За спиной зал не унимался, но я уже не обращал внимания. На восьмой ряд слева, о котором говорил Максим, тоже не посмотрел. Не потому, что забыл, а потому, что искать кого-то на глазах у тысяч значило бы выйти из роли.

В комнате под трибунами я первым делом сел на лавку и снял маску. Воздух показался ледяным на коже и в особенности вокруг глаз. Какое-то время я просто дышал, упершись локтями в колени, и ждал, пока отпустит скованность в груди от перенапряженной искры. Жар там оседал толчками, неохотно.

Бок болел. Там наверняка нальется синяк во всю ладонь, а может, и два. Запястье, как оказалось, пострадавшее даже через доспех, кровоточило, благо, лезвие Вьюна все-таки не достало вены. Ребра целы, колено держало. За победу над лучшим бойцом арены до уровня Круга это была дешевая цена, а я знал, что бывает дороже.

Максим вошел с конвертом.

— Чисто отработал. Плечо ты ему хорошо приложил — его лекарь сейчас смотрит, говорит, сустав. Месяц на разогреве посидит, не меньше. — Он сказал это без злорадства, спокойно, как считают чужой убыток в своем деле. — Титул твой. С завтрашнего дня ты сильнейший до Круга, а это значит, что теперь тебя самого будут ставить против Кругов.

— А тут? — Я кивнул на конверт.

Он отдал. Как и говорил Пудов, платили бойцам, особенно тем, кто запоминался толпе, очень и очень достойно. Мягко говоря. За каждый следующий бой я получал больше, чем за предыдущий. И того, что уже получил, должно было хватить на закупку Камней Духа — можно будет заняться прорывами, не думая о боях как минимум до Нового года.

Собственно, так я и планировал, потому что, если еще затяну, то ни о каком летнем турнире уже не будет идти речи. Правда, этого все равно было мало, чтобы покрыть мои затраты для прорывов до сороковой позиции. Но тут уже ничего не поделать.

Это был потолок боев до Круга — выше арена не платила. Ради того, чтобы пробить этот потолок, я, собственно, сегодня и вышел. Потом, когда будет возможность, проведу еще несколько боев. А так как бои Кругов более распространены на арене, их будет возможно назначать чаще.

— И вот еще. — Максим понизил голос, хотя за стенкой ревел зал. — Тот, в сером, с тетрадкой. Пока ты огонь над головой держал, он писал не отрываясь, я нарочно следил. А как ты ушел с песка, встал и вышел, не дожидаясь следующих боев.

— Записал и ушел? — нахмурился я.

Это было странно и неприятно, признаться.

— Записал и ушел, — повторил Максим и дернул плечом, как делал, когда тема ему не нравилась. — Может, и ничего. Мало ли кто что пишет. Ладно. Деньги клади поглубже — до дома далеко.

Я переоделся. Костюм «Пламенева» лег в мешок, меч я снова обмотал дерюгой, доспех змея остался на мне под рубахой и штанами. Конверт отправился во внутренний карман, к самому телу.

Маску я уложил сверху халата, лицом вверх, и затянул горловину мешка. Снимать «Пламенева» получалось быстрее, чем надевать: к выходу из комнаты я снова был тем, кто зубрит историю, только избитым.

В коридоре пахло все тем же, фонарь все так же шипел на повороте. Через служебный ход я вышел в переулок, где уже синел вечер. На арене гудела толпа, пришедшая посмотреть на бои Кругов в воскресный вечер.

До рейсового экипажа было три квартала, до Академии — час. Бок при каждом шаге напоминал о себе тупой тяжестью, бедро тянуло, но к ужину я успевал, а историю имперских родов за меня никто учить не собирался.

Тем более что завтра по плану предстояла встреча.

Брошь я приколол на подходе к зданию. Преподавательское общежитие стояло через дорогу от нашего, студенческого: четырехэтажное, из того же серого камня, но с высокими окнами и чугунной оградой по фасаду, какой у студентов не было. Я кивнул дежурному за стойкой и поднялся на четвертый этаж по стертым посередине до светлого камня ступеням.

Дежурный уже знал меня в лицо и не спросил, к кому. А что у этого студента под воротником приколота брошь в виде золотого крыла с крошечным рубином между перьями, дежурному знать было незачем.

Носить постоянно Селезнев запретил, в том числе из-за моей тайны, так что я надевал ее только на сборы и снимал, едва выйдя за дверь. Сейчас она чуть оттягивала ткань у горла, и я все никак к этому не мог привыкнуть, хотя весу там было на грамм.

Это была уже третья встреча, и я окончательно убедился, что Орлы оказались совсем не тем, что рисовалось мне вначале. Не армией, не тайной ложей с клятвами при свечах, а сетью одиночек, каждый из которых жил своей жизнью и сходился с остальными раз в несколько недель просто за чаем.

Меня это устраивало, к одиночкам я привык. Сегодня собрались вчетвером, не считая куратора. Пятого из наших, Глеба, не было: он уже выпустился и, насколько мне было известно, отправился на одну из Стен.

Дверь четыреста шестой была приоткрыта, я толкнул ее и вошел.

На столе стоял большой чайник под вязаной грелкой. Рядом — блюдце с сушками, разномастные кружки, ни одна из которых не была парой другой. Селезнев сидел во главе, в домашнем и в очках, а перед ним лежала раскрытая папка.

Виктор уже сидел напротив пустого пока места. Он коротко кивнул мне, и я сел рядом, с краю. От Виктора всегда делалось спокойнее, и я так и не понял, отчего — он ничего для этого не делал. За сентябрь и начало октября мы сходились на тренировках едва ли не каждую неделю.

Марина пришла следом, села напротив Виктора и негромко поздоровалась со всеми разом, скользнув по столу спокойным серым взглядом. Федя вошел последним. Поздоровался, ни на кого в особенности не глядя, и сел не вплотную к столу, а отодвинув стул, так что оказался немного в стороне от остальных.

Селезнев не стал тянуть и перевернул лист в папке.

— Начнем. Сначала обстановка.

Говорил недолго, но обстоятельно, как привык говорить на лекциях, разве что без мела и доски. К осени стало чуть неспокойнее на южной окраине уезда: два рода тихо переделили между собой пару волостей — без крови, через бумаги и долги. Но кто-то наверху остался этим переделом недоволен, потому что в канцелярию ушло сразу несколько встречных запросов о проверке сделок. Потом пошло что-то про проблемы с нашествием зЗверей на восточных границах, потом про восстание банд…

Ту часть, что меня прямо не касалась, я слушал вполуха и в какой-то момент поймал себя на том, что считаю сушки на блюдце. Завтра в восемь теория магии, главу про родовые печати я так и не дочитал, а вместо этого считаю чужие сушки. Я отвел глаза от блюдца.

Виктор коротко ответил на пару вопросов Селезнева по заданию, которое вел в сентябре: проверял человека, набивавшегося в друзья к младшему из одного волостного рода.

Подробностей он не давал, Селезнев не требовал, и из всего отчета я понял только, что человек оказался не тем, за кого себя выдавал, и что Виктор закрыл вопрос аккуратно, без шума и без следов.

— Он понял, что им интересовались? — спросил Селезнев.

— Нет, — сказал Виктор. — Так и не понял.

Селезнев кивнул, сделал пометку.

— Марина. Есть какие-то новости?

— Парень из моего класса, перевелся в этом году из Б, — сказала она. — Познакомились на церемонии открытия года. Держит себя ровно, и магия у него достойная. Думаю, стоит присмотреться.

— Имя.

— Семен Гребнев.

Селезнев записал, не поднимая головы.

Федя за весь разговор не сказал ни слова. Я отметил это, потому что в прошлый раз он молчать не сумел. А сейчас сидел чуть в стороне, держал кружку обеими руками и смотрел в стол. Я понял, что он что-то собирается сделать, еще до того, как он поднял голову.

— Михаил Аркадьевич, — Федя поставил кружку, — можно вопрос? Давно держу при себе.

Селезнев поднял на него взгляд поверх очков.

— Спрашивай.

— Я не понимаю, по каким критериям человек попадает в ячейку. — Федя говорил ровно, выбирая слова, и от этой ровности было хуже, чем если бы он сорвался. — У каждого из нас за плечами что-то есть. Внимательные проверки, изучение подоплеки, задания даже у кого-то. А у Червина одна драка, и все. И место за этим столом, к тому же позиция вашего протеже. Не понимаю, чем он его заслужил.

Он зыркнул на меня из-под насупленных бровей.

— Борис, которого вы против него послали, был слабым противником, — продолжил Федя, не глядя в мою сторону. — Маг Первого Круга — да, но не боец. Свалить такого, много ума не надо — это не проверка, а формальность. Если место в ячейке дается за дело, то за какое дело оно у него?

Я взял свою кружку и отпил. Чай был крепкий, чуть перестоявший, с горчинкой.

Был соблазн ответить, конечно. Сказать пару слов, чтобы стало ясно, кто из нас чего стоит. Но Федя ждал именно ответа, и любой ответ был бы для него маленькой победой: это значило бы, что вопрос задан правильно и что я обязан оправдываться за то, что сижу среди них.

Оправдываться я не собирался. Пусть куратор сам решает, отвечать на это или нет. Я смотрел в кружку и ждал. Дело было не в критериях и не в Борисе, и оба мы это знали, но настоящую причину Федя называть не стал, а я тем более.

Селезнев, однако, молчал. Он спокойно смотрел на Федю поверх очков, будто ждал, не добавит ли тот еще чего-нибудь. Так что ответить решил Виктор.

Он поставил кружку на стол. Не резко, но звук вышел отчетливый, и Федя повернулся к нему.

— Ты называешь Бориса слабым, — сказал Виктор ровно. — Может быть. Только я сильно сомневаюсь, что ты смог бы побить его, не будучи Кругом. К тому же ты сам знаешь, чем кончилась та встреча в переулке. — Он сделал короткую паузу. — И ты уже один раз лично проверил Сашу. Напомнить, чем кончилось?

Федя не ответил.

— Михаил Аркадьевич не зовет за этот стол случайно — ни тебя, ни его, — продолжил Виктор. — Если ты в этом сомневаешься, то вопрос в первую очередь к тебе, а не к Саше и не к нашему куратору. А если у тебя что-то есть лично к Саше, то он сидит вон там, через стол. Спрашивай у него, не у Михаила Аркадьевича. — Он помолчал. — И веди себя достойно места, на которое тебя позвали.

Федя смотрел на Виктора. Желваки на скулах ходили, но возразить было нечего: все, что сказал Виктор, в целом было правильно. Он перевел взгляд на меня всего на секунду, первый раз за вечер прямо, и я выдержал его, ничего не добавляя.

В этом взгляде не было ничего от разговора про критерии и места, только старая глухая обида. Потом он отвернулся и взял кружку.

Селезнев сделал глоток, поставил чашку на блюдце.

— Продолжим, — сказал он просто.

И мы продолжили.

Дальше пошло как всегда. Сушек на блюдце поубавилось, чай в чайнике остыл. За стеной кто-то прошел по коридору и хлопнул дальней дверью. К концу часа Федя отмяк настолько, что один раз коротко ответил по делу, и Селезнев принял это, не отрываясь от папки.

Расходились в десятом часу. Брошь я снял еще в коридоре, сунув в карман, и золотое крыло легло рядом с ключом от комнаты. На улице было по-октябрьски холодно и сухо, в небе стояла половина луны, и где-то за корпусом дежурный с фонарем обходил двор, поскрипывая по гравию.

Виктор вышел вместе со мной, и какое-то время мы шли молча мимо темных окон преподавательского корпуса.

Я шел и ловил себя на мысли о том, что весь вечер за меня говорил кто-то другой, а я молчал, и что место с краю стола я занял сам, никто меня туда не сажал.

В Орлы я пришел не за тем, чтобы стать здесь своим. Я пришел за стеной, которую обещал Селезнев, и стена эта вполне стоила того, чтобы раз в несколько недель пить перестоявший чай и слушать, как Федя точит на меня зуб. За ней спокойно жили мильские ребята и Аня в деревне, и все прочие, кого мечом от бумаги не закроешь. Свой я среди них или нет — дело десятое.

Виктор так и не объяснил, зачем встрял, а я не стал спрашивать. За ним не водилось привычки делать что-то напоказ, и если он сказал то, что сказал, значит, считал, что так правильно, а разбирать вслух чужую правоту нам обоим было лень. В общежитии у лестницы он остановился.

— Тренировка в четверг, как обычно? — спросил он.

— Как обычно.

Он кивнул и пошел к себе. Я постоял секунду, глядя ему вслед, потом повернул в свой коридор. Пальцы нашли ключ в кармане на ощупь и достали, когда я подошел к своей двери.

Орлы были не единственными, с кем мне предстояло встретиться. Прошел месяц, а я так и не ушел с двадцать седьмой позиции, занимаясь боями. Так что следующие выходные нужно потратить на прорыв, а потом сходить к Симонову за следующей частью тела для накачки.

Экипаж ехал по улицам, я сидел у окна и смотрел, как Вязьма меняется по дороге. Сперва шли чистые фасады центра, потом дома мельчали, фонари редели, под колесами вместо ровной брусчатки пошел местами откровенно разбитый булыжник, и к концу пути за окном тянулись дома из серого камня с темными подворотнями и бельем на веревках между балконами.

Я постучал в его дверь. Там стало тихо, потом скрипнул глазок, лязгнул засов, второй, третий. Дверь открылась.

Симонов стоял на пороге в ярко-синих вязаных носках. Носки были новые, это бросалось в глаза сразу, и один из них он, кажется, доделывал буквально только что, потому что на полу за его спиной я заметил клубок той же синей шерсти и две спицы.

Передо мной стоял высокий старик с огромными руками и плечами шириной в дверь, и эти домашние синие носки на нем смотрелись так, будто принадлежали кому-то другому вместе с ногами. Но я давно перестал удивляться тому, что в этом человеке уживалось.

Он молча отступил, пропуская меня, и, едва я вошел, выглянул в коридор, посмотрев влево и вправо, только потом закрыл дверь и задвинул все три засова. Паранойя его меня тоже давно не смущала.

Каждый раз, входя сюда, я по привычке тянулся к нему духовным зрением и каждый раз натыкался на пустоту. Старик стоял передо мной, и я знал, что силы в нем больше, чем почти во всех, кого доводилось встречать, но снаружи он читался как обычный дед, которому впору сидеть с самоваром на даче.

О том, зачем я к нему пришел, мы уже даже не говорили. Я снял рубаху и сел на табурет посреди комнаты. Симонов зашел за спину и положил мне на лопатки сухие и жесткие ладони. От них по телу пошло знакомое тепло: его энергия текла под кожей, прощупывала позвоночник до поясницы и снова шла вверх.

Когда-то эта диагностика занимала часы, теперь всего лишь тридцать минут.

— Двадцать восьмую закрыл чисто, — сказал он негромко, отнимая руки. — Следующая ляжет на предплечья. Камней хватит?

— Хватит.

Потом был чай. Симонов заваривал его в облупленном чайнике, крепкий, без всего, и пил из стакана в потертом подстаканнике. Мне он налил в кружку с отбитой ручкой. Какое-то время мы просто сидели — он у окна, я у стола, — и за окном синел и темнел двор.

— Я обещал подумать о том, как тебе скрывать Ядро, когда прорвешься, — сказал он наконец. — Еще с прошлого года, как ты про турнир заговорил. Наконец у меня есть, что тебе рассказать.

Отставил стакан и повернулся ко мне.

— У меня, как ты знаешь, три активированные Чары, — сказал он. — Одна в животе. Одна в сердце. И одна в голове. — Он медленно провел ребром ладони сверху вниз по одной прямой, ото лба к животу. — Они стоят на этой линии, одна над другой, вертикально.

Он собрался с мыслями и продолжил:

— Что я предлагаю. Если взять Чару в груди и начать тянуть ее вниз, к Чаре в животе, потом вверх, к голове… Вниз, вверх. Вниз, вверх. — Рука его двигалась перед грудью, ровно, вверх и вниз, как поршень. — Если делать это чисто, по прямой, выходит простое колебание. Туда и обратно. Маятник. Но маятник — это, конечно, не круг. Однако, если в нужный момент добавить в это движение чуть хаоса — малый сбой, отклонение вбок… Не ломать движение, а слегка увести его в сторону. Тогда прямая перестает быть прямой. Колебание начинает закручиваться, виток за витком сворачивается, и, если поймать ритм, выйдет не линия, а кольцо. Замкнутое, ровное, бегущее по кругу. По идее, у тебя может получиться сделать то же самое с твоими тремя ядрами.

Я прикинул в уме.

— Нужен будет очень тонкий контроль.

— Да, — кивнул он. — Если слишком сильно толкнуть, тогда получится не кольцо, а каша. — Он чуть поморщился. — И слишком мало тоже плохо. Дашь мало, и оно не сможет раскачать маятник нормально. Окно узкое. Попасть в него и есть вся работа. При этом такой формат нужно будет поддерживать в стабильном состоянии все время, когда ты на публике. Особенно на турнире, потому что наверняка будут присутствовать очень сильные Маги, которые смогут сканировать тебя даже с расстояния.

К чему ведет, стало понятно раньше, чем он договорил.

— Нужно уже сейчас начинать учиться гонять Искру, — сказал я. — Туда-обратно.

— Туда-обратно, — подтвердил он. — Каждый день. Пока движение не станет таким же простым, как дыхание. А когда станет, учись добавлять тот самый сбой, уводить колебание в кольцо и держать его. Это долго. Легко не будет. Первые недели будешь чувствовать себя дураком, который переливает из пустого в порожнее и не видит толку. Это нормально. А однажды просто почувствуешь, что пошло, и с того дня начнется настоящая работа.

— А когда появится Ядро, кольцо придется учить заново?

— Движение останется тем же, — сказал он. — Перенесешь привычку с Искры на Ядро, подгонишь немного под новый узел, и все. Если, конечно, к тому дню привычка будет твердой. Поэтому начинай сегодня, не завтра.

— Каковы, по-вашему, шансы, что сработает? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Честно говоря… мне кажется, что небольшие.

Симонов вздохнул.

— На своем теле я это проверил, и плюс-минус сработало. Но у меня Чары, и я не могу вернуться к Ядру, тем более к нескольким. Слишком много переменных. Это во-первых, и это меньшая из проблем. Другая проблема в том, сможешь ли ты в принципе научиться поддерживать такое вращение, в том числе в бою на турнире. И самый большой вопрос: хватит ли этого, чтобы реально сымитировать Круг. Но, к сожалению, ничего другого я так и не смог придумать за все эти месяцы.

Был, конечно, еще один вариант: не ездить на турнир и вообще не прорываться на Ядро. Остаться сильнейшим до Круга, и, когда доберусь до пика Тела, так, скорее всего, и будет.

Но турнир мне был нужен не ради славы и даже не ради денег, хотя и денег там можно заработать столько, что и не снилось. Турнир был шансом, когда безродный мог получить то, чего иначе добиться крайне сложно: право стать аристократом.

Ради этого я и затевал все остальное — и арену, и риск каждого боя. Отказаться от нее значило похоронить все, ради чего я так старался все эти месяцы, так что Симонов был прав: другого выхода у нас и правда не оставалось.

На улице уже стемнело. Двор был пуст, в паре окон горел желтый свет, где-то наверху скреблась не то кошка, не то ветка по стеклу. Если кольцо не обманет Магов, то меня ждет тюрьма, а потом, вероятно, виселица. Но отказ от попытки был равносилен смерти.

А значит, у меня впереди еще много работы. Начать ее я решил сегодня же, как доберусь до своей комнаты: сесть, закрыть глаза и в первый раз качнуть искру вниз и вверх по той самой линии, о которой говорил Симонов.

Однако, занимаясь искрой ночами — благо мой нынешний уровень позволял спать всего часа по четыре в сутки, — я не забывал и про физические тренировки, которые как раз предшествовали ночной практике. И в один из таких вечеров задержался в тренировочном зале дольше обычного.

К ночи зал почти опустел. У дальней стены двое старшекурсников снимали с рук обмотки и переговаривались вполголоса, собираясь уходить. Под потолком гудели лампы, и свет ложился ровными пятнами на пол. Я застрял на одном переходе и не желал его бросать.

Серия была вроде бы простая, но я гонял ее третий вечер: рубящий сверху, доворот корпусом, и из доворота — косой снизу под левую руку противника. Первые два движения шли как по маслу. На третьем тяжелый топор проваливался чуть дальше, чем надо, обух тянул кисть вниз, и косой выходил с запозданием в долю мгновения. В бою эта доля стоила бы мне головы.

Я снова поднял топор. Рубящий, доворот, косой. Обух ушел вперед, кисть дрогнула. Не то.

Опустил оружие, перевел дыхание, размял пальцы. В груди ровно теплилась Искра: стоит только потянуть, и тяжесть станет перышком, а переход сложится сам собой. Но я должен был научиться делать это без усиления белым пламенем.

Рубящий, доворот, косой. Рубящий, доворот, косой…

В дальнем углу работал еще один студент. Я заметил его, когда вошел, и краем глаза держал с тех пор, не оборачиваясь.

Невысокий, коротко стриженный, рыжий, с веснушками по скулам. Я знал его, как знал в Академии всякий: Ян Суворов, первокурсник, тот самый, что набрал на вступительных пятьдесят тысяч баллов — цифру, в которую было невероятно сложно поверить даже после подтверждения от самой академии и ректора. Расписание у первого курса было другое, но дополнительно заниматься ему, разумеется, никто не запрещал.

Он работал с двумя короткими кинжалами и работал красиво. В какой-то момент я перестал делать вид, что не смотрю.

От его ступней и от запястий по полу разбегались тонкие темные полосы, как трещины в стекле. Они ползли, тянулись к стенам, и в какой-то миг отрывались от пола и вставали.

Тень поднималась за его спиной и била коротким росчерком вперед, через его плечо. Сгусток темноты срывался от левой ноги и шел в бок воображаемому врагу, пока сам Ян резал кинжалами по центру. Три удара разом, с трех сторон, и все три он вел не глядя, явно чувствуя свои тени так же, как я чувствовал собственные руки.

Самое странное было в том, что тени не повторяли его движений даже с поправкой на траекторию. Пока кинжалы атаковали по прямой, тень за спиной заходила сверху, а вторая кралась по полу к чужим ногам. И каждая держала свое направление, как держит его отдельный боец.

Он был один и не один одновременно. Тьма доставала те углы, до которых Ян не дотягивался, и закрывала спину, которую сам он подставлял.

Парочку Магов тьмы или тени я видел и раньше. Но те по большей части прятались в темноту и использовали укрытия.

Ян не прятался. Он дрался сразу группой, оставаясь в одиночестве, и тьма работала на него, как хорошо вышколенная свора, которой не нужен поводок.

Старшекурсники ушли. Стукнула дверь, мы остались в зале вдвоем, и стало слышно, как мягко шаркают по полу подошвы Яна.

Он начал новую серию.

Шаг вперед, кинжалы пошли в центр, коротко и зло. В тот же миг две тени метнулись в стороны: одна вправо и за спину противнику, другая влево и низко, под колено воображаемого противника.

Я поймал этот момент из-за его резкости, и тело сработало само, как срабатывало в каждом бою: куда встать, как развернуть топор, чтобы накрыть центр и не открыть спину.

И сразу же я понял, что зашел в тупик. Топор один. Лезвие закрывает одно направление, обух — второе, если довернуть. Третье оставалось голым. Я перекрывал только два вектора из трех, а третий доставал меня свободно, в спину или под колено — как повезет.

Задача была сложная, и я завис над ней, забыв, почему вообще решаю ее. Ян остановился и опустил кинжалы, тени втянулись обратно в пол. Он повернул голову и посмотрел на меня. Не с вызовом или вопросом, а просто с любопытством.

Взгляд я не отвел. Он не сказал ни слова. Развернулся и начал серию заново, на этот раз медленно.

Тот же шаг вперед, но в половину скорости. Удар кинжалами в центр так, что я успевал прочитать каждый поворот сустава. Правая тень отделилась от пола лениво, и я видел, как она встает, где встает, в какой миг бьет.

Левая тень тоже нырнула под колено вдвое медленнее прежнего. Он раскладывал свою атаку передо мной по косточкам, будто говорил: смотри, вот как это устроено, теперь твой ход.

Я шагнул. Не назад, как тянуло сперва, а вбок и чуть вперед с разворотом.

Топор пошел не наотмашь, а ближе к телу, и схватил я его рядом с лезвием, чтобы оно накрыло центр, защищая от кинжалов, а длинным древком легло на линию, что метила за спину.

Один угол закрыт, второй перехвачен древком. Левая тень, что била под колено, доставала по-прежнему, но лишь вскользь: шаг вперед увел меня с ее острия, и удар прошел бы по касательной.

Неидеально. Но в полноценном бою, где моим следующим движением была бы контратака, ему бы пришлось выбирать: дотягивать контроль либо уходить из-под удара топора. Было очевидно, что он бы выбрал.

Собственно, это я и продемонстрировал, перейдя к замаху в обратном направлении «крюком», будто собирался поднять противника на острый край лезвия топора и подбросить высоко в воздух.

По лицу Яна ничего не было понятно, только кинжалы он перехватил иначе, и следующая серия пошла уже с поправкой на мой шаг.

Он не повторил прежнее, а перестроил рисунок: раз я ушел вбок и контратаковал, левая тень теперь не ныряла под колено, а догоняла меня там, куда шагнул. Сам же он уходил в сторону, двигаясь на сближение, и при этом атаковал кинжалом в лицо.

И я снова шагнул, подставил топор, на этот раз выйдя из ситуации даже лучше, не получив в этом теоретическом обмене ударами ни единой царапины.

На третий или четвертый круг он сменил стиль. До того тени и кинжалы били вместе, в один такт, и я успевал собрать их в одну картинку.

Теперь он развел удары во времени: кинжалы шли первыми, я кидался накрывать центр, и вот тогда, на полтакта позже, когда топор уже ушел вперед, снизу выкатывалась тень и била в опорную ногу, на которой держался весь мой шаг.

В первый раз я пропустил атаку. В настоящем бою тень сняла бы мне колено.

Но Ян не торжествовал. Он просто прокрутил эту же связку еще раз, медленнее, выделяя ту самую запоздавшую тень, чтобы я разглядел, откуда и когда она выходит. И я разглядел.

На следующий заход не понес опору вперед, как раньше, а оставил вес сзади, на второй ноге. Шагнул короче, так что выкатившейся снизу тени стало некого подсекать: нога, на которой я стоял, была не там, где ожидал противник. Топор дотянулся до центра с запасом.

Ян на миг задержал кинжалы. Голова едва качнулась, и, хоть кивком этого было не назвать, я понял: засчитано.

Он тут же поднял ставку. Раньше теней было две и центр на кинжалах — итого три линии. Теперь появилась четвертая, высокая, бьющая сверху вниз, как удар с замаха. Четыре направления разом.

Я даже не стал делать вид, что закрою все. Топор взял верхнюю, самую опасную тень, что метила в голову, центр я уступил, просто шагнув с линии атаки кинжалов, а две нижние принял на разворот корпуса, подставив им не спину, а бок в скользящем уходе.

Половину я бы пропустил. Но половины избежал, а в настоящем бою это иногда и вся разница между «упал» и «устоял». При этом мой контрудар, опять же, сносил ему голову, и, так как защита у этих теней явно была минимальной, ему пришлось бы прерывать свою атаку ради спасения.

Так оно и пошло дальше.

Мы не сговаривались, вообще не сказали друг другу ни слова. Он показывал свою атаку, я искал на нее ответ, он смотрел, что у меня вышло, и выдавал следующую.

Я ловил его поправку и отвечал на нее, но в этом ответе оставлял новую щель, и Ян находил ее раньше, чем я успевал прикрыть. А потом в какой-то момент мы менялись, и «подающим» становился уже я.

Это был не бой. Между нами оставалось больше десяти метров, и ни один удар не шел в плоть. Это был разговор, в котором его репликами служили тени, а моими — постановка топора, и оба мы говорили без лишних слов, потому что таковых в этом языке не водилось.

Тридцать килограммов, которыми я сейчас часто не просто размахивал, а выполнял медленные и плавные движения, начали сказываться.

Первые серии я гонял топор играючи, а теперь между заходами начал замечать, как тяжелеют предплечья и как лезвие чуть запаздывает на выходе из дуги.

Ян, наоборот, не уставал вовсе или не показывал виду. В любом случае его кинжалы были куда легче моего оружия.

Это злило, ведь я понимал, что в реальном бою этой усталости не было бы. Но в хорошем смысле конечно, как злит достойный соперник, и я держал темп через гудящие плечи, не давая себе слабины.

Лампы шипели, пот заливал глаза. Сколько это длилось, я не считал — может, двадцать минут, может, больше. Под конец взмок так, будто отстоял полный бой на арене, хотя ни разу никого не задел и никто не задел меня.

Ян, кстати, в конце концов все же начал уставать. От него требовалось не физическое усилие, а энергетическое: поддержание теней наверняка тоже было делом непростым, тем более что он, явно воспринимая все как тренировку, не филонил и вкладывал в тени столько Духа, сколько вкладывал бы в реальном бою. Но было очевидно, что при таком «бое с тенью» тяжелое оружие куда менее выгодно, чем легкое.

Наконец он остановился, выпрямился, повел плечами, тени в последний раз стекли с пола обратно к его ступням и пропали. Кинжалы крутанул в пальцах и убрал в ножны на поясе привычным движением, не глядя. Подошел к скамейке у стены, поднял брошенное там полотенце, вытер лицо и шею.

Я опустил топор. Руки гудели, но переход, тот самый, на котором я застрял, теперь почему-то казался ерундой.

Ян закинул полотенце на плечо и посмотрел на меня через зал.

— Ян, — сказал он.

— Саша, — ответил я.

Он коротко кивнул, будто этим все было сказано, и пошел к двери. Дверь стукнула, и шаги его стихли в коридоре.

Я остался в зале один. Постоял, переводя дыхание, чувствуя, как остывает разогретое тело. Потом снова поднял тяжелый топор. Рубящий сверху, доворот корпусом, косой снизу. Обух не провалился, несмотря на усталость. Переход сложился сам, чисто, будто и не было трех вечеров возни.

Октябрь пролетел совершенно незаметно. Учеба, прорывы, поездки к Симонову, снова учеба… Благодаря Духу Зверя и накопленным с прошлого года знаниям мне уже не надо было загонять себя, чтобы улучшать результаты по теории, но все равно учиться приходилось все свободное время. В практике я был стабильно вторым номером, так что в целом итог полугодия должен выйти неплохим.

Георгий продолжал молчать, что напрягало, но я успокаивал себя мыслями о компромате, что у меня был, и помощи Селезнева. К сожалению, сейчас я был слишком занят и не мог тратить время на поиск способов усилить свое давление на него или ослабить его давление на меня, иначе точно не успел бы с прорывами к июню.

В остальном же все было ровно: как у меня, так и у моих ребят. Все спокойно учились.

Наташа как всегда была идеальна, Яков с Артемом продолжали спорить за позиции на практике, правда, проиграв Юрию, уже за четвертую и пятую. Катя с Яковом продолжали свой роман, несмотря на еще пару пришедших писем от Громовых. Училась на своем первом курсе и Нина — не блестяще, но вполне неплохо в рамках своего класса.

Настал ноябрь. И уж не знаю, назвать это удачей или нет, но в этом году смотрины было решено провести в один из учебных вечеров, так что моим прорывам они не противоречили. На приглашение поучаствовать в роли судьи, так как в прошлый раз я стал женихом и сейчас не мог участвовать в конкурсе, я ответил «да», особо не раздумывая.

В вечер смотрин главную площадь было не узнать. Вдоль фасада главного здания протянули гирлянды, по краю расставили жаровни, и в их свете каменные плиты, по которым я каждый день ходил на лекции, отливали теплым и желтым, как будто стояла не промозглая ноябрьская ночь, а канун праздника в богатом доме. В центре расчистили две площадки, для парней и для девушек, поставили помост, а на него — «троны», на один из которых посадили меня.

Год назад я стоял на этой площадке, дрался без оружия с кем придется и заработал звание. Сегодня мне полагалось смотреть и выбирать того, кто получит то же звание в этом году. Работа непыльная, и наибольший минус ситуации был в том, кто сидел по правую руку.

Марк Железный держался спокойно, без малейшего напряжения. Четвертый курс, Первый Круг, прямая спина, аккуратный пробор. С прошлых смотрин мы и парой слов не перекинулись, по сути не встречались ни разу, а на тех смотринах я всего лишь разбил ему губу, прежде чем он уложил меня в нокаут. Но я чувствовал, что напряжение между нами с тех пор не только не уменьшилось, но и даже скорее выросло.

В какой-то момент он повернул ко мне голову и чуть склонил ее — ровно настолько, насколько требовала вежливость.

— Александр. Рад снова видеть тебя.

— Марк.

Он улыбнулся уголком рта и отвернулся. Вежливость его была, очевидно, совершенно напускной. Так здороваются не с равным, а с тем, кого терпят. За весь вечер он не сказал мне больше десятка слов, хотя с другими женихами, сидящими на соседних «тронах», что я, что он, активно общались, иногда даже вставая и ходя от места к месту.

Церемонию в этом году вела Алена. После начала года мы с ней пару раз виделись, но ко мне она уже не приходила. Выяснилось, что летом нашла себе молодого человека из одного из волостных родов, работающего в Вяземском консульстве этого рода, так что наши «встречи» остались в прошлом.

Я нисколько не возражал, наоборот, был очень рад за нее. Тем более что-то, как она описывала своего парня, давало понять, что он действительно хороший человек и настроен по отношению к ней очень серьезно. Кстати, на фоне этого претензии ко мне Феди из Орлов выглядели еще более нелепыми, но это уже были его проблемы.

Прошлогодняя «невеста» стояла на возвышении в темно-красном плотном платье, несмотря на ноябрь и далеко не самую теплую погоду, которое, идеально подчеркивало все изгибы ее фигуры. Площадь слушала ее, потому что не слушать и не смотреть было нельзя.

Она объявляла бойцов и выступающих девушек, подначивала зрителей, смеялась в голос над курьезными ситуациями и держала всю эту толпу легко и непринужденно. В какой-то момент, говоря что-то о судьях, она повернулась к ряду «тронов». Наши взгляды встретились, и она озорно мне подмигнула. Я подмигнул в ответ.

Бои шли своим чередом. Парни сходились в центре без оружия, на кулаках и бросках, толпа ревела и стихала. Дрались по-разному. Кто-то лез напролом и выдыхался к середине, кто-то берег силы и ловил противника на ошибке, а я ловил себя на том, что разбираю каждый бой как свой: вот этот открывает левый бок, когда бьет правой, а этот хорош в захвате. Привычка смотреть на чужую драку, как на задачу, не отключалась и в судействе.

Катя сидела в другой половине помоста, на «троне» среди «невест», тоже о чем-то хихикая с другими девочками.

У края помоста стоял Яков. Не участвовал — просто пришел смотреть на представление, но весь вечер не сводил взгляд с Кати. Громовы были недовольны этой парой, но Якову до недовольства Громовых явно было мало дела.

Основная часть подошла к концу. Вместе с другими судьями мы выбрали одиннадцать новых «женихов», девочки выбрали невест, и, как и в прошлом году, одни встали перед другими, чтобы начать церемонию выбора.

И вот, третьим предложить свои руку и сердце должен был третьекурсник по имени Алексей. Первый Круг, высокий, с очень редкими для парней длинными волосами, убранными в тугой конский хвост на затылке.

Он вышел из шеренги, замер на секунду, оглядев «невест», потом помост и судей. По его взгляду я понял, что он между своим последним боем и церемонией успел неплохо так наклюкаться, хотя стоял вполне ровно и не было похоже, что потерял ясность мысли.

Тем не менее на его следующие слова алкоголь явно имел немалое влияние.

— Знаете, — проговорил он действительно немного заплетающимся языком, — мне ни одна из нынешних невест не приглянулась. Зато вот среди невест прошлого года я вижу одну красоточку… — Его слегка качнуло, после чего он просто подлетел на своей магии ветра и приземлился прямо перед прошлогодними «невестами». — Катя Громова, выходи за меня!

Яков тут же заскочил на помост и прямым ходом направился к парню, напрочь игнорируя разницу в уровнях. Однако, пока проходил мимо наших, мужских «тронов», на его пути встал Марк Железный.

Встал, будто бы размяться, и негромко, для одного Якова, обронил:

— Не твое дело. Не лезь.

Сказано было тихо и почти участливо — так советуют, а не приказывают. И расчет в этом стоял ясный: если Яков вмешается, выйдет свара, а Железный будет стоять в стороне чистенький, мол, он же предупреждал. Неловкость моих друзей была ему выгодна.

Яков остановился, посмотрел на Марка и некоторое время рассматривал. Без злости, просто прикидывая, стоит ли отвечать, и явно решил, что не стоит. Обошел его, как обходят столб, и пошел дальше.

Молча встал рядом с Катей. Не оттолкнул третьекурсника, не сказал ни слова, просто встал рядом, сложив руки на груди, и сразу стало видно, что он не уйдет. Третьекурсник скосил на него глаза, оценил рост и разворот плеч. Но похоже, оценка оказалась для него не впечатляющей.

— Это кто, Катюш? Твой носильщик? Или уборщик?

Яков сделал правильно, что не стал реагировать. Он просто задвинул Катю чуть больше себе за спину.

Но кто-то среагировать должен был, и я уже тоже встал, чтобы вмешаться, но тут на платформу вдруг запрыгнул Виктор. Я и не знал, что он на смотринах — он был не из тех, кто ходит на праздники. Но вот, появился, спокойный, руки в карманах, и встал рядом с Яковом плечом к плечу, полностью закрыв Катю от пьяни.

Ничего не сказал и он. Двое просто стояли, не угрожая и не трогая, но одного их присутствия хватило, чтобы третьекурснику стало тесно. Он посмотрел на них, потом оглянулся на меня, уже тоже двинувшегося в его сторону.

Прикинуть расклад заняло у меня меньше времени, чем у него уйти. Влезть с кулаками значило подарить Марку ровно ту свару, которой он ждал, и завтра по Академии пошло бы, что Червин с друзьями чуть не подрались на празднике из-за бабы. Но и промолчать значило бросить Катю и своих стоять в этой липкой неловкости, пока она сама не рассосется, а так не годилось вовсе.

Оставалось третье: убрать причину, не дав поводу разрастись. Дотянись третьекурсник взглядом до Марка, поищи он поддержки, и Марк, может, нашел бы, как повернуть дело так, чтобы свара все-таки вспыхнула. Я не дал паузе затянуться, сделав последние шаги к нему и встав боком к площади.

— Слушай, — сказал я негромко, — сейчас на тебя смотрит вся площадь. И видят примерно одно: победитель смотрин пристает к девушке, которой это явно не в радость, а рядом встали двое, которым это не нравится. Дальше у тебя два пути. Либо ты отходишь сам, сейчас, и через минуту про это все забудут. Либо ты остаешься, и тогда будут помнить и это, и то, чем все закончится. Ты уверен, что закончится в твою пользу? Я бы на твоем месте выбрал, пока выбор есть.

Я не повысил голоса, не показал ни злости, ни силы. Говорил так, будто мне до смерти скучно и просто разъясняю человеку очевидное. От угрозы это отличалось тем, что угрозу можно отмести, а тут отметать было нечего: я всего лишь обозначил реальность.

Третьекурсник постоял, дернул углом рта, попытался изобразить, будто и сам собирался уходить. Бросил Кате что-то небрежное, вроде «еще увидимся», и сошел с помоста в толпу. Праздник на том, впрочем, все равно надломился. Гул не вернулся к прежнему, по краям зашептались, и Алена, чуткая к настроению площади, тут же объявила следующего «жениха», забивая неловкость новым признанием.

Катя выдохнула. Виктор отошел от нее, Яков тоже, хотя и не сразу. Я отвернулся и сел на свое место, будто ничего и не было.

Марк смотрел на меня. Не зло или растерянно, просто очень внимательно. Встретив мой взгляд, опять склонил голову — ровно так же вежливо, что и в начале, и отвернулся к бойцам. Мы поняли друг друга без слов: сегодня его счет не сошелся, и он этого не забудет.

Смотрины после церемонии быстро перешли в вечернюю гулянку, и мы, судьи, окончательно избавившись от официальных ролей, присоединились к празднованию, но я довольно быстро растерял энтузиазм.

Встал у столов, наблюдая за гулянкой и потягивая подогретое вино. Ко мне подошел Виктор.

— Третий зал открыт, я взял время до полуночи. Идешь?

Он не помянул ни Катю, ни Марка, ни третьекурсника, будто ничего этого и не было, и за это я был ему благодарен отдельно. Размяться после вечера сидения на холодном помосте было отличной идеей, тем более в компании Виктора.

— Иду, — сказал я.

Библиотека к ночи опустела почти совсем. Дежурный библиотекарь дремал за стойкой у входа, лампы под зелеными колпаками горели через одну, и в длинных проходах между стеллажами стояла та особая тишина, какая бывает только среди книг. Я сидел за столом у окна, обложившись учебниками по теории, и в который раз убеждался, что арена ничего не дает даром.

За осень я пропустил столько, что теперь приходилось нагонять урывками по ночам, когда уже ни на что другое не оставалось сил. Каждый бой на Николаевской, каждая поездка к Симонову, каждая взятая позиция стоили мне не только пота, но и вот этих часов, выкроенных из сна и практики контроля искры.

Победа всегда оплачивалась, я усвоил это давно, просто иногда счет приходил с задержкой. Сейчас он лежал передо мной в виде главы про взаимодействие родовых печатей, которую полагалось знать еще месяц назад, а я только продирался через первый раздел. Но к полуночи буквы начинали расплываться, даже несмотря на Дух Зверя.

Я тер глаза, перечитывал абзац по три раза и все равно ловил себя на том, что между строк вижу не печати, а мои недавние сражения, спарринги, тренировки…

Чего греха таить, сражения всегда привлекали меня куда больше учебы, но я понимал, что без знаний не смогу слишком многого. И если в прошлом году почти полностью махнул рукой на битвы и сосредоточился на учебе, то в этом так уже не получалось.

Голова отказывалась переключаться с боя на книгу точно так же, как тело отказывалось не помнить вчерашнюю нагрузку. Я заставлял себя возвращаться к строчке, и строчка всякий раз уплывала.

Поэтому Наташу я заметил не сразу.

Она сидела в дальнем углу, за столом у самых стеллажей, куда свет почти не доставал. Прямая спина, собранные волосы и раскрытая книга, в которую она, кажется, не смотрела. На людях она всегда держалась так, будто позирует для портрета, и здесь, в почти пустой библиотеке, держалась точно так же, кажется, просто по привычке.

На краю стола у самой ее руки лежало письмо. Уже, кажется, прочитанное, сложенное вдвое: поверх сгиба я разглядел край сорванной темно-серой печати с гербом Железных. Такие письма не пишут, чтобы спросить о здоровье.

Поняв, что мне надо отвлечься, тем более что все равно уже отвлекся на нее, я встал, чтобы походить и размяться, и, как минимум чтобы обозначить для нее свое присутствие, прошел мимо и коротко кивнул. Она кивнула в ответ и снова уставилась в свою книгу, которую не читала.

Я походил туда-сюда еще несколько раз, каждый раз при взгляде на Наташу ловя себя на мысли, что мне очень знаком этот невидящий взгляд. За окном изредка проплывал фонарь дежурного, и тень от рамы медленно ползла по столам.

Наконец я не выдержал:

— Если есть чем поделиться…

Наташа подняла на меня взгляд, снова кивнула и опустила глаза. Я больше не стал докапываться и собирался, сделав еще пару проходок, вернуться за книгу, когда она заговорила, не глядя на меня.

— У нас в роду есть правило, — голос был тихим, и я остановился, отодвинул стул и сел напротив, — железный не жалуется. Никогда и ни на что. Жалоба — это слабость, а слабых Железных не бывает. Так считается. Меня этому учили раньше, чем читать.

Обычно Наташа роняла слова коротко и веско, а сейчас они шли с заминками, будто она впервые в жизни говорила их и сама прислушивалась, как они звучат.

Отвечать я не стал.

— Знаешь, что такое быть Железной? — Она невесело, уголком рта усмехнулась. — Это не имя. Это должность, с рождения, и каждый, кто слышит фамилию, уже знает, какой ты должна быть еще до того, как ты рот раскрыла. Сильной. Безупречной. Холодной. И ты стараешься. Лет до десяти стараешься, потому что хочешь, чтобы тебя похвалили. Потом стараешься, потому что привыкла. А потом перестаешь понимать, где ты, а где должность, потому что между ними уже нет щели.

Она помолчала, провела пальцем по краю сложенного письма, не разворачивая его. Палец медленно прошел по сгибу раз, другой, третий, и по одному этому движению я понял, что письмо она знает наизусть и трогает его, как трогают зажившую, но все еще чувствительную ссадину.

— Отец пишет, что доволен. Что я укрепилась за лето, что прорыв удержала, что команду собираю правильно. — Она снова усмехнулась. — Это у него высшая похвала. Доволен. За всю жизнь я ни разу не слышала от него ничего теплее, чем доволен, и знаешь, что самое смешное? Я каждый раз жду этого слова, как собака подачки. Прорвалась на Круг, чуть не сдохла, когда мы полезли на того змея. И все равно жду, напишет он доволен или нет.

Я слушал. Сказать было нечего, да от меня и не ждали слов, я это понимал. Ей нужен был не совет. Советов ей и без меня насыпали полную жизнь, начиная с самых пеленок. Нужен был кто-то, кто просто посидит рядом, пока она едва ли не впервые вслух разбирает то, что носила в себе годами, и не вставит ни «а ты попробуй», ни «зато у тебя».

— В Рятке было проще, — сказала она тише. — Там не надо было быть Железной. Надо было считать погибших, ловить за горло мэра, спасать ребят. Дело, понятное дело. А вернулась, и опять началось: спина, лицо, фамилия. Опять должность.

— В Рятке ты впервые показалась мне живой, — сказал я вопреки недавним собственным мыслям, что этого делать не стоит. Сказал и сам удивился словам, потому что обычно держал такое при себе. — Я тогда подумал, что под всем этим железом, оказывается, кто-то есть. Раньше не был уверен.

Наташа глянула на меня быстро, искоса, будто проверяя, не насмехаюсь ли. Не насмехался. Она это увидела и отвела глаза.

— Ты, наверное, не понимаешь…

— Не понимаю, — согласился я. — У меня нет громкой фамилии. И ничего за спиной, кроме меня самого.

Я сказал это без горечи, просто как есть. И вдруг увидел, как у нее что-то дрогнуло в лице: видимо, поняла, что только что ткнула в мое больное, попытавшись отгородиться своим.

— Прости. Я не хотела.

— Да брось. — Я качнул головой. — У каждого свое. Тебя душит то, что есть, меня то, чего нет. Кому из нас тяжелее, мы все равно не сосчитаем, так что и нечего извиняться.

Она смотрела на меня еще секунду, потом чуть заметно кивнула и снова отвела взгляд. Но плечи у нее слегка опустились.

Мы говорили еще долго. Не про турнир, бои или команду — ни слова про дело.

Она рассказывала, как в детстве пряталась с книжкой на чердаке родового дома, чтобы хоть час побыть никем, и как ее находили и выводили оттуда, потому что наследнице не пристало пылиться на чердаке. Как у нее была собака, которую отдали, когда решили, что привязанность мешает дисциплине. Назвать кличку она не смогла, будто и сейчас, спустя годы, это царапало, и перешла на другое.

Говорила все так же неловко, спотыкаясь, иногда замолкая надолго, вытягивая из себя то, что годами лежало под спудом и слежалось так, что не сразу отрывалось. Я не торопил, отвечал редко и коротко. Не чтобы утешить или перебить ее. Просто чтобы она знала, что говорит не в стену, что на той стороне стола сидит живой человек, у которого тоже было детство, пусть и совсем не похожее на ее.

В какой-то миг она потянулась поправить лампу, и наши руки оказались на столе совсем рядом, в палец друг от друга. Ни она, ни я не отодвинулись сразу. Секунду я смотрел на это глупое расстояние в палец (Наташа, кажется, тоже), потом она неспешно убрала руку и продолжила говорить с того места, на котором остановилась, будто ничего и не было. Но я заметил, и она заметила, что я заметил.

Вспомнила, как однажды на родовом приеме разбила дорогую вазу, нечаянно, локтем, и как отец не сказал ни слова, только посмотрел. Этот взгляд она помнила до сих пор отчетливее, чем любую похвалу. Рассказала, что в летнем лагере Железных среди родовых инструкторов ей было легче, чем дома, потому что там от нее хотя бы хотели понятного: силы, а не правильного выражения лица за столом. Рассказала еще много о чем, на самом деле.

Я слушал и складывал ее по кусочкам. Я, разумеется, уже знал, что под непоколебимой флегматичностью скрывается вполне обычная девушка, но сейчас прямо на моих глазах она делалась кем-то совсем другим, кого, кажется, не знал никто.

Времени не считал. За окном давно стояла глухая ночь, лампы под зелеными колпаками грели уже не глаза, а душу, и где-то на краю сознания я отметил, что главу про печати сегодня так и не дочитаю, но мне до этого нет никакого дела.

Библиотекарь подошел тихо, кашлянул виновато.

— Закрываемся, молодые люди, — сказал он. — Надо прибраться.

Мы собрались. Она сложила нечитанную книгу, спрятала письмо во внутренний карман, я свалил в сумку так и не пройденные учебники.

В коридоре было холодно и гулко после теплой библиотеки. Наши шаги отдавались от каменных стен, и мы шли молча. На одном из поворотов она чуть сбавила шаг, подстраиваясь под мой, и дальше шли уже в ногу, не сговариваясь.

Вышли, добрались до общежития. На лестнице она остановилась. Повернулась ко мне, словно хотела что-то сказать. Это было видно по тому, как она набрала воздуха, приоткрыла губы и замерла.

Между нами повисло то, что и так висело уже не первый месяц — с того боя, после которого мы зачем-то обнялись и тут же отстранились. И о чем мы оба молчали с тех пор так старательно, что молчание стало громче любых слов.

Мы смотрели друг на друга. Лестничный пролет тонул в полутьме, сзади, из приоткрытых дверей тянуло сквозняком, и одно слово, кажется, решило бы сейчас очень многое.

Она была ближе, чем стояла бы «Железная» на людях, и я видел, как у нее на шее частит жилка, выдавая то, чего не выдавало лицо. Мне хватило бы половины шага, но я его не сделал, как и она. Мы оба стояли на этой половине шага, как на краю.

Хотел ли я сделать этот шаг? Да, пожалуй. Не зная, к чему это может привести, но хотел. Проблема в том, что на пути этого шага как-то незаметно сформировалось слишком много препятствий, главными из которых оставались моя тайна Практика и угроза Георгия.

Если бы я был уверен в том, ради чего этот шаг, если бы, как Катя с Яковом летом, понимал, что шагаю к чему-то прекрасному, я бы без сомнений сделал его. Но шаг в неизвестность, когда меня окружало столько рисков, которые этот шаг только усугубил бы?

Я и так был в слишком неопределенном положении, чтобы осознанно усложнять себе жизнь, не понимая даже, ради чего. Так что я остался стоять. И Наташа в итоге прикрыла рот, чуть качнула головой, будто отгоняя что-то, и скулы у нее тронуло знакомым розовым — тем самым единственным, что ее обычно и выдавало.

— Спокойной ночи, Саша, — сказала она.

— Спокойной ночи.

Она повернулась и пошла вверх, прямая, как всегда, и каблуки ее простучали по ступеням ровно и неторопливо. Я постоял, пока звук не стих, потом пошел направо, к себе. Несказанное так и осталось висеть в воздухе лестничного пролета, и я нес его с собой до самой комнаты, не зная, радоваться или жалеть, что оно так и не прозвучало.

Зал в этот вечер набился плотнее обычного. Я стоял в горле выходного коридора, под аркой, за которой начинался песок, и слушал, как над ареной перекатывается гул тысяч глоток.

Меч лежал на правом плече привычной сорокакилограммовой тяжестью, маска с алыми языками пламени липла к разгоряченному лицу, под обмотками и халатом дышал теплом белый доспех. Купол Духа над площадкой светился бледно-голубым, отрезая нас от трибун.

Объявили противника. «Морок». Имя новое, без легенды, без послужного списка, и зал, привыкший к раскрученным бойцам, встретил его сдержанно. Из дальней арки на песок вышел он.

Менеджер мой перед выходом был доволен, как кот. Маг Первого Круга против «Пламенева» — это уже не разогрев, это бой, на который ходят, и он успел шепнуть мне за аркой, что, если я выстою хотя бы прилично, ставки на меня к Новому году вырастут вдвое.

Деньги мне были нужны, так что я слушал и кивал. Но сейчас думалось не о ставках.

Невысокий. На полголовы ниже меня, узкий в плечах, в глухой маске темного металла без всяких украшений, гладкой, как речной камень. Костюм простой, темный, без цвета.

Сегодня был первый мой бой против Круга, и я думал только об этом. Ударили в гонг.

Он пошел сразу, без разведки, и с первого же движения что-то царапнуло меня неправильностью. Круги, выходя против бойца до Круга, — я видел это, несколько раз уже наблюдая за такими боями с трибун, — всегда позволяли себе небрежность, легкую снисходительность в том, как ставили ногу и держали оружие.

Этот небрежности не позволял. Он двигался собранно, экономно, будто я был ему ровней, и это не вязалось с маской новичка.

В руках у него мелькнули два коротких кинжала. И в тот же миг от его ступней по песку метнулись темные полосы, оторвались от земли и встали. Одна ударила мне в бок тенью кинжала, которого там не было.

Я принял первый натиск на меч, отвел, ушел с линии. Пропустил скользящий по ребрам. И начал, как привык, искать рисунок.

Тени шли волнами. Стоило мне дернуться за кинжалами, как из-под песка вставала еще одна полоса и метила туда, куда я сместил вес. Я за первую же минуту научился не верить тому, что у него в руках: руки были обманкой, а половина ударов приходила оттуда, где рук не было вовсе.

Я работал широко: гасил мечом то одно направление, то другое, давал теням разбиться о плашмя поставленное лезвие и тут же разворачивал клинок встречать кинжалы. Тяжелый меч низко гудел в воздухе.

Каждый боец повторяется. У каждого есть любимый угол, привычная пауза между связками, шаг, который он делает чаще других, и я едва ли не с первого своего боя учился вылавливать это из хаоса движений быстрее, чем думать.

Я ловил его и сейчас, обмен за обменом, отбрасывая случайное, оставляя повторяющееся. Тень всегда выходила с одной и той же запоздалой доли. Кинжалы всегда шли в центр, когда тени уводили мое внимание по краям. И был один разворот, короткий, на левой ноге, после которого он на миг замирал, прежде чем послать следующую комбинацию.

И в какой-то момент я понял, что этот разворот уже видел. Это замирание на левой ноге, паузу длиной в один вдох. В пустом тренировочном зале поздним вечером, месяц назад. Тогда он раскладывал передо мной свои тени медленно, по косточкам, и я запомнил его почерк, не думая, что именно запоминаю.

Ян.

Я едва не сбился с шага. Под гладкой темной маской без единого слова, без знакомых жестов сверх боя со мной дрался тот самый первокурсник с двумя кинжалами и сворой теней. И узнал я его не глазами, а тем же чутьем, каким читал любого противника: по мелким движениям, фактически почерку, который не подделать.

Раздумывать было некогда. Он давил.

И вот что странно: узнав его, я не успокоился, а собрался. Одно дело — сражаться с безликим «Мороком», маской да тенями, и совсем другое — знать, что под маской тот, кто месяц назад в пустом зале учил тебя без слов, тот, кого ты уже отметил для себя как редкого, как равного. Проиграть ему было бы не стыдно. Оттого и вдвойне хотелось не проиграть.

Бой пошел тяжелее всех, что у меня были на этом песке. Ян использовал силу Круга на все сто, и разрыв между нами я чувствовал каждой мышцей. Он был быстрее, его тени добавляли два-три вектора атаки там, где у меня был один меч и две руки, и я не успевал закрыть все, как и тогда на тренировке.

Пропустил в плечо. Пропустил вскользь по бедру. Тень достала меня по лопатке, когда я отражал кинжалы по центру. Ровно та же задачка, только теперь она была не игрой, а боем, и решать ее приходилось всерьез.

Пламя я использовал на минимуме. Тонкая алая пленка по лезвию — ровно столько, сколько публика ждет от «Пламенева», и ни искрой больше. Но в ключевые моменты, когда тени складывались в комбинацию, грозившую сбить меня с ног, я наполнял меч по-настоящему, и алое вспыхивало гуще. Широкий клинок проносился сквозь теневую связку и рвал ее, гасил на взлете, прежде чем она оформится. Раз, другой, третий я так разваливал его рисунок и всякий раз отыгрывал темп, который он у меня отбирал скоростью.

Наполнение стоило дорого. Каждый выброс выгребал из меня разом столько, сколько в обычном бою тратилось за минуту. Благо на прошлой неделе я поднялся на позднюю стадию Тела, взяв тридцатую позицию, и искра вслед поднялась до уровня среднего Сердца. В результате объем энергии на вспышки вырос, а его контроль после долгих тренировок стал намного проще.

Тем не менее после четвертого использования пламени по жилам пошла знакомая сосущая пустота. Пока еще «фантомная», лишь намекающая на приближающийся конец, но я понял, что больше семи-восьми таких ударов этот вечер мне не даст. Значит, тратить их надо было только на то, что иначе кончилось бы поражением, а все остальное тянуть телом и железом.

Это и стало моим единственным козырем. Я не мог переиграть противника в скорости и не мог закрыть все линии атаки. Но я мог давить. Тяжелый клинок, выносливость тела. Я попер вперед, не давая ему взять удобный ритм, заставляя тратить тени на защиту, а не на атаку, и в какой-то момент почувствовал, что он начинает играть от обороны.

Тени теперь чаще вставали стенкой между нами, чем заходили мне за спину. Он экономил, перестраивался, искал, как сбить мой накат, и не находил, потому что накат шел не от хитрости и финтов, а просто от того, что я не собирался останавливаться.

На восьмой минуте я его дожал. Поймал в коротком окне между связками, когда обе его тени ушли прикрывать фланги, и вошел в центральную зону с наполненным пламенем клинком. Мой восьмой настоящий выброс за бой, и я знал, что это последний.

Алое полыхнуло во всю длину лезвия. Он вскинул кинжалы в крест, принял удар, но сорокакилограммовый меч с духовным наполнением вмял его в песок, сбил с ног, выбил воздух. Кинжалы отлетели в сторону. Зал взревел, и купол отозвался долгим гулом. Судья поднял флаг.

«Пламенев» победил Мага Первого Круга. Для арены это было событие, и трибуны бесновались, а где-то наверху уже считали, как взлетят ставки на меня после этого вечера.

Я же стоял над поверженным Яном и знал, что победа нечистая.

Увидел это за полминуты до конца — отчетливо, как видят при вспышке. Был момент незадолго до развязки, когда я заметил, как тени вдруг загустели, став непроглядно-черными, и полыхнули таким плотным Духом, что позавидовала бы даже Наташа.

Но уже в следующее мгновение это исчезло. И я понял, что это не была осечка при попытке использовать какой-то козырь. Это было начало инстинктивного использования этого самого козыря, а затем совершенно осознанный отказ от него.

Зачем, я не знал. Но знал твердо: покажи он то, что решил скрыть, на песке сейчас лежал бы я. Гарантированно. И от этого знания победа делалась пустой изнутри, как орех без ядра.

Флаг подняли за меня, ставки взлетят за меня, в зале гремело мое имя, а правда боя осталась понятной только нам двоим и, возможно, нескольким самым внимательным зрителям. И правда эта была не в мою пользу.

Я не привык к таким победам и не хотел привыкать. Драка, в которой противник тебя пожалел, хуже честного поражения, потому что поражение можно отыграть, а жалость не отыграешь ничем.

Тем не менее отказываться от победы было бессмысленно. Этого все равно никто бы не принял, ведь все видели результат, и пострадали бы мы оба. Я подал ему руку, и он принял ее, поднимаясь и отряхивая песок с плеча.

Сквозь прорези маски на меня смотрели глаза, в которых не было ни досады проигравшего, ни торжества того, кто поддался нарочно. Спокойные глаза, в которых, помимо прочего, я прочитал, что он меня тоже узнал. Впрочем, и не удивительно.

Мы снова не сказали друг другу ни слова. Разошлись по своим аркам под рев трибун.

В служебном коридоре я стащил маску, и холодный после купола воздух обжег мокрое лицо.

Переоделся, меч повесил на плечо, которое после боя ныло, а место на лопатке, куда достала тень, наливалось тупой болью, обещая к утру синяк в полспины. Ян ждал у поворота, уже без маски: рыжие волосы торчали мокрыми от пота вихрами, и веснушки на бледном после боя лице проступали резче обычного.

— Интересный стиль, — сказал он, — для пикового Сердца.

В его устах это «Сердце» прозвучало с легким нажимом. Похоже, он не верил, что это было возможно.

— Интересный стиль, — ответил я в тон, — для первокурсника.

Он чуть качнул головой, не подтверждая и не отрицая. Между нами повисла пауза, в которой оба знают больше, чем сказано, и оба решают, тянуть ли ниточку дальше. Тянуть ее посреди служебного коридора, где сновали чужие, было нельзя, да и не хотелось так.

— Знаю одно место рядом, — сказал я. — Там делают малиновые пирожные. После такого боя самое то.

Он смотрел на меня секунду, потом коротко кивнул:

— Идем.

Заведение и впрямь было в двух шагах от арены: маленькое, теплое, с запотевшими окнами и стеклянной горкой у входа, за которой рядами стояли пирожные. Хозяйка ни капли не удивилась двум парням, от которых пахло потом и песком.

Мы взяли пирожных и чаю, сели в углу у окна. Малиновое оказалось из тех, что ешь и забываешь, зачем пришел: кисло-сладкое, с тонкой прослойкой, тающее. Ян съел свое в три укуса и потянулся за вторым, а я вдруг увидел и осознал, что он еще совсем мальчишка. И весь его собранный, взрослый стиль остался там, на песке.

— Ты слишком открываешься, когда идешь корпусом в атаку, — начал он, облизнув с пальца крем. — Правый бок голый. Раз пять за бой. Под Мага со скоростью это смертельно.

— Знаю, — сказал я. — Не успеваю вернуть защиту. Меч тяжелый, инерция большая.

— Так не возвращай меч — возвращай корпус. — Он показал ребром ладони, развернув кисть. — Шаг ставь короче, разворачивайся на опорной, тогда бок уходит с линии сам, и меч можно не дергать назад. Тебя в тренировочном на этом и ловили тени, помнишь? Снизу, в опору.

— А ты, — сказал я, отодвигая полупустую тарелку и делая глоток горячего чая, — слишком ровно держишь паузу после разворота на левой. Всегда один вдох. По ней тебя очень легко читать. Я понял, кто ты, по одной этой паузе.

Он замер с пирожным у рта. Потом усмехнулся — в первый раз за вечер по-настоящему.

— Знаю, — передразнил Ян. — Привычка, от которой никак не могу избавиться. Но никто раньше не вылавливал так быстро.

— Сбивай счет. Иногда держи вдох, иногда руби сразу, тогда паузу нечем будет мерить.

Он подумал, кивнул, словно занес в память на потом. И мы пошли дальше: я говорил про его тени, про то, что нижняя, идущая в опору, выходит всегда чуть раньше верхней, и, если знать это, ее можно встречать заранее; он — про мой замах, про то, что я выдаю направление плечом за миг до удара, и хороший боец это видит.

Мы разобрали бой по косточкам, обмен за обменом, и спорили, и показывали руками над столом, сдвинув в сторону чашки. Хозяйка из-за стойки косилась на двух парней, что рубятся вилками для пирожных, как мечами.

Говорил он чисто, так же как дрался: по делу, без рисовки. Только об одном не сказал ни слова: о том окне незадолго до конца, когда он показал больше, чем за весь бой до этого. А я не спросил.

Спросить, значило вытащить наружу то, что мы оба держали в уме и оба решили пока не трогать, а в этом нашем разговоре было правило вроде того, что в тренировочном зале: лишних слов не нужно. Он не объяснял, почему отдал победу. Я не лез.

Может, проверял меня. Может, не хотел светить все, что умеет, на песке под чужими взглядами. А может, ему, как и мне, просто интереснее было драться так, не показывая всего, но с равным.

Когда от пирожных остались крошки, а чай остыл, я поймал себя на простой мысли. Месяц назад в тренировочном зале мы были двумя чужими сильными одиночками, которые прощупывали друг друга молча.

Сегодня за этим столом, с чаем и малиновым кремом, между нами уже не было той стены. Не союзники еще и не друзья, до этого было далеко. Но граница, та, что делит людей на чужих и своих, за этот вечер сдвинулась в сторону своих.

Мы вышли в холодную декабрьскую ночь. У перекрестка он мотнул головой, мол, мне туда, и пошел прочь. Невысокий, рыжий, руки в карманах — ничем не похож на бойца, который совсем недавно держал меня на грани поражения. Я смотрел ему вслед и думал, что у этого мальчишки есть что-то, чего он не показал ни в зале, ни на арене, ни за столом.

Однажды я, наверное, это увижу. И в этот момент нам лучше быть на одной стороне.

Спустя четыре дня я вернулся в тот же зал. К ночи он опустел до последнего человека, не считая рыжего парня в дальнем углу.

Ян почуял меня раньше, чем я ступил через порог на пол зала, я знал. Он не обернулся и серию не бросил, только тени его на миг замерли, словно прислушались, и снова двинулись своим чередом.

В руках у него по-прежнему мелькали два коротких кинжала, а от стоп и запястий разбегались тени.

Я придержал шаг и смотрел не таясь. Духовным зрением полосы читались иначе, чем глазами: не плоские черточки на досках, а тугие нити, и в каждой по своей доле его Духа. Расходились они не россыпью, а по счету — две вперед, одна на отход.

Постояв с минуту, двинулся напрямик к нему через весь зал. Прятать было нечего.

— Опять бродишь по вечерам, — сказал он, так и не повернувшись.

— Тебя искал, — ответил я.

Вот теперь он повернул голову, и в глазах мелькнуло знакомое выражение. Не удивление, скорее прикидка: зачем пришел, с чем.

— Деремся?

— Не сегодня.

Нижняя тень метнулась мне в бок — та самая, что у него всегда выходит на полмгновения раньше верхней, — метя ровно туда, где месяц назад я открывался под его кинжалы. Ушел корпусом, коротким разворотом на опорной, как он же мне за столом и показывал на солонке и двух вилках, и тень прошла вскользь, мазнув холодком по ребрам и втянувшись обратно.

— Корпус довернул, — отметил он одобрительно.

— Теперь поговорим?

— Дай пять минут.

Я сел на скамью у стены, не торопя его, позволяя замяться.

Наблюдая за парнем, подумал о том, что такой уровень одним талантом не вытянешь, какой бы величины тот талант ни был. Тут пахать надо — ночами, в пустом зале, одному, когда все остальные давно по комнатам и в окнах ни огонька.

— Я ведь тогда не просто так тебя на пирожные потащил, — сказал, когда он закончил и встал напротив.

Он молчал, ждал.

— Мы летом едем на Имперский академический турнир. Наташа Железная, Катя Громова, Артем Кузьмин, Яков Вершинин и я. Виктора Соколова с третьего курса я позвал сегодня, и он согласился. Теперь нам не хватает только одного. Хочу, чтобы седьмым шел ты.

Ответил он не сразу. Крутанул кинжалы в пальцах, перехватил за лезвие и снова за рукоять, отошел к лавке напротив. Убрав кинжалы в ножны, поднял брошенное там полотенце, вытер лицо и шею — и все это молча, будто меня в зале и не было. Я не подгонял.

За эти секунды в голову некстати влез параграф по истории, который я, по идее, должен был сейчас переписывать и запоминать, а завтра Софья Львовна спросит первым делом меня.

— Я привык один, — наконец, заявил он.

— Вижу. Ты тут каждый вечер один. Одному ловчее, не спорю. Никто под локоть не лезет, никто темп не сбивает. Только надоедает, нет? К тому же не всю ведь жизнь быть одному, ты все-таки дворянин. Попробуй. Этому заранее не выучишься, хоть тресни. Пока спину чужую за своей не почувствуешь, не поймешь.

Что-то у него в лице изменилось — едва-едва, у самых глаз. Тени по полу дрогнули вместе с ним, выдавая то, что лицо удержало.

— Команда про арену знать не будет, ни одна душа. Но я знаю. И понимаю, на что ты способен.

— Тогда, на песке, — сказал он прямо, — я ведь мог тебя дожать.

— Знаю, — сказал я. — О том и речь. Я на днях хочу всех за один стол свести, — сказал, поднимаясь со скамьи. — Познакомить, пока не поздно. Если решишься — найди меня.

— Когда будет стол? — переспросил он.

Я хмыкнул.

— Скоро. Могу ли я считать этот вопрос за согласие?

Он пожал плечами, а потом просто развернулся и пошел к двери. В пустом зале делать было нечего, тренироваться сегодня я не собирался, так что поднялся и пошел следом. Когда мы вышли в коридор, я остановился, чтобы закрыть дверь, и услышал со спины:

— Облажаюсь с командной работой — не обессудь.

— Не облажаешься, — отмахнулся я. — А облажаешься — вытащим. На то и семеро.

Спустя четыре дня в столовой общежития А-класса мы заняли дальний стол у окна, за которым обычно и сидела наша пятерка, только сегодня нас было семеро.

Мы с Наташей заняли торцы стола, с одной стороны сидели наши привычные ребята: Катя, Яков и Артем. С другой стороны я посадил двоих, кого они еще не знали: Яна и Виктора.

Это все еще был ужин, и все набрали себе еды. Ян ел молча, поглядывая на стол поверх миски, как смотрел на меня в тренировочном зале, прежде чем заговорить тенями. Виктор сидел спокойно, без всякой неловкости, будто всю жизнь ужинал в этой компании.

Но все равно начало вышло натянутым. Все были заняты едой чуть усерднее, чем она того стоила, и за столом висела та особая тишина, когда люди уже познакомились по именам, но еще не знают, о чем говорить.

Катя постукивала вилкой по краю тарелки. Яков жевал и смотрел на новеньких поверх куска. Наташа ела ровно и молча, и по ней, как всегда, ничего нельзя было прочесть.

Первым не выдержал Артем.

— Ну, раз все молчат, я скажу, — объявил он, тыча вилкой в сторону Яна. — Из-за тебя нам полгода плешь проедают, мол, вот молодежь пошла, а вы куда смотрите. Так что лично у меня к тебе счет.

Ян поднял на него глаза.

— Сочувствую, — ответил ровно.

Артем фыркнул, а потом расхохотался, и от этого смеха за столом сразу стало легче дышать, будто кто-то открыл форточку.

— Слышали? Сочувствует он. — Артем покрутил головой. — Саш, где ты его вообще встретил? Молчит, как партизан, а отвечает, как старый дед.

— В тренировочном зале, — сказал я. — Он там тенями колол воздух, я — топором.

— Это многое объясняет, — сказал Артем и потянулся за добавкой. — Двое мрачных в пустом зале лупят пустоту. Прямо картина.

Катя поначалу держалась настороже. Я знал ее достаточно, чтобы видеть это: она была из тех, кто сам выбирает, кого пускать ближе, а тут за стол сели двое, которых она не выбирала. Оттого первые минут пятнадцать она сидела ровнее обычного и больше слушала, чем говорила. Но открытость в ней всегда брала верх над осторожностью, и долго взаперти она себя не держала.

Сломал лед Виктор и сделал это, особо не пытаясь сломать. Просто обронил между делом, что видел ее один раз на тренировке и что молнию по клинку она ведет интереснее, чем кто-либо в Академии, только зря гасит ее на отмашке, теряя часть силы.

Катя повернулась к нему резко.

— Что значит гашу на отмашке?

— То и значит. — Виктор пожал плечами. — Ты разряд копишь на острие, ведешь его до цели чисто, а на возврате сбрасываешь в воздух, вхолостую. А могла бы держать. У меня та же беда с водой была, я тебе покажу, если хочешь.

— Покажи прямо сейчас, — сказала Катя и придвинула к нему солонку и две вилки, расставила, как фигуры. Похоже, это был универсальный материал для макетирования боев. — Вот я, вот цель. Веду укол. Куда у меня уходит сила на возврате?

Виктор подвинул солонку на полпальца, развернул вилку.

— Сюда. Ты раскрываешь кисть, и весь хвост разряда стекает с клинка вот в эту сторону, в пустоту. Если кисть не раскрывать, а доворачивать, все останется на острие, и следующий укол пойдет тоже с разрядом, поверх свежего.

Катя замерла, глядя на вилки, потом тихо сказала:

— Я так года полтора делаю…

— Полтора — это нормально, — согласился Виктор. — Я три года так делал.

И они ушли в разговор. Сначала про молнию и воду, потом про то, как держать энергию между ударами, не сбрасывая, и Катя черкала вилкой по скатерти невидимые траектории, а Виктор поправлял. Через десять минут они уже не замечали ни нас, ни остывающего ужина.

Я переглянулся с Яковом. Тот чуть недовольно приподнял бровь, мол, гляди-ка, как спелись, но не стал мешать.

Сам он весь вечер приглядывался к Яну. Не враждебно, но цепко. Яков знал меня лучше всех из пятерки и не удивлялся моим знакомствам, но одно дело не удивляться, а другое — поверить чужому на слово. Где-то к концу ужина, когда тарелки опустели и над столом поплыл сытый разговор ни о чем, он отодвинул свою и положил оба кулака на стол.

— Ян, — сказал он, — можно прямо?

— Можно, — сказал Ян.

— Саша зовет тебя в команду на турнир. Я ему верю. Но я тебя не знаю, а на групповом этапе мне с тобой спина к спине стоять. Так что спрошу в лоб. Ты, я так понимаю, хочешь согласиться. Зачем тебе это?

За столом приутихли. Катя с Виктором оторвались от своих молний, Артем перестал жевать. Наташа подняла глаза от тарелки впервые за вечер и посмотрела на Яна спокойно и внимательно.

Тот отложил ложку. Подумал секунду, не отводя взгляда от Якова.

— Ради боя, — сказал он. — Сильные противники, которых в Вязьме не найти. Я хочу драться с теми, кто лучше меня, и расти. На турнире такие есть. Вот и весь интерес.

— И все? — спросил Яков. — Не слава, не деньги ради рода?

— Деньги у рода есть. — Ян чуть качнул головой. — Слава мешает драться. Деньги нужны, но не настолько, чтобы лезть ради них на турнир. Мне нужен бой. Остальное приложится.

Яков прищурился.

— Складно, — сказал он. — А если на этапе придется не за себя драться, а команду тащить? Прикрывать чужую спину, когда самому несладко?

— Тогда буду тащить, — ответил Ян без заминки. — Если я согласился в команду, я в команде. Иначе сам себя уважать перестану.

Яков смотрел на него долго. Я видел, как он проверяет, нет ли в ответе фальши, и не находит.

— Ладно, — сказал он наконец и убрал кулаки со стола, — пока сойдет. Дальше видно будет.

— Сойдет, — согласился Ян.

И все. Никто не жал руки, не произносил красивых слов про доверие и братство. Просто Яков спросил, Ян ответил, и за столом стало одним напряжением меньше.

Артем тут же ввернул, что вот так бы сразу, а то развели тут допрос, как стража у ворот, и снова всех рассмешил. Вечер потек дальше уже легко, как течет вода, когда уберешь с ее дороги камень.

Я почти не говорил. Сидел, ел да слушал, и мне этого хватало. Свести разных людей за один стол так, чтобы к концу ужина они стали хоть немного компанией, а не чужими, — дело тонкое. Я был готов активно в это впрячься, и был очень рад, что оно сложилось как будто само, без моих прямых усилий.

Наташа за весь ужин тоже не сказала почти ничего, но я давно научился читать ее молчание. Наверняка у нее в голове сейчас были ровно те же мысли, что у меня. Плюс она смотрела. За каждым по очереди, коротко, цепко — именно так, как смотрит командир на пополнение, прикидывая, кто чего стоит, кого и где можно использовать.

Когда Ян ответил Якову про самоуважение, что-то в ее лице едва уловимо смягчилось. Она была хорошим командиром. До того, чтобы стать хорошим лидером, ей не хватало одного: инициативности. Но это дело наживное.

Расходились поздно. Катя с Виктором уговорились назавтра встретиться в зале, чтобы разбирать ее отмашку. Артем и Яков ушли вместе, переругиваясь о чем-то незначительном. Ян кивнул мне на прощание и ушел к себе. Я тоже собирался уйти, но меня остановила Наташа.

— Не хочу портить вечер, — начала она, уже немного его испортив, — но тебе скажу сейчас, хотя официальные приглашения должны будут прийти где-то числа двадцатого, возможно чуть позже. Тебя, как и Катю, Якова, Артема и еще где-то человек пятнадцать со второго, третьего и четвертого курсов приглашают на новогодний бал в резиденции Железных.

Я посмотрел на нее.

— В прошлом году я про такое не слышал.

— В прошлом году никого и не приглашали. Сейчас это что-то вроде тестового прогона, после которого будут решать, делать ли это традицией, или нет.

— И кому принадлежит эта прекрасная инициатива? — спросил, уже зная ответ.

Наташа тяжело вздохнула.

— Разумеется, Георгию.

Остаток декабря прошел мимо меня одним смазанным пятном. Получив титул, «Пламенев» наконец дорос до боев против Кругов, а я осознал количество Камней Духа, необходимое для прорывов последних десяти позиций. Прикинув количество своих свободных «окон» до июня, понадеялся на Дух Зверя при сдаче экзаменов и с головой ушел в практику и бои.

Особенно в последние дни до Нового года, которые, по идее, должны были быть потрачены на подготовку к экзаменам. Я готовился всего дня два, при этом прорвавшись на очередную позицию и проведя аж три боя на арене.

Позиции вытягивали из меня все до самого донышка, арена возвращала конверт, которого хватало на несколько низших Камней, Камни снова уходили в позиции… И так по кругу.

Бои против Кругов оказались невероятно сложным вызовом при таком формате. Да, я дошел до позднего Тела, и искра поднялась до уровня среднего Сердца, так что я был заметно сильнее, чем весной, когда проиграл Наташе на экзаменах. Бойцы же арены не обладали ни фирменной магией Железных, ни талантом Наташи, ни ее особым телосложением.

Но у них был огромный опыт таких боев, один на один, и стиль, заточенный именно под них. Я не прекращал ни на день тренировки, спарринги со знакомыми вроде Яна или Виктора и брал столько дополнительных часов практики, сколько мог. И все равно умудрялся выходить победителем из этих боев в первую очередь благодаря тому, что от меня никто не ожидал такой силы. Так что я мог снова и снова подлавливать противников на приемах, по идее невозможных для уровня Сердца.

Три боя за месяц, шестнадцатого, двадцать четвертого и двадцать шестого, и между ними долгая тридцать первая позиция, которая встала поперек горла и не лезла ни в одни обычные выходные. А в конце месяца, будто мне без того было легко, предстояло идти на экзамены.

На учебу при таком распорядке не оставалось ни сил, ни головы. Я готовился урывками — по ночам, по обрывкам чужих конспектов — и сам видел, что готовлюсь скверно.

Теория магии, которая в этом году подразделилась аж на пять отдельных дисциплин и которую спрашивали всерьез, без малейших скидок, требовала свежей головы и долгих часов, а у меня не было ни того ни другого.

Когда вывесили общий рейтинг, нашел себя на тридцать шестом месте. В классе А я оставался, но запас до вылета был совсем небольшим. А с учетом того, как я собирался потратить два месяца весенней практики, его не оставалось вовсе. По сути, держался я теперь на честном слове да на втором месте по практике, которое одно меня и тащило.

Приглашение, примерно как и сказала Наташа, пришло за неделю до Нового год. Плотный кремовый конверт, темно-серая печать с гербом, который я уже знал по письму, что лежало когда-то на краю библиотечного стола.

Георгий звал на бал в родовой особняк не только меня, но и Наталью, Катерину и горстку самых заметных ребят со всех курсов, кроме первого. Я повертел конверт в руках и понял, что отказаться не получится.

Безродный студент, который вдруг не явился на праздник к наследнику рода, после всего, что между нами было, оставил бы куда больше вопросов, чем безродный студент, который пришел, выпил шампанского и ушел восвояси.

Так что вечером тридцать первого я достал из шкафа темно-синий шерстяной костюм — подарок ребят, единственную приличную вещь, какая у меня была и которую я чудом не забыл еще раз отдать на перешив, — повертелся в нем перед зеркалом, решил, что сойдет, и поехал.

Особняк Железных впечатлял своими размерами. Я знал это и раньше, но одно дело знать, а другое — стоять у кованых ворот и видеть, как за чугунным забором, в глубине огромного заснеженного двора светится всеми окнами трехэтажный дом, напоминающий дворец.

Снег во дворе был расчищен и подметен так, что не осталось ни одного лишнего следа. Вдоль дорожки к крыльцу ровным белым светом горели фонари. К парадному крыльцу один за другим подкатывали экипажи, лакеи в темно-серых ливреях открывали дверцы и подавали руки. Из каждого такого экипажа выходили люди, рядом с которыми мой костюм начинал казаться едва ли не бедняцким рубищем.

Впрочем, меня это особо не трогало.

У дверей принимали верхнюю одежду, но у меня ее не было. Я шагнул из стылой прихожей в тепло, и тепло это ударило в лицо плотной волной, как из натопленной бани, — разом, аж на миг защипало в носу.

Внутри было светло так, что резало глаза. Потолки уходили вверх на высоту двух этажей, и под ними висели кованые люстры с духовыми кристаллами, дробившими свет на сотни мелких бликов.

Под ногами стелился паркет, начищенный до того, что в нем плыли перевернутые огни люстр, и каждый шаг по этому паркету был слышен, хоть зал и наполняла музыка. Где-то в дальнем конце играл оркестр — негромко, ровно, как играют, когда вечер еще только начинается и гостей надо не веселить, а настраивать на правильный лад. Пахло разогретым воском и чем-то сладким от столов с едой у стен.

Глаза работали сами. Я насчитал шесть выходов, включая два, замаскированных под простенки между колоннами, для прислуги. Прикинул, сколько в зале людей (вышло около двухсот), и тут же разнес их по группам.

У камина стояли старшие, к ним подходили кланяться. Молодежь жалась к оркестру и к столам. А у стен держались те, кого привели, а не позвали: их выдавала сама поза.

Привычка эта, считать выходы и мысленно расставлять людей по полочкам, въелась в меня так глубоко, что работала сама, и здесь, среди хрусталя и музыки, была также неотключаема, как в темном переулке.

Духовным зрением я оглядел толпу. Кругов было больше половины гостей, и от каждого по залу шло ровное давление. Сильнее всех давил сухой старик у камина, который, по ощущениям, был даже сильнее ректора. Я не стал к нему приглядываться, незачем.

Довольно скоро выяснилась неприятная мелочь, о которой я как-то не подумал, собираясь. На таком вечере неудобно быть одному. Не успел я отойти от входа и взять с подноса бокал, чтобы было чем занять руки, как ко мне начали подходить. Похоже, хотя меня никто не объявлял и я намеренно не стал принимать предложение доехать на специально подготовленном экипаже, каким-то образом моя внешность уже была известна всем заинтересованным.

Дочери дворянских домов подходили по одной и по две, под предлогом то знакомства, то общего приятеля. За всем этим, очевидно, стояло одно: безродный студент, который непонятно как уже второй год держит вторую строчку курса по практике, был тут редкой диковинкой.

Одна, в платье цвета спелой сливы, спросила напрямик, правда ли, что я тот самый, кто весной в одиночку взял Зверя Камня под Ряткой. Я ответил, что под Ряткой было много кого и много чего, а я там больше отлеживался, чем геройствовал. Это была чистая правда, хотя и далеко не вся.

Барышня засмеялась, приняв скромность за флирт, и спросила, не составлю ли я ей компанию на танец. Я сказал, что танцор из меня скверный и лучше поберегу ее туфли. Она отошла, кажется заинтересованная еще сильнее, и я понял, что в этом доме отказ работает ровно наоборот.

Следом подошла другая, постарше, и спросила, правда ли, что безродным теперь открыли класс А, и не тяжело ли мне приходится осознавать себя среди дворян. Я ответил, что тяжелее всего приходится среди тех, кто задает такие вопросы. Она поджала губы и отошла, назвав меня нахалом. Ну да, конечно. Это именно я тут нахал.

В какой-то момент нашел взглядом через зал Наташу. Ее тоже обступили трое или четверо, лощеных молодых дворян в темном с серебром (правда, по совершенно иной причине), и каждый держался так, будто оказался рядом случайно.

Было видно, что ее это интересовало ровно настолько же, насколько меня интересовали мои гостьи, то есть никак, но отделаться от мужчин, не нарушив сотни правил, которые ей вбили с детства, она не могла. Просто стояла прямая, как на плацу, отвечала одними губами, и я видел через весь зал, как ей это надоело.

Внимание к ней тоже было понятно. На такую невесту в зале нашлось бы много охотников, но каждый знал ей цену не как человеку, а как фамилии. После нашего ночного разговора в библиотеке я отлично понимал, насколько на самом деле это ее раздражало.

Она глянула на меня, я на нее, и между нами проскочило то короткое понимание, какое бывает у двоих, попавших в одну и ту же ловушку с разных концов.

Я пошел к ней. Это было в сто раз проще, чем стоять и отбиваться поодиночке, и, чего уж там, мне самому так было лучше. Идти через весь зал к Железной в доме Железных, под взглядами ее родни, безродному в простеньком костюме было затеей так себе, но я давно заметил, что в такие минуты во мне просыпается не осторожность, а упрямство.

Молодые дворяне расступились с выверенным безразличием, за которым у людей этого сорта пряталось все, от удивления до досады, а я подошел и сказал просто, не став даже задумываться о формальностях и обращениях на вы:

— Потанцуешь со мной?

Наташа приняла руку сразу, даже без секундной заминки, которую требовали приличия, и облегчения своего не скрыла. Просто шагнула ко мне из их кольца, как шагают из тесной комнаты на воздух.

Танцевал я скверно, хотя после прошлого ноября взял-таки пару уроков у Алены и еще несколько — у Кати, когда они приходили в гости. Мог провести партнершу по кругу, не оттоптав ей ноги и не сбившись с такта, но и только.

Но Наташа двигалась хорошо, впрочем, как делала и все остальное, так что вести ее было все равно что вести лодку по течению: толкни в нужную сторону, а дальше она идет сама. Я и толкал, изредка, когда чувствовал, что нас заносит не туда, и она поправляла нас обоих неприметным движением. Со стороны, наверное, выходило, что это я такой ловкий.

Один раз я все же оступился на повороте, чуть сбив шаг, и она, не меняя лица, удержала меня: достаточно сильно вцепилась рукой в плечо и повела меня дальше так, что никто и не заметил. При этом уголок рта у нее дрогнул, и я понял, что она усмехнулась про себя.

Мы молчали, но не от неловкости. Говорить было не о чем и незачем. Мы оба это знали, и тишина между нами стояла такая, в какой хорошо. Я держал ее ладонь в своей и ловил себя на том, что с каждой минутой начинаю еще на одну капельку больше жалеть, что тогда, после библиотеки, не сделал того самого шага.

На одном из поворотов я поймал взгляд от камина: сухой старик без выражения посмотрел на нас и почти сразу отвернулся к собеседнику. Но я этот взгляд почувствовал кожей раньше, чем увидел, как чувствуют наставленное в спину острие.

Наталья тоже его заметила. Я понял это по тому, как на миг затвердела ее ладонь в моей. Поймал ответный взгляд, и ее скулы тронуло знакомым розовым румянцем. Но оркестр играл, и нас понесло дальше. Да и хорошо, что понесло, потому что иначе пришлось бы что-то говорить.

И все было отлично, пока через ее плечо на третьем или четвертом круге я не увидел лицо, которое здесь никак не ожидал увидеть.

Вика Громова стояла у дальней стены, в стороне от молодежи, рядом с немолодым представительным мужчиной, которого я не знал. Ее саму-то узнал не сразу, потому что в последний раз видел почти год назад растрепанную и заплаканную, когда ночью отнес ее до консульства Громовых.

А тут передо мной была барышня в темно-зеленом платье, с убранными волосами, прямая, с изящно сложенными руками и взглядом, гуляющим по залу. И праздник ее очевидно не веселил.

Ее сюда привезли, и она это знала, так что стояла, просто отбывая положенное время. Раз или два к ней подходили с поклоном, говорили что-то, но она отвечала коротко, не поднимая глаз дольше чем нужно, и подошедшие быстро отходили, не найдя за что зацепиться.

Музыка кончилась. Я склонил голову, благодаря Наталью за танец, как полагалось, и сказал вполголоса, что мне нужно отойти. Она проследила за моим взглядом, нашла Вику, ничего не спросила и отступила, отпуская, а я пошел через зал.

Вика заметила меня шага за три. Я увидел в ее взгляде недоумение. Лица под маской во время спасения она не могла видеть, но, похоже, я запомнился неким общим впечатлением. Однако к тому времени, как я подошел, на ее лице не осталось ничего, кроме ровной светской приветливости, надетой, как платье.

— Добрый вечер, — поздоровался я, и она слегка вздрогнула, явно узнав голос.

— Простите, мы ведь не знакомы? — сказала она первой, и я понял правила, по которым мы сейчас играем.

— Александр, — сказал я, — друг вашей сестры, Катерины. Учимся вместе.

— Виктория. — Она чуть наклонила голову. — Катя писала про вас. Позвольте представить, мой дядя, Игнат Громов.

Старший Громов кивнул мне сдержанно. Тяжелый, спокойный человек, из тех, кто за вечер скажет десять слов — и все по делу. От него тянуло Вторым Кругом, и в зале он держался, как держатся в гостях у соседа, с которым давняя и не самая теплая дружба.

— Вы, молодой человек, из какого рода? — поинтересовался он.

— Не из какого, — пожал я плечами. — Мой отец — бандит.

Он на такое аж крякнул. Но было очевидно, что, раз я здесь, значит, имею на это право, так что пытаться меня прогнать или что-то в этом духе, он не стал. Мы перекинулись еще парой ничего не значащих любезностей, и дядя, сославшись на знакомого у камина, отошел, оставив нас на минуту вдвоем, явно поймав настроение Вики.

— Зачем ты здесь? — спросил я тихо, когда он отошел.

Вика смотрела мимо меня, в зал, и ее губы почти не двигались.

— Меня пригласил Георгий, лично. — Она помолчала. — Сказал, будет рад видеть.

— А ты что?

— А меня не спрашивали, — произнесла она сквозь зубы, и в глазах на один удар сердца мелькнула горячая злость.

— Держись, — постарался поддержать я, — рано или поздно это кончится.

— Очень надеюсь.

Кивнул ей и отошел. Я был бы совершенно не против поддержать ее еще, но понимал, что, стоя рядом, уже в каком-то смысле себя компрометирую.

Так что встал с нетронутым бокалом между двумя колоннами, и стал смотреть на вечер со стороны. Похоже, что-то в выражении лица, позе или ауре изменилось настолько, что больше ко мне не подошла ни одна барышня.

Подумать тут было о чем. Полгода назад Георгий держал Вику в плену, и я вынес ее оттуда через три трупа его людей, а теперь Георгий зовет ее на бал, лично, и Громовы, вместо того чтобы плюнуть ему в лицо и не приехать, наряжают девушку и привозят кланяться.

Такое не бывает просто так, и дело далеко не в субординации родов. Между Громовыми и Железными что-то сдвинулось с места за этот год и сдвинулось крупно, раз Громовы согласились на такое. Привезти сюда Вику после всего, что с ней сделали, могла заставить только цена, которую им предложили взамен. И цена эта должна была быть немалой.

Я поискал глазами Георгия, но нашел его не сразу. Он с улыбкой переходил от группы к группе, нигде не задерживаясь дольше нужного, и со стороны был просто радушным хозяином, обходящим гостей.

Но дважды за эти переходы он оказывался там, откуда удобно было бросить взгляд в мою сторону, и оба раза не бросил. Но в том, что он подойдет ко мне, не сомневался. Я отпил наконец из бокала. Шампанское было хорошее, сухое, чуть отдавало яблоком, и я некстати прикинул, сколько Камней вышло бы купить, продав ящик такого. М-да. У кого что болит, как говорится…

Георгий подошел не сразу, дав мне допить, и подошел так, будто оказался рядом случайно, проходя мимо с бокалом в руке. Светлые, почти белесые волосы гладко зачесаны назад, темно-серый костюм с серебряной отделкой, та же спокойная полуулыбка, что я помнил с весны.

Он встал рядом, слегка прислонившись к другой колонне, лицом к залу — как встают двое знакомых, которым удобно молчать вместе. Но он заговорил: не глядя на меня, негромко, под музыку, так что наш разговор тонул в общем гуле в двух шагах.

— Рад, что вы пришли, Александр. Я опасался, что не придете.

— Не прийти было бы невежливо, — ответил я Георгию.

— Вы, конечно, удивлены, что видите здесь младшую Громову.

— Удивлен.

— Громовы согласились забыть ту неприятную историю, — сказал он так легко, будто речь шла о просроченном долге, а не о похищении. — В обмен на некоторые преференции с нашей стороны. Дело прошлое, всем удобнее закрыть его и не вспоминать. Сегодняшний вечер, если угодно, — печать под этим. Чтобы все видели: между нашими домами больше нет трещины.

Я повернул голову и посмотрел на него. Он смотрел в зал.

— Дорого вам обошлось это? — спросил я.

— Дешевле, чем вы думаете. — Он качнул бокалом. — Громовы сейчас не в том положении, чтобы торговаться.

— Допустим, только это ничего не меняет. Если я завтра пущу в дело запись, где вы своим голосом признаетесь, как похитили ее с целью шантажа, то полуформальное прощение от Громовых вас не спасет.

— Вы правы, — согласился Георгий без запинки, и вот тут я понял, что он подошел не вопреки этой записи, а именно из-за нее, и что весь сегодняшний вечер для него только обертка. — Поэтому я и готовлю с Громовыми второе соглашение. Первое закрывает прошлое. Второе закроет будущее.

Он неторопливо сделал глоток, давая мне время.

— Должно быть, вам такие вещи непонятны и, возможно, даже чужды, так что для начала я сделаю небольшое лирическое отступление, — продолжил он. — Я предлагал Катерине руку и сердце официально, даже ездил в Шуйск пару раз. Так как Железные — уездный род, а Громовы — волостной, по сложным имперским правилам такое предложение должно получить либо официальный отказ, либо официальное подтверждение. Но отказаться от предложения просто так Громовы не могли. Им нужна была причина, которых, на самом деле, существует не так много, и единственная, которая позволила бы Катерине в будущем стать главой рода, — это, собственно, официальное включение в противостояние за право наследования. Однако называть эту причину заранее нельзя. Так что Громовы просто тянули: прятали ее от меня, прикрывались выдуманными поводами, а потом отправили в Академию, правила которой выше правил родовых игр.

Он сделал небольшую паузу, видимо, в расчете на мою реакцию, но я молча ждал продолжения.

— Тем не менее то, что они так и не дали ни согласия, ни отказа, — причина для очень большой и вполне обоснованной претензии, — продолжил он, увидев, что я никак не отреагировал. — Они были готовы пойти на выплату компенсации за игнорирование правил, потому что Катерина крайне важна для них — куда важнее миллионных компенсаций. Но это не значит, что они готовы расстаться с этими деньгами без каких-либо сомнений и с легким сердцем. И вот, готовящееся соглашение заключается в том, что, если брак все-таки не состоится, мой род откажется от всяких притязаний и репараций за то, что Громовы столько лет отклоняли наши брачные предложения. В обмен на это они дадут несколько обещаний, куда менее важных для них, чем миллионы рублей, но нас с вами из этих обещаний интересует лишь одно. Если когда-нибудь где-нибудь всплывет хоть какой-нибудь материал о похищении Виктории, Громовы первыми и громче всех заявят, что это подделка. Что это вырвано из контекста, сфабриковано врагами и так далее. Род, который пострадал от той истории, сам встанет и скажет, что истории не было. И разумеется, им, как пострадавшим, поверят.

Я слушал, и у меня все холоднее становилось под ребрами. Запись с его признанием в похищении била по нему ровно до тех пор, пока за спиной у этой записи стояли Громовы — оскорбленная сторона, готовая подтвердить: да, было, вот наша дочь, вот ее слово.

А если сами Громовы выйдут вперед и скажут, что это — подделка, запись превратится в ничто. Никто не станет копать против двух согласных родов из-за слова безродного студента.

Было понятно, что упомянутые Георгием другие обещания тоже так или иначе компенсировали Железным сумму репараций. Но также было очевидно, что Георгий включил в соглашение этот конкретный пункт именно ради меня, потому что Громовы уже согласились не поднимать вопрос похищения лишний раз и повторять это по иным причинам не было никакого смысла.

И весь вопрос был только в одном. В том, когда соглашение вступит в силу.

— Брак не состоится, — сказал я медленно, — если Катерина выйдет на Круг.

Уголок его губ на миг застыл, и я понял, что попал.

— Вы правы. После достижения ею Круга все будет кончено, — сказал он сухо. — Притязаний нет, отказ от репараций вступает в силу, ее семья ничего не платит. Вам ведь Катерина небезразлична, Александр. Вы должны радоваться за нее: девочка вот-вот станет Магом Круга. А до тех пор все остается как есть. — Он наконец повернул голову и посмотрел на меня торжествующим взглядом. — Ваша запись на руках у вас, моя на руках у меня, мы оба ведем себя смирно. Равновесие. Жаль только, что оно само себя изживет, и довольно скоро.

До того дня, как Катерина прорвется на Круг, моя страховка чего-то стоила. После того дня она не будет стоить ничего. Громовы похоронят его признание собственными руками, а вот его запись, где я своим голосом рассказываю, как убил троих его людей в той квартире, останется лежать у него — целая и опасная.

А прорыв Катерины был не где-то за горами. Она шла к Кругу быстро, способная, упрямая, и я сам видел, как она растет. Я своими руками толкал ее туда. Обратный отсчет уже шел.

Рассказать об этом было некому. Селезнев со своими Орлами прикрывал запросы на меня в архивах, но в свару двух родов лезть бы не стал — не его это забота. Наташе сказать я не мог: она Железная и, какие бы у нас ни были с ней отношения, против собственной крови не пойдет. А ставить вопрос ребром, я не имел права. Кате тем более говорить это было нельзя.

— Я вижу, ты понял, — сказал Георгий, резко меняя тон. Он оттолкнулся плечом от колонны, поправил манжету. — И как видишь, я играю достаточно честно, ведь мог бы не звать тебя сюда и оставить в блаженном неведении. Но после того нашего разговора я не могу не дать тебе шанса ответить. Наоборот, мне даже интересно, что ты сделаешь, чтобы спастись от обвинения в убийстве трех Железных. Ты с такой уверенностью заявлял, что вырастешь и через тридцать лет раздавишь мой род. Посмотрим, проживешь ли ты еще хотя бы один год. Ты и я, Александр. Ты и я.

Он наклонил голову, прощаясь, и ушел к гостям, через минуту уже улыбаясь кому-то и пожимая чью-то руку. Со стороны — наследник большого рода на своем празднике, и ничего больше.

Я остался у колонны. Бокал в руке давно опустел, и я держал его просто так. В зале все так же играла музыка и кружились пары. Сухой старик у камина говорил что-то старшему Громову, и оба кивали. Где-то там, в этих кивках, создавалось второе соглашение, которое затягивало петлю на моей шее.

Отыскал взглядом Катерину. Она стояла в темно-красном у стола с фруктами, со своими разными глазами, и смеялась чему-то, запрокинув голову. Легко, как смеялась теперь все чаще, с тех пор как у нее наладилось с Яковом и будущее начало казаться ей безоблачным. Живая, веселая.

И где-то впереди, уже близко, ждал тот день, когда она прорвется на Круг и тем самым продаст меня с потрохами, сама того не зная. Она поймала мой взгляд и пошла ко мне, а я едва успел вернуть на лицо спокойствие.

— Ты чего тут стоишь сычом? — Она встала рядом, отщипнула виноградину с прихваченной грозди. — Я видела, ты шептался с Георгием. И с Викой говорил. Дядя Игнат не говорит, почему ее притащили, но, очевидно, это не просто так. Что тебе сказала эта улыбчивая сволочь?

Я смотрел на нее и понимал с холодной ясностью, что, стоит мне сказать правду, всю, как есть, — про соглашение и про то, что ее собственный Круг развяжет Георгию руки в отношении меня, — и она встанет. Просто встанет, как уперлась бы в стену, и не пойдет дальше.

Замрет на пике Сердца на год, на два — сколько понадобится, лишь бы не подставить меня своим прорывом. А после окончания Академии даже может согласиться выйти за Георгия ради меня. Правда, не факт, что ему это к тому моменту будет интересно, поскольку, затягивая прорывы, Катя сама закопает свой потенциал, как будущего великого главы рода Громовых. Но тем не менее.

Я ее знал. Она бы так и сделала, не моргнув, и сочла бы это правильным. Ведь это она попросила спасти Вику, а значит, в том, что у Георгия появился такой компромат на меня, она могла бы, в каком-то смысле вполне заслуженно, обвинить себя. Этого я допустить не мог. Не для того я ей помогал.

— Ничего важного, — ответил легко. — С Викой я просто поздоровался, она же твоя сестра — неловко было пройти мимо. А зачем ее позвали, не спрашивай, не знаю. У Громовых с Железными, похоже, завелись какие-то свои дела, и нас они не касаются. Георгий вон любезничал, как радушный хозяин, яд лил, но не более того.

Катя вздохнула, повернулась к залу.

— Черт, как же я это ненавижу. — Она закинула в рот еще виноградину, прожевала. — Вика после того раза не одну ночь просыпалась от кошмаров. А теперь она стоит у Железных и улыбается, как заводная кукла. Мне это поперек горла, и тебе, вижу, тоже. Так что, если ты что-то знаешь, лучше скажи сейчас.

— Не знаю, Катя.

Она снова посмотрела на меня, потом отвела глаза, и я понял, что не поверила, но в открытую давить больше не собиралась.

— Ну да ладно, — махнула она рукой, — не хочешь, не говори. Только смотри мне, Саша, если ты во что-то влез по уши и молчишь, потому что боишься, что мы с этим не справимся вместе, я тебе этого не прощу.

— Не влез, — сказал я и сам почти поверил. — Праздник же. Грех тут во что-то влезать.

Она еще постояла, разглядывая меня, потом и правда ушла обратно к фруктам, к веселью, к своей легкой жизни. И хорошо, что ушла — держать лицо дальше было тяжело.

Вечер тянулся еще долго. Я отстоял положенное, потанцевал еще раз с одной из настойчивых барышень, чтобы не выделяться, и считал минуты до того, как уезжать станет прилично.

Под конец отыскал глазами Вику. Она все так же стояла у стены рядом с дядей, и я поймал себя на желании подойти и сказать ей, что все обойдется, что ее в это больше не втянут. Но не подошел, потому что соврал бы.

В полночь ударили часы, по залу прокатилось веселье, заиграли громче музыканты, все начали поднимать бокалы за Новый год. Но я никак не мог попасть в эту общую радость, как ни старался, и стоял с поднятым бокалом, улыбаясь одними губами.

Уезжал один, как и приехал, фактически сбежав сразу после завершения боя курантов. На улице повалил снег: мелкий и сухой, он ложился на плечи и таял не сразу. Когда я садился в экипаж, где-то далеко, за крышами, бухнул и рассыпался праздничный залп, за ним другой.

Позапрошлый год я встретил в Мильске, с надеждами на лучшее. Прошлый год прошел в компании Пудова и ребят, вышедший на почти что стабильное положительное плато.

Этот год я встречал с тревожными мыслями о турнире, о прорыве на Ядро и последствиях, к которым это приведет для моей легенды. О «Пламеневе», арене и деньгах, о Вирре, который сейчас охотился где-то там, в неизвестных лесах. И вот теперь о том, что, раз Катя была настроена прорваться до турнира, у меня оставалось всего пять месяцев свободы и мира. А ведь после того, как со мной будет покончено, следующими Георгий разберется со всеми моими близкими: Гришей с ребятами, Червиным, бандой…

Внешне могло показаться, что все в порядке. Но кажется, еще никогда за всю жизнь у меня не было столько причин для беспокойства.

Я подготовил Камни, зашторил окна в тренировочном зале, вымылся и минут двадцать просидел в медитации, избавляясь от посторонних мыслей и настраивая себя на прорыв. Тридцать вторая позиция была следующей, и тянуть с ней, потому что Георгий что-то там наговорил, значило жечь время, которого у меня и так не хватало ни на что.

Академия на каникулах частично пустела, в коридорах было пусто и гулко, и для прорыва лучше срока не придумать. Закончив с медитацией, я пошел проверить входную дверь на всякий случай. И, подойдя к ней, неожиданно услышал из коридора чужой голос, сбивший всю собранность разом.

Дух Зверя, что месяц за месяцем поднимался внутри, отдавал мне понемногу и звериное. В обычной жизни я сознательно подавлял его, чтобы не глохнуть от наплыва звуков, но медитация сбила это подавление, и сквозь дверь, пустой коридор и еще одну дверь я услышал знакомые голоса на повышенных тонах.

Первый Катин, его я узнал сразу, — звонкий и сейчас максимально злой. Второй Якова, ровный, но с той низкой ноткой, что заводится, когда он упирался и не был намерен отступать. Третий голос был чужим в этих стенах: низкий и неспешный, но я его тоже узнал. Игнат, дядя Кати и Вики, с которым мы познакомились на бале Железных.

Дело явно было семейное и не мое. Я вернулся к Камням, положил ладони на дерево стола, попробовал снова собрать в кулак растерянную концентрацию… А она не собиралась. Голос, который я теперь не мог не отслеживать, явно давил на Катю далеко не из добрых побуждений. И после того, что услышал всего несколько часов назад, я не мог это просто игнорировать.

Был у меня один негибкий зарок, дорого мне стоивший уже не раз, но нарушение которого недопустимо. За своих я всегда стоял стеной, чего бы это ни стоило, а Катя была своя, и слушать через стенку, как ее ломают, и не двинуться с места, я попросту не умел. Прорыв мог подождать еще часик.

Дверь к Кате стояла приоткрытой на ладонь. В запале, видимо, не прикрыли. Входить я не стал, стучать тоже. Встал сбоку от косяка, в тени, чтобы из комнаты меня не видели. Вмешиваться напрямую, пока это был просто спор, я все-таки не собирался.

Их, как я и услышал, было трое. Катя стояла у окна со сложенными на груди руками, и духовным зрением я видел, как ее Дух, обычно ровный и колкий, сейчас бьется под кожей часто и неровно, искрит у самых пальцев, как воздух перед грозой.

Яков стоял у стены чуть позади, и по его лицу читалось, что держится он на одном упрямстве, чтобы неосторожным словом не сделать Кате хуже, чем уже есть. Третьим был, как я и понял, Игнат Громов.

В вечернем зале он показался мне разумным и немногословным, хотя и довольно высокомерным человеком. Тут слов он не считал, но ронял их так же ровно и негромко.

— … это разговор рода, Катерина, — говорил он, — семейный, для своих. Молодому человеку тут не место, как бы он тебе ни был дорог. При всем моем уважении к его роду.

Яков с места не сдвинулся, только желваки напряглись на скулах.

— Я уйду, когда она скажет уйти. Не раньше.

— Он останется, — сказала Катя, и голос у нее не дрогнул.

Громовы и Вершинины оба были волостными родами, и зацепи дядя Якова всерьез, вышел бы уже не семейный разговор, а трещина между двумя родами. Такой трещины Громовым сейчас и даром не надо. Потому он Якова попросту не замечал, отставляя в сторону, словно постороннего, забредшего не в свой разговор, и весь свой ровный напор держал на одной Кате, бил без оглядки на чужой дом.

— Ты будущая глава рода, — продолжал дядя. — На тебя одну смотрят, на тебя одну надежда. Каждый твой шаг — не твой, а рода, и каждый твой промах тоже ляжет на род. Пора бы это усвоить, не маленькая.

— Буду с кем захочу, — упрямо отрезала Катя, явно повторяя это уже не в первый раз, и в ее голосе лязгнуло железо.

Дядя помолчал, потом медленно и почти устало качнул головой. Я слушал внимательно и фальши не уловил — ему и самому давался этот разговор нелегко, через силу.

— Ты ведь тоже хочешь поднять род, я знаю, — сказал он наконец, тише прежнего. — Прорваться на Круг и дальше, вернуть нам то, что мы за эти годы растеряли. Желание доброе и верное, я тебя за него уважаю. Только запомни заодно и другое, чего по молодости не видишь. Глава рода не вправе следовать велению своего сердца, если это идет против интересов. Либо ты ведешь дом, либо остаешься одна. Иного выхода нет. Подумай над этим на досуге, покуда время еще есть.

Под ребрами у меня неприятно потянуло на словах про Катин прорыв. Ну и сочувствие было. Ведь Игнат сказал открыто: наследница рода не смеет любить по своей воле.

Он шагнул к двери. Катя ему не ответила, только проводила взглядом.

От двери я отступил раньше, чем дядя до нее дошел, встал на середине коридора. Не к стене и не бочком, а прямо поперек дороги, так, чтобы пройти можно было либо сквозь меня, либо мимо, протиснувшись вдоль стенки.

Дядя вышел, увидел меня и остановился. Узнал не сразу, секунду или две думал, кто перед ним, потом явно вспомнил бал. Лицо у него и тут не дрогнуло, выучка была нешуточная, лишь в глазах отразилось сухое, короткое раздражение, с каким смотрят на вещь, по нелепости брошенную поперек дороги.

— Чего тебе? — сказал он. — С дороги.

— Вы ждете, что она поднимет род, — сказал я тихо, не сходя с места. — Вытащит его со дна, вернет потерянное. Вы сами это только что сказали.

Он молчал, ждал, к чему я веду, и это молчание уже было уступкой: мог бы просто отодвинуть меня плечом и уйти, а он встал и слушал.

— Тогда подумайте на трезвую голову, кому такое вообще по плечу. Поднять род со дна способен не тот, кто по первому слову дяди бросает близких, едва на него прикрикнут. Такой и род поведет так же: куда укажут, туда и пойдет, даже если это дорога в пропасть. А поднимет тот, у кого есть хребет, кто стоит на своем даже против всей родни. Вы же пришли сюда сломать в ней этот самый хребет. Вам нужна послушная племянница или будущая глава? Это разные люди, и в одном теле они не уживаются.

Он смотрел он на меня долго — дольше, чем смотрят на пустое место. Возразить мне по существу ему было нечего, и он не стал.

— Ты вообще никто, — проговорил он негромко. — Ни рода за спиной, ни имени. Прочь.

Он прошел мимо, намеренно задев меня плечом, и я посторонился, дав ему уйти. На словах он меня смял, втоптал в эту самую безродность, а по делу не ответил ничего, и вот эта резкость напоследок сказала мне больше любых слов.

Так обрывают не того, кто сболтнул несуразицу, а того, кто угодил пальцем в больное. Будь мои слова пустыми, дядя отмахнулся бы от них так же ровно, как держал весь разговор.

Шаги его стихли в дальнем конце коридора.

Я стукнул костяшками по приоткрытой створке Катиной двери и вошел. Катя по-прежнему стояла у окна, но уже спиной в комнату и держалась обеими руками за подоконник. Пальцы на крашеном дереве побелели в суставах, как она вцепилась. Яков подошел к ней, приобнял. Оба молчали.

— Слышал? — спросила Катя, даже не обернувшись и ничуть не удивившись, что я вошел без приглашения.

— Так получилось. Слух у меня дурной — лишнее ловится само, хоть уши затыкай.

Она все-таки повернулась, удержав руку Якова на плече, криво и устало усмехнулась, одними губами.

— Дядя поставил меня перед выбором. Род или Яков. — Катя мотнула головой, и прядь упала ей на лицо. — Тоже мне выбор.

— Я никуда не денусь, — сказал Яков, как о давно решенном.

— И я. — Катя выдохнула, наконец опустив плечи, и Дух под кожей пошел ровнее.

Я постоял у двери, прикидывая на свой счет, чем тут можно помочь на деле, не на словах, но сколько ни прикидывал, выходило, что ничем, и врать им в глаза не стал.

— Вы молодцы, оба. — Помолчал и договорил начистоту, чтобы потом не было недомолвок: — Род за мной не стоит, кошелек у меня пустой, нужных людей не знаю и знать еще долго не буду. Противопоставить Громовым мне нечего и сулить вам, будто прикрою от них, я не стану, потому что это была бы ложь. Но я на вашей стороне, всегда и безо всяких оговорок. На что-нибудь да сгожусь, когда придет час.

Катя смотрела на меня, и злость с ее лица понемногу сходила, оставляя простое и теплое, какое у нее редко увидишь при чужих.

— Знаю, Саш, — сказала она тише. — Спасибо тебе.

Яков коротко кивнул мне на свой манер, но в этом скупом кивке было ничуть не меньше веса, чем в Катиных словах.

Засиживаться я не стал. Им сейчас нужно было побыть вдвоем, без меня и без чужого глаза, отдышаться после дяди в тишине и собрать себя обратно. Вышел, притворил за собой дверь плотно, до щелчка, как они в запале не притворили, и пошел в свои комнаты.

Тридцать вторая позиция сама себя не освоит.

Бинт на бедре я затянул так туго, как только мог терпеть, и еще на пол-оборота туже. Узел вышел кривой, немного перетянутый, но это было не страшно, главное что чувствительность не потерял в ноге. Уперся ладонью в лавку, встал и осторожно перенес вес на левую.

Нога держала плохо. Мышца под бинтом отозвалась глубокой тянущей болью, из тех, что идет от самой кости, и колено подрагивало, не желая брать на себя полный вес. Я постоял так, привыкая, потом сделал шаг по тесной комнате, другой. Хромал заметно, и спрятать это не вышло бы при всем желании.

Попробовал согнуть колено до прямого угла и разогнуть обратно, нашел ту высоту, на которой мышца начинала рвать болью, и запомнил ее: выше этого нога сегодня не работница. Резко оттолкнуться левой или перенести на нее вес в выпаде я не мог, развернуться через нее — тем более.

Оставалось одно: стоять на ней и не падать, а драться правой да руками, и надеяться, что Граненый, мой сегодняшний противник, не разглядит этого раньше времени. Хотя разглядит конечно. Тут все подмечают всё с первого взгляда — работа такая.

Распороли мне бедро вчера. Я разбирал это в голове, пока возился с бинтом, не потому, что хотел вспоминать, а потому, что руки делали привычное и голове надо было чем-то себя занять.

После бала у Железных и истории с Катей, Яковом и Игнатом Громовым я ушел в прорыв и взял тридцать вторую позицию. Камни еще оставались, но я понимал, что этого будет недостаточно, а все выходные до марта у меня были жестко распланированы исключительно на новые прорывы, тратить их на бои уже не было никакой возможности.

Тогда я попросил Максима ставить меня чаще, подряд, сколько даст сетка, и он ставил. Два боя в два дня, вчера и позавчера. Первый я выиграл чисто. Тяжело, но чисто: противник попался напористый, из тех, кто лезет вперед без оглядки. Я перетерпел его на доспехе и достал, когда он выдохся и открылся.

А второй проиграл.

Это было первое мое поражение, и поделом. Соперник попался быстрее и техничнее меня, не давил, а резал, ловил на каждом размене ударами по мелочи. В один неудачный момент, когда я потянулся достать его и открылся на полмгновения, он нырнул под руку и вонзил длинный узкий клинок под чешуйки доспеха белого змея. Глубоко, очень глубоко.

Дальше драться на одной ноге смысла не было, но я продолжил на чистом упрямстве, даже понимая, что проиграю. За проигрыш платили все равно, так как на арене было важно еще и шоу, но, очевидно, куда меньше, чем за победу. Ночь я проворочался, считая то рубли, то Камни, то дни, и к утру решил, что нога подождет. Сказал Максиму, что выйду сегодня, попросив, чтобы он любой ценой впихнул меня в расписание.

Он смотрел на меня тогда так, будто я предложил ему сунуть руку в горн. Пытался отговорить: «С такой ногой нельзя, тебя на ней размажут, отлежись неделю». Я ответил, что недели у меня нет. Он еще поспорил для порядка, но понял, что меня не свернуть, подсуетился, нашел бойца, который был не против выйти против меня, договорился с организаторами и поставил бой.

Третий за три дня. Самый дешевый расчет на свете: продать ногу за Камни на следующий прорыв, потому что нога заживет, а упущенное окно не вернешь.

За стенкой ровно гудел зал — без слов, как всегда. Я проверил меч и пустил по лезвию тонкую алую нитку. Шла она ровно, и хоть это сегодня было в порядке. Пот выступил на висках под маской раньше срока.

Максим зашел, глянул на мою ногу, на то, как я стою, перенеся вес на здоровую, и поджал губы.

— Последний раз спрашиваю, — он говорил тихо, но твердо, — откажемся? Скажу, занемог. Через неделю поставлю против кого помягче — отыграешься.

— Расскажи еще раз про Граненого.

Он понял, что отвечать на его вопрос не собираюсь, и вздохнул.

— Граненый — Первый Круг, камень. Плотный, тяжелый. Корку каменную тянет на руки, бьет коротко. Любит притереть к себе и продавить. — Максим почесал бровь. — В обычный день ты бы его обтанцевал. Но день у тебя не обычный. Он всю драку будет гонять тебя, пока не подломишься. Так что, увидишь, что плохо, ложись — я уберу.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал он без злости, устало и отступил к двери. — В обмен с ним не лезь, он тебя в обмене и сожрет. И вот еще. Зал уже знает, что ты вчера хромым уходил с песка. Ставят против тебя мощно, семь к одному почти. Я, чтоб тебя, поставил все, что у меня было на карманах, на твою победу. Вытянешь — не заберу ничего, кроме того, что вложил, и отдам тебе остальное вдобавок к призовым. Но только если пообещаешь, что больше не будешь так рисковать.

Я прикинул. После сегодняшнего дня до мая я в любом случае на арене не появлюсь, и тогда, вне зависимости от исхода, смысла надрываться уже не будет.

— Обещаю.

— Ладно, поверю тебе, — кивнул Максим. — Все. Иди.

Рупор за стенкой прокричал мое имя. Еще пару минут будет идти представление, но мне и правда пора идти. Снял меч со спины, повел плечами, и пошел к воротам, наступая на левую так ровно, как мог, чтобы не хромать хотя бы в коридоре. Под сводами ровно гудел зал, и каждый шаг до ворот отдавал в бедро тупой болью, которую я загонял внутрь, не давая отразиться на лице.

Трибуны были полны. Сегодня воскресенье, недавно был Новый год, и на этот вечер назначено довольно крупное сражение между Третьими Кругами, так что я совершенно точно не был гвоздем программы даже близко.

Но мое имя уже неплохо знали, к тому же после вчерашнего проигрыша увидеть «Пламенева» снова на арене было неожиданно, так что поприветствовали меня бурно.

Где-то под сводами ударили в барабан, медленно и тяжело. Я ступил на песок и изобразил привычное приветствие с пламенем по лезвию и шлейфом. Поднял меч вертикально, замер на три секунды, и зал одобрительно отозвался. Образ я отыграл до конца, как полагалось.

Но когда опустил меч и сделал первый шаг к центру, левая нога все-таки качнула меня вбок — едва заметно, на полпальца.

Граненый стоял у дальнего края. Невысокий и кряжистый, заметно шире меня в плечах, с короткой шеей и тяжелыми руками, по которым уже наползала серая каменная корка — как и говорил Максим, от локтя к кулаку.

Он стоял спокойно, ждал. Зачем торопиться, если добыча и так на одной ноге?

Когда дали сигнал, Граненый пошел вперед тяжелым шагом. Качнулся вправо, заставляя меня сместиться влево, на больную ногу. Я сместился, и бедро отозвалось болью.

Качнулся еще раз, я снова перенес вес — и снова прострелило. Он начал бить коротко, проверочно, особо не вкладываясь. Я отводил мечом или уходил с линии, но каждый уход стоил мне шага в сторону, который вынужденно делал через левую.

Тело и без ноги было разбито. Два боя за два дня не проходят даром, и я тащил в себе их остатки: ныл вчерашний бок, плечо после первого боя ходило туго, костяшки в обмотках были сбиты.

Противник это чувствовал и работал спокойно, без спешки, как пастух заворачивает скотину, куда ему надо. Гонял меня по широкой дуге, все влево и влево. Меч в сорок килограммов на одной здоровой ноге становился вдвое тяжелее: чтобы повести его по дуге, нужна была опора в обе ступни, а у меня была одна с половиной, и каждый замах я доводил уже на чистом упрямстве.

Я держал дистанцию, огрызался мечом. Доставал его пару раз краем лезвия по каменной корке на руках. Алый огонь оставлял на сером короткие черные подпалины, но саму корку не брал, только скользил по ней.

Пробовал зайти на опережение, поймать его на шаге, но шаг мой выходил коротким и кривым, и Граненый успевал убрать руку и притереться ближе. Гул трибун сменился, пошел ниже и жаднее: «Пламенев» сегодня плывет, как и ожидалось, и они не могли дождаться, когда меня уложат.

Я попробовал то, что выручило меня когда-то против Вьюна: бросил ловить противника глазами и стал слушать Духом, искать слабое место. Но Граненый был другим.

У того вся сила уходила в скорость, и между разгоном и защитой всегда оставался зазор, который Дух умел поймать. У этого зазора не было. Каменная корка покрывала руки ровно и плотно: он просто шел вперед и бил. Слушать в нем было нечего.

Один раз я все-таки попробовал переломить ситуацию. Поймал момент, когда он шагнул в очередной заход, и пошел не назад, а вперед, на сближение, чтобы достать его раньше, чем он меня.

Замах начал чисто, но довести его должна была левая нога. Меч пошел ниже и медленнее, чем надо, Граненый принял его на каменное предплечье, отвел в сторону, и я остался открыт на тот самый миг, которого ему хватило.

Кулак вошел мне под ребра, я согнулся, и следующий пришел в плечо сверху, вбивая в песок. Я устоял кое-как, на упрямстве, но цену понял ясно: переломить ход боя не выйдет.

Долго так продолжаться не могло, и Граненый это знал лучше меня. Поймав очередной мой перенос веса на левую, он перестал изучать и вошел в клинч.

Сократил расстояние одним тяжелым шагом, отрезал дистанцию, под которую заточен меч, и пошел работать вблизи, коротко и страшно. Каменный кулак в плечо — я подставил плоскость клинка, сталь спружинила в руках, отдача прошла до локтей. Второй кулак снизу, в корпус — я принял на доспех. Чешуя удержала, но вес прошел весь, и воздух из меня вышибло наполовину.

Я попятился — он за мной, не давая разорвать дистанцию, шаг в шаг. Каждый его удар, без замаха, от плеча, доставал меня. Бить в ответ из такой тесноты длинным мечом было невозможно: я не успевал развести руки на замах, а на одной ноге не успевал и отступить настолько, чтобы найти дистанцию.

Работал тем, чем мог: навершием да локтем в обмотке. Попадал в каменную корку, но она держала, только крошилась серой пылью да глухо гудела под ударами. Я пробовал отжать его навершием в грудь, выгадать себе полшага и разорвать дистанцию, но он принимал толчок корпусом и не двигался с места, тяжелый, как вкопанный столб, и тут же возвращал удар вдвое.

Один его удар попал мне в предплечье, и руку свело до пальцев, меч в ней на миг повело. Другой удар я не успел прочесть вовсе, и он пришел в скулу под краем маски. В голове зазвенело, песок под ногами качнулся. Маска изнутри рассекла мне кожу, по щеке потекло теплое, но утереть его было нечем и некогда.

А потом он достал меня по бедру. Точно по ране.

Каменный кулак вошел в забинтованную мышцу сбоку, и боль была такая, что в глазах полыхнуло белым, а звук трибун на миг пропал, будто мне заткнули уши ладонями. Нога перестала быть ногой, стала чужой горящей деревяшкой, которая еще держала меня, но уже не слушалась.

Я окончательно ушел в глухую оборону, поднял меч, спрятался за плоскость, отступал мелкими шагами, принимая удары на сталь и на доспех, и только тянул время, потому что больше ничего не мог. Доспех змея держал, чешуя гасила удары и не пускала камень к телу, но под ним уже наливались тяжелые синяки, ребра отзывались болью на каждом вдохе.

Он давил ровно, без жадности, зная, что дожмет, и гнал меня спиной к краю площадки — туда, откуда отступать дальше некуда. Еще шаг назад… Левая подвернулась, не удержала, и я упал на колено в песок, упершись мечом, как клюкой.

Зал поднялся на ноги разом и взвыл. Они любили этот миг, когда одного из бойцов валили, и чуяли его кожей. Граненый занес каменный кулак, чтобы закончить, и в этом движении не было ни злости, ни азарта — одна спокойная уверенность мастерового, завершающего работу.

На секунду проскочила мысль, насколько все-таки я был наивен и самоуверен, требуя от Максима этот бой, рассчитывая, что смогу выиграть на одних морально-волевых. Будь это не арена, а поле боя, такой выбор стоил бы мне жизни со стопроцентной вероятностью.

Правда, на поле боя я такое решение бы не принял. Самоуверенность и идиотизм — это все-таки немного разное.

С другой стороны, окажись я на поле боя в нынешнем состоянии, вел бы себя так же? Продолжал бы уходить, блокировать, припадать на колено, понимая, что проигрыш означал гибель?

Нет конечно. Я бы рвал жилы, бросил меч и вцепился противнику в шею зубами, если бы понадобилось. Сделал бы что угодно для победы, потому что только тогда был шанс уйти прочь на своих ногах.

И… если мне все равно проигрывать… Если это мой последний бой на следующие четыре месяца… Почему бы и не сразиться так, как я давно не сражался? Как бился против белого волка, на войне против Роканиксов, против Большого, и вместе с матерью Вирра против Топтыгина?

Я перестал думать о ноге.

Не решил перестать — просто перестал. Ноги не было, трибун не было, был только этот занесенный надо мной серый кулак и то единственное, что у меня еще оставалось. Не в ногах, а глубже, в затылке, где Дух Зверя концентрировался все плотнее и гуще с каждым моим боем.

Я не тянул его наружу, как пламя, — это было невозможно. Просто толкнул туда все, что во мне еще было, весь остаток, не считая и не жалея. Дух Зверя, копившийся всю осень где-то на грани, под этим толчком сдвинулся и прорвался.

В голове коротко и сухо щелкнуло, будто встал на место сустав.

И мир переменился. Нет, снаружи все осталось как было: песок, купол, серый кулак. Переменился я. Кулак, который шел на меня, вдруг пошел медленнее. Я успевал разглядеть, как с каменной корки сыплется пыль, как напрягается под нею плечо.

В тело хлынуло плотное тепло, прошло по мышцам и жилам до самых ступней. Больная нога под бинтом не зажила, конечно, но боль в ней словно отодвинулась: я ее чувствовал, но она мне больше не мешала. Дух Зверя развернулся в затылке шире прежнего, зрение со слухом сделались резче, а само время будто загустело и пошло медленнее.

Я поднялся с колена прямо под его удар — не уходя от него, а навстречу. Каменный кулак прошел над плечом так близко, что шоркнул по ткани халата. Я пропустил его впритык, и в тот же миг, снизу вверх, без замаха, вонзил меч ему под локоть.

Именно сейчас, в первый раз за весь бой, я наполнил его пламенем по-настоящему. Толкнул в лезвие Дух, и алый огонь вспух и загудел, налился тяжестью и жаром, а режущий удар вошел в каменную корку не вскользь, как до того, а насквозь.

Корка лопнула с треском, как лопается обожженный горшок, брызнула серой крошкой, и под ней клинок достал руку. Граненый взревел, отдернул руку, и его развернуло вполоборота, открыло.

Я уже не жалел ногу, потому что ноги для меня сейчас не существовало. Шагнул к противнику вплотную, на больную, и она выдержала, потому что иное не принималось. Перехватил меч одной рукой прямо за лезвие, чтобы усилить контроль, и тяжелым шаром навершия ударил в челюсть.

Весь вес, мой и меча, и тот горячий Дух, что еще гудел в стали, я собрал в одну точку и вбил снизу вверх. Голова Граненого дернулась назад, каменная корка треснула, ноги его на миг оторвались от песка, и он рухнул на спину всей своей тяжелой тушей, подняв облако пыли. И уже не встал.

Судья объявил победителя, и я, услышав вердикт, рухнул навзничь, потому что после этого сверхнапряжения меня не держали уже обе ноги.

А трибуны тем временем не просто взорвались, они неистовствовали. Тысячи человек, только что чуявшие близкое поражение слабака, увидели, как слабак за две секунды размотал Круг двумя движениями.

Рев был такой, что купол Духа надо мной пошел дрожью. Отыгрыш из ямы любили куда больше чистой победы.

Я полежал еще немного, позволяя телу отойти, потом все-таки встал, пошатываясь, взял меч, повернулся к трибунам и обеими руками поднял его над головой, как и всегда. Без огня — у меня не было на это сил. Но, по ощущениям и гулу, такой жест понравился людям даже больше.

Потом опустил меч и пошел к воротам. На левую наступал совсем криво, припадая, и не прятал этого.

В комнате под трибунами я сел на лавку, снял маску и какое-то время просто дышал, упершись локтями в колени. Затылок жгло сытым горячим жаром, и я знал, что это: Дух Зверя улегся на новой грани и обживал ее. Пик Роста.

То, к чему я полз с весны и боя со змеем, пришло разом, на колене под занесенным кулаком, потому что иначе, видно, и не приходит. Для этого и нужна была арена, нужен был край, на котором либо ляжешь, либо перешагнешь: на тренировке, в безопасности через эту грань я полз бы еще неизвестно сколько.

Задрал штанину. Бинт промок насквозь, кровь шла снова, удар каменным кулаком разорвал то, что вчера успело прихватиться. Я перетянул заново. Максим вошел через какое-то время с двумя конвертами, посмотрел на меня, на ногу, покачал головой.

— Ты ненормальный, — сказал он. — Я тридцать лет на свете живу, пятнадцать тут, и нормальных среди тех, кто сражается на арене, не встречал, но ты вообще отмороженный.

— Приму за комплимент.

— Он и есть, — буркнул он и отдал конверты. — Здесь, как и обещал, твоя доля от моей ставки и премиальные от арены, плюс немного сверху за зрелищность. Отыгрыш дороже чистой победы, как я тебе и говорил.

Я заглянул в конверты, прикинул в уме. Выходило максимально впритык. Мне придется экономить, деля Камни на части и прорываясь на минимальном пределе, что потенциально скажется на длительности прорывов, а это будет означать прогулы занятий.

Но мне уже было все равно. Единственным способом выжить и остаться на свободе, не пускаясь в бега, после новогодней угрозы Георгия, как я понял за эти девять дней, становился турнир. На нем я должен показать себя настолько хорошо, чтобы по возвращении в Вязьму смог просто послать Георгия с его обвинениями.

Так что прорыв мне был нужен кровь из носу, и даже если на третий курс попаду в Б, В или Г-класс из-за неуспеваемости — плевать. Я положил конверты во внутренний карман и стал складывать костюм Пламенева в мешок.

На январском холоде нога задеревенела, но хотя бы болеть стала поменьше.

Сбор в тот вечер шел, как все сборы у Селезнева: чайник под вязаной грелкой, разномастные кружки на столе и лампа под зеленым стеклом. За окном кончался январь, на стекле под занавеской намерз белый узор.

Я сидел с краю, как и в прошлый раз, брошь с золотым крылом чуть оттягивала ткань у горла. Виктор сидел напротив, Марина рядом с ним. Федя на этот раз сел рядом с Селезневым, внимательно его слушая или по крайней мере делая вид.

Селезнев недолго говорил про обстановку, и я слушал вполуха, ловя только то, что цепляло за меня или за моих, а цепляло сегодня мало. Но зимой по уезду стало тише, чем было осенью, так что, собственно, я особо ничего и не терял.

Когда Селезнев перебрал все, что собирался, и закрыл папку, Федя поставил кружку на стол.

— Михаил Аркадьевич, еще не все. — Голос у него был ровный, но какой-то… плаксивый, что ли. Не в том смысле, что он канючил или как-то ныл, а просто явно понимал, что дальнейшие слова Селезневу не понравятся, и заранее готовился к этому. — Я прошу разрешения на поединок с Червиным. Один на один, но на этот раз с оружием, чтобы окончательно все решить.

М-да. Что-то мне прямо не везло со всеми Федорами в жизни.

Селезнев снял очки, протер их краем рукава, надел обратно.

— Нет, — сказал он, наконец. — Эта история между вами тянется с лета, ты на каждой встрече это вспоминаешь, я уже достаточно слышал. Хватит.

— У меня… — Федя замялся. — У меня на этот раз другая мотивация.

— И какая же?

— Я… — он явно сам не верил в то, что собирался сказать, — хочу понять, стою ли я того, чтобы сидеть с ним за одним столом.

Сказано это было так, будто речь шла о нем, а не обо мне, и в этом был расчет. Не придерешься: человек хочет проверить себя, а не задеть другого. Но за столом все прекрасно понимали, что под этим лежало.

— Я сказал нет, Федор, — повторил Селезнев, и в его голосе прибавилось металла. — Ты Маг Первого Круга, он — студент без Круга. Я не для того собираю ячейку, чтобы вы задирали тех, кто еще не прорвался, и калечили друг друга из-за старых обид.

— Я не собираюсь его калечить. — Федя окончательно перешел на почти детское заискивание, хотя уже по формулировке было понятно, как, по его мнению, закончится этот бой. — Один чистый бой, до явного исхода, при вас. Как бы это ни закончилось, я замолчу навсегда, вы от меня больше про это не услышите. А если правы вы и место за столом дается за дело, то Червину и бояться нечего. Разве нет?

Драться я не хотел. Не из страха, которого перед Федей у меня не было, а потому, что поединок мне ни к чему. Самым безопасным было отказаться, и мне за это ничего бы не было. Но придурки заслуживали того, чтобы им хорошенько надавали по лицу.

— Хорошо, — сказал я.

Селезнев перевел взгляд на меня. Федя тоже — в первый раз за вечер прямо.

— Червин.

— Я согласен, Михаил Аркадьевич. — Я отставил кружку. — Вопрос и правда лучше закрыть, чем таскать его дальше еще год. Один раз, при всех, и больше к нему не возвращаемся. Если вы позволите.

Селезнев молчал секунду, глядя на меня поверх очков, и я понял: он прочел все, что я не сказал вслух.

— До явного исхода, без увечий, — сказал он наконец и встал. — Оба меня поняли?

— Понял, — сказал я.

Федя только кивнул.

И снова, как и полгода назад, мы добрались до тренировочного зала, только на этот раз предварительно зашли в общежитие А-класса за нашим с Федей оружием.

На повороте лестницы Марина оказалась рядом и глянула на меня сбоку. В ее взгляде было то, чего она не говорила вслух: что ей это не нравится и что, случись плохое, вмешается, разрешали ей или нет. Я слегка качнул головой: не понадобится. Она явно не поверила, но отстала.

Селезнев встал у стены, скрестив руки, Виктор и Марина — рядом, не садясь. Свидетели, как Федя и хотел.

Я встал в стойку со своим топором. Нога уже давно зажила, к тому же он весил меньше, чем меч, так что никаких проблем не должно было возникнуть.

Федя обнажил свое оружие. У него это был один легкий клинок с изогнутым лезвием, вроде скимитара, какими бьются южане. Под скорость и под рез на проходе. Он покрутил им кистью, разминая запястье, и сталь тонко и зло свистнула в воздухе.

Потом встал ровно, опустив клинок, и посмотрел на меня без той кипящей злости, что я помнил с лета. Злость в нем была, очевидно, но она ушла глубоко и остыла, и от этого он стал опаснее, чем был.

Селезнев коротко кивнул, и Федя тут же пошел в атаку.

Он взял темп сразу, без разведки: короткая серия, два режущих наискось, смена угла и еще два с другой стороны. Двигался он быстро, легко, переставляя ноги мелко и часто, и клинок шел не по широкой дуге, как тяжелое оружие, а коротко, кистью, выхлестывая то в плечо, то в бедро.

Я повел топор навстречу и опоздал: его уже не было на том месте, а вдоль моего предплечья протянулась горячая полоса. Скимитар достал.

Глянул мельком: рукав распорот, под ним кожа разошлась тонкой красной чертой. Неглубоко. Полгода назад такой рез точно достал бы мышцы, но с тех пор я прошел немало позиций, к тому же научился куда лучше управлять искрой: усиление белым пламенем также работало на прочность тканей.

То, что для другого стало бы раной, для меня было царапиной, которая жгла, но не мешала. Это я знал про себя и на это рассчитывал. Это и была вся моя ставка в сегодняшнем бою.

Первое время я еще пробовал достать его топором, держать на расстоянии, не подпускать. Не вышло. Тяжелое оружие было хорошо там, где есть простор и время на замах, а Федя не давал ни того ни другого. Он влетал внутрь дуги раньше, чем я доводил ее до середины, резал и тут же выскальзывал, и мой топор раз за разом проходил там, где Феди уже не было.

Гоняться за быстрым противником с тридцатью килограммами в руках было все равно что ловить ласточку сачком. Так что я бросил эту затею.

Дальше все пошло одинаково и долго. Федя кружил вокруг меня, быстрый, неутомимый, и резал, куда дотягивался. Я держал центр, поворачивался за ним всем корпусом, прикрывал топором лицо, горло, подмышки, пах — все самые уязвимые места, а остальное отдавал.

Кровь выступала и тут же подсыхала по краям порезов, рукава и штанины быстро превратились в лохмотья, намокли и липли. Жжение копилось по всему телу ровной саднящей сеткой.

Зрители у стены молчали. Марина, я заметил краем глаза, шагнула было вперед, когда на мне набралось порезов, но Виктор тронул ее за локоть, и она осталась. Со стороны это, должно быть, выглядело как избиение: один порхает и режет, другой стоит, истекает кровью и почти не отвечает.

Дух Зверя на новой своей грани сидел в голове тугим горячим комом и при каждом выпаде Феди слегка замедлял время вокруг, позволяя мне во всех подробностях рассмотреть рывок, но среагировать на него телом не было возможности. Вот только и на победу Феди это ни капли не походило.

Он, кажется, и сам не понимал, во что уперся. Он резал чисто, попадал, видел кровь, а противник не падал и даже почти не слабел. Наверняка это сбивало его не хуже пропущенного удара. На одном из заходов, проскользнув мимо и полоснув меня по боку, он сквозь зубы бросил:

— Что у тебя под кожей, камень?

Я не ответил. Особое телосложение — та самая удобная версия, которую когда-то родил ректор, чтобы объяснить необъяснимое, и которой с тех пор я сам активно кормил всех любопытных.

Вместо пустых разговоров я перехватил топор поудобнее и сделал к нему шаг, а Федя, не дав мне его доделать, снова ушел вбок.

Я ждал того же, чего ждал всегда в бою против быстрых: когда быстрый устанет. Резать на такой скорости выматывало не меньше, чем бить тяжело. Федя вкладывал в темп все, что имел, а темп не давал плодов, и я видел, как раз за разом он чуть прибавляет, чтобы скоростью компенсировать малую ударную мощь, и злится, что противник не ложится.

Порезы были, крови много, а толк отсутствовал. Это бесило его все сильнее: злость, которую он держал в узде, снова начала расти, и движения, такие чистые вначале, начали частить и смазываться.

А я считывал его, как когда-то Вьюна. Чем дольше он резал впустую, тем сильнее его подмывало бросить эту мелкую, кропотливую работу и ударить разом, всем телом, как бьют, когда терпение кончилось.

Я видел, к чему идет, и ждал именно этого: одного жадного удара, в который он вложится и на котором откроется. И вот, наконец, он решил закончить все разом. Разорвал дистанцию, перехватил скимитар поудобнее и зашел в длинный режущий выпад.

Этого выпада я и ждал. На полном ходу не свернешь.

Шаг в сторону чуть быстрее обычного благодаря вспыхнувшему у плеча пламени, придавшему мне ускорение вбок, и параллельно резкий, мощный взмах топором двумя руками, хотя до сих пор я держал его одной.

Летняя история повторилась почти один в один. Мне было уже плевать, что скимитар глубоко резанул меня по груди, достав ребра. Использовав Дух Зверя, я максимально замедлил этот момент, чтобы по полной насладиться зрелищем того, как плоскость лезвия топора встречает лицо Феди.

Поверни я лезвие на девяносто градусов — парень лишился бы головы. Но и так это столкновение было куда более мощным, чем в прошлый раз. Как минимум, прежде чем рухнуть на пол зала, он прокрутил в воздухе на целых два оборота больше.

Ну и, разумеется, сталь была куда прочнее моего кулака. Если в прошлый раз я всего лишь разбил ему нос и выбил два передних зуба, то сейчас его лицо, встретившись со стальной пластиной на скорости явно выше ста километров в час, превратилось в кровавое месиво.

Разумеется, после такого он уже не встал. Я подошел, наклонился над ним, присматриваясь и прислушиваясь к дыханию. Но вроде бы никаких проблем заметно не было. Дышал он нормально, хоть и с присвистом, и не было похоже, что я нанес ему непоправимый урон.

— Слышишь меня? — спросил его.

В ответ прозвучал неопределенный хрип. Селезнев уже подошел, но пока что ничего не сказал, позволяя мне закончить.

— Не знаю, в курсе ли ты, но летом, когда ты на меня наехал, Алена уже встречалась с другим. И на Новый год, насколько мне известно, он сделал ей предложение. Настоящее. И она согласилась. Свадьбу сыграют, когда она закончит учебу. Этот так она «почти согласилась» быть с тобой? Ты хороший боевой Маг. Я не удивлен, почему Михаил Аркадьевич пригласил тебя в Орлов. Но если у тебя кишка тонка признаться девушке в своих чувствах, если ты ссышь вызвать на бой того, кто, по твоему мнению, «осквернил» ее, настолько, что для того, чтобы решиться сразиться, тебе нужно было столкнуться со мной лбами, если твои попытки взять реванш должны обязательно идти через Михаила Аркадьевича, потому что иначе твоя уверенность в себе падает ниже плинтуса, и если у тебя не хватает яиц признать свою неправоту и смириться с тем, как все в итоге вышло, то тебе лучше самому уйти из Орлов. Потому что с таким характером, даже после прохождения всех нужных тренировок и всей подготовки, ты уже на первой-второй миссии сдохнешь и окажешься в сточной канаве вместе с такими же, как ты, слизняками и крысами. Хорошенько подумай над моими словами, придурок, и больше никогда не вставай у меня на пути.

Я выпрямился, закинул топор на плечо и отошел к стене, где Виктор стоял, встречая меня поднятым большим пальцем. Марина с Селезневым помогли Феде встать.

— Думаю, исход очевиден и так, — сказал Селезнев, держа Федю, который с трудом стоял на ватных ногах. — Но я добавлю от себя, Федор. Орлы — это не детский сад, а я — не ваш воспитатель. Я не против того, чтобы вы выясняли отношения, состязались между собой. Я прекрасно понимаю, что вы можете друг другу не нравиться, и это, опять же, ваше дело. Вы все взрослые люди. Но если ты еще раз поставишь место Саши в ячейке под сомнение, при мне или без меня, я тебя из Орлов выведу. Без второго разговора, без поблажки на прошлые заслуги. Потому что, Саша прав, то поведение, что ты таким образом демонстрируешь, скорее поставит под угрозу тебя, миссию и всю службу, чем как-то поможет. Ты меня понял?

Федя молчал долго. Потом едва заметно кивнул, но и от этого легкого движения его голова чуть не запрокинулась назад.

— Надеюсь, что это так. Я потом еще раз повторю, когда ты придешь в себя, — для закрепления. А теперь пошли в лазарет. Кстати, Саша, ты тоже сходи — нужно все эти порезы обработать. Официальную встречу я на этом заканчиваю. Но ты, Саша, зайди через час, есть что обсудить.

Я кивнул, провожая их взглядом.

В четыреста шестую я вернулся прямо от лекаря, разве что заглянув по дороге в свои комнаты, чтобы переодеться. Порезы, оставленные Федей, тот промыл, стянул где надо узкими полосками и велел три дня не геройствовать, и теперь они тонко и противно тянули под рубашкой и штанами при каждом резком движении.

Селезнев сидел за столом один и читал учебник, видимо готовя материал на завтра. Когда я вошел, постучавшись и открыв незапертую дверь, он поднял на меня глаза и кивнул на стул напротив.

— Садись. Дело короткое. — Он подвинул папку, что лежала, закрытая, рядом с ним, ко мне через стол. — Семен Гребнев, класс А, четвертый курс. Тот самый, о ком Марина говорила на осенней встрече. Перевелся в начале года из Б за баллы по практике. Я после сам за ним поглядел в эти три месяца. Учится усердно, по практике стабильный рост позиций: явно из тех, кого называют поздними самородками. Чисто вроде, но хочу, чтобы ты глянул последним.

Я взял папку, когда он убрал руку. Внутри было негусто: послужной лист в полстраницы, столбик баллов по практике, две строчки сухим казенным языком о переводе из класса Б. По такому листу человека не разглядишь.

— Почему именно я последним? — спросил я.

— Затем, что я не могу за ним ходить хвостиком, преподаватель все-таки, — сказал Селезнев ровно. — К тому же, хотя я и мог бы дать это задание Вите, по-моему будет правильнее, если возьмешься ты. Будет запись в личном деле, как Орла, о выполненном задании, а не только о том, что ты с другими Орлами дерешься. Если что, я не обвиняю за то, как ты обошелся с Федей, но все ваши достижения, во всех смыслах этого слова, теперь фиксируются, и мне бы не хотелось, чтобы по отчетам ты выглядел каким-то драчуном.

— Допустим, — кивнул я. — Насколько глубоко мне копать?

— В друзья ему набиваться и в его белье грязном копаться не стоит, если ты об этом, — хмыкнул Селезнев. — Если бы было что-то серьезное, я бы об этом уже узнал, а мелочи не особо важны. Просто скажи свое мнение. Как бы это ни звучало, но Практики, известный факт, обладают отличной интуицией. Так что я доверюсь твоему суждению. Просто понаблюдай за ним недельку-другую, расписание его занятий есть в деле. Скажешь годится — пошлю к нему кого посильнее, проверить уже в бою, на что он на деле способен.

Я кивнул еще раз. Работа не выглядела сложной и не должна была особо помешать моим собственным делам.

— Хорошо.

Ходить за Семеном оказалось делом небыстрым и скучным, как всякая подобная работа. В Мильске, в прежней моей жизни до Академии, я бывал и бойцом, и за старшего над такими же, как сам. Так что следить за человеком приучился не из праздного любопытства, а чтобы знать наперед, чего от него ждать в деле и куда он метнется, когда станет туго.

Но именно шпионить я не особо умел. Благо с Духом Зверя на уровне пика Роста особо не нужно было думать о том, где встать, чтобы видеть, но не быть замеченным, или как услышать разговор, не привлекая внимания.

Несколько вечеров кряду я просто оказывался там же, где он: в столовой класса А за дальним столом, в библиотеке через проход, в коридоре по дороге с занятий. По пятам не ходил, нарочно не подслушивал, на глаза не лез.

Первые два вечера не дали ничего, кроме скуки: ел человек да читал, перекидывался с соседями пустыми словами. Я уже подумывал, что Селезнев прав и копать тут попросту нечего. Сидел поодаль и смотрел дальше.

Семен был ровный. Вежливый, но без заискивания: с теми, кто стоял выше его по баллам, держался спокойно, спину не гнул, но и не задирался попусту. Раз при мне первокурсник из А, сидя в столовой, не мог разобрать задачу по тактике. Маялся над тетрадью, перечеркивал и начинал заново, и Семен, проходя мимо, подсел к нему сам, без всякой просьбы. Объяснил негромко в два слова, ткнул карандашом, куда смотреть, и отошел, не дожидаясь и не ожидая благодарности.

Хороший товарищ, по всему выходило. За такого в ячейке держались бы обеими руками и были бы правы.

Цепляло другое, и не сразу я понял, что именно. Цепляло, как он ест. Ровно так же, как ели почти все мои знакомые из Академии, и как не ел почти никто из моих мильских ребят или тех, кого я по Мильску помнил.

Нож и вилку он держал, не задумываясь о том, что и как держит, не косясь украдкой на соседей, салфетку клал на колени, тарелку от себя отодвигал тыльной стороной кисти, хлеб аккуратно ломал, никогда не ставил локти на стол.

Если бы он изо всех сил стремился в круг общения дворянских отпрысков, такие манеры были бы понятны. Но нет, наоборот, он старался намеренно дистанцироваться от групп, осознанно ставящих себя как «высший человеческий сорт».

Можно было еще предположить, что он выучил этикет для себя, потому что ему нравилось. Верилось слабо, но люди бывали разные. Однако тут тоже не сходилось: в быту он даже близко не был похож на человека, который стремится к тому, чтобы выглядеть идеально. Рубашку носил навыпуск, вместо форменных сапог, как у многих, носил мягкие и теплые войлочные, после тренировок мог совершенно спокойно выскочить из зала растрепанный и потный.

Педанты и чистюли, которым этикет был нужен для образа, так бы себя никогда не повели. И речь. Я слушал его несколько вечеров кряду и не поймал ни единого словца, ни единого оборота из тех, по каким без труда узнал бы «своего».

Деревенский, а потом и уличный говор я знал отлично, ведь большую часть жизни прожил бок о бок с теми, кто в принципе не понимал, как говорить иначе. Не перенял его только потому, что еще в деревне, а потом в Мильске тем более начал активно читать книги. Уже лет с семи понимал, как говорить правильно, а как — не особо, и, так как в той же деревне мне не нравился почти никто, я, тогда еще не особо осознанно, начал убирать из лексикона просторечья и жаргон.

Но даже если человек выберется наверх, отмоется, отучится, выправит речь, нет-нет да и проскочит у него словцо или оборот, по которому происхождение и «родину» видно сразу, как по клейму.

Я, кстати, исключением далеко не был. Какие-нибудь «нонче», «кажись», «спервоначалу» замечал в своей речи с неприятной для себя периодичностью. Особенно когда пытался сходу сформулировать какую-нибудь сложную и не до конца понятную мне самому мысль. А сказать что-нибудь вроде «типун тебе на язык» Артему, сморозившему очередную тупую шутку, и вовсе было для меня совершенно естественно.

У настоящего самородка из низов, как ни вылизывай он себя, хоть что-нибудь да выскочило бы за столько вечеров. У Семена не выскакивало ничего. Речь была гладкая и правильная, без единой щербинки, какая не достается с боем за право учиться правильно говорить, а вливается вместе с молоком матери.

Сложить это оказалось нетрудно. Было очевидно, что Семен прятался, да только прятал не злодейство и не темное прошлое. Он прятал кровь. Выходило, что никакой он не безродный самородок, поднявшийся своим горбом, а ровно наоборот, из аристократии. Только из такой, какой принято стыдиться: обедневшей вконец род либо слабая боковая ветвь, от которой осталось одно имя да долги.

Выдавал он себя за выбившегося из простых тоже очевидно для чего. Чтобы судили его по нему самому, по баллам и по практике, а не по угасшему роду за спиной. Какая фамилия, какой именно род, этого я, разумеется, не знал. Но это мне было и незачем.

Осознание правды пришло на четвертый вечер и, на самом деле, было не самым приятным. Чтобы вскрыть его, мне не понадобились ни ресурсы Орлов, ни духовное зрение, ни долгие недели шпионажа.

А ведь я и сам прячусь изо дня в день у всех на виду. Правда, конечно, была разница. То, что я Практик, невозможно понять по речи или повадкам, а о том, кто и откуда, я, по сути, не врал. Для аристократов и жителей огромного города вроде Вязьмы Мильск мало чем отличался от моей родной деревни.

Я и вправду рос в грязи и впроголодь, и та кровь, что во мне позже отыскалась, повадок не переписала. Ложку, вилку и нож я и теперь держал так же, как держал в Мильске или в доме тети Кати, и не собирался переучиваться. Но кто знает, на чем меня может подловить кто-то другой?

В четыреста шестую докладывать я пришел через неделю, отходив за Семеном положенное, и Селезнев, знавший о моем визите заранее, был там уже не один. Марина сидела сбоку, у окна, грея ладони о кружку с чем-то горячим и парящим, и улыбнулась мне, как улыбалась всем без разбору — тепло и чуть по-матерински.

На подоконнике подле нее медленно разрастался тонкий ледяной узор, какой она оставляла за собой везде, где задерживалась подольше, сама того не замечая. Ледяной Маг до мозга костей. Я сразу понял, зачем Селезнев ее позвал: Семена приметила в свое время она, ей первой и слушать, чем кончилась проверка.

— Семен чист, — сказал я, садясь напротив. — По крайней мере, я не заметил ничего, что намекало бы на какие-то препятствия для вступления в Орлы. В ячейку такого хоть сейчас, не глядя.

— Но? — спросил Селезнев, явно поняв, что «но» будет.

— Но, — я подбирал слова с оглядкой, потому что унижать Семена не хотелось, ведь ничего дурного он не сделал и зла никому не желал, — он вовсе не безродный. Манеры не уличные, явно вбиты с малых лет. Речь слишком гладкая, ни слова с улицы. Похоже на обедневшего дворянина или что-то в таком духе.

Марина сделала маленький глоток из кружки.

— Ну и что с того, если обедневший дворянин? — сказала она мягко, опуская кружку на колено. — Это не беда, а почти что рекомендация, если разобраться. Мы ведь не хотим брать тех, кого через сильный род можно дернуть за ниточку, как куклу. А Сема, получается, просто хороший парень. Так что, как по мне, все равно его надо позвать.

Селезнев черкнул что-то на углу серой папки и захлопнул ее.

— Значит, годится, — сказал он. — Спасибо, Саша. Испытание ему устрою через недельку-полторы.

На том и порешили. Я вышел из четыреста шестой в пустой вечерний коридор и тяжело вздохнул. М-да. Кто его знает, может быть, прямо сейчас кто-то смотрит за мной так же, как я смотрел за Семеном, и уже сделал все выводы?

Договориться с преподавателем оказалось проще, чем я думал. Пришел к нему после занятия, объяснил, что мы хотим попробовать драться всемером против одного — не на победу, а на слаженность, — и спросил, не возьмется ли он быть этим одним.

Захар Лукич выслушал, поглядел на меня без особого выражения и сказал, что свободен в четверг после обеда. Маг Третьего Круга, грузный и неторопливый преподаватель боевого факультета, с тяжелыми веками и медленной речью, он соглашался так, будто его звали не драться, а помочь передвинуть шкаф. Я поблагодарил и ушел, и до самого четверга не очень понимал, во что мы ввязались. Понял уже в зале.

Турнир не за горами, и команду надо было не просто собрать, а сладить. Всемером мы уже не один раз сидели за одним столом и больше не косились друг на друга, как чужие, но застолье — это одно, а бой — другое. В бою людей связывает только общая работа.

Этого у нас не было. И чтобы понять, насколько все плохо, нужен был кто-то, кто покажет нашу неслаженность так, чтобы мы ее увидели. Захар Лукич подходил лучше некуда.

Одна из больших тренировочных арен Академии была раза в три просторнее той, где я ронял Федю: высокий потолок, по периметру каменные скамьи для зрителей, пустые сейчас. Мы пришли всемером, заняли середину и, пока Захар Лукич не появился, успели обсудить расстановку.

Командовала Наташа, наш капитан. Я стоял рядом и больше слушал, чем говорил. Мне это нравилось. Я умел командовать, но куда больше мне нравилось просто вести за собой, и я был совершенно не против отдать роль стратега другому.

— Разнесемся по дистанциям, — сказала Наташа. — Виктор, ты дальше всех. Твои пистолеты бьют на двадцать шагов в монету, вот и держи его на этих двадцати, не подпускай. Артем там же, поддерживай всех и создавай барьеры. Ян и Саша — средняя. Ян тенями вяжет, Саша давит топором. Яков — ближняя. Катя в качестве поддержки — оставайся мобильной и используй любую открывшуюся возможность для атаки. Я в центре, смотрю поле и говорю кому куда. Если кричу имя, слушаете меня.

На первый взгляд выглядело разумно. Каждый при своем деле, дистанции нарезаны чисто, никто никому не мешает. Артем покивал, Яков хрустнул костяшками в перчатках, Катя повела рапирой, разминая кисть.

Виктор отошел к дальнему краю и встал там. Спокойно, как и всегда. Ян ничего не сказал, только обвел поле своим обычным долгим взглядом, и я понял, что он уже видит то, чего не вижу я, но пока придерживает.

Захар Лукич вышел в центр, когда мы встали по местам. Без оружия, в простом тренировочном, руки за спиной. Встал напротив нас один, грузный и расслабленный, оглядев из-под тяжелых век. Третий Круг.

Чисто технически между ним и той же Наташей не было какой-то катастрофической разницы. По объему Духа Третий Круг превосходил первый где-то раза в два с половиной или около того.

Но на эту разницу накладывалось еще множество факторов. Например, уровень контроля этого самого Духа, который зависел далеко не только от опыта и навыка, но и от самих Кругов: чем их было больше, тем они лучше резонировали с энергией. Или то, что три Круга значительно увеличивали скорость как выпускания Духа, так и его восполнения. Ну и, разумеется, те же опыт и навыки тоже не стоило сбрасывать со счетов.

Нас нельзя было назвать прямо младенцами перед взрослым, как было бы, выйди мы против, например, ректора Академии. Но в этом сравнении мы были все еще детьми. Да, тренирующимися, да, знающими, как и куда бить, но детьми, которые могли бы завалить взрослого и опытного бойца разве что чистой биологической массой.

— Готовы? — спросил преподаватель. — Не жалейте. В полную силу не отвечу, а вы давайте, как умеете.

Наташа коротко глянула на нас и сказала:

— Начали!

Виктор ударил первым, с дальней, двумя струями подряд, точно туда, где Захар Лукич стоял. Туда, где он стоял только что. Потому что, когда струи дошли, его там уже не было: он сместился на полшага вбок. Не торопясь, без рывка — просто шагнул, и вода прошла мимо.

Катя дала молнию поверх наших голов в ту точку, куда он шагнул, но снова чуть-чуть не туда: он был уже в следующей. Мы с Яковом пошли вперед, чтобы связать его ближним боем, Ян пустил тени нам под ноги, чтобы перекрыть ему отход, и на бумаге это все должно было сойтись в одну сжимающуюся клетку.

Не сошлось. Захар Лукич прошел между Яковом и мной раньше, чем мы сомкнулись, и оказался там, где наша «клетка» только собиралась захлопнуться. И тут же эта клетка превратилась просто в двоих бойцов, неловко стоящих без особого понимания, что делать дальше.

Дело не в скорости. Двигался он не быстрее любого из нас, а может, и медленнее. Дело было в том, что он все время оказывался не там, где мы его ждали. Читал нашу расстановку быстрее, чем мы успевали ее менять. Человек двигался, а Захар Лукич уже стоял в той дыре, что открывалась от этого движения, будто увидел дыру раньше, чем она появилась.

Я давил на него топором со средней дистанции, вкладываясь и тесня, и тяжелый замах проходил по пустому месту, потому что к концу замаха его на линии удара не оказывалось. Один раз я почти достал: повел топор низом, угадал, куда он сместится, и угадал верно. Но он поменял это место на следующее, и топор чиркнул по воздуху там, где Захара Лукича не было уже две доли мгновения.

Вот тут я и понял разницу, о которой раньше только слышал. Я угадывал, куда он пойдет, и угадывал верно. А он не угадывал. Он знал, и не на один ход вперед, а на три. Пока я доводил до конца движение по той единственной догадке, он успевал передумать трижды и оказаться там, где его не ждали.

На арене я брал быстрых тем, что ловил их рисунок и ждал ошибки. У Захара Лукича рисунка не было, потому что он не повторялся: каждый его шаг рождался заново из наших действий. Бить такого в одиночку было бессмысленно. Его можно было взять только числом, и то если это число действует как один.

Так все шло несколько минут. Мы наседали всемером — дисциплинированно, по зонам, как разложила Наташа. И всемером не могли поймать одного, который не бил в ответ, а только уходил и закрывал углы.

Он никого и пальцем не тронул. Просто всякий раз был не там, и от этого мы мешали уже сами себе: Яков влетал в линию атаки Виктора, Катина молния уходила в пол у кого-то под ногами, Артем поднимал каменный шип, и я в него едва не врезался.

Чем дольше это длилось, тем злее мы наседали и тем чище он нас разводил.

— Стоп! — крикнула Наташа наконец.

Все встали. Захар Лукич остановился тоже, заложил руки за спину и стал ждать — спокойно, без насмешки. Он даже не запыхался. Стоял невозмутимо, и от этой его невозмутимости делалось ясно, что все предыдущие минуты он работал вполсилы.

Я перевел дух и посмотрел на поле. Ян стоял рядом, и мы переглянулись.

— Семь бойцов, — сказал он негромко. — Не команда. Каждый делает свое дело чисто, но семь дел не сходятся в одно.

Наташа повернулась к нам. Она не обиделась на такой комментарий, частично порожденный ее навыками командования, а слушала, и это в ней я ценил едва ли не больше всего остального: капитан, который слушает подчиненных — это большая редкость.

— Что предлагаешь? — спросила она Яна.

Ян присел и начал чертить острием кинжала прямо по полу — быстро, скупыми линиями.

— Виктор должен остаться позади, но постоянно смещаться, чтобы атаковать с тех углов, что остальные не перекрывают. Позиция стационарного «снайпера» явно не для него. Как минимум из-за того, что ему не хватает меткости для этого. Без обид.

— Да что там, — отмахнулся Виктор.

— Якова убрать с передовой и дать ему заходить с той траектории, которую сам выберет. Он самый из нас мобильный — сможет подстроиться. Артему мало места под землю: он каждый раз поднимает камень там, где уже кто-то стоит. Дать ему свободный сектор, и он перекроет отход тренера не хуже моих теней. — Ян провел еще линию. — Позиция Саши, моя и Кати в порядке, но тебе самой, Наталья, надо больше включаться. Командование — это хорошо, но сейчас ты наша главная ударная единица. Командуй теми, кого видишь, а остальные пусть подстраиваются. И главное: мы все ловим, куда он ушел. А надо ловить, куда он уйдет. Перекрывать не дыру, которая открылась, а дыру, которая откроется. Тогда у него останется на полшага меньше. Полшага против него — это много.

Наташа смотрела на чертеж. Потом провела по песку свою линию, перечеркнув одну из Яновых.

— Все так, — сказала она, — кроме одного: Сашу не в центр. — Она глянула на меня. — На фланг. От тебя на средней толку, как от подпорки, а твое давление дороже в атаке. Будешь гнать в угол, где его встретят Яков с Артемом. Не держать линию, а ломить в одну сторону.

Я открыл было рот. По привычке хотелось сказать, что в центре я нужнее, что оттуда вижу больше, что таран посреди поля держит всю расстановку. Старая привычка еще с Мильска, где я пер напролом впереди отряда.

Но посмотрел на ее линию на песке и понял, что она права. Было бы хорошо, сумей я продавить Захара Лукича своей фронтовой атакой. Но это было невозможно, а значит, прямой напор малоэффективен.

При этом мое место все равно было там, где надо переть не разбирая. И знать, где твое место, и встать на него, не выторговывая себе лучшего, оказалось отдельной наукой, которой я выучился позже всех прочих.

— Понял, — сказал просто.

Ян принял ее правку без единого слова. И в этом тоже было что-то, чему я опять же научился далеко не сразу: согласиться на свою неправоту, потому что общему делу так лучше, и не считать это потерей. Ян, хоть и не раз предупреждал, что не умеет работать в команде, явно понимал в этом куда больше многих опытных командных игроков.

— Еще раз, — сказала Наташа Захару Лукичу.

Он кивнул, расцепил руки.

Второй раз пошел иначе, хоть и не сразу. Мы не стали за минуту командой, но трещина, в которую он проскальзывал, сузилась. Виктор бил теперь в чистое пространство и с самых разных ракурсов, постоянно смещаясь и подыскивая выгодные траектории, и Захару Лукичу приходилось считаться с его струями, обходя их, а не игнорируя.

Артем на свободном секторе поднял две каменные стенки разом, отрезая углы, и Захар Лукич, уходя от Якова, впервые уперся в тупик. Я, как и было задумано, постоянно держался сбоку и атаковал во фланг от главного направления, что держали Наташа, Яков и Ян, и он, обходя мой топор, шел туда, куда его гнали.

Гнать его при этом, было все равно что толкать воду: он не упирался, а перетекал, но перетекать ему теперь было можно только в одну сторону, и эту сторону выбирали мы.

Он явно сразу почувствовал перемену. Перестал просто уходить и стал работать активнее. Двигался шире, появлялся иногда даже у Виктора под боком, сбивая ему прицел одним своим присутствием, или за спиной у Кати.

Но делал он это уже не расслабленно. Видимого напряжения по нему было все так же не прочесть — лицо оставалось ровным, как и дыхание, — но он перестал «ходить» и начал «бегать», а это была разница.

Наташа вела нас голосом, используя одни имена и направления, и я ловил себя на том, что слушаю ее не раздумывая. Имя, направление, шаг. Имя, направление, шаг. Семеро отдельных людей понемногу складывались в одно тело, у которого она была головой.

И в итоге мы его достали.

Катина молния прошла вскользь по плечу, когда он на миг задержался, обходя Артемову стену. Он принял ее не дрогнув, но принял, не сумев уйти. Через пару разменов Яков дотянулся перчаткой до его бока — тоже вскользь, тоже не в полную, но дотянулся, и я видел, как Захар Лукич качнулся от удара.

Я и сам один раз притер его топором к Артемовой стене и хотя не попал, потому что он вывернулся, но вывернулся с запасом в волос, а не в полшага, как в начале. Причем, будь этот удар чуть лучше, и Захар Лукич уже не смог бы просто проигнорировать его, как атаки Кати или Якова.

Тридцать килограммов стали даже для Мага Третьего Круга были весомым доводом. И это мое несостоявшееся касание было общим достижением: я гнал, Артем поставил стену, Виктор с дальней струей не дал уйти влево, Наташа заблокировала другое направление и за миг до того кинула Катю в правый сектор, а Яну скомандовала перекрыть обратный ход.

Наконец, Захар Лукич поднял руку.

— Хватит на сегодня, — сказал он и отступил на шаг, показывая, что бой кончен. Оглядел нас, потных, тяжело дышащих, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Отличный прогресс за одну тренировку. — Он повел плечом, тем самым, по которому прошла Катина молния. — Учитесь думать быстрее семью мозгами, чем я успеваю своим одним. Тогда меня и поймаете. В следующий раз будет интереснее.

На этом он повернулся и неторопливо пошел к выходу, заложив руки за спину, будто и не было получаса, в который семеро гоняли его по всему залу. Дверь за ним закрылась.

Мы остались среди недоосыпавшихся Артемовых стенок. Несколько секунд все молчали, переводя дух.

— Ну, — сказал Яков, разгибаясь и стягивая перчатку. — Я его коснулся. Один раз, вскользь. — Он оглядел всех с самым серьезным лицом. — Так что официально заявляю: я единственный, кто за сегодня прикоснулся к Третьему Кругу. Прошу учитывать при дележе славы.

— Я тоже достала, — сказала Катя. — Молнией и раньше тебя.

— Молния не считается, она сама летит. А я рукой.

Я не выдержал и засмеялся, глядя на его явно наигранную гордость. Остальные довольно быстро подхватили. Все складывалось отлично, и мои мысли омрачало только то, что в ближайшее время часто повторять такие тренировки не выйдет.

Потому что уже через пятнадцать дней я уезжал в Рятку. Встречать Вирра и прорываться на уровень Ядра.

На весеннюю практику я взял задание в главном здании, потому что иначе не было возможности официально уехать из Академии. Но я не собирался даже пытаться его выполнить. Во-первых, зная, что не потрачу на его выполнение ни единого часа, намеренно взял настолько простое задание, чтобы с ним смог справиться кто угодно. Во-вторых, после официального отчета о выполнении, отправку которого в Академию контролировал не я, нужно было вернуться в течение недели, а делать этого я не собирался.

По сути, это был чистый прогул. Я на два месяца собирался махнуть рукой на учебу, а также на получение каких-либо вспомогательных баллов, которые могли бы спасти меня на годовых экзаменах. Рейтинг, и без того просевший после зимы до тридцатых мест, прогул добьет окончательно, и я скачусь еще ниже — к самому краю класса А, а может, и за край.

Но позиции Тела стоили дороже рейтинга, а взять их в Академии, вынужденный продолжать ходить на лекции, я не мог. Как минимум потому, что, находясь на тридцать пятой позиции, уже чувствовал, что последние шаги в этой лестнице, по которой я взбирался уже почти три года, будут куда дольше и тяжелее, чем все предыдущие.

Ребята, разумеется, были удивлены и не слишком довольны моим выбором. Они уже присмотрели миссию на нас семерых, в которой снова фигурировал Зверь Камня Духа. На этот раз, правда, известного вида и силы, к тому же Наташа и Ян уже давно были Кругами, а Яков прорвался буквально несколько дней назад, так что теперь расклад сил был совершенно иным, по сравнению с прошлогодней Ряткой.

Но когда сказал, что это важно для меня и я собираюсь вернуться Кругом, они перестали докапываться. Просто взяли обещание, что вернусь целым и невредимым.

Я, конечно, пообещал, но с тяжелым сердцем. Потому что у моего отъезда для прорыва именно в Рятку была и еще одна причина. Если, прорвавшись, я пойму, что теория Симонова не сработает, и не смогу имитировать Круг его принципом маятника, то, чтобы не подставлять всех своих близких, мне придется прямо из Рятки попросту исчезнуть.

Накануне вечером я собрался. Собирать, по правде, было почти нечего: смену одежды, дорожный припас, доспех змея, обмотанный, на самое дно мешка. И Камни.

Камней вышло меньше, чем хотелось, и больше, чем я смел рассчитывать. Низшие и малые, под прорывы, я скупал всю зиму, отказывая себе во всем, на чем можно было сэкономить, и к марту набралась горсть, увязанная в плотный кожаный кошель. Еще один Камень, средний, забранный из ячейки в банке, лежал в специальном мешочке, оставленном Федором Семеновичем.

Безкруговому телу он был не по зубам: проглоти я его сейчас, и он разорвет меня изнутри быстрее, чем успею с ним совладать. Но для прорыва на Ядро он, чисто теоретически, мог оказаться незаменимым. Так что он должен быть со мной — на всякий случай.

При этом, укладывая кошель, я не мог не вспомнить, откуда взялась добрая треть денег, на которые все это куплено.

Их принес Пудов с неделю назад. В своей праздничной чистой рубашке, причесанный, в начищенных ботинках, то есть по виду собравшийся не иначе как на свадьбу. Положил на стол увесистый сверток и сказал, что это от него и мильских.

Я не сразу понял, а когда понял, не мог не начать отказываться. Оказалось, Гриша, прекрасно знавший про мои проблемы с деньгами, втайне от меня написал в Мильск Червину и Игорю Топтыгину. Написал, что у Саши, мол, сложности и очень нужны средства, без подробностей.

И те прислали. Иван Петрович, поддельный отец, глава Червонной Руки, и Игорь, сделавший на меня настолько большую ставку, что, насколько понял по некоторым моментам в его письмах, если бы я провалился в Вязьме, его самого в роду Топтыгиных ждало бы в лучшем случае забвение. Прислали, не спросив зачем, по одному слову Пудова, которого толком и не знали.

Я сидел тогда, держал в руках этот сверток, и было мне очень странно. Летом после экзаменов, разжившись первыми приличными деньгами, полученными в награду за убийства Зверей и от продажи призов за первое и второе места, я сам отослал часть в Мильск. И теперь как будто эти деньги вернулись, причем с огромными процентами, в тот самый час, когда понадобились.

Я мало кому должен в этой жизни так, как был должен Мильску, и долг этот не из тех, что закрывают разовой отсылкой денег. Там осталась Аня, за которой по моей просьбе приглядывали ребята Червина, там остались ребята из Червонной Руки, которые помнили меня ничего не понимающим мальчишкой.

Про себя я решил вернуть. Все до копейки и сверху, когда встану на ноги по-настоящему. Не из чувства вины, которого не было, а потому что так правильно, когда тебе протягивают руку, не задав ни единого личного вопроса.

Гриша сверх мильских денег добавил и свое. За полтора года в Вязьме он раскрутил какие-то свои дела — темные наполовину, как все у него, — и отдал все, что не было в обороте, отмахнувшись от моих возражений так, будто предлагал ему несусветную глупость.

Я пробовал спорить, говорил, что не возьму просто так, а он только махал рукой и переводил разговор. В конце концов понял, что отказом обижу его сильнее, чем согласием. В сумме хватило еще на несколько низших Камней и на один малый, и эти несколько могли решить, смогу ли я взять этот рубеж, или встану на нем в шаге от цели.

Утром Артем вызвался проводить меня до экипажа. Наташа с Яковом простились еще у входа в общежитие: без долгих слов, как прощаются те, кто уверен, что свидится. Наташа коротко сжала мне предплечье, посмотрела, будто хотела добавить что-то, но не добавила. Я понял и кивнул.

Яков же хлопнул по плечу так, что я качнулся, и буркнул, что если пропущу что-нибудь стоящее, он мне не расскажет нарочно, чтоб неповадно было исчезать. Это было настолько в его духе, что я усмехнулся, и на этом мы и расстались. Катя попрощалась еще раньше, поймав меня у самых дверей. Обняла крепко, и пару секунд мы стояли, ни слова друг другу не говоря.

Накануне я все-таки рассказал ей часть правды про Георгия. Не о компромате, но, уезжая, я должен был убедиться, что мне будет куда вернуться. Поэтому вынужденно рассказал ей кое-что, чтобы иметь возможность оправданно попросить не прорываться на Круг.

Она ответила, что шанс на такой быстрый прогресс минимален, но все равно без проблем пообещала мне это. С Виктором и Яном мы пока что не были так близки, чтобы они вышли провожать.

А Артем пошел со мной через двор, к дальним воротам, и всю дорогу говорил.

Говорил про новый прием с магией земли, который у него никак не выходил. Что-то про то, как поднять не стену и не шип, а несколько узких столбов разом в шахматном порядке, чтоб противнику было не пройти. А столбы выходят кривые, разной высоты и валятся, и наставник говорит, что он торопится и не докручивает основание. Но он не торопится, просто чувствует, что дело не в этом, а в чем-то другом, только не поймет в чем. Может, в том, что он держит в голове сразу все столбы, а надо бы пускать их волной, один за другим, чтоб земля успевала…

Я слушал и поддакивал, вставлял где надо «угу» и «может быть». Потому что понимал, что он делает. Артем всю дорогу заполнял тишину нарочно, без единой паузы, в которую можно было бы вставить вопрос «так все-таки куда ты и зачем».

Он не хотел спрашивать, знал, что не отвечу, и не хотел ставить меня в неловкое положение. Потому и говорил про свои столбы — лишь бы не молчать, лишь бы между нами не повисла неловкость.

Еще летом этот же Артем растрепал бы на всю Академию любой чужой секрет, который попал ему в руки: не со зла, а от болтливости. Тот Артем и этот, шагающий рядом и нарочно несущий чепуху, чтоб не задеть друга вопросом, были как будто два разных человека. На него мой выговор после истории с Катей и Яковом явно подействовал более чем сильно.

У ворот мой экипаж уже ждал. Артем оборвал себя на полуслове, потоптался.

— Ну… — Он сунул руки в карманы. — Возвращайся давай. А то без тебя Яков совсем обнаглеет, некому будет на место ставить.

— Вернусь, — сказал я.

Он кивнул, отступил на шаг. Я закинул мешок в экипаж, забрался следом. Симонов ехать со мной не мог: старик и молодой парень в одном наемном экипаже, трясущиеся два дня до глухой Рятки, запомнились бы вознице. А даже если и нет, я бы точно не смог объяснить ребятам, кто Симонов такой.

Так что он отправлялся своим ходом, и встретиться мы уговорились уже в Рятке, в гостинице. Экипаж тронулся. Колеса хрустнули по мерзлой земле, и ворота Академии медленно поплыли назад. Артем стоял, подняв руку, пока поворот не скрыл его из виду.

Я откинулся на спинку и стал смотреть, как мимо тянется просыпающаяся Вязьма: закрытые ставни лавок, дворники с лопатами, дымы над крышами — прямые в безветренном утреннем холоде. Друзей, команду, всю нашу жизнь я оставлял на два месяца позади.

И не из желания, а чтобы иметь возможность продолжить эту жизнь потом. С одной стороны, очень странно, а с другой — максимально логично.

Гостиница в Рятке была, как я и помнил, невелика: десяток номеров над трактиром, скрипучая лестница, узкие комнаты с одним окном на серую улицу. Я снял отдельный, в конце коридора, чтоб соседей было поменьше. Симонов взял соседний.

Так мы и поселились, старик и я через стенку, и со стороны это были два постояльца, не знакомых друг с другом, какие случайно оказываются под одной крышей в захолустье. Сходились мы только по делу и сходились тихо, без стука. Хозяин вспомнил меня, но лишних вопросов не задавал: платят вперед, не буянят, и ладно.

Работать я приехал над одним. Никакой тренировки тела, никакого железа, никаких боев. Тело свое я за зиму нагрузил с лихвой на арене и на спаррингах, ему теперь требовалось восстанавливаться и наполняться Духом. Так что в Рятке я только брал позиции, одну за другой, и между ними не делал ничего — лишь ел да спал, копя силы на следующую.

Камни тратил без жалости, уже не экономя, понимая, что мое время ограничено максимально. Проглатывал Камень за Камнем, чувствуя, как чужой Дух растекается по телу теплой тяжестью, и гнал его туда, куда указывал Симонов.

Каждая новая позиция начиналась с Симонова. Он приходил, клал ладони мне на спину, и его собственный Дух, ровный и старый, проходил по мне насквозь, нащупывая, где залегает следующий узел. Поясница. Крестец. Мозг.

И уходил к себе, а я оставался один и брал названное. Сам процесс был не боем и не подвигом, а долгой нудной возней, в которой не на что было смотреть со стороны. Я ложился или садился, как удобнее под зону, закрывал глаза и тянул Дух, свой и проглоченный из Камней, в названное место узкими нитями, пропитывая его насквозь, волокно за волокном.

Позиция — это не точка, это целый узел, сплетение токов, и пропитать его — значит провести Дух по каждой жилке, ровно, без пропусков, пока узел целиком не нальется и не загорится изнутри тем ровным теплом, по которому я узнавал: взято.

На это уходили дни. Дни лежания в полутьме, в обнимку с собственным телом, в монотонном перебирании внутренних струн, от которого деревенеет спина и теряется счет времени. Бывали часы, когда я не понимал, утро на дворе или вечер, и только по тому, как менялся за окном свет на стене, угадывал, что прошел еще день.

Голова за эти дни пустела до звона: ни команды, ни Орлов, ни арены, ни Георгия с его соглашением — ничего из той набитой людьми жизни, что осталась в Вязьме. Только тело, узел и Дух. В этой пустоте была своя тяжесть, но зато впервые за долгое время мне ни перед кем не надо было держать лицо.

Тридцать шестая позиция далась почти легко, в неделю. Я уже привык брать по позиции за блок выходных, и эта, первая в Рятке, легла примерно в ту же колею, только без спешки, без оглядки на завтрашние лекции, и от этого даже спокойнее.

А вот тридцать седьмая встала колом.

Крестец. Симонов, когда назвал место, чуть помедлил, и я понял, что он чует то же, что и я: тут будет тяжело. В крестце сходилось сразу несколько энергетических линий со всего тела, собственно и физически это была едва ли не основа всего скелета. Пропитать их по очереди не получалось: они мешали друг другу, спорили за один и тот же ход.

Четыре дня я бился впустую. Гнал Дух в узел, а узел его не брал, отдавая обратно: токи стояли, упершись один в другой, как телеги в узких воротах — ни одна не уступает, и ни одна не пройдет. Тело гудело, набитое Духом, который некуда было деть, спина ныла так, будто по ней прошлись поленом, а дело не двигалось ни на волос.

К концу третьего дня я начал злиться, а злость в этой работе — первый враг. Так что я заставил себя отпустить, давить без рывков, и ждать. На четвертую ночь уже думал бросить, отдохнуть и зайти заново. И тут прорвало.

Прорвало разом, среди ночи, без всякого моего усилия: токи, простояв друг против друга четыре дня, вдруг разом сдвинулись, нашли каждый свой ход и хлынули, и весь накопленный за эти дни Дух прошел в узел одной волной.

Меня прошило от копчика до затылка горячей дрожью, дыхание перехватило, и я лежал потом, тяжело дыша, мокрый настолько, что простыню хоть выжимай, но чувствовал, как крестец заливает тем самым ровным теплом. Восемь дней на одну позицию, из них четыре как будто впустую, а взялась она в одну минуту. Я после того прорыва проспал почти сутки и встал разбитый, будто и впрямь дрался всю ночь, а не лежал на кровати.

Дальше пошло по нарастающей. Каждая следующая позиция пробивалась дольше предыдущей, будто тело, наполняясь, делалось плотнее и неохотнее пускало в себя еще энергию. Тридцать восьмая забрала девять дней, тридцать девятая — одиннадцать. Я перестал считать дни и считал только позиции.

Камни таяли в кошеле, и я с тревогой следил, как их остается все меньше: на сороковую, самую тяжелую, низших должно было хватить впритык, и то если повезет. Те несколько Камней, что добавил своими деньгами Пудов, оказались как нельзя кстати.

Не будь их, мне бы пришлось использовать малые, и тогда уже прорыв Ядра оказался бы под вопросом. Так что я не раз помянул Пудова добрым словом в те дни.

Город я не видел. Из работы выныривал только поесть. Спускался в трактир, брал что давали, ел молча в углу и поднимался обратно. Лишь пару раз, минут на десять, не больше, выходил на улицу размяться: пройтись до ворот и обратно, чтоб ноги не отвыкли ходить.

Рятка за год переменилась. Похоже, мэр, испугавшись визита Железных, начал работать ответственнее, а сами жители, после того как в окрестностях их города убили Зверя Камня Духа, поверили в себя и начали трудиться усерднее.

Стены подлатали: серые заплаты нового камня выделялись на старой кладке, еще не обветрившись до общего цвета; у ворот поставили новый фонарь, высокий, на чугунном столбе, и по вечерам он лил на въезд ровный белый свет, какого тут отродясь не водилось.

Городок, похоже, после той зимы решил, что больше застигнутым врасплох не будет. У ворот я как-то раз столкнулся с Тимофеем. Тем самым стражником, широкоплечим, со шрамом через левую бровь, с которым мы стояли у пушки. Он меня узнал сразу, кивнул. Я кивнул в ответ.

Он не спросил, зачем я снова в Рятке спустя год, надолго ли. Я был ему за это молчание благодарен не меньше, чем Артему за его болтовню. У каждого своя манера не лезть в душу, и обе мне были по нраву больше, чем расспросы.

Я почувствовал его за два дня.

Это пришло само, посреди работы над тридцать девятой позицией, ночью: тихое тепло в затылке, где сидел Дух Зверя. Не образ или зов, а та самая близость, которую я знал так же твердо, как собственное имя.

Связь молчала, она работала максимум на сотне метров, а он был еще далеко. Но Дух Зверя чуял его поверх всякой связи, и я лежал в темноте гостиничного номера и знал: Вирр идет — к сроку, не забыл.

Два дня это тепло росло. Близость делалась плотнее с каждым часом. Я работал над позицией и чувствовал, как он приближается: то ровно, то с остановками, будто шел не напрямик, а кружил, осторожничал, обходил людные места.

Зверь, проживший год в диком лесу, людей сторонится. К утру второго дня тепло стало совсем близким, плотным, и я понял, что он уже у города.

Но прорыв не бросил. Был соблазн встать, выйти и ждать его за городом, но остановиться значило потом начинать почти заново, а это себе позволить я не мог. Он шел не один час и не один день — успеется, подождет.

И я доделал позицию до того ровного тепла, которое значит «взято», только потом, когда тепло в затылке стало совсем близким, собрался, оделся и вышел за ворота. На меня, выходящего из города в поле спозаранку, без поклажи и без лошади, никто не взглянул дважды.

Поле за воротами лежало мокрое после ночного дождя. Серое небо висело низко, без солнца, без просвета, апрельская трава полегла под ногами, темная и тяжелая от воды. За полем стоял лес — темная гребенка деревьев, и от него тянуло холодным сырым ветром.

Я подошел вплотную к опушке и стал ждать. По краю поля где-то однообразно, в две ноты кричала невидимая птица, и больше не было ни звука. Тепло в затылке росло, и я знал, что он уже там, в деревьях, что осталось немного.

Наконец, он медленно вышел из-за деревьев.

Первые секунды я просто смотрел. Когда мы расстались, он был мне по грудь. Теперь из леса вышел зверь, который в холке был с меня ростом. Широкие плечи, длинные сильные ноги, крупная голова на мощной шее.

Та же черная шерсть, только гуще и грубее, чем я помнил, со свалявшимися на боках клочьями, в которых застряли хвоя и репьи. Шерсть зверя, который год не знал ни крова, ни человеческой руки. Те же янтарные глаза.

В нескольких десятках мест заметил следы от шрамов разной новизны и тяжести. Морда была исполосована чьими-то когтями, кончик правого уха отсутствовал, как отсутствовал и один из когтей на задней лапе.

Он за этот год явно сражался куда больше меня. И это было очевидно также и по тому, что вырос он не только физически. Я видел это совершенно отчетливо: поздний Рост, плотный и устойчивый. Для Зверей, на самом деле, такие темпы развития были поразительны.

Он остановился шагах в двадцати.

— Привет, брат, — улыбнулся я, раскрывая объятья, уже предвкушая, как обниму эту огромную мощную шею.

Но он не подошел.

Стоял там, на краю поля, смотрел на меня через мокрую траву и не двигался дальше. То, что он не бросился ко мне, как бросился бы прежний Вирр, кольнуло меня раньше всего прочего.

Прежний, расставаясь, клал мне голову на плечо и лизал в лицо. Этот стоял в двадцати шагах, глядя пристально, будто еще не решил, как ко мне относиться. В голове само собой сложилось то, чего я боялся, не зная, что боюсь: он пришел проститься. Насовсем.

Вырос, ушел в свой дикий мир, стал там кем-то и пришел в последний раз, по уговору, чтобы я не ждал больше. Внутри все похолодело.

И он поймал эту мысль мгновенно, проанализировал. Связь распахнулась, и в нее хлынуло торопливо и сбивчиво, как спешит переубедить тот, кого не так поняли.

Не слова, в таком общении у нас никогда не было слов. Образы, идущие прямо в чувства, минуя мысли. Лес, бесконечный, во все стороны. Движение сквозь него день за днем. Холод, голод, чужие запахи, драки за добычу и за место, ночи, когда он отлеживался где-то в норе, зализывая порванный бок.

Рост, тяжело давшийся через все это… Я успевал ухватить только края, мельком. И поверх всего этого две яркие вещи. Горячий стыд, который он унес отсюда год назад. Память о том, как он бежал от раненой Наташи, не выветрившаяся за год, а въевшаяся глубже. И рядом со стыдом другое, твердое: решимость. Не «прощай», совсем не «прощай».

«Еще не сейчас».

Он мог бы вернуться. Знал, что я ждал, что по уговору он волен прийти и остаться, и что я приму его любым. Но не хотел приходить таким. Он хотел вернуться иначе.

Не тем, кто однажды убежал, а тем, кто будет стоять рядом и не дрогнет, чем бы ни пахло из-за деревьев. И года для этого ему было мало. Связь донесла длительность ощущением долгой дороги — еще одного полного круга через лес и обратно, через смену тепла и холода, и я понял: два года. Он просил еще два года.

Так я и стоял посреди мокрого поля, смотрел на него через двадцать шагов, и то, что во мне холодело минуту назад, отпускало. Не «прощай», всего лишь «не сейчас». А «не сейчас» можно пережить.

Я и сам шел той же дорогой: уехал от своих в глушь, платил телом и одиночеством за то, чтобы вернуться сильнее, чем уехал. Кому как не мне было понять зверя, который ушел делать ровно то же.

— Ты вырос больше, чем я ждал, — сказал вслух.

Слов он не понимал — связь несет смысл и чувство, но я знал, что считает за словами вложенное в них, как считывал всегда. Я не стал прятать ни тоски, ни гордости. Пусть знает и то и другое.

— Два года долго. Я думал, ты вернешься сейчас. Я ждал.

Он смотрел, не отводя янтарных глаз, и через связь шло ровное, упрямое: так надо. Он не отступится. Это было его решение, и принимал он его не как мой зверь, а как тот, кто сам себе хозяин.

— Но это твое дело, — согласился я. — Ты сам решил. Значит, так и надо.

По связи пришло теплое и благодарное и тут же спряталось обратно за ту же твердость, будто он боялся размякнуть и передумать.

— Хорошо, здесь же. Через два года.

Он смотрел на меня еще секунду. Запоминал, может быть, как запоминал и я: черную шерсть, янтарь, ширину этих новых плеч. Потом развернулся, не торопясь пошел обратно к лесу и у самой кромки деревьев не оглянулся.

Прежний Вирр оглянулся бы. Этот не стал, и я понял почему: оглянись он, и решимости его, на которой все держалось, могло не хватить на следующий шаг. Он вошел в темную гребенку и пропал, и трава, примятая там, где он стоял, секунду держала след, а потом медленно распрямилась. Поле снова стало пустым, будто и не приходил никто.

Тепло в затылке отдалялось. Дух Зверя проводил его, проследил, пока хватало чутья, потянулся следом и затих, когда чуять стало нечего. Я стоял один у кромки серого мокрого поля, ветер тянул в лицо холодом и запахом сырой земли, и я не уходил еще какое-то время, хотя смотреть было уже не на что.

Где-то за деревьями, удаляясь, шел зверь, которого я выкормил своей кровью и который теперь сам выбирал, каким ему быть. В этом выборе мне оставалось только ждать.

Буду скучать, брат. Расти. И возвращайся достойным, раз так решил.

Потом я повернулся и пошел обратно к городу, к гостинице, к сороковой позиции, которая ждала меня и которую никто, кроме меня, взять не мог.

Сороковая позиция оказалась самой долгой. Тринадцать дней. Тело к концу было набито Духом до того, что, казалось, тронь, и зазвенит. Пропитать последний узел — мозг — стоило мне всех оставшихся сил и всех оставшихся низших Камней до единого.

И на тринадцатый день, ближе к вечеру, последний узел налился и загорелся, а по всему телу, от стоп до темени, прошла та сплошная ровная волна, которой я ждал два месяца.

Хотя нет, не два. Тридцать два. Тридцать два месяца назад я встал на путь практика, и наконец этот огромный отрезок пути, который по-правильному назывался Конденсация Духа, был завершен.

Восемь позиций Сбора. Шестнадцать позиций Крови. Двадцать четыре позиции Плоти. Тридцать две позиции Костей. Сорок позиций Тела. Сто двадцать шагов по огромной лестнице под названием Практика.

Все. Тело пропитано целиком, от и до, ни одного пустого места не осталось.

Я лежал на узкой гостиничной кровати, выпотрошенный, как какая-нибудь вобла, дочиста, и чувствовал свое тело новым и чужим, плотным как никогда. Каждая жила, каждая мышца отзывалась теперь на малейший зов Духа послушно и сразу, как отзывается хорошо настроенный инструмент.

Дальше шло Ядро, а Ядро — это уже не наполнять, а собирать, сворачивать весь рассеянный по телу Дух в одну точку, и это была другая работа, страшнее всех прежних. Но до нее надо было отдышаться.

Я закрыл глаза. За стенкой было тихо: Симонов то ли спал, то ли куда-то ушел. В Рятке, как я понял, ему было куда спокойнее и проще. Вероятность того, что его мог кто-то остановить или заподозрить, была минимальной.

За окном догорал серый апрельский день, где-то на улице кричали галки, и впервые за два месяца мне не нужно было завтра брать новый узел. Как минимум потому, что я точно дам себе несколько дней покоя. Их я заслужил, и они мне еще как пригодятся: то, что ждало впереди, отдохнувшим бы взять…

Три дня после пика Тела я не трогал Дух вовсе. Симонов тоже велел отдохнуть, и я отдыхал: спал, ел, бродил по Рятке без дела, в первый раз за все время здесь разглядывая город не урывками, а просто так.

Тело, набитое Духом до краев, требовало покоя, и я давал ему этот покой, зная, что скоро спущу с него все разом. Ходил по кривой, в провалах булыжной мостовой, заглядывал в каменную лавку на площади, сидел в трактире дольше, чем нужно, чтобы поесть.

Странно было ничего не делать. Почти два месяца каждый мой день был наполнен бесконечным прорывом, а тут вдруг пустота. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к телу, как прислушиваются к закипающему чайнику: скоро ли.

На второй день пришло письмо от Наташи с «отчетом о проделанной работе». Зверя знали заранее, и был он слабее того змея, что едва не положил нас всех.

Ребята разобрались уверенно, без потерь. Между строк, скупых и ровных, как все у Наташи, я прочел главное: они сделали это вместе. Не шесть человек рядом, а команда. Наташа писала, что Ян держал поле как влитой, что Яков с Артемом сработали связку, которую мы гоняли до самого моего отъезда, что прошли чисто.

Артем на этой практике тоже взял Круг, так что оставались из нашей компании только я и Катя. Я перечитал письмо дважды и отложил. Пока я тут в одиночку ковырял свои узлы, они там, без меня, наконец срослись. Главное теперь мне было суметь вернуться и влиться в эту компанию.

И шансы на это были, к сожалению, все меньше.

Искра встала. На уровень позднего Сердца она вышла еще в марте, на тридцать пятой позиции, и с тех пор подпитывалась на каждом прорыве, с тридцать шестого по сороковой. Подпитывалась-подпитывалась, но не дотянула.

До пика Сердца ей не хватало совсем немного, того последнего толчка, которого взять было неоткуда. А прорываться на Ядро мне надо было сейчас. До конца весенней практики оставалось десять дней, до конца учебного года — месяц с небольшим, до отъезда в столицу — чуть меньше двух. Сейчас или никогда.

Но прорываться на Ядро с недозревшей Искрой я не мог: на уровне Ядра должны были сойтись все три центра разом, и если Искра дрогнет в этот момент, я в лучшем случае провалю прорыв, а в худшем банально сдохну. Искра должна была встать на пик до того, как я трону Ядро.

План был дурной, но другого я не видел: скормить Искре кусок среднего Камня. Энергии в нем хватило бы с лихвой, чтобы пробить барьер, проблема была в плотности, которая могла мне навредить. С этим я и пришел к Симонову посоветоваться.

Он выслушал, и лицо стало такое, какого я у него еще не видел.

— Нет, — сказал он. — Выбрось из головы. Средний Камень для тебя, на твоем уровне — это не толчок, это удар поленом по тонкому льду. Энергия в нем грубая и злая. Искра не возьмет ее аккуратно, а лопнет, и ты вместе с ней.

— Другого источника нет. Камни малые мне нужны для самого прорыва. Использовать на нем средний, когда я буду максимально сосредоточен на процессе — это вдвойне самоубийство. А значит, искру толкать нечем.

— Есть чем, — сказал он. И замолчал так, что я понял: то, что сейчас скажет, он обдумал давно и решил твердо. — Я отдам тебе часть своего Духа.

Не сразу до меня дошло, о чем он. А когда дошло, мне стало холодно.

— Нет.

Я прекрасно понимал механику работы с Духом. Невозможно было накачать другого человека своим Духом, иначе никто бы не мучился с прорывами и профессора Академии за пару месяцев всех студентов подняли бы на Круги.

Чтобы реально реализовать то, что предлагал Симонов, он должен был не просто влить в мое тело тот Дух, что скапливался в его организме, а перенести часть своей базы — корня его силы. И самым легким последствием была бы серьезная просадка по силе, а еще…

— Послушай, прежде чем отказываться. — Он говорил спокойно, как говорил всегда, когда объяснял практику. — Ты примешь его, выжжешь белым пламенем все мое и вольешь в Искру уже чистым, своим. Этого хватит, чтобы поднять ее на пик. С запасом. Я потеряю часть силы — да. Но не более того. У нас слишком большая разница в силе, чтобы, поднимая тебя, я лишился слишком многого.

— Все равно нет, — сказал я и встал. — Думаете, я не понимаю, что потерей части базы вы сократите свою жизнь?

Симонов смотрел на меня снизу вверх, со своего табурета, большой, тяжелый и спокойный. И в спокойствии этом было что-то, чего я не мог перешибить.

— Сядь, — сказал он. — Сядь и слушай не перебивая.

Я послушался.

— Мне полтора века, Саша, я дальше не прорвусь. Я свое отжил и отбоялся, я уже не тот, кто рвется вверх, а тот, кто пишет на подоконнике свою книжечку и ходит за селедкой. Вся та сила, которую держу в себе, мне ни к чему. Я с ней в нору забился и сижу, и так и помру в норе. И сила помрет со мной, никому не послужив. А у тебя впереди дорога, какой у меня даже в теории не могло быть. Ты молодой, ты идешь вверх, и тебе этой силы не хватает всего на один шаг. Так позволь мне сделать этот шаг за тебя. Позволь старику отдать то, что ему все равно некуда деть. Это не жертва. Это я свое наконец пускаю в дело. Понимаешь разницу?

Я молчал. Возразить было что, но я смотрел в его старое спокойное лицо и понимал: любое мое возражение он отведет, потому что уже все решил. Разумеется, он не смог бы меня заставить. Но я понимал еще, что отказом не пощажу его, а обижу: отниму то единственное, чем он еще мог распорядиться по своей воле.

А еще думал о словах про нору. Большую часть жизни человек прятался, бежал, лишь бы уцелеть, и вся его огромная сила за эти полтора века не сделала ровным счетом ничего. Он держал ее в себе, как скупец держит золото в подполе, не тратя и не радуясь. И вот ему выпало наконец разжать кулак, по своей воле вложив это золото в того, в кого он верил.

— Позволь мне так поступить, — сказал он тихо.

— Хорошо, — сказал я, а горло перехватило.

Делать решили сразу, тянуть было незачем. Я снял рубаху и сел на табурет посреди комнаты. Симонов зашел за спину и положил мне на лопатки ладони — сухие и тяжелые, знакомые. Только в этот раз он не считывал, а отдавал.

Его Дух пошел в меня широким ровным потоком, настоянным за полтора века. Входил под кожу, разливался, и был он чужой — насквозь чужой, пропитанный самим Симоновым, его силой, долгой жизнью и природой, которую тело мое распознавало как не свою и норовило оттолкнуть.

В этом Духе было что-то от самого старика: та же ровность, та же тяжелая основательность, то же терпение. Я будто на миг прикоснулся к тому, чем он был внутри, к настоящему Симонову, какого он не показывал никому.

И этого настоящего Симонова мне предстояло сейчас выжечь дотла, чтобы взять его силу себе. Внутри дрогнуло от одной этой мысли, и я заставил себя не думать, а делать.

Поднял белое пламя тихо, не выпуская наружу ни искры, и повел этим пламенем по чужому Духу, выжигая из него все чужое, всю его метку. Дух очищался, делался чистой силой без лица, и эту чистую силу я вел дальше — в грудь, к искре.

Искра приняла ее жадно, как пересохшая земля принимает воду, вспыхнула и налилась. Я почувствовал, как она идет вверх, легко, без малейших усилий делая тот последний шаг, которого ей не хватало два месяца. Пик Сердца. Искра встала на пик.

Симонов отнял руки, и я обернулся. Он осел на свой табурет, разом постаревший, серый, и его огромные руки тяжело лежали на коленях.

В духовном зрении то ровное и плотное, что я столько раз тянулся прочесть и не мог, стало тоньше, реже. Он улыбнулся мне через силу, одними уголками рта.

— Иди, — сказал он. — Иди к себе и прорывайся. Я тебе там не помощник, только мешать буду. А я лягу… отдохну.

Я так и сделал. Все малые Камни, что у меня оставались, проглотил разом, всю горсть. Чужой Дух растекся по телу, добавился к моему, и я начал.

Ядро шло первым. Брюшное. Сорок позиций, сорок узлов, которые я набивал Духом два месяца и до того всю зиму, надо было теперь не наполнять, а опустошать: стянуть весь рассеянный по телу Дух в одну точку, в центр живота, слой за слоем.

Это была работа наоборот, против всего, к чему я привык за эти почти три года. Я учился разводить Дух по телу, вести его в самые дальние закоулки, пропитывать каждую жилу, и все мое умение, все навыки были заточены на это.

Обратному тело сопротивлялось изо всех сил, а я ломал собственный навык через колено. Тянул Дух, сматывал его, как сматывают размотанную нить в один тугой клубок: слой за слоем, виток за витком. А в животе медленно росла плотная горячая точка.

Где-то на середине стало совсем плохо. Тело, из которого уходил Дух, делалось пустым, гулким, и был миг, когда показалось, что я не собираю, а разрушаю, что своими руками уничтожаю то, что строил месяцами, и останусь ни с чем, с пустой оболочкой.

Я остановился. Руки тряслись, по спине тек холодный пот, и тело кричало мне, что делаю что-то непоправимое, разбираю по кирпичику дом, который строил с таким тщанием и заботой. Это был обман чувств, я знал, но знать и не верить телу — две разные вещи.

Переждал этот холод, заставил себя дышать ровно и напомнил себе то, что втолковывал Симонов: позиции остаются. Они никуда не денутся, тело не потеряет пропитки, просто резерв из них сливается для формирования Ядра. Я не разрушаю, а строю нечто новое.

И когда я в это наконец поверил, а руки перестали трястись, я продолжил. Точка в животе наливалась, тяжелела, делалась плотной, как маленькое солнце, и в какой-то миг сомкнулась сама на себе и загорелась ровным жаром. Ядро. Брюшной центр встал. Но это было самое простое.

Вторым пошел Дух Зверя. Голова. Его тоже надо было собрать в точку и провести на новую стадию — аналог уровня Камня. Я начал сжимать его, прессовать и в какой-то момент всерьез подумал, что у меня в мозгу образуется твердый Камень, как бывает на этой стадии у Зверей.

Камня не вышло, конечно. Я все-таки был человеком. Вместо физического камня в голове сгустился ком чистой энергии — плотный и горячий, тугой и невероятно яркий. И в тот миг, как он сомкнулся, зрение кардинально переменилось.

Я и так видел Дух благодаря своему Дару, видел чужую и свою силу, ее плотность, ее границы. А теперь, даже лежа с закрытыми глазами, вдруг увидел иначе, глубже на целый порядок: всю структуру Духа в деталях, ее токи, узлы и швы, тонкие линии, по которым сила течет и в которых застревает. Все то, что раньше угадывал на ощупь, теперь стояло передо мной ясно, как чертеж под лампой.

Глянул этим новым зрением внутрь себя и увидел собственные три центра разом: и Ядро в животе, и искру, которой еще только предстояло сформироваться в мое третье ядро, и то ядро в мозгу, что дало мне такую невероятную возможность и видение.

Хотя, пожалуй, называть его ядром было не слишком грамотно, да и с толку бы сбивало, когда я буду Симонову про все рассказывать. Не Ядро, а Око, раз оно сделало мой Дар настолько сильнее. Око открылось.

Камень принес не только зрение. Камень у Зверей всегда был о двух началах — разум и стихия, — и следом за зрением, на исходе вторых суток процесса, в глубине Ока проснулся чужой и звериный жар: тугой комок огня.

Наружу он не рвался, как когда-то рвался сам Дух Зверя, а тянулся к груди, к моему алому пламени, как ручей тянется к реке. Я позволил, и он влился в алое, став с ним одним, добавив ему веса и жара, которых раньше взять было неоткуда. Теперь мое алое пламя питали два огня разом: человеческий, от Искры, и звериный, от Камня.

Туда я сразу же и переключился. Тут была вся хитрость, ради которой я полгода назад сидел у Симонова и слушал про маятник. Ответ на вопрос: смогу ли я продолжать жить свою жизнь, или мне придется уходить в леса вслед за Вирром.

Но для начала я должен был превратить искру в третье Ядро. Сейчас, начав процесс, на своем опыте наконец понял, что, если бы попытался создать одно единое Ядро, как это делали обычные Практики, я, скорее всего, провалился бы.

Как и говорил Симонов, для формирования единого ядра нужны были почти идеальные контроль энергии и контроль своего тела, обеспечиваемые идеальным контролем чувств и восприятия. У меня в лучшем случае был контроль тела из этих трех составляющих, да и то не факт.

Разнеся разные аспекты по разным областям, я сделал вполне осуществимым каждый процесс по отдельности. Даже то, что Ядро и Око еще не консолидировались полностью и мне приходилось усилием воли и сосредоточением всех мышц тела удерживать их в стабильном состоянии, не напрягало сильнее того, что я мог потянуть.

И третий прорыв — прорыв Ядра искры, тоже был вполне в рамках разумного. Все пламя, что искра начала испускать когда-то, сейчас просто собиралось обратно в нее, разжигая эту белую точку все ярче и горячее. Когда пламени вне ее не осталось, я ощутил момент перехода — Ядро в груди сформировалось.

На этом, по идее, можно было заканчивать. Сейчас оставалось только заставить три Ядра зарезонировать друг с другом и таким образом их успокоить, формируя прочную триединую конструкцию, и это завершило бы прорыв, стабилизируя меня и выводя на новый уровень.

Но тут обостренное Оком духовное зрение показало мне то, чего я не видел раньше. Волны энергии, исходящие от грудного Ядра, распространялись по телу неравномерно. Левее и правее сердца, чуть ниже ключиц, волны будто натыкались на невидимые точки притяжения.

Я увидел их впервые, потому что только сейчас Ядро фонило настолько сильно, и потому что благодаря Оку мое восприятие обострилось настолько, чтобы разглядеть эту тонкость.

Идея родилась будто сама собой. Маятник Симонова был просто трюком. Условной ловкостью рук, фокусом. Если показать его достаточно быстро и умело тому, кто плохо понимает в таких вещах, зритель может всерьез поверить. Но стоит фокуснику расслабиться или зрителю попасться чуть более искушенному — и вся магия рухнет.

А то, что я видел, могло дать начало… чему-то, что могло бы не ВЫГЛЯДЕТЬ КАК Круг, а буквально БЫТЬ Кругом.

Ну… или почти.

Правда, если бы моя идея оказалась неверной… не хотелось даже думать. Но я не собирался упускать возможность, которая, по ощущениям, могла стать не просто более выгодной альтернативой Маятнику, а полной перестройкой всего, что я и, вероятно, сам Симонов в принципе знали о пути Практика.

Протянув из Ядра в животе и из Ока нити энергии, я схватил только-только сформировавшееся, еще готовое в любой момент разделиться обратно на искру и пламя грудное Ядро, и начал растягивать его в разные стороны, формируя из энергии кольцо.

Боль тут же пошла такая, что я прокусил себе насквозь щеку изнутри и, кажется, сломал зуб слишком сильным давлением. Но останавливаться уже было нельзя. Если бы я отпустил, кольцо могло схлопнуться и просто взорваться у меня прямо в груди.

Поначалу оно было неровным, кривобоким, постоянно дрожащим, готовым в любой момент срикошетить и сжаться обратно в точку. Но я начал постепенно раскручивать его в груди, частично применяя принцип того же Маятника. И чем быстрее оно вращалось, тем ровнее становилось.

По ощущениям, помогло также то, что грудное ядро, имевшее в основе искру — силу Магов, словно бы «помнило» кольцевую форму и само стремилось в нее лечь, но это было не точно.

Проблема была в том, что, как бы я ни раскручивал, сила, сжимающая его, была куда больше. И вот тут в дело вступали те самые две точки притяжения Духа. Продолжая раскручивать кольцо, я расширял его и расширял до тех пор, пока оно не легло ровно на эти точки.

В этот момент произошло то, на что я тихо надеялся, но в чем никак не мог быть уверенным. Кольцо, в которое было растянуто грудное Ядро, вдруг… успокоилось.

Максимально медленно, готовый в любой момент ухватить нитями Духа снова, я отпустил его. Но все осталось на своих местах. Точка, где с самого прощания со Звездным находилась искра, опустела. Она стала центром кольца из энергии, удерживаемого в стабильной форме стремительным вращением, а в стабильном радиусе — двумя точками-фокусировщиками, непонятно откуда взявшимися, но позволившими сделать то, на что я не мог даже рассчитывать.

И когда понял, что эта структура никуда уже не денется, я отпустил и Ядро, и Око, позволяя прорыву завершиться самому по себе. Это не потребовало от меня вообще никаких усилий. Наоборот, я словно выключился на финальную часть процесса, что, с одной стороны, было очень удобно, а с другой — как будто бы немного нечестно.

Тем не менее жаловаться было глупо. Потому что я провел в непрерывном процессе прорыва, напрягая тело, энергию и разум до предела, трое гребаных суток без остановки.

Придя в себя и отдышавшись, снова обратил внутренний взор на свое состояние, не веря, что все закончилось. Внутри у меня стояли три центра вместо одного: Ядро в животе — плотная, горячая сфера Духа Практика; Кольцо вокруг сердца — источник пламени и Духа Мага; Око в голове — Дух Зверя, обостривший мое восприятие до невероятного уровня. Последнее явно повлияло также на уровень понимания и память, что я еще проверю по возвращении в Академию, и подкармливало мое алое пламя звериным огнем.

Эти три центра даже поодиночке (видимо, за счет взаимного резонанса), были полнее, чем Первый Круг почти любого Мага. И хотя тут явно не работал принцип «1+1+1=3», в сумме все это тянуло где-то на уровень между Вторым и Третьим Кругами. За три дня я стал сильнее, по самым грубым подсчетам, втрое.

Я лежал на полу, смотрел в темный потолок гостиничного номера и слушал себя нового. Три центра тихо горели внутри, каждый на своем месте, и я новым своим зрением видел их, не открывая глаз: тяжелую горячую сферу в животе, ровное кольцо вокруг сердца с двумя небольшими узлами по бокам, тугой ком в голове, которым я и смотрел.

Ни один из них не давал о себе знать сразу. Человек, поглядевший на меня сейчас обычным зрением, увидел бы вымотанного и изрядно похудевшего парня на полу гостиничного номера, не больше. А внутри у меня стояло то, чего, может быть, никогда до сих пор не существовало. На этой мысли я закрыл глаза и наконец уснул — прямо на полу, не добравшись до кровати.

Когда вернулся, встречать меня вышли уже все шестеро.

За эти почти два месяца одиночества я успел напрочь отвыкнуть от живого гомона. Теперь гомон обрушился на меня весь и разом: голоса наперебой, смех, рассказы, как прошла их практика, и вопросы о том, как прошла моя.

Лица у всех были обветренные, загорелые после месяца с лишним под открытым небом, и оттого чужие на фоне моей собственной бледности после долгих недель без света в комнате.

Артем налетел первым, не дав мне и слова вставить, и с ходу принялся рассказывать про Зверя, которого команда взяла без меня, с таким жаром, будто я при этом был и должен помнить, кто где стоял и кто кого подстраховал. Наташа, дождавшись, когда Артем поутихнет, коротко доложила, как прошла практика, по делу, без лишнего.

С парнями мы крепко пожали руки, с Катей обнялись. Хорошо было снова оказаться среди них, в этой толчее и трескотне.

Катю я поймал отдельно, когда первая суматоха схлынула и все разошлись, позволив мне дотащить вещи до комнаты и выдохнуть с дороги. Она, кажется, и сама понимала, что нам надо обсудить то, что висело в воздухе еще с конца февраля.

— Ты добралась до предела Сердца? — поинтересовался, когда она зашла в мои комнаты и я закрыл за ней дверь.

Она повернулась, приподняла бровь.

— Тебе это явно важно, — слегка язвительно ответила. — Жаль, я не понимаю, почему.

Недовольство было понятно, но ответить на мучивший ее вопрос я не мог.

— Важно, — кивнул, ничего больше не добавляя.

— Нет, еще не добралась, — фыркнула она. — Но чувствую, что успею за май. Я собираюсь сдать экзамены досрочно, как Наташа в прошлом году, но еще раньше, и потом до самого конца года сосредоточиться на тренировке, чтобы успеть прорваться к турниру.

— Хорошо.

— Ты мне так и не расскажешь всех деталей?

— Нет. Но у меня есть еще просьба.

Она уже откровенно злилась.

— И ты серьезно думаешь, что я буду ее выполнять, при том что ты продолжаешь молчать?

— Да, — кивнул я.

Мне сейчас было не до сантиментов, к сожалению.

Она от такого, по сути, очень наглого ответа аж забыла, что еще хотела сказать. Посмотрела на меня пристально несколько секунд, пытаясь понять, с чего это вдруг я так заговорил. Но понять смогла только одно: раз перешел на такие методы, то это действительно важно.

— Ладно, — произнесла, чуть смутившись. — Что за просьба?

— Даже если прорвешься раньше, не выходи из комнаты. Можешь по-тихому сообщить мне или Якову, чтобы не скучать в одиночестве, но оставайся в комнате и не сообщай администрации, что прорвалась, до самого последнего дня подачи заявок на турнир. Первого мая, насколько знаю, должны будут вывесить точные даты.

— Ты темнишь, — прищурилась она. — Явно происходит что-то нехорошее. Саш, расскажи мне. Я имею право знать!

— Не могу, к сожалению, — вздохнул я. — Скажу только, что это очень для меня важно. Обещаю: расскажу, когда ты прорвешься на Круг.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Обещаешь-обещаешь?

— Обещаю-обещаю.

— Ладно… — протянула Катя, — я тебе верю. Но если ты и тогда не расскажешь, я на тебя очень сильно обижусь, ты понял?

— Понял, — хмыкнул я.

— Так, давай сменим тему! Чем планируешь заняться сразу после возвращения, господин Первый Круг?

Я задумался.

— Ну, не знаю, чем я займусь СРАЗУ после возвращения, но уверен в одной из первых вещей. Новый Круг нужно будет испытать.

Давно меня тут не было, а подтрибунный коридор встретил так, будто я выходил на минуту. Тот же запах старого пота под хлоркой, от которого сводило скулы, тот же гул толпы за стеной.

Перед комнатой была щербатая ступенька, и нога переступила ее сама, потому что тело помнило арену лучше, чем голова.

Подготовительная комната. Одевался я в том же строгом порядке, заметив, что доспех белой змеи чуть жмет, несмотря на то, что за два месяца без нормальной еды я довольно сильно похудел. Перед турниром нужно будет отдать его на переделку в мастерскую.

В мутное зеркало на стенке шкафа я смотрел, пока завязывал обмотки. Снаружи ничего не поменялось: тот же красно-черный халат из ткани-брони, та же маска с языками пламени по скулам. За правым плечом так же торчал шар навершия.

Но внутри все было иначе. Два месяца назад Дух лежал ровным теплом, разлитый от макушки до пят. Теперь, помимо сплошной плотности по всему телу без единого зазора, он сидел тремя мощными узлами, содержащими в себе непредставимый для меня-прежнего объем Духа.

Сила сжалась в кулак, и выпустить ее можно было мгновенно. Зеркало этого не показывало, и пускай.

Максим вошел без стука, как заходил всегда. Глянул на меня в зеркале и остановился у двери. Обычно он начинал говорить с порога, рывками, по делу, не теряя ни секунды, а тут постоял, прищурился. Будто принюхивался к чему-то на расстоянии и не мог понять, к чему.

— Ты уезжал другим, — сказал он наконец.

— Потому и запрос на Второй Круг, — пожал я плечами, разворачиваясь.

— Ты ведь помнишь свое обещание не творить глупостей?

— Это не глупость. Я уверен в себе.

— Это заметно, — кивнул он, помолчав. — Ты будто… успокоился?

— После прорыва неудивительно. Расскажи еще раз про этого Горна. Как всегда.

Он сел на лавку исуперся локтями в колени.

— Горн. Второй Круг, огонь, и огонь у него мощный. За тридцать, на этом песке лет пять. С переменным успехом, но больше побед. Бьет с дистанции: гонит перед собой волну, держит жар стеной, сам не торопится. До него и не доходишь, выдыхаешься раньше. Ждет, пока ошибешься от усталости, и тогда жжет.

— А вблизи?

— А вблизи к нему мало кто добирался, чтобы рассказать. — Максим усмехнулся одними губами. — Жар вокруг него такой, что подойти уже больно. Думаешь, раз дальнобойный, в ближнем возьмешь? Не просто так он Горн.

Слушал я вполуха и зачем-то прикидывал, сколько из приза уйдет домой. Если деньги будут такие, как Максим расписывает, две трети отправлю в Мильск, Червину и Игорю, а оставшуюся треть — Пудову, как и обещал.

Мне самому деньги сейчас были особо без надобности. Прорыв не отменял того, о чем мы говорили с Симоновым еще прошлой зимой: мне нужен период стабилизации.

Тройной прорыв дал мне возможность сократить время, необходимое для того, чтобы Дух во мне успокоился и сросся с телом, но этот срок все равно исчислялся многими месяцами. Если я еще хотел добиться чего-то в будущем, то минимум года на полтора нужно в принципе забыть про подъем по стадиям.

Отработка техник, приобретение новых навыков, продумывание иных стилей боя, которые работали бы в связке с новой силой — все это было, разумеется, разрешено. На чем я и собирался сосредоточиться, но это все, по большому счету, было бесплатно.

— И вот еще. — Максим встал, одернул жилет. — Зал сегодня битком — ты удачно выбрал день. Сегодня будут биться два Четвертых Круга, и мне многого стоило впихнуть тебя в расписание всего за два дня. Сработало только то, что организаторы еще помнят твой последний бой и, когда я сказал, что ты прорвался и вызываешь Второй Круг, один из местных заправил решил, что это будет отличным разогревом. Так что покажи им, как ты изменился. Да и мне тоже покажи. Хочу на это посмотреть просто до ужаса как.

— Хорошо, — хохотнул я, — увидишь.

Он кивнул и вышел. Я свел руки, размял пальцы. Ядро и Око надо было держать в узде, не позволяя ничему лишнему просочиться, благо, в отличие от Кольца Духа, эти аспекты моего триединого Ядра работали больше вовнутрь. А та примерно половина энергии Ока, что отвечала за стихийную силу, намертво слилась с пламенем Кольца. Даже я сам не смог бы понять по своему огню, что в нем есть примесь звериного Духа.

За стенкой распорядитель уже представлял Горна, а зал отвечал длинной волной рева. Его тут знали, ему хлопали еще до выхода. Потом назвали меня, и волна поднялась еще выше, с присвистом и топотом ног по деревянным ярусам. Максим явно не врал насчет того, что арена была полным-полна.

Ворота поползли вверх. Арена встретила всем сразу: овальными ярусами трибун заполненные до самого верха, голубоватая скорлупа Духа над головой. Под ногами лежал песок, утоптанный до плотности доски. Сегодня яблоку упасть было негде: люди стояли в проходах, едва ли не висели на перекрытиях верхних ярусов. И от этой массы шел ровный жадный гул, который я кожей чувствовал сквозь халат и доспех.

Я вышел на середину и сделал то, по чему, признаться, даже немного соскучился. Но, раз я прорвался, нужно было добавить колорит нового уровня.

Обеими руками вывел меч из-за плеча и поставил вертикально, остановив шар навершия вровень с головой. По всей длине лезвия пробежало алое пламя, потом оно перекинулось на руки, плечи, торс, ноги и голову. За секунду я превратился в живой факел, и пламя взвилось вверх на несколько метров — настолько яркое, что мне пришлось закрыть глаза, находясь в его эпицентре.

Иронично, но после прорыва пламя, раньше бывшее больше вспомогательным, по чистой силе превысило мой Дух Практика.

По идее три ядра должны быть равны по силе и распределение энергий должно было быть примерно как два-два-два. Вот только Око наполовину отвечало за огонь, в результате чего два пламени, слившись, сделали Кольцо в полтора раза более энергоемким, чем Ядро, в результате чего это было скорее два-три-один — Ядро, Кольцо и Око.

То есть я, Практик, неожиданно на полном серьезе «переквалифицировался» в стихийного Мага, использовавшего физическое усиление уже как поддержку. Кто бы знал, что так сложится. Фамилия «Пламенев» стала пророческой. Правда, между мной и тем, кто использовал магию физического усиления, была огромная разница в качестве этого самого усиления.

Тела Магов Кругов были по умолчанию сильнее обычных человеческих — естественное следствие долгих лет существования с Венами Духа, косвенно распространявшими по телу энергию. Без какой-либо магии и использования Духа та же Катя, могла бы с легкостью жать от груди пару сотен килограмм.

И, накладывая поверх этой «базовой» мощи еще и физическое усиление, Маг превращался в машину смерти. Вот только моей «базой» был уровень пикового Тела, за которым стояли пиковые Кости, пиковая Плоть и пиковая Кровь.

Собственно, как и у всех Практиков, и во многом именно поэтому при почти равных емкостях энергии Ядра и Круга, Практики были по умолчанию сильнее Магов в бою. Потому что база Практиков была куда лучше.

Я в этой схеме был каким-то противоестественным гибридом. Мое тело из-за очищения белым пламенем Звездного по умолчанию было сильнее, чем у обычных Практиков, то есть моя база сразу была выше. И на это накладывалось то, что мое Ядро из-за взаимной подпитки с Кольцом и Оком было больше, чем должно было быть, содержало больше Духа и, следовательно, усиливать этим Духом тело тоже можно больше.

При этом Магу, использующему стихийную магию и магию усиления одновременно, нужно было распределять Дух между двумя воздействиями. Так что, повышая физическую силу, он неизбежно терял в силе стихии.

Но это было вообще не про меня. Ядро и Кольцо во мне обладали независимыми друг от друга резервами, и я мог не только использовать пламя и усиление параллельно без каких-либо потерь с любой из сторон, но еще и не беспокоиться о поддержке какого-либо баланса. Мне не нужно было тонко контролировать два вида воздействий: я вполне мог врубить оба на максимум и не испытывать вообще никаких неудобств.

А ведь было еще и Око. Да, можно подумать, что, отдав свою стихийную составляющую Кольцу, оно стало самым бесполезным энергетическим центром из трех.

Ладно, память улучшилась настолько, что я, даже не осознавая того, начал фиксировать вообще все, что происходило вокруг. Пока ехал до Вязьмы из Рятки, большую часть пути глазел в окно, ни о чем особо не думая и просто наслаждаясь весенним ветерком.

Но, когда мы где-то остановились, а я вышел слегка размяться и более осознанно включил голову, вдруг понял, что не только смог бы нарисовать весь маршрут с каждым поворотом и всеми пройденными расстояниями, не только перечислить все проезжавшие навстречу экипажи с немалым количеством деталей, но даже точно сказать, в каких местах на полях, что мы проезжали, я видел людей и в каком количестве.

Понятно, что отчасти это сработало потому, что у меня была совершенно пустая голова и новая информация легла на эту пустоту с максимальной эффективностью. В какой-то напряженной или стрессовой ситуации вряд ли вышло бы хотя бы близко настолько же здорово. Тем не менее в зубрежке материалов для весенних экзаменов это должно мне ой как помочь, что уже было шикарным бонусом.

Вдобавок к памяти и самому аспекту понимания материала, обострились чувства. Не так заметно, правда, видимо потому, что мой организм уже подошел к лимиту своих возможностей в этом плане. Если мышцы можно было накачивать Духом и делать сильнее почти без ограничений, зрение или обоняние все-таки упирались в какие-то естественные барьеры, для преодоления которых мне нужно было буквально перестать быть человеком.

Но ни то, ни другое не было главным свойством Ока. Его основной задачей, на что, собственно, и уходила львиная доля содержавшегося в нем Духа, было обострение моего восприятия энергии. И это, на самом деле, более чем стоило таких трат энергии.

Горн ждал на другом краю арены, и над ним плавил воздух жар. Был он невысокий и очень худой, буквально высушенный, в простой темной одежде, без маски, с короткой бородой и тяжелым взглядом.

На трибуны он не играл, просто стоял и ждал, и воздух вокруг него тек, как над раскаленной печью, отчего очертания его плыли. Драка для него явно была работой, а не развлечением.

Я такое уважал, но это не значило, что собирался поддаваться. Скорее, наоборот.

Судья обвел нас взглядом и дал сигнал к старту. Горн начал первым, без разгона: повел перед собой раскрытой ладонью, и от него по песку пошла низкая широкая волна огня почти во всю ширину арены. Неспешная, будто он не атаковал, а вежливо отодвигал меня к дальней стене.

Жар покатился впереди самого пламени. Другой на моем месте прыгнул бы вбок или поставил защиту. Я шагнул навстречу.

Меч, теперь казавшийся каким-то ненастоящим и слишком легким, пошел снизу вверх, резким и мощным движением. Окутанный плотным языком алого пламени с моей силой внутри, со всем весом Кольца и с тем новым, звериным жаром, что прибавило ему Око.

Он сорвался с лезвия и встретил волну Горна в трех шагах передо мной. Два огня столкнулись с глухим ударом, вспухли кверху общей ревущей стеной, дохнули жаром мне в лицо даже сквозь прорези маски, и песок под ними спекся в темную стеклянную корку. Волну Горна разнесло надвое, и она ушла мимо двумя рукавами по краям арены.

По трибунам прошел гул — уже не тот, что на моем выходе, а с удивлением и недоверием. Горн, однако, не дрогнул. Кинул более плотный и концентрированный сгусток понизу, мне в ноги. Я сбил его мечом.

Следом сразу второй, в грудь, от которого я ушел поворотом плеча, чувствуя, как жар лизнул халат. Третий шел прямо в маску, и его я встретил своим пламенем в воздухе, выбросив вперед свободную левую руку. Он лопнул с сухим хлопком.

Горн опустил руку, прищурился, над бородой заходили желваки. Я почти видел, как он переписывает в своей голове мое досье, вычеркивая строчку, где я был записан показушником.

После чего он сменил темп. Двинулся, причем страшно быстро, даже быстрее Феди с его ветряной магией. Яркая вспышка перед глазами, я моргнул, а его уже нет на прежнем месте.

Зашел справа и вмазал раскрытой ладонью мне под ребра. Я не успел даже меч подставить, лишь сгустил пламя в точке столкновения, чтобы нейтрализовать его жар.

Доспех змея выдержал, тело под ним было тем более цело, но жар все равно прошел сквозь защиту, как кипяток сквозь рубаху, и весь бок обожгло так, что я зашипел и качнулся в сторону. Отскочил, разрывая дистанцию, а он уже снова стоял в десяти шагах и плел новую волну, будто никуда и не ходил.

Горн дрался не так, как те, кого я брал до него. Он не лез в размен и не давил телом, он держал дистанцию и работал огнем, гонял перед собой низкие волны и короткие сгустки, а под их прикрытием подбирался ближе.

Опыт у него был длиннее моего на годы, и эти годы он отыгрывал в каждом движении: знал, когда отступить на полшага, а когда ударить в тот зазор, который я сам на миг открывал. Я отвечал и попадал, алый огонь оставлял на его руках и плечах черные подпалины, но всякий раз, как я подбирался достать всерьез, он утекал на дистанцию и встречал меня новой волной.

Один раз он поднырнул под идущий меч и приложил меня ладонью в предплечье: обмотка затлела, по коже прошел жар. Я загнал боль в дальний угол и пошел дальше. Силы в Ядре лежало столько, что одного хорошего попадания хватило бы переломить его пополам. Все упиралось в это попадание, которого мне не давали.

Я разорвал дистанцию, отступил к краю площадки и на полвдоха перестал махать мечом. Гоняться за противником вслепую смысла не было: в чистой скорости и в чтении боя я ему пока уступал, а он пользовался этим ровно и без спешки, подбирая свой момент.

Вот тогда я впервые в настоящем бою активировал Око на полную, прекрасно зная, что в его свойствах не только память и обостренное зрение.

Мир провалился. Гул трибун превратился в глухой ровный шум. Жар и свет остались, но время вокруг растянулось и загустело. Горна я видел теперь не размазанным пятном, а целиком, до тех подробностей, которых раньше так не хватало.

Видел, как он переносит вес на левую ногу, чуть подгибая колено. Как под кожей в правом плече у него собирается и стягивается Дух за миг до того, как оттуда пойдет огонь. Быстрее мое тело не стало, и в чистой скорости я не догнал бы его и теперь. Зато знал, куда он ударит, на полмгновения раньше него самого, и этого хватило с лихвой.

Горн качнул правым плечом, чтобы хлестнуть огнем справа, а я уже шел туда, не уходя от удара, а входя в него, навстречу, и сбил пламя мечом ровно в тот миг, когда оно сорвалось с его ладони. По дрогнувшим бровям понял, что он удивлен.

Он пошел на сближение, я встретил его на полпути, развернулся корпусом, и обожгло теперь уже его моим огнем, в открытое предплечье. Он отдернул руку, и впервые за бой отступил. Он, а не я.

Теперь я гасил его в зародыше. Он начинал связку, набирал Дух, а я перебивал ее на втором движении, до того как она становилась опасной. Лицо у Горна закаменело, он перестал щуриться и начал бить чаще, чем стоило, и каждый лишний удар открывал его чуть больше. Это была уже его ошибка, не моя. Он привык ломать чужой ритм и держать свой, а теперь ритм ломали ему — раньше, чем он успевал его задать.

Горн явно понял, что в ближнем размене проигрывает, и решил кончить разом. Отступил на середину, на чистый песок, развел руки широко, и над раскрытыми ладонями стал расти тяжелый огненный шар — с низким ровным гулом, втрое больше всего, что он бросал до этого. Это был его главный козырь, и он вкладывал в него все до донышка.

Оком я смотрел не на шар, а на то, что за ним. Весь Дух Горна ушел вперед, в эту атаку, до последней капли стянулся к рукам и груди, а его спина и бока на короткий миг оголились, защита почти исчезла. Вот оно.

Он толкнул шар в меня обеими руками. Я не стал уходить с линии и не стал ставить стену. Вместо этого погнал силу Кольца в лезвие и дальше, за острие, вытянул алое долгим клинком — вдвое, втрое длиннее самой стали — и этим огненным клинком встретил летящий шар.

Алое пламя вошло в него, как нож входит в перезревший плод, и распороло надвое. Две половины огня с ревом прошли по обе стороны от меня, и перегруз полыхнул на куполе синим цветом.

Обе половины разрубленного огня начали расходиться в стороны, и хотя посередине еще оставалась полыхающая часть, силы в ней было уже совсем немного. Я был уверен: Горн решит, что я нападу именно через нее. Но вместо этого я, ускорившись благодаря силе Ядра, сам ушел вбок, обогнул одну из половин его сферы и вышел в трех шагах от него, где он меня не ждал.

Меч уже шел сверху вниз, по широкой диагонали, с полным пламенем по лезвию, и весь вес Ядра я вложил в этот один удар. Горн вскинул руку с остатком огня, попробовал закрыться… Поздно.

Клинок снес его заслон и плашмя обрушился на плечо и грудь. В удар легли сорок килограммов железа, сила Ядра и пламя Кольца. А сверх того все, что я скопил за почти три года и за три страшных дня в Рятке. Его смело с ног.

Не дав ему собраться, перехватил рукоять покороче и впечатал тяжелое навершие ему под дых — без замаха, одним весом подавшегося вперед тела. Воздух вышел из Горна со свистом. Он осел на песок боком и больше не встал.

Синий перегруз на куполе спал, и тот снова ровно засветился голубым. Судья поднял руку в мою сторону.

Дыхание я выровнял не сразу. Плечо в месте ожога саднило, бок ныл там, где он достал меня вначале, и я знал, что к ночи это даст о себе знать. Но за победу над Вторым Кругом цена была дешевой. Меч я поднял над головой и дал Кольцу выплеснуться в последний раз, и огненный шлейф за плечами встал стеной, позволив трибунам приветствовать меня.

В комнате под трибунами я первым делом стянул маску и сел, переводя дух. Максим пришел не сразу. Но когда он вошел, в руке у него был конверт потолще обычного. Протянул его молча и при этом смотрел на меня так, как не смотрел ни разу за все знакомство.

— Завалить Второго в первом же бою на Круге, — сказал он наконец, — такого тут на моей памяти не бывало. Вообще. — Помолчал, пожевал губами. — Ты понимаешь, что теперь будет? Тебя теперь будут хотеть буквально все. Бойцы, чтобы помериться силами, — это само собой. Но не только бойцы.

Я кивнул, слушая вполуха — мысли были еще там, на арене. Стянул маску, бросил на лавку, и парень, который только что был «Пламеневым», снова стал собой, обычным студентом, и хотелось ему ровно одного: добраться до единственного человека, который поймет по-настоящему, чтобы рассказать, что случилось. Что Око сработало в бою. Что Кольцо держит уровень. Что я видел Второй Круг насквозь.

Так что к Симонову поехал прямо с арены, не заходя домой, и понял, что сделал не совсем грамотно, уже в экипаже. При мне еще был меч, замотанный в дерюгу, под рубахой саднил обожженный бок, а от рук несло гарью так, что возница пару раз обернулся.

Надо было сперва добраться до Академии, переодеться, отлежаться и по-хорошему только через день, на свежую голову, ехать. Но в груди стучало то, что не отлеживается, и я знал на всем свете только одного человека, которому это можно вывалить целиком, без вранья, масок и без «особого телосложения». Поэтому я ехал, не мог иначе.

Постучал условным стуком, и за дверью сразу зашуршало, скрипнула задвижка глазка. Он всегда смотрел в глазок, перед тем как открыть, даже зная, кто пришел. Полсотни лет привычки не стираются за год с небольшим покоя.

Дверь открылась. Симонов стоял в проеме в домашней рубахе навыпуск, и в первый миг я увидел не наставника, отдавшего мне часть себя, а просто старика, ставшего будто бы меньше ростом.

После Рятки он так и не набрал обратно ни вес, ни прежнюю стать. Лицо осталось тем же, с высокими скулами и складками от носа к углам рта, но в нем поселилась усталость, которой раньше не было.

— От тебя несет горелым, — сказал он вместо приветствия. — Заходи, пока соседи не вышли нюхать, кто тут палеными тряпками воняет.

Он поставил на огонь чайник, сел напротив, сложил на столе свои огромные старческие руки с узловатыми пальцами и стал ждать. Ждать он умел лучше всех, кого я знал, и так, что молчание не давило, а само звало говорить.

— Я дрался против Второго Круга, — сказал я. — И завалил.

Он чуть качнул головой, мол, продолжай.

— Кольцо держало весь бой, — заговорил я, и слова сами шли, обгоняя друг друга. — Я раскрыл его на полную, по-настоящему, и оно не просело и не сорвалось, не потеряло стабильность. Это полноценная имитация Круга. А бой… Это было шикарно! Пламя против пламени: он гнал на меня волны, а я перекрывал их своими и держал, и не уступал. В середине он добавил скорости и стал меня обходить, и я перестал успевать за ним глазом. И тогда на полную активировал Око. Я уже испытывал нечто подобное в последнем бою перед Ряткой, когда Дух Зверя прорвался на уровень пика, но сейчас это было намного отчетливее и заметнее. Мое время буквально растянулось!

Я, кажется, даже слегка дрожал от возбуждения.

— И что ты увидел? — сказал он негромко.

— Все! Как он переносит вес. Как у него Дух стягивается в плечо за миг до того, как оттуда пойдет огонь. Я видел его насквозь, понимаете? Не угадывал, как раньше, а видел саму подготовку удара еще до удара! После этого бой перевернулся полностью.

Чайник зашумел. Симонов снял его, разлил кипяток по двум щербатым кружкам, бросил в каждую щепоть сушеной травы из мешочка и пододвинул мне одну. Пар поднимался ровным столбиком, чай пах горьковато.

— Три центра сработали вместе так, как должен был один… — сказал он задумчиво. — Вернее, так, как один бы не смог.

— Вместе, — кивнул я, отпивая кипяток.

Старик тоже отпил из кружки, обхватив ее ладонями, и надолго замолчал. Я знал это его молчание и не торопил. Симонов просто думал.

— Победа меня не удивляет, — сказал он наконец. — С тем, что у тебя внутри, ты и Третий со временем сможешь перебороть, если не наглупишь. Меня радует другое. Во-первых, что ты сумел сформировать Кольцо Духа, которое теперь будет тебе новой маскировкой вместо искры. А во-вторых, сразившись впервые после достижения Ядра, ты не растерялся и в итоге применил все, что приобрел, хотя, говоря откровенно, в том, что набралось у тебя внутри, еще поди разберись. — Он посмотрел на меня поверх кружки, и на дне его глубоких глаз что-то потеплело. — Я говорил тебе в Рятке, что у тебя великое будущее. Сегодня ты сам себе это доказал.

— Дальше — Столп? — спросил я, немного помолчав.

— Ты чего это удумал? — прищурился, глядя на меня, Симонов. — Мы ведь обсуждали, что…

— Что после достижения Ядра я дождусь, когда Дух в теле сольется с ним полностью, и только потом буду задумываться о дальнейшем развитии, — подхватил я его тон. — Я помню, не переживайте, и теперь, когда турнир гарантирован, смогу действительно успокоиться. Тем более что после такого резкого скачка силы мне будет чем занять себя и без прямой практики. Но просто порассуждать ведь никто не запрещает?

— Никто, — кивнул он, все еще наблюдая за мной с некоторой подозрительностью.

— Так что Столп? Вы раньше мне особо не рассказывали, говорили, чтобы я сначала Ядра достиг. Ну вот, я достиг.

— Ладно, твоя правда. — Он помолчал, потом чисто по-стариковски пошамкал губами. — О том, что такое Столп, я тебе рассказывал в целом. Другое дело — то, как будет формироваться твой Столп и чем он будет отличаться от обычного. По идее Столп прорастает из Ядра, но у тебя Ядер три. Прикинув в уме все данные, я думаю, что есть два возможных варианта развития событий. Первый, на мой взгляд, более вероятный, что каждое твое Ядро сформирует свой Столп, которые как бы наложатся друг на друга. По моему опыту это логичнее, но я не могу учесть то, о чем ты говорил. Например, касательно твоего Кольца, что оно, по твоему впечатлению, частично приняло круглую форму само, потому что стремилось к магическому Кругу. То есть в твоих энергиях есть следы чужих путей, и это может повлиять на формирование Столпа непредсказуемым образом. Ну и в любом случае я могу ошибаться, так как о тройных Ядрах в принципе никогда не слышал.

— Так что за второй вариант?

— Что Столп будет один, и его породит только твое полноценное Ядро Практика, а Кольцо и Око либо не изменятся в принципе, так как у Магов и Зверей нет каких-то кардинальных отличий на этом этапе, либо изменятся совершенно непредсказуемым для меня образом. Кстати, для тебя был бы выгоднее именно этот вариант, потому что тебе все еще надо будет имитировать Круги. Если ты прорвешься выше, а Кольцо все еще будет одно, у всех закономерно возникнут вопросы.

— Не уверен, что смогу это контролировать, — хмыкнул я.

— Я тоже не уверен, — вздохнул Симонов. — Но если сможешь, то лучше воспользоваться шансом. Впрочем, кому я это говорю вообще? Тому, кто на одних инстинктах и туманных предположениях сумел с нуля создать имитацию Круга, использовав полумифические вспомогательные Чары? Даже смешно.

— Вспомогательные… Чары?

Симонов дернулся.

— А! Я ведь тебе об этом еще не рассказал. Старая голова, дырявая. — Он пару раз стукнул себя костяшками по черепу. — Да. После твоего рассказа про, как ты их назвал, фокусные точки, я долго пытался понять, что это мне напоминает. И вспомнил: когда-то давным-давно, еще когда мой учитель был жив, в одной из его книг я прочел о том, что Чар на самом деле не семь, а больше. Сколько именно, автор сам не знал, но написал, что ему известно как минимум еще о трех: Чаре Родника, находящейся на самой макушке, а также о парных чарах, связанных с Чарой Ярло, находящихся в груди — Ладе и Леле. Эти Чары вспомогательные, не дают такого же значительного прироста сил, как основные, открываются только после всех остальных и их открытие — то еще испытание. Но чем прочнее основа перед прорывом на уровень Зерна Падмы, тем лучше — это непреложная истина. Насколько понимаю, ты эти Чары не открыл, а просто использовал их, чтобы зафиксировать Кольцо на одном месте. Но, раз ты их уже нашел, в будущем тебе, вероятно, будет намного проще с их открытием.

Я задумчиво отхлебнул чаю.

— А вы не знаете, сколько Чар открывали Практики из Ясеневых?

— Нет, — покачал он головой. — Твой род — это уровень, до которого что мне, что моему учителю было, как до звезд. Ну, может быть, немного ближе. Кто знает, какие тайны пути Практики они хранили.

— Я очень хочу разгадать их все, — протянул я, думая о письме Федора Семеновича.

— Это будет очень непросто, Саша, — сказал Симонов, и на секунду я подумал, что дальше будет: «Лучше не лезь в это». Но вместо этого он, помолчав, произнес: — Но я уверен, что у тебя это однажды получится.

Ладони грелись о горячую кружку, обожженная кожа ныла и саднила, а мне было так хорошо, как давно не бывало. Внутри разливалось ровное тепло, и шло оно не от чая.

Вот ради таких минут, думал я, и стоило затевать все остальное, всю эту двойную жизнь с масками и враньем. Сидеть в облезлой комнатушке напротив старика, который понял меня с полуслова.

Мы просидели до темноты. Он расспрашивал про экзамены, про команду, про то, как буду добираться до столицы, и я отвечал. Это была обычная человеческая болтовня, какая у меня почти ни с кем не выходила. С Пудовым выходила про дела, с командой — про учебу, а вот так, ни о чем и обо всем сразу, только с ним.

Уходя, я обнял его на прощание, осторожно, будто стараясь не навредить, хотя понимал, что он все еще куда сильнее меня, и пошел. В одном окне через дорогу горел свет, в другом не горел, и мне даже в голову не пришло, что свет в чужих окнах бывает зажжен не просто так. Я был полон собой и своей победой до краев, и эта полнота заняла все место, которое обычно занимала осторожность.

И это было ошибкой.

Пудов пришел под вечер и не в духе. Я понял это по лицу раньше, чем он раскрыл рот.

— Со стариком беда, — сказал он с порога, даже не поздоровавшись толком. — Не с ним самим — с ним пока ничего, тьфу-тьфу. Вокруг него беда.

Внутри все опустилось еще раньше, чем он договорил.

— Садись и по порядку, — сказал я и сам сел напротив.

Гриша сел на самый край табурета, держа руки на коленях и без обычной своей вальяжности.

— Я был у него нынче, носил продукты, как всегда. Он мне и сказал, чтоб я тебя предупредил. — Пудов потер нос костяшкой. — За домом смотрят. Двое посменно торчат у соседнего подъезда, курят, в карты режутся для виду, а сами глядят на дверь. И еще один по двору ходил, у дворника выспрашивал про жильцов: кто да откуда, давно ли живет тот дед с четвертого этажа. Соседку поймал на лестнице — выпытывал, не знает ли, кто к старику ходит, молодой такой, часто ли бывает. — Он поднял на меня глаза, и хитринки в них не было. — Старик их вычислил на второй день, он же пуганый насквозь. Говорит, что скрыться не может, так как из-за каких-то ваших дел он временно не может использовать силу.

Молодой такой. Часто ли бывает… Такой «молодой» был на всем свете один, и этот один два дня назад приехал к нему прямо с арены, провонявший гарью и распираемый победой над Горном.

— Когда они появились? — спросил, хотя ответ уже знал и просто хотел, чтобы меня дорезали до конца.

— Старик говорит, нарисовались аккурат после твоего последнего прихода. Раньше их не было, он бы заметил, — развел руками Гриша.

Это я привел их к нему, своими ногами. Симонов прятал свой Дух от всей Империи, менял города, жил в нищете, лишь бы его не нашли, а я за один счастливый вечер показал к его двери прямую тропу.

— Хочешь, ребята приглядят, что там за гости?

— Нет, — покачал я головой. — Это им пока не по плечу. Мало ли что там за персонажи. Я разберусь. Если что, позову.

Гриша помолчал, потом кивнул. Он привязался к деду за этот год с лишним, таскал ему продукты, сидел вечерами, и сейчас в нем говорило не только деловое.

— Ты только не тяни, — сказал он, поднимаясь. — И не мудри.

Я остался один. Бок в месте ожога снова заныл, но, получается, что куда больше расплачивался за тот бой теперь не я, а старик, которому смотрят в окна.

Впрочем, слишком долго казнить себя смысла не было. Надо решать проблему, и первым делом понять, кто за этим стоит, насколько всерьез и с какой стороны. А узнать такое тихо, не подняв волны, мог Виктор: у Орлов было через кого спросить.

К нему я пошел в тот же день. Удачно совпало, что именно сегодня была запланирована наша вечерняя тренировка, которые мы возобновили после возвращения с весенней практики.

Зал был пустой и гулкий. Виктор стоял у дальней стены и разбирал свои духовые пистолеты, протирал тряпицей гравированные каналы. Я подошел и как-то сразу выдохнул. От его присутствия всегда делалось спокойнее, и за год я так и не понял, как у него это выходит.

— Привет, — сказал я.

— Привет. — Он не поднял глаз от пистолета. — Случилось что?

— Случилось. — Я сел на скамью у стены. — Дело такое, что прошу выслушать и лишнего не спрашивать.

— Это я умею.

Я рассказал ему ровно столько, сколько было можно. Что весь второй курс дерусь на подпольной арене под чужим именем, ради денег. Что после одного удачного боя мной кто-то заинтересовался, проследил, вышел на моего пожилого знакомого, и теперь за его домом смотрят.

Про самого старика сказал только, что это специалист по особым телосложениям. Про Практику, разумеется, ни слова. Виктор слушал, не переставая протирать пистолет, и не задал ни одного лишнего вопроса.

— Что ты хочешь, чтобы я узнал? — спросил, когда я закончил.

— Кто это и насколько все всерьез. Государство, какой-нибудь род или кто помельче.

Он кивнул, убрал пистолеты в чехол, защелкнул.

— Дай день. У Орлов есть через кого спросить тихо, не поднимая волны. Если за этим стоят казенные, я пойму по тому, как идут запросы, кто их подает и куда. Казенные оставляют один след, частники совсем другой — их никак не спутаешь. Завтра скажу.

Назавтра он нашел меня сам после занятий и без слов отвел к глухой нише под лестницей, где нас никто не мог слышать.

— Не государство, — сказал тихо. — И не Железные — я и это проверил, примерно зная твою историю с Георгием. Казенного интереса к твоему имени нет нигде: ни одного официального запроса, ничего, что шло бы от власти. Это частное. Целиком.

Я выдохнул. Стало чуть легче, но только чуть, потому что частное не значило безопасное.

— Частное — это какое?

— Денежное. — Виктор прислонился плечом к стене, сложил руки. — На арене крутятся не одни зрители. Есть публика посерьезнее, у которой водятся средства. Такие высматривают перспективных бойцов и уводят их с открытого песка к себе, в частные руки: на закрытые бои, под чужой кошелек, в полную свою власть. Кто-то из этой породы положил глаз на тебя после того, как ты в первом же бою на Круге уложил матерого Второго. Такого там еще не бывало. Через мои каналы вышло, что интерес идет не от самой арены, а как раз от этих, со стороны.

И тут я вспомнил слова Максима. О том, что на трибунах сидел один и тот же человек, поодаль от всех, и что-то писал в тетрадь.

— Кажется, я знаю, кто это может быть, — сказал я. — Был там один, мой представитель его срисовал в какой-то момент.

— Может, он, а может, и нет, наверняка не скажу и врать не стану. — Виктор помолчал. — Но картина складывается такая. Они стали копать: кто ты, откуда берешься перед боями, куда исчезаешь после. До настоящего имени пока не добрались, иначе и разговор у нас был бы другой, и пришли бы уже не к старику. Зато нашли твоего деда и теперь сторожат его — ждут, что ты придешь снова.

Чем это грозило, я представлял и без него. Бои на арене законом не запрещены, так что ни тюрьма, ни что похуже мне за них не светили. Но студент Императорской Академии, тайком дерущийся под маской за деньги — это готовый скандал и, скорее всего, отчисление, а с ним и конец всему, ради чего я сюда лез. И главное, если бы все вскрылось, я бы потянул за собой того же Симонова.

— Спасибо, Вить, — искренне поблагодарил.

— Не за что пока.

Он ушел переодеваться, а я остался под лестницей. До отъезда в столицу оставалось всего ничего, и каждый день забит под завязку. Надо было сдать выпускные экзамены и собраться в дорогу через половину планеты, не считая сотни мелких дел.

И в эти же дни нужно было вытащить старика из-под наблюдения, не показавшись при этом самому, и спрятать так, чтобы никто до него не дотянулся. Нужны были люди. Конкретно: шестеро людей, которым придется рассказать почти всю правду, как и Виктору.

Граница, через которую нельзя было переступить даже ради них, проходила по одному слову. Практика.

Про арену я мог рассказать. Про маску и деньги тоже, про бои на Круге. Про старика мог, если не называть, кто он на самом деле. А про Практику нельзя было, и тут хоть режь. Оставалось лишь надеяться, что они не станут задавать лишних вопросов.

Собрал я их на следующий день, у себя в комнатах. Пришли пятеро. Наташа села на стул прямо, не касаясь спинки, сложила руки на коленях, и по одной ей уже видно было, что все понимали: разговор пойдет серьезный. Яков привалился к косяку, скрестив руки, а Артем по привычке забрался на подоконник и болтал ногой.

Виктор встал у стены чуть в стороне и молчал, потому что большую часть уже знал, как и Ян. Кати не было — она ушла в прорыв и заперлась у себя. Ходить вокруг да около я не стал, сказав:

— Мне нужна ваша помощь. И прежде чем просить, я должен кое-что вам рассказать.

Артем перестал болтать ногой. Наташа смотрела не мигая, и по лицу ее ничего нельзя было прочесть.

— Я дерусь на арене, — признался. — На Николаевской, под именем «Пламенев». Уже почти год. За деньги, на все, что мне было нужно, чтобы расти, и за что нечем платить парню без рода и без гроша.

Никто не ахнул. Яков только хмыкнул себе под нос — негромко, но в этом хмыке было что-то вроде «ну наконец сказал вслух». Он близко знал меня дольше всех и удивлялся мне реже всех. Артем приподнял брови и качнул головой, словно прикидывал, как теперь на меня смотреть. Ян не шевельнулся, сидел как сидел.

Глаза я от него отвел, чтобы не выдать нас обоих. Не хотел выдавать его тайну «за компанию», если он не собирался.

— Дальше, — сказала Наташа ровно, без нажима.

— Несколько дней назад я дрался против Второго Круга и победил. — Расписывать как, я не стал, это было лишнее. — Кто-то с арены захотел меня перекупить и стал копать, кто я, откуда берусь и куда исчезаю. И докопал до одного человека. До старика, к которому я поехал сразу после боя, не глядя по сторонам.

— Что за старик? — спросил Яков.

— Ученый, в годах, по особым телосложениям. — Я говорил не торопясь. — У меня особое телосложение, как вы знаете, только оно не помогало, а мешало расти, чуть не сломав мне путь. Мучился я с ним долго, пока случайно не вышел на старика. Он один разобрался, в чем моя сложность, и научил, как ее обойти. Без него я бы на Круг не прорвался. Многим ему обязан.

Это была правда. Каждое слово — правда, просто из нее было вынуто главное, без чего она складывалась в безобидную картинку. Парень с трудным телом, добрый старик-теоретик, благодарность ученика учителю.

Про то, что старик на самом деле Практик третьей Чары, в этой картинке не было ни намека. И проверить ее было нельзя, Дар Симонова прятал его Дух так глубоко, что и Маг Пятого Круга прошел однажды мимо.

— И теперь за ним следят, — закончил я, — из-за меня. Я привел их к самой его двери, по глупости, не проверив, не тянется ли за мной хвост. А через месяц мы все уезжаем на лето в столицу, на турнир. Оставить его под наблюдением я не могу — это все равно что бросить. Старика надо вывезти и спрятать раньше, чем мы уедем. Показаться у него тоже не могу, они тут же переключатся с него на меня, и, чем черт не шутит, вызовут еще несколько Кругов для поимки. Кто их разберет. А провернуть надо быстро, пока те, с арены, не потеряли терпение и не пришли к нему сами. Вот за этим вы мне и нужны.

Я замолчал. Сказал все, что собирался, и теперь стоял посреди комнаты и ждал, и это было хуже, чем выходить на песок против Второго Круга. Там я хоть знал правила и знал, что от меня зависит. Тут уже не зависело ничего, потому что решали они.

Первым заговорил Артем, и не о том, чего я опасался.

— Погоди-погоди… — Он сполз с подоконника. — Ты целый год дерешься на арене даже против Кругов, и нам ни словечка? Я тут сижу, понимаешь, переживаю, доберу ли зачет по теории Духа к сессии, а ты в это время… — Он махнул рукой, не находя слов. — Ну ты даешь, Сашка.

— Артем, — сказала Наташа не повышая голоса, и он осекся на полуслове.

Она повернулась ко мне. Лицо ее не дрогнуло, но ни обиды, ни осуждения на нем не было — она уже думала о деле.

— Где сейчас старик, и сколько у нас дней? — сказала она.

И все. Ни «почему ты молчал», ни «как ты мог нам не доверять», ни единого вопроса из тех, что она имела полное право задать. Она перешагнула через обиду сразу. Что-то у меня внутри отпустило, разжалось, как разжимается кулак.

— На Заречной стороне, в Голубином переулке, пятый дом, четвертый этаж, — сказал я. — Сколько у нас дней, не знаю. Может, неделя, может, меньше, тут как повезет.

— Я помогу, без вопросов, — сказал Ян.

Это были первые его слова за весь разговор.

— Я в деле, чего тут думать, — буркнул Артем уже без обиды, отмахнувшись от нее, как от мухи. — Раз вы тут собрались тайком вывозить кого-то из-под слежки, одних я вас на такое не пущу. Без меня пропадете.

Яков молча кивнул и отлепился от косяка. Виктор у стены тоже чуть качнул головой: мол, я и так с вами, и ждал, когда дойдет до дела.

— Куда ты думал его деть? — спросила Наташа.

— В Рятку, — сказал я, не задумываясь. — Мы с ним ездили туда весной, пока я прорывался. Ему там понравилось, воздух горный и людей мало. И далеко — из Вязьмы туда не дотянутся.

— У меня там с прошлого года кое-кто остался из знакомых, — сказал Яков. — Помогут, лишних вопросов задавать не станут.

— Жилье беру на себя, — сказала Наташа. — Оформлю на чужое имя, сделаю прикрытие, чтобы старика поселили тихо и никто не дознался, ни кто он, ни откуда. — Она повернулась к троим. — Сам переезд на вас, Ян, Яков, Артем. Надо вывести старика так, чтобы те, кто следит, либо его не заметили, либо не сумели вас преследовать.

— Сделаем, — сказал Яков, и видно было, что уже прикидывает. — Подгоним три экипажа. Два шумных, при фонарях, один за другим, оба нарочно на виду, и еще один тихий, без огней, со двора в темноте, в другую сторону. Если эти наблюдатели что-то и заподозрят, то погонятся за последним, а мы твоего старика посадим как раз во второй.

— Я присмотрю за ним с дистанции, — сказал Ян негромко. — Если у дома будет слишком много народу и их хватит на все три, я их перехвачу.

— А я возьмусь остудить тех, кто за этим стоит, — сказал Виктор тихо. — Пущу слух, что тобой интересуется кто-то посерьезнее. Не назову, кто именно, пусть сами додумают — додуманное всегда страшнее названного. Тот, кто копает под старика, гонится за выгодой, а не за войной. Решит, что наступил на ногу кому-то большому, отойдет сам. В один день это их не разгонит, но осторожнее станут, а нам того и надо.

Я слушал, как они спокойно, по-деловому раскладывают мою беду по полкам, как обычную задачу, которую надо решить, и не мог не улыбаться. Сам того не заметив, я нашел в этом большом городе отличных друзей.

Когда расходились, Виктор придержал меня у двери и сказал так, чтобы не слышали остальные, что слух пустит через свои связи в Орлах, и к утру разговор пойдет по нужным ушам.

Я кивнул.

Переезд провели через два дня, ночью.

Сам я в нем не участвовал, и так было правильно. Стоило мне появиться у стариковой двери, и те, кто следил, разом накинулись бы на меня — возможно, образно, а возможно, и буквально, — и всей конспирации пришел бы конец.

Можно было бы, конечно, появиться, натянув на лицо маску вроде той, в которой я спасал Вику. Собственно, я так и сделал, потому что сидеть у себя в комнате, считая минуты, просто не мог, но вмешаться собирался только в крайнем случае, если без этого будет не обойтись.

Забрался на крышу дома через двор от старикового и лег за печной трубой, в тени, уже в тренировочной форме и той самой маске из наволочки. Око развернулось во мне, обостряя и так прекрасное благодаря Дару зрение и усиливая слух: очертания проступили резче, я стал слышать дальше.

Двор лежал передо мной как на ладони. Чужих я насчитал четверых, расставленных порознь: один в подворотне, двое по разным углам, еще один на балконе того дома, где я дежурил. И каждый делал вид, что коротает ночь без дела, а сам не сводил глаз с темных окон на четвертом этаже. Я лежал и ждал вместе с ними.

Первым с парадной стороны выкатился шумный открытый экипаж, с зажженным фонарем, и пошел нарочито медленно, у всех на виду. Замер у крыльца, и через пару минут в него действительно заскочил кто-то сгорбленный, в пальто, несмотря на май, и в надвинутой шапке. В дрожащем свете его и впрямь можно было принять за старика.

Один из караульщиков поднялся и двинулся следом, держась на расстоянии. Спустя малое время появился еще один экипаж, такой же яркий и громкий, а параллельно с ним к задней части дома подкатил тот самый темный, замер на секунду, а потом рванул в ночь.

За последним тут же устремились еще двое, однако тот, кто стоял на балконе подо мной и курил, подумав, остался на месте, продолжая следить и докуривать свою папиросу. Ян даже не понадобился. К счастью, это все-таки были не военные и не какие-нибудь спецслужбы.

Простился я с Симоновым уже за городом, той же ночью. Мы с ребятами сговорились заранее, что, если все сработает, я подъеду в условленное место через пару часов. Заодно проверю, нет ли за нами необнаруженной слежки.

Экипаж, тот самый, что светился всеми огнями, а теперь выглядел совершенно обычно, стоял на обочине, съехав под придорожные ракиты. Симонов выбрался наружу, разминая спину. Когда я подошел, он опустился на поваленный ствол у дороги, и я сел рядом.

— Виноват я, — сказал я, едва сел. — Это я привел их к вам. Не примчись я тогда с арены, не проверившись по дороге…

— Сиди, не казнись, — сказал он. — Виноват — верно, не стану утешать. Привел их ты. Но не привел бы сейчас, привел бы позже, не ты, так само бы вышло. Боец на Первом Круге, что кладет матерого Второго, виден издалека, как костер в поле. Кто-нибудь да начал бы копать. Ты только поторопил, не больше. — Он помолчал, глядя на свои руки. — А что прибежал поделиться победой — это по-человечески, это хорошо, не теряй этого, не становись, как я, затворником и параноиком. Просто запомни накрепко на всю свою долгую жизнь: чем сильнее становишься, тем пристальнее смотрят на тебя чужие глаза. Сила без осторожности однажды тебя погубит, и не на арене, где есть судья и правила, а где-нибудь в темном переулке, без всяких правил.

Урок был горький, как все реально важные уроки, и я только кивнул, приняв его молча.

— В Рятку, значит, — проговорил он, не спрашивая, а привыкая к мысли вслух. — Только недавно оттуда уехали. Мог бы и не уезжать никуда, получается.

— Да, но теперь у вас будет свой дом, а не комната в гостинице.

— Серьезно? — Он явно был удивлен. — Это славно. Огородик разобью. Мне Рятка понравилась. Тихий город, воздух горный, людей мало и суеты мало. Может, оно и к лучшему для старых костей. Отдохну.

В голосе его не было ни жалобы, ни упрека мне. Старик, проживший десятилетия в бегах, давно отвык привязываться к стенам и городам, и сняться с места ему было, что другому переодеть рубаху. Но мы оба знали, что весной он ехал в Рятку рядом со мной, а теперь едет один, без меня, и эту разницу мы оба чувствовали, хоть ни один не назвал ее вслух.

— Я вернусь к осени, найду вас в Рятке. Это не навсегда, слышите?

— Конечно, — сказал он, и по голосу нельзя было понять, верит он сам или просто отвечает мне, как отвечают мальчишке, чтобы не горевал.

Посидели мы молча еще немного. Говорить было не о чем, и любые слова сейчас только испортили бы это молчание. Под конец он тяжело поднялся, шагнул ко мне и положил на плечо руку, подержал так секунд десять, убрал и сказал:

— Ступай, поздно уже, а тебе еще назад добираться. И не вздумай из-за меня голову повесить! Обиду затаю и не прощу.

Вопрос был не решен до конца, я это понимал. Но старик был теперь далеко, в безопасности — на самом деле, не только от непонятных дельцов с арены, но и от правительственных агентов. Пока этого хватало.

А команда после той ночи стала другой. Вместе мы были и раньше. Но просто общие интересы и цели — это одно, и совсем другое, когда приходишь к своим за помощью, выкладываешь то, что прятал, а тебе помогают и не лезут с расспросами. Так не делают с попутчиками. Так делают только с теми, кого выбрали.

И это было видно в мелочах, не в словах. Яков при следующей встрече хлопнул меня по плечу чуть иначе. Артем перестал дуться, что я ему год ничего не рассказывал, и взамен принялся с горящими глазами выпытывать подробности всех до единого боев.

Наташа и вовсе не сказала ни слова, но когда мы расходились, задержала на мне взгляд на секунду дольше, чем было нужно. И в этой лишней секунде уместилось то, чего она никогда не произнесла бы вслух.

Гриша поймал меня во дворе общежития под вечер, заступил дорогу и сразу прищурился, оглядев своим цепким взглядом барышника.

— Дело есть, — сказал он негромко и кивнул куда-то в сторону, подальше от чужих окон.

— Вижу, что есть. Говори.

Он достал из внутреннего кармана письмо, повертел, но читать вслух не стал. Пересказал своими словами, как делал всегда, отжав воду и оставив одну суть.

Игорь писал из Мильска. Давал знать своему человеку, как оно у них там оборачивается, чтобы я был в курсе.

А оборачивалось крупно. Борьба за то, кому из сыновей стать наследником рода Топтыгиных, вошла в полную силу. И Игорь — младший, тот самый, что два года назад снял с меня розыск и взял безвестного мальчишку в свою большую игру, — неожиданно для многих вышел в фавориты против старшего брата.

Вышел в каком-то смысле моими руками. Благодаря мне и тому, что мы уничтожили Лисий Хвост и Обжорный Крюк, а на полученные деньги Червин закупил кучу эликсиров, Червонная Рука за эти два года стала сильнейшей бандой Мильска. И они активно поддерживали Игоря, который когда-то помог Червину.

К тому же я достал для Игоря те духовные травы, которыми он и взял верх в их внутреннем родовом состязании, выгадав против брата целый год форы. А год в такой грызне дорогого стоит.

И докучи я сам, никому не ведомый когда-то парень, оказался вдруг вторым по практике в уездной академии. В больших раскладах это тоже что-то да весило: за такими, как я, чужой глаз видит будущую силу, а кто эту силу вырастил, на того от нее и тень падает.

Сама эта политика была от меня далека и трогала мало: чужие престолы меня не грели. Трогало другое. То, что стояло за сухими именами в Гришином пересказе. За ними стояли Иван Петрович и вся Червонная Рука — те самые люди, что приняли когда-то мальчишку, а отпустили в Вязьму полноценного второго номера в банде.

Я попробовал представить себе нынешний Мильск и понял, что не могу. Уже почти два года минуло с того дня, как я уезжал из Мильска на экзамены, и за это время там наверняка переменилось многое. Кто-то из прежних поднялся выше, а кого-то, может статься, уже и нет в живых.

Вся расстановка в банде давно легла по-новому, и город этот жил себе дальше без меня, сообщая о себе одними чужими письмами. Как-то это было… Грустно? Я коротко кивнул Грише, велел передать Игорю, что услышал, и мы разошлись каждый по своим делам.

А несколько дней спустя между двумя лекциями меня поймала в коридоре Фая. Налетела сбоку, румяная, запыхавшаяся от бега, дернула за рукав.

— Саш, мы с Ярославом женимся!

Я немножко опешил уже на этом моменте, но Фая продолжила:

— На этой неделе, в пятницу! Ярослава после учебы сразу домой отзывают, в Мильск, по семейным делам. Ждать каникул не можем, и нам разрешили расписаться, еще пока идет учеба. — И добавила тише, без напора: — Ты заглянул бы, а? Будто мимо шел. Мне будет приятно.

Звала негромко, будто украдкой, и я хорошо понимал почему: позови она меня в открытую, гостем, пришлось бы объяснять, кто я ей такой и откуда взялся. А в эти объяснения лучше было не лезть ни ей, ни тем более мне. Сказал, что загляну, если выйдет, и она просияла так, будто я ей пообещал невесть что.

В пятницу, ближе к вечеру, я пришел в парк за южным корпусом. Место это знал плохо, бывал тут от силы раз или два за весь год. Свадьбу справляли скромную, без всякого размаха: Академия таких трат не покрывала, а у Ярослава за спиной была лишь боковая ветка Топтыгиных, не говоря уже про Фаю, и денег на пышное торжество ни у кого не водилось.

Зато к концу мая парк стоял в ранней летней зелени, молодая листва просвечивалась солнцем насквозь, и теплый предвечерний свет ложился ровными пятнами на траву и на десяток гостей, разбившихся на две негустые кучки — его да ее.

Встал я поодаль, у боковой дорожки под старой раскидистой липой, чтобы все видеть, но самому в глаза не бросаться. Гостем я тут был лишним, чужим для каждого, кроме одной невесты.

С Фаиной стороны родных не было вовсе, только подруги. Тетя Катя с дядей Севой банально не потянули бы билеты, тем более в две стороны, да и так было даже лучше. Они все еще считали меня мертвым и, приедь они каким чудом, вполне могли случайно наткнуться на покойника, которого два с половиной года назад схоронили без тела.

При этом едва я обвел глазами поляну, как тут же выхватил в стороне ото всех Дмитрия Топтыгина. Большого удивления во мне не поднялось. Отца жениха на свадьбе всегда ждешь, плюс он был Кругом и, наверное, мог позволить себе билет. Ну и раз Ярослава отзывали в род, было логично, что за ним приедет отец.

Его присутствие было не слишком мне приятно, но я не собирался как-то акцентировать на этом внимание, переведя взгляд на молодоженов.

Фая стояла рядом с Ярославом в простом светлом платье, без дорогих кружев и шитья, и лицо у нее было такое, какого я сроду не видел и не чаял увидеть. Я ведь помнил, как на том деревенском празднике, что справляли в честь ее же Духовных Вен — редкой удачи на всю округу, она стояла посреди общего веселья бледная и подавленная, глядела в стол и не поднимала глаз, будто ее не чествовали, а вели на казнь.

Сейчас от той девочки не осталось и следа. Она вся светилась изнутри и не могла устоять на месте от счастья, поминутно оглядывалась на Ярослава. Коротко, украдкой, будто все проверяла, не приснилось ли ей это и не отнимут ли.

Я не мог не заметить, что Ярослав находился на пиковом Сердце, а это для парня из мелкой боковой ветки, без больших денег и сильных учителей за спиной было далеко не пустяком. Фая, кстати, тоже поднялась до пика, хотя и было заметно, что прорыв произошел совсем недавно, но ей помогало ее особое телосложение, а Ярослав таким похвастаться не мог. Но руку Фае подал бережно, придержал в своей, и по одному тому, как он это сделал, видно было без всяких слов, что берет ее не из расчета и не из выгоды.

Ярослав надел Фае на палец простое тонкое колечко, а ее губы задрожали и скривились, и она часто-часто заморгала, чтобы не расплакаться при всех. В этот самый миг я перевел взгляд на Дмитрия и застал на его лице короткую, скупую улыбку, которой он, верно, и сам за собой не заметил, глядя на сына с невесткой. И она тут же спряталась, едва он почуял ее за собой.

Я тоже улыбнулся. Девчонка, что когда-то дралась со мной всерьез, в кровь, защищая честь старшего брата, и которую я тогда с трудом одолел и прижал к земле, выходила теперь замуж по любви, и у нее все было хорошо. По-настоящему хорошо, лучше некуда. И к этому ее хорошему я, как ни поверни, тоже руку приложил, хоть она об этом не знала и знать не могла.

Когда основная часть церемонии была окончена и начались просто поздравления, я посмотрел на Дмитрия внимательнее. Лицо у него было напряженное и тяжелое, совсем не свадебное: лицо человека, у которого в голове сидело что-то поважнее колец и здравиц. И по рассказу Пудова о письме Игоря я мог прекрасно понять, что его волновало.

Внутри при этом все слегка сжималось при взгляде на него. Наша с ним история в Мильске вышла из рук вон скверной. Это ведь он месяца за два, не дольше, размотал то самое дело по мою душу, вышел на мой след через Аню, и из-за него мне пришлось белым пламенем выжечь из нее все следы Духа, что она набрала, а после самому уходить из города глухой ночью: тайком, через стену.

Если бы не роман Фаи и Ярослава, что я ни капли не контролировал, Дмитрий уже тогда, скорее всего, доложил бы роду и к сегодняшнему дню я вполне мог уже пару лет как кормить червей, ну или в лучшем случае скрываться где-то в лесах.

Я заметил, что он тоже перестал пристально наблюдать за свадьбой и взгляд его начал гулять. Не пройдет и нескольких секунд до момента, когда он должен заметить меня. И я приготовился поймать на себе его прежний взгляд — цепкий, с прищуром.

Но не поймал. Дмитрий действительно увидел меня и явно узнал. Что я жив и сижу в Академии, до него наверняка доходило — такие вещи от подобных людей не прячутся. Но в лице его на сей раз не было ни прежнего холода, ни ловчей охотничьей настороженности.

Он не подошел, не сделал и попытки заговорить. Но просто коротко и вежливо чуть склонил голову — через все разделявшее нас расстояние, через десяток чужих голов. В в этом скупом кивке, в том, как на миг дрогнули и сошлись его брови, читалась не то чтобы вина, но как минимум тень ее.

Не сказать, что мне было приятно и радостно принимать такое его «примирение». Но я все-таки ответил ему таким же сдержанным кивком. В основном оттого, что Фая теперь была за Ярославом, а он сын Дмитрия, и выходило, что мы с этим тяжелым, опасным человеком сделались в каком-то смысле родней.

Ну и еще потому, что теперь выдавать меня, как Практика, он бы уже точно не стал, раз не выдал, когда Фая с Ярославом просто встречались. А без этого компромата я мог размазать его по брусчатке академической дорожки одной рукой.

Давно прошло время, когда Круги казались мне чем-то недостижимым. По сути, сейчас даже глава рода Топтыгиных, прорвавшийся-таки на Третий Круг благодаря травам Игоря, не был для меня смертельной угрозой. По крайней мере, я сильно сомневался, что навыки боя и контроля пламени у провинциального дворянина из местечкового рода были выше, чем у заслуженного бойца арены вроде Горна.

Задерживаться на церемонии я не стал, да и не собирался. Молодым сейчас было не до меня, дело шло к застолью, к тостам, а мне за их свадебным столом было решительно не место. Я и пришел-то, одними глазами только поглядеть.

Постоял еще минуту, поймал взгляд Фаи, а потом тихо отступил от своей липы и двинулся прочь к выходу из парка, и никто ухода моего так и не заметил.

По дороге назад в голове складывались сами собой мысли. Где-то там, в Мильске, шла глухая грызня за наследство большого клана, и наверняка из-за этой самой грызни Ярослава, едва обвенчав с Фаей, тут же отзывали домой, в самую ее гущу, не дав даже доучиться. Те самые семейные дела, о которых Фая обронила мне в коридоре, не понимая и сотой доли их веса.

Шел я по дорожке, по теплым рваным пятнам света, что падали сквозь молодую листву мне под ноги, и кожей, спиной чувствовал неуютное, новое, к чему еще не привык. Я вырос настолько, что своим ростом, вовсе того не желая и почти не замечая, двигал теперь чужие судьбы где-то далеко, за тридевять земель. Переставлял с места на место людей, которых едва знал в лицо или не знал вовсе.

Игорь шел в гору, Ярослава отзывали в Мильск. И даже лицо у его сурового отца переменилось. А я ведь всего-то и делал последние годы, что учился махать тяжелым топором и мечом да зубрить по ночам теорию, пытаясь выжить и достичь хоть чего-то по-настоящему важного в жизни.

Впрочем, чужие судьбы чужими судьбами, а свою собственную мне еще только предстояло решить, и начинать надо было с самого малого и насущного. С того, чтобы сдать годовые экзамены.

Второй курс я тянул урывками. Осенью еще ходил на лекции, зимой садился за конспекты между боями на арене и работой над Ядром, но ровной учебы не выходило ни одного месяца. Весной и вовсе выпал из расписания на два месяца, просидев их в Рятке, выстраивая внутри себя три центра.

Это казалось правильным тогда и осталось правильным теперь, но за такой выбор приходилось платить, и счет мне выкатили в конце мая аккуратной стопкой экзаменационных билетов.

Дополнительных баллов у меня не набралось ни одного. Значит, все, что я мог выжать из теории, упиралось в сами экзамены и больше ни во что — никакой подушки за спиной. А отвечать было нечем, потому что материала я не знал.

Спасло меня Око. В первый же вечер за учебником я приоткрыл его и взялся за дело. Раньше, чтобы удержать в голове страницу плотного теоретического текста, мне приходилось читать ее по нескольку раз и переписывать от руки в тетрадь. Как минимум.

Теперь страница ложилась в память почти целиком с первого прохода и держалась там крепко, легко всплывая потом, стоило только потянуться.

Пользовался я этим без всякого стеснения все оставшиеся до экзаменов недели. Сидел в библиотеке от открытия до закрытия, благо работала она круглосуточно, не считая небольшого ночного перерыва на уборку, и закидывал в себя программу второго курса огромными кусками.

Око превращало два месяца пропусков в две недели бешеной, выматывающей зубрежки. До настоящего понимания предметов, какое было у тех, кто шел по ним весь год, мне было далеко, но поверхностно я их знал и билеты разбирал без труда.

Теорию сдавал один экзамен за другим, но без особого блеска. Преподаватели поглядывали на меня с недоумением, помня прошлогоднего Сашу, который, хотя и не знал на высший балл, отвечал вдумчиво, ответственно и с полной отдачей. Но я не провалил ни одного предмета и продержался достойно.

Цена была честная, и платил я ее без обиды. Я сам так выбрал, что уж теперь.

А вот практический экзамен, который, как и всегда, шел последним, был совершенно другим делом.

Это были привычные спиральные вызовы, и когда очередь дошла до меня, я, разумеется, тут же вызвал Наташу без секунды промедления.

Год назад, на весеннем экзамене первого курса она меня обыграла, выйдя на Круг, пока я еще оставался на более низкой сфере. С тех пор много воды утекло, и я стал сильнее настолько, что сложно было полноценно осознать. Но и она, как очень скоро выяснилось, на месте не стояла.

Мы вышли друг против друга на размеченный круг. Селезнев, ведший экзамен, поправил очки привычным движением, оглядел нас поверх стекол и без лишних слов опустил руку.

Наташа переменилась за весеннюю практику, и я понял насколько, только когда она двинулась. Раньше она дралась в лоб. Двуручный меч ходил в ее руках с неправдоподобной для такой тяжести скоростью, выносливости в ней хватало на любой бой, и вся ее сила держалась на этом: на чистой работе клинком и особом телосложении, что без устали тянуло Дух из воздуха. Теперь напротив меня стояла настоящая Железная.

Меч у нее остался прежним по виду двуручником, но стал куда тяжелее. Когда он сталкивался с моим топором, казалось, что весит едва ли не больше, чем моя шпала с арены, и при этом порхал ее клинок куда быстрее, чем дозволял бы такой груз.

Полноценная магия металла, та самая, которой испокон веку славились Железные и которой у Наташи еще зимой не водилось (скорее всего, потому, что она еще не освоилась с ней и, в своей обычной манере, не хотела показывать сырой вариант), наливала клинок весом в самый миг удара и сбрасывала его в миг возврата. Оттого каждый выпад приходил тяжелее, чем обещал замах.

А тем временем вокруг нее в воздухе висели еще клинки. Четыре коротких стальных полосы, которые она держала одной магией и водила отдельно от рук, словно рук у нее было не две, а шесть.

Пока я разбирался с основным мечом, два парящих клинка сорвались с места и пошли на меня сбоку. Я ушел, крутанулся, сбил один в полете обухом, второй просвистел у виска так близко, что скулой я ощутил ветер.

И в этот самый миг она еще и взлетела. Встала подошвами на два оставшихся клинка, поднялась над площадкой выше моей головы и обрушилась сверху всем телом, и двуручник на спуске налился тяжестью, кажется, полсотни килограммов.

Бой пошел плотный и со стороны, наверное, очень красивый. Тяжелый меч давил по центру, парящие клинки заходили с флангов. Саму ее металл носил по залу так, что на одном месте она не держалась дольше мгновения.

Но связки ее я разбивал на подходе, без спешки, потому что видел их раньше, чем она доводила замах. Это была уже не та Наташа, что год назад брала меня телосложением да упорством, а полноценный боец Круга, владеющий родовой магией так, как ею и положено владеть тем, в ком течет кровь Железных.

И все равно я был сильнее ее, и сильнее намного. Сила моя давно перевалила за Второй Круг и тянулась к Третьему, а Наташа со всеми своими преимуществами в лучшем случае едва подтягивалась ко второму.

Алый огонь шел по лезвию топора ровной полосой и срывался навстречу ее парящим клинкам, сшибая их с траектории и расстраивая ей весь расчет. Ядро выводило мой организм на уровень силы и прочности, сравнимый с ее стальным телом, а Око, приоткрытое даже не до конца, позволяло не напрягаясь считывать все ее финты.

Перелом в бою наступил не одним красивым ударом, а постепенно. Я сбивал ее клинки пламенем, встречал налитую весом сталь так, чтобы гасить удар. И мало-помалу отбирал у нее то единственное, на чем она держалась весь бой. Инициативу.

Она почувствовала, что ее обходят, что ведет уже не она, и пошла ва-банк. Собрала четыре клинка, меч и собственное тело в одну сходящуюся атаку со всех сторон разом — отчаянно, на разрыв. Я встретил это, показывая уважение к ее стараниям, в лоб. Пламенем, выпустив из ладони огненные вспышки, сбил все парящие клинки, а меч встретил в жесткий блок топором.

Секунду казалось, что увеличившийся вес ее меча дожмет меня, но это было просто следствие стремительно угасающего импульса. Прошло меньше секунды, и ее клинок был отброшен назад вместе с ней самой, вынужденной опуститься на одно колено от перерасхода Духа.

Селезнев объявил победителя.

Наташа оперлась о подставленную мной руку и поднялась, отряхивая колено. В зале хлопали — бой того стоил — и хлопали обоим. В ее взгляде не было ни досады, ни обиды проигравшего, и смотрела она на меня внимательно, оценивающе. Она должна была понимать с учетом моей силы до прорыва, что я буду силен, а теперь увидела своими глазами, насколько.

— Ты вырос, — сказала тихо, чтобы слышал только я, под общий шум зала.

— И ты тоже, — ответил ей.

Это была чистая правда без всякой лести. Год назад она бы меня и пальцем не достала так, как доставала сегодня.

Первое место по практике я взял с огромным отрывом, но, к сожалению, тут было важно только место, конкретную силу никто не считал и не учитывал. А потому, когда практику и теорию свели в один общий рейтинг, вышло ровно то, что и должно было выйти.

Практика тащила меня вверх изо всех сил, но теория висела на шее мертвым камнем, и средний балл сложился такой, что в общем рейтинге класса я встал сорок пятым.

В класс А на третий курс проходил, но впритык, на самом краю. Провали я пару теоретических билетов, меня бы из элитного класса тихо попросили вниз. В первую десятку, которую отмечали в конце года, я не попадал и даже близко к ней не стоял.

Финальную церемонию года проводили, как и всегда, в большом зале главного корпуса.

Отмечали лучших, вызывали по именам на возвышение под общие аплодисменты, и зал поднимался им навстречу. Наташу назвали одной из первых — первое место в классе по совокупности теории и практики, — и она шла наверх прямая, с тем же ровным лицом, будто звали ее не на чествование, а по самому будничному делу.

Я хлопал ей вместе со всем залом, не жалея ладоней. Заслужила она это до последней капли: пахала весь год напролет, пока я махал мечом на песке арены да зубрил программу в последние отчаянные недели.

Называли и других — всех, кто попал в первую десятку. Кого-то из них я знал в лицо, кого-то видел впервые. Я стоял в общей массе, смотрел снизу вверх на ярко освещенное возвышение и не находил в себе ни горечи, ни зависти.

Никогда не рвался, чтобы быть первым во всем. Дорога у меня была своя, и цели свои — так повелось задолго до Академии. На возвышение вызывали чужие имена, а я смотрел на это спокойно и к себе не примерял.

Церемония отгремела, зал зашумел и задвигался, расходясь, и в общей толчее ко мне пробрался Артем, хлопнул по плечу и принялся горячо доказывать, что сорок пятое — это все равно класс А, а класс А есть класс А, и нечего тут.

Я кивал. Где-то впереди, ближе к выходу, мелькнула рыжая макушка Яна, а рядом — темный затылок Наташи. Недели через две, к середине месяца, мы все вместе сядем в столичный поезд и весь этот вяземский рейтинг останется позади, ничего не значащий там, куда мы ехали.

Записаться кандидатом на турнир можно было в канцелярии главного корпуса в тот же день, сразу после церемонии. Я записался на оба этапа: и на групповой, в команде Наташи, и на индивидуальный, который шел после командного.

Писарь, скучающий человек в форменном сюртуке с чернильным пятном на манжете, занес мое имя в две графы, поставил оттиск, выдал бумагу и сказал то, чего я ждал и чего больше всего опасался.

Для допуска нужно было подтвердить уровень, и подтверждать это полагалось не на словах и не на бумаге, а лично у ректора. Турнир планетарный, дело имперское, так что на честное слово не верили. Встречу мне, подавшемуся одним из первых, назначили на следующее утро.

Всю ночь я не то чтобы не спал, но и не спал по-настоящему. Лежал на кровати в темноте, прислушивался к трем своим центрам и гонял в голове заевшую мысль по кругу.

Ради этого утра делалось все. Все, что тянулось даже не с Мильска, а еще раньше. Городилось, выстраивалось, репетировалось ровно для того, чтобы завтра утром сильнейший человек Академии посмотрел на меня и увидел Круг.

Если он увидит что-то другое, все остальное потеряет смысл разом: и арена, и Ядро, и турнир, и сама моя жизнь. Потому что Практиков в Империи находят и вешают, и ректор, при всей его отеческой мягкости, человек государев и присяге, вероятнее всего, верен.

Под утро я все-таки задремал на пару часов, и снов не было. А если и были, я их не запомнил.

Я постучал в кабинет ректора в конце тихого коридора с ковровой дорожкой, глушившей шаги так, что я сам себя не слышал. Дождался ответа, вошел. Внутри было просторно и сумрачно, тяжелые шторы наполовину задернуты от утреннего солнца, большой стол темного дерева, шкафы с корешками книг до самого потолка. Пахло старой бумагой и чем-то смолистым — лаком или воском, которым покрывают дерево, чтобы оно блестело.

Борис Романович сидел за столом и при моем появлении поднялся. Сейчас, приблизившись к его силе, хоть и далеко не встав вровень, я мог в полной мере оценить силу Мага Пятого Круга. Я ощущал его Дух, даже не глядя духовным зрением, а просто кожей: ровное, плотное присутствие, заполнявшее весь кабинет, как заполняет комнату тепло от хорошо протопленной печи.

— Александр, — сказал он, и в сухом голосе была та самая отеческая мягкость, за которой не разглядишь, что он думает на самом деле и думает ли вообще что-то сверх сказанного, — садись. Поздравляю с первым местом по практике. Достойный бой, мне доложили.

— Благодарю, господин ректор.

— И сорок пятое место в общем зачете. — Он чуть наклонил голову набок, без укора, просто отметил, как отмечают погоду. — Теория тебя подвела изрядно. Где ты пропадал весь год, я спрашивать не стану — это твое дело, раз экзамены сдал и даже на Круг прорвался. Впрочем, на турнире рейтинг с тебя спрашивать не будут. Там спросят совсем другое. — Ректор сложил руки на столе, переплел пальцы. — Ты понимаешь, зачем ты здесь?

— Подтвердить уровень для допуска.

— Подтвердить уровень, — кивнул он. — Прорыв на Круг до конца второго курса… Похвально и редко. Тем более для парня без рода, родовых эликсиров и без наставников, которые ведут наследников за руку. Все сам, выходит. — Он чуть помолчал на этом слове, потом поднялся из-за стола. — Подойди.

Когда я подошел, он обогнул стол и встал напротив, в шаге от меня, и плотное тепло его Духа стало ближе, ощутимее, обступило со всех сторон.

Я знал, что сейчас будет. Он направит в меня проверяющую волну своего Духа, пройдется ею по телу изнутри и посмотрит, что там за структура.

— Не зажимайся, — сказал ректор негромко. — Дыши ровно. Это не больно и не страшно, мы с тобой вроде как это уже проходили.

После моего кивка он послал волну.

Его Дух влился в меня плотным теплым потоком — чужим, давящим мягко, но неотступно, — и пошел ощупывать меня изнутри, слой за слоем, от пяток к голове, нигде не задерживаясь и ничего не пропуская.

Тело хотело напрячься навстречу этому давлению, оттолкнуть его, как отталкивают чужую руку, и я усилием воли удержал его расслабленным. Я не сопротивлялся, не тянул силу навстречу, не двигал внутри ни единого тока.

Кольцо вокруг сердца лежало так, как лежало всегда после прорыва: статичной замкнутой структурой на двух фокусах — на трех часах и на девяти. Проверяющая волна ректора дошла до моей груди и обтекла это кольцо со всех сторон, прочла его форму.

Замкнутый контур магической энергии — ровно то, что образуется у любого мага при прорыве на первую ступень. Обычно, правда, Круги были больше плоскими, а мое Кольцо было буквально объемным кольцом, имея (узнал, кстати, совсем недавно это математическое слово) форму тора. Но это были детали. Я успел прочесть немало статей и записей о том, что у некоторых людей форма Кругов может отличаться, тем более у меня было наготове придуманное самим же ректором объяснение: особое телосложение.

Два узла, в которых держалось мое кольцо, — скрытые Чары Лады и Лели, о которых говорил Симонов, — его волна тоже нащупала, задержалась. Я, как бы ни настраивал себя этого не делать, задержал дыхание на этом моменте.

Потому что именно тут был основной момент «получится — не получится». Понимая, что Ядро и Око не скрыть никак, я натренировался подтягивать их к Кольцу и просто «прятать» в этих фокусных точках. Часть Духа из них неизбежно просачивалась, но его подхватывало Кольцо, так что, например, Селезнев, к которому я сходил накануне за последней проверкой, даже со своими особыми глазами ничего не заметил.

Оставался лишь тот шанс, что ректор, как более сильный Маг, почует Дух даже в Ладе и Леле. Но мне очень хотелось верить, что такого не произойдет.

Волна прошла по фокусным точкам раз, другой, третий. Ректор явно понимал, что с ними что-то не так, но, так как через них проходило Кольцо, со стороны они должны были выглядеть просто «утолщениями» на нем. А изучить их внимательнее, не касаясь самого Кольца (что, с учетом его силы, скорее всего, привело бы к коллапсу и моей смерти — это верно и для Кругов Магов), было невозможно.

Но этими проходками он явно что-то делал. Может, перепроверял. Может, проводил какие-то тесты. А может, просто стоял и думал о своем, а я накручивал себя на пустом месте. Невозможность знать точно была хуже любой боли, потому что от боли хоть понятно, чего ждать.

Его глаза были полуприкрыты, лицо неподвижно, как у спящего, и только пальцы на сложенных руках едва заметно шевельнулись пару раз, будто он что-то взвешивал на невидимых весах. Потом наконец убрал волну. Разом, без следа, и в теле сразу стало пусто и легко.

Ректор отступил на шаг и вернулся в кресло. Помолчал еще немного, глядя на меня поверх сложенных рук, и в его полуприкрытых глазах нельзя было прочесть ровным счетом ничего: ни сомнения, ни удовлетворения, ни облегчения, ни подозрения.

— Первый Круг, — услышал я наконец, — допущен.

Он придвинул к себе бумагу, обмакнул перо в чернильницу, поставил размашистую, привычную подпись и приложил рядом оттиск с гербом Академии. Подвинул бумагу ко мне через стол.

— Держи. С этим в канцелярию, там оформят окончательно. — И когда я уже взял лист: — Береги команду на турнире, Александр. Там бьются всерьез. Безродному капитаном команды стать не дадут — такие правила, не я их писал. Но ты в этой семерке не последний человек, и Наталья на тебя рассчитывает, я знаю. Оправдай это ожидание.

— Понял, господин ректор. Благодарю.

Я вежливо кивнул, развернулся и вышел. В коридоре, на ковровой дорожке, глушившей шаги, я остановился и постоял немного, держа в руке бумагу с оттиском.

Прошло. Сработало. Кольцо прочлось как Круг, узлы списались на телосложение, Ядро и Око он не увидел. Я был допущен на планетарный турнир как Маг Первого Круга, и теперь между мной и столицей не стояло уже ничего, ни единой преграды.

И все-таки я стоял в пустом коридоре и не радовался так, как должен был бы радоваться после года подготовки. Потому что главного я не знал и узнать не мог: что́ Борис Романович увидел на самом деле и почему держал свою волну во мне так долго.

Может, он и вправду увидел ровно то, что я ему подставил, — чистый Первый Круг с двумя узлами, объяснимыми особенностью тела, и никакого сомнения у него не шевельнулось, а лишнюю паузу держал просто по привычке, из дотошности.

А может, он, человек, проживший долгую жизнь на государевой службе, Маг Пятого Круга, повидавший на своем веку всякое, разглядел в моем кольце что-то, что не вязалось с обыкновенным Кругом. Почуял глубже тень того, чего там быть не должно.

И, разглядев, решил не копать. Промолчать. Подписать бумагу и отпустить меня на турнир, потому что зачем-то ему так выгоднее. Или правильнее, или просто любопытно посмотреть, что из меня выйдет.

Два года назад он уже проверял меня по доносу Павла и тогда «не нашел». Был ли он искренне слеп или уже тогда что-то заметил и предпочел закрыть на это глаза, я тоже не знал. Этот человек был умен, тих и непрост, и читать его я не мог, как ни всматривался.

Он умел прятать свои мысли за отеческой мягкостью не хуже, чем я прятал свой Дух за пламенем Кольца. И я не знал, выстрелит ли однажды это ружье мне прямо в голову.

Сложив бумагу вдвое, убрал во внутренний карман и пошел по коридору к лифту. Допуск лежал у меня в кармане, и это было главное, ради этого все и затевалось. А поверил ли мне ректор, или просто решил не копать…

Что же, узнаем. Возможно.

Катя вышла к нам в последний день, когда регистрация на турнир закрывалась к вечеру.

Все эти недели она просидела в прорыве, не показываясь никому. Не знаю, в какой именно момент прорвалась, но мне она ничего не сообщила. То ли все еще дулась, то ли хотела максимально сохранить конспирацию.

Группа давно привыкла к ее отсутствию, только в разговорах поминали вскользь, мол, Катя все в прорыве, крепкий, видать, попался рубеж. О том, что я попросил ее потянуть с выходом, никто не знал, кроме, вероятно, Якова, но он бы не сказал остальным без спроса. Так что я молчал и считал дни вместе со всеми, только считал их совсем иначе, чем остальные.

Нашла она меня во дворе общежития после того, как сходила и официально подтвердила свое участие. Я сидел на лавочке, глядя на цветение яблонь, а она села рядом.

Выглядела она не как человек, который только что выполз из изматывающего многонедельного прорыва, осунувшийся и пустой. Выглядела отдохнувшей и спокойной. Собственно, и не удивительно: в ее разноцветных глазах теперь было новое ровное свечение Духа Круга.

— Я на Круге, — сказала она просто.

— Поздравляю, — сказал я от души.

— Ты обещал.

— Обещал.

— Рассказывай.

Я вздохнул, уже предчувствуя надвигающийся шторм.

— В общем, дело такое…

Теперь запускался тот самый механизм, который я завел своими собственными руками еще год назад.

Выход Кати на Круг означал, что брак, которого годами добивались от нее Железные, отныне невозможен: на Круге она становится юридически свободна от любых притязаний на замужество, пока сама не откажется от права на наследование рода. Таков закон.

А раз брак стал невозможен, вступало в силу второе соглашение Георгия с Громовыми. То самое, которое он спокойно, ровным голосом расписал мне у колонны бального зала.

Железные отказываются от всех репараций за долгие годы отвергнутых брачных предложений. Громовы взамен берут на себя несколько обязательств, в том числе одно, касающееся лично меня: похоронить любой компромат на Железных, связанный с похищением Вики, если тот всплывет.

Стоит Громовым отвернуться, заявить, что ничего не было, и моя запись превращается в пустой звук и поклеп. А его запись, та, где я сам, своим голосом рассказываю, как убил троих его людей, остается. Равновесие, в котором мы оба сидели смирно год, рушилось разом и в одну сторону. В его пользу.

Но не сразу. Соглашение между двумя старыми родами — это не та бумага, что подмахивают за один вечер на коленке. Громовы и Железные не любят друг друга всеми костями, у них старые счеты и свежие обиды. Даже обговорив все двадцать раз, они будут торговаться за каждую запятую и каждую оговорку. Оформление всего начисто, со всеми печатями, свидетелями и юридическими тонкостями, чтобы соглашение по-настоящему «ожило» и стало неоспоримым, потребует немалого времени.

Допустим, они его уже полностью сформулировали и осталось только подписать. Но даже это на таком уровне займет дни и недели. Как минимум потому, что подписывают такие документы лично главы кланов — их представители в консульствах не имеют на это права (я специально проверил).

Выход Кати на Круг только запустил отсчет, завел часы, но петля будет затягиваться медленно, виток за витком, а не захлестнет меня в один миг.

А я через несколько дней уже уезжаю в столицу на другой конец планеты. И вот это была главная цифра во всем моем расчете, ради нее все и затевалось. Окно, в которое Георгий мог бы ударить по мне в Вязьме, пока соглашение дозревает, а я еще в его досягаемости, закрывалось само собой, безо всякой борьбы и без новых жертв.

Меня попросту не будет в городе. Не для того я просил Катю тянуть, чтобы спасти свою страховку от Георгия навсегда. Спасти ее было нельзя в принципе: отсчет пошел бы рано или поздно, прорвись она хоть осенью, хоть следующей весной.

Я просил тянуть ровно затем, чтобы дотянуть до моего отъезда. Чтобы в тот короткий и самый опасный промежуток, когда Катя уже на Круге, а Георгий еще не получил свободу рук, меня в Вязьме уже не было. И она дотянула. Ровно до края, ровно как я просил — ни днем раньше, ни днем позже. Сделала это вслепую, не зная зачем.

Когда рассказал ей правду, впрочем, я успел ощутить на себе весь гнев обманутой девушки. Благо физически я был даже не то что сильнее нее, а банально непробиваем для ее кулачков, а вкладывать в удары молнию она все-таки не стала.

Облегчение от ситуации было, однако, недолгое и неполное, с горьким привкусом на самом дне. Потому что я считал и дальше, за горизонт возвращения — не мог не считать.

Когда вернусь с турнира, в Вязьме меня будут ждать дозревшие и туго затянутые проблемы. Соглашение к тому времени вступит в силу целиком, со всеми печатями. Моя запись обесценится в труху, а Георгий получит полное право объявить меня в розыск.

Я отложил и эту мысль, добавив ее к длинному ряду других отложенных, по которым однажды предстоит расплатиться сполна. А тем временем, когда Катя более-менее успокоилась, мы покинули парк и отправились в общежитие, где в столовой нас уже ждали ребята, готовые отпраздновать ее прорыв и окончательное формирование команды.

Правда, я не сомневался, что Катя тут же все им расскажет. Но после истории с Симоновым знал, что, вместо осуждения или попыток отстраниться, они просто кивнут и скажут: «Давай подумаем, что с этим можно сделать».

Семеро. Ровно столько, сколько нужно. Наташа капитаном. Дальше я, Яков, Катя, Артем, Виктор и Ян. На индивидуальный зарегистрировались не все. Катя и Артем решили, что им биться нет особого смысла. Но на групповую, разумеется, мы шли все вместе.

На следующий день, за четверо суток до выезда, нам выдали документы участников — плотные книжицы темной кожи с тисненым гербом турнира, и тяжелые, литые медальоны на крепких шнурах с номером и оттиском.

Я взвесил свой на ладони. Холодный незнакомый металл, чужая основательная тяжесть, и в этой тяжести было все то, ради чего я драл и гнул себя три года без передышки. Вот оно — право выйти на поле, где призом за индивидуальный этап дается желание от Кавелиных. Но об этом я запретил себе думать пока что. Сначала добраться через полпланеты, сначала командный этап, сначала остаться в живых и не опозориться.

Списки участников от Вяземской Академии запечатали и отправили в столицу телеграфом, и наши семь имен ушли вместе с ними через моря и континенты в Смоленск-Красный. Турнир был назначен через несколько недель, а дорога туда занимала больше двух недель в один конец.

Мы вышли из канцелярии в теплый летний вечер, вшестером, не считая Кати, которая отстала, оформляя какую-то свою отдельную бумагу. Стояли на широком крыльце главного корпуса, и медальоны висели у каждого на груди, поблескивая в закатном свете.

Столичный поезд был не чета тому, что ходил от Шуйска до Вязьмы.

При этом уже вяземский казался роскошным и огромным. А этот был длиннее вдвое, шел так плавно, что было вообще непонятно, движемся ли мы, и в нем было даже не два, а целых три этажа.

Как и шуйско-вяземский, он шел через территории зверей напрямик, но куда быстрее, а на крыше, я заметил это еще при посадке, стояли приземистые установки, от которых ровно тянуло могучим Духом. Явно на случай, если Звери вдруг прорвутся через энергетическую стену.

Нас, участников турнира, везли как реально важных людей. У каждого было свое отдельное купе, а на всю команду полагалась еще общая комната отдыха с креслами, столом и большими окнами на обе стороны. Дорогу оплачивала Академия целиком: турнир был делом Имперским, и на нас не скупились.

С нами всеми, а от Академии было направлено четыре команды и еще двенадцать ребят, которые записались только на индивидуальный этап, ехал сопровождающий от Вяземской Академии.

Заместитель ректора, Маг Пятого Круга, помоложе самого Бориса Романовича: сухой, подтянутый, с короткой стрижкой, в дорогом дорожном костюме безупречного покроя. Евгений Железный.

От него на меня не тянуло враждой, он и не смотрел в мою сторону особо, для него я был просто одним из вяземских студентов, которых поручили доставить в столицу в целости. Но я ощущал постоянное, ровное напряжение, как занозу под ногтем, о которой помнишь, даже когда не трогаешь.

Свой, по сути: везет нас на турнир, болеет за честь Академии. И при этом Железный — кровь того рода, который при первой же возможности проглотит меня не поморщившись. Я держался с ним ровно и подчеркнуто вежливо, стараясь лишний раз не встречаться.

Дорога до порта занимала четыре дня, и эти четыре дня мы по большей части просидели в общей комнате отдыха. Потому что в купе одному было тоскливо, а вместе коротать время веселее.

Ян обыгрывал всех. Не в одну какую-то игру, а в любую, какую ни предложи, и обыгрывал так ровно, спокойно и буднично, без всякого торжества, что и злиться на него было невозможно.

— Ты мухлюешь, — заявил Артем после третьего проигрыша подряд в карты и, кажется, тринадцатого в целом за день, и в сердцах бросил карты на стол рубашкой вверх.

— Докажи, — сказал Ян, не поднимая глаз, и невозмутимо принялся собирать рассыпанную колоду.

— Он не мухлюет, — подал голос Яков, не отрываясь от окна, за которым тянулся огромный и дикий лес территории Зверей, — а считает карты. Это совсем другое дело. Это законно, и оттого тебе должно быть еще обиднее.

Артем уставился на Яна с новым подозрением, потом махнул рукой и потребовал реванша, который, само собой, тут же продул, не успев толком разыграть. Наташа сидела в углу с книгой, читала молча, неторопливо переворачивая страницы, и на возню за столом почти не реагировала. Только раз подняла глаза, когда Артем особенно громко возмутился очередной раздаче, и тут же опустила обратно.

Виктор спал, привалившись виском к обшитой стенке, и спал так крепко, как умеют спать только те, кто привык урывать сон где придется.

А Катя болтала за троих — то ли от нервов, то ли от воодушевления, то ли от всего сразу. Она трещала про столицу, которую никто из нас в глаза не видел, про турнир, про то, какие там, по слухам, дома до самого неба и какие сильные собираются Маги со всех тринадцати Академий.

На одном долгом перегоне, когда за окном без конца тянулись пустоши, я спустился из общей зоны на первый этаж и встал в коридоре, откуда, как уже было выяснено, ровный стол пустошей выглядел совсем иначе, нежели сверху. В какой-то момент рядом со мной встала Наташа.

— Я рада, что ты нашел способ попасть на этот турнир, — сказала она наконец минуты через три, не поворачивая ко мне головы и глядя в окно.

— Я тоже, — ответил я.

И все, больше мы не сказали друг другу ни слова. Стояли рядом и смотрели в окно. С ней так часто выходило, с самой Рятки: можно было молчать вдвоем, и молчание не давило, не тяготило, а было по-своему хорошим.

А на четвертый день поезд пришел в портовый город, и я впервые в жизни увидел море.

Я родился в деревне без стен, с одним ветхим частоколом по кругу, и до какого-то возраста не видел ничего крупнее. Потом был Мильск, показавшийся мне тогда огромным шумным городом. Волостные города — еще крупнее. Потом Вязьма, уездный центр, больше Мильска во много раз, в которой я поначалу терялся. Мне думалось, что мало-помалу привык к масштабу и что меня уже трудно удивить размером чего бы то ни было.

Море меня удивило.

Я вышел на причал вместе со всеми, и оно открылось разом, целиком, до самого горизонта. Одна сплошная, серо-синяя вода в мелкой ряби под ветром, уходящая туда, где сходилась с небом в размытую полосу. И нельзя было разобрать, где кончается море и начинается небо.

Резко пахло солью и еще водорослями, рыбой, мокрым деревом старых причалов. Белые и наглые птицы с криками кружили над лодками, дрались из-за чего-то в воздухе. И ветер шел другой, чем на суше: не порывистый, а ровный и плотный, с привкусом соли на губах.

Я стоял на самом краю причала, парень из деревни, которая три года назад была всем моим миром, и смотрел на воду, которой не было конца. Ничего не считал, не прикидывал по привычке. Просто смотрел. Артем рядом сказал что-то про то, сколько же тут, едрена вошь, воды.

А может, это я сказал…

Корабль был под стать морю.

Огромный. Таких я не то что не видел, а даже вообразить не мог, что человеческие руки строят подобное и что оно держится на воде, а не идет камнем ко дну. Длинный, в несколько этажей над водой, с высокими трубами, белый, с темной полосой по борту.

Без всякой роскоши напоказ: каюты, общие залы, открытые палубы для пассажиров. Чистый рабочий транспорт. Но размер. Он стоял у причала так, как стоит дом — неподвижно и основательно, и люди рядом с ним казались муравьями у подножия горы.

Команду нашу развели по тесным, но опрятным каютам, и через несколько часов после погрузки корабль отошел от причала. Я почувствовал это телом раньше, чем понял умом.

Пол подо мной едва качнулся и плавно пошел вперед. Причал за иллюминатором поплыл назад, между нами и сушей легла полоса воды, и эта полоса все ширилась, пока берег не превратился в тонкую темную черту.

Плыть предстояло несколько дней. Я выходил на палубу всякий раз, когда мог, потому что в каюте было душно, а наверху стоял тот самый плотный соленый ветер и можно было без конца смотреть на воду, которая нигде не кончалась.

Вот тогда, на второй день, на верхней палубе, я его и заметил. Но сначала почувствовал, еще не глядя в ту сторону.

Давление в воздухе, тяжесть в груди, ощущение чужого Духа такой плотности, какой я не встречал ни разу. Я обернулся на это ощущение машинально, как оборачиваешься на резкий звук за спиной, и увидел мужчину у борта.

Он стоял один и смотрел на воду. За сорок ему было, может, даже ближе к пятидесяти, но крепкий и прямой, не старик ни в коем случае. Одет странно: не по-дорожному и не по-деловому, а ярко, броско, как не одеваются обыкновенные люди, опасающиеся чужого взгляда. И держался он с той непринужденностью, какая бывает только у тех, кому решительно некого опасаться нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах.

И Дух его меня поразил. Я невольно, совсем не подумав, по выработанной на арене привычке скользнул по нему Оком, как скользил по любому сильному противнику перед боем, оценивая, чего ждать. И Око показало такое, от чего внутри похолодело.

Этот человек был настолько сильным Магом, что ректор Вяземской Академии, Маг Пятого Круга, сильнейший человек, какого я знал лично, рядом с ним показался бы подростком против взрослого мужа. На голову выше.

Седьмой Круг, не меньше, а то и выше, я и сравнить толком не мог — не с чем было сравнивать. Столько силы, спрессованной в одном человеке, не видел никогда. Око само, помимо моей воли, впилось в него, разглядывая эту чудовищную мощь, потому что просто не могло не разглядывать.

И он это почувствовал.

Повернул голову медленно, без рывка и посмотрел прямо на меня через всю широкую палубу. Не с угрозой посмотрел или с гневом. С интересом.

Он понял, что его просканировали, и понял в тот же миг, кто: мальчишка у дальнего борта. Один из студентов, желторотый юнец, который не просто скользнул любопытным взглядом, каких на него за день падает сотня, а посмотрел тем особым зрением, каким смотрят считаные единицы на свете.

Наши взгляды встретились и держались секунду-другую. Я заставил себя не отвести глаза рывком, потому что отвести значило признать, что меня поймали с поличным, как воришку.

Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня в ответ. Потом отвернулся обратно к воде — неторопливо, будто ничего и не произошло.

Со стороны и правда ничего не произошло. Он не подошел, не заговорил, не сделал ровным счетом ничего. Но мы оба знали, что отметили друг друга и занесли в память. Я отметил, что на этом корабле, идущем к турниру, плывет в одиночку Маг Седьмого Круга, и едет он почти наверняка туда же, куда и мы.

А он наверняка отметил, что среди турнирной зеленой молодежи затесался кто-то, кто видит чужой Дух так ясно, как видят мало какие высшие Круги. Я ушел с палубы первым, через силу замедляя шаг, чтобы не выдать, как колотится сердце под ребрами, и весь остаток дня ругал себя последними словами.

Око сработало по привычке, выработанной на арене, где сканировать противника было делом обычным и безопасным. А здесь оно само, без спроса ткнулось в человека, которого трогать не следовало ни в коем случае, и человек этот сразу все заметил.

Тот самый факт, что я отметил еще у ректора. Пока Око спит, оно невидимо, но стоит ему заработать, и его видят те, кто умеет смотреть. Хорошо хоть, что заметил он, кажется, один только скан. Но и этого хватило, чтобы меня запомнить.

Весь остаток плавания я держал Око на крепком замке, а на палубу выходил заметно реже. Если уж выходил подышать, того мужчину больше не трогал, хоть и видел его издали еще пару раз.

Он на меня внимания не обращал, во всяком случае внешне. Стоял себе у борта, смотрел на воду или неспешно прогуливался, ни с кем не заговаривая. Я старался держаться от него подальше, не попадаться на пути.

Наконец корабль пришел в порт на другом, незнакомом континенте, где даже воздух был другим на вкус. Там нас пересадили на новый поезд, такой же большой и защищенный, как первый, и на нем предстояло ехать через невиданные земли еще пять дней, к самой столице планеты.

Я подолгу смотрел в окно на проплывающие чужие края. Планета, оказывается, была огромна — неизмеримо больше того крошечного уголка, в котором я прожил всю жизнь и который считал большим миром. Только теперь начинал понимать, в какой громадный мир выбрался из своей деревни без стен.

Смоленск-Красный я увидел из окна поезда на подъезде и попросту не поверил глазам.

Город рос на горизонте не так, как растут города, которые я знал. Из земли поднимались натурально стены. Гладкие, белые, в стекле, ловящем солнце, уходящие вверх на двадцать этажей, на тридцать, а то и на столько, что верхние терялись в легкой дымке.

И дымка эта была не туманом, а рябью Духа, поднимающегося от тысяч… нет, кажется, миллионов… возможно, миллиардов источников по всему городу. Я считал этажи в ближайшем «самом высоком» доме, чтобы хоть как-то уложить увиденное в голове, и сбился на пятьдесят втором, потому что поезд шел, угол менялся, и дом уплывал.

Когда мы сошли на вокзале и нас вывели в город, стало еще хуже — в том смысле, что глаза вовсе отказывались верить. По широченным проспектам, гладким, как столешница, текли сотни экипажей и текли совершенно бесшумно. Духовые все до единого, они скользили плотными рядами, обтекая друг друга без всякой суеты, и шел от них только мягкий ровный гул, как от ветра в проводах.

Свет горел повсюду, хотя был еще день, и я не нашел глазами ни одного фонарного столба. Он шел прямо из стен, из встроенных кристаллических панелей — ровный и ясный. А над всем этим в небе над городом парили летательные аппараты: я насчитал сразу десяток, тогда как за всю прежнюю жизнь не видел в принципе ничего подобного.

Команда вокруг меня держалась кто как, и держались они, чего уж там, плохо. Яков задрал голову на верхушки домов, тонущие в дымке, и не опускал глаз, пока не споткнулся о собственную ногу. Артем забыл закрыть рот — так и стоял с открытым, медленно поворачивая голову, будто его вели на веревочке.

— Закрой рот, — сказала ему Катя вполголоса, но так, чтобы он точно услышал. — Ты не турист.

— Мы тут все туристы, — отозвался Ян, не оборачиваясь. — Но выглядеть так не обязательно.

Артем немного обиженно все же закрыл рот. Наташа единственная держалась ровно, смотрела на город без открытого восторга, хотя я заметил, как она пару раз задержала взгляд дольше нужного и тут же отвела, не позволяя себе глазеть. Лишь Виктор просто смотрел, как смотрел на все на свете, тихо и внимательно, ничего не выдавая лицом, и рядом с ним мне самому снова делалось спокойнее.

Нас встретили прямо на вокзале люди от столичной Академии и повезли в саму Академию на больших духовых экипажах. С нами ехал гид и всю дорогу рассказывал. По гладкости его речи было видно, что говорит он это не в первый раз, далеко не нам одним. Однако все мы слушали гида вполуха и больше глазели в окна, забыв про него.

Лишь когда первый шок схлынул и я снова смог думать, а не только пялиться по сторонам, в голове сама собой сложилась мысль: холодная, какая всегда приходит в такие минуты, будто кто-то внутри щелкает переключателем.

Где-то здесь, в этом белом каменном городе, сидят Кавелины. Не наш ректор-Кавелин из Вязьмы, а те самые, главные, что правят всей планетой от имени императорской семьи и что дают желание победителю турнира. Здесь столичная власть, здесь сила, какой я и вообразить не мог.

И здесь же где-то имперский наместник. Я, впрочем, не испугался этой мысли, и не потому, что наместник был просто символом по большому счету. Лишь отметил ее, как отмечают расположение выходов и охраны в незнакомом зале.

Вот тут власть, вот тут те, кто сильнее всех в этом мире, держись от них в стороне и не отсвечивай лишний раз, пока тебя самого не трогают. Ровно так же, как с Магом Седьмого Круга на корабле. Только и всего.

Столичная Академия оказалась под стать своему городу.

Она была как минимум втрое больше Вяземской. Десятки корпусов, разбросанных по огромной территории так, что среди них впору заблудиться. А между корпусами лежали дворы, разбитые под настоящие сады.

Деревья были подстрижены в фигуры, в траве горела ровная мягкая подсветка, и повсюду стояли большие каменные скульптуры. Не в одном парадном месте, а будто их тут и вовсе не считали за роскошь. Все ухоженное и чистое до того, что неловко было ступать.

Между корпусами ходили рейсовые платформы, и вот они удивили меня даже сильнее домов, сильнее бесшумных экипажей. Что-то вроде открытых движущихся площадок, которые скользили между корпусами по своим путям, и скользили так быстро, что заскочить можно было, только успев в нужный миг.

Гид объяснил это буднично, между прочим, и от этой будничности мне стало не по себе. Нормально пользоваться платформами могли только Маги уровня Сердца Духа и выше. Обычный человек, попробуй он заскочить на ходу, не рассчитав попросту переломал бы себе ноги о настил.

Сама эта штука подразумевала, что ты ей соответствуешь. А кто не соответствует, тот ходит пешком, и пешком до дальних факультетов было добрых полчаса ходу.

Я смотрел, как на эти платформы легко вскакивают на ходу местные студенты, и думал, что вот она, главная разница. В Вязьме инфраструктуру строили под людей.

А тут под Магов. Сама дорога между двумя зданиями была рассчитана на тех, кто на Сердце Духа и выше, и эта одна деталь говорила о столице больше, чем все ее двадцати-, тридцати- и пятидесятиэтажные дома.

Гид повел нас смотреть тренировочные арены, которыми Академия, судя по его тону, особенно гордилась. Арены эти держали бои Магов вплоть до Пятого Круга безо всякого ущерба ни самой арене, ни тому, что вокруг.

— И чего у нас таких нет? — спросила Катя задумчиво-мечтательно, разглядывая пустую арену с высокими трибунами.

— Деньги, — ответил Виктор.

Одно слово, и больше ничего не требовалось. У Вязьмы не было денег на такое, у столицы же они были. Вот и вся разница, а больше и не требовалось.

Расселили нас хорошо — лучше, чем я смел ожидать.

Команда получила большие общие апартаменты на всех семерых: с отдельными комнатами для каждого и общим залом посередине. И были эти апартаменты столичного уровня, то есть лучше даже комнат класса А в Вязьме, которыми я еще недавно восхищался.

Турнир тут проводили не первый год и апартаменты под приезжие команды готовили заранее, без беготни. Нам выдали ключи, показали, куда обращаться в случае чего, и оставили обживаться.

Я обошел свою комнату, потрогал чистое, накрахмаленное белье на кровати, посмотрел в большое окно на сад с подсвеченной снизу травой и подстриженными деревьями. М-да.

Хорошо. Но это было не мое, а дано на время, под турнир, и стоит мне вылететь, как этого рне будет. И хорошее закончится. Расстояние между мной и ИМИ я чувствовал всегда и везде, всю жизнь, а тут, в столице, оно было шире и глубже, чем где бы то ни было прежде.

До турнира оставалось около десяти дней. Десять дней в чужом белом городе. Десять дней на то, чтобы немного освоиться, потренироваться на этих аренах для Пятого Круга и понять, во что ввязался, согласившись идти сюда.

Я стоял у окна и думал, что зря, выходит, возомнил себя бывалым после Вязьмы. Здесь все начиналось заново, и прежние мерки тут снова нужно было расширять. За окном по дальней дорожке проехала бесшумная платформа, мигнула огнями и пропала между корпусами.

Интересно, сколько еще раз мне придется расширить границы окружающего меня мира?

Разбудил нас Артем — шумно и без всякой жалости. До турнира оставалась неделя с лишним, и уже на девять часов была назначена первая тренировка, но, похоже, у Артема были другие планы.

Он прошел по апартаментам из конца в конец, барабаня кулаком в каждую дверь, и объявил на весь общий зал голосом, каким объявляют пожар, что торчать все десять дней в четырех стенах и тренировочных залах, когда ты впервые в жизни попал в столицу планеты, есть преступление, которому нет прощения ни на этом свете, ни на том.

Наташа сперва отнекивалась. У нее на столе уже громоздилась стопка листов с картотекой будущих соперников, расчерченная ее аккуратной рукой, и она кивала на эту стопку: турнир на носу, надо разбирать кто чего стоит.

Но мы, замотивированные Артемом, навалились всем скопом, и она сдалась — по-моему, с тайным облегчением, будто только и ждала, когда ее заставят отложить бумаги. Команде в тот день нужнее было выйти всем вместе в город, размяться и продышаться, чем просидеть еще один день над картотекой. Это понимали, кажется, все.

В город мы вышли тесной шумной кучкой. К столице я успел притерпеться за долгую дорогу и за первый день, перестав задирать голову на каждый небоскреб. Остальные держались так же ровно. Дворянские дети, два года прожившие в уездном центре, шарахаться от высоких стен не собирались. Но иное все же доставало и нас.

Первой была смотровая башня. Наверх поднимал специальный подъемник — лифтовая кабина со стеклянными стенами. Она шла вверх плавно и настолько быстро, что в какой-то момент закладывало уши, как в горах.

А на самом верху, на открытой, обдуваемой площадке, город разворачивался разом до самого горизонта, во все стороны. Белый и огромный, с тонкими нитками улиц и искрами далеких окон.

Мы встали в ряд у перил и долго просто молча смотрели вниз, все семеро. Даже Артем, который минуту назад трещал без умолку, притих вместе со всеми. Тут было не до слов.

От башни ходил облетный аппарат. Небольшая штука вроде закрытой лодки с прозрачными боками, она снималась прямо с верхней площадки без разбега и шла широким плавным кругом над городом, минут на десять, а после возвращалась.

Пол у него тоже был стеклянный, и под ногами медленно проплывали крыши, улицы, зеленые пятна далеких парков. Мы набились туда вместе с еще полутора десятками туристов и сразу прилипли подошвами к этому полу, не очень-то веря, что он держит. Под стеклом далеко внизу копошился игрушечный город, и от мысли, что между тобой и ним одна тонкая прозрачная пластина, по спине пробегал холодок.

Летать Круги умели и сами. Я не умел, но в бою это было не так важно, так как я мог достать куда нужно и пламенем, и, в конце концов, прыжком. Но одно дело подняться на несколько локтей над землей, чтобы тут же опуститься, и совсем другое — висеть вот так, спокойно и долго, над целым городом, на высоте сорокового этажа.

Стоит на такой высоте потерять на единый миг сосредоточение, сорваться, и никакой Круг тебя уже не соберет после приземления. Оттого даже ребятам это было ново, и сосало под ложечкой сладко и страшновато.

На твердую землю мы спустились на том же подъемнике и пошли дальше пешком. Где-то здесь Катя с Яковом сами собой отстали от нас на полшага, как отставали всегда, не сговариваясь. Я заметил это краем глаза и не стал оборачиваться, чтобы не мешать.

Зацепились они у автомата с едой. Стояла на углу площади будка без живого человека внутри, сама готовила и сама выдавала какую-то местную горячую снедь в бумажном кульке, стоило вставить купюру в узкую щель и подождать, пока внутри прогудит и щелкнет.

Кулек Яков добыл легко, а вот как подступиться к самой еде — незнакомой, обжигающе горячей, упрятанной в хитрую обертку, — не сразу сообразил. Минуты три его руки воевали с куском уличной еды и, к Катиной потехе, проигрывали ему вчистую.

— Ты хоть знаешь, как ее едят? — спросила Катя, глядя на его мучения.

— Сейчас разберусь, — буркнул Яков, вертя кулек так и сяк.

— В бою у тебя руки золотые, — фыркнула Катя. — А тут уже соус по рукаву течет.

Соус и правда пошел по рукаву. Яков, понадеявшись на себя, укусил кулек не с того конца. Начинка поехала, оба края прыснули разом, и Катя, смеясь, отобрала у него этот несчастный кулек и показала, с какого края за него браться.

Руки их на секунду оказались совсем рядом, ее поверх его, и ни он, ни она этого будто не заметили, привыкли. Я отметил это про себя коротко и тепло и пошел дальше, не задерживаясь.

Площадь, на которую мы скоро вышли, кишела народом, как растревоженный муравейник. Над входами в лавки висели живые вывески: объемные светящиеся знаки, что сами собой менялись на ходу, перетекали из картинки в картинку, зазывали, переливались.

От всего этого разом, от плотной толпы и сплошного гомона, рябило в глазах и звенело в ушах с непривычки. Народ толкался и тек во все стороны, никому не уступая дороги, и в этой толчее меня то и дело задевали локтями чужие люди. Я ловил себя на том, что внутренне ощетиниваюсь и подбираюсь, как привык подбираться в любой тесной толпе, где за спиной чужие.

Один Виктор шел через эту кашу ровно, как нож сквозь воду, ничему не удивляясь, будто толпы вокруг и не было вовсе.

— Тебя толпа из себя не выводит? — спросил я его.

— Выводила, — сказал он, глядя поверх голов. — Давно. Я рос там, где всегда тесно и крикливо, где толпа с утра до ночи. Рано понял одну вещь: дергайся ты или не дергайся, а тише она от этого не станет. Ну и перестал дергаться.

— И все? — спросил я.

— И все.

Я не стал спрашивать дальше. Захотел бы рассказать, где рос и как, — рассказал бы сам. А лезть в чужое нутро, когда человек коротко дал понять, что разговор окончен, я давно отучился.

К полудню, нагулявшись, мы забрели в шумное заведение, где играли в местную игру на длинных столах: что-то вроде костей пополам с картами, с мелкими ставками. Сели и мы попробовать, из любопытства.

Местные, что резались там давно, сразу смекнули по нашему виду, что мы приезжие, и заметно оживились.

— Садись, уездный, проигрывай помаленьку.

За стол после таких слов сел Ян. Партию за партией он спокойно, без единого лишнего слова прибирал чужие ставки себе. Местные сперва посмеивались, потом примолкли один за другим. Еще через несколько партий они, насупившись, собрали остатки своих монет и отошли от стола подальше, будто им вдруг разом сделалось совсем неинтересно играть.

— Видали? — Артем сиял, будто выиграл сам. — Наш уездный обчистил вас и бровью не повел!

— А чего вести, — пожал плечами Ян, ссыпая выигрыш в карман. — Я наперед знал, чем кончится.

Назад к Академии мы возвращались уже под вечер, врастяжку, без утреннего запала, нагулявшись и устав той хорошей легкой усталостью, что приходит не от работы, а от безделья и воли. Наташа поравнялась со мной на ходу, и какое-то время мы шли так молча, плечом к плечу, чуть впереди остальных.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — год назад я бы не поверила, скажи мне кто, что буду вот так запросто гулять по чужому городу с этакой оравой за спиной.

— Год назад и оравы-то никакой не было, — сказал я.

— Не было, — согласилась она. — И не собралось бы, если бы ты ее не собрал.

— Капитан у нас ты.

— Чем дальше, тем больше мне сдается, что капитан я только на бумаге, — сказала она, глядя вперед, на дорогу. — По правде, это место твое, Саш. Орава наша держится тобой и благодаря тебе. Так что спасибо. Еще раз.

— Пожалуйста, — сказал я.

На ее слова о том, что место капитана по правде мое, я отвечать прямо не стал. А это короткое «пожалуйста» в ответ на ее «спасибо» сказало ровно столько, сколько я и хотел в тот миг сказать. Она, кажется, услышала это так, как надо.

В Академии, уже в столовой, куда я спустился, чтобы выпить на ночь чаю, меня вдруг окликнул незнакомый парень — судя по форме, столичный, из здешних студентов. Я поздоровался, и мы разговорились. Звали его Тибор. Немного странное имя, но тут как бы был не просто другой город, а другой континент, так что кто я такой, чтобы лезть.

Общался он безо всякой спеси, по-простому: спросил, освоились ли мы, как нам столица и все такое. Я ответил, что обживаемся помаленьку и пока не жалуемся. Поговорили еще о турнире, о том, кого тут принимают всерьез, а кого нет, и я невольно к нему расположился: видно было, что любопытство у него без подвоха.

— Если интересно, — обронил он уже напоследок, отходя, — завтра поутру в дальнем зале тренируется сам Михаил Кавелин. Первый фаворит. Такое стоит хоть раз увидеть своими глазами, потом дома будет что порассказать. В этом году ни у кого нет сомнений в том, кто победит.

— Ага, — кивнул я. — Обязательно схожу посмотреть.

Столичных я разглядел в первый же день, едва мы вышли осваиваться на новом месте.

Они держались с тем ленивым превосходством, какое бывает только у людей, которые дома и твердо это знают. Мы для них были провинцией, гостями с дальнего уезда, приехавшими поглазеть на настоящую жизнь. И они давали это понять, не утруждаясь словами: взглядом сверху вниз, неторопливым шагом, которым не уступают дорогу встречному, негромкой репликой в спину.

Но в открытую никто не нарывался, и я довольно скоро понял почему. На турнир в Академии оставались не одни Круги. Многие столичные студенты были не на Кругах, тогда как нижняя планка для участников турнира была строга и всем известна.

Лезть к чужаку, понимая, что он сильнее, было опасно: а вдруг окажется чуть менее адекватным, чем думаешь, и врежет тебе, несмотря на разницу в статусе между столицей и провинцией? Тогда сам же опозоришься перед своими. Поэтому они цедили слова сквозь зубы и мерили нас взглядами, но руки и языки с особо колкими фразами до поры держали при себе.

Трение все-таки случилось: в столовой, на второй день.

Столовая столичной Академии, в которую допустили «провинциалов», была огромной, под высоким сводчатым потолком и с длинными рядами столов, за которыми помещалась разом добрая тысяча человек. Мы встали вшестером, без Кати, которая где-то задержалась, в очередь к раздаче.

И тут трое столичных шагнули наперерез и встали прямо перед нами, будто нас тут и не было, будто мы пустое место, сквозь которое можно пройти и не заметить. Сделали вид, что не видят.

Артем завелся мгновенно — я почувствовал, как он напрягся рядом, набрал в грудь воздуха для какой-то резкости. Но раньше, чем он успел открыть рот, Яков положил ему руку на плечо, тяжело придавил, осадил. И сам шагнул вперед, встал вплотную к этим троим, плечом к плечу. Молча.

Яков, хоть и выглядел жилистым и худощавым, был при этом высоким и широкоплечим. Он не сказал им ни слова и ничего не сделал. Стоял и смотрел поверх их голов, как смотрят в пустоту.

Трое переглянулись. Одно дело — задирать робеющих перед столицей провинциалов, которые жмутся и отводят глаза, и совсем другое, когда рядом молча встает парень с такими плечами, и не отводит взгляда.

Они потоптались на месте, снова обменялись короткими взглядами, потом сделали вид, что им и так надо было совсем в другую сторону, и отошли. Без слов, ровно так же, как и подошли.

— Просто стоять и молчать, — сказал Яков негромко, провожая их спины глазами, — иногда самое действенное на свете. Половина драк не начинается потому, что одному из двоих вовремя расхотелось их начинать.

Артем хмыкнул, но спорить не стал, только проводил столичных недобрым взглядом.

И как оказалось, высокомерным можно было стать, даже не родившись в столице, а просто проучившись тут пару лет.

С Железными мы столкнулись после тренировки, в коридоре у соседнего зала. Шли они прямо навстречу по узкому коридору, и я почуял родовой металлический Дух раньше, чем разглядел лица.

Наташа, шедшая рядом, чуть сбилась с шага. Едва заметно, другой бы и не уловил, но я читал ее, кажется, даже лучше, чем ей самой хотелось бы.

— Двоюродные, — сказала она тихо мне одному, не разжимая толком губ, — братья. Главная ветвь.

Железные остановились напротив, перегородив коридор. Двое. Молодые, крепкие, в хорошей боевой форме, похожие между собой настолько, что с первого взгляда и не различить, хотя близнецами они явно не были. И оба на Втором Круге.

Они узнали Наташу, это читалось по лицам без слов.

Да, они были младшими для Георгия, не наследники рода, но те, кому уготована роль боевой мощи Железных, то острие, которым род при нужде бьет по врагу. Потому их и отправили учиться в столицу, где из них выжмут куда больше, чем дома. И были они, само собой, на этом турнире в одной команде с приехавшими из Вязьмы Марком, Юрием и прочими Железными. Теперь отсутствие двух человек в их команде стало объяснимым.

Они обменялись с Наташей кивками. Сухими, короткими, без единой капли тепла. Парни смерили нас, ее спутников, беглыми взглядами, отметили меня, кажется ощутив резонансом Сердец мою силу, и пошли себе дальше.

На групповом этапе мы вполне могли встретиться с их командой лицом к лицу, и эта мысль повисла между нами, не сказанная вслух, но ясная каждому, кто стоял рядом. Свои против своих, кровь Железных против Железной, что выбрала чужую команду.

А еще где-то здесь был Федя из Орлов. Он тоже записался на турнир, и теперь ходил по тем же коридорам. Я знал, что рано или поздно столкнусь с ним нос к носу, и не торопил эту встречу. У нас с ним была своя давняя история, и чем она обернется тут, на чужой стороне, я пока не знал и загадывать не брался.

На следующий день после нашей гулянки мы действительно пошли смотреть на тренировку фаворита этого турнира. Лично мне это было нужно даже больше, чем могло бы показаться. Я шел не глазеть на знаменитость и не за тем, чтобы хвастать дома. Я шел смотреть на того, с кем почти наверняка предстояло однажды столкнуться в бою.

Зал, в котором тренировался Михаил, был огромным, рассчитанным на десятки бойцов разом. А он был в нем один. На трибунах сидели человек пятьдесят зрителей — просто сидели и молча смотрели, не аплодировали и не шумели, — и он не обращал на них ровным счетом никакого внимания, будто их и не было в зале.

К чужим взглядам он давно привык, это было очевидно. Не играл на публику, не косился, проверяя впечатление, а делал свое дело, словно был наедине с собой. Среднего роста, темные волосы, обычное, ничем не примечательное лицо, на котором не было ни тени заносчивости — одна ровная сосредоточенность.

Михаил Кавелин, двадцать три года, из правящего рода планеты, хоть и не из главной ветви, как я успел узнать, но недалеко от того: племянник главы рода. Технически учебу уже закончил, в мае выпустившись с четвертого курса, но право участвовать в турнире за выпускником осталось.

И еще, два месяца тому назад он прорвался на Третий Круг прямо посреди учебы. Наташа была первой за сорок лет, кто перешел на Первый Круг на первом курсе. Потом пришел Ян, на первый курс сразу с Кругом, и такого, как я потом выяснил, не случалось ни разу за последние семнадцать лет по всей планете.

Но что Наташе, что Яну было еще очень далеко до Михаила. Потому что студент, достигший Третьего Круга до выпускного экзамена, в последний раз появлялся на Смоленске-2 в 954 году. Сейчас шел 1048. То есть это был почти столетний рекорд.

На фоне этого обещание Кавелиных о выполнении любого желания выглядело довольно забавно. Понятное дело, они не могли знать, что Михаил прорвется на Третий Круг к турниру. Но, когда объявляли о такой награде, они уже должны были понимать, что этот парень порвет почти любого противника.

С другой стороны, с точки зрения правящего рода это был идеальный ход. Дать обещание, которое поднимет их на множество пунктов в глазах общественности, при этом ничем не рискуя.

Смотрел я, как он работает, осторожно, вполглаза. После того случая на корабле, когда мое Око само ткнулось в Мага Седьмого Круга и тот сразу это почуял и обернулся, я крепко зарекся сканировать сильных в лоб. Третий Круг — это, конечно, не Седьмой. Но мало ли какие у фаворита турнира трюки в рукаве.

И Михаил был виртуозом. Тут не поспоришь.

Магией рода Кавелиных был кристалл, и он лепил из этого кристалла что угодно — мгновенно, словно мысль сразу становилась веществом. Под ногами у него на ходу вырастали кристаллические опоры, рельсы, ступени, и по ним он перемещался резкими рывками, отталкиваясь, скользя, оказываясь вдруг совсем не там, где только что был.

Кристалл в воздухе перед собой он растил так же легко: ставил глухую стену, и тут же эта стена меняла форму, оборачивалась гроздью острых лезвий, летящих вперед, а лезвия на лету снова перетекали в иное, становились то опорой, на которую он вспрыгивал, то щитом под воображаемый встречный удар.

Форма текла у него непрерывно, без единой паузы, даже при том что кристалл, по идее, был максимально не гибкой структурой. Атака оборачивалась защитой, защита — опорой, опора снова атакой.

Он наращивал на руках и плечах кристаллическую броню, отращивал прямо из нее длинные клинки для ближнего боя, засыпал поле вокруг острыми наростами, размечая пространство так хитро, что воображаемому противнику просто негде было встать, кроме как туда, куда его загонял сам Михаил. Он держал поле боя целиком, всю огромную арену разом, как опытный игрок держит в голове шахматную доску.

Я смотрел и считал, потому что обманывать себя перед таким противником глупо: потом можно дорого заплатить.

Разрыв был. Михаил был сильнее меня, это я понял в первые же минуты. Третий Круг против моих трех центров, что вместе тянули где-то между Вторым Кругом и Третьим. К тому же кристалл давал ему то, чего у меня не было и в помине: полный контроль над всем пространством боя, перемещение рывками куда вздумается, непрерывную, без швов, смену атаки и защиты.

Но разрыв этот был все же меньше, чем казался со стороны, и меньше, чем думали те пятьдесят человек на трибунах, для которых Михаил был недосягаемой звездой. Я смотрел на его текучий кристалл и прикидывал свои козыри.

Ядро давало мне силу удара, какой он, судя по объему используемой на кристаллы энергии и техники, не мог обладать. Если же с такими навыками он еще и магию физического усиления знал на должном уровне, то, видимо, тренироваться начал, едва выкарабкался из пеленок.

К тому же у меня было Око — универсальный метод противодействия любой стихийной магии. В общем, у меня было чем его удивить. Не победить наверняка, нет, тут не стоит себя обманывать. Но и не лечь покорно мясом под его кристалл, как ложились те, кого он гонял сейчас по полю в своем воображении.

Я досмотрел тренировку до конца, игнорируя комментарии ребят. И уходил из зала с одной ясной, но тяжелой мыслью. Турнир большой, путей на нем много, и не факт, что наши с Михаилом дороги пересекутся сразу.

Но в том, что он дойдет до финала индивидуального турнира, я не сомневался. И так как поставил себе цель выиграть, нам суждено схлестнуться рано или поздно. Так что встреча с ним была делом не случая, а времени.

Остаток дней до турнира мы провели на тех самых аренах, что держали бой до Пятого Круга без ущерба, и тренировались всемером, притираясь друг к другу заново перед общим делом, к которому шли весь год.

Катя осваивалась на Круге. Молнии стали намного мощнее, и она сама будто не ожидала, сколько в ней теперь силы. От этой непривычной мощи страдала точность: разряд уходил шире, чем надо, бил с запасом, задевал лишнее по краям.

Наташа гоняла ее на фокус, заставляла бить по узкой мишени снова и снова, до изнеможения. Ян на этих тренировках раскрывался сильнее, показывая чуть больше, чем привык показывать в Вязьме, но я, зная его по арене, по тому единственному бою под масками, понимал, что и это далеко не все, что у него припрятано за пазухой.

Виктор на открытом просторе бил из своих духовых пистолетов точнее, чем в тесном вяземском зале: тут ему было где взять дистанцию. А Наташа все чаще стояла в стороне, смотрела на всех нас разом и явно мысленно пересчитывала связки, прикидывала, кто с кем и как встанет в командном бою.

После нашего первого совместного спарринга против Захара Лукича, когда предложения Яна значительно помогли улучшить командную работу, она, видимо, осознав, что просаживается в этом вопросе, начала заниматься всеми этими вопросами куда плотнее. Так что сейчас при разработке и обсуждении разных тактик Ян уже очень редко что-либо мог добавить в ее схемы.

Тренировался я со всеми, а часть времени уходил отрабатывать свое в одиночку — в дальнем углу арены, подальше от чужих глаз, чаще всего представляя летящие в меня кристаллы.

И вот, наконец, пятнадцатого июля пришло время церемонии открытия сорок седьмого Планетарного академического турнира.

Я думал, что меня уже ничем не удивить после самой столицы, после ее белых домов, тонущих верхушками в дымке, после бесшумных проспектов и летучих аппаратов в небе.

А потом увидел стадион. Он вмещал сто тысяч человек разом, и, когда мы вышли из-под трибун на каменное поле в общем строю команд, эта исполинская чаша поднялась вокруг нас сплошной стеной голов до самого неба, ряд над рядом.

И шел от нее ровный тяжелый гул живой человеческой толпы, которую и сосчитать-то нельзя, можно только почувствовать кожей. По всему периметру висели огромные духовые экраны, на которых все происходящее внизу повторялось крупно, чтобы видели и те, кто сидел под самой крышей.

Сначала представляли Академии. Тринадцать Академий со всей планеты — столичная и двенадцать уездных, — и каждая выходила на поле своим отдельным сектором, под своим знаменем.

Распорядитель, чей голос разносился над всей чашей, называл Академию, ее сектор поднимался единой волной и ревел, флаг шел по кругу поля, и духовые экраны показывали лица, гербы, цвета этого уезда.

Я стоял в вяземском строю, смотрел на эти тринадцать знамен, плывущих по кругу, и впервые телом, а не умом чувствовал, какая же это махина, имперский турнир. Целая планета съехалась сюда, в одну чашу, мериться силой своих лучших.

Потом представляли команды — уже коротко, просто называли по очереди и показывали на экранах. Шестьдесят с лишним команд, мелькание незнакомых лиц, цветов, гербов.

Нашу назвали в свой черед, и я на миг увидел самого себя на огромном духовом экране, и было до странного непривычно видеть свое лицо в таком размере, выше дома, над стотысячной толпой.

После грянул имперский гимн. Сто тысяч человек поднялись на ноги единым движением, и весь стадион запел. От этого слитного голоса, тяжелого и мощного, поднимающегося к небу, по спине прошел холодок.

Слова я, разумеется, знал, и пел со всеми: в такой момент выделяться и бунтовать не стоило. Но я не мог не думать о том, что это был гимн тех, кто уничтожил мой род, отчего на сердце было как-то тяжело и тоскливо.

Индивидуальные бои должны будут проходить после групповых. Причем о том, в каком формате их планируется проводить, никто не говорил, что было странно, с одной стороны. Но с другой, с учетом приза за индивидуальный турнир никто, и я в том числе, не удивился бы, если бы Кавелины подготовили на этот год что-то особенное в этом плане.

Кстати об этом: после знакомства с участниками распорядитель как раз перешел к призам, и вот тут огромный стадион притих, прислушиваясь, потому что призы интересовали всех.

За командный этап победившей команде полагался переходящий кубок, щедрое финансирование ее Академии до следующего турнира, привилегии и очень внушительные награды самим семерым участникам. Такие, что хватило бы переменить всю жизнь любому из нас, а безродному в особенности.

Зал гудел одобрительно, зрители явно прикидывали, на что они бы потратили такие деньги. А потом распорядитель назвал приз индивидуального этапа, и вот тут стадион взревел по-настоящему, в полную силу.

Желание. Одно желание от рода Кавелиных. Род, что правит всей планетой от имени императорской семьи, своей волей исполнит одно желание сильнейшего одиночки турнира. И это был не просто богатый приз, это был жест власти.

Смотрите все, чего можно заслужить, если ты лучший из лучших, вот как высоко мы готовы вознести достойного. Стадион ревел тысячами глоток, и я хорошо понимал почему.

Жеребьевку группового этапа провели тут же, на поле, не откладывая.

Команд было шестьдесят две. От каждого уезда по четыре-пять, а от столичной Академии — около десятка. Все шестьдесят две команды разбили по классической турнирной сетке на выбывание: проиграл свой бой и вылетел, выиграл и прошел дальше.

Распорядитель объявил порядок: завтра пройдут первые пятнадцать боев, в которых сойдутся первые тридцать команд по жребию, а послезавтра еще пятнадцать, в них еще тридцать. Двум командам повезет и они этот рауд пропустят. Жребий тянули открыто, на виду у всех, и на экранах одна за другой высвечивались сложившиеся пары.

Наша команда попала во вторую половину сетки и наш первый бой выпадал, стало быть, на послезавтра, а противником нам досталась незнакомая команда из другого уезда, а не столичная. Наташа, стоявшая рядом, чуть кивнула сама себе, и я понял без слов, что она уже начала прикидывать наперед, кого мы можем встретить дальше, если пройдем первый бой.

В финале церемонии выступил ректор столичной Академии. Нас, участников, отвели на трибуны, а он вышел один на середину поля, и я еще не успел разглядеть толком его фигуру в дорогом одеянии, а уже почуял всем телом.

Седьмой Круг. Тот же самый уровень, что был у Мага с корабля, та же чудовищная, спрессованная до предела мощь, от которой даже на таком расстоянии, через все поле, давило в груди и перед которой хотелось склониться.

Кавелин из правящего рода, дальний родственник нашего вяземского ректора, и насколько же он был сильнее.

Он поднял руку, и на поле, прямо из воздуха, стал расти кристалл. Та самая родовая магия Кавелиных, что я видел у Михаила на тренировке, но в ином, недосягаемом масштабе. Кристалл поднимался все выше, переливался гранями, ловил свет духовых ламп, дробя его на тысячи летящих искр, и вырастал не в опору и не в лезвие, как у Михаила, а в фигуру. В герб.

Двуглавый орел, герб всей страны, огромной галактической Империи, поднялся во весь рост над ареной — прозрачный, сверкающий, выше любого столичного дома. Он встал над стадионом, раскинув два крыла, и сто тысяч человек взорвались единым восторженным ревом. Рев этот стоял в летнем воздухе, как раскат грома, что не желает стихать.

Я смотрел на исполинский кристальный герб, от которого дух захватывало по-настоящему, до мурашек, как у деревенского мальчишки на ярмарке. Но гнетущее чувство, что я оказался в сердце стана врага, стало только сильнее.

Ведь от того, чтобы вся эта мощь обрушилась прицельно на выжившего Практика, меня отделяла лишь тончайшая на фоне возможностей таких персонажей маскировка. И ее в любой момент мог сорвать кто угодно, а я никак не мог предсказать, кто это сделает и когда.

Пятнадцать боев первой половины сетки шли в один день, с утра до вечера, на той же арене, где завтра предстояло драться и нам. Мы пришли смотреть их все вместе, и не ради зрелища, а ради дела.

Наташа села с краю, положила на колени стопку чистых листов и карандаш и приготовилась записывать, как готовилась весь год: кто с кем, кто чего стоит и так далее. Команда с Михаилом Кавелиным попала в эту группу, так что было почти очевидно, кто выйдет в финал. Но оценка сил противников полезна и сама по себе, чтобы четче понимать собственные силы, а не только чтобы подготовиться к чему-то.

Я сел между Яном и Виктором, остальные расселись вокруг, и мы стали смотреть. Командные бои я, по сути, видел только наши собственные с ребятами, не считая сражений в Мильске, но сейчас то, что тогда на полном серьезе называл войнами, казалось просто детской забавой.

Над полем стоял прозрачный купол (даже более мощный, чем те, что были в Академии, судя по накачке Духа) и гасил все, что рвалось наружу, чтобы шальной удар не задел трибуны. Бой шел не до смерти, разумеется, но поблажек никто не давал, и щадить противников было равносильно глупости.

Запретов было всего два: собственно, осознанное убийство, а также намеренное калеченье уже неспособного сражаться противника. В остальном чисто технически было допустимо все, и, насколько я знал, практически ни один из прошлых турниров не обходился без чьей-нибудь сломанной судьбы, а смертей за сорок шесть прошлых турниров накопилось больше десятка.

На поле вышли первые две команды, и распорядитель поднял руку, повернув голову в сторону ложи судейства. Проследив за взглядом, я, к своему удивлению, снова нашел его. Того самого Мага Седьмого Круга с корабля.

Я уже подозревал, что он, как и мы, мог ехать на турнир, и все же, увидев его теперь за работой, на судейском месте, с которого видно все поле разом, ощутил, как под ребрами опять потянуло знакомым холодком. Я отвел взгляд от ложи и стал смотреть бой.

Первыми из тех, кто был нам знаком, сошлись команда Железных и какая-то семерка попроще. Семерка эта была без единого бойца уездных кровей, все семеро ровно на Первом Круге, без выскочек и без слабого звена.

И дрались они, надо отдать им должное, очень достойно для своего уровня: строй держали чисто и не рассыпались под нажимом, прикрывали друг другу спины, проводили связки атак и так далее. Видно было, что не первый месяц вместе и тренировались всерьез, по уму. Будь против них похожие бойцы, они дали бы хороший бой и могли даже выиграть.

Но напротив стояли Железные. Их расстановку я разобрал быстро, благо весь год прожил бок о бок с Наташей и насмотрелся, как работает эта родовая сталь. Ось у них держали те самые двое братьев на Втором Круге, что встретились нам однажды в коридоре.

Вокруг них «вертелись» пятеро на Первых Кругах, спицами от ступицы колеса. Почти так же, как сама Наташа использовала в бою свои летающие мечи. При этом таким стилем сражались все семеро, так что сражаться их противникам предстояло не с семью клинками, а с почти сорока.

Чужая семерка жала грамотно: давила в стыки между «спицами», искала щель и щель эту почти нащупывала. Почти. Железные перестраивались на полтемпа быстрее, и в этих полутемпах была вся разница: там, где чужие только собирались ворваться в открывшуюся дыру, Железные ее уже закрыли и при этом сами атаковали в появившуюся брешь молниеносно и без жалости.

Раз за разом противник бил либо в пустоту, либо в плотный щит из составленных вместе парящих мечей, а потом этот щит распадался, и из него вылетали несколько клинков, наполненных мощью Вторых Кругов.

Не выучкой брали Железные и не строем — строй у тех был ничуть не хуже. Брали тем, что двое в центре были Вторыми Кругами, росли вместе с пеленок и читали друг друга без слов, по одному повороту плеча, а к этим двоим, прекрасно зная родовые техники, приросли и приладились остальные пятеро. Бой кончился ровно так, как и должен был: чужих одного за другим вывели из строя, при этом за одним, стоило прозвучать гонгу, тут же ринулась медицинская группа, потому что ему клинком рассекло бедро и кровь буквально била фонтаном.

Один из братьев уже после боя, уходя с поля, вскинул голову, нашел взглядом Наташу на трибуне и махнул ей рукой с наглой улыбкой. Наташа сухо кивнула в ответ и снова склонилась над листом.

Бой, которого я ждал больше прочих, случился ближе к полудню. Против столичной команды Михаила Кавелина вышла сильная родовая семерка, из какого-то уездного рода вроде наших вяземских Железных, с одним крепким Вторым Кругом в самой середине. По тому, как они вышли, как ровно держали дистанции и как спокойно стояли, видно было сразу: если бы не эта встреча, они бы тоже вполне могли продвинуться довольно высоко по турнирной таблице.

Но команда Михаила вышла на поле вся, всемером, а потом Михаил спокойно шагнул вперед, и остальные шестеро так и остались стоять за его спиной без дела. Им в этом бою работы, похоже, не предполагалось, и они явно знали это заранее и не рвались вперед.

А дальше началось ровно то, что я видел на его тренировке. Кристалл рос у Михаила из-под ног мгновенно и послушно, только теперь развернутый в полную силу, без оглядки. Он гнал перед собой прозрачные рельсы и тут же рывком уходил по ним с линии чужого удара.

Он вскидывал из-под земли опоры и гасил ими дистанцию к вражеским дальникам. Сплошная стена кристалла взрывалась бритвенно острой шрапнелью, а те куски, что летели явно не в противников, собирались обратно в опоры.

Родовая семерка против собственной воли сбивалась в кучу и теснила сама себя, так что каждый их маневр оборачивался против них же. Их Второй Круг держался дольше всех: дрался зло и умно, раз за разом искал к Михаилу подход. Но Михаил вскрыл и его: без всякой спешки лишил опоры под ногами, припер к стене и вывел из строя, вонзив здоровенный клинок из кристалла прямо в плечо.

Шестеро за спиной Михаила за весь бой так и не двинулись с места. Им и нечего было добавить: один Кавелин на поле стоил их всех, и судя по тому, как стихли трибуны, все, кто смотрел, понимали это.

— А команда его тогда на что? — тихо проговорил Артем, глядя на этот откровенный разнос.

— Сегодня ни на что, — сказал Ян, не поворачивая головы. — И не факт, что они вообще понадобятся хоть когда-то.

Виктор наклонился ко мне, сказав негромко, чтобы слышал один я:

— Пламя кристалл крошит. Запомни на всякий.

Кивнув, я крепко запомнил совет, задумавшись на секунду, откуда Виктору подобное может быть известно. Сам же, глядя на это представление, ловил себя на прямом честном вопросе, от которого было не отвертеться: а я смог бы победить, выйдя вот так, один против сильной родовой семерки?

Ответ был не самым приятным. Нет, не разложил бы всех семерых наверняка. Возможно, и справился бы в итоге, но точно не так легко и эффектно.

Третьим боем наших «знакомых» был бой вяземской команды, в которую входил Федя. Он дрался на привычном своем месте скоростного бойца, и поначалу все шло знакомо до мелочей: тот же легкий, быстрый рез, что я помнил по нашей зимней дуэли, та же манера кружить вокруг противника и резать по мелочи, не лезть в размен.

Я уже почти отвел от него взгляд, переключаясь на остальных. А потом он сделал то, чего зимой не делал, потому что явно не умел.

Он резко отвел назад изогнутый клинок и послал с него вперед узкую режущую волну — тонкую дугу, видимую даже невооруженным взглядом из-за густо-сиреневого свечения. Она пошла по воздуху сама, отдельно от клинка, прошла сквозь выставленную защиту сразу двоих противников, как нож сквозь бумагу, и свалила обоих разом.

Я напряженно подался вперед. Я тоже мог отправлять с лезвия своего оружия волны и клинки пламени — само по себе это не было чем-то невероятным. Но мощь, заложенная в этом лезвии, значительно превосходила Первый Круг и с точки зрения убойной силы была сопоставима с моими приемами.

Этого у Феди прежде не было, иначе он бы точно применил эту технику против меня — по крайней мере, в ослабленном виде. И главное, это была совсем не его рука. Рез у Феди всегда был легкий, школа быстрого порхающего клинка, а тут пошло прям откровенно чужое: тяжелое по энергии, крайне мощное и разрушительное.

Разницу между техниками я увидел так же ясно, как видят грубую заплату на тонком рукаве. А вот откуда взялась та заплата, понять не мог, сколько ни смотрел.

— Подозрительно, — проговорил Виктор, наклонившись ко мне.

— Слишком мощный прием для Первого Круга, — кивнул я. — Откуда он мог такое взять? Насколько знаю, род у него маленький, без особых ресурсов, и от Академии ему тоже не за что было такое получить.

— Вот в этом и вопрос…

Мы молча продолжили смотреть, но, по сути, смотреть уже было не на что. Этой самой волной Федя решил исход боя. После того как одной атакой он вывел из строя сразу двоих противников, остальных его команда додавила всего минуты за две.

Самому Феде эта атака явно далась непросто. Хотя он не казался как-то прям истощенным, его скорость заметно упала, и заканчивал он бой скорее по инерции. А потом, уже уходя с поля, вскинул голову и через полстадиона нашел меня глазами.

В его взгляде не было прежней злости и той глубоко затаенной злобы, с которой он вышел против меня зимой. Зато было что-то новое и тяжелое, чего я не успел толком прочесть, потому что он почти сразу отвернулся и затерялся среди своих. Я еще посидел, глядя ему вслед, но так и не понял, что это было. Потому отложил, как откладывал всякое, чему пока не находил объяснения.

Остальные бои досматривал уже вполглаза. Были среди них и любопытные, и вовсе проходные, а Наташа все писала и писала, не поднимая головы, — исписала целую стопку. Мне и трех боев хватило сполна для понимания главного: тут не Вязьма, тут все по-крупному, и каждый второй на поле стоит того, чтобы воспринимать его всерьез.

К вечеру, когда отгремел последний бой первой половины сетки, мы, оглохшие от долгого сидения в реве, разминая затекшие ноги, потянулись к выходу вместе со всеми.

Уже поднимаясь со своего места, я в последний раз скользнул взглядом по опустевшему истоптанному полю, по судейской ложе у его края. И поймал на себе взгляд. Маг с корабля смотрел прямо на меня, отыскав среди тысяч расходящихся людей без труда.

Я выдержал его тяжелый взгляд ровно секунду, как выдержал и тогда, на корабле, не отведя глаз, а потом повернулся и пошел вместе со своими к воротам.

Завтра стало сегодня.

Пятнадцать боев, открывавшие турнир, уже отгремели на той же арене, куда сейчас предстояло выйти нам. В подготовочной под трибунами турнирной арены мы собирались на выход. Наш бой по расписанию был вторым за сегодня.

Я надевал доспех белого змея, даже немного скучая по халату, сапогам, обмоткам и маске «Пламенева». Но сейчас все это осталось будто в другой жизни, на Николаевской арене, в комнате под вяземскими трибунами.

Здесь я выходил под официальным именем, безо всякой маски, и чешуйчатый доспех белого змея будет сидеть на мне открыто на виду у ста тысяч пар глаз. Больше не нужно было прятать его под чужой грубой тканью, потому что на турнире стоит использовать все, что только возможно.

Странное это чувство, непривычное до дрожи. Целый год я приучал себя быть на арене кем-то другим, а тут выходил собой, и почему-то это пугало сильнее любой маски. Ребята тоже облачались в свои лучшие доспехи, половины из которых я не видел на них еще ни разу.

На Якове появилась легкая броня, судя по фону энергии от нее, сама по себе являвшаяся духовным оружием, как мой топор. На Наташе — полноценный стальной доспех, который, как бы это ни было парадоксально, в ее случае не сковывал движения, а, наоборот, облегчал и ускорял все маневры. Виктор опоясался кобурами, намереваясь, похоже, использовать не два, как обычно, а сразу пять пистолетов. Катя сменила привычную рапиру на другую, в навершии которой мерно пульсировал золотой кристалл.

Уверен, мандраж был у всех в разной степени, хотя по Яну и Виктору этого вообще было не понять. У меня тоже, чего уж там: в животе стояла холодная пустота, ладони чуть потели, и сердце стучало плотнее обычного. Но поверх мандража лежала собранность, и она была сильнее.

— Последний раз, — сказала Наташа негромко, и мы разом подобрались, повернулись к ней. — По местам — как отрабатывали, ничего нового не выдумываем. Виктор дальняя, держишь дистанцию, не подпускаешь их к нам. Ян средняя, вяжешь тенями, рвешь им связки. Катя бьешь с разрыва. Яков, Артем, ваши фланги. Я в центре, держу всех и смотрю поле. — Она глянула прямо на меня. — Саша, я долго думала, на какую позицию тебя поставить, ведь мы разные схемы отрабатывали. Но сейчас вдруг поняла, что в твоем случае в этом нет никакого смысла.

— Не понял? — хмыкнул я.

— Не знаю, кто еще будет выступать после нас сегодня и кто записался лишь на индивидуальный турнир. Но по тому, что видела вчера, я почти уверена: у тебя тут нет и не будет противников, кроме всего одного человека.

Артем крякнул, но промолчал.

— Так что?..

— Так что просто сделай то, в чем ты, по твоим мильским рассказам и по тому, что мы все видели за эти два года, по-настоящему хорош. Веди нас за собой в атаку.

Я на секунду замер.

— Наташ, ты же наш…

— Я — капитан, — кивнула она. — Но, хотя ты с самого начала всеми силами от этого звания отказывался, старался отступить в сторону, позволить мне вести, наш лидер — это ты, а не я.

По очереди посмотрел каждому из них в глаза. И в каждых прочитал, что они с Наташей полностью согласны.

— Но ведь я ничего…

— Ничего не сделал? — Наташа, вопреки своему образу, наигранно рассмеялась. — Давай просто подумаем, что было бы, если бы тебя не было. На весеннюю практику в прошлом году я бы позвала Якова, Артема и, вероятно, еще кого-нибудь, и половина из нас, если не все, умерли бы от того змея. После летнего тренировочного лагеря отношения Якова с Катей, скорее всего, никогда бы не сложились, и они до сих пор испытывали бы неловкость друг перед другом. Не исключаю, что Артема они оба в итоге навсегда вычеркнули бы из своего круга общения.

— Эй! — недовольно воскликнул Артем, но потом, подумав немного, пожал плечами и как-то весь осел. — Ладно, согласен.

Катя, сидевшая рядом, успокаивающе-ободряющим жестом похлопала его по плечу. Артем поднял на нее глаза и улыбнулся.

— Про то, что я, даже зная, что нам нужны еще двое в команду, тянула до самого Нового года и, наверное, тянула бы и дальше, неспособная выбрать, кто подойдет нашей группе, даже вспоминать не хочется. Ян и Виктор оказались с нами тоже только благодаря тебе. И то, что ты попросил нашей помощи, не сделало тебя в наших глазах слабым. Наоборот, это сплотило нас и дало понять, что мы способны не только тренироваться вместе и участвовать в турнире. Капитан разрабатывает тактику, командует в бою, распределяет роли. Но держится любой отряд не на командовании. Нужен лидер, чтобы мы все действовали как один. И это не я.

Я хмыкнул. В Мильске я был лидером, вел за собой людей и считал, что это нормально. Но в Вязьму ехал совершенно не за этим, а просто за знаниями и навыками. Однако, кажется, привычка была сильнее.

Распорядитель заглянул в подготовочную, окинул нас взглядом, кивнул: пора. За стеной наверху гудела стотысячная чаша, обозначая завершение первого боя этого дня и подготавливаясь к появлению новых участников.

Нас.

Я еще раз усмехнулся. Закинул топор на плечо. Что же, ладно. Если я собирался основать свой клан, подобное должно было случиться рано или поздно.

— Все готовы? — спросил я, окинув их уже другим взглядом. — Я пойду напролом, вам придется поспевать.

— Готовы, — кивнула Наташа.

— О чем речь? — хохотнул Артем.

— Конечно, — Катя.

— Ага, — Яков.

— Да, — Виктор.

Кивок Яна.

— Ну что же, — я развернулся к выходу, — погнали!

Арка подтрибунного коридора кончилась, и за ней был свет, и звук, и небо, забранное куполом.

Звук дошел первым. Он не нарастал, как нарастает шум толпы на вяземской арене, когда выходишь из ворот, а просто стоял уже готовый, плотный. Сто тысяч голосов слились в один ровный гул, в котором не различить ни слова, и этот гул давил на уши, на грудь, на самый воздух в легких.

Потом дошел свет. Купол тянулся от края чаши до края: прозрачный, с молочными разводами по швам, где сходились его секции. Воздух под ним стоял какой-то спрессованный, словно его уплотнили заодно со звуком.

Я задрал голову на один короткий вдох. Чаша уходила вверх ярусами ряд за рядом, выше, чем смотрелось снаружи, и верхние ряды сливались в рябую серо-пеструю кашу без отдельных лиц. А над всем этим по периметру, выше любого дома в Мильске, горели духовые экраны.

На ближнем экране стоял я.

Развернутый в пол-лица, в чешуе белого змея, с топором на плече и без всякой маски. Доспех сидел открыто, чешуйка к чешуйке, белый на сером камне, и больше не нужно было прятать его под грубой тканью, потому что здесь полагалось пускать в ход все, что у тебя есть.

Целый год я приучал себя выходить на песок кем-то другим, в красно-черном халате, в маске с языками пламени, а тут выходил собой, и почему-то это давило сильнее любой маски. Я отвел взгляд от экрана и опустил его обратно, к полю.

Поле было каменное, серое, истоптанное и слегка выщербленное чужими боями — теми, что отгремели здесь вчера и уже успели пройти сегодня с утра. По его дальнему краю расходилась семерка наших противников.

Я считывал их привычно, как считывал всякого нового человека. Дух одного был плотнее прочих, а под коркой холода у него читались два Круга. Остальные шестеро были более обычными, Первые Круги.

Распорядитель в красном что-то прокричал в рупор у края поля, но слова растворились в реве, не дойдя.

В животе у меня стояла та же холодная пустота, что и в подготовочной, ладони по-прежнему чуть потели от мандража первого боя турнира. Но собранность все перевешивала.

Турнир был дверью. Единственной на данный момент, какую безродному вообще оставляли приоткрытой. За ней начиналось право на имя, а не на чужую милость, и пройти в нее можно было только по этому камню. Я перехватил топорище и качнул плечом, сбрасывая топор в руку.

Наташа встала на полшага впереди всех нас, лицом к чужому краю поля.

— По местам, — сказала она негромко, и я скорее почувствовал это, чем услышал.

Капитан ледяных опустился на одно колено и положил ладонь на камень.

От ладони во все стороны побежала корка. Молочно-белая, с тихим стеклянным треском она расходилась кругами, заливала выщербины и сглаживала их, перетекала через бугры и затягивала их в ровную гладь, и за несколько вдохов поле перестало быть полем.

Под нами лег каток, гладкий, тусклый, и купол с трибунами отразился в нем смазанно и перевернуто: вся огромная чаша стояла в этом отражении вверх ногами, ярус над ярусом уходя в глубину льда.

Ото льда потянуло сухим и злым холодом, и пар нашего дыхания вдруг потек белыми нитками, стал видимым. Я перенес вес на пятки и устоял. Рядом качнулся Артем, взмахнув руками, поймал равновесие на полусогнутых и выругался сквозь зубы.

Чаша над нами качнулась гулом — тем особым звуком, каким толпа встречает не удар, а обещание удара: они увидели лед и поняли, что сейчас начнется.

Шестеро влетели в нас по дугам.

Лед нарос у них прямо на сапогах, вытянулся лезвиями, и они шли на этих лезвиях, как на коньках, длинными режущими полукружьями, заходя, заворачивая, чтобы ударить сбоку, откуда не ждешь.

Лезвия пели по катку на ходу, и эти семь поющих линий чертили по льду быстро разворачивающийся узор, в котором отчетливо читался их замысел: взять нас в кольцо и резать с краев внутрь.

Двое, тонкие и быстрые, шли первыми и сыпали за собой иней мелкой белой пылью. Там, где он ложился, каток делался еще более скользким и матовым. Одна из них прочертила дугу мимо Кати, и на дальнем конце этой дуги, в ее руке вырос короткий ледяной серп. Катя ушла с разрывом, отшатнулась, разорвала дистанцию, и серп свистнул в пустоту.

— Артем, ломай им линии! — Наташин голос звучал поверх рева ровно, без крика, одними именами и направлениями. — Виктор, дальняя, держи периметр. Ян, средняя, на упреждение. Катя, бей с разрыва, в ближний не лезь. Яков, мой правый край. Я беру тяжелого. Саша?

— Я на капитана, — сказал я.

— Веди.

И я повел.

Артем перестал ловить равновесие и впечатал обе ладони в лед. Каток лопнул изнутри, и сквозь него, пробивая корку с хрустом, встали каменные столбы ему по грудь, не в ряд, а вразброс, через шаг, в шахматном порядке.

Конькобежки шли на скорости, по своим разгонным линиям, но линии эти разом кончились. Первая влетела в столб плечом, ее развернуло, бросило на лед, протащило на боку, и она снесла напарницу, и обе клубком проехали еще метра три, выбивая ледяную крошку.

Артем расставлял эти колонны расчетливо, под чужой разбег, и второй ряд столбов вырос не там, где конькобежки были сейчас, а там, куда их выведет дуга через миг.

Третий из наших противников, которого решила взять на себя Наташа, был уже не изящным конькобежцем, а тяжелым тараном. Холод тек по его рукам и плечам сплошным панцирем, наращивал их объем, и от этого сам он казался шире даже собственного немалого роста.

Наташа не отступила. Под ее подошвами, прямо на льду, легли два коротких клинка из тех четырех, что висели и поводили остриями вокруг нее: она встала на них и сама поехала тарану навстречу, разменивая разгон на разгон.

Взмах двуручником, и тот в крайней своей точке налился весом, будто вдруг стал свинцовым. Звук столкновения с ледяной броней вышел гулким. Тарана хватило бы, чтобы проломить стену, но об нее он расплескался, как вода о камень.

Чаша ахнула, коротко и разом: они ждали, что Железную сейчас снесет вместе с ее сталью, но именно она осталась стоять, а ее противника развернуло и повело боком. Наташа, сойдя с клинков на лед, резко добавила ему рукоятью под лопатку, и тут же два оставшихся клинка ушли за спину, прикрывая от того, кто сунется.

Откуда-то от купола в нас шел град.

Единственный из семерки, кто не полез в свалку, стоял в глубине и бил по площади, не целясь: ледяные шары с кулак сыпались сверху, выбивая из камня и катка белую пыль. Один лег у моих ног и брызнул осколками, второй разбился о плечо Якова и отлетел от легкой брони, не задержав его ни на шаг.

Яков шел в свою сторону мягко и низко, на чуть согнутых ногах, перетекая по льду без единого лишнего движения. Там, где конькобежка попробовала достать его серпом, он просто оказался на ладонь в стороне, и ее лезвие прошло мимо, а его перчатка вошла ей в бок без замаха и сложила ее пополам.

— Катя, град! — окликнула Наташа, не оборачиваясь.

Молния сорвалась с Катиной рапиры белым хлыстом, встретила падающую гроздь в воздухе, и град разлетелся паром и крошкой, не долетев. Я почувствовал его кожей даже на расстоянии — волоски на руках встали дыбом.

Но второй хлыст ушел чуть мимо цели, лизнул купол перед трибунами и оставил на нем гаснущую белую жилу: точность за выросшей силой пока не поспевала, из-за чего Наташа гоняла ее все последние недели.

Благо третий разряд лег уже куда надо. А с фланга по генератору града, тихо и не торопясь, работал Виктор. Он смещался коротким приставным шагом вдоль края катка, держал свою дистанцию, и из пяти стволов одна за другой уходили плотные водяные капли, садясь ровно туда, куда было нужно: в колено, локоть, плечо… Градовик сбился, опустил ладони, попятился. Град иссяк.

Тени Яна отрывались от его стоп и запястий темными полосами, стелились по льду и перехватывали конькобежцев. Одна из двух скоростных конькобежек, поднявшаяся после столкновения со столбом, разогналась снова и почти сразу влетела горлом ровно в одну такую стенку.

Я не вмешивался — мне и не нужно было. Команда разбирала противников чисто, по схеме и без меня, и отнимать у ребят их работу было бы глупо и нечестно. Мне оставался один, и я шел прямо к нему через тающий под моими ногами чужой каток, через ледяную крошку и пар, не оглядываясь, потому что знал: за спиной свои, и они поспеют.

Их капитан ждал меня. Воздух вокруг него загустел инеем, и из этого инея он быстро, не глядя на руки лепил длинные ледяные клинки. Те выросли у него в обеих ладонях, а над плечами, разворачиваясь веером, вытянулись граненые сосульки в локоть длиной, нацеленные мне в лицо.

Я поднял алое пламя. Оно пошло по топорищу к лезвию ровным жаром и легло на сталь.

Сосульки сорвались все разом. Око увидело их раньше глаз: куда какая идет, в каком порядке, какая первой, какая пройдет впритирку, а какая мимо и сама. Я не стал разбирать их по одной и не дернулся.

Качнулся вбок ровно на ту ладонь, на какую было нужно, и две прошли у щеки с шипящим свистом, оставив на коже холодный след воздуха. Третью снял лезвием на ходу, и алый огонь слизнул ее, оставив в воздухе клок пара. Лед на моем пути плавился сам, не дожидаясь касания и отступая лужицами.

Капитан встретил меня клинками крест-накрест.

Он держался неплохо и пару раз меня доставал. Скользнул инеем по предплечью, чиркнул кончиком клинка по чешуе на боку. Но до тела, защищенного пламенем, холод не доходил, а доспех нивелировал физический урон.

К тому же я читал его на полудвижение вперед, будто бы даже раньше, чем он сам решал, куда ударит, и каждое его парирование выходило на половину мгновения позже, чем нужно, чтобы меня остановить.

А мой топор на каждом скрещении подплавлял его лед: клинки теряли острую кромку, оплывали под алым пламенем, и ему приходилось лепить их заново. А на лепку уходило время, которого я ему не давал.

Он сменил рисунок. Бросил ближний обмен, отступил на полшага, пустил под лед волну, и каток подо мной вспучился, выстрелил вверх ледяным частоколом, гранеными копьями снизу, в пах, в живот.

Но Око вело их от самого зарождения, от первой трещины в корке, и я знал, где встанет каждое. Я снова прошел между ними, развернулся уже за частоколом, а алое пламя на обратном ходе топора срезало эти копья под корень, и они осыпались мокрой стеклянной трухой.

Капитан коротко качнул головой — не то досадливо, не то одобрительно. Толпа над куполом взяла мое имя, понесла его по ярусам, и сквозь общий рев я поймал рваное «Чер-вин! Чер-вин!», и на один глупый миг это показалось таким похожим на Николаевскую арену, что у меня дрогнули губы. Только фамилия была другая. Капитан ударил в этот самый миг — удар был хорош, под кадык. Но я блокировал и его.

Тогда он залил перед собой щит. Толстый, в две ладони, мутный, во весь рост, и спрятался за ним, выгадывая себе вдох, чтобы слепить новые клинки и не пустить меня ближе.

Я не стал обходить. Алое пламя вспыхнуло на лезвии гуще, я вложил в замах вес топора и всего тела, и топор вошел в щит со свистом. Лед лопнул, разошелся паром и веером осколков, а за паром был он — открытый, не успевший.

Развернув топор плашмя в воздухе, я ударил его обухом в грудь. Не лезвием, потому что калечить того, кто уже проиграл, на турнире нельзя, да мне и не было нужно. Капитана сорвало с ног, протащило по его собственному катку и приложило спиной о стену.

Без капитана лед пошел трещинами от края к краю, начал оседать лужами, и шестеро еще держащихся на ногах остались посреди тающего поля без опоры, на голом мокром камне.

Однако они не побежали и не сломали строй. Стянулись к упавшему капитану, прикрывая его, отступая ровно, лицом к нам. Кто-то из них в последней злости собрал и метнул в нашу сторону короткий град. Одна градина прошла так близко к виску Кати, что сдула ей прядь с лица и разбилась о камень за спиной.

Но прошло еще несколько секунд, мы начали наступать на них, окружая, и одна из девушек подняла руку:

— Мы сдаемся!

Распорядитель крикнул в рупор, и на этот раз я расслышал не слова, а то, что было после.

Чаша взорвалась ста тысячами глоток разом. Рев без слов и рев с нашими именами вперемешку, и этот рев шел по ярусам сверху вниз и обратно, перекатывался живой массой. Над полем снова выросло мое лицо, а рядом, на других экранах, лица Наташи и остальных ребят.

Она опустила меч, выдохнула и чуть расслабила плечи. Артем заорал что-то торжествующее, без слов, и хлопнул Якова по плечу. Катя терла висок ладонью там, где прошла градина, и смеялась.

Я закинул топор на плечо. Со стадиона мы не ушли, а поднялись на трибуны досматривать чужие бои.

Остывать, после того как тело только что сражалось, оказалось почти тяжелее, чем драться. Бой еще сидел во мне, гудел в руках и под ребрами, и его приходилось сознательно отпускать.

Скамьи были каменные, уже нагретые солнцем сквозь купол, и от них шло тепло в чуть озябшую от чужого холода спину. По проходам, не утихая, сновали разносчики с лотками на ремне через шею, выкрикивали что-то про орехи, горячие пироги и сбитень, и голоса их тонули в общем гуле — оставались только открытые рты.

Передо мной, через несколько рядов, маленькая девочка в нарядном платье спала, привалившись к отцовскому плечу, не слыша ни рева, ни труб. Отец придерживал ее ладонью, чтобы не сползла, и так и сидел не шевелясь, хотя то и дело дергался, явно желая вскочить и заорать вместе со всеми.

Наташа уже вытащила стопку серой бумаги и грифель и писала мелким ровным почерком, не поднимая головы, лишь изредка щурилась вниз, на поле, и потом снова в лист.

— Что строчишь? — Артем заглянул ей через плечо и тут же беззлобно получил локтем в бок.

— Кто чего стоит, — сказала Наталья, не отрываясь. Грифель у нее бежал по бумаге короткими рывками, столбиком: имя, стихия, что умеет, чем берет, где дыра. — На каждого, кого мы можем встретить, по строчке. И тебе бы смотреть, а не орать.

Внизу сейчас разворачивался бой еще одной команды Кавелиных.

Их вела девушка в белом с серебром, и звали ее, как Наташа уже отметила в своем списке, Софья. Она мгновенно лепила из пустого воздуха кристаллы, не примериваясь, гранями и гроздьями летящих лезвий.

Противник, крепкий парень с двумя топорами, шел на нее в лоб. Но она не сдвинулась ему навстречу и не отступила, а просто отрастила у него под ногами кристальную ступень, и он споткнулся, напоровшись на кристальный шип. Ни одного лишнего движения.

Ее команда сняла противников минуты за три. Сильные ребята. А завтра нам выпадало идти как раз на них, и это будет куда сложнее, чем против ледяной команды. Тяжело придется, но и хорошо, что тяжело.

Ближе к концу сегодняшних боев вышла еще одна заинтересовавшая меня команда.

Зубовы — команда из представителей уездного рода, как и та команда Железных, в которую должна была пойти Наташа. Их капитан, сухой, жилистый, дрался невероятно мастерски. Манера была грубее и быстрее того, к чему я привык за два года в академии. Они просто ломились напролом, используя тот же стиль, что и я сам, и это было очень эффектно и эффективно.

Капитан влетел в чужой строй первым, и его команда втянулась в пролом за ним. Дальше все шло уже не как поединок, а как уличная свалка. Они были очень сильны. Если мы дойдем до полуфинала, с большой вероятностью придется сражаться именно против них.

На соседних трибунах для участников Софья, будто разминая затекшую руку, вырастила из воздуха кристальную птицу — мелкую, в ладонь. Та постояла, искрясь всеми гранями, поймав свет купола, вспорхнула, сделала круг над рядами зрителей, вернулась к создательнице и осыпалась блестящей крошкой.

По ближним ярусам прокатился вздох, и кто-то захлопал. Даже эта пустяковая забава дочери правящего рода стоила того, чтобы на нее ахнуть. Но кристаллы Кавелиных вовсе не были простой игрушкой. И однажды, когда встречусь с Михаилом Кавелиным, я буду вынужден почувствовать это на своей шкуре.

Проснулся от странного звука. Это было тихое, вороватое шуршание ткани о ткань. За два последних года я приучился просыпаться, если происходило что-то неправильное.

Я лежал, не открывая глаз, и слушал. Трое. Один топтался у двери моей комнаты, переступая с ноги на ногу так, что подошва раз за разом цеплялась за ворс ковра. Второй неторопливо наливал воду из графина. Третий замер где-то у входа в общий зал, дышал ровно и ждал. Тот, что топтался, был тяжелее и беспокойнее, и я почти не сомневался, кто это.

Сел, спустил ноги на пол. Через щель между шторами падала полоса лунного света, ложась на спинку стула, на брошенный с вечера халат и стакан с недопитым морсом, в котором осадок собрался темной горкой на дне.

Встал, накинул рубашку и вышел в гостиную.

Артем застыл посреди зала на одной ноге, со вторым сапогом в руке, в позе человека, которого поймали ровно на середине преступления. Рядом, уже одетый, спокойный, стоял Виктор и смотрел на меня так, словно мы столкнулись не ночью в темной комнате, а днем на тренировке. Ян поднял на меня взгляд и хлебнул водички.

— Тс-с, — прошипел Артем и прижал палец к губам, будто это я тут шумел. — Спят же.

Гостиная с длинным столом, мягкими креслами вокруг второго низкого столика и широким окном во всю стену. Двери в комнаты выходили в нее по кругу, и за тремя из них спали Наташа и Катя с Яковом.

— Куда собрались? — сказал я негромко.

Артем опустил вторую ногу, сел на подлокотник кресла и принялся натягивать сапог, разом потеряв всю воровскую осторожность.

— На вечеринку, — выдохнул он с таким облегчением, будто его не поймали, а, наоборот, освободили. — Гостевое общежитие гудит вторую ночь. Завтра по сетке у всех выходной, бои только послезавтра, вот ребята и оторвались.

Виктор едва заметно качнул плечом, мол, действительно, все так и есть.

— Связи, Саш, — продолжал Артем, понизив голос и придав лицу своеобразное выражение, которое означало, что сейчас он скажет что-то, в чем сам себя считает большим докой. — Это же столица. Тут половина команд из родов, у которых в Смоленске-Красном есть свои люди. Сегодня ты с человеком выпил, а через год он замолвит словечко. Ну и девушки, — добавил он совсем тихо, покосившись на дверь Наташиной комнаты, и расплылся в улыбке. — Девушки тоже есть. Пойдешь?

— Кто-то должен остаться трезвым, — сказал я.

— Так не пей, — пожал плечами Артем. — Тебя кто заставляет? Возьмешь морс и будешь стоять с умным лицом, как ты любишь.

Я подумал. Спорить с Артемом, когда он закусил удила, было все равно что спорить с погодой: проще переждать, а еще лучше пойти рядом и проследить, чтобы погода никого не утопила.

Впереди еще много чужих команд, и какая-нибудь глупая ночная история может стоить нам дисквалификации, чего я не собирался допускать. Индивидуальный турнир был моим личным делом, а вот команда — общий ресурс, и беречь этот ресурс приходилось в том числе и от него самого.

— Пойду, — сказал я, — присмотрю, чтобы вы дров не наломали.

— Вот за это люблю, — просиял Артем и хлопнул себя по коленям. — Опекун ты наш.

Мы спустились в столовую на первом этаже. Она встретила нас светом, жаром тел и слитным гулом голосов. Длинное помещение с низким потолком, обычная столовая днем, на ночь превратилась в нечто среднее между трактиром и танцполом: столы сдвинули к стенам и заставили бутылками, кувшинами и тарелками с закусками, а в углу трое парней по очереди крутили ручку музыкальной шкатулки размером с сундук, и из ее раструба лилась бодрая танцевальная мелодия, под которую в центре уже топталась, подпрыгивала и хохотала толпа.

Народу было, как Артем и обещал, под полторы сотни.

У дальней стены компания крепких светловолосых ребят в одинаковых серых рубахах пила что-то из глиняных кружек и говорила с гортанным северным говором — окая и проглатывая концы слов. Ближе к шкатулке кружком сидели смуглые худые парни и девушки, перебрасывались быстрыми фразами и смеялись резко и часто. У окна двое здоровяков с одинаково бритыми головами молча и сосредоточенно состязались, кто кого переборет на руках, и вокруг них уже собрался кружок болельщиков со ставками. Здесь были широкие скуластые лица и узкие острые, темная кожа и совсем белая, и единственным, что роднило всех в этом зале, были молодость и хмель.

Я сходил налил себе морса, отошел в сторону, к простенку между окнами, откуда был виден весь зал, прислонился плечом к стене и сделал глоток. Кисло-сладкое, чуть вяжущее. Вкуснятина.

Артема рядом уже не было: он нырнул в толпу сразу, как мы вошли, и теперь его рыжеватый затылок мелькал у стола с выпивкой. Виктор задержался у входа, кому-то кивнул, с кем-то перекинулся словом, и его, как всегда, обтекали, не задевая, будто он стоял в потоке камнем, который привычно огибает вода. Ян быстро обнаружился в самой гуще танцующих. Танцевал он, к моему удивлению, легко и точно, как двигался в бою, и пара девушек уже подобралась к нему поближе.

Стоять у стены и смотреть мне было даже чуть привычнее, чем веселиться. Я потягивал морс, слушал чужой смех и чужие разговоры и в какой-то момент, скорее по старой осторожной привычке, чем нарочно, приоткрыл духовное зрение и повел им по залу.

Расслабленный человек виден иначе, чем собранный. Дух у выпивших и беспечных лежал в телах вяло, ровными тусклыми озерцами, без той сосредоточенной плотности, какую держит боец на арене.

Я скользил взглядом по залу лениво, ни на ком не задерживаясь, отмечая Круги, как отмечают про себя цвет волос у прохожих. И почти убрал зрение, когда у дальней стены меня что-то остановило.

Девушка сидела одна на широком подоконнике, поджав под себя ногу, не танцевала, не пила, не говорила ни с кем. Смуглая, темноволосая, в открытом наряде, какой носят на юге, она смотрела на толпу с ленивым прохладным любопытством.

А внутри у нее было то, чего быть не должно. Я всмотрелся осторожнее, притушив зрение почти до нуля. Два настоящих Круга Мага, плотных, налитых силой, спокойно вращались в ее средоточии, и это было обычно.

Но кроме этого, в мышцах, костях и сухожилиях лежала пропитка. Дух въелся в самое тело слой за слоем, ровно и глубоко, и я знал это ощущение лучше всего на свете, потому что несколько лет выращивал его в себе сам. Так выглядит Тело Практика на пике, когда плоть пропитана Духом насквозь, до последнего волокна.

В одном теле. Два Круга Мага и пропитка Практика, бок о бок, без всякой маскировки. Я медленно убрал зрение и отпил остывшего морса.

Бывают, значит, и такие. Я перебрал в памяти ее бой. Он был еще вчера, она находилась в первой половине сетки, но я запомнил, потому что команда сражалась довольно эффектно. В бою она шла на сближение, как иду я, и вода у нее работала не дальней стеной, а вторым кулаком, на дистанции вытянутой руки, в связке с ударами тела.

Тогда я не всматривался и принял ее за просто хорошего стихийника воды с привычкой к ближнему бою. Похоже, я ошибся. Она дралась так не от привычки, а потому что у нее было чем драться в ближнем по-настоящему.

Любопытно было до зуда. Хотелось подойти и заговорить, выпытать, как это устроено у нее внутри, как это вообще уживается, как она ходит с этим по миру в открытую и не боится.

Я представил, что иду через зал, и тут же осадил себя. Чтобы разглядеть чужую пропитку, мне пришлось выпустить Око, а чтобы разговорить ее по существу, пришлось бы выдать и себя. Судя по тому, что она никак не скрывалась, ей нечего было прятать. У меня же под легендой Мага сидело тройное Ядро, которого не должно было существовать, и одна ошибка стоила бы дороже любого любопытства.

Так что я остался у стены. Посмотрел на нее еще немного, без всякого мужского интереса, с одним только желанием понять, как она сделана, а потом перевел взгляд обратно на толпу, где Артем уже с кем-то чокался, а Виктор склонился к смеющейся девушке и что-то ей негромко рассказывал.

К полуночи вечеринка перевалила через гребень и покатилась под горку — в ту шумную бестолковую часть, когда трезвых в зале остается все меньше, а громких все больше. Шкатулку завели на самую бодрую мелодию, толпа в центре слилась в одно потное скачущее месиво, хохочущее в голос. Кто-то уже опрокинул кувшин, и красная лужа растекалась по полу, хотя на нее никто не смотрел.

Ян куда-то делся. Виктор перебрался с той девушкой к окну и стоял, чуть склонив голову. Со стороны казалось, что он очень внимательно слушает, хотя я знал, что слушал он вполуха, а вторым ухом, как и я, держал зал. А вот Артем к этому часу набрался крепко.

Я увидел, как он, пьяно и широко улыбаясь, вваливается в танцующую толпу, как разводит руки, явно собираясь обнять весь свет разом, и как этот его размах приходится точно между парнем и девушкой, которые до того танцевали, прижавшись друг к другу.

Рослый парень в расшитой рубахе отшатнулся, что-то бросил Артему в лицо, тот ответил. Слов за музыкой я не разобрал, но по тому, как у парня дернулась челюсть и сжались кулаки, было ясно, куда все катится.

Я отлепился от стены и пошел туда не торопясь, но и не мешкая, на ходу прикидывая расстановку. Кружку с морсом оставил на подоконнике.

— Извини, — сказал я парню, вклинившись между ним и Артемом и спокойно развернувшись к чужаку лицом с примирительно поднятой ладонью, — перебрал он. Сейчас уберу.

Парень смерил меня взглядом, в котором желание драки боролось с ленью, и лень, к счастью, победила, тем более что девушка потянула его за рукав обратно в танец. Я перехватил Артема за плечо и оттащил к стене, подальше от толпы.

— Все, — сказал ему, — закругляйся. Воды попей.

— Да ладно тебе. — Артем привалился к стене, мотнул головой, и взгляд у него поплыл, не находя опоры. Он смотрел на меня сверху вниз, лицо его было размякшее, осоловелое и почему-то грустное. — Саш… Сашка. Вот ты вечно такой.

— Какой?

— Правильный, — выговорил он с трудом, будто слово было тяжелым. — Ты же весь правильный, понимаешь? Вот стоишь, трезвый как стеклышко, всех нас пасешь. Я тут нажрался как свинья, а ты меня за шкирку и к стенке.

Я молчал. Спорить с пьяным бессмысленно, а вырывать его отсюда силой, пока он не буянил, не стоило. В общем, просто стоял и слушал, потому что выговориться ему сейчас было нужнее, чем уснуть.

— Катька в тебя влюблена была, — продолжил Артем, и я не успел даже удивиться, как он покатился дальше: — Ты не знал, да? Знал конечно, ты все знаешь. С Яковом у нее теперь, ну и хорошо, причем опять же благодаря тебе, но по первости-то она на тебя смотрела. А Наташка? Думаешь, я слепой? С Наташкой у вас тоже что-то такое, я же вижу. — Он пьяно ткнул себя пальцем в грудь. — Я, может, дурак, но не слепой. В бою ты сильнее всех нас, вместе взятых, это даже и не обидно уже, привыкли. Селезнев тебя выделяет, всем видно: он на тебя смотрит не так, как на остальных. — Артем развел руками, чуть не упав, я придержал его за локоть. — И как с тобой рядом стоять, а? Вот ты мне скажи.

В его словах не было ни злости, ни какой-то едкой зависти — только хмельная честность человека, у которого к ночи отвалился последний замок с языка и души. Я ждал, что внутри что-то заденет, обида или неловкость, но не задело.

Зацепило другое, мелкое и неожиданное: оказывается, вот как я выгляжу со стороны. Изнутри я знал, какой ценой держится эта картинка, сколько под ней спрятано такого, за что меня и тех, кто рядом, поставили бы к стенке. Услышать, что снаружи все это читается как незамутненное превосходство, было странно. Будто Артем описывал не меня, а кого-то похожего, кого я никогда не встречал.

— Ты не дурак, Артем, — сказал я, — ты пьяный. Это разные вещи: к утру одно пройдет, другое — нет. Пошли отсюда.

Он хотел ответить, набрал воздуха, но в этот момент рядом возникла новая тень.

— Это который тут самый сильный?

Голос был нарочито громкий, рассчитанный на то, чтобы его услышали в радиусе десяти шагов, и он свое дело сделал. К нам уже разворачивались головы.

Передо мной, чуть покачиваясь, стоял здоровенный детина из тех бритых, что недавно боролись на руках у окна: на голову выше меня и шире вдвое, с красным от выпивки лицом и мутными, ищущими ссоры глазами. Первый Круг, и Дух у него по пьяни лежал в теле вяло и неровно. Он услышал хмельную похвалу Артема и пришел проверить ее на прочность.

— Никто, — сказал я. — Пьяная болтовня. Иди отдыхай.

— Не, погоди! — Детина шагнул ближе, и от него пахнуло перегаром и потом. — Твой дружок говорит, ты в бою сильнее всех. Так покажи. Чего стоишь? Или ты только болтать горазд за чужой спиной, а как до дела, так в кусты? Трус, что ли?

Вокруг нас уже собиралось кольцо. Музыка играла, но половина зала развернулась в нашу сторону, чуя бесплатное зрелище, и в этих лицах было то жадное оживление, какое я не раз видел в подпольных складах Мильска: люди ждали, что сейчас кто-то кому-то разобьет лицо, и заранее радовались.

Я мог бы и дальше уговаривать. Даже попробовал, для очистки совести: отступил на полшага, снова поднял раскрытую ладонь, сказал, что мы уже уходим и пусть он идет к своим. Детина снова воспринял это как трусость, осклабился, обернулся к зрителям за одобрением и качнулся ко мне, явно собираясь толкнуть.

Когда его ладонь пошла к моему плечу, уговоры резко кончились. Тянуть дальше значило позволить толпе развести нас на настоящую драку, чего мне совершенно не хотелось.

Я шагнул в его толчок, и снизу, коротко, без размаха, на чистой телесной силе вбил кулак ему в челюсть сбоку. Голова детины мотнулась, глаза закатились, и он мягко, как мешок, осел на пол всей своей тушей разом и затих.

Кольцо ахнуло и замолчало. Музыка все играла — нелепо бодрая над лежащим телом.

Ждать, пока пауза перерастет в новую ссору, не стоило. Перехватил Артема за шиворот, оторвал его от стены и потащил к выходу. Он покорно перебирал ногами, разом протрезвев от увиденного на четверть.

Толпа расступалась. Краем глаза я заметил, как двое дружков лежащего, такие же бритые, провожают меня тяжелыми взглядами. Один из них наклонился к уху другого и что-то говорил, не отрывая от меня глаз, но разбираться с этим сейчас было не время.

Виктор нагнал нас уже в дверях. Он успел обернуться к своей девушке, что-то сказать ей, явно с извинением, и она кивнула. Только после этого спокойно пошел за нами, будто мы не из драки уходили, а с прогулки.

В апартаментах было темно и тихо, все так же ровно посапывали за дверями, и я порадовался, что ни Наташа, ни Катя, ни Яков не проснулись и не увидели, в каком виде мы притащили Артема. Мы с Виктором отволокли его в ванную и засунули головой под кран.

Артем взвыл, забился, как кот, плеснул на меня и на пол, но глаза у него прояснились. Для верности я пару раз хлопнул его ладонью по щекам — не сильно, ровно настолько, чтобы хмель отступил еще на шаг, — и усадил на край.

— Ну как, — спросил я, — живой?

Артем сидел мокрый, взъерошенный, держался обеими руками за края ванны и смотрел в пол. С волос капало. Хмель из него выходил вместе с водой, и на освободившееся место, как всегда у него бывало, поднимался торопливый и искренний стыд.

— Саш, — сказал он наконец, не поднимая головы, — я там наговорил.

— Наговорил.

— Я не со зла, ты не подумай. Я правда так не считаю, ну, то есть считаю, но не в обиду, а просто… — Он запутался, махнул рукой, поднял на меня виноватые глаза. — Прости. И этого, которого ты приложил, прости, это из-за меня вышло. Я опять языком как помелом.

— Видел уже, как ты языком, — сказал я. Прозвучало суше, чем хотелось, и я смягчил: — Проехали. Спать иди. Завтра выходной, отоспишься.

Он кивнул, посидел еще немного, собираясь с силами, потом встал, пошатнулся, но удержался сам и побрел к своей двери. У порога обернулся, хотел еще что-то сказать, но передумал, мотнул головой, рассыпав брызги, и скрылся у себя. Виктор кивнул мне, пожелал спокойной ночи и тоже ушел.

Я вытер пол, чтобы утром никто не поскользнулся и пошел к себе.

Лег, натянул одеяло, закрыл глаза. За окном спал чужой огромный город, и в полудреме передо мной плыли обрывки вечера: рыжий затылок Артема в толпе, осевшее на пол тело, тяжелый взгляд бритых дружков. Но мысль, на которой я задержался уже у самой границы сна, была не об этом.

Я снова видел девушку на подоконнике — ту, чьего имени не знал. Существо с силой Практика в теле, что сидит на чужой вечеринке поджав ногу и ходит по миру в открытую, ничего не пряча, никого не боясь.

Интересно, смогу ли я когда-нибудь так же?

Когда открыл глаза, светало и в комнате стоял тот серый, еще не цветной свет, какой бывает за час до того, как солнце возьмется за дело как следует. Спал я мало, но выспался: телу хватало на восстановление куда меньше, чем обычному, и эту разницу я ценил больше многих своих преимуществ, потому что время было единственным, чего вечно не хватало.

Полежал немного, слушая тишину апартаментов. За стенами еще спали. Я вышел в общую зону.

Почти в тот же момент из комнаты Яна выскользнула девушка. В смятом со вчерашнего платье, с туфлями в руке, чтобы не стучать каблуками по полу. Она прошла через общий зал на цыпочках, бросив на меня и закрытые двери быстрый взгляд, неловко улыбнулась, взялась свободной рукой за засов входной двери, справилась с ним не сразу и наконец выскользнула в коридор общежития.

Из комнаты Яна не донеслось ни звука: спал он, судя по всему, крепко. Я усмехнулся и пошел ставить чай.

Чайная зона в наших апартаментах была отдельным закутком у окна, с плитой, медным чайником и буфетом. За окном просыпался Смоленск-Красный — огромный, расчерченный широкими проспектами, по которым уже катились первые экипажи.

Я налил воды, поставил чайник на огонь и, пока он грелся, стоял, смотрел на чужой город и чужую академию и думал о том, как странно устроена жизнь. Вода закипела. Я заварил на всех чай в большом чайнике, крепкий, как любила Наташа, и расставил на подносе чашки.

Будить начал с девочек. Постучал к Наташе, дождался ровного «да, можно», приоткрыл дверь, вошел и поставил чашку на тумбу у кровати. Наташа уже не спала, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и по этому собранному, ясному взгляду было понятно, что в голове у нее с самого пробуждения крутятся завтрашние построения.

Она кивнула мне, мол, спасибо, и я закрыл дверь, не мешая ей думать. К Кате постучал тише: она сонно завозилась, пробормотала что-то благодарное и сунула нос обратно в подушку.

Яков открыл сам и почти сразу. Принял чашку, кивнул:

— Ночью какие-то шумы были. Я так понял, вы куда-то ходили? В порядке все?

— Более-менее, — кивнул я.

Он тоже кивнул в ответ и развернулся обратно в комнату, одеваться. Виктор уже сидел на краю кровати одетый, будто и не ложился. Чай взял, поблагодарил, ничего не спросил.

К Яну я стучаться не стал. После ночи с девушкой мало ли как он спал. Да и будить его после такого было как-то даже грешно. Оставался Артем.

К нему я не стал стучать. Зашел в комнату, где стоял густой, плотный дух перегара, нашел на подоконнике тяжелую стеклянную вазу, в которой столичная прислуга держала какие-то декоративные сухие колоски, вынул колоски, сходил в ванную, набрал полную вазу ледяной воды из-под крана и вернулся.

Артем лежал лицом вниз, обняв подушку, и тихо похрапывал. Я вылил вазу ему на затылок.

Эффект превзошел ожидания. Артем взвился над кроватью так, будто под ним рвануло, заорал что-то нечленораздельное, замолотил руками по воздуху, защищаясь от невидимого врага, запутался в мокром одеяле и кубарем свалился на пол, где и замер, мокрый и всклокоченный, дико озираясь и пытаясь сообразить, на каком он свете.

— Доброе утро, — сказал я.

— Ты!.. — Артем уставился на меня снизу вверх, на вазу в моей руке, на мокрое одеяло, и до него начало доходить. Он застонал и схватился за голову обеими руками. — Саш, у меня башка раскалывается. За что?

— За вчерашнее, — сказал я. — Чай на столе. Вставай давай.

Он сидел на полу, держась за голову, и сквозь похмельную муку на его лице проступало знакомое, торопливое раскаяние.

— Я вчера опять, да? — спросил он глухо. — Что-то учудил?

— Учудил. Нажрался, полез к чужой девушке, потом сдал меня какому-то бугаю как самого сильного, и бугая пришлось укладывать.

Артем зажмурился.

— Теперь понял, — добавил я, — почему я вчера не хотел туда идти?

— Ладно-ладно, извини, — Артем замахал на меня рукой, не открывая глаз. — Я понял, я свинья, я больше не буду. Помоги встать?

Я развернулся и вышел. За спиной слышно было, как он, кряхтя и поминая всех на свете, поднимается и плетется в ванную.

Команда понемногу выползала в общий зал, и апартаменты наполнялись утренним бытом: звоном чашек, шарканьем, короткими сонными перебранками. Катя, закутавшись в одеяло, как в плащ, прихлебывала чай и сонно щурилась на свет. Яков резал хлеб на бутерброды. Нам в любом случае предстоял поход в столовую на полноценный завтрак, но небольшой перекус возможен и с тем небольшим набором ингредиентов, что был в кухонной зоне.

Наташа, прямая, собранная, уже сидела за общим столом, и перед ней лежал расчерченный лист, на который она время от времени посматривала, будто сверяясь с чем-то. Виктор стоял у окна со своей чашкой и смотрел на город так же, как недавно смотрел я.

В тренировочном зале мы собрались после завтрака, облачившись в броню и взяв оружие, чтобы отработка была максимально реалистичной.

— Начнем без фанатизма, — сказала Наташа. — Восстанавливаемся и готовимся к завтрашнему бою. Кто еще не протрезвел, — она коротко глянула на Артема, который страдальчески щурился даже в полумраке зала, — приходит в себя по ходу.

— Я в порядке, — соврал Артем.

Наташа пропустила это мимо ушей и развернула на каменной скамье свой расчерченный лист.

— Завтра вторая команда Кавелиных. Надо подготовиться.

— Нам надо не к ним готовиться, — проговорил Артем. — Нам надо на них готовиться к команде этого Михаила.

— Вот уж точно, — протянул я.

На следующий день мы пришли на стадион задолго до своего боя, потому что Наташа хотела посмотреть первую половину боев своими глазами, а не по чужим рассказам.

Мы заняли места в секторе для участников: оттуда поле было видно лучше, чем откуда бы то ни было. Наташа сразу положила на колени стопку чистых листов и карандаш и приготовилась записывать, кто чего стоит.

Воздух пах людьми, чужим потом и тем особым запахом духовых ламп, нагретого металла с легкой кислинкой, который я запомнил еще с Николаевской арены.

Знакомые команды шли одна за другой. Железные смололи чужую уездную семерку своей вертящейся сталью. Двое братьев в центре понимали друг друга без слов, пятеро на Первых Кругах крутились вокруг них, и чужой строй рассыпался, не выдержав сорока клинков там, где он ждал семи.

Команда Михаила вообще не дала зрелища: он снова шагнул вперед один, а шестеро его товарищей так и остались стоять за спиной. Кристалл потек из-под его ног, разметив поле так, что чужой семерке просто негде было встать. Они снова легли за минуты, и трибуны притихли, перед тем как взорваться гулом одобрения.

Бой вяземской команды, в которой дрался Федя, я смотрел внимательнее прочих. В какой-то момент он снова отвел изогнутый клинок назад и пустил с него ту самую узкую режущую волну густо-сиреневого свечения.

Виктор, сидевший от меня по другую руку, ничего не сказал, только проводил волну взглядом до самого конца, чуть нахмурившись, и я понял, что он думает о том же, о чем и я.

Когда пошла вторая половина сетки и до нашего боя остался всего один выход, мы спустились в зону подготовки под трибунами, где приглушенно гудел сверху стадион и пахло холодным камнем. Наташа разложила на лавке свой лист, и мы окружили ее.

— Кавелины, — сказала она. — Я смотрела их позавчерашний бой и сегодня еще раз гоняла в голове. Из семерых двое на Втором Круге. Капитан, Софья, невероятно умела в контроле поля боя. Еще один на Втором Круге — Андрей, латник, одевается в кристалл с ног до головы, плюс усиление, и прет напролом как таран.

— Беру их обоих, — сказал я.

Наташа подняла на меня глаза, явно прикидывая, потяну ли. Целый год она училась мне доверять, но все равно проверяла каждый раз, и это было правильно.

— Беру обоих, — повторил. — Мне нужно оценить кристалл со всех ракурсов.

— Андрея придержу я, — сказала Наташа, немного помолчав. — Я его на себе удержу сколько надо. Не геройствуй, тем более все равно со Вторым Кругом Кавелиных я не справлюсь, и разбираться с ним придется тебе.

Подумав, кивнул. Она перевела взгляд на остальных.

— Тогда так. Ян, на тебе Лидия — та, что растит сталагмиты из-под ног. Катя, на тебе их картечник. Виктор, вскрывай построение. Яков, идешь следом за выстрелами Виктора и добиваешь тех, кого он достал. Артем, они будут лепить стены и шипы, чтобы загонять нас в углы, ты должен мешать им.

— Сделаю, — кивнул Артем, уже полностью собранный и серьезный.

Виктор тоже кратко кивнул.

— Помни, — сказал мне негромко, — пламя кристалл крошит. Бей больше огнем, не сталью.

— Помню, — ответил я.

Сверху ударил гонг, объявляя конец предыдущего боя, и распорядитель назвал нас.

Когда мы вышли на поле, стотысячная чаша над нами снова обернулась сплошной стеной шума. Напротив уже стояли Кавелины: семеро в одинаковых темных доспехах с серебряным узором. Софья, невысокая, с гладко убранными волосами, стояла в центре и смотрела на нас без любопытства, как смотрят на работу, которую предстоит сделать.

Я скинул топор и крутанул им разок, разминая плечо. По телу ровно и привычно лежал чешуйчатый доспех.

Кавелины сорвались с места все разом, без раскачки. Из-под ног Софьи выстрелили вперед прозрачные рельсы, и она скользнула по ним вбок рывком, а от ее ладони уже летела гроздь длинных кристальных лезвий, накрывая половину нашего строя.

Андрей пошел в лоб, обрастая на ходу кристальной броней, пока не превратился в сплошную граненую глыбу с руками. За их спинами остальные пятеро поднимали стены, лепили щиты, и над полем потек, переливаясь гранями, целый растущий лес из кристаллов.

Он поднимался отовсюду разом, ловил свет духовых ламп, дробя его на тысячи холодных искр, и за этим сверкающим лесом Кавелины двигались, перетекая с места на место.

Я двинулся навстречу Софье. Око раскрылось, и я видел не только летящие лезвия, но и откуда тянется к ним сила, где у нее слабая грань, по которой пойдет первая трещина.

Залп ее лезвий шел мне в грудь и в горло, и я не стал ставить защиту. Шагнул навстречу, пустив алое пламя ровной плотной пленкой по всему лезвию топора, и снес гроздь одним широким ударом снизу вверх.

Кристалл не зазвенел о сталь, как звенел бы чужой клинок. Он лопнул. Жар прошел внутрь, и лезвия осыпались сухой сверкающей крошкой. Софья на миг замерла, и я увидел это через Око: удивление человека, чье умение вдруг не сработало.

А я уже шел на нее. Краем глаза и краем Ока при этом наблюдал за своей командой, и она держалась. Наташа встретила Андрея в лоб, как и обещала: ее двуручник налился весом в миг удара, четыре коротких клинка сорвались с ее спины и зашли латнику за плечи. Сталь и кристалл столкнулись с тяжелым, скрежещущим звуком.

Но в отличие от позавчерашнего боя, тут было сразу понятно, что Наташа долго не выдержит. Андрей пер, а она оседала под его напором, упиралась, отлетала на шаг и снова вставала.

Каждый шаг Кавелина отдавался по арене глухим тяжелым толчком, который я ловил подошвами, а скрежет стали о кристалл разносился по всему пространству, и я слышал его даже сквозь сплошной рев трибун.

Ян работал тенями — вязкими, как смола: Лидия растила из песка острые столбы, целя ему в ноги, а он гасил их тенью в самой точке выхода, не давая подняться, и сам жалил в ответ.

Катя била с разрыва, и в навершии ее рапиры при каждом разряде вспыхивал золотой кристалл. Картечник выбрасывал тучи мелких осколков, и она дробила их молнией на подлете, так что осколки сыпались на песок, не дойдя до наших спин.

Виктор не лез в свалку, стоял чуть позади и стрелял коротко и точно, разбивая каждый раз наиболее уязвимое место в кристальной структуре. При том что у него не было моего Ока, это казалось по-настоящему удивительным. Артем поднимал из песка свои встречные стены и шипы, ломая кавелинцам их хитрую разметку поля, не давая загнать нас в угол.

В целом этот бой действительно очень походил на позавчерашний, но теперь вместо льда был кристалл, и сложность выросла на порядок.

Тем временем Софья отступала по своим рельсам, мелькая рывками то слева, то справа, и сыпала в меня гроздьями и стенами, острыми наростами из пола арены, пытаясь поймать в ту же ловушку из кристалла, в которую загоняла всех.

Но я читал ее залпы за миг до того, как они срывались, уходил с линии или гасил их пламенем и шел, шел вперед, неотвратимо сокращая разрыв. Каждый ее удар встречал огнем, и каждый раз кристалл лопался, не выдержав жара. На ее ровном лице все сильнее росла растерянность.

Я считал, пока шел. По отдельности что ее, что Андрея свалил бы и Горн, тот огневик на Втором Круге, которого я снес на арене весной. Они были гениями, бесспорно, но реальные бои на арене отличались от тренировок — это я усвоил давно и накрепко.

Лишь вдвоем они тянули примерно на одного Горна целиком. А Горна я свалил. Так что весь вопрос был не в том, справлюсь ли, а в том, сколько это займет и чем заплатят за это время мои ребята.

Софья поняла, что на дистанции меня не удержать, и сменила тактику: вырастила вокруг себя глухой кокон из кристалла, сплошную граненую скорлупу, и засела в ней, выгадывая время, чтобы перестроиться.

Как будто не смотрела наш позавчерашний бой. Хотя, может быть, и не смотрела. Не факт, что каждый капитан команды был таким же педантом в вопросе подготовки, как Наташа.

Око показывало мне, где скорлупа тоньше, я вложил в топор не только пламя, но и вес, всю силу удара, какую давало Ядро, и обрушил лезвие в эту точку.

Кокон выдержал бы чистую сталь, но мой удар прошел его насквозь. Жар расколол кристалл трещинами, а вес проломил то, что осталось. Звук вышел такой, будто разом лопнуло огромное оконное стекло.

Скорлупа разлетелась сверкающими кусками, осколки брызнули во все стороны искристым веером, и Софью швырнуло спиной на песок. Она попыталась подняться, выставила руку, чтобы слепить новую защиту, но я был уже над ней и даже не топором, а просто ладонью приложил по голове. Потому что моя рука — оружие, немногим уступающее стальному. Она обмякла. Первый из двух Вторых Кругов вышел из боя.

И в этот самый миг Андрей все-таки достал Наташу. Она держала его слишком долго, одна против латника, и он проломил-таки ее стальной доспех на бедре: вырастил из кулака длинный кристальный шип и вогнал ей в ногу по касательной выше колена.

Наташа не закричала. Она качнулась, осела на здоровое колено, но четыре ее клинка не упали, а, наоборот, сошлись разом и ударили латнику в стык брони на шее. Андрей пошатнулся.

Однако я уже закончил с Софьей и поспешил к ним. Андрей развернулся на меня, тяжелый, медленный в своей броне, и попытался накрыть граненым кулаком, но я уже читал его движение. Ушел под руку и вбил топор с полным пламенем и полным весом ему в бок, под мышку, где броня была тоньше.

Кристалл лопнул, доспех посыпался, и Андрей рухнул на колени, а Наташа, не давая ему опомниться, добила его в открывшийся бок своими клинками, рассекая физическую броню и доставая мясо. Это было поражение.

Без своих двоих ударных бойцов Кавелины посыпались. Пятеро на Первых Кругах были крепки и слаженны, но без таранной мощи Андрея и дальнобоя Софьи им стало нечем нас держать. Артем стенами отрезал им отход, Виктор и Яков вскрывали и добивали одного за другим, Катя и Ян гнали их к стене, и через минуту все семеро Кавелиных лежали или стояли с поднятыми руками.

Распорядитель объявил нашу победу, и чаша взорвалась ревом, в котором смешались восторг и недоверие: провинциальная команда, причем даже не уездная, вынесла команду самих Кавелиных, пусть и не основную.

Впрочем, ребята тоже не отделались так просто и после боя почти всех их увезли в лазарет столичной академии. Он был светлым, просторным, со стоящим в воздухе резким травяным запахом целебных составов, который перебивал все прочее. Целители в серых халатах встретили нас споро и без суеты.

Наташу уложили первой. Целитель с ее помощью быстро снял поврежденный доспех, срезал распоротую штанину поддоспешника, осмотрел рану на бедре, кивнул сам себе и принялся за работу. Его ладони засветились ровным теплым светом над пробитой кристаллом ногой.

Наташа лежала с закрытыми глазами, бледная, со сжатыми в нитку губами, и только пальцы ее, вцепившиеся в край койки, выдавали, чего ей стоило молчать. Я стоял рядом. Рана на бедре под светом целителя медленно стягивалась, благо она не задела ни костей, ни крупных артерий.

— До следующего раунда заживет, — сказал целитель не оборачиваясь. — Кристалл рвет грязно, но кость цела. Через день будет на ногах.

На соседних койках возились с Катей и Яковом. Их посекло осколками картечи, которые не перехватила молния. Катя морщилась, пока целитель вынимал из ее предплечья застрявшую кристальную крошку, и держала здоровой рукой Якова за пальцы, а он сидел рядом, тоже в порезах, и убирал ей прядь с лица свободной рукой. Виктору с Артемом тоже досталось, хотя и полегче.

Целы остались только мы с Яном. Ян сидел на пустой койке, болтал ногой и разглядывал свои костяшки с таким видом, будто ему было слегка неловко выходить из настоящего боя без единой царапины.

Меня целитель тоже оглядел для порядка, провел ладонью над плечами и грудью, удивленно качнул головой, не найдя ничего, и отошел. Я обвел взглядом наш угол лазарета, раненых на койках, светящиеся ладони целителей, бледное лицо Наташи.

Это была первая настоящая кровь нашей команды, а ведь этот бой был всего лишь одной шестнадцатой финала.

На следующий день, выходной по сетке, я с утра ушел в тренировочный зал один. Ребята отлеживались после вчерашнего, Наташе целитель велел не нагружать ногу, и я не стал никого тащить — мне и самому было спокойнее работать в пустом зале, без чужих глаз.

Зал в этот час почти пустовал. Я прогонял связки на сухую, без оружия, потом с топором, и заодно гонял Око, раскрывая его и сжимая обратно, приучая делать это плавно, без вспышек, которые мог бы заметить тот, кому не нужно это замечать.

Под сводом гулко отдавался свист рассекаемого воздуха, пахло остывшим камнем и тем кисловатым духом нагретого металла, который въелся в этот зал намертво.

— Червин.

Меня окликнули по фамилии, и я опустил топор. От входа неспешно, вразвалку шли четверо, с той ленивой уверенностью, какую дают деньги и положение. Все четверо крепкие, плечистые, лысые, в обычной одежде без гербов. Лиц их я не знал, кроме одного: тот, что держался чуть позади, был смутно знаком, и я не сразу сообразил откуда. Тот самый детина с вечеринки, которого я уложил одним ударом.

— Узнал? — сказал шедший впереди, перехватив мой взгляд. — Прохор говорит, ты ему славно приложил. Я Степан. Гордеев. А это, считай, вся наша родня тут.

— Чего надо? — спросил, не опуская топор до конца.

— За тот нокаут претензий нет. — Степан развел руками. — Он сам полез, по пьяни, дурак дураком. Я бы и сам ему добавил. Так что мы не за этим. У нас к тебе дело.

Я ждал, и он, поняв, что не стану ему помогать, продолжил:

— Завтра нам с тобой драться. Мы навели о тебе справки, Червин. Вчера ты вынес двоих Вторых из команды Кавелиных, это, не спорю, сильно. Драка с тобой выйдет тяжелой и нам, и тебе. — Он сделал паузу, и на его лице проступило то выражение, которое я видел уже сотни раз: у Георгия, у наглого третьекурсника, у любого, кто привык, что мир перед ним прогибается. — Но мы же оба понимаем, чем все кончится в итоге. В конце сетки стоит Михаил. Его не пройдет никто — ни мы, ни вы. Так зачем нам обоим калечить друг друга по дороге к тому, кто все равно вынесет победителя?

— Говори прямо, — сказал я.

— Слей завтрашний бой. — сказал он ровно, по-деловому. — Заплатим лично тебе, не команде. Половину той суммы, что дают за второе место. Для тебя одного это будет внушительная сумма. Ты, говорят, нищий, безродный. С такими деньгами ты себе в родной глуши что захочешь купишь. А победа все равно уплывет к Кавелиным, так какая тебе разница, на каком кругу вылететь?

Слово «безродный» он выложил небрежно, как козырь, и в его голосе в этот момент прорезалось то высокомерие, которое бывает, когда человек уверен, что нащупал твое больное место.

— Нет.

— Подумай как следует, — нахмурился он. — Мы с тем же успехом можем поговорить с нужными людьми, и от твоей сраной дыры камня на камне не останется.

— Я подумал. — Я качнул топором, закидывая его обратно на плечо. — Во-первых, вы блефуете. Вязьма для вас на другом конце планеты. Не сможете дотянуться так далеко. А во-вторых, вы правда думаете, что я не смогу вынести вас четверых прямо сейчас? Проваливайте и до встречи завтра.

И вдруг ощутил, как меня окружает неведомый, невидимый, неосязаемый Дух. Не знаю, что это было, но, судя по характеру воздействия, скорее всего, кто-то из них использовал яд.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.