И вот думал-думал князь Вахтанг обо всех этих проблемах как-то вечером, потом помолился автокефальному грузинскому Христу и пошёл спать. Во сне ему явился архангел Гиви и сказал:

— Господь видит, как ты страдаешь, Вахтанг, и какие нехристианские идеи приходят тебе в голову. Чтобы ты больше не переводил грузинских женщин почём зря, Господь решил смилостивиться над тобой. Высоко в горах Грузии живёт одна со стариком-отцом младая грузинская дева по имени Кисико. Очи её черны, как два глубоких колодца, две тяжёлые косы спадают на плечи, а на правом плече — родимое пятно в виде полумесяца. Если возьмёшь её в жёны девой, то она родит тебе наследника. Свою нынешнюю жену тайно отошли в Европу и назначь ей пансион.

Архангел Гиви взмахнул крылами, и князь Вахтанг проснулся в холодном поту, но с большими надеждами. Наутро он первым делом повелел жене упаковать во что-нибудь все её пожитки и к обеду сообщить, какое из европейских государств ей наиболее симпатично. Разобравшись с женой, князь Вахтанг позвал управляющего и велел ему собрать пятьдесят самых надёжных людей. После обеда князь оседлал своего вороного коня и в сопровождении двух каменнолицых джигитов и гружёной вином и барашками повозки поехал в русский гарнизон в Тифлисе.

Гарнизоном командовал генерал Потапов, большой друг князя Вахтанга. Под командованием генерала Потапова отдыхали в солнечной Грузии три тысячи солдат и триста тридцать офицеров, причём большинство офицеров были сосланы на Кавказ за дебоширство и вольнодумство. Они тосковали по столичной жизни, пили вино и, следуя примеру аргонавтов, обогащали грузинский генофонд. Османская Империя копила силы для следующей русско-турецкой войны и вела себя относительно мирно.

Генерал Потапов в высшей степени радушно принял князя Вахтанга. Он приказал повару заколоть и зажарить одного из подарочных барашков и удалился вместе с князем в свой кабинет. В кабинете они просидели до позднего вечера. Из распахнутого окна раздавался смех и народные песни на двух языках.

На следующий день по приказу генерала Потапова двести дебоширов и вольнодумцев были выловлены солдатами в Тифлисе и его окрестностях и представлены пред генеральские очи.

— Господа дебоширы и вольнодумцы! — пробасил генерал, окидывая взглядом разгорячённое вином и плотскими утехами собрание. — Вас ждёт поручение государственной важности!

И он изложил подробности дела. Едва дослушав его до конца, собрание воскликнуло «рады стараццца!» и разбежалось, охваченное пылким энтузиазмом.

Так, группами по двое плюс пять низших чинов, господа офицеры взнуздали лихих скакунов и отправились в грузинские горы на поиски младой девы Кисико, за которую им посулили тысячу рублей золотом.

В это же время с этим же заданием отправились туда же пятьдесят отважных джигитов князя Вахтанга. За находку требуемой девы каждому из них было обещано по пять баранов и по сто рублей ассигнациями. От господ офицеров их выгодно отличало знание местности, языка и устойчивость к вино-водочному гостеприимству.

Это произошло в первых числах мая. К концу месяца вся Грузия и сопредельные территории были охвачены лихорадкой поисков таинственной невесты для князя Вахтанга Папиладзе, владельца старинных замков, обширных пастбищ, виноградников, винокурен и тучных стад, большого друга российской короны и непревзойдённого джигита, третья супруга которого скоропостижно скончалась по пути в Европу от укуса змеи. Помимо многочисленных младых дев, которых регулярно доставляли из горных районов охочие до вознаграждения джигиты и господа офицеры, у ворот князя Вахтанга толклись и конкурировали десятки почтенных старцев. Каждый старец имел при себе смиренную и единственную дщерь с двумя тяжёлыми косами и родимым пятном в виде исламско-фундаменталистского полумесяца на правом плече. Отцы на поверку часто бывали вовсе не отцы, косы нередко отваливались после первого же рывка, а полумесяц неизменно оказывался произведением изобразительного искусства с разной степенью смываемости.

Прошёл июнь, прошёл июль, наступил август, а дева Кисико всё ещё скрывалась где-то в горах, приводя князя Вахтанга в отчаяние. К концу августа вся Грузия уже откровенно потешалась над ним. К его дому стекались проститутки и нищие обоих полов и всех возрастов. Они рисовали сажей полумесяцы у себя на плечах и распевали обидные песенки про князя Вахтанга. В российских газетах стали писать о полоумном грузинском князе, утратившем рассудок на почве отсутствия наследника и страсти к молоденьким барышням. Генерал Потапов удостоился письма за высочайшей подписью. В письме выражалось искреннее недоумение его действиями. Возможно ль, чтобы российское дворянство, пусть и страдающее вольнодумством, лазало по горам Кавказа и разыскивало не имеющую стратегического значения девицу неблагородного происхождения? Генерал Потапов немедленно раскаялся, простоял два часа на коленях перед портретом государя императора и решил в скорейшем порядке вернуть все поисковые группы в Тифлис. Для чего, в свою очередь, пришлось организовать новые поисковые группы.

Вскоре процесс поисков стал совершенно неуправляемым. Господа офицеры и сопровождавшие их низшие чины до того пристрастились к захватывающей кочевой жизни, что продолжали бродить в горах, даже забыв первоначальную цель своих поисков. Если сперва они ещё пытались отыскивать отдалённые уголки, то к концу лета большинство поисковых групп начало передвигаться по одним и тем же маршрутам, проходя через одни и те же деревни. Прокормить семьсот русских было нелегко даже для зажиточных грузинских селений, но сначала местные жители просто терпели, а ко времени сбора урожая солдатские руки, изголодавшиеся по нормальному крестьянскому труду, пришлись очень кстати. Итак, пока хозяева потчевали господ офицеров грузинской кухней, низшие чины вовсю вкалывали на полях и виноградниках. Все были довольны. Поисковые группы, посланные на поиск поисковых групп, быстро включились в эту практику. Жизнь в патриархальных грузинских горах заметно оживилась. Генерал Потапов кручинился и каждый день проводил не меньше часа перед портретом Государя Императора. В порыве раскаяния он даже время от времени ударял своё чело об пол. Князь Вахтанг вернул по домам своих более дисциплинированных джигитов и начал подумывать, а не завещать ли ему все свои владения монастырям и не принять ли самому постриг.

В середине сентября, когда князя Вахтанга впервые посетила идея осчастливить монашескую братию Грузии, поручики Андрей Дальтонский и Евгений Столицын с пятью низшими чинами подъезжали к горному селению Сандандали.

Его товарищ тем временем внезапно обрёл дар грузинской речи. Долг возобладал в нём над вожделением и обонянием.

— Дева Кисико! — сказал он. — Именем государя императора, следуй за нами!

В этой фразе поручик Столицын допустил пять грамматических ошибок, однако Кисико его хорошо поняла и твёрдо отказалась за кем-либо следовать. Поручик Столицын повторил свои слова более угрожающим тоном и обнажил саблю. Дева Кисико упала на колени и взмолилась, чтобы ей было позволено остаться с больным отцом, ведь она дала обет ухаживать за ним, пока он не испустит дух. Поручик Столицын почесал затылок и был осенён блестящей идеей. Отодвинув Кисико в сторону, он вошёл в жилище, по запаху отыскал в полумраке больного отца и умело зарубил его саблей.

Когда дева Кисико услышала и увидела это, она упала наземь, завыла нечеловеческим голосом и стала рвать на себе прекрасные чёрные волосы. Поручик Столицын собрался было сходить за конём, чтобы взвалить на него добытую деву Кисико, но в это время вернулся в себя поручик Андрей Дальтонский. Любовь к деве Кисико охватила его целиком. А тут перед ним открылась прекрасная возможность продемонстрировать Кисико, насколько подлинны его чувства. Он вскричал «подлец! мерзавец!», выхватил саблю и зарубил поручика Столицына двумя ударами по диагонали и одним по вертикали.

Поручик Столицын, единственный отпрыск небогатой дворянской семьи из Тверской губернии, развалился на части, во все стороны хлынула кровь, и отец девы Кисико был отомщён.

(На этом месте патриотичные русские читатели начинают отмечать про себя: «Да, да, это очень правдоподобно. Все кавказцы коварны, а их женщины, эти хладнокровные змеюки, только и думают, как бы погубить наших мальчиков».)

Дева Кисико поднялась с сырой земли, вытерла слёзы и сказала поручику Дальтонскому:

— Ты теперь мой суженый. Бери меня с собой. Ничто больше не держит меня у родного очага.

Поручик ничего не понял, но его мысль работала в том же направлении. Он вытер саблю о землю и побежал за лошадьми. Вернувшись, он посадил деву Кисико на лошадь своего погибшего товарища, запрыгнул в седло сам, и они поскакали в сторону Османской империи. На лице девы Кисико была нарисована покорность злой судьбе. Поручик Дальтонский ходил ходуном в седле, икал и рассеянно улыбался.

Тем временем соседи девы Кисико, которые незаметно наблюдали сцену смертоубийства и последовавшего за ним отбытия девы с поручиком в известном направлении, подняли на ноги всё селение Сандандали. Пятеро русских вот-вот должны были вернуться с поисков козочки. Это волновало селян. Если русские увидят, что одного их господина порубили на куски, а другой исчез, они подумают недоброе. Подумав недоброе, они вернутся к своим, и когда русские навестят Сандандали в следующий раз, их будет в 20 раз больше, и никакого Сандандали больше не будет. Что же делать? Горячая молодёжь предложила перебить русских, предварительно забрав у них козочку. Если они и успеют подумать недоброе, то вернуться к своим точно не смогут. Однако менее горячая и кровожадная старость порешила просто предать останки поручика Столицына каменистой грузинской почве, что и было сделано с величайшей поспешностью.

(На этом месте горячо влюблённый в Родину русский читатель недоверчиво морщится.)

Вскоре вернулись низшие чины. Козочки они не нашли и едва держались на ногах от усталости. Тем не менее, их встретили с ликованием, накормили, напоили, спели несколько грузинских песен и уложили спать. Посреди чёрной как русская баня ночи низшие чины пробудились от страшных криков и топота копыт. Они схватились за ружья и хотели куда-нибудь выстрелить, но, прежде чем они сумели их зарядить, светопреставление утихло. Послышались женские причитания, зажглись факелы, и выяснилось, что селение подверглось нападению разбойников. Гнусные преступники убили безобидного больного старика, угнали тридцать голов скота и похитили двух русских офицеров.

Жили они в доме одной зажиточной и крайне многодетной абхазской семьи. Дева Кисико с утра до поздней ночи помогала хозяйке стряпать и приглядывать за детьми. За это она и поручик Дальтонский имели стол и крышу над головой.

Поручик, в свою очередь, никому не помогал. Сменив мундир на местное абхазское платье, он праздно слонялся по Карчегему, валялся в тени кипарисов, обрастал курчавой славянской бородой и мечтал разделить ложе с девой Кисико.

Князь Вахтанг и его верные джигиты, вооружённые до зубов, прибыли в Карчегем в последних числах апреля, проведя в пути почти двое суток без сна и отдыха. Они расположились в постоялом дворе, где выдали себя за неких братьев Тугуши из Кутаиси, разъезжающих по белому свету в поисках могилы своего отца. Никто им, разумеется, не поверил, и на другой же день из Карчегема скрылись до лучших времён двадцать восемь мужчин, которые имели в жизни неосторожность обесчестить чьих-либо сестёр.

Когда последний из двадцати восьми, нервно оглядываясь, улепётывал в сторону гор, в Карчегем въехал на белом коне Пётр Адольфович Бабкендорф. За ним следовали несколько жандармов на серых конях и рота солдат — пешком.

Карчегем был, мягко говоря, невелик, и каждый в нём знал, что делают все остальные. У любого прохожего можно было спросить, где живёт грузинская дева с господином русским офицером. Однако князь Вахтанг упустил прекрасную возможность добраться до девы Кисико первым, поскольку его джигиты после прибытия проспали мёртвым сном целые сутки. Без джигитов же князь Вахтанг чувствовал себя неуверенно.

В отличие от князя, Бабкендорф возможностей упускать не стал. Едва оказавшись в Карчегеме, он получил необходимые координаты у трёх стариков, гревшихся на солнышке. Группа захвата, изнемогающая под южным солнцем, напилась воды из колодца и двинулась по пыльным узким улочкам.

Тут бы нашей сказке и закончиться, да только утром того же дня в Карчегем прискакал корнет Сергей Дальтонский, младший брат поручика. С ним были два друга и слуга Тимофей. Младший брат вручил старшему безутешное письмо от маменьки с папенькой и долгожданные деньги. Он также рассказал, что обогнал по дороге целое войско солдат и жандармов. Войско, со слов одного из жандармов, направлялось в Карчегем для задержания опасного преступника, имя которого не подлежало разглашению.

Пока братья Дальтонские и их друзья растерянно разевали рты и смотрели друг на друга, не зная, что сие может значить, дева Кисико быстро собрала несколько узлов с провизией, построила во дворе лошадей и попрощалась с хозяевами.

— Что вы сидите, мужчины? — воскликнула она, заламывая руки. — Все по коням и в Турцию! Скорее, мужчины, скорее!

И, когда группа захвата под командованием Бабкендорфа поливалась колодезной водой, а князь Вахтанг с полусонными джигитами выбирался из постоялого двора, мужчины и дева Кисико оседлали лихих жеребцов и припустили прочь из Карчегема.

Не имея никакого представления о ведении хозяйства, князь Леон позволил проходимцам-управляющим делать с его поместьями всё, что им заблагорассудится. Некогда богатые имения сначала потихоньку, а затем всё более открыто разграблялись. Несметное состояние пускалось по ветру.

Когда князю Леону исполнилось тридцать пять, он обнаружил, что все имения уже по несколько раз заложены и перезаложены, денег нет и он по самую макушку в долгах. Все оставили его, даже женщины, которых он всю жизнь почитал людьми четвёртого сорта и так унижал, что даже для девятнадцатого века это было чересчур.

Отчётливо увидев катастрофичность своего положения, князь Леон сгрёб в карман свои последние деньги и пошёл в кабак. В кабаке он напился, стал невоздержан на язык, нарвался на драку и в конце концов оказался в канаве с двенадцатью ножевыми ранениями.

Перед смертью ему привиделись архангел Гиви и князь Вахтанг. Князь Вахтанг имел в руке большую сучковатую дубину и от всей души охаживал ею архангела. Тот пытался закрыться крылами и упрекал князя в неблагодарности.

12 ноября 1889 года в селе Волышове Порховского уезда Псковской губернии кидали жребий, и нашему прапрадеду Савелию Кутузову крупно не повезло, потому что он его вытянул. Выслушав горестные причитания матери и вытерпев пренебрежение деда Фёдора («Да рази ето слушшба? Пять годов да всего и делов-то, эээх. И оружья в руках не успеет подержать»), Савелий своим ходом добрался до Пскова, где ему выдали обмундирование и отправили сначала в Вильно, а потом в польское местечко под названием Здуньска-Воля.

Это «потом», впрочем, произошло не сразу, а спустя три с половиной года. Тогда Савелий уже успел показать себя с хороших сторон и находился в чине младшего унтер-офицера.

Главными достопримечательностями Здуньска-Воли были ткацкая мануфактура и армейский гарнизон. Гарнизон был размещён именно там, чтобы держать под присмотром заражённое идеями польского возрождения и социал-демократии население соседней Лодзи, но при этом не травмировать его присутствием русских штыков в черте города. Прапрадед Савелий, однако, мало смыслил в вопросах политики. С его простой унтер-офицерской точки зрения, гарнизон вполне мог быть расквартирован в Здуньска-Воле единственно из-за того, что местные прачки были все как одна молоды, милы, румяны, незамужни и порой благосклонны к движениям души солдата.

Ах, господа, спросим себя, не кривя душой: какая женщина может быть обаятельнее молодой польской прачки конца XIX столетия, с её пышущей здоровьем фигурою Афродиты, с вечно красными руками, с милою улыбкой, с изящными чертами лица, исполненными скромного благородства, вообще свойственного польской расе?

Савелий происходил из древнего крепостного рода, по спинам которого барские розги начали гулять ещё при Василии Тёмном, и господином, конечно, не являлся. Но и у него был только один ответ на сей вопрос: никакая.

Уходя в армию, Савелий не оставил в родном селе безутешной невесты. Сызмальства он был лопоух, тощ, непропорционально длинен и прозывался «Савка-жердь». Как будто этого было недостаточно, мужики из семейства Кутузовых слыли самыми ленными и негодными работниками в селе.

Сложилось это мнение так. В 1762 году граф Лев Волышов, служивший в Петербурге, проспал дворцовый переворот, посадивший на трон Екатерину II, и на его гвардейской карьере был поставлен жирный высочайший крест. Ему ничего не оставалось, как удалиться в своё имение и заняться разведением лошадей и разбивкой огромного сада по аглицкому образцу. Для удобства эксплуатации он формально перевёл своих крепостных с барщины на оброк и привлёк всех – от мала до велика и дряхла – к садовой и конюшенной повинности.

С тех пор мужики в Волышове и прилегающих деревнях разделились на две категории. Те, что были приписаны к саду и без конца таскали булыжники или срывали и вновь насыпали холмы, создавая аглицкий колорит, считались трудолюбивыми и надёжными. Те же, что каждый день под уздцы выгуливали по округе чистокровных –ких жеребцов и кобыл, а потом чистили им щёточкой круп и расчёсывали специальным гребнем гриву, приобрели репутацию белоручек и барских нахлебников – сколько бы они ни горбатились на своих наделах в свободное от лошадей время.

(Эта кастовая система так глубоко укоренилась в крестьянском сознании, что просуществовала до самого 1930 года, когда все «конюшные» семьи в Волышове раскулачили и отправили в Сибирь. Кутузовы к тому времени, правда, перебрались в другое село.)

Мужикам Кутузовым в этом отношении не повезло особенно, ибо в придачу к табунам –ких жеребцов граф Волышов содержал целый выводок пони. Прапрадед Савелия, седобородый и высоченный Василий Кутузов, неоднократно валялся в ногах у графа с криками «батюшка, не погуби!», вымаливая для своей семьи избавления от ухода за «басурманским лошадёнкам». Он резонно намекал, что уж к этому-то можно было бы привлечь баб или ребятишек. На что граф обычно приказывал собрать всех Кутузовых на конюшенном дворе и, пока их секли, вышагивал рядом, добродушно просвещая тёмное мужичьё: «За чистокровной лошадью дОлжно ухаживать исключительно мужчине!»

В тяжёлом для Отечества 1812 году сын графа, Николай Волышов, в патриотическом порыве пожертвовал всех пони на нужды армии. Но было поздно. Полвека выгуливания и расчёсывания ни на что не годных маленьких лошадок ославили род Кутузовых навсегда.

Вот в силу каких запутанных исторических обстоятельств прапрадед Савелий впервые ощутил на себе женскую благосклонность лишь тогда, когда оторвался от корней и очутился в Царстве Польском, в окружении армейского устава, жидов и ляхов. Последние, впрочем, как раз подвергались интенсивной русификации. К счастью, не особенно успешно.

Прачку, оказавшую благосклонность прапрадеду Савелию, звали, разумеется, Марыся. Точнее — Марыся Пащчиковяк. В русле проводимой политики русификации, Савелий переименовал Марысю в Марусю и стал стираться только у неё. Помимо уже перечисленных родовых признаков здуньска-вольских прачек, Марыся обладала ростом под стать Савелию, задушевно пела народные песни и была не прочь перейти в православие. Если родовые признаки разожгли в Савелии чувственную страсть, то пение Марыси и её тяга к истинной вере запали ему прямо в душу.

Мать и обе младшие сестры Марыси также были прачками и встречали Савелия весьма приветливо. Отец, Ксаверий Пащчиковяк, работал в мануфактуре. Как самопровозглашённый ветеран восстания 1863 года, он считал своим долгом смотреть на Савелия с глухой ненавистью за поруганную Родину. Эта ненависть, впрочем, обычно проходила под действием приносимой Савелием сливовой настойки. В 1863 году, в славные дни восстания, отцу Марыси было одиннадцать лет.

Полтора года прапрадед Савелий исправно посещал аккуратный домик, где жила Марысина семья, водил Марысю на романтические прогулки и за чаркой рассказывал её отцу, что семейство Кутузовых – самое зажиточное крестьянское семейство в Порховском уезде. Чтобы добавить убедительности этому заявлению, Савелий описывал тучные стада на заливных лугах, бескрайние поля золотой ржи и всеми уважаемого патриарха Фёдора Платоновича Кутузова, у которого молодой граф Волышов как-то одолжил тысячу рублей, да так, паскудник, и не óтдал. Когда Марысин отец спрашивал Савелия, чего ж он с такими средствами не откупился от призыва, Савелий привставал из-за стола, тряс кулаком и заявлял, что в Кутузовской роде нихто ишшо не бегал от государевой службы. Это заявление Савелия вполне соответствовало действительности. От рекрутского набора, под который время от времени попадал какой-нибудь прогневивший барина Кутузов, сбежать всегда было затруднительно.

Несмотря на такую сознательность, по прошествии пяти лет Савелий с превеликим удовольствием оставил государеву службу, то есть демобилизовался. Перед отъездом из Здуньска-Воли он в последний раз распил с не-паном Пащчиковяком бутыль сливовой настойки и произнёс похвалу польскому национальному характеру и польской колбасе. Затем, на волне достигнутого успеха, он увёз Марысю в Лодзь, где и сочетался с нею законным браком по православному обряду.

Так Марыся окончательно сделалась Марусей и нашей прапрабабкой, и так началась необыкновенная история, которую я сейчас расскажу.

Из Лодзи молодожёны направились прямо в Волышово. Увидев воочию прототипы тучных стад (четырёх коровёнок в покосившемся хлеву) и унылые псковские луга, Маруся Кутузова закатила Савелию грандиозный скандал и потребовала немедленного переезда в ближайший центр цивилизации. Савелий, чувствуя родную почву под ногами и патриарха деда Фёдора на печке, хотел было показать жене, где зимуют раки и кто в доме хозяин. Но Маруся отвесила ему несколько оплеух и стала собирать вещи.

Это было неслыханно. Всё Волышово сбежалось под окна Кутузовского дома. В собравшейся толпе бурлили антипольские настроения. Пока Маруся укладывала вещи, волышовские бабы предложили Савелию наставить строптивую ляшку на истинный домостроевский путь.

— Ишь раздикуясилась, королевна, – сказали они. – Мы щас ейные роги-то пообломаем.

Однако пять лет в западных губерниях испортили Савелия. Он наотрез отказался от помощи волышовских баб. Избегая осуждающих взглядов общины, он заложил телегу, погрузил на неё Марусины вещи, кинул рядом мешок со своим барахлом и уехал из Волышова – как вскоре выяснится, навсегда.

По прибытии в Псков чета Кутузовых остановилась в маленькой каморке в доме Гордея Никифорова, с которым Савелий познакомился и сдружился в учебной команде в Вильно.

Незадолго до производства Савелия и Гордея в унтер-офицеры в их бригаде произошла дуэль между поручиками Раухманом и Невольским. Поручик Раухман, будучи нетрезв, непреднамеренно стряхнул пепел в тарелку, из которой поручик Невольский кушал брюквенную похлёбку. Невольский, недолюбливавший Раухмана, воспринял этот жест как формальное оскорбление и, выплеснув похлёбку на мундир последнего, потребовал у него сатисфакции. Под нажимом подполковника Щепецкого, страстного охотника до чужих поединков, Раухман, обычно готовый извиниться за всё и перед всеми, принял вызов. В тот же вечер бригадные обер-офицеры перезаключали друг с другом пари об исходе поединка, причём Щепецкий заключил пари с каждым, включая бригадного генерала и самих Раухмана и Невольского. В утро поединка учитель бригадной учебной команды подпоручик Тишкин, поставивший один против десяти на получение Невольским смертельной раны в живот, сгорал от нетерпения узнать кто кого и послал Гордея быть в кустах в непосредственной близости от стреляющихся. Гордей явился на место поединка за сорок минут до его начала и, не обнаружив нигде подходящих кустов, взобрался на сосну, где счастливо задремал.  Выстрел Раухмана прервал его сон. Раухман был большим поклонником Лермонтова и, понятное дело, выстрелил в воздух. Однако при этом его несколько ослабевшая от продолжительного стресса рука находилась под углом в 70 градусов к земле, и в следующее мгновение уютно свернувшийся в ветвях Гордей рухнул на эту землю без одного указательного пальца и с раздробленной коленной чашечкой. Пока он падал, поручик Невольский, не увлекавшийся Лермонтовым, выстрелил в Раухмана и убил молодого романтика наповал.

Так Гордей не стал унтер-офицером. Вместо этого он был найден более не годным к воинской службе и досрочно вернулся в Псков. В Пскове, несмотря на увечье, Гордей включился в развитие капитализма и формирование гражданского общества. За два года он приобрёл некоторый вес в обеих областях, хотя каким образом ему это удалось – я сказать не в состоянии.

— Занятье нынче сыскать дело немудреннОе, — сказал Гордей Савелию, прихлёбывая чай и машинально постукивая костылём по ножке стола. – Марусю твою, стало быть, определим по ейной должности, к Серафиме Кузьминичне в прачешную. А тебя, думаю, в общество спасенья на водах возьмут. Спасителем.

Губернское Общество спасения на водах появилось в Пскове за полгода до того и только вставало на ноги. Оно насчитывало десять действительных членов и пока не успело никого спасти или научить плавать.

Следуя указаниям Гордея, Савелий явился к Председателю Общества и на вопрос «тебе чего?» профессионально гаркнул:

— Ааатставной артиллерии младшой унтер-офицер Савелий Кутузов, крестьянИн, урожённый в селе Волышове Порховского уезду, по протекции Гордея Никифорова!

Председатель, муж двоюродной племянницы губернатора дворянин Опочкин, оторвался от карточной партии с вице-председателем и прямо спросил Савелия, умеет ли тот плавать.

— Никак нет! — сказал Савелий.

Тогда Опочкин спросил его, желает ли он состоять на должности спасителя утопающих и получать двенадцать рублей в месяц.

В роду Кутузовых ещё никто не состоял ни на одной оплачиваемой и к тому же столь интеллигентной должности. Савелий немедленно согласился. Вице-председатель записал его имя в бумаги, выдал ему значок Общества и велел каждое утро являться к дому Опочкина, имея при себе картуз и махорку. Всё остальное, что надо для спасенья утопающих, сказал вице-председатель, будет выдаваться на месте.

Весь вечер накануне первого рабочего дня обязанности спасителя утопающих пугали Савелия своей неизвестностью. Гордей, стремясь укрепить дух Савелия, уверял его, что чёрт не так страшен и что бывшему подопечному подпоручика Тишкина по силам всё. Маруся, обрадованная внезапным вознесением мужа в белые воротнички, обещала в ближайшее же воскресенье свести Савелия на реку и научить плавать.

До той поры, говорила она, всё как-нибудь обойдётся.

Однако поход на реку не понадобился. В первое же рабочее утро двоюродная племянница губернатора, дворянка Опочкина, выдала Савелию лопату и велела выкопать пруд в дальнем углу сада. Как оказалось, из всех обязанностей на новой должности одно лишь копание пруда имело хотя бы косвенное отношение к утопанию и плаванью вообще. Когда пруд был готов, Савелий переключился на уход за яблонями, заготовку дров для кухни, ремонт ограды, строительство нового сарая и эпизодический присмотр за тремя малолетними отпрысками Опочкиных. Доверили ему и заботу о лошадях. Лошадей, как и отпрысков, Опочкины имели три штуки. Пони среди них не было, и потому должность спасителя утопающих вполне удовлетворяла Савелия.

Пока Савелий за 12 рублей в месяц упрочивал благосостояние родственных губернатору Опочкиных, Маруся вынашивала под сердцем нашего прадеда Михаила и подвергалась нещадной эксплуатации со стороны Серафимы Кузьминичны.

Муж Серафимы Кузьминичны, мещанин Курков, имел радикально-консервативные, ксенофобо-шовинистические, оголтело антизападные политические воззрения. Позднее Курков стал одним из первых членов «Святой дружины», «Белого знамени», «Двуглавого орла» и большинства других черносотенных организаций, а также призывал единомышленников к проведению в Пскове еврейских погромов, которые, правда, не состоялись из-за отсутствия в Пскове сколь-нибудь заметного числа евреев.

После евреев Курков больше всего ненавидел поляков. Поляков, периодически говорил Курков своим домашним за ужином, надлежит всех поголовно закрепостить, запретить им говорить по-польски и вслед за евреями выслать на рудники в Сибирь. Радикализм Куркова в польском вопросе усугублялся тем обстоятельством, что поляки в Пскове имелись во вполне заметном количестве. Этих приживал, осквернявших своим присутствием древние русские земли, Курков предлагал в массовом порядке вздёрнуть на дубах и осинах. Серафима Кузьминична, помыкавшая мужем во всех остальных вопросах, беспрекословно признавала его авторитет в национальной политике. Она сразу же учуяла этнический бэкграунд Маруси, равно как и Марусино интересное положение, и решила устроить ей прерывание беременности естественным путём, то есть при помощи двенадцатичасового рабочего дня, едкого низкокачественного мыла и бесконечных партий портянок из Псковского кадетского корпуса. Само собой, одиннадцать других прачек, работавших на Серафиму Кузьминичну, находились в таких же условиях. Однако при появлении заметной брюхатости им всё же дозволялось работать всего по девять часов, занимаясь, в основном, полосканием и не имея дела с портянками.

Маруся, как уже говорилось, была здоровой и выносливой девушкой. Несмотря на то, что в Здуньска-Воле запах мыла, применявшегося у Серафимы Кузьминичны, повалил бы в бессрочный обморок всё население, Маруся относительно благополучно достирала до середины седьмого месяца беременности. Остальные прачки шёпотом сочувствовали ей и старались, чтобы она работала как можно ближе к приоткрытому окну. Но ресурсы человеческого организма, увы, не безграничны. В один довольно жаркий день в середине августа Маруся всё-таки лишилась чувств. Через несколько минут на открытом воздухе она пришла в себя, сняла фартук и, придерживая живот, направилась к работодателю.

Серафима Кузьминична сидела под сенью антоновской яблони и пила чай с бубликами и земляничным вареньем. Маруся, сказав несколько фраз по-польски, смахнула со стола бублики и самовар, размахнулась и влажной красной рукой отправила Серафиму Кузьминичну в нокаут.

К счастью для четы Кутузовых, малолетние отпрыски дворян Опочкиных успели привязаться к спасителю Савелию. В пруду, который он выкопал, прижились караси, сарай был закончен раньше срока, а лошади ржали как никогда сыто и довольно. Председатель Опочкин помог умерить далеко идущий гнев Серафимы Кузьминичны, но ни о какой работе для Маруси в Пскове больше не могло быть и речи. Савелий было заикнулся о возвращении в Волышово, где можно было гарантированно гнуть спину на свежем воздухе и до самой старости, но Маруся даже не дала ему договорить. После сознательного столкновения с эксплуататором в её душе возгорелось пролетарское пламя. Сельская жизнь была этому пламени классово чужда.

Савелий обратился за советом к Гордею.

— А чего тут думать-то? – сказал Гордей. – В Питер ежжать надо.

Столица представлялась Савелию враждебным холодным местом из лаконичного стихотворения, которое он знал с детства: «Родители! Я в Питере, / живу на хворосту. / Пришлите денег поскорее, / я приеду к Рожжеству». На это Гордей сказал: раз там живёт сам Государь, значит всё не так худо. Затем он дал Савелию адрес своего деверя. Деверь, по словам Гордея, жил где-то недалеко от Государя и трудился в строительной артели.

Перед тем, как заложить телегу и тронуться на север, Савелий пошёл в Общество спасения на водах за рекомендательной бумагой. Председателя Опочкина в тот день не было. Вице-председатель раскладывал пасьянс и время от времени смотрел на спину Александра II, памятник которому виднелся в окне.

— Уезжаешь, Савка, стало быть? – спросил вице-председатель.

Савелий грустно закивал и попросил рекомендательную бумагу.

— Это мы запросто, — сказал вице-председатель.

Он выдвинул один из ящиков стола, вынул оттуда пресс-папье, шахматную доску и ломоть заплесневелого сыра, повертел сыр в руке, ещё порылся в ящике, вытащил потёртую папку, взял из неё лист бумаги, в верхней части которого были изображены раскинувший руки мускулистый мужской торс и восхищённо глядящая на него женская головка, обмакнул перо в чернильницу и написал «Сим удостоверяется, что отставной артиллерии мл. унтер-офицер, уроженец села Волышова Порховского уезду Псковской губ. Савелий Кутузов, состоя будучи на должности Спасителя У».

— Тьфу ты, скотина, чернила вышли, — сказал вице-председатель, одним глазом заглядывая в чернильницу.

— А много ишшо писать-то? – вежливо спросил условно грамотный Савелий.

Вице-председатель задумчиво посмотрел на написанное. Потом на Савелия. Потом снова на написанное.

— Да не, — сказал он наконец. – Всё, почитай, на месте. Вот печать только приладим.

Получив рекомендательную бумагу с огромной гербовой печатью Общества, Савелий горячо поблагодарил вице-председателя и откланялся. Дома он немедленно погрузил в телегу жену и пожитки и стал прощаться с Гордеем. Казённая бумага наполнила его решимостью.

— Ну, с Боженькой. А то подождал бы, пока Маруська разродится, — сказал Гордей.

— Да уж лучше с брюхом ехать, чем с дитём, — поспешно заметила жена Гордея.

Она давно собиралась поселить в каморку своего младшего брата.

— И то верно, — искренне согласился Савелий.

Так прадед Михаил поехал появляться на свет в блистательный Петербург, где вызревали Серебряный век русской поэзии и революционная ситуация.

Даже если вы не бывали в Псковской области, вам, верно, хватит силы воображения представить, какие там дороги сейчас и какими они были в 1895 году, так что особой нужды их описывать я не вижу. Если бы случился тогда дождливый август или если б телега, на которой ехала чета Кутузовых, двигалась по ухабам быстрее, чем она двигалась, прадед Михаил вынужден был бы родиться раньше положенного и, как все недоношенные дети, мог бы стать великим полководцем или учёным – если бы сразу не умер. Но дожди не шли уже недели две, а лошадёнка Савелия была немолода и переставляла плохо подбитые копыта со скоростью 4,1 километра в час. Это не оставляло прадеду Михаилу никаких шансов на величие. Маруся комфортабельно сидела среди котулей и соломы и вполголоса мурлыкала польские народные песни. Савелий большую часть времени дремотно покачивался взад-вперёд, вяло сжимая в руке вожжи и жуя потухшую самокрутку. Мимо проползала скромная российская природа и многочисленные деревни и сёла, большинство из которых к настоящему времени полностью обезлюдели и заросли крапивой, лопухами и люпинами. Ещё мимо проплывали поля и покосы. На их месте позднее тоже выросли люпины или смешанные леса, ещё позднее поваленные и местами никуда не вывезенные в связи с непреодолимыми трудностями транспортировки.

Учитывая темп, взятый лошадёнкой Савелия, дорога до Петербурга, с ночлегами и остановками на меланхоличное жевание травы, должна была занять около недели. Когда в первый раз свечерело и яркие августовские звёзды, не дождавшись ещё, когда совсем дотлеет закат, начали высыпать на небо и т. д., Савелий остановился на краю небольшой деревушки. Он покалякал о том о сём с тремя местными мужиками, отдыхавшими на завалинке от праведных трудов, и посетовал на окаянность судьбы и брюхатость бабы. Мужики слушали с сочувствием. В конце концов Савелий устроил Марусю ночевать в избу к одному из них, а сам, ради сохранности добра, решил спать в телеге.

После наваристых щей и двух гигантских картофелин гостеприимный мужик поднёс Савелию кружку браги. В мире воцарилась полная благодать. Облизав бороду и поудобней устроившись в соломе, Савелий с минуту поглазел на звёзды, закрыл глаза и в то же мгновение погрузился в довольный крестьянский сон.

…Глубокой ночью, когда ни одно окошко не горело уже более в деревне и стояла густая тишина, наполненная лёгким шорохом листьев и приглушённым храпом, доносившимся сквозь сосновые стены изб, бесшумная чёрная фигура подкралась к телеге, в которой спал Савелий, и с изумительной сноровкой стала рыться в его вещах. Ни одним движением не выдавала она спешки или волнения, и только раз, когда Савелий причмокнул во сне губами, замерла на мгновение, чтобы затем продолжить свой обыск с удвоенным, но столь же хладнокровным проворством. Обнаружив и взяв, что было ей нужно, фигура неторопливо отошла от телеги и скрылась в безлунной августовской ночи…

Через несколько часов сырая утренняя прохлада разбудила Савелия. Поёжившись и постучав зубами, он выбрался из телеги и решил скрутить папироску, но не нашёл на себе ни кисета с махоркой, ни коробочки с газетными полосками, ни спичек. Кроме того, не хватало свёртка с рекомендательной бумагой и паспортами. Савелий склонился над телегой и принялся сонно шарить в соломе, думая, что искомое вывалилось туда. Постепенно он понял, что котулей на телеге вдвое меньше, чем было накануне. Он выпрямился, ещё несколько раз ощупал себя, трижды обошёл телегу, поползал по траве и, изрядно вымокнув в росе, встал на ноги рядом с жующей кобылой.

— Етить твою маковки, – грустно протянул Савелий. – Что ж ты, Глашка, ворА прохлопала?

Полчаса спустя телега, кобыла, злая Маруся и подавленный Савелий были окружены кольцом из галдящих мужиков, баб и ребятишек. Большинство мужиков имели в руках вилы и колья и с нетерпением ожидали консенсуса по вопросу о том, кого следует заподозрить, отыскать и назидательно изувечить.

Наступление консенсуса, однако, затягивалось. Около четверти собравшихся винили в краже проезжих цыган. Две бабы даже божились, что слышали и видели, как посреди ночи через деревню проследовал цыганский табор. Другая четверть полагала, что тут налицо рука Тришки Прынцева, который жил бобылём в землянке на краю леса и потому считался беглым каторжником. Двое особенно воинственных мужиков даже сбегали к землянке и, оторвав Тришку от доения козы, намяли ему бока – к счастью, без употребления вил или кольев. Ещё одна группа возлагала вину на старую Платониху, которая также жила одна на краю леса, имела пять кошек и огромную бородавку на носу и потому считалась ведьмой. Остальные приписывали злодеяние двенадцатилетнему сынишке Митьки Сопатого или самому Савелию. Последнюю теорию предложила Маруся. Она подозревала, что косная натура мужа влечёт его обратно в Волышово.

В конце концов мужики, вдоволь намахавшись вилами и кольями, поплевали под ноги и рассеялись. Через некоторое время разбежались ребятишки. Группами по трое разошлись бабы. К полудню у телеги остались Савелий, Маруся и сын Митьки Сопатого, который с утра ходил за грибами и только вернулся в деревню.

— Не, брешут это оне всё про меня, – сын Митьки Сопатого равнодушно сплюнул в истоптанную траву. – Ни в жисть я ничё ни в кОва не таскал. Это всё баба Праса, во-о-он с тОво двора. Я в йих нонче яблоков много потряс. Дак то рази кража? А кто в вас докУменты стащил, это и коту Платонихиному ясно. Окромя Федьки-расстриги с живого нихто так не стянет. Тока Федьку вам не найтить, он в лесу живёт. Его полиция с Пскову прошлый год цельный месяц ловили. Ловили-ловили, всю брагу в деревне выпили. А шиш поймали.

Савелий посмотрел на Марусю глазами побитого пса и стал запрягать.

— Хорошо хотя деньги ты мне на жопу вшила, — попытался он подмазаться к жене. – А то что ж, и деньгам бы каюк. А так-то, я ж на спины лежал, где уж ему, шельмецу…

Маруся смотрела в сторону и угрожающе молчала.

Савелий помог жене устроиться среди поредевших котулей, сел сам, тряхнул вожжами, причмокнул, цокнул, и Глашка потащила телегу обратно в Псков.

В глубине души Савелий, как Маруся и подозревала, ликовал. Затея с переселением в Петербург не переставала вызывать у него безотчётный ужас («Родители! Я в Питере – живу на хворосту…»). Его, конечно, не радовала предстоящая волокита с восстановлением украденных паспортов, а рот совершал рефлекторные жевательные движения – тосковал по самокрутке. Да и среди украденных вещей были лучшие Савельевы портки и три выходные рубашки, привезённые из Польши. Несмотря на это, всё в той же глубине души Савелий не испытывал к Федьке-расстриге ничего, кроме благодарности.

Маруся не имела настроения петь. Около часа единственными звуками в ушах Савелия были скрипенье тележных колёс, глухая поступь и фырканье кобылы, а также урчание в его животе, оставшемся без завтрака. По истечении часа Глашка остановилась пощипать травки. Савелий обернулся к жене.

— А что, Марусь, давай хлебцу перехватим, что ль, – осторожно предложил он.

— Тсс! — сказала Маруся. – Гляди.

Далеко позади по дороге двигалось облако пыли, внутри которого мелькала бегущая человеческая фигура. Фигура издавала непрерывные крики. Содержание криков, ввиду значительного расстояния, сначала не было ясным, но по мере приближения облака всё отчётливей стали звучать слова «стойте», «умоляю» и «во имя Господа нашего Исуса Христа». Через пару минут облако поравнялось с телегой. Из него вывалился невероятно заросший грязными седеющими волосами мужик в столь же грязной крестьянской рубахе навыпуск и уж вовсе неописуемо грязных и безбожно латаных портках. В левой руке он держал два мешка, сразу показавшиеся Савелию знакомыми, а в правой – ещё более знакомый Савелию свёрток.

— Во имя Господа нашего Исуса Христа… — просипел мужик, рухнув на колени и немного переведя дух. – Во имя… Во имя…

Он закашлялся, ещё отдышался, упёрся лбом в дорожную пыль у переднего колеса телеги и начал дословно оглашать окрестности церковнославянской версией 28 главы Псалтыря, допуская лишь незначительные отступления от канонического текста.

Савелий слез с телеги и озадаченно склонился над мужиком.

— Ты чё, брат, умом повредился?

Мужик оторвал лоб от дороги, выпустил из левой руки мешки и обеими руками протянул Савелию свёрток с документами.

— Помилуй, Сыне Человеческий, прости мя, тать мерзкую, прости и помилуй!

Руки мужика дрожали. По грязным щекам сползали слёзы, оставляя после себя бурые дорожки и теряясь в бороде.

Савелий взял свёрток и бережно развернул его. И паспорта, и рекомендательная бумага были на месте. Савелий снова завернул их, сунул свёрток за пазуху и хотел было поднять мешки с дороги на телегу, но мужик, угадав его намерение, вскочил на ноги и сделал это прежде него.

— Не гневись, Сыне Человеческий! Рыбину, рыбину я поел и хлебца ломоть, не ведал бо, на чью кладь покусился, да и взалкал, больно уж жрать хотелося, прости мя и помилуй! – На последних словах мужик снова рухнул на колени и упёрся челом в пыль в десяти сантиметрах от сапога Савелия.

— Как есть повредился, — заметила с телеги Маруся.

Савелий почесал затылок.

— А махорку куда девал? – спросил он.

— Ма… Что? – приподнял голову мужик.

— Махорку мою, говорю, куда девал? В кисете?

Лицо мужика приобрело выражение крайнего отчаяния.

— Так то… Так то, должно быть, обронил я её, по ночи ещё… — залепетал он. – Обронил, как есть обронил, Господи! Прости мя и помилуй, не ведал бо, что творил…

При этих словах он особенно сильно ударил лбом о дорогу и закашлялся.

— Ну Бог с тобой, – с некоторой досадой сказал Савелий, в душе готовясь разворачивать Глашку обратно в Петербург. – Повыдергать бы тебе, конечно, руки твои, чтоб неповадно йим было добро-то чужо брать… Да что уж тут теперь… Не совсем ты, видать, ишшо пропащий, ишь как совесть-то разбирает… Ступай себе.

Мужик перестал кашлять и посмотрел на Савелия умоляющими глазами.

— Помилуй, Господи, меня, тать окаянную…

— Да что ж ты, дурак, имя-то Господне всё треплешь, — не выдержав, скривился Савелий. – Иди, вон, в церкву, покайся батюшке да замаливай свои пакости. Ступай, ступай, пока я добрый.

И Савелий стал разворачивать Глашку.

— Не отсылай меня от себя, Господи! – захныкал мужик, следуя за Савелием на четвереньках. – Знаю, что недостоин я милости твоей! Верною службою, службою хочу искупить грехи свои тяжкие! Знаю, что и мытаря прощал ты, и блудницу прощал, и разбойника! Знаю, что хуже я разбойника, много хуже! Постриг принял, да слаб был в вере, и попутал меня враг рода человеческого… Польстился я на утехи греховные, снюхался с Авдотьей-блядью, бежал из обители и погряз во блуде и мерзости…

— Прав был, выходит, мальчонка, — сказала внимательно слушавшая Маруся. – Ты, значит, Федька-расстрига?

— Он, он самый, матушка! – Мужик развернулся макушкой к Марусе и заголосил ещё громче. – Диомидом был в постриге, да осквернил святое имя, теперь обратно Федька. Три года живу в лесах, по деревням шастаю, ворую у добрых людей. Вот и вчерась сижу в кустах, думаю, проезжие в Питер, стало быть, провиант да деньжата есть… — Мужик снова развернулся к Савелию. – Как ночь настала, подкрался к тебе, Господи, взял, что мог снесть, и ну к себе в лес… А там, слава Богу, развернул бумажку и вижу, кто ты есть, и понял сразу: это мне Господь посылает спасение, побегу к нему, авось сжалится и оставит при себе, как Матвея-мытаря, и сделает ловцом человеков…

Савелий кое-как справился с отвисшей челюстью, извлёк из-за пазухи свёрток с документами и развернул рекомендательную бумагу. С минуту поморщив лоб, он протянул бумагу Марусе и попросил прочитать вслух.

—  «Сим удостоверяется… что отставной артиллерии млэээ унтер-офицер… уроженец села Волышова Порховского уезду Псковской губ… Савелий Кутузов… состоя будучи… на должности Спасителя У», — с трудом разбирая  артистический почерк вице-председателя, прочитала Маруся.

— Спаситель Устин! – завопил мужик. – Господи! Как принял я постриг, было мне раз ночью от тебя видение: будто прихожу я к заутрене, а храм пустой, ни души в нём нет. Только мальчишка, что при монастырской конюшне был, машет всё руками и кричит: «Иди! Иди! Там братьЯм Спаситель за огородом является!» И вот, побежал я, как шальной, к огороду, а там братия вся собралася, и глядят все на калитку заднюю, за водой скрозь ту калитку на озеро ходили. И вот, отворяется та калитка, и заходит некто, с виду мужик. Все братьЯ на колени попадали. Один я стою в гордыне своей бесовской, и насмехаюсь. «Что же, это, — говорю, — за спаситель такой – в картузе да сапожищах? У нас в Прибужи таких спасителей, — говорю, — в кажной избе по трое». Смотрю на него и спрашиваю: «Как тебя, мужик, звать?» А он поглядел на меня своими очами, так что у меня ноги враз подкосились. Говорит: «Не пришло ныне моё время, а егда придёт, Устин будут меня звать». Тут и проснулся я, и скоро забыл совсем про сон етот… А сёдни как глянул в бумагу-то, а там и Христос, и матерь его нарисованы, и написано про тебя всё как есть… Господи! Прости мя и наставь!

Савелий расхохотался.

— Ну и дурень же ты, Фёдор, — сказал он. – По лесам бы поменьше блыкался, авось мозги-то на место бы и встали. Спаситель Устин! Привидится же людЯм чёрти что. Спаситель утопающих я, а не…

— Ловец человеков! – истово и просветлённо кивая, завопил Фёдор.

Он попытался облобызать сапог Савелия.

— Да чтоб тя!… – разозлился Савелий и, отставив ногу, хотел уже дать ему по зубам, но был остановлен Марусиным окриком.

— Оставь его, — сказала Маруся. – Пусть с нами будет. Пойдёшь за телегой, — добавила она, обращаясь к Фёдору.

— Спасибо, матушка! – разрыдался Фёдор.

Не меньше двух часов, шепча благодарности и молитвы, он полз за телегой на четвереньках. Задумчивая Глашкина поступь вполне позволяла это.