Буратино сидел на сундуке с театральным реквизитом и беспечно болтал ногой. Только что закончилось большое дневное представление, поэтому он ещё не успел переодеться. На мальчике был сценический костюм: расшитая золотом и блёстками бархатная куртка и такие же бархатные шорты. Из-под бордовой ткани выглядывало деревянное колено; соединявший его большой медный винт тускло поблёскивал в свете керосиновой лампы. Нога Буратино то и дело стукалась о сундук, словно выбивая какой-то неспешный и нечёткий ритм. Но никто не замечал этого звука, все вокруг были слишком уставшими после удачного выступления. Уставшими и довольными.

Сундук с реквизитом стоял в фургоне, на котором театр синьора Карабаса уже объехал треть Европы. Они начали с представлений в родной Италии. Потом продолжили путешествовать по южным странам. Побывали в Афинах – и успешно! И вот теперь добрались до жаркой Испании.

Сейчас фургончик был набит битком и гудел, словно скворечник, в который заселилась сразу целая стая весёлых и шумных птиц. Здесь собралась вся труппа. Меланхоличный Пьеро в просторном белом костюме с огромными чёрными пуговицами-шариками устроился в дальнем углу и бренчал на мандолине[2]. Артемон – в своей чёрной куртке он был похож то ли на благородного разбойника, то ли на принца в изгнании – возился с собаками: большими пуделями Симоном и Мартином. Из круглой жестяной коробочки Артемон достал два разноцветных куска сахара и угостил хвостатых артистов. Те радостно затявкали и принялись скакать вокруг него, цокая когтями по деревянному полу. Мальвина сидела на стуле возле окошка и, казалось, просто наслаждалась всем этим беспечным шумом. Прямо перед ней, повиснув вниз головой, раскачивался Арлекин.

– А я тебе говорю: канат нужно прикручивать по-другому! – Арлекин назидательно поднял палец. Но поскольку сейчас он висел вверх тормашками, палец указывал вниз и почти касался небольшого столика рядом с Мальвиной. Арлекин хихикнул, затем, чуть вытянув руку, оттолкнулся от столика и стал раскачиваться, как маятник в огромных часах.

– Если бы я не вцепился в этот канат, – сказал Арлекин, качнувшись назад, – тебе бы пришлось слишком далеко тянуться со своим факелом! Ха, а вдруг ты бы его выронила? – риторически спросил «маятник», подлетая ближе. – Вот было бы весело! Там внизу как раз стояла телега с сеном. Ух, как запылало бы!

Арлекин раскинул руки и стал трясти ими, изображая пламя, охватившее телегу. Мальвина вздохнула.

– Хорошо, хорошо. В следующий раз мы будем привязывать этот канат вместе с тобой. Заодно я проверю твой грим. Смотри, в этот раз он у тебя опять несимметричный! – она поднесла к носу Арлика овальное ручное зеркальце. Но тот только ещё раз хихикнул и, перекувыркнувшись, соскочил с перекладины в дальний угол фургона.

– А может, мне тоже сделаем грим? – Буратино спрыгнул с ящика и, подойдя к Мальвине, взглянул в зеркальце. – Что-нибудь яркое вот здесь и здесь, – бормотал он, задирая и опуская длинный деревянный нос, чтобы осмотреть себя под разными углами.

Но Мальвина вдруг убрала зеркало.

– Ну что ты, – нерешительно проговорила она и приобняла Буратино за плечи. – Смотри, у тебя замечательный костюм. И вообще, сценический образ подобран лично синьором Карабасом. И если он ничего про грим не говорил, тогда и…

– Тогда я пойду и сам спрошу у него, – тут же перебил её Буратино. – Наверное, синьор Карабас просто не подумал об этом. А я ему подскажу!

Буратино резко повернулся к двери, но Артемон с собаками заслонил ему дорогу.

– Слушай, – пробормотал Артемон, глядя куда-то в сторону, как будто боялся посмотреть на Буратино. – Может, не будем беспокоить нашего уважаемого руководителя театра? Зачем отвлекать его от заслуженного отдыха?..

Артемон не успел закончить свою мысль, как в дверь фургона кто-то постучал.

Тук-тук-тук.

Все сразу же смолкли. Собаки прижали уши, Пьеро перестал играть на мандолине, Артемон застыл с раскрытым ртом, а Мальвина сжалась на стуле, стараясь отодвинуться как можно дальше от двери. Артисты испуганно переглянулись.

– Похоже, он сам к нам пришёл, – одними губами прошептал Арлекин.

Тук-тук-тук.

Буратино непонимающе посмотрел на друзей.

– Вы чего? – спросил он, но все молчали и смотрели в пол. – Не хотите здесь обсуждать грим? Тогда я поговорю с синьором Карабасом на улице!

Буратино проскользнул между Артемоном и пуделями, шагнул к двери и решительно распахнул её. Но с той стороны оказался совсем не Карабас.

– Ох, простите за беспокойство, сеньорес артистос, – на пороге фургона стояла женщина в широкой тёмной юбке и кирпичного цвета блузе из грубого домотканого полотна. На голове у неё был светлый платок, намотанный наподобие капюшона. Женщина держала за руку темноволосую девочку лет восьми.

Актёры, услышав, что к ним пришёл вовсе не руководитель театра, тут же высунулись наружу.

– Что вы, какое беспокойство? – Арлекин расплылся в широкой улыбке. – Мы всегда рады встрече с поклонниками. Вы же поклонники, да? – он выпрыгнул из фургона и прошёлся колесом вокруг женщины и девочки. – Были на сегодняшнем представлении? Видели там моё выступление? И как вам? А? Понравилось или очень-очень понравилось?

– Ох, сеньор, моя дочь Исабель – она просто без ума от вашего театра! – женщина восторженно всплеснула руками.

Арлекин довольно хмыкнул и поклонился – так, словно кланялся перед тысячей восхищённых зрителей.

– Но вот беда, – женщина вдруг погрустнела, – Исабель совсем не досталось замечательной маски с длинным носом вот как у этого мучачо[3], – она указала рукой на Буратино.

– Так вам нужна маска? – переспросила Мальвина.

Исабель и её мама одновременно кивнули.

– Не волнуйтесь, сейчас мы вам найдём не одну, а даже десять масок! – уверенно заявил Буратино.

– Сможешь носить каждый день новую, – Арлекин подмигнул Исабель. – А в воскресенье сразу три: одну утром, другую днём, третью вечером.

Внутри фургона уже всё грохотало. Актёры раскрыли сундук с реквизитом, заглянули под стол, подняли матрасы с кроватей и обшарили настенные шкафчики. Нашлась старая пудреница Мальвины, подзорная труба без стёкол и рваный тряпичный мячик, который Артемон использовал для игр с собаками и который, как он думал, потерял на длинном подвесном мосту в Альпах. На столе громоздилась гора находок: мятая жестяная корона, мешочек с разноцветными стекляшками, коробка цветных карандашей из Праги. Всё что угодно, но только не маска с длинным носом. Симон и Мартин обнюхали каждый угол – нигде ничего. Пьеро вышел на порог и грустно развёл руками. Исабель растерянно смотрела то на него, то на Арлекина.

– Сеньоры, мне не нужно десять масок, мне хватит и одной.

– Извини, у нас нет вообще ничего, – вздохнул Пьеро.

Исабель сжала губы и потянула маму за руку – прочь от театрального фургона.

– Стойте! – крикнул им Буратино. – Я знаю, где взять маску.

Исабель тут же обернулась. В её глазах блестели слёзы, но лицо светилось надеждой.

Артемон наклонился к самому уху Буратино и прошептал:

– Зачем ты так делаешь? Ты же видел, даже собаки не смогли ничего найти.

– А нам и не надо искать! – Буратино выскочил из фургона. – Я попрошу маску у синьора Карабаса.

Он решительно направился к таверне, где обедал руководитель театра. Исабель и её мама поспешили следом.

– Думаю, он и без нас справится, – несколько неуверенно произнёс Артемон и оглянулся на друзей.

Арлекин лишь молча кивнул.

Горячее испанское солнце медленно спускалось к горизонту. В воздухе пахло сухой травой и горькой полынью. Цикады на оливковых деревьях трещали так громко, что закладывало уши. «Удивительно, почему мы не слышали этого шума во время представления?» – задумался Буратино на ходу. Он очень хотел скорее порадовать маленькую Исабель и ни в коем случае не должен был останавливаться для размышлений. Но этот вопрос никак не давал ему покоя. «Такой громкий треск мог бы заглушить все наши песни и музыку. Но цикады молчали и не мешали нам. Наверно, им так понравилось выступление, что всё это время они просидели, раскрыв от восторга рты и уши. Поэтому им самим уже некогда было трещать!» От удовольствия, что он наконец-то нашёл разгадку, Буратино подпрыгнул и звонко хлопнул в ладоши. Но цикады не обратили на этот прыжок ни малейшего внимания. Видимо, артисты, даже такие необычные, как деревянный мальчик в бархатной куртке с золотым шитьём и одним эполетом[4], интересовали их исключительно во время официального выступления на сцене.

Позади олив виднелось апельсиновое дерево. Несколько мальчишек, босых и загорелых, висели на его ветвях и срывали плоды. Вдруг отворилась дверь ближайшего дома. Буратино весь сжался: сейчас хозяин накричит на мальчишек! Но из дверей показался седой старик, который лишь помахал ребятам шляпой, словно бы говоря: собирайте, собирайте ещё! «Как здорово! – подумал деревянный артист. – Здесь кто хочет может брать апельсины. Они тут общие, как вода в колодце!»

И вот Буратино, Исабель и её мама подошли к таверне «Красный бык». Сложенная из грубого камня, широкая и низкая, таверна выглядела как макушка старой горы, намертво вросшей в прожаренную солнцем испанскую землю. Буратино толкнул тяжёлую дверь и проскользнул внутрь. Пришлось на мгновение зажмуриться, чтобы привыкнуть к полумраку внутри.

Исабель и её мама вошли следом. На них хлынула целая волна запахов: разогретые на сковороде колбаски чорисо, винный уксус, чеснок и оливковое масло. Зал таверны был не пуст и не полон. Там и сям сидели посетители, где-то по двое, где-то большими компаниями. Гул их разговоров напоминал шум неспешной летней реки, лениво катящей свои мутные волны. По сравнению с улицей здесь было прохладно. Как в пещере, вырытой в толще горы. Пол был выложен крупными и неровными каменными плитками. Окна хозяин таверны прикрыл деревянными ставнями, чтобы защититься от жгучего солнца. Но косые лучи всё равно пробивались меж досками и отбрасывали блики на каменный пол.

Между массивными деревянными столами неспешно бродил с метлой старик-уборщик. Казалось, он был занят каким-то загадочным ритуалом. Как будто его главной задачей было играть с мусором, а не выметать его за порог. Старик перегонял ореховые скорлупки и шкурки от колбасы от одного стола к другому. Иногда разметал их по всему залу, иногда собирал в общую кучу.

За всем этим невозмутимо наблюдал из-за стойки хозяин таверны: упитанный мужчина с заспанным круглым лицом. Монотонными движениями он полировал большое медное блюдо. И это занятие его полностью поглотило.

Рядом со стойкой на низком табурете расположился то ли постоянный посетитель, то ли ещё один работник таверны, у которого выдалась свободная минутка. Он сидел босиком, положив перед собой два истрёпанных сапога. На одном из них подмётки не было вовсе. Протёртая до дыр подмётка на подошве второго держалась на последнем гвоздике. Владелец сапог развернул матерчатый пенал. Внутри лежало множество скребков с деревянными ручками, нож, ножницы, банка клея и кисточка, катушка толстых ниток, молоток, шило и маленькие клещи. Этими клещами человек подцепил гвоздик, удерживающий подмётку, и стал его вытаскивать.

Буратино повертел головой, пока не заметил синьора Карабаса в дальнем углу. Тот занял сразу два стола, сдвинутых один к другому. На первом дымилась глиняная миска с густым испанским супом. Художественный руководитель театра неспешно помешивал его ложкой. За вторым столом расположился Дуремар – похожий на длинную сушёную рыбу молодой помощник Карабаса. Он был в своей неизменной круглой чёрной шляпе и чёрном пальто с большими медными пуговицами. Никаких тарелок перед ним не стояло. Зато лежал ворох бухгалтерских бумаг, отчётов и театральных афиш. Над бумагами возвышалась солидная горка монет – выручка за сегодняшнее представление. Часть монет Дуремар уже отсортировал в ровные столбики по десять штук, отложив отдельно медные, отдельно серебряные. Оценивая число столбиков, он задумчиво подёргал свою реденькую бородку. Да, помощник Карабаса пока ещё не мог похвастаться такой же солидной, длинной и ухоженной бородой, как у его начальника. Но ведь надо с чего-то начинать.

Вдруг финансовые размышления Дуремара прервал звонкий голос Буратино:

– Уважаемые синьоры! Спешу представить вам юную Исабель, горячую поклонницу нашего представления. А также её маму!

Спутницы Буратино вежливо поклонились. Но Карабас лишь покосился на них и недовольно покачал ложкой. Его суп остыл до нужной температуры, и руководитель театра как раз прицеливался выхватить из тарелки большой кусок варёной говядины. Отвлекаться от этого важного занятия ему совсем не хотелось.

Дуремар всё понял без слов.

– Позже, позже, – он торопливо вскочил из-за стола и замахал руками на непрошенных посетителей. – Сейчас никого не принимаем. Обеденный перерыв.

Дуремар немного картавил, из-за этого слово «перерыв» он произнёс не очень внятно. Но чтобы наверняка избавить дорогого начальника от назойливых гостей, он встал перед столом, заслоняя его собой.

– О, синьор художественный руководитель, мы не будем вас отвлекать, – Буратино высунулся из-за Дуремара и широко улыбнулся Карабасу. – Но так вышло, что Исабель не досталось нашей замечательной маски. Дайте нам, пожалуйста, одну, и мы тут же вас покинем!

Дуремар недовольно хмыкнул, собираясь вытолкать этого наглеца, но руководитель театра остановил его взмахом руки.

– Стоп-стоп-стоп, – Карабас отложил ложку. – Дуремар, ну куда ты торопишься? Не видишь? К нам пришли по важному делу. Девочка хочет носить нашу маску. В работе театра такое никак нельзя упускать, да, малышка? – он расплылся в благодушной улыбке, и серебряные заколки, удерживающие его пышную бороду, ярко сверкнули в луче солнечного света.

Исабель радостно кивнула в ответ.

– Ну вот, значит, договорились. У меня как раз припасено для тебя кое-что особенное, – Карабас опустил руку в карман своего просторного кожаного плаща и достал самую обычную маску, такую же, как те, что раздавали всем подряд на представлении. Видимо, побывав в кармане у руководителя театра, любая вещь становилась уникальной.

Всё так же широко улыбаясь, Карабас подошёл к девочке и протянул ей маску.

– Держи, – ласково сказал он. – С тебя пятьдесят песет.

Мама Исабель невольно вскрикнула. И тут же в зале всё стихло. Даже старый уборщик и босоногий сапожник прервали свою работу. Не шуршали прутья метлы по плиткам пола, не стучал молоток по гвоздикам.

– Пятьдесят песет! – вздохнул сапожник. – Да были бы у меня такие деньжищи, я бы не возился с этим старьём, а просто купил бы себе новую и красивую обувь. Да ещё и отпраздновал бы покупку с друзьями!

– А я, – старик-уборщик задумчиво потёр небритую щёку, – с пятью десятками песет в кармане зашвырнул бы эту метлу подальше и уехал к родственникам на Коралловое побережье. Всё лето валялся бы на берегу моря и бездельничал.

– Извините, – мама Исабель торопливо притянула дочку к себе. – Сеньор директор де театро, простите, что побеспокоили. К сожалению, у нас нет денег, чтобы купить эту прекрасную вещь.

– А. Вы, значит, хотели бесплатно?! – Карабас насупился, как грозовая туча. Он тут же затолкал маску обратно в карман плаща. Затем плюхнулся на стул, взял ложку и подвинул к себе миску с густым супом. – Ну тогда прошу и меня извинить, театральные зрелища требуют расходов. Мне нужно содержать артистов, – Карабас не глядя указал ложкой в сторону Буратино. – Шить костюмы, – он подцепил аппетитный кусок говядины и начал его жевать. – Всё это дорого. Так что бесплатно могу предложить только афишку на следующее выступление.

Карабас потянулся к куче бумажек на соседнем столе. Выудил оттуда небольшой лист размером с открытку и, не вставая из-за стола, протянул девочке. Та робко шагнула ему навстречу.

Дуремар деликатно кашлянул.

Карабас не обратил на это внимания и повернулся к Исабель.

– Ну бери, бери, чего ждёшь? Авторское оформление, между прочим.

Дуремар негромко, сквозь зубы, напомнил начальнику:

– Это старая листовка. Там брак из типографии. Мы их ещё сжечь хотели.

Карабас с недоумением глянул на листовку. Изображение артистов театра на ней двоилось и расплывалось.

– А, ну если старая, – пробормотал он, – тогда бесплатно возьми две!

Исабель растерянно смотрела на эти картинки. Лишь при очень хорошо развитой фантазии можно было предположить, что там изображён именно Буратино, а не какой-то странный зверь или предмет – то ли редкий вид разноцветных морских головастиков, то ли воздушный шар оригинальной конструкции.

– Большое спасибо, синьор руководитель! – Буратино подскочил к Карабасу и выхватил у него обе листовки. – Это как раз то, чего нам не хватало!

Резко повернувшись, он пробежал между столами и тут же оказался перед босоногим сапожником.

– Уважаемый сеньор, вы позволите воспользоваться вашими инструментами и материалами? Мне нужно всего лишь капельку клея, кусочек нитки, а ещё эти замечательные ножницы.

Сапожник, не ожидавший такого натиска, растерялся.

– Ах, вы переживаете, что я испорчу что-нибудь? – Буратино наклонился к нему поближе, почти касаясь носа сапожника своим длинным деревянным носом. – Это вы зря. Между прочим, мой папа – папа Карло, лучший мастер во всей Италии! И у него в мастерской много-много разных инструментов. Так что уверяю вас, я всё верну в целости и сохранности. Кроме ниток. От них придётся чуть-чуть отрезать.

– Да мне вовсе не жаль ниток, – сапожник всплеснул руками. – Просто никогда раньше я не видел, чтобы за ремесленную работу брался такой… – он на секунду замолк, подбирая слова, – деревянный чико[5].

– Ну вот, а теперь увидите! Единственное представление для вас лично!

Буратино подмигнул сапожнику, а затем выхватил из его пенала ножницы и принялся кромсать театральные листовки. Дуремар, вытянув шею, наблюдал за ним издалека. Старый уборщик, наоборот, подошёл поближе, да ещё и подогнал метлой кучку ореховых скорлупок. Как будто хотел, чтобы те тоже посмотрели на необычайное зрелище.

А Буратино уже обрезал одну листовку в форме маски. Он сделал в ней отверстия для глаз, проткнул шилом две дырочки, продел туда толстую сапожную нитку. Вторую листовку он свернул в форме конуса и приклеил её к маске.

– Вот, – Буратино протянул своё творение Исабель.

Девочка радостно захлопала в ладоши.

Тяжёлая дубовая дверь таверны «Красный бык» с грохотом распахнулась, и наружу выскочили два длинноносых существа. У одного нос был деревянный, а у другого – бумажный. Буратино и Исабель играли в догонялки и со смехом бегали между оливковыми и апельсиновыми деревьями. А за ними торопливо шагала мама девочки, беспрерывно повторяя благодарности находчивому сеньору артисту.

Трещали цикады, светило солнце, и никто не замечал таинственного преследователя. Казалось, это всего лишь юркая тень. Она выскользнула вслед за Буратино из дверей таверны, пробралась вдоль каменной стены и притаилась за старой бочкой. Тень прижалась к рассохшимся доскам, стала совсем неприметной. Лишь два блестящих чёрных глаза могли бы её выдать. Но никто не оглядывался на бесполезную бочку. И не замечал, что эти глаза внимательно наблюдали за деревянным артистом.

Когда Буратино попрощался с Исабель и побежал к театральному фургону, тень метнулась в противоположную сторону. Она торопилась на окраину деревни, туда, где высилась заброшенная ветряная мельница. Шуршали по пыльной дороге стоптанные сандалии. Звякали металлические безделушки в многочисленных карманах жилетки. Сейчас, когда уже не нужно было скрываться, стало видно, что таинственный преследователь – это всего лишь мальчик. Худой и проворный, одетый в потёртую и слишком свободную рубаху, явно с плеча кого-то из взрослых.

Заброшенная мельница стояла на небольшом пригорке в отдалении от крестьянских домов. Она напоминала круглую крепостную башню. Только на самом верху у неё была не зубчатая каменная ограда, а тёмная коническая крыша, собранная из металлических листов. Огромные крылья мельницы перестали вращаться уже много лет назад. Теперь они только жалобно поскрипывали, словно внутри кто-то плакал, вспоминая былую весёлую и радостную работу.

Мальчик тихонько потянул на себя низкую входную дверь. Удивительно, но её старые петли не издали ни звука. Как будто некто специально их смазал совсем недавно.

Внутри было темно и пыльно. Большой пустой зал освещал лишь узкий луч света, пробивавшийся сквозь квадратное окошко под самой крышей. Мальчик остановился и принюхался. На мельнице едва заметно пахло фиалками. А это значит – дальше идти опасно. Мальчик потоптался на пороге и тихонько кашлянул.

– Входи, входи, я тебя вижу, – ответили из темноты. Голос был негромкий, с лёгкой хрипотцой, напоминающей скрип ветки по стеклу.

– Сеньора, – мальчик кивнул на звук этого голоса. – Я с новостями. Про ту куклу. Из театра. Деревянного чико.

– Да? – холодно переспросили из темноты. – И что с ним? Ты уже поймал и принёс его?

– Нет, сеньора, как можно? – мальчик всплеснул руками. Его глаза уже привыкли к темноте, и теперь он различал фигуру у дальней стены. Она сидела в раскладном деревянном кресле. И если бы мальчик видел её в первый раз, то он бы поклялся, что в кресле расположился не человек, а бесплотный призрак!

Такой эффект производило странное сочетание тёмной одежды и белой фарфоровой маски. Казалось, бледное неживое лицо само собой висит в воздухе. Вот лицо немного качнулось, и солнечный блик пробежал по гладкой фарфоровой щеке. Таинственная женщина наклонилась чуть ближе к двери.

– Если ты не принёс куклу, то чего ты хочешь? Больше денег? – её голос шелестел всё так же негромко. И так же холодно-угрожающе.

– Но сеньора… – мальчик запнулся, не зная, как объясниться. Он одёрнул свою жилетку, как будто пытаясь таким образом придать себе то ли сообразительности, то ли решимости. – Деньги тут ни при чём. Кале[6] не станут похищать артиста. Оказывается, он совсем не кукла. Я был в таверне, когда он спорил с вожаком их театра. Этот чико сам по себе ходит, говорит и смеётся. Он деревянный, но… настоящий.

Бледное лицо вдруг взлетело вверх. Мальчик тут же замолчал. Женщина поднялась из кресла и стала медленно приближаться ко входной двери, постукивая чёрной тростью по каменному полу.

Туц.

Туц.

Туц.

– Ах вот как? «Артист», – в её голосе как будто бы скользнули нотки оживления. – Да ещё и настоящий.

– Да, сеньора, – кивнул мальчик. Сам не зная почему, он тихонько попятился к выходу. – И люди его любят. В таверне он сделал бумажную маску, и все ему хлопали.

– Да что ты об этом знаешь?! – резко прервала его женщина. Оказывается, она умела повышать голос. – Люди, – она вздохнула и вновь стала говорить тихо и холодно. – Они всегда кому-то хлопают. Сегодня обожают этого деревянного уродца, а вчера восхищались мной. Требовали больше зрелищ, больше огня… Но что же теперь? Эти, как ты их называешь, «люди» ненасытны. Им только и подавай новые развлечения, а старые они выбрасывают!

ТУЦ!

Она яростно стукнула тростью по полу. И вдруг замолкла. Металлический кончик трости оказался на границе узкого луча света – и стало видно, что по ней поднимается богомол. Он двигался медленно и уверенно, сильно раскачиваясь при каждом шаге. Пару передних шипастых лап богомол держал у груди, а двумя парами задних шагал по вертикальной трости так легко, словно ходить по вертикали – это естественное занятие для любого живого существа. Раскачается. Шагнёт. Раскачается. Шагнёт.

Наверное, он принял фарфоровую маску за огромную бабочку, поэтому теперь собирался схватить её и съесть.

– Как иронично, – едва слышно вздохнула женщина.

Она резко подняла правую руку и выхватила длинный клинок, спрятанный в трости. Ножны этого клинка, за которые всё ещё цеплялся богомол, оказались в её левой руке. Женщина крутанула запястьем – насекомое не удержалось и подлетело вверх. Сверкнула сталь в луче света. Богомол замер в своём падении. Он широко развёл в стороны передние лапы, как будто удивлялся: неужели такое возможно, просто так висишь в воздухе и не падаешь?

Женщина вытянула правую руку, поднося клинок с нанизанным на него насекомым поближе к лицу мальчика.

– Видишь? Только что он тоже был живой и настоящий. Но что бы с ним стало через день или через месяц? Может, его поймал бы хищник покрупнее. А может, раздавила бы крестьянская телега или на него наступил бы какой-нибудь мальчишка вроде тебя. Но я спасла его.

Она покачала клинком. Удивлённый, навечно застывший с растопыренными лапами богомол проплывал перед лицом мальчика то вправо, то влево.

– Теперь красота этого опасного насекомого сохранится навеки. Оно станет частью моей коллекции.

Женщина направилась обратно в тень, шурша чёрной тканью в такт шагам. Когда она дошла до кресла, в темноте звякнул металл, с шорохом открылся картонный коробок. Видимо, она убрала клинок в ножны и теперь упаковывала богомола.

Но вот женщина повернулась к мальчику, и белая маска вновь повисла над полом бесплотным призраком. За полосой света можно было разглядеть только гладкий фарфор и ничего больше.

– Я ценю твою заботу о моих делах, – прошелестел негромкий голос. – Ты наблюдательный и ответственный. Это достойно вознаграждения.

Дзыньк!

Она щелчком бросила ему золотую монету. Та вылетела из темноты, со звоном упала на пол, подскочила, снова упала и застряла между каменными плитками пола.

– Благодарю вас, сеньора! – мальчик подбежал к монете, потянул на себя, но не смог выдернуть. Тогда он достал из кармана жилетки складной нож и поддел блестящий жёлтый кругляш. Монета выскочила из щели, мальчик тут же накрыл её ладонью.

– Передай своему старшему, – произнёс негромкий голос, – что я удваиваю награду за эту деревянную куклу. Или артиста. Называй как хочешь. Раз публика его так любит, он станет главным украшением моей коллекции. Уникальной находкой, которой нет ни у кого больше.

– Но сеньора… Мы кале. И мы никогда…

– Ах, оставь эти глупости, – произнесла она холодно и негромко. – Вы кучка проходимцев, которым нужно золото. И вы его получите. Но для этого придётся поработать. Так что ступай.

Женщина взмахнула тростью, указывая на дверь. В темноте этого движения было почти не видно. Лишь металлический кончик тускло блеснул в солнечном свете.

Карабасу подали новое блюдо: жареную треску. Такую хрустящую и золотистую, словно повар окунул рыбу в расплавленное солнце. Хозяин таверны принёс это угощение лично и поставил на стол перед художественным руководителем театра. При этом круглое лицо хозяина по-прежнему казалось совершенно невозмутимым. Но вот его взгляд… На уважаемого синьора Карабаса он теперь смотрел без всякого почтения.

Карабас неловко поёжился. Какая всё-таки неприятная история получилась с этой маской! Выходка деревянного мальчишки выставила его, заслуженного деятеля театральных искусств, в дурном свете! И спрашивается, почему? Только из-за искреннего желания заработать лишнюю монету для труппы! Ох уж эти испанцы. Наслушаются поэм про благородных донов, рыцарей плаща и кинжала и готовы раскланиваться перед всяким, кто – уххх, про такое даже подумать противно – работает на публику бес-плат-но.

– Сеньор изволит ещё чего-нибудь? – безучастно поинтересовался хозяин таверны.

Мимо них прошёл старик-уборщик. И он тоже как будто бы хотел показать Карабасу своё неуважение. И теперь шаркал метёлкой изо всех сил, тем самым выражая недовольство. Золотистые пылинки кружились вокруг старика маленьким ураганом.

– А-а-а-а-АПЧХИ! – Дуремар чихнул так громко, словно из столетней бутылки выбило большущую пробку. Бухгалтерские бумажки разлетелись во все стороны.

Хозяин таверны этого безобразного поведения уборщика будто и не заметил. Вместо этого он всё продолжал нависать над Карабасом, вопросительно приподняв правую бровь. Мол, ну так что же, желаете ещё чего-нибудь?

– Нет-нет, – Карабас вяло взмахнул рукой. – Ничего не изволю. Ступай.

Честно говоря, художественному руководителю театра вовсе расхотелось есть. Даже роскошная золотистая треска уже не возбуждала его аппетит. Казалось, все в таверне только и делали, что исподтишка пялились на него и хихикали. И каждый, наверное, подмигивал соседу: «Вот, посмотри на этого бородатого болвана. Хотел вытрясти из несчастной сеньоры пятьдесят песет, а ловкий мальчишка обвёл его вокруг пальца!» Карабас угрюмо обернулся. Конечно, люди за соседними столиками отводили глаза и делали вид, что заняты своими делами. По залу тихонько перекатывался гул голосов, звякали ложки, стучал молоток сапожника, прибивавшего новую подмётку.

Карабас мрачно вздохнул и одёрнул полы своего просторного плаща. Вечно его не понимают! Всегда он виноват! А кто, по-вашему, содержит труппу? Кто ночами не спит, продумывая программу выступлений? Всё он! И ведь никакой благодарности.

Руководитель театра заставил себя отломить и разжевать кусочек трески.

– А знаешь, – нарочито громко и непринуждённо обратился он к Дуремару. Тот всё ещё ползал под столом, собирая свои бумажки. – Наш Буратино всё-таки совершенно деревянный.

Дуремар внезапно показался из-под стола.

– Так вы же за это его и взяли. Ещё говорили, что деревянность – это лучшее качество артиста.

– И я безусловно прав. Но… – Карабас пригладил бороду и выдержал драматическую паузу. Дуремар подобострастно глядел на него, ожидая мудрого наставления от дорогого начальника. – Но без надёжного руководителя наш деревянный мальчик погубит и себя, и театр. Понимаешь? – Карабас ласково посмотрел на заместителя.

Тот немного замялся. Повращал глазами, как будто с их помощью перекатывал заданный вопрос внутри головы. Понадувал щёки. Шмыгнул носом. Поправил круглую чёрную шляпу. И наконец тяжело выдохнул:

– Нет. Похоже, не понимаю.

– Вот! – Карабас назидательно поднял вверх палец. – О том и речь.

Теперь к руководителю театра вернулся аппетит. И не просто вернулся. Он ворвался так же, как зимний ветер врывается в распахнутое настежь окно комнаты. Карабас почувствовал зверский голод, поэтому в следующий миг набросился на треску. Он жевал. И жевал. И жевал. А Дуремар всё так же стоял перед ним навытяжку и раздумывал о том, что же именно хотел сказать начальник.

Когда глиняное блюдо опустело, Карабас откинулся на спинку стула. Вытирая полотняной салфеткой жирные пальцы, он продолжил мудрые наставления:

– Театр, дорогой мой Дуремар, это сложнейший механизм. В нём важна каждая деталька. А если кто-либо будет разбрасываться талантом, делать бесплатно то, бесплатно это, весь механизм рассыпется, – Карабас потряс в воздухе руками, изображая, как рассыпается воображаемый театр. – Поэтому мы, как деятели культуры, просто обязаны заботиться о высшей культурной ценности. О деньгах! Потому что артист должен быть каким?

– Голодным! – радостно воскликнул Дуремар, довольный тем, что хоть какой-то ответ он знает наверняка.

Карабас нахмурился.

– Ну что за глупости? – он так сурово глянул на Дуремара, что тот весь сжался под этим тяжёлым взглядом. – Артист должен быть сытым, уважаемым и хорошо одетым, – произнося эти слова, Карабас провёл рукой сверху вниз. От собственных роскошных усов до сияющих серебряных заколок на бороде. Этим жестом он словно представлял себя образцом идеального артиста. Да-да, идеального, несмотря на всяких там завистников за соседними столами!

– Но вы же сами приказали сократить всей труппе расходы на пропитание во время гастролей, – картавя и запинаясь, пробормотал Дуремар. Он был очень расстроен тем, что не угадал ход мыслей начальника. И теперь ожидал получить очередную взбучку за несообразительность. Но Карабас вдруг расхохотался.

– Ну ты даёшь, Дуремар! Я же имею в виду не абы каких артистов. А состоявшихся деятелей искусства. Художественных руководителей! Со званиями. Регалиями. Вот как у меня!

– А. Тогда понятно, – радостно кивнул Дуремар, довольный, что взбучки удалось избежать.

– А мне вот непонятно, – вдруг снова помрачнел Карабас. – Мы уже половину Испании проехали, у нас лучшая программа сезона! А заработки почему-то как с простеньким спектаклем столетней давности, – он сердито ткнул пальцем в горку монет на столе. – После каждого выступления должно быть вдвое больше прибыли!

– О, я как раз хотел это с вами обсудить, – суетливо затараторил Дуремар. – Мне кажется, самое время добавить в постановку новые номера. С оригинальной механикой, неожиданным исполнением. Зрителя это заинтригует, и мы продадим больше билетов.

Карабас задумчиво хмыкнул, словно оценивая эту мысль. Видимо, она показалась ему стоящей, потому что он подпёр подбородок обеими руками и уставился на Дуремара. А тот, обрадованный этим молчаливым одобрением, продолжил:

– Вот, – он вытащил из-под полы своего пальто большую прозрачную банку. Внутри копошилось что-то чёрное и скользкое, похожее на клубок отрезанных хвостов.

– Пиявочки! – радостно воскликнул Дуремар. – Свежо, необычно, и – что особенно ценно – назидательно. Публика всегда благосклонна к представлениям, в которых есть польза для тела и духа.

Карабас мгновенно скис. Но Дуремар, увлечённый рассказом, этого не замечал. Он подцепил одну пиявку пинцетом и положил её на стол. Вблизи она выглядела ещё неприятнее. По чёрной спине тянулся двойной ряд оранжевых точек.

Рядом зашаркала и стихла метла. Старик-уборщик подошёл ближе и, вытянув шею, принялся рассматривать лежащее на столе странное существо.

– Эй-эй, ну-ка не подглядывать! Не для посторонних глаз! – Дуремар, подобно ворону, который сердито размахивает тёмными крыльями и гонит чужака от гнезда, распахнул полы своего чёрного пальто, заслоняя пиявочку от любопытного уборщика. Старик недовольно хмыкнул и вновь зашуршал метлой, отходя подальше. Дуремар проводил его суровым взглядом и повернулся к Карабасу.

– Надо будет поработать с освещением и эффектнее обыграть контрастную окраску, – он чуть наклонил пиявку пинцетом, чтобы начальнику был лучше виден узор из оранжевых точек. Пиявка, видимо, почувствовав близость упитанного и уважаемого деятеля культуры, потянулась к Карабасу и стала переползать через ложку, преграждавшую ей дорогу. Лицо у руководителя театра тут же покраснело, как варёная свёкла.

– Что. Это. За гадость?! – рявкнул Карабас и яростно стукнул обеими кулаками по столу. От этого удара ложка подпрыгнула и, как средневековая катапульта, зашвырнула пиявку куда-то в дальний угол зала. Перепуганный Дуремар так и застыл с пинцетом, занесённым над открытой банкой. Похоже, он не мог решить, то ли бежать за улетевшей пиявкой, то ли спасать оставшихся, пока их тоже не выбросили.

– У меня репертуарный театр. Отточенная драматургия. Костюмы. Постановки. А вот это всё только для балагана на ярмарке годится! – раскрасневшийся Карабас яростно жестикулировал. Он бы так и продолжал возмущаться, но его прервал испуганный женский крик:

– Санта Мария, какой ужас!

Гул в таверне тут же затих. Все обернулись на голос. В самом дальнем углу из-за стола вскочила молодая девушка. На ней было облегающее цветастое платье из дешёвой ткани и огромная пёстрая шаль на плечах. Трясущейся рукой девушка указывала на что-то прямо перед собой. Тревожно позвякивали тонкие металлические браслеты на её смуглом запястье.

– Хочешь, я отрублю ей голову?! – вокруг стола скакал мальчик в огромной поношенной рубахе. Тот самый мальчик, который совсем недавно бегал на заброшенную мельницу. В руках у него вновь блестел складной нож с узким металлическим клинком.

– Спокойно, спокойно, – прервал их хрипловатый мужской голос. – Делия, не стоит так вести себя на людях, – из-за стола поднялся невысокий мужчина с роскошными чёрными с проседью усами. Жестом руки он велел девушке сесть обратно на стул. – А ты, Рамон, убери наваху[7].

– Но как же так, Эль Чало? – мальчик сложил нож с явным неудовольствием. – Она напала на нас, испугала Дели…

Мужчина лишь усмехнулся, не давая мальчику закончить. И его смех прозвучал как угроза.

– Не волнуйся. Я разберусь.

Эль Чало наклонился над столом. Быстрым и вместе с тем плавным движением – так большая кошка бьёт когтями свою жертву – он выхватил длинный складной нож. Сверкнула сталь. С раскрытым ножом в руке мужчина направился через зал.

Хозяин таверны побледнел и утратил невозмутимость. Он выскочил из-за стойки, но не стал загораживать мужчине дорогу, а суетливо засеменил с ним рядом.

– Уважаемый Эль Чало, умоляю, не стоит причинять вред этим иностранцам. Поверьте, они вовсе не собирались оскорбить или обидеть вас. Это всего лишь артисты.

Мужчина на секунду остановился.

– Послушай, примо[8], я и не собираюсь ни с кем ссориться. Просто хочу поговорить с сеньорами, – он усмехнулся. И вновь это прозвучало как угроза.

Хозяин, видимо, решив, что сделал всё возможное, торопливо убрался обратно за стойку. А Эль Чало, поигрывая ножом, подошёл к столу Карабаса. На кончике узкого клинка лежала пиявка.

– Кажется, это ваш зверёк? – поинтересовался он и ухмыльнулся. Под роскошными завитыми усами блеснул серебряный зуб.

Карабас не ответил и лишь хмуро покосился на Дуремара. Но его помощника совершенно парализовало страхом. И было от чего. Невысокий и жилистый Эль Чало выглядел очень опасным. Через его лицо, пересекая левую бровь и густую щетину на щеке, тянулась светлая полоска шрама. Такие же шрамы виднелись под закатанными рукавами белой рубахи. А его нож! Огромная наваха с длинной рукояткой, медный кончик которой напоминал жало осы. Очень злой и готовой вот-вот напасть осы.

От ужаса у Дуремара сковало челюсти, и он не мог даже рта раскрыть. Всё, что сумел сделать помощник Карабаса, – это невнятно промычать сквозь зубы и лишь слегка повертеть головой.

– М-хм.

– Ваша, получается? Вот и славно, – расслабленно кивнул Эль Чало. Он резко взмахнул рукой, пиявка соскользнула с клинка навахи и, подлетев по высокой дуге, с громким «бульк!» свалилась в банку к остальным воспитанницам Дуремара.

Тут же с грохотом упал стул. Это Карабас с неожиданной для его телосложения проворностью выхватил из-под стола арбалет, вскочил и наставил оружие на Эль Чало.

– Ну-ка, брось этот свой ножик. Подними руки. И медленно отойди от стола, – тяжело прохрипел руководитель театра.

Но владелец ножа и не подумал пугаться.

– Смотри-ка, иностранные артисты знают толк в серьёзных переговорах? Это приятно.

Он немного повертел рукой, показывая мастерство владения навахой и полностью игнорируя направленный на него арбалет. Потом ловким движением сложил нож и убрал его в карман тёмно-зелёной жилетки из выцветшего бархата.

– Не стоит так переживать, примо, – Эль Чало широко развёл руки, словно собираясь обнять Карабаса. – Я пришёл с деловым предложением.

Руководитель театра лишь поудобнее перехватил арбалет, будто вот-вот собирался выстрелить.

– Послушай, уважаемый, – сквозь зубы буркнул Карабас, прижимаясь щекой к прикладу. – Мне уже приходилось иметь дело с такими же мошенниками, как ты. С цыганами. Так что никаких «деловых» разговоров я вести не буду.

– О, зачем так грубо? – Эль Чало расплылся в улыбке. – Здесь, в Испании, мы зовём себя «кале». И поверь, мы вовсе не обманщики. Мы артисты. Как вы. Только мы не строим эту высокую сцену и не делаем декорации из тряпок, палок и всего того, что ещё вы используете в своём театре.

– Но-но! – вдруг грозно прикрикнул Дуремар. Он уже давно чувствовал внезапный прилив смелости. Ровно с того момента, когда усатый вожак кале убрал наваху и оказался под прицелом арбалетной стрелы. И вот наконец Дуремару выпала возможность доказать, что он вовсе не боится Эль Чало и даже готов с ним поспорить. – Как вы смеете сравнивать эти ваши дешёвые угрозы ножом и высокое театральное искусство? Вы вообще понимаете, кто перед вами?

Вожак кале лишь безучастно покачал головой. Дуремару только это и нужно было. Он откашлялся и, словно герольд[9] на королевском приёме, торжественно объявил:

– Заслуженный деятель искусств Лангобардии, обоих берегов Болоньи и княжества Пьомбино, маркиз великого герцогства Тосканского и верховный синьор театральной ассоциации Южного Монако, ментор ли Пьяченца и гран-дюк дель Мирандола, его сиятельство досточтимый дон Карабас, – Дуремар поклонился, указывая рукой на своего начальника.

Карабас, явно польщённый солидным списком собственных регалий и званий, отвлёкся от арбалета и важно кивнул. Этим он как будто бы заверял оглашённый список большой директорской печатью.

– Браво, браво, – слегка похлопал ладонями Эль Чало. На его запястье блеснул тонкий серебряный браслет с округлым зелёным камушком. – Вижу, судьба свела нас с очень важными людьми.

Карабас, разомлевший от похвалы, как кот под летним солнцем, снова важно кивнул. Но вдруг опомнился. И тут же прижался щекой к прикладу арбалета. Эль Чало этого будто и не заметил.

– Мои дорогие иностранные друзья, – вожак кале указал обеими руками на Дуремара и Карабаса. – Позвольте предложить вам небольшой подарок. Сейчас кале исполнят для вас танец, – он щёлкнул пальцами. Звук получился негромкий, но звонкий, будто треснула сухая ветка оливы.

И тут же всё вокруг завертелось. Посетители похватали свои тарелки и отошли к стене. Хозяин таверны прикрикнул на уборщика и сапожника: те бросились раздвигать столы. В центр очищенной площадки выбежал Рамон. В руке он держал две медные чашки с цепочками. Каждая из них была до краёв наполнена жидким маслом. Мальчик выжидающе смотрел на Эль Чало. Тот коротко кивнул. Рамон чиркнул спичкой о каменную плитку пола и поджёг масло.

Трепещущее светло-жёлтое пламя охватило чашки. Рамон подхватил цепочки и взмахнул руками. Два огненных шара прочертили в воздухе широкие дуги и взмыли к потолку. Удивительно: масло не выливалось, хотя Рамон всё быстрее и быстрее вращал руками. Огни кружились, сплетаясь и распадаясь. Временами они казались сплошной стеной пламени, временами – сотней или даже тысячей ярких точек, которые, словно рассерженный рой пчёл, с гудением летали по таверне. Рамон не танцевал, он парил в этом вихре огня, полностью подчинённом его воле. Масло полыхало так ярко, что, кроме него, уже ничего не было видно. Зал словно погрузился в полуночную тьму. И только Рамон разрывал её своим гудящим магическим пламенем.

Мальчик поднял руки высоко над головой. Сияющие шары сплелись в яркий огненный круг. Тот вращался и вращался, медленно опускаясь, выхватывая из темноты ближайшие столы, стулья, отбрасывая красные блики на лица посетителей, так и застывших над своими тарелками. И вдруг в этом кругу появилась Делия.

Девушка сбросила пёструю шаль, и та исчезла, упорхнув во тьму, как огромная ночная птица.

Делия высоко подняла руки. Металлические браслеты на её запястьях не издали ни звука. Они словно застыли в ожидании. Гудели огненные шары. По каменным плиткам шуршали стоптанные сандалии Рамона.

Эль Чало, почти невидимый в темноте, устроился на свободном стуле и положил на колени маленький барабанчик, похожий на высушенную тыкву. Пальцами правой руки вожак потёр небольшой серебряный медальон, который носил на шее. Кажется, он что-то ещё прошептал, но его слов не было слышно за гудением огня. Эль Чало поднял правую ладонь – и стукнул по барабанчику.

Тунк!

От звонкого щелчка вздрогнул воздух, и затрепетало пламя в огненном круге, созданном Рамоном. Делия замерла, выгнувшись, а затем устремилась вверх всем телом.

Тунк-тунк-тунк-тунк!

Эль Чало настукивал ритм. Казалось, это стук каблуков. Звук шагов кого-то опасного и невидимого. Кого-то, кто идёт по ночной испанской улице. Сначала – крадучись, но потом всё увереннее и увереннее. Барабан словно рассказывал историю этого невидимки. Здесь радость сменялась горечью, а победа – поражением. Вот вновь ему приходится красться. Барабан стучит едва слышно. Он говорит об изгое, который вынужден переезжать из города в город. И нигде ему нет места. А Делия подхватила этот ритм. Закружилась в танце. Её руки извивались, а браслеты звенели, вторя рассказу барабана.

Объятые пламенем шары чертили запутанный огненный узор. Блики и тени переплетались, пальцы Делии вычерчивали в дымном воздухе неведомые письмена. Юбка вздымалась и опадала тёмным ночным цветком, морским прибоем, весенним облаком. Делия танцевала так, будто вокруг был не каменный зал таверны, а бескрайнее поле под звёздным небом.

Стучал барабан, гудело пламя. Рамон вплетал огненное кружево в танец Делии. Он падал на колени и крутил огненные шары возле самого пола, а девушка перескакивала через них, отбрасывая на стены таверны гигантские тени. Рамон поднимал руки, устраивая арки из пламени и вихри огня. Он кружился и скакал, а стук барабана сплетался в бесконечную историю странника, одинокого кале, каким был и Эль Чало. И Рамон. И Делия.

Но вот барабан стих. Делия замерла в последнем движении, а масло в чашках Рамона выгорело до дна. Цепи всё ещё вращались, рассекая воздух, но огонь погас. И рассеянный деревянными ставнями дневной свет вновь заполнял зал, как морская вода заливает пляж во время прилива.

В таверне стояла такая тишина, что было слышно, как золотистые пылинки опускаются на пол. И вдруг тишину разорвал одинокий хлопок. Потом ещё. И ещё. Это Карабас, отбросив арбалет в сторону, усердно аплодировал.

– Браво!

– Браво! Браво! – закричали в зале.

Эль Чало отложил барабан и повернулся к Дуремару.

– Вот видишь, примо, я не хотел вас обидеть, когда говорил о декорациях. Просто кале это не нужно. Наши декорации – это городские улицы, трактиры и площади.

Дуремар только кивнул в ответ. Всё-таки он привык к спокойной работе: заполнению договоров и неспешной возне с монетами. А все эти нервные потрясения от угроз навахой до огненного выступления были для него чересчур. Но вожак кале, похоже, считал иначе.

– Рад, что тебе понравилось, – сказал Эль Чало и ласково взял под локоть помощника Карабаса. – Теперь поговорим о моём деловом предложении.

Дуремар отчаянно завертел головой. На такое развитие событий он совсем не рассчитывал. Но руководитель театра уже спешил к ним с распростёртыми объятиями.

– Дорогой коллега, должен признать свою ошибку. Вне всякого сомнения, народ кале – настоящие артисты. И я с радостью выслушаю ваши идеи.

Пока Карабас объедался и смотрел представление в таверне, актёры его труппы с унылым видом сидели в фургоне и ковыряли ложками самую отвратительную в мире овсянку. Липкая и тягучая масса была такого неестественного, болезненно-серого цвета, что в солнечной Испании казалась инопланетной материей. Эту кашу руководитель театра выдавал артистам семь дней в неделю. И только после больших выступлений в столичных городах полагалось кое-что ещё: ма-а-аленькая капелька малинового джема. По одной на каждого.

Арлекин перевернул свою ложку и встряхнул её. Овсянка прилипла к ней намертво и падать не собиралась.

– Эх, – он отпустил ложку, и она шлёпнулась на тарелку с противным «чвяк». – Если б я был изобретателем, то придумал бы какой-нибудь клей из этой каши. Можно было бы собирать с его помощью дома. Или строить огромные мосты для паровозов.

– А почему вы не попросите у синьора Карабаса другой еды? – Буратино сунул свой длинный нос в кастрюлю с овсянкой. – В таверне так много всякого вкусного. И я уверен, те блюда понравятся вам гораздо больше, чем вот это, – сморщившись, он указал пальцем на кастрюлю.

Арлекин вдруг перестал ухмыляться. А Пьеро поперхнулся кашей.

Артемон отодвинул свою тарелку.

– Знаешь, – сказал он. – Синьор Карабас лучше всех в мире понимает, что нам нужно. И если всё время даёт овсянку, значит, так для нас лучше.

– Угу, – мрачно кивнул Арлекин.

– Зато Симону и Мартину он выдаёт сахар, – мечтательно добавил Артемон. – Это нужно для их дрессировки, а синьор Карабас – лучший дрессировщик Италии!

Арлекин, услышав это, подскочил, ухватился за перекладину под потолком, раскачался посильнее и прыгнул через весь фургон к двум пуделям, которые мирно лежали у ног Артемона.

– Слушай, – Арлекин склонился над собаками, внимательно их разглядывая. – А может, мне вместе с ними бегать на задних лапках и лаять? Тогда я тоже буду есть сахар, а не эту резиновую кашу!

Он стал скакать по фургону, изображая пляшущую дрессированную собачку.

Артемон только фыркнул.

– Из тебя получится самый ужасный пудель на свете. Ты же и минуты не можешь простоять в одной позе, а все команды будешь исполнять по-своему, – он почесал за ухом Мартина. А тот в ответ несколько раз наклонил голову, как будто кивая и соглашаясь с каждым высказанным словом.

– Ах так? – Арлекин перестал кривляться. – Да это вызов! Сейчас я докажу, что я пудель получше твоих!

Он подскочил, схватился за перекладину и стал раскачиваться на ней, удерживаясь одной рукой. Другой рукой Арлекин задумчиво почёсывал голову. При этом он выглядел не как дрессированная собака. Скорее он напоминал старую обезьяну в зоопарке, которая висит на ветке дерева и внимательно осматривает свой вольер, пытаясь вспомнить, куда именно припрятала хороший, спелый банан.

Остальные артисты недоумённо переглянулись. Но Арлекин как будто и вовсе позабыл, что собирался соревноваться с собаками. Он продолжал покачиваться, почёсываться и хмуриться, словно изо всех сил пытался то ли сообразить что-то, то ли придумать.

И тут он заметил то, что искал! Арлекину требовался предмет, с которым он мог бы разыграть небольшой номер. А на сундуке возле входа лежал букет полевых цветов: подарок от зрителей для Мальвины.

– А ну-ка, – Арлекин раскачивался на одной руке, а второй указывал на букет. – Давайте соревноваться. Кто быстрее и красивее преподнесёт цветы нашей приме? Я? Мартин? Или Симон?

Не дожидаясь ответа, он соскочил с перекладины и в один большой прыжок подлетел к сундуку. Артемон что-то шепнул пуделям, и те бросились к букету, цокая когтями по доскам пола. Арлекин был быстрее и уже схватил цветы. Однако тут Мартин, не рассчитав скорость, врезался в него на всём ходу. Букет подлетел в воздух, его поймал Симон, но в следующее мгновение Арлекин выхватил цветы обратно, крутанулся вокруг своей оси, в два прыжка подскочил к Мальвине и с элегантным поклоном подал ей букет. Собаки, звонко тявкая, подбежали и стали рядом, всем своим видом показывая, что они тоже старались и вполне достойны если уж не кусочка сахара, то как минимум почёсывания за ушком и обращения: «Где тут хорошие мальчики? Вы хорошие мальчики!»

– Так что же? – Арлекин подмигнул Мальвине, всё ещё удерживая букет в своей руке. – Кто из нашей команды пуделей справился лучше?

Симон и Мартин, громко дыша и высунув языки, подались чуть вперёд, с надеждой глядя на девочку своими большими тёмными глазами.

Та не смогла сдержать улыбки.

– Благодарю вас… – она на секунду запнулась, раздумывая, как бы правильнее их всех троих назвать, – мои верные рыцари. Вы очень галантны. Но всё-таки букет мне принёс Арлекин.

Девочка вежливо кивнула победителю.

– Ура! – Буратино стал аплодировать. В небольшом театральном фургоне хлопки деревянных ладоней звучали особенно звонко.

– Справедливая победа, – Артемон пожал плечами и присоединился к аплодисментам. Правда, хлопал он не так громко.

А вот Симон с решением Мальвины был совсем не согласен. Он недовольно тявкнул и насторожил уши. Как будто бы ждал, что девочка догадается похвалить ещё и его. Однако та лишь молча потянулась за букетом. Но когда её пальцы коснулись цветочных стеблей, она вдруг отдёрнула руку, словно её ударило электрическим током. Цветы упали на пол. Буратино, совсем не ожидавший такого, так и застыл, разведя ладони в стороны. Арлекин непонимающе вертел головой, глядя то на рассыпавшийся букет, то на Мальвину. Но девочка его совсем не замечала, она смотрела в дальний угол фургона. Туда, где сгорбившись сидел Пьеро. Вид у поэта был такой кислый и растерянный, будто сегодня его кормили не овсянкой, а лимонами.

И только Симон был рад этому странному развитию событий. Он тут же ухватил зубами пару цветочков и стал тыкаться носом в колени Мальвины. «Ну возьми же их, возьми, – как будто хотел сказать пудель. – Смотри, я такой же ловкий и галантный рыцарь, как и этот непоседливый рыжий актёр!» Симон оглянулся на Арлекина. Тот застыл с глупой ухмылкой на лице. Он явно не понимал, что ему теперь делать. А Симон продолжал настойчиво предлагать Мальвине цветы.

– Отстань! Уходи, – девочка попыталась оттолкнуть пуделя. – Не надо мне от вас никаких букетов!

Мальвина вскочила и отвернулась к стене. В театральном фургоне вдруг стало очень тихо. Даже собаки не издавали ни звука.

– А знаете, – хрипло проговорил Пьеро, глядя куда-то в пол и барабаня пальцем по краю своей тарелки. – Эта гадкая каша. Она очень даже полезная. Для творчества. Когда бесконечно её жуёшь, становится так грустно, что в голову приходят красивые строчки.

Никто ему не ответил. Только Мальвина тихонько вздохнула, всё так же стоя спиной к остальным артистам. Тогда Пьеро взял с кровати свою мандолину и тренькнул по струнам, проверяя звучание. Потом перехватил инструмент поудобнее.

– Увы, прошли те дни былые, когда душа была светла, – печально продекламировал поэт. – Настали ночи роковые, где не найти уж мне тепла!

– Ой нет, только этого нам не хватало! – тут же воскликнул Арлекин. При этом вид у него был очень недовольный. Как будто струны мандолины внезапно пробудили все его старые обиды.

– Давайте вообще запретим Пьеро открывать рот за пределами сцены! – Арлекин поднял вверх указательный палец, словно предлагал записать это правило на потолке театрального фургона. – От этой его поэзии даже овсянка становится ещё более гадкой.

– Как ты можешь говорить такое?! – возмутилась Мальвина и вновь повернулась ко всем остальным.

– А тебе как будто нравится то, что он там вечно бормочет? – всплеснул руками Арлекин. – Скажи, нравится или нет? А то, может, я один такой. Тогда я уйду, не буду вам мешать наслаждаться этим… Этим… Ну, в общем, этими унылыми стихами.

– Вовсе они не унылые, – неуверенно сказала Мальвина.

– Враньё! – Арлекин звонко щёлкнул пальцами. – Не стихи, а тоска зелёная! Ну, попробуй доказать, что нет?

Он выжидающе уставился на Мальвину. Но девочка отвела взгляд и не отвечала. Пьеро смотрел на неё с надеждой, и её молчание для него звучало громче любых слов.

– Лучше я уйду, – поэт отложил мандолину и встал.

– Нет, сиди! – Арлекин толкнул его обратно. – Давайте всё выясним! Кому тут не нравятся заунывные рифмы? Во-первых, мне! Артемон, а ты что? Поддержишь? Ты же сам говорил, что собаки от этой поэзии волнуются и воют.

– Один раз только было, – пробормотал Артемон.

– Арлекин, прекрати, – тихо проговорила Мальвина, по-прежнему глядя себе под ноги. Маленькая слезинка скатилась на кончик её носа и шлёпнулась на пол, расплываясь тёмным пятном.

– Почему это? Я хочу знать правду! – Арлекин сердито расхаживал по фургону. – Ну а ты? Ты что скажешь? – он ткнул пальцем в Буратино.

– Я? – Буратино пожал плечами и задумался. – Я точно знаю, что мне нравятся красивые представления. Вот как то, с которым мы выступаем. Там есть и фейерверки, и песни. Вот здесь, в фургоне, Арлекин, ты прямо как фейерверк. А стихи Пьеро – они как песня. Ведь песни не всегда весёлые. И я хочу, чтобы было и то, и другое.

– Да, я тоже так хочу, – Мальвина посмотрела на Буратино мокрыми от слёз глазами.

– Песни и фейерверк? – Арлекин нахмурился, что-то соображая. – А что, звучит справедливо. Ладно, давайте уже ваши стихи. Обещаю, дослушаю всё до конца. И тогда уже честно рассудим, считается это за песню или нет.

Арлекин уселся на сундук, приготовившись слушать.

Пьеро неуверенно оглядел всех артистов. И каждый ему кивнул. Тогда поэт облегчённо вздохнул. И даже как будто бы улыбнулся. Совсем незаметной, лёгкой улыбкой. Он взял мандолину, подержал в руках. Но тут же положил обратно.

– Кажется, вдохновение пропало, – пробормотал он. – Надо съесть ещё овсянки, чтобы как следует расстроиться.

Пьеро подвинул к себе тарелку и стал давиться липкой кашей. Остальные актёры молча за ним наблюдали.

– Нет, – тяжко вздохнул поэт, откладывая ложку. – Не могу её больше есть. Не лезет. Но и печальные мысли тоже в голову не идут!

– Подождите, – Буратино взмахнул руками. – А чего это мы тут сидим и грустим из-за этой противной каши? Вам вовсе не обязательно её жевать и приклеиваться к ложкам!

– А что ж тогда есть? Сахар нам не дают, – буркнул Арлекин.

– Подумаешь! – Буратино хлопнул себя ладонью по деревянному колену. – Сегодня, когда я ходил в таверну, по дороге увидел кое-что вкуснее всех каш на свете. Пойдёмте, я и вам покажу!

Он распахнул дверь фургона. Свет послеобеденного солнца был уже не таким ярким, но воздух всё ещё гудел от зноя. Буратино повёл друзей к трём невысоким деревьям с блестящей листвой. Они были хорошо видны издалека, потому что на каждой их ветке, словно огромные стеклянные шары на новогодней ёлке, висели сочные плоды.

– Представляете, в этой деревне апельсины может рвать любой желающий. Они здесь общие, как вода в колодце, – объяснил Буратино.

– М-м-м, – Артемон остановился и прикрыл глаза. – Я чувствую их сладкий запах даже отсюда.

– Ха! – Арлекин хлопнул его по спине. – Будешь вот так стоять, только запах тебе и достанется. А всё остальное мы съедим сами! – он подпрыгнул от нетерпения, прошёлся колесом по пыльной каменистой дорожке и побежал к деревьям.

Сад окружала низкая каменная изгородь. Грубые валуны, казалось, просто свалены друг на друга и держатся только под собственным весом. Возле ограды росли кусты каперсов, их длинные ветки с тёмно-зелёными листьями расползлись по камням. Тут и там виднелись плотные нераспустившиеся бутончики и белые цветы с пушистым султанчиками тонких фиолетово-розовых тычинок. Арлекин перескочил изгородь в один прыжок и с проворностью белки полез на ближайшее дерево.

– Аттенцьоне, аттенцьоне![10] – прокричал он из тёмной листвы, как будто привлекал внимание зрителей. – Спешите увидеть и поторопитесь съесть! В сегодняшнем представлении дождь из апельсинов, которых здесь не счесть! Сок, сладость и аромат вне конкуренции. Очень полезны для певцов, актёров и прочей интеллигенции!

Крона дерева ходила ходуном. У Арлекина как будто выросло множество дополнительных рук. Он ухитрялся одновременно тянуться к дальним веткам, срывать плоды и одни из них тут же бросать друзьям, другие засовывать себе в карманы, с третьих обдирать плотную оранжевую шкурку, а из четвёртых выдёргивать дольки и жевать их, брызгая во все стороны соком.

Внизу под деревом Артемон, Мальвина, Пьеро и Буратино так усердно чистили апельсины, что уже все перепачкались в этом соке. Особенно смешно выглядел Пьеро. На его белом гриме крупные жёлтые брызги казались веснушками, вдруг пробудившимися под жарким солнцем.

– Похоже, тебе придётся сшить оранжевый костюм для гастролей в Испании, – Артемон указал рукой на эти брызги. – Чтобы лучше подходил к… твоей новой раскраске.

Пьеро непонимающе нахмурился. Он, конечно, не мог разглядеть своё лицо без зеркала, но уже представлял себе что-то ужасное.

– Ничего и не придётся, – Мальвина толкнула Артемона, чтобы тот перестал наконец тыкать в Пьеро пальцем. – Сейчас мы быстро всё поправим. Всего-то пара штрихов, – она заглянула в маленькую сумочку, которую постоянно носила с собой, и достала оттуда грим и кисточку.

– Ах вы мерзавцы! – грубый мужской окрик влетел в сад, как ржавое ядро, запущенное из старой крепостной пушки. – Ворьё! Сейчас я вас!..

Артемон обернулся – прямо на него, громко топая, бежал крестьянин с вилами в руках. Это был коренастый человек в просторной рубахе навыпуск и широкополой соломенной шляпе. Обветренное лицо крестьянина то ли загорело до черноты, то ли просто потемнело от гнева.

Артемон тут же подскочил и даже не залез, а вбежал вверх по апельсиновому дереву. Такой трюк явно удивил разгневанного мужчину. Он остановился и, наклонив голову, заглянул снизу в густую тёмно-зелёную листву. Оттуда сразу же, как кукла на верёвочке, вывалился Арлекин и повис вниз головой, раскачиваясь вперёд-назад.

– О синьор! – воскликнул он, широко разводя руки. – Пер фаворе[11], простите нас. Мы вовсе не ворьё. Мы иностранные артисты! И мы думали, что эти сочные плоды может брать любой желающий.

Тут из кармана у него вывалился апельсин, шлёпнулся на землю и жизнерадостным оранжевым колобком покатился к ногам крестьянина. Мужчина задумчиво потёр лоб и внимательно посмотрел на Арлекина: куртка из разноцветных ромбиков, и в каждом вышит какой-то зверь или птица, кружевной сценический воротник, красные волосы, дыбом торчащие вверх (точнее, именно сейчас они были направлены вниз, потому что Арлекин всё ещё раскачивался на ветке). Из-за его спины выглядывал Буратино в остроконечном бордовом колпаке и бархатной куртке с золотым эполетом на левом плече.

– Артисты? – крестьянин сдвинул шляпу на затылок и почесал щёку, словно припоминая что-то. – Так это вы сегодня выступали на нашей деревенской площади?

– Да! – не сговариваясь, в один голос ответили Буратино, Пьеро, Арлекин, Мальвина и Артемон, который уже решился высунуться из листвы апельсинового дерева.

– Вот это я дал маху! – мужчина отбросил вилы в сторону. – Вы уж простите за такой приём. У нас тут в округе шастает банда. А я увидел издалека куртку того сеньора и принял её за разбойничью! – он указал на Артемона. Тот нахмурился, поправил воротник на своей чёрной кожаной куртке с вязаными рукавами. Своим недовольным видом он старался без слов показать: разве можно перепутать такую красоту с рваньём, в которое наряжается какой-то бандит?!

Но крестьянин всего этого не замечал. Видно было, что он очень расстроен ошибкой и думает о чём-то своём.

– Для хороших людей апельсинов мне совсем не жалко. Ешьте, ешьте, – он взмахнул руками, словно приглашая всех залезть на дерево. – Ещё и с собой возьмите, вам в дороге пригодится. А даже знаете что? – крестьянин прищёлкнул пальцами. – Пойдёмте ко мне домой. Сам я зовусь Пако, а моя жена Кармела. Она приготовит для вас отличный лимонад.

По пути Пако рассказал о разбойниках. На прошлой неделе они украли из королевского хлева лучшего быка Испании. И вот теперь отряды гражданской гвардии рыщут повсюду днём и ночью и всех предупреждают. Если уж преступники обхитрили королевскую стражу, то у обычного крестьянина наверняка вынесут всё до последней хлебной крошки.

Они подошли к низенькому каменному дому. Пако заглянул внутрь.

– Кармела, у нас гости!

Он снял соломенную шляпу и взмахнул ей, приглашая артистов войти.

Сразу за порогом начиналась широкая и низкая кухня. Почти половину её занимал большой деревянный стол с выскобленной поверхностью. Окрашенные голубой краской ставни не пропускали жаркое солнце. А чисто выметенный глиняный пол казался прохладным.

Из боковой двери показалась женщина в тёмной юбке и кирпичного цвета блузе. Увидев гостей, она удивлённо всплеснула руками. И тут же позвала кого-то из глубины дома:

– Исабель, иди скорее сюда! Смотри, кто к нам пришёл!

Актёры театра, конечно же, сразу узнали маму и дочь. Ведь ещё совсем недавно они помогали им найти маску с длинным носом. И ради этого перевернули каждую вещь в театральном фургоне. Но Буратино очень расстроился, увидев, что девочка больше не носит эту маску.

– Это я ей запретил, – пояснил Пако, помогая гостям рассесться за стол.

– И всё из-за глупых слухов! – хмыкнула Кармела, расставляя глиняные кружки с мутноватым кисло-сладким лимонадом.

– И вовсе не из-за них! – Пако насупил брови. – А из-за того, что гвардейцы сначала стреляют, а потом уже разбираются. А стреляют они в каждую маску, которую увидят возле деревни!

Отхлебнув лимонада, Пако начал рассказывать. Говорят, что у разбойников, которые украли королевского быка, есть атаманша. И не просто ещё одна грабительница, а самая настоящая ведьма. Да-да. Вместо лица у неё кошачья морда, а вместо рук – лапы с когтями. Но чтобы никто об этом не догадался, она носит маску вроде тех, какие бывают в театре. И прячет под ней свою мохнатую и усатую рожу. А на лапах у неё перчатки из самого дорогого шёлка. Она его тоже украла, только не у нашего короля, а у китайского императора.

И ведьма эта такая хитрая и неуловимая не просто так. Всё потому, что советчик у неё есть. Особенный. На плече у неё сидит попугай. Его ведьма стащила из дворца индийского раджи[12]. Говорит попугай на давно забытом наречии. Людям, которые этого языка не знают, кажется, что он и не говорит вовсе, а только пищит и скрипит. Вот он-то ведьме и подсказывает, где что украсть, как получше спрятать и что сделать, чтобы гвардейцы с утра до ночи искали, а всё равно ничего не нашли. Ну а гвардейцы, конечно, злятся от этого и ещё сильнее мечтают эту ведьму арестовать. Но она каждый раз ускользает. Как к ней не подойдёшь, всегда вывернется. Вот, говорят, окружили её в одном овраге. А у неё, оказывается, всё время при себе сложенные крылья летучей мыши были. Заговорённые. Стража на неё кинулась, а она крылья эти раскрыла и улетела! Поэтому гвардейцы чуть маску заметят – сразу стреляют. Чтобы сбежать не успела. Когда театр на площади выступает, конечно, они не палят. Понятное дело, что там артисты на сцене. Но если кто-то просто так по деревне в маске будет разгуливать, тогда уж несдобровать!

– Пако, ну как можно улететь на крыльях летучей мыши? Они же не поднимут даже обычную кошку, не то что эту твою ведьму, – Кармела потрясла в воздухе руками, изображая растрёпанные волосы неуловимой и безжалостной атаманши. Пока её муж был занят рассказом, она выставляла на стол скромное угощение. Крестьянский дом – не таверна, но кое-что для дорогих гостей всё равно нашлось. Перед Мальвиной, Буратино, Артемоном и Арлекином появилось блюдо со свежим хлебом. Потом миска с тёмными оливками, ещё одна – с овечьим сыром. И наконец, глиняная тарелка с нарезанными помидорами, щедро посыпанными крупной солью.

Для артистов, измученных бесконечной овсянкой, это был настоящий пир. Все бросились набивать рты. Пако, отставив в сторону пустую глиняную кружку, взял себе кусок хлеба и сыра. И только маленькая Исабель ни к чему не прикасалась.

Она сидела, сжавшись, как мокрый, замерзающий птенец. На коленях у девочки лежала та самая маска из двух бумажных афиш, которую сделал для неё Буратино. Верёвочку маски Исабель то наматывала на палец, то распускала обратно. Казалось, девочка вот-вот расплачется.

Пьеро сидел за столом напротив Исабель. Он вдруг отложил в сторону свой кусок хлеба и толкнул локтем Артемона. Тот недовольно обернулся, но тут же всё понял, тихонько пнул ногой Арлекина и одними глазами указал на Исабель. Арлекин кивнул и что-то шепнул Мальвине. Артисты переглянулись. Вид у всех сделался расстроенный: «Сначала апельсины съели, теперь тут объедаемся, а ребёнок страдает».

– Исабель, – тихонько позвала Мальвина.

Но девочка даже не подняла головы. Так и продолжала скручивать и раскручивать верёвочку.

– Получается, что мне никогда, – Исабель шмыгнула носом, – никогда не надеть эту маску. И всё из-за разбойников, – она прикусила губу, чтобы не разрыдаться.

Кармела подбежала к дочке и обняла её за плечи. Но та недовольно вывернулась.

– Так давайте прогоним этих разбойников! – Буратино вскочил из-за стола.

– Ах, сеньор, – вздохнул Пако. – С ними даже гражданская гвардия не может справиться. А у них лошади, ружья…

Он не успел договорить. Мальвина вдруг поднялась со своего места, подошла к Исабель и присела возле неё на корточки.

– А ты знаешь, что мы в театре умеем создавать настоящее волшебство? – мягко спросила она.

Исабель не ответила, только шмыгнула носом и удивлённо вскинула брови. Мальвина улыб-нулась.

– В другой стране, до Испании, мы давали представление для королевской семьи. Там собрались самые разные люди: министры в дорогих костюмах, аристократы в бриллиантовых украшениях. Но красивее всех был знаешь кто?

Исабель торопливо замотала головой. Ей хотелось скорее узнать ответ.

– Маленькая принцесса с удивительной причёской, – объяснила Мальвина.

Исабель растерянно заморгала.

– И сейчас я сделаю тебе такую же причёску. Никакой гвардеец не запретит тебе её носить, – поторопилась продолжить девочка.

– И я буду как инфанта?[13]

– Ну почти. Как инфанта, только в обычном платье, – немного растерянно улыбнулась Мальвина.

– Так давайте скорее начинать! – воскликнула Исабель.

Артемон и Буратино сбегали в театральный фургон и принесли всё необходимое: гребни, заколки и множество лент.

Исабель усадили посреди кухни, Мальвина начала расчёсывать её густые пряди. Но девочка не могла сидеть спокойно. Она всё время вертелась и хотела побыстрее увидеть результат. Или хотя бы наблюдать за тем, как театральное волшебство превратит её в инфанту. Но в крестьянском доме Пако не было больших зеркал. А в маленькое ручное зеркальце Мальвины ничего рассмотреть не получалось. И тут Арлекин придумал другое развлечение. Он предложил Исабель сыграть в игру. Девочка указывала пальцем на любое животное, рыбу или птицу на его куртке, а Арлекин озвучивал их разными голосами. Пока они дурачились, Мальвина разделила волосы Исабель на тонкие пряди и начала переплетать их лентами. Косички разной толщины она собирала в замысловатые узоры и скрепляла заколками.

Когда Мальвина закончила работу, Арлекин громогласно затрубил, изображая очень недовольного слона, который пытается собрать хоботом букет одуванчиков, но каждый раз чихает.

Мальвина отошла в сторону. Арлекин тут же умолк. Пако приподнялся из-за стола.

– Санта Мария! – воскликнул крестьянин. – Моя дочь теперь настоящая королевна!

Хорошая сделка начинается с хорошего обеда. Этого правила Карабас придерживался неукоснительно. Поэтому перед деловым разговором с Эль Чало затребовал новую перемену блюд. На этот раз хозяин таверны подал ему кочинильо – жаркое из целого поросёнка. Карабас набросился на еду так, словно голодал уже неделю, а то и две. Бурные эмоции всегда пробуждали в нём аппетит. Так что теперь заслуженный деятель искусств Лангобардии и обеих берегов Болоньи без остановки жевал и жевал, прерываясь лишь на то, чтобы запить мясо глотком терпкого гранатового сока. Эль Чало молча наблюдал за ним, тихонько потягивая орчату – похожий на молоко прохладительный напиток, который делают из земляного миндаля.

Тем временем молодые помощники вожака не сидели без дела. Делия снова закуталась в шаль. И то ли из её складок, то ли прямо из воздуха выхватила колоду потрёпанных игральных карт с тусклым золотым обрезом и предложила Дуремару погадать на судьбу. Но тот поторопился отказаться. Вот ещё, доверяться каким-то картам! Дуремар больше полагался на внимательный подсчёт выручки, строгую отчётность, а также на безграничную мудрость и опыт своего начальника. А если что-то в жизни идёт не так, то можно поставить пиявочек – и всё наладится.

– Чего?! Эту чёрную гадость? – скривилась Делия, глядя на скользкое месиво в банке, которую выставил перед ней Дуремар. Девушка брезгливо дёрнула плечом, плотней запахнулась в шаль и отошла в глубину зала, предлагая гадание посетителям таверны.

Рамон уже убрал свои огненные чашки и теперь бегал за уборщиком, как будто подсказывая подслеповатому старику, где ещё нужно подмести. Но на самом деле мальчик пользовался этим предлогом, чтобы без особых подозрений подходить поближе к столам. Там Рамон украдкой подбирал монеты, которые роняли невнимательные гости.

Когда Карабас закончил с поросёнком, Эль Чало вытер усы и отодвинул пустую глиняную кружку.

– Сеньор, – он наклонился к руководителю театра. – Представление, с которым вы приехали в нашу страну, без сомнения, прекрасно.

– Ещё бы, – самодовольно улыбнулся Карабас. – Мы с большим успехом выступали в Италии, в Греции… – перечисляя страны, он неспешно загибал пальцы, перемазанные скользким жиром.

– Но в Испании, – Эль Чало прервал его жестом, – люди ценят не только изящество. Наши зрители хотят видеть страсть. Опасность.

– Ха, ну это я могу организовать, – ухмыльнулся руководитель театра. – Я лично очень страшен в гневе. Особенно когда вооружён, – он указал блестящим от жира пальцем на заряженный арбалет, который лежал на самом краю стола.

– О, примо, твоя игрушка здесь никого не испугает. Нужна настоящая ярость. Сила зверя! – Эль Чало сжал кулак.

– Да? – уже без особого интереса переспросил Карабас и зевнул. После сытного обеда его потихоньку клонило в сон.

Дуремар, видя, что обожаемый начальник теряет нить разговора, поспешил на выручку.

– Синьор, – обратился он к Эль Чало. – В нашей труппе и так есть звери. У нас сразу два артистичных пуделя. А кроме того, досточтимый дон Карабас известен на всю Италию как непревзойдённый мастер дрессировки. Так что, извините, нам ваше предложение неинтересно. Всего хорошего.

Дуремар сделал широкий жест рукой, предлагая вожаку кале покинуть их стол. Но тот лишь расхохотался.

– Два пуделя? – заливаясь хохотом, Эль Чало хлопал ладонью по столу. – Вы слышите, люди, эти иностранцы хотят удивить нас какими-то танцующими собачками!

– Да на такое даже в последней деревне смотреть не станут! – воскликнул старик-уборщик.

– Точно, – поддакнул сапожник. – За это никто не выложит ни песеты.

Эль Чало вдруг перестал смеяться и посмотрел на Дуремара холодным взглядом.

– Примо, а ты видел вывеску этой таверны? По-твоему, там нарисован пудель? Или кролик? Или, может, хомяк?

Дуремар растерялся. Вывеску он и правда не помнил. Продажа билетов, подсчёт выручки, ведение бухгалтерии, подбор меню для начальника – на всё это уходило столько сил и времени, что отдельные мелочи Дуремар попросту не замечал. Но нельзя же было признаваться в этом в открытую. В конце концов, не заметить название заведения – это даже оскорбительно. А вдруг хозяин обидится? Нет, этого нельзя допустить. Дуремар наморщил лоб, силясь выловить из памяти хоть что-то.

Карабас поступил проще. Он поманил рукой хозяина таверны.

– Эй, любезный. Принеси-ка нам какого-нибудь питья. И кстати, напомни, как называется твоё заведение?

– «Торо Рохо», – невозмутимо ответил хозяин, наполняя глиняные кружки.

В переводе с испанского это значило «Красный бык». Над дверью в таверну действительно висел деревянный щит, на котором кирпичного цвета краской, кое-где уже облупившейся из-за жары, был нарисован бык с искорёженной от ярости мордой и огромными чёрными рогами. Примерно такого быка им и предлагал купить Эль Чало. Дуремар, услышав эту идею, поперхнулся своей орчатой.

– Да он же разгромит все наши фургоны! Затопчет собак, проткнёт рогами артистов!

Но Эль Чало отмахнулся от него, как отмахиваются от надоедливой мухи. Главной целью вожака был Карабас. Ему-то Эль Чало и стал объяснять, что бухгалтерский подход Дуремара в Испании не годится. На этой земле, если хочешь заработать много золота, нужно вложить всю душу. Надо играть на натянутых нервах публики. Только представьте: сегодня вы покупаете быка, лучшего быка не просто в этой округе, а во всей стране. И уже завтра вы сможете представить зрителям не очередного актёра, а самый дух Испании! Грохот копыт, мощь мускулов, полный ярости взгляд, рога – такие большие и острые, что способны пробить даже городские ворота. Публика будет трепетать от ужаса и восторга.

Эль Чало выхватил наваху и стал быстро крутить её, перекидывая из руки в руку. Казалось, нож превратился в огромный цветок, прекрасный и жуткий одновременно. Каждый его лепесток – это острое лезвие.

Вдруг он прижал к столу левую ладонь. Стальной клинок замелькал между пальцами. Ногой Эль Чало выстукивал затейливый ритм, а нож в его руке следовал этому ритму. Наваха ударяла всё быстрее и быстрее, каждый раз попадая по столу, но ни разу не задев руку. Рядом с ними уже собирались любопытные.

– Вот так, – Эль Чало наконец остановился, поднял левую ладонь высоко вверх и повертел ей, чтобы все присутствующие могли убедиться: ни одного пореза. Люди стали одобрительно хлопать.

Карабас молчал. Он как будто вообще не слышал шума в таверне. Ему чудился рёв толпы и гул аплодисментов на выступлении его собственной труппы. Этот вожак кале прав. Если добавить в постановку опасности… настоящей, а не бутафорской со складными мечами и деревянными тупыми кинжалами, какие обычно используют в театрах. Если это действительно будет угроза жизни, где одно неверное движение артиста – и всё, пропал навсегда… Вот на таком-то представлении эмоции зрителей будут хлестать через край. И они уже не станут жадничать, а поторопятся выложить за билет последнюю монету. Так что цену можно будет поднять вдвое. Нет. Втрое. Нет. В десять раз! И всё это может начаться уже завтра. Остался сущий пустяк: купить этого бешеного быка.

– Хорошо, – глухо прохрипел Карабас. От мыслей о предстоящем головокружительном успехе у него пересохло в горле. – Сколько ты хочешь за это своё животное? За этот дух Испании с рогами?

На лице Эль Чало промелькнула едва заметная улыбка.

– Примо, я сделаю для тебя скидку, – произнёс он, немного отходя от стола. – Какому-нибудь дельцу, жадному купчине, это обошлось бы дорого. Но тебе, брату-артисту, получится почти даром. Давай так: мне эта мелочь, а тебе бык, – небрежным жестом вожак указал на груду монет, которые театр Карабаса заработал на сегодняшнем выступлении.

– Что?! Вся наша выручка?! – Дуремар так резко всплеснул руками, что выронил свою глиняную кружку. Она отлетела в сторону и стукнулась о заряженный арбалет.

Тунк!

Щёлкнул спусковой механизм. Загудела, распрямляясь, тетива. Острая стрела с тихим шуршанием полетела вглубь зала.

Там было полно народа.

За ближайшим столом, у прикрытого деревянным ставнями окна, Делия гадала на картах долговязому пехотному офицеру.

Арбалетная стрела летела прямо к ним.

Бабах!

Грохот удара заглушил остальные звуки. Оперение стрелы всё ещё дрожало, теряя энергию, но вот и оно замерло.

– Рамон, – негромкий, хрипловатый голос Эль Чало казался раскатами грома в этой тишине. – Забери оттуда мою наваху.

Мальчик сразу побежал к окну. Точнее, почти сразу. Он воспользовался тем, что все в таверне ошарашены произошедшим. Шутка ли: Эль Чало ухитрился так быстро и точно метнуть нож, что тот пронзил древко летящей стрелы и пригвоздил её к широкой оконной раме. Если бы не это, пехотный офицер точно погиб бы. И пока люди глазели на это чудо, Рамон смахнул с ближайшего стола стопку монет. Всё равно никто не заметит.

– Вот видите, мои карты никогда не врут, – улыбнулась Делия офицеру. – У вас очень удачный расклад и никаких намёков на опасность. Сегодня вам совершенно точно ничего не угрожает. А вот эта десятка треф обещает большой успех в делах и повышение по службе, – девушка подняла исчерченную чёрными крестиками карту и помахала ей перед носом офицера. – В общем, за столь точное предсказание с вас два золотых! – Делия протянула раскрытую ладонь. Металлические браслеты на её запястье тоненько звякнули.

Для Карабаса всё это было уже чересчур. Деньги текли рекой мимо его кармана, и он такого позволить никак не мог. Если здешняя публика хочет опасности, она получит опасность!

Руководитель театра перегнулся через стол и ухватил Эль Чало за край бархатной жилетки.

– Послушай, – прохрипел Карабас. – Я отдам тебе всё. Монеты, бумажки Дуремара – что угодно. Но пойдём уже за быком!

– Как скажешь, примо, – спокойно ответил вожак и щёлкнул пальцами, подзывая Рамона. Мальчик уже спешил к ним, размахивая на ходу большим мешком для денег.

– Нет-нет-нет, – Карабас вскочил и заслонил собой стол с монетами. Он потряс головой, словно избавляясь от наваждения. – Сначала осмотрим товар!

– Как скажешь, – мрачно повторил вожак.

Вечернее солнце уже окрасилось в оранжевый цвет и спускалось к тёмной гряде далёких холмов. Воздух, такой слепящий и жгучий ещё несколько часов назад, стал мягким и ласкающим.

Эль Чало шагал по тропе, петляющей вверх по склону между серебристо-зелёными оливковыми деревьями. Рамон, похожий на растрёпанного суетливого воробья, то скакал рядом, то убегал далеко вперёд. Иногда мальчик совсем исчезал из виду, а потом вдруг появлялся, выпрыгивая из-за поворота.

Цикады трещали всё так же усердно и громко. Но даже их шум не мог заглушить тяжёлой поступи и сопения Карабаса. Художественный руководитель театра как мог торопился за проворным вожаком кале, но сытный обед давал о себе знать. Карабас истекал потом и постоянно спотыкался на сухих кочках. Несколько раз он чуть было не упал, но успел опереться на роскошную деревянную трость с большим металлическим набалдашником. Карабас постоянно носил её с собой. Правда, чаще всего он использовал её не для пеших прогулок, а, так сказать, в педагогических целях. Чтобы поколотить очередного неумелого и несообразительного артиста, например.

На очередном повороте он не выдержал и остановился, опершись рукой на шершавый ствол оливы.

– Сколько ещё мы будем тут топтаться? – проворчал Карабас, с трудом переводя дух. – Вы что, собрались привести нас обратно в Италию?

Он обернулся. Позади плёлся Дуремар и на ходу обмахивался своей круглой чёрной шляпой. Чуть дальше, замыкая их шествие, шла Делия. При каждом шаге браслеты на её запястьях тихонько позвякивали. Девушка как будто вовсе не устала от этого бесконечного подъёма. Заметив, что её спутники остановились, она не подошла к ним, а так и осталась стоять в нескольких шагах позади. Её изящная фигура отбрасывала длинную тень, похожую на тёмную полоску ткани, сползающую вниз по склону холма. Карабас с тоской глянул в ту сторону. Таверна «Красный бык» отсюда казалась всего лишь спичечной коробкой. Из крошечной трубы поднимались клубы белого дыма. Наверняка там жарили что-то вкусное. И как хорошо было бы сейчас сидеть в прохладном зале с глиняной кружкой в руках. Но с другой стороны, удача приходит только к тем, кто готов потрудится ради неё. Карабас скрипнул зубами, оттолкнулся от оливкового дерева и сделал пару шагов вверх по тропинке.

Эль Чало возник перед ним словно из-под земли.

– Потерпи ещё немного, примо. Мы уже почти на месте. Ты же не думаешь, что мы бы держали столь ценного быка прямо там, – он махнул рукой в сторону таверны. – У всех на виду.

Карабас только покачал головой. Он, конечно, очень хотел заполучить это могучее и опасное животное в свою труппу. Так что возмущаться было бесполезно.

На следующем повороте Эль Чало показал рукой налево. На узкую, едва заметную тропку меж колючих кустарников и скрюченных дубов. Карабас послушно повернул.

Здесь было так тесно, что приходилось идти друг за другом. Вожак кале пристроился за Карабасом и во всех красках описывал своего быка.

– Мы зовём его Торнадо. Он самый сильный в Испании. Нет-нет, примо, ты зря усмехаешься. Я купил его на лучшей ферме, которая готовит быков для корриды[14]. Они отказались выставлять его на схватку. И знаешь почему? Подскажу тебе. Его все боятся. Торнадо убьёт любого тореадора и любого быка!

– Простите, но зачем тогда это чудовище нам? – визгливо выкрикнул Дуремар из-за спины Эль Чало. – У нас в театре даже оружия нет, всё бутафорское.

– Ай, примо, ты рассуждаешь скучно. Как счетовод. А надо думать как артист. Представь, что будет, когда ты подчинишь себе волю Торнадо? Когда он станет послушным для тебя, но грозным для всех остальных? Это будет уже не бык. Это будет ходячая золотая гора. Каждый удар его копыта станет выбивать звонкую монету.

– Ох! – хрипло воскликнул Карабас и остановился. То ли у него закружилась голова от этой восхитительной перспективы, то ли он в очередной раз споткнулся и вынужден был опереться на трость. Тропинка в этом месте начала спускаться в тёмную и сырую ложбину. На её дне журчал ручей и мельтешило что-то непонятное. Как будто какая-то птица размахивала крыльями и никак не могла взлететь. Приглядевшись, Карабас понял, что это Рамон машет ему обеими руками, призывая спуститься. Руководитель театра сделал осторожный шаг вперёд.

Воздух в ложбине был густым и неподвижным. Он пах мокрой глиной, прелыми листьями и пеплом. Когда Карабас спустился к ручью, Рамон уже убежал в дальний угол. Там возвышалось большое каменное здание, похожее на заброшенный амбар. Черепичная крыша провалилась в нескольких местах, а роль одной из стен выполнял крутой глиняный склон. Однако массивные деревянные ворота были на месте. Поперёк них болталась новенькая блестящая цепь с перевешивающим её крепким замком. Внутри здания как будто работал какой-то механизм. Там что-то шумно вздыхало и гулко двигалось.

Эль Чало вытащил из кармана жилетки увесистый ключ и швырнул его Рамону. Мальчик подбежал к воротам и немного повозился с замком, чтобы открыть его. Ухватившись за железную ручку ворот, он нерешительно обернулся на Эль Чало.

– Продолжай, продолжай, – кивнул ему вожак. – Пусть наши друзья увидят, какое богатство им достанется.

Рамон потянул на себя тяжёлую деревянную створку. Ворота чуть приоткрылись. Карабас шагнул ближе, собираясь заглянуть внутрь.

– Нет-нет, примо, – Эль Чало преградил ему путь. – Не спеши. Торнадо не обычный бык. И к нему нужен особый подход. Он подчиняется только искусству.

Вожак кале щёлкнул пальцами, и к нему тут же подошла Делия. Она держала в руках небольшой букет ярко-оранжевых маков. Дуремар растерянно повертел головой. Было совершенно непонятно, откуда взялись эти цветы, ведь вокруг росла только сухая трава.

Тем временем Делия уже скрылась в полумраке за воротами. К шумным вздохам быка добавилось её негромкое пение. Мотив напоминал колыбельную. Поначалу песня была едва различима, но постепенно слова становились всё более чёткими – девушка приближалась к выходу из заброшенного здания. Вот она показалась снаружи. Делия шла спиной вперёд. Медленно. Не сводя глаз с того, кто остался внутри. Она двигалась как будто во сне. А букет в её руке покачивался, словно метроном. Девушка сделала ещё шаг назад. Ещё. Из ворот амбара, громко сопя и принюхиваясь к оранжевым макам, выскользнула массивная чёрная глыба. У Карабаса от восторга перехватило дыхание. Бык был великолепен. Грандиозный в своей массивности, он был совсем не похож ни на вечно усталых крестьянских волов, ни на грубых и угловатых звёзд корриды. Даже рога Торнадо были словно кинжалы, выкованные искуснейшим кузнецом. Длинные, острые и слегка изогнутые. А его окраска цвета угля! Идеально чёрная и только на левом плече – большое белое пятно, похожее на звезду.

– Их семейный знак, – Эль Чало указал на пятно. – У Торнадо родословная как у настоящего короля!

Бык шёл за Делией, как заворожённый. Его огромные ноздри тянулись к цветам, а в глазах, тёмных и мутных, плавала пустота.

Они прошли мимо Карабаса. И тому вдруг очень захотелось прикоснуться к острым рогам. Просто пощупать. Почувствовать эту дикую силу.

Тяжело топая, руководитель театра стал догонять быка.

– Эй, примо, ты что делаешь? – окликнул его Эль Чало.

Но было уже поздно. Карабас вытянул руку и уже почти коснулся рога. Делия, увидев это, вдруг осеклась, песня замолкла. И тут же всё переменилось. Торнадо остановился, громко фыркнул, стукнул копытом о землю. Девушка помахала перед ним букетом, но это не помогло. Бык дёрнул головой – и удар длинного рога выбил цветы из её руки. Карабас попятился. Торнадо медленно повернулся в его сторону. Он переступил с одной ноги на другую и пригнул голову, опуская рога к земле.

И тут кто-то дёрнул Карабаса за воротник. Руководитель театра повалился на бок. И вовремя! Торнадо с бешеным рёвом пронёсся там, где он только что стоял. У Карабаса всё похолодело внутри. А бык уже разворачивался, собираясь атаковать снова.

Но перед ним вдруг возник Эль Чало. В поднятой левой руке вожак держал медальон на серебряной цепочке. Медальон мерно раскачивался: вправо-влево, вправо-влево.

Эль Чало шагнул к быку.

– Смотри. Смотри, – он даже не говорил. Шипел. – С-с-с-смотри.

Вожак всё ближе и ближе подходил к Торнадо.

– С-с-с-с-смотри-и-и-и-и.

Клокочущие дыхание сменилось сопением. Бык опустил голову. Смиренно и послушно.

К Эль Чало подошла Делия. В руках у неё снова был букет маков. Вожак бросил на неё короткий злобный взгляд и отступил в сторону. Девушка вновь начала свою колыбельную песню. Бык послушно пошёл за ней.

Карабас смотрел на них и обливался холодным потом. Вот это сила! Вот злость! Подумать только: лучший бык всей Испании на выступлениях его театра! А как это будет смотреться на афишах! Да каждая буква в этих словах – это стопка звонких монет!

К театральным фургонам они спустились уже в темноте. Делия так и вела Торнадо за собой, подманивая букетом и тихонько напевая. На ночь быка заперли в пустом загоне. А утром Эль Чало обещал прийти и научить иностранных артистов тонкостям обращения с Торнадо. Но только после полной оплаты. Карабас был согласен на всё. Любые деньги – да пусть забирают!

Перед сном руководитель театра заказал сытный ужин, чтобы немного успокоить нервы и отпраздновать отличное приобретение. Спать он ложился в самом прекрасном расположении духа. Ему казалось, что он устраивается не на перине, а на куче золота, да такой огромной, что в неё можно зарыться во весь рост – и всё равно не достанешь до дна. Сладкий звон воображаемых монет баюкал Карабаса, однако с восходом солнца его разбудил совсем другой шум.

Бам!

Бам!

Бам!

Кто-то стучал, зло и настойчиво.

Дуремар усердно тряс начальника за плечо. Лицо у помощника было бледным и перекошенным.

– Синьор Карабас! Синьор! Вставайте скорее!

Карабас, приходя в себя, с трудом разлепил веки. Где-то что-то звенело и грохотало, и он никак не мог понять, происходит ли это на самом деле, или всё ещё продолжается сон.

А Дуремар уже тащил его на улицу.

Он распахнул дверь – и грохот усилился. Бум! Бум!

– Видите, видите? – трясущейся рукой указывал Дуремар.

– Что вижу? – Карабас всё ещё не пришёл в себя.

– Эль Чало! – взвыл Дуремар. – Все эти его подручные! Они исчезли. Фьють, никого! А бык… Он сейчас всё разнесёт! Он взбесился! Совершенно взбесился!

Карабас тяжело вздохнул. Увы, это был не сон. Торнадо, похожий на грозовую тучу, готовую вот-вот выстрелить десятком разгневанных молний, носился по загону. Ограждение здесь было из грубых крепких брёвен. Так что какое-то время оно ещё продержится, хотя кое-где столбы уже шатались под мощными ударами.

– Они же обещали. Говорили, что расскажут. Помогут. А сами забрали деньги, и фьють! – бормотал Дуремар. – Они что, нас надули?

Карабаса это всё уже сильно раздражало. Мечты о грудах золотых монет таяли, как утренний туман. А тут ещё верный помощник, будто назойливый комар, зудел и зудел прямо в ухо.

– Ты это, – руководитель театра зажмурился, пытаясь сообразить, чего именно он хочет. – Лучше не тарахти. Сходи кофе мне сделай.

Дуремар запнулся на начале реплики, но следом побежал в фургон начальника. Там он разжёг маленькую спиртовку. Вспыхнул голубой цветок пламени, и Дуремару вдруг стало теплее. И уютнее. И спокойнее. Он так переживал из-за этого быка, а теперь проснулся мудрый начальник, и он уж точно знает, что надо делать. Он всё исправит, нужно только послушно выполнять его указания. Пока Дуремар ставил на огонь медный кофейник, Карабас мрачно расхаживал перед загоном. Торнадо буйствовал с той стороны ограды. Нет, с таким быком никакого представления сделать не получится. Он же неуправляемый! Руководитель театра скрипнул зубами.

Солнце, ещё не набравшее дневную ярость, только поднималось над восточными полями и окрашивало небо в нежные тона персика и лаванды. Розовый свет ложился на стены театральных фургонов.

«Что ж, кто раньше встаёт, тот больше репетирует», – подумал Карабас и стал молотить кулаком по двери фургона, в котором спали артисты.

Дверь приоткрылась, в щели показалась всклокоченная голова Арлекина.

– Поднимаемся, – буркнул Карабас. – Внеплановая утренняя пробежка.

Арлекин нахмурился, видимо, пытаясь сообразить, когда это они бегали по утрам всей труппой.

– Ну же, быстрей, быстрей. Престо! Престиссимо! – Карабас взмахнул рукой вверх-вниз, как будто отбивал темп для очень-очень быстрых сборов.

Арлекин, по-видимому, так толком и не проснувшийся, кивнул и скрылся за дверью.

Карабас отошёл поближе к загону с Торнадо. На склоне далёкого холма, там, куда они вчера ходили с Эль Чало, что-то блеснуло. Наверное, луч восходящего солнца упал на горлышко разбитой бутылки. Или какой-то местный мальчишка развлекается и пускает солнечные зайчики. Может, он даже потешается над Карабасом: «Ах, посмотрите на этого итальянца, которому никак не справиться с испанским быком!» Руководитель театра вновь скрипнул зубами.

Рука в длинной чёрной перчатке покрутила подзорную трубу, настраивая резкость, и повернула её так, чтобы солнечные лучи не попадали на большую стеклянную линзу.

– Ничего не понимаю, – прошелестел негромкий голос с лёгкой хрипотцой. Казалось, это ветка царапает по окну. – Они что, просто спят в своём театральном фургоне? Кажется, я просила вас совсем о другой услуге. Деревянный мальчишка должен быть не там, внизу, с этим своим бестолковым бородачом-директором, а прямо здесь. Связанный и упакованный для перевозки в мою коллекцию!

Женщина опустила подзорную трубу и повернулась к трём кале, стоявшим у неё за спиной. Эль Чало жевал сухую травинку и отрешённо смотрел в сторону. Делия куталась в пёструю шаль – но как будто бы пытаясь укрыться не от холода, а от пронзительного взгляда из-под фарфоровой маски. Рамон бессмысленно теребил нитки на разорванном кармане своей жилетки. Он делал вид, что очень увлечён этим занятием, но украдкой бросал взгляды на женщину. В утреннем свете она уже не казалась тем призраком, каким была в темноте заброшенной мельницы. Длинное чёрное платье с высоким стоячим воротником. Перчатки, скрывающие руки. Если бы не эта жутковатая фарфоровая маска, женщину и вовсе можно было бы принять за путешествующую иностранку. Ну, иностранку со странностями.

Хрустнул сухой камешек под каблуком. Женщина подошла к Эль Чало и подзорной трубой повернула его лицо в свою сторону – как будто строгий учитель поворачивает к себе заигравшегося ученика.

– Так что же? – прошелестел негромкий голос.

Эль Чало поднял на неё мрачный взгляд. Он словно и не заметил этого повелительного жеста трубой. Просто отошёл на шаг.

– Сеньора, – хрипло сказал он. – Вы просили нас не об этом. Уговор был на кражу королевского быка. Это большая ценность, и любой испанец согласится, что Торнадо станет украшением любой коллекции. Кто ж вам виноват, что вы передумали и захотели заменить его на артиста. Но артист – это не вещь.

– Нет-нет-нет, – женщина сделала шаг вперёд и вновь приблизилась к вожаку кале. – Этот деревянный мальчик и есть вещь. Самая идеальная вещь из тех, что я видела. Дерево не стареет, не предаёт. Это совершенная форма. И она мне нужна.

– У кале свои правила, сеньора, – Эль Чало спокойно смотрел на белый фарфор маски, как будто вовсе не замечал горящих злобой глаз женщины. – Мы можем обвести вокруг пальца жадного торгаша, можем обыграть в карты, увести скот, забрать лишнюю золотую монету. Но похищать артиста? Такого же бродягу, как мы сами? Это слишком подло. К тому же, – он ухмыльнулся, и под роскошными завитыми усами блеснул серебряный зуб, – что вы будете делать с этим юным чико? Посадите в стеклянный шкаф? Да у вас в неволе он потухнет, как лампа без масла. Останется просто деревяшка. Его совершенство проявляется на сцене. В игре. На публике.

– Публике? – женщина вдруг усмехнулась. Коротко и резко. Как будто ветка, всё это время царапавшая стекло, неожиданно сломалась. – Ты, кале, видимо, плохо знаешь, что такое публика. Сначала они тебя обожают. Но тут же забывают, стоит им увидеть новую диковинку. Когда-нибудь они забудут и эту деревянную куклу. Но я им не позволю. Я заберу мальчишку, пока они его ещё любят. Я оставлю их ни с чем. Чтобы они страдали от беспомощности, пока я наслаждаюсь этой жемчужиной.

Рамон уже выщипал все нитки из дыры на кармане, а женщина всё продолжала и продолжала свою скучную речь о неблагодарных зрителях, собственной тяжёлой судьбе и мести всем, кто перестал любить её, хотя раньше она была так известна. Ой, можно подумать, что человеку, который швыряет золотые монеты направо и налево, живётся нелегко! А как тогда называть их жизнь? Его самого или Делии. Тяжелее тяжкого? Да глупость какая-то.

Рамон собрал нитки в общий пучок и попробовал сплести из него один длинный жгутик. Часть ниток выскользнула из пальцев и упала на землю. Мальчик наклонился за ними и заметил, как через большой камень прямо возле его ноги ползёт большущий жук-носорог. Он был такой смешной: как будто важный толстый трактирщик пыхтит и кряхтит, поднимаясь вверх по крутой улице. Рамон хихикнул и толкнул локтем Делию, показывая пальцем на жука. Девушка наклонилась, чтобы рассмотреть его получше. На её запястье звякнули металлические браслеты, и на этот звук обернулась белая фарфоровая маска. Негромкий шелестящий голос вдруг стих, и тёмные глаза в прорезях маски уставились на Рамона.

Внутри мальчика всё похолодело. Он вспомнил богомола на мельнице. Вспомнил его странную походку. Как он, раскачиваясь, поднимался по чёрной трости. И тут – раз! – и это больше не богомол, а мёртвый экспонат.

Быстрым движением Рамон пнул камень – тот отлетел в сухую траву вместе с жуком-носорогом. Маска как будто бы ничего не заметила. Всё так же молча она смотрела на мальчика. Рамон натянуто улыбнулся. Женщина отвернулась обратно к Эль Чало.

– Сеньора, есть другой путь, – спокойно сказал ей вожак кале. – Посмотрите сквозь эту свою штуку в долину. Тот жадный итальянец попался в нашу ловушку. Он не справится с Торнадо. Для работы с таким быком нужно мастерство кале. А без Торнадо его выступления в Испании провалятся. Он разорится, артисты останутся без работы. И тогда они сами придут к вам. А вы наймёте их. Не как вещи, а как живых исполнителей. Они будут играть только для вас. По мне, так это лучше бесполезной куклы в шкафу.

– Похоже, ты совсем не понимаешь правила этой игры, – прошелестел голос с лёгкой хрипотцой. – Я не собираюсь быть меценатом и кого-то там нанимать. Я коллекционер. Беру что захочу. И сейчас вы пойдёте и добудете для меня эту деревянную куклу. Или мне нужно повторить приказ более грубо? – она встряхнула подзорную трубу, и вокруг стеклянной линзы выдвинулись треугольные острия, как будто зубцы короны.

Эль Чало отступил на шаг. Его лицо не было испуганным. Скорее разочарованным.

– Не стоит угрожать кале, сеньора.

Он отвёл руку, собираясь выхватить наваху, но пальцы ощутили пустоту. В то же мгновение из сухой травы к платью женщины метнулось какое-то серо-зелёное существо. Оно было похоже на комок пыли, из которого торчали невероятно длинные руки и ноги с оранжевыми пальцами.

– Скр-р-р-ри-и-и, ск-к-к-кри. Фьюсьс-с-с-с!

Цепляясь когтями за чёрную ткань, существо забралось на плечо женщины и протянуло ей сложенный нож Эль Чало.

– Вот видишь, кале, – прошелестел её голос, – вещи тоже могут быть полезны.

Женщина забрала нож и спрятала его где-то в складках своего платья.

– Эта глупая обезьяна больше всего на свете боится одиночества, – она кивнула в сторону комка пыли на своём плече. – Боится, что я выброшу её, как выбросила золотую клетку, в которой она жила до того, как я её украла. И теперь она цепляется за меня, как плющ за стену. А я ей владею и повелеваю. Точно так же, как буду владеть тем деревянным мальчишкой.

Она небрежно указала подзорной трубой в сторону театральных фургонов. В лучах утреннего солнца острия вокруг стеклянной линзы вспыхнули алыми бликами.

Эль Чало только пожал плечами.

– Что ж, сеньора, ни я, ни кто-либо ещё из моего народа никогда не унизится до положения такой обезьянки. Одиночество кале не грозит, мы всегда можем положиться друг на друга. А свои обязательства перед вами я считаю выполненными, так что позвольте откланяться.

Не дожидаясь ответа и явно не собираясь кланяться, он развернулся и пошёл вниз по склону. Делия и Рамон поспешили следом. Женщина молча смотрела им в спины.

– Цыцц-кхр-р-р, цыцыц, кх, кх! – злобно прострекотала обезьяна у неё на плече.

Женщина сердито дёрнулась, сбрасывая её на землю.

– Так, значит? Говоришь, артисты сами ко мне придут? – пробормотала она еле слышно. – Если не получается украсть куклу… Нужно сломать всё вокруг неё. Разрушить театр. Оставить без друзей. И тогда. Она… Сама… Приползёт…

Она продолжала что-то там шептать, обдумывая очередной скучный план, пока серо-зелёная обезьяна ползала у её ног. Но слов уже было не разобрать: Рамон, Делия и Эль Чало отошли слишком далеко. Они спустились до середины склона, когда вожак протянул руку и спокойно сказал:

– Рамон, а теперь верни мне мою наваху.

Мальчик тут же вытащил из кармана жилетки сложенный нож. Ха! Что бы там о себе не думала эта сеньора в фарфоровой маске, она даже не заметила, что навахи у неё больше нет. Всё-таки никакие обезьяны, никакие экспонаты в золотых клетках никогда не сравнятся с кале в быстроте, скрытности и ловкости рук!

Артисты Карабаса, сонные и растрёпанные, собрались возле загона. Руководитель театра стоял перед ними, похлопывая по ладони своей педагогической тростью.

– Котёночки мои, – язвительно ухмыльнулся Карабас. – Вижу, вы ещё толком не разлепили глазки? А уже давно пора бы.

– Как видите, – он указал тростью на быка, – у вас теперь новый партнёр по сцене. Звезда испанской арены, между прочим. Поможет продемонстрировать ваши таланты в верховой езде. Так что давайте скорей решайте, кто первый будет с ним репетировать.

Он взглянул на артистов. Но все отводили глаза и смотрели в пол. Только Буратино вертел головой, наблюдая за бешеной скачкой Торнадо: от одного столба к другому. Бум! Снова к первому. Бум!

– М-да-а-а, – разочарованно вздохнул Карабас. – Лес рук. Что ж. Будем вызывать по алфавиту. На первой строчке у нас Арлекин.

– Нет проблем, маэстро, – бодро ответил Арлекин. – Но мне понадобится реквизит.

– Какой ещё реквизит?! – рыкнул Карабас, но тут же отвлёкся. Дуремар принёс ему кружку горячего кофе и стул. Карабас подождал, пока помощник поставит стул поудобнее, и уселся так, чтобы видеть весь загон. Дуремар встал рядом, немного наклонившись, как будто прислушиваясь. Через руку он перебросил небольшое полотенце, всем своим видом напоминая официанта, готового в любой момент исполнить новый каприз дорогого начальника.

– А вот это мне пригодится! – Арлекин изогнулся всем телом и выхватил полотенце. – Я слышал, что в Испании принято делать вот так. Торо, торо![15] – он потряс перед собой полотенцем, пародируя работу тореадора.

– Сумасшедший, они же ещё и шпаги с собой берут! Для защиты! – воскликнула Мальвина. Но Арлекин её не слышал. Разбежавшись, он перескочил через ограду загона.

Поначалу казалось, что Торнадо его не заметил. Бык ещё раз боднул один из столбиков. Арлекин начал обходить его по большой дуге.

– Эй, эй. Торро, – осторожно позвал он и пару раз взмахнул полотенцем справа от себя.

Бык повернул голову. Его огромное чёрное тело подрагивало от тяжёлого дыхания. Белое пятно на левом плече казалось ядовитой и опасной медузой, притаившейся на дне бурного океана.

– Торо, торо, – уже громче повторил Арлекин и сделал пару шагов вперёд. Торнадо повернулся к нему уже всем телом. Он низко наклонил голову, выставляя вперёд острые, похожие на кинжалы рога, и бросился на артиста.

Пыль взвилась из-под копыт. Чёрный ураган летел прямо на Арлекина, но тот ловко повернулся на носках, пропустил быка сбоку и запрыгнул на него верхом.

– Вот так, – он победно вскинул руки.

Бык бежал вдоль ограды. Казалось, он даже не заметил наездника и всё так же смотрел прямо перед собой яростным взглядом. Но вдруг Торнадо остановился и резко вскинул задние ноги. Этого было достаточно для того, чтобы Арлекин соскользнул с его спины и улетел далеко за пределы загона.

БУФ-Ф-Ф!

Судя по глухому хлопку и облачку сена, поднявшемуся высоко в воздух, Арлекин свалился в один из стогов, собранных у края ближайшего поля.

– Не больно! – раздался его приглушённый, но бодрый голос.

Лицо Карабаса помрачнело.

– Это что такое?! – рыкнул он и гневно вскочил со стула. – Я вас чему учу? У вас в партнёрах лучший бык во всей Испании! Покажите мне настоящее искусство, а не вот это вот, – он скрипнул зубами от злости.

– Может, пиявочек поставим? Для успокоения? – подобострастно спросил Дуремар.

Но Карабас отмахнулся. И мрачно кинул Артемону:

– Ты следующий.

– Синьор руководитель! Разрешите мне? Я с быком поговорю, мы с ним подружимся и придумаем хороший номер! – Буратино выскочил вперёд Артемона и подбежал к Карабасу.

– Нет. Не разрешаю, – неожиданно ласково и с улыбкой ответил художественный руководитель театра. – Деревянненький ты мой, у тебя, во-первых, уже есть своя отличная программа, которую, кстати, составил не кто-нибудь, а лично я, заслуженный деятель культуры, – Карабас загнул мизинец. – А во-вторых, никаких «подружимся» здесь не надо. Со зверьми это не работает. Нужна строгость и дрессура! Ты должен подчинить его своей воле! Уж поверь мне, – он загнул безымянный палец. – И в-третьих, – тут голос Карабаса вдруг стал жёстче и громче, – только я тут решаю, кому, куда и когда идти! Артемон! – рявкнул он уже во всю силу.

Артемон подошёл к загону. Пудели вертелись возле него, но он шикнул на них, чтобы отошли в сторону. Дождавшись, пока бык отбежит подальше, Артемон перескочил через брёвна. А Симон и Мартин, распластавшись по земле и поскуливая, полезли под ограду.

– Назад! – Артемон обернулся на них, цыкнул сквозь зубы. И топнул ногой. – Уходите. Вам нельзя сюда. Я сам.

Торнадо на той стороне загона громко фыркнул. Он стал мотать головой, словно решая, надо ему атаковать своего нового посетителя или нет.

Артист медленно пошёл вдоль ограды. А бык как будто передумал на него нападать и побежал в противоположную сторону. Артемон остановился. Торнадо тоже. Пудели за оградой тревожно скулили. Артемон сделал ещё один осторожный шаг. Торнадо снова неспешно побежал в другую сторону.

И вдруг бык развернулся и рванул прямо к Артемону. А тот побежал ему навстречу, как будто сам хотел попасть на рога. И когда до столкновения оставался всего шаг, он подпрыгнул, явно собираясь оседлать быка, но не рассчитал, перелетел через него и покатился кувырком к дальней стене загона. А Торнадо, окутанный клубами пыли, с грохотом врезался в ограду.

Бум!

Деревянный столб предательски наклонился. Похоже, ещё пара ударов, и он рухнет. Но быка это уже не интересовало. Медленно поводя головой вправо и влево, он стал выискивать свою слишком прыгучую цель.

Наконец Торнадо заметил Артемона: тот всё ещё лежал на земле. Бык фыркнул. Опустил рога пониже и побежал.

– Остановите это! – вскрикнула Мальвина и подскочила к ограде. – Он же сейчас растопчет его!

– Так нельзя обращаться с артистами! – Буратино ухватил Карабаса за рукав. Руководитель театра уж собирался рыкнуть на него, но не успел.

Симон и Мартин, забыв все приказы, пролезли под брёвнами загона и с бешеным лаем побежали на Торнадо. Смысла в этом не было никакого. Даже бык вдвое меньшего размера справился бы с пуделями легко и просто. Но только не Торнадо. Он словно впервые увидел разъярённых собак – и тут же отскочил от них в сторону. Артемон воспользовался шансом и побежал к ограде. Пудели – за ним. Торнадо стоял в облаке сухой пыли и хлопал глазами. Наконец пыль немного развеялась, и бык увидел, что сразу три его цели бегут рядом и можно сбить их всех одним ударом. Торнадо опустил голову – и рванул!

Он врезался в ограду всего лишь на секунду позже того, как Артемон и собаки перескочили на другую сторону.

Бум!

Хрусть!

Деревянный столб наклонился очень заметно.

– Похоже, сейчас мы разучим один номер на всех. Бык-то наружу выскочит, – хихикнул Арлекин, подходя к остальным. Из его красных волос во все стороны торчали сухие травинки.

– Хватит! – рыкнул Карабас, подымаясь со стула. – Ну-ка, все идите за фургон. Отрепетируем номер там. В моей постановке! Пока вы своей бездарной игрой не испортили мне новую звезду сцены!

Громко стуча тростью, он пошёл от ограды. Артемон, весь перепачканный пылью; Симон и Мартин, похожие скорее на бродячих псов, чем на дрессированных собак из театра; Арлекин, усыпанный сеном; Мальвина, растерянная и бледная; Пьеро, ещё более печальный, чем обычно; Дуремар, суетливо старающийся выбежать вперёд остальных, – все потянулись за Карабасом. И никто не заметил, что за стулом руководителя театра притаилась маленькая фигурка с длинным носом.

Расположившись за театральными фургонами, Карабас распределил роли. Артист должен вживаться в образ и работать с натурой, поэтому номер нужно отрабатывать с кем-то, кто будет изображать быка. Эта обязанность досталась Пьеро. Прижав ко лбу указательные пальцы, он с мычанием бегал от фургона к фургону. Арлекин и Артемон пытались оседлать его, но им сильно мешали собаки, которые теперь считали своей прямой обязанностью облаивать всё рогатое. Карабас злобно молотил тростью по стенке фургона, требуя переигрывать номер снова и снова. Бык-Пьеро бегал, Арлекин и Артемон прыгали. В очередной раз они подскочили вверх, столкнулись друг с другом и шлёпнулись на землю, потирая ушибленные лбы. Пудели перестали лаять, подбежали к упавшим и стали оказывать первую собачью помощь при несчастном случае. То есть старательно облизывали лица Арлекина и Артемона. Пьеро остановился и, тяжело дыша, глядел на товарищей. Видно было, что роль быка его невероятно вымотала.

– Олухи, – сквозь зубы процедил Карабас.

Он бы добавил ещё что-то. Но из загона, где оставался Торнадо, донеслось громкое и чистое мычание. И это был голос торжества. Как будто бык пытался изобразить рёв медных труб, приветствующих его, истинную звезду арены.

Карабас выскочил из-за фургона, ожидая увидеть самое страшное: Торнадо всё-таки снёс ограждение и теперь, счастливый и свободный, убегает куда-то в бесконечные испанские поля. А все деньги – вложения в это безумное животное – в эту самую секунду превращались в дым, в пар, в дырку от бублика.

Карабас даже собирался окликнуть быка. Или позвать кого-то на помощь, чтобы его поймали… Но так и застыл с разинутым ртом.

Торнадо никуда и не убегал. Он шёл по загону. Так, как ходит цирковая лошадь: голова гордо приподнята, шаг размеренный, движения плавные. А у него на спине стоял Буратино. И как стоял! Он балансировал на одной руке, перевернувшись вниз головой и высоко задрав ноги.

– Дио мио![16] – художественный руководитель театра медленно, будто во сне, подошёл к ограде загона. – Так вот он! Готовый номер для испанской публики!

– Вот видите, уважаемый дон Карабас! – крикнул Буратино, продолжая балансировать вниз головой. – Этот бык очень хочет дружить. И вместе с друзьями он любит делать вот такие трюки! Алле-оп! – Буратино перекувыркнулся в воздухе и встал на быка ногами.

Карабас даже не стал спорить. Сейчас это было совершенно неуместно. Бык с деревянным мальчиком на спине так легко и красиво двигался по загону.

– Это ж какие деньжищи мы получим за билеты! – от восторга у руководителя театра даже слёзы на глазах выступили.

Торнадо ускорил ход, и Буратино, балансируя, расставил в стороны руки. Издалека казалось, что артист стоит не на быке, а на доске для сёрфинга, которая скользит по огромной, чёрной и непроницаемой, как ночь, океанской волне. И только белая, похожая на звезду медуза была видна в толщине этих тёмных вод.

Пылающие фонари выхватили из темноты фигуру. Она стремительно летела к земле вниз головой.

Зрители ахнули.

Фигура перевернулась в воздухе. Это Буратино! Он помахал руками… И вдруг приземлился точно на спину быка! Торнадо, могучий и быстрый, понёс его мимо толпы, пока Буратино балансировал, раскинув руки. Огни фонарей отбрасывали ослепительные блики от золотого шитья на его сценическом костюме.

Зрители ревели от восторга и забрасывали артиста картонными сердечками.

Успех в Мадриде был оглушительным. Представление с Буратино и яростным Торнадо свело публику с ума. Билеты раскупали мгновенно, и золото рекой текло в карман заслуженного деятеля искусств Лангобардии и обоих берегов Болоньи досточтимого дона Карабаса.

По поводу такого триумфа руководитель театра собирался устроить роскошный пир в лучшем ресторане города. А что касается артистов, то, так и быть, им предоставили выходной. На одну ночь.

– Ну и куда пойдём? – спросил Артемон, подкидывая в руке медную монетку. Карабас выдал эту мелочь каждому. По одной штучке. Всё-таки он был не только выдающимся деятелем искусств, но и очень щедрым начальником.

– А пусть монета нас сама приведёт! – Арлекин подбросил монету щелчком пальца. – «Орёл» – направо, «решка» – налево.

Маленький медный диск прокрутился в воздухе, подлетая и падая, и шлёпнулся на ладонь Арлекина. На внешней стороне оказалось изображение испанского герба: лев, стоящий на двух лапах, перекрещенные цепи, замок с тремя башнями, три лилии и огромная корона.

– Значит, направо, – пожал плечами Арлекин и убрал монету в карман.

Вслед за ним все свернули на широкую улицу, и ночной город обрушился на них своим шумом и запахами. Хотя уже давно стемнело, Мадрид и не собирался спать. Вокруг стоял такой гул, словно они находились в огромном театральном зале перед представлением, когда занавес ещё не подняли и публика рассаживается по местам. Пахло выпечкой, жареными кальмарами, виноградным соком и остывающей от солнечного жара брусчаткой. Цокающие мимо открытые экипажи оставляли за собой запахи женских духов, металла и кожаной упряжи. А из дверей таверен плыли ароматы густой похлёбки и тёплого хлеба.

Город подхватил артистов и потащил куда-то вглубь сверкающего лабиринта каменных стен и перекрёстков. Вот они миновали одно пересечение улиц. Другое. И вдруг их вынесло к главной площади Мадрида – Пласа-Майор. Огромная и величественная, она так внезапно поднялась перед актёрами труппы Карабаса, словно какие-то невидимые рабочие специально для них выдвинули декорацию на сцену.

Идеальный прямоугольник красных и оранжевых домов обрамлял площадь. Их бесчисленные балконы казались театральными ложами. А бесконечная гирлянда уличных фонарей, закреплённых на стенах этих домов, служила огнями рампы для грандиозного спектакля – шумной ночной жизни Пласа-Майор.

Арлекин с ходу ввинтился в толпу, пробиваясь к центру площади. Там высилась конная статуя на большом гранитном постаменте. А внизу, у её основания, виднелась ещё одна фигура. Это уличный мим, покрытый серебряной краской, изображал неподвижное изваяние. Он застыл в торжественной позе, удерживая в одной руке вложенный в ножны меч, а в другой – королевский жезл. На голове у него был серебряный морион – шлем с широкими загнутыми полями и высоким гребнем.

Арлекин пристроился за спиной мима, старательно копируя его позу. Люди в толпе начали переглядываться. Что бы это значило: два мима позируют вместе? Похоже, намечается весёлое представление!

Арлекину именно это и было надо. Заметив, что уже собрались зрители, он начал строить смешные рожицы. В сочетании со строгой позой, которую он по-прежнему старался удерживать, это выглядело очень комично. Как будто древняя статуя вдруг ожила и теперь пытается то подавить зевок от бесконечной скуки своей неподвижной работы, то прогнать надоедливую муху, усевшуюся на нос, то сдержаться и не чихнуть.

Мальвина, Пьеро, Артемон и Буратино остановились напротив и наблюдали за этим представлением вместе со всеми.

– Но это нечестно, – проворчал Пьеро. – Тот мим не может даже обернуться. Как он тогда поймет, что происходит?

– Подожди, давай посмотрим, чем всё закончится, – прервал его Артемон.

Покрытый серебряной краской мим и правда выглядел растерянным.

Ни с того ни с сего публика перед ним вдруг стала хохотать, как будто он был клоуном, а не серьёзной застывшей статуей.

А Арлекин, точнее изваяние, которое он изображал, отчаянно боролся с желанием чихнуть. Он кривлялся и так, и эдак, но всё-таки не сдержался и чихнул с такой силой, что его отбросило назад, отчего он сделал сальто через голову.

Зрители смеялись и хлопали, а мим так испугался внезапного шума за спиной, что даже подпрыгнул и уронил королевский жезл и меч в ножнах. Шлем свалился с его головы, и иллюзия неподвижности, которую он так старательно выстраивал, была разрушена.

– Ну всё. Сейчас они подерутся, – мрачно вздохнул Пьеро.

– Тогда бежим отсюда! – Мальвина подхватила одной рукой Пьеро, другой Артемона и бросилась к Арлекину, который раскланивался перед публикой после своего эффектного прыжка.

Буратино, оставшись один перед мимом, замешкался. Он полез в карман куртки, вытащил медную монетку и бросил её в перевёрнутый серебряный шлем. Монетка упала внутрь с глухим стуком. Морион явно сделали из картона.

Буратино тут же побежал вслед за друзьями. Но мим и не думал за ними гнаться. А публика, которая как будто только и ждала команды, стала швырять деньги к ногам выкрашенного серебряной краской артиста. Всем понравилось это смешное выступление. И, судя по звону, с которым монеты падали на брусчатку, многие из них – в отличие от шлема – были из настоящего серебра.

Буратино догнал друзей у дальнего края площади. Артемон уже отпустил руку Мальвины и просто шёл рядом. А Пьеро по-прежнему удерживал её пальцы и двигался как-то боком, всё время глядя на профиль девочки, которая вела его за собой. Арлекин шёл позади всех с самым беспечным видом. Он где-то раздобыл цветок маргаритки и теперь общипывал с него лепестки.

– Не пойму, чего ты злишься. Ну да, он такой же артист, как и мы. Но что, уже и пошутить нельзя? – Арлекин повертел в пальцах стебель уже полностью ободранного цветка, затем швырнул его себе за спину.

Мальвина резко остановилась и обернулась, собираясь ответить. Но вдруг заметила, что всё ещё тащит Пьеро за руку. Девочка тут же осеклась, неловко дёрнула запястьем, освобождая пальцы. Пьеро под своим белым гримом стал ещё бледнее.

– О! – вдруг воскликнул Артемон. – Вы чувствуете это? – он приподнял указательный палец и принюхался.

Они стояли возле высокой каменной арки. За ней была пекарня, освещённая ярким жёлтым фонарём. И оттуда доносился восхитительный запах выпечки.

– Я сейчас куплю на всех! – протараторил Пьеро и тут же нырнул под арку.

Арлекин покачал головой.

– Такой большой и такой наивный. Что он там купит на одну монету?

Актёры собрали все свои деньги, и Арлекин поспешил за Пьеро.

Вернулись они с большим бумажным пакетом, из которого, как растрёпанный веник, торчали длинные, пахнущие корицей чуррос[17].

– Этот жадина-пекарь начал бухтеть, что не станет продавать свою выпечку за такие гроши, – Арлекин недовольно кивнул на двери пекарни.

– Но как же вы тогда получили так много?! – воскликнул Буратино, указывая пальцем на сладкие палочки чуррос. – Их тут аж целых, целых… – Буратино задумчиво почесал свою деревянную голову. Он хотел назвать число палочек, но до сих пор так и не научился считать, поэтому лишь неловко вертел длинным носом туда и сюда, оглядывая бумажный пакет с разных сторон. И в конце концов шумно выдохнул: – Их тут та-а-ак много!

– Конечно много. И всё это мы заслужили. Ведь мы знаменитые артисты! – Арлекин расплылся в широкой улыбке. – А вообще, Пьеро просто подарил тому лавочнику блокнот со своими стихами. Здорово, да, когда люди так любят искусство? – он подмигнул Пьеро.

Тот отвёл глаза.

– Я всего лишь хотел всех угостить, – едва слышно пробормотал поэт. – А у нас больше ничего другого не было. К счастью, пекарю понравились стихи. Поэтому он дал ещё вот это.

Пьеро поднял повыше, чтобы все увидели большую керамическую чашку с горячим шоколадом.

Чуть позже артисты расположились у каменного столба между арками. Они передавали пакет из рук в руки, хватали хрустящие палочки, макали их в шоколад. Вокруг них кружилась и гудела Пласа-Майор. Фонари разгоняли тьму. Воздух был тёплый и мягкий, он обволакивал, как сахарная вата. И казалось, что все ужасные вещи: окрики Карабаса, липкая овсянка на завтрак, обед и ужин, бесконечные выступления, когда ты уже падаешь от усталости, но нужно улыбаться и продолжать игру, потому что театру надо зарабатывать, – это лишь чья-то странная и неудачная выдумка. Какая-то случайная фантазия, которая к ним лично не имела никакого отношения. Ведь они были так счастливы здесь, на этой ночной площади, где такие вкусные чуррос, где так шумно и оживлённо, никто не собирается спать и все планируют веселиться до утра.

Буратино наблюдал, как его друзья едят и смеются. Вот Артемон, изображая из себя голодного, но счастливого пса, обнюхал маслянистый чуррос, как будто это была большая жирная косточка, затем впился в него зубами, разгрыз на две половинки, блаженно зажмурился и принялся подвывать от удовольствия, продолжая прикидываться собакой. А Мальвина смеялась над этой сценкой, да так громко, как никогда не смеялась в театре. Арлекин присоединился к игре и тоже начал завывать. Но это оказалось хитрой уловкой, чтобы отвлечь Артемона. Арлекин выхватил у него оставшуюся половинку чуррос, макнул в шоколад и поторопился проглотить, пока густые шоколадные капли не успели сорваться с выпечки.

Улыбался даже вечно печальный Пьеро. Он протянул Буратино чашку с шоколадом. Тот принюхался к этой чашке, но не почувствовал ни сладкого запаха, ни тепла кондитерской печи. Его деревянный нос ничего этого не воспринимал. И Буратино лишь глупо улыбнулся. Он кивнул Пьеро – слишком усердно – как будто изо всех сил старался показать, что шоколад замечательный, да и вообще это отличная покупка! Но на сердце у деревянного артиста всё было совсем иначе. Он вдруг почувствовал себя таким крошечным и одиноким, таким чужим здесь, в этом маленьком кружке, где всем было весело от вкусной еды, а он эту дурацкую еду даже понюхать не мог. Все радовались, и только он один ощущал себя ненужной деревянной куклой, позабытой на сцене после спектакля.

– Ты куда это собрался? – Мальвина подхватила его под локоть, не давая выскользнуть из общего круга.

– Да так, – Буратино пожал плечами. – Думал погулять тут немного.

– Ну ты чего? Сейчас доедим и погуляем все вместе, – Мальвина назидательно, как учительница, подняла вверх указательный палец. И тут заметила, что он весь перемазан в шоколаде.

Буратино хихикнул.

Девочка торопливо облизала палец и заговорщицки подмигнула деревянному артисту:

– Никому об этом не рассказывай. Этот ужасно неэстетичный поступок будет нашей общей мадридской тайной.

Буратино кивнул с самым серьёзным видом.

Артисты смеялись, делились чуррос и подшучивали друг над другом, совершенно не замечая, что из тёмного угла возле пекарни за ними кто-то наблюдал. Какая-то фигура в чёрной одежде. По площади с хохотом пробежала большая компания, дрогнуло пламя в уличном фонаре. И в тёмном углу как будто что-то блеснуло. То ли очки, то ли маска. И вновь всё скрылось во тьме. И только тонкий противный скрежет выдавал того, кто прятался в углу. Но вот и он стих.

– Ну, раз уж больше ничего не осталось… – Арлекин надул пустой бумажный пакет и ударил по нему рукой. Громкий хлопок потонул в общем гуле, никто даже не обернулся. Но зато Арлекин теперь был весь обсыпан крошками и сахарной пудрой.

Мальвина со вздохом закатила глаза.

– И как мы будем тебя отмывать?

– Ой, да здесь наверняка есть какая-нибудь речка! Я даже слышу гул её волн, – Арлекин прислонил руку к уху, как будто прислушивался. – Вон там.

Они вышли с площади и по каменной лестнице спустились на узкую улицу. Никто из них понятия не имел, в какую именно сторону надо идти. Да это было и не важно. Главное – что они все вместе. Они шли и хором распевали песни, пока из одного окна не высунулась растрёпанная голова и не стала возмущаться, что уже слишком поздно горлопанить. Тут же из дома напротив стали орать, что вовсе и не поздно и пусть ребята поют, а то что за ночь такая скучная. Но песня как-то стихла сама собой.

Теперь артисты шли молча, пока Пьеро вдруг не указал на старика, сидевшего на широком каменном пороге. Перед собой тот разложил целый оркестр: потрёпанные бубны, дудки, груда маракасов из высохших тыкв и даже гитара, на которой осталась лишь пара струн. Старик улыбался и звал артистов к себе, но при этом почему-то прижимал палец к губам. Оказывается, его соседи, ещё более старые, чем он сам, всё время хотели спать и жаловались на шумную музыку. Поэтому все эти инструменты теперь некуда было девать. Выбрасывать их жалко, лучше отдать в хорошие руки.

– Какая замечательная страна эта Испания! – воскликнул Буратино. – В деревне можно бесплатно брать апельсины. В городе бесплатные бубны!

Артисты тут же разобрали инструменты, а старик подхватил свою потрёпанную гитару. Он подмигнул новым знакомым и кивнул на узкий проулок слева от себя. Там, вдалеке от недовольных соседей, он стал настукивать ритм по деке гитары. Арлекин, Буратино, Мальвина, Артемон и Пьеро вторили ему шумом маракасов, свистом дудок и звоном бубнов. Вместе они бродили по ночным улицам, а к ним присоединялись другие компании. Этим людям тоже хотелось петь и шуметь, они просили поделиться музыкальными инструментами, звали старика с гитарой куда-то за собой, сворачивали в одну подворотню, в другую. Наконец, артисты театра Карабаса обнаружили, что все музыканты скрылись где-то в темноте и они вновь остались одни.

Квартал за кварталом актёры бродили по Мадриду, пока тёмные переулки не вывели их к реке. Воздух здесь был прохладным и влажным. Пахло тиной, мокрым камнем и мхом. В зеленовато-жёлтом свете вода казалась какой-то густой и тяжёлой массой. Блики от фонарей лежали на её поверхности, как пятна от растаявшего масла. И вокруг никого. Лишь одинокий рыбак на том берегу. Его почти не было видно, и только тонкая удочка серебристой травинкой поблёскивала в лунном свете.

Артисты остановились у каменного парапета, отделяющего пешеходную дорожку от тёмной воды. Арлекин уселся на парапет верхом, а Пьеро опёрся на него локтями. После шумных и оживлённых улиц здесь было как-то особенно тихо. Как будто бы река втягивала в себя все звуки. Актёры уже позабыли, что пришли сюда отмывать Арлекина. Впрочем, за время долгих блужданий по городу крошки и пудра с его лица давным-давно осыпались сами.

Видимо, здесь когда-то был мост. Но сейчас от него остались только руины. Над парапетом громоздились обломки каменной опоры, опутанные зеленью. Сам парапет тоже не выглядел слишком новым. Тут и там виднелись дыры на месте вывалившихся камней.

Мальвина прислонилась спиной к опоре моста и молча разглядывала ночное небо. В лунном свете девочка казалась античной статуей, безмолвным и прекрасным украшением набережной. Пьеро смотрел на неё, как зачарованный. Потом тихонько полез в карман своего мешковатого белого костюма с большими чёрными пуговицами. Но тут же выдернул руку обратно, словно обжёгшись. Он вспомнил, что блокнота, куда можно записать стихи, у него больше нет.

Никто его порывистого движения как будто и не заметил. Вокруг них не было ни звуков, ни движения. Пьеро подождал ещё немного. Потом тихонько кашлянул.

– Знаете, – пробормотал он, глядя куда-то в сторону, как будто на реке происходило что-то важное. – Тут такая вдохновляющая атмосфера, что хочется сочинять стихи.

– Ой, это так здорово! – Буратино радостно похлопал деревянными ладонями. Но звук получился не такой звонкий, как обычно. Влажный речной воздух поглощал любой шум. – Сочини эти стихи! – Буратино молитвенно сложил ладони.

Пьеро помедлил. Но больше никто ничего не говорил. Мальвина, словно приготовившись слушать, немного наклонила голову.

Пьеро откашлялся.

– О тихий вечер! – начал он. – Лунной мглою оделись воды. Сонный брег безмолвен, тих. Но предо мной заветный образ вдруг возник.

– Браво, браво, – Арлекин подскочил и встал на каменный парапет. – Такое блестящее исполнение нуждается в танцевальном аккомпанементе. Как там говорил Буратино? «Пускай будут и фейерверки, и песни»? В общем, всё сразу и чтобы было красиво. Так что ты продолжай, продолжай, а я поддержу, – он махнул рукой Пьеро, а сам принялся приплясывать, расхаживая по парапету.

Поэт вздохнул, но увидел, что Мальвина молча продолжает слушать.

– Всё дышит им: и сумрак влажный, и ветерка ночной полёт, – продекламировал он.

– Стой! – крикнул вдруг Артемон. Но кричал он вовсе не Пьеро. Арлекин, увлёкшись своими танцами, не заметил, что под ногами у него оказалась разрушенная часть парапета. Выписывая очередное па, он сделал шаг назад и оступился. Камня здесь уже не было, зияла чёрная пустота. Арлекин, даже не успев ойкнуть, полетел в реку. Тут же раздался треск рвущейся ткани. В самый последний момент Артемон успел схватить товарища за куртку и помог ему вылезти. Но без жертв не обошлось. Большой красный лоскут на одежде Арлекина оторвался и теперь свешивался с рукава нелепой бахромой.

Мальвина подошла к ним и попробовала приладить лоскут на место. Бесполезно.

– Синьору Карабасу это не понравится, – вздохнула она.

– Думаете, он станет на нас сердиться? – поинтересовался Буратино.

Остальные актёры переглянулись. По выражениям их лиц было ясно, что они не просто думают – они знают наверняка: художественный руководитель театра будет сердит. И выражать свою злость он будет не только словами, но и решительными действиями!

Воздух вокруг вдруг стал тяжёлым и душным. Исчезло всё веселье, вся лёгкость ночной прогулки. То, что ещё недавно казалось чем-то далёким и невозможным, теперь встало перед ними огроменной горой. Завтра утром Карабас их накажет. Очень и очень сильно.

– А давайте найдём портного и всё починим? – спросил Буратино.

Арлекин непонимающе на него уставился.

– В этом городе никто не спит и все гуляют, – пояснил Буратино. – Наверняка тут где-то бродят и портные, а у них всегда с собой иголки и нитки.

– Может, и бродят, – задумчиво кивнул Пьеро. – Давайте поищем.

Блуждание по ночным переулкам вывело их на длинную улицу, заставленную с обеих сторон прилавками. Это был Эль-Растро, знаменитый мадридский блошиный рынок.

Днём здесь полно народу, но сейчас – тишина и ни души. На ночь прилавки укрыли брезентом. Из-под бледных тяжёлых полотнищ кое-где выглядывали вещи. То ножка стула, в лунном свете похожая на кость, то начищенный бок большого медного таза.

– Повезло так повезло, – Арлекин подмигнул друзьям. – Мы тут не только нитки, мы целую куртку найдём!

– Думаешь, это можно брать? – недоверчиво поинтересовалась Мальвина.

– Конечно, – буркнул Арлекин, сдёргивая брезент с ближайшего лотка. – Ты же сама видела, в Испании все всё друг другу дарят. Апельсины. Маракасы. Думаешь, зачем здесь эти прилавки? У людей накопилось всякое барахло, вот они и пытаются его раздать. А мы им помогаем избавиться от ненужного.

Арлекин шумно копался в куче всяких безделушек.

– Солонка, череп быка, половинка ножниц, а это, наверное, какая-то лампа, – перечислял он свои находки.

– Эй, вы, лядронис![18] Ну-ка, лапы прочь от моего товара! – рявкнул хриплый мужской голос у них за спиной.

Артисты тут же обернулись. Тень у стены дальнего дома зашевелилась. От неё отделилось что-то большое и тёмное и двинулось к ним. Когда оно приблизилось к уличному фонарю, стало ясно, что это мрачный, покрытый шрамами верзила в потрёпанной жилетке.

– Сейчас мы ему объясним, что всего лишь помогаем людям раздать ненужные вещи, – беззаботно махнул рукой Буратино.

Верзила приближался, и стало видно, что в руке у него здоровенная дубинка. Но он почему-то не держал её на весу, а тащил за собой, словно это был плуг, которым нужно пропахать улицу.

Тунк.

Тунк.

Тунк.

Дубинка звонко подскакивала на неровной брусчатке.

– Кажется, он не станет слушать наши объяснения, – пробормотал Пьеро.

– Бежим, – одними губами прошептал Артемон.

И все побежали. Верзила тут же перестал играть в пахаря, подхватил дубинку и погнался за ними.

Пум! Пум! Пум! – грохотали его ножищи по пустой улице.

Впрочем, не такой уж и пустой. От воплей верзилы проснулись другие сторожа. И теперь за актёрами труппы Карабаса гналась целая толпа. Вооружены они были чем попало. Кто крестьянским цепом, кто деревянным молотком, кто отломанной ножкой стула.

Друзья выскочили на перекрёсток и свернули направо. Толпа у них за спиной кричала и улюлюкала. А что самое ужасное – приближалась. Некогда было думать и рассчитывать. Перекрёсток, налево, подворотня, налево, перекрёсток, прямо, дальше налево.

Проулок, по которому они бежали, с каждым шагом становился всё уже и уже и всё сильнее изгибался вправо. И вдруг он и вовсе закончился: путь им преграждала глухая стена высокого дома.

– Вот и конец, – прошептал Пьеро.

– А вот и нет! – крикнул Арлекин. – Лестница!

Он указал на ветхое сооружение из кривых палок, абы как перевязанных хлипкими верёвками. Казалась, оно развалится при первом же прикосновении. К тому же эта лестница была короткой, по ней можно было забраться только на черепичную крышу двухэтажной пристройки. Но это в любом случае позволило бы выиграть время.

Из глубины проулка уже был слышен топот приближающейся погони.

Мальвина первая поставила ногу на ступеньку. Палки, из которых была собрана лестница, пугающе скрипнули.

– Прибью! – хриплый голос верзилы шариком отскакивал от стен узкого проулка.

Мальвина полезла вверх. Как ни странно, ступеньки её выдержали. Следом за ней на крышу взбежал Буратино. Потом Артемон. Но не успел он подняться и до середины, как под его ногой сломалась одна ступенька. Чтобы не упасть, Артемон схватился за ступеньку повыше, но верёвки, которыми она была привязана, тут же лопнули – ступенька превратилась в бесполезную палку.

– Быстрее, быстрее! Потом поупражняешься в балансе! – крикнул Арлекин Артемону, отчаянно размахивающему руками, чтобы не свалиться.

Вдалеке уже показались тени преследователей.

– Вы убегайте, – Пьеро подтолкнул Арлекина к лестнице. – Я постараюсь их задержать.

– Не потребуется! – уверенно заявил Арлекин. И взбежал вверх по лестнице. Под ним сломалось ещё три ступеньки. Так что целыми остались только те, что внизу.

Верзилу было уже хорошо видно. Он тяжело дышал и перёшел с бега на шаг. Торопиться ему было некуда. Пьеро явно попался.

– Так-так-так… – прорычал верзила. И отвёл руку с руку с дубиной в сторону, чтобы она коснулась оштукатуренной стены здания. Пока он шёл, дубинка противно скрежетала по штукатурке.

Щ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ.

– Хватайся, хватайся скорее! – завопил Арлекин.

Пьеро даже не повернулся. Похоже, он был настроен принести себя в жертву во имя спасения друзей.

– Пьеро, сейчас же сделай, что он говорит! – звонко крикнула Мальвина.

Этому голосу поэт не мог перечить. Он послушно подошёл и встал на нижнюю ступеньку. Собственно, лезть дальше было некуда.

– Не спеши, тебе это уже не поможет, – прохрипел верзила. Он снова опустил дубинку к брусчатке и поволок за собой.

Тунк.

Тунк.

Тунк.

– Тянем! – заорал Арлекин. – Раз! Раз!

Все бросились к боковым палкам лестницы и потащили её вверх. Ещё. Ещё.

Пьеро, как будто бы его вытягивали на цирковой трапеции, медленно поднимался над проулком.

Верзила наконец сообразил, что жертва ускользает.

– А ну стоять! – зарычал он и побежал.

Но в этом не было никакого смысла. Друзья уже помогали Пьеро выбраться на крышу.

Бамц!

Верзила со злости ударил дубиной по стене.

– Иди пересчитывай свои безделушки! Мы ничего у тебя не брали, – прокричал Арлекин. И швырнул вниз оторванную ступеньку лестницы.

Тунк!

Палка стукнулась о лоб верзилы и отскочила в сторону.

– Я всё равно до вас доберусь, – пророкотал тот. – Ну-ка, ребята, стучитесь во все двери!

Актёры не стали ждать, пока их преследователи найдут ещё одну лестницу или отыщут чёрный ход на чердак. Арлекин позвал всех за собой, поднялся по пологому скату и пошёл по кровельному коньку. Крыша обрывалась над переулком. Таким узким, что на соседнюю кровлю можно было легко перескочить. Друзья прыгали один за другим. Здесь, наверху, для них открылся ещё один город. Он как будто летел на тем, обычным Мадридом. Дороги тут были вымощены не булыжником, а волнистой глиняной черепицей, холодной и шершавой. А вместо уличных фонарей был Млечный Путь, раскинувшийся у них прямо над головой исполинской серебряной шалью.

Они прыгали со ската на скат, забирались всё выше и выше. С каждой новой кровли, как будто с горной вершины, открывался свой неповторимый вид. С одного дома была как на ладони видна людная площадь. С другого – только улица, тёмная и тихая, и лишь в огне мансарды светился трепещущий огонёк. Это девушка читала книгу при свете керосиновой лампы. А над следующей крышей вдруг вырос высоченный шпиль собора, похожий на огромную иглу, нацеленную в чёрный бархат неба.

Буратино засмотрелся на собор, неудачно переставил ногу – и поскользнулся. Тук-тук-тук – застучали деревянные коленки, сползая вниз по черепичному скату. Цепляться здесь было не за что. Но тут что-то с силой рвануло Буратино за куртку. Это Артемон ухватил его за воротник.

– Я аккуратно. Ничего не порву, – улыбнулся он Мальвине, ставя Буратино на ноги.

После этого они перепрыгнули через ещё одну узкую улочку, поднялись на черепичный гребень – и вдруг увидели за ним… море. Здесь, на высоте, оно медленно колыхалось под прохладным ночным ветром. Казалось, кто-то решил устроить тут собственный театр. Построил огромные декорации: поставил столбики, натянул верёвки. Ряд за рядом, ещё и ещё. Он опутал всю крышу и на каждую верёвку повесил какую-нибудь вещь из белого полотна. Большую или маленькую, длинную или короткую. Вместе они составляли бесконечные ряды. Простыни, рубашки, наволочки, скатерти – все они были одновременно и волнами, и рифами, и кораблями, и парусами. А среди этого белого моря копошилась одинокая фигура, освещённая светом звёздного неба.

– Буонасера![19] – Буратино звонко поприветствовал эту фигуру.

– С ума сошёл?! – зашипел на него Арлекин. – А если она нас сейчас дубинкой огреет?

Но Буратино его не слушал, он уже соскользнул по короткому черепичном склону прямо в полотняное море.

Тёмная фигура не испугалась, не вскрикнула, не замахнулась дубиной. Она просто выпрямилась и помотала головой.

– Санта Мария, – проговорила она старческим голосом. – Вы ещё кто такие? Ночью по крышам шастают только воры да сумасшедшие лунатики!

– Не беспокойтесь, сеньора, мы не те и не другие! – радостно воскликнул Арлекин и соскользнул по черепице вслед за Буратино. – Мы артисты. Бежим от скуки и однообразия поближе к звёздам!

– Ох ты какой шустрый, – вздохнула пожилая женщина.

Она была небольшого роста, но издалека казалась выше из-за тёмного платка, обёрнутого вокруг головы. Её звали Лусия, она работала прачкой. Днём развешивала выстиранное, а ночью его собирала и складывала в большие плетёные корзины. Рано утром Люсии предстояло раздать всё это заказчикам.

– Что ж вы так беспечно по крышам скачете? – сурово спросила она, глядя на актёров. – Тут же шею свернуть – раз плюнуть!

– Так это для обычного человека, – усмехнулся Артемон. – А мы на сцене и не такие трюки делаем!

– Позвольте продемонстрировать, – поддержал его Арлекин. И подскочил к одному из столбиков, между которыми была натянута верёвка. Бельё с неё уже собрали, так что Арлекин спокойно пошёл по верёвке с самым беспечным видом. Примерно на середине пути он остановился. Приподнял одну ногу, балансируя на второй и раскачиваясь всем телом так, будто едва удерживал равновесие. Скорчив перепуганную гримасу, он взмахнул руками и прыгнул, словно уже не мог удержаться. Но, подлетев вверх, перекувыркнулся, схватился за верёвку руками, прокрутился на ней, словно на перекладине, и теперь стоял на верёвке вниз головой, высоко задрав ноги.

– Санта Мария! – ахнула прачка.

– Это ещё что, сейчас мы вам двойной номер покажем, – Артемон подбежал к Арлекину. Но тот тут же прыгнул в сторону.

– Не-не-не, это без меня, – Арлекин стал недовольно размахивать руками и отошёл подальше. – Ты мне уже один раз куртку порвал. Не хочу, чтобы к Парижу на мне только воротник остался.

– Да я вообще-то тебя спас, иначе бы ты в реку свалился, – Артемон хмыкнул и скрестил на груди лапы.

– Не стоило беспокоиться, плавать я умею, – Арлекин тоже скрестил руки, отчего дырка на его рукаве стала более заметной.

– Ох, ну и артисты, – поцокала языком Лусия. – Вам только дай волю, сразу спектакль устраиваете. Вот ты, – она указала пальцем на Арлекина, – на бельевой верёвке как будто бабочка порхаешь. Красиво, не спорю. Но что ж ты теперь в бродячего пса превращаешься и товарища своего облаиваешь? Тоже мне дело, ссориться из драного рукава! На вот, бери и зашивай.

Она вытащила из карманов своего фартука катушку ниток, большую иглу и несколько разноцветных кусочков ткани на выбор. Протянула всё это Арлекину.

– Так я это… В смысле… Не очень… – неловко забормотал тот.

– А давайте лучше я? – Мальвина подбежала к ним и взяла катушку с нитками и лоскутки.

Арлекин снял куртку и остался в одной белой рубашке с короткими рукавами.

– Бр-р-р, – поёжился он. – А тут холодновато. Надо подвигаться и согреться.

Он схватил большую пустую корзину и подскочил с ней к Лусии.

– Синьора, давайте поможем вам собирать бельё?

– Так его ж не только с верёвки снимать, его и аккуратно складывать надо, – прачка недоверчиво покосилась на него.

– О! Об этом не переживайте. Артисты самые аккуратные люди в мире. Смотрите, как я умею складывать! – Арлекин отвесил поклон, поставил корзину и акробатически улёгся в неё, плотно прижав к себе руки и ноги.

Лусия только головой покачала. Но по её улыбке было видно, что трюк ей понравился.

Пока Мальвина зашивала куртку, остальные актёры собрали всё высохшее бельё. Полотняное море исчезло, и крыша теперь стала похожа на пустой театр. Публика разошлась, декорации разобрали… А значит, самое время переезжать в следующий город!

– Спасибо вам, развлекли вы меня, – поблагодарила их прачка. – Работа у меня однообразная. Не то что ваша. Куда захотели, туда и отправились. Поёте, танцуете, и везде вам рады. Завидую я такой свободе.

Артисты неуверенно переглянулись.

– А множество печалей они не замечали, – грустно продекламировал Пьеро.

– Что-что? – не поняла Лусия.

– Сеньора, мы ездим только туда, куда укажет наш руководитель, многоуважаемый дон Карабас, – пояснил поэт. – Без его строго наставничества мы ни петь, ни танцевать не сможем.

– Строгого, говоришь? – нахмурилась Лусия. – Не знаю я, кто такой это ваш Карабас, но сдаётся мне, старой прачке, что и вы тоже этого не знаете. Думаете, начальник – это каменная стена, и прячетесь за ней. А своего голоса у вас как будто и нет. А разве это он за вас поёт, ходит по канату или шьёт костюмы?

Актёры молча переглянулись.

– Вы правы, синьора прачка! – уверенно кивнул Буратино. – Наш руководитель ничего не шьёт, а вместо этого раздаёт много-много указаний. И сегодня он сказал нам гулять по Мадриду. А мы ещё не обошли все крыши!

Буратино схватился за бельевую верёвку, раскачался на ней и прыгнул как можно дальше. Остальные артисты побрели за ним следом. Выглядели они совсем не такими радостными. И хотя Мальвина уже починила куртку, имя Карабаса как будто вновь напомнило им о чём-то тяжёлом и мрачном.

Но прогулка по черепичным скатам развеяла эти мысли. И вскоре они нашли идеальное место для наблюдений. Плоскую площадку на крыше высокого дома. Отсюда открывался вид на весь город. Оказывается, поздней ночью Мадрид всё-таки засыпал. Сейчас он лежал внизу, притихший, расцвеченный уличными фонарями, и был похож на перевёрнутую шкатулку с драгоценностями. Блестела в темноте река, вдалеке высилась громада королевского дворца. И над этим всем – небо, высокий тёмный купол с бесчисленными звёздами.

Мальвина легла на спину, разглядывая эти далёкие белые точки и угадывая фигуры, в которые они складывались. Пьеро тихонько сел рядом. Смотрел он куда-то в сторону.

– Знаешь, – Мальвина перекатилась на локоть и свободной рукой взяла Пьеро за мизинец. – Мне бы хотелось дослушать твоё сегодняшнее стихотворение до конца. То, которое ты читал на реке.

Поэт помолчал. И кивнул.

– Мне ещё нужно придумать для него концовку, – негромко проговорил он.

– Буду ждать, – Мальвина отпустила его руку и вновь стала рассматривать тёмное небо.

– Интересно, сколько же их там всего? – поинтересовался Буратино, задрав кверху свой деревянный нос и тыча пальцем в звёзды.

– Говорят, – Арлекин тоже улёгся на спину и заложил руки за голову, – любой звездочёт, который посчитает хотя бы половину из них, сойдёт с ума.

– Давайте будем просто любоваться, – тихо сказал Пьеро.

– Да. Это очень красиво! – Буратино вертелся вокруг своей оси, как будто хотел запомнить все-все-все звёзды. – Их обязательно надо нарисовать!

Никто ему не ответил. Слова были не нужны. Здесь, на вершине Мадрида, Буратино совершенно забыл, что ещё совсем недавно он чувствовал себя чужим среди друзей. Ненужной деревянной куклой, позабытой среди общего веселья. Это тяжёлое, противное чувство растаяло и исчезло. Осталась только бесконечность звёзд и огромное небо. И все они – и сам Буратино, и Пьеро, и Артемон, и Мальвина, и Арлекин – были неотъемлемой частью этой завораживающей бесконечности. Здесь все были свои, и все очень нужны друг другу.

Буратино перестал кружиться и сел на пологий черепичный скат рядом с Артемоном. Прислонился спиной к его плечу, а тот немного подвинулся, чтобы им вдвоём было удобнее.

Вокруг простирался бескрайний мир. И весь он сейчас принадлежал им.

В Испании уже наступило позднее утро, но в театре Карабаса никто и не думал вставать. Храпел заслуженный руководитель, тоненько посапывал Дуремар, сладко спали артисты. Они вернулись в свой фургон перед рассветом и без сил свалились в кровати. В любой другой день Карабас уже давно поднял бы их на ноги и заставил репетировать. Да ещё и устроил бы взбучку за слишком поздний подъём. Но сейчас художественный руководитель театра сам отдыхал после продолжительного празднования успешного выступления.

И только Буратино бессмысленно хлопал веками и разглядывал потолок фургона. Деревянному артисту не требовался сон. Точно так же, как ему не требовалась еда. С одной стороны, это было очень удобно. Но с другой… Буратино слушал мерное дыхание друзей, и ему казалось, что это шумит большая машина. Спокойно и уверенно она катилась куда-то вдаль и увозила с собой всех спящих артистов. А его оставляла здесь. Одного.

Эта мысль была невыносима. Но от неё никак не получалось отделаться. Эта машина сна всё шумела и шумела! Буратино вскочил на ноги и выскользнул из фургона.

Театр расположился на большом пустыре. Видимо, раньше здесь проводили ярмарки или что-то похожее, поэтому тут был большой и довольно крепкий загон для скота. Сейчас в нём заперли Торнадо – лучшего быка Испании, который вчера так понравился зрителям.

«Уж он-то точно всегда на ногах, – думал Буратино, шагая к загону. – Поиграю с ним, пока остальные не проснутся!»

Но увы. Из-за ограды доносился не стук копыт. И не сердитое фырканье. А лишь тяжёлое дыхание большого спящего животного.

Буратино залез на ограду и уселся на верхнюю перекладину, болтая в воздухе ногами. Солнце поднялось уже высоко, и большие медные винты, соединяющие деревянные колени мальчика, отбрасывали яркие блики на тёмную шкуру быка. Казалось, будто это бабочки летали над каким-то странным чёрным полем. Буратино повертел коленом. Послушные этому движению бабочки-блики изменили свою траекторию. Буратино улыбнулся, но тут же вновь погрустнел. Даже в эту игру ему приходилось играть в одиночку. Весь остальной мир был занят совершенно другими делами. Словно в подтверждение этого, Торнадо шумно вздохнул во сне. И солнечные бабочки вдруг растворились в его чёрной-чёрной шкуре.

Впрочем, Буратино был не единственным, кто бодрствовал в это время. В фургоне Карабаса яростно спорили сразу три существа. Да, очень маленьких. Но зато самых мудрых. Во всяком случае, так они сами о себе думали.

Это были три таракана. И не простых. А разумных и говорящих. И даже в ботиночках и сюртуках. Звали их Алехандро (почтенный старец), Антон (молодой и пылкий) и Джованни (мужчина в самом расцвете сил).

Тараканы расположились на крышке сундука и обсуждали сегодняшнее удивительное стечение обстоятельств: Карабас проспал утреннюю репетицию! Повезло так повезло.

Впрочем, Алехандро был твёрдо уверен, что впредь на удачу полагаться не стоит и Буратино нужно быть более ответственным и лучше соблюдать режим дня.

– Нечего парнише палки в колёса вставлять, хочет веселиться, пусть веселится! – Антон нервно расхаживал по краю сундука.

– Антон, прояви уважение к старости! И не перечь, – назидательно поднял лапку Джованни. – Ты прекрасно знаешь, как такое самовольство раздражает синьора Карабаса. А в гневе он ужасен!

Антон сердито фыркнул и резко развернулся, собираясь что-то ответить, но тут потерял равновесие и чуть не свалился. Для таракана падение с сундука было бы равносильно полёту с горы. Балансируя на самом краю, Антон отчаянно размахивал верхней парой лапок. Джованни ухватил его за одну лапку из средней пары, а другую Алехандро подцепил тростью. Вдвоём они оттащили товарища в безопасное место.

– Вот об этом. Я. И толкую, – тяжело проговорил Алехандро, стараясь отдышаться. Он ещё немного постоял молча. Поправил очки. Всё-таки внезапные физические нагрузки в его возрасте были уже чем-то запредельным. – Молодость порывиста и безрассудна. А мы в некоторой степени ответственны за судьбу синьора Буратино.

– И что теперь, парню жизнь портить? Он вон как повеселился ночью с друзьями, а теперь опять пусть за прописи садится?! Сложение-вычитание, все дела? – Антон сердито всплеснул лапками.

– К сожалению, о продолжении учёбы сейчас не идёт речи. Но Буратино нужно вести более размеренный образ жизни. И сегодня он просто обязан отправить письмо папе! – Алехандро требовательно постучал тростью по сундуку.

– А. Письмо. Это другое дело. Пойду на улицу и напомню ему, – Антон перебежал на другой конец сундука, ближе к окну. Ухватился за нитку, свисающую с занавеси, и стал карабкаться по ней, как по канату.

Алехандро, стуча тростью в такт шагам, пошёл за ним. Но Антон застыл посреди своего импровизированного каната и отрицательно замахал лапкой.

– Нет-нет, вы оставайтесь. А то опять заболит что-то… Не переутомляйтесь.

Из каждого большого города, где выступал их театр, Буратино писал письма. Точнее, он заполнял листы и клал их в конверт. Ни читать, ни писать Буратино до сих пор не умел, потому что за школьной партой просидел очень недолго, а красивую дорогую азбуку с золотым тиснением променял на театральные билеты. Но зато он очень старательно рисовал, а ещё вырезал и наклеивал, собирал открытки и фотографии. В общем, всеми доступными способами старался поделиться впечатлениями с папой Карло.

Сегодня ему не пришлось долго искать дорогу на почту. Люди в городе узнавали длинноносого артиста: здоровались, угощали апельсинами и, конечно же, подсказывали ему, что нужно пройти на Пуэрта-дель-Соль – центральную площадь Мадрида.

Выглядела она совсем не как Пласа-Майор. Вместо закрытого прямоугольника тут был огромный овальный перекрёсток, где встречались сразу восемь улиц. Но кое-что похожее у этих площадей всё-таки нашлось. Здесь тоже в самом центре стояло конное изваяние на каменном пьедестале. Королевский дом почты находился прямо напротив него. Это было трёхэтажное здание с красно-белым фасадом, над которым высилась часовая башня. Казалось, что его специально поставили так, чтобы статуя короля всегда знала, который час.

Внутри почта производила не менее величественное впечатление. Мраморные полы, высокие потолки, мерный шум шелестящих бумаг и стук штемпелей. Все здесь были заняты своей большой и важной работой, и на артиста из труппы Карабаса никто не обращал внимания. Буратино вдруг почувствовал себя совсем маленькой щепкой в огромной реке из писем и коробок.

Он огляделся. Заметил, как люди заполняют свои письма. И стал делать точно так же. Взял себе пачку листов и карандаш и пристроился за небольшим конторским столиком. Для начала Буратино нарисовал звёздное небо: пусть папа Карло знает, как весело им было вчера и сколько всего интересного они увидели. Потом он разложил перед собой свежие номера газеты – ему их подарили поклонники на улице. В репортажах о вчерашнем выступлении труппы были интересные фотографии. Это тоже надо отправить.

Когда пухлая стопка рисунков и газетных вырезок была готова, Буратино сложил всё в конверт и пошёл к высокой стойке из тёмного полированного дерева. Там сидели почтовые служащие. Серьёзные усатые мужчины в форменных сюртуках, похожие на жуков-академиков.

Одному из них Буратино протянул свой конверт. Служащий повертел его в руках и нахмурился.

– Сеньор, вы забыли написать адрес, – он шлёпнул конверт обратно на стойку.

– Написать? – переспросил Буратино. Он не мог понять, чего от него хотят, ведь всё, что нужно, он уже нарисовал, наклеил и сложил.

– Да-да, адрес, – служащий постучал пальцем по конверту. – Дестинатарио[20]. Кому это отправлять. Город, улица, имя. Без этого письмо никуда не пойдёт. Пишите.

Буратино стянул конверт со стойки.

– И не забудьте заклеить! – служащий провёл рукой в воздухе туда-сюда, будто размазывал клей по бумаге.

Буратино вернулся за столик. Ну конечно, как он мог об этом забыть! Раньше он всё рисовал в театральном фургоне. Мальвина подписывала конверт и запечатывала его. Артемон приклеивал нужное количество марок. После этого оставалось только бросить письмо в почтовый ящик. Никаких проблем.

Но сегодня он решил сделать всё сам, чтобы не беспокоить уставших друзей. И вот к чему это привело. Из-за дурацкой надписи он не сможет рассказать папе Карло, какой чудесный город Мадрид и как тут все любят их выступления.

– Кажется, юному актёру нужна помощь? – спросил кто-то у него за спиной. Голос был негромкий, с лёгкой хрипотцой, напоминающей скрип ветки по стеклу.

Буратино обернулся. Над ним склонилась женщина в тёмном платье с высоким стоячим воротником, полностью закрывающим её горло. Наверное, именно из-за воротника у неё был такой голос. Лицо женщины скрывала фарфоровая маска. Открытыми остались только бледный узкий подбородок и губы с тёмно-бордовой помадой.

– Я графиня Бьянка Де Ладонна. Приятно познакомиться, – сказали эти губы без тени улыбки.

Она подала ему руку, затянутую в длинную чёрную перчатку.

– Буратино, – он не сообразил, что нужно сделать, и просто кивнул этой перчатке.

Лицо графини – та его часть, которую можно было разглядеть, – никак не отреагировало на такую неучтивость артиста. Де Ладонна убрала руку и обернулась. К ней, подчиняясь какой-то магической силе, сам собой двигался пустой стул. Его ножки неприятно поскрипывали по мраморным плиткам пола. Люди в зале начали оборачиваться. Один почтовый служащий приподнялся из-за стойки. Но никто не посмел остановить этот волшебный стул. И вот он оказался возле графини.

– Благодарю, – холодно сказала она. Из-за стула вдруг выскочило что-то невообразимое, похожее на пушистый комок серо-зелёной пыли, из которого торчали невероятно длинные руки и ноги с когтистыми оранжевыми пальцами.

– Скр-р-р-ри-и-и, ск-к-к-кри. Фьюсьс-с-с-с, – заскрипело и затрещало это существо, перескакивая на руку Де Ладонны и взбираясь на её плечо.

– Спокойней, Фальцет, спокойней! – графиня назидательно подняла тонкий палец, обтянутый чёрным шёлком. – Лучше познакомься с сеньором Буратино, необычным актёром и моим новым другом.

Существо тут же замолчало и уставилось на Буратино огромными жёлтыми глазами. Потом этот пушистый комок вдруг поклонился. А Буратино только вертел головой, разглядывая то маску графини, то странную обезьянку. Оказывается, в Мадриде ещё столько всего интересного! Как хорошо, что он не успел отправить письмо папе! Можно будет написать и об этом! Ну, то есть нарисовать.

Впрочем, оказалось, что Де Ладонна вовсе не из Мадрида. Она была здесь проездом и жила в арендованном особняке в районе Саламанки. Раньше графиня и сама была актрисой. Хотела стать самой знаменитой в мире и бралась исполнять всё более и более сложные трюки. Но это закончилось трагедией. Пытаясь проскочить сквозь ножи и пламя, она едва не погибла. А шрамы, которые остались у неё после этого, приходится скрывать под маской и перчатками.

С тех пор графиня решила, что развлекать нужно только себя. Главное – получить то, что хочешь. А что при этом чувствуют другие, её не волнует.

Теперь Де Ладонна занимается коллекционированием. Ездит по миру и собирает различные редкости. Их уже так много, что пришлось пристроить отдельное крыло к дому, где всё это хранится. Да, за некоторыми экземплярами пришлось погоняться. Обычно про коллекционеров думают, что это толстые неуклюжие богачи, которые просто скупают дорогие безделушки. Графиня не такая, она всё добывает сама. Её завораживает азарт охоты и преследования добычи. Ведь так приятно заполучить то, чего нет больше ни у кого. Пусть даже бывший владелец горько рыдает. Вот взять, к примеру, Фальцета. Вряд ли в мире где-то найдётся ещё одна такая обезьяна. Раньше его держали в золотой клетке во дворце индийского раджи. Сейчас клетка пуста, а Фальцет стал частью коллекции Де Ладонны.

Буратино потёр деревянный лоб. Кажется, он уже что-то слышал про раджу и дворец. Кто-то ещё говорил об этом совсем недавно. Но ничего не вспомнилось, и Буратино продолжил слушать, подперев рукой щёку. Графиня рассказывала о себе как будто между делом. Как один актёр делится подробностями выступления с другим актёром. Де Ладонна сидела на стуле, который притащил Фальцет, и разглядывала рисунки Буратино. Тот сам предложил посмотреть, объясняя, что вообще он делает на почте и почему сейчас так далеко от Карло.

– Мне нужно собрать сто курток! Для папы. Потому что свою он отдал за большую азбуку с красивыми картинками.

– Получается, ты тоже коллекционер? Между нами ещё больше общего, чем казалось вначале, – графиня наклонилась к нему. – Я уверена, мы с тобой будем хорошими друзьями. Ты и я. А больше нам никто и не нужен.

– Цыц-цкхр-р-р, цыцыц, кх, кх! – противно затрещал и заскрежетал Фальцет. Он скатился с плеча графини на стол и своей длинной когтистой лапой толкнул стеклянную чернильницу. Она перевернулась, заливая рисунок с изображением ночного неба.

– Моё письмо! – Буратино схватил рисунок, но было уже поздно.

– Плохая обезьяна. Плохая, – графиня поднялась со стула. Но голос не повысила. Она говорила всё так же тихо, с лёгкой шелестящей хрипотцой.

Однако на Фальцета эта реплика произвела жуткое впечатление. Он взвизгнул, весь сжался, а затем, мерзко поскуливая, сполз со стола и спрятался под ним.

– Глупое существо, – Де Ладонна неприязненно подёрнула плечами. – Возомнил о себе невесть что. Считает себя не частью коллекции, а моим, подумать только, приятелем. Ревнует ко всем подряд.

Графиня предложила Буратино заменить испорченный рисунок красивыми открытками и иллюстрациями из журналов. Она сама всё это купила и подсказала, какие картинки лучше всего вырезать. Фотография с Торнадо её особенно повеселила. Оказывается, Де Ладонна хотела заполучить в коллекцию старинную картину с королевским быком, могучим и чёрным. Но её бестолковые испанские помощники всё перепутали и притащили ей обычного быка. Почти такого же, как на фотографии, только без белого пятна на плече.

Когда всё необходимое для письма было готово, графиня сама заклеила конверт и, обмакнув перо в остатки чернил в стеклянной чернильнице, написала адрес.

– Синьору Карло, мастеру-краснодеревщику, – продиктовала она сама себе финальную часть и поставила точку.

– Как хорошо вы знаете адрес папы! – Буратино взял конверт и любовался красивой надписью. – А я всё время путаю номер дома. Иногда мне кажется, что «двенадцать», а иногда – «пятнадцать».

– Ах, Буратино. Я про тебя знаю очень и очень многое, – Де Ладонна поднялась. И вдруг торопливо добавила: – Конечно же, потому что ты знаменитый артист.

– Да, люди меня узнают и дарят апельсины, – улыбнулся Буратино.

Вдвоём они подошли к высокой стойке из тёмного дерева. Усатый служащий наклеил на конверт несколько зелёных и красных марок с портретами юного испанского короля. Буратино был счастлив. Он уже собирался бежать к латунному почтовому ящику, вмурованному в стену, но графиня удержала его за руку.

– Скажи, Буратино, а ты не думал стать, как и я, настоящим коллекционером? Я многое видела в мире, но самый необычный экз… – она осеклась, и накрашенные бордовой помадой губы чуть-чуть искривились. Впервые за время их разговора. – Ты самый необычный мальчик. И если тебе нужны куртки… Мой особняк недалеко отсюда. Там вокруг много разных магазинов, сможешь выбрать любую куртку, или мундир, или что захочешь.

Обтянутые чёрным шёлком пальцы крепко удерживали его деревянную руку.

– Но, уважаемая синьора графиня… – Буратино наклонил голову, пытаясь заглянуть в глаза Де Ладонне. – Синьор Карабас обещал, что мы и так заработаем эти куртки в нашем турне. И в театре мне нравится, там Мальвина, и Пьеро, и Артемон. И Арлекин, конечно же.

– Что ж, если тебе так хочется, – холодно ответила Де Ладонна и разжала пальцы. – Впрочем, у тебя всё равно нет выбора. Вашего театра больше не существует.

Но Буратино уже бежал к почтовому ящику и ничего не слышал. Вокруг гудел Королевский дом почты, шуршала бумага, шлёпали штемпели. Усатые служащие были заняты своей важной работой. А конверт с красными и зелёными марками готовился отправиться в Италию. К самому лучшему папе на свете.

Туц! Туц! Туц!

Графиня постучала пальцем по высокой стойке.

– Что угодно сеньоре? – заискивающе поинтересовался усатый служащий.

– Мне необходимо отправить сообщение в Гражданскую гвардию, – прошелестел голос с лёгкой хрипотцой.

– Ох, сеньора, – растерянно пробормотал служащий. – Боюсь, не совсем понимаю суть вашей просьбы. Мы всего лишь почта. А если у вас что-то пропало, то лучше обратиться…

– А вы постарайтесь понять, – перебила его Де Ладонна.

– Цыц-цыц-цыц! С-скр-р-ри-и-и! – проскрежетал Фальцет, запрыгивая на стойку.

Служащий испуганно отшатнулся, зацепился локтем за стопку бумаг, столкнул её со стола. Исписанные и покрытые штемпелями листки разлетелись во все стороны.

– Речь идёт о хищении королевской собственности! – графиня перегнулась через стойку.

Усатый служащий тут же перестал ловить порхающие листы и подобострастно подбежал к Де Ладонне.

– Мы прямо сейчас отправим срочное донесение! – пробормотал он.

Для верховного синьора Театральной ассоциации Южного Монако, его сиятельства дона Карабаса день начинался самым приятным образом.

Досточтимый дон прекрасно выспался. А проснувшись с лёгким чувством голода, прикрикнул на Дуремара – и на столе тут же появилась чашечка ароматного кофе и тарелка с нежным карамельным пудингом, который испанцы называют «флан».

Завтракать Карабас предпочитал в одиночестве. По крайней мере сегодня. Он прикрыл за Дуремаром дверь и подошёл к столу. Здесь кофе и пудинг ютились на самом уголке, а всё остальное место занимал огромный дорожный саквояж из зелёной кожи. Карабас не без удовольствия отщёлкнул его металлические замочки.

Кланц! Кланц!

Саквояж раскрылся – и как будто в комнате зажгли яркую лампу! Ослепительные блики рассыпались по стенам и потолку. Это горячее испанское солнце подсвечивало груду золота, доверху заполняющую саквояж.

Карабас погрузил руки в кучу монет. Как приятно скользили между пальцами эти тяжёлые кругляши! Неделя таких выступлений – и придётся покупать отдельный фургон для денег!

Однако нельзя забывать и о завтраке. Пусть позднем, но оттого не менее важном. Художественному руководителю театра необходимо поддерживать хорошую творческую форму.

Карабас отломил ложкой пудинг. Отхлебнул кофе. Выглянул в окно. Открывавшийся вид радовал начальственный глаз. Театральные фургоны расположились на пустыре, на самой окраине Мадрида. Здесь, в общем-то, и смотреть было не на что. Сухая трава. Глухие стены каменных складов. Но за ночь на этих стенах появились очень узнаваемые граффити. Это был нарисованный по трафарету силуэт деревянного длинноносого мальчика. Да, местной суперзвезды. Да, актёра из его, досточтимого дона Карабаса, театра.

И если даже на окраинах и пустырях уже появились активные поклонники, то в центре Мадрида наверняка говорят только о Буратино. За столиком в каждой кофейне, возле каждого газетного киоска. М-м-м-м. Карабас благодушно зажмурился, как жмурится толстый и сытый кот на осеннем солнце.

Это блаженная минута прервалась самым неожиданным образом. Без всякого стука или хоть какого-либо предупреждения входная дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вошёл усатый офицер в серо-синем двубортном мундире. На голове у него красовалась странная чёрная шляпа. На затылке поля этой шляпы зачем-то задрали вверх, а на лбу – пригладили к тулье[21].

– Сеньор Карабас, я полагаю? – спросил офицер с ходу. Левую руку он положил на эфес сабли, а правой рукой поправил кожаную перевязь, идущую через плечо. На конце перевязи болталась пистолетная кобура, похожая на бутылку с отбитым дном.

Карабас благодушно кивнул. Нежданный посетитель вёл себя крайне неучтиво. Но сейчас руководитель театра не был настроен ссориться. Всё-таки теперь любой испанец – это потенциальный зритель его великолепного представления.

– Капитан Гражданской гвардии дон Кристобаль Де Лос Ремедиос! – офицер чинно поклонился.

– Понимаю, понимаю! – добродушно вскинул руки Карабас. – Со всем уважением отношусь к стражам порядка. Но увы! Никаких скидок на билеты. На моих постановках даже генералы платят полную цену, – он кивнул на раскрытый саквояж с золотом.

Пока руководитель театра объяснял финансовую политику своего заведения, в комнату набивалось всё больше и больше народу. Вслед за офицером так же бесцеремонно вошли ещё три солдата в странных чёрных шляпах и двубортных мундирах. На плече у каждого висела винтовка. Становилось тесновато и вообще складывалось ощущение, что происходит что-то нехорошее.

Карабас помрачнел.

– А, у вас, оказывается, групповое посещение? Что ж, в таком случае скидка вполне…

Он не договорил. Ближайший солдат резким движением заломил ему руку и прижал его лицом к столу. Чашка с недопитым кофе свалилась на пол и, судя по звону, разлетелась на множество осколков.

– Сеньор Карабас, – абсолютно безэмоциональным голосом сообщил офицер. – Именем испанской короны я арестовываю вас по обвинению в краже королевского быка.

Он сунул руку под мундир, вытащил свёрнутую в трубочку бумагу. Солдат позволил Карабасу немного приподняться. Офицер взмахнул рукой, свиток развернулся, и теперь перед носом художественного руководителя театра покачивалось объявление о розыске. На пожелтевшей бумаге был изображён бык, в общем-то похожий на Торнадо.

– Господа гвардейцы! – неестественно громко рассмеялся Карабас. – Это какая-то нелепая ошибка. – Во-первых, своего быка я купил. А во-вторых, смотрите, ваш-то абсолютно чёрный, а у моего белое пятно.

Офицер со скучающим видом свернул объявление обратно.

– Жаль. Я ожидал от вас более изобретательной лжи, – он кивком дал команду подчинённым.

Солдаты подхватили Карабаса под руки и подвели к окну, из которого был виден пустырь. Там двое гвардейцев накинули верёвочные петли на рога Торнадо и тянули в разные стороны, не давая ему сдвинуться с места. Третий гвардеец большой шваброй смывал пятно с плеча быка. Из-под белой краски проступала абсолютно чёрная шкура.

– Да как вы смеете! – вдруг визгливо вскрикнули у дверей комнаты.

Офицер, солдаты и Карабас обернулись.

В дверях стоял совершенно белый Дуремар с какой-то растрёпанной пухлой книгой в руках.

– Вы что, не понимаете, – сбивчиво начал он, – что имеете дело с заслуженным деятелем искусств Лангобардии? Обоих берегов Болоньи. И княжества Пьомбино. Вот, у меня альбом с благодарностями княжьих и королевских особ, – Дуремар раскрыл книгу, показывая страницы с размашистыми подписями.

Офицер молча достал пистолет и взвёл курок.

Щёлк!

– Сеньор, если вы сейчас же не прекратите эту трескотню, – он указал стволом пистолета на книгу, – я вынужден буду застрелить вас как мятежника, препятствующего правосудию.

Дуремар тут же захлопнул книгу. Офицер сухо кивнул.

– Везите его в городскую тюрьму, – приказал он солдатам, которые держали за руки Карабаса. А сам подошёл к столу и закрыл сияющий золотым светом саквояж. Металлические замочки дружно щёлкнули.

Кланц! Кланц!

– Это мы конфискуем в королевскую казну. В качестве компенсации за моральную травму быка и переживания его величества.

Буратино уже издалека понял, что в театре произошло что-то необычное. Он торопился вернуться с почты, чтобы успеть на репетицию. Однако сегодня как будто бы всё отменилось. Никто не отрабатывал трюки на площадке перед фургонами и не разучивал новые танцевальные движения. Все куда-то исчезли, а из фургона Карабаса доносился странный шум. Обычно оттуда слышались яростные крики, грозный топот и глухие удары тростью об пол, стулья, столы и вообще обо всё, что подвернётся под руку.

Но сейчас в этом фургоне… плакали?

Громче всех рыдал Дуремар. Он сидел за пустым столом и то завывал, прижимая к ушам поля шляпы, то заливался слезами, уткнувшись в ладони. Всхлипывал Пьеро, шмыгал носом Артемон. Даже никогда не унывающий Арлекин выглядел невероятно расстроенным.

– Ка-а-а-ак, как же так?! – вопил Дуремар. – Заслуженный деятель искусств Лангобардии, верховный синьор Театральной ассоциации Южного Монако…

– Лучший дрессировщик Италии! – вторил ему Артемон.

– Театральный наставник и учитель! – хныкал Пьеро.

– Кому угодно он может объяснить, как держать темпоритм, – вздыхал Арлекин.

– И помнить о сверхзадаче! – добавлял Артемон.

– И разбираться, о чём сцена! – восклицала Мальвина. Она держала в руках куртку Арлекина. Видимо, ещё недавно девочка вышивала птичку на новой заплатке, но теперь забросила шитьё и пользовалась курткой как подушкой для слёз.

Буратино не мог и слова вставить в бесконечный поток характеристик и восхвалений дорогого руководителя театра. Ему оставалось только крутить головой и выслушивать рыдания друзей.

Но вот наконец обрывки их реплик сложились в одну очень простую фразу:

«Карабас в тюрьме».

И никто не понимает, что с этим делать. Они не могут восстать против закона и просто вернуть своего руководителя обратно. А ведь Карабас был для театра всем. Основателем, руководителем, наставником, ну да, строгим, иногда даже слишком, но опытным. И теперь, когда его забрали гвардейцы, театр просто не мог существовать.

– Подождите, а как же мы? – поинтересовался Буратино. – Ведь мы по-прежнему умеем петь и танцевать.

– Это всё отсебятина, – отмахнулся Арлекин.

– Бездарная самодеятельность, – поддакнул Пьеро.

– Синьор Театральной ассоциации такого бы не поддержал, – всхлипнул Дуремар.

Он снова разрыдался, повторяя и повторяя заслуги и достижения Карабаса. Какой он был талантливый, настойчивый, прозорливый, а для самых несообразительных даже составлял инструкции.

Стоп.

Инструкция. Наверняка у Карабаса должно быть что-то такое для экстренных случаев.

Дуремар размазал слёзы по щекам и бросился обыскивать кабинет. Арлекин и Артемон помогали как могли. Вскоре они обнаружили коротенькую записку, явно написанную рукой начальника.

«Если придёт полиция, сжигай всё и беги!»

Дуремар озадаченно повертел эту инструкцию в руках. Что значит «всё»? Он огляделся. Вокруг был ужасный беспорядок, который они устроили во время поисков. И тут он заметил пухлые кожаные папки. Точно! Бухгалтерская отчётность. Карабас всегда говорил, что её не должен видеть ни один посторонний глаз.

Дуремар плюхнул папки на стол. Разжёг маленькую спиртовку, на которой обычно готовил кофе для руководителя театра.

– Ты же не собираешься жечь это в помещении? – подозрительно спросила Мальвина.

– Выполняю приказ! – ответил Дуремар совершенно монотонным голосом. Он развязал тесёмки верхней папки, схватил первый лист и, удерживая его за кончик, поджёг от огня спиртовки.

Бумага легко загорелась, и пламя очень быстро подобралось к руке Дуремара. Он завопил, бросил горящий лист в сторону и принялся скакать перед столом, дуя на обожжённые пальцы.

Полыхающая бумажка отлетела к занавеске. Та тоже загорелась на удивление хорошо.

– Горит, всё горит. Точно по инструкции! – безумным голосом кричал Дуремар, размахивая руками.

Под пылающей занавеской уже начала потрескивать деревянная оконная рама. Злые оранжевые отблески плясали на стёклах, отражались в выпученных глазах Дуремара. И вдруг на всё это обрушился поток воды. Пламя исчезло, комнату заволокло паром и густым белым дымом. Кашляя, Дуремар направился к выходу и столкнулся с Мальвиной. Она держала в руках пустое ведро, из которого обычно поили лошадей.

На этом с пунктом «Сжигай» закончили. Артисты выбежали из задымлённого фургона на пустырь. Симон и Мартин гонялись здесь друг за другом и звонко лаяли. Артемон свистом подозвал их к себе.

– Пока нет синьора Карабаса, нам надо составить план репетиций, – Артемон протёр кулаком покрасневшие из-за дыма глаза. – Нужно чаще тренироваться. Утренняя разминка в семь часов…

– Что?! Ещё больше репетиций? – завопил Арлекин. Под белым гримом его лицо было искажено ужасом. – Ты думаешь, мы тут все твои собачки, чтоб вот так нами командовать?

Он стал прыгать вокруг Артемона на задних лапках, изображая циркового пса. Симон и Мартин ощерились и тихонько зарычали.

– А ты что предлагаешь? Всё бросить и пойти клянчить еду по дворам? – разозлился Артемон. Он ухватил собак за ошейники, чтобы те вдруг не бросились на Арлекина.

– А что, хорошая идея, – Арлекин заметил этот жест и отошёл на пару шагов назад, но продолжал громко орать: – Возьмём с собой Пьеро, пусть исполнит свои жалостливые стихи, нам полную шапку монет накидают!

Пьеро, услышав своё имя, только втянул голову в плечи.

Мальвина бросилась между спорщиками.

– Прекратите! – крикнула она дрожащим голосом. – Ссорой мы ничего не решим!

– А чем решим? Командами? – язвительно переспросил Арлекин.

– Конечно, командами! – вмешался Буратино. – Ведь мы все вместе одна команда!

– Чего?! – одновременно воскликнули Арлекин, Артемон и Мальвина. Они повернули к Буратино удивлённые лица. Даже собаки наклонили головы, словно ожидая пояснений.

Но Буратино только похлопал деревянными веками и широко улыбнулся.

– Он имеет в виду, одна команда, как на корабле, – тихо сказал Пьеро.

– Вот именно! – Буратино звонко щёлкнул пальцами. – Вместе поднимаем парус, вместе прокладываем курс. Вместе поём моряцкие песни! Йо-хо-хо!

Он стал скакать по пустырю, громко притопывая и размахивая руками. Арлекин закатил глаза. Мальвина улыбнулась. Артемон отпустил собак, Симон и Мартин тут же бросились принимать участие в пиратском танце.

– Нас ветры несут сквозь солёную мглу. Вздымают наш чёлн на большую волну, – мрачно продекламировал Пьеро.

– Ну и куда же мы будем прокладывать курс этого нашего челна? – поинтересовался Арлекин, но уже без всякой злобы.

Буратино не успел ему ответить. Его слова заглушил глухой кашель. Это Дуремар наконец-то выбрался из задымлённого фургона. В одной руке он держал папку с бухгалтерской отчётностью. Другой рукой прижимал к груди банку со своими ненаглядными пиявками.

– Будем действовать строго по инструкции, – картаво сказал он. – Синьор Карабас нам чётко всё написал. Пункт «Сжигай!» мы уже выполнили. Теперь пора бежать.

Поздно вечером театральные повозки выехали из города. На облучке первого фургона сидел Дуремар, всё ещё перепачканный сажей и нервно прижимающий к себе банку пиявок. Рядом с ним пристроился Буратино.

Помощник Карабаса сильно нервничал. Ему казалось, что теперь и за ним должны явиться гвардейцы. И уже не руководителя театра, а его самого схватят под руки и поволокут в тюрьму. Дуремару хотелось сжаться, стать маленьким, тихим и незаметным. Но всё вокруг как будто назло старалось выдать его, всеми силами пыталось вывести на его след гвардейцев. Предательски громко звякала конская упряжь, цокали копыта по камешкам на дороге, громко тарахтели колёса фургонов.

Перед ними лежало Кастильское плоскогорье. Голое тёмное плато, которое в ночном свете казалось бесконечным морем. Вокруг ни скалы, ни леса, где можно было бы спрятаться. И только вдалеке – одинокие силуэты ветряных мельниц. Но даже они выглядели злобными и недовольными. Их неподвижные крылья казались поднятыми вверх руками великанов. Сейчас они схватят этими лапищами камень потяжелее и швырнут его в театральный фургон.

Бледный серп убывающей луны начал подниматься над горизонтом. И его светлые острые рожки неприятно напоминали и рога Торнадо, и клинок навахи Эль Чало.

Дуремар поёжился. Тут рядом с ним что-то пронзительно вскрикнуло. От испуга Дуремар чуть не свалился с повозки. Он дёрнул поводья на себя. Лошади захрипели – и прямо над ними пролетела маленькая ушастая тень.

– Тьйо-о-ов! Сплю-ю-ю! Сплю-ю-ю! – восклицала эта тень, растворяясь в ночной темноте.

Всего лишь сова-сплюшка. Дуремар обмяк на облучке. От пережитого страха он весь покрылся испариной. Из-за этого ему теперь стало особенно зябко в холодном ночном воздухе, и он поплотнее закутался в пальто.

Однообразно скрипели колёса фургонов, ритмично топали лошади. Лёгкий ветерок шумел в невидимой траве. Этот монотонный гул усыплял. И глаза у Дуремара слипались. Оно и неудивительно: столько переживаний за один день! Голова становилась всё тяжелее и тяжелее. Он уже не слышал шума ночного испанского плоскогорья. Ему почему-то виделся родной итальянский город… Вот открытая дверь дома… За ней…

– Смотри, смотри! – Буратино ударил его в бок деревянным локтем.

Дуремар дёрнулся и выпрямился. Потряс головой, приходя в себя.

Там, куда указывал Буратино, на небольшом пригорке замерла фигура. Дуремар мог поклясться, что на голове у неё странная шляпа, которую носят только солдаты Гражданской гвардии. Даже отсюда, с дороги, был виден блеск лакированной тульи.

– Гварде-е-ейцы, – простонал Дуремар. – Вон он, один, выследил нас и ждёт подмоги.

Его снова кинуло в жар. Получается, они сейчас едут прямо в лапы к своим преследователям. А что делать? Оставить повозки? Развернуться? Нет, это не поможет. Конные солдаты их быстро догонят. А если бросить повозки и бежать?

– А-ха-ха-ха! – вдруг захохотал Буратино. И снова ткнул Дуремара локтем. – Какие старательные люди. Они даже шляпу ему сделали!

Теперь, когда лошади подошли ближе, стало видно, что фигура, которую они приняли за гвардейца, – это всего лишь пугало, стоящее на краю кукурузного поля. На голове у пугала красовался старый глиняный горшок, на котором поблёскивала облупившаяся эмаль.

Вот уж повезло так повезло. Но лучше поторопиться, пока их действительно кто-нибудь не нагнал. Дуремар щёлкнул лошадей поводьями и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, прогоняя сон. Странно, но в холодном ночном воздухе почему-то чувствовались нотки фиалки. Очень слабые, но всё-таки различимые.

Дуремар обернулся, глядя поверх фургона, но ничего подозрительного не увидел. Ему мешали огни следующей повозки, которой управлял Арлекин. Решив, что фиалки ему приснились так же, как и родной город, Дуремар уселся обратно на облучок. Он так и не заметил, что за ним наблюдают два ярко-жёлтых и очень злых глаза. Какое-то странное существо, похожее на серо-зелёный комок пыли, держалось цепкими пальцами за стену фургона. Оно пристроилось под самой крышей, там, где фонарь, освещающий дорогу, отбрасывал густую тень. И если бы не запах духов его хозяйки, существо оставалось бы абсолютно незаметным.

Через несколько дней театральные повозки стояли во дворе заброшенного португальского монастыря. Весь путь из Испании Дуремар ломал голову, как спасти Карабаса. И вот его осенило: нужно нанять самого лучшего мадридского адвоката. А для этого нужны деньги. Но чтобы их получить, нужно новое ослепительное представление!

Дуремар собрал артистов на зелёной поляне. Когда-то здесь находился центральный монастырский двор, но теперь всё заросло. Воздух в Португалии был совсем не такой, как на Кастильском плоскогорье: густой, влажный, пахнущий сырой землёй, цветущим олеандром и лавром.

– Итак, быка у нас забрали, но нам нужен невероятный номер для выступления в Лиссабоне, – картаво объявил Дуремар. – Есть идеи, что это может быть?

Он строго посмотрел на артистов.

– Бу? – пожал плечами Арлекин.

– Ра! – подхватил Артемон.

– Ти! – продолжила Мальвина.

– Но! – добавил Пьеро.

– Ту-ту-ру-ту-ту-ту-ру! – пропел Буратино, настукивая ладонями по деревянным коленям. – У нас и без быка отлично получалось. В Афинах, в Риме…

– Нет-нет-нет, – прервал его Дуремар, выходя на середину двора и размахивая руками. – Представление «Бу» мы, разумеется, оставим. Но теперь оно будет подводить зрителя к гвоздю программы.

– К чему? – переспросил Артемон.

– К гвоздю! – пояснил Арлекин. – Нам раздадут гвозди, и мы будем заколачивать их во всё подряд. Грохот будет такой, что весь Лиссабон услышит!

– А вот и не тако-о-ой, – передразнил его Дуремар. – «Гвоздь программы» – это самое главное в представлении. Термин, который знают руководители и директора театров. Вам, рядовым артистам, не понять.

В общем, что бы ни предлагали актёры, Дуремар уже всё за них решил. Новым номером будет представление… с пиявками. Главную роль в нём, конечно же, исполнит владелец заветной банки с этими замечательными и крайне полезными для здоровья существами. Но и для Пьеро, Арлекина, Артемона и Мальвины предусмотрены свои задачи. Только для Буратино роли не нашлось. Потому что пиявки совершенно не интересовались деревянными артистами.

– Но помни, это ничего не значит, – с серьёзным лицом заявил Дуремар. – Ты не выступаешь в этом представлении, но играешь в другом. И вообще, деревянность – это самое важное качество артиста репертуарного театра. Об этом так часто говорил наш дорогой художественный руководитель!

При мыслях о Карабасе, который безвинно томился в мадридской тюрьме, голос Дуремара дрогнул, а на глаза навернулись слёзы. Ему пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. И даже помахать руками, чтобы успокоиться. В конце концов, сейчас не время раскисать! Нужно собраться, сделать грандиозное представление! И спасти любимого начальника!

Дуремар раздал всем задействованным актёрам листочки с их словами. Буратино же расположился на стволе упавшего дерева в тени монастырской стены. Рядом уселись три таракана. Алехандро порядком потрепало при спешном бегстве из Испании. И сейчас старик мечтал отдохнуть, наблюдая за утончённой театральной постановкой. Двое других тоже были не против поразвлечься.

Артисты в центре монастырского двора возились с пиявками. Тараканы и Буратино смотрели. Шло время.

Минут через пятнадцать Антон высказал своё мнение:

– Глупость какая-то!

– Да уж, – прокряхтел Алехандро. – Не думал, что скажу такое. Но мой запальчивый коллега прав. Постановка и правда оставляет желать лучшего.

– Думаете, надо им что-то другое репетировать? – нахмурился Буратино.

– Нет-нет, пусть с этим продолжают, – замахал лапками Антон. – Может, что-нибудь смешное всё-таки получится!

– Но вам, синьор Буратино, я бы рекомендовал прогуляться, – Алехандро указал тростью на руины вокруг. – К сожалению, артисты труппы всё ещё остаются в тени достопочтенного руководителя театра. И никак не решатся проявить себя. Но вы-то, синьор, вы обязательно сможете и должны демонстрировать самостоятельность. Используйте для этого любую возможность. Вот, например, здесь. Познакомьтесь с местной историей. И географией. Это пригодится вам в школе.

– Ой, как здорово, – захлопал в ладоши Буратино. – И это поможет мне стать врачом или адвокатом?

Алехандро задумался, а Антон в преувеличенно отчаянном жесте хлопнул себя лапкой по лбу.

– Ну чего ты голову себе раньше времени забиваешь? – он подтолкнул Буратино к каменной лестнице, поднимавшейся на крепостную стену. – Иди, наслаждайся видами. Люди за это огромные деньги платят. Билеты на поезд, извозчик до руин и обратно. А у тебя уже всё готово.

Буратино послушно поднялся по лестнице. Сверху стену закрывала полуразвалившаяся галерея. Плющ так плотно её оплёл, что солнечный свет сюда почти не проникал. Буратино пробрался меж обвалившимися деревянными балками и оказался перед невысоким проёмом в стене. Это был вход в башню. От него начиналась узкая винтовая лестница. Карабкаться по ней пришлось долго, но в конце концов Буратино выбрался на верхнюю площадку. Отсюда открывался замечательный вид на изумрудно-зелёную долину и красные черепичные крыши Лиссабона вдали. Буратино не знал, насколько хорошо это познакомит его с историей и географией, но уже очень хотел рассказать об этих видах папе Карло. Надо старательно всё-всё запомнить, а потом нарисовать картинку для письма.

Он высунулся между двумя каменными зубцами, чтобы получше рассмотреть деревенские дома в долине. Его движение спугнуло маленькую пурпурно-чёрную птичку. Та вспорхнула и уселась на один из зубцов, нервно покачивая хвостом.

– Ой, простите, синьорина птица, я вовсе не хотел вас пугать.

Но она не стала дослушивать, сердито чирикнула, подпрыгнула и, резко взмахивая крыльями, скрылась за монастырской стеной. Из крыла птички выпало крошечное пурпурное перо и закружилось в воздухе. Буратино поймал его на ладонь. Вот это удача! Он обязательно вложит это перо в конверт и отправит папе! Пусть Карло тоже посмотрит, какие красивые птицы водятся в Португалии.

Буратино боялся помять это нежное перо, поэтому так и держал его на раскрытой ладони. Он спустился по винтовой лестнице, но свернул не в разрушенную галерею, а вышел в низкий каменный зал. И тут случилось несчастье! Порыв сквозняка подхватил лёгкое пёрышко и сбросил с ладони. Буратино погнался за улетающей пурпурной точкой. И уже почти догнал, но прямо перед его носом её схватили когтистые оранжевые пальцы.

– Скр-р-р-ри-и, ск-к-к-кри, фьюсьс-с-с-с.

Буратино отшатнулся. Фальцет пялился на него огромными жёлтыми глазами. Он прижал к груди лапу с добычей и медленно отошёл на пару шагов назад.

– Фьюсьс-с-с-с, фьюсьс-с-с-с.

Фальцет отступил ещё чуть дальше. Он настороженно оглядывался.

Из темноты в глубине зала показалась Де Ладонна. Её длинное платье шуршало по полу. Зверёк подбежал к ней, но забираться на плечо не стал, а мелким шажками засеменил рядом.

– Удивительно, в каких интересных местах мы встречаемся, – графиня подошла к Буратино. Фальцет у её ног кривлялся и размахивал пером.

Буратино попытался выхватить перо, но обезьяна каждый раз оказывалась быстрее и успевала убрать лапу.

– Скр-р-р-ри-и, ск-к-к-кри! – злобно-торжествующе трещала она.

– Как вижу, ты продолжаешь собирать коллекцию? – безэмоционально спросила графиня тихим хрипловатым голосом.

– Скажите ему, чтоб отдал! Это для папы! – рассердился Буратино.

– Фальцет! – приказала Де Ладонна.

Обезьяна тут же прекратила трещать и быстрым движением разорвала перо на отдельные пушинки.

Буратино онемел от такой неожиданности.

– Ах, какая жалость, – холодно заметила графиня. – Буратино, я должна извиниться перед тобой за эту глупую обезьяну, поэтому в качестве компенсации предлагаю взглянуть на жемчужину моей коллекции. Очень редкую и очень ценную вещь, которую можно увидеть только в этих развалинах.

Не ожидая ответа, она развернулась и пошла обратно в тёмную часть зала. Фальцет, мерзко свистя и пощёлкивая, побежал следом.

Буратино ужасно разозлился на них обоих. Но в то же время ему было интересно: что это за редкость такая? А вдруг именно она помогает стать хорошим врачом или адвокатом? Ведь тараканы не зря рекомендовали ему всё-всё тут внимательно осмотреть. Наверняка это пригодится в учёбе. А папа Карло очень хотел бы, чтобы его сын учился. И закончил сначала школу, потом университет, а потом сделался врачом или адвокатом. А может, с этой редкой вещью можно стать кем хочешь даже без университета?

И Буратино побежал за графиней.

Они прошли через несколько залов и коридоров и оказались на широкой лестничной площадке, где стоял обычный деревянный ящик. Де Ладонна остановилась возле него, как будто это и было сокровище. Но ящик ничем не отличался от любых других, тех, в которые складывали глиняную посуду или безделушки на блошином рынке. Разве что размеры у него были побольше.

– А где же редкая вещь? – Буратино повертел головой.

– Ты ещё не догадался? – тихо спросила графиня. – Редкая вещь – это ты.

Она мягко толкнула его. Буратино споткнулся о высокий борт ящика и упал внутрь. Тут же чьи-то крепкие руки опустили над ним деревянную крышку.

Бам-бам-бам.

Бодро стучал молоток, забивая гвозди. Буратино попытался отпихнуть крышку и выскочить наружу, но те, сверху, работали быстрее.

– Готово, сеньора, – сказал грубый мужской голос.

– Несите в повозку. Только аккуратно, – тихо ответила графиня.

– Вы что? Вы куда? Я не вещь! Я артист! Я сын папы Карло! Пустите! – Буратино колотил изо всех сил по стенкам и крышке ящика, бил ногами по его дну. Но людям снаружи было всё равно.

Ящик качнулся. Буратино понял, что его поднимают. Он покатился от одной стенки к другой. Потом обратно. Наконец подручные графини выровняли свою ношу и стали спускаться по лестнице. Свет, пробивавшийся сквозь щели между досками, прыгал и танцевал, как будто кто-то зажёг свечу и водил перед ней рукой. Затем пляска света сменилась ровным сиянием. Ящик вынесли на улицу.

Буратино услышал фырканье лошадей. Скрип колёс. Вдруг что-то глухо стукнуло по крышке. Одну из щелей накрыло тенью.

– Кх-к-к-к-кх-х! – противно затрещало из этой щели.

– Ну-ка, брысь, – рявкнул мужской голос.

Обезьяна спрыгнула. Люди, которые несли ящик, подняли его и закинули на повозку. Буратино ударился головой о стенку.

– Брезентом его накройте. От чужих глаз, – сказал всё тот же голос.

И тут стало совсем темно.

По крышке ящика что-то шуршало. Нет, это был не Фальцет. Казалось, какой-то металлический жук старается прогрызть в доске дырку.

И вдруг – БУМ! Высунулось блестящее железное жало. И тут же исчезло, оставив круглое отверстие размером с яблоко.

– Тук-тук-тук, – к отверстию приблизилась маска графини. Видимо, Де Ладонна держала в руках зажжённую лампу, потому что на фарфоровых изгибах маски блестели язычки пламени.

Графиня попыталась вглядеться в темноту в глубине ящика. Потом чуть отклонилась и поднесла лампу прямо к дыре, которую только что просверлила.

– Эй-эй, – позвала она. – Надеюсь, они не испортили тебя в дороге? Это бы сильно нарушило мои планы.

Буратино повернул голову. От этого движения внутри ящика мелькнула тень, и графиня тут же отошла в сторону.

– Вижу, с тобой всё в порядке. Это хорошо. Потому что я тут собрала кое-какую информацию. Всё-таки не каждый день встречаешь живую деревянную куклу.

Де Ладонна засмеялась. Впервые за всё то время, что Буратино её знал. Смех был тихий и неприятно высокий, как будто пищала испуганная летучая мышь.

Где-то рядом с графиней скрипел Фальцет. Видимо, старался поддержать хозяйку в её веселье.

Буратино выглянул в отверстие. Отсюда было видно просторный зал, в дальней стене которого тускло светился большой витраж. Поблёскивали какие-то витрины и стеклянные пузыри, похожие на большие перевёрнутые стаканы. Буратино не успел их как следует разглядеть, потому что перед ним вновь появилась Де Ладонна и заслонила собой всё. Она подкатила к ящику столик, на котором лежала раскрытая книга в кожаном переплёте и огромная блестящая пила с острыми зубьями.

– Знаешь, – графиня повертела в руках пилу и указала ей на разворот книги. – Мне бы хотелось, чтобы ты послушал одну легенду. Там как раз про тебя. Она звучит немного витиевато. Но поверь мне, это очень важно для нас обоих.

– Дальше там скучное описание ритуала. Но как видишь, общий смысл прост и понятен, – графиня захлопнула книгу. – Нужно всего лишь раздобыть этот самый золотой ключик, а потом распилить тебя.

Буратино ошарашенно молчал. Кажется, его деревянность, лучшее качество артиста, как говорил Карабас, и то самое качество, которое так часто заставляло его чувствовать себя одиноким и несчастным даже среди друзей, теперь станет причиной его гибели?!

Но Де Ладонна воспринимала его молчание как должное. Как знак уважения. Ведь ей так хотелось поделиться своим невероятным планом. Вот она нашла манускрипт. Нашла волшебного деревянного мальчика. Не хватало только золотого ключа. Удивительно, но она отыскала и его! Нужный ей предмет – это, без сомнения, королевская подвеска «Сердце Португалии». Драгоценность шестнадцатого века, отлитая из редкого сорта золота, который уже нигде не добывают. Её украшают пять крупных каплевидных бриллиантов. Подвеска символизирует собой ключ к морским просторам, без которого существование Португалии было бы невозможным. Короли надевают её только по особым случаям. Десятки лет эта драгоценность может пролежать в сокровищнице под замкóм. Но именно сегодня король придёт с ней в оперный театр. Там соберутся послы разных стран, поэтому важно продемонстрировать им древний символ португальского могущества.

Правда, у короля ничего из этого не получится. Потому что графиня украдёт подвеску. Так же, как она украла множество других вещей для своей коллекции. И вот прямо сейчас похитила Буратино.

Она вновь засмеялась своим противным смехом. И снова Фальцет скрипел вместе с ней.

Вдруг её смех прервался. Фарфоровая маска приблизилась к отверстию в деревянном ящике. Казалось, графиня хочет повнимательнее рассмотреть своего пленника. Она недовольно покачала головой. И холодно сообщила, что Буратино единственный, кого она вообще-то не хотела похищать. Думала, что он сам придёт к ней. Ради этого пришлось даже упечь Карабаса в тюрьму. Увы, противный мальчишка всё равно не понял, что от него требуется, и сбежал из Мадрида. Но теперь это уже совершенно не важно. Раньше Де Ладонна мечтала получить самую удивительную вещь в мире, жемчужину своей коллекции, живую куклу, единственную и неповторимую. А теперь она получит кое-что получше. С помощью магических опилок она воссоздаст саму себя. И сама станет самой удивительной в мире.

– Сейчас ты звезда и сияешь на сцене, – холодно проговорила графиня. – Но очень скоро я будут сиять в тысячу раз ярче. С моими талантами и твоей волшебной силой я стану такой, что от меня уже невозможно будет отвернуться. Весь мир будет смотреть только на меня.

– Но это невозможно! – закричал Буратино. – Нет никаких опилок! Просто папа Карло очень-очень хотел сына, поэтому появился я. И он меня очень любит. Таким, какой я есть! А у вас ничего не получится!

– Какой же ты всё-таки деревянный, – тихо ответила графиня. – В этом мире никто никого не любит. Дело лишь в том, что мы все слишком слабые и нам необходимы помощники. Поэтому мне приходится возиться с тобой, или с Фальцетом, или с Эль Чало. Но скоро всё это будет не нужно. Никто из вас не будет мне нужен, когда я стану совершенной!

Она наклонилась к отверстию в крыше ящика. В руках графиня держала большую пробку. Она приложила её к отверстию. Туговато, но входит. Графиня постучала по пробке, забивая её поглубже. В ящике стало темно.

– Посиди пока так, – прошелестел хрипловатый голос, приглушённый стенкой ящика. – Я отлучусь по делам. Потом заеду в оперу за золотым ключиком, а в полночь вернусь и займусь тобой.

Глухо стукнул каблук. Видимо, графиня отошла на шаг, но остановилась.

– Фальцет! – сказала она так же негромко. – Пойдём со мной. В оперном театре мне потребуется твоя помощь.

Буратино не слышал, как графиня вышла из зала, как взяла саквояж с инструментами, необходимыми для ограбления, и как положила его в чёрный двухколёсный экипаж. Он не слышал, как двигался Фальцет: злобный комок серо-зелёной пыли. Он не сразу пошёл за Де Ладонной, а притаился за одной из больших витрин. Графиня забыла здесь керосиновую лампу, и под её вытянутым стеклянным колпаком всё ещё плясало голубоватое пламя.

Когда стих шелест платья Де Ладонны, длинная рука с когтистыми оранжевыми пальцами ухватилась за ручку лампы и с силой швырнула её в сторону ящика, в котором заперли Буратино. Лампа ударилась о деревянный стенд с коллекционными манускриптами. Колпак разбился. Из-под фитиля потёк и тут же загорелся керосин. Огонь с громким треском поднялся по торцу стенда.

– Скр-р-р-ри-и, ск-к-к-кри. Фьюсьс-с-с-с.

Фальцет неспешно побежал к выходу из зала. Теперь ему уже ничего не угрожало. Скоро эта болтливая деревянная кукла сгорит вместе со своими волшебными опилками. А без них графиня не сможет провести ритуал. Она не станет совершенной и по-прежнему будет нуждаться в помощи Фальцета. А значит, будет любить своего зверька и держать его при себе.

Коллекция редкостей Де Ладонны как будто специально была создана для того, чтобы рано или поздно её кто-то поджёг. Всё здесь такое древнее и сухое, что загорается от малейшего язычка пламени. И вот уже полыхают шкафы, лопаются от жара стёкла, трещат в огне страницы древних манускриптов.

Сквозь щели между досками в ящик Буратино вполз едкий дым. Вот так артист и сгорит здесь вместе со всеми этими чудищами и чучелами. Звать на помощь бесполезно. И выбраться невозможно.

Буратино тщетно толкал пробку в крышке. Та не поддавалась. Он крутился, вертелся и лягался. Из доски на боковой стенке вывалился сучок, но это не помогало: слишком маленькая там была дырка.

– А что бы сейчас сделали друзья? – Буратино в отчаянии стучал себе по лбу.

Когда горели занавески в фургоне Карабаса, Мальвина залила всё водой из ведра, но где же здесь возьмёшь ведро? И как до него дотянешься? Нужно ещё что-то. Что они там говорили? «Помнить о сверхзадаче. Держать темпоритм. Разбираться, о чём сцена. Находить физическое действие». Точно, вот оно! Нужно придумать какое-то действие. Буратино вспомнил, как Арлекин забирался в сундук, который они возили в своём фургоне. Этот же трюк он потом показывал прачке, когда улёгся в корзину для белья. Артист подходил к сундуку и, вот так размахивая руками и ногами, ловко укладывался внутрь и захлопывал крышку. А если сделать всё то же самое, только наоборот? Может, крышка и откроется?

Буратино начал усердно дёргать руками и ногами в тесном ящике. Тот немного качнулся, но крышка осталась на месте. Только дыма внутри как будто стало больше. Тогда Буратино снова стал дёргать руками и ногами. И снова.

Ящик раскачивался, раскачивался – и грохнулся набок!

Буратино ударился головой о доски. Но ящик так и не открылся. Зато от удара во время падения из его крышки выскочила пробка. И теперь было отлично видно, что пожар уже совсем близко. Пол вокруг усеивали осколки лопнувших от жара стеклянных дверец. Пламя сверкало на битом стекле и отбрасывало тысячи оранжевых искорок. Из-за яркого огня внутри ящика стало светлее.

– Ай-ай-ай! – Буратино молотил кулачками по доскам. – Я же сгорю тут, как сосновая щепка! Что бы сейчас сделал папа? Ведь он мастер работать с деревом.

Буратино вспомнил родную каморку. Верстак Карло. Его большие молотки и молоточки, резцы и стамески разных размеров. Вот папа проводит рукой по распиленному бруску, показывает расположение древесных волокон. Вот снимает стружку и регулирует нож рубанка. Мажет клеем ножку сломанного стула. Объясняет, как правильно чинить деревянные вещи.

Буратино поморщился. Вокруг него ревело пламя. Но там, в этой крошечной итальянской каморке, происходит что-то важное. Папа рассказывает что-то такое, что обязательно пригодится его сыну.

– Смотри, – Карло вертит в руках доску. – Мы отрежем с этого края. Потому что с другой стороны, видишь, сучок. Со временем он высохнет и вывалится, а доска в этом месте станет совсем тоненькой и сломается. И люди расстроятся. А я не хочу, чтобы они расстраивались. Я хочу, чтобы моя работа приносила радость…

БАМЦ!

Стекло лопнуло где-то совсем рядом.

Ц-ц-ц-ц-ц.

Посыпались осколки.

Буратино завертелся внутри ящика. Теперь-то он точно знает, что делать. Вот оно, то место, где вывалился сучок из доски. Буратино упёрся в него деревянными коленями и принялся давить что есть силы.

Хрясь!

Доска лопнула и разошлась на две неравные части. В открывшуюся щель уже можно высунуть руку. Буратино пошатал короткий обломок и вывернул его вместе с изогнутым гвоздём. Теперь у него был инструмент. Этим обломком, как ломиком, надо поддеть другую доску. Потом надавить что есть силы плечом…

Чванк!

Выскочил гвоздь из дерева, и вторая доска зашаталась.

Буратино выкатился в дыру, проломленную в торце ящика. Но бежать ему было некуда. Огонь подступал со всех сторон. Лишь пара ближайших шкафов ещё не была объята пламенем. Гудел раскалённый воздух. Звякали прибитые к потолку цепи. На этих цепях висели большие стеклянные пузыри, внутри которых плавали жутковатые мумии русалки, зубастого дельфина с клешнями и акулы с тремя головами.

Буратино, оттолкнувшись обломком доски, как гимнаст шестом, запрыгнул на высокий шкаф. Затем схватил с его полок всё, что попадало под руку. Какие-то бусы, ржавый кинжал, блестящий камень, похожий на угловатое яйцо. Всё это он принялся бросать в стеклянные пузыри.

Бумц! Бамц! Тыщ!

От удара камня по стеклу под русалкой забегали трещины. Они множились, ветвились. И вдруг…

Ба-а-а-ах!

Поток воды ринулся из пузыря в зал.

Оглушительно зашипело гаснущее пламя, и всё заволокло белым дымом.

Буратино так и стоял на шкафу, когда дым немного рассеялся и вдруг стало видно тёмные фигуры у входной двери. Их было много. Двуногие и четвероногие, они медленно шли вглубь зала. Похоже, какие-то чудища из коллекции Де Ладонны ожили из-за пожара: нагрелись слишком сильно и пробудились от столетнего сна.

Буратино спрыгнул на пол. Под ногами предательски хрустнуло стекло.

– Буратино? – позвал голос, удивительно похожий на Мальвинин.

Неужели те существа смогли его скопировать? Буратино не стал ждать – чего ещё выдумают эти монстры – и бросился бежать.

Но на него уже летели две мохнатые тени. Симон и Мартин с громкими визгами повалили артиста на спину – и давай лизать его деревянное лицо горячими языками. А через секунду и остальные – Мальвина, Пьеро, Артемон и Арлекин – бросились его обнимать, радуясь, что наконец-то нашли.

Оказывается, когда Буратино – по совету тараканов – осматривал развалины монастыря, Дуремар придумывал всё новые и новые подробности для номера с пиявками. В конце концов получился не то чтобы «гвоздь программы», но точно представление, которое зрители не забудут. Арлекин с хохотом описывал лицо Дуремара. Тот насадил на себя столько пиявок, что стал похож на какого-то призрачного пирата с чёрной скользкой шевелящейся бородой.

В итоге Мальвине пришлось делать для Дуремара компрессы, заваривать успокаивающий чай и бинтовать его искусанное лицо. От таких творческих переживаний временный руководитель театра свалился без сил. А после процедур и вовсе заснул крепким сном. И вот тут-то Пьеро и заметил, что Буратино нигде нет.

Они осмотрели весь монастырь и наткнулись на странные следы, как будто какие-то люди и повозка были здесь совсем недавно. Арлекин дал Симону и Мартину понюхать сценический костюм Буратино. Они долго искали, дважды сбивались со следа. И вот пришли сюда.

Как же Буратино был рад снова увидеть друзей! А те совсем не могли понять, почему он оказался в этом мрачном особняке.

– Здесь так много печальных образов, – Пьеро указал на витраж с изображением увядающих лилий.

– Чем-то на театр похоже, – предположил Артемон. – Столько свободного места. А вон там могла бы быть сцена.

Театр! Буратино аж подпрыгнул. Им срочно нужно в оперный театр. Ведь прямо сейчас графиня собирается украсть королевскую подвеску!

Но друзья как-то сразу погрустнели. Ведь у них ничего не получится. Они всего лишь актёры, им никто не поверит. Попытаются спасти короля, а в итоге стражники арестуют их самих. Вон, гвардейцы запросто скрутили Карабаса, а он, вообще-то, заслуженный деятель искусств.

Буратино даже задохнулся от возмущения. Как же так! Они же играют лучшее представление в Европе! И сейчас уж что-нибудь точно придумают. И не нужен им ни руководитель, ни кто-то ещё, они могут справиться и сами. Пьеро сыграет подходящую музыку, да ещё и песню споёт. Он их и так много знает, а если нужно, то сочинит новую. Артемон покажет номер с собаками. Арлекин пройдёт по канату. А Мальвина придумает, как им лучше всё это организовать, чтобы получилось так красиво, что зрители просто замрут с разинутыми от удивления ртами, а потом как начнут хлопать. Да так громко, что у актёров даже уши заложит от этих аплодисментов.

Буратино внимательно посмотрел на друзей.

– Ну… Не уверен насчёт аплодисментов. Но почему бы и не попробовать, – пожал плечами Пьеро.

– Нам нужен план! – хлопнула в ладоши Мальвина.

В небе на Лиссабоном только появлялись первые бледные звёзды, а Национальный оперный театр уже сиял огнями. К строгому зданию с бело-жёлтым фасадом и тремя высокими входными арками подъезжали дорогие экипажи. Свет газовых фонарей отбрасывал зыбкие блики на их лаковые крыши. Хлопали двери и дверцы, выпуская накрахмаленную и затянутую в корсеты публику. В густом и тёплом воздухе смешивались ароматы духов и пудры, горячего масла от уличных лотков и влажного, едва ощутимого дыхания реки Тежу.

Внутри театра царило ослепительное великолепие. Пять ярусов золочёных лож поднимались к расписному куполу зала, как слои в огромном торте на королевских именинах. Мерно гудели голоса, шуршал малиновый бархат, сверкали драгоценности. Зрители рассаживались на свои места. Свободных кресел оставалось всё меньше и меньше. И только одна ложа, та, что располагалась прямо под гербом Португалии, до сих пор была пустой. А ведь именно там сегодня должен был сидеть король с подвеской в форме золотого ключа.

Де Ладонна мрачно смотрела на пустые королевские места и барабанила пальцами по подлокотнику. Внутри неё всё горело от ярости. Эта подвеска, «Сердце Португалии», нужна ей больше всего на свете! Фальцет, чувствуя настроение хозяйки, спрятался под креслом и не издавал ни звука.

Графиня немного наклонилась, коснулась рукой саквояжа с инструментами, словно хотела убедиться, что он действительно там. Обычно она так не делала. Не совершала таких бессмысленных жестов. Лишняя суета только портит работу. А Де Ладонна в каждом своём шаге была абсолютно уверена. Но сегодня… Именно сегодня почему-то всё шло не так.

Она выдохнула и сцепила пальцы рук. Согласно плану ограбления нужно было бросить дымовой пакет ещё три минуты назад. Но это если бы «Сердце Португалии» уже находилось в театре. А его всё ещё не было!

Невозможно поверить, чтобы король опаздывал на представление. Тем более такое важное для него. Для всей страны.

Впрочем, это всего лишь означало, что ограбление немного сдвинется по времени. Чуть позже придут гости, немного позже начнётся представление. Только и всего.

Де Ладонна крепче стиснула пальцы. Каждая секунда этого бессмысленного ожидания была для неё пыткой. Она уже представляла себе ритуал. Ключик. Волшебные опилки. Сегодня в полночь, самое позднее – завтра утром всё будет закончено.

На сцене за тяжёлым вишнёвого цвета занавесом что-то гулко звякнуло. Похоже, там тоже нервничали. Сегодня должен был выступать итальянский тенор[22]. Мировая знаменитость. Со всей Европы съехались желающие его послушать. Многие из них были очень и очень влиятельными людьми. Так что перед директором театра сейчас стоял крайне неприятный выбор. Задержать представление – значит оскорбить этих статусных гостей. Начать вовремя – оскорбить своего короля, который до сих пор почему-то не приехал. В общем, тот самый случай, про который обычно говорят «оба варианта худшие».

Однако это уже выходило за все возможные рамки. Графиня нервно притопнула ногой по мягкому ковру. Возможно, всё дело в том, что сегодняшняя цель – главная в её жизни. Поэтому всё получается не так просто. Не сразу. Но обязательно получится.

А тем временем волнение начало просачиваться и в зал. Гости щёлкали крышками карманных часов, поглядывали на циферблаты. Сначала это были одиночные жесты, как будто между делом. Но они повторялись всё чаще и чаще и уже с явным раздражением. Где-то раздавались нервные смешки. Где-то – возгласы недоумения.

Де Ладонна вцепилась в подлокотники и поглубже вдавила себя в кресло. Ничего. Они просто перенесут концерт. Всё получится.

И вдруг: хлоп!

У неё за спиной мягко прикрыли двери. Освещение в зале поблёкло. Пропал блеск бриллиантовых украшений. И вот стало совсем темно. Заиграл оркестр. Для графини он звучал как похоронная мелодия. Она ошиблась. Представление уже начинается. Больше никого не ждут. Король не приедет. И ничего уже не получится.

За два часа до того, как в Национальном оперном театре подняли занавес, Буратино, Арлекин, Пьеро, Мальвина и Артемон приступили к исполнению своего плана. Симон и Мартин помогали им как могли.

Идея была простая: если король с его драгоценной подвеской не попадёт в оперу, то и графиня ничего украсть не сумеет. А потом «Сердце Португалии» снова вернут под надёжную охрану. Спрячут в десять сейфов и запрут на сто замков. Так что добраться до него будет совершенно невозможно. А если не будет драгоценного ключика, то от Буратино графиня быстро отстанет.

В общем, оставались сущие мелочи: направить королевский экипаж по ложному пути, а потом где-нибудь его задержать, изобразив уличный театр. Конечно, в любой момент их могла заметить королевская стража и тут же арестовать. Но если сразу думать о плохом, то ничего вообще не получится.

Для начала нужно было найти подходящее место, чтобы перекрыть дорогу. Арлекин влез на фонарный столб и, как матрос, который дежурит на мачте корабля, стал осматривать город. Лучше всего для их плана подходила большая овальная площадь. Пять улиц сходились на ней в узел. Значит, там и надо встречать кортеж.

Король, королева, двое их детей и важный государственный министр ехали в закрытом экипаже. Министр, не теряя времени, рассказывал королю о важных иностранцах, которые будут сегодня в опере. Кто чем полезен, с кем и о чём стоит поговорить. Во время разговора он постоянно косился на «Сердце Португалии». Ключ на лазоревой атласной ленте хорошо сочетался с костюмом короля. Министр сам подбирал монарху образ на вечер и строил большие надежды на драгоценную подвеску. Всё-таки это символ богатства и процветания их страны. На зарубежных гостей это должно произвести впечатление.

Вдруг экипаж остановился. В дверь постучал капитан королевской стражи. Он сообщил, что впереди на дороге затор. Трамвай столкнулся с телегой угольщика. Та, в свою очередь, сбила повозку с капустой, и она влетела в цветочный ларёк. В общем, такое началось, что разбирать будут весь вечер. А сейчас надо ехать в объезд.

– Ну что ж… – важно кивнул король.

– Нет-нет-нет, – сердито замахал пальцем министр. – Никаких объездов. У нас чрезвычайно серьёзное мероприятие. Нельзя отклоняться от маршрута! Ну-ка, дайте мне взглянуть лично.

Капитан кивнул кучеру, и королевский экипаж подъехал к перекрытой части улицы. Там стоял Арлекин с двумя факелами в руках. Он то указывал ими направо от себя, на объезд, то начинал жонглировать, запуская в воздух огненное колесо. Позади него и правда высилась перевёрнутая телега и виднелась пара кочанов капусты. Всё это Арлекин одолжил на овощном рынке, применив свою актёрскую магию и личное очарование.

– В чём дело? – строго спросил министр, высовываясь из экипажа.

– Катастрофа, суа маэста[23], – с поклоном ответил Арлекин, приняв его за короля. – Работы уже ведутся. О результатах сообщим в установленные законом сроки.

– Хм, – министр залез обратно в экипаж. Он так любил все эти бессмысленные чиновничьи фразы про сроки и работы и так часто сам вписывал их в документы, что сейчас, едва услышав такое от Арлекина, тут же ему поверил. – Дело серьёзное, – вздохнул министр. – Придётся в объезд.

Король только пожал плечами.

– А почему в нашей столице движение регулирует итальянец? – спросил он, когда экипаж повернул и проехал мимо Арлекина.

– Процветающая экономика, ваше величество, – уверенно ответил министр. – Со всей Европы едут к нам на заработки.

На следующем большом перекрёстке королевский кортеж встречал Пьеро. Он показал капитану стражи обтрёпанную карту, рассказывая про аварию на водопроводе. Будто дальше по маршруту улицы настолько затоплены, что лучше свернуть прямо здесь. Ехать придётся чуть дольше, зато по сухой мостовой, а не по пояс в воде.

Так король всё дальше уезжал от оперного театра. И от графини, которая поджидала его там со своим саквояжем.

И вот кортеж въехал на треугольную рыночную площадь. Тут артисты организовали импровизированную сцену. Две телеги сдвинули вместе и набросили на них яркие ткани, которые удалось взять на время у местного старьёвщика. Специальное освещение придумывать не пришлось. На углу площади высилась старая пожарная каланча. Сейчас её не использовали, и двери заколотили. Но на её смотровой площадке разместили большой, похожий на прожектор фонарь, который должен был освещать рынок.

Вместо пианино перед сценой поставили несколько перевёрнутых бочек. Буратино колотил по ним, настукивая мелодию представления «Бу». Арлекин, Пьеро, Мальвина и Артемон торопились занять свои места.

Капитан стражи сделал знак солдатам, те взялись за винтовки, целясь в подозрительных незнакомцев. Но министр уже высунул руку в окно и строго погрозил им пальцем, требуя, чтобы прекратили. Капитан кивком скомандовал: «Отбой».

– Похоже, иностранные гости привезли для вас сюрприз, – министр подобострастно улыбнулся королю. – Итальянский театр. Придётся смотреть. Иначе гости обидятся.

Графиня не смогла бы собрать такую большую коллекцию редкостей, если бы у неё не было связей в самых разных кругах. Эти знакомства пригодились ей и сейчас. Исчезновение королевского кортежа недолго оставалось в тайне. Покинув оперу, Де Ладонна покружила по тёмным улицам Лиссабона. И скоро нашла нужных людей. А эти люди отправились к другим людям. Те поинтересовались там, спросили тут. И вскоре графине передали скомканную записку с адресом, где она может найти и короля, и его подвеску.

Де Ладонна прибыла на площадь, когда зрители уже аплодировали артистам. Важный министр благодушно улыбался: представление, которое они сейчас посмотрели, было свежо и талантливо. А это значит, иностранцы старались показать своё уважение. Выбирали самых лучших артистов и самую интересную постановку.

Буратино, Пьеро, Арлекин, Мальвина и Артемон склонились в общем поклоне.

Тут-то графиня и бросила свои дымовые пакеты.

Пум! Пум!

Мгновенно треугольную площадь заволокло молочно-серым туманом. Но, в отличие от настоящего, он был сухим и каким-то горьким на вкус. Словно целый мешок полыни растолкли в порошок.

Важный министр закашлялся. Где-то рядом с ним кашлял король, но его не было видно в дыму. Капитан стражи, прикрывая лицо батистовым платком, прокричал:

– К бою!

Невидимые в молочной пелене, звякнули винтовки солдат. Шатаясь, министр пошёл в эту сторону, но что-то ему мешало. Какая-то ветка. Он попытался отвести её рукой, но та не поддавалась.

Когда дым немного рассеялся, министр увидел, что прямо в его дорогой костюм упирается винтовочный ствол. Это его он ошибочно принял за ветку. Солдаты окружили короля плотным кольцом, выставив во все стороны оружие.

Министр оказался снаружи этого кольца, а король и капитан стражи – внутри. В высоко поднятой руке капитан держал обнажённую саблю. В луче прожектора, установленного на каланче, её клинок казался полосой ледяного света.

Всё это выглядело очень величественно. На груди короля искрились бриллианты «Сердца Португалии». Блестели эполеты капитана. Сверкали два жёлтых глаза существа, которое карабкалось по спине капитана к заветной подвеске.

– Буратино! – вдруг закричали на сцене.

Все обернулись на этот крик. И министр, и король, и капитан.

– Она схватила Буратино! – Мальвина указывала на графиню.

Та шла через площадь, держа в одной руке чёрный зонт-трость, а в другой – что-то, напоминающее вязанку дров. Между плотных узлов в одном месте торчал длинный нос Буратино. В другом – кончик его колпака.

– Кх-к-к-к-к-кх-х! Ц-ц-ц-цыц-ц-ыц!

Фальцет одним быстрым движением сдёрнул с короля подвеску, оттолкнулся от плеча капитана и перепрыгнул на брезентовый навес рыбного лотка.

Тут уж все обернулись к королю.

– А ну, стоять! – дико проорал очень важный министр и прыгнул за обезьяной. Он не дотянулся, успел схватить только край навеса и рухнуть вместе с ним, сорвав брезент с деревянной рамы.

Фальцет свалился следом, но в последнюю секунду сумел ухватиться одной лапой за раму. Второй лапой он раскрутил подвеску на лазоревой ленте и швырнул её графине. Сверкая бриллиантами, «Сердце Португалии» пролетело над всей площадью. И тут же оказалась в руке, обтянутой чёрной перчаткой.

Де Ладонна набросила ленту на шею, вновь подхватила Буратино и побежала к экипажу.

– Огонь! – скомандовал капитан, опуская саблю.

Кланц! Кланц!

Пули ударили в борт экипажа, вороные вздыбились и рванули с места.

Графиня так и не успела заскочить в экипаж. Она резко развернулась и побежала к каланче.

Фальцет скаканул следом, но Арлекин на лету сбил его и прижал к земле огромным сачком, который использовал продавец рыбы.

– Кх-к-к-к-к-кх-х! – злобно трещала обезьяна, раздирая сетку сачка когтистыми лапами.

БАМ!

Фальцета накрыли тяжёлым деревянным ведром.

– Для надёжности, – Пьеро отпустил ведро и похлопал по его донышку.

Де Ладонна уже стояла у каланчи. Она раскрыла зонт и подняла его над головой. Ткани на нём не было. Только тёмное кружево металлических спиц. Графиня нажала на кнопку. Пам! Верх зонта, как абордажный крюк, залетел на каланчу. Де Ладонна поставила ногу в изогнутую дужку-ручку, покрепче прижала к себе связанного Буратино и снова нажала на кнопку. Ш-Ш-Ш-Ш. Тонкий металлический тросик поднимал их на самый верх. Туда, где светился фонарь-прожектор.

– Целься! – скомандовал капитан.

– Стойте! – крикнул министр, пытаясь выпутаться из брезентового навеса. – Не стреляйте. Вы можете испортить подвеску, – ему наконец удалось освободиться и встать. – Или попадёте в заграничного артиста. А это международный скандал!

Солдаты опустили винтовки и побежали выламывать заколоченные двери каланчи. Но старые двери не поддавались.

– Да они так целый год возиться будут! – воскликнул Арлекин. Он рылся среди вещей, которые оставили торговцы, надеясь найти хоть что-то полезное. Бочка из-под селёдки, прутья от рассыпавшихся корзин, тележка с сеном для ослика, метёлки, фартуки, сточенная подкова, запасное колесо, складной стул… Наконец, ему попался моток верёвки. Он привязал к нему старую подкову, как крючок, и, ловко раскрутив, забросил её на один из столбиков, поддерживающих крышу каланчи.

Арлекин полез вверх по верёвке.

Графиня это заметила. Подождала, пока артист заберётся повыше, и выдернула из ручки зонта дужку. Там оказался скрытый клинок. Он ярко блеснул в свете прожектора.

– Нет! – только и успела крикнуть Мальвина.

Один взмах – и Де Ладонна перерезала верёвку. Арлекин, размахивая руками, полетел к земле.

Но рухнул он не на каменную брусчатку, а в тележку с сеном, которую успел подкатить Артемон.

– Похоже, падения в сено становятся моим фирменным номером, – Арлекин сдул с носа сухие травинки.

Наверху Де Ладонна подошла с ножом к связанному Буратино. Перерезала часть верёвок. Её глаза в прорезях фарфоровой маски выглядели совершенно безумными.

– Придётся провести ритуал здесь, – она освободила Буратино по плечи. – Эти королевские дуболомы не оставляют мне выбора.

– Но вам вовсе не надо этого делать, – пискнул Буратино. Его руки и ноги были согнуты пополам, но, поскольку они держались на шарнирах, ничего не испортилось. Пальцы оставались всё так же подвижны. Буратино уже нащупал за спиной узел на верёвке и прямо сейчас потихоньку его развязывал.

– Мне не нужны твои советы. Нужна только твоя голова, – голос графини как будто бы стал ласковым. – Благодаря тебе меня снова полюбят. Я стану лучше, в тысячу раз лучше, чем была когда-то. Я стану такой, что уже никто не сможет отвернуться. Никто не сможет забыть. Все будут смотреть только на меня!

Она радостно всплеснула руками. Но тут же опустила их.

– Надеюсь, этого достаточно, чтобы добыть волшебные опилки? – Де Ладонна оценивающе осмотрела зазубренную часть своего ножа.

– Получается, всё дело только в деревянной голове? – произнёс Буратино с явным облегчением. – Что ж вы сразу не сказали, – ему наконец-таки удалось распустить узел, и теперь его руки были свободны. – Держите! – он сбросил верёвки, одним движением скрутил себе голову и швырнул её в сторону площади.

– Что?! – вскрикнула графиня. Инстинктивно, не осознавая, что делает, она прыгнула за улетающей головой.

С земли этот прыжок, подсвеченный прожектором, выглядел очень драматично.

– Ловлю-ловлю! – прокричал Артемон, лавируя с тележкой по площади.

Пум-м! Пам-м!

Голова Буратино шлёпнулась в сено. Вслед за ней свалилась Де Ладонна. Не успела она вынырнуть из сухой травы, как на неё со всех сторон наставили винтовки.

Солдаты сняли с графини подвеску и повели прочь с рыночной площади. А Мальвина с рыданием рылась в сене.

– Она убила его, убила! – плакала девочка.

Вот она нащупала длинноносую голову и склонилась над ней.

– Бедный, бедный наш Буратино!

На деревянную щёку упала слеза. Потом вторая. Длинноносая голова сморщилась и открыла глаза. Мальвина ахнула.

– Как думаешь, мы можем сделать из этого «гвоздь программы»? – улыбнулась голова.

Пуф-ф!

Сверкнула магниевая вспышка в руках фотографа, и в сторону солдат королевской стражи поплыло белое пушистое облачко. Солдаты покрепче схватили графиню за руки.

– Позвольте ещё один снимок, – другой фотограф уже расставлял перед ними деревянный штатив со своим фотоаппаратом: лакированным ящичком, передняя и задняя стенки которого соединялись чёрной гармошкой.

– Конечно, конечно! – важный министр подбежал поближе и повернулся к камере левым боком. Он знал, что с такого ракурса получается на фото более молодым и подтянутым.

– Рад, что отечественная пресса уделяет столько внимания скромным трудолюбивым политикам, – лучезарно улыбался министр. Но фотограф навёл объектив совсем на других людей: на Де Ладонну и капитана королевской стражи, стоявшего позади неё с обнажённой саблей.

Вдалеке скулил под ведром Фальцет, но графиня его не слышала. Она смотрела себе под ноги и растерянно бормотала:

– Он пожертвовал собой. Добровольно сломал себя. Во имя чего? Чего? У него было всё. Любовь публики. Слава. Все хотели смотреть только на него. А он!.. И теперь всем будет плевать на эту бесполезную груду деревяшек. На бывшего артиста.

– Сеньорита, пожалуйста, посмотрите на секундочку в объектив. Вот сюда. Сейчас вылетит птичка! – второй фотограф помахал рукой перед Де Ладонной, чтобы привлечь её внимание.

Графиня непонимающе на него глянула.

Пуф!

Сверкнула вспышка. И снова облачко белого дыма поползло на стражников.

– Коллеги, попрошу вас освободить площадку! – третий фотограф выпроваживал своих более расторопных товарищей. Все издания торопились опубликовать материалы о невиданном событии: «Сердце Португалии» пытались похитить! И конечно же, каждая газета хотела украсить статью фотографией таинственной грабительницы в фарфоровой маске. К Де Ладонне уже выстроилась очередь из репортёров. Со всех сторон кричали: «Посмотрите сюда! Нет, смотрите сюда!» Графиня только и успевала крутить головой. Капитан королевской стражи за её спиной уже начинал терять терпение. И даже попробовал разогнать журналистов. Но не тут-то было. Число репортёров вокруг Де Ладонны только увеличивалось. Они стояли с блокнотами и фотоаппаратами, щёлкали затворами, сверкали вспышками, что-то записывали и спрашивали, спрашивали, спрашивали.

А графиня вдруг ощутила, что прямо сейчас, без всяких волшебных опилок, счастлива. Ведь все эти люди смотрели только на неё. А завтра, когда выйдут газеты и мальчишки-разносчики побегут с ними по улицам Лиссабона, крича: «Сенсация, сенсация! Ночное ограбление короля!» – каждый прохожий захочет купить этот выпуск. И там будут её фотографии. А значит, все тоже будут смотреть только на неё.

Покусанный пиявками, обложенный успокаивающими компрессами и перебинтованный так, что открытыми оставались лишь губы, глаза и нос, Дуремар сладко спал. Он провёл в постели уже целые сутки и оставался бы там и дальше, причмокивая и обнимая подушку. Но тут загрохотали двери, затопотали сапоги, а затем начальственный голос грозно рыкнул над его ухом:

– Хватит дрыхнуть!

Дуремар приоткрыл глаза. Перед ним стоял синьор Карабас. Тот самый. Заслуженный деятель искусств Лангобардии, обоих берегов Болоньи и прочее, и прочее.

Дуремар улыбнулся, почмокал губами и закрыл глаза.

– Какой хороший сон, – пробормотал он, переворачиваясь на другой бок.

– Что-о-о?! – заорал начальственный голос в его второе ухо. – Какой ещё сон?! Ну-ка, вставай, бездельник, и помоги мне с костюмом!

Тут Дуремар вынужден был подскочить и убедиться, что любимый начальник явился к нему не как мимолётное видение, а как осязаемый и очень недовольный деятель искусства.

Карабас негодовал. Он размахивал газетой и поминутно тыкал в разные строчки. Его помощник проспал всё на свете! И пожар в поместье Де Ладонны. И подготовку плана по спасению золотого ключика. И схватку с графиней, которая всё-таки похитила «Сердце Португалии». Но усилиями театральной труппы подвеску удалось вернуть, а саму злодейку – схватить и заточить в тюрьму. Тут-то уж королевское правосудие разобралось, что и Карабас ни в чём не виноват, а всё это были происки коварной графини. Так что руководителя театра сразу же, и с большими извинениями, отпустили. И помогли спешно добраться из Мадрида в Лиссабон. А теперь ему надо как следует приодеться, чтобы отправиться во дворец, где ему будут вручать награду.

Дуремар в этом потоке новостей ничего не понял и только потряс головой.

– Награду? – картаво переспросил он.

– А что же? – удивлённо вскинул брови Карабас. – Всё-таки спасли государственную ценность, буквально символ могущества страны.

– Вы лично?! – восхитился Дуремар.

– Какая разница, кто лично? – нахмурился Карабас. – И вообще, я этих бездарей сам всему обучил. Без меня они бы ничего не сделали.

На такое Дуремару возразить было нечего. После всех тех страхов, что он пережил, когда приходилось управлять театром, самодеятельность казалась ему чем-то ужасным.

От одной только мысли об этом у него начинал дёргаться глаз. Вот и сейчас так. Дёрнулся. Ещё дёрнулся.

– Чего ты мне подмигиваешь? – не понял Карабас.

– Простите, это нервное, – Дуремар зажмурился, пытаясь остановить бесконечное дёрганье.

– А-а-а, – Карабас задумчиво пригладил бороду. – Ну ты это… как отпустит, пойдём костюм выбирать. А то меня король ждёт.

Дуремар глубоко вдохнул, чтобы поскорее прийти в себя. Выдохнул. И тут его как прорвало. Ему столько нужно было рассказать Карабасу. О делах в театре. Об инструкциях к побегу. О бухгалтерских ведомостях. Обо всём-всём-всём. Но начальник уже торопился во дворец. Не мог же он взять с собой ещё и Дуремара. Такого… забинтованного. А впрочем, если правильно это представить, помощник выглядел очень даже хорошо. Этакий герой, пострадавший при исполнении. Решено. Будет при награждении оттенять своими белыми бинтами героический профиль Карабаса. А о делах театра можно и по дороге поговорить. Да, там же ещё торжественный обед планируется, но он на одну персону оформлен. Хотя можно попросить принести дополнительную тарелку. Небольшую. И надо блокнот с собой взять! Вдруг португальский король пожалует какой-нибудь титул, надо будет его дописать к основному списку.

Карабас и Дуремар отправились подбирать костюм для церемонии награждения. А раскрытую сегодняшнюю газету руководитель театра позабыл на столе. Почти треть полосы занимал большой портрет Де Ладонны. Когда стих шум шагов, на стол забрались три таракана.

– Нет, ну вы видели? Это что вообще за дела? Одни, значит, королевские драгоценности у этой вот ведьмы отбивают. А медальки потом кому? Кто и рядом вообще не стоял? – возмущался Антон, указывая на портрет в газете. – Смотрите, ещё и заголовок: «Руководитель иностранного театра спасает королевские ценности!»

– Увы. Таково устройство мира, – проворчал Алехандро.

– Не всего мира, а одной конкретной канцелярии, – возразил Джованни. – Это всё тот очень важный министр. Выписал бумагу на самого главного в театре. Кто официальный начальник, того и положено награждать. Всё по правилам и по инструкции. А Карабас тут как тут. Ну и журналистам сказали отредактировать материал в соответствии с указаниями сверху.

– А где справедливость тогда? – Антон сердито топнул. – Нет, я такое терпеть не буду.

Он уцепился за угол газетного листа, оторвал от него кусочек. И, держа эту бумажку, как купол парашюта, разбежался и прыгнул со стола.

– Вот он, дух юношеского бунтарства, – вздохнул Алехандро. – Побег от реальности и больше ничего.

Джованни молча кивнул. Два таракана перебежали по газетному листу ближе к фотографии и стали ходить вдоль строчек, читая статью.

– Несчастная женщина, – Алехандро остановился и поправил очки. – Попалась в ловушку своих убеждений. Боялась снова пережить боль и отвергала любую возможность дружбы и доверия.

– Да-да, – Джованни указал лапкой на нужный фрагмент текста. – Вместо этого выбрала ложную опору власти и холодного контроля.

– Увы, это путь в никуда, – Алехандро горестно взмахнул лапкой. – А ведь та обезьяна была к ней так привязана.

Джованни снова кивнул, и тараканы продолжили чтение. Они не добрались и до середины статьи, когда услышали громкое кряхтение.

– Ещё разок, ещё! – шумно выдыхал Антон. – Нет-нет, они у меня получат.

Джованни и Алехандро обернулись. Антон затащил на стол кусочек угля и теперь волок его к газете. Здесь он покатал уголёк по заголовку, жирной чёрной полосой перечёркивая слова «Руководитель иностранного театра». Вместо этого Антон принялся выводить «Бур…»

– БурАтино или БурОтино? – поинтересовался он. Но тут же сам себе ответил: – А, ладно, напишу неразборчиво. Пусть сами догадываются.

Он нарисовал что-то непонятное, похожее на букву «А», вокруг которой обвели «О».

– Ты думаешь, газетный заголовок что-то значит? – Алехандро постучал тросточкой по зачёркнутой надписи. – Карабас может собирать какие угодно титулы и награды, но, поверь мне, он делает так от слабости и неуверенности. Хочет спрятаться за громкими фразами. А вот синьор Буратино и другие артисты… Им это не нужно. Они сильны сами по себе. В свой дружбе, своей любви к искусству. Когда-нибудь, и я верю, что очень скоро, они обретут свой истинный голос. Осознают, что больше нет смысла прятаться в тени Карабаса. Поймут, что им нужен свой театр. Молодой. Смелый. И очень известный.

Пум.

Ошарашенный Антон выронил уголёк из лапок, и тот глухо стукнулся о стол.

– Это что, получается, мне теперь в заголовок ещё и Мальвину, Артемона, Арлекина и Пьеро дописывать? – Антон почесал лапкой голову.

– Пиши просто «и ко», – посоветовал Джованни.

– А это кто такой? – переспросил Антон. – Я что-то не помню никакого «ико» в театре.

– Это старинное сокращение, – пояснил Алехандро. – Означает «и компания».

– А-а-а! – обрадовался Антон. – То есть Буратино и все остальные? Справедливо.

Он снова схватился за уголёк и принялся водить им по газетному листу.

– А «ико» – вместе или раздельно? Ладно, напишу неразборчиво.

Джованни в это время задумчиво смотрел в окно. Вдруг он что-то заметил, заинтересованно приподнялся на задних лапках и тут же позвал остальных тараканов:

– Вы только посмотрите на наших артистов! Не успел Карабас уехать на королевский приём, а они уже и сами куда-то собрались.

– Эх, молодость, – вздохнул Алехандро. – Время свободы и бесконечного счастья.

Актёры добрались сюда на телеге с рыбаками. Сбежав из театра, они гуляли по городу, но всем хотелось чего-то большего. И вот два старика, усатых и сморщенных, предложили подвезти их до пляжа. Артисты запрыгнули на телегу, по сути – просто доски, уложенные на скрипучие колёса, и покатили на запад. Прочь от Лиссабона.

Дорога петляла по холмам. Справа и слева вниз по склонам сбегали ряды виноградных лоз. Все болтали и смеялись, а Буратино вертел деревянной головой, показывая, что ничего страшного с ним не случилось. И что сейчас всё отлично держится, но, если нужно, он ещё раз может повторить этот трюк. Но Мальвина умоляла его больше так не делать. Старики слушали их молча и лишь кивали или ухмылялись, наблюдая, как Артемон играет с собаками, а те всё время пытаются лизнуть его то в ухо, то в нос.

Пару раз они проехали мимо сосен, и тогда всех накрывала ажурная тень, как будто на солнце набрасывали салфетку с прорезанными узорами. Но вот дорога в очередной раз свернула – и перед ними открылся океан. Бирюзовые волны поднимались и рушились, разбрасывая бриллиантовые брызги. Воздух, плотный и влажный, звенел от криков чаек и дрожал от гула, с каким вода билась о берег.

Рыбакам нужно было ехать дальше. Артисты спрыгнули с телеги и с радостными воплями побежали вниз, к воде. Арлекин ухитрился разуться прямо на ходу и забежал голыми ногами в пенистую волну.

– Оу-у-у! Холодная! – завопил он. И сделал сальто назад, выпрыгивая обратно на берег. – Я лучше просто на солнце поваляюсь, – заявил он и плюхнулся на песок, раскинув руки и ноги, словно морская звезда.

Мальвина тоже разулась и, подобрав платье, побежала вдоль кромки воды, не заходя в неё и каждый раз с хохотом отпрыгивая, когда волна пыталась дотянуться до её ног шипящей пеной. Пьеро молча шёл следом. Сейчас его лицо, покрытое слоем белого грима, вовсе не казалось грустным. Он даже как будто бы улыбался.

После очередной волны в мокром песке что-то блеснуло.

Пьеро наклонился: бутылочное стекло. Уже скорее камешек, бордово-красный, обточенный морем в форме сердечка.

– Что там у тебя? – подбежала к нему Мальвина.

– Вот, – Пьеро разжал ладонь. – Возьми, – он замялся. – Пригодится для какого-нибудь украшения или чего-то такого.

– Да, наверное, – девочка растерялась. Взяла стёклышко, уже сухое и тёплое. Сжала в пальцах.

– А знаешь, – вдруг улыбнулась Мальвина. – У меня для тебя тоже кое-что есть, – она заглянула в свою сумочку. – В Лиссабоне, оказывается, так много портовых лавочек со всякой всячиной, а в этих лавочках столько милых хозяек, которым нужны хорошие причёски. И, в общем… И, в общем, – вот.

Она протянула ему блокнот в мягкой чёрной обложке. Сзади на обложке был специальный шнурок, чтобы блокнот случайно не раскрылся. А сбоку – небольшая кожаная петелька.

– Чтобы всегда всё было под рукой, – улыбнулась Мальвина и вставила в эту петельку серебристый карандаш.

Артемон увидел на песке плавник – деревяшку, которая когда-то была частью корабля, а может, просто веткой, упавшей в море. Волны обтесали её, а солнце высушило. И вот теперь Артемон кидал эту деревяшку в набегавшие волны. А собаки наперегонки прыгали за ней, отыскивали в воде, тащили обратно Артемону и скакали возле него, тявкая и поскуливая, требуя бросать ещё и ещё.

Буратино тоже немного побегал с пуделями. Это было так весело: хватать палку на лету, тут же бросать её обратно и наблюдать, как Мартин и Симон непонимающе вертят головами и никак не сообразят, куда же им бежать.

А потом Буратино подошёл к Арлекину и развалился рядом с ним на песке. Они лежали и молчали. И в этом молчании было больше слов, чем во всех их спектаклях. Буратино смотрел, как блестит золотая вышивка на куртке его друга. Но думал совсем о другом. Уже завтра у них начнутся репетиции. А потом они поедут в новые города. Париж. Москва. Зрители увидят представление «Бу» – удивительную историю деревянного человечка, который становится мировой звездой. И его деревянность – это вовсе не преграда, которая делает его одиноким. Наоборот, именно благодаря ей он становится важной частью театральной труппы. И частью больших приключений. В конце концов, именно благодаря его деревянной голове удалось спасти «Сердце Португалии»!

Буратино улыбнулся. Да. Впереди у них очень долгие и увлекательные гастроли. И там они заработают так много золотых монет, что он сможет купить сразу сто самых замечательных курток и вернуться с ними к папе Карло. А тот будет очень рад и станет смеяться и обнимать своего любимого сына. И снова они будут жить в уютной каморке…

Буратино смотрел в высокое синее небо. Над его головой пролетали пушистые облака, огромные и не очень. Он разглядывал их и представлял куртки, которые привезёт папе. Интересно, будет ли среди них какая-нибудь, которая похожа на облако? Он старательно всматривался, но ничего такого не находил. Облака смыкались и разделялись. Превращались то в могучих быков, то в королевскую корону. В русалку, в смешную шапку испанского гвардейца. А вон то, самое дальнее, было похоже на слона. Точно такого же, какой вышит на разноцветной куртке Арлекина.