Возвращение в реальность началось с запахов. Пахло камфарой и ромашкой да прелым бельем. Открыть глаза получилось только с третьего раза.

Взгляд с трудом сфокусировался на беленом потолке. За окном был день, и сильно после обеда.

Тело отдалось болью. Суставы выкручивало, кости ломило, а в голове словно туман. Но при всем этом было как-то легче.

Попытка пошевелиться отозвалась тихим шорохом. Подо мной была, сухая простыня, хотя рубашка мокрой.

— О, пгоснулся! — раздался сбоку до боли знакомый, ехидный голос.

Сбоку на табуретке, подтянув колени к подбородку, сидел Яська. Мелкий шмыгнул носом и расплылся в щербатой улыбке.

— А мы уж думали, ты специально дгыхнешь, Пгишлый! Чтобы молитву не читать и без сладкого не стгадать! Отлично пгидумал, багыня небось уж и забыла…

Короткий и увесистый подзатыльник мгновенно прервал словесный понос. Яська ойкнул и потер затылок.

Из-за спины мелкого выросла хмурая фигура Кота. Лицо у него было серым, под глазами залегли глубокие тени.

— Не смешно, мелкий, — отрезал Кот. — После такого… бывает, и не просыпаются вовсе. Я видел.

Кот отвернулся и судорожно сглотнул.

— Пить… — выдавил я. Горло царапало.

Кот мгновенно развернулся. Он бережно приподнял мою голову. К пересохшим губам прикоснулся край кружки.

Кисловатый, прохладный клюквенный морс показался мне нектаром богов. Я пил жадно, захлебываясь и проливая красные капли на чистую рубаху, пока Кот не отвел кружку.

— Хорош, а то обратно пойдет, — выдал он.

Тут же подскочил Яська, ловко разворачивая бумажный квадратик.

— Вот, доктог велел, как очухаешься — сгазу погошок всыпать!

Мерзкая, невыносимо горькая дрянь обожгла язык, и мне пришлось сделать еще пару судорожных глотков морса, чтобы протолкнуть порошок в желудок.

Кот уложил меня обратно на подушку и заботливо, подоткнул края одеяла. А потом глянул на Яську.

— Чего застыл? Давай мухой к Владимиру Феофилактовичу! Скажи, очухался Сеня, пусть радуется.

Едва за мелким закрылась дверь, Кот сунул руку под табуретку и вытащил на свет стопку свежих, пахнущих типографской краской газет.

— Ты почитай, почитай, чего творится! — зашептал он доктор с утра принес!

Дрожащими, непослушными пальцами я взял верхний выпуск «Петербургского листка». Газета показалась мне невероятно тяжелой. В глазах двоилось, серые пятна плясали и мне пришлось несколько раз сильно зажмуриться, чтобы сфокусировать зрение на колонке текста.

Она занимала едва ли не целую полосу. Подпись внизу гласила: В. Д.

Статья была озаглавлена крупным, кричащим шрифтом:

«Фарисеи в соболях и сиротский хлеб».

'Господа благотворители! Столпы нашего изящного общества! Те самые, что так любят мелькать на страницах светской хроники и высокопарно рассуждать о спасении сирых и убогих. Я обращаюсь к вам!

Не так давно на ваши столы легли деловые письма. Проект реорганизации сиротского приюта имени Шаховского. Вам не предлагали просто бросить медяк в шляпу нищего — вам предложили поддержать рождение настоящей трудовой коммуны, где дети сами куют свое будущее. Но вы даже не удосужились ответить. Вы брезгливо отмахнулись от них, как от назойливых мух, изображая из себя небожителей, которым недосуг возиться с «вшивыми заморышами».

Что ж, давайте сбросим маски, господа! Поговорим о том, чем вы так заняты.

Покажитесь нам, господин барон фон Шталь! Громогласный оратор столичного Комитета по общественной нравственности! Вы не нашли ни копейки для сирот, потому что ваши карманы вывернуты наизнанку за зеленым сукном ломберных столов. Вы пускаете пыль в глаза, а сами по уши в карточных долгах. Тяжело, должно быть, учить Петербург морали, когда нужно тайно оплачивать счета прелестной юной балерины из кордебалета на Офицерской?

А вы, достопочтенный купец Хромов? Оплот купеческих традиций и благочестия! Вам некогда читать прошения сирот. Куда приятнее отпаивать шампанским несмышленых девчонок на ваших квартирах. Пить искристое вино прямо из их туфелек — вот истинный масштаб вашего «милосердия» и «духовности», о которых вы так любите кричать на собраниях гильдии!

И вы, сиятельная княгиня Белозерская! Вы сочли ниже своего достоинства марать руки о проект для безродных оборванцев. Еще бы! Ведь все ваши силы и время брошены на тайные, унизительные визиты к ростовщикам на Гороховую улицу. Фамильное серебро и жемчуга рекой текут в их потные руки, лишь бы спасти вашего гвардейского недоросля от позорного изгнания из полка за долги и кутежи. Какая трогательная материнская забота, скрытая за фасадом великосветского высокомерия!

Вы, господа лицемеры, отвернулись, брезгливо зажав носы. А в это время брошенные всеми дети не сдохли от голода. Они встали к раскаленным плитам, чтобы печь хлеб. Они сели за швейные машины Зингер. Они своими худыми, покрытыми мозолями руками выстраивают новую жизнь!

И пока вы тонули в своем грязном лицемерии, трясясь над дутой репутацией, обычный мальчишка-приютенец бросился в ледяную мглу Фонтанки! В лютую метель, без пальто, синея от холода, он прыгнул в снег, чтобы вырвать у верной смерти выброшенного кем-то младенца! Он снял с себя последнее, чтобы укутать ребенка. Не за орден на грудь. Не за похвалу. За живую душу!

Стыдно, господа! Ваш светский блеск — гнилушка, смердящая на болоте. И мне стыдно дышать с вами одним воздухом. Но Петербург состоит не только из фарисеев! Я призываю истинных меценатов, людей с горячим сердцем, дельцов с чистой совестью обратить свой взор на приют Шаховского. Пока фальшивые благодетели пропивают и закладывают прошлое, там, в этих казенных стенах, куется будущее нашей Империи!'

Я опустил газету. Грудь тяжело, со свистом вздымалась, втягивая воздух порциями. Но внутри, перебивая тошнотворную горечь порошка, разливалось невероятно приятное, мстительное тепло.

Кот молча, без лишней суеты, поднес к моим губам кружку. Я сделал еще несколько жадных глотков, чувствуя, как прохладная жидкость утоляет жажду. Откинувшись на подушку, я тяжело, со свистом втянул воздух.

— Не зря, — прохрипел я.

— Тут еще, — глухо буркнул Кот, и неловко положил ее мне на грудь. — Это уже суворинское «Новое время». Антон Павлович написал.

Я вяло пошевелил пальцами, перехватывая шуршащие листы. Текст снова поплыл перед глазами мутными волнами.

Переждав слабость, я скосил глаза.

Статья называлась «Живые души и казенные циркуляры». Подпись: Антоша Чехонте.

'Вчера мне довелось стать свидетелем сцены, в которой казенная, бездушная машина столкнулась с истинным, не показным милосердием. Инспекционная комиссия, возглавляемая одним весьма почтенным, но очерствевшим в бюрократических баталиях отставным генералом, прибыла в сиротский приют имени Шаховского. Они шли туда казнить и гнать, ожидая увидеть грязь, воровство и порок. Они искали неправильные запятые в гроссбухах и крамолу в подвалах. Но вместо этого их встретил запах свежеиспеченного хлеба. Их встретили румяные, сытые лица мальчишек и мерное, умиротворяющее жужжание швейных машин, за которыми юные сироты своим честным трудом прокладывали себе дорогу в жизнь. Председатель комиссии свирепел. Ему нужна была жертва. И когда казалось, что гроза неминуема, двери распахнулись, впуская с морозной улицы простого извозчика.

То, что прозвучало дальше, заставило замолчать даже самых циничных чиновников. Выяснилось, что один из воспитанников приюта — юноша, стоявший перед комиссией и принимавший на себя все генеральские удары — совершил поступок, достойный первых христиан. В глухую, смертельную метель он бросился под мост Фонтанки за выброшенным младенцем. Он снял с себя последнее пальто и укутал крошечную жизнь, рискуя замерзнуть насмерть.

«Почему не сдали в околоток⁈ Зачем принесли сюда⁈» — кричала на него бюрократия, требуя соблюдения параграфов и инструкций. «Какой околоток в такую пургу? — ответил юноша. — Я достал ее, я за нее в ответе».

В этих простых, грубых словах мальчишки оказалось больше Бога и больше любви, чем во всех уставах попечительских ведомств вместе взятых. Он защищал спасенную им жизнь до последнего. И это не метафора. Стоявший перед нами юноша был смертельно бледен. Его била тяжелейшая лихорадка после переохлаждения, но он держался на ногах исключительно силой воли, защищая свой дом и своих товарищей. Он рухнул без чувств на выскобленные половицы ровно в тот момент, когда комиссия, посрамленная этой святой правдой, отступила. Глядя на этого лежащего в беспамятстве подростка, я думал лишь об одном: пока в наших людях живет такая жертвенная способность к состраданию, Россия не замерзнет ни в какую метель'.

— Там еще есть, — Кот с невозмутимым видом снова потянулся к стопке, зашелестев страницами.

Он сунул мне в руки тонкий листок юмористического журнала.

Я громко, мокро шмыгнул носом, и сфокусировал взгляд.

Статья, подписанная едким псевдонимом Новый Свифт, называлась «Блистательная виктория генерала З*, или Осада сиротских нужников».

'Столица может спать спокойно, господа! Государственные устои надежно защищены от самой страшной, самой коварной угрозы — малолетних сироток в коротких штанишках! Вчера инспекторская комиссия под предводительством одного весьма грозного отставного генерала провела беспрецедентную по своей отваге военную компанию в приюте Шаховского.

Представьте себе эту эпическую баталию! Вооружившись тростью и циркулярами, Его Превосходительство лично возглавил штурм спален и умывален. С рвением гончей собаки, взявшей след матерого зверя, комиссия вынюхивала крамолу под детскими кроватками! Писарь судорожно строчил доносы на неправильно сложенные простыни, а городовой готовился брать на абордаж ночные горшки.

Какая выправка! Какая отвага! Генерал требовал ломать замки на кладовых, очевидно, ожидая обнаружить среди мешков с мукой подпольную типографию или склад динамита. Но, увы! Вместо бомбистов комиссию встретил лишь суровый свиной окорок да старый ключник.

А с каким бесстрашием инспекторы допрашивали кормилицу с младенцем! Не иначе как подозревали в младенце замаскированного предводителя бунтовщиков. Увы, генеральская атака захлебнулась. Оскоромившись о сиротский пирог и христианское милосердие, бравое войско бюрократов позорно ретировалось. Но мы предлагаем представить Его Превосходительство к новой награде: ордену Святого Бюрократа первой степени с мечами за выдающуюся победу над здравым смыслом и безоговорочную капитуляцию перед сиротской кашей!'

Из моей груди вырвался смешок, который тут же превратился в глухой, лающий кашель. Я зашелся им так сильно, что перед глазами поплыли черные круги и газета выпал из рук. В груди булькало, нос был наглухо забит, и дышать приходилось через приоткрытый, пересохший рот.

Кот наклонился, поднял брошенную газету, но вместо того чтобы убрать стопку, задумчиво пожевал губу.

— Тут… еще одна есть, — нехотя произнес он. — На первой полосе. Тебе надо это увидеть, Пришлый.

Он аккуратно, чтобы не заставлять меня тянуться, развернул широкий лист и подержал его перед моим лицом.

«Истинное Милосердие и Суд Толпы».

«Не так давно столичная пресса, и мы в том числе, совершили великий грех поспешного суждения, — гласили ровные типографские строки. — Когда мерзавец-управляющий приюта имени князя Шаховского Мирон сбежал, выгребши казну до последней копейки и оставив после себя лишь ворох грязных любовных скандалов, мы с упоением вылили ушаты грязи на попечительницу заведения, тайную советницу Анну Францевну. Общество растоптало репутацию этой благородной женщины. Трусливый попечительский совет, все эти господа с громкими фамилиями, дрожа за свои честнее имена, просто умыли руки. Они бросили сотню невинных детей пухнуть от голода, отвернувшись от приюта как от зачумленного барака. А что же сделала тайная советница? Оказавшись в эпицентре позора, впав в жесточайшую меланхолию от чудовищной, несправедливой травли, она стала единственной, кто не бросил сирот на произвол судьбы! Забыв о собственной боли, эта хрупкая женщина закрыла детей собой. Она выстроила из разоренного приюта истинно светлое и чистое место. Она сохранила им жизни. И инспекция, пытавшаяся найти крамолу там, где живет подлинная святость, лишь доказала ее абсолютную правоту. Даже высшее столичное духовенство в лице протоиерея Орнатского низко поклонилось трудам Анны Францевны, назвав их истинно христианским подвигом. Сегодня весь Петербург должен просить прощения у этой великой женщины — идеала русского меценатства и истинной Матери сирот!»

Я тяжело сглотнул. Но на губах сама собой расползлась ухмылка.

Всё. Они сами изголодавшись по настоящим, а не выдуманным драмам, слепили из Анны Францевны живую святую. Никто и никогда больше не посмеет вспомнить ей старый скандал с Мироном. Ее репутация не просто отмыта, она не прикосновенна.

— Убери… — просипел я. — Всё… Дело в шляпе.

Голова закружилась с новой силой. Казалось, кровать медленно плывет по волнам. Хотелось просто провалиться в спасительный, глубокий сон.

Я с хриплым свистом втянул воздух, собираясь отдаться долгожданному сну.

В коридоре послышались гулкие, уверенные шаги. Дверь лазарета негромко скрипнула, и Кот, сидевший на табуретке, вдруг напряженно выпрямился, пряча газеты за спину.

На пороге, заслоняя свет, выросла высокая фигура в черной рясе.

Шагнувший в лазарет человек в черной рясе впился взглядом в мое лицо.

Он был молод, явно меньше тридцати, с рублеными чертами, волосы туго стянуты в хвост.

— Арсений, полагаю? — то ли спросил, то ли констатировал он. — Отец Иона. Назначен духовным окормителем сего заведения.

Я попытался приподняться на локтях, не вышло, пришлось просто коротко кивнуть.

— Наслышан. — Священник остановился у изножья койки. — Броситься в самую стужу ради невинной души… Церковь ценит подобную жертвенность. Вы совершили благое дело.

Костлявые пальцы легли на крест.

— Однако, — голос его налился металлом, — епитимья, наложенная протоиреем, остается в силе. Как только встанете на ноги, жду на каждой службе.

Под ребрами неприятно кольнуло.

Этот станет занозой. Такого не купишь и договориться будет трудно, если вообще возможно. Придется перекраивать логистику подпольной сети, подстраиваясь под церковный колокол.

Отец Иона перекрестил меня и вышел.

Кот шумно выдохнул, вытягивая из-за спины измятую газету.

— Приплыли, — процедил сквозь зубы. — Теперь, Пришлый, будем по звонку лбы расшибать. Как казенные заморыши. Этот с нас живых не слезет.

Ответить я не успел: дверь распахнулась, впуская делегацию. Первым ввалился Яська, балансируя жестяным подносом с исходящей паром кашей. Следом вошел Сивый.

Я скосил глаза на его ногу. Иван ступал ровно, полностью перенося вес на раненую конечность. Клюка исчезла.

За ними шли Васян, Упырь и Спица со Шмыгой.

Замыкал шествие Владимир Феофилактович. Директор победоносно щурился сквозь криво сидящее пенсне, сжимая под мышкой папку.

— Мы тут с новым батюшкой разминулись, — выдал Васян. — Жуткий тип. Глянул так, будто я десятку из кружки для пожертвований спер!

— Тут еще это, — прервал его Кот, покосившись на директора. — Насчет бузотеров.

Васян скрестил руки на груди:

— Прижали мы их, это шакалята Жиги. Все им неймется. Бока-то намяли, но мало этого. Не уймутся.

Накатила новая волна дурноты. Хотелось просто закрыть глаза, но вопрос требовал решения.

— Крови не будет, — сипло выдавил я, повернув голову к директору. Педагог нервно поправил воротник. — Владимир Феофилактович, оформите перевод всей этой шайки.

— Перевод? — заморгал тот.

— На Выборгскую сторону.

Спица одобрительно крякнул. Васян понимающе оскалился.

— Но… помилуйте! — всплеснул руками Владимир Феофилактович. Лицо его вытянулось. — Там же варварские условия! Розги возами расходуют! За малейшую провинность порют до крови.

— Именно. — Хриплый шепот разодрал сухое горло. — Раз не оценили, пусть хлебнут настоящей казенщины. Да и слушать их там никто не будет. Не до дебошей станет.

Директор обреченно кивнул. Проблема предателей разрешилась. Педагог переложил папку из одной руки в другую и прочистил горло.

— Как ты, Арсений? Как себя чувствуешь? Три дня пролежал не в себе. В бреду! — участливо поинтересовался Владимир Феофилактович.

— Бывало лучше, — прохрипел я.

— Есть и светлые вести, Арсений, — попытался он подбодрить меня. Федор Пантелеич Прянишников прислал посыльного. Ознакомился с утренними газетами… расщедрился. Увеличил наше содержание с тридцати до семидесяти рублей. А супруга его, Дарья Ивановна, два тюка добротной ткани выделила, чтобы Варвара сшила рубахи по ее заказу.

— И балыня-то наша! — встрял Яська, расплываясь в хитрой щербатой улыбке. — Пелепугалась до смелти! Пока ты в голячке метался, она сюда дважды сама плипилила. Своими ногами, в шелках да по нашим вшивым половицам! Стояла тут, над койкой твоей волала, вылавливала чего-то. Потом к колмилице с Машкой ходила и даже гладила ее. А вчела вообще девку свою служанку на полдня плигнала, чтоб та сидела.

Я на это лишь усмехнулся.

Слабость снова навалилась. Голоса парней слились в монотонный гул.

— Все потом… — сипло выдохнул я.

Веки сомкнулись.

Рябой, только что выдавивший согласие, расслабляться не спешил. Напрягся. Мужик был не дурак, шрамы на физиономии просто так на не раздают и учат думать. Как говорится, пуля кое-что в голове меняет, даже если попала в задницу.

— Ну и? — хрипло нарушил он тишину и взялся за кружку. — Куда теперь? Чего стопоримся? Козыревские дела возьмем?

Я пропустил его иронию мимо ушей. Просто неспешно смахнул невидимую пылинку со стола.

— Руки пока в карманах подержи, — ровно произнес я. — Завтра пойдешь на Сенной. Обойдешь все. Присмотришься, что и как поменялось.

Григорий насупился, желваки заходили.

— Я тебе что, легавый шпик? — буркнул он.

— Присмотреться нужно, прежде чем туда соваться. Козыря нет, но многое осталось. Может, место его кто занял уже. А тут мы такие красивые и в сапогах. Опять же, где сейчас твои бывшие дружки? Как барыги себя чувствуют и ведут! И как Никифор Антипыч себя чувствует. Нужно узнать, а там и решим. Тихо, мирно, без крови.

Рябой почесал небритый подбородок, обдумывая мои слова.

Суть он уловил, судя по взгляду.

— Разузнаю, не вопрос… — процедил он, мрачно хмыкнув. — Добрый наверняка под себя гребет, он изворотливый.

Я повернул голову к дверному проему. Пелагея так и стояла в полумраке коридора. В мужские дела не совалась, но уши грела, ловя каждое слово.

— Теперь с тобой говорить будем, — негромко произнес я.

Она инстинктивно выпрямилась, чуть опустив голову, и улыбнулась. Дескать послушаем, чего ты споешь.

— Слушай меня внимательно, Пелагея. — Я выдержал короткую паузу, придавливая ее взглядом. — С сегодняшнего дня забудь про брань. Возьмешь в оборот хозяйку квартиры, вдову эту чиновничью. Путь даст тебе уроки этикета и вежества, заплатишь за них. А как освоишься — надо бы еще кого найти, чтобы испанскому языку тебя подучил… Хотя ладно, сам найду. Ну, или португальскому тебя подучу. Тоже пойдет.

Пелагея ошарашенно заморгала и уставилась на меня как юродивого.

— Какой еще, к лешему, гишпанский⁈ — выдала она с возмущением, всплеснув руками. — Сенька! Да я и по-нашему без крепкого словца…

— Ты чего удумал-то? — Глухой, рокочущий бас Рябого заставил девку осечься.

Рябой с кровати резко подобрался.

Я даже бровью не повел. Спокойно оперся о стол.

— Все в дом пойдет, все в семью, — спокойно ответил я. — Не боись, Гриша. Никто Пелагею пальцем не коснется. Сделаем из нее барыню, салонную провидицу. К ней чиновничьи жены да богатые купчихи со всего Петербурга побегут серебро в подоле нести, лишь бы карты им судьбу предсказали. А попутно станут тайны своих мужей на блюдечке выкладывать. Понимаешь?

Рябой замер. Он переваривал услышанное, лихорадочно прикидывая в уме масштаб. Потом шумно выдохнул через нос и разжал кулаки.

— Ну ты и жук, Пришлый… — сипло пробормотал он, косясь на притихшую сожительницу. На губах его снова прорезалась уважительная усмешка.

— Мда уж, — протянул он. — Хитер. Может, и выйдет чего. Хватка у тебя будь здоров, а с виду щенок щенком.

Его слова я проигнорировал и повернулся к Пелагее, вытащил из кармана пальто тугую стопку ассигнаций и отсчитал пятьдесят рублей.

— Это на дело, — уронил я. — Через пару месяцев будешь сидеть в шелковых платьях на бархатных диванах. Перед тобой столичные графы лебезить станут, секреты свои доверять. И деньги нести, выбор твой.

Она застыла. Гордость и страх сшиблись, но жадность вперемешку с диким любопытством перевесили. Я отчетливо видел, как зрачки ее расширились, Пелагея сглотнула, и пальцы робко, но цепко потянулись к столу. Купюры моментально исчезли в кармане передника.

— И еще, Пелагея. — Я чуть прищурился, останавливая ее. — Тот чинуша, который из тебя деньги выуживал. Помнишь? Обещал Рябого из тюремной больнички вытащить. Где он служит? В тюремном департаменте или в ином месте?

Пелагея зависла. Взгляд ее растерянно заплясал по углам, она неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Ой, Сенюшка… — пробормотала она, растеряв всю свою бойкость. — Точно-то я тебе и не скажу сейчас. Головой тогда вообще не думала, выла целыми днями, все за милого своего волновалась, извелась вся. Не помню. Но разузнаю! Точно разузнаю, из-под земли выкопаю, раз надо.

— Узнай, — отрезал я.

Я развернулся, нахлобучил кепку, шагнул за порог и, спустившись по лестнице, медленно, с отдыхом вышел на улицу.

Мороз ослаб, превратив мостовые в серую, полужидкую кашу, в которой намертво вязли колеса тяжелых ломовых телег.

Извозчик, попавшийся у перекрестка Мясной, оказался угрюмым стариком в засаленном армяке. Его кобыла едва перебирала ногами, поминутно скользя копытами по обледенелому булыжнику. Каждая рытвина заставляла подскакивать. Приходилось сидеть прямо, намертво вцепившись пальцами в обледенелый край деревянной пролетки.

Возле Аничкова моста движение окончательно встало. Лошади фыркали, выпуская густые клубы белого пара, дворники в серых фартуках остервенело махали деревянными лопатами, сгребая грязный снег к тротуарам.

Прямо перед нами разыгралась сцена. Из дверей дорогой кондитерской выкатился тучный господин в шубе. В руках он бережно нес коробку, перевязанную шелковой лентой. На беду господина с крыши соскользнул пласт снега. И рухнул в двух шагах от крыльца.

Толстяк от испуга подпрыгнул, потерял равновесие и с визгом шлепнулся задом прямиком в жижу. Коробка взлетела вверх, раскрылась, и белоснежные кремовые пирожные плавно опустились на его бобровую шапку и лоснящиеся щеки. Стоявшие рядом разносчики и оборванные мальчишки-газетчики прыснули со смеху. Сам господин сидел в грязной каше, отплевывался от крема и грозил дворникам кулаком, обещая сгноить всех в Сибири.

Я лишь криво усмехнулся, поглубже засунув озябшие руки в карманы. Питер не менялся. Одни жрали пирожные за рубли, другие замерзали за гроши.

— Трогай, — сипло бросил я извозчику. — В объезд давай. Время не ждет.

Пролетка натужно скрипнула, обходя затор по набережной Фонтанки. Чем ближе мы подъезжали, тем чище становились улицы.

Пролетка остановилась у знакомых кованых ворот.

Перед тем как подняться на крыльцо, я притормозил в густой тени колонны. Расстегнул пуговицы пальто. Быстро, привычными движениями скинул кожаную сбрую. Обмотав ремешки вокруг кобуры, я сунул тяжелый сверток вместе с револьвером в глубокий боковой карман шерстяного пиджака. Ткань заметно оттянулась, но при свободным крое в глаза это не бросалось.

Убедившись, что оружие надежно спрятано, я шагнул к тяжелым дубовым дверям и дважды ударил в створку.

Замок сухо щелкнул почти сразу. На пороге стоял Степан.

Я внутренне подобрался, ожидая привычного презрительного взгляда, но старик удивил. Он посторонился, освобождая проход.

— Пожалуйте, Арсений. — Степан принял мое пальто. — Барыня заждались. В малой гостиной изволят быть.

Он повесил тяжелое сукно на крючок. Затем замялся, нервно прочистил горло и, глядя куда-то на мои ботинки, вдруг выдавил:

— С выздоровлением вас. Слыхали мы, хворали вы сильно, в горячке лежали… Ребеночка спасли. Слава Создателю, обошлось. Рады видеть вас на ногах.

Я чуть не поперхнулся от неожиданности.

— Обошлось, Степан, — ровно ответил я, похлопав по отяжелевшему от ствола краю пиджака. — Веди.

Старик кивнул и засеменил впереди, указывая дорогу.

Тяжелая дубовая створка малой гостиной бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая нас от коридоров особняка.

Анна Францевна сидела в кресле с высокой резной спинкой. Безупречное строгое платье, идеальная осанка. Перед ней на ломберном столике белела аккуратная стопка конвертов на дорогой бумаге. Тайная советница оторвала взгляд от писем и посмотрела на меня.

— Здравствуй, как здоровье, Арсений? — Голос прозвучал ровно, но в то же время с теплотой. — Лихорадка отступила?

— Добрый день. Иду на поправку, Анна Францевна. Благодарю.

— А девочка? Маша?

— Здорова. Кормилица справляется.

Она коротко кивнула. Тонкие пальцы легли на стопку конвертов.

— Триумф превзошел все ожидания, — произнесла попечительница. — Статьи произвели фурор. Только за сегодняшнее утро я получила три приглашения на званые ужины от людей, которые еще неделю назад не замечали меня. Я размышляю, стоит ли оказывать им честь своим присутствием. Присаживайся. — Анна Францевна указала мне на стул, и я тут же сел.

Она выдержала паузу.

— Но вы меня расстроили, Арсений.

Слова упали тяжело. Анна Францевна не повысила голоса, но вот тон изменился.

— Я доверилась вам. Пошла на риск, поставив на кон остатки своего имени. А вы лгали мне прямо в глаза. Вы едва не опозорили меня перед инспекцией.

Я молчал, не отводя взгляда.

— И это не все. — Ее тон стал еще жестче. — Я посылала свою личную прислугу справиться о вашем здоровье. А вы нахамили ей. Оскорбили женщину, которая пришла по моему прямому поручению. Как прикажете понимать подобное поведение?

Я не опустил глаз и не стал извиняться, медленно откинулся на спинку стула и хрипло, откровенно усмехнулся.

— Оскорбил? Она вам соврала, матушка.

Бледные щеки Анны Францевны мгновенно пошли красными пятнами. Спина натянулась струной.

— Вы забываетесь! — вспыхнула она. — Моя прислуга мне не лжет! Это преданные, годами проверенные люди!

— Очень удобно так думать. — Я чуть склонил голову набок, не стирая кривой усмешки. — Давайте посмотрим. Зовите.

Ее ноздри хищно раздулись. Она резким, злым жестом дернула бархатную сонетку.

Дверь приоткрылась мгновенно. На пороге вырос Степан, преданно поедая хозяйку глазами.

— Глафиру. Сюда. Немедленно, — припечатала Анна Францевна.

Через минуту в гостиную втиснулась та самая служанка. Увидев меня, сидящего в кресле напротив хозяйки, баба на секунду запнулась. Ее лицо дернулось.

— Звали, барыня? — Она подобострастно склонила голову, нервно комкая край передника.

— Повтори, — ледяным тоном велела тайная советница. — Слово в слово повтори, как именно обошелся с тобой этот юноша в лазарете.

Служанка сглотнула.

— Дык… грубил он, Анна Францевна, — забормотала Глафира, отчаянно фальшивя и переигрывая с обидой. — Я к нему со всей душой, от вашего имени, а он зыркает по-волчьи… Пошла вон, говорит! Гнал меня, барыня! Никакого уважения к вашей милости не выказал!

Она осеклась.

Я издал короткий, сухой смешок:

— Снег с валенок не стряхнула. Наследила у самой койки. Не поздоровалась. Нос от запаха лекарств воротила так, будто в выгребную яму спустилась. И говорила через губу, брезгливо. Будто не послание принесла, а милостыню нищему кинула.

Анна Францевна побледнела. Она поняла все. Поняла, что дворовая девка решила поиграть в барыню, прикрываясь ее именем.

— Степан! — Голос Анны Францевны резанул по ушам.

Лакей вытянулся в струну.

— Расчет. Сегодня же. Вышвырнуть за ворота. — Она смерила побелевшую служанку уничтожающим взглядом. — И проследи, чтобы рекомендацию ей выписали такую, с которой эту дрянь даже в портовом кабаке полы мыть не возьмут. Пошла вон!

Глафира взвыла, рухнула на колени, пытаясь поймать подол платья хозяйки, но Степан вцепился ей в плечо и безжалостно поволок из гостиной. Тяжелая дверь захлопнулась, отрезая причитания.

В комнате снова повисла тишина. Анна Францевна поправила кружевную манжету, восстанавливая дыхание.

— Улицу из вас, Арсений, придется выжигать каленым железом, — процедила она, чеканя каждое слово. — Я уже наняла учителей. Этикет, французский, чистописание. Вы переезжаете сюда. Немедленно. Комнаты на третьем этаже уже готовы.

Я подался вперед, уперся локтями в колени и жестко встретил ее взгляд.

— Никаких переездов. Мое место в приюте.

Анна Францевна закипела.

— Вы забываетесь! — отрезала она. — Я ваша опекунша! И вы будете делать то, что я велю!

Я не стал лезть на рожон. Наоборот, чуть опустил голову и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая искреннюю сыновнюю заботу.

— Анна Францевна, матушка. — Голос мой зазвучал мягко, почти вкрадчиво. — Да я бы с радостью. Жить в тепле, на перинах да на всем готовом. Только на кого мы приют-то оставим?

Она приоткрыла рот, чтобы оборвать меня, но я плавно продолжил:

— Владимир Феофилактович — человек золотой, но мягкий. Книжный. Мальчишки ему на второй день на шею сядут. А у нас там сейчас мастерские запускаются, сукно завезли, деньги пошли. За всем этим глаз да глаз нужен. Иначе разворуют все, передерутся, мастерские встанут. Он справится, но ему время нужно.

Попечительница замерла.

Я кивнул на ломберный столик, усыпанный дорогими конвертами.

— Вы посмотрите на это. Вас сейчас весь Петербург у себя ждет. Не будете же вы каждый день в приют ездить, за порядком следить да за казенные щи с поварихой ругаться? Не по чину вам это. Ваше дело — в свете блистать и направление задавать. А для остального у вас есть я.

Я чуть подался вперед, закрепляя инициативу:

— Дозвольте мне там остаться. Как вашим глазам и рукам. Я каждый день буду являться сюда, зубрить французский, учиться вилку держать. Но ночевать в приюте. Пока Владимир Феофилактович сам со всем не справится.

Анна Францевна молчала. Скрипнула зубами, буравя меня тяжелым взглядом. Потом медленно, с неохотой кивнула.

— На время, — ледяным тоном постановила тайная советница. — Но запомните, Арсений: за каждый пропущенный урок, за каждую выходку перед преподавателями — будете отвечать передо мной лично. Идите уже, я утомилась.

Я почтительно склонил голову, поднялся и вышел из малой гостиной.

Тяжелая дверь особняка закрылась за моей спиной. Ледяной ветер мгновенно забрался под пальто. Ноги тут же налились свинцом. Разговор с Анной Францевной выжал меня досуха. Сейчас бы добраться до кровати и закрыть глаза хотя бы на пару часов.

Я поднял руку, тормозя проезжающего мимо пустого лихача.

— В приют Шаховского. Гони, папаша.

Пролетка затряслась по обледенелым рытвинам. Роскошные фасады центра постепенно сменились серыми, закопченными стенами окраин. Дорога выпила последние силы.

Возле забора приюта стояла карета.

«Опять поди денег привезли», — промелькнула мысль.

В вестибюль я шагнул, тяжело дыша. И тут же замер на пороге.

Прямо посреди вестибюля разворачивалась безобразная сцена. Роскошная соболья шуба обтягивала тучную, багровую от гнева даму. За ее широкой спиной возвышались двое мордоворотов в ливреях, а рядом небрежно опирался на трость молодой франт лет двадцати в дорогом драповом пальто с бобровым воротником.

Сынок княгини брезгливо кривил тонкие губы. Мелкий рыжий, не успевший отскочить с прохода, оказался у него на пути. Барчук даже не стал ругаться — он просто брезгливо, как грязную псину, отшвырнул пацана тяжелым ударом трости по ребрам.

— Пошел прочь, щенок вшивый! — процедил франт.

Рыжий охнул, схватился за бок и отлетел к стене. В глазах старших пацанов, стоявших на лестнице, полыхнуло бешенство, кулаки сжались.

Из коридора, на ходу поправляя слетающее пенсне, выскочил бледный Владимир Феофилактович.

— Что здесь происходит⁈ Как вы смеете бить детей⁈ — сорвавшимся голосом крикнул директор, мужественно пытаясь загородить собой мальчишек.

Дама резко повернулась к нему. Ее напудренное лицо перекосило от бешенства. Она взмахнула зажатым в руке номером «Петербургского листка».

— Смею⁈ — завизжала аристократка, срываясь на ультразвук. — Да я вас всех в Сибирь сошлю! Вы что тут о себе возомнили⁈ Это что такое⁈

Она ткнула смятой газетой почти в лицо Феофилактовичу.

— Вы напишете опровержение! Немедленно! — надрывалась княгиня, брызгая слюной. — Вы заявите прессе, что я — главная благодетельница вашей помойки! Что я жертвовала вам тысячи! Иначе я сотру этот ваш клоповник в порошок! А вас, очкастого идиота, сгною в долговой яме!

— Позвольте, сударыня… — попытался вставить слово директор, слабо апеллируя к закону. — Это произвол! Я вызову полицию!

— Полицию⁈ Да мой муж вашего пристава с потрохами купит! — Визг Белозерской оглушал. — Пиши опровержение!

Директор попятился под ее напором. Барчук презрительно скривился. Ему явно не нравилось, что Владимир Феофилактович смеет пререкаться с его матерью и тянет время.

— Оглох? Живо, — процедил сынок, делая шаг вперед.

На его пути оказался застывший Яська.

Барчук не раздумывая снова поднял дорогую трость с серебряным набалдашником, намереваясь опустить ее на голову очередного вшивого щенка.

Тяжелая трость с серебряным набалдашником со свистом рассекла воздух вестибюля, опускаясь на голову застывшего Яськи.

Тело сработало на голых инстинктах: я всем своим весом влетел в плечо барчуку.

Франт явно не ожидал такого. Он глухо охнул, потерял равновесие и нелепо взмахнул руками. Дорогая трость выскользнула из его пальцев и отлетела к стене. Сам сынок княгини заскользил и чудом не рухнул на спину, налетев на одного из лакеев.

Мордовороты в ливреях тут же дернулись, сжимая пудовые кулаки.

Меня же от отдачи швырнуло в другую сторону. Я впечатался в стену. В глазах потемнело, и наружу вырвался дикий, лающий кашель.

— Ах ты дрянь! — взвизгнул пришедший в себя франт, брезгливо отряхивая драповое пальто. Лицо его перекосило от бешенства. — Взять его!

Лакеи шагнули ко мне. Пацаны угрожающе качнулись. Ситуация летела совсем не туда. И я тут вспомнил служанку Анну Францевны, которая так хотела поиграть в барыню. А почему бы и не да?

Я с трудом подавил приступ кашля, вытер выступившие слезы и выпрямился.

На моем лице тут же проступило удивление.

— Батюшки святы! — выдал я, громко хлопнув себя по бедрам и распахнув глаза. Голос зазвучал подобострастно, но с отчетливой, ядовитой издевкой. — Что ж тут деется-то, люди добрые? Ваше сиятельство… никак, сама княгиня Белозерская? Вы ли это⁈ В эдаком виде да скандалите…

Лакеи растерянно замерли, сбитые с толку этим внезапным переходом к причитанию. Белозерская захлопала ресницами, не ожидая, что толкнувший ее сына пацан вдруг назовет ее по титулу.

— Ты еще кто такой, щенок⁈ — прошипела она, багровея.

Я проигнорировал ее визг. Мой взгляд медленно, с показательным презрением скользнул по фигуре ее отпрыска. От дорогих ботинок до бобрового воротника и бледного, дергающегося лица.

— А вы, молодой господин… — Я картинно прищурился, склонив голову набок. — Что-то я не вижу на вас формы гвардейской. Аль не в полку числитесь?

Франт поперхнулся воздухом. Ведь, как я слышал, гвардейцы, числящиеся в полку, обязаны носить мундир везде. А он был гвардейцем.

— Аль законы империи для вас не писаны? — повысил я голос, чеканя каждое слово, чтобы слышал весь вестибюль. — В гражданском платье по присутственным местам шататься да сирот палками бить? Это ж какой конфуз-то выйдет! Представьте только, какой скандал перед полковым командиром случится, ежели до него дойдет, как вы тут с детьми воюете и без мундира!

Барчук пошел красными пятнами. Аристократы напряглись. Это было видно невооруженным глазом.

Мордовороты-лакеи замерли, настороженно косясь на хозяйку.

Франт судорожно сглотнул. Его глаза сузились, он явно пытался прощупать, кто перед ним.

— Ты кто такой вообще? — процедил он, но голос уже потерял прежнюю барскую уверенность. — Чьих будешь?

Я тяжело, со свистом втянул воздух, опираясь плечом о стену, и многозначительно, почти нагло скосил глаза в потолок.

— Так слуга я… — протянул тягуче, с ленцой человека, за спиной которого стоит такая сила, что ему плевать на любые титулы. — Изволением и прямым приказом самого его сиятельства сюда отправлен. Поглядеть, стало быть, за сиротским делом. Как тут после этих… — я брезгливо кивнул на смятую газету в руках княгини, — пасквилей, правда ли?

— А… — протянула княгиня.

Я перебил ее, не дав договорить:

— А кто именно мое сиятельство — так ежели вы сами с ходу не понимаете, то и мне вслух имя произносить не по чину. Нам, людям маленьким, за такое язык мигом укоротят. Кому надо — те знают.

Княгиня Белозерская застыла, ее багровое лицо начало стремительно бледнеть. А в голове наверняка начался перебор имен… Она сама себя запугивала, если слуга так себя нагло ведет, значит, чувствует за собой силу.

Я понял, что наживка проглочена, и решил добить:

— Вот послали меня, стало быть. — Я лениво отлепился от стены и перевел взгляд на белого как мел директора. — Поглядеть и директора упредить. Чтобы к приему готовился. На днях сюда управляющий его сиятельства лично с казаками да жандармами заедет. Приют проверять. Осмотреть, все ли благочинно, не буянит ли кто, не чинит ли препятствий государеву делу. А там, глядишь, ежели все в порядке будет, может, и сам он… его сиятельство… изволят прибыть.

Под «его сиятельством с казаками и жандармами» можно было представить кого угодно — от принца Ольденбургского, попечителя всех приютов, до самого начальника тайной полиции.

Княгиня сломалась. Рисковать карьерой сына из-за нарушения формы и устраивать скандал перед носом у жандармов ради мести какому-то газетчику она не могла, а потому судорожно вцепилась пухлыми пальцами в рукав драпового пальто своего отпрыска.

— Мы уходим, — сдавленно, почти шепотом выдавила она. Ни угроз, ни визга. Только панический страх.

Барчук дернулся, попытался что-то сказать, сохранить остатки лица, но мать дернула его с такой силой, что он едва не упал. Не сказав больше ни слова, княгиня Белозерская развернулась и позорно, почти бегом бросилась к выходу. Лакеи, почуяв панику хозяйки, беззвучно попятились следом.

Колени мелко задрожали. Мой взгляд скользнул по половицам. У самой стены, одиноко чернела забытая трость. В паническом бегстве франт даже не вспомнил про нее.

Я неспешно, стараясь не выдать предательской дрожи в теле, подошел и нагнулся. Пальцы сомкнулись на гладком, безупречно отполированном дереве.

Я взвесил находку в руке. Тяжелая. Настоящее эбеновое дерево, плотное и крепкое, как камень. Сантиметров девяносто в длину — аккурат под рост этого напыщенного щеголя. Баланс оказался идеальным, грамотно смещенным к рукояти. Это была не просто декоративная побрякушка для светских променадов, а полноценное оружие, которым при правильном замахе можно было легко проломить череп или сломать ключицу.

Массивный набалдашник из куска черненого серебра лег в ладонь как влитой. Я поднес его поближе к тусклому свету из окна, рассматривая тонкую, явно заказную работу. Ювелир великолепно сделал голову оскалившейся борзой — с проработанной до волоска шерстью, прижатыми ушами и крошечными, злобно поблескивающими гранатами вместо глаз. Зверь скалился хищно и надменно. Чуть ниже, на серебряном ободке, вился сложный дворянский вензель.

Тонкая, статусная вещь. Рублей на сто потянет у хорошего барыги, а то и больше.

Я криво усмехнулся, чувствуя, как металл приятно холодит ладонь. Уверенно оперся на серебряную борзую, перенося на нее часть своего веса, и развернулся.

— Пойдемте Владимир Феофилактович в ваш кабинет. Поговорим да чайком побалуемся. А вы чего застыли? Дел нет, что ли? — оглядел я народ, который начал тут же рассасываться.

— Ну ты и дал… — только и выдал Яська, захлопав в ладоши. Я же ухмыльнулся.

Взял директора под руку и потянул в сторону кабинета.

Завалившись туда, Владимир Феофилактович тут же быстрыми шагами подошел к столу, налил себе воды из графина и разом выпил.

Я прикрыл за собой дверь и, не спрашивая разрешения, опустился на стул для посетителей.

— Успокоились? — сухо поинтересовался я.

Директор судорожно кивнул.

— Арсений… Это же уму непостижимо! Княгиня! Она же опять скандал устроит!

— Не устроит, — усмехнулся я. — Она сейчас сама трясется от страха, гадая, кто тот таинственный покровитель, что прислал меня. Но береженого бог бережет. Послушайте меня внимательно.

Директор заморгал, его пенсне снова опасно накренилось.

— Ипатычу передайте приказ: калитку на глухой засов. Никого не впускать и не выпускать просто так. На окнах первого этажа посадите кого из мелюзги. Пусть смотрят в оба, а там и вам докладывают. А то ходят кто хочет.

— Арсений, помилуйте! — всплеснул руками Феофилактович, в нем вдруг проснулся педагог. — Мы же воспитательное учреждение! Детский приют! А не тюрьма и не крепость! Как можно детей на окна ставить?

Я чуть подался вперед, опираясь обеими руками на серебряный набалдашник.

— Хотите, чтобы кто-то из подобных приперся и скандал затеял? А так выйдет Ипатыч или вы и спросите по какому делу, да решите, пускать или нет.

— Вы… вы правы, Арсений. Я сейчас же распоряжусь. Калитку на засов.

Я коротко кивнул и, тяжело опираясь на трость, поднялся. Дело было сделано.

На чердаке было тепло, даже душно. Сивый как раз бесшумно прикрывал чугунную дверцу буржуйки, подкинув в топку пару свежих поленьев. Огонь весело загудел, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я открыл глаза и сел. Мышцы отозвались тягучей, но уже терпимой болью — болезнь сдавала позиции, оставляя после себя лишь глухую, остаточную слабость.

На чердаке заворочалась стая.

— Подъем, братва, — хрипло бросил я, скидывая с себя шерстяное одеяло.

Чердак мгновенно ожил.

Васян, Кот и Сивый без лишних слов начали натягивать рубахи. Яська неловко застегивал пуговицы искалеченной рукой. Бяшка, зевая во весь рот, натягивал куртку, Упырь протирал глаза, а Шмыга, как всегда, хлюпал носом.

Я поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Привычно накинул на плечи кожаную сбрую, проверил барабан револьвера и спрятал под пиджак. Поверх натянул пальто. Пальцы сомкнулись на гладком эбеновом дереве трофейной трости с серебряной борзой.

— Хорош телиться. Пошли.

Стая гуськом потянулась за мной вниз, гулко стуча подошвами по скрипучим деревянным ступеням лестницы.

На кухне было жарко натоплено, пахло свежим хлебом и густой пшенной кашей, которую Даша вместе с другими девчонками щедро раскладывала по глубоким глиняным мискам.

Мы расселись за столом. Застучали деревянные ложки. Горячее варево с маслом быстро прогоняло остатки сна.

Я ел молча, прикидывая в уме планы на день, как вдруг Упырь, выскребая остатки каши, недовольно звякнул ложкой о дно пустой миски и глухо, себе под нос забурчал:

— Расселись тут… Точно сиротки. Раньше хоть дело делали, а теперь? Жрем от пуза да на церковный колокол крестимся.

Кот, сидевший рядом, неуверенно хмыкнул, перестав жевать.

Я отложил ложку. Взял прислоненную к столу трость, и ее серебряный набалдашник сухо, веско стукнул по деревянному полу.

— Плохо, значит? — негромко спросил я.

Звон ложек на кухне мгновенно стих. Упырь напрягся, исподлобья глянув на меня. Васян и Кот замерли.

— Я спрашиваю: плохо вам? — Я обвел стаю тяжелым взглядом. — В тепле спать, вшей не кормить, кашу с маслом жрать? Хотите обратно в подворотню, где от мороза пальцы чернеют, а легавые сапогами по ребрам гладят?

Парни молчали, потупив взгляды.

— То-то же, — отрезал я, снова берясь за ложку. — Жрите и сил набирайтесь. Скоро работы столько будет, что волком завоете, вспоминая, как хорошо было сиротками сидеть.

Над приютом ударил колокол. Утренняя служба.

Тиканье массивных напольных часов отмеряло секунды моего терпения. Мсье Дюбуа вышагивал по персидскому ковру, заложив руки за спину. Он морщился, словно его заперли в хлеву.

— En français, s'il vous plaît! — Гувернер резко развернулся на каблуках, вскинув черепаховый лорнет. — Я жду ответа! Извольте прекратить ваше невнятное мычание, юноша!

Ну, давай поиграем, солнышко мое.

Я улыбнулся самой тупой улыбкой, на какую был способен, стирая любые признаки интеллекта. Рот приоткрыл. Вытаращил глаза в приступе искреннего непонимания и выдал бессмертное:

— Месье, же не манж па сис жур!

Француз осекся, пытаясь переварить услышанное. Не давая ему опомниться, на той же жалобной интонации добавил от души ругани на португальском, въевшейся еще с фавел Рио:

— Vai tomar no cu, filho da puta[1].

Дюбуа замер, хватая ртом воздух. Он пытался понять хоть слово.

Я подался вперед, сложив руки на коленях, глянул на учителя с обожанием деревенского дурачка и пошел в атаку.

— Мсье, а расскажите про Францию, про Париж! — горячо, с придыханием попросил я. — Бают, там страсть как красиво! Небось, дворцы сплошные, да?

Учитель тут же приосанился, одернул лацканы сюртука и начал павлином выхаживать между книжными шкафами.

— О, Париж, юноша! — Дюбуа заговорил нараспев, закатывая глаза к лепному потолку библиотеки. — Это не просто город, это сияющий купол цивилизации. Вы, в ваших бескрайних варварских снегах, даже вообразить не можете блеск Елисейских полей, утонченную геометрию Тюильри! Франция — это колыбель разума, великая галльская раса, рожденная править умами человечества.

Он начал мерно, с достоинством выхаживать между книжными шкафами, периодически замирая и взмахивая тонкими пальцами с безупречным маникюром.

— У нас каждый нищий обладает большим вкусом в одежде и манерах, нежели ваши первейшие. Вы строите дома из грубых бревен, молитесь деревянным идолам и топите бани, пока в Париже великие кутюрье создают моду для всего земного шара, а философы диктуют законы духа. Россия — лишь огромный, неотесанный медведь, уснувший в сугробе. И только великая французская культура способна состричь с вас эту дикую шерсть и превратить в подобие людей.

Дождавшись, пока гувернер наберет полную грудь воздуха для очередной высокопарной тирады о галльском превосходстве, я невинно перебил:

— А правда, мсье, что вы там лягушек жрете?

Дюбуа споткнулся на полуслове.

— Это ж от нищеты, небось? — Голос лучился искренним, дремучим сочувствием. — Нормального-то мяса нет, вот из луж да болот гадостью и давитесь? Бедолаги!

Аристократическая бледность стремительно покинула лицо учителя. Шея над накрахмаленным воротничком пошла красными пятнами.

— Вы… вы невежественный дикарь! Это деликатес! Haute cuisine! — задохнулся он.

— А сыр с плесенью? — не унимался я, увлеченно добивая гастрономическую гордость. — Это ж у вас просто молоко сгнило. Собаке кинуть стыдно, а выкинуть жалко. Жрать-то нечего? У нас за такое на Сенном рынке торговке тухлятиной тут же батогами спину бы исполосовали.

Горло француза издало сдавленный хрип. Кулаки сжались.

— И духами вы обливаетесь, потому что мыться не умеете, — сокрушенно вздохнул я, разводя руками. — Бани-то нетути. Говорят, у вас там все сплошь во вшах. Париж ваш вонючий, а бабы поголовно сифилитички.

— Варвар! — взревел Дюбуа, окончательно теряя лоск. Лицо его перекосило от бешенства, нижняя губа затряслась. — Вы ничего не смыслите в истинной культуре!

Не давая ему перехватить инициативу, я ударил по больному.

— Так это вы, просвещенные, наши православные храмы в Москве жгли и кресты обдирали? Нормально так в гости зашли. А Наполеон ваш? Карлик недоделанный. Кутузов да Суворов гнали его в хвост и в гриву, как пса шелудивого! Вот наш император Александр Первый Париж взял — и пальцем никого не тронул! — припечатал я, радостно скалясь. — Потому что мы цивилизация, а вы — варвары немытые!

Дюбуа словно подавился воздухом. Холеное лицо гувернера за какую-то секунду сменило цвет с пунцового на грязно-фиолетовый. На лбу, прямо под напудренными зачесанными волосами, вздулась толстая вена.

Его затрясло.

— Quoi⁈ Канал-лья! — Дюбуа взвизгнул так, что верхняя нота сорвалась на чистый мышиный писк. Он со всего маха бахнул кулаком столу.

— Варвар! Cochon! Вы сметь говорить мне о Суворов⁈ Этот ваш старый дегенерат, сумасшедший старик⁈ Ваш Кутузов — одноглазый старый трус, который бежать от великий император до самая Москва! Бежать, comme один вшивый собака!

Гувернер заметался по библиотеке.

— Дикари! Болото! — Француз перешел на безумный, лающий фальцет, подлетая ко мне и размахивая руками перед моим носом. — Ваша цивилизация — это кнут, навоз и водка! Вы сидеть по уши в грязь! Армия? Сброд немытых moujiks! Генералы — воры и свиньи! И ваш… ваш этот… Александр! Коронованный медведь! Дубина в портупее! Ваш император — тупой, пьяный деспот, умеющий только ломать подковы и гноить людей в Сибирь! Великая Франция давать миру свобода, а этот ваш царь — жандарм, свинопас с короной! Слышишь ты, мычащее отродье⁈ Свинопас! Империя шлюх и палачей!

Вся придурь слетела с моего лица в один миг. Руки покойно легли на деревянные подлокотники кресла. Оскалившись, я уставился французу прямо в перекошенную морду. Взгляд намертво зафиксировался на его прыгающем кадыке. Смотреть на этого дурака теперь следовало именно так — как на покойника. Говорящий, глупый, дергающийся труп, который сам себе только что вырыл глубокую могилу и заботливо присыпал сверху земелькой.

— Тише ори, жабоед, — процедил я, едва слышным шепотом.

Дюбуа поперхнулся собственным криком. Его глаза расширились, наткнувшись на мой взгляд.

— Оскорбление государя императора, — сухо констатировал я. — Это плаха, мсье.

Лицо гувернера стало пепельно-серым.

— Я… я иностранный подданный! — попытался он вспомнить о гоноре, но голос предательски дал петуха. — Кому поверят — благородному мсье или вшивому мальчишке⁈

Уголок моего рта пополз вверх в короткой усмешке.

— Вшивому? Моя опекунша — тайная советница. А про меня в передовицах трубят как про героя. Вы разве газет не читаете? Я пойду к жандармам. И тебя, лягушатник, утопят по-тихому. Посольство даже не пикнет, чтобы скандала не было.

До француза начало доходить, в какую бездонную пропасть он только что радостно шагнул. Колени его подогнулись, и он мешком рухнул на ближайший стул.

— В подвалах Охранки умеют развязывать языки, — доверительно, со знанием дела прошептал я. — Мы же дикари, забыл? На дыбу вздернут. Пальцы в тисках переломают так, что ложку не удержишь. Челюсть раздробят. Может, консул тебя потом и вытащит. Но во Францию вернется пускающий слюни кусок мяса. Тебя же свои закопают, скандал не нужен. Ты же такой повод дал.

Вжавшись в спинку стула, он задрожал.

Я выдержал театральную паузу, позволяя животному ужасу пропитать его до костей. Откинувшись на спинку кресла, задумчиво барабаня пальцами по подлокотнику, я нарушил звенящую тишину:

— Но мы, конечно, можем договориться.

Кадык француза дернулся. Он судорожно сглотнул вязкую слюну.

— Что… — просипел он, едва шевеля бескровными губами. — Что вы хотите?

— Учишь меня нормально и без снобизма, — впечатал я условия, чеканя каждое слово. — Анне Францевне говоришь восторженно, что я гений. Одно кривое слово, одна попытка выпендриться — донос и подвал. Понял?

Учитель судорожно закивал, вытирая вспотевший лоб дрожащей рукой. Ручной француз был готов к эксплуатации.

— А теперь учеба, мсье, — ровно произнес я, откидываясь в кресле, сдерживая накатившую слабость и кашель.

Спустя два часа тяжелые створки дверей бесшумно разошлись. На пороге, сухо шурша темным шелком, выросла Анна Францевна. Она окинула малую библиотеку строгим взглядом, наверняка ожидая увидеть разбитые вазы, разорванные книги и рыдающего учителя, который молит о пощаде.

Дюбуа подскочил с места, словно подброшенный пружиной. Нервно скосив глаза на меня — сидящего над раскрытой книгой с кротким выражением лица, — он нервно сглотнул и расплылся в подобострастной улыбке.

— Madame! — Голос француза вибрировал от показного восторга. — Ваш юноша — настоящий неограненный алмаз! Un génie naturel! У него поразительный слух и абсолютно прилежание!

Анна Францевна замерла. Складки у губ разгладились, уступая место глубокому удовлетворению. Дюбуа выскользнул за дверь, бесшумно.

Мы переместились в малую гостиную, вдова опустилась в кресло и указала мне на место напротив.

— Я довольна вашим смирением, Арсений, — чеканя слова, произнесла она. — И хочу вам сообщить, что мои стряпчие не зря едят свой хлеб. Бумаги в опеку уже поданы. Со дня на день принесут документы.

Она выдержала вескую паузу, закрепляя важность момента.

— Титул я вам передать не могу, законы империи не велят. Но вы наконец официально станете моим воспитанником. Ваше лицо — это мое лицо. И любой городовой, посмевший вас тронуть, будет иметь дело лично со мной.

Я лишь склонил голову, изображая глубокую признательность.

— А теперь к расписанию. — Тон Анны Францевны стал жестким. — Завтра вы прибудете до обеда. Я жду особых гостей.

Она явно собиралась вернуть себе влияние в свете, выставляя меня напоказ нужным людям.

— После обеда — урок этикета. Затем я лично везу вас к портному на Большую Морскую, — Вдова брезгливо окинула взглядом мои плечи. — Мы закажем сюртук, визитку и сорочки. Вы обязаны соответствовать.

— Как прикажете, матушка, — покорно отозвался я, пряча раздражение.

— На сегодня все. — И она махнула рукой.

Я же поднялся и направился к выходу.

В просторном вестибюле слуга Степан подал мне пальто с низким поклоном.

— Всего доброго, барин, — прошелестел он.

Тяжелые дубовые створки особняка захлопнулись за спиной. Литейный проспект встретил меня морозом. Ледяной воздух обжег легкие, и я тут же закашлялся.

Свистнув проезжающему мимо извозчику, запрыгнул в пролетку.

— Гони, отец. На Апрашку.

Остановившись возле доходного дома купца Барянова, я сразу направился в подвал, спустившись по ступенькам, и толкнув входную дверь с фасада.

В носу закололо от едкой известковой пыли, запаха влажной земли, свежего песка и ядреного дегтя.

Огромный, саженей на двести, подвал гудел и матерился.

Работяги с грохотом тачками завозили песок, засыпая сырой земляной пол. Следом, надрываясь и хрипя, другие мужики волокли на себе массивные бревна-лаги под будущий настил. Каждое бревно густо лоснилось от дегтя, оставляя на рубахах черные полосы.

Грачик обнаружился в самом конце помещения, возле широких задних дверей. Он облюбовал себе место на стопке колотого кирпича, закутавшись в куртку по самые уши. Однако амбарную книгу из рук не выпускал — сидел, вцепившись в гроссбух мертвой хваткой, и хищно фиксировал каждый шаг.

Рядом вырос Митрич. Перекрикивая оглушительный стук топоров и визг пил, старик указал на известь, которой были исчерчены неровные кирпичные стены.

— Гляди, Сень, тут аккурат выгородку под кухню пустим. А вон в той яме, где грунт выбрали, начнем основание под тайную комнату вязать. Заложим пару потайных ниш под лагами, комар носа не подточит.

В этот момент со стороны раздался вой.

Молодой вихрастый подмастерье, мазнув мимо зубила, со всей дури засадил молотком прямо по пальцу. Выронив инструмент, он зажал руку между колен, согнулся в три погибели и принялся дико скакать на одной ноге, кроя матом всех святых до седьмого колена.

Бригада старых, прожженных плотников даже не замедлила работу. Мужики синхронно оперлись на топорища и принялись зубоскалить.

— А ты подуй на него, Митька! — философски посоветовал один, почесывая заросший подбородок. — Подуй, как баба на горячий чай, глядишь, боль из штанов сама и вывалится!

— Не, лучше вон Вовке дай поцеловать! — гаркнул второй, оглашая подвал гулким хохотом. — Вовка давеча на Сенной Дуняху так цепко миловал, что она до утра мычала. Глядишь, и тебе палец заговорит от хвори!

— Отрежь его к лешему стамеской, — подал голос третий, вытирая рукавом нос. — На кой тебе левый палец? В ноздре ковырять и мизинцем сподручно, а топору он только помеха.

Подмастерье, размазывая грязь и слезы по щекам, яростно огрызнулся:

— Да пошли вы, ироды! — И сунул распухающий палец в рот.

Бригада дружно загрохотала.

Я хмыкнул, махнул Митричу рукой и направился в сторону Грачика.

— Вот, Сеня, гляди. — Грачик с законной гордостью шлепнул ладонью по плотной бумаге. — Все свел копейка к копейке, ни одной полушки мимо не ушло.

Запустив руку в пальто, я вытащил пару ассигнаций и протянул Митричу.

— Это на нужды.

— Вот это хорошо, это замечательно, а то те, что ты дал, уже кончились, — тут же обрадовался Митрич.

— Вы тут подумайте, что еще надо и во сколько примерно встанет. Гляну да еще подкину, — улыбнулся я. И протянул едва слышно: — Митрич.

— Чегось? — тут же напрягся он.

— Скажи… Ежели бы мне приспичило золото и ювелирку отсюда прямиком в Москву перекинуть. Да так обстряпать, чтобы ни одна жандармская ищейка на вокзале носом не повела? Без глупых вопросов, досмотров. Как бы это поумнее устроить, а?

Спичка сухо чиркнула о кирпич. Крошечный язычок пламени вырвал из полумрака лицо Митрича. Старик неторопливо раскурил самокрутку, глубоко затянулся ядреной махоркой и выпустил сизую струю дыма.

— Золотишко, значит. В первопрестольную, — задумчиво протянул он, пряча кисет за пазуху. Голос звучал глухо, почти сливаясь с ритмичным перестуком топоров на заднем фоне. — Дело серьезное, Сеня. Тут шутки плохи. Весу в нем много, проклятом, и звенит громко.

Привалившись плечом к холодной кладке, я приготовился слушать.

— Путей-то много. — Митрич прищурил выцветшие глаза. — Можно по воде, через Вышневолоцкую. Грузишь товар в трюм баржи, а сверху — тыщи пудов строевого леса, соли или зерна. Ни один фараон в жизни до дна не докопается, пупок развяжется. Самое верное дело для такого груза.

— Долго, — отрезал я. — И навигация закрыта. Лед на реках.

— Твоя правда, лед, — легко согласился старик, стряхивая пепел на песок. — Тогда сухопутьем, по старому Московскому тракту. Нанимаешь обоз. Золото на дно телеги, а сверху — тухлую балтийскую селедку в бочках или деготь. Воняет так, что на заставах у Камер-Коллежского вала городовых с души воротит. Сунет ямщик барашка в бумажке, медяков пару, и проезжай. А самые ушлые до Москвы не доезжают. Тормозят в Филях каких-нибудь, товар скидывают, а ночью по льду Москвы-реки на саночках в город затягивают.

— Тоже мимо, Митрич. Обоз телепается неделями. К тому же на тракте лихие люди за медный крестик горло вскроют.

— Значит, чугунка. Николаевская дорога, — констатировал старик и покачал головой. — Быстро, за сутки домчит. Но там свои капканы, Арсений. Жандармы. У них форма синяя, перчатки белые, а хватка такая, что у-у-у. И главная их сила не в шашках, а в проволоке.

— Телеграф?

— В точку. Ежели тут, в Питере, какая крыса филерам шепнет, что груз ушел — телеграмма летит впереди паровоза. В Бологом или на самом вокзале состав уже встретят. Голытьба в третьем классе товар на себе таскает, в подкладке. Но там жандармы шерстят всех подряд: беглых каторжан ищут, студентов буйных. Шмон лютый.

Митрич сделал еще одну затяжку, явно смакуя свои познания.

— Можно, конечно, с кочегаром сговориться. Даешь ему красненькую, он твой мешок прямо в уголь закапывает. Жандарм в белых перчатках в сажу не полезет. А перед депо в Москве, на малом ходу, кочегар скидывает мешок в условленном месте. Еще с товарняками крутят. Пишут в накладной «гвозди скобяные», дают на лапу весовщику, тот лепит казенную пломбу. Пломбу в пути не вскрывают. А самые отчаянные… — старик жутковато усмехнулся, обнажив желтые зубы, — … в гробах возят. Кладут товар, камней для весу и документ: помер, мол, от холеры заразной. Жандармы крестятся и шарахаются.

Выслушав эту лекцию, я лишь криво усмехнулся. Смекалка тут работала отлично. Гроб с «холерным» — это сильно. Хотя и я что-то такое провернул с Рябым. Но все это требовало посредников. Кочегар мог заглянуть в мешок. Весовщик мог сдать.

— Слишком много лишних глаз, — тихо произнес я. — А мне нужно чисто.

В уголках глаз старика собрались лучистые морщинки. Он хитро посмотрел на меня.

— А чисто, Сеня, ездят только баре. Пассажиром первого класса. Мягкие диваны, бархат… Билет, кажись, девятнадцать рубликов стоит.

Понизив голос до шепота, Митрич подался вперед.

— У чистой публики багаж не трясут. Чинопочитание-с! Ежели господин одет с иголочки, едет в первом классе, да бумага у него солидная — какой-нибудь статский советник, — то жандарм перед ним только каблуками щелкнет. Они титулов боятся до дрожи в коленках. Обыскать «ваше превосходительство» — это жандарму верная смерть, со службы с волчьим билетом вылетит. Главное — саквояж из хорошей аглицкой кожи справить да двойное дно у мастера заказать. Золото тяжелое, вес имеет. В карман не сунешь, сукно порвется.

— Понял тебя, Митрич, — кивнул я, отлепляясь от стены. — Добро. Ты отлично справляешься, глядишь, пару недель — и все заработает.

Оставив позади подвал и матерщину рабочих, я поднялся по ступеням и вынырнул из подвала.

Морозный вечер ударил по лицу колючим ветром. Петербург уже зажигал газовые рожки, превращая проспекты в мутные желтые коридоры. Поймав свободного извозчика, велел гнать в приют Шаховского. Полозья саней с приятным, плотным хрустом резали укатанный снег.

Расплатившись на углу, я пешком свернул в родные переулки.

Подойдя к высокому забору приюта, замер у массивных ворот.

В узком, заиндевевшем окне первого этажа мелькнула тень. Стекло слегка оттаяло от чьего-то дыхания, и в образовавшемся кружке на секунду показалось внимательное лицо мелкого дозорного. Мальчишка узнал меня мгновенно. Лицо тут же исчезло.

Спустя несколько секунд скрипнула дверь приюта и заскрипел снег под тяжелыми шагами. Раздался гулкий лязг отодвигаемого засова. Калитка приоткрылась.

Это был Ипатыч. Окинув пустую улицу взглядом из-под кустистых бровей, старик угрюмо отступил в сторону. Стоило шагнуть во двор, как за спиной с грохотом задвинулся засов.

— Бегай тут теперь, открой-закрой, — недовольно заворчал Ипатыч, отряхивая рукавицы. — Не дядька, а швейцар в ресторации, прости Господи. Шастают и шастают в ночи…

— Не ворчи, Ипатыч, — сипло отозвался я, коротко похлопав старика по спине, и двинулся в приют.

Стоило зайти и вдохнуть теплого воздуха, как грудь сдавило безжалостным спазмом. Согнувшись пополам, я зашелся в сухом, лающем кашле. Пришлось опереться ладонью о стену, пережидая приступ.

— Арсений! Голубчик вы мой!

Из полумрака коридора, дробно стуча каблуками, вынырнул Владимир Феофилактович. Директор подхватил меня под локоть с неожиданной прытью и потащил за собой.

— Идемте, идемте немедленно! Вы совершенно бледный…

Оказавшись в кабинете, я опустился на стул. Смахнув холодную испарину со лба, вопросительно уставился на директора.

Владимир Феофилактович тут же подал мне стакан воды, который я махом осушил.

— Список, Арсений! Я подготовил список! Вот они, эти господа, у которых трудятся наши воспитанники! — И директор протянул мне листок.

Скользнув взглядом по строчкам, выведенным аккуратным почерком, я остановился на одной фамилии. Глухов.

— Изумительно, — процедил я, пытаясь унять першение в горле. — И что предлагаете делать?

— Как что⁈ — Владимир Феофилактович всплеснул руками. — Идти прямо завтра с утра! Призовем к совести! Объясним, что это бесчестно. Уверен, они осознают свою ошибку… И начнут платить.

— Пошлют нас к лешему, Владимир Феофилактович, — ровным, безжизненным тоном оборвал этот полет интеллигентной фантазии.

Директор поперхнулся воздухом.

— Арсений… к-как можно-с?

— А вот так, — жестко припечатал я, постучав костяшкой пальца по фамилии Глухова. — Они за медный пятак удавятся. А у Глухова нам еще и бока намнут. Плохо там с совестью.

Откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза, думая, как поступить. Владимир Феофилактович не успокоится, да и я бы кой с кем посчитался. Да и деньги, опять же, не лишние.

— Значит так. Завтра с утра берете извозчика и едете к стряпчему, Льву Давидовичу. Самому ему это не по чину, он мараться не станет. Но вытрясите из него ушлого письмоводителя.

Владимир Феофилактович растерянно моргнул, доставая платок и протирая пенсе.

— Зачем нам письмоводитель?

— Затем, что он пойдет с нами. С толстой папкой, — терпеливо пояснил я, словно неразумному ребенку. — Чтобы прямо на месте, в кабинете у купца, давить его законами, параграфами и угрозой немедленного судебного иска. Бюрократия. Да и, если сговоримся, бумагу составим прям там на месте, где все будет прописано.

— Закон — это правильно, — неуверенно кивнул директор. — Ну а если…

— Ваше дело — добыть крючкотвора, — прервал я его, поднимаясь на ноги. — С остальным разберемся. Завтра я по горло занят у опекунши. Так что пойдем через два дня.

Развернувшись, я вышел из кабинета и направился по коридору. Владимир Феофилактович ни черта не смыслит в правильных переговорах. Юрист с бумагой — это отлично, но на выезд нужно обязательно прихватить Рябого. Шрамованная бандитская рожа Рябого и кулаки придутся как нельзя более кстати. Он просто станет молчаливым, угрюмым пугалом. Ну и, если что, кулаками помашет, защищая честь приюта, оскалился я.

Свернув к учебным классам, я немного прошел и толкнул дверь нашей швейной мастерской. Створка подалась с легким скрипом.

Из помещения сразу пахнуло сухим теплом, нагретым чугуном утюгов. При моем появлении девчонки-воспитанницы притихли. Руководившая процессом Варя тут же отложила шитье и торопливо поднялась навстречу. В ее серых глазах мелькнула искренняя тревога.

— Здравствуй, Арсений, — тепло поздоровалась она, всматриваясь в мое лицо. — Господи, бледный-то какой… Как самочувствие твое? Кашляешь все? Ты бы поберег себя, с лица вон совсем спал.

— Нормально все, Варя. Выкарабкаюсь, — хрипло отозвался я, подходя к длинному верстаку. — Как у вас тут дела?

— Шьем помаленьку, — вздохнула она. — Ниток бы нам только хороших. И сукна подвезти обещался. Девчата вон без дела сидят, кроить нечего. И еще бы пару машинок швейных… Очень надобно.

Проведя ладонью по столу, я кивнул.

— Машинки будут, — твердо пообещал я. — С первых же продаж на Апрашке выкрою под это дело. Терпи пока. А скажи, сможешь ты, скажем, в саквояже перешить подклад и сделать второе дно?

Она подозрительно покосилась на меня, но лишних вопросов задавать не стала.

— С кожей я, конечно, не сильна, Сенечка, — медленно произнесла Варя. — Инструмента правильного нет и навыка. Но если изнутри… Могу из плотного сукна фальшивый низ выстрочить. Наглухо прижму, по краям кантом пущу — комар носа не подточит. Подкладка все скроет.

— Отлично, — протянул я, кивая своим мыслям. — И подбери-ка мне парочку лучших вещей. Самых аккуратных. Мне товар купцу Кузьме на Апрашке показать нужно, чтобы о месте сговориться.

— Сделаю, выберу лучшее, — послушно кивнула она. Помявшись немного, Варя робко подняла глаза и судорожно скомкала край фартука. — Сенечка… спросить еще хотела. А можно ли мне… ну, со временем зарабатывать поболе? Чисто для себя. Чтобы копеечка капала.

Брови невольно поползли вверх.

— Зачем тебе, Варя? Неужто обижает кто или не хватает чего?

Девушка густо, до самых мочек ушей покраснела. Взгляд испуганно уперся в носки собственных поношенных туфель.

— На приданое копить надобно… — едва слышно прошептала она. — Кто ж сироту бесприданницей замуж возьмет? Без копейки за душой только за вдовца пьющего идти…

Перед мысленным взором тут же всплыла вечно взъерошенная физиономия Кости, которого пару раз замечал крутящегося у мастерской. Видать, все-таки снюхались.

— Будет тебе приданое, Варя, — усмехнулся я, аккуратно щелкнув ее по носу. — Работай на совесть, а об остальном я сам позабочусь. Ни одна купеческая дочка перед тобой нос задрать не посмеет.

Оставив девчонок в мастерской, я заглянул на кухню.

Даша молча двинула по столу глубокую миску, до краев полную горячих, наваристых щей, и шлепнула рядом ломоть ржаного хлеба. Ложка ходила ходуном. Утолив первый, самый злой голод, я отодвинул пустеющую посудину. Оставалось еще одно, самое важное дело.

Выйдя в коридор, я направился к Нюрке.

Обойдя скрипучие половицы, тихо приоткрыл дверь в детскую.

На кровати, приглушив свет крошечной керосинки, сидела Нюрка и штопала чулок. Заметив меня, она вопросительно посмотрела.

— Здравствуй. Как дела? — шепотом спросил я, кивнув на колыбель.

— Здравствуй, — кивнула она с опаской, будто я мог отобрать у нее Машу. — Ест хорошо, не капризничает. Не спит еще.

Я шагнул ближе к Нюрке. Возле нее на кровати лежала завернутая Маша.

Она не спала. Укутанная в лоскутное одеяло, мелкая сосредоточенно, с упоением сосала большой палец. Увидев меня, замерла. Огромные, ясные глаза уставились на мое лицо. Палец с чмоканьем выскользнул изо рта, и Машка вдруг выдала беззубую, совершенно счастливую улыбку, потянув ко мне ручонку.

Горло невольно перехватило.

Осторожно коснувшись ее крошечных, теплых пальчиков, я почувствовал, как они крепко ухватились за мой палец.

— Спи, мелочь, — едва слышно прошептал я, осторожно высвобождая палец и поправляя одеяло.

Едва я кивнул Нюрке и вышел в коридор, как глухо, надсадно забасил колокол, созывая на обязательную вечернюю молитву. Пришлось подавить вздох. Надо — значит, надо.

Отец Иона читал долго, монотонно, бубня под нос под темными, закопченными сводами. Пацаны стояли смирно, крестились вовремя, хоть и переминались с ноги на ногу. Едва отзвучало последнее, спасительное аминь, все потянулись на выход. А мне под суровым взглядом Ионы пришлось читать молитву. Напоследок он перекрестил меня, и я наконец направился на чердак.

Тут, возле жарко натопленной буржуйки, было по-настоящему хорошо. Чугунный бок печки раскалился, бросая багровые отсветы на толстые стропила. За слуховыми окнами трещал колючий мороз, а парни, сытые и разомлевшие, лениво валялись на постелях.

— Отъедайтесь пока, — сказал я негромко, и пацаны тут же повернули головы, притихая. — Пользуйтесь моментом, пока время есть. Грамоту в головы вбивайте. Скоро бумаги выправим, стряпчие в казенные книги вас впишут. Документы настоящие получите. Ни один городовой на улице просто так не докопается. А как таверна будет готова — всех туда определю, да съедем отсюда.

Мирный разговор неожиданно прервал Яська. Он вдруг подскочил на своей рогоже, всплеснув ручонками:

— Сеня! — завел он плачущим, но звонким голосом. — Ну пусти ты меня хоть на дельце какое мелкое! Луки же чешутся, пальцы не гнутся! На казенных халчах, на щах твоих жилных да кашах с маслом я сколо так отожлусь, что ни в одно окно не плолезу! Буду последи фолточки жопой застлевать, как плобка в бутылке!

Чердак мгновенно взорвался диким, громовым хохотом.

Дождавшись, пока парни угомонятся, я добрался до своего матраса и принялся раздеваться. Впереди ждал сон, а за ним сытый мир аристократии.

Тяжелый, ритмичный стук маятниковых часов мерно бил по ушам.

Тик-так. Тик-так.

В груди, глубоко в легких, зашевелился знакомый, царапающий спазм. Я судорожно сглотнул вязкую слюну, загоняя подступающий кашель обратно. Только слабины сейчас не хватало.

Анна Францевна сидела в кресле напротив. Идеальная маска светской хищницы. Вот только я видел ее волнение.

Сегодня был ее очередной шаг на пути возвращения в Большую Игру, и она собиралась выжать из него максимум. Любой ценой.

— Скоро должен прибыть Абрам Михайлович Ушаков. — Голос опекунши прозвучал сухо, по-деловому, но в нем чувствовался азарт. — Вы должны понимать, кто предстанет перед вами, Арсений.

— Слушаю, — ровно отозвался я.

— Огородник. — Анна Францевна криво, почти хищно усмехнулась. — Крестьянский сын, который когда-то своими руками возил навоз в парники за Нарвской заставой. А теперь купец первой гильдии. Доходные дома в самом центре Петербурга! Собственный кирпичный завод, огромные оранжереи, где посреди зимы цветут экзотические орхидеи, и личная резиденция на Большой Конюшенной.

Олигарх из тех, кто поднялся самого дна, прогрызая путь зубами, никого не боится и всю округу держит в своем железном кулаке.

— Он не из тех глупых выскочек, что швыряют тысячи цыганам на потеху и пьют шампанское из туфель кокоток, — продолжила вдова, сверля меня тяжелым, оценивающим взглядом. — Абрам Михайлович суровый, дотошный. И до сих пор лично проверяет качество земли в своих теплицах. Его сыновья получили прекрасное образование и личное дворянство. И он помешан на благотворительности. Строит больницы, школы, приюты. Настоящие земские кварталы.

— Он заинтересовался, — пробормотал я.

Анна Францевна кивнула.

— Он едет смотреть. Если проявите себя как должно, это будет прекрасный шанс для вас и нашего приюта со всеми прожектами.

Я медленно кивнул. Понятно: смотрины. Нужно сыграть правильного, благообразного, но твердого. Проявить уважение к старшему, но не лебезить — такие, как Ушаков, шестерок и подхалимов чуют за версту и презирают. Они ценят внутренний стержень и хватку.

— Понял, матушка, — спокойно произнес, глядя прямо ей в глаза. — Буду почтителен.

Вдова едва заметно одобрительно кивнула:

— На кону стоит мое имя, Арсений. Вы будете молчать, пока к вам не обратятся, и отвечать кратко, с достоинством. Никакого уличного…

В малый кабинет буквально влетела молодая горничная. Девчонка была бледнее свежего крахмала на своем фартуке. Ее била крупная, неконтролируемая дрожь, отчего белая кружевная наколка на волосах почти выпала. Задыхаясь, служанка метнулась к креслу хозяйки.

— Барыня… — выдохнула она прерывистым, испуганным шепотом, заламывая пальцы. — Гость… Там…

— Что? — холодно нахмурилась Анна Францевна, явно недовольная паникой прислуги.

— Князь Мещерский, матушка! — почти всхлипнула служанка, округлив полные неподдельного ужаса глаза. — Сами пожаловали-с… Без предупреждения. Степан в вестибюле пальто сымают…

Тик-так.

Вся спесь, вся снисходительная барственная уверенность слетела с Анны Францевны в одну секунду. Лицо тайной советницы стремительно побледнело. Казалось, сам воздух в кабинете мгновенно стал удушливым.

Вдова резко, ломая все нормы политеса, подалась ко мне.

Окинула меня абсолютно безумным взглядом, отчего по позвоночнику скользнул ледяной сквозняк.

— Слушайте меня внимательно, Арсений! — прошипела она, брызнув слюной. — Рот лишний раз не открывать! Думать над каждым словом, прежде чем даже вздохнуть!

Интуиция взвыла дурным голосом, сообщая о грядущих неприятностях. Если ЭТА баба так боится…

— Это не ваши уличные дураки, — выдохнула Анна Францевна прямо мне в лицо, ее пальцы мертвой хваткой впились в край стола.

Из-за приоткрытой двери коридора донесся тихий, шелестящий звук шагов. И глухой, размеренный стук костяной трости о паркет.

Тяжелая дубовая дверь открылась абсолютно бесшумно. На пороге возникла высокая, сутулая фигура.

Запах ударил первым. В малом кабинете разом запахло чем-то затхлым, тяжелым: церковным ладаном и чем-то неуловимо медицинским — то ли камфорой, то ли формалином.

Князь Мещерский переступил порог.

Он казался дряхлым, разваливающимся стариком. Высокий, но болезненно неуклюжий, лишенный даже намека на дворянскую или военную выправку. Редкие, грязно-желтоватые волосы были жидко прилизаны к черепу. Лицо землистого, тусклого оттенка с провалившимся, лишенным зубов ртом придавало ему сходство с мумией. На этом лице лежала явная печать глубокого презрения ко всему живому.

Но стоило мне поймать его взгляд, как любые мысли о физической немощи испарились. Глаза князя были мертвыми. Тяжелые, немигающие буркалы хищника. Передо мной стоял как минимум смотрящий всероссийского масштаба.

Я до предела напряг мышцы, заставляя себя не дышать, чтобы не выдать рвущийся наружу кашель. Ноги предательски поплыли, слабость после болезни накатила душной волной, но я заставил себя выдержать этот мертвый взгляд.

— Прошу простить мое бесцеремонное вторжение, Анна Францевна, — произнес Мещерский.

От этого звука кровь мгновенно стыла в жилах. Князь не говорил — он сипел. Надтреснутый, сухой полушепот заполнил комнату, заставляя подсознательно задерживать дыхание.

Тяжело опираясь на трость с костяным набалдашник, князь прошел к свободному креслу и грузно в него опустился. Сзади, у дверей, остался стоять его немой, массивный, как скала, телохранитель в глухом черном сюртуке.

Мещерский положил узкие, бледные ладони на набалдашник трости. Выдержал паузу, в которой тиканье часов казалось оглушительным, и заговорил:

— Заигрываете с левой прессой, сударыня? Дорошевич… этот молодой Чехов… Вы пустили в свой дом разносчиков либеральной заразы. К чему такие опасные танцы?

Анна Францевна, еще минуту назад балансировавшая на грани паники, вдруг преобразилась. Инстинкт выживания победил страх. Она выпрямилась.

— Это всего лишь пиявки, ваше сиятельство. — Ее голос прозвучал ровно, с идеальной долей светского холода. — Медицинский инструмент, не более.

Мещерский чуть склонил голову набок, прислушиваясь. На его провалившихся губах дрогнула едва уловимая, циничная усмешка.

— Журнальные щелкоперы сделали свою работу. Они меня опорочили, они меня и оправдали. Я получила от них все, что мне было нужно. Больше двери этого дома для них не откроются.

В кабинете повисла секундная тишина. Мещерский медленно, оценивающе кивнул. Теория про пиявок пришлась ему по вкусу.

Тяжелый, тусклый взгляд князя неторопливо сполз с хозяйки дома и уперся в меня. Воздух вокруг снова сжался. Я почувствовал себя так, словно к затылку приставили ледяной ствол револьвера.

— Изящно, — просипел Мещерский. А затем чуть подался вперед, вперив в меня немигающий взор. — А что же наш юный герой? О вас гудит весь Петербург. Спаситель.

Его сухие пальцы забарабанили по кости трости.

— Скажи мне, юноша… Откуда вдруг взялись идеалы либерального братства? Зачем ты за чужим дитятей прыгнул? Собаки на улице за кость грызутся, а ты жизнью рискнул ради чужой, незнакомой девчонки. Откуда в тебе этот… гуманизм?

Последнее слово он выплюнул так, словно оно было глубоко матерным. Это был не светский вопрос, а допрос с пристрастием.

Одно неверное слово про милосердие или любовь к ближнему, и этот всероссийский инквизитор спишет меня в утиль, как зараженного крамолой идеалиста.

Фальшивить перед таким зверем было равносильно самоубийству.

Я выдержал его тяжелый, немигающий взгляд.

В голове отчетливо щелкнуло: шаг влево, шаг вправо — расстрел.

Этот старик не вызывал у меня ни капли уважения, но играть требовалось по его правилам. Анна Францевна его по-настоящему боялась.

— Гуманизм? — Я позволил себе едва заметно пожать плечами, не отводя глаз от лица князя. — Я таких слов не знаю, ваше сиятельство. И братства никакого на той набережной не было. Была метель, пустая улица и ребенок. Ни городовых, ни случайных прохожих. Никого. Только я.

Я чуть подался вперед, положив ладони на колени. В голосе не было ни вызова, ни оправдания. Только холодная констатация.

— Можно было пройти мимо. Сказать, что это чужая беда, и отвернуться. Но я так не привык. Порядок, князь, держится не на тех, кто отворачивается. Он держится на тех, кто берет на себя ответственность, когда больше некому. Смерть не должна забирать свое у меня на глазах, если я в силах ей помешать. Я оказался рядом, увидел проблему — и решил ее. Взял и сделал то, что должен был сделать отсутствующий городовой. Вот и все. Никаких высоких материй.

В кабинете повисла густая тишина. Только маятник напольных часов безжалостно рубил секунды.

Мещерский смотрел на меня не моргая. Его впалая грудь мелко дрогнула, и в тишине раздался сухой, каркающий звук — князь беззвучно засмеялся.

— Порядок. Ответственность сильного… — просипел Мещерский, с видимым удовольствием пробуя эти слова на вкус. — Это верный подход. Государственный.

Он чуть повернул голову в сторону Анна Францевны, но продолжал смотреть на меня.

— У вас будут гости и пожертвования. — В сип князя приходилось вслушиваться, напрягаясь. — И что же вы будете делать с сиротками на купеческие капиталы? Библиотеки им строить? Книжки читать про права и свободы? Растить новую смену для университетов?

«Еще одна проверка», — мелькнуло в голове.

Я даже не улыбнулся. Мой голос прозвучал сухо и тяжело:

— Дай босяку умную книжку, ваше сиятельство, и он просто пойдет резать карманы с научным подходом.

Мещерский замер.

— Не будет у них времени на книжки, — припечатал я. — За станками и в мастерских вся дурь уйдет, крамола в башке — она исключительно от безделья и сытости. Дай мальчишке тяжелую работу до седьмого пота, чтобы он к вечеру ног не чувствовал и до койки едва доползал, — и у него не останется сил на бунты. Будет работать и приносить пользу. Порядок требует труда, а не стихов.

Лицо Мещерского преобразилось. Сквозь землистую маску проступило нечто похожее на восторг. На тонких, провалившихся губах заиграла откровенная, жуткая улыбка.

Князь тяжело оперся бледными руками на набалдашник трости и медленно, с усилием поднялся.

— Я напишу о вас, юноша. — Князь посмотрел на меня сверху вниз, в его тусклых глазах стоял лед. — В следующем номере моего «Гражданина» выйдет передовица. Я расскажу о вас и приюте и что вы собираетесь сделать. Государь читает мою газету каждое утро. Ему… очень понравится ваш подход.

Он медленно повернулся к двери. Но у самого порога Мещерский на секунду остановился.

— Честь имею, Анна Францевна. Признаться, я ошибался и рад этому!

Дверь закрылась. Костяной стук трости начал медленно удаляться по коридору, унося с собой удушливый, затхлый запах.

Стальная осанка Анны Францевны, державшая ее, мгновенно сломалась. Вдова тяжело, со свистом выдохнула и буквально обмякла в кресле, утратив весь свой лоск. Ее плечи опустились, холеное лицо посерело.

Меня тоже накрыло. Адреналин отхлынул. И из груди наконец вырвался дикий, раздирающий, лающий кашель. Я зашелся им, согнувшись пополам, зажав рот платком. Перед глазами поплыли черные круги, легкие горели живым огнем.

Мы только что заглянули в глаза Бездне. И Бездна нам улыбнулась.

Кое-как уняв кашель, я поднялся. Руки мелко дрожали. Молча, не говоря ни слова, я подошел к столику, налил из тяжелого хрустального графина воды и поставил стакан перед тайной советницей.

Она перехватила стакан обеими руками. Ее зубы мелко, предательски звякнули о стекло. Вдова выпила воду жадными, судорожными глотками.

— Кто он такой на самом деле? — глухо спросил я, возвращаясь на место. Мой голос после приступа кашля прозвучал сипло.

Анна Францевна испуганно оглянулась на закрытую дверь, словно боясь, что стены особняка могут услышать ее слова, и заговорила прерывистым, тихим шепотом:

— Настоящий монстр. В прошлом году разразился скандал, от которого содрогнулся весь высший свет. Обер-прокурор Синода, сам Победоносцев, принес государю железные, неопровержимые доказательства. Полицейские рапорты, свидетельства… Князь Мещерский был уличен в… противоестественной связи. С молодым гвардейским трубачом.

Вдова запнулась, ее лицо исказила гримаса брезгливого ужаса.

— Это тяжелейшая преступление. Позор, лишение всех прав состояния, каторга, Сибирь! Любого другого, даже великого князя, за такое стерли бы в пыль, вычеркнули бы из истории. Победоносцев требовал немедленного суда и казни.

— И что государь? — Я прищурился, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок.

— Государь лично приказал замять дело, — выдохнула Анна Францевна, нервно обхватив себя за плечи, словно в комнате резко похолодало. — Он запретил давать делу ход. Закрыл глаза на содомию. Ради его фанатичной преданности трону. Император показал всей России, что князю можно все. Понимаете? Абсолютно все.

В горле разом пересохло.

Скрепы, мать их. Великий государственник. С газетных полос вещает про святую Русь, мораль и спасительные розги для простого народа, а сам по ночам гвардейских мальчиков пялит. Двойные стандарты высшей, императорской пробы.

Я криво усмехнулся. Старый извращенец. Спиной к такому деду теперь категорически нельзя поворачиваться. Причем во всех смыслах этого слова.

Отходняк начал постепенно отпускать. Анна Францевна тоже брала себя в руки. Привычка к светским баталиям сделала свое дело: спина вдовы снова выпрямилась, хотя в глубине глаз все еще плескалась тень пережитого. Она поправила кружева на манжетах и бросила взгляд на часы.

— У нас мало времени, Арсений. — Ее голос зазвучал тверже, возвращаясь к деловому ритму. — Через десять минут будут гости. Мещерский утолил любопытство и дал добро. Но главная партия этого дня еще впереди.

Я кивнул.

— Помимо огородника будет еще Мария Федоровна Морозова, — произнесла опекунша, и в ее тоне прозвучало искреннее уважение. — Урожденная Симонова. Запомните это имя. Через месяц — другой, когда умрет ее больной муж Тимофей Саввич, она станет официальной, единоличной хозяйкой Никольской мануфактуры. Мы говорим о личных капиталах, которые оцениваются в, по скромным подсчетам, сорок миллионов рублей.

В голове мгновенно вспыхнула цифра. Бюджет небольшого европейского государства.

— И что из себя представляет эта королева? — уточнил я, чувствуя, как отголоски лихорадки отступают.

— Она не светская барыня и не сентиментальная дура, — жестко отрезала Анна Францевна. — Мария Федоровна — суровая, консервативная старообрядка. Ходит в глухом темном шелке, принципиально не носит бриллиантов и не терпит скандалов. Месяц назад ее любимый, старший сын Савва тайно обвенчался с разведенной женщиной. Знаете, что сделала она? Вычеркнула родного сына из своей жизни. Отрезала, как гниющую плоть, чтобы скандал не лег пятном на репутацию семьи.

Вдова потеребила манжет и вновь посмотрела на меня.

— Но при всей своей суровости она увлекается благотворительностью. И это не купеческая милостыня нищим на паперти. Она строит больницы на Девичьем поле и вкладывает огромные капиталы в женское образование. Спонсирует гимназии, чтобы девушки получали профессию. И, несмотря на случившийся в прошлом с приютом скандал, она придет. Это добрый знак.

— Матушка, я расскажу ей про нашу швейную мастерскую. Про Варю и девчонок, которые не милостыню просят, а готовы работать до седьмого пота, чтобы получить реальное ремесло и профессию. И пусть эта суровая старообрядка сама, по своей воле, захочет стать нашим главным инвестором.

— Ты что-то конкретно хочешь от нее получить? — прищурилась она.

— Станки, — жестко улыбнулся я. — Машинки «Зингер». Настоящее английское сукно для нашей лавки на Апрашке. Но главное — мы получим ее имя. Для многих это значит качество и что она разглядела в нас что-то эдакое. Это стоит намного дороже.

Анна Францевна задумчиво коснулась тонким пальцем подбородка.

— А ты хваткий. — В ее голосе промелькнули нотки одобрения. — Вы хотите сыграть на ее любви к труду.

— Я не собираюсь с ней играть, матушка, — спокойно поправил я, глядя прямо на тайную советницу. — Мне действительно нужны станки. Морозова, как человек дела, этот язык поймет лучше любых расшаркиваний, как и отец философ.

Вдова уже открыла было рот, чтобы ответить, но дверь робко приоткрылись. На пороге возникла все та же горничная.

— Барыня… — выдохнула служанка, почтительно склонив голову. — Пожаловали-с. Сами Мария Федоровна Морозова с родственниками. Степан просят в вестибюль.

Анна Францевна мгновенно отбросила последние остатки недавней слабости. Она плавно, с королевским достоинством поднялась, расправляя невидимые складки на тяжелом темном шелке платья.

— Идемте, Арсений, — бросила она властным тоном, направляясь к выходу из залы. — Пора встречать наших главных гостей.

Просторный, залитый светом вестибюль особняка гудел.

Вышколенная дворня сновала вокруг гостей, почтительно принимая тяжелые шубы.

Анна Францевна плавно выступила вперед, идеально прямо держа спину. Ни единого намека не проскальзывало на то, как она выглядела еще недавно. Сейчас это была безупречная, всесильная хозяйка положения.

Первой скинула верхнюю одежду Мария Федоровна Морозова. В свои пятьдесят восемь она выглядела монументально. На ней было глухое, закрытое под самое горло платье из первоклассного темного бархата. Никаких кричащих декольте, легкомысленных кружев или сияющих бриллиантов. Она буквально излучала власть.

За ее спиной были двое мужчин в безупречных черных фраках с ослепительно белыми крахмальными пластронами и галстуками-бабочками. Зятья. Видный ученый-историк Карпов и восходящая звезда финансового олимпа Крестовников.

Следом, передав лакею тяжелую шубу, выпрямился Абрам Михайлович Ушаков. Он не выглядел на свои годы, широкий и крепкий, с окладистой, ухоженной бородой. На нем был строгий, невероятно дорогого сукна сюртук. Держался он с тайной советницей абсолютно на равных — без малейшего подобострастия или купеческой суетливости: знал себе цену.

Рядом с ним стоял молодой человек лет двадцати пяти, с умным, тонким лицом, одетый по последней моде. Вероятно, это был его младший сын, Абрам Абрамович. Кандидат наук, выпускник Императорского университета и личный дворянин.

— Рада приветствовать вас в моем доме, господа. — Голос Анны Францевны зазвучал с теплотой. Она сделала жест в мою сторону. — Позвольте представить. Мой официальный воспитанник, Арсений. Тот самый юноша, о котором столь лестно отзывалась наша пресса.

Шум в вестибюле на секунду стих. Сразу несколько пар оценивающих глаз скрестились на мне.

Я сделал шаг вперед и ответил поклон, в точности так, как показывал Дюбуа. Выпрямившись, не стал опускать взгляд в пол, как подобало бы скромному сиротке, а посмотрел им прямо в глаза. Спокойно и уверенно.

Это не пустозвоны. Передо мной стояли настоящие акулы своего времени.

В малой гостиной нас ожидал классический русский закусочный стол — обязательная прелюдия перед большим парадным обедом.

В центре сервировки на толстой подушке из колотого льда в массивных серебряных икорницах тускло поблескивала крупная, зернистая белужья икра. Рядом на фарфоровых блюдах розовели полупрозрачные ломти осетрового балыка и возвышались хрустальные вазочки с тугими, хрустящими солеными груздями под укропом и чесноком.

Среди этого великолепия строем стояли запотевшие, покрытые морозной испариной графинчики с благородными напитками.

Абрам Михайлович Ушаков и зятья Морозовой, Крестовников с Карповым, неспешно подошли к буфету. Лакей в белых перчатках тут же бесшумно наполнил крошечные хрустальные рюмки тминным ерофеичем. Пятьдесят восемь градусов чистой, обжигающей крепости, настоянной на травах. Мужчины коротко, без лишних застольных речей чокнулись, выпили одним выверенным глотком и тут же подцепили на серебряные вилочки кто гриб, кто ломоть балыка.

Я замер на полшага позади Анны Францевны, заложив руки за спину. К хрустальным графинчикам даже не притронулся, рановато мне по годам в обществе пить.

Началась пристрелочная беседа. Но звучала она совсем не так, как описывают в книжках про высший свет.

— Иван Алексеевич жмет нещадно, — негромко заметил Крестовников, аккуратно отправляя в рот тост с черной икрой. — Слышали последние новости из министерства, Абрам Михайлович? Вышнеградский снова задирает таможенные пошлины. За пуд импортного хлопка для мануфактуры теперь рубль золотом вынь да положь. Курс кредитного билета укрепляют, а у фабрикантов маржа тает на глазах.

Ушаков степенно, без суеты промокнул густую бороду накрахмаленной салфеткой.

— Хлопок — полбеды, Григорий Александрович, — прогудел купец густым, ровным басом. — Вы на железнодорожные подряды посмотрите. Продажа зерна какая, ставки до морских портов роняет в ноль, а на внутренних путях — чистая удавка. Мне кирпич со Шлиссельбургского уезда на столичные стройки везти — так из-за тарифов каждый обоз золотым становится.

Я слушал этот короткий обмен репликами, и губы сами собой сложились в едва заметную усмешку.

Никакой светской мишуры. Ни слова про балы, итальянскую оперу, французскую моду или погоду. Передо мной стояли люди, чье состояние превышало бюджеты некоторых государств, и говорили они про то, что важно для них.

Прощупывали друг друга.

Высокие двустворчатые двери распахнулись абсолютно бесшумно. Степан, застывший у входа, зычным, торжественным голосом объявил:

— Кушать подано-с!

Анна Францевна, мягко опираясь на руку Абрама Михайловича Ушакова, плавно, с достоинством первой проследовала в столовую. Следом, в сопровождении своих зятьев, поплыла в Мария Федоровна. Я замыкал эту процессию, двигаясь позади Абрама Абрамовича, младшего Ушакова.

Ослепительный свет гигантской хрустальной люстры заливал длинный, овальный стол. Здесь царил Service à la russe — строгая русская сервировка. На безупречно белой скатерти стояли лишь низкие жардиньерки с живыми цветами, массивные серебряные канделябры, хрустальные бокалы и высокие фруктовницы. Еду не выставляли напоказ, служанки разносили ее порционно, появляясь из-за спины с левой стороны.

Возле каждого куверта лежала изящная карточка с напечатанным золотом меню. Десять перемен блюд. Настоящий гастрономический марафон.

Как только все заняли места согласно рангу — я оказался на дальнем конце стола, рядом с Абрамом Абрамовичем, — тут же подали первую перемену: обжигающе горячий красный валахский бульон и небольшие серебряные блюдца с миниатюрными слоеными пирожками.

Я сидел словно проглотил лом, не касаясь подлокотников и ни в коем случае не опираясь локтями на край стола. Приходилось напрягаться и контролировать каждое движение.

Дождавшись, пока Анна Францевна первой поднесет ложку ко рту, я последовал ее примеру. Никакого хлюпанья. Никакого прихлебывания с края. Зачерпывать бульон только движением от себя. Свежий французский хлеб я не резал ножом и не кусал от целого ломтя — аккуратно, двумя пальцами отламывал крошечные кусочки над своей тарелкой и отправлял в рот.

Опекунша, сидевшая во главе стола, скользнула по мне быстрым, оценивающим взглядом. В ее глазах мелькнула тень удовлетворения, а губы тронула едва заметная улыбка. Экзамен на застольные манеры я сдавал без единого прокола.

Анна Францевна изящно промокнула губы салфеткой и, обращаясь ко всему столу, заговорила:

— Какое тяжелое, но поистине божественное провидение мы наблюдали недавно, господа. Чудесное спасение государя императора и всей августейшей фамилии при крушении в Борках. Вся столица, вся Россия сейчас в едином порыве молится за здоровье помазанника. Уверена, Мария Федоровна, и ваше почтенное семейство возносит благодарственные молитвы. В такие моменты особенно остро чувствуешь потребность в богоугодных делах, в помощи тем, кого судьба и так обделила… сиротам, оставшимся без защиты.

Ход был красивым, перевести разговор со спасения царя на религиозный экстаз, а затем деликатно подвести к необходимости раскошелиться на ее приют в знак благодарности небесам.

Но она недооценила людей, сидевших напротив.

Григорий Александрович Крестовников, зять Морозовой, аккуратно отложил ложку. Его лицо оставалось вежливым, но вот слова…

— Чудо — это прекрасно, Анна Францевна. Никто в России не умаляет милости Господней, — произнес он, глядя на опекуншу. — Но божественное провидение не отменяет человеческой халатности. Вы читали первые заключения комиссии? Чудо не спасло бы, не будь у государя богатырских плеч. А вот тот факт, что императорский состав гнали по ветхому полотну, на котором шпалы сгнили до состояния трухи… Вот где настоящая трагедия.

Он промокнул губы, и в его тон неожиданно вклинился суровый бас Ушакова-старшего:

— Истинно так, Григорий Александрович. Страна в упадке. Все рушится.

Крестовников кивнул, словно получив поддержку, и нанес второй, еще более жесткий удар по аристократическому политесу:

— А на фоне этих гнилых шпал наше многоуважаемое Министерство финансов в лице господина Вышнеградского решает поправить государственные дела за счет промышленности. Мы молимся за государя, матушка, безусловно. Но казна требует с нас золота за каждый пуд, словно мы не производство поднимаем, а повинность отбываем.

Анна Францевна едва заметно дрогнула. Ее улыбка застыла, а тонкие пальцы крепче сжали край салфетки. Она явно поплыла.

Схема со слезливыми пожертвованиями во имя чудесного спасения с треском рухнула на первом же этапе.

Если сейчас не перехватить инициативу, обед превратится в унылое нытье.

Вторая перемена блюд — истекающие соком филе говядины, запеченное в пергаменте. Сразу за ним, на геридонах появились блюда с рыбным майонезом — отварной форелью в густом белом соусе, украшенной раковыми шейками. В хрустальные бокалы полилось вино.

Разговор после жесткого выпада Крестовникова немного угас, перейдя в дежурное, светское русло. Абрам Абрамович Ушаков, сидевший рядом со мной, промокнул губы салфеткой и, очевидно, желая окончательно сгладить неловкость, обратился к Карпову:

— Скажите, Геннадий Федорович, а вы уже имели удовольствие видеть новые водевили Чехова? Вся университетская среда только о них и говорит. Особенно хвалят Медведя, и вот на днях, кажется, закончено предложение. Антон Павлович весьма остроумно, я бы даже сказал, беспощадно высмеивает эти бесконечные споры вокруг земельных наделов, брачные расчеты и нелепость современных союзов…

Он не успел договорить.

Над длинным ореховым столом мгновенно повисла ледяная тишина.

Звон столовых приборов прекратился.

Абрам Абрамович, поняв, что именно он только что сказал, осекся. Молодой ученый побледнел.

Скандал с Саввой Морозовым. Любимый сын Марии Федоровны, бросивший вызов семье, разорвавший связи и обвенчавшийся с разведенной женой собственного племянника. Брак, построенный на разводе и скандале.

Лицо Марии Федоровны, и без того строгое, мгновенно окаменело, превратившись в маску. В ее глазах мелькнуло бешенство, так что у меня по спине пробежали мурашки. Карпов и Крестовников застыли, опустив взгляды в тарелки. Анна Францевна на другом конце стола пошла пунцовыми пятнами.

Обед стремительно летел в пропасть. Оскорбленная Морозова могла просто встать и выйти из-за стола.

«Сейчас рванет», — промелькнуло у меня в голове.

Ждать, пока Анна Францевна найдет нужные слова, было нельзя. Ситуацию нужно было ломать.

Я отложил вилку и нож. В мертвой тишине этот легкий звон серебра о фарфор прозвучал достаточно громко, привлекая внимание. Я нарушил главное правило застолья — заговорил без прямого обращения ко мне, да еще и обратился напрямую к гостю, минуя хозяйку.

— Браки — дело шаткое и ненадежное, Мария Федоровна. — Мой голос прозвучал ровно, твердо, разрезая ледяную тишину. Я смотрел прямо в тяжелые глаза Морозовой, игнорируя испуганный взгляд Анны Францевны. — Одни надеются на расчет, другие на удачу или на чужие капиталы, а в итоге остаются у разбитого корыта.

Я сделал паузу, удерживая ее взгляд, и резко сменил вектор, уводя его от опасной светской темы:

— Праздность и легкие деньги плодят порок. Именно поэтому в приюте Анны Францевны принципиально не растят бесприданниц, мечтающих о чуде, подачках или богатом женихе. Там учат девочек ремеслу с самых малых лет. Труд — единственное, что очищает и не предает. Чтобы к выпуску это была не нахлебница, а настоящая мастерица, умеющая шить и кроить. Женщина, способная сама заработать на кусок хлеба и не зависящая ни от чужих прихотей, ни от сомнительных брачных расчетов.

Я видел, как в глазах Морозовой ярость сменилась легким интересом. Я зацепил ее.

— И не только ремеслу, — продолжил я, чуть подавшись вперед. — Девочки должны уметь нести ответственность за семью. Уметь готовить не хуже кухарок, вести дом. Более того, Анна Францевна планирует приглашать в приют доктора, чтобы он обучал воспитанниц азам медицины — как ухаживать за больными, как правильно обрабатывать раны и менять повязки. Это всегда поможет в жизни.

Морозова медленно положила руки на край стола. Она больше не смотрела на побледневшего Ушакова-младшего. Она смотрела на меня.

— Звучит гладко, юноша. — Ее голос, глубокий и властный, впервые за вечер прозвучал без светской фальши. — Но слова — это слова. Что на деле?

— На деле у нас есть швейная артель под руководством мастерицы, воспитанницы другого приюта. И мы не просим милостыни. У нас уже есть заказ на пошив партии рубах для работников купца Прянишникова. Мы сами находим сбыт. Но чтобы вывести производство на настоящий уровень, чтобы девочки шили не вручную, стирая пальцы в кровь, а как на настоящей мануфактуре — нам нужно оборудование. Станки «Зингер» и хорошая партия качественного сукна. У нас уже есть целых два таких станка, девушки их освоили и прекрасно справляются, но этого, увы, мало.

Я замолчал, оставив слова висеть в воздухе. Никаких просьб.

В парадной столовой снова воцарилась тишина. Ушаков-старший с интересом поглаживал бороду, глядя на меня.

Мария Федоровна Морозова несколько секунд сверлила меня взглядом. А затем сухо, без малейших эмоций уронила:

— На слово я никому давно не верю. На днях пришлю к вам своего человека — проверить, как работает ваша артель. Покажете товар лицом, докажете, что не пустозвоны — будут вам станки.

Она коротко кивнула и взяла в руки десертную вилочку, подав знак лакею.

Обед был спасен.

К тайной советнице мгновенно вернулся цвет лица, а в уголках губ заиграла тонкая улыбка победительницы. Она перехватила мой взгляд и чуть заметно опустила ресницы, признавая, что я спас положение.

Но расслабляться было рано. Морозова — это только половина капитала, сидевшего за столом.

Абрам Михайлович Ушаков, до этого молчаливо наблюдавший за моей пикировкой, степенно погладил усы.

— Швы и машинки — это, конечно, благое дело, юноша, — прогудел Ушаков своим густым басом. — Девкам ремесло нужно, тут не поспоришь. А парни ваши что делать будут? Тоже бабам подолы кроить да вышивать учиться?

Абрам Абрамович, уже пришедший в себя после недавнего словесного провала, с легкой полуулыбкой посмотрел на отца, ожидая, как я выкручусь из этого чисто мужского вопроса.

Я не стал медлить ни секунды.

— Никаких подолов, Абрам Михайлович, — твердо ответил я, встречая взгляд патриарха. — Парням нужны верстаки, железо и тяжелые мозоли. Я уже говорил, дурь из головы выбивается только трудом до седьмого пота. Нам нужен кирпич с вашим клеймом, господин Ушаков. Мы планируем строить в приюте мужские мастерские. Настоящие. Столярную, лудильную, где будут паять и лудить посуду. В перспективе — гальваническую мастерскую. Это востребованные профессии в растущем городе. Парень должен выходить из наших стен с мозолистыми руками и твердой профессией, чтобы любой заводской мастер взял его с охотой.

Ушаков слушал, чуть склонив голову, и его пальцы медленно барабанили по столешнице.

— А летом — дача. И не для отдыха. Участок земли, чтобы сами пахали, сеяли, пололи и собирали урожай. Растили животину. Чтобы цену хлеба знали не по магазинным полкам, а по собственному горбу.

Я обвел взглядом присутствующих, подводя итог своему питчу:

— Идея в том, чтобы приют постепенно вышел на самообеспечение. По крайней мере, частично. А часть денег, которые воспитанники заработают своим трудом в мастерских и артелях, будет откладываться на специальные счета. Когда парень или девушка покинут наши стены, у них в руках будет не только документ, но и реальное, востребованное ремесло, а в кармане сумма, заработанная собственным горбом. Никаких нахлебников. Никаких трутней на шее у общества и благотворителей.

В столовой вновь стало тихо. Только звякнули тарелки — вновь приступили к смене рыбных блюд на овощные.

Абрам Михайлович медленно, с видимым удовольствием, крякнул.

— Трутней я и сам не терплю, — веско произнес он. — Подачек нахлебникам не давал и давать не буду. Такой подход мне по душе.

Он посмотрел на Анну Францевну, затем снова перевел взгляд на меня.

— Денег просто так не дам. А вот старших парней твоих, тех, у кого руки из нужного места растут, к себе возьму. Путевку в жизнь дам, если работать не поленятся. — Ушаков на секунду задумался, словно мысленно прикидывая что-то, и добавил: — Да и для строительства мастерских… так и быть, выделю кирпича и всего потребного. Чтобы стояло на века.

К седьмой перемене — когда лакеи внесли главное блюдо, исходящих паром диких уток и фаршированных куропаток, а в высокие хрустальные фужеры полилось дорогое французское шампанское, по факту, мы добились всех целей.

Мария Федоровна Морозова, деликатно отрезая кусочек дичи, негромко, но так, чтобы услышали все, произнесла, обращаясь к Анне Францевне:

— Не знаю, где вы нашли этого воспитанника, ваше превосходительство, но юноша мыслит на удивление здраво. Я бы такого и сама в контору взяла, в подручные. Видно, что толк будет.

Ушаков молча поднял бокал с шампанским и одобрительно кивнул в мою сторону.

Анна Францевна буквально расцвела. Она выиграла эту партию вчистую.

А я сделал глоток ледяной воды, чувствуя, как меня отпускает.

Десятая перемена блюд — свежие ананасы, виноград и сыры, — а затем крепкий черный кофе, сладкие дижестивы и терпкий коньяк ознаменовали финал этого изматывающего многочасового марафона.

Наконец, гости стали прощаться. Вестибюль вновь наполнился суетой слуг, подающих тяжелые шубы. Обмен вежливыми поклонами, заверения в скорой встрече, стук отъезжающих экипажей.

Тяжелые входные двери особняка глухо захлопнулись, отсекая морозную улицу.

И в ту же секунду Анна Францевна буквально обмякла в ближайшем кресле. Вся ее идеальная, стальная выправка, державшаяся на одной лишь железной воле, мгновенно осыпалась. Тайная советница откинула голову на спинку, бессильно опустив руки на колени.

Меня накрыло следом. В груди все горело живым огнем. Я до скрежета в зубах сдерживал рвущийся наружу лающий кашель. Отработать такой раут, играя с акулами на их поле, было тяжело.

Вдова медленно повернула ко мне голову. Она выглядела постаревшей на десять лет, но в ее глазах светилось удовлетворение от одержанных побед.

— Вы умеете говорить и вести себя, Арсений, — тихо, но с нескрываемым уважением констатировала она. — Вы меня не подвели.

Я молча кивнул, не доверяя собственному голосу.

Через десять минут морозный петербургский воздух ударил мне в лицо ледяной пощечиной. Я плотнее запахнул пальто, поднял воротник и хрипло окликнул проезжающего мимо извозчика.

Взобравшись на сиденье пролетки, я назвал адрес. Лошадь неспешно зацокала копытами по заснеженной мостовой.

Колеса мерно шуршали, город вокруг проплывал в желтых ореолах фонарей, а я сидел, прикрыв глаза. Мышцы спины отвратительно ныли от многочасового сидения по стойке смирно. Легкие саднило от холодного воздуха и перенесенного напряжения.

Сейчас я приеду, спущусь в полутемный подвал Паланто. Сяду и вытяну гудящие ноги, послушаю ворчание старого француза и просто отдохну в хорошей компании. Без сумасшедших князей, без миллионщиков и без смертельных игр.

Промозглый ветер остался за спиной, когда я наконец свернул к полуподвалу. Выщербленные каменные ступени, ведущие вниз, казались мне лестницей в рай.

Я тяжело выдохнул и трижды стукнул в тяжелую дубовую дверь.

Из-за массивной створки донесся легкий, быстрый, почти летящий перестук туфелек.

Цок-цок-цок.

Дверь распахнулась, я шагнул через порог и замер.

На пороге стояла Мари.

На ней было потрясающее, сшитое точно по фигуре платье из глубокого синего бархата. Волосы были уложены в сложную прическу, открывающую изящную линию шеи. На ее щеках горел румянец, а пальцы нервно, до побелевших костяшек, комкали кружевной край небольшого платочка.

— Мы вас ждали… — тихо произнесла Мари.

Гормоны тут же ударили в голову. Я почувствовал, как предательски горят уши. Тело реагировало само по себе.

Я открыл рот и выдал совершенно корявую, ни в какие ворота не лезущую фразу:

— Мари… Ты сегодня… То есть… — Тут я запнулся. — Выглядишь как настоящая графиня. Очень красивое платье. Я аж слова забыл.

Мари покраснела. Но ее лицо мгновенно озарилось искренней улыбкой. Она шагнула вперед и заботливо помогла мне стянуть пальто.

Из-за холщовой ширмы, отгораживающей жилую зону от мастерской, донесся умопомрачительный запах.

— Идемте к столу, Арсений, — негромко произнесла она. — Дедушка уже заждался.

Я прошел вслед за хозяйкой за ширму.

Обычный круглый стол покрывала чистая, хотя и заботливо заштопанная в паре мест льняная скатерть.

На столе дымилась пузатая фаянсовая супница с наваристым, золотистым куриным бульоном и лапшой. В центре стояла тяжелая чугунная сковородка, в которой шкворчала запеченная с яблоками птица. Рядом — глубокая миска с хрустящей квашеной капустой и свежий, еще горячий яблочный пирог, от которого исходил сумасшедший аромат корицы.

В углу размеренно тикали старые ходики. В печи уютно потрескивали дрова.

У Анны Францевны мне кусок в горло не лез, но здесь я наконец-то выдохнул, расслабляясь. Бульон обжигал горло, прогоняя накопившуюся морозную стынь.

Старый француз сидел во главе стола. Ел он неторопливо, молча наблюдая за тем, как Мари то и дело подкладывает мне лучшие куски, и как мы неловко переглядываемся. Ювелир многозначительно, с хитрым прищуром хмыкал, но в наш немой диалог не вмешивался.

Наконец, когда с птицей было покончено, Паланто удовлетворенно крякнул, грузно поднялся, подошел к дубовому буфету и извлек бутылку с чем-то коричневым внутри.

Атмосфера за столом изменилась в ту же секунду.

Взгляд Мари стал суровым, колючим и полным укоризны.

Старик перехватил тяжелый взгляд внучки и замер с бутылкой в руке. Его плечи виновато опустились, а благодушие мигом слетело. Ювелир тяжело, со свистом вздохнул.

— Вылил бы эту заразу, — глухо пробормотал он, убирая бутылку обратно в буфет и аккуратно прикрывая дверцу. — Да клиенты иногда захаживают… солидные. Для них, проклятых, держу.

— И правильно делаете, Иван Ермолаевич, — спокойно, без тени насмешки поддержал я старика. — Мы с вами лучше крепкого чаю выпьем. За успех нашего дела.

Мари с огромной благодарностью посмотрела на меня. Улыбнувшись, она начала собирать посуду и ушла в другую комнату — ставить самовар и заваривать чай.

Мы с Паланто остались одни. Он тяжело оперся локтями о стол. Его глаза сузились, а взгляд стал жестким.

— Ты парень серьезный. Дело в твоих руках горит, и я тебе по гроб жизни обязан, — тихо, но веско произнес ювелир. — Но скажу прямо. Как мужчина мужчине. В свои темные дела внучку мою не втягивай. И не обижай девочку зря. Она себе напридумывала всякого. Смотрит на тебя как на рыцаря из романов.

Я выдержал его тяжелый взгляд.

— И в мыслях не было, Иван Ермолаевич, — ровно ответил я. — Мари — умница, красавица и чистое золото. Но мне жениться рано. У нас с вами дела. Я черту знаю и за нее не переступлю.

Паланто долго, пытливо смотрел мне в глаза. Затем облегченно кивнул.

— Понимаю. Я сам с ней поговорю. Аккуратно. Чтобы не плакала и иллюзий не строила. Ладно… — Он потер загрубевшие ладони. — Теперь к делу.

Ювелир кивнул в сторону мастерской.

— Через пару дней стержень будет залит в твою трость. За качество ручаюсь.

Перед уходом я тепло попрощался с Мари, поблагодарив ее за потрясающий ужин.

Выйдя на морозную Разъезжую улицу, полной грудью вдохнул ледяной ночной воздух. Снег приятно хрустел под ботинками.

Поймал лихача и поехал в приют.

Возле чугунной ограды приюта оказался уже поздним вечером.

Ждать пришлось недолго. Через пару минут тяжелый засов со скрипом отъехал в сторону, и в щели показалось недовольное, помятое со сна лицо Ипатыча. Старик ежился, кутаясь в тулуп.

— Да сколько можно бегать взад-вперед… — заворчал он, пуская меня на территорию и с натугой задвигая засов обратно. — Шастают и шастают. Старый я уже, ноги не держат швейцаром у тебя служить по ночам.

— Не ворчи, Ипатыч, — улыбнулся я. — Дело говоришь. Давай так: с завтрашнего дня малец, что приглядывает, и будет открывать.

Старик недоверчиво хмыкнул.

— А твое дело, — продолжил я, — если взрослый кто придет или чужак незнакомый пожалует. Вот тогда ты и нужен будешь.

Ипатыч удивленно крякнул.

— Ну… коли так… — протянул он, смягчаясь. — Оно, конечно, сподручнее будет.

— Директор у себя? — спросил я, отряхивая снег с пальто на крыльце.

— Куды там, — махнул рукой Ипатыч, плотнее запахивая тулуп. — Домой, к супружнице отбыл.

Я мысленно выругался. Мне нужно было рассказать Владимиру Феофилактову, что могут нагрянуть гости от Морозовой, да и знать хотелось, удалось ли ему договориться о секретаре. Открыв дверь приюта, я шагнул внутрь, прикидывая, что надо завтра сделать. И тут же едва не налетел на глухую, черную стену.

Из мрака выросла фигура отца Ионы. Священник преградил мне путь.

— Где был, чадо? — Его голос прозвучал требовательно. — На вечерней службе тебя не видели. Чем объяснишь сей проступок? И читал ли ты утром «Отче наш»?

— Читал, батюшка, — ровно ответил я, не отводя глаз. — А отсутствовал исключительно по делу. Я нынче официальный воспитанник Анны Францевны Адельсон, нашей попечительницы. Был у нее на званом обеде. С высшим сословием и купечеством общался. Вот и задержали меня там.

Иону зримо перекосило. Его губы сжались в тонкую линию.

— Давно ли ты исповедался, Арсений? Душа твоя гордыней смердит.

Я мысленно чертыхнулся. Только исповеди мне сейчас не хватало.

— Давненько, батюшка, — попытался я аккуратно соскочить с темы. — Еще при прошлом батюшке. Завтра, как от дел освобожусь, так сразу к вам…

Его тяжелая, жесткая рука легла мне на предплечье.

— Какое завтра? Дело это богоугодное, не стоит откладывать. Прямо сейчас грехи твои вытряхивать будем.

Я молча кивнул. Главное, чтобы он отстал.

И мы направились в молельню, Иона руку с плеча не убирал, и я шел как под конвоем.

В полутемной молельной было стыло и тихо. Единственным источником света служила одинокая восковая свеча, горящая перед темной иконой Спасителя.

Отец Иона молча сразу облачился в епитрахиль и встал у аналоя, возвышаясь надо мной.

Я послушно опустился на колени на жесткий, холодный деревянный пол. Мне прошлого урока с батюшкой хватило, не стоит с ними спорить лишний раз, себе дороже выйти может.

Священник накрыл мою голову тяжелым, расшитым крестами краем епитрахили.

— Говори, чадо, — прогудел Иона. — В чем грешен пред Господом нашим?

Я глубоко вдохнул. Играть в святошу было бессмысленно, Иона не поверил бы. Наверняка уже был наслышан. Поэтому я решил выдавать полуправду.

— Врал, отче, — глухо, ровным голосом произнес я из-под тяжелой ткани. — Грешен. Но врал во спасение. И себя, и своих близких. Чтобы мы с голоду в канаве не сдохли, пока другие жировали.

Я почувствовал, как рука священника чуть дрогнула, но он промолчал.

— Не уважал старших, — продолжил я. — Потому что те старшие уважения не стоили. Воровал, батюшка. А милосердия ни от кого не дождался. Грешен в гордыне, потому что рассчитываю только на себя. Грешен батюшка, ибо помогаю ближним своим. Опереться им больше не на кого. Пусть они будут без грехов.

Я замолчал. Свеча тихонько трещала. Иона слушал, ни разу не перебив.

Выдержал паузу, а затем тихо спросил:

— А дарует ли мне Господь спасение за такие дела, батюшка?

Иона протяжно, с каким-то внутренним надрывом вздохнул.

— «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит», — мощным басом процитировал священник слова псалма. — Господь милостив к кающимся, Арсений. Не мне судить, какими страшными путями ты шел и какую ношу на себя взял. Спасение даруется не безгрешным, а тем, кто осознает тьму в своей душе.

Он заставил меня вновь, медленно и четко, прочесть «Отче наш». Затем, положив тяжелую ладонь поверх епитрахили, быстро и глухо прочитал разрешительную молитву.

— Прощаются тебе грехи твои, чадо. Иди с миром.

Он перекрестил меня и резким движением снял епитрахиль.

Я поднялся с колен. Ноги предательски затекли, легкие снова напомнили о себе саднящей болью, но стало спокойно. Словно я только что заключил еще один, очень важный договор.

Я поклонился отцу Ионе, развернулся и вышел из молельной.

Завтра с самого утра мне нужно бежать на Апраксин двор. Значит, Варю надо было предупредить о гостях от купчихи, вдруг заявятся, да и узнать, куда она образцы положила.

Я поднялся на второй этаж и свернул к женскому отделению в коридор, ведущий к ее комнате. Завернув за угол, я неожиданно наткнулся на две тени, жмущиеся к стене.

Варя и Костя.

Они стояли близко друг к другу, о чем-то горячо, вполголоса шептались и миловались, совершенно не слыша моих шагов.

Я нарочито громко кашлянул.

Тотчас тени отшатнулись друг от друга. Было прекрасно видно, как оба густо, по самые уши покраснели. Костя судорожно поправил воротник, а Варя принялась лихорадочно разглаживать невидимые складки на платье.

Я по-доброму усмехнулся:

— Вечер добрый.

Они переглянулись, смутившись еще больше.

— Варя, дело есть. — Мой тон мгновенно изменился, став деловым. — Образцы готовы?

Девушка тут же подобралась.

— Да. — Она уверенно кивнула. — Сама все проверила. Швы отглажены, пуговицы намертво сидят.

— Отлично. А теперь слушай. — Я подошел ближе и понизил голос: — На днях к нам придет человек от самой миллионщицы Морозовой. Проверять будет лично вас, и что вы за мастерицы. Не ударишь в грязь лицом — будут нам новые машинки «Зингер», а может, и рулоны отменного сукна.

Варя тихо ахнула, прикрыв рот ладонью, и смущенно стрельнула глазами в сторону Кости, пролепетала что-то про «надо еще раз проверить» и сорвалась с места, помчавшись к учебным классам.

Как только Варя скрылась, Костян как-то сразу сник и принялся нервно переминаться с ноги на ногу.

— Что нос повесил, Ломоносов? — спросил я.

Костя судорожно вздохнул и с отчаянной горечью выдал:

— Я ведь кто, Сеня? Студент-недоучка. Вольнодумец, вышвырнутый из университета. Ни кола, ни двора. Ни гроша за душой. А тут вон какие перспективы открываются… барыни, миллионщики… А я кто такой рядом с вами?

Приступ интеллигентского самобичевания.

Я шагнул к нему и крепко, по-мужски хлопнул по спине.

— Не скули!

После чего развернул его и не спеша повел к лестнице вниз.

— Вспомни, как мы с тобой на Сенной встретились, Костя. Жрать нечего было. Грязь, холод, полное отчаянье.

Студент кивнул, глядя себе под ноги.

— А посмотри на нас сейчас. — Я чуть тряхнул его за плечо. — Крыша над головой есть. Ребята сыты и одеты. Работа пошла, деньга какая-никакая водится. Купцы помогут с постройкой мастерских. И у тебя скоро своя лаборатория будет. Настоящая!

Я остановился и заглянул ему прямо в глаза.

— Не меряй себя чужими миллионами. Впереди столько планов, что спать будет некогда. Ты меня держись, Костя, делай свое дело на совесть, и все у нас будет лучше всех. Понял?

Студент моргнул. В глазах снова появился осмысленный, живой блеск.

— Понял, Сеня. Спасибо.

— Вот и молодец. А теперь дуй спать, Ромео. Завтра тебе детишек учить.

Оставив приободренного студента, я направился к кладовке, а там по лестнице и на чердак.

Скрипнув люком, оказался под самой крышей.

В полумраке, освещаемом только отблесками огня, пацаны не спали — перекидывались в карты. Яська пытался заглянуть в карты Васяна, но тот показал кулак, и мелкий скуксился.

Я прошел в угол и тяжело опустился на лежанку рядом с Сивым.

— Слыхал, что тут было, пока я отлеживался, — негромко произнес он с грустью. — Живой и бегаю, как и прежде, — усмехнулся он.

— А как же иначе, — кивнул я.

Сивый помолчал, задумчиво глядя на пляшущие в печи языки пламени. А затем внезапно помрачнел.

— Интересно, — тихо проговорил он, — а как там Кремень нынче?

Видимо, парни ему не рассказали о нашей последней встрече.

— Помер, поди. Со Штырем на пару.

Сивый вздрогнул от моего будничного тона.

— Такие долго не живут, — добавил я. — Туда им и дорога.

На чердаке повисло тяжелое молчание. Карты замерли в руках парней. Парни начали косится друг на друга, ничего не говоря.

Внезапно спазм скрутил горло, и я зашелся сухим, лающим кашлем, прикрывая рот кулаком.

— Ладно, парни, — прохрипел я, отдышавшись. — Отбой.

Долечиться мне надо капитально. А то так на сквозняках продует, и опять слягу, а у нас дел впереди — горы свернуть.

Остановившись, внимательно оглядел Бяшку.

— А кто еще? — уточнил я. — Кому доверить? Не Васяну же.

— Да мал я еще всем заправлять! — взвыл Бяшка, прижимая руки к груди. — Сеня, я ж всю жизнь на подхвате отирал. Принеси-подай, втюхай какую-нибудь мелочь зазевавшемуся мужику да беги. А тут — прилавок! Сукно! А вдруг не справлюсь? Подведу тебя!

Я позволил ему выплеснуть страх. Затем подошел вплотную и тяжело положил руку на его дрожащее плечо.

— Выдыхай. Никто тебя с аршином перед бабами ставить не собирается. Ты будешь приглядывать.

Бяшка непонимающе захлопал ресницами.

— Все просто, — принялся я вдалбливать суть. — Найдешь молодую, толковую девку. Хоть из сирот наших, хоть из фабричных. Поставим ее за прилавок. Пусть товар нахваливает, покупателям улыбается да фасоны показывает. У баб охотнее покупают. А если еще и смазливая, то тем более. А твое дело — за спиной у нее стоять.

Заметив, что напряжение в плечах у Бяшки немного спало, добил:

— За всем следить будешь и думать, как лучше все обставить. Учиться торговому дел. Помогать товар раскладывать. И чтобы барышня в карман себе ничего лишнего не положила. Усек?

Бяшка шумно выдохнул, выпустив облачко пара. Такая роль укладывалась в его картину мира куда лучше. Стоять за спиной и блюсти интерес.

— Сделаю, Сеня, — пробормотал он уже увереннее, вытирая нос рукавом. — Девку найдем, не вопрос. В обжорном ряду у многих племянницы есть шустрые, договоримся. Да и у нас…

— Добро. И еще момент. — Задумчиво прищурившись, я возобновил шаг. — Зеркала тут барыги ставят?

Бяшка фыркнул, окончательно придя в себя и торопливо семеня следом.

— Скажешь тоже! Зеркало — оно ж деньжищ немереных стоит. Огрызки стеклянные разве что у модисток висят, чтоб барышни шляпки примеряли. А на наших суконных рядах кому оно сдалось? Пощупал товар и бери.

Уголок моего рта пополз вверх в кривой усмешке.

— Значит приценимся и, возможно, поставим. Большое. Ростовое на деревянной подставке.

«Ну, на крайняк вынесем оттуда, где плохо лежит», — промелькнуло в голове.

Мальчишка споткнулся на ровном месте.

— Сеня, да разобьют же поди! Или сопрут!

— Не сопрут, ты для чего там стоять будешь? — хмыкнул я, пряча руки в карманы пальто. — Подумай головой. Народ начнет толпиться у нашей лавки просто ради того, чтобы на себя в полный рост поглазеть. Где еще можно будет свое отражение целиком увидеть? А пока глазеют — девка им наш пиджачок и примерит. А там и купят.

Протиснувшись сквозь бурлящее людское месиво Суконной линии, мы вышли к нужному закутку. Торговая точка Кузьмы Петрова была устроена с умом: тяжелый дубовый прилавок выходил прямо на морозную улицу, а позади темнело просторное помещение. Зимой оно служило теплой лавкой, а летом превращалось в склад.

Кузьма Петрович поджидал возле своего прилавка. Торговец прихлебывал горячий сбитень из кружки, недовольно косясь на проходящих мимо зевак. Заметив нас, он со стуком опустил посуду на бочку.

— Явились, коммерсанты? — Купец отер мокрые усы тыльной стороной ладони, смерив меня цепким взглядом.

— Принесли товар, как рядились, — с опаской ответил Бяшка, косясь на меня.

Барыга скрестил руки на груди, всем своим видом демонстрируя превосходство.

— Ну, вываливайте свою сиротскую стряпню. О десятке в месяц за угол мы сговорились, сумма хорошая. Только уговор помните: ежели притащили рванье, то идите с богом. У меня клиентура при деньгах, смешить людей кривыми швами не позволю. И проблемы с околоточными мне тут не нужны.

— Товар чистый. Брюки, пальто, пиджаки. Все шьют в приюте тайной советницы Адельсон. Чище некуда.

Кузьма пренебрежительно скривился.

— Швы, поди, вкривь и вкось, нитки гнилые. Кому этот мусор втюхивать? Меня ж соседи засмеют!

Не тратя дыхания на пустые уговоры, я просто скинул холщовый мешок на доски. Бяшка проворно дернул тесемки, выворачивая горловину. На свет легли аккуратно свернутое пальто, пара плотных пиджаков и брюк.

Снисходительность моментально сползла с обрюзгшего лица торговца. Узловатые пальцы мертвой хваткой впились в ткань. Настоящее английское сукно в рекламе не нуждалось. Кузьма потянул рукав ближе к свету, придирчиво выискивая изъяны в строчке. Работа Вари и ее девчонок испытание выдержала.

— Мать честная… — пробормотал барыга, окончательно растеряв гонор. — Шов-то рубчиком пущен. Нить суровая, намертво держит. Вы где такую мануфактуру взяли, ироды?

— Где взяли, там уже нет, — усмехнулся я. — Щупай качество и давай к делу.

Торгаш сосредоточенно пожевал губами.

— Сшито на совесть, не поспоришь. Только как вы готовое платье без мерки сбывать удумали? Мужик-то разный ходит. Одному в плечах жмет, другой в подоле путается.

Придвинув один пиджак, перевернул его спиной вверх.

— Аршином никого мерять не станем. Девчата сотню человек обмерили и вывели размеры. От щуплого до здоровяка. А на пояснице вшит хлястик. Крой свободный, чтобы работяга свитер поддеть мог. Выбрал размер, затянул ремешок — и пошел. Быстро и просто.

Пока хозяин переваривал, я скользнул взглядом по нутру лавки. У самого окна пустовал отличный светлый пятачок.

В голове тут же щелкнула новая идея. Посадить толковую девчонку из наших. Если покупателю рукава длинноваты окажутся или в поясе широко — она тут же, не отходя от кассы, все подошьет и подгонит по фигуре. Настоящее экспресс-ателье прямо посреди Апраксина двора.

Но озвучивать эти планы Кузьме пока было рано. Сначала нужно намертво застолбить территорию.

— По рукам, Петрович? — протянул ладонь.

Купец еще раз погладил плотное сукно и с готовностью ответил на рукопожатие. Точка сбыта была легализована.

Запустив руку за пазуху, выудил красную десятирублевую ассигнацию и придавил ею край первосортного пиджака.

— За месяц. Угол и половина прилавка наши.

Пухлые пальцы сгребли десятку со скоростью карточного шулера. Купюра растворилась в недрах поддевки.

— По рукам, Арсений… по батюшке не знаю, — выдохнул Кузьма, оценивающе оглядывая меня. — Тащите товар. Угол нынче же освобожу.

— Вот и ладненько.

Сделка закрылась. Бяшка тут же спрятал товар, и мы выдвинулись обратно. Едва свернули за угол, подальше от чужих глаз, как грудь сдавило безжалостным спазмом. Привалившись плечом к обледенелой кирпичной стене, я зашелся сухим, лающим кашлем.

Отдышавшись и смахнув выступившие слезы, повернулся к притихшему пацану.

— Значит так, — сипло скомандовал, поправляя воротник пальто. — Забирай мешок с образцами и дуй обратно. Отдашь Варе. А сам ноги в руки — иди девку-продавщицу искать.

Бяшка серьезно кивнул, перехватывая поудобнее тяжелую ношу.

— Сделаю, Сеня. К вечеру все устрою в лучшем виде.

— Давай, давай, — бросил напоследок.

Мальчишка сорвался с места, мгновенно растворившись в базарной толпе, а я двинулся к стоянке извозчиков. Впереди ждали дела.

Наняв извозчика, я покатил к Старке.

Мороз зло щипал щеки, заставляя глубже прятать подбородок в воротник пальто.

Доехав до места и расплатившись, я двинулся к его будке.

Толкнув створку, шагнул внутрь. Жар от раскаленной буржуйки вперемешку с въедливым духом заставил скривиться.

Трофим обнаружился в углу на перевернутом ведре. Пацан перемазался сажей до состояния трубочиста, по лбу катился пот, но широкие ладони остервенело натирали ветошью бок латунного самовара. Старка сидел на своем месте, накладывая ровный шов на прохудившийся кофейник.

— Здорово, батя, — поприветствовал я ветерана, закрывая дверь. — Как справляется?

Лудильщик с шипением опустил паяльник на металлическую подставку. Оглядел сопящего Трофима и сплюнул в сторону печки.

— Башка у него из цельного дуба выстругана, — проворчал Старка. — Пока вдолбил разницу между медью и шпиатром, чуть инструмент об эту чугунную голову не погнул. Тугодум.

Трофим виновато шмыгнул носом, но работу не бросил.

— Зато руки откуда надо растут, — неожиданно смягчился Старка, потянувшись за кисетом. — Пыхтит, а делает. И чужого гвоздя не возьмет, по глазам видать. Годится парень на приемку. Я инструмент по ящикам уже распихал. Завтра готов переезжать.

— В течение дня тогда телега придет, — кивнул я, разворачиваясь к выходу. До завтра, Старка. — Он в ответ мне что-то проворчал.

Покинув его, я дунул в приют, пришлось подождать у ворот пару минут, пока изнутри не вылетит малец с повязкой дежурного и не откроет мне калитку.

Зайдя внутрь, я сразу направился к директору.

Владимир Феофилактович массировал переносицу, обложившись исписанными бумагами. Заметив меня, он торопливо водрузил пенсне на нос.

— Арсений! Я договорился, — с порога отчитался он. — Марк Давидович завтра к десяти утра пришлет письмоводителя с нужными документами.

Сев на стул напротив, я устало расстегнул воротник.

— Добро. Завтра лудильщика забираем. Комнату для него уже присмотрели?

Педагог растерянно моргнул.

— Пока нет. Ты же только заикался…

— Значит, сегодня сделаете, — махнул я рукой. — И учтите, Владимир Феофилактович, мужик он безногий, с характером. Никаких лестниц. Выделите комнату на первом этаже. Пороги убрать, доски настелить вровень, чтобы Осипу сподручно перемещаться было.

Директор торопливо закивал, делая пометку в блокноте.

— Распоряжусь, Ипатыч займется. Завтра идем по списку, где воспитанники трудятся. Ты же со мной? — замялся Владимир Феофилактович.

Я кивнул, и директор выдохнул с облегчением. Затем посмотрел поверх пенсне:

— Арсений… а что с шахматами? Ты же вроде хотел.

Внутри неприятно кольнуло. За суетой этот вопрос вылетел из головы напрочь.

— Забыл, — признался я. — Но вы напомнили, так что куплю.

— Вот и славно, — расплылся в улыбке Владимир Феофилактович.

Взгляд скользнул по массивному циферблату дубовых часов, возвышавшихся в углу директорского кабинета. Медная стрелка неумолимо подползала к одиннадцати. Пора выдвигаться к Анне Францевне.

Коротко попрощавшись с директором, я вышел на улицу.

Мороз тут же впился в лицо. Студеный воздух обжег легкие. Пришлось замереть на крыльце и переждать подкативший приступ кашля.

До Литейного проспекта добирался на конке.

Спрыгнув на брусчатку у нужного перекрестка, направился к особняку Адельсон.

Стоило только подняться на парадное крыльцо, уже привычно убрал оружие в карман. Постучал, и не прошло и минуты, как тяжелая резная створка плавно пошла внутрь. Неизменный Степан отступил в сторону.

Пропустив внутрь, он легким, почти незаметным жестом принял мое пальто.

— Анна Францевна в малой гостиной, могу проводить. Но вы уже знаете дорогу, — улыбнулся он.

Я, кивнув, направился в малую гостиную.

Хозяйка восседала в кресле у камина.

— Добрый день, Анна Францевна, — поздоровался я.

— Проходите, Арсений, — кивнула опекунша, указывая на место напротив. Вчерашние гости вытянули из меня все силы. Но я довольна. Вы хорошо себя показали… — замялась она на секунду. — Перед всеми!

Она изящно поправила кружевную манжету.

— Да и вчера мы совершенно забыли посетить портного. Но сегодня после урока обязательно это сделаем, — покосилась она на меня, а потом на часы.

— Ждем вашего учителя. Хотя мсье Дюбуа позволяет себе непозволительную вольность. Он опаздывает.

«Если вообще придет, возможно, он уже на полпути в Париж», — пронеслось у меня в голове.

Но тут в коридоре послышалась суета и двери распахнулись.

На пороге возник светоч галльской культуры. Выглядел мсье Дюбуа донельзя живописно. В обеих руках француз судорожно сжимал по пухлому кожаному саквояжу. Напомаженные усы безвольно повисли, плечи ссутулились. Но главной деталью выступал роскошный, наливающийся сочным багрянцем фингал под левым глазом. Припухлость почти закрывала обзор, отчего физиономия гувернера казалась перекошенной.

Тайная советница изумленно приподняла бровь, смерив учителя ледяным взглядом.

— Мсье? Что с вашим лицом? Вы стали жертвой уличных грабителей?

Дюбуа дернулся, выронил один саквояж и торопливо втянул голову в плечи.

— О, мадам… C'est un accident! Несчастный случай, — залепетал он, старательно пряча глаза. — Ужасные, нечищеные петербургские тротуары. Поскользнулся на льду возле самого консульства… Прямо лицом о гранитную тумбу!

Я едва сдержался, чтобы не заржать. Лед, конечно, аргумент железный. Видимо, после прошлого урока перепуганный лягушатник помчался к своим жаловаться на угрозы подвалом Охранки за оскорбление императора. А в консульстве этого не оценили и популярно объяснили текущую политику партии.

— Какая досада, — сочувственно протянул я, откидываясь на спинку стула. — Вы уж берегите себя, учитель. А то в Петербурге льда много. Можно и шею свернуть ненароком.

Француз вздрогнул и потащил багаж в угол.

Анна Францевна покачала головой, поднимаясь с кресла.

— Занимайтесь, а я оставлю вас.

Урок прошел в звенящей тишине. Француз не произнес ни единого лишнего звука, сосредоточенно и покорно уча меня.

После урока, как и сказала Анна Францевна, мы поехали к портному. Опекунша куталась в соболью муфту, глядя в окно.

— На завтра я пригласила новых преподавателей, — деловито сообщила вдова, не поворачивая головы. — С обеда латынь. После — физика и математика.

Сделав глубокий вдох, я включил дипломатию.

— Матушка, премного благодарен за заботу, но завтра никак нельзя. Прошу перенести уроки.

Она строго поджала губы, поворачиваясь ко мне.

— Что значит нельзя, Арсений? Дисциплина…

— Дела приюта не ждут, — перебил я ровно, без вызова. — Завтра мы с директором Владимиром Феофилактовичем идем…

Тайная советница чуть нахмурилась.

— Выбивать долги, — пояснил я суть. — Купцы и фабриканты, у которых наши воспитанники работают, не платят. Завтра берем стряпчего и идем. Не дело, что они позволяют себе на сиротах наживаться. Взыщем все до копейки. Приют должен зарабатывать и обеспечивать себя.

— Хорошо. Даю вам завтрашний день. Но послезавтра жду в полдень, — смягчилась опекунша.

Карета остановилась на Большой Морской. Лакей распахнул дверцу, выпуская нас на мороз перед вывеской «Модный дом. Tailleur pour hommes».

Едва колокольчик звякнул, навстречу выкатился щуплый, вертлявый человечек в бархатной жилетке. Желтая сантиметровая лента висела на его шее. В каждом движении мастера сквозила суета и подобострастие.

— О, мадам Адельсон! Мсье! — защебетал портной, всплескивая руками. — Quel honneur! Морис к вашим услугам!

— Сшейте юноше полный гардероб, — приказала Анна Францевна, опускаясь на предложенный диванчик. — Визитку, сюртук, брюки. Без кричащих излишеств. Строго и благородно.

— C'est compris, мадам! Сделаем в лучшем виде-с! — Портной метнулся ко мне, проворно разворачивая ленту. — Прошу, молодой господин, ручки в стороны. Шарман! Ой-вей, какие плечи… спинка ровная! Сейчас мы вас так обошьем, таки сам градоначальник позавидует!

Псевдофранцузский прононс звучал донельзя комично. Из-под вывески «Мориса» отчаянно выглядывал Моисей Маркович, старательно грассирующий букву «р».

Следующий час превратился в изысканную пытку. Меня крутили, измеряли, заставляли стоять по стойке смирно. Морис ползал на коленях, зажимая булавки в зубах, чиркал плоским куском мела по темному сукну и непрерывно бормотал смесь французских слов с одесскими интонациями.

Хотелось сесть, вытянуть ноги и послать этого портного к лешему вместе с его булавками. Но спину приходилось держать прямо. Встречают по одежке.

Избавление наступило, только когда за окном начали сгущаться ранние сумерки. Получив клятвенные заверения, что костюм сядет идеально и все будет готово через неделю, мы покинули ателье. Анна Францевна сухо кивнула на прощание и укатила в своем экипаже — у нее хватало дел.

Оставшись в одиночестве на заснеженном тротуаре, я поднял воротник. Ветер с Мойки мгновенно вынес остатки тепла, пробрав до костей.

Завтра будет интересный день и требовался дополнительный аргумент.

И он у меня был. Рябой. Его взгляд настоящего душегуба отлично подойдет, как и кулаки. Поработает быком, заодно проверим, как он усвоил новые правила игры.

Я, махнув рукой проезжавшему мимо ваньке на облезлой пролетке, велел гнать на Мясную.

Прибыв на место, двинулся к черному ходу, медленно и не спеша поднявшись по лестничным пролетам, остановился перед знакомой дверью. Переведя дух, коротко стукнул в деревянную створку.

Замок сухо щелкнул. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла Пелагея.

Выглядела она донельзя комично. На ней красовалось новое платье без кричащих рюшей, а волосы оказались гладко зачесаны. Она судорожно выпрямила спину, попыталась изобразить изящный книксен и едва не запуталась в собственном подоле.

— Милости просим-с, мусье Арсений, — выдала она томным, манерным голосом, оттопырив мизинец.

— И тебе не кашлять, Пелагея, — поприветствовал я, едва сдерживая улыбку, и шагнул в тепло комнаты.

Рябой сидел за столом, неторопливо нарезая краюху хлеба. Скулы бандита налились здоровым румянцем, плечи раздались. Заметив меня, он отложил нож и кивнул на свободный стул.

— Проходи, Пришлый. Чайком побалуемся?

Опустившись на жесткое сиденье, я расстегнул пальто.

— Побалуемся. Выкладывай, Гриша, что нагулял на Сенной.

Рябой помрачнел. Желваки на его лице дрогнули, он сгреб хлебные крошки со стола в широкую ладонь.

— Нагулял, — глухо констатировал он. — Рассыпалась козыревская империя в прах. Старшие, как крысы с тонущей баржи, порскнули. Удав с Кувырлой в Москву тикали, Зекс вообще неизвестно куда пропал.

— А Добрый? — прищурился я, вспоминая, что мне Рябой уже рассказывал.

— Добрый тужился занять место Козыря, да пупок развязался. — Григорий криво, зло усмехнулся. — Его никто слушать не стал. Теперь с мелкой шайкой по углам щемится, гроши с пьяных матросов сшибает. Да так, пару дел, поговаривают, провернул с кровью.

— А околоточный? Антипыч?

— О, этот злой как черт! — Рябой с видимым удовольствием хлопнул ладонью по колену. — Рвет и мечет. Местных барыг трясет.

— Добро. Завтра с утра будешь нужен, — сухо произнес я, глядя прямо в глаза бандиту. — Идем выбивать долги. Пойдем с законником, культурно. Твое дело — стоять у меня за спиной, пучить глаза и вовремя хрустеть костяшками. Бить никого не надо, если сами не попросят. Просто делаешь злую морду. Справишься?

Рябой осклабился, продемонстрировав неполный ряд зубов.

— Это мы завсегда с радостью. Злую морду я и во сне делать умею.

В этот момент на стол со стуком опустились две пузатые кружки с горячим чаем. Пелагея, уперев руки в бока, шумно выдохнула, моментально растеряв весь свой напускной политес.

— Сил моих больше нет, Сенюшка! — взвыла она, падая на соседний стул. — Эта вдова чиновничья из меня всю душу вытрясла! Ходи ровно, книжку на макушке носи, чашку хватай тремя пальцами… У меня от ваших благородий скоро поясница сломается!

— Терпи, — хмыкнул я, придвигая к себе чай. — Хочешь жизни иной, учись спину держать. Что по твоему чинуше? Разузнала?

Пелагея мгновенно подобралась. В ее глазах вспыхнул торжествующий, хищный блеск.

— Обижаешь! — фыркнула она, гордо вздернув подбородок. — Из-под земли выкопала. Только он, Сень, не в тюремном ведомстве подъедается. И не у приставов.

— А где?

Пелагея подалась вперед и заговорщицки понизила голос до хриплого шепота:

— В сыскной полиции он сидит. На самой Гороховой. Писарем, бумажки перебирает. Мелкая тля, а гонору как у министра.

Кружка замерла на полпути к моим губам. В комнате повисла звенящая тишина.

— Джекпот, — пробормотал я, пряча оскал за краем кружки. — Ты даже не представляешь, Пелагея, какую золотую рыбку сейчас за хвост поймала.

Сделав глоток обжигающего чая, я откинулся на спинку стула. Карта ложилась как нельзя лучше. Имея своего человека там, можно всегда быть в курсе происходящего и идти впереди на шаг, а то и два. Нужно только его посадить на крючок, хотя благодаря Пелагее он уже на нем. Только не знает об этом.

Распрощавшись с Рябым и его мадам, я шагнул за порог.

На углу Мясной тускло светилась вывеска аптеки, и я направился прямиком туда. Внутри царил порядок.

За массивной дубовой стойкой среди поблескивающих стеклянных колб и латунных весов клевал носом щуплый провизор в накрахмаленном халате. Услышав шаги, он недовольно приоткрыл глаза, поправляя на переносице круглые очки.

— Что угодно молодому человеку? — скрипуче поинтересовался фармацевт, закладывая руки за спину.

— От простуды, — хрипло выдавил я. — И чтоб грудь не рвало. Самое убойное, что найдется в твоих ящиках.

Провизор брезгливо поморщился, явно не привыкший к такому тону.

— Извольте выражаться яснее, юноша. У нас серьезное заведение. Могу предложить очищенный хинин в порошках. Прекрасно сбивает жар. Либо новомодный антипирин. Верное средство от грудного воспаления. Но он, знаете ли, весьма дорог-с…

— Давай свой антипирин, — задумчиво произнес я. — И хинина давай. Фасуй на неделю вперед.

Брови провизора скептически поползли вверх.

— Это обойдется в рупь и двадцать копеек. Деньги-то имеются? Или прикажете городового кликнуть?

Я из кармана выудил мелочь и, отсчитав нужное, опустил на прилавок.

— Сию минуту-с!

Он проворно зашуршал выдвижными ящичками. Вскоре на столешницу легла пухлая стопка бумажных пакетиков, перехваченных суровой ниткой.

— Вот-с. Принимать по одному порошку утром и на ночь. Запивать обильно! Желательно кислым морсом, он лишний жар выгоняет. И, разумеется, строгий постельный режим! — наставительно добавил аптекарь, ловко сметая монеты в кассу.

— Всенепременно, — буркнул я в ответ, пряча пакетики во внутренний карман пальто.

Дельный совет насчет питья пришелся весьма кстати. По пути к стоянке извозчиков я свернул к лавке. Торговец в засаленном фартуке споро отвесил фунт мороженой клюквы, ссыпав в плотный бумажный кулек. Расплатившись, я свистнул проезжающего мимо лихача. Теперь оставалось добраться до приюта и озадачить Дашу варкой лекарственного пойла.

Лихач притормозил у кованых ворот приюта. Я спрыгнул и подошел к самым воротам, даже рукой помахал. В окошке тут же мелькнула тень. А там и дверь открылось, оттуда юркнул тот же пацан, что с утра открывал мне калитку. Кивнув шкету, я шагнул во двор.

Первым делом направился на кухню.

Даша возилась у стола, но, заметив гостя, мгновенно бросила тряпку и шагнула навстречу. В ее глазах промелькнула искренняя тревога — бледность и испарина на моем лице говорили сами за себя.

— Вот, — сипло попросил, выкладывая на доски сверток с мерзлой клюквой и аптечные порошки. — Свари морс. Будешь давать мне по кружке утром и вечером, лекарство запивать. Лечится надо.

Она закивала, забирая припасы, и тут же всучила мне миску теплой каши.

— Сделаю, Сеня. Наварю. Ты бы поел, на тебе лица нет.

Быстро закинув в себя нехитрый ужин и выпив один порошок, я вышел в коридор. Тут же из-за угла вынырнула Варя. Она практически светилась изнутри. Щеки пылали румянцем, грудь тяжело вздымалась, а в руках она судорожно комкала желтую сантиметровую ленту.

— Сеня! Приезжали! — выпалила швея, перехватывая дыхание. — Сама дочка Морозовой пожаловала, да с управляющим ихним фабричным!

Тут же нарисовался Владимир Феофилактович. Директор довольно потирал руки, сияя сквозь начищенное пенсне.

— Все вывернули, — продолжала тараторить Варя, не давая вставить ни слова. — Каждый шовчик на свету рассмотрели, пуговицы чуть с мясом не оторвали! Управляющий все крякал, а барышня прямо заявила: работа на совесть. Обещали на днях подводу прислать. Станки будут, Сеня! И рулоны ткани!

Она счастливо шмыгнула носом и добавила тише:

— А еще барышня сказала, как девочки наши подрастут — всех к себе заберет. На хороший оклад.

Подавив подкативший кашель, я удовлетворенно кивнул.

— Умница. Цену себе знаете теперь. Марку держать, халтуру не гнать.

Густой удар колокола под сводами здания оборвал разговор. Вечерняя служба. Отлынивать нельзя.

Народ тут же повалил из дортуара, подхватывая меня за собой.

В молельне царил полумрак, разбавляемый лишь дрожащими огоньками лампад. Священник возвышался у аналоя. Я неслышно прошел в задние ряды к своим парням. Губы мои привычно, на автомате зашевелились, повторяя слова молитвы.

После службы отец Иона вновь проконтролировал, как я читаю молитву и исполняю епитимью Орнатского.

Закончив, я двинулся на чердак.

Парни возились со своими пожитками: кто-то чинил обувь, кто-то перекидывался в карты. Увидев меня, они покосились, но продолжили свои занятия.

— Васян, Сивый, — позвал я, опускаясь на свой матрас.

Оба тут же подошли ближе.

— Завтра с утра идете со мной. Куртки вычистить, лица умыть. Будете за спиной стоять для веса. А как освободимся, Васян, бери мерина, телегу, пару парней, и дуйте к Старке. Он инструмент собрал, готов переезжать. Поможете разместиться в новой комнате, а потом в подвале, как он скажет.

— Сделаем, — басовито произнес Васян. — Все в лучшем виде перевезем.

— А я⁈ — тут же подскочил Яська, обиженно взмахнув искалеченной рукой. — Чего я тут кисну? Тоже в дело хочу!

— Твое дело — учится, — отрезал я.

В дальнем углу многозначительно переглянулись Кот и Упырь.

Им тоже бы какое дело найти, а то и вправду закиснут и чудить начнут.

Посидев немного, я завалился спать.

Открыв глаза, сел на матрасе. С утра было полегче, но слабость все еще ощущалось. Чердак мгновенно ожил. Васян и Кот без лишних слов натягивали рубахи. Бяшка зевал во весь рот, Упырь протирал глаза.

Поднявшись на ноги и стараясь не делать резких движений, я привычно влез в кожаную сбрую. Барабан револьвера коротко щелкнул, ствол привычно лег под пиджак. Поверх натянул пальто.

— Хорош телиться. Пошли.

Стая гуськом потянулась вниз. На кухне Даша вместе с девчонками уже раскладывали по мискам густую пшенную кашу. Передо мной тут же возникла кружка с обжигающим рубиновым морсом и вторая — с разведенным порошком. Которые я в один присест выпил.

Утренняя служба у отца Ионы прошла по отработанному сценарию.

Направившись к директору, я обнаружил там почти всех. Владимир Феофилактович нервно одергивал лацканы сюртука. Рядом с ним жался сухопарый и молодой письмоводитель, намертво вцепившийся в пухлую папку. Он испуганно косился в сторону Васяна и Сивого.

Дверь кабинета скрипнула. Первым спиной вперед ввалился Ипатыч, выставив перед собой метлу на манер рогатины. Следом неторопливо шагнул Рябой.

Григорий обвел присутствующих немигающим взглядом и, кивнув, молча прислонился к косяку.

— Это к тебе Сеня. Пойду-ка я. Но вы кричите, ежели чего, — выдал Ипатыч и поспешил покинуть кабинет.

Письмоводитель окончательно побледнел и вжался в стену.

Владимир Феофилактович кашлянул, привлекая к себе внимание, и протянул сложенный вдвое лист.

— Вот адреса, Арсений. Сюда нам надлежит заскочить и провести… соответствующие беседы.

Педагог запнулся. Его взгляд помимо воли скользнул к застывшему у дверного косяка Григорию.

— А это… простите, кто? — сглотнув, осторожно поинтересовался директор и нервно поправил съезжающее пенсне.

Уголок моего рта дернулся вверх.

— Наш сопровождающий, — кивнул я на хмурого Рябого. — Исключительно хороший и душевный человек.

Позади раздался сдавленный хрюк. Васян заржал в голос. Правда, тут же поперхнулся воздухом под тяжелым, немигающим взглядом самого Рябого и гулко закашлялся в кулак.

Развернув полученную бумагу, я быстро пробежался глазами по строчкам.

На третьей позиции чтение закончилось.

«Механическая мастерская купца Глухова».

Губы сами собой поползли в стороны.

— Начнем с Глухова. Почти родные места. Давненько туда не заглядывал. Пора навестить старых знакомых. Да и задолжали там не только приюту.

Двери приюта с глухим стуком захлопнулись. Морозный воздух немедленно ожег легкие, заставив плотнее запахнуть воротник пальто. Свинцовое небо нависало над Петербургом, сыпля мелкой снежной крошкой.

Владимир Феофилактович зябко передернул плечами. Пенсне на его носу мгновенно запотело от перепада температур.

— Арсений, — сглотнув стылый воздух, запинаясь произнес директор. — Путь неблизкий… Может, извозчика наймем? Или на конку сядем?

— Лишнее это, Владимир Феофилактович. Тут ходу десять минут.

Скрип снега под подошвами разорвал утреннюю тишину улицы. Впереди шел я, задавая темп. Следом семенил директор и окончательно побледневший письмоводитель, намертво прижавший к груди кожаную папку. Замыкали строй хмурый Рябой и Васян с Сивым. Народ на тротуарах инстинктивно шарахался в стороны, уступая дорогу странной делегации.

Маршрут всплывал в памяти сам собой, до мельчайших поворотов. Именно этой дорогой вел Спица. Тогда город казался чужим и грязным. Лязг железных ободов, истошные крики разносчиков, вонь канав и конского навоза сбивали с ног.

Теперь Петербург предстал иным.

Снег надежно укрыл нечистоты мостовых. Звон проезжающей мимо конки доносился приглушенно. Над головой тянулись тяжелые провода телеграфа, опушенные колким инеем.

Знакомый переулок встретил нарастающим, ритмичным лязгом. Вскоре над глухими воротами проступила облупленная доска: «Механическая мастерская купца 2-й гильдии Глухова».

Письмоводитель судорожно прижал к груди кожаную папку. Клерка била крупная дрожь — то ли от уличной стужи, то ли от животного страха перед рабочими кварталами. Владимир Феофилактович дернул дужку пенсне, безуспешно стараясь придать лицу суровый вид. Рябой, напротив, хищно осклабился и с хрустом размял шею, предвкушая веселье.

Сделав последний шаг, я толкнул тяжелую створку калитки.

В лицо немедленно ударила волна жара. Ноздри забило запахом пота, перегретого масла и металла.

Висок тут же отозвался тупой, пульсирующей болью. В памяти всплыл пудовый кулак мастера Семена, соленый привкус собственной крови на губах и сводящий с ума голод.

Под закопченным потолком с бешеным свистом крутились приводные ремни. Станки визжали, выгрызая металл. Муравейник из перемазанных сажей людей копошился в серой пыли, не поднимая голов.

Наша делегация мгновенно приманила взгляды. Работяги один за другим начали отрываться от тисков, перетирая руки ветошью. Гул голосов стих.

Первым отреагировал Жига, он побледнел и врос в землю. В его бегающих глазах явственно промелькнуло воспоминание о наших последних встречах.

Оглянувшись на копошащихся рядом подмастерьев и почувствовав за спиной поддержку, Жига расправил плечи.

Бросив напильник на верстак, он ткнул в мою сторону грязным пальцем и гаркнул, перекрывая визг точил:

— Гляньте, кто приперся! Приютская рвань барина из себя корчит!

Владимир Феофилактович, поймав на себе напряженные взгляды десятков работяг, попытался взять ситуацию под контроль. Шагнул вперед, нервно поправляя съезжающее пенсне.

— Д-доброго дня, — начал директор, стараясь придать голосу начальственный металл. — Мы прибыли по официальному…

Договорить ему не дали. От дальней стены отделилась фигура. Семен надвигался по проходу, тяжело впечатывая подкованные сапоги в доски и на ходу вытирая руки о засаленный кожаный фартук.

Директора он попросту проигнорировал, мазнув по нему и съежившемуся клерку презрительным взглядом.

Остановившись в трех шагах, бородач по-хозяйски упер руки в бока. Красные с похмелья глаза сузились.

— Сенька? — выплюнул он, скривив губы. — Вырядился-то как. В чье пальто влез, гнида? А ну, скидай барскую шкуру, пока с тебя твою собственную не спустили!

— Шкуру, значит, — протянул я. — Думаешь я забыл? — усмехнулся я. — Рогожей прикрыть хотел?

Семен осекся.

— В канаву у моста скинуть? — чеканил я каждое слово. Фразы разлетались над слесарным участком. — Не убили, а сбежал, мол… мало ли их сбегает, сироток этих. Одним больше, одним меньше.

Взгляд сместился на застывшего у соседних тисков второго мастера.

— А ты, Федор, на каторгу за него пойдешь?

Федор попятился, сшиб спиной стойку с инструментами и затравленно замотал головой, вжимаясь в кирпичную стену. Он все вспомнил.

Лицо Семена пошло багровыми пятнами. Он был загнан в угол.

— Убью, падаль! — рыкнул бородач.

И рванул вперед. Широкое плечо ушло назад, кулак с въевшейся окалиной взмыл в воздух, метя прямо мне в голову.

Я сделал шаг в сторону и скомандовал:

— Давай!

Рябой шагнул наперерез. Широкая ладонь намертво перехватила летящий кулак.

Бородач охнул и дернулся, попытавшись вырвать руку. Бандит лишь усмехнулся, крутнул кисть на излом и с размаху впечатал противника лицом в промасленные доски верстака. Железные заготовки со звоном брызнули на пол. Следом обрушился короткий удар. Семен жутко завыл, пуская кровавые слюни на стружку.

Владимир Феофилактович вздрогнул. Пенсне сорвалось с носа педагога, повиснув на шнурке.

— Арсений… — пролепетал директор, нервно отступая на шаг. — Может, лишнее?

Отвечать я не стал. На лице не дрогнул ни один мускул.

Вжавшийся в кирпичную стену Федор внезапно отмер. Животный страх за собственную шкуру толкнул его на отчаянный шаг.

— Братцы! — истошно взвизгнул он, срываясь на фальцет и указывая на нас трясущимся пальцем. — Наших бьют!

По мастерской прокатился ропот. Десятки мужиков шагнули вперед. В мозолистых руках угрожающе качнулись молотки и стальные прутья.

Из полумрака кузни, расталкивая толпу плечами, выступил Кузьмич. Черный от копоти гигант окинул взглядом распластанного Семена, а затем перевел тяжелый взор на остальных. Пудовая кувалда со звоном опустилась на ближайшую наковальню, перекрывая гул станков.

— А ну, остыли! — рыкнул кузнец. — Давно пора эту гниду проучить. Сам напросился.

Мужики переглянулись и нехотя опустились. Толпа замерла, образовав вокруг нас пустое пространство.

Рябой продолжал работать методично. Без суеты. Короткий замах — глухой удар.

Семен перестал скулить, окончательно обмякнув на досках и оставляя на верстаке багровые пятна. Я же просто стоял и наблюдая за возвращением долга.

Семен харкнул кровью и попытался перевернуться, но Рябой лишь небрежно, всей тяжестью туши вдавил его обратно.

— Арсений… помилуйте, — пролепетал Владимир Феофилактович, делая неуверенный шаг вперед. Педагог судорожно вцепился в дужку пенсне, не вынося вида чужих страданий. — Он же покалечит… Может, довольно?

Пришлось покачать головой.

— Все в рамках закона, — ровно произнес я, не повышая голоса. — Пьяный мастеровой посмел броситься с кулаками на делегацию приюта.

Взгляд сместился на побелевшего клерка. Письмоводитель мелко трясся, готовый в любую секунду рвануть к дверям за городовыми.

— Ведь так, уважаемый? — припечатал я. — Мой человек лишь пресек нападение. Вы же сами все видели.

Крючкотвор судорожно сглотнул и часто-часто закивал, признавая удобную правду. Рябой за спиной коротко, довольно хмыкнул.

Резкий, оглушительный звон удара в рельс разорвал тишину.

Шепотки мгновенно оборвались. Даже приводные ремни под потолком, казалось, зашуршали тише. Работяги шарахнулись в стороны.

На верхней площадке металлической лестницы, ведущей из застекленной конторы, выросла сухая фигура. Игнат Сидорович Карежин. Старший мастер спускался неспешно.

Управляющий остановился в трех шагах от нашей группы. Глянул на воющего Семена, мазнул по невозмутимому Рябому, задержался на перепуганном законнике. Наконец, взор Карежина уперся в меня.

Старик вряд ли узнал во мне прежнего забитого Сеньку.

— Что за цирк на моем производстве? — Голос управляющего прозвучал негромко, но отчетливо ударил по ушам.

И тут, взяв в себя в руки, вышел вперед Владимир Феофилактович.

— Новый директор приюта князя Шаховаского, Владимир Феофилактович, насчет воспитанников наших. Предлагаю пройти в ваш кабинет и там все обсудить.

Игнат Сидорович смерил нашу процессию колючим взглядом, круто развернулся и молча зашагал к железной лестнице. Пришлось кивнуть своим, чтобы остались на месте. И мы втроем: я, Владимир Феофилактович и законник двинулись за ним следом.

Захлопнувшаяся створка конторской двери отсекла фабричный визг, превратив его в глухой рокот. Застекленная будка нависала над производством. Подойдя к мутному окну, я бросил взгляд вниз. Не верилось, что еще несколько месяцев назад сам глотал там стальную крошку, ожидая очередной зуботычины от Семена.

Карежин грузно опустился на стул за массивным столом, заваленным накладными. Сцепив узловатые пальцы на животе, старик вопросительно вскинул седую бровь.

Владимир Феофилактович дернул воротник поношенного пальтеца. Педагогу явно не хватало воздуха в тесном кабинете, однако шаг вперед он сделал твердо.

— Директор приюта князя Шаховского. — Его голос поначалу дрогнул, но тут же окреп. — Мы прибыли за расчетом. Мастерская незаконно удерживает жалование воспитанников за прошедшие месяцы. Извольте погасить задолженность.

Управляющий усмехнулся.

— Директор, значит? Уговор у мастерской имелся с Мироном. Ему в руки я деньги и отсчитывал. А то, что он больше не приходит — исключительно его забота.

Старик пренебрежительно хмыкнул, откидываясь на спинку кресла.

— Вас же, господин хороший, я впервые вижу. Долгов за нами нет. Скажите спасибо, что вообще терпим эту малолетнюю рвань у станков. Ежели вообще надумаю оставить ваших щенков.

Письмоводитель вцепился в кожаную папку. Владимир Феофилактович замер, обескураженный откровенной ложью.

— Вот мы и пришли вместо прошлого директора.

Карежин недовольно сморщился, словно отгоняя назойливую муху.

— Ты куда лезешь, щенок, пока взрослые говорят? — процедил управляющий, брезгливо дернув кистью. — Брысь отсюда!

— Арсений Иванович Тропарев. Официальный воспитанник тайной советницы Анны Францевны Адельсон, главы попечительского совета приюта. И здесь нахожусь с ее согласия.

Спесь сошла с лица Карежина за долю секунды. Спина старика дернулась, отлипая от кресла. Пальцы управляющего нервно дрогнули, потянувшись к пустой чернильнице.

— Прессу изволили читать? — обронил я, делая шаг к столу. — «Петербургский листок»? Власа Дорошевича? Там писали недавно о приюте.

Карежин судорожно сглотнул.

— Представьте картину, Игнат Сидорович. Столица просыпается, а на первой полосе красуется аршинный заголовок: «Купец Глухов наживается на сиротах. Украденный хлеб и бесплатный труд».

Старик вскинулся, едва не опрокинув пресс-папье. Землистый оттенок лица сменился пунцовым.

— Хозяин тут при чем⁈ — рявкнул он, брызнув слюной. — Уговор с Мироном я лично заключал!

— Газетчики разбираться не станут. — Ладонь опустилась на сукно столешницы, намертво фиксируя внимание цеховика. — На воротах крупными буквами выбита фамилия Глухова. Такой скандал выйдет. Ему руки больше никто не подаст. А он начнет разбираться, как же так вышло, — оскалился я.

Воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы управляющего.

Короткий кивок письмоводителю.

Клерк шагнул вперед. На стол с сухим шелестом легла плотная бумага. Рядом звякнуло перо.

— Десять рублей в месяц за каждого, — с ходу обозначил я планку, не давая ему опомниться.

— Ополоумел? — взвился управляющий, хватаясь за воротник. — Рубль! И то из милости! Они половину заготовок в брак пускают!

— Восемь.

— Два! Я их похлебкой в обед кормлю!

— Семь рублей. Плюс по пятерке закрытия долга за прошедшие полгода.

Сухие пальцы Карежина впились в подлокотники кресла. Торг шел за каждую копейку, словно на рынке.

— По старым долгам дам три, — процедил старик, сверля меня злым взглядом. — За новые месяцы — четыре. И ни грошом больше.

— По семь рублей. И по пять за старые долги, — отрезал я. — Иначе завтра утром я вместе с мадам Адельсон иду к приставу.

Игнат Сидорович опустил голову, признавая поражение. Он дернул подбородком, соглашаясь на условия. Письмоводитель тут же обмакнул перо в чернильницу, торопливо заполняя бумагу.

Металлическое перо в последний раз скрипнуло по плотному листу. Клерк щедро посыпал его песком, сдул излишки и пододвинул готовый акт на середину зеленого сукна.

Карежин даже не шелохнулся.

— Подписи не поставлю, — отрезал старик, вжимаясь в спинку кресла. — Права не имею.

Владимир Феофилактович возмущенно подался вперед. Короткий жест ладонью заставил директора остановиться и проглотить готовые сорваться с губ слова.

— Подобные договоры сам Глухов визировать изволит. — Фабрикант упрямо вздернул седую голову. — Нет у меня возможности. Лист Илье Абрамовичу передам. Он сам к вам пожалует.

Не врет.

Половинчатый итог тоже устраивал.

— Принимается.

Письмоводитель шумно выдохнул, обрадовавшись развязке. Но расслабился он рано.

— Однако до тех пор, пока документа с подписью господина Глухова у нас не будет, ни один воспитанник приюта здесь работать не станет. Мы уводим людей.

Карежин вскинулся. Моментальная потеря рабочих рук ему не понравилась.

— Работы и так много, а их и так не было две недели!

— Лишний повод поторопиться. — Мой тон не допускал никаких возражений. — Ждем Илью Абрамовича.

Челюсти фабриканта отчетливо клацнули. Загнанный в угол, старик громко заскрипел зубами от бессилия, понимая, что бесплатная рабочая сила утекает сквозь пальцы.

— Передам, — процедил Игнат Сидорович, признавая ультиматум.

Створка конторы со стуком распахнулась, впуская внутрь гул тяжелых станков.

Железные ступени коротко лязгали под сапогами. Оказавшись на нижнем ярусе, пришлось выразительно скосить глаза на шагающего рядом директора.

Владимир Феофилактович уловил. Педагог судорожно выдохнул, расправил узкие плечи и шагнул прямо в центр пролета.

— Воспитанники приюта! — Голос интеллигента ударил по кирпичным сводам непривычным металлом, легко перекрывая визг станков. — Пока купец Глухов не подпишет бумагу, ноги вашей здесь не будет. Марш в приют!

Мальчишки тут же вскинулись. Напильники со звоном полетели в ящики. Сироты торопливо сбились в стайку и двинулись к воротам.

Суровые мастеровые молча расступались, давая пацанам дорогу. Никто не бросил в спину ни единого кривого слова. Взрослые мужики, переговариваясь вполголоса, с явным уважением поглядывали на нас.

Наверху, за мутным стеклом нависающей конторы, неподвижно застыла сухая фигура Карежина. Управляющий бессильно взирал вниз, наблюдая.

Улица встретила нас колким ветром. Вытащив из внутреннего кармана сложенный вдвое лист бумаги, я развернул плотную страницу.

— Начало положено, — констатировал факт. — Идем дальше, Владимир Феофилактович.

Следующей значилась Боровая улица.

На проспекте мне удалось перехватить двух лихачей. Взлетев на подножку пролетки, я махнул рукой. Полозья саней взрезали укатанный снег, Петербург замелькал серыми фасадами, стремительно сокращая расстояние до нужного квартала.

Домчали нас быстро. Две пролетки остановились у мрачной подворотни. Облезлая штукатурка на кирпичных стенах соседствовала с черной копотью.

Здесь не было красивых вывесок. Найти ватную фабрику Тарачкова помог непрерывный, вибрирующий гул и белесый налет. Обойдя скрипящие подводы с тюками, наша группа шагнула прямо в распахнутые двери цеха.

В горло немедленно набилась сухая хлопковая взвесь. Пыль висела в воздухе сплошной пеленой, оседая. Рабочие у чесальных машин напоминали оживших снеговиков. Из-за грохота механизмов люди общались короткими выкриками, то и дело заходясь сиплым, рвущим легкие кашлем.

Среди взрослых фигур мелькали детские силуэты. Возле одного из прессов трудились пятеро пацанов из приюта. Их лица покрывал серый пух, а веки покраснели. Один из мальчишек, надрывно харкая, вытирал слезящиеся глаза рукавом. Да и других детей хватало.

Владимир Феофилактович остановился у порога. Пальцы директора до хруста впились в деревянный косяк. При виде представшего перед нами зрелища на лице директора мелькнуло сначала возмущение, а потом и ярость.

Хозяин производства обнаружился у весовой платформы. Тучный фабрикант в расстегнутой жилетке орал на учетчика, брызгая слюной и смахивая труху с плеча.

Наша делегация приблизилась вплотную. Сивый и Васян молча встали по бокам, оттесняя снующих мимо рабочих.

— Господин Тарачков! — Голос Владимира Феофилактовича сорвался, прорезая цеховой шум. Директор шагнул к весам, не обращая внимания на летящую пыль. — Директор сиротского приюта князя Шаховского.

Фабрикант осекся, смерив нас тяжелым взглядом.

— Вы кто такие? Как сюда пролезли⁈ — гаркнул купец, надвигаясь на педагога. — Пошли вон с моей земли!

— Извольте выплатить жалованье за прошлые месяцы и нынешний! — Педагог ткнул пальцем в сторону кашляющих пацанов.

Тарачков расхохотался.

— Жалованье? Да эти оборвыши мне половину сырья своими культяпками перепортили! Уговор оформлялся с Мироном, с него и трясите. Ни гроша не получите! Вон отсюда, пока я сторожей с дубьем не кликнул!

Спорить с идиотом было бессмысленно. Оценив количество легковоспламеняющейся взвеси, пришлось сделать полшага назад.

— Спички есть? — крикнул я Рябому.

— Ну найдутся, — помедлил он.

— Так подожги! Только аккуратно!

Рябой шагнул вперед и неспешно сунул руку в карман штанов.

Достал коробок и чиркнул. Желтый язычок пламени ярко вспыхнул прямо посреди забитого пылью помещения.

Смех Тарачкова оборвался. Лицо дельца стремительно посерело.

Рябой равнодушно прикрыл огонек огромной ладонью, делая вид, что пытается прикурить папиросу. Пламя слегка качнулось. Купец попятился, вжимаясь спиной в деревянный столб весов.

Письмоводитель уловил момент. Почуяв страх жертвы, клерк преобразился. Вынырнув из-за плеча директора, законник с громким щелчком раскрыл кожаную папку.

— Нарушение пожарного устава от Городской думы, — монотонно завел чиновник, отчеканивая каждый параграф, как удар молотка. — Угроза уничтожения соседних строений. По совокупности это тянет на немедленное опечатывание цехов до прибытия пожарной инспекции.

Спичка в пальцах Рябого продолжала гореть.

— А дела бумажные они долгие, — добавил я, глядя на фабриканта. — Возвращаем долги, господин Тарачков?

Владелец судорожно замотал головой. Дрожащими пальцами рванул пуговицы на жилетке, выуживая из внутреннего кармана пухлый бумажник.

— Т-тут… ровно сто рублей, — просипел купец, торопливо отсчитывая ассигнации на деревянную платформу весов. — Забирайте своих щенков и уходите!

Владимир Феофилактович сгреб деньги. Развернувшись к приютским мальчишкам, педагог махнул рукой.

— Бросайте работу! И в приют! Живо!

Рябой одним коротким выдохом погасил пламя, отправляя спичку обратно в коробок.

Оказавшись за воротами хлопковой фабрики, Владимир Феофилактович тяжело привалился спиной к обледенелой кирпичной кладке. Директор жадно, со всхлипами глотал стылый уличный воздух, прочищая забитые трухой легкие.

Достав из-за пазухи сложенный вдвое лист, я развернул плотную бумагу. Рядом тяжело дышал письмоводитель, вытирая слезящиеся глаза грязным платком.

— Второй есть, — констатировал я. Окинул взглядом оставшиеся адреса. Выбор пал на самую крупную дичь в этом районе. — Идем дальше. Боровая, шестьдесят девять. Товарищество Богданова.

Рябой, вынырнув из подворотни, свистом тормознул две проезжающие мимо пролетки. Плюхнувшись на жесткое сиденье, я вынужден был запахнуть воротник пальто — ветер с Невы пробирал до костей.

Трехэтажный кирпичный корпус табачной империи Богданова подавлял своими масштабами. Из исполинских труб в свинцовое небо безостановочно валил густой, тяжелый дым. Над коваными чугунными воротами красовался гигантский золоченый вензель: «Поставщик Двора Его Императорского Величества».

Сперва путь лежал в контору. Парадное крыльцо встретило тишиной, теплом и натертым мастикой паркетом. Внутри за дубовыми барьерами скрипели перьями сытые клерки. Услышав требование позвать руководство, старший приказчик снисходительно хмыкнул, не отрываясь от гроссбуха:

— Управляющий на фабрике изволят находиться. Коли дело срочное — туда и ступайте.

Пришлось выйти во внутренний двор и толкнуть тяжелую, обитую железом дверь.

Гортань моментально облепило горечью. Желтовато-бурая табачная взвесь висела сплошным туманом, сквозь который тускло пробивался свет газовых рожков. Огромный зал гудел от сотен женских голосов и стука деревянных колодок. За длинными рядами столов работницы крошили листы и скручивали папиросные гильзы.

Директор стянул запотевшее пенсне, лихорадочно вытирая стекла рукавом. Сощурившись, он принялся вглядываться в человеческий муравейник.

— Вон там… — хрипло выдавил Владимир Феофилактович.

В самом конце ряда сгрудились наши двенадцать девчонок из приюта.

Не успели мы сделать и десятка шагов, как ритм работы за их столом сбился.

Тринадцатилетняя Настька судорожно глотнула отравленный воздух, закатила глаза и мешком осела на заплеванный пол. Соседки по скамье даже не попытались ей помочь — лишь боязливо вжали головы в плечи.

— Чего встали⁈ — разорвал гул зычный крик.

Из-за штабелей с картоном вынырнул плотный мужчина в дорогом суконном сюртуке в окружении двух мастеров. Подлетев к упавшей девочке, управляющий брезгливо пнул ее носком сапога.

— Опять бабья дурь! — гаркнул он. — Оттащите ее в коридор, пусть на сквозняке отлежится! Работайте!

Кровь хлынула в лицо Владимира Феофилактовича, заливая щеки багровым румянцем. Педагог рванулся вперед, грубо отшвырнув с пути замешкавшегося мастера.

— Дурь⁈ — Учитель навис над управляющим. Голос директора сорвался на вибрирующий от ненависти рев. — Вы здесь детей губите, мясник!

Фабрикант отшатнулся, однако растерянность мгновенно сменилась наглой усмешкой.

— Да ты кто таков, чтоб здесь на меня глотку драть? — оскалился он.

— Я директор сиротского приюта князя Шаховского! Под суд вас отдам! Всю городскую инспекцию сюда притащу!

Управляющий расхохотался, уперев руки в бока.

— Под суд? Меня⁈ Мы поставщики императорского двора! У нас такие покровители в министерствах сидят, что твоя инспекция на порог сунуться не посмеет. Кто вам поверит, оборванцам? Эй, охрана! Вышвырните их на мостовую!

Письмоводитель шагнул вперед и набрал в грудь воздуха.

Пришлось жестко перехватить его за локоть, останавливая.

Одного взгляда на самодовольную, напыщенную физиономию управляющего хватило сполна. Непробиваемый идиот. Этот глупец искренне верил в собственную неуязвимость. Начнешь давить — упрется рогом. Выбивать из него деньги здесь и сейчас — пустая трата времени.

— Уходим, — ровным тоном скомандовал я.

Владимир Феофилактович замер.

— Арсений… но как же долг?

— Забираем детей и уходим, — жестко отрезал я, отсекая любые возражения. — С идиотами сделок не ведут.

— Что… — протянул управляющий, а я даже глазом не моргнул. Но вот стоящие рядом мастера переглянулись и даже усмехнулись аккуратно.

Учитель сглотнул, бросил испепеляющий взгляд на фабриканта, но спорить не посмел. Наклонившись, педагог бережно поднял на руки бесчувственную Настьку. Девочки торопливо побросали работу и устремились к выходу, надевая теплую одежду.

Наша делегация покидала табачную империю без единого выбитого рубля, но и черт с ними.

Приведя на улице Настьку в себя, мы отправили их в приют, а сами двинулись дальше.

Развернув лист, я невольно прищурился из-за летящего с неба снега. Следующий адрес располагался в двух кварталах.

— Братья Жуковы. — Вместе со словами изо рта вырвалось облачко пара. — Мыловаренный и салотопенный заводы. Идем пешком.

Огромная территория завода Жуковых напоминала крепость. Высоченный забор из почерневшего кирпича скрывал внутренний двор, откуда непрерывно валил густой едкий пар. Возле распахнутых ворот толпились ломовые извозчики.

Мы втиснулись в узкий проход между телегами, уставленными деревянными бочками.

Ориентироваться здесь оказалось невозможно. Ни вывесок, ни указателей. Из приземистого здания справа доносилось шипение, перекрывающее голоса рабочих. Наша делегация двинулась на звук.

Стоило толкнуть тяжелую, разбухшую от влаги дверь, как гортань моментально обожгло. Зал представлял собой адскую кухню. Над огромными чугунными котлами поднимались клубы пара. Полуголые мужики в фартуках орудовали длинными шестами, перемешивая варево. Склизкий пол покрывал слой мыльной пены.

Никто не обратил на нас ни малейшего внимания. Пришлось перехватить за плечо пробегающего мимо мужика с пустым ведром.

— Где начальство⁈ — гаркнул ему прямо в ухо, перекрывая рев.

Работяга вытаращил на нас глаза, непонимающе моргнул и ткнул грязным пальцем в сторону возвышения в конце цеха. Там, за деревянной перегородкой, виднелся силуэт конторщика.

Двинувшись вдоль кипящих чанов, Владимир Феофилактович внезапно остановился. Вцепился в мой рукав, указывая в сторону.

Возле сточной канавы, счищая лопатками грязный налет с остывающих бочек, копошились трое наших мальчишек. Они работали без рукавиц. Их предплечья были желтыми. Едкая щелочь методично разъедала кожу.

Учитель рванулся к конторке, не разбирая дороги. Поскользнувшись на мыльной луже, директор чудом удержался на ногах, налетев грудью прямо на дощатую перегородку.

— Кто здесь управляет⁈ — взревел он, колотя по стойке.

Из-за конторки нехотя поднялся лысеющий мужчина с густыми бакенбардами. Делец брезгливо стряхнул невидимую пылинку с суконного рукава, оценивающе оглядывая нашу процессию.

— Чего глотку дерешь? — лениво процедил он, доставая из кармана серебряный портсигар. — Здесь частное производство. Благотворительность по пятницам выдаем. Проваливайте.

Владимир Феофилактович шагнул за перегородку, и указал рукой в сторону воспитанников.

— Это сироты из приюта Шаховского! — Учитель трясся от ярости. — Вы им жалованье не платите полгода! Они вон все в волдырях уже!

Мужчина скривился.

— Издержки ремесла, — хмыкнул он, отводя взгляд. — Не нравится — забирайте своих выродков. А денег не дам. Хозяева в Москве. Идите жалуйтесь хоть полицмейстеру.

Делец собирался отвернуться, но письмоводитель внезапно преградил ему путь. Почувствовав вкус крови, решил отыгрывать свою роль, да и я не мешал.

— Санитарная комиссия Городской думы постановила, — монотонно завел крючкотвор, чеканя каждое слово, — что имеет место нарушение норм содержания химических веществ. Угроза эпидемии. Завтра утром сюда нагрянет инспекция. Опечатают все.

Я выступил из тени, закрепляя эффект.

— Простой цехов обойдется дороже. А мы ведь дойдем и до полицмейстера, и выше, — ровный тон резал фабричный гул. — Расскажем покупателям, что элитное мыло варится вперемешку с детским гноем. Не видно там на коже, желтая она или гной. Решай, пока мы не вышли за ворота.

Управляющий набычился. Желваки заходили ходуном. Оценив риски, он вытащил из кармана огрызок карандаша и торопливо набросал цифры на клочке картона. Свистнув пробегающего мимо подручного, мужчина сунул ему записку.

— Бегом в контору! Скажи выдать по счету немедленно.

Вскоре запыхавшийся рабочий приволок холщовый мешочек. Фабрикант вытряхнул на доски ровную стопку ассигнаций вместе с горстью серебра.

Владимир Феофилактович сгреб деньги, глядя на начальника цеха.

— С этого дня жалованье воспитанникам станете выплачивать ежемесячно, — отчеканил директор, указывая тростью на застывших в стороне мальчишек. — И чтобы к котлам едким больше не ставили.

Мужчина лишь глухо зарычал, отворачиваясь к своим гроссбухам.

Получив деньги и выведя детей на улицу, команда начала работать как единый, безжалостный механизм. Страх перед фабрикантами исчез.

На Воронежской улице мы ворвались в ткацкую мануфактуру Кожевникова под оглушительный вой мюль-машин. Дети, и не только наши воспитанники, ползали прямо под ныряющими стальными гребнями. Письмоводитель, набравшийся наглости, бесцеремонно сгреб со стола надсмотрщика штрафные книги. Одного упоминания закона восемьдесят шестого года о незаконном присвоении штрафного капитала хватило, чтобы управляющий раскошелился в страхе перед жандармами. Даже спорить не пришлось.

На Разъезжей улице в лицо ударил стук печатных прессов. Возле касс со шрифтами суетились пацаны с въевшейся в кутикулы черной краской. Увидев эти испачканные свинцом ладони, я моментально вспомнил Грачика, харкающего черной слюной на чердаке. Ввалившись в контору прямо перед сдачей крупного тиража, мы пригрозили забрать наборщиков у Шмидта. Риск неустоек склонил его к выплатам, как и двадцать минут криков и споров. Долг отсчитывали прямо на крышке станка.

Цех по сигарам на Клинском проспекте сдался без единого удара. Дети крутили дорогие сигары, впитывая никотин через поры. Одно упоминание имени миллионщицы Морозовой и угроза пустить слух о сиротах, больных туберкулезом, заставили хозяина выгрести кассу до дна. Репутация стоила дороже.

Владимир Феофилактович лично распахнул тяжелые двери, пропуская на заснеженную улицу последнюю партию освобожденных девчонок. Кожаная папка в руках письмоводителя приятно оттягивала руку, однако праздновать окончательную победу не приходилось. В листе оставалась финальная, самая крупная цель.

Пролетка остановилась у монументальных кованых ворот на Лиговском проспекте. Чугунолитейный гигант Франца Сан-Галли подавлял своими масштабами, раскинувшись на целый квартал. На проходной дежурили крепкие, вышколенные охранники, под полами сюртуков которых отчетливо угадывались кобуры.

Миновав кордон, мы погрузилась в настоящий индустриальный ад.

Жар печей бил в лицо упругой волной. Воздух дрожал от раскаленного марева. Снопы ослепительных искр с шипением взлетали под самые своды, осыпаясь на почерневшие спины рабочих. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Среди этого пекла, сгибаясь под весом неподъемных корзин со шлаком, сновали щуплые фигурки подростков.

Хозяин местной империи заседал в Городской думе.

Здесь требовался совершенно иной инструмент.

Просторный кабинет управляющего на втором этаже нависал над цехами словно капитанский мостик, отсекая фабричный грохот двойными стеклами. Массивные дубовые панели, глубокие кожаные кресла, хрустальный графин на столе. Холеный господин в дорогом английском сюртуке брезгливо разглядывал нашу процессию, чувствуя за спиной колоссальную поддержку работодателя.

— Я сам, — шепнул мне директор и двинулся вперед, оставляя нас у порога, и заговорил пугающе ровным, тихим тоном, заставляя собеседника прислушиваться.

— Директор сиротского приюта князя Шаховского, — представился учитель. — Цель нашего визита предельно ясна. Удержанное жалованье за труд малолетних воспитанников.

Управленец снисходительно усмехнулся, откидываясь на спинку кресла.

— Уговор заключался с вашим предшественником. Господин Франц Карлович не несет ответственности за сбежавших казнокрадов. Ступайте в полицию.

— Оставьте эти сказки для квартальных надзирателей, — ледяным тоном перебил Владимир Феофилактович. Взгляд педагога из-под стекол пенсне буквально пригвоздил чиновника к месту. — Ваш хозяин — гласный Городской думы. Человек государственных масштабов. И вдруг такой досадный недосмотр. Десятки сирот гнут спины в пекле. Предположу, что учет смертности и увечий среди детей на вашем производстве поистине удручает.

— Вы меня что, пугать вздумали? — управляющий скривил губы. — Да Франц Карлович любого репортера в бараний рог скрутит. Пошли вон.

— О нет! Мы говорим о политических оппонентах в самой Думе. Представьте их восторг, когда им на стол лягут неопровержимые доказательства использования рабского детского труда. — Директор чуть склонил голову. Скандал выйдет на министерский уровень.

Усмешка сползла с лица холеного управленца. Политические стервятники действительно сожрут Сан-Галли с потрохами за подобный прокол.

— К чему лишние потрясения? — Владимир Феофилактович изящно развел руками, предлагая выход. — Мы видим абсолютно взаимовыгодный исход. Вы возвращаете удержанные средства. А попечительский совет в лице тайной советницы Адельсон публикует официальную благодарность. Учреждение благотворительной «именной стипендии завода Сан-Галли» для талантливых сирот. Да и было бы ради чего спорить. Не такие уж большие деньги для вас.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Управляющий долго сверлил взглядом невозмутимого педагога.

— Браво, идея действительно изящная и Францу Карловичу придется по вкусу. И не забудьте про благодарность. — Управляющий выдвинул ящик стола, доставая ключи от сейфа.

Десять минут — и вопрос был решен.

— Вы молодец Владимир Феофилактович, растете, не ожидал.

Директор выпрямил спину и смутился.

— Ну, должен же я не только учить, но и сам учиться, — тихо произнес он.

Студеный вечерний ветер ударил в лица, стоило покинуть раскаленную территорию завода Сан-Галли.

Владимир Феофилактович остановился и поправил съехавшее пенсне, глядя на завод.

— Мы выбили деньги, Арсений, — глухо произнес он. Взгляд педагога потемнел. — Но такая работа — это адский труд. Они недолго протянут. Это бойня. Все, что я сегодня видел. Я даже и предположить не мог.

Пришлось согласно кивнуть.

— Ради этого и запускаем свои мастерские, заберем тех, кто остался.

Учитель шагнул ближе, вцепившись напряженными пальцами в сукно моего пальто.

— А как же остальные⁈ — сорвался он, повышая голос. — Сотни, тысячи детей! Нужно писать в Городскую думу, в газеты! Поднимать общественность, требовать немедленного запрета детского труда!

Письмоводитель, опьяненный недавними юридическими победами, горячо поддержал порыв:

— Готов составлять прошения! Совершенно безвозмездно! Обосную каждую бумагу параграфами так, что ни один чиновник не отвертится!

Стоящие поодаль Васян с Сивым переглянулись. Рябой лишь криво осклабился, вытаскивая из кармана папиросу и пряча огонек спички в широких ладонях.

Шумно выдохнув облачко пара, пришлось осадить интеллигенцию.

— Помочь всем невозможно, Владимир Феофилактович. Кому вы собираетесь писать? Людям, которые этими же заводами и владеют?

Педагог открыл рот для возражения, но аргументы закончились, не начавшись.

— Предположим, чудо свершилось, — продолжил я, начав загибать пальцы. — Запретили детский труд. В столице проконтролировали. Знаете, что произойдет? Заводчики просто перенесут цеха в ближайшие поселки, куда ни один инспектор не сунется. Или подчинятся закону и выкинут детей на мостовую. Куда они пойдут?

Директор промолчал, растерянно моргая.

— Сдохнут от голода, — буднично ответил за него Рябой, выпуская дым.

— Именно, — короткий кивок в сторону бандита. — Пацаны пойдут резать кошельки. Девчонки станут продавать себя за кусок хлеба. Фабрика — это ад, но там они получают хоть копейку и не пухнут с голоду. Иной альтернативы для них ее не придумано.

Слова падали тяжело.

— Сил изменить это у нас нет. Бросим свои начинания, разобьем лоб о закрытые двери и потеряем все. Сначала нужно поднять приют. Показать, что можно жить иначе. Это уже станет победой.

Плечи интеллигента опустились. Запал праведного гнева потух.

— Вы, вероятно, правы, Арсений, — тихо произнес директор, разжимая пальцы на моем рукаве. — Как всегда, правы.

— Влияние и статус — дело наживное, — добавил я. — Обзаведемся реальным весом в обществе, тогда и посмотрим, чего и как. Не все сразу, Владимир Феофилактович. Пойдемте домой.

Владимир Феофилактович встрепенулся, возвращаясь к насущным делам. Забрав у законника пухлую папку с записями, директор полез в карман и, достав деньги, отсчитал оговоренный гонорар.

— Ваша оплата. Отработали на совесть. — Владимир Феофилактович протянул купюры переминающемуся от холода молодому мужчине.

Крючкотвор проворно сгреб ассигнации. Спрятав куш за пазуху, законник коротко кивнул и, семеня по насту, растворился в метели.

Очередь дошла до Рябого, он переминался рядом, надвинув картуз на самые брови. Я залез в карман, вытащил оттуда красную десятирублевую банкноту и шагнул к нему, протягивая. Широкая ладонь накрыла бумагу. Смяв червонец, громила сунул заработок в карман куртки. Изрытое шрамами лицо исказила усмешка.

— Занятно с тобой, Пришлый, — прогудел бандит. — Лучше, чем под Козырем ходить. Отродясь не думал в иисусики заделаться. Сирот спасать…

— Привыкай. Дела разные будут.

Рябой усмехнулся и, кивнув, зашагал к проспекту. На набережной остались свои. Васян выскочил на мостовую и пронзительным свистом тормознул извозчика. Розвальни скрипнули полозьями у тротуара. Рыжий здоровяк первым запрыгнул внутрь, утягивая за собой Сивого. Парни потеснились под пологом, освобождая место.

Владимир Феофилактович подошел к экипажу и ухватившись за облучок, тяжело подтянулся, рухнув на сиденье рядом с пацанами. Я занял место с краю и хлопнул по спинке:

— Трогай! К Шаховскому приюту!

Лошадь фыркнула, увлекая сани сквозь падающий снег. Полозья скрежетали по укатанному насту. Петербург жил своей привычной суетливой жизнью.

Васян толкнул локтем Сивого и начал делиться впечатлениями:

— Видал, как малявки у котлов корячатся? У меня и то спокойней было. Хоть воздухом дышал.

Сивый сурово кивнул, потирая бедро.

— Каторга как есть. За копейку шкуру снимают.

Владимир Феофилактович сидел молча, уставившись на парней. Он безостановочно теребил рукав, переваривая случившееся.

— Мелочь осталась, — глухо произнес директор, перекрывая скрип экипажа. — Лавочники, пара прачечных да бани. Туда сам схожу. Управлюсь.

Оценив непреклонность в голосе учителя, я согласно кивнул. Пусть тренируется.

— Как относитесь к театру? — Мой вопрос прозвучал резко.

Учитель вздрогнул. Пенсне съехало на кончик носа.

— К театру? Арсений, опомнитесь. Мы только что вытащили детей из преисподней, а вы заводите светские беседы…

— Именно поэтому, — перебил я собеседника, натягивая шарф повыше. — Нужно дать цель. Стимул вкалывать в наших мастерских. Средства теперь водятся, пора.

Педагог нахмурился, пытаясь уловить суть.

— Деньги будут делиться, как уже говорили, — продолжил я излагать. — Основная часть пойдет в кассу приюта. Остаток раскидаем на именные счета, надо открыть. Или в сейфе хранить. Кошельки сделать, подписать их и туда складывать. Выдадим на руки исключительно в день выпуска. Пусть понимают: работают на свое будущее. Соответственно, и озвучить это необходимо, чтобы знали и понимали, ради чего все. Что они не бессловесный скот, и у них есть будущее. Они люди!

Владимир Феофилактович задумался.

— Плюс грамоты, — добавил я весомый аргумент, загибая палец. — Раз в год десяти лучшим выписываем благодарность. С печатью и подписью. Пусть на стену вешают. Дай им бумагу — они в себя поверят, горы свернут.

— Но при чем здесь театр? — спросил интеллигент.

— Это тоже поощрение, — усмехнулся я. — Раз в три месяца выбираем тот же десяток лучших. По учебе и работе, дисциплине. И везем их на настоящий спектакль. Что они видели-то в своей жизни? Вот и увидят, как люди живут. Чем занимаются, к чему стремиться надо. Они жилы ради этого рвать будут. Учиться и пахать.

Владимир Феофилактович шумно выдохнул. Морщины на лице педагога разгладились, уступая место воодушевлению.

— Поразительно… — прошептал директор, забыв про мороз. — Изумительный подход! Воспитание через труд и приобщение к прекрасному! Вы предлагаете дать им надежду!

— Значит, договорились. — Заметив впереди знакомые очертания нужного перекрестка, я подвел итог: — В ближайшее время и организуем первый выезд. Заодно покажем, как преображаются сироты под нашим руководством.

«Да и моих пора выводить», — промелькнула в голове мысль.

Лошадь тяжело всхрапнула, останавливаясь у знакомой кованой ограды приюта. Завихрения снега тут же принялись заметать глубокие следы от полозьев. Васян спрыгнул и глухо крякнул, разминая затекшие ноги. Следом выбрался Сивый. Подав руку, помог спуститься Владимиру Феофилактовичу. Педагог грузно ступил на брусчатку, глубже пряча подбородок в поднятый воротник.

Рыжий здоровяк подошел вплотную к калитке, смахнул рукавом налипшую изморозь и трижды ударил по забору. Ждать на пронизывающем ветру долго не пришлось. По ту сторону захрустел снег, звякнул металл. Тяжелая створка открылась. На пороге вырос Ипатыч. Он накинул овчинный тулуп прямо поверх исподнего.

— Вернулись господа хорошие, — хмыкнул он, зябко переступая в подшитых валенках.

Коротко кивнув, мы шагнули во внутренний двор. Ипатыч с лязгом задвинул тяжелый засов. Владимир Феофилактович, шаркая ботинками по насту, молча направился к крыльцу.

Васян размял затекшие плечи, собираясь нырнуть в тепло.

— Старку перевезти не забыл? — окликнул я здоровяка.

— Да помню я, — отмахнулся он, натягивая картуз. — Сейчас еще Упыря со Спицей выдерну, и сгоняем за лудильщиком. До ночи управимся.

Рыжий рванул в приют, утягивая за собой Сивого.

Оставшись в одиночестве посреди заснеженного двора, я прикинул дальнейшие планы.

Можно было просто пойти отдохнуть, но как-то не хотелось, да и об обещанных шахматах вспомнил, а еще саквояж надо.

Выйдя за ворота, я вновь окунулся в суету. Мороз крепчал. Прохожие кутались в поднятые воротники, из-под копыт ломовых лошадей летела грязная крошка, а на перекрестках вызванивали вагоны конки.

Подойдя к румяному торговцу горячим сбитнем, я выудил из кармана пятачок. Монета перекочевала в пухлую ладонь.

— Найдется в округе мастерская, где дорожным товаром торгуют? — поинтересовался я, пряча руки глубже в карманы пальто. — Только чтоб на совесть шили, крепко.

Мужик спрятал медяк, осклабившись в густую бороду.

— Коли хорошее — это к швейцарцу Бехли ступайте! На Невском его хоромы, мимо не пройдете. Завсегда первый сорт. Ну а коли совсем простое, то на Апрашку можно или на Сенной, но там совсем дрянь. Любой ванька вмиг домчит.

Поймав ваньку, я отправился на Невский. Полчаса — и добрался.

Стеклянная дверь магазина Бехли отворилась с мелодичным звоном. Дубовые стеллажи тянулись вдоль стен, предлагая покупателям сотни чемоданов, портфелей и баулов. Каждое изделие щеголяло безупречной строчкой. От обилия фасонов рябило в глазах.

Навстречу вынырнул приказчик с напомаженным пробором. Взгляд служащего профессионально скользнул по мне. Мужчина вежливо склонил голову, однако в уголках губ затаилась снисходительная усмешка.

— Чего изволите-с, молодой человек? Тятенька за покупкой прислал? Смотрите, заругает батюшка за такие траты.

Вместо ответа я оперся ладонями о полированную стойку, внимательно изучая витрину.

— Сумка требуется. Дорожная, — ровным тоном очертил я задачу. — В ваших фасонах не разбираюсь. Покажи, что есть крепкого. Чтобы форму держала намертво и замки надежные.

Снисходительность с лица приказчика никуда не делась. Он неспешно подошел к ближней полке, сняв брезентовый баул, обшитый по углам грубой кожей.

— Пожалуйте. Пять рублей-с. Для мелких служащих и студентов вещь самая подходящая.

Проведя пальцами по ткани, я надавил на бок. Стенка легко промялась. Защелки клацнули неубедительно.

— Хлипко, — забраковал я товар, отодвигая баул. — Порвется. Давай прочнее.

Клерк вздохнул, всем видом демонстрируя утомление от капризного мальчишки. Шагнув к застекленному шкафу и достав оттуда саквояж, водрузил на прилавок изделие темно-зеленого цвета с рельефным тиснением. Латунные заклепки блестели под светом газовых рожков.

— Извольте-с. Сорок рублей. Выделка под крокодила, внутри — настоящий марокен. Вещь аристократическая.

Откинув крышку, я заглянул внутрь. Алый сафьян резал глаз.

— Слишком сверкает, — усмехнулся я в ответ. — Мне не форсить. Мне тяжести носить. Чтобы вместительно и без лишнего блеска.

Тут служащий завис, растерянно моргая. Окинув меня более внимательным взглядом, мужчина задумчиво потер подбородок.

— Вместительно… Разве что… Докторский фасон.

Метнувшись в глубь зала, приказчик вынес на свет массивный черный саквояж. Никаких украшений.

— Стальной каркас. — Голос продавца зазвучал с искренним уважением к собственному товару. Продавец с силой постучал костяшками по тугому боку. — А главное, рамочный фермуар-с.

Щелкнув стальным замком, служащий потянул края в стороны. Горловина разошлась, зафиксировавшись.

Заглянув внутрь, я оценил плотную тканевую подкладку и обилие ремешков. Конструкция поражала надежностью. Места навалом. Варя легко распорет днище и вошьет двойное дно. Металлическая рама не даст баулу просесть под весом золота.

— Отлично, — искренне похвалил я работу, захлопывая створки. Замок клацнул. — Сколько?

— Пятнадцать рублей-с.

Достав из-за пазухи деньги, я отсчитал нужную сумму и положил на прилавок. Спесь с лица приказчика окончательно слетела.

— Упаковывать не надо, так заберу, — бросил я, подхватывая саквояж за прочную рукоять. — Подскажешь, где шахматы приличные сыскать?

Служащий озадаченно нахмурился, перебирая варианты.

— Шахматы-с… В Пассаже лавки имеются. На Апраксином дворе кустари режут, но качество там бросовое, не поручусь. — Он вдруг щелкнул пальцами. — Ступайте в Гостиный двор! Зеркальная линия. Игрушечная империя купца Дойникова. Уж там выбор первейший, точно видел.

Дальнейший маршрут повел к торговому сердцу столицы. Впереди вырастал исполинский многоугольник Большого Гостиного двора, раскинувшийся на целый городской квартал. Фасад ослеплял вычурной лепниной, а над центральной колоннадой нависал массивный декоративный купол. На углах здания с сухим электрическим треском разгорались свечи Яблочкова. Ослепительно белое сияние заливало заснеженную брусчатку, безжалостно поглощая тусклые пятна газовых рожков.

Стоило нырнуть внутрь, как по ушам ударил человеческий гомон. Внутри бесконечной двухъярусной галереи шли в разные стороны ряды магазинов. Каменные своды многократно усиливали каждый звук. По плитам фланировала самая пестрая публика. Дамы в собольих манто приценивались к лионским шелкам за огромными витринами. Рядом проталкивались гвардейские офицеры, семенили чиновники с портфелями и жались к массивным колоннам закутанные в пуховые платки крестьянки.

Жестко оттерев плечом очередного цепкого зазывалу, я свернул на Зеркальную линию и пошел по ней, крутя головой. Наконец показалась игрушечная империю купца Дойникова, она сверкала бесконечными рядами фарфоровых кукол и батальонами оловянных солдат. Приблизившись к прилавку, за которым хлопотал седой служащий в нарукавниках, я опустил саквояж на пол.

— Шахматы требуются. Десять гарнитуров.

Старик мгновенно оживился, поправляя очки на переносице:

— О! Нынче вся столица играет, господина Чигорина перед матчем поддерживает! Вам, верно, британский фасон угоден?

На зеленое сукно легла увесистая коробка красного дерева. Внутри идеальным строем покоились шикарно выточенные фигуры.

— Подлинный «Стаунтон», — с придыханием произнес продавец. — Самшит и эбен. В основании впаян свинец для веса, снизу бильярдная суконка подбита. Двадцать рублей за комплект-с!

Подцепив пальцами черного слона, я взвесил фигуру на ладони. Сломать или разбить такой гарнитур в приюте смогут за пару дней, а то и вовсе утащат на толкучку.

— Замечательная работа, — обрезал я купеческий полет. — Но мне не в генеральский кабинет. Требуется в сиротский приют. Чтобы мальчишки играли, роняли и не жалели. Покажите товар проще. Деревянные, без свинца и затейливой резьбы.

Служащий разочарованно вздохнул, убирая шедевр под прилавок. Нырнув к нижним полкам, старик выудил стопку картонных коробок. Внутри теснились гладкие точеные пешки. Дешево и надежно.

— Рубль двадцать за набор, — сухо отчеканил клерк, потеряв половину энтузиазма.

— Беру десять. Одну заберу сейчас, — запихнув картонку прямо в открытый зев саквояжа, я отсчитал двенадцать рублей мелочью, добавив сверху рубль. — Остальные доставьте в сиротский приют Шаховского.

— Привезем в лучшем виде! — мгновенно вернув почтительность, старик проворно смахнул деньги.

Подхватив потяжелевший баул, я зашагал обратно под своды аркад. Спешить на пронизывающий ветер не хотелось, и я неторопливо пошел вдоль нескончаемых торговых линий.

Взгляд цеплял детали, невидимые для обычной публики. Вот за витриной скучает приказчик — товар у него разложен густо, но бестолково, бери и беги. А вот здесь, у скобяных рядов, хозяин хваткий: замки, петли и инструмент выставлены так, что глаз радуется. Мелькнула мысль прикупить хороших тисков для дяди Осипа, но решил оставить на потом. Проходя мимо мануфактур, я лишь мотал на ус и приценивался: сколько просят за аршин аглицкого сукна, почем отдают юфть и хром.

Шум Гостиного двора давил на уши: крики зазывал, звон меди, шелест тяжелых дамских юбок. Огромное чрево рынка переваривало сотни тысяч рублей ежедневно.

Вынырнув из-под каменных сводов на проспект, я тут же получил ледяную пощечину от ветра.

— Эй, отец! К Шаховскому! — крикнул я, махнув рукой проезжавшему ваньке на облезлых розвальнях.

Забросив саквояж в ноги, я запрыгнул на жесткое сиденье. Лошаденка дернула, и полозья с гулким скрежетом врезались в снежный наст, увозя меня прочь от торговой суеты.

Добравшись до приюта, я спрыгнул с саней и глухо ударил сапогом в ворота:

— Эй, открывай!

С той стороны захрустел снег, звякнул засов, и Спица торопливо распахнул передо мной калитку.

Во дворе царила суета. Подвода Васяна застыла у распахнутых дверей. Вокруг прямо на снегу громоздились узлы с пожитками, деревянные ящики, мотки медной проволоки, тяжелые тиски и закопченные паяльники.

Сам Старка восседал на своей тележке посреди двора, зорко контролируя разгрузку.

— Здорово, батя! — окликнул я, подходя ближе. — Как добрались? Не растрясло по ухабам?

— Не рассыпался, — проворчал лудильщик, смахивая иней с густой бороды. И тут же рявкнул на сгибающегося под тяжестью Трофима: — Куды прешь кислоту, орясина⁈ Это в мастерскую неси! А тюфяк и сундук мой волоките в комнату. Да аккуратнее, не дрова грузите!

Раздав указания, Старка уперся мозолистыми руками в снег и рванул на тележке вперед, намереваясь штурмовать обледенелые ступени самостоятельно. Тележка угрожающе скрипнула и скользнула на первом же уступе.

Васян и Сивый, не сговариваясь, подскочили с двух сторон и намертво вцепились в деревянные борта.

— А ну пусти! — тут же взвился ветеран, яростно отбиваясь от помощников. — Руки убрали, стервецы! Я вам что, куль с отрубями, чтоб меня на горбу тягать⁈

Но парни, не обращая внимания на ругань, слаженно рванули тележку вверх. Они аккуратно затащили брыкающегося лудильщика на крыльцо, а затем внесли в приют.

В просторном вестибюле нас уже ждали. Владимир Феофилактович нервно потирал руки, а позади директора переминался Ипатыч. В дверях коридора столпилась мелюзга — пацаны во все глаза разглядывали безногого мужика и перешептывались.

— Чего вылупились, щенята⁈ — гаркнул лудильщик на зрителей. — А ну, брысь по норам!

Детвора прыснула в стороны. Я выступил вперед.

— Владимир Феофилактович, Ипатыч, знакомьтесь, — указал я на ветерана. — Это дядя Осип. Наш новый главный мастер и наставник.

— Приятно познакомится, добро пожаловать в приют. Комнату для вас мы уже подготовили. — И директор учтиво кивнул, а Ипатыч уважительно снял шапку перед старым солдатом.

— Трофим, бери вещи, — скомандовал я. — Ипатыч, показывай комнату.

Дворник закивал и повел процессию по коридору первого этажа. Оказавшись в выделенном помещении, Старка крутнул колесики тележки, придирчиво осматривая кровать и саму комнату. Убедившись, что Трофим благополучно опустил сундук в угол, мастер удовлетворенно хмыкнул.

— Жить можно, — скупо одобрил он. — А теперь мастерскую давай.

И Ипатьич повел нас к подвалу.

— Вот там будет ваша мастерская, а после построим во дворе отдельно, — неуверенно произнес Владимир Феофилактович.

— Хочу поглядеть, что за хоромы вы мне под работу выделили, — проскрипел Старка, недовольно косясь на ступени.

Спуск давался большой кровью. Каменные ступени были крутыми. Васян и вытянувшийся Сивый с двух сторон ухватили инвалидную тележку. Старка намертво вцепился узловатыми пальцами в ее деревянные борта.

— Руки-крюки! — снова рыкнул мастер, пытаясь скрыть за агрессией собственную уязвленную гордость. — Осторожней неси, не казенное!

Васян и Сивый, кряхтя от натуги, наконец опустил тележку на пол подвала. Осип раздраженно отмахнулся от предложенной помощи, резким толчком кулаков поехал вперед. Инвалид окинул хмурым взглядом сводчатое помещение, задержавшись на лаборатории гальваники.

— Темно. Сыро, — вынес суровый вердикт ветеран, презрительно сплюнув в угол. — Как тут работать?

— Скат Ипатыч завтра же сколотит, — произнес я ровным, спокойным тоном. — Канат кинем. Будешь сам на руках подниматься и спускаться, ничья помощь не понадобится. Киросинки поставим, будет светлее. Печка вон есть, — кивнул я. — Можем еще и ирландку поставить.

Осип перестал хмуриться. Перспектива вернуть независимость передвижения явно пришлась старику по душе. Взгляд ветерана ощутимо потеплел.

— Это дело, — буркнул солдат, потирая грудь. — А то таскают, словно мешок. Чего ради меня вообще сюда приволок?

— Не ворчи, будешь у нас главным мастером. Наставником. Научишь мелюзгу инструмент в руках держать. Паять. Все условия. И плата будет как наставнику, и доля половинная. Будок еще наставим.

Старка задумчиво поглаживал густую бороду.

— Ну, лудить научу, посуду править. Да токарный станочек бы еще раздобыть небольшой.

— Найдем, — подтвердил я готовность.

В подвал заглянул Ипатыч.

— Арсений! Там из Гостиного двора служка пожаловал! Коробки какие-то привез!

— Осваивайся, батя, никто не торопит, — произнес я и направился по ступеням вверх. В вестибюле приюта топтался замерзший посыльный, переминаясь возле высокой стопки картонок. Из коридора навстречу вышел Владимир Феофилактович.

Отсчитав посыльному пару копеек за доставку, я выпроводил курьера за дверь и, подхватив две верхние коробки, сунул их прямо в руки педагогу.

— Принимайте инвентарь, Владимир Феофилактович.

Учитель сдвинул крышку. На дне лежали гладкие деревянные фигуры.

— Девять гарнитуров, — пояснил я, кивнув на оставшуюся стопку. — Как договаривались. Отдельный класс под это выделите да учите.

Оставив озадаченного педагога, я двинулся по коридору. Желудок требовательно заурчал, напоминая, что за всей этой беготней маковой росинки во рту не было, а тело по-прежнему знобило.

На кухне все дышало плотным печным жаром. Даша, утирая раскрасневшееся лицо краем передника, молча поставила передо мной миску похлебки, кружку с морсом и свернутый бумажный пакетик. Опустошив миску, я со стуком опустил деревянную ложку на стол. А следом взялся за лекарство, горький хинин привычно обжег язык, но спасительная клюквенная кислятина быстро смыла его привкус.

Кивнув Даше в знак благодарности, я вышел обратно в коридор. Прежде чем подниматься к своим, решил еще раз глянуть Старку.

Я толкнул дверь выделенной каморки. Дядя Осип перебрался с тележки на койку.

— Как обустроился, батя? — спросил я, переступая порог. — Не дует от окна?

— Жить можно, — прокряхтел ветеран. — Завтра чтобы сколотили, как рядились. И пацанов присылай, начнем обустройство.

— Добро. Отдыхай.

Притворив за собой дверь, я направился к кладовке, а там и на чердак.

Под крышей царила духота от раскаленной печки. Парни расслабленно валялись на топчанах. Бяшка, тут же подскочил навстречу.

— Сыскал троих девок для лавки! — он потер ладони. — Бойкие, зубастые. За работу немного просят.

— Погодь. Чужих с улицы набрать всегда успеем. Завтра идешь к Владимиру Феофилактовичу. Попробуете кому из наших место за прилавком предложить. И только если найдется, позовешь своих торговок. Усек?

Бяшка почесал затылок и коротко кивнул.

Усевшись у печки, я вытащил из саквояжа картонную коробку. Стая мгновенно оживилась. Яська протиснулся в самый центр, ужом проскользнув между ног.

— Кости! — восторженно прокартавил мелкий, потирая руки. — Сейтяс на медяки пелекинемся!

Сбросив крышку, я высыпал на дощатый пол горсть гладких точеных фигурок. Радостный гул мгновенно оборвался. Васян озадаченно взъерошил шевелюру.

— Деревяшки какие-то…

— Кости — удел портовых грузчиков. — Развернув складную клеточную доску, я принялся расставлять войско. — Эта забава именуется шахматами. Умные люди называют ее игрой королей. Я как-то говорил о ней.

Указав на выстроенные шеренги, начал:

— Вот это поле игровое. Вот этот с крестом король. Ходит еле-еле, шаг за шагом. Бережет солидность. Но, если его прижмут, партии конец.

Упырь с сомнением огладил крайнюю пешку несгибающимися жесткими пальцами.

— А эти мелкие?

— Пехота, пешки. Прут исключительно вперед. Назад шагу нет. Их задача — принять удар и расчистить путь.

— Залко мелких-то, — шмыгнул носом Яська.

— А вот эта фигура повыше — ферзь, — продолжил я расстановку. — Самый лютый боец, лупит через всю доску во все стороны. Вот кони. Прыгают через головы, буквой Г ходят, вот так. — И я показал.

Кот пододвинулся вплотную, не сводя цепкого взгляда с расчерченных клеток.

— Значит, тут фарт не решает? — щурясь, уточнил он. — Скучновато. Тузов в рукаве не спрячешь.

— На голову упор. Учит думать на три шага вперед. Требуется видеть доску целиком, а не одну клетку перед носом. В эту игру режутся полководцы и министры. Она учит стратегии.

— Я буду кололем! — Яська схватил белого короля и гордо выпятил грудь. — Всех полезу!

Снизу донесся гулкий удар колокола, созывая на вечернюю молитву.

Народ нехотя начал подниматься и потянулся к лестнице.

— В Москву? — вскинулась Анна Францевна. Глаза опекунши сузились. — Вы с ума сошли?

Она резко подалась вперед.

— Бумаги на вас еще не готовы! Официально вы все еще сирота под временным надзором. Это глупый риск!

Просто спор — это путь к провалу. Я опустил лицо в пол и шмыгнул.

— Знаю, матушка, — сипло отозвался я. — Все знаю. — И тяжело вздохнул, а потом продолжил: — Но сна нет. Перед глазами — погост. Холодная земля, покосившийся крест. Без присмотра остался. Сирота я, матушка, но долг сыновний на мне висит. По-христиански это, перед Господом. Отец Орнатский благословил на добрые дела, а как душу успокоить, если мать там лежит не помянутая?

Пальцы крепче вжались в штаны, костяшки побелели.

— Бумаги-то выправятся. А там — тихо съезжу, крест поправлю и назад. Чтобы перед новой жизнью грех на душу не брать. Честное слово даю — сберегу себя.

Анна Францевна замерла. Тонкие пальцы затеребили кружевную манжету.

В библиотеке повисла тишина. Слышалось только размеренное тиканье напольных часов.

— Я подумаю, — наконец сухо обронила хозяйка, отворачиваясь к заиндевевшему окну. — Ступай.

— Спасибо, матушка, — послушно пробормотал я в ответ.

Поднявшись со стула, отвесил низкий поклон, точь-в-точь по канонам мсье Дюбуа, и направился к выходу.

Тяжелая дубовая створка бесшумно закрылась за спиной. В коридоре особняка дышалось легче.

Удочка закинута. Самое сложное препятствие пройдено без криков и штурма. Отказа не было.

В вестибюле Степан помог мне надеть пальто, и я наконец вышел на улицу, с удовольствием вдыхая морозный воздух. Плечи с хрустом расправились.

Над Петербургом стремительно сгущались сумерки. Вдоль заснеженных тротуаров один за другим вспыхивали газовые фонари, выхватывая из полумрака тусклыми желтыми пятнами силуэты прохожих. Свистнув извозчика, я запрыгнул на жесткое сиденье пролетки.

— На Апрашку. К доходному дому Барянова.

Полозья с сухим скрипом врезались в наст. Город замелькал кирпичными фасадами.

Добравшись до нужного доходного дома, я спрыгнул на брусчатку, расплатившись, двинулся к входу в подвал. Толкнул деревянную дверь, в нос тут же ударил ядреный дух мокрой извести. Под низкими сводами стоял плотный гул, перекрываемый отборным матом рабочих.

Стройка кипела. Мужики с остервенением месили серую массу и тягали тяжелые деревянные бадьи. Земляной пол уже почти полностью скрылся под ровным слоем деревянных полов. В стороне артель плотников сгрузила просмоленные доски и примерялась к кирпичным стенам.

Навстречу из полумрака вынырнул Митрич. Лицо старика блестело от пота, рукава рубахи были закатаны по локоть. Следом семенил Грачик, намертво вцепившийся побелевшими пальцами в толстую конторскую книгу.

— Здравствуй, Пришлый, вовремя ты, — выдохнул Митрич, утирая лоб. — Денег надо. Как сквозь пальцы текут. И подсчитали мы тут. В общем, как и просил.

Грачик нервно сглотнул, судорожно закивав.

— Выкладывай, — глянул я на Митрича.

— Холод собачий, — начал рубить правду-матку он. — Простыми буржуйками тут не прогреть, вымерзнем. Надо ставить две массивные печи в зал, а на кухню — чугунную плиту. Одна печь в четыреста двадцать целковых встанет. Считай, под тысячу только на тепло спустим.

Старик перевел дух и ткнул пальцем в сторону будущей обеденной зоны.

— А дальше — мебель. Что заказывать будем? Ежели дубовые скамьи сколотить да намертво к полу прибить, не перевернут. Но на такое убранство, сам понимаешь, кто пойдет. Если венские стулья да нормальные столы ставить — публика чище пойдет, рублем богаче, но хлипко это. Разнесут, коли случится чего.

Митрич загнул еще один палец.

— Опять же, сердце трактира. Самовар нужен жаровой, ведерный. Тульской работы, воронцовский или баташевский. Тарелки, ложки. Еще три сотни сверху вынь да положь.

Тут подал голос Грачик:

— И это только железо с деревом, Сеня… С бумагами ад сущий. Домовладелец добро дал, свидетельство от полиции о благонадежности выправили. Трактирный сбор ведь не казна назначает, а депутаты. Они такие суммы новичкам вписывают, чтобы сразу задушить. Платить авансом, дважды в год. На день просрочим — полиция двери сургучом опечатает.

Парень судорожно вздохнул, перелистывая страницу.

— А надзор? Околоточные каждый день пастись будут, корчемную левую водку вынюхивать. Доктора требуют известкой все белить от черной плесени да за очистку помойных ям домовладельцу доплачивать.

Митрич мрачно кивнул, подтверждая слова пацана, и добил:

— Пахать тут по шестнадцать часов придется. Буфетчик за стойку нужен кристально честный да повар старший, чтоб готовил на совесть. Им обоим оклады по тридцать рублей класть придется. Половых из ярославских парней наберем, в белых рубахах навыпуск. Им платить не надо, с чаевых прокормятся, но глаз да глаз за стервецами нужен. А народец кухонный прямо тут, на столах, на ночь укладывать будем, чтоб на жилье не тратиться.

Выслушав это, я хмыкнул.

— Дешевая рыгаловка нам не нужна, — жестко обрубил сомнения, глядя прямо в глаза Митричу. — Но и во фраках здесь никто сидеть не будет. Заведение станет крепким середняком. Для приказчиков, мастеровых с хорошим заработком, конторщиков.

Шагнув в дальний угол, где плотники свалили горбыль, указал на кирпичную стену.

— Столы берем дубовые, тяжелые, но к полу не бьем, укроем скатерками, стулья венские тоже можно. А вон там надо сколотить деревянный помост. Сцену, — махнул я рукой в угол.

Митрич озадаченно нахмурился.

— Музыкантов наймем или местных талантов пустим. Народ любит, когда душа разворачивается. За хорошую песню приказчик лишний штоф закажет и чаевых половому не пожалеет. Это станет магнитом для публики с деньгами.

— Затея верная, — почесал затылок старый контрабандист. — Да только дорого все.

Рука нырнула за пазуху во внутренний карман пальто. Ухватив увесистую пачку ассигнаций — остаток от Паланто, около семисот шестидесяти рублей, — вытащил деньги на свет и с силой впечатал их в грудь Митричу.

— Строй печи, заказывай воронцовский самовар и бей сцену. Чтобы все по уму было. Я еще принесу. А насчет работников не беспокойся. Уж найдем, не переживай, и условия получше дадим. Да и все остальное решим. Сбор заплатим, а приставу немного денег занесем, и не будет тут ни околоточных, ни врачей.

Старик крякнул, судорожно перехватывая пачку. Грачик недоверчиво покачал головой.

Напряжение спало мгновенно.

— Ты, главное, верно все считай, — бросил я Грачику.

Митрич, спрятав деньги в бездонный карман куртки, достал кисет. Чиркнула спичка, осветив морщинистое лицо. Старик глубоко затянулся ядреной махоркой, выпустив сизое облачко дыма.

Вместе мы неспешно двинулись вдоль кирпичной кладки, осматривая готовящиеся ниши. Плотники мастерски оставляли глухие пустоты за деревянными панелями. Комар носа не подточит.

— Со знакомцем одним давеча пересекался, — негромко произнес Митрич. Голос старого речного волка зазвучал по-деловому глухо. — У Варшавского вокзала, где тупиковая ветка в аккурат к Обводному каналу спускается, казенные пакгаузы стоят. Разное туда грузят, суета днем постоянная. Так вот, в третьем складе, что от воды, партию крупную заперли, — продолжил Митрич. — Сукно. Первый сорт. Знакомец божится, что товар там еще дней пять — семь лежать будет, пока купцы бумаги выправляют. Десятку ему за то накинул. Дорого, но что уж тут поделать.

— Охрана? — коротко спросил я.

— Имеется. Сторожа серьезные, с ружьями ходят. Собаки вдоль заборов бегают. В лоб соваться не стоит. — Митрич криво усмехнулся. — Но лежат тюки кучно. И канал в двух шагах, лед сейчас крепкий, подобраться можно тихо. Если с умом подойти…

— Спасибо, Митрич, — кивнул я. — Эй, Грачик, я в приют. Ты со мной? — обернулся я.

— Не, Сень, я еще тут побуду, — замотал он головой.

Оставив Митрича с Грачиком, я выбрался из подвала на улицу.

Взмахом руки тормознул проезжающего мимо ваньку на облезлых розвальнях. Запрыгнув на жесткое сиденье, бросил:

— К Шаховскому приюту.

Лошаденка тяжело зацокала копытами по обледенелой брусчатке. Полозья с визгом резали снежный наст.

Экипаж свернул в нужный переулок и заскрипел полозьями, останавливаясь у высокой чугунной ограды. Отсчитав извозчику мелочь, я спрыгнул на хрустящий снег.

У калитки пришлось переминаться с ноги на ногу.

Спустя долгую минуту двери приюта открылись и оттуда выскочил дежурный. Скрежетнул железный засов, калитка с натужным скрипом подалась внутрь.

— Проходи, Сеня. Холодина-то какая, — шмыгнул он носом, отступая в сторону.

Кивнув, я зашел в приют. Стягивая шапку и расстегивая пальто, замер возле входа в подвал, откуда доносились голоса, и повернул туда.

Спуск в подвал по свежим сосновым плахам дался легко. Ноги упруго держали вес. Ипатыч сработал на совесть — скат получился широким, прочным.

Внизу уже поставили печурку, которая разгоняла подвальную сырость.

— Куда лапу тянешь, олух⁈ — послышался раскатистый рык Старки. — Это олово, а не шпиатр! Размажешь по меди — котел испортишь!

Безногий ветеран восседал на своей деревянной тележке прямо у верстака, яростно размахивая закопченным паяльником перед носом у вжавшего голову в плечи мальчишки из мелюзги. Рядом пыхтел Трофим. Широкие ладони здоровяка бережно сжимали прохудившийся медный кофейник. Рядом громоздилась целая гора утвари: мятые тазы, щербатые кастрюли, позеленевшие от времени сотейники.

Заметив меня, Трофим вытер лоб засаленным рукавом и расплылся в улыбке.

— Сеня, глянь! Нанесли-то сколько! — басовито похвастался он, указывая на груду лома. — Только… — Парень помрачнел, и желваки на его круглой физиономии заходили ходуном. — Наколоть нас вмиг попытались. Хитники рыночные сунулись, думали, малец сидит, можно обвести вокруг пальца. Притащили корыто дырявое, изнутри салом замазанное, чтоб течь скрыть, и давай три гривны требовать за чистое железо.

— И ты что? — спросил, подходя ближе и взвешивая на ладони оловянную чушку.

— А ничего, — осклабился Трофим, продемонстрировав кулак-гирю. — Вспомнил, как ты, ну… это самое. Плечи развернул да пообещал корыто это ему на уши натянуть. Забрали жестянку свою и утекли. А нормальные люди несут, не обижают. Я вот вникаю… Старка учит, как шов ровно класть, чтоб не текло.

Дядя Осип крутанул колеса тележки, подкатывая ближе. Лицо лудильщика из-за бороды казалось хмурым, но в глубине колючих глаз читалось удовлетворение.

— Непривычно и неудобно, — проворчал ветеран, сплюнув в угол. — Семь потов сойдет, пока сюда доберешься. А в будке-то все рядом, все под рукой. Ладно, жить можно. Глядишь, через неделю чего и доверить можно будет.

— Вот видишь, Старка, — улыбнулся я. — Как все складывается, а ты ехать не хотел. Спасибо.

— Да было б за что, — смутился немного Старка.

Дальнейший разговор прервал сдавленный смешок со стороны лестницы. Из полумрака высунулась вихрастая голова Упыря, а за его спиной ухмылялся Кот. Парни переглянулись, явно что-то задумывая.

— Сеня, ты бы к девчонкам в швейную заглянул, — выдал Упырь, толкнув локтем приятеля.

— Чего я там не видел? — повернулся я к ним, пряча руки в карманы пальто.

Кот заговорщицки подался вперед:

— Иди-иди. Увидишь — упадешь.

Подозрительное веселье заставило нахмуриться. Оставив лудильщиков возиться с инструментом, я направился к выходу из подвала. Интуиция молчала.

Но стоило только толкнуть дверь швейной мастерской, я замер.

Помещение было не узнать. На длинных столах, выстроившись ровным строем, натужно и ритмично гудели десять новеньких машинок «Зингер». Тяжелые чугунные колеса мелькали спицами, иголки со стрекотом вгрызались в ткань. Кругом, едва ли не до самого потолка, громоздились плотные, тяжелые рулоны сукна.

Варя крутилась в самом центре этого богатства.

— А ведь боялась, — прозвучало вместо приветствия. Мне с трудом удалось прислониться плечом к косяку, наблюдая за суетой. — Идти сюда не хотела.

Девушка вздрогнула, обернулась и облегченно выдохнула.

— Сеня!.. Да разве ж я знала, что так повернется? — Варя подошла ближе, бережно погладив рукой край ближайшего рулона. — Сукно-то какое, глянь. Плотное, ворс к ворсу. Из такого кроить — чистое золото. Девчонки пальцы бить не будут. Из этих запасов мы и пиджаков настрочим, и пальто, таких брюк выдадим, что все обзавидуются.

Проведя ладонью по тугому борту мануфактуры, пришлось согласно кивнуть. Не пожалела Морозова денег.

— Варя. Я саквояж взял. Принесу тебе на переделку, как и говорили.

— Неси, — просто пожала она плечами.

— Вот и ладненько.

Взгляд снова скользнул по высящимся рулонам, но оно, как и деньги, имеет свойство заканчиваться, а запас карман не тянет. А потом, как деньги пойдут, можно будет и закупать.

К тому же парни заскучали. Кони мои ретивые.

Живот заурчал, напоминая, что я с утра ничего не ел.

Кивнув Варе, я направился на кухню. Где девчата прибирались да Бяшка ковырялся в миске с задумчивым видом.

— Вечера доброго, хозяюшки, — улыбнулся я им, и девчата захихикали.

Даша тут же засуетилась и подала мне миску горячей пшенной каши, поставила кружку клюквенного морса и положила рядом аптечный бумажный пакетик с порошком хинина.

— Легче тебе? — тихо спросила она, задержав ладонь на краю столешницы.

Взглянул на нее, собираясь коротко кивнуть, и осекся. Она в тепле и сытости сильно вытянулась. Заметно округлилась.

В ту же секунду сердце глухо стукнуло, кровь хлынула совсем не к голове, заставив уши предательски запылать. Молодое тело среагировало мгновенно, подчиняясь слепому зову пубертата.

«Твою мать», — мелькнуло в голове.

Сделал медленный, тяжелый выдох сквозь стиснутые зубы.

— Спасибо, Даша. Оставь.

Она моргнула, уловив резкую перемену, и торопливо отошла к плите, густо покраснев до самых мочек.

Я развернул пакетик, высыпал горькое лекарство на язык и в один присест осушил кружку. Кислый морс споро смыл аптечную дрянь.

Ложка ходила быстро, уничтожая ужин. Едва я отодвинул пустую посудину, как ко мне подсел Бяшка и наклонился к самому уху:

— Сеня, глянь-ка туда. — Он незаметно мотнул подбородком в глубь кухни. — Видишь двух девок, что Даше кадки мыть помогают? Анька да Ольга. По лету выпуститься должны были еще, но остались.

Я присмотрелся.

— Ну? — повернулся я к Бяшке.

— Так на рынок же! — потер ладони Бяшка, так и лучась торгашеским азартом. — Ты ж сам говорил, сначала своих, а потом уже других, коли наши не пойдут. Я говорил, они вроде не против. Смеются только надо мной, — буркнул он. — Поговоришь с ними?

— Завтра, — отрезал, поднимаясь из-за стола. — С утра к Владимиру Феофилактовичу их приведи в кабинет, там и посмотрим.

Бяшка кивнул.

Густой, надсадный удар колокола прогремел на весь приют, созывая на молитву. Коридоры ожили, отозвавшись глухим гулом. Весь приют, сбиваясь в людскую лавину, заполнял молельню.

Я встал в задний ряд, плечом к плечу с Васяном. Толпа сирот замерла, выстроившись шеренгами. На аналое монументальной фигурой возвышался отец Иона.

Началась служба. Время потянулось. Малышня вокруг застоялась, тихонько переминалась с ноги на ногу, шмыгая носами. Приходилось вовремя вскидывать руку, креститься и ломать спину в поясных поклонах.

Наконец отзвучало последнее, спасительное «аминь». Орава пацанов шумно, с облегченным шарканьем ломанулась к дверям, спеша убраться в тепло дортуаров. Зал стремительно пустел, унося людской гул и оставляя лишь звенящую тишину.

Тяжелый, немигающий взгляд отца Ионы пригвоздил меня к месту.

— Отче наш, Иже еси на небесех… — слова вылетали мерными толчками.

Поп высился над головой глухой черной стеной, надзирая за процессом и ловя малейшую заминку.

Закончив, я перекрестился и двинулся на чердак.

Кот сидел на корточках у самой дверцы печи. Длинные, чуткие пальцы марвихера медленно, с интересом крутили точеную деревянную пешку.

— Сыграем? — предложил я Коту.

— Хм, — задумался он. — А давай. — И с азартом кивнул.

Раскладная доска с сухим стуком легла на пол. Горсть фигур высыпалась на расчерченные клетки.

Я еще раз быстро объяснил правила, и кто как ходит.

За спиной сгрудилась стая. Васян, Упырь, Спица. Парни замерли, плотно обступив нас. Слышалось только хриплое дыхание.

— Шах и мат, — озвучил я Коту, который задумчиво почесал затылок. — Завтра еще раз сыграем. — И покосился на парней. — Скоро пойдем на дело, а то засиделись.

Чердак взорвался. Васян утробно, басовито хохотнул, с хрустом разминая пудовые кулаки.

Яська рыбкой вынырнул из-за спины рыжего гиганта. Мелкий едва не снес доску.

— Сеня! Меня! Меня не забудь! — запрыгал он на месте, срываясь на звенящий фальцет.

Парни заголосили, выдавая варианты, что за дело и куда пойдем. На все вопросы я только улыбался.

Дал им выпустить пар.

— Отбой, — рявкнул я, поднимаясь и направляясь к постели.

Открыв глаза, я потянулся, зевая во всю ширь. Никакой слабости в этот раз не было. Болезнь ушла окончательно.

Народ еще дрых. Васян выдавал рулады, зарывшись носом в подушку, Кот свернулся клубком. Упырь вздрагивал.

— Подъем, кони! — скомандовал я, поднимаясь. — Заспались.

Чердак немедленно зашевелился, заскрипел топчанами. Парни неохотно, с глухой зевотой и ворчанием начали вставать, бурча себе под нос.

Пять минут, и мы уже спустились вниз.

Приют уже вовсю функционировал. Коридоры наполнялись топотом десятков стоптанных ботинок, звоном жестяных умывальников и плеском ледяной воды. Сироты торопливо строились, переругиваясь спросонья. Откуда-то раздался хриплый окрик Ипатыча, где-то надсадно кашлял малец. Огромный человеческий муравейник бурлил, готовясь к новому дню.

Толкнув дверь кухни, я огляделся, девчата уже вовсю кашеварили.

Мы уселись за стол, и нам тут же принесли еду. Ложки застучали о бока мисок. Стая уничтожала жратву с первобытным, утробным урчанием. Васян уплетал, орудуя ложкой, как лопатой, Кот лениво ковырялся в тарелке, выуживая редкие шкварки, а Упырь молча глотал, не поднимая глаз от стола. Остальной народ не отставал.

Даша проплыла мимо. Взгляд помимо воли задержался на том, как натянулась ткань на ее округлившемся бедре, как качнулась грудь. Она перехватила мой прищур, мгновенно сбилась с шага и торопливо отвернулась к плите, выронив ухват.

— Васян, — бросил я через стол, отодвигая пустую посудину. — Как отмолимся у Ионы — сразу запрягай мерина. Повезем первую партию товара на Апрашку.

Рыжий здоровяк утер подбородок рукавом, веско мотнул лохматой головой.

— Сделаю, Сеня.

Повернулся к застывшему рядом Бяшке:

— А тебе наказ. Аньку и Ольгу после службы веди к директору. Будем глядеть, годны ли они за прилавком стоять или только кадки мыть способны.

Мальчишка споро закивал.

Густой, надсадный удар колокола оборвал кухонный гул. Пора.

В молельне было все как всегда. Мы послушно вскидывали руки, крестясь под монотонный, глухой бубнеж отца Ионы. Кадило со скрипом моталось, обдавая ряды удушливым ладаном. Приходилось гнуть спину в поясных поклонах.

Когда орава с шарканьем хлынула к выходу. Я тяжко выдохнул и приступил к молитве.

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Отработав епитимью, отвесил короткий поклон и двинулся к директору.

Дверь кабинета поддалась без скрипа. Владимир Феофилактович сидел за столом, обложившись бумагами, и что-то изучал. Услышав шаги, он торопливо водрузил на нос очки.

— А, Арсений… Проходите. Как ваше здоровье?

Я опустился на стул напротив, отодвинув в сторону чернильницу. Разговоры про здоровье — в пользу бедных.

— Выздоровел, спасибо. Я по делу. — Мы говорили уже об этом, но тогда не было полномочий. Нужно записать в воспитанники моих ребят. Чтобы они числились официально в заведении.

Директор замер, платок так и остался в его руке. Лицо педагога стремительно побледнело, жидкая бородка затряслась.

— Арсений… Помилуйте, как можно-с? Книги проверял пристав! Это же… подлог! Казенное преступление, Сибирь!

— Вот раз проверил, значит, больше не будет, — отмахнулся я. — Парни очень многое сделали для приюта и для нас с вами. Они достойны этого. А если не достойны, то скажите, кто тогда достоин?

Феофилактович судорожно вздохнул, поправил съезжающее пенсне.

— Хорошо, поговорю с ними и сделаю. В течение нескольких дней. Мне нужно узнать, откуда они, да и имена. А то вы кличками между друг другом, нехорошо, чес слово.

— Вот и ладненько, вот и хорошо, — улыбнулся я. — И у меня есть еще одно предложение, Владимир Феофилактович. А что, если нам доску почета организовать. Ну, про благодарности я говорил. Но для начала вырежем хвалебные передовицы из газет. В рамку и под стекло, на стену. И всякий, кто зайдет, увидит это. И трижды подумает, прежде чем творить всякое.

— Да… Действительно, Арсений. Изумительная мысль. Обязательно займусь. Я решил, что сам шахматный класс вести буду. — Феофилактович сделал глоток чая. — Интерес колоссальный. И мелюзга, и постарше рвутся. К слову, Арсений, сегодня ждем прибавления в штате, Косте помощь будет. Да и… надзиратель новый прибыть должен. Отставной унтер-офицер, строгий, с рекомендациями.

— А Спиридоныч? — прищурился я, вспоминая второго дядьку.

— А что Спиридоныч… — Директор махнул рукой. — То же согласился.

Дверь кабинета скрипнула, впуская сквозняк. На пороге нарисовался Бяшка, а за его спиной робко переминались две девицы в застиранных казенных платьях — Ольга и Анька. Крепкие, плечистые, с цепкими взглядами.

— Привел, — выдал Бяшка настороженно проходя вперед и косясь на Владимира Феофилактовича.

Девицы замерли посреди кабинета, нервно комкая передники.

— Вам уже рассказали, чем предстоит заниматься. Однако стоять за прилавком на Апраксином дворе — это вам не полы в дортуаре скрести. Там народец ушлый и вороватый.

Ольга, та, что потемнее волосом, чуть вздернула подбородок:

— Не из пугливых. И чужого не возьмем, и своего не отдадим.

Усмехнувшись, я подхватил со стола массивное пресс-папье и выставил на край.

— Ты приказчик. Я покупатель. Зашел к тебе в лавку, вижу этот товар. Говорю: «Дрянь деревяшка, красная цена ей пятак». Что сделаешь?

Ольга шагнула к столу, уперла руки в бока и бойко, с легкой хрипотцой выдала:

— Глаза-то протрите, господин хороший! Где ж тут дрянь? Дерево заморское, красное, полировка ручная! За пятак я вам только щепку от нее отколупну. Рубль — и она ваша, век служить будет!

— Эх молодчина, — усмехнулся я. — Но на рынке мы так торговать не будем. — Голос стал жестким. — Если покупатель хает товар — вежливо, с улыбкой показываете ему ровный шов и подкладку. Не нравится — пусть идет дальше. Своего клиента мы найдем.

Директор согласно закивал:

— Вы — лицо нашего учреждения. Никакой грубости. Только обходительность.

— В обносках казенных вы там стоять не будете, — продолжил я. — Варя сошьет для вас платья. Строгие синие платья, белые воротнички. На груди красной нитью вышиты ваши имена. Ольга и Анна. Чтобы каждый знал, у кого он костюм берет. Оклад — десять рублей в месяц, плюс сытные харчи. Пойдут продажи — накину премию. По рукам?

— По рукам, Арсений! — выпалила Анька, сияя, как начищенный алтын.

Отослав новоиспеченных продавщиц готовиться к трудовым подвигам, я поднялся из-за стола. Быстро сбегал на чердак за саквояжем и в мастерскую к Варе.

Мастерская жила. Десять новеньких «Зингеров» уже стучали в едином ритме. Десяток девчонок, склонив головы, гнали ровную строчку.

Варя крутилась у закройного стола, ловко орудуя тяжелыми ножницами. Я опустил на край столешницы увесистый черный саквояж.

— Справишься? — негромко спросил, оглядывая плотную стальную раму. — Дно должно быть жестким. Чтобы ни на ощупь, ни на звук не угадывалась. Товар туда ляжет тяжелый.

Варя серьезно кивнула, проведя по внутренним швам.

— Сделаю, Сеня. Картон проложу, сукно наглухо прижму, кантом пущу. Никто и не приметит, что там вершок высоты украден.

В этот момент в мастерскую заскочил Бяшка.

— Сеня, Васян внизу ждет! Только мы ж главное не решили. Почем продавать-то будем? Я на Апрашке цены знаю. Костюм суконный, базарный, рублей за четырнадцать выставить можно. Сторгуемся на десяти — двенадцати, заберут! А пальто рубликов за пятнадцать отдадим.

Варя, услышав такие расценки, с громким стуком опустила ножницы на стол. Ее бледные щеки вспыхнули праведным возмущением мастерицы.

— Скажешь тоже, десять рублей! — фыркнула она, скрестив руки на груди. — За такую дрянь, что на локтях через месяц пузырится и по швам трещит? Я цены знаю. За индивидуальный пошив пиджака из хорошего сукна меньше тридцати целковых не берут! А то и сорок, если крой сложный. Погляди сюда!

Она резко схватила ближайший пиджак и отвернула борт пиджака, демонстрируя идеальную строчку.

— Ворс к ворсу! Подкладка, все ровное. А ты — десять рублей… Да это грабеж! Опять же, новье, а не с чужого плеча.

Девчонки за машинками одобрительно закивали, поддерживая свою старшую.

Бяшка растерянно почесал затылок, переводя взгляд с Вари на меня.

— Так то ж на заказ, барыням да господам! — попытался отбиться малец. — А мы на рынок несем. За тридцать рубликов нас на смех подымут. Чиновник мимо пройдет, а работяга в морду плюнет. Не купят!

Я дал им выговориться. Рыночная логика Бяшки столкнулась с гордостью Вари.

— Оба правы, — облокотился я о стол. Стук машинок вокруг стих окончательно. — Кто наш покупатель? Аристократ с Большой Морской к нам не пойдет, он у портного сотню оставит. А портовый грузчику не по карману, у него пятак на всю неделю. Наш клиент — чиновник, учитель, молодой инженер или старший приказчик.

Провел ладонью по гладкому сукну готового пиджака.

— Ему по службе в обносках ходить нельзя. Индивидуальный пошив у портного за тридцать рублей — это для него дорого. А базарную рвань он носить не хочет по статусу.

В глазах Бяшки начало проклевываться понимание. Варя внимательно слушала.

— Мы даем им качество, выверенный размер, — припечатал ладонью по столу. — Костюм отдаем за восемнадцать рублей. Зимнее пальто — за двадцать восемь.

— За восемнадцать… — задумчиво протянула Варя, оценивая маржу. По губам мастерицы скользнула довольная улыбка. — За такие деньги с руками оторвут. Сшито-то на совесть.

— И главное, — добавил, глядя на притихшего Бяшку. — Торговать будем по-европейски. Твердая цена, никакого торга. Пришел, примерил, заплатил. Не нравится — иди дальше. Но все вежливо и обходительно. Даже если не купят, запомнят и вернуться.

Багровая пелена перед глазами медленно и неохотно спадала. Как сквозь толщу воды, начали пробиваться звуки: надсадное, сиплое дыхание нескольких человек, глухое мычание, отборный трехэтажный мат, кажется, Васяна и сухой треск рвущейся ткани.

Тело не слушалось. Я инстинктивно рванулся вперед, но не вышло и затылок глухо ударился о холодную известковую стену. Меня впечатали в нее. Буквально распяли.

Грудину сдавило, так что трудно было дышать.

Я тяжело моргнул.

Прямо перед моим носом маячило бледное, перекошенное от натуги лицо Упыря. Поперек его лба четко отпечатался грязный след от подошвы. Васян навалился на меня всем своим весом, тяжело хрипя. Правую руку на излом тянул вниз Кот, на левой мертвой хваткой повис Сивый. Бяшка и Шмыга вцепились в ноги и полы пальто так, что у них костяшки побелели. Вся стая висела на мне, пытаясь удержать.

Парни тяжело, загнанно дышали, но хватку не ослабляли.

У плинтуса, скорчившись в неестественной позе, валялось то, что осталось от нового надзирателя. Он даже не стонал, а свернулся в тугой клубок, мелко, судорожно сучил сапогами по доскам, его одежда была порвана, а лицо превратилось в кровавую отбивную.

— Все, все, — прохрипел я.

Стая отреагировала не сразу. Парни напряженно, не моргая, вглядывались в мое лицо. Ловили взгляд.

Секунда. Две. Звенящая тишина нарушалась только хрипом с пола.

Рыжий здоровяк шумно, с надрывным свистом выдохнул и первым сделал полшага назад. За ним, медленно и с явной опаской разжали побелевшие пальцы Сивый и Кот. Бяшка со Шмыгой отцепились от моих ног и отскочили к противоположной стене.

Я тяжело, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, окончательно сбрасывая оцепенение.

Парней прорвало. Они заголосили наперебой, пытаясь осознать произошедшее.

— Сеня, мать твою за ногу… — Васян судорожно утер крупный пот со лба дрожащим рукавом, огромные глаза гиганта все еще были расширены. — Мы ж только с Апрашки во двор зашли… Слышим — крики на весь коридор! Залетаем, а ты из него уже последнее говно выбиваешь! Мы впятером еле оторвали! Это вообще кто?

— Мы думали, все уже! — перебил Кот. — Думали, жмурика нам прямо тут оформишь! Орали тебе, за куртку тянули, а ты на слова вообще не реагировал, лупил насмерть!

— Да ты мне чуть голову не проломил! — обиженно и зло рявкнул Упырь, перекрывая Кота. Он остервенело растирал грязный след на своем бледном лбу. — Сапогом, блин, прямо промеж глаз впечатал, когда я за тебя ухватился! Аж искры из глаз брызнули!

— Да ладно лоб… — сипло простонал Сивый. Двумя руками он держался за живот, и цвет лица у него был землисто-серым. — Мне как копытом конским под дых прилетело… Думал, кишки прямо на доски выплюну.

Я слушал этот сбивчивый хор и пытался осознать произошедшее.

Чуть в стороне, прижимаясь спиной к двери лазарета, застыл Трофим. Здоровяк испуганно зажимал ладонью разбитый в кровь нос — видимо, полез разнимать и тоже отхватил под слепую раздачу. Рядом буквально врос в дверной косяк Ипатыч, судорожно, безостановочно крестясь дрожащими пальцами и со страхом косясь на меня.

А дальше, в коридоре, стоял Владимир Феофилактович, как и другие воспитанники.

«Мда уж, наломал дров. Давно меня так не накрывало», — промелькнуло в голове.

Лицо директора было белым. Одной рукой он судорожно комкал ткань сюртука на груди, хватаясь за сердце, а в вытаращенных глазах плескался ужас.

И тут я посмотрел правее.

На полу сидел Яська. Мелкий втиснулся спиной в стену, прижимая свою покалеченную, руку к груди. Но в его глазах не было страха. Он смотрел на меня снизу вверх с абсолютным благоговением и счастьем.

— Я в норме, — каркнул я. Голос прозвучал чужим, сорванным наждаком.

При этом молча, медленно растирал сбитые в кровь костяшки. Кожа на руках лопнула. Внутри глухо, неприятно кольнуло чувство вины перед парнями — попали под горячую руку ни за что.

В этот момент из глубокого шокового оцепенения вынырнул Владимир Феофилактович.

Его буквально трясло крупной дрожью. Золотое пенсне слетело с переносицы и теперь жалко болталось на одном ухе, запутавшись в цепочке.

— Арсений… — проблеял директор высоким, срывающимся фальцетом. — Господи Иисусе милосердный… Да что же это⁈ Что здесь произошло⁈ Вы… вы его убили⁈

— Живой он, — припечатал я. — Ипатыч! Хватит креститься. Неси ведро ледяной воды и чистую тряпку. Живо!

Грудь все еще ходила ходуном. По пальцам стекала чужая кровь.

— Вы кого на работу взяли, Владимир Феофилактович? — Мой голос ударил наотмашь, без капли раскаяния или страха. — Вот эту гниду? Он здесь работать не будет.

Педагог захлопал глазами, судорожно пытаясь водрузить на переносицу пенсне.

— Вы думаете, я просто так кулаки об него в кровь сбил? От дурной головы? Вспомните, Владимир Феофилактович. Я хоть раз, хоть одно дело сделал просто так, на эмоциях⁈

Директор замер

— Но… но, Арсений! — пробубнил директор, косясь на окровавленный кусок мяса, который еще утром был бравым унтер-офицером. — Не до полусмерти же бить человека! Объясните толком, что он сделал⁈

Из-за спин парней неожиданно вынырнул Яська.

Свою изуродованную кисть он намертво прижал к груди.

— Сеня за дело его улыл! — звонко выкрикнул он.

Все мгновенно посмотрели на него.

— Я… я плосто в калтишки хотел с ним пелекинуться… Пошутить по-свойски… А он… — Яська судорожно всхлипнул, но упрямо вскинул подбородок и ткнул здоровой рукой в сторону лежащего на полу дядьки: — А он меня за голло схватил! Я думал, удушит совсем! Сказал, утопить меня надо! Сказал, лаз мамка-шлюха в детстве не смогла, так он поможет… Чтоб казенными халчами такого улода не колмить!

В коридоре повисла тишина.

Лица парней: Васяна, Сивого, Упыря — начали стремительно темнеть.

Васян утробно, хищно зарычал, с хрустом сжал пудовые кулаки и посмотрел на скулящего у плинтуса надзирателя совершенно другими глазами. Всем стало ясно, почему я сорвался.

Тишину разрезал голос Кота.

— Слышь, Пришлый… — протянул он почти философским тоном. — А может… До Невы тут недалеко. В прорубь под лед пустим, и концы в воду. Чего гниду жалеть?

Ипатыч, только что вернувшийся с ведром воды, застыл.

— Прекратить! — рявкнул Владимир Феофилактович так, что даже Васян вздрогнул. Голос директора обрел металл. — Успокоиться немедленно. Никого мы топить не будем!

Он сделал короткую, рваную паузу, нервно одернул лацканы сюртука и добавил почти шепотом себе под нос:

— По крайней мере… сейчас.

Кот удивленно крякнул и уважительно хмыкнул.

Ипатыч же, потоптавшись и поняв, что никого в Неву тащить не будут, с размаху окатил кровавое месиво у плинтуса водой.

Надзиратель судорожно, с мерзким хрипом втянул воздух. Отплевываясь розовой пеной и выбитыми зубами, он попытался приподняться на карачки. Мотнул головой, пытаясь сфокусироваться на обступившей его толпе. Едва поняв, где находится, он тут же начал орать.

— Я вас… гниды казенные… в порошок сотру! — прошипел он, брызгая кровавой слюной на доски. Его трясло от бессильной злобы. — Всех запорю! Дисциплину, твари, живо вспомните! А ты, щенок… — Его заплывший глаз уперся в меня. — На каторгу пойдешь! В кандалах сгною!

Я даже не шелохнулся. Пусть лает. Вперед неожиданно шагнул Владимир Феофилактович.

— Степан Петрович, — вычеканил директор. — Узнав о деталях произошедшего, я официально заявляю: вы здесь больше не работаете. Вы уволены сию же секунду. Вы недостойны находиться рядом с этими детьми. И это ваше место на каторге или в Сибири, а не их.

Унтер подавился воздухом. Он попытался что-то прорычать про управу на вшивую интеллигенцию, но его слова захлебнулись в новом приступе кровавого кашля.

Я сделал один шаг вперед.

Избитый инстинктивно дернулся.

Медленно опустившись на корточки, я приблизился к самому его уху и заговорил. Тихо. Почти ласково.

— Если я еще раз увижу твою рожу рядом с приютом, Степан Петрович… Если ты хоть на вершок приблизишься к кому-то из воспитанников… — Я аккуратно, по-дружески похлопал его по дрожащему плечу. — Воды в Неве глубокие. Лучше тебе на моем пути больше не попадаться. Никогда. Считай, сегодня заново родился.

Я поднялся и брезгливо вытер испачканную в чужой крови руку о его же сюртук.

— Ипатыч! — скомандовал Владимир Феофилактович, окончательно закрепляя свою власть. — Помоги сему господину покинуть заведение. Немедленно. Вещи его вышвырнете на улицу. Всем остальным — разойтись по своим делам!

Директор повернулся ко мне. Стекла пенсне блеснули.

— Арсений… за мной в кабинет. — И, не дожидаясь меня, двинулся вперед.

Тяжко вздохнув, я поплелся за ним.

Крепкая дубовая дверь кабинета глухо захлопнулась, отсекая нас от коридорного гула.

Оставшись со мной наедине, Владимир Феофилактович даже не подумал садиться за свой стол. Он резко развернулся, и его голос, обычно ровный и рассудительный, сорвался на звенящий, полный искреннего возмущения фальцет.

— Вы хоть понимаете, что едва не натворили, Арсений⁈ — Педагог вскинул руки, отмеряя шаги по кабинету. — Вы же умный юноша! А если бы вы его убили. О, точно пару статей написали бы. Да и про обиженного генерала Зарубина не стоит забывать. Приют бы закрыли, вас бы отправили по этапу, а репутация Анны Францевны была бы растоптана в грязи! Из-за чего⁈ Из-за несдержанности! Из-за кулаков! Вы же едва не убили человека на глазах у детей!

Я стоял посреди кабинета, опустив руки по швам. Стою и слушаю нотации, как нашкодивший первоклашка. Эго внутри глухо ворочалось, требуя огрызнуться.

Но Владимир Феофилактович был прав. Абсолютно, кристально, на все сто процентов прав. Я сорвался. Потерял контроль и поставил под удар все.

Я молча подошел к стулу и тяжело, по-стариковски опустился на сиденье. Адреналин окончательно ушел, оставив после себя сосущую пустоту и тупую боль.

— Извините, Владимир Феофилактович. — Голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Я правда ничего не помню. Как услышал, что он Ясе сказал про мать и про «утопить»… так и все. Как отрезало. Красная пелена, а дальше парни меня уже оттаскивают.

Я глянул прямо в глаза Владимира Феофилактовича.

— Он же безобидный. Шкодный, как бес, лезет везде, куда не просят, но безобидный абсолютно. У него душа нараспашку. Ему и так в жизни не повезло — ни роста нормального, ни пальцев на руке, да и не понять иной раз, что говорит. Вы бы видели Ясю, когда мы его только нашли… — Я криво, горько усмехнулся. — Милостыню просил. Грязный, забитый, вшивый. Все его гнали, пинали, как паршивую собаку. Понимаете? Я Марию из-под моста в метель достал… а эта гнида смотрит и говорит: «Утопить надо было».

В кабинете повисла долгая тишина.

Директор медленно опустился в свое кресло. Он смотрел на меня поверх криво сидящего пенсне, и я больше не видел осуждения.

Слышалось только мерное тиканье напольных часов в углу.

Тик-так. Тик-так.

Эту хрупкую паузу разорвал густой, надсадный удар колокола. Приют созывали на вечернюю молитву.

Я уперся ладонями в колени и тяжело поднялся.

— Пойду я, Владимир Феофилактович, — произнес будничным тоном, стряхивая с себя остатки оцепенения. — А то отец Иона мне за опоздание еще одну епитимью наложит.

Директор медленно кивнул, провожая меня задумчивым, усталым взглядом.

— Идите, Арсений, — тихо ответил он. И добавил вслед: — Только умыться не забудьте.

Я бросил взгляд на свои руки. Сбитые костяшки покрывала подсохшая бурая корка. Полы пальто тоже были в подозрительных пятнах.

Покинув кабинет директора, я направился в умывальную. Открыв кран рукомойника, подставил ладони под обжигающе холодную струю. Вода мгновенно окрасилась в розовый цвет. Тщательно умыв лицо и стерев багровые брызги с шеи, я вытерся и направился в молельню.

Стоило мне переступить порог зала, как привычный шаркающий гул сотни сирот стих.

Слухи, видимо, уже разлетелись, все знали о том, что я только что голыми руками вколотил в доски пола нового надзирателя.

Я молча прошел в задний ряд, заняв свое привычное место.

Отец Иона, возвышавшийся на аналое, мазнул по мне тяжелым, немигающим взглядом из-под кустистых бровей. Священник явно тоже был в курсе. Но служба началась по расписанию. Вытерпев монотонный бубнеж, запах ладана и отработав положенную епитимью, я покинул зал.

Хотелось есть, даже жрать. Сосущий голод скрутил внутренности.

Кухня встретила меня полумраком и тишиной — девчата уже закончили уборку и ушли в свой дортуар. Найдя на полке деревянную ложку, я подошел к большому чугунному котлу. Внутри оставалось немного пшенной каши.

Никаких изысков. Просто зачерпнул холодную, слипшуюся массу и начал механически, жадно есть прямо из котла. Запив ужин ледяной колодезной водой, я почувствовал, что стало легче. И даже не так обидно за срыв.

Направляясь к кладовке, краем глаза зацепил тусклую полоску света, пробивающуюся из-под двери в подвал. Спустившись, толкнул дверь.

Внизу, у теплой буржуйки, сидел Старка. Дядя Осип методично раскладывал по ящикам свой лудильный инструмент.

— Как ты? — просто спросил я.

— Нормально. Чего за шум-то наверху был? — кряхтя, поинтересовался Старка, не отрываясь от зачистки жала паяльника. — Грохотало так.

— Да так, пошумели маленько, — хмыкнул я, подходя ближе и помогая ему. — Дисциплиной занимался.

Старка прищурился и усмехнулся в густую бороду:

— Пошумели они… То-то у Трофимки нос набок свернут. Завтра вся морда, поди, синяя будет.

Мы переглянулись. И оба рассмеялись.

— Ладно, Сеня. Отдыхать пора. — Осип положил паяльник в ящик с инструментами и руками направил свою тележку к выходу из подвала.

Я сделал шаг, чтобы помочь ему, но тут же остановился.

Ветеран уверенно подкатил ко входу. Его тележка заехала на широкий скат. Крепкие руки схватили веревку, и инвалид, потянув за нее, пополз вверх по пандусу, а там и в свою комнату.

Зайдя в кладовку, я поднялся на чердак. Под крышей стоял густой, возбужденный гул. Парни сидели тесным кружком на полу, в свете керосинки, и обсуждали произошедшее.

Стоило мне появиться, как гвалт стих. На меня уставились все.

— Сень, дядька-то пудовый, а плечи — во! А ты его как куклу тряпичную! Как ты это делаешь, а? Ты ж в него как зверь вцепился!

Я прошел к своему топчану и с кряхтением опустился.

— Мозги появятся — тоже научу, — хмыкнул я. — В драке, Васян, дурная масса — это не главное.

Тут же ко мне подскочил Яська.

— И я? И я так смогу, Сеня⁈ — выпалил он с надрывом и надеждой.

— Сможешь, — твердо, без капли иронии ответил я.

Мелкий просиял.

— Ладно, остыньте. — Я перевел разговор в деловое русло, обращаясь к Бяшке. — Как на Апрашке дела? Что по первому дню?

Бяшка мгновенно приосанился, раздуваясь от гордости, как молодой петух.

— Фарт есть, Сеня! Народ поначалу мимо шел, нос воротил. Но Ольга ух! Зазвала какого-то приказчика из конторы. Тот щупал, швы на свет разглядывал, все не верил. А как померил. Размерчик подобрали, и сел как влитой! Брюки забрал! Без торга, как ты и учил! Хотя он пытался, даже уходил, но потом вернулся.

— А соседи как? — прищурился я.

— Было дело, — хищно осклабился Сивый. — Барыги с соседнего рундука сунулись. Хотели поизголяться. Но мы с Васяном не дали. Сдулись. Больше не лезли.

— Молодцы, — кивнул я.

Бяшка торжественно, двумя руками, протянул мне свернутые ассигнации — первую выручку.

— Спрячь, — приказал я. — Завтра с утра купишь толстую тетрадь. Будешь туда записывать. А из этих денег выдай по два рубля Ольге и Анне.

Парни удивленно переглянулись.

— Это их первый заработок и за почин, — отрезал я, пресекая вопросы. — А остальное завтра отнесешь Варе. Пусть девчонок сладостями порадует — пряников купит, леденцов. Да и себе долю возьмет за крой. Они заслужили.

Бяшка серьезно кивнул, пряча деньги за пазуху.

Разобравшись с финансами, я поднялся, взял доску и махнул рукой Коту.

Обучение игре продолжалось. Черно-белые фигуры с тихим стуком ложились на доску. Игра шла под неспешные, тихие разговоры. Поставив Коту изящный мат конем и слоном, я, добравшись до койки, провалился в сон без сновидений.

Утро началось стандартно и серо.

Удар колокола, ледяная вода, заунывная молитва, завтрак.

— Васян, Сивый. — Я похлопал парней по плечам. — Вы сегодня снова на Апрашку. Приглядите. Поняли?

Здоровяки согласно кивнули и отправились вслед за Бяшкой.

А я вернулся на чердак и тяжело завалился на свой матрас.

Мне было откровенно лень шевелиться. Хотелось просто лежать, смотреть в пыльный потолок и ни о чем не думать.

Но в голове, как назойливая муха, свербела одна крайне неприятная мысль.

И мне нужно было как-то очень изящно, очень по-светски объяснить Анне Францевне, почему ее примерный подопечный имеет сбитые руки и пару фингалов.

Тяжелый деревянный люк отлетел в сторону, ударившись о половицы. На чердак влетел Кот.

— Сеня! — хрипло, на одном дыхании выдохнул он. — Там… внизу! — Кот судорожно сглотнул. — Околоточный пожаловал, ну, который с генералом был! И не один… с ним пристав! Легавые, Сеня! У директора в кабинете сидят. Тебя требуют!

Спуск с чердака занял меньше минуты, но за это время я успел прикинуть, что говорить и как отбиваться.

Намечается торг.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь и без стука шагнул в кабинет Владимира Феофилактовича.

Атмосфера внутри была густой, хоть ножом режь, но открытой агрессией не пахло. Директор сидел за своим столом и нервно комкал в руках носовой платок.

Напротив него, по-хозяйски раскинув ноги, расположились двое. И я знал обоих.

Щеголеватый пристав. Его отлично пригнанный мундир сидел безупречно, усы были подкручены, а во взгляде читалась снисходительная уверенность хозяина жизни.

Вторым был околоточный надзиратель. Грузный, с одутловатым лицом и тяжелыми мешками под глазами. Он сидел, мрачно насупившись.

— А, вот и наш главный герой. — Пристав тонко улыбнулся, не скрывая интереса. — Проходите, Арсений. Присаживайтесь. Разговор имеется.

Я спокойно прикрыл за собой дверь и, проигнорировав стул, остался стоять, заложив руки за спину.

— Доброго здоровья, господа, — ровно произнес я. — Слушаю вас.

Пристав переглянулся с околоточным, но тот лишь недовольно засопел и промолчал. Щеголь в мундире взял инициативу на себя.

— Дела у нас, Арсений, весьма скорбные, — с деланым сожалением протянул пристав, барабаня пальцами по зеленому сукну директорского стола. — Часа полтора назад в околоток приполз некий Степан Петрович. Отставной унтер-офицер. Приполз, надо сказать, в виде весьма непрезентабельном, я бы даже сказал, весьма потрепанном. И этот самый Степан Петрович сообщил, что нанялся надзирателем в приют князя Шаховского, а его тут едва не убили.

Пристав сделал театральную паузу, прищурился и вперил в меня холодный, оценивающий взгляд.

— Я так понимаю, это все сделано исключительно вашими руками, Арсений?

Владимир Феофилактович не выдержал.

— Господа! Вы не понимаете! — сбивчиво, срывающимся голосом зачастил директор, размахивая платком. — Этот человек… этот Степан Петрович повел себя как настоящий садист! Он схватил искалеченного ребенка за горло! Он грозился его утопить! Арсений просто заступался за…

— Да, все верно, — спокойно и громко перебил я директора.

Околоточный поперхнулся воздухом от такой наглости. Пристав удивленно приподнял бровь — он явно ждал иного.

— Это сделал я, — повторил я, глядя прямо в глаза приставу, без тени раскаяния.

— Арсений! Что вы такое несете⁈ — в ужасе простонал Владимир Феофилактович, хватаясь за сердце. — Господин пристав, мальчик просто берет вину на себя…

— Владимир Феофилактович. Дайте сказать. Пожалуйста.

Я перевел дыхание. Легавые прекрасно понимали, что за приютом стоит Анна Францевна и есть другие покровители. Они помнили, как обломал зубы генерал Зарубин. И пришли замять это дело. Теперь вопрос был только в цене. Да и перевернуть все не мешает, только это надо делать красиво и правдоподобно.

— Я только вернулся от своей опекунши, тайной советницы Анны Францевны Адельсон, — начал я, слегка выделив титул, чтобы сразу обозначить. — Шел по коридору. И вдруг услышал крики. Завернув за угол, я увидел этого вашего Степана Петровича. Он оторвал от пола нашего воспитанника, калеку Ясю, держал его за горло и душил.

Пристав снисходительно хмыкнул. Он откинулся на спинку стула, покручивая ус, и на его холеном лице проступила ленивая, циничная усмешка.

— Ну, придушил слегка, поучил бы малость, делов-то, — небрежно бросил полицейский. — Ничего страшного. Иным недорослям из таких вот заведений это даже полезно. Сидор Карпыч подтвердит.

Околоточный мрачно кивнул, соглашаясь с начальством.

Внутри шевельнулось раздражение, но лицо не дрогнуло.

— Я сделал ему вежливое замечание, — продолжил я, чуть повысив голос, чтобы перекрыть их цинизм. — Напомнил, что мы находимся в приличном заведении. Но надзиратель был словно в бешенстве. Он начал орать на меня площадным матом. Я увидел, что Яся уже обмяк и повис в его руках, и попытался вмешаться, чтобы остановить убийство, но этот мерзавец…

Я сделал возмущенный выдох и указал на свой фингал под глазом и ссадину на скуле.

— Этот мерзавец посмел ударить меня первым! Видимо, спесь застила ему глаза, и он не знал, кто я такой и чей воспитанник. Мне пришлось защищать себя и жизнь воспитанника приюта от столь вопиющего посягательства.

Я подался чуть вперед.

— Представьте себе картину, господа. Если бы этот полоумный солдафон покалечил или убил подопечного тайной советницы Адельсон прямо в стенах ее подшефного учреждения? Какой бы поднялся скандал? Это был бы колоссальный урон честному имени моей матушки. Да она камня на камне не оставила бы! Я защищал воспитанника. И свою жизнь.

Владимир Феофилактович, который до этого сидел ни жив ни мертв, вдруг встрепенулся. Он мгновенно уловил спасительную нить.

— Да! Именно так все и было! — с жаром поддакнул директор, вскакивая с кресла. — Он бросился на Арсения с кулаками, как дикий зверь!

Я отступил на полшага, опустил голову и добавил в голос раскаяния:

— Да, признаю… Я переусердствовал в пылу борьбы. Мне крайне совестно, что пришлось опуститься до подобного. Это не делает мне чести. Но поймите, господа… я исключительно защищался. Жизнь моя висела на волоске.

В кабинете повисла новая пауза. Пристав задумчиво барабанил пальцами по столу, переваривая услышанное. Легенда была железобетонной. Побитое лицо у меня имелось, свидетелей — целый приют, а связываться с честным именем тайной советницы дураков нынче мало.

Пристав недовольно пожевал губами. Моя легенда ему категорически не нравилась, потому что ломала его схему заработка. Он покачал головой, скорчив удрученную мину, и принялся набивать цену грядущему делу.

— Какой скандал, господа, какой скандал… — сокрушенно протянул щеголь. — Кровь пролилась, да еще и казенного человека. Тут ведь как пойдет: следствие, дознание, суд присяжных… Волокита страшная, нервотрепка. И для вас, молодой человек, и для репутации заведения. Оно вам надо?

Он закинул удочку, ожидая, что мы с директором сейчас сами спросим: «Сколько стоит это замять?»

Но я демонстративно, с легкой светской небрежностью пожал плечами, показывая, что мне абсолютно плевать на полицейские страшилки.

— Суд так суд, господин пристав. Я его не боюсь.

Щеголь осекся, удивленно моргнув.

— Любые присяжные меня оправдают, — ровным тоном продолжил я. — Случай-то очевидный, кристально ясный. Защита ребенка. Да еще и при свидетелях. Уверен, мне даже на столичных адвокатов тратиться не придется — суд вынесет оправдательный вердикт.

Я выдержал театральную паузу, наблюдая, как с лица пристава сползает уверенность, и нанес свой удар.

— А вообще, знаете… Пожалуй, мы с Владимиром Феофилактовичем не станем ждать вашего следствия. Мы сами, сегодня же, подадим официальную жалобу на этого Степана Петровича. За нападение на воспитанников и личное, физическое оскорбление, нанесенное мне, подопечному тайной советницы.

Владимир Феофилактович, до которого наконец дошло, как именно я разворачиваю дышло закона, гордо выпрямил спину, поправил пенсне и веско кивнул, подтверждая серьезность намерений.

— И вот тогда, господин пристав, этому Степану Петровичу придется действительно несладко. — Я чуть понизил голос, добавив в него бархатной, обволакивающей угрозы. — Вы же понимаете: Анна Францевна — дама в высшем свете крайне влиятельная и, смею заметить, весьма злопамятная. Урона своему честному имени она ни за что не спустит. Пойдет этот ваш хороший унтер-офицер так далеко и надолго, что дорогу обратно забудет.

Я сделал выразительную паузу, давая понять, что угроза касается не только надзирателя.

— Да и те, кто решит дать ход его кляузе, рискуют навлечь на себя ее гнев.

В кабинете стало очень тихо. Околоточный тяжело засопел, уткнувшись взглядом в свои начищенные сапоги — лезть на рожон ему явно расхотелось.

Пристав медленно откинулся на спинку стула. Взгляд его стал жестким и оценивающим. Он ясно осознавал, что связываться с дамой из высшего света ради какого-то побитого унтера и пары десяток, так себе идея.

Я уловил этот секундный затык. Пора было класть на весы пряник.

— Господин пристав. Я хотел бы вам кое-что сказать. Лично. С глазу на глаз.

Холеный щеголь моментально понял намек. Пристав перевел взгляд на своего мрачного подчиненного и небрежно махнул рукой.

— Сидор Карпыч, голубчик, обожди-ка меня за дверью.

Околоточный тяжело засопел, но перечить начальству не смел. Поднявшись, он молча вышел в коридор. Владимир Феофилактович, продемонстрировав чудеса интеллигентной деликатности, тут же пробормотал что-то про срочный поиск нужного циркуляра и ретировался в самый дальний угол кабинета, к шкафам.

Оставшись наедине с полицейским, я сунул руку во внутренний карман пиджака. Пальцы привычно нащупали пачку ассигнаций. Отсчитав ровно тридцать рублей, я выложил их на зеленое сукно и сдвинул к краю стола.

Взгляд пристава мгновенно потеплел на несколько градусов.

— Скандал не нужен никому, — ровно произнес я, обозначая условия сделки. — Ни нам, ни вам. Приют готов закрыть глаза на этот прискорбный инцидент и не давать ход встречной жалобе. Но у меня есть условие. Этот негодяй должен лично извиниться перед воспитанниками, которых он оскорбил, а затем собрать свои манатки и бежать из Петербурга куда подальше.

Пристав задумчиво коснулся хрустящих купюр.

— Потому что одно дело — тихо договориться с вами и решить все миром, — добавил я, вбивая последний гвоздь. — И совсем другое — если об этом прознает Анна Францевна. А она прознает, если Степан Петрович будет болтать или писать кляузы. И вот тогда прилетит всем.

Этого оказалось более чем достаточно.

Пристав мгновенно смахнул тридцать рублей со стола прямо в карман мундира. На его лице расцвела широкая, благожелательная улыбка государственного мужа, радеющего за порядок.

— Да-да, вы абсолютно правы, Арсений, — закивал он, словно мы обсуждали благотворительный бал. — Присяжные вас, несомненно, оправдают, а вот ненужная шумиха… Она ведь и на меня тень бросает. Совершенно ни к чему нам эти дрязги. Не извольте беспокоиться, я сам со Степаном Петровичем переговорю, он все поймет и принесет извинения. Все решу в лучшем виде.

Полицейский щеголь грузно поднялся и одернул мундир.

— Мое почтение, Владимир Феофилактович! — громко бросил он в сторону книжных шкафов. — И вам всего доброго, Арсений.

Через минуту тяжелая дубовая дверь захлопнулась, и шаги легавых окончательно стихли в коридоре. Инцидент был исчерпан.

Директор выбрался из своего укрытия между шкафами и буквально рухнул в кресло. Дрожащей рукой он стянул пенсне и принялся остервенело вытирать скомканным платком взмокший лоб.

— Господи, помилуй… — пробормотал он, глядя на меня совершенно ошарашенными глазами. — Арсений… Да как же это? Я давно задаюсь вопросом, как у тебя так ловко получается? Откуда такие умения?

Он растерянно всплеснул руками.

— Это же сложнейшая, чиновничья дипломатия! Вычурная эквилибристика! И перед генералом Зарубиным тогда не робел, а сейчас… Вы же тертого пристава буквально вокруг пальца обвели! Перекрутили да еще раскланялись на прощание! Где… где вы этому научились, мальчик мой⁈

Я смотрел на учителя и понимал, что сейчас ступаю по очень тонкому льду. Спалиться нельзя.

Медленно опустившись на стул, устало потер переносицу.

— Жизнь Владимир Феофилактович, — ровным, глухим голосом начал я. — Хочешь жить — умей думать. У меня получается. Да и на улице я пожил, посмотрел. А что касается полиции и всех этих начальников… — Я позволил себе короткую, циничную усмешку. — Страх перед чинами, погонами и мундирами пропадает в тот самый миг, когда ты осознаешь одну простую истину. Под любым двуглавым орлом, в любом высоком кресле сидит обычный человек. Из плоти и крови. И человек боится, каждый своего: кто-то потерять место, кто-то опозориться. Покажи ему эту угрозу, а потом дай легкий выход — и он сам сделает все, что тебе нужно. Правда, есть те, кто не боятся или им нечего терять, но с ними надо по-другому. Нужно просто научиться их различать, я научился.

Владимир Феофилактович медленно опустил руку с платком на стол. Взгляд педагога изменился и остекленел. Было видно, что он находится сейчас где-то далеко.

Не став мешать директору, я тихонько поднялся и вышел из кабинета.

Время у меня еще было, и я решил просто пройтись по приюту.

С десяток шагов по коридору, и вот я у учебных классов. Толкнув приоткрытую дверь, я заглянул. У доски, перепачканный мелом, распинался Костя. На задних партах, ссутулившись и высунув от усердия кончики языков, сидели Кот и Упырь. Кот то и дело макал перо в чернильницу, хмурясь.

Я довольно хмыкнул и, прикрыв дверь, пошел дальше.

В подвале меня встретил густой запах канифоли, раскаленного олова и печной гари. Старка сидел на своей тележке и методично облуживая худой медный таз. А вокруг десяток парней с любопытством наблюдали за его работой. Никакой суеты.

Поднявшись на чердак, я застал Яську у печи, перебирающим замусоленные карты.

Увидев меня, он просиял.

— Сеня! — звонко крикнул. — Пелекинемся в калтишки-то?

— Ну давай, раскинем в дурака, — улыбнулся я, присаживаясь рядом.

Яська счастливо закивал. Он неловко, но быстро сдавал. Мы сыграли. Пару партий, которые выиграл довольный Яська, а я понял, что пора выезжать на уроки.

— Однако, Арсений, — ее голос приобрел металлический лязг, отсекающий любые возражения, — вы поедете не один.

Почтительно склонив голову, пришлось изобразить полную покорность:

— Как вам будет угодно, матушка.

Анна Францевна откинулась на спинку кресла.

— Разумеется. Отпускать юношу одного — немыслимая глупость. Вас будет сопровождать доверенный человек. Я сама подберу кандидатуру. Он проследит за безопасностью пути и, — вдова многозначительно приподняла бровь, — проконтролирует ваши расходы.

В висках глухо застучало. Навязанный конвоир. Эту проблему придется как-то решать, но вступать в торг прямо сейчас не стоило.

— Ваша забота безмерна, — тихо отозвался я сквозь зубы, искусно пряча за этой фразой накатившее раздражение.

— И второе, — продолжила Адельсон, пропустив мои слова мимо ушей. Взгляд аристократки с брезгливым осуждением прошелся по моим разбитым костяшкам и надолго задержался на фингале. — Пора входить в общество. Хватит отсиживаться за глухими заборами приюта. Как я говорила, в пятницу княгиня Мещерская дает званый ужин. Там будут юноши и вашего возраста: кадеты, гимназисты. Вы должны присутствовать.

Светский раут. Малолетние дворяне.

— Боюсь, мой гардероб не соответствует столь высокому приему.

Тайная советница снисходительно усмехнулась, плавно поведя кружевной манжетой:

— Оставьте эти хлопоты мне. Костюм от Мориса поспеет в четверг. Доставят прямо сюда. И смею надеяться, что к пятнице от ваших… уличных отметин не останется следа.

Аудиенция завершилась. Выдав безупречный поклон по всей строгости французского политеса, отработанного с мсье Дюбуа, я покинул Анну Францевну.

Оказавшись в пустом коридоре особняка, с силой потер переносицу. Пространство для маневра стремительно сужалось. Пятничный раут крал драгоценное время, а четверг неминуемо сожрут примерки.

Да и насчет сукна надо спешить, Митрич ясно обозначил пять дней.

Я сжал кулак, и кожа на сбитых костяшках отозвалась резкой болью, быстро прочистив мысли. Выбора не оставалось. Время тянуть больше нельзя.

Брать склады придется прямо сегодня ночью.

Вырвавшись из особняка, я с наслаждением глотнул стылый уличный воздух. Холодный ветер мгновенно ударил в лицо, заставив плотнее запахнуть воротник пальто.

Взмахом руки тормознув проезжающего ваньку, запрыгнул на жесткое сиденье. Полозья с сухим визгом разрезали снежный наст, унося экипаж прочь от парадного Петербурга.

У высокой чугунной ограды приюта пришлось потоптаться. Сквозь толстые прутья виднелся пустой, заметенный снегом двор с расчищенными тропинками. Только спустя пару минут массивная входная дверь приюта скрипнула. На крыльце показалась фигура дежурного. Малец неторопливо побрел к воротам.

— Чего телишься, замерз же! — рявкнул я сквозь зубы, когда пацан наконец начал возиться с тяжелым засовом.

Металл с лязгом поддался. Оттерев дежурного плечом, я быстрым шагом пересек двор, проскочил гудящие коридоры и взлетел по ступеням наверх.

Чердак встретил плотным жаром раскаленной ирландки. Возле самой печи Кот со Спицей неспешно катали по деревянной доске точеные шахматные фигуры, о чем-то тихо переговариваясь, рядом сидел Упырь, наблюдая за ними. В углу, свернувшись калачиком, дремал Шмыга.

Сняв пальто, я повесил его на гвоздь.

— Отдых окончен, — бросил в повисшую тишину. — Идем на дело. Сегодня.

Стук фигур моментально оборвался.

Кот деловито подобрался. Отложив шахматную фигуру, он посмотрел на меня.

Расслабленная чердачная скука испарилась в долю секунды, уступив место колючему, деловому напряжению.

— Слушай сюда и запоминай.

Покрутив головой, я заметил на одном из ящиков огрызок карандаша и тут же подошел к нему. Чиркнул по доске пару линий, выстраивая карту.

— Сюда иди, — мотнул я головой Коту, и он подошел.

— За Варшавские вокзалом стоят товарные дворы, тупиковая ветка, что уходит на юг, в сторону Митрофаньевского кладбища. Третий краснокирпичный пакгауз от Обводного канала. Здание монументальное, окна забраны толстыми решетками. На воротах висит пудовый замок и свинцовая пломба.

Кот внимательно смотрел на рисунок, запоминая.

— В лоб туда соваться — верная каторга, — продолжил обрисовывать картину. — Проезд шмонают, фараоны на площади трутся. Вдоль заборов шастают цепные псы. Чуть поодаль топчутся двое сторожей. Мужики серьезные, в тулупах и с ружьями. Заходить будем исключительно со льда канала, из темноты.

— Значит, псы первыми лай поднимут, — резонно заметил парень, потирая переносицу. — А за ними и сторожа картечью умоют.

— Верно. Поэтому вот держи, — протянул я ему купюру. — Лети к вокзалу и складам, осмотрись. Посчитай собак. Срисуй сторожей. Где они греются, куда нужду справлять ходят, спят ли в будке или реально всю ночь морозят сопли. Любая мелочь важна. Упырь, ты тоже идешь, глаз у тебя верный.

— На обратном пути заскочите в аптеку. Нужна сонная настойка, лауданум или опиумная. Потом к мяснику и возьмете обрезков, чтобы псин усыпить до нашего прихода.

Кот вдруг усмехнулся. Взгляд уличного вора стал снисходительным.

— Обрезки — это деньги на ветер, Сеня. Пока донесем, все в ледышку превратится, может и не взять.

— Что предлагаешь? — с интересом посмотрел я на парня.

— Жир нужен, — со знанием дела припечатал Кот. — Говяжье сало, нутряное. Берем жир, катаем шарики, а внутрь уже щедро льем. На морозе оно слегка перехватится только. Пес такое даже жевать не станет — заглотит целиком как миленький.

Вполне логично.

— Добро. Делай, — одобрительно кивнул я, признавая правоту. — И не мельтеши там перед жандармами на перроне.

— Обижаешь, Пришлый. — Кот подхватил свою куртку и, выудив из кассы несколько ассигнаций, тенью скользнул к люку. — Сделаю в лучшем виде.

И они с Упырем уже через минуту покидали чердак через черный ход.

— Спица, Шмыга. Те волокуши, с которыми мы к Греку таскались, сгодятся. Только маловато их, много не утащить. Нужны еще. Широкие, с низким бортом. Хотя бы пара штук.

— О как, так мы вдвоем-то не управимся, — начал Спица.

— Не скули, — пресек я нытье. — Дуй к Ипатычу. Он мужик рукастый. А потом к Старке, уж для салазок у него явно чего найдется. И чтобы к вечеру все было готово.

Шмыга толкнул Спицу в бок.

— Добро! — выпалил он, подтягивая штаны. — Сделаем в лучшем виде!

Оставив их решать свои проблемы, я направился в конец чердака. Где за грудой хлама хранился наш арсенал и часть общака. Отодвинув хлам, нащупал плотный холщовый мешок. Внутри звякнуло.

Среди хама нашел еще один мешок и начал внимательно осматривать украшения и перекладывать в пустой.

Закинув мешок на плечо, направился к черному ходу. Под лестницей достал из тайника мешок и также переложил из него все украшения.

Ведь мне надо хотя бы примерно знать стоимость этого богатства, чтобы в Москве по ушам не проехались. Выйдя через черный ход, я дошел до проспекта и, поймав ваньку, поехал к Паланто.

Вечер вступил в свои права, когда экипаж заскрипел полозьями у знакомого дома. Смахнув снег с воротника, я направился в полуподвал и коротко постучал в неприметную дверь.

Металлический засов скрежетнул почти сразу, и дверь приоткрылась. На пороге возникла Мари. Светлая прядь привычно выбилась из ее прически, на кончиках пальцев белела мука — девушка явно хлопотала по хозяйству. Она тут же скинула цепочку и распахнула дверь. На ее губах уже расцветала радостная, полная искреннего обожания улыбка, готовая сорваться в звонкое приветствие.

Но взгляд француженки мазнул по моему лицу, споткнулся о фингал.

— Здравствуй Мари, — улыбнулся я.

— Добрый вечер, — смутилась она. — Что с тобой? На тебя кто-то напал?

— Нет, пустяки, упал неудачно, — произнес я, проходя вперед. Мари тут же прикрыла за мной дверь.

Я хоть и был приветлив, но старался держать дистанцию, это была лучшая защита от ее девичьих иллюзий.

Иван Ермолаевич склонился над верстаком, снимая стружку небольшим напильником. Услышав шаги, старик выпрямился и сдвинул на лоб толстые увеличительные очки.

— Вечер добрый, Иван Ермолаевич, — кивнул я старику.

— Здравствуй, месье Арсений. — Ювелир устало потер переносицу и указал на стол. — Принимайте заказ.

Трофейная эбеновая трость разительно преобразилась. Вместо серебряной борзой набалдашник теперь венчала оскаленная волчья морда. Мастер сделал свое дело великолепно. Хищник прижал уши, прекрасно просматривалась жесткая шерсть на холке, и вид у вещи был агрессивный и угрожающий.

Перехватив рукоять, я едва не выронил ее от неожиданности. Деревяшка потяжелела килограмма на два. Спрятанный внутри золотой цилиндр радикально сместил баланс. Теперь трость оттягивала кисть, сделавшись непривычной и неудобной для обычной светской прогулки.

— Работа вышла кропотливая, — вздохнул француз. — Особенно с волком. Пришлось изрядно повозиться с центровкой вашего… стержня, чтобы дерево не треснуло. Тридцать рублей за все удовольствие.

Сумма для такой тонкой подгонки выглядела вполне оправданной. Выудив из внутреннего кармана ассигнации, я отсчитал требуемое и опустил рядом с горелкой. Следом стянул с плеча и сбросил на зеленое сукно тяжелый, туго набитый холщовый мешок.

Ткань с глухим бряканьем осела на столешницу. Мари замерла в тени у изразцовой печи, с любопытством наблюдая.

— Дело есть, Иван Ермолаевич, — коротко обозначил я задачу, развязывая тугие узлы. — Требуется ваш совет по поводу цен на данные изделия.

Развернув края, вытряхнул содержимое прямо на стол. Желтый свет газового рожка мазнул по металлу. То, что мы взяли в судной кассе и у матушки бедного Сержа.

Но центром этой кучи выступал общак Козыря. Массивный золотой браслет, густо усыпанный сапфирами и мелкими изумрудами. Изящная заколка с бриллиантом такого размера, что им легко кроилось бы оконное стекло. Два тяжелых мужских перстня-печатки. И, наконец, главное сокровище: роскошный женский гарнитур из кроваво-красных рубинов и крупного океанского жемчуга — тяжелое колье, серьги, браслет и массивная брошь-аграф для платья.

Паланто деликатно кашлянул и покосился на Мари.

— Оставьте нас, ma chérie, — мягко скомандовал старик внучке.

Девушка, недовольно хмыкнув, ушла.

Иван Ермолаевич подцепил массивный браслет, густо усыпанный сапфирами и мелкой изумрудной крошкой. Металл тускло блеснул под стеклом лупы.

— Работа грубоватая, купеческая, — вынес вердикт француз, взвешивая изделие на ладони. — Камни неплохие, но огранка хромает. Просите рубликов шестьсот. Если начнут воротить нос — сбрасывайте полтинник, не больше.

Браслет лег в сторону. Следующей была заколка, которую венчал большой бриллиант.

— А вот это… — Старик одобрительно цокнул языком. — Чистая вода. Голландия, скорее всего. Камень великолепный. Восемьсот рублей, месье Арсений. И ни копейкой меньше.

Дальше пошли в ход два тяжелых мужских перстня-печатки. Паланто лишь мазнул по ним взглядом:

— Рублей по сорок за вес.

Затем бережно, почти с религиозным трепетом, двумя руками извлек на свет главное сокровище.

Роскошный женский гарнитур заставил свет вспыхнуть кроваво-красными бликами. Тяжелое колье, серьги, пара колец, браслет и массивная брошь-аграф для платья. Рубины глубокого, насыщенного цвета перемежались с крупным жемчугом.

— О-ля-ля… — прошептал ювелир, осторожно поворачивая колье под лампой. — Царская вещь. Идеальный подбор цвета. Жемчуг ничуть не потускнел. За этот парюр многие удавятся. Три тысячи рублей. Это стартовая цена для торга, Арсений.

Слушая цифры, я коротко кивал запоминая. Порядок цен теперь был понятен. Общий куш вырисовывался весьма серьезный.

— Благодарю, Иван Ермолаевич, — произнес я когда он закончил. — Выручили.

Затянув горловину мешка, перехватил тяжелый узел и не забыл трость.

Ювелир проводил меня до выхода. Вынырнув на улицу, я увидел, что совсем потемнело.

Наняв извозчика, двинулся в приют, но зашел в него через черный ход, припрятав мешок и трость под лестницей.

Поднявшись на чердак, тут же направился вниз, искать своих деятелей. Из подвала доносились стук и ругань.

Сразу стало понятно, где они обосновались.

Спустившись в подвал, я уловил густой запах свежеструганной сосны, перебивающий привычную вонь канифоли. Работа кипела. Спица, прикусив губу от усердия, придерживал толстую доску, пока Ипатыч методично вколачивал гвозди. Дядя Осип со своей инвалидной тележки зорко контролировал процесс.

Новые сани-волокуши вырисовывались на загляденье: широкие, приземистые, с крепкими бортами. Сделали всего двое, но и это отлично.

— Готово, почитай, — прокряхтел дворник, вытирая пот со лба. — Полозья железом подбили. По льду пойдут аки по маслу.

В углу дожидались своего часа старые цинковые волокуши, с которыми мы таскались к Греку.

— Добро. Тащите их на черную лестницу, поближе к выходу. А сами айда на кухню, перекусить пора.

Парни тут же потащили салазки, Ипатьич сразу ушел, и я остался со Старкой.

— Опять чего-то удумал? — покосился на меня Старка, забивая себе трубку.

— Не без этого, бать, не без этого, — кивнул я. — А табачка мне отсыплешь?

Старка покосился на меня с подозрением, но протянул кисет.

— Бери, коли надо, но ты же не пыхтишь?

— Да мне так, вдруг угостить кого придется, — хмыкнул я, прибирая кисет в карман. — Благодарствую.

— Иди уже давай, ходите тут мешаете. А у меня не все сделано даже.

— А как же ученички? — улыбнулся я, на что Старка только грустно махнул рукой, разворачивая свою тележку к верстаку.

Немного постояв, я двинулся на кухню.

Там было, как и всегда, тепло и уютно, а пахло так, что в животе сразу заурчало. Даша с улыбкой сунула мне под нос миску горячей похлебки. Едва ложка звякнула о край посудины, дверь скрипнула. Внутрь скользнули Кот с Упырем. Оба промерзшие, с красными носами, но лица довольные. Усевшись рядом, парни придвинули к себе хлеб, однако обсуждать дела при девчонках благоразумно не стали.

Следом ввалились Васян, Сивый и Бяшка. Малолетний торгаш буквально подпрыгивал на месте от распирающих новостей. Плюхнувшись на лавку, он потряс зажатым в кулаке мешочком.

— Сень, фарт прет! — выпалил Бяшка, с трудом сдерживая голос. — Ольгу там один приказчик обхамить пытался, так Сивый из-за прилавка только глянул — того ветром сдуло! А после обеда три суконных пальто ушли. Без единого слова поперек цены! Как ты и учил!

— Отлично, выручку запиши в тетрадь, и под нее надо бы ящик какой сколотить, — распорядился в ответ, отправляя в рот ложку каши. — Ешьте давайте.

Парни тут же заработали челюстями и ложками, а гулкий удар колокола возвестил о вечерней службе. Быстро доев, мы направились на молитву.

В молельном зале выстроились шеренги воспитанников. Бас отца Ионы монотонно вбивал слова под самые своды, кадило со скрипом источало ладан. Склоняя спину в положенных поклонах, мне оставалось лишь механически шевелить губами.

Едва отзвучало последнее «аминь», народ потянулся на выход. А я начал отрабатывать епитимью.

«Интересно, а сколько еще осталось, вроде срок в десять дней был», — промелькнуло в голове, и я с подозрением покосился на отца Иону, но тот и глазом не повел.

Помолившись, я двинулся на чердак, где народ уже расселся у печки, греясь.

— Рассказывай, — кивнул я Коту.

— Взял сало у мясника, — начал он. — И в аптеке сонной да опиумной настойки, — показал полупустые бутылки. — Шариков уже наделали из сала да накапали туда. Сожрут за милую душу. На станции тихо, фараоны только у пассажирских перронов трутся. У товарных пакгаузов двое сторожей ходят. Путь у них ленивый, по верху к воде не спускаются.

Сивый с Васяном переглянулись, не понимая, к чему зашли эти разговоры про псов и станцию.

— Значит так, парни, — обведя взглядом замершую стаю, я перешел к сути. — Сегодня идем на дело. Варшавский вокзал. Там лежит крупная партия аглицкого сукна.

Васян утробно крякнул.

— Товар тяжелый, сами знаете, — продолжил инструктаж. — Инструмент готовьте сейчас. Замки там пудовые. И оружие берем все. Работать будем в потемках, лишний шум нам ни к чему, но лучше иметь с собой. Без моего приказал не палим.

Внезапно сбоку метнулась мелкая тень. Яська вынырнул из-за спины Васяна и вскинул голову. В тоскливых глазах клопа плескалась отчаянная мольба.

— Сень! — зазвенел срывающимся фальцетом пацан. — А я⁈ Я тозе в дело хочу! Я тихо-тихо, как мысь плойду!

Толку от него немного, но он и так засиделся, как и остальные.

— Добро, — коротко рубанул воздух ладонью. — Пойдешь с нами. Будешь на стреме.

Малец просиял, гордо выпятив грудь.

Оставшийся вечер прошел в подготовке и обсуждениях моментов плана. Дождавшись глубокой ночи, когда приют окончательно погрузился в сон, стая бесшумно двинулась к черному ходу. На лестничной площадке подхватили подготовленные салазки. Взвалив сколоченные деревянные конструкции на плечи, мы выскользнули в студеное петербургское марево.

Мороз тут же ударил по лицу колючей крошкой. Прижимаясь к глухим кирпичным стенам, мы взяли курс к ледяному руслу Обводного канала.

Широкие волокуши легли на плечи Васяна и Сивого. Старые цинковые корыта подхватили Упырь со Спицей и Шмыгой.

— Фараоны, — донесся спереди еле слышный, шипящий шепот Кота.

Парни мгновенно замерли, вжимаясь в облупленную кирпичную кладку. На пересечении улиц, прямо под тусклым желтым пятном газового рожка, прорисовался тучный силуэт городового. Он переминался на месте, глухо хлопая рукавицами.

Спустя минуту он двинулся вперед.

— Идем, — скомандовал я вполголоса, проверяя, как сидит в подмышечной кобуре «Смит-Вессон».

Петляя проходными дворами, мы подобрались к гранитной набережной Обводного канала. Спуск превратился в настоящую пытку. Крутой обледенелый откос блестел в темноте.

— Давай помалу, — прохрипел Васян, упираясь сапогами в скользкий камень.

Обитые железом полозья новых волокуш лязгнули и потянули вниз. Лед под сапогом здоровяка предательски хрустнул.

— Ой, едрить! — только и успел выдохнуть рыжий.

Потеряв опору, он нелепо взмахнул руками, плюхнулся на задницу и стремительно покатился по откосу. Тяжелые сани потащили его за собой, высекая короткие снопы искр из стылого камня. Снизу донесся глухой удар и сдавленный кряк — Васян влетел прямиком в снежный нанос у самой кромки льда.

Наверху повисла секундная тишина.

— Ну, рыжий дает! — фыркнул Спица. Лопоухий недолго думая запрыгнул в свои салазки. — Поберегись!

Он покатился следом, задорно ругаясь. За ним, давясь сдавленным смешком, на корточках заскользил Шмыга. Пацанва посыпалась на лед Обводного канала горохом, обмениваясь тычками в сугробе и приглушенно гогоча.

Спустившись последним, я окинул взглядом эту возню в снегу. Васян обиженно пыхтел, вытряхивая ледяную крошку из-за шиворота, а Спица скалился до ушей.

— Мать честная… Чуть граблюхи не оторвало! — радостно шепнул Спица, утирая проступивший пот. — Зато с ветерком!

— Цирк на выезде, — покачал я головой, хотя сам едва сдержал короткую ухмылку. — Повеселились и будя. Снег отряхнули и двинули.

Лед Обводного встретил холодом. Свирепая поземка змеилась по жесткому насту, сливаясь с густым морозным туманом. Выстроившись гуськом, мы двинулись вдоль высокой набережной стены, прячась в тенях.

— Сень… — жалобно заскулил Шмыга, обхватив себя за плечи. — Дубаря дадим враз. Дыхало сводит, пальцы как деревяшки.

— Перекрой дыхало, — отрезал я, глядя прямо в расширенные от испуга глаза. — Забазланишь — архангелов накличешь. Вляпаемся, загремим в дядин дом. Там на каменном полу живо согреешься, только небо в клетку будет. Усек?

Шмыга судорожно кивнул, торопливо пряча руки в рукава.

На горбатых мостах вдалеке чернели фигурки патрулей.

Оставив позади редкие световые пятна мостов, мы втянулась в самую темную часть Обводного канала. Впереди, наглухо перекрывая блеклое ночное небо, выросла мрачная туша Варшавского вокзала.

Острый ветер швырнул в лицо едкую угольную гарь. Откуда-то из лабиринта сортировочных вееров донесся глухой лязг буферов и сиплое шипение стравливаемого пара.

Добравшись до складов, где возле летнего причала имелись ворота в заборе, я махнул парням рукой, чтобы были потише, и сквозь сугробы добрался до забора.

Упершись ладонями, я прислушался. Тут же донеслось низкое, вибрирующее рычание. Следом звякнула натянутая цепь. Меня почуяли.

Обернувшись, я махнул парням, и они подошли, а я жестами показал, что там пес.

Кот выудил из кармана куртки тряпичный сверток. Мороз уже прихватил комки, надежно запечатав внутри лошадиную дозу сонного зелья. Он прикинул расстояние и коротким, хлестким движением кисти перекинул первый катыш через ограду. Затем второй, третий и еще парочку. Кот не скупился.

Потянулись самые паскудные минуты. За забором послышалось влажное чавканье.

Ветер безжалостно выстуживал тело. Рядом мелко, безостановочно трясся Шмыга. Его дыхание со свистом вырывалось сквозь плотно сжатые зубы — пацан изо всех сил пытался не стучать челюстями. Сивый стоял неподалеку, лишь изредка моргая заиндевевшими ресницами.

За оградой послышалось влажное чавканье. Псы нашли угощение.

Вдруг раздался мерный, уверенный шаг подкованных сапог. К нам шли двое.

— Чего брешешь, волчья сыть? — простуженно рявкнул хриплый голос совсем рядом. — Замерзла, стерва. Спи давай!

— Оставь, Семеныч, — гулко отозвался второй сторож. — С канала сквозит, нутро стынет. Пошли к будке.

Шаги сторожей постепенно отдалились.

Вдруг один волкодав тихо, жалобно заскулил. Животное засуетилось, теряя ориентацию. Звякнула цепь, но уже слабо, без агрессии, донесся протяжный выдох. И первый пес осел, а следом и второй. Аптечная дрянь сработала безотказно.

Дождавшись полной тишины, я кивнул.

Сивый и Васян молча шагнули к стене. Рыжий гигант сплел пудовые пальцы в замок. Сивый пристроился рядом.

Кот взлетел на их подставленные руки. Парни синхронно рванули вверх. Подброшенный в воздух он ухватился за обледенелый край козырька, подтянулся и замер на гребне, слившись с темнотой. Осмотревшись, он махнул нам рукой в сторону ворот.

Мелькнули подошвы ботинок. Пацан бесшумно спрыгнул по ту сторону.

Спустя мгновение внутри протяжно лязгнул металл — Кот вытянул засов. Тяжелая створка калитки неохотно подалась, из-за снега было не открыть воротину, но нам оно и не требовалось.

Мы скользнули внутрь. Возле будок темнели неподвижные туши волкодавов. Отрава держала крепко.

Прикрыв створку, мы двинулись вперед. Шли вдоль стен, в самой тени, ноги утопали в снегу. Первый склад, затем второй и вот наконец третий.

Прямо перед нами высились массивные, сколоченные из толстого теса ворота третьего пакгауза. На мощных кованых проушинах висел пудовый амбарный замок со свинцовой пломбой.

Бить по замку — значит поднять на ноги всех вокруг. Рука нырнула за пазуху, извлекая увесистый сверток с винтовой распоркой из хорошей стали.

Тряпкой я обмотал замок, оставляя снаружи только дужку.

— Держи ровно, — шепнул Васяну.

Здоровяк обхватил обмотанный замок обеими руками. Вставив расходящиеся губки струбцины внутрь стальной петли, я начал крутить винт. Ход поначалу шел легко, выбирая зазор, а затем инструмент наткнулся на мертвое сопротивление, дужка не желала сдаваться.

— Помогай, — выдохнул я сквозь стиснутые зубы.

Мы навалились на рычаг вдвоем. Подошвы ботинок заскользили.

Мышцы спины натянулись до предела.

Винт поддавался по миллиметру. Казалось, еще мгновение — и лопнет резьба на инструменте. Стальная дужка не выдержала. Металл лопнул с глухим, утробным хрустом.

Тяжелая чугунная болванка безвольно осела в руках здоровяка. Путь внутрь был открыт.

Створка ворот неохотно подалась, впуская нас в кромешную тьму.

Достав спички, я чиркнул, и крошечный лепесток пламени выхватил из мрака уходящие под самые своды стеллажи.

— Вот и сукно, — шепнул я, встряхивая догорающую щепку и зажигая припасенный огарок свечи. — Работаем. Живо.

Васян с Сивым рванули к ближайшей горе рулонов.

— Зараза… — процедил рыжий, упираясь в грубую ткань. — Туда чугуна налили, не иначе.

— Меньше трепись, берись крепче! — огрызнулся Сивый.

С натужным сипом волоча материю к выходу, они передавали ее Упырю. Долговязый безмолвной тенью принимал груз и укладывал на салазки.

Оставив тягловую силу набивать волокуши, я скользнул в глубь прохода. Кот двинулся следом.

В самом дальнем углу, в стороне от тканей, высился ровный штабель деревянных ящиков. Поддев крышку верхнего короба, я убрал крышку. Внутри обнаружилась сплошная цинковая запайка. Кот, достав нож, вспорол податливый металл.

Опустив ладонь в прорезь, я нащупал нечто невесомое, невероятно гладкое. И потянул на себя.

— Тряпки какие-то светлые… — разочарованно выдохнул Кот, теряя интерес к находке. — Брось, Сень. Сукно вернее будет.

— Дурак ты, братец, — усмехнулся я, прикидывая вес ящика. От силы пуда полтора. — Это шелк и кружева, и стоят они дорого.

«Контрабанда, не иначе, с рулонами ткани смешали и привезли. В прошлый раз, когда ткань брали, ведь так же было», — промелькнуло в голове.

— Сивый, Васян! Погодь с рулонами! — негромкой произнес я. — Берем эти ящики.

Спустя пару секунд подошли парни.

Рыжий тяжело выдохнул облако пара, утирая лоб рукавом.

— Грузим поверх сукна! Встык, чтоб не гремело!

Работа закипела. Легкая деревянная тара летала из рук в руки, плотно ложась на мягкую основу. Половина волокуш уже скрылась под горой.

Идиллию разорвал чудовищный треск.

Звук пришел снаружи от одного из соседних складов. Кто-то со всей дури крошил доски ломом.

— Рви петлю, сука! — истошно гаркнул визгливый голос.

Народ напрягся и замер.

— Уходим, — выдал я, и мы рванули к выходу, к салазкам.

— Стой! Сюда, братцы! — раздался неподалеку крик.

А в следующую секунду ночное небо распорол раскатистый грохот ружейного выстрела.

Снаружи тут же громыхнул истошный мат. Соседняя банда, только что увлеченно крушившая чужие замки, запаниковала.

— Быстрей, — бросил я через плечо пресекая суету. — Волокуши к воротам. Живо.

Скрипнули полозья. Васян и Сивый навалились на свои упряжки, с натужным хрипом выволакивая загруженные санки за порог склада, а остальные впряглись в маленькие. Матерясь сквозь зубы, мы потащили салазки. И когда добрались до ворот, рваные тучи расползлись. Вынырнувшая луна, щедро заливая все светом.

Обернувшись, я оценил происходящее, и расклад вырисовывался паскудный.

Пятеро чужаков, побросав инструмент, неслись прямиком в нашу сторону. А со стороны сторожей уже скакали огни фонарей. Да и со стороны вокзала раздавались крики: наверняка охрана и жандармы уже спешили сюда.

В голове мгновенно сложилась схема. Вывалимся сейчас за ограду всей толпой с грузом — эти идиоты увяжутся следом. А там погоня и кипиш. Сомневаюсь, что нам удастся уйти с грузом, впрочем, как и без него.

Выход оставался один. Надо подарить преследователям чужое мясо. Запереть конкурентов, перекрыв им ход. Пока охрана будет вязать и успокаивать этих остолопов, парни успеют уйти.

— Валите, — процедил я сквозь зубы. — Упырь, ствол давай.

Долговязый без вопросов вытянул из кармана «Лефоше». Ледяная рукоять послушно легла мне в ладонь. Во вторую руку привычным движением скользнул родной «Смит-Вессон».

Из-за горы ткани внезапно вынырнул Яська. Клоп упрямо вскинул подбородок.

— Сень! Мы ж своих не блосаем! Я с тобой…

Договорить малец не успел. Звонкая затрещина отбросила его к забору. Шмыга, дернувшийся было на выручку, получил короткий, болезненный тычок под ребра.

— Пасти захлопнули! — прошипел Кот, нависая над ними. — Пришлый сказал — мы делаем. Уцепились за веревки и потянулись!

Раздавая тычки и подзатыльники, Кот выгнал ораву за порог.

Отступив глубже во мрак, я прижался спиной забору у самых ворот. Большие пальцы с сухим щелчком взвели курки револьверов. По заснеженному двору, хрустя настом и надсадно хрипя, неслась чужая банда.

Дистанция сократилась до двадцати шагов. Вожак налетчиков, тяжело дыша, вырвался вперед. Убивать дураков мне было без надобности. Требовалось лишь остановить их.

Поймав на мушку утоптанный снег ровно в трех шагах впереди главаря, я плавно потянул спуск.

Оружие рявкнуло, боднув отдачей. Свинец взметнул фонтанчик ледяной крошки прямо перед носом чужака.

Мужик истошно взвыл. Попытавшись резко затормозить, он потерял равновесие, нелепо взмахнул руками и упал. Задние налетели на него, сбиваясь в барахтающийся клубок.

— Засада! Пали! — заорал кто-то из толпы, срывая голос.

Потеряв остатки разума, налетчики начали отстреливаться. Вслепую. Во все стороны кроме нужной.

Густые тени разорвались желтыми всполохами. Выстрелы на мгновение осветили перекошенные ужасом лица, кирпичные стены и брошенные ящики. Две пули с мерзким визгом срикошетили от кирпичной кладки высоко над моей головой, осыпав мелкой крошкой.

Эта суматошная канонада стала для охраны превосходным маяком. Увидев вспышки, они перестали осторожничать. И грохнул слитный залп ружей.

Залп ответной пальбы накрыл склады. Станционная охрана, подстегнутая выстрелами перепуганных налетчиков, не экономила свинец и порох.

Я сменил укрытие, перебежав за штабеля дубовых бочек, сдвинул курок «Смит-Вессона». Холодный металл обжигал руки. Идея сработала. Чужаки оказались намертво зажаты между складов.

Впереди метнулась грузная тень. Один из грабителей не выдержал и рванул в спасительную темноту. Прямо на меня к воротам.

Вскинув свой револьвер, я поймал беглеца на мушку. Спуск подался с усилием. Револьвер дернулся в ладони, высекая пулей сноп искр из обледенелого булыжника в полуметре от сапог беглеца. Мужик подавился воздухом, споткнулся и рыбкой нырнул за ближайшие ящики, напрочь забыв о прорыв.

Теперь следовало взбодрить легавых. Если жандармы решат, что сопротивление сломлено, они повяжут конкурентов слишком быстро. Стае требовалась фора, чтобы утащить нагруженные сукном салазки подальше.

Сместившись к краю укрытия, я выставил ствол и выглянул. Сторожа залегли за кирпичными опорами, изредка стреляя. Прицелившись чуть выше их укрытия, я нажал на спуск.

Пуля со злым визгом впилась в кирпичную кладку ровно над головой сторожа, осыпав того крошкой. Ответом послужил слитный залп. Охрана, уверовав в отчаянное сопротивление бандитов, вжала головы в плечи и перешла на стрельбу на подавление.

Завязался позиционный бой. Бандиты тоже огрызались. Стоило кому-то из налетчиков поднять голову и попытаться отползти, я немедленно отправлял пулю им под ноги, загоняя обратно. Стоило охранникам ослабить натиск — револьвер палил в сторону площади, подогревая казенное усердие.

Горло забило пороховым дымом.

Я выглянул из-за бочек и увидел, что конкуренты окончательно впали в ступор, отвечая редкой стрельбой.

Кукловодить чужим боем больше не требовалось. Сунув оба ствола за пазуху, я метнулся к темнеющему провалу ворот.

Фараоны непременно притащат сыскных собак, как только повяжут выживших налетчиков. Я выудили из кармана холщовый кисет Старки и щедро зачерпнув махорки, рассыпал табак прямо на истоптанный снег у выхода. Терпкая пыль резанула по ноздрям. Для чувствительного собачьего нюха это нестерпимо.

Прямой путь на лед Обводного канала отпадал — слишком явный след. Чтобы окончательно запутать ищеек и дать им ложный след, свернул туда, где чернела пустошь Митрофаньевского погост.

Снег сразу достал до колен. Пришлось пробивать тропу силой, высоко вскидывая непослушные ноги. Бедра сводило тупой, тянущей болью. Дыхание со свистом вырывалось изо рта, оседая инеем на поднятом воротник.

Вскоре впереди проступили покосившиеся кресты и кованые оградки. Сугробы здесь намело по самый пояс. Каждое движение давалось с боем. Провалившись в очередную яму, я рухнул грудью на снежный вал. Стиснул зубы до скрипа. Ледяная крошка забилась за голенища ботинок. Трясясь от пробирающего до костей холода, вытряхнул еще табака из кисета на обледенелый могильный камень.

Завершая широкую петлю, двинулся к каналу. Силы таяли с каждым шагом.

Добравшись до гранитной набережной, споткнулся о скрытый под снегом камень и кубарем полетел по крутому откосу, собирая на себя жесткий наст. Жестко приложившись плечом о заледенелую кромку, выкатился на лед Обводного канала. Перевернувшись на спину, замер. Грудная клетка ходила ходуном, заглатывая колючий воздух, а черное небо над Петербургом продолжало кружиться перед глазами.

Немного полежав, я поднялся и двинулся вперед. Не знаю, сколько шел, казалось, что время то ли стоит на месте, то ли, наоборот, бежит как сумасшедшее.

Впереди сквозь ночное марево показались сгорбленные силуэты. Парни тянули лямки, надрывно, с присвистом хрипя. От спин Васяна и Сивого, казалось, поднимался густой пар. Полозья волокуш протяжно скрипели, прорезая ледяной наст.

Короткий рывок — и шеренга нагнана.

— Стой, — скомандовал, поравнявшись с головными санями.

Стая замерла. Васян с готовностью ослабил натяг и уперся ладонями в колени. Грудная клетка рыжего гиганта ходила ходуном. Сивый согнулся пополам, выплевывая под ноги вязкую слюну. Упырь и Спица просто повалились на борта своих корыт, не в силах стоять ровно.

— Сень ты как? Как там? — донеслось от Кота.

— Нормально все. Время выгадал. — И я окинул взглядом измотанную команду. Скоро наверняка пустят патрули. А с первыми лучами нас легко срисуют. Васян. Бросай упряжь.

Здоровяк непонимающе вскинул голову, часто моргая залепленными инеем ресницами.

— Налегке рвешь в приют, — чеканил я. — Запрягаешь мерина. Гонишь к Ново-Калинкину мосту, ждешь нас под аркой. Усек?

— Сделаю, Сень, — рыкнул он, сбрасывая с плеча петлю. Развернувшись, он тут же припустил мощной рысцой в сторону города, быстро растворившись во мраке Обводного.

Подхватив освободившуюся лямку, я перекинул ее через плечо. Веревка мгновенно впилась в плечо. Вес оказался немаленьким.

— Сень, а я? — зазвенел клоп. — Я давай помогу, сзади толкать буду!

— Дуй вперед шагов на тридцать. Дозорным пойдешь. Смотри в оба. Увидишь промоину во льду или фараонов на мостах — мухой назад. Только пасть не разевай, — кивнул, перехватывая упряжь поудобнее.

Яська просиял, гордо выпятив впалую грудь.

— Сделаю, Сень! Не изволь сумлеваться! — выкрикнул он и метнулся в темноту.

— Навалились, — процедил я сквозь стиснутые зубы, подаваясь всем корпусом вперед.

Волокуша дернулась и неохотно поползла по льду.

Шаг. Еще шаг. Выстуженный ветрами Обводный канал казался бесконечным ледяным желобом, высасывающим остатки тепла.

Пот катился по лопаткам, мгновенно остывая и превращая нательную рубаху в ледышку.

Справа надсадно сипел Кот. За нами, еле волоча ноги, тащили свои корыта Спица и Шмыга, с Сивым и Упырем.

Впереди маячила мелкая тень Яськи. Клоп честно отрабатывал доверие — юлил между замерзшими торосами, выискивая скрытые полыньи, и время от времени махал рукой, указывая безопасный путь.

Спустя час во мраке проступил темный силуэт Ново-Калинкина моста. Под его широкими каменными арками густела абсолютная чернота.

Стиснув зубы, я навалился на упряжь. Полозья скрипнули в последний раз, вкатываясь в спасительную тень.

— Стой, — выдохнул, сбрасывая ремень.

Парни повалились прямо в снег. Спица зашелся сухим кашлем, Шмыга просто лег на спину, раскинув руки.

Из-за ближайшей опоры донеслось тихое фырканье. Снег захрустел под тяжелыми копытами. Из непроглядной тени вынырнула усатая морда мерина, а следом показалась телега с поднятым парусиновым верхом. На облучке восседал Васян. Здоровяк уложился в срок.

— Не разлеживаться! — скомандовал я, разминая онемевшее плечо. — Грузим, живо.

Рыжий спрыгнул на лед. Закипела работа. Облегчая волокуши, мы перебрасывали в сани тяжелые рулоны сукна, а сверху ящики с шелком и кружевами. Руки отваливались. Управились минут за десять.

— Значит так, — стянув картуз, утер я мокрый лоб. — Васян, Сивый, Упырь. Берете товар и гоните в приют. Разгружаетесь тихо, в сарае. Без нужды не суетитесь. Выглядите вы теперь прилично, морды кирпичом — и мимо. Трогайте.

Васян подобрал вожжи. Мерин напрягся, телега мягко выкатилась из-под арки и растворились в предрассветной мгле, направляясь к городским улицам.

Обернувшись, я опустил взгляд на лед канала. Вдоль всего нашего маршрута, от самого Варшавского вокзала, тянулась глубокая колея, продавленная полозьями и истоптанная следами.

Бросать это так было нельзя.

— Спица, Шмыга, Яська. Прыгайте на салазки, — скомандовал я.

Парни переглянулись, ежась от мороза. Спица непонимающе заморгал, переступая окоченевшими ногами.

— Куда? Зачем?

— Для веса. Садитесь, кому сказано! — Рваным движением я накинул на плечо ременную петлю, связывая оставшиеся сани цугом. — Оставим легавым путеводную нить. Пусть побегают.

Времени на долгие объяснения не оставалось. Троица послушно повалилась в корыта, поджав колени к подбородкам.

Ремень впился в многострадальную ключицу, когда спина изогнулась дугой. Обитые железом полозья противно скрипнули и сдвинулись с места. Кот потянул так же, тихо ругаясь под нос.

Мышцы мгновенно забились тупой, ноющей болью. Тело отказывалось тянуть этот нелепый обоз. Сапоги скользили. Легкие горели огнем. Каждое движение превращалось в пытку.

Мы уходили прочь от моста, забирая в сторону Невы, вычерчивая на нетронутом снегу глубокую, уверенную колею. Парни в салазках молчали. Кот только изредка оглядывался.

Спустя четверть часа впереди зачернела прорубь.

— Вылезайте, — выдохнул я, сбрасывая осточертевшую лямку.

Грудная клетка ходила ходуном. Колени предательски подрагивали. Парни горохом посыпались на лед, разминая затекшие конечности.

Ухватив деревянные салазки за край, я с размаху толкнул их в черную воду. Лед крошился под весом дерева. Следом полетели остальные. Вода жадно булькнула, навсегда проглатывая улики.

— А теперь обратно, — скомандовал я, пряча руки в карманах.

Небо на востоке начало приобретать болезненно-серый, мутный оттенок. Приближался рассвет.

Выбравшись со льда, мы миновали обледенелый откос и вынырнули в лабиринт проходных дворов. До калитки приюта оставалось пройти всего пару кварталов вдоль набережной.

Свернув в узкий проулок, Кот, шедший впереди, вдруг резко выбросил руку назад, ударив меня в грудь.

— Замри, — едва слышно шепнул он.

Впереди, из-за угла гранитной набережной, выплыли желтые пятна света. Раздался мерный, тяжелый скрип подкованных сапог по уплотненному снегу. Патруль. И не пара замерзших городовых, а целый десяток жандармов в серых шинелях. Они шли цепью, растянувшись от парапета до стен домов. В руках покачивались керосиновые фонари, выхватывая из сумрака каждую деталь мостовой. Легавые шли по следу.

Молча схватив Спицу за шиворот, я рванул его в глубокую, заваленную мусором нишу ближайшей подворотни. Шмыга юркнул следом, забившись в самый угол, а там и Ястка нырнул. Кот прижался к шершавому камню.

Шаги приближались. Звякнула амуниция. Густой запах табака ударил в нос.

Желтый луч фонаря мазнул по снегу. Свет скользнул по обледенелой брусчатке, остановившись ровно в дюйме от носка моего ботинка. Дыхание замерло в горле. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что казалось, этот стук разносится на всю улицу.

— Глухо, вашбродь, — пробасил один из жандармов, сплевывая на снег.

— Идем дальше, — недовольно отозвался старший, отводя фонарь. — Не могли они под землю провалиться.

Свет скользнул дальше. Тяжелые шаги двинулись мимо арки, удаляясь.

Выждав, пока стихнет хруст снега, мы бесшумно выдохнули.

— Ходу, — бросил я одними губами.

Тенями метнувшись через пустую улицу, мы преодолели последние сажени до черного хода. Распахнув дверь, полезли на чердак.

Ступени натужно скрипели под сапогами. Оказавшись наверху, я огляделся. Под крышей гулял сквозняк, выстуживая помещение. Пусто. Васяна с остальными еще не было.

— Растапливайте, — скомандовал парням. — Спица, дуй на кухню. Аккуратно. Сообрази воды и заварки. Да чай ставьте.

Народ тут же засуетился. А я полез вниз в приют, Спица потянулся за мной следом.

Тихо миновав спящие коридоры, я выскользнул на улицу. Мороз вновь впился в лицо. Обойдя приют, я заметил, как возле сарая копошились три тени.

— Порядок? — спросил вполголоса, подходя ближе.

Упырь дернулся и, обернувшись, тут же выдохнул. Васян утер мокрый лоб.

— В лучшем виде, Сень, — сипло отозвался здоровяк. — Сгрузили и закидали рогожами.

— Добро. Пойдем.

К нашему возвращению чердак начал прогреваться. В чугунном брюхе ирландки жадно гудело пламя. Спица приволок пузатый медный чайник с глубокой вмятиной на боку и водрузил его на раскаленную плиту.

Заметив его, я даже улыбнулся.

Парни повалились прямо на пол вокруг печки. Разговоров не было, все вымотались до предела. Слышалось лишь сопение Яськи да Шмыга сипел носом под треск поленьев. От мокрой шерсти и сукна начал подниматься пар.

Вода закипела. Запарили чай, пустив мутную, терпкую заварку по кружкам. Обхватив кружку ладонями, я сделал первый обжигающий глоток. Внутри начало разливаться спасительное тепло, прогоняя из костей озноб.

Сбросив отяжелевшее пальто, пристроил его на гвоздь. Ткань насквозь промокла. В голове промелькнула ленивая мысль: постирать бы. Рядом парни молча стягивали влажные рубахи, меняя их на сухое тряпье.

Переодевшись, выудил Лефоше. Протянул оружие Упырю. Долговязый забрал револьвер.

Скинув ботинки, я рухнул на свой тюфяк. Тело налилось свинцом.

— Сень… — сонно пробормотал Кот с соседней лежанки. — Сделали мы их.

— Сделали, — ответил, прикрывая глаза.

Едва затылок коснулся подушки, сознание провалилось в темноту.

Пробуждение ударило по мозгам дребезжащим звоном приютского колокола. Парни застонали, с мучительным кряхтением отдирая себя от матрасов. Васян выдал глухое ругательство, растирая помятое лицо. Однако въевшаяся привычка вскакивать по графику сработала, спустя пару минут мы уже волочились по лестнице вниз.

На кухне спасительно тянуло жаром от раскаленной плиты. Даша, вытирая руки о передник, смерила нас взглядом. Охнула, покачав головой, схватила черпак и начала наполнять чашки густой пшенной кашей.

Парни навалились на еду в абсолютной тишине, лишь ложки остервенело скребли по бокам. Горячая еда упала в желудок, медленно развязывая ледяной узел внутри.

Утренняя служба превратилась в изощренную пытку. Ровный баритон отца Ионы убаюкивал. Подбородок то и дело падал на грудь. Пытаясь не уснуть, приходилось до боли впиваться ногтями в собственную ладонь.

Наконец священник широко перекрестился, завершая молитву. Его строгий взгляд мазнул по воспитанникам и остановился на моей покачивающейся фигуре.

— Епитимья снята, Арсений, — ровно произнес Иона, прекрасно видя мое состояние. — Ступай с миром.

Я лишь кивнул.

Выбравшись в коридор, стая остановилась. Пацанов откровенно шатало.

— На чердак, — скомандовал вполголоса, перехватывая управление. — Спать. Пару часов явно не помешает.

Дважды повторять не пришлось. Парней словно ветром сдуло в сторону спасительной лестницы.

Повернувшись, я едва не столкнулся с долговязой фигурой. Костя стремительно шагал по коридору, прижимая к груди стопку исписанных листов.

— Костя погоди.

Он замер, привычным жестом поправляя съехавшие на переносицу очки.

— Окажи услугу. К одиннадцати часам разбуди меня на чердаке. Дольше дрыхнуть мне не стоит.

Костя внимательно изучил мое серое лицо и абсолютно серьезно кивнул, не задавая лишних вопросов.

— Сделаю. Ровно к одиннадцати подниму.

Передав студенту функцию живого будильника, я поплелся на чердак, где уже вовсю храпели парни, и завалился спать.

Осторожное покашливание над ухом вырвало из вязкой темноты. С трудом разлепив веки, я сфокусировал взгляд на съехавших очках Кости.

— Одиннадцать уже, — тихо сообщил химик.

Сдавленно выдохнув, я оторвал голову от тюфяка. Внутри клокотало глухое, тяжелое раздражение на весь свет.

Ледяная вода из ведра принесла легкое облегчение. Спустившись в мастерскую к девчонкам, молча выбрал свежий суконный пиджак и брюки. Варя попыталась возмутиться, но я только отмахнулся, не слушая.

Спустя час извозчик высадил меня на Литейном.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась после моего стука. На пороге возник неизменный Степан. В прихожей он привычным движением принял пальто и вдруг едва заметно запнулся.

— Изволили измараться, Арсений свет-Иваныч? — безупречно вежливым тоном поинтересовался Степан, едва хмыкнув.

— Есть немного, — буркнул я в ответ, одергивая лацканы пиджака.

Опекунша ждала в малой гостиной. Прямая осанка, строгий темный шелк, идеальная прическа.

Ее взгляд немедленно впился в мое лицо, остановившись на скуле.

— Этот вульгарный синяк сходит возмутительно долго, — вместо приветствия процедила Анна Францевна, брезгливо поджав губы. — Выглядите так, словно всю ночь таскали кули в порту.

Угадала.

— Природа берет свое, матушка, — ответил вслух, изобразив кроткий поклон. — Кровь молодая, затягивается.

— Природа должна подчиняться расписанию, — отрезала вдова. Тонкий палец с массивным перстнем раздраженно постучал по подлокотнику кресла. — Слушайте внимательно, мой бесенок. Времени на ваши уличные глупости больше не осталось. Завтра ровно в полдень извольте явиться. Финальная примерка фрака и занятия. Ступайте к учителю.

Библиотека встретила своим непередаваемым запахом книг. Мсье Дюбуа уже дожидался меня.

Началась пытка.

Он нудно, на одной ноте диктовал правила спряжения глаголов.

Настроение было отвратное, захотелось это поправить, и, глядя на рожу француза, я не смог удержаться.

Откинувшись на спинку стула, перебил учителя на полуслове.

— Мсье Дюбуа, оставьте эти скучные материи. У меня послезавтра выход в высший свет. Требуется исключительно практика.

Он нахмурился и поправил шейный платок.

— Что именно вас интересует, мсье Арсений? — Голос учителя предательски дрогнул.

Сохраняя на лице маску скуки, я покрутил карандаш в пальцах.

— Подскажите, как предельно изящно и учтиво сказать следующую фразу… — Выдержав паузу, я выдал: — «Господин барон, вы отвратительно передергиваете карты, поэтому я вынужден пробить вам голову вот этим канделябром».

Дюбуа икнул и дернулся.

— Э-э-э, — проблеял он.

— Да шучу я, месье Дюбуа, — хмыкнул я. — Чувство юмора у вас, как я погляжу, слабое.

— Видимо, оно у нас разное, — буркнул он и продолжил занятие.

К концу этой тягомотины появился Степан, который проводил Дюбуа, а мне сообщил, что Анна Францевна ждет в малой гостиной.

Разминая затекшую шею, я направился по коридору.

Двери малой гостиной распахнулись. Внутри царило обволакивающее тепло, позвякивало серебро. Анна Францевна восседала во главе стола и указал мне на стул рядом.

Не успел я усесться, как она принялась щедро вываливать на меня столичные слухи.

Она чуть подалась вперед, понизив голос до доверительного полушепота. Рассказ пошел о двадцатилетнем цесаревиче Николае. Офицерские попойки, разгул в гвардейских полках, карточные долги и перешептывания в салонах.

Выражая крайнюю степень внимания, я отвесил короткий кивок. Светский щебет пролетал мимо сознания.

Ситуация изменилась, когда разговор свернул к министерским кабинетам.

— В ведомстве путей сообщения грядут чистки, — уверенно припечатала Анна Францевна. — Подряды неизбежно перейдут в новые руки. Купцы уже обивают пороги приемных.

— Поразительная недальновидность властей, матушка, — вставил я заученную фразу, старательно отыгрывая роль прилежного воспитанника. — Государству требуются проверенные люди, а не выскочки.

Анна Францевна благосклонно улыбнулась.

Опустив чашку на блюдце, я поднялся.

— Вынужден откланяться, Анна Францевна. У меня назначена встреча с кандидатом в мастера для приюта.

— Раз так, ступайте Арсений, — отвернулась она с недовольством.

Я отвесил поклон и двинулся на выход.

В вестибюле Степан без лишних разговоров накинул мне на плечи уже почищенное пальто и я его поблагодарил. Было заметно, что ему приятно. Выбравшись на улицу, я с наслаждением втянул морозный воздух.

Заметив на перекрестке свободного лихача, коротко свистнул. Извозчик резво подкатил к тротуару, осаживая сытую лошадь.

— В Коломну, — хрипло скомандовал, забираясь на промерзшее кожаное сиденье. — И гони с ветерком плачу щедро.

Приехав к нужному дому, я расплатился и двинулся к черному ходу.

Деревянные ступени черной лестницы натужно скрипели под сапогами. Поднявшись на третий этаж, я вынужденно привалился плечом к обшарпанной стене. Ноги после бессонной ночи на льду отказывались держать тело. Условный стук эхом разнесся по пустому подъезду: три удара, пауза, еще два.

Засов лязгнул. Створка приоткрылась, явив Пелагею. Выглядела девка донельзя комично. Чернявые волосы были гладко зачесаны, спина выпрямлена так, словно она проглотила аршин. Завидев гостя, она судорожно подобрала подол нового платья и изобразила книксен.

— Милости просим-с, сударь Арсений, — выдала она томным голосом, жеманно оттопырив мизинец. И тут же сорвалась, растеряв весь свой напускной политес. — Да провались оно пропадом! Сил моих бабьих больше нет!

Пелагея всплеснула руками, перегораживая проход.

— Сижу тут, как мышь под веником! Ходи ровно, книжку на макушке носи, чашку хватай тремя пальцами… Вдова эта чиновничья из меня всю душу вытрясла! Я баба живая, а не кукла фарфоровая, чтобы целыми днями по половицам вышагивать!

Отодвинув разошедшуюся Пелагею плечом, я переступил порог. Стянув пальто, швырнул его на топчан и рухнул на табурет. Гудящие ступни тут же отозвались ноющей болью. Рябой, сидевший у окна с интересом наблюдая за спектаклем.

— Значит, кукла фарфоровая, — массируя переносицу, поднял на нее тяжелый взгляд. — Понимаю. Скучно стало. Это легко исправить. Завтра же пойдешь обратно к Хрулеву в артель. Будешь в ледяной воде чужие кальсоны стирать до кровавых мозолей. А по вечерам сидеть у корыта, дожидаясь, пока очередной писарь обманет тебя. Зато воля вольная.

Пелагея поперхнулась воздухом.

— Да ведь не со зла, Сенюшка, — пробормотала женщина, суетливо комкая платье. — Муторно просто в четырех стенах…

— Терпи. С твоей мастью — в самый раз.

Она удивленно приоткрыла рот.

— Подберем учителя и вызубришь язык, повадки, манеры. Как их барышни чай пьют, как веером машут. Средства на обучение выделю позже. И все в тепле да уюте и очереди к тебе. Но это я уже говорил.

Пелагея закивала, моментально оценив перспективы.

Отвернувшись я уставился на Рябого. В руках он вертел сосновую чурку, размеренно снимая с нее стружку коротким ножом.

— Мхом обрастаю, Пришлый, — констатировал он.

— Все идет помаленьку и потихоньку. Предстоит строить охранную артель. Официальный договор, крепкие парни. Возьмем под крыло купцов и богатых путешественников.

Рябой хмыкнул.

— Сказки рассказываешь. Купчишка за копейку удавится. Их загорало брать надо тогда и будет чем поживиться. А так на кой ляд им нам платить, когда городовой даром стоит?

— Городовой стоит для казны, а мы будем стоять для них. И они уже платят за защиту. Проверил я. Из девяти дельцов пятеро отстегнули.

Григорий застыл с приоткрытым ртом.

— Ну ты и бес… — потрясенно выдохнул бандит.

— Скоро уезжаю в Москву. Возможно понадобишься для одного деликатного дела. А что бы не заскучал вот что надо сделать. Писарь что Пелагею обманул, с сыскной который. Требуется узнать о нем поболее. С кем пьет, где снимает углы, живет один или с кем-то. Только аккуратно и тихо, чтобы ни одна полицейская крыса не заподозрила интереса.

— Уж я разузнаю, — протянул Рябой, косясь на Пелагею.

— Вот и славно, — кивнул я поднимаясь. — Я еще забегу перед отъездом в любом случае. А ты Пелагея попробуй найти себе учителя испанского, я оплачу.

Пелагея судорожно кивнула.

Забрав пальто, я вышел.

Глаза открылись с заметным усилием.

Печурка еще пыхтела с прошлой закладки, но к утру стало прохладней. Я хрустнул шеей и сел.

Парни еще спали. Васян храпел так, что доски под ним отзывались мелкой дрожью. Сивый свернулся клубком в углу, прикрытый овчиной. Кот лежал на спине, накрыв лицо рукавом. Яська ворочался, бубнил во сне и улыбался во весь рот.

Поднявшись, я неторопливо натянул сапоги.

«Сегодня к полудню к Анне Францевне. Завтра — в свет», — всплыла сама собой мысль.

Не став будить парней, я спустился в приют.

В коридоре пахло вареной репой — Даша уже растопила плиту. Я прошел мимо кухни, не заглядывая, и спустился в подвал.

Старка уже был здесь и сидел на своей тележке у верстака, методично обрабатывая паяльником край прохудившегося таза.

Заметив движение, он оторвался от инструмента. Кустистые брови недовольно сдвинулись, оценивая мою помятую физиономию.

— Гляди-ка. Спозаранку вылез, — пробурчал старик. — Рожа у тебя, краше в гроб кладут. — Перехватив с края стола тряпку, он аккуратно смахнул остывающую каплю олова.

— Ничего, побегаем еще, — усмехнулся я.

Старка коротко хмыкнул в бороду. Жало паяльника снова зашипело, вгрызаясь в металл.

— Бродишь как неприкаянный. Шел бы поспал еще.

— Вылеживать бока некогда. В город надо.

— В город ему надо, — проворчал инвалид, накладывая свежую порцию припоя на шов. — Смотри, снова башку где-нибудь не сверни. Без тебя тяжко будет. Мне тут твоих лоботрясов хватает — вчера тиски чуть с корнем не вырвали, ироды. Глаз да глаз.

— Ничего, обтешутся, — усмехнувшись, я вернул тряпку на место.

— Иди уж. Не засти свет. Олово стынет.

Я поднялся в коридор и все же заглянул на кухню.

Даша возилась у печи. Голова в платке, рукава засучены. Услышала шаги — обернулась и чуть покраснела.

— Сеня. Садись, сейчас горячего подам.

Она тут же отрезала горбушку, плюхнула на нее масло — толстым желтым ломтем, как для попа на праздник, в тарелку положила каши и вареной репы. Подала молча. Глаза опущены.

Я взял. Откусил.

«Девка взрослеет, — кольнула мысль против воли. — И это плохо. Мне сейчас точно не до этого. И ей не надо. Не для меня цветы цветут. И не для нее».

— Спасибо.

— Маслом еще намазать?

— Хватит. Мне сегодня не на Масленицу.

Она едва заметно улыбнулась — уголком губ. Я кивнул и вышел.

В коридоре оказалась стая, бредущая на кухню. Ко мне тут же подскочил Бяшка. Картуз сбит на затылок, физиономия красная.

— Сень, я по делам по торговлишке!

— Ну? — кивнул я.

— Третий день кряду, Сень! — Бяшка вытащил из-за пазухи тетрадку, ткнул в страницу пальцем. — По пять — семь штук уходит! Полные брюки, костюмы и пальто! Ольга вчера приказчику такое втюхала, он аж извинялся, что только пятнадцать рублей с собой, побежал домой еще!

— Цены не сбавляете?

— Тверже камня, Сень! Как ты и учил! Уходит — значит, цена в самый раз!

— Завтра я с тобой пойду на Апрашку.

Бяшка моргнул. Поначалу не понял.

— Ты? — переспросил неуверенно. — Сам?

— Сам. Пройдусь, посмотрю, как все идет. Потом, может, и некогда будет. Все, иди жуй.

Через полчаса прозвенел колокол, созывая всех на утреннюю молитву. Отстояв положенное, я прогулялся по приюту. Дежурные с повязками гордо вышагивали по этажам. Костя начал вести уроки.

Времени до выезда оставалось часа полтора, и я полез на чердак одеваться. Кот молча наблюдал, как я застегиваю пиджак.

— Если что — ты главный, — кинул я через плечо. — На Апрашку к Бяшке загляните, разузнайте, как там. Яську с собой захватите, проветритесь. На днях к Митричу сходим и Грачику, там тоже осмотришься.

— Сделаю, Сень.

— Вот и славно, — кивнул я, снимая с гвоздя пальто.

Тяжелая эбеновая трость стояла у двери, прислоненная к косяку. Я взял ее в правую руку — золотой стержень внутри, как и положено, тянул руку вниз. Надо привыкать.

Я вышел во двор и, покинув приют, немного прогулялся, ловя извозчика, а там и на Литейный.

Особняк Адельсон принял меня привычной чопорностью. Степан, как всегда, ждал в прихожей. Он принял у меня пальто, а когда перехватил трость, покачнулся от тяжести и даже цокнул.

— Добрый день, Арсений свет-Иваныч. Маэстро Морис уже изволили прибыть-с.

Я хмыкнул.

— Маэстро — это с каких пор?

— С тех самых пор-с, как сами себя так представили в передней. — Степан позволил себе сухую, едва заметную улыбку, помогая мне. — Прошу следовать в малую гостиную. Там все обустроено.

— Анна Францевна?

— Изволят пить чай и ждать-с.

Я кивнул и пошел за Степаном по коридору. Под ногами скрипел паркет. Где-то в глубине дома играли на рояле — кто-то из прислуги учился, путал ноты.

Дверь в малую гостиную Степан открыл с почтением. Я вошел.

Комнату было не узнать.

Шторы широко раздвинуты — для света. Кушетка отодвинута к стене, на полу старый ковер, чтобы не запачкать паркет. В углу стоял манекен без головы и без рук, обтянутый темным сукном. На спинке кресла висел готовый фрак — черный, безупречно скроенный. Рядом, на столике, разложены нитки, мелок, плоские портновские ножницы и подушечка с иголками.

А посредине, размахивая желтой лентой, как поп кадилом, стоял Морис.

Вертелся он на месте так, будто внутри гудела пружинка, не дающая стоять ровно.

— О-о-о! Мсье Арсений! — взмахнул он руками. — Какое удовольствие видеть вас вновь! Прошу-с, прошу-с к свету! Сегодня великий день, я бы сказал, судьбоносный, потому что мы примеряем не пррросто пррредмет одежды, мы примеряем будущее!

Я едва не хмыкнул. Из-под Мориса в полный рост лез Моисей Маркович.

— Здравствуйте, Морис.

— Здравствуйте, мсье! Снимайте пальто… ах, уже сняли! Браво, мсье, темп — это все! Раздевайтесь, прошу-с, до сорочки! До сорочки, не стесняйтесь, тут все свои.

Анна Францевна сидела в кресле у окна с тонкой фарфоровой чашкой в руках. Светло-серое утреннее платье, волосы убраны просто, без украшений. Подняла на меня глаза, кивнула и ровно произнесла:

— Доброе утро, Арсений. Раздевайтесь, не мешайте человеку работать.

Я скинул пиджак, расстегнул ворот рубахи и стянул через голову, оставшись в нижней сорочке.

Морис ахнул так, будто с меня сняли кожу.

— Ой-вей, мсье… Какие ребра! Я вас умоляю, что вы кушаете у вашей опекунши? Между нами говоря, вы худы, как селедка после Йом-Кипура! У моей Хаечки тело справнее!

— Морис, — холодно уронила Анна Францевна от окна. — Поменьше комплиментов. Побольше шва.

— Мадам! — Морис вспыхнул как девица. — Я уже шью! У меня сердце шьет, у меня душа шьет, я весь тут шью! Вы только посмотрите, как я шью!

Он порхал вокруг меня. Сантиметр щелкал в пальцах булавки летали из подушечки в ткань и обратно. Я стоял столбом, по стойке смирно. По инструкции — руки в стороны, спину прямо, дышать спокойно.

— Так, плечо, — бормотал Морис себе под нос. — Плечо чуть в одну сторону, мсье… Опускайтесь, опускайтесь… Идеально-с! Манжет на полпальца удлиним… сюда, сюда заколем… Спина чуть-чуть… совсем чуть-чуть! Поясница идеальная, талию вижу — любая модница позавидует!

Я терпел молча.

И вот тут он добрался до подмышки.

Пальцы Мориса прошлись под рукавом сорочки — он подгонял шов проймы. Сантиметр обвил мою грудь под мышками. Я почувствовал, как Морис на секунду замер.

Потом отвел руку. Поднял глаза.

И заглянул — пристально, профессионально, без задних мыслей.

— Мсье, — протянул он медленно. — Что это у вас тут?

Я скосил глаза. И сам увидел — натертость. Кожа под мышкой, где обычно была кобура, стерлась, выделившись неровной красной полоской.

Морис щелкнул языком.

— Это ремень. Тяжелый ремень. От такого бывает. Носите что-то под рукой, мсье?

В кресле у окна Анна Францевна отставила чашку.

Не резко. Без шума.

Просто отставила.

И посмотрела на меня.

Я ответил ровно.

— Книжки, Морис. Учеба и газеты, беру помногу — чтобы за один раз. Сумка через плечо, ремень узкий — натирает.

— А-а-а! — Морис расцвел. — Книжки! Учитесь, значит! Мсье — это похвально! Я бы свою Хаечку с такими книжками отправил, она бы у меня умной выросла. А она у меня и так умная, между нами говоря, но книжки еще никому не вредили, я вам так скажу!

И он защебетал дальше про прилежание, про то, какая нынче беда с молодежью.

Анна Францевна медленно подняла чашку. Сделала маленький глоток.

«Не поверила, — отметил я. — Запомнила. И при случае спросит».

Морис тем временем закончил с булавками и принес фрак.

— Сейчас, мсье, последний акт! Самый важный! Прошу-с!

Он накинул фрак мне на плечи. Расправил по спине. Поправил лацканы. Шагнул назад, отступил на три шага, склонил голову набок — оценил.

И замер.

Впервые за все это время — серьезно и без юродства — сказал тихо:

— Сел.

В гостиной стало тихо. Анна Францевна отставила чашку и поднялась.

Я повернулся к зеркалу, что висело между окнами.

Из зеркала на меня смотрел незнакомый человек.

Худой. Подтянутый. В безупречно скроенном черном фраке, с белой манишкой, с тонким черным галстуком. Под глазом желтый синяк.

«Господи, — мелькнуло в голове. — В первый раз я надел пиджак на выпускной в школу, а смокинг в девяносто третьем. На каком-то открытии в Лужниках. Чувствовал себя пугалом».

Анна Францевна подошла сзади. Положила два пальца на мое плечо — почти невесомо.

— Стойте ровно, Арсений.

Я выпрямил спину.

Она обошла меня кругом — медленно. Сняла невидимую пушинку с плеча. Подтянула манжет на полпальца. Поправила галстук.

— Морис, — произнесла, не поворачивая головы. — Этой работой я довольна.

Морис замер в поклоне.

— Мадам! Это самое лучшее, что я мог услышать сегодня! Все ваши прихоти — для меня закон, а это уже даже выше закона!

— Заберите все и поправьте мелочи. Кроме фрака. Фрак оставьте здесь — пусть отвисится. Завтра к пяти все должно быть на месте.

— Все будет к пяти, не извольте сумлеваться! Сам лично прослежу!

Он начал паковать инструменты, обертывать ткани, складывать обрезки. И при этом не прекращал кланяться — мне, Анне Францевне, манекену, дверям, своему собственному отражению в зеркале. Кланялся он столько, что я начал считать.

«Один. Два. Три…»

На восьмом сбился. Морис кланялся и дальше.

«Профессионал», — подумал я.

Как только Морис покинул нас, я перевел дух. Но тут же в дверях возник Степан.

— Мсье Дюбуа уже изволят ожидать в библиотеке, Арсений свет-Иваныч.

— Веди.

Я пошел за ним по коридору, на ходу разминая плечи. Стоять столбом с разведенными руками — то еще удовольствие. Спина гудела.

Дверь в библиотеку Степан распахнул и удалился.

Дюбуа стоял у новой детали в библиотеке, а именно у манекена, на который были накинуты пиджак, рубашка и брюки.

— Мсье Арсений! — Француз встрепенулся. — Прошу-с. Времени мало. Сегодня — все самое важное.

— Давайте, мсье Дюбуа. Не тяните.

Он подвел меня к манекену.

— Поклон княгине. Самое первое. От этого зависит впечатление. Прошу — двадцать градусов от корпуса, не больше. Подбородок прижат, взгляд опущен. Спина прямая. Руки по швам, кисти не свисают. Считаем до двух — и поднимаемся. Прошу-с, попробуйте.

Я отступил от манекена и согнулся, как было сказано.

— Раз… два… выпрямление. Идеально, мсье Арсений. Только… — Дюбуа осторожно тронул мое плечо. — Чуть ровнее. Не подобострастно. Поклон должен быть мужской с уважением к себе и к ней.

Я повторил. Дюбуа кивнул.

— Bon. Идем дальше. Столовые приборы.

Он подвел меня к низкому круглому столу, на котором лежал полный набор серебра — Степан принес заранее. Десятка два предметов, разложенных веером.

— Правило одно. — Дюбуа быстро провел рукой над ножами и вилками. — От краев — к центру. С каждой переменой блюд — крайний прибор. Если запутались — следите за хозяйкой или окружающими. Как мне поведали, княгиня не ест и не пьет первой. Она ждет, чтобы все начали. Так что у вас всегда будет секунда на размышление.

Я кивнул. Это я и сам знал и даже успел продемонстрировать Анне Францевне, но, видимо, она решила подстраховаться и накрутила Дюбуа.

— А ложку для супа? — решил я отыгрывать роль.

— Большая, овальная, лежит справа от ножа. Не путайте с десертной — та поменьше и выше прибора.

— Десертная над тарелкой?

— Bon, мсье Арсений! — Дюбуа просиял. — Вы делаете успехи. Дальше. Вопросы о происхождении.

Француз сразу подобрался.

— Это самое опасное. Если кто-то: кадет, паж, барышня — спросит вас о роде, об отце, о поместье, самое плохое — это длинный ответ. Высший свет всегда отвечает коротко. Лучшая фраза: «Род мой древний, но к чему утомлять вас деталями». Произносится с легкой улыбкой. После этого — пауза. И, если собеседник не дурак, он замолкает и переходит на погоду.

— А если дурак?

— Тогда другой прием. Вы отвечаете: «Простите, мне неприятно говорить об этом в обществе». И отворачиваетесь. Все. Дурак краснеет, общество от него отворачивается тоже. Вы в выигрыше.

Я повторил обе фразы в том числе и по-французски вместе с учителем.

— Хорошо. Что еще?

Дюбуа замялся. Потом, набравшись духа:

— Танцы.

Я поднял на него глаза.

— Я не танцую, мсье Дюбуа.

Француз замер. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Mon Dieu, — выдавил он наконец. — Совсем?

— Совсем.

— Но… это раут! Там будут вальсы! Мазурка! Юные барышни! Это катастрофа, мсье Арсений! Катастрофа!

— Не катастрофа, мсье Дюбуа. Я скажу, что ушиб ногу третьего дня. Бывает.

Дюбуа замотал головой.

— Это унижение, мсье! Юноша вашего возраста — и не танцует! Над вами будут смеяться!

— Над хромыми не смеются. — Я хмыкнул. — Хромых жалеют. А жалеют тех, кого считают своим. Так что вполне. Жалеть будут — значит, в круг приняли.

Дюбуа моргнул. Потом медленно кивнул. Логика дошла.

— Bon… bon. Это… может сработать. Если правильно подать. Возможно, легкая хромота при ходьбе. Не переигрывать.

— Не переиграю, — хмыкнул я.

Француз вытер лоб платком.

— Мсье Дюбуа.

Он замер. Поднял голову. В глазах — настороженность.

— Да, мсье Арсений?

— А как изящнее всего на французском сказать… — Я задумался, подбирая слова поядренее: — «Если ты еще раз вякнешь, я тебе кровь пущу, и батюшка с маменькой не помогут». Прямо по этикету.

Дюбуа замер, как столб.

Потом медленно, не отводя от меня глаз, мелким нервным жестом перекрестился по-католически. Слева направо.

Я рассмеялся.

— Шучу, мсье Дюбуа. Шучу.

Француз попытался изобразить понимающую улыбку.

— Идите, мсье Дюбуа. На сегодня хватит.

Он поклонился и вышел — почти задом наперед.

«Полезно ему, — подумал я, глядя на закрывшуюся дверь. — Расслабится — снова в Париж захочет. А ему рано. У него тут служба».

Немного выдохнув, я прошелся по библиотеке, и тут сзади раздалось покашливание.

Это был Степан, стоящий в дверях.

— Анна Францевна изволят ожидать в малой гостиной.

Кивнув, я направился в благодетельнице.

В гостиной горел камин. Дрова потрескивали ровно, кидая отсветы. На столике у двух кресел стояли две чашки на тонких блюдцах — одна явно для меня. А между чашками лежал лист, исписанный от руки.

Анна Францевна сидела в кресле прямо, как и всегда. Кивком указала на пустое кресло напротив.

— Садитесь, Арсений.

Я повиновался. Взгляд сам собой опустился на бумагу.

И я впервые за день внутренне присвистнул.

На листе — круги с именами, соединенные стрелками. Жирные кружки крупнее, мелкие — тоньше. Сбоку — пометки в две колонки, какие-то цифры, даты. И в самом низу — план зала: прямоугольник большой гостиной, дверь в курительную, кресло у камина.

Анна Францевна перехватила мой взгляд. Не улыбнулась, но в глазах что-то мелькнуло.

— Слушайте внимательно, Арсений. Один раз.

Я кивнул.

— Завтра прибудете ко мне к пяти. К шести уже выезжаем. Раут начинается в семь. Опаздывать нельзя. Опередить тоже нельзя — будет выглядеть, словно мы рвемся. Семь вечера, ни минутой раньше, ни минутой позже.

— Понял.

Палец с тяжелым кольцом коснулся самого крупного круга.

— Хозяйка. Княгиня Софья Сергеевна Мещерская. Восемьдесят два года. Древнего рода. Умная и едкая. Принимает сидя — встать ей трудно. Говорит по-русски. Княгиня моды, парижский говор не любит, но принимает.

Я кивнул.

— Поклон. Если задаст вопрос — отвечайте коротко. Без украшений.

— Понял.

Палец передвинулся на следующий круг.

— Сын. Князь Владимир Петрович Мещерский.

Тут она задержалась. Подняла на меня глаза.

— Вы с ним уже знакомы.

— Знаком.

— Он будет в курительной. Скорее всего, у дальнего камина, в кресле. Издалека вы его увидите, но не подходите. Если он сочтет нужным — сделает это сам. Запомните, Арсений: подойти первым к таким людям — это признать, что вы нуждаетесь в их защите. А признать нужду — значит, согласиться платить. Платить вы пока не готовы. Так что не подходите. И, как помните, от него лучше держаться подальше.

— Понял.

Помнил я прекрасно.

Палец переместился ниже, к мелким кругам.

— Молодежь. С нее начнется и ею кончится ваш вечер. Пажи — высшая каста. Скорее всего, говорить будут по-французски — нарочно, чтобы исключить тех, кто плохо понимает. Если вас они не увидят, это лучший возможный исход. Кадеты начнут проверять. Там будет один особенно горячий: Звягинцев-младший. Отец — командир кавалерийского полка. Пьет. К семи вечера будет уже под легким хмелем. Если он зацепит — отвечайте коротко. Кадеты на резкость и вызов отвечают как ужаленные.

— Уяснил.

— Гимназисты не страшны. Если станет совсем неуютно — переходите к ним. Эти обычно не кусаются.

Палец сдвинулся еще ниже — к группе мелких кружков с пометками.

— Девушки. Слушайте внимательно, потому что это вторая опасность. Первым не подходите ни к одной. Никаких разговоров с барышнями. Никаких улыбок. Если подойдет сама — отвечайте на вы, без шуток, без подмигиваний, без иронии. Любое ваше слово они истолкуют так, как им захочется. А мне с их матерями потом дело иметь. А уж эти клуши обожают все перевирать и пускать слухи.

Я кивнул.

«Это и без инструкций ясно, — отметил мысленно. — Тут одно неосторожное слово — и через неделю я уже женат на ком-нибудь».

— Вот еще двое, на кого обратите внимание особо.

Палец передвинулся к крупным кругам в верхней части листа.

— Сенатор Голицын. Глуп. Но злопамятен. Бесполезен и неопасен — пока ему не наступишь на ногу. Запомните лицо: красный, с бакенбардами, нос картошкой, на левой руке огромный сапфир. Не наступайте.

— Не наступлю.

— И второй. Промышленник Дервиз. Сухой старик, седой, нос крючком, в очках на тонкой золотой цепочке. Железнодорожные подряды. Очень полезен. Но не для вас и не сегодня. Просто запомните лицо. На будущее.

— Запомнил.

Анна Францевна сделала паузу. Не торопясь, отпила чай. Поставила чашку на блюдце. И только тогда понизила голос.

— И последнее.

Палец опустился к самому маленькому, едва заметному кружку в углу листа. Кружок был обведен дважды.

— Будет один человек. Темно-серый сюртук, без орденов. Среднего роста, неприметный. Лицо обычное, такое же, как у тысячи. Зовут Сергей Аркадьевич. Дальний родственник Софьи Сергеевны по покойному мужу.

Она подняла на меня глаза.

— Служит по сыскной части.

Я выдержал ее взгляд молча.

— Не подходите. Если он сам обратится — отвечайте коротко. И самое главное, Арсений. Не лгите.

Она наклонилась чуть вперед.

— Никогда не лгите. Лучше «не знаю». Но не ложь.

Я кивнул.

В девяносто девятом следователь из Главка как-то на меня вышел через знакомого, всплыло в памяти. Я ему час байки травил, складно, гладко. Через две недели меня вызвали — он показал запись, цитируя каждое мое слово. Я тогда уцелел чудом. Анна Францевна права.

— Понял, Анна Францевна. Не лгать, не смотреть, не подходить.

Она кивнула. Помолчала.

Потом медленно сложила листок пополам. И вдруг — резко порвала его на четыре части и бросила в камин.

Бумага свернулась в углях, занялась рыжим, и в секунду схватилась пламенем. Через десять секунд не осталось ничего.

— Запомнили? — Анна Францевна снова откинулась в кресле. — Прекрасно.

Я кивнул.

«Сильна», — мелькнуло в голове.

Анна Францевна кивнула в сторону двери.

— Ступайте, Арсений. До завтра. Ровно к пяти.

Я поднялся и поклонился.

Она едва заметно улыбнулась — уголком губ.

Я вышел.

На улице уже сгущались ранние зимние сумерки. Степан подал мне пальто и трость. Я кивнул на прощание и вышел.

Ванька стоял у ворот, лошадь пускала клубы пара. Я забрался под полог, кучер чмокнул губами, и полозья заскрипели по уплотненному снегу.

Повозка уносила меня обратно в приют. Я сидел, глядя на город, а в голове крутились имена. Княгиня. Звягинцев. Голицын. Дервиз. Сергей Аркадьевич. Звягинцев. Княгиня. А главное Владимир Петрович.

«Тот еще зверь», — отметил я мысленно.

На чердаке меня встретил Кот.

— Сень, на Апрашке были, прогулялись, все хорошо.

— Замечательно, — кивнул я.

Кот посмотрел на меня внимательно.

— Ты как?

— Нормально. Завтра будет тяжелый день.

Анна Францевна рассказала о главных опасностях, а где-то между ними — еще хер пойми кто. Те, про кого опекунша не успела или не посчитала нужным сказать. Их будет больше всего. Вечер пролетел незаметно, я был погружен в свои мысли.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.