингушетия и Северо-Западный Дагестан.

В специальном постановлении Военного совета 44-й армии констатировалось: «Элементы из местного населения… ведут антисоветскую агитацию и сеют пораженческие настроения… Контрреволюционная часть населения сама встаёт на этот путь и тем самым активно содействует противнику в проведении его планов. Так, установлено немало случаев скупки населением оружия, укрытия банд, подведения немцев к нашим окопам»[214]. С ростом бандитизма были связаны и уклонения от службы в армии, а также дезертирство, что подрывало боеспособность вооруженных сил. Например, при первой массовой мобилизации, проводившейся на территории Чечено-Ингушетии с 29 августа по 2 сентября 1941 года, из 8000 подлежащих призыву человек с пути следования к месту отправки дезертировали 450 человек и уклонились от призыва ещё 269 человек.

А в январе 1942 года удалось призвать только 50 % личного состава национальной кавалерийской дивизии, создание которой планировалось властями. Вопрос создания и расформирования дивизии сложный, противоречивый, а чтобы разобраться в нём, необходимо изучить доклад командира 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии Инспекции кавалерии Красной армии и Военному совету Северо-Кавказского военного округа от 29 апреля 1942 года[215].

Военным комиссаром дивизии всё время был политрук Гайрбеков Муслим Гайрбекович. Контингент для укомплектования дивизии подбирался из чеченцев и ингушей специально созданными отборочными комиссиями. Комиссии учитывали политические взгляды, возраст, а также принадлежность к партии или комсомольскому движению. Постановление Государственного комитета обороны СССР от 13.11.1941 за № 00894 и приказ войскам СКВО от 25.11.1941 за № 00494 обязывали партийно-советские организации Чечено-Ингушской АССР передать на формирование 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии всё, что было лучшее в республике. Однако в ходе формирования дивизии стало ясно, что значительная часть работников республики, особенно районных работников, не поняла всей серьёзности этого вопроса и подошла к нему как к рядовой, очередной, местного значения кампании. Постановления Чечено-Ингушского обкома ВКП(б) и Совнаркома ЧИАССР не всегда контролировались и оставались в ряде случае почти невыполненными.

В итоге в дивизию проникла значительная часть недостаточно стойкого в политико-моральном отношении контингента, а также некоторая доля людей старше 40 лет. К моменту расформирования дивизии недоставало начсостава, а также младшего начсостава.

Однако в целом, как говорится в докладе, политико-моральное состояние красноармейцев и начальствующего состава было здоровое. К моменту расформирования дивизии начсостав полностью прошёл программу политических занятий для бойцов и младших командиров Красной армии – в среднем на посредственно. Подавляющее большинство рядового состава дивизии пришло в Красную армию с желанием биться до конца с немецкими захватчиками. В подтверждение этого можно привести большое количество красноармейцев, обратившихся с просьбой о направлении на фронт после того, как им стало известно о расформировании дивизии.

Многие из оставшихся после сформирования отдельного кавполка и кавдивизиона бойцы, не желая оставаться в тылу, приходили к командованию и требовали включения их в список бойцов перечисленных выше национальных частей, что говорило о желании чеченцев и ингушей, за «исключением некоторой несознательной части», участвовать в Отечественной войне.

Важно сказать, что в результате безответственного подхода многих партийных и советских организаций к подбору людей, в дивизии, как показала проверка, оказались люди, неустойчивые в политическом и моральном отношении, что повлекло за собой значительное количество случаев самовольных отлучек и дезертирства. Всего случаев самовольных отлучек и дезертирства к моменту расформирования дивизии с начала её формирования было 417, количество их увеличилось в ходе расформирования до 742 случаев.

Имели место и случаи систематического недоснабжения красноармейцев положенным пайком, отсутствия нормальных бытовых условий. Командование дивизии и представители Военного совета СКВО ставили эти вопросы перед СНК и обкомом ЧИАССР, но никакого улучшения в условиях и питании бойцов достигнуто не было. Именно это, вместе с плохим подбором людей в дивизию, стало ключевыми причинами дезертирств.

Это далеко не все проблемы, с которыми столкнулась советская власть, и далеко не все недоработки, которые случились по ходу создания дивизии. Ещё одним из наиболее серьёзных вопросов был вопрос о конском составе дивизии: даже на 50 % конским составом дивизия так и не была укомплектована ввиду отсутствия достаточного числа лошадей в республике, хотя на учёте военкомата числилось свыше 20 тысяч голов. Весь конский состав был в основном мелким, низкорослым, остро стоял вопрос с объёмистым фуражом для кормления лошадей. Из-за дефицита фуража приходилось доставлять из колхозов гнилой заплесневелый бурьян или кукурузный стебель. В итоге из-за отсутствия кормов в дивизии пало 24 лошади.

Такое положение усугублялось ещё тем, что значительная часть лошадей находилась под открытым небом ввиду отсутствия конюшен и даже навесов, остальные же были скучены в необорудованных конюшнях. Практически вообще не было подков, ковочного инструмента и частично кузнецов.

Столь тяжёлая ситуация с конным составом была связана с несерьёзным, порой халатным отношением со стороны снабженческих органов республики.

Материальное обеспечение артиллерийско-стрелковым вооружением тоже было катастрофически слабым: к началу расформирования дивизия была обеспечена не более чем на 0,5 %, и то только винтовками, револьверами, патронами и гранатами. С обозно-вещевым снабжением дело обстояло несколько лучше, но не меняло ситуацию: например, дивизии требовалось 4685 шапок, из которых имелось 96. Курток требовалось 4684, а имелось 367; портянок летних было необходимо 14 050, имелось 900. В вышеназванном докладе говорится о дефиците многих вещей, и хотя обмундированием и обувью личный состав был обеспечен почти на 90 %, качество сапог совершенно не отвечало требованиям, предъявленным к армейской обуви.

В докладе подведены итоги по материальному обеспечению, в которых назывались ключевые причины такого положения дел: торгующие организации ЧИАССР не обеспечивали своевременное отоваривание выделяемых фондов, вследствие чего продукты получали не по спецфондам, а рыночным фондам, отоваривающимся в последнюю очередь. Затруднялась и переброска того, что заготавливалось работниками дивизии самостоятельно, например, фуража и картофеля, ведь почти полностью отсутствовал годный для этого транспорт.

В результате полного провала мероприятий по созданию дивизии, на основании приказа Ставки Верховного командования за № 0043 от 03.03.42 г. и в продолжение этого приказа войскам Северо-Кавказского военного округа от 7 марта 1942 г. за № 0070 с 15.03.1942 было начато расформирование 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии и формирование на её базе Чечено-Ингушского отдельного кавалерийского полка.

Выходит, что советская власть была вовсе не безгрешна, работала порой неслаженно, а то и халатно. Однако главное, что отличает её от многих других общественно-экономических устройств, это способность признавать ошибки и вести работу по их исправлению. История 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии является ярким тому примером.

Многие из вышеизложенных проблем, порождённых советской властью, вместе с активностью нелояльных антисоветских элементов в северокавказских республиках действительно приводили к коллаборационизму и дезертирству.

Перечисленные явления ещё не доказывают, что коренное население Кавказа массово не принимало советскую власть, однако Москва предпочитала перестраховываться. В начале войны принудительному переселению в отдаленные районы подверглись граждане СССР, принадлежавшие к народам, воюющим с СССР и враждебным ему: немцы, румыны, некоторые тюркские народы Закавказья и пр. Это проявилось и на Северном Кавказе.

Был приостановлен призыв в северокавказских республиках. 26 июля 1942 г. Постановлением ГКО № 2100сс была объявлена кампания по призыву «полностью всех граждан» 1924 г. р.[216], однако уже 30 июля приказом народного комиссара обороны № 0585 было уточнено: «до особых указаний» запретить призыв в армию представителей горских, то есть коренных национальностей Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана, а также национальностей, не призываемых по Закавказью[217].

Это решение было принято в критической для фронта ситуации: нацисты рвались на Кавказ и к Нижней Волге, советские войска понесли ряд поражений под Харьковом, в Крыму и под Воронежем. А 28 июля вышел приказ НКО № 227 («Ни шагу назад!»), который ужесточил дисциплину в войсках.

Следует сказать, что на территории Северо-Кавказского военного округа было объявлено о формировании восьми стрелковых дивизий. Но из перечня людских ресурсов, пригодных к укомплектованию, были исключены горцы Чечено-Ингушетии и Кабардино-Балкарии. Этим республикам было предписано выполнить крохотный наряд – всего 700 человек. В 1942 году в перечень народов, не подлежащих призыву, было включено всё коренное население Карачаевской, Черкесской, Адыгейской республик (перечисленные были оккупированы немцами ещё в первую половину августа, и призыв там был невозможен).

В общем виде выходит, что военные власти использовали малую часть мобилизационных возможностей северокавказских республик. На тот момент призванные от коренного населения составляли в войсках Северной группы лишь 1,4 %[218].

Пропаганда среди горцев в августе 1942 года также нацеливала их в основном на трудовые подвиги, партизанскую борьбу, но не на участие в войне в рядах регулярной армии. Однако постепенно, по мере освобождения северокавказских территорий, работа военкоматов на местах начала восстанавливаться. Но результаты мобилизации и призыва были слабыми, ведь призыву подлежали лишь лица так называемых европейских национальностей – на 1 апреля 1943 года из трёх республик в войска были отправлены только 1313 человек[219]. С начала 1943 года призыв был приостановлен среди осетин, после освобождения – в Карачае и Черкесии.

Альтернативой призыву стало добровольчество: оно должно было предохранять Красную армию от проникновения в её ряды антисоветских элементов, возможных дезертиров. Однако и здесь с северокавказскими территориями было не всё просто: в конце августа 1942 года Чечено-Ингушский обком партии совместно с командующим Северной группой войск Закавказского фронта генералом И. И. Масленниковым запросили у Ставки Верховного Главнокомандующего разрешение провести приём добровольцев среди чеченцев и ингушей. Судя по имеющимся данным, ответ Л. П. Берии говорил о том, что формирование таких частей в данное время считается нецелесообразным[220]. Однако имела место пометка: «Наиболее проверенные чеченцы и ингуши, так же как и осетины, будут использованы в необходимых случаях в качестве проводников, разведчиков частями Красной армии. После проверки на конкретных делах из них будут создаваться небольшие добровольческие отряды для борьбы с противником»[221].

В итоге к середине марта 1943 года по всей Чечено-Ингушетии удалось мобилизовать 4208 человек. В войска отправили и того меньше – 1850 человек[222]. В Дагестане ситуация была лучше: к середине марта 1943 года поступило 8255 заявлений добровольцев. В любом случае такая кампания, хоть и имела статус добровольной, была инициирована и управлялась сверху, а большую активность в ней проявляли партийные лидеры республик. Так они пытались решить проблему бандитизма в горах и показать согласие народов республик с линией Москвы[223].

Помимо борьбы с бандитизмом перед властями стояли и другие важные задачи. Освобождение всего Северного Кавказа в начале 1943 года не только повлекло за собой необходимость работы с местным населением в части мобилизации, но и расследования злодеяний оккупантов и поведения местных во время оккупации. Для этого в январе 1943 года было создано Управление ВВ НКВД СССР Северо-Кавказского округа, во главе которого встал генерал-майор Головко.

Результаты расследований, а также общие масштабы бандитизма в совокупности могли стать причиной для проведения переселения народов, что среди антисоветчиков приобрело ругательное название – «депортации». Мы же его использовать не будем, ограничиваясь логичным и понятным термином «переселения». Переселения народов носили чётко спланированный характер, и власть со своей стороны предприняла максимум усилий, чтобы они прошли организованно и спокойно. Так, можно рассмотреть причины и ход депортаций на примере карачаевцев.

С начала августа 1942-го и по конец января 1943 года карачаевцы находились под оккупацией. Партизанское антигерманское движение, по существу, было пресечено, чему активно способствовал сотрудничавший с оккупантами Карачаевский национальный комитет. Этот же комитет, к слову, уже после ухода немцев организовал восстание против советской власти в Учкуланском районе. После освобождения территорий операциями по борьбе с антисоветскими партизанами руководил лично заместитель Берии И. А. Серов.

15 апреля 1943 года НКВД и Прокуратура СССР издали совместную директиву, на основании которой 9 августа за пределы области было выслано более сотни семей карачаевских бандглаварей и активных бандитов вместе с их семьями[224]. Вероятно, уже тогда вопрос о полной депортации карачаевцев был в общем решен.

Сама депортация состоялась 2 ноября 1943 года. Всего было выселено 69 267 человек: часть семей были завезены в Казахстан, часть – в Киргизию, кроме того, небольшие группы – в Таджикистан, Иркутскую область и на Дальний Восток. Согласно указу Верховного Пленума СССР, карачаевцы были депортированы в связи с тем, что вели себя «предательски, предавали немцам честных советских граждан, сопровождали и показывали дорогу немецким войскам, наступающим через перевалы в Закавказье, а после изгнания оккупантов противодействуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти бандитов и заброшенных немцами агентов, оказывая им активную помощь»[225] [226].

Документ содержал наказ «Совету Народных Комиссаров СССР наделить карачаевцев в новых местах поселения землей и оказать им необходимую государственную помощь по хозяйственному устройству». Отдельным образом был утверждён план по расселению переселенцев, а также утверждена необходимость выделить переселенцам продуктовый и молочный скот, продовольственное зерно. Кроме того, областные и районные организации пунктов вселения ко времени прибытия новых жителей должны были наметить хозяйственные работы в совхозах, колхозах и местных предприятиях, к которым возможно было их привлечь.

Мы не будем подробно останавливаться на всех тонкостях переселения, скажем только, что, согласно сообщению начальника ГУЛага В. Г. Наседкина[227] наркому НКВД Л. П. Берии о завершении расселения карачаевцев в ряде областей Казахской и Киргизской ССР, оно было закончено 23 ноября 1943 года. Расселение в основном было проведено в колхозах и частично совхозах. Как правило, каждой семье предоставлена отдельная комната. К моменту прибытия эшелонов были освобождены и отремонтированы квартиры для их расселения, заготовлено топливо, произведён учёт и мобилизация автогужтранспорта, организованы пункты ночлега спецпереселенцев по пути их следования к местам расселения, организованы пункты медобслуживания.

По прибытии эшелонов оказалось, что многие семьи карачаевцев были разобщены со своими главами семейств и следовали в разных эшелонах. Потому на местах сразу начала проводиться работа по переучёту и соединению семей.

В целом как при приёме эшелонов, так и при вселении никаких эксцессов и происшествий не было. Подавляющее большинство переселенцев в первые же дни после расселения приступили к работе в совхозах и колхозах по уборке хлопка, свёклы, к очистке ирригационной системы.

Помимо карачаевцев переселению также подверглись калмыки («изменили Родине, вступали в воинские отряды для борьбы против Красной армии и т. д.»), балкарцы, чеченцы, ингуши, поволжские немцы и др. Далеко не везде депортации происходили так мирно, как депортации карачаевцев: например, вайнахская операция (переселение чеченцев и ингушей) была одной из немногих, сопровождавшихся неповиновением и сопротивлением властям. Об этом свидетельствует существенное количество конфискованного оружия и убитых при интернировании и конвоировании.

Следует сказать, что причина переселения чеченцев и ингушей была обозначена так: «В период Отечественной войны, особенно во время действий немецко-фашистских войск на Кавказе, многие чеченцы и ингуши изменили Родине, переходили на сторону фашистских оккупантов, вступали в ряды диверсантов и разведчиков, забрасываемых немцами в тылы КА, создавали по указке немцев вооружённые банды для борьбы против советской власти, а также <…> на протяжении ряда лет участвовали в вооружённых выступлениях против советской власти…»

И вот здесь мы уже который раз затрагиваем вопрос, принципиально важный для понимания «депортаций» периода ВОВ. Дело в том, что внимательное изучение темы позволяет выявить официальные причины таких переселений: как мы отметили, на территории Северного Кавказа они объясняются сотрудничеством отдельных народов с нацистами, а также созданием бандформирований, направленных на борьбу с советской властью.

Вопрос коллаборационизма среди народов Северного Кавказа (да и в целом коллаборационизма на советской территории) стоит крайне остро. И вопрос этот, мягко говоря, неоднозначен и сложен в оценке. Кроме того, пример отдельных северокавказских народов показывает, что их отношения с советской властью были в целом сложными ещё со времен Гражданской войны. И это существенно дополняет картину, которую мы имеем в отношении мер по переселению.

На примере чеченцев и ингушей это можно отлично продемонстрировать, что мы и сделаем.

К моменту отречения Николая II ситуация на Кавказе было неспокойной. Нередким явлением были нападения друг на друга со стороны самих кавказских народов, а также столкновения русских поселян с горцами. Специфической формой преступной деятельности на Кавказе стало абречество[228].

Вот как абречество описывал Иван Фёдорович Бларамберг, генерал-лейтенант и управляющий Военно-топографической частью ГУ Генерального штаба Российской империи: «Много горцев – наиболее отчаянных… дают клятву на один-два года или несколько лет не участвовать ни в каких увеселительных играх и посвятить свою жизнь участию во всех набегах, никогда в бою не жалеть врага, никогда не прощать ни малейшей обиды ни другу, ни брату, не признавать никаких привязанностей, не бояться ни преследования, ни мести, одним словом, быть врагом каждого, кто не принадлежит к его семье, рисковать быть убитым первым встречным, если он сильнее. Те, кто дал такую клятву, называются абреками. В аулах они самые опасные соседи, с ними всегда надо быть настороже, «иметь руку на кинжале», т. е. быть готовым тут же отразить нападение. Зато успех в бою всегда зависит от них. Это настоящие берсеркеры древних норманнов, которые, будучи в ярости, убивали своих товарищей. Подобные примеры безумного молодечества нередки среди горцев. Что же заставляет их приносить подобную клятву, какие жизненные обстоятельства? Одни это делают, чтобы выделиться, другие из-за бедности, третьи вследствие какого-либо несчастья. Например, если у кого-либо погибла от оспы возлюбленная, он дает клятву абрека на пять лет, и, что самое невероятное, по прошествии срока клятвы абрек становится тихим, как ягнёнок, возвращается к мирной жизни и, кажется, даже не вспоминает о прежней жизни»[229].

Как отмечает советский и российский историк В. В. Лапин: «…Сочетание института кровной мести и сильных родовых связей породило такое явление, как абречество – выделение из горского социума индивидов, которые по разным причинам оказывались вне традиционной системы общепринятых отношений. В большинстве своём это были изгнанники или нонконформисты, не способные ужиться в традиционном обществе с его довольно жёстким социальным контролем. Этих людей не сдерживали в их действиях интересы общин, старавшиеся без крайней нужды не обострять отношения с соседями. Единственным гарантом безопасности для абрека становилось поведение под лозунгом: „Лучшая защита – нападение”»[230]. Полное пренебрежение своей и чужой жизнью и постоянная готовность применить, не задумываясь, оружие делало их опасными соседями. Неуживчивость, конфликтность и непризнание законов общества отторгало их на периферию социальной жизни, в пограничную зону[231].

Месть, которая часто становилась причиной абречества, обрушивалась порой не на конкретного человека, а на всех людей определённой национальности. Так, чеченский абрек Зелимхан Гушмузукаев убил всех русских пассажиров, которые ехали в ограбленном им поезде, «за местью» начальнику Грозненского округа полковнику Попову, который приказал подавить произошедший в Грозном бунт[232].

Ключевым видом преступлений было воровство скота, однако не чурались грабители и иных товаров. Однако если раньше в официальной российской переписке (с XVII по первую половину XIX в.) такие набеги именовались «шалостями», то уже со второй половины XIX века они всё чаще заканчивались кровавым финалом.

С абречеством можно было столкнуться повсеместно, однако были народы, для которых абречество являлось наиболее характерным, в том числе чеченцы и ингуши. Стоит сказать, что среди занимавшихся профессиональным разбоем абреков были далеко не бедные люди: они нередко были хорошо вооружены, у них имелись деньги.

Ещё до революции звучал призыв покончить с этим злом, но искоренить его так и не удавалось. На этом фоне выходили такие приказы властей, как, например: «Горцам, не состоящим на государственной службе или в отставке не в офицерском звании, воспрещается селиться в г. Грозном, слободах Шатой, Воздвиженской и Веденской», а также запрет селиться в иных русских селениях и без нужды появляться там в ночное время[233].

В слободе Шатой к 1910 году и вовсе осталось лишь семь русских семей; как показывает их письмо к начальнику Терской области, в отношении них происходит травля со стороны горских соседей. По их словам, «живущие в слободе чеченцы всеми силами стараются уничтожить русский элемент и захватить всё в свои руки. К примеру, если понравится кому-либо из них дом слобожанина, то начинается форменная травля: битьё окон, увод скота, порча крыши, гроза смертью, которая всегда делается наедине и которую они зачастую приводят в исполнение для острастки оставшихся в слободе русских»[234]. Такая ситуация складывалась не только в Шатое, но и в Назрани и в других частях Терской области. Вместе с тем чеченские дельцы чувствовали себя в Грозном уверенно, ведь там фактически вся мануфактурная торговля находилась в их руках.

Существует позиция, особенно признанная советской историографией, что абречество второй половины XIX века было одной из форм классовой борьбы. Например, утверждалось, что «они защищали, как могли, трудящиеся массы от произвола и насилия царских чиновников, русских и горских эксплуататорских классов. Отобранное имущество и деньги абреки раздавали беднейшим крестьянам»[235]. И, с одной стороны, это так, однако не стоит абсолютизировать этот фактор, толкавший на путь профессионального разбоя.

Серьёзная волна беспорядков захлестнула Кавказ в революционный период 1917 года, а также в годы Гражданской войны. Грабежи были поставлены «на поток», большое количество русских слобод подвергались нападениям. В этой связи с фронта были отозваны некоторые казачьи полки, которые стали оборонять мирные станицы от набегов. Однако, как мы понимаем, в условиях политической нестабильности в полной мере поддерживать порядок уже не удавалось.

Обращения о грабежах и разбоях сыпались как из рога изобилия, особенно подчёркивалось, что со времени Февральского переворота они достигли невероятных и невыносимых размеров. Часть горцев позднее поддержит советскую власть, однако многие отряды были и в рядах Белого движения, участвовали в обороне Крыма.

Серьёзное число исследователей в качестве основной причины подобных выступлений называют малоземелье кавказских народов из-за привилегированного положения казачества[236]. И, не опровергая данный тезис, следует всё же дополнить его интересным фактом: позднее политика большевиков будет направлена на перераспределение казачьих земель в пользу горских крестьян. Но, получив возможность заниматься земледелием, горцы массово включились в процесс реквизиции казачьего имущества, не прекратились грабежи станиц, а многие бывшие казачьи земли «приходили в упадок и запустение»[237].

Большевики, имевшие поддержку среди местных народов, в результате, разумеется, должны были применять жёсткие меры для пресечения бандитизма и отдельных очагов антиправительственных выступлений. Такая ситуация имела место не только на Кавказе, но и в Средней Азии, где головной болью было басмачество – антисоветское националистическое и религиозное движение. И даже несмотря на это, советский период можно смело назвать самым спокойным и благотворным периодом в жизни региона за всю его многовековую историю. Это объясняется целым комплексом причин: помимо жёсткого пресечения бандитизма к ним можно отнести также культурную работу с местным населением, экономическое развитие территории, а также эффективную работу правоохранительных органов[238].

После окончания Гражданской войны политическая обстановка на Кавказе в целом и на Северном Кавказе в частности начала улучшаться. К началу 1921 года почти все очаги бандитизма были уничтожены. Исключением, пожалуй, была лишь Чечено-Ингушетия – самая крупная по численности населения территория Северокавказского региона. К концу 1930-х годов в 24 административных районах Чечни и Ингушетии находилось 2288 населённых пунктов, в которых проживало около 732 тыс. человек. Чеченцев – 52,8 %, ингушей – 12 %, русских – 27,8 %, иных национальностей – 7,4 %.

Вплоть до Великой Отечественной войны Чечено-Ингушетия была самой беспокойной республикой Северного Кавказа, где бандитизм (уголовный и политический) так и не был ликвидирован до конца. В 1920-е – 1930-е годы его проявления затихали, особенно после проведения специальных операций Красной армией и НКВД по уничтожению бандитских групп, но вскоре всё повторялось сначала. Отдельные годы характеризовались антисоветскими выступлениями, спровоцированными лидерами этих самых повстанческих и бандитских групп. В зоне таких выступлений оказывалось по нескольку районов и населённых пунктов.

В силу специфики исторического и общественно-экономического развития общественная мораль не только не осуждала практику набега на соседей, но почитала за доблесть и отвагу. Если в общем до XVIII–XIX веков ислам часто существовал параллельно с адатами (традициями и обычаями, сложившимися до принятия ислама и закономерно не отраженными в шариате), то уже массовое распространение он начинает получать именно в этот период (у разных народов по-разному).

У вайнахов же примерно с половины XIX века шариат официально вводится как основа жизни общества, многие традиционные адаты запрещаются. И к концу Гражданской войны Чечено-Ингушетия, например, имела на своей территории 2675 мечетей и 140 духовных школ, вайнахское население находилось под серьёзнейшим влиянием шейхов и мулл.

В 1921 году была образована Горская автономная республика, в её состав вошли 17 станиц и несколько хуторов терских казаков (всего 65 тысяч казаков и русских крестьян, переселившихся на Северный Кавказ из центральных регионов России). Их жизнь была тяжела: практика набегов продолжилась, и она была сопряжена с захватом лошадей, повозок и хозяйственного инвентаря, нередко угоняли в рабство или убивали казаков, крестьян. Сложно было даже организовать безопасный выпас скота.

Например, в Ассинской станице за 1920 год на полевых работах было убито 10 человек, ранено – 5, угнано 5378 голов крупного рогатого скота, равно как и 130 лошадей, 955 овец, принадлежащих жителям станицы. Потравлены посевы на 180 десятинах земли, 2340 десятин казачьей земли захвачены и ещё 6820 десятин остались необработанными из-за нападений. Порядка трети посевной площади было полностью заброшено из-за бандитизма[239]. Всё перечисленное намекает на то, что не малоземелье было ключевой причиной бандитских действий горцев.

В мае 1921 года, после подавления антисоветских выступлений в Дагестане, на территорию Чечни перешёл их руководитель – Нажмудин Гоцинский. В октябре 1917 года он осудил большевиков и развернул против них борьбу в Дагестане, а теперь стал призывать уже местное население Чечни не повиноваться советской власти. В марте 1924 года он направил в адрес советского правительства ноту, в которой имам Дагестана и Чечни выдвигал ряд требований к большевикам: «Вы должны покинуть все города Кавказа и Астрахань, т. е. те, которые признали вашу власть и которые принадлежали с морями нашим предкам. Границей отхода определён Ростов… Вы должны возместить убытки тем, кто пострадал от вашего захватничества… Также вы должны убрать руки от Крыма, от его городов, от Чёрного моря, чтобы не имели в Чёрном море Вашу морскую силу. Чёрным морем могут пользоваться только две стороны – Крым и Турция…»[240].

Эти призывы встретили отклик со стороны националистических руководителей повстанцев Чечни, потому первая половина 1920-х годов характеризовалась всплеском бандитского движения и ростом числа его участников. После окончания Гражданской войны чеченские аулы были переполнены оружием. А попытки на всей территории Чечни провести мобилизацию в органы милиции приводили к частичному вооружению местного населения, что в конечном счёте облегчало пополнение банд. В результате мобилизация для службы в милиции в Чечне была остановлена[241].

К лету 1923 года решительные действия органов советской власти привели к стабилизации обстановки – местное население, ощутив твердость Советов, стало предлагать свои услуги для борьбы с бандитами. Это подбодрило советских руководителей Чечни, и потому на территории республики стали активно упраздняться шариатские суды и организовываться народные, началась кампания по введению продналога. Последнее вызвало недовольство местных жителей, и ответом на эти кампании стало нарастание сопротивления, что привело к тому, что осенью 1923 года в Чеченской АО восстали несколько аулов.

В итоге в конце декабря 1923 года 9-й стрелковый корпус приступил к проведению спецоперации по разоружению населения в районе, где находились аулы Ачхой, Катырюрт, Шалажи, Гехи и др. В итоге было изъято 1174 винтовки, 1790 патронов к ним, 92 револьвера, 67 патронов к ним, а также арестовано 38 человек. Такие спецоперации продолжились и в других чеченских районах в 1923–1924 годах.

В результате командование корпуса обобщило свои наблюдения: «Вообще бандитизм на территории корпуса не имеет ярко выраженной формы, по своему характеру – чисто уголовный, скрытый в массе горского населения, живущего своеобразными бытовыми условиями и традициями, воспитанного религиозным фанатизмом и бывшим политическим режимом (колонизаторство). Родовая вражда, кровная месть, национальная ненависть и неуважение, стеснительные земельные условия, обилие оружия у населения, географические условия – всё это в той или иной степени влияет на развитие бандитизма…»[242]

Тенденция была продолжена в 1925 году: тогда в трёх районах (Гудермесский, Шатоевский, Веденский) Чечни действовали самые крупные бандгруппы (банда Саида Хаджи Кагирова, банда Иби Батагова и банда Абдулы Меджи Эстемирова), державшие в напряжении органы НКВД и советской власти, а также армейское командование. Чтобы покончить с бандитизмом в Чечне, командование Северо-Кавказского военного округа и местное ОГПУ ещё в начале 1925 года обратились в ЦК РПК(б) и СНК СССР с просьбой санкционировать широкомасштабную операцию на территории АО, на что санкция была получена – лично от Сталина.

По периметру границ были расставлены заслоны и посты, к участию в операции были привлечены добровольцы из местных терских казаков. Войска Северо-Кавказского военного округа были разделены на 5 групп – все они одновременно начали движение с периметра границ к центральным районам Чечни, разоружая население, проводя аресты лиц, заподозренных в связях с бандитами. Всего принимали участие 6857 красноармейцев, кроме того, вместе с ними действовали 648 сотрудников ОГПУ со своими оперативными задачами. С воздуха действия наземных сил поддерживали два авиационных отряда.

И вновь было изъято огромное количество оружия: 21 000 винтовок, 3000 револьверов, арестованы лидеры бандитских формирований. Однако и эти мероприятия дали лишь временный эффект.

Похожая спецоперация проводилась и летом 1926 года. Нередко население добровольно сдавало оружие, но бывали и другие случаи. В ходе разоружения горной Чечни приходилось применять оружие: так, сотрудниками ОГПУ в ходе перестрелки был убит известный главарь бандитов Долгат-Дивлот Мурзиев.

Итогом всей операции к 5 сентября 1926 года в селениях горной Чечни было изъято 10 002 винтовки, 793 револьвера, 22 221 винтовочный патрон. Далее Реввоенсоветом СКВО совместно с ЦИК Чечни и органами ОГПУ было выпущено воззвание к трудящимся Чечни, в котором советская власть призывала не оказывать помощь бандитам. Листовка распространялась по всем аулам Чечни, в том числе посредством выброса с самолётов[243].

И тут умиротворение длилось недолго: в сентябре 1928 года в некоторых районах автономной области началось восстание, как только органы НКВД и войска приступили к его подавлению, лидеры повстанцев объявили о начале газавата. К концу 1929 года восстанием была охвачена практически вся Чечня.

Любопытно то, что к 1927 году дотации, направляемые правительством в Чечню, составили 14 млн 898 тыс. руб., а это намного больше, чем в любую другую республику или АО Северного Кавказа. И даже с учётом таких щедрых капиталовложений восстания не прекращались.

С начала 1930-х оставшиеся на свободе лидеры бандитов развернули очередную кампанию по подготовке в Чечне антисоветского выступления – уже более серьёзными силами. Командир 28-й стрелковой Горской дивизии А. Д. Козицкий, хорошо изучивший местные традиции и обычаи, высказывал свои впечатления о причинах политической нестабильности в Чечне сразу после операции. По его мнению, целый ряд преступлений происходил из-за живучести в аулах старых традиций и бытовых особенностей. В частности, речь шла об «убийстве из-за кровнической мести, угона чужого скота, похищения невесты» и многом другом. При этом Козицкий справедливо упрекал местное чиновничество, которое не всегда разбиралось в специфике этих традиций.

Грамотно описывал Козицкий и роль ислама в жизни местного населения: он считал, что «борьба с мусульманским влиянием ведётся больше не культурным способом, а административным нажимом, в результате чего население видит в мулле мученика за веру, а не эксплуататора, играющего на народной темноте»[244]. Наконец, по вопросу бандитизма А. Д. Козицкий отмечал следующее: «Расслоения в горном ауле, за незначительным исключением, как правило, и как мы понимаем это в русском селе, нет, сплошь и рядом можно встретить в местных советах не бедняка, а зажиточные, а иногда и кулацкие элементы, которые ещё по прежним обычаям являются руководителями населения (больше правителями, чем советскими работниками)»[245].

Описанное Козицким действительно имело место. Однако встает ещё один вопрос: почему при указанных причинах столь сложно было побороть бандитизм? Причин тому много, однако ключевые, с его точки зрения, звучат так.

Бандиты действовали по партизанскому методу: несмотря на попытки их окружения, они тропами распылялись по домам и встречали части Красной армии и ОГПУ уже в обличье якобы мирных жителей. Взять таких бойцов гораздо сложнее, чем войско дерущееся, имеющее коммуникацию и тыл.

Местное население часто укрывало бандитов в населённых пунктах. Козицкий полагал, что в таких случаях необходимо прибегать к жёстким силовым акциям, не играя в излишний либерализм. Он писал: «Возьмем пример 1925 года, когда я брал шейха Асалтинского в Дае. Я заставил аул привести его, и это можно сделать всегда. У них, как ни у кого, круговая порука. У них нет случая, о котором не знало бы всё население. Нет скрывающегося бандита, места которого не знает население. По их адатам ответственность несёт не преступник-убийца, а весь род и поколение. Мы не разрушили ещё этих взглядов, мы считаться с этим должны»[246]. «Взять, например, случай с изуродованным красноармейцем 28-го кавэскадрона в Чечне, когда селение, жители которого замучили красноармейца, не понесло должного наказания, а выискивались отдельные виновники, которых селение укрыло. Данный случай они отнесут к нашей гуманности, которая им непонятна по условиям их нравов и обычаев (кровная месть, несоблюдение которой позорит весь род)»[247].

Порой излишний радикализм местных советских органов и общественных организаций. Так, в Ингушетии был учреждён областной союз безбожников, который стал с размахом проводить различные антиисламские кампании. Основной удар их был направлен в числе прочего против почитаемых местным населением мулл. Например, начальник Назранского отдела ОГПУ Иванов стал настойчиво требовать от муллы селения Экажево закрыть мечеть, передав её помещение в местный колхоз для использования в качестве амбара. Нетрудно догадаться, что для религиозного населения Ингушетии подобные действия воспринимались как посягательство на ислам и оскорбление их религиозных чувств. Вскоре товарищ Иванов был убит, а 30 человек ингушей арестованы по обвинению в антисоветских действиях. Разумеется, эта и аналогичные ей акции негативно сказывались на отношениях между населением и властями[248].

Коллективизация, которая совсем не была повсеместно принята на территории Северного Кавказа. В горных районах Чечни и Ингушетии создание колхозного строя проходило с серьёзными сложностями: так, если к 1934 году на Северном Кавказе было коллективизировано до 80–90 % крестьянских хозяйств, то в Чечено-Ингушетии лишь 32 %[249].

Эти и ряд других причин повлияли на продолжающийся бандитизм и ответные спецоперации по его уничтожению вплоть до ВОВ. В предвоенном 1940 году политический и уголовный бандитизм всё ещё оставался существенной проблемой для местных властей. Более того, как докладывал Л. П. Берии начальник НКВД республики майор госбезопасности Рязанов, «…большинство участников групп пополнялись за счёт беглого преступного элемента из мест заключений и дезертиров РККА»[250].

С началом Великой Отечественной войны и так сложная социально-политическая обстановка на Северном Кавказе ещё более обострилась. Активизировались антисоветские националистические группировки, их лидеры стали связывать свои планы по созданию на территории Кавказа исламского государства с агрессией нацистов против СССР. Планы Третьего рейха по захвату Северного Кавказа такие националисты расценили как позитивный фактор, который поспособствует свержению ими советской власти и установлению здесь своего государства.

По разным областям активизировались бандитские группировки, они вновь стали расти в численности. Бандиты нападали на магазины и сберегательные кассы, на местные предприятия, грабили и запугивали местное население. Такая обстановка сложилась на многих территориях: и в Кабардино-Балкарии, и в Ставропольском крае, на территории Дагестана и в др. В Кабардино-Балкарии, в аулах Куркужин, Шардаково, Сармаково и в поселке Каменномостском с помощью бандитов ещё до прихода нацистов была свергнута советская власть. А после оккупации некоторые из предателей даже предложили свои услуги гитлеровцам – работать в роли сельских старост и полицейских[251].

В числе активных участников антисоветской деятельности в Чечено-Ингушской АССР был даже нарком внутренних дел – С. И. Албогачиев. В одном из его писем ещё от ноября 1941 года прямо говорится о связях руководства чеченского повстанческого движения с германскими агентами. Через них сведения о положении в республике поступали в Берлин[252].

Одной из мощных антисоветских организаций была Чеченогорская национал-социалистическая подпольная организация (она же – ЧГНСПО). Во главе банды был член ВКП(б) и председатель Леспромсовета республики Майрбек Шерипов. По данным НКВД, организация была создана в ноябре 1941 года, основная задача её заключалась в свержении советской власти в республике. Для этой цели Шерипов не только установил связи с религиозными авторитетами близлежащих населённых пунктов, но и активно объединял разрозненные ранее бандитские группировки.

Аналогичная ситуация наблюдалась и в других районах Северного Кавказа. Так, 14 октября 1942 года бюро Кабардино-Балкарского обкома ВКП(б) приняло постановление «О мероприятиях по усилению борьбы с бандитизмом и дезертирством». Документ демонстрировал обеспокоенность руководства серьёзностью обстановки: «…За последнее время в Черекском, Чегемском, Хуламо-Безенгиевском, Эльбрусском и Лескенском районах ушедшие в горы бандиты и дезертиры активизировали свои действия против советской власти, нанося ущерб нормальной хозяйственно-политической жизни в районах, создавая угрозу ослабления тыла. Нетерпимым является тот факт, что райкомы партии не приняли должных мер для усиления политико-воспитательной работы среди населения этих районов в целях создания всеобщего презрения к бандитам и их семьям со стороны всего честного населения, оказания помощи органам НКВД в уничтожении бандитов и в выявлении лиц, оказывающих им поддержку»[253]. По сведениям органов НКВД, многие бандитские формирования Северного Кавказа действовали прямо по заданию немецких разведывательных органов.

А в Дагестанской АССР летом 1942 года участились случаи вооруженных нападений на предприятия связи. В августе бандитами были разрушены линейные телефонные сооружения и аппаратура в семи сельских советах Цумадинского района. Аналогичные диверсии осуществлялись и в прочих районах – например, в Табасаранском, Казбековском, Дербентском. Как и в целом по Северному Кавказу, в Дагестане остро стояла проблема дезертирства и уклонения от призыва в Красную армию. В том числе в этой связи некоторые народы Дагестана тоже подвергнутся переселениям: например, чеченцы, аварцы, даргинцы, лакцы, кумыки.

Во время эвакуации летом 1942 года материальных ценностей, сырья, скота имели место многочисленные случаи их расхищения населением. Так, в Ставропольском крае уже после завершения эвакуации Ставропольский крайком ВКП(б) своим решением от 17 сентября 1942 г. предложил «всем лицам и организациям, присвоившим или незаконно захватившим колхозный или совхозный скот, а также разное государственное и колхозное имущество… сдать <…> в трёхдневный срок». Органы прокуратуры, НКВД и милиции должны были передать суду военного трибунала всех, кто не выполнял это постановление[254].

Но население не торопилось выполнять распоряжение органов власти, и тогда органы милиции приступили к изъятию колхозного и совхозного скота и имущества. В результате до середины декабря 1942 года было изъято: 93,3 тонны муки и зернопродуктов, 816 голов лошадей, 1503 головы крупного рогатого скота, 1266 овец и свиней, 13 303 литра вина и спирта, а также 141 бричка и арба[255].

В период существования на части Северного Кавказа оккупационного немецкого режима (август 1942 г. – октябрь 1943 г.) руководство партизанских отрядов брало на себя ответственность осуществлять суд в отношении граждан, уличённых в политических и уголовных преступлениях. В целом в условиях военного времени, тем более в ходе эвакуации (август-сентябрь 1942 г.), когда в суматохе наступило время безвластия, такие действия считаются, с точки зрения автора, более чем оправданными.

Вот некоторые случаи, демонстрирующие, как партизаны пресекали преступления и наказывали виновных.

1 августа 1942 г. отрядом «Максим» в селе Благодарном расстрелян лейтенант КА, который агитировал красноармейцев не отступать. Он мотивировал это тем, что немцы никого не расстреливают. Помимо агитации этот же лейтенант разграблял государственное имущество.

11 августа 1942 г. группа партизан уничтожила одного немецкого парашютиста недалеко от хутора Шерстобитова Наурского района.

14 августа 1942 г. отрядом «Владимир» уничтожены в селе Воронцово-Александровском два мародёра, которые занимались грабежом винзавода и маслозавода[256].

Эти и многие другие случаи осуществления партизанами на месте правосудия известны исторической науке.

После освобождения Красной армией части Северного Кавказа в первые месяцы 1943 года там вновь во весь рост встала проблема бандитизма. Уполномоченный Краснодарского крайкома ВКП(б) Полунин писал в краевой комитет партии докладную записку следующего содержания: «После освобождения районов в конце января 1943 г. часть полицейских из местных сложила оружие, другая часть бежала с немцами. Ещё часть не ушла, оружие не сложила, выжидают, и не исключена возможность их перехода в банду»[257]. А по информации Краснодарского краевого Управления НКВД, «самой большой категорией, за счёт которой пополнялись существующие и организовывались новые бандгруппы, являются дезертиры из армии и уклонившиеся от призыва в Красную армию. Количество дезертиров не падает, а возрастает. Так, в апреле 1943 года из числа призывников 1926 г. р. и военнообязанных старших возрастов дезертировало, даже не дойдя до частей, свыше 1000 человек»[258].

Только по Краснодарскому краю в первой половине 1943 года рост бандитизма выглядел так[259]:

Бюро Краснодарского крайкома ВКП(б) рекомендовало краевым органам НКВД в качестве мер по борьбе с бандитами осуществлять арест семей главарей банд и активных бандитов, выселять за пределы края ранее выселенных кулаков, которые вернулись на Кубань в период немецкой оккупации. Помимо прочего, аресту и высылке могли быть подвергнуты и семьи пособников бандитов, если у правоохранителей имелась соответствующая доказательная база.

Несмотря на эти и ряд других мер, ситуация продолжала оставаться тяжёлой. И таковой она оставалась в целом по Северному Кавказу. Если оценить масштабы, то можно говорить, например, о следующих показателях: за первые три года войны в СССР были ликвидированы 7163 повстанческие группировки общей численностью 54 130 человек. Их распределение по Северному Кавказу было таким[260]:

• Краснодарский край – 303 группировки общей численностью 2985 человек;

• Чечня – 185 группировок и 4368 человек;

• Дагестан – 148 группировок и 3380 человек;

• Ставропольский край – 88 группировок и 3316 человек;

• Кабардино-Балкария – 50 группировок и 3421 человек;

• Северная Осетия – 39 группировок и 323 человека.

Если прикинуть эти данные в относительных величинах, то почти 33 % человек, принимающих участие в деятельности повстанческих антисоветских группировок, приходится на Северный Кавказ.

После освобождения Северного Кавказа от нацистов во всех городах и районах партийные организации и органы НКВД стали проводить работу по проверке деятельности коммунистов, находившихся на оккупированной территории. Например, в Ставропольском крае на 1 июля 1942 года на учёте партийной организации находилось 23 928 человек, из которых 18 904 членов ВКП(б) и кандидатов в члены 5024 человека. И них на оккупированной части Ставрополья с начала августа 1942 г. и до конца января 1943 г. находилось 6088 коммунистов. Органы НКВД и партийные организации выяснили, что из них в полиции и гестапо зарегистрировались 1842 человека[261].

Через 11 месяцев после освобождения края от оккупантов (на 1 декабря 1943 г.) было проверено 5167 человек и исключено из партии 1685 человек. Но стоит отметить, что крайком партии утвердил не все решения, вынесенные городским и районным комитетами ВКП(б)[262].

Аналогичная работа проводилась и в Краснодарском крае. Любопытно взглянуть на вопросник, по которому бюро райкома партии проводило проверку коммунистов, которые находились на оккупированной территории. Закономерно, что именно ответы на эти вопросы влияли на дальнейшее пребывание коммунистов в рядах Коммунистической партии.

1. Почему ты не уехал(а) в тыл?

2. Где работал(а) при немцах?

3. Проходил(а) ли регистрацию паспорта и по какой группе?

4. Где партдокумент?

5. Где находился(ась) при отступлении немцев?

6. Какую работу вел(а) при немцах при оккупации?[263]

Конечно, помимо исключения из партии, сотрудничающие с немцами подлежали и уголовному преследованию по обвинению в сотрудничестве с врагом и измене Родине.

В результате проведённой работы советскими органами был принят ряд решений о переселении народов Северного Кавказа. В указанный период они носили похожий характер. Вот как объясняет переселение, например, карачаевцев Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 октября 1942 г.:

С похожей формулировкой был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР от 8 апреля 1944 г., постановляющий организовать переселение балкарцев.

Не останавливаясь подробно на переселении каждого народа, отметим только, что в указанный период войны на Северном Кавказе проводились переселения именно по данным основаниям.

Сами переселения носили организованный характер. А их реализацию можно проследить на примере переселения чеченцев и ингушей. Так, 17 февраля 1944 года Л. П. Берия направил Сталину телеграмму, в которой отметил сложности, связанные с подготовкой операции по переселению чеченцев и ингушей. В частности, он отмечал следующее: операции по переселению чеченцев и ингушей были особенно сложными и серьёзными в связи с возможной протестной активностью. Это отмечал Берия, подчёркивая повышенные меры безопасности при проведении депортации.

Начало операции было хоть и минимально, но сопряжено с попытками к сопротивлению.

По состоянию на 29 февраля, по записке Берии, было выселено 478 479 человек: 91 250 ингушей и 387 229 чеченцев. Из некоторых пунктов не было ещё на тот момент вывезено 6 тыс. чеченцев. Берия подчёркивал, что в общем операция прошла организованно и без серьёзных случаев сопротивления. Случаи попыток бегства и укрытия от выселения носили единичный характер и были пресечены.

Кроме того, Берия подчёркивал, что за время подготовки и проведения операции было арестовано 2016 человек антисоветского элемента, изъято огнестрельного оружия 20 072 единицы, в том числе винтовок 4868, пулеметов и автоматов 479.

Даже после окончания проведённых мероприятий части Грозненской дивизии ВВ НКВД продолжали уничтожение бандитов. Из директивы штаба Грозненской дивизии ВВ НКВД командирам частей Грозненской дивизии о борьбе с бандитизмом в Чечне[264] известно, что борьба с бандитами наталкивалась на жёсткое сопротивление. Бандиты, зная методы разведывательно-поисковых групп, устраивали на их пути засады, наносили потери и немедленно скрывались в горной местности, лесах.

В общем и целом, несмотря на отдельные редкие очаги сопротивления, цикл военных и послевоенных переселений был реализован. Стоит сказать, что его результаты до сих пор оцениваются историческим сообществом по-разному: от попыток записать их в разряд притеснений по сугубо национальному признаку до объяснений объективных обстоятельств и причин. На примере переселений отдельных народов Северного Кавказа можно, как кажется автору, однозначно утверждать о существовании серьёзного перечня причин, приведших к такой политике.

Долгие и последовательные антисоветские акции, бандитизм отдельных представителей, локальное сотрудничество с фашистскими оккупантами – это и другое сформировало тот накопительный эффект, который привёл к непростым решениям. Важно подчеркнуть, что, конечно, далеко не все представители разных народов участвовали в такой антисоветской, антигосударственной деятельности, однако сама невозможность справиться с их очагами из-за нейтрального отношения основной массы населения и специфики образа жизни местных привели к вынужденным мерам по переселению.

Отдельно стоит упомянуть немаловажный факт, о котором традиционно забывают антисоветски настроенные авторы. А именно – об оценке численности различных народов, проживающих на территории СССР. Если же проанализировать её в контексте хотя бы вайнахов (чеченцев и ингушей), то мы увидим, что численность чеченцев в СССР за период с 1926-го по 1989 год увеличилась в три раза – с 319 до 957 тысяч человек. Численность ингушей же увеличилась ещё больше – с 74,1 до 237,4 тысяч человек[265].

Конечно, в связи с переселениями изменилась численность чеченцев и ингушей именно в составе Чечено-Ингушетии. Если в 1939 году чеченцев там проживало 50,6 % (368,1 тыс. человек), то к 1959 году уже 34,9 % (248,3 тыс. человек). Примерно так же обстояла ситуация с ингушами: 7,8 % (56,5 тысяч человек) и 6,8 % (48,3 тыс. человек)[266][267].

Выходит, что, несмотря на переселения и последовательное уменьшение численности этих народов в составе Чечено-Ингушетии, их общая численность по СССР всё равно продолжала расти. Это сразу отвергает любые гипотезы и спекуляции на тему «геноцида малых народов» со стороны советской власти.

Стоит сказать, что именно советская политика переселений вызывает как в российской, так и в мировой среде большое количество споров и обвинений. Однако сама по себе практика переселений, интернирований и прочих жёстких мер была привычна и повсеместна.

Вот, например, удачно будет упомянуть американскую политику в отношении американских японцев в 1941–1942 годах. Нападение Японии на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года вызвало в обществе панику, шумный ура-патриотизм, расовую нетерпимость и антияпонскую истерию. Это повлияло на то, что политическое руководство США приняло решение о помещении этнических японцев в концентрационные лагеря. Несмотря на то что никакого вооруженного восстания японцев в Америке, конечно, не планировалось, да и вообще в большинстве своём они остались лояльны США, 19 февраля 1942 года Ф. Рузвельт подписал чрезвычайный закон № 9066.

Закон утверждал принятое решение о выселении всех лиц японской национальности с мест их проживания в Калифорнии, Вашингтоне и штате Орегон. В соответствии с этим законом, 127 000 японских граждан, включая женщин и детей, были интернированы в лагеря. Кстати, следует сказать, что этой мере подверглись даже японцы – ветераны Первой мировой войны. При этом 60 % заключенных в лагеря японцев являлись гражданами США, а другие – резидентами, проживающими на их территории от 20 до 40 лет[268]. Никому из них не было предъявлено обвинение в саботаже или шпионаже. Все военнослужащие японцы были уволены из армии США, и лишь в январе 1942 года был проведён набор нисэй в армию.

Как писал в своих работах Р. Такаки: «Большое число американцев в годы Второй мировой войны сражались на двух фронтах: фашистские силы – один враг и другой – расизм дома»[269]. После освобождения японцев (последний концентрационный лагерь был закрыт лишь в конце 1945 г.) проблем было ещё несметное количество: например, белые американцы за несколько лет успевали захватить их участки и изо всех сил пытались их не возвращать; в обществе оставались крайне сильны антияпонские настроения[270]. Лишь в августе 1988 года президент Р. Рейган подписал закон, в котором приносились извинения интернированным американским японцам, и в виде компенсации оставшимся в живых выделялось по 20 000 долларов[271].

К слову, дискриминационные меры в этот период в США коснулись не только японцев, но и немцев с итальянцами. Правительство принимало решение об их депортациях, ограничении в передвижении по стране, конфисковывало имущество и т. д.

США – далеко не единственный пример насильственных переселений, ведь в ряду с США стоят и другие страны – например, Великобритания. Великобритания всегда была в общем известна изуверской политикой по отношению к собственным колониям, однако и внутри своей основной части территории таким не брезговала. Например, ещё в период Первой мировой войны англичане приняли решение об интернировании немецких мужчин в возрасте от 17 до 42 лет. Интернирование продолжалось с перерывами в 1914–1915 годах, поскольку места для размещения интернированных лиц постоянно менялись.

Комментируя такую антинемецкую государственную политику, 13 мая 1915 года премьер-министр Герберт Асквит заявлял, что «в настоящее время в стране находится 19 000 интернированных и около 40 000 (24 000 мужчин и 16 000 женщин) – на свободе. Мы предполагаем, что в существующих обстоятельствах все взрослые мужчины этой категории должны быть изолированы и интернированы или, если они старше призывного возраста, репатриированы. <…> Женщины и дети в соответствующих случаях будут репатриированы, но, несомненно, будут случаи, когда справедливость и гуманность потребуют, чтобы им было разрешено остаться».

В результате, как утверждал Дэвид Ллойд Джордж, 307 000 бывших «вражеских» иностранцев – немцев, австрийцев, венгров, турок и других – были высланы из страны до и даже после окончания войны[272].

Подобная политика повторилась и в период Второй мировой войны, однако с рядом уточнений: была разработана система трибуналов для рассмотрения дел «вражеских» иностранцев (сюда уже относились не только немцы, но и итальянцы и др.). За период с сентября 1939 года по январь 1940 года трибуналы рассмотрели более 75 000 дел. Однако решения трибуналов были крайне субъективными, подверженными влиянию предвзятого отношения к иностранцам и недоверия к тем, кто говорит не по-английски.

Соответствующую истерию нагнетали и в обществе. Известно, что за четыре дня до вступления Италии в войну итальянцев в английском обществе открыто называли «гнилые бойцы», «паршивая мразь, не годная даже для мусорного ведра» и пр. 10 июня 1940 года по всей стране в крупных городах вспыхнули антиитальянские беспорядки – магазины, принадлежавшие итальянцам, были разгромлены.

Решив реализовать ставшую традиционной практику, английское правительство принимает решение об интернировании итальянцев. В итоге было интернировано 5436 мужчин и 16 женщин. Интернированных содержали в лагерях на материковой части Великобритании. Условия содержания в них могли варьироваться, но в целом это были или бывшие армейские казармы, или территории заброшенных заводов, а иногда и просто лагерь в поле, окружённый колючей проволокой.

Скоро подходящие места для интернированных в Великобритании закончились, и правительство обратилось с публичной просьбой размещать их на территории других стран. Согласие дала Канада, которая в итоге приняла 4000 интернированных и 3000 военнопленных, а также Австралия и Новая Зеландия – 6000 и 4000 соответственно[273].

Интернированные таким образом иностранцы были направлены в эти страны без права обжалования судебного приговора. Позднее возникнут и общественные возмущения в интеллектуальных кругах всего мира, ведь обращение с интернированными было жестоким.

Стоит сказать, что и эти исторические примеры, покрывшиеся, казалось бы, слоем пыли, вовсе не ушли в прошлое. Политика переселений продолжается по сей день, вот только упитанные господа в костюмах, как положено, не ставят об этом в известность народы собственных стран, а международный резонанс или быстро тушуется, или быстро забывается.

Мало кто знает о геноциде в Руанде, случившемся там в 1994 году: тогда местный народ хуту (86 % населения) устроил массовое убийство местного же народа тутси (14 % населения). В Руанде во времена бельгийской колонизации (1916–1962 гг.) тутси получили преимущество: колониальные власти предоставляли им образование, административные должности и возможность властвовать над хуту, что заложило основу для социального неравенства и будущих конфликтов.

После обретения независимости значительная часть хуту пришла к власти, при этом политическая власть в период 1962–1990 годов фактически стала совпадать с этнической принадлежностью. Хуту управляли страной, а тутси становились жертвами дискриминации. История закольцевалась.

В апреле 1994 года, после убийства президента Жювеналя Хабиариманы, радикальные хуту начали массовое уничтожение тутси и даже умеренных хуту. Масштабы трагедии поражают: 880 000 – 1 000 000 человек было убито за три месяца. Тогда долгое невмешательство международного сообщества, не сообразившего, геноцид это или ещё нет, привело к нарастанию масштабов убийств. Тем не менее в результате международное вмешательство случилось, победила Руандийская патриотическая армия, состоящая в основном из тутси.

Опасаясь мести, многие хуту бежали самостоятельно, а многих выдавили за границу силы тутси. Это не было переселение в традиционном для нас виде, однако фактически это было именно оно, разница лишь в том, что совершала его не стабильная государственная система по чётко выработанной стратегии, а расколотое руандийское общество, устроившее на собственной территории такую политику переселений, которая навсегда останется в истории.

И это лишь крохотная часть общей большой и системной картины, связанной с политикой перемещений в разных странах, но удивительно, что все они в основном уходят на задний план, кроме одной – советской. В политике переселений США и Великобритании (равно как и других стран) всегда находятся должные и веские причины, серьёзные основания, но куда более адекватно организованная политика переселений СССР до сих пор является темой для обвинений. Хотя, как мы видим даже на паре примеров выше, военная истерия и общая риторика времени вполне объясняют переселения. Это не делает их меньшей трагедией, но по крайней мере мы в состоянии куда более глубоко понять контекст, причины, а не поддаваться клишированным представлениям о том, что есть плохой СССР и цивилизованный Запад.

Возможно ли было иначе поступить тогда советскому руководству? Кажется, что нет. Становится ли история переселений того времени менее трагичной от этого? Конечно, нет.

В этой части мы схематично поговорили о переселениях, однако их, конечно, было куда больше. И эта тема заслуживает серьёзных исследований и отдельных объёмных работ.

Здесь лишь подведём простые итоги: советская национальная политика сложна и многогранна, ведь она объясняется сложностью исторического момента, остротой национального вопроса и неоднозначностью субъективного фактора. Советская власть в тех условиях пыталась проводить линию интернационализма, бороться с проявлениями агрессивного национализма и антисоветчины под эгидой «защиты своих» и построения независимых национальных государств, лавировать между интересами русских, которых нередко принимали за «великодержавных шовинистов», и поддержкой ранее угнетённых национальных меньшинств, бороться против коллаборационизма, дезертирства, бандитизма и других чудовищных явлений. И это всё параллельно со строительством социализма, экономическими преобразованиями, проведением культурной революции, Гражданской и Великой Отечественной войнами и прочими сложностями.

Это было сложное, неоднозначное время, в которое наши советские предки создавали действительно великое государство, отстаивали своё право на существование на мировой арене и строили социализм. Большое количество ошибок было совершено, безответственное и во многом халатное отношение имело место и среди различных советских, партийных работников, что накаляло общую обстановку в воюющей стране. И национальный вопрос в этом контексте был важнейшей частью общегосударственной политики, трудность которой нам, живущим в XXI веке, сложно даже представить.

Принцип коллективной ответственности, с точки зрения автора, зачастую бывает несправедлив. Любой народ – это многосоставная и сложная конструкция, в которой не каждый его представитель (и даже не большинство) – коллаборационист, дезертир, шпион и прочее. Механическое применение принципа коллективной ответственности порождает серьёзные последствия, которые не любое общество способно пережить.

Все аспекты национального вопроса и, конкретнее, политики переселений в СССР всё ещё требуют глубокого анализа, но можно говорить однозначно: советское государство никогда не имело цели угнетения по национальному признаку, а вся проводимая политика имела множество серьёзных причин, которые, конечно, не исключают эксцессы исполнителей. При этом общая численность обсуждаемых народов на территории СССР во всё время существования советской власти продолжала расти, что должно исключить любые политические спекуляции на тему «геноцида малых народов» (и вообще каких-либо народов).

Практика переселений, какое бы отторжение у нас она ни вызывала, была в той конкретной исторической эпохе стандартной и часто используемой. Вне учёта исторического контекста заниматься морально-нравственными оценками происходящего некорректно. США, Англия и многие другие экономически развитые страны того периода широко использовали политику переселений, однако именно СССР до сих пор остаётся единственным «монстром, пожирающим своих детей». Это, конечно, совсем не так. И самое важное, что нам тогда остаётся, не дать возможность забыть реальную картину нашей советской истории – нашей неделимой истории.

Невероятно большое количество ангажированных исследователей – историков, социологов, философов – на протяжении не одного десятка лет формируют в массовом сознании представление о сталинском периоде России как времени, чудовищно ударившем по уровню жизни, социальному благополучию и культурному уровню населения бывшей империи. И всё это было сделано якобы во имя абстрактных экономических достижений и личных амбиций Иосифа Сталина с его политическими сторонниками.

Подобного рода оценки удачно подогревались публикациями о мнимых многомиллионных жертвах сталинского периода Советской России: можно найти самые разнообразные данные, некоторые авторы в своих безумных фантазиях доходят до цифры в 20–30, а то и 50 млн человек. В частности, ангажированный англо-американский историк и писатель Роберт Конквест, до 1956 года проработавший в отделе пропаганды при МИД Великобритании (он же – Департамент информационных технологий) и позднее публиковавший свои книги в издательстве Praeger Press, заявлял о не менее чем 20 миллионах погибших от голода и репрессий[274]. Стоит обратить внимание на то, что вышеназванное издательство Praeger Press публиковало ряд книг по прямому запросу ЦРУ, а сам Конквест по просьбе президента США Рональда Рейгана готовил материалы для его президентской кампании. Текст материалов получил нехитрое название: «Что делать, когда придут русские? Руководство по выживанию». Даже этой короткой справки о Роберте Конквесте, пожалуй, достаточно для того, чтобы, мягко говоря, с подозрением относиться к тем оценкам, которые он предлагает в своих работах. А если дополнить указанные факты тем, что Конквест никогда не работал в советских или российских архивах, а строил свои домыслы на нарративных источниках, то можно с уверенностью отправить его книги в мусорную корзину вместе с другими антисоветскими агитками.

Перечислять подобные необъективные оценки можно бесконечно долго: тут и Збигнев Бжезинский с его «никогда прежде не приносилось столь большого числа человеческих жертв для достижения столь малой общественной пользы»[275]. Тут и Норман Дэвис[276], британский историк, комментирующий тему 60-летия начала Второй мировой войны следующей эпичной фразой, касающейся СССР: «And it was ruled by a Georgian tyrant who entered the war against the Reich only when attacked himself» («И правил этим государством тиран, который вступил в войну лишь после того, как сам был атакован рейхом»). Этот же историк предлагает пересмотреть и оценки вклада СССР в войну, утверждая, что «while defeating the Wehrmacht, its forces had perpetrated numberless atrocities. And in pursuing policies of mass murder, mass deportation, repressions and ethnic cleansing the Soviet state had manifestly entered the realm of crimes against humanity» («Сражаясь против вермахта, советские войска совершали бесчисленные зверства. СССР совершал массовые убийства, депортации, репрессии и этнические чистки, представляющие собой явные преступления против человечества»). Можно легко понять, что от данных формулировок не просто шаг, а скорее один вздох до того, чтобы на скамью Нюрнбергского процесса усадить советское военное командование.

Этот же Норман Дэвис доводит число жертв сталинской эпохи до 50 миллионов[277]. Меньшими цифрами оперирует член Британской академии, профессор экономики, специализирующийся на советской экономике, а также по совместительству меньшевик и эмигрант Александр Яковлевич Новаковский (он же Алек Ноув). Его оценки доходят лишь до 11 миллионов[278], правда, и он брезгует архивными данными.

Аналогичные тенденции мы наблюдаем, конечно, и по теме советской коллективизации и голода 1932–1933 годов. Удивительное дело, но прочими социально-экономическими ударами в истории нашей страны подобные ангажированные авторы заниматься не хотят: например, они не пишут про голод 1891–1892 гг., революцию 1905–1907 гг., Первую мировую войну и др.

С одной стороны, это объясняется как раз политическим заказом, ангажированностью темы, с другой же – сложностью изучения коллективизации и её последствий, ведь многие советские архивы до сих пор недоступны, а то, что имеется, требует большой подготовки самого исследователя. Наконец, разнообразных мифов и фальсификаций вокруг коллективизации столь большое количество, что так и хочется довериться очередному Конквесту, который обязательно раскроет все покрытые мраком тайны сталинской политики.

Что на самом деле имеется из источниковой базы изучения темы коллективизации и голода 1932–1933 годов на сегодняшний день? Об этом важно сказать прежде, чем говорить о существе этого явления. Во-первых, это источники, содержащие статистические материалы, публиковавшиеся в «Трудах Центрального статистического управления», «Бюллетене ЦСУ» [Центрального статистического управления. – Примеч. авт.] и республиканских их версиях (например, «Труды Уральского областного статистического управления»); в журналах «Вестник статистики», «Плановое хозяйство» и других; в справочниках «Сельское хозяйство СССР за 1925–1928 гг.», «Социалистическое строительство СССР» и прочих. Также немало данных можно обнаружить в фондах Российского государственного архива экономики, Государственного архива Российской Федерации, РГАСПИ (Российского государственного архива социально-политической истории) и региональных архивах.

Статистические материалы сложны для восприятия и, конечно, неоднозначны: многие исследователи-историки говорят о завышенности этих сведений в результате «поправок на недоучёт» со стороны ЦСУ. Эти поправки стали внедряться в расчёты ЦСУ после бурной дискуссии, случившейся в 1920-е годы между экономистами Госплана и статистами ЦСУ. 6 июля 1921 года состоялось заседание подкомиссии Госплана по учёту и распределению, на котором с докладом выступил член коллегии ЦСУ, заведующий отделом статистики потребления и распределения А. Е. Лосицкий. В рамках выступления он, основываясь на данных ЦСУ, предложил считать «пониженной» нормой потребления хлебной продукции в год на одного человека 12 пудов, а «голодной» нормой – 9,5 пуда[279]. Ему возражал сотрудник Госплана С. Г. Струмилин, который высказался «против методов исчисления» ЦСУ и предложил взять за основу более низкую норму потребления – 7,5 пуда на душу.

Позднее в газете «Экономическая жизнь» появилась статья Струмилина «Продовольственные ресурсы», в которой тот обвинил ЦСУ в недоучёте чистых сборов хлеба, а именно – в недоучёте 615 млн пудов сбора, то есть порядка 23 % итога. Серьёзной базы под этой критикой не было, однако Струмилин обращал внимание на следующее: «Мы можем твёрдо рассчитывать, что если по данным урожайной статистики предстоящий чистый сбор оценивается в 1600–1900 млн пудов хлеба и зернофуража, то в действительности он достигнет не менее 2200–2500 млн пудов»[280]. Таким образом, уже подгоняя ещё не подтвержденные выводы под все последующие исчисления ЦСУ, Струмилин учитывал интересы Госплана и Наркомпрода относительно перспективного товарообмена и продналога.

Наиболее популярной по этому вопросу в 1920-е годы стала позиция, обозначенная Ю. Лариным в статье «Наши урожаи». В ней он сообщал, что крестьяне скрывают реальные сведения о своём хозяйстве, а потому данные ЦСУ закономерно являются преуменьшенными. Следовательно, цифры ЦСУ требуется «поправить», в результате можно сделать вывод, что существует «реальный избыток при неурожае нынешнего года». Такие рассуждения вели к практическим результатам: при условиях избытка есть возможность собрать с населения «те примерно 350 млн пудов продналога, о которых идёт речь»[281].

В 1922–1923 годах Госплан и Конъюнктурный институт Наркомата финансов СССР построили хлебофуражные балансы, содержащие в числе прочего данные о валовом сборе хлебов в стране.

Хлебофуражные балансы – это ключевой документ, который показывает объём производства и распределения зерновой продукции. До 1929 г. такие балансы публиковались в статистических справочниках, однако позднее эти данные будут засекречены. Материалы 1930-х годов стали доступными для изучения историками только около 25 лет назад. Первым историком, опубликовавшим хлебофуражные балансы 1929–1933/34 гг., был австралиец С. Уиткрофт, который работал в рамках международного проекта по изучению истории коллективизации. Однако балансы второй половины 1930-х годов долгое время так и не были в печати, в научных исторических работах. Впервые их показал миру историк С. А. Нефёдов в своей научной статье от 2013 г. «О хлебофуражных балансах 1920–1930 гг.»[282].

Вышло, что валовые сборы были на 31 % выше, чем аналогичные показатели ЦСУ за этот же период: 3096 млн пудов у Конъюнктурного института против 2356 млн пудов у ЦСУ за 1922 г. Данный процент и был объявлен «недоучётом» ЦСУ.

Следует пояснить, что Госплан, по существу, пытался определить степень отклонения статистики валовых сборов ЦСУ от реальности с помощью балансового метода: при его использовании «истинный» объём производства хлеба определялся по объёму его конечного потребления населением и государством. Построенные хлебофуражные балансы как Госплана, так и Конъюнктурного института Наркомата финансов вызывают большие сомнения, ведь в обоих случаях в их основе лежал ещё не доказанный тезис о преуменьшении результатов урожайной статистики ЦСУ, а составители балансов произвольно подменяли статистику ЦСУ собственными вычислениями, основанными на гипотетических предположениях и содержащих грубые расчётные ошибки. Наконец, советская статистика 1920-х годов в общем ещё не была готова к составлению таких правдоподобных балансов, так как не располагала достоверными данными о ряде статей расходов (о питании сельского населения, о размере натуральных запасов в хозяйствах и др.)[283]. Нетрудно понять, что подобный метод оценок крайне нерепрезентативен.

Историк И. В. Кочетков, в 1998 году защитивший диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук «Зерновое производство в СССР в 1923–1926 гг.», указывал: «Исправления в данные о посевных площадях, урожайности и валовых сборах зерновых на протяжении 1920-х годов делались непрерывно. Методы и основания этих исправлений до сих пор не подвергнуты критическому анализу, что не позволяет считать используемый сегодня историками статистический материал достаточно надёжным <…> Поскольку именно урожайная статистика 1920-х годов уже тогда оказалась в эпицентре острых дискуссий, тщательная критика статистических источников составляет самостоятельную задачу…»[284]

Этот же историк на большом массиве источников поясняет, что лишь методика и организация сбора и разработки данных ЦСУ позволяла получать адекватную действительности статистическую информацию. Начиная с 1923 года (ежегодно в мае-июне) ЦСУ проводило своё выборочное обследование крестьянских хозяйств для определения состояния его основных элементов. Численность добровольных корреспондентов ЦСУ достигала 40 тысяч человек, а также имелись и волостные статистики, что позволяло равномерно охватить территорию страны. Крестьянские хозяйства, которые подвергались обследованию, выбирались случайно, а отклонения от данного принципа, согласно исследованию И. В. Кочеткова, стремятся к нулю, согласно закону больших чисел.

Критика данных ЦСУ от других ведомств, как мы уже упоминали, заключалась в якобы занижении размеров посевных площадей и валовых сборов зерновых. Эту критику обосновывали тем, что крестьяне, участвовавшие в опросе, специально преуменьшали размеры своих посевов. Но никому из критиков так и не удалось реально доказать, что укрывательство отдельными участниками обследований было общим правилом, а не исключением из него. Последнее куда более вероятно, ведь в реальности между результатами выборочных обследований и налогообложением связи не было: его ставка не зависела от показаний крестьян. И крестьяне это понимали, о чём свидетельствуют их же жалобы на неправильное определение количества объектов обложения в их хозяйствах при установлении ставок налога. Если бы крестьяне заведомо и массово искажали подаваемые данные, то такие жалобы на их неправильность как раз и стали бы редкостью, что не так.

Другие ведомства также имели свои механизмы и методы сбора статистических исследований, но они, увы, не выглядят надёжно. Например, источником урожайных данных Народного комиссариата финансов (НКФ) служили «поселенные списки»: они ежегодно составлялись на местах для распределения единого с/х налога между отдельными крестьянскими хозяйствами и включали в себя данные о населении, размере посевных площадей (по культурам), обеспеченности скотом и пр. Само руководство НКФ не очень высоко оценивало качество списков, указывая на грубые ошибки их составления. А таких было много, и вызывались они и тем, что результаты объектов учёта должны были соответствовать спускаемым сверху «контрольным цифрам», и тем, что такие цифры, например, посевных площадей определялись ещё до начала полевых работ.

Похожие сложности возникали и у Наркомата земледелия (НКЗ), организационная и методологическая структура статистики которого вообще не особенно ясна. Однако точно известно, что НКЗ имел сеть добровольных корреспондентов численностью 3 тысячи человек, в то время как у ЦСУ, напомним, их было 40 тысяч. Сами работники НКЗ не могли объяснить методику своих статистических исследований, а бывало и так, что местные органы НКЗ выдавали за свои искажённые данные ЦСУ. Абсолютно закономерно, что НКЗ был прямо заинтересован в завышении данных о посевных площадях, ведь его низовые структуры были связаны конкретным планом по их росту в крестьянских хозяйствах.

Отчётные данные многих государственных и кооперативных хлеботорговых организаций того периода содержали ошибки подсчёта: одни и те же партии зерна могли проходить в отчётах несколько раз, а иногда и вовсе осуществлялись прямые приписки.

Выходит, что, кроме данных ЦСУ, у нас нет хоть сколько-нибудь полной картины происходящего в сельском хозяйстве первой половины 1920-х годов в Советской России. Сложная ситуация в экономике и политической сфере, жаркие дискуссии по вопросу статистики в сельском хозяйстве, вероятнее всего, привели к тому, что ЦСУ, обладавшее наиболее полными и наиболее достоверными данными, пошло на политические уступки. Как мы ранее отмечали, сотрудники ЦСУ стали вносить в свои данные «поправки на недоучёт». Сегодня они вызывают большие сомнения, а многие исследователи, как, например, уже упомянутый историк И. В. Кочетков, говорят о необходимости исследовать цифры ЦСУ в первозданном виде, выкинув из них «поправки».

Следует сказать, что прочие исследователи говорят о том, что «поправки на недоучёт» действительно были необходимы и в целом соответствовали реальной картине. Особенно это касается второй половины 1920-х годов, когда статистические исследования и анализ полученных данных стали выходить на куда более серьёзные обороты. Так, историк С. А. Нефёдов в своей монографии «Аграрные и демографические итоги сталинской коллективизации» указывает, что, начиная с 1925 года стали проводиться контрольные обмеры посевных площадей, приобретавшие постепенно всё большие масштабы. В 1927 году было обмерено около 1,08 % всех посевов, и при этом оказалось, что зафиксированный таким образом недоучёт на 1–3 % превосходит недоучёт, установленный при бюджетных обследованиях[285]. В итоге в 1928 году Экспертный совет по оценке хлебофуражной продукции и хлебофуражного баланса СССР при ЦСУ пересчитал посевные площади 1925–1926 годов, внеся поправки.

Систематическая работа ЦСУ по построению хлебофуражных балансов для подтверждения собственных данных, полученных в результате бюджетных обследований (весенних и осенних) крестьянских хозяйств, стала вестись в период 1925/26–1928/29 с/х годов. Балансы были нескольких видов.

• «Предположительные» («перспективные») имели прогнозный характер. Такой баланс строился в начале хозяйственного года на основании данных о валовом сборе, полученном без учёта материалов бюджетных обследований. Эти данные были предварительными, и перспективный баланс уточнялся в течение года при получении новых данных. Данные о расходах (нормы питания, расход на фураж) брались за предыдущий год, если баланс не сходился, то они корректировались.

Баланс брался за основу для составления государственного плана на следующий год. В результате постепенного получения материалов бюджетных обследований о действительных нормах питания, расходах на фураж, о посеве и урожае, а также их обработки, составлялся «предварительный отчётный баланс».

• «Предварительный отчётный баланс» появлялся ещё до окончания полной обработки получаемых в течение года данных, до стыковки расхода и прихода. Понятно, что для понимания того, что происходит в сельском хозяйстве здесь и сейчас, а также для корректировки текущих планов он был необходим.

• «Контрольный баланс» (он же – окончательный) был готов, как правило, только спустя два года после сбора урожая. В 1920-е годы в этом балансе за наиболее надёжные параметры брались нормы потребления населения, кормления скота и урожайности, а валовая продукция и посевы рассчитывались как их производные. Понятно, что полученные таким образом данные о валовом сборе часто отличались от предварительных (и иногда достаточно серьёзно).

Оценивая балансы, необходимо помнить, что предварительные данные того периода публиковались и в статистических справочниках. К сожалению, нередко это происходило без уточнения, что данные неполные / неточные. Это создавало и создаёт по сей день сложности для историков и экономистов, изучающих вопрос. Для того чтобы разобраться, какие цифры можно считать окончательными, необходимо сличать их с другими: например, в «Статистическом справочнике СССР за 1928 г.» опубликованы хлебофуражные балансы за 1925/26–1928/29 годы[286].

Аналогичные балансы имеются и в фондах Российского государственного архива экономики (РГАЭ)[287], и особенность заключается в том, что, сравнивая их, можно заметить, что данные РГАЭ за 1925/26–1926/27 годы уточнены. В качестве уточнений выступили дополнительные материалы по учёту сбора на землях, приписанных к городам. Таким образом, балансы РГАЭ дают более точные балансы, которые отличаются от опубликованных и обладают большими подробностями.

Источниковедческий анализ по теме коллективизации крайне сложен не только в силу ненадёжности ряда источников, необходимости их серьёзной проверки, но и в связи с ангажированностью темы. Исследователь, как ни старайся он быть объективным, всё же подвержен колебаниям повестки как в обществе и государстве, так и в научной среде. Хотя, конечно, при идеальной картине мира его задача – оценивать только совокупность фактов, а не домыслов, абстрагируясь от влияния идеологий.

Переходя более детально к теме, стоит сказать, что Россия была страной многоликой, и влияние в ней географического фактора обусловило то, что крестьянство в разных частях империи имело разный менталитет. Суровый климат центральной части России приучил крестьян к общинной жизни, а в период крепостного права такая традиция всячески поддерживалась помещиками. Крестьяне, будучи не в состоянии прокормить себя на своих наделах, мечтали отнять у помещиков землю (провести так называемый «чёрный передел»), а не имея возможности это сделать, уходили в города. Города росли, промышленность развивалась, однако вовсе не теми темпами, чтобы прокормить всех безземельных и безработных.

Города центральной части России получали хлеб преимущественно с юга страны (пока в центре голод был обычным явлением, хлеб Причерноморья, например, в колоссальных масштабах шёл на экспорт), а традиции южного крестьянства отличались от традиций крестьян других территорий. Крестьяне на Северном Кавказе или Украине в основном распоряжались своими землями свободно и были вольны в хозяйственной деятельности.

На деньги от экспорта в Россию, в том числе на юг, завозили товары из Европы, и только небольшая часть экспортных доходов шла на развитие промышленности. После начала Первой мировой войны, которая обрушила экспортные связи, русская промышленность оказалась не в состоянии выдавать достаточное количество потребительских товаров. Деньги обесценивались стремительными темпами, в промышленных центрах стала ощущаться нехватка хлеба, начались голодные бунты, один из которых стал причиной Февральской революции 1917 года.

Однако Февраль ничего не дал крестьянам – решение земельного вопроса, самого злободневного и больного, утонуло в спорах социал-демократов и либералов о сути необходимой реформы. Октябрьская революция выразила чаяния крестьян, а советская власть немедленно заявила о переходе всей земли трудовому народу. В начале 1918 года в жизнь был проведён закон о социализации земли, что подтверждает (вопреки антисоветским агиткам) факт выполнения большевиками обещания дать землю крестьянам.

Парадокс заключался в том, что значительно приобрели от аграрной реформы крестьяне потребляющих губерний, которые до этого не были обеспечены землей (на юге земельная прибавка была незначительной). Но даже в новых условиях крестьянство потребляющих губерний не могло обеспечивать себя хлебом полностью.

Необходимость накормить голодающие города привела к пролонгации политики продразвёрстки, которая впервые была осуществлена ещё при царе (тут следует вновь вспомнить антисоветскую ложь о том, как злобные большевики «впервые» ввели продразвёрстку). В ответ на это крестьяне юга восстали: повстанцы грабили города, устраивали еврейские погромы[288]. Кстати, генерал Деникин любопытно охарактеризовал всю суть тогдашней Гражданской войны следующим образом: «Голодный север шёл походом на сытый юг, а юг отстаивал… своё благополучие»[289].

Сложность крестьянского вопроса на юге, а также общая неготовность сельского хозяйства России к социалистическим преобразованиям были причиной такого высказывания В. И. Ленина: «Надо опираться на единоличного крестьянина, он таков и в ближайшее время иным не будет, и мечтать о переходе к социализму и коллективизации не приходится»[290].

Однако несмотря на стремление большевиков к крупному коллективному хозяйству в деревне – всё же крестьянство получило то, ради чего сражалось, – помещичьи земли были поделены между ними. Что касается потребления, то между историками по сей день нет однозначной позиции, увеличилось ли оно или нет. Как мы отмечали ранее, ключевым документом, демонстрирующим размеры производства и потребления, являются хлебофуражные балансы различных ведомств.

Взглянем на балансы, находящиеся сегодня в фондах РГАЭ[291], а также сводные сравнительные таблицы, представленные в работе историка Нефёдова:

Стоит отметить, что в сравнительной таблице данные относятся к разным территориям, так как для довоенного периода это 53 губернии европейской части России, а для 1920-х годов – вся территория СССР. В любом случае ясно, что после 1922 года производство зерновых на душу населения сократилось, что объяснимо: в перенаселённой европейской части России все пригодные земли уже были распаханы, потому посевы здесь могли идти лишь на убыль. Относительно освоения других земель, например азиатской целины, – для этого требовались огромные средства, которых просто не было ни у государства, ни у населения.

Вместе с этим в ходе демографического взрыва численность населения превысила довоенный уровень. Вместе с невозможностью увеличить урожайность уменьшение душевого сбора фактически было предопределено.

Для сравнения мы можем взять такую величину, как остаток на потребление (других сравнимых показателей в дореволюционный период мы не найдём). Остаток на потребление – это общие расходы на потребление в пищу, а также зерно, идущее на фураж, самогон, потери и накопление. Так, в 1925/26–1928/29 годах остаток на потребление был больше на 20 %, чем в 1909–1913-м, а по сравнению с 1908–1911-м – на 40 %. Почему остаток на потребление так существенно вырос?

Главная причина – переход земли из помещичьей собственности в руки крестьян, исчезновение земельной ренты, а также практически полная остановка экспорта зерновых (ранее экспорт оценивался в 20–25 % чистого сбора). Однако дело не только в этом: сказались и итоги агротехнической модернизации, вот только не в области возделывания зерновых, а в части выращивания картофеля. Таким образом, вывод очевиден: после окончания кризиса потребление крестьянами хлеба увеличилось.

Однако, исходя из данных приведённой выше таблицы, заметно, что с животноводством ситуация складывалась хуже. В период революционных потрясений число лошадей сильно уменьшилось, и в результате к 1927 году оно было ещё на ¼ меньше, чем в 1916-м. Это объяснялось многими причинами: лошадь в условиях голодных времён было трудно содержать (постоянное содержание лошади фактически было нерентабельным), владельцы двух и более лошадей зачислялись в кулаки и вынуждены были платить повышенные налоги.

По обследованию от весны 1925 года, 51,8 % хозяйств обрабатывались с помощью своего рабочего скота, 26,9 % – наёмным скотом, а 15,1 % – «супрягой» (вскладчину с другими крестьянами). Прочие хозяйства использовали смешанные способы обработки.

Положение в молочном животноводстве было совершенно иным, ведь содержание коровы обходилось дешевле и выгоднее. Цены на молоко и мясо сильно выросли по сравнению с закупочными ценами на зерно со стороны государства. Поэтому поголовье коров было восстановлено к 1927 году и даже выросло на 12 % по сравнению с 1916-м.

В результате основные крестьянские заработки (именно в денежном выражении) складывались из продажи продукции животноводства, а также подработок вне своего хозяйства. Средняя зарплата за месяц у взрослого мужчины-сельхозработника составляла 22 руб., а у промышленных рабочих в городах – 62 руб.[292]. Отсюда понятно, что в 1920-е годы многие стали так называемыми «отходняками», то есть постоянно жили и трудились в городах, при этом посылая деньги в деревню[293]. Закономерно существенной была и разница между доходами рабочих семей и крестьянских: в среднем рабочие семьи имели доход в 2,5–3 раза больше. В значительной степени этот факт объясняется и политикой советской власти, для которой пролетариат был опорой и которому требовалось обеспечить высокие заработки в первую очередь.

При этом и потребление у тех и других видов семей (рабочих и крестьянских) также разнилось[294].

Из таблицы видно, что горожане потребляли в два раза больше мяса, чем деревенские; сильно больше молока и яиц, однако меньше хлеба. С учётом расходов на квартплату и налоги выходит, что реальная заработная плата советского рабочего в Москве того периода примерно соответствовала, например, реальной заработной плате рабочего в Берлине.

Возвращаясь к деревне, стоит сказать, что от региона к региону ситуация имела свою специфику. Например, на Урале картофель, в отличие от центральных районов, не получил такого распространения. Зато более высоким было душевое потребление зерна на фураж (251 кг вместо 157 в Черноземье), что обусловливалось большей численностью скота. Кроме того, данные бюджетных обследований говорят о том, что доходы крестьянских хозяйств на Урале были ориентировочно на 30 % выше, чем в центре[295].

Значительная часть сельскохозяйственных проблем была связана с аграрным перенаселением. Известный экономист В. Воронцов ещё в дореволюционную эпоху справедливо замечал следующее: «Если для примера допустить, что 5 млн взрослых мужчин, которые, согласно нашему расчёту, не нужны ни для какого занятия, получат возможность устроиться на земле (а это предложение недалеко от истины), то площадь, для обработки которой достаточно 12 млн мужчин, распределится между 17 млн, и рабочий участок каждого сократится на 30 %»[296]. Из этого умозаключения Воронцова выходит, что в России уже того периода было 5 млн «лишних» мужчин трудоспособного возраста.

Проблема аграрного перенаселения серьёзно беспокоила и советскую власть. Подсчеты НИИ землеустройства и переселения предусматривали вот такие нормы производительности труда: 5 и 4 га. При этом получались результаты, приведённые ниже[297]:

Необходимо учитывать, что аграрное перенаселение носило выраженный сезонный характер. По подсчетам С. Г. Струмилина, зимой без работы оставалась ¼ всей рабочей силы сельского хозяйства, но в период уборки урожая избыток сменялся дефицитом. Мужчины, ушедшие на заработки в город, к жатве старались вернуться на село, что мешало им стать постоянными работниками в городе.

Излишки рабочей силы приводили к хронической недозагруженности работников, привязанных к своему земельному наделу, и, по расчетам Л. Е. Минца, выходило, что рабочие дни на селе составляли таким образом лишь 55 % дней в году, а благодаря обилию самогона в деревне праздники сопровождались буквально массовыми запоями. Также опираясь на бюджетные исследования, Минц подсчитал, что в 1925/26 году в СССР не использовалось почти 16 % потенциального труда (то есть труд 8,3 млн работников). Несмотря на такое положение, в массе своей крестьяне всё же были обеспечены пропитанием, и большинство из них в подработках не нуждалось.

Создаваемой промышленности жизненно необходимы были рабочие, а особенно – квалифицированные рабочие. Сезонными подработками решить проблему было невозможно, поэтому требовалось устранить дефицит рабочей силы в деревне. Как это можно сделать? В первую очередь, конечно, посредством внедрения уборочных машин, которые были дороги для мелких крестьянских хозяйств. Отсюда ясно, что внедрение машин буквально требовало не только помощи государства, но и больших государственных вложений, а также серьёзной кооперации крестьянских хозяйств.

В центральных районах страны проблемы по части агротехники были тесно связаны с аграрным перенаселением: рост населения вызывал почти полную распашку подходящих земель ещё до революции. Позднее, к 1930 году, например, распаханность Центрально-Чернозёмного района составляла 75,3 %. Такой высокий процент распашки приводил в числе прочего к сокращению лугов, сенокосов и выгонов, в результате – недостаток сена и упадок животноводства.

Состояние агротехники у крестьян до революции и после, в период НЭПа, практически не изменилось. Используемая ими система трёхполья предполагала, что поле, находящееся под паром, удобряется навозом. Логично, что для этого необходимо держать много скота, а значит, иметь в наличии большие площади пастбищ. Причём в идеале, по подсчетам агрономов, площадь пастбищ должна быть в три раза больше площади полей[298]. Такое соотношение можно было отыскать разве что в северных заволжских областях нашей страны.

Земледелие в нечерноземной полосе требовало большого количества удобрений и многократной вспашки. В черноземной полосе, например, крестьяне полагались на естественное плодородие, однако и эти земли постепенно начинали истощаться.

При трёхполье озимые требовалось сеять по парам, однако в период НЭПа парами было обеспечено лишь 64 % озимых посевов. Поле, предназначенное под пар, в идеале нужно было пахать после уборки урожая, потом весной и потом осенью, перед посевом озимых. Но при нехватке пастбищ крестьянам приходилось весной и в начале лета пасти на парах скот, а значит, все сроки сдвигались. Такое запоздание уменьшало урожай озимых, по разным оценкам, на 17–20 %[299]. По данным 1927 года в РСФСР такие «ранние пары» занимали около 25 %, а по отдельным территориям ещё хуже – например, в Тамбовской губернии площадь «ранних паров» была не менее 30 % в этом же году.

Ещё одной проблемой, обусловленной аграрным перенаселением, стала проблема обеспечения мелкого крестьянского хозяйства тягловой силой. Н. Д. Кондратьев писал, что одна лошадь могла обработать 6 га посева, однако в мелких хозяйствах нагрузка на неё была менее 2,7 га[300]. В то же время стоимость содержания лошади оценивалась примерно в 200–220 руб. в 1920-х годах, а стоимость её работ в хозяйствах с посевом до 4 га не превосходила 80 руб. (таких хозяйств, к слову, было порядка двух третей). Иными словами, держать лошадь таким крестьянским домам было просто нерентабельно.

В результате бедняки и некоторые середняки сокращали рацион скота, особенно зимой, что приводило к его деградации – воспроизведению малорослых и слабосильных лошадей. Пока в Америке средний вес лошади был 40 пудов, в Англии – 55 пудов, то в России – 18 пудов. Такие маловесные и слабые российские лошади плуг тащить просто не могли, в том числе поэтому до революции и долгое время после преобладающим пахотным орудием была соха. Она пахала не более чем на 12 см, в то время как плуг – на 25 см, да ещё и уничтожал сорняки за счёт выкорчёвывания пласта земли.

НЭП позволила заменить соху на железный плуг: его производство выросло в 1928/29 годах в 2,5 раза по сравнению с 1913 годом, достигнув 1,68 млн штук[301]. К 1928 году на каждые 100 хозяйств приходилось 40 плугов. В целом по стране конными плугами производилось около 89 % пахоты, а остальное пахали сохами. Сев производился вручную на 75 % и на 25 % конными сеялками.

Серьёзные потери урожайности можно связать также и с распространением болезней растений: одной из самых серьёзных считали «мокрую головню» – она поражала пшеницу в ряде губерний. И в отдельных случаях могла уничтожить до 30 % урожая. Для избавления от «головни» необходимо было протравливать семена перед посевом, что крестьяне делали крайне редко.

Проблемы урожайности были связаны также и со сбором: уборочные машины были большой редкостью, рожь обычно убирали серпом, а овёс косили. Около 56 % зерновых убирали конными жнейками и 44 % – косами и серпами. Косьба позволяла убрать яровые быстрее, однако большими были потери зерна – 16 % потерь против 4 % при уборке серпом. Ещё 5 % зерна терялось при его транспортировке на тока, и ещё 12 % – при обмолоте, который в основном производился вручную. Обмолот при помощи молотилок снижал потери до 8 %, но молотилок было исчезающе мало – одна на 46 хозяйств[302].

В итоге выходит, что суммарные потери при уборке урожая оцениваются в 15–23 %. Стоит понимать, что и это не итоговые цифры потерь (например, тут не учтены потери от осыпания зерна из-за длительной уборки).

В общую копилку сельскохозяйственных сложностей безусловно стоит ещё отнести чересполосицу, которая достигала в деревне крайней степени. Надел порой мог составлять и 40 полос, раскиданных по разным местам, а ширина полосы иногда доходила лишь до полутора аршин (1,07 м). По опросу 1922 года, 62 % крестьян были недовольны чересполосицей.

Осенью 1925 года ВЦИК и СНК РСФСР издали постановление «О мерах восстановления Центрально-Чернозёмных губерний в хозяйственном и культурном отношении». Постановление указывало на общий упадок Черноземья ещё до войны, который «в настоящее время выражается в большом количестве избыточного населения, увеличении безлошадности, сокращении посевных площадей и общей культурной и хозяйственной отсталости местного населения»[303]. Также это постановление узаконило вложение в сельское хозяйство Воронежской, Курской, Орловской и Тамбовской губерний 50 млн руб. в течение трёх лет, проведение землеустройства на 40 % (от всей площади землепользования), создание 3000 новых поселков, подготовку для их обеспечения водой 4000 колодцев и 1200 прудов, орошение 332 000 гектаров земель[304].

Это было важное постановление, как и последующие решения советского руководства по переустройству советской деревни, потому что консервативность крестьянских хозяйств и закоренелость проблем были таковы, что без решительного вмешательства государства преодолеть их было просто невозможно. Между тем времени оставалось не так много, ведь на советскую страну надвигался ещё и экологический кризис.

Экологический кризис был, по существу, предрешён отношением к сельскому хозяйству со стороны русской деревни ещё до революции, в том числе огромную роль сыграла бесконтрольная распашка земли. Историк В. В. Канищев и его ученики в своих работах писали о чудовищном масштабе нарастания экологического кризиса в Центрально-Чернозёмном районе[305]. Уже за период 1860–1900 годов были распаханы все удобные для сельского хозяйства земли, почва истощилась, производство зерновых культур стагнировало. Саратовский губернатор А. П. Энгельгардт так писал о состоянии экологии в центральных губерниях: «Частые неурожаи захватывают одновременно громадную посевную площадь. Леса вырублены. Сады гибнут. Реки обмелели, водные источники иссякли. Поля покрыты оврагами. Безлесье и многоовражье лишают плодородную землю влаги, понижая уровень почвенных вод, и не дают ей необходимой силы для того, чтобы противостоять зною и иссушающим ветрам. Засухи губят растительность полей и лугов; население беднеет, уходя с пустыми руками с трудовой нивы…[306]. Именно засуха породила «царь-голод» в 1889–1892 годах, излишняя смертность в период которого составила 1,75 млн человек[307].

Экологические трудности были связаны также и с широким распространением оврагов: например, в 1866 году овраги в Данковском уезде Рязанской губернии составляли 9 % всей площади, а к 1902 году уже 20 %[308]. Однако, если на степном юге экологические проблемы были вызваны именно отношением землевладельцев к природной среде, то в центральной части России они стали следствием аграрного перенаселения. Бесконтрольная распашка вызвала катастрофическое сокращение растительного и животного мира (одновременно повысив разнообразие насекомых-вредителей), искусственно изменялся рельеф местности, понижался уровень грунтовых вод, исчезали целые водоёмы. Засухи стали первым сигналом о начале экологического кризиса, и появились эти засухи задолго до прихода к власти большевиков – ещё в 1889–1892 годах. Далее засухи лишь усугубились: они ударили по стране в 1911, 1914, 1917, 1920–1921 годах. Последняя засуха вызвала страшнейший голод и гибель миллионов людей в Поволжье.

Интенсивность засух можно наблюдать на следующем графике[309].

Ширилась не только интенсивность засухи, увеличивался регион её распространения. Несмотря на то, что за 1925–1930 годы серьёзных засух не было, распашки продолжались, поэтому новое обострение экологического кризиса было предрешено. Это и случилось в 1930-е годы: тогда засухи нанесли удар в 1931, 1934, 1936, 1938 и 1939 годах, что закономерно отразилось и на уровне потребления. К слову, это очень важно учитывать, оценивая последствия коллективизации. Зачастую антисоветчики указывают на отсутствие серьёзного роста в уровне потребления населения, выставляя это как пагубность коллективизации, но при этом абсолютно забывают о сопутствующих факторах.

По сравнению с началом XX века в 1925–1928 годах роста душевого сбора зерна не было, но душевое потребление при этом выросло на 20 % за счёт сокращения экспорта. Один из руководителей ЦСУ, В. С. Немчинов, определил товарную часть хлеба для довоенного времени в 1300 млн пудов из 500 млн пудов валовой продукции. По его же данным, подобное соотношение для 1926/27 г. составило 630 млн. пудов из 4749 млн пудов.

Эти данные во многом послужили основой для программы коллективизации, а именно на них ссылался И. В. Сталин при её обосновании. После революции производящие районы (кроме Сибири) резко уменьшили вывоз хлеба: например, Центрально-Чернозёмный район в 9 раз, а Поволжье в 6,5 раз. К слову, такая высокая товарность до революции объяснялась тем, что крестьянам необходимо было продавать зерно для оплаты налогов, аренды и банковской рассрочки за земли.

Более подробные данные по ввозу и вывозу зерновых (в млн ц) можно увидеть в таблице[310]:

Теперь крестьяне нарастили его потребление, и встал закономерный вопрос: а как обеспечить снабжение растущих промышленных городов? После революции совокупная рента крестьян уменьшилась, однако даже при этом они умудрялись уклоняться от налогов, занижая размеры собственных посевов. В 1925/26 г. объёмы прямых налогов составили 467 млн руб.[311] Для оплаты такой суммы со стороны крестьян требовалось поставлять на рынок 73 млн ц хлеба (или других товаров) при средней цене в 6 руб. 40 коп. за 1 центнер[312]. Однако в этот же период 19 млн ц хлеба шло на экспорт, а на снабжение городов и армии оставалось не более 54 млн ц, чего было явно недостаточно.

Сокращение экспорта в новых условиях било по возможности закупок промышленного оборудования, а именно хлеб (как основной экспортный товар) рассматривался советским руководством в роли инструмента обеспечения индустриализации. По скромным подсчетам, необходимо было ежегодно вывозить 200–300 млн. пудов (или 33–49 млн ц) для получения нужных объемов валюты[313]. Советская власть приняла решение о снижении закупочных цен в период 1926/27 г., а на следующие год поставлена цель – удержать цены на таком уровне.

Но в 1927 году, как мы уже отмечали, урожай был хуже предыдущего года, частные цены, как следствие, выросли, став на 60 % выше государственных, а значит, и крестьяне буквально отказались продавать зерно государству по низким ценам. Многие кулаки перекупали хлеб у бедных крестьян, чтобы продать дороже на рынке или государству, но тогда, когда оно поднимет закупочные цены.

За довольно высокие рыночные цены крестьяне стали продавать и другие товары (например, продукцию животноводства). В итоге, как писал заместитель финансов М. И. Фрумкин, «при слабом налоге крестьяне получили полную возможность не только покрывать все свои платежи, но также осуществлять покупку промтоваров, имеющихся в весьма умеренном размере, не прибегая к продаже хлеба». Кроме того, на руках у крестьян имелось серьёзное количество свободных денег (по разным оценкам, около 1 млрд руб.).

Для снабжения городов, армии, а также районов производства технических культур государству нужно было иметь 82 млн центнеров хлеба, к январю же было закуплено лишь 50 млн ц. Начались перебои с поставками, у магазинов в городах выстроились огромные очереди, участились волнения в обществе. В таких условиях власти прибегли к радикальным мерам – введению в действие статьи 107 УК РСФСР, которая предусматривала лишение свободы на срок до трёх лет лиц, виновных в злостном повышении цен на товары путём «скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок». В итоге с помощью таких решений властям удалось выполнить план хлебозаготовок и обеспечить снабжение городов.

Реакция крестьян была ожидаемой – сокращение посевов. В итоге к 1928 году посевы сократились на 9,2 % на Северном Кавказе и на Украине на 7,7 %. В реальности сокращение, конечно, было ещё более серьёзным, что сулило очередные проблемы хлебозаготовок.

К осени 1929 года закупочные цены государства были повышены, но заготовки вновь шли плохо. По всей потребительской полосе нашей страны пришлось ввести нормированное снабжение, и потому весной 1929 года возобновилось применение чрезвычайных мер, включая статью 107 УК. Тем не менее закуплено было только 108 млн центнеров зерна – меньше, чем годом ранее, что ухудшило снабжение городов и вызвало волнения рабочих[314].

Уже следующая заготовительная кампания (1929/30 г.) началась с отказов крестьян продавать хлеб и с конфискаций зерна у кулаков. Тогда же вышла знаменитая статья И. В. Сталина «Год Великого перелома», в которой провозглашалась задача «ликвидация кулачества как класса». Осень 1929 года характеризовалась забоями со стороны кулаков скота, бегством их из деревень и распродажей имущества.

Так, система низких закупочных цен вызвала ожесточённое сопротивление крестьян, и, чтобы не дать городам и армии буквально погибать от голода, пришлось создать иную систему изъятия хлеба. Такая система на отдельных территориях уже существовала, и это были колхозы.

Чуть ранее мы подвели итоги предварительному описанию крестьянского сельскохозяйственного труда. И итоги эти были неутешительные: единоличное хозяйство дореволюционного периода и даже НЭПа было исторически обречено. Требовалась аграрная модернизация, которая в случае советской деревни была возможна лишь в форме государственно-кооперативных или крупных фермерских хозяйств. Однако последний вариант не подходил: во-первых, такой переход мог затянуться на десятки лет, во-вторых, в этом случае затруднительно или вовсе невозможно было извлекать из сельского хозяйства ресурсы для индустриализации. А индустриализация была не просто необходима – она была жизненно необходима, если существовало намерение сохранить страну.

Промышленная революция дала западным странам технику, новое оружие, фундаментальные инновации. Такие изменения всегда вызывают в мире в целом волну завоеваний, а тем, у кого таких технологий нет, требуется как можно скорее их заполучить. Вся атмосфера была насыщена ожиданиями войны, и в этих условиях принятие решения о форсированной модернизации можно считать единственно верным.

Советской стране требовалась мощная индустрия, заводы, промышленные города. Для этого необходимо было перемещать миллионы сельскохозяйственных работников в города, обеспечивать их хлебом, а значит, увеличивать производство сельскохозяйственной продукции, что при отсталой агротехнике было невозможно. Сельское хозяйство нужно было механизировать.

По плану создание совхозов должно было стать первым шагом к коллективизации и модернизации сельского хозяйства. Очень многое советское руководство будет перенимать из американского опыта, а именно – из опыта американской агротехнической революции, давшей начало масштабному использованию тракторов и зерноуборочных комбайнов.

Однако для столь масштабной механизации требовались вложения, и вложения очень немалые. По плану первой пятилетки, на строительство заводов, производящих машины для сельского хозяйства, выделялось более 234 млн руб. (выходит, порядка 30 % всех вложений в машиностроение)[315]. Намерения были серьёзные, кроме того, по расчетам первичная механизация должна была высвободить 15 млн работников. Однако загвоздка в том, что городу на данный момент столько просто не требовалось.

Поэтому, в соответствии с планом, основная масса высвобождаемой рабочей силы должна была остаться в деревне, и её планировались использовать для интенсификации сельского хозяйства. Например, имели намерение многократно обрабатывать пашню и посевы, создавать большое число животноводческих ферм, возделывать трудоёмкие культуры и многое другое. Даже при таких планах предполагали, что к 1932 году проблема аграрного перенаселения не будет решена, и в деревне сохранится излишек рабочих рук, оцениваемый примерно в 2,6 млн рабочих[316].

Наконец, коллективизация планировалась как мера постепенная и добровольная. Уже заготовительный год 1928/29 показал, что зажиточные крестьяне вовсе отказываются продавать хлеб по низким закупочным ценам, отчего города испытывают его нехватку. И тогда 6 января 1930 года ЦК ВКП(б) публикует постановление «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»[317], в котором было указано, что «сдерживать развитие коллективного движения из-за недостатка тракторов и сложных машин» нельзя. Получается, что советская власть чётко постановила: коллективизацию можно проводить и ускорять её темп уже сейчас, при имеющейся технической базе.

Но делалась важная оговорка следующего содержания: «Вместе с тем ЦК со всей серьёзностью предостерегает парторганизации против какого бы то ни было “декретирования” сверху колхозного движения, могущего создать опасность подмены действительного социалистического соревнования по организации колхозов игрой в коллективизацию»[318]. Однако, несмотря на это, в газетах началась активная кампания за быструю коллективизацию, она же развернулась и в регионах. Ш. Фицпатрик писал: «Коммунисты и комсомольцы толпами хлынули на село, чтобы разделаться с кулаками, коллективизировать деревню, закрыть церкви и вообще втащить отсталое крестьянство за шиворот в XX век»[319]. Под таким нажимом уже к 20 февраля в колхозы вступили 53 % крестьян, а в ряде территорий, например на Урале, больше – 66 %. Вместе с тем такие колхозы на практике зимы 1930 года были в основном устроены по принципу коммун и предполагали обобществление не только земли, но и рабочего скота, птицы и прочего, что ЦК не рекомендовал.

Параллельно с привлечением в колхозы проводилось «раскулачивание». Новая крестьянская война была вполне реальной перспективой – беднейшее крестьянство ненавидело зажиточное, что могло привести к радикальным последствиям. В ЦЧО, где предполагали самое активное сопротивление, было при помощи бедноты и частично середняков «раскулачено» 3,6 % крестьянских хозяйств, а имущество кулаков досталось колхозам. Стоит сказать, что имели место и перегибы: так, иногда раскулачивали и середняков. А сам процесс раскулачивания часто сопровождался закрытием местных церквей и конфискацией церковных ценностей.

Бедняки, особенно молодёжь, воспринимали это с большим энтузиазмом: например, в Горловке на площади сожгли 4000 икон, а вокруг полыхающих костров веселились около 15 тысяч человек[320]. Однако, конечно, для большой части населения разорение церквей стало ударом.

Нежелание передавать колхозам своё имущество, но вместе с тем фактическая невозможность его сохранить в нормальном состоянии приводили к тому, что многие крестьяне стали забивать свой скот. Численность лошадей в стране уменьшилась с 24,2 млн в 1928 г. до 20,9 млн к 1930 г., а численность коров – с 30,7 млн до 26,7 млн[321].

Важно, что в целом беднота советские лозунги поддерживала. Как сообщал советский партийный и государственный деятель И. М. Варейкис, «беднота поддерживала лозунги партии, активно участвовала в колхозном движении и настроена была резко против кулака»[322]. А вот с середняками было закономерно куда сложнее: «Большинство середняков отрицательно смотрят на колхозы под влиянием кулаков, как на барщину». Об этом писали чекисты Рязанской губернии в своих сводках[323].

Волнения нарастали, а их эпицентрами стали Украина, Северный Кавказ и Центрально-Чернозёмная область. ЦК ВКП(б) позднее признавал, что «если бы не были тогда незамедлительно приняты меры… добрая половина наших “низовых” работников была бы перебита крестьянами»[324]. 2 марта 1930 года была опубликована статья И. В. Сталина «Головокружение от успехов», которая как раз и указывала на перегибы со стороны местных руководителей в отношении «насаждения колхозов силой».

Уже 14 марта ЦК ВКП(б) принимает постановление, запрещающее закрывать церкви в административном порядке[325]. Вместе с этим разрабатывается и «Примерный устав сельскохозяйственной артели», гарантировавший крестьянам возможность иметь одну корову и мелкий скот[326]. Насильственные методы приведения крестьян в колхозы прекратились, и начался массовый исход из них. Так, к 20 июля 1930 года в колхозах ЦЧО осталось только 15 % крестьян, а в уральских колхозах – 25 %[327]. В целом это подтверждает консерватизм крестьян, склонных к ведению хозяйства традиционным образом, в основном не понимающих и не принимающих новых форм и методов, значительно повысивших бы эффективность их труда.

Конечно, последствия первых шагов на пути к коллективизации свидетельствуют и о том, что ЦК, пресса и местные органы сработали несогласованно. Отсутствие опыта и игнорирование на местах изначальной директивы ЦК привели к попытке форсировать вступление крестьян в колхозы. А стихийные действия самих крестьян-бедняков вылились в том числе в погромы церквей. На местах сами коммунисты действовали сообразно своим представлениям о степени обобществления в колхозах, отсюда часто обобществлялось просто всё – до последней курицы.

В любом случае урожай 1930 года был отличным, превысившим даже рекордные показатели урожая 1913 года. А в 1930/31 г. заготовили 228 млн ц зерна – больше кризисного 1928/29 г. в два раза. Это дало возможность направить зерно на экспорт и обеспечить им промышленные центры. Экспорт в 1930/31 г. составил 58,3 млн ц (годом ранее – 13,3 млн ц). Стоит сравнить эти показатели с аналогичными показателями успешного 1913 года: тогда экспорт хлеба равнялся 126,1 млн ц, при этом доля хлеба во всем экспорте составила 45 %, что было куда больше текущих лет – в 1930/31-м экспорт хлеба составил только 22 % от всего экспорта[328].

Это говорит об изменении самой структуры экспорта. При этом сами советские руководители постоянно подчёркивали роль хлеба в экспорте в условиях общего падения цен на экспортные товары. А экспорт, как мы уже не раз замечали, был важен для продолжения коллективизации и индустриализации.

Серьёзные вопросы, ставшие камнем преткновения между властью и крестьянами в начальный период коллективизации, – обобществление их хозяйств и нормы сдачи хлеба. Норма сдачи хлеба летом 1930 года была установлена в ⅓ валового урожая, ещё ¼ взималась за работы, производимые машинно-тракторными станциями (МТС), если колхоз пользовался их услугами. Реальные цифры говорили о следующем: 35 % всего зерна было сдано на Украине, 45 % – на Северном Кавказе. Выдано по трудодням соответственно 24 и 20 %. В ЦЧО на потребление и фураж было выдано 28,4 % валового сбора (хотя до коллективизации на потребление шло 33,6 %, плюс на фураж – 19,3 %). Выходит, что доля потребления зерна в крестьянских хозяйствах уменьшилась.

Однако серьёзные цифры урожая 1930 года помогли справиться с нагрузкой. Душевой доход в колхозах был тогда выше, чем у единоличников, ведь первые имели больше земли, а также куда эффективнее использовали имевшийся у них рабочий скот. После обещаний со стороны власти оставить крестьянам приусадебные участки, корову и мелкий скот, те активнее стали вступать в колхозы. Немалую роль играло обложение зажиточных хозяйств индивидуальным налогом, повышенными хлебопоставками.

Здесь всё же стоит отметить, что не только налоги являлись финансовым бременем, которое было возложено на плечи крестьян. В тот период государство, желая привлечь средства для проведения индустриализации, активно реализовывало политику государственных облигационных займов. В период первой пятилетки такие займы обеспечивали около 10 % всего государственного бюджета СССР. Ясно, что такие займы были добровольными, но их пропаганда шла самым активным образом, и крестьяне вовлекались и покупали государственные облигации. В соответствии с докладом Наркомфина «Денежные доходы, расходы и платежи деревни в 1930/31 г.»[329], по итогам 1931 года оказалось, что колхозники в бюджет платили больше единоличников. В среднем платежи единоличника-середняка составляли 172 руб. 20 коп., а колхозников – 195 руб. 40 коп.

Наконец, большой вклад внесло и появление тракторов, которыми обладали МТС, а значит, и колхозы. Это стало убеждать крестьян, что именно за тракторами будущее, и, как писал позднее Л. М. Каганович, именно после этого они пошли в колхоз.

В этот раз никакого нажима на крестьянство не было, и массовых протестных выступлений с их стороны, как следствие, тоже. На 1 апреля 1931 года в колхозы по стране было объединено 42 % хозяйств, к началу июня – 53 %. На отдельных территориях цифры были ещё выше, например, на Урале – 60 %. К 20 ноября общий процент коллективизации достиг 62 %.

Правда, вступая в колхозы и несмотря на запрет, крестьяне продолжили забивать скот. Число рабочих лошадей снизилось до 19,5 млн голов, а коров – до 24,4 млн голов[330]. Ситуация осложнялась и сложными погодными условиями, восточные районы поразила засуха, произошло снижение урожайности. В центре точных сведений о размере урожайности не было, ведь ранее мы говорили о том, что сборы определялись балансовым методом, а значит, цифры могли быть получены лишь после окончания хозяйственного года, то есть только через год после сбора урожая.

В мае 1932 года ЦУНХУ выдало данные о сборах, которые составили 684 млн ц, что оказалось на 100 млн ц выше первичных и неточных данных от августа 1931 года. Однако при составлении плана хлебозаготовок адекватных данных ещё просто не было, ведь план утверждался на октябрьском пленуме ЦК 1931 года. Его подняли на 245 млн ц по сравнению с 1930-м. Наращивание сбора хлеба было необходимо для форсирования индустриализации.

Однако точные цифры 1931 года показали недостатки организации работы, которые ещё не могли позволить повышать эффективность сельского хозяйства. К таким недостаткам можно отнести, например, небрежный уход за техникой, отсутствие нормального учёта зерна, нарушение агротехники (отказ от паров, уменьшение глубины вспашки и мн. др.).

Запланированные нормы изъятия хлеба на 1931/32 сельскохозяйственный год были дифференцированы от региона к региону: в потребительской полосе они были небольшими, а вот в производящей – довольно серьёзными (для колхозников Северного Кавказа, например, составили 2,67 ц/га, для единоличников – 3,06 ц/га)[331]. Такой уровень хлебозаготовок превосходил аналогичную норму 1930 года в ⅓ валового сбора, что не могло не вызвать противодействие со стороны крестьян. И вновь голодный Север шёл на сытый Юг, чтобы накормить города.

Поволжье, отчитываясь о серьёзных ударах засухи, добилось снижения показателей поставок, а вот на Украине засухи не было, поэтому первый секретарь ЦК КП(б)У Станислав Косиор заявил, что, несмотря на отсутствие достоверных цифр об урожайности, план заготовок вполне реален. Местные коммунисты и колхозники так не считали, однако в разных колхозах ситуация была различной, потому определить, имеет ли место утайка зерна, или же урожайность действительно низкая, было крайне сложно.

План в целом не выполнялся, положение с поставками в города было тяжёлым. В январе 1932 года пленум ЦК постановил, что районы, которые выполнили план, должны выдвигать встречный и продолжать сдачу хлеба[332]. Это решение было во многом губительным, ведь, по заявлению того же Косиора, «в хороших, добросовестных колхозах значительная часть хлеба, предназначенного на личное потребление, была изъята по хлебозаготовкам, а те, кто работал плохо, кто утаивал, отделались выполнением 50–60 % плана»[333].

Весной на Украине начался голод, но Косиор сообщал Сталину, что голодают якобы лишь «отдельные села», что это результаты «перегибов». Реакция Сталина была жёсткой: «Похоже на то, что в некоторых местах УССР советская власть перестала существовать»[334]. Ряд местных руководителей попали под суд, а вопрос об отстранении от должности Косиора встал как никогда остро. Украине была оказана срочная помощь с продовольствием – для этого пришлось закупать зерно за границей, ведь своих запасов в нужном объёме просто не было.

Жёсткие хлебозаготовки вызвали волну уходящих из колхозов крестьян: к осени 1932 года более миллиона хозяйств их покинули. Активизировались кражи в колхозах. Каганович писал Сталину, что Украина стоит перед опасностью «стихийной, неорганизованной уборки и расхищения хлеба с полей»[335].

Ошибки заготовительной кампании 1931 года Сталин признавал всегда. План хлебозаготовок на 1932 год был уменьшен и составил 181 млн ц для колхозников и единоличников. Для Украины он составил 58,3 млн ц (годом ранее – 71,1 млн ц). Это, конечно, привело к снижению темпов индустриализации.

Однако даже такие цифры хлебозаготовок с учётом реальных их показателей были для колхозников слишком высокими. В отдельных районах они вызвали у местных руководителей панику. Как сообщало украинское ГПУ, «доведение планов… вызвало у ряда работников упадочные и панические настроения»[336]. Ряд сельсоветов на Украине отказались принимать планы. Аналогичная ситуация сложилась и на Северном Кавказе, где ещё и ударила засуха, и урожай был хуже прошлого года.

Панические настроения вызвали волну краж, зерно стали прятать в ямах-схронах, многие колхозники перестали выходить на работу. В итоге хлеб остался гнить в поле нескошенным… или гнил неправильно спрятанным в ямах. В результате уже первые сообщения о хлебозаготовках показали, что в июле на Украине сдано в семь раз меньше хлеба, чем годом ранее. Сталин принял решение ещё снизить для Украины план, определив его в 51,7 млн ц[337]. Решение попытались довести до крестьян, но было уже поздно.

Все действия крестьян не улучшали ситуацию, а ухудшали её, прежде всего ударяя по самим хозяйствам. Пока крестьяне проводили «итальянскую забастовку», голодали рабочие и Красная армия, – это была своеобразная война с советской властью, как утверждал сам Сталин. Началась буквально война за хлеб.

Выходит постановление ЦК партии Украины: «Во всех районах немедленно организовать изъятие от отдельных колхозников и единоличников хлеба, разворованного у колхозов и совхозов… особенно имея при этом в виде различного рода рвачей и лодырей, не имеющих трудодней, но имеющих запасы хлеба. При проведении этого мероприятия необходимо опереться на колхозников-передовиков… не допуская применения массовых обысков у колхозников и единоличников»[338]. Работники ОГПУ совместно с энтузиастами коллективизации находили спрятанное зерно и забирали его. Ориентировочно за декабрь и январь на Украине вскрыли 17 тыс. тайных ям, оттуда было извлечено 1719 тыс. пудов хлеба[339]. Но это была лишь малая часть.

В любом случае в 1932/33 г. на Украине удалось заготовить только 36 млн ц зерна – в два раза меньше предыдущего хозяйственного года. На Северном Кавказе заготовили только 64 % от прошлого года, а вот остальные регионы в общем справились с планом. Но даже этого было мало, ведь по стране собрали в итоге на четверть меньше, чем годом ранее. Поставки хлеба в города уменьшились на четверть в первом квартале 1933 года, положение рабочих стало тяжёлым: отдельные рабочие семьи стали нищенствовать, в пищу употребляли падаль, а в отдельных случаях трудящиеся падали от усталости прямо на рабочем месте у станков. Это, в свою очередь, привело к забастовкам и снижению производительности труда. С учётом снижения экспорта хлеба остановилась и индустриализация.

При этом, учитывая снижение хлебозаготовок, советское руководство было уверено, что хлеба в деревне должно остаться больше, чем в прошлом году. Поэтому, когда в середине декабря секретарь Харьковского обкома Терехов сказал Сталину о начинающемся голоде, власть восприняла это сообщение скептически. Позднее антисоветчики вывернут ситуацию до теории о якобы «искусственно созданном голоде» и геноциде отдельных народов на территории Советской России.

На самом деле причин голода, как мы уже отмечали ранее, было невероятное множество. Среди них как погодные и стихийные (засуха, болезни растений, нашествие мышей и пр.), так и объясняемые субъективным фактором – крестьянским (недосев зерна, плохая вспашка и прополка, отсутствие заботы о колхозном имуществе и мн. др.). Нападение мышей, к слову, разумно отнести к следствию субъективного фактора: дело в том, что мыши появляются на полях тогда, когда зерно вовремя не убирается, – то самое проявление «итальянской забастовки». По свидетельствам, нападениям мышей подвергался не только хлеб в поле, но и хлеб, сокрытый в амбарах – ворованный. Если сооружать ямы для хранения зерна по адекватной технологии, то необходимо не просто вырыть углубление в земле, яму также нужно обмазывать глиной, а после – прокаливать её. Кроме того, яма должна быть герметичной.

Однако спешка 1932 года вынудила крестьян прятать похищенное зерно в плохо выкопанных тайниках. Таким образом, оставленное зерно тоже либо погибало (гнило), либо было испорчено грызунами. Открыв весной свои ямы, крестьяне обнаруживали там голодную смерть.

Катастрофа стала очевидна для властей лишь зимой-весной 1933 года. Именно тогда стала происходить массовая мобилизация работников и началась спецоперация по уничтожению грызунов ядохимикатами.

Украинскому руководству пришлось объясняться перед центром, что это не они отняли хлеб у крестьян. Косиор докладывал: «Основная причина голода – плохое хозяйничание и недопустимое отношение к общественному добру (потери, воровство и растрата хлеба)… Ибо в большинстве голодающих районов хлеба по заготовкам было взято ничтожное количество… Почему голодают в Киевской области, где хлебозаготовок… почти не брали. В этих районах был весной большой недосев, а то, что собрали, проели на общественном питании, кто сколько хотел, а также растащили те, кто не работал»[340]. Ответа Москвы мы не знаем, однако точно знаем, что Украине была выделена огромная помощь – 5 млн ц зерна.

Самая крупная волна голода началась в марте – тогда на Украине смертность в четыре раза превысила обычный уровень[341]. Для нормального питания необходимо было выделять не менее 200 кг зерна на душу, однако на Украине средняя выдача на колхозника составляла тогда 170 кг зерна. Лучше была ситуация на Кавказе – 190 кг, на Нижней Волге – 240 кг, в Западной Сибири (там, к слову, вовсе не было аграрной стачки) – 610 кг. В среднем по стране – 240–280 кг[342].

По результатам обследований того времени, можно выявить, что во второй половине 1933 года на Украине потребление составляло примерно 1800 ккал на душу населения в сутки. Это уже выше первой половины года, но всё ещё очень мало. К 1934 году потребление поднимется в бедствующих районах (Украина, Поволжье, ЦЧО) до 2000 ккал на душу населения, что всё ещё ниже даже нормы ВОЗ. Что уж говорить о том, что такие показатели недотягивали до сытых времен НЭПа, когда крестьяне потребляли около 3000 ккал на душу.

А что было с питанием рабочих? Сельскохозяйственный кризис отразился и на городе: в I квартале 1933 года потребление рабочих семей снизилось до 1956 ккал, но при этом всё ещё было выше, чем у сельского населения. При этом важно учесть, что интенсивность труда в городе куда выше, чемв в деревне. В 1934 году потребление семей рабочих возросло, однако не достигло уровня 1925 года.

К весне 1933 года значительных крестьянских выступлений уже не отмечалось, сев был произведён вовремя, а осенняя уборка – в сжатые сроки. Несмотря на засуху в Поволжье и на Украине, урожай собрали в целом хороший – 759 млн ц[343]. Был выполнен и план заготовок зерна из урожая, и после них в деревне осталось много хлеба, который властями не изымался.

Летом 1933 года было принято решение распределять хлеб по трудодням сразу по окончании хлебосдачи, не дожидаясь финансовых расчётов в конце года. Хороший урожай и смирение крестьян с коллективизацией дали свои результаты: к 1936 году было коллективизировано порядка 91 % крестьянских хозяйств. А власть, в свою очередь, пошла на значительные уступки колхозникам.

Например, в январе 1933 года была восстановлена максимальная сдача зерна государству (⅓ среднего валового сбора); задание на поставку выдавалось не позднее 15 марта, а «встречные планы» запретили. Массовые «раскулачивания» за ненадобностью ушли в прошлое, а колхозникам было разрешено иметь подсобные хозяйства размерами от 0,25 до 1 га (от региона к региону цифры разнились). Продукцию, произведённую в приусадебном хозяйстве, разрешалось продавать на рынке по свободным ценам.

Очень важной была также мера по созданию ЦГК – Центральной государственной комиссии по определению урожайности. Из-за неточностей в оценке урожайности ранее и происходило завышение планов, «перегибы» и пр., что не устраивало руководство. Теперь же специальные службы могли заниматься сбором узкопрофильной информации и делать это куда чётче.

Быстрыми шагами шла и механизация, аграрная модернизация сельского хозяйства. Подразумевалось внедрение механизации на конной тяге, а именно молотилок, плугов, жнеек и сноповязалок. Первая пятилетка должна была увеличить производство с/х машин в три раза. В том числе произвести 88 тысяч тракторов (ещё 71 тысячу планировали импортировать). Для этого положили начало строительству Сталинградского завода – он был построен в Чикаго, а затем демонтирован и перевезён на Волгу. Уже весной 1932 года завод вышел на мощность в 50 тысяч тракторов в год[344].

В 1932–1933 годах были введены в эксплуатацию ещё два тракторных завода – по одному в Челябинске и Харькове. Уже к 1935 году производство тракторов достигло 113 тыс. в год, что позволило СССР выйти по этому показателю на 2-е место в мире после США. К 1937 году все заводы стали выпускать более мощные гусеничные тракторы, правда, это (а также частичный перевод заводов на строительство танков) уронило выпуск вдвое. Уникальная способность этих заводов заключалась в том, что в случае войны они могли быть полностью переведены на выпуск танков, что сыграло в период Великой Отечественной войны огромную роль.

В 1940 году сельское хозяйство насчитывало 531 тыс. тракторов: это, по сути, механизировало ключевые операции – вспашку паров (83 % работ происходило тракторным способом), пахоту под яровые (62 %), сев яровых (56 %), уборку зерновых (46 %)[345]. Остальные работы ещё выполнялись машинами на конной тяге.

Следующим преобразованием сельского хозяйства стала «комбайнизация», ведь уборка зерновых была самой трудозатратной операцией, требовала привлечения всех членов крестьянской семьи. Хлеб требовалось убрать за пару недель, что доводило крестьян до изнеможения. А вот прицепной комбайн на тракторной тяге был величайшим достижением американской агротехнической революции: он экономил рабочую силу и уменьшал потери при сборе зерновых.

В 1931 году на заводе в Ростове-на-Дону началось производство комбайнов, и уже в 1936 году их производилось 43 тысячи в год. Из интересных фактов: в 1937 году советский комбайн «Сталинец-1» получил диплом Гран-при на промышленной выставке во Франции.

В 1936 году количество зерноуборочных комбайнов возрастает до 60 тысяч. Правда, внедрение комбайнов шло не без проблем: массовая засорённость полей сорняками вызывала поломки машин, затягивание сроков уборки урожая и потери от осыпания. К тому же комбайны были технически несовершенны, сверху же накладывались проблемы субъективные: нарушение производственной дисциплины и технологическая неграмотность самих крестьян.

В итоге кризис был преодолен, и к 1940 году механические двигатели составляли в сельском хозяйстве примерно 78 % всех мощностей[346], что было поразительным прогрессом советского развития. Прежнее количество рабочего скота больше не требовалось, а значит, стало возможным очень сильно экономить фураж. В конце 1930-х годов советское сельское хозяйство по уровню механизации значительно превосходило другие страны.

Машиностроение требовало металла, поэтому на XVI съезде ВКП(б) Сталин призвал создавать в стране вторую угольно-металлургическую базу, чтобы обеспечить ресурсами развитие тяжпрома. Магнитогорск и Новокузнецк стали важными объектами первой пятилетки. Из-за того, что производство металла внутри страны не поспевало за нуждами в нём (на начало второй пятилетки машиностроение выросло в 4,6 раза, а чёрная металлургия – в 1,8 раза), приходилось покрывать потребность импортом.

Создание колхозов дало и значительный толчок по части агротехники: быстро была решена задача очистки и сортировки семян. Более сложной оказалась задача распространения сортовых посевов, что объяснялось нехваткой средств и плохой организацией семеноводческого дела. В 1937 году СНК СССР принимает постановление «О мерах по улучшению семян зерновых культур». Была создана новая система семеноводства, которая состояла из селекционных станций и районных хозяйств, а также семенных участков колхозов[347]. Уже к 1940 году доля сортовых посевов достигла 84 %.

Проводилась серьёзная работа по улучшению обработки земли, чтобы как можно больше яровых и озимых сеялись по чистым парам. Наряду с этим шёл процесс внедрения многопольных севооборотов. Вообще под «правильным севооборотом», по проектам Наркомзема, понимался травопольный севооборот, который продвигал академик Р. С. Вильямс. Это был севооборот с двухлетним клевером, который перемешивали с другими травами, такая смесь способствовала созданию специфической структуры почвы, лучше удерживавшей влагу. Против такой системы выступали другие авторитетные учёные, которые доказывали, что это негативно влияет на азотный баланс, что лучше использовать чистый клевер, без примесей. Кроме этого, такая система создавала иллюзию, что она сможет стать альтернативой дорогостоящему проекту создания промышленности по производству минеральных удобрений. В итоге введение травопольной системы было медленным, и к 1940 году многолетние травы занимали лишь 7,7 % общей площади посевов.

Все эти меры были особенно важными, ведь после кризиса 1931–1933 годов сократилось количество скота, а значит, и количество навоза. Требовалось решение, и оно будет найдено, ведь к концу 1930-х годов перспективы химизации стали очевидными, появились новые методы получения дешёвых минеральных удобрений. В третьей пятилетке было запланировано производство минеральных удобрений в объеме 24 млн т[348]. К сожалению, из-за предвоенной обстановки эти планы расширить химизацию сельского хозяйства так и останутся планами. Реально она начнется только в 1960-х годах.

В любом случае в части агротехники СССР достиг невероятных успехов. Теперь стоит посмотреть, как же это сказалось на цифрах сельскохозяйственного производства.

К 1940 году посевы зерновых выросли на 8,9 % по сравнению с доколлективизационным периодом (и на 6,4 % по сравнению с 1913 г.). Фактически такое расширение было небольшим, однако возник другой важный вопрос: насколько это и другие последствия коллективизации сказались на росте урожайности?

Вот как выглядел валовый сбор зерновых, средний сбор с 1 га, биологическая урожайность и потери зерна в 1937–1940 годах[349].

Выходит, что в этот период сбор с 1 га был только на 0,2 ц выше, чем в период НЭПа. И это тоже крайне мало, ведь второй пятилетний план предполагал поднять урожайность на 2,4 ц/га. Однако этого не случилось.

Дело тут в комплексе причин. Одна из них – экологические сдвиги, накапливавшиеся, как мы уже говорили, в течение длительного времени и приведшие к экологическому кризису 1930-х годов. Если исключить из периода 1937–1940 засушливые годы, то средний сбор составит уже 9 ц/га, что на 14 % выше, чем во времена НЭПа. При такой ретроспективе видны результаты, которых достигло сельское хозяйство в области зерновых.

Динамика урожайности меняется в зависимости от региона к региону: например, на Урале средняя урожайность по сравнению с периодом НЭПа увеличилась на 8 %, валовые сборы выросли на 38 %. А вот в ЦЧР средняя урожайность была меньше на 4 %, чем во время НЭПа, валовые сборы – на 5 % меньше, чем до коллективизации. Всё это объясняется тем, что район был поражён засухой.

В то время как зерновая отрасль была механизирована и коллективизирована, животноводство осталось сферой приложения индивидуального труда крестьян. В 1941 году в личной собственности находилось 75 % коров, 60 % свиней, 54 % овец и коз[350]. В общем к концу 1930-х годов производство мяса после забоя 1932–1933 годов было восстановлено и превысило уровень НЭПа, чего не скажешь о производстве молока:

Население в указанный период, по подсчетам историков, выросло на 14,9 %, а чистый сбор – на 9,7 %. Выходит, что сборы отставали от роста населения, доля пищевого потребления выросла только на 3,8 %. Это значит, что душевое потребление тоже сократилось – на 9,6 %. Фуража в чистом сборе почти не уменьшилось.

Вывоз хлеба в 1937–1940 годах составлял в среднем 12,2 млн. ц[351], то есть показатель был таким же, как и в период НЭПа.

Что касается денежных доходов колхозников, то их структура выглядела вот таким образом[352]:

Видно, что крестьяне получали самые серьёзные доходы от продажи с/х продукции на колхозном рынке и сдаче мяса и молока государству и кооперации. Эти товары были в основном продукцией приусадебных хозяйств. В отдельных регионах крестьяне компенсировали потери доходом от работы на стороне. По сравнению с рабочими крестьянские семьи не опирались на денежные доходы – у колхозников они были невелики.

Бюджетные обследования 1930-х годов позволяют нам оценить уровень потребления в семьях колхозников и сопоставить их с аналогичными данными ЦСУ 1920-х годов. Исследователи приходят к выводу, что в конце 1930-х годов колхозники в среднем питались хуже, чем в период НЭПа. Это объясняется засухами: в этом отношении период 1924–1927 можно считать в целом благополучным, а вот на 1930-е приходилось несколько засух. Они приводили к дефицитам продовольствия, о чём мы уже не раз говорили выше. Поэтому, например, в феврале 1937 года душевое потребление снизилось до 2373 ккал (минимум, рекомендованный ВОЗ, – 2300–2400 ккал в день на человека)[353]. Выходит, что в 1937 году потребление упало до голодного минимума.

По оценке Нефёдова, потребление продуктов питания крестьянами (в граммах на душу в день) выглядит вот так:

Даже если исключить из оцениваемого периода 1937 год, выходит, что общая калорийность питания крестьян в колхозах снизилась на 12 % (1938–1940 гг. к 1924–1927 гг.). По каким конкретно продуктам, можно увидеть в таблице выше, но в основном это произошло за счёт снижения потребления мяса, молока, коровьего масла, рыбы и пр. Следует сказать, что в 1938–1940 годах по сравнению с 1937 годом положение начало выравниваться, а уровень потребления на душу подтянулся до 2604 ккал. Эта цифра варьировалась от региона к региону.

Использование крестьянами таких товаров, как керосин и мыло, в конце 1930-х годов оставалось примерно на уровне периода НЭПа. Однако появилось и много новых товаров, коих ранее на деревне просто не видели, – радиоприемники, часы, велосипеды и многое другое.

По питанию рабочих ситуация выглядит иначе: его калорийность за аналогичный период (от 1925 к 1938–1939 гг.) подтянулась на 5 %, в основном за счёт хлебных продуктов, а также картофеля. Власть старалась поддерживать особенно высоким потребление в столичных городах – Москве и Ленинграде. Однако в отношении потребления промышленных товаров тенденции были другие. Потребление тканей снизилось с 17,4 м на душу в 1928/29 году до 11,9 м в 1937-м.

Если затрагивать вопрос об уровне жизни рабочих, то важно упомянуть продолжительность рабочего дня. За первую пятилетку СССР осуществил переход с 8-часового на 7-часовой рабочий день (при 5-дневной рабочей неделе). Занятые на вредном производстве шахтёры и рабочие и вовсе имели 6-часовой рабочий день. Принимался широкий комплекс мер по охране труда рабочей молодежи: с 1928 года продолжительность рабочего дня 16–18-летних молодых людей была ограничена 6 часами. Все рабочие и служащие, конечно, имели право на оплачиваемый отпуск в 15 рабочих дней[354].

Рабочие пользовались существенными выплатами за счёт фонда социального страхования. Так, в 1933–1937 годах было создано большое количество санаториев и домов отдыха, в которых отдохнуло 8,4 млн человек. В этом отношении уровень жизни рабочих был значительно выше уровня жизни колхозника.

Денежные и натуральные стимулы очень поддерживали энтузиазм рабочих. Кроме того, портреты ударников печатали в газетах и вывешивали на доски почета. На них призывали равняться, отсюда появились и такие движения, как «изотовцы» (по фамилии ударника Донбасса Никиты Изотова), «кривоносовцы» (по фамилии Ф. П. Кривоноса, придумавшего способ повышения технической скорости паровоза вдвое), а также широко известные «стахановцы».

Кстати, о колхозниках. Теперь в колхозе крестьяне работали намного меньше, чем в собственном хозяйстве раньше. Короче был и рабочий день: прежде единоличник работал с утра до вечера – от восхода до заката солнца. Теперь же колхозник трудился в среднем 10 часов летом и 7 – зимой. По переписи 1926 года сельским трудом занималось 71,7 млн работников, причём 11,8 млн из них были в возрасте от 10 до 15 лет, а ещё 4,8 млн – от 60 лет и старше. Постепенно стариков в поле становилось всё меньше, а детский труд и вовсе был прямо запрещён законом (исключение – после октября 1940 г., когда в предвоенной обстановке подростков 14–15 лет включили в список трудоспособных). Так, механизация сельского хозяйства позволила освободить от тяжёлого труда стариков и несовершеннолетних.

Механизация также привела к тому, что мужчина-колхозник работал в колхозе только 157 дней в году, что привело даже к проблеме избытка рабочей силы. Власти пытались решить её посредством переселения в 1934–1936 годы. Например, из Воронежской области на Украину и в Сибирь было организованно переселено 6 тысяч крестьянских хозяйств.

Крестьяне Центрально-Чернозёмного района шли работать в промышленные города. И хотя формально они не имели паспортов и не могли проживать в городе, в реальности они без труда нанимались на предприятия. А спустя время также без усилий получали паспорт. Тем не менее эти и многие другие меры и тенденции не решили проблему аграрного перенаселения центральных районов – оно сохранялось. По оценке М. А. Выцлана, резерв неиспользуемой рабочей силы в колхозах оценивался примерно в 8–9 млн человек[355]. Это было выше, чем в целом по стране, а вкупе с повторяющимися засухами всё перечисленное приводило к более низкому уровню потребления.

Многие проблемы работы в колхозах были связаны, как утверждают историки, и с индивидуалистической психологией крестьян, которые нередко не желали работать в колхозах. Однако помимо противников было немало и сторонников колхозов: в первую очередь, это была молодёжь. Молодые люди не были серьёзным образом связаны с прежними традициями, они желали себя проявить. Именно поэтому в период коллективизации число членов комсомола выросло с 1,9 до 4,5 млн человек. А среди 2,5 млн трактористов, комбайнеров и шоферов, подготовленных в 1931–1934 годах, около 80 % было именно молодёжи. Большая часть молодёжи также не верила в Бога: в 1934 году среди мужчин до 24 лет религиозные обряды выполнял лишь 1 %, а среди мужчин от 25 до 39 лет – 3,2 %[356]. Именно их самоотверженный труд очень позитивно повлиял на результаты коллективизации, а значит и индустриализации.

Подведём некоторые итоги по разделу, посвящённому коллективизации.

Предколлективизационный период, сведения по которому приводятся в выше обозначенных документах, балансах и статистических данных, и исследуемый историками, оценивается по-разному. Уже вышеупомянутый историк И. В. Кочетков в главе «Состояние и перспективы развития крестьянского зернового производства в 1923–1926 гг.»[357] отмечает, что зерновое хозяйство того периода переживало жесточайший кризис. Стагнировали посевные площади (причём стагнация была на уровне 1920-х гг.), происходили резкие колебания урожайности (даже в самом урожайном 1925 г. не поднимавшиеся выше средних, по довоенным меркам, значений), качественный состав зерновых посевов сохранил тенденцию к сокращению удельного веса кормовых хлебов (грубо говоря, происходило ухудшение качества собираемого зерна). И это всё происходило в период НЭПа, который, определённо поддержав деревню, спровоцировав процесс её «осереднячивания», в какой-то момент перешёл на рельсы стагнации.

Как мы отмечали, в перенаселённой европейской части России все пригодные земли уже были распаханы, потому посевы здесь могли идти лишь на убыль. Относительно освоения других земель, например азиатской целины, – для этого требовались огромные средства, которых просто не было ни у государства, ни у населения.

Вместе с этим в ходе демографического взрыва численность населения превысила довоенный уровень. Вместе с невозможностью увеличить урожайность уменьшение душевого сбора фактически было предопределено.

Часто уровень зернового производства оказывался ниже потребного даже для удовлетворения нужд самих производителей. Неурожаи порождали недостаток продовольствия и голод: например, в 1923 году в ряде районов Юго-Восточного края и Поволжья фиксировался дефицит продуктов питания, а в 1924/25 сельскохозяйственном году страна пережила голод, не уступавший по последствиям голоду 1921-го. Именно эти тенденции во многом объясняют отставание производства кормовых хлебов относительно продовольственных культур, а это, в свою очередь, крайне тормозило восстановление поголовья рабочего скота и рост интенсивности его использования. Кроме того, в условиях опасности голода крестьяне стремились избавиться от скота (в том числе рабочего), что формировало замкнутый круг: нехватка рабочего скота тормозила рост производства зерна, что порождало голод, а голод не давал увеличить количество рабочего скота.

Если говорить коротко, то корни кризиса зернового производства 1920-х годов находились в самом производственном потенциале крестьянских хозяйств. Точнее, в недостаточности этого самого потенциала – его просто не хватало для обеспечения роста объёмов производства сельского хозяйства в текущих условиях. Для качественного скачка сельского хозяйства необходимо было повысить его производительность.

Выход один – повышение производительности крестьянского труда. Или посредством повышения интенсивности использования рабочего скота, или через мощный скачок механизации сельского хозяйства. Первое было фактически невозможно в силу острого недостатка рабочего скота: ещё к моменту перехода от Гражданской войны к миру обеспеченность одного работника рабочим скотом, что логично, была значительно ниже довоенной. Никаких возможностей изыскать дополнительно корма, а тем более повысить их качество не было. В этих условиях крестьяне хлебопроизводящих районов нередко начинали перераспределять производственные ресурсы от земледелия к животноводству, о чём свидетельствуют более высокие темпы его роста по сравнению с районами нечерноземной полосы. Там животноводство традиционно имело свою специализацию.

Недопроизводство зерна в 1920-х годах не может быть объяснено такими факторами, как рыночная конъюнктура и меры прямого государственного вмешательства. Дело в том, что крестьянское хозяйство по своей природе автаркично – таким оно было и в рассматриваемый период. Изучение историками взаимоотношений между государственно-кооперативными заготовителями хлеба, а также крестьянами-производителями показывает, что крестьяне де-факто не были участниками конкурентной борьбы на хлебном рынке 1920-х годов. На сельские базары со своим хлебом попадали лишь представители немногочисленного слоя зажиточных крестьян. Остальные продавали свою продукцию вовсе не по местной рыночной цене, а по цене, которую назначал заезжий заготовитель или владелец ближайшей мельницы. Таким образом, нэповский хлебный рынок был, по существу, посредническим, а значит, и колебания спроса-предложения, решения властей влияли только на поведение торговых посредников, но не затрагивали само производство крестьян.

Выходит, что зерновая проблема не возникла неожиданно в конце 1920-х годов в связи с проведением коллективизации, как утверждают многие антисоветчики, которые в то же время лояльно относятся к «свободному НЭПу». Такая проблема существовала и в первой половине 1920-х, а корень её, как было отмечено, лежал не в снижении товарности крестьянских хозяйств, не в политике властей, не в коллективизации. Он заключался в отсутствии роста и перспектив роста зернового производства, который в тех конкретных исторических условиях на базе мелкокрестьянской экономики был просто невозможен.

Требовалось коренное переустройство деревни. И механизмы такого переустройства начали разрабатываться советской властью уже в ходе НЭПа.

Советская власть за период коллективизации смогла добиться перераспределения ресурсов от деревни к городу, смогла провести индустриализацию и обеспечить продовольствием рабочий класс.

Улучшилась агротехника, происходила механизация сельского хозяйства, однако, несмотря на это, к концу 1930-х годов значительного повышения урожайности добиться не удалось. Как мы отмечали, одной из ключевых причин являлась географическая – чрезмерные распашки предыдущего столетия, приведшие к усыханию почвы и нарушению водного баланса, а далее к страшнейшим засухам. Ещё одной причиной можно определить нежелание многих крестьян работать в колхозах в связи с многовековой привычкой к ведению индивидуального хозяйства. Вкупе с ростом численности населения на 15 % мы наблюдаем и снижение душевого потребления хлеба у крестьян.

Несмотря на то, что модернизация сельского хозяйства не смогла переломить закономерный кризис урожайности сельского хозяйства, ей удалось резко увеличить производительность труда в деревне, высвободить миллионы крестьян для работы на промышленных предприятиях. Эти успехи обеспечили индустриализацию страны, а те позволили отодвинуть начало войны, угроза которой маятником висела над Советской Россией.

Основной статьей ввоза были машины и оборудование. Их удельный вес в импорте за годы первой пятилетки вырос в два раза – с 30,3 % в 1927/28 до 60,1 % в 1931 году[358]. Вместе с импортом металлов и прочего сырья удельный вес повышается аж до 74,9 % в 1931-м. В целом на период первой пятилетки СССР отказался от ввоза практически всего, что не способствовало проведению индустриализации.

Кроме закупки оборудования активно шла практика сотрудничества с западными фирмами – они осуществляли техническую помощь. Помощь заключалась в подготовке строительного или технологического проекта с его описанием и спецификациями оборудования, станков. Заказчику, то есть советским учреждениям, передавались все патенты, секреты и прочее. Кроме того, в Советскую Россию приезжали представители западных компаний для наблюдения за строительством и пуском объекта, а советские инженеры и рабочие осваивали таким образом производственные методы зарубежных фирм. Например, Сталинградский, Челябинский тракторные заводы, Магнитогорский металлургический комбинат, Горьковский автозавод были американского происхождения.

В России до революции рождаемость находилась на высоком уровне. По оценке советского демографа Б. Ц. Урланиса, выражалась она примерно в виде 50 рождений в год на 1000 жителей. В то же время в Англии этот показатель равнялся 29, в Германии – 36, а во Франции – 22.

Снижаться рождаемость в России начала лишь с начала XX века и буквально за 15 лет упала на 10 %. Так проявил себя путь, на который наконец вступила Россия, – путь регулирования числа детей в семье, к чему западноевропейские страны пришли ещё в 1870-х годах. Прежде всего контроль рождаемости стал распространяться среди городского населения, где выживание не было напрямую завязано на количество трудоспособных членов семьи мужского пола, а жилищные условия не давали возможности заводить большое количество детей.

Показатель рождаемости сильно варьировался также в зависимости от территории: например, наиболее высокая рождаемость имела место в Прибалтике и в центре страны (для примера – в Пермской губернии он составлял 50,4, а в Самарской – 56,2). Особенно высокая рождаемость была в Сибири, на Урале, на Волге, на Дону и пр.

Высокая рождаемость в дореволюционной России в целом объяснялась широким числом факторов. Так, это было, например, результатом ранних браков сельского населения, которые вызывались условиями труда и быта на деревне. Более половины невест, по оценке демографов, имели возраст до 20 лет (т. е. чаще всего девушки в 18–20 лет были уже замужем). Девушки, вступая в брак в раннем возрасте, практически всегда были в нём беременны, и лишь случаи раннего вдовства несколько снижали уровень рождаемости. Постоянная беременность жены была своего рода нормой деревенской семьи в России.

Однако такие показатели рождаемости присутствовали не только у крестьян, среди людей интеллигентного труда тоже часты были семьи с большим количеством детей. Например, у Л. Н. Толстого детей было 13, а в семье одного московского чиновника 13-м ребёнком был широко известный хирург Н. И. Пирогов.

Возвращаясь к рождаемости среди крестьян (а почти 90 % населения Российской империи были именно крестьянами), следует также сказать, что ещё одним фактором высокой рождаемости было наличие общей земельной собственности, которую необходимо было содержать и обрабатывать. Её безрезультатно попыталась подорвать столыпинская реформа, а Октябрь, напротив, уничтожил частную собственность на землю, поспособствовав новому витку рождаемости, о чём мы ещё скажем позднее.

Отдельно стоит сказать в противовес поклонникам российской императорской власти то, что смертность при такой высокой рождаемости в Российской империи была намного более высокой, чем у европейских соседей. На рубеже XIX–XX веков в европейской части России из каждых 100 родившихся мальчиков только 70 доживали до одного года; 49 – до 20 лет; 36 – до 50. У девочек ситуация была чуть лучше: до года из 100 родившихся доживали 74, а далее – 53 и 39[359]. Ожидаемая продолжительность жизни в европейской части России в 1896–1897 годы составляла 31 год у мужчин и 33 года у женщин. В начале XX века это считалось серьёзным признаком отставания, ведь во Франции в это же время ожидаемая продолжительность жизни мужчин составляла 43 года, в США – 48 лет, а в Японии – 44 года.

Дореволюционная статистика сообщает, что причина такого отставания была в чрезвычайно высокой смертности детей, в особенности на первом году жизни. В этот же период в России коэффициент младенческой смертности составлял 261 на 1000 родившихся младенцев, при этом в Англии – 156, в США – 124, а в Швеции – 100[360]. В общем в России, несмотря на большое число рождённых, большое число выживающих было всё же редкостью. Как следствие, даже при высокой рождаемости среднее число детей в семье было небольшим, а значит, и существование в системе в обществе большого числа «многодетных семей» в «традиционной» Российской империи – сомнительный тезис.

Наиболее характерным было наличие в семье одного-трёх детей. Когда же приводят статистику о четырёх-семи детях, то нужно понимать, что в семье легко могли жить, например, несколько братьев со своими женами и детьми. Отсюда и такая численность детей на хозяйство.

Более того, многодетность, вопреки сказкам «любителей французской булки» вовсе не была желанной. Конечно, рост числа детей означал для семьи увеличение числа рабочих рук, а значит, мог способствовать повышению её благосостояния, однако малые дети легко могли отвлекать от работы женщин, а опираться среднестатистические родители могли на более старших детей в возрасте хотя бы 7–10 лет, а им до этого возраста нужно ещё выжить и подрасти. Кроме того, детей нужно кормить и содержать – конечно, не так долго и дорого, как сегодня, но всё-таки.

Многие авторы, описывающие быт русского крестьянина, рассказывали о том, что приданое для дочери становилось экономическим бедствием для семьи. «Рождение девочки в семье рассматривается главой семьи как несчастье: оно несёт разорение ей, и чем больше девочек, тем глубже оно»[361]. Но дорого обходилась семье и женитьба жениха: она платила семье невесты «выкуп», оплачивала свадьбу.

В любом случае содержание детей вылетало в копеечку семье, а вкупе с высокой детской смертностью наличие большого числа детей в семье, как мы отмечали, становилось делом крайне сомнительным.

Однако откуда же в целом взялась такая смертность в России? Непосредственной причиной сохранения её высоких темпов была архаичная для европейских стран структура заболеваемости и связанных с ней причин смертности. К началу XX века страна так и не избавилась от эпидемий холеры, оспы и сыпного тифа. На Западе к тому времени такие причины смерти экзогенной природы уже в основном были под контролем[362].

Все вышеперечисленные болезни, а также заболевания органов пищеварения, органов дыхания, случаи упадка общего питания и последствия травм обусловили высокую раннюю смертность в России. В свою очередь, активность распространения болезней была связана с тем, что у большинства крестьянского населения был крайне низкий уровень общей санитарной культуры (болезни они зачастую и вовсе считали божьим наказанием за грехи, перенося с покорностью). Сюда же можно отнести условия вынашивания плода и родов, ухода за новорожденными и их питания.

Беременная женщина работала практически до начала родов, а после них выходила в поле уже на третий-четвертый день. Огромное количество предрассудков и архаичных представлений о родах имелось в голове у крестьян: например, в отдельных губерниях роженицу подвешивали за ноги, спускали с полатей по доске вниз головой и стряхивали за ноги, потому что тогда, мол, «ребёночек перевернётся и пойдёт головкой»[363]. После рождения ребёнку, как правило, совали «соску» – завязанный в тряпку жеваный хлеб, а если малыш слишком плакал, то думали, что он голоден, и такую соску начиняли пережёванными кренделями, манной или гречневой кашей. Младенцев парили в печи, поили маковым настоем, чтобы он заснул.

Вот как традиционно комментировали смерть младенца в крестьянской семье конца XIX века: «Воля Божья. Господь не без милости – моего одного прибрал, всё же легче… Это вы, господа, прандуете [шутите. – Примеч. авт.] детьми; у нас не так: живут – ладно, нет – Бог с ними… Теперь, как Бог его прибрал, вольнее мне стало»[364]. В общем такое отношение к смерти было повсеместным, и распространялось оно не только на детей, однако, конечно, потерю кормильца переживали в разы тяжелее.

При этом уже к началу XX века Россия, как и многие другие страны, столкнулась с кризисом традиционной семьи. Значительную роль сыграло само положение женщины в ней – угнетённое, придавленное. По мере проникновения в общество городских заработков, веяний городского образа жизни иначе стало восприниматься положение женщины в семье. Ростки протеста против деспотизма патриархальной семьи появились даже в деревне, хотя и были скорее неосознанным явлением. Семейные порядки в отношениях между родителями и детьми трещали по швам, ослабло уважение детей к родителям.

По причине разлада в семье, а также экономических трудностей женщины самостоятельно прибегали к использованию различных методов предотвращения деторождения. Мы не будем подробно разбирать, какие конкретно варианты прекращения беременности существовали и использовались, но точно можно сказать, что общество уже было в курсе об «искусственном выкидыше» (как называли в то время аборт). Рост числа абортов становится ощутимым к 1910-м годам.

При этом эффективной и цельной системы здравоохранения в Российской империи просто не было. Обеспеченность врачами к началу XX века была почти в 4 раза меньше, чем в Англии, и в 2,5 раза меньше, чем во Франции, Голландии или Бельгии. На всю страну имелось 3669 больниц, а 50 % врачей было сосредоточено в губернских городах, 25 % – в уездных, – и лишь 25 % – вне городов, где и проживало подавляющее большинство населения.

Конечно, нельзя сказать, что всё было абсолютно беспросветно: вследствие развития капитализма в России стали намечаться небольшие улучшения в медицинском обслуживании. Земская медицина, фабрично-заводская медицина и городская медицина – вот три ветви медицинской помощи населению в начале XX века. Постепенно, хоть и крайне медленно, подрастало число врачебных участков, число коек и врачей.

Вместе с этим и усилением урбанизации будет наблюдаться медленное снижение смертности, однако оно будет очень непоследовательное. При росте средней продолжительности жизни в младшем и старшем возрастах, в среднем (20, 30, 40 лет) возрастах у мужчин отмечается её незначительное снижение. У женщин же хотя и сохраняется рост, но идёт сильно медленнее, чем в предыдущие два десятилетия.

Первая мировая война была серьёзным ударом по ранее высокому уровню рождаемости в стране: массовая мобилизация и сверхсмертность мужского населения резко сократили создание новых семейных союзов, а значит, и число деторождений. Было мобилизовано 16 млн мужчин, что составляло 40 % всех мужчин в возрасте от 20 до 50 лет.

Война началась летом и закономерно стала влиять на рождаемость только с 1915 года. Статистика военных лет всегда дело спорное, однако по ряду расчётов, основанных на местных демографических материалах и переписи 1926 года, можно сделать такие выводы:[365]

Получается, что за годы войны уровень рождаемости в России сократился вдвое, а падение происходило непрерывно. В результате, по некоторым оценкам, в масштабе всей страны в современных границах СССР из-за Первой мировой войны в стране родилось примерно на 7 млн человек меньше, чем могло бы.

Как мы понимаем, аборт долгое время находился под запретом со стороны государства, осуждался обществом и религией. Искусственное прерывание беременности фактически являлось преступлением, что большевики считали неприемлемым. Ещё в 1913 году В. И. Ленин писал о необходимости «требовать безусловной отмены всех законов, преследующих аборт или за распространение медицинских сочинений о предохранительных мерах»[366].

Великая Октябрьская революция, принципиально изменившая социальные отношения, повлияла и на рождаемость. В 1918 году происходит рост рождаемости примерно на 31 % по сравнению с 1917 годом, связанный с концом войны и надеждами на укрепление нового уклада жизни. Однако очень быстро начинается Гражданская война, а кроме того, страну поражает эпидемия тифа и испанки, что приводит к общему уменьшению численности населения в России.

Однако даже такие катаклизмы не повлияли на рождаемость серьёзным образом: при общем снижении численности населения она всё ещё находилась на довольно высоком уровне[367].

Постановление Наркомата здравоохранения и Наркомата юстиции от 18 ноября 1920 г. разрешало искусственное прерывание беременности в медучреждениях под строгим контролем. Постановление объясняло это растущим числом подпольных абортов, которые женщины делают вследствие экономических трудностей, закономерно вызванных Гражданской войной. Такие аборты проводились в откровенно антисанитарных условиях людьми неквалифицированными, что приводило к тяжёлым последствиям, а то и летальным исходам среди женщин.

В интересах здоровья женщины советское государство принимает решение о легализации практики абортов, однако подчёркивает временность этой меры: «Пока моральные пережитки прошлого и тяжёлые экономические условия настоящего ещё вынуждают часть женщин решиться на эту операцию»[368]. При этом постановление провозглашало бесплатность и свободный характер абортов.

Также в Постановлении 1920 г. говорилось: «Рабоче-крестьянское правительство учитывает всё зло этого явления (аборта) для коллектива. Путём укрепления социалистического строя и агитации против аборта среди массы трудящегося женского населения оно борется с этим злом…» Как мы видим, вопреки антисоветским заявлениям, у партии большевиков абсолютно не было мотивации легализовать аборты, чтобы уничтожить как можно больше русских, о чём мы часто слышим от фальсификаторов истории и политически ангажированных авторов. Напротив, советская власть прямо заявляет, что аборты – зло для общества, и легализация этого зла – дело вынужденное. В противном случае последствия могут быть плачевными – высокая материнская смертность от преступного аборта, проведённого шарлатанами от медицины.

Стоит сказать, что такая практика легализации существенно снизила смертность женщин от абортов: с 4 до 0,28 %[369]. Закономерно росло и число искусственных прерываний беременности: например, в Москве за период с 1921 по 1926 год число абортов на 1000 человек возросло с 5,7 до 15,8[370]. Но, и это важно, легализация абортов не привела к сокращению рождаемости в этот период – она сохранилась на уровне 1911 года.

Однако практика абортов захватила женщин сначала в городе, а затем и в деревне. За два года количество абортов выросло в 2,5 раза при сокращении числа родившихся, и в последующие годы число абортов ещё более возросло. Например, за 1934 год имеются вот такие данные о количестве произведённых абортов в учреждениях Наркомздрава[371]:

В любом случае, несмотря на отсутствие достаточно полных данных, можно предположить, что в первой половине 1920-х годов распространённость абортов в России отнюдь не была значительной. В 1925 году было зарегистрировано 200 тысяч женщин, попавших в больницы с абортом, при этом доля абортов, начавшихся вне больницы, составила почти 30 %![372]

В последующие годы коэффициент рождаемости не был стабильным – как мы отмечали, он вырос от 1924 к 1925 году, затем стабильно держался до 1927-го, а после – снижался. В последующую же пятилетку, а особенно к 1935 году, в связи с резким ростом городского населения рождаемость значительно сократилась. Однако не только миграционные процессы и урбанизация так повлияли на рождаемость, но и широкое распространение абортов.

В целом разрешение абортов и несколько лет такой практики привели к широкой дискуссии в СССР. Обсуждались причины и мотивы, которые побуждали женщину решиться на искусственное прерывание беременности. Среди них называли возраст и социальное положение, уровень грамотности и неустойчивость брачных отношений, алкоголизм, жилищные проблемы, просто нежелание иметь ребёнка и многое другое[373].

Ситуация с легализацией абортов постепенно начинает меняться к середине 1930-х годов. В эти годы активно шёл спор между сторонниками и противниками неомальтузианской практики во многих странах. Смысл спора заключался в вопросе: имеет ли женщина право распоряжаться своим телом и эмбрионом своего ребёнка? На Западе всё активнее были либералы с их «сознательным материнством» и феминистки, выступающие за предоставление всё больших прав женщинам в сфере контроля рождаемости.

Их пропаганда наталкивалась на противодействие со стороны противников неомальтузианского опыта – защитников традиционной морали, представителей большинства конфессий и прочих. Многие политические режимы пытались искоренить саму мысль об идее свободного репродуктивного выбора: ярким примером может служить Германии, где при Веймарской республике отношение к контролю рождаемости было довольно либеральным, а при нацистах после 1933 года стало происходить его серьёзное ужесточение.

Что происходит в этот момент в СССР?

Идёт поиск компромисса между неомальтузианством (как средством борьбы с абортами) и взглядами, основанными на опасении снижения рождаемости и падения численности населения. Как мы отметили, происходит плавное снижение рождаемости, и, стараясь повысить его уровень, государство широко запускает пропаганду идеи большой семьи и материнства. В том числе звучит мысль о том, что материнство – социальная обязанность каждой женщины.

Дальнейшее широкое распространение практики абортов могло ещё сильнее ударить по рождаемости, поэтому 27 июня 1936 года было принято постановление ЦИК и СНК СССР о запрещении абортов. Аборты разрешались «исключительно в тех случаях, когда продолжение беременности представляло угрозу жизни или грозило тяжёлым ущербом здоровью беременной женщины, а равно при наличии передающихся по наследству тяжёлых заболеваний родителей, и только в обстановке больниц и родильных домов».

Для беременных женщин, производящих аборт в нарушение запрета, устанавливалось наказание в виде общественного порицания, а при повторном нарушении – в виде штрафа до 300 рублей (для сравнения: средняя зарплата составляла от 69 до 90 рублей)[374]. За проведение абортов при отсутствии медицинских показаний члены специально создаваемой врачебной комиссии несли уголовную ответственность в виде тюремного заключения на срок от 1 года до 2 лет[375]. А за производство абортов в антисанитарной обстановке или лицами, не имеющими специального медицинского образования, была установлена уголовная ответственность – не менее 3 лет тюремного заключения. Кроме того, вводилась и ответственность за понуждение женщины к производству аборта – тюремное заключение до 2 лет.

К моменту издания Декрета 1936 г. советская женщина уже объективно имела самое широкое равноправие во всех областях в жизни, если сравнивать с другими странами. И материальная поддержка материнства и детства была колоссальной.

Декрет 1936 г. быстро и резко сократил количество абортов, производимых в лечебных учреждениях. Однако эти ограничительные меры шли, что важно, рука об руку с мероприятиями, улучшающими экономическое положение многосемейных. Какие это были меры? Давайте посмотрим на некоторые из них:

• для матерей, имеющих 6 детей, при рождении каждого следующего ребёнка устанавливалось пособие в 2 тыс. рублей ежегодно в течение 5 лет со дня рождения;

• матерям, имеющим 10 детей, при рождении каждого следующего ребёнка устанавливалось единовременное пособие в 5 тыс. рублей и ежегодно (со второго года) – 3 тыс. рублей в течение четырёх лет;

• расширялась сеть родильных домов, детских яслей и садов;

• усложнялась процедура развода – для его регистрации в органах ЗАГС стали необходимы личное присутствие обоих супругов и уплата пошлины (пошлина увеличилась с 3 руб. до 50 руб. за первый развод, до 150 руб. за второй и 300 руб. за третий);

• и другие.

По данным официальной статистики, число абортов в 1937 году по сравнению с 1935-м снизилось более чем в три раза, но в последующие годы оно вновь станет подрастать, только теперь уже за счёт внебольничных операций, которые составят 80–90 % от общего числа прерываний беременности[376].

Цифры материнской смертности от проведённых нелегальных абортов часто пытаются преувеличить, а саму тенденцию раздуть. Однако правда ли Декрет 1936 г. унёс жизни сотен тысяч женщин? Исследований на этот счёт практически нет, а самые широко известные цифры предвзятых исследователей, которые встречаются в научных статьях – смерть 2 тысяч человек в 1936 году и 4 тысячи случаев в 1940-м. Причём это цифры смертности от всех абортов – и криминальных, и больничных, но только городского населения.

Сразу скажу, что эти данные вызывают большие вопросы: они приведены как результат самостоятельных расчетов В. И. Сакевич, кандидата экономических наук, по архивным данным… и более нигде не фигурируют[377].

Аналогичным образом дело обстоит и со статистикой привлечённых к ответственности беременных женщин, пожелавших сделать аборт без медицинских показаний, и врачей, которые провели такую процедуру. Исследований на эту тему в настоящий момент нет, равно как и нет полных данных правоохранительных органов. Однако можно с уверенностью сказать, что никакой системности, масштабности и повсеместности таких случаев просто не было, в противном случае они бы дошли до нас через более поздние исследования и мемуары. Эти санкции были скорее «пугалкой», чем реальными механизмами. Уголовные дела по факту незаконного аборта заводились редко, ещё реже передавались в прокуратуру.

Зато Постановление от 27 июня 1936 г. серьёзно повлияло на уровень рождаемости: в 1937 году коэффициент рождаемости вырос на ⅕ по сравнению с 1936-м. Выходит, что только в 1937 году родилось на 1 миллион больше детей, чем в предыдущем году. Следует сказать, что приписывать такие заслуги по повышению рождаемости только постановлению неверно, так как аборты в основном производятся за 6–7 месяцев до срока родов. А вот что повлияло на рождаемость наверняка, так это повышение продовольственного снабжения населения: были отменены продуктовые карточки, и в целом выросла обеспеченность продовольствием за счёт окончания коллективизации.

Особенную роль декрет играл в городах: например, в Москве число родившихся в 1936 году составило 71 тыс., а в 1937-м 136 тысяч – почти в два раза больше[378], а в Ленинграде рост составил 68,7 %. В целом за первый год действия запрета произошёл рост коэффициента рождаемости, однако последующие годы начали давать некоторый спад.

Но – и это очень важно отметить – мы говорим о периоде 1936–1939 годы. Ещё немного – и в ноябре 1939 года начнётся Советско-финляндская война, а с июня 1941-го – Великая Отечественная война. В военное время рождаемость страдает чудовищно, а избыточная смертность, наоборот, превышает все возможные значения. Поэтому даже эти несколько лет значительного роста рождаемости в перспективе очень помогут советской стране, ведь далее её будет ждать демографический кризис масштаба, который сложно оценить.

В 1940 году снижение рождаемости станет более существенным, чем за все предыдущие годы. Это было последствием мобилизации некоторой части мужского населения на Советско-финляндскую войну, а также тревожных ожиданий в связи с начавшимся в 1939 году фашистским наступлением в Европе. О последующих событиях и говорить нечего: агрессия нацистов, их вероломное нападение на СССР, а значит, и массовая мобилизация мужчин, высокая смертность в результате военных действий, смерти от голода и болезней – всё это и многое другое обусловили чудовищное снижение числа рождений.

Объективной и полной статистики по рождаемости в военные годы у нас нет, однако оценить число рождённых детей возможно по данным количества детей, которые пошли в первый класс в 1949–1954 годах.

Серьёзное снижение рождаемости, что следует из данных выше, началось спустя 9 месяцев после начала войны. Уже в 1953/54-м число учащихся первых четырёх классов сократилось вдвое – до 12 млн человек. В целом, оценивая статистику тех лет, выходит, что падение рождаемости в годы войны было более чем в два раза больше по сравнению с довоенным уровнем.

Удар по демографии в период Великой Отечественной войны заключался не только в сиюминутном снижении рождаемости, но и в перспективном, связанном с нарушением соответствия численности мужчин и женщин. Фактически мужчин просто не хватало на каждую женщину для построения семьи и рождения, воспитания детей. Чтобы поддержать демографию, советская власть значительно усилила охрану материнства и детства: помимо продолжения действия мер финансовой помощи вводились почётное звание «Мать-героиня», орден «Материнская слава» и медаль «Медаль материнства». Матери, имеющие двух детей, при рождении третьего и последующих получали от государства единовременное пособие, а имеющие трёх детей при рождении четвёртого и последующих – дополнительно ещё и ежемесячные выплаты. Особенная забота была о матерях-одиночках – для них вводилось отдельное ежемесячное пособие и устанавливалась возможность помещать своих детей в дом ребёнка.

Кроме мер поддержки семей на бездетных, малодетных и холостяков вводился специализированный налог. Всё вышеперечисленное вместе дало хороший эффект: рождаемость в СССР существенно поднялась.

Однако всё равно восстановить довоенные показатели рождаемости не вышло, ведь число учащихся первых классов 1957/58 г. было на четверть меньше, чем до войны. Лишь в 1950-е годы коэффициент рождаемости стабилизируется, но так и не достигнет довоенного уровня. В среднем рождаемость в СССР 1950-х годов будет составлять не более 80–85 % от уровня 1940 года.

Тенденция к падению рождаемости станет ощутимой к 1961 году, что всё ещё будет являться отдалённым эффектом Великой Отечественной войны (по её окончании молодые семьи начинают активно заводить детей, а после эта волна рождений закономерно уменьшается). Таким образом, война долго и ощутимо влияла на демографические процессы в стране, однако постепенно, с каждым годом, это влияние должно было бы уменьшаться, ведь происходило восстановление соотношения мужчин и женщин.

Всё это время, которое мы обсуждали, действовал закон о запрете абортов. Запрет снимут только в 1955 году, теперь аборт разрешался не только по медицинским показаниям, но и по желанию беременной женщины. Таким образом, закон о запрещении абортов в СССР действовал 19 лет. Однако он постепенно терял своё значение, кроме того, сам факт запрета порождал рост числа нелегальных абортов, производившихся в антисанитарных условиях. А это грозило ухудшением здоровья, а то и гибелью женщин.

Интересный факт заключается в том, что после отмены запрета абортов в 1955 году снижения рождаемости в СССР не произошло. В 1955 году коэффициент рождаемости оказался ниже коэффициента 1954 года на 0,9 пункта, а в 1956-м (когда аборты стали разрешены) он снизился всего лишь на 0,5. В 1957 году коэффициент даже поднялся на 0,2 пункта.

Число зарегистрированных больничных абортов закономерно начинает быстро увеличиваться, а вот внебольничных – напротив, уменьшаться: в СССР в целом с 80 % в 1954 году до 16 % в 1966-м[379]. Также сократилось число женщин, умирающих от аборта: по данным Минздрава, в 2,5 раза за период с 1955 по 1961 год.

Положение менялось, а государство тем временем стало активнее вести политику по просвещению женщин, в том числе в части контрацепции от нежелательной беременности. Кроме того, публиковалось много медицинской литературы, посвящённой изучению причин и последствий аборта.

Велось, как и ранее, много споров о том, какие конкретно причины влияют на снижение или повышение рождаемости. Здесь роль играли объективные факторы, которые свойственны были на тот момент всем европейским странам. Ведь по мере усложнения общественных отношений рождаемость из категории сугубо биологической становится также социальной. Социальные факторы оказывают, пожалуй, наиболее сильное влияние на рождаемость. К таким факторам относят, например, общественное положение женщины: является ли она только домашней хозяйкой или занята в общественном труде; насколько удовлетворены материальные и культурные потребности населения; культурный уровень родителей; обеспеченность детскими учреждениями (детскими садами, яслями и т. д.); действующее в стране законодательство; идущие или перенесённые войны; уровень детской смертности; национальные традиции и обычаи и многое другое.

Важным для XX века в мире в целом и в СССР в частности являлся городской фактор. Под городским фактором имеется в виду влияние условий городской жизни, которые приводят к тому, что женщина гораздо глубже погружена в профессиональную деятельность, общественную жизнь, занята развитием собственного материального и культурного уровня, чем в условиях деревенской жизни. Массовость миграции из деревни в города, урбанизация, повышение численности именно городских жителей перед сельскими всегда бьёт по уровню рождаемости, что и произошло в странах с развитой экономикой XX века.

В СССР женщина, получившая доступ к образованию, науке и искусству, литературе, общественной жизни, стала активным участником построения социализма. Если до революции 88 % женщин старше 9 лет были неграмотными, то в 1960-е годы неграмотных женщин практически не было вовсе. Конечно, вовлечённость в активную профессиональную жизнь снизила число деторождений, женщина стала больше чем матерью и хозяйкой в быту.

Споры вызывало и влияние материального благосостояния на число деторождений в обществе и конкретной семье. Одни спорщики говорили, что чем богаче семья, тем больше детей она себе может позволить. Другие, напротив, приводили в качестве примера страны третьего мира, в которых рождаемость выше, чем в условиях развитых экономик, а домохозяйства беднее, при этом детей традиционно заводят больше. А значит, наоборот, бедность не только не помеха, а даже основа активного деторождения. Любопытно, что обе стороны, как правило, приводили свои статистические данные по подходящей выборке. Однако какая из этих позиций верна?

На самом деле вся суть заключается именно в подборе и анализе статистических данных. Нередко исследователи берут один признак и делают по нему выводы, вместо того чтобы применять группировки сразу по нескольким признакам. Изучая уровень рождаемости, нельзя прослеживать влияние лишь одного фактора – требуется изучать их совокупность. А если хочется понять роль одного, то нужно обособить другие, убрать их влияние посредством использования специальных статистических методов.

Например, исследователь Жозеф де Кастро в своей работе «География голода» пытался доказать, что недоедание – фактор повышения рождаемости. В разрезе 14 стран он взял коэффициент рождаемости и ежедневное потребление белков животного происхождения, а после обнаружил, что эти 14 стран, расположенные в нисходящем порядке по коэффициенту рождаемости, расположены в восходящем порядке по потреблению белков. На этом основании учёный делает вывод об обратной зависимости – мол, размножение людей является результатом чрезмерной плодовитости, и это одно из наиболее странных проявлений всеобщего голода.

Сразу понятно, что аргументация Кастро крайне слаба, ведь он даже не попытался учесть влияние на рождаемость других факторов. Можно с уверенностью сказать, что таких факторов, имеющих обратную корреляцию с рождаемостью, великое множество, и это далеко не только фактор недоедания белков животного происхождения.

В марксистской литературе вопрос влияния материального положения на рождаемость тоже остался в целом не освещён. Почему при капитализме «низшие» классы имеют, как правило, большее количество детей, чем «высшие»? Ведь женщины «высших» классов более свободны и обеспечены, а у пролетариев ситуация обратная.

Как утверждают многие авторы, ответ стоит искать в культурном уровне классов: беднота и нищета порождают низкий культурный уровень, вследствие этого – ранние браки и отсутствие контроля за рождаемостью. Кроме того, с увеличением уровня жизни падает и уровень рождаемости, потому что с ростом дохода растёт культурный уровень. В случае роста культурного уровня мы получаем и более высокую моральную ответственность родителей за воспитание детей.

Правда, всё это было актуально на период промышленного капитализма. Сегодня же, в эпоху империализма, когда общество в целом стало жить более обеспеченно, рост доходов состоятельных классов создал для них возможность увеличения своей семьи и даже потребность её иметь. Как, знаете ли, статусную вещь, потому в более зажиточных семьях и уровень рождаемости стал подтягиваться.

В любом случае взаимосвязь этих факторов очень трудна и далеко не всегда так однозначна, как хотелось бы. Хотя есть и вполне очевидные нюансы. Жилищные условия, например, которые тесно связаны с материальным благополучием, точно являются серьёзным фактором рождаемости. Но, о ужас, неясно наверняка, в каком направлении этот фактор действует, потому что нередко новосёлы, приобретя жильё и стремясь его сохранить, не хотят возвращаться к прежнему состоянию через увеличение семьи, поэтому сознательно отказываются от рождения ребёнка. Есть и другие примеры, когда именно недостаток квадратных метров удерживает будущих родителей от того, чтобы завести ребёнка.

В любом случае можно высказать уверенность, что, несмотря на рост культурного уровня и вовлечение женщин в общественную жизнь, улучшение уровня жизни людей и обеспеченность их детскими учреждениями необходимы для создания комфортных условий деторождения и качественного воспитания детей, что в Советском Союзе понимали в полной мере.

Мы не будем далее разбирать все тонкости демографической политики СССР, так как это не является предметом нашего исследования, лишь коротко подведём некоторые итоги по действию антиабортного постановления 1936 года. Решение о запрете абортов было результатом длительных дискуссий, которые сопровождали обсуждение темы социальной роли женщины и вопроса решения проблем снижения рождаемости. Разные страны и политические режимы пытались решить эти проблемы по-разному, однако в СССР был создан симбиоз ограничительных и в то же время поддерживающих мер для молодых семей и женщин в особенности.

При этом реально никаких «облав» на беременных женщин и медиков, выполняющих аборт по желанию, а не медицинским показаниями, не происходило. Запрет абортов поддержал рождаемость в сложные предвоенные годы, был абсолютно закономерен в годы ВОВ и после неё, но уже отжил своё к середине 1950-х годов. Общая либерализация, происходящая после ухода военных лет в прошлое, была ожидаема, а у государства появилось больше возможностей для новых мер поддержки материнства и детства.

Широта и комплексность таких мер существовали всегда в запретительный антиабортный период, несмотря на сложность положения Советской России. Женщины, с одной стороны, конечно, не поддерживали запрет абортов. С другой стороны, то, насколько много и системно государство помогало матерям, детям, молодым семьям, сложно понять нам, современным людям, живущим отнюдь не при социализме.

Во второй половине 1930-х годов государство вернулось к формированию образа ценности и важности многодетной семьи, социальной роли женщины-матери. Это вместе с мерами социально-экономической поддержки, хоть и не без противоречий, давало советской женщине уверенность в завтрашнем дне для себя и своих детей.

К слову говоря, если сравнивать запреты абортов в СССР и в «демократических» США, то разница становится тем более очевидной. Безработицы в СССР к 1936 году не было вовсе, существовали все гарантии работы, защиты от отнятия жилья или невыплаты зарплаты, происходило увеличение материальной помощи роженицам и многое другое, о чём мы уже частично поговорили. А вот в США до сих пор нет даже оплачиваемого отпуска по уходу за ребёнком (только в некоторых штатах появилось что-то подобное).

И запрет абортов, продолжавшийся почти 20 лет, был сложной и спорной мерой, которая ни в коем случае не имела своей целью унизить женщину, забрать шутки ради её права и свободы, организовать запрет ради запрета. Это был сложный шаг, который имел свои позитивные и негативные стороны, имел целью поддержать рождаемость, но точно не был вызван «безумным диктаторством» И. Сталина, якобы целенаправленно уничтожавшим всё демократическое для реализации своих политических амбиций.