«Девочка с фермы и мажор» автора Елены Твардовской рассказывает о девушке по имени Ева, которая живёт и работает на конном клубе своей семьи за городом. Сестра взяла на себя обязанности по уходу за младшим братом и поддержанию хозяйства после смерти родителей. Ева недавно закончила учёбу и теперь пытается совместить работу с организацией жизни на ферме.
Сюжет начинается с того, что Ева сталкивается с необходимостью возродить престиж и хозяйственную жизнь конного клуба Золотовых, который ранее был известен своими достижениями и традициями. Она начинает планировать проведение фестиваля, чтобы привлечь внимание к клубу и показать, что он ещё жив. В этом ей помогает младший брат Сёма и её дедушка, который помнит лучшие годы клуба. Ева берётся за организацию мероприятий, разработку афиш и публикаций в соцсетях, а также за планирование различных мастер-классов и развлечений.
Параллельно в её жизни появляется молодой человек по имени Глеб Смирнов, представитель обеспеченного семейства, который предлагает помощь. Он пытается найти путь к примирению с собственным отцом и соглашается помочь Еве в её планах, несмотря на предыдущие разногласия и сложности в их отношениях. Глеб осознаёт, что клуб для Евы — это не просто бизнес, а часть её жизни и семейной истории. Он начинает искать способы убедить своего отца поддержать восстановление конного клуба.
В процессе подготовки к фестивалю и налаживания отношений с Глебом у Евы возникает несколько трудностей. Нужно найти финансирование, организовать всех участников и справиться с сомнениями старшего поколения. Дедушка сомневается, что они смогут снова провести мероприятие на высоком уровне, учитывая прошлые неудачи и финансовые ограничения. Еве приходится доказывать, что у них есть силы и ресурсы для реализации этой цели.
Глебу, в свою очередь, предстоит переговорить с отцом, подобрать аргументы для убеждения и не подвести Еву, которая доверяет ему и видит в нём партнёра. Он принимает решение не просто просить помощи, а предлагать конкретные решения, рассматривая конный клуб как важную часть истории и памяти семьи.
Основные события развиваются вокруг подготовки и проведения фестиваля, восстановления работы клуба, а также сложных отношений между героями и их родственниками. Проблемы финансов, ответственности и взаимопонимания становятся ключевыми элементами сюжета. Герои принимают на себя обязательства и пытаются изменить сложившуюся ситуацию в пользу сохранения семейного дела.
В конечном итоге повествование сосредоточено на попытках сохранить наследие, восстановить связи между людьми и преодолеть личные и внешние препятствия. Тема ответственности за обещания и стремления к поддержке близких проходит через весь текст. Финал книги остаётся открытым, подчёркивая важность усилий и намерений героев.
Май в Москве выдался на редкость щедрым. Он дарил городу тепло, которое обычно приходит только в июле, и свет, от которого даже старые дворы с облупившейся штукатуркой казались нарядными. Воздух в центре пах липой и свежей зеленью — тем особенным запахом, который бывает только в конце весны, когда город наконец-то стряхивает с себя зимнюю спячку и начинает жить на полную.
Пекарня «У Нины» пряталась в тихом переулке между Тверской и университетом. Маленькая, уютная, с вывеской, которую тридцать лет назад собственноручно нарисовал муж Нины Васильевны, она была одним из тех мест, которые туристы называют «скрытой жемчужиной», а местные — просто «нашим местом». Здесь пахло ванилью и корицей, здесь знали всех постоянных клиентов по имени, а витрина ломилась от пирожных, которые выглядели так, будто их рисовали для рекламного каталога, но на самом деле их пекли вручную каждое утро с четырёх часов.
Ева любила это место. Не только потому, что Нина Васильевна дала ей работу, когда денег не хватало даже на проездной. И не только потому, что вечером, перед закрытием, здесь можно было брать пирожные домой (хотя и это было весомым аргументом). А потому, что пекарня пахла домом. Тем самым домом, которого у неё никогда не было после того, как родителей не стало, и ей пришлось взять на себя заботу о младшем брате Сёме и переехать к дедушке загород.
Но сейчас, в пять минут четвёртого, Ева меньше всего думала о доме.
Она думала о часах, которые висели над кассой. Большие, круглые, с кукушкой, которая вылетала ровно в полдень и пугала посетителей. Сейчас стрелки показывали без пятнадцати четыре.
А экзамен заканчивался в четыре.
—...и какой у вас процент содержания сахара в этом пирожном? — голос клиента звучал так, будто он не выбирал десерт к чаю, а подписывал многомиллионный контракт.
Ева, стоявшая за прилавком в лёгком белом платье, заставила себя улыбнуться. Улыбнуться шире, чем хотелось. Шире, чем позволяли нервы, которые натянулись как струна.
— В этом пирожном, — она указала на изящную тарталетку с ягодами, на которую гость смотрел уже пять минут, — всего четырнадцать граммов сахара на порцию. Это меньше, чем в яблоке.
Клиент — мужчина лет пятидесяти, в очках с тонкой оправой и с таким сосредоточенным лицом, будто решал вопрос жизни и смерти — прищурился.
— А в этом? — Он перевёл взгляд на эклер с солёной карамелью.
Ева бросила быстрый взгляд на часы. Без четырнадцати четыре.
— Двадцать один грамм, но там натуральная карамель, без добавления кукурузного сиропа. Это самый лучший десерт, который вы только пробовали, я обещаю!
Она произнесла эту фразу уже в третий раз за последние пятнадцать минут. Сначала она звучала искренне. Потом — убедительно. Сейчас — с лёгкой мольбой, которую она старалась замаскировать под энтузиазм.
Клиент, кажется, не заметил. Или не хотел замечать.
— А глютен? — спросил он, поднимая на неё глаза.
Ева моргнула.
— Простите?
— Содержание глютена. У меня непереносимость.
Ева знала, что у него нет непереносимости. Она работала здесь достаточно долго, чтобы отличать людей с реальными проблемами со здоровьем от тех, кто просто любит чувствовать себя особенным. Этот мужчина был из второй категории. Но она не могла этого сказать. Она не могла даже показать, что думает об этом. Нина Васильевна всегда говорила: «Покупатель не всегда прав, но он всегда хочет чувствовать себя правым. Дай ему это чувство — и он вернётся».
— У всех наших пирожных низкое содержание глютена, — сказала Ева, чувствуя, как предательский румянец выступает на щеках. — Мы используем специальную муку.
Она не соврала. Мука действительно была специальная. Но в пекарне не было отдельного оборудования для безглютеновой выпечки, и следы обычной муки всё равно попадали в тесто. Но клиенту не обязательно было знать об этом. Не сейчас. Не когда до конца экзамена оставалось тринадцать минут.
— А вы уверены? — Клиент поднял палец в назидательном жесте. — Потому что в прошлый раз в другом заведении мне сказали...
Ева перестала слышать. Она смотрела на часы. Смотрела на дверь. Смотрела на клиента, который, кажется, собирался рассказывать всю свою гастрономическую биографию.
И в этот момент — в тот самый момент, когда она уже начала прощаться с надеждой успеть — дверь пекарни открылась.
Денис вошёл с таким видом, будто только что победил в марафоне. Растрёпанный, с рюкзаком на одном плече и с огромной папкой в руках, он был полной противоположностью идеального студента, каким его хотела видеть мама, но идеальным другом, какой нужен был Еве.
— Я успел? — выпалил он, не глядя по сторонам.
— Успел! — Ева просияла. Не той вежливой улыбкой, которую она дарила клиентам, а настоящей — широкой, искренней, от которой в уголках её голубых глаз собирались лёгкие морщинки, которых она сама не замечала, но которые делали её лицо живым и тёплым.
Она повернулась к клиенту. Сняла фартук — аккуратно, чтобы не сбить ленту, которой был завязан её хвост.
— А сейчас, — сказала она, и в её голосе прозвучало то самое, от чего клиент на мгновение отвлёкся от своих вопросов, — вам поможет Денис! — Она кивнула в сторону друга, который уже протискивался за прилавок. — Денис ответит на все ваши вопросы. Он знает о наших пирожных всё. Даже больше, чем я. Правда, Денис?
Денис, который не знал о пирожных ровно ничего, потому что никогда этим не интересовался и до сих пор путал эклер с профитролем, тем не менее, расплылся в уверенной улыбке.
— Абсолютно всё, — подтвердил он, становясь рядом с Евой. — Задавайте любые вопросы.
Клиент перевёл взгляд с Евы на Дениса. С Дениса на Еву. Его губы сжались в тонкую линию, но возразить он не успел. Ева уже выскользнула из-за прилавка.
— Спасибо, Денис! Ты лучший! — крикнула она, хватая свою сумку, которая висела на крючке у входа. — Нине Васильевне скажи, что я завтра приду пораньше!
— Беги! — махнул он рукой. — Удачи на экзамене!
Ева вылетела на улицу, и дверь за ней захлопнулась, отправив в небо маленькое облачко муки, которое осело на её платье лёгкой, едва заметной пыльцой.
Тёплый воздух ударил в лицо. Солнце слепило глаза. Город гудел, жил, спешил — и Ева мгновенно влилась в этот поток.
Она бежала.
Белое лёгкое платье развевалось на ветру, кеды мягко отбивали ритм по тротуару, а собранные в свободный хвост русые волосы, перевязанные белой ленточкой, подпрыгивали при каждом шаге.
— Только бы успеть… — выдохнула она, легко лавируя между прохожими.
Мимо проносились витрины, остановки, спешащие люди. Кто-то недовольно обернулся, когда она случайно задела плечом, кто-то улыбнулся — в ней было слишком много жизни, чтобы на неё злиться.
Ева ускорилась.
Сердце билось быстро — не только от бега.
От всего сразу.
От усталости после утренней смены. От тревоги за дедушку и конный клуб. От мысли, что сегодня решается многое.
— Давай, давай… — прошептала она себе.
Поворот. Ещё один.
Знакомое здание университета уже виднелось впереди.
Она почти успела.
Ещё чуть-чуть.
Ева сбавила шаг, переводя дыхание, и машинально поправила выбившуюся прядь. На секунду остановилась у входа, глубоко вдохнула — запах города, сирени, свободы.
И шагнула внутрь.
Она не знала, что именно сегодня её жизнь начнёт меняться.
Пока что у неё была только одна цель:
не опоздать.
Двери университета захлопнулись за её спиной с глухим звуком, будто отрезая от города с его теплом и свободой. Здесь пахло пылью, старой краской и… нервами.
Ева не остановилась ни на секунду.
Она взлетела по лестнице, перескакивая через ступени, едва не сбив кого-то на повороте, и помчалась по коридору. Сердце стучало в висках, дыхание сбивалось, а в голове крутилось только одно:
Успею. Я обязана успеть.
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — шептала она, сворачивая за угол.
И замерла.
Дверь аудитории была закрыта. А перед ней, спиной к Еве, стоял профессор Андрей Сергеевич — тот самый, у которого она должна была сдавать последний экзамен в этом году. Его сутулая фигура в сером пиджаке была ей так же знакома, как этот коридор. Он возился с ключами, неторопливо, с достоинством человека, который никуда не опаздывает, потому что мир должен подстраиваться под него.
— Нет-нет, я здесь! — крикнула Ева, бросаясь вперёд. — Подождите, пожалуйста! Я здесь! Я пришла!
Профессор обернулся. Его лицо, обрамлённое седой бородкой, выражало лёгкое удивление, смешанное с чем-то, что Ева не успела разобрать. Он посмотрел на неё поверх очков. Посмотрел на часы на своей руке — старые, механические, которые он носил, кажется, ещё с прошлого века.
— Золотова, — произнёс он. Не вопрос. Констатация.
— Андрей Сергеевич, — Ева остановилась перед ним, пытаясь отдышаться. Грудь ходила ходуном, в горле пересохло. — Я… я опоздала всего на пять минут. Понимаете, я просто подрабатываю, и…
— Опоздали, — перебил он спокойно. — Золотова, экзамен заканчивается ровно в четыре. Это не я придумал, это университетские правила.
— Но я могу сдать сейчас! — Она выпалила это так быстро, как только могла, словно от скорости зависело, передумает он или нет. — Я готова! Я учила всё! Я отвечу на любые вопросы, я…
— Золотова. — Голос профессора был мягким, но в нём звучала та самая непреклонность, которую Ева так боялась услышать. — Вы бюджетница. Вы знаете, что для студентов на бюджетной основе правила строже. Опоздание на экзамен — это не просто невнимательность. Это беспечность. Беспечность, которую вы не можете себе позволить.
— Да, но…
— Я уже закрыл кабинет. — Он кивнул на дверь. — У меня через десять минут начинается семинар. Важный семинар. Я не могу его перенести.
Ева смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Только что она бежала, летела, верила, что успеет. И вот — стоит в пустом коридоре, а перед ней — стена. В прямом и переносном смысле.
— Андрей Сергеевич, — голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Пожалуйста. Это мой последний экзамен. Я сдала все остальные на «отлично». У меня никогда не было пересдач. Я всегда приходила вовремя. Всегда. Просто сегодня…
— Сегодня вы опоздали, — закончил за неё профессор, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Только усталая констатация факта. — Приходите на пересдачу. Через неделю. Вас допустят, у вас хорошая успеваемость.
— Но…
— Золотова, — он поднял руку, останавливая её, — я ценю ваше упорство. Но правила есть правила. И вы должны их уважать. А сейчас — извините, я спешу.
Он повернулся и зашагал по коридору, оставив Еву одну перед закрытой дверью.
Она стояла и смотрела ему вслед. Ноги стали ватными. В голове было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии, тупая и бессмысленная: «Пересдача. Через неделю. Я не сдала последний экзамен. Я не сдала. Дедушка будет расстроен».
Она отошла от двери, сама не заметив, как сделала первый шаг. Потом второй. Потом просто побрела по коридору, глядя в пол, на тени, которые падали из высоких окон, на солнечные зайчики, пляшущие на паркете.
Она не слышала шагов. Не слышала, как кто-то бежит ей навстречу, радостно цокая каблуками. Не слышала, как её окликают.
— Ева! Ева, привет! Где тебя носило!
Она подняла глаза. Перед ней, сияя от счастья, стояла Ася — её однокурсница и лучшая подруга, единственная, кто знал, сколько ночей Ева не спала, готовясь к экзаменам, сколько раз засыпала прямо над конспектами в подсобке пекарни или в конном клубе своего дедушки.
Ева вздохнула, пытаясь собрать свои мысли.
— Я сдала! — Ася подпрыгнула на месте, её лицо сияло. — Ева, я сдала на «удовлетворительно»! Представляешь? Мне хватило ровно на тройку! Я сдала, Ева, я сдала!
— Поздравляю, — Ева попыталась улыбнуться. Честно попыталась. Но губы не слушались, и улыбка вышла кривой, жалкой тенью той, что была полчаса назад, когда она выбегала из пекарни.
Настя сбавила восторг. Пригляделась. Наклонила голову.
— Ты чего? Ты бледнее, чем обычно. А ты и так у нас белая. Что случилось? Не сдала?
Ева покачала головой.
— Опоздала.
— Как опоздала? — Ася перестала улыбаться.
— На экзамен. Я опоздала на пять минут. А он… — Ева кивнула в сторону, куда ушёл профессор, — он закрыл дверь. Говорит, у него важный семинар. Сказал приходить на пересдачу.
Ася молчала несколько секунд. Потом её лицо исказилось в гримасе сочувствия и возмущения одновременно.
— Как это — на пересдачу? Ты же готова! Ты лучше всех в группе! Ты…
Она замолчала, потому что увидела. Ева проследила за взглядом подруги.
В конце коридора появилась фигура профессора. Он возвращался. Но не один.
Рядом с ним шёл парень. Высокий, широкоплечий, в чёрной кожаной куртке. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято, солнечные очки, которые он, кажется, не собирался снимать в помещении. И походка — такая уверенная, расслабленная, будто он не в университетском коридоре, а у себя дома. Или на своей территории. Что, в общем-то, было одно и то же.
Глеб Смирнов.
Ева узнала его сразу. Его знал весь университет. Не потому, что он был отличником или звездой спорта. А потому, что он был сыном того самого Смирнова — бизнесмена, чьё имя мелькало в новостях так же часто, как реклама на билбордах. Потому что он приезжал на учёбу на машине, которая стоила больше, чем вся общага вместе взятая. Потому что появлялся на лекциях ровно два раза за семестр — на первой и последней — и всё равно сдавал сессии без пересдач.
Потому что он был из тех, для кого правила писала не университетская администрация, а папин кошелёк.
Ева смотрела, как профессор идёт рядом с Глебом, и не верила своим глазам. Андрей Сергеевич — тот самый, кто только что говорил ей о правилах, о беспечности, о том, что для бюджетниц сроки святы — сейчас лебезил перед этим парнем так, будто это он был профессором, а не наоборот. Он что-то говорил, улыбался, кивал, и в его позе не было и следа той непреклонности, с которой он отправил Еву на пересдачу.
Он торопливо открыл дверь аудитории — ту самую, которую только что так старательно закрыл — и пропустил Глеба вперёд.
Дверь закрылась за ними.
Ева стояла и смотрела на эту закрытую дверь. Чувство, которое поднялось в груди, нельзя было назвать обидой. Обида — это когда тебя несправедливо наказали, а ты смирился. Это было другое. Это была злость. Горячая, колючая, которая поднималась откуда-то из самого нутра и требовала выхода.
— Ева, не надо, — услышала она голос Аси. — Я знаю, что ты думаешь. Не надо.
— Ева…
— «Правила есть правила», да? — Она усмехнулась и её голубые глаза стали почти синими. — Для бюджетниц правила есть. А для Смирнова — семинар не такой важный, да?
— Ева, не надо, — повторила Ася, но в её голосе уже не было уверенности.
— Ну уж нет.
Ева расправила плечи. Подобрала сумку, которая сползла с плеча. И, не слушая подруги, которая что-то кричала ей вслед, решительно направилась к аудитории.
— Ева, пожалуйста! — Ася семенила за ней, пытаясь схватить за руку. — Не лезь! Ты только хуже сделаешь!
Но было поздно.
Ева толкнула дверь и вошла.
Аудитория встретила её полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкие лучи майского солнца пробивались сквозь щели, освещая парты, стул преподавателя и две фигуры в центре.
Профессор сидел за столом, раскрыв журнал. Перед ним сидел Глеб. Он уже снял куртку, оставшись в чёрной футболке, и сейчас вальяжно расположился на стуле, закинув ногу на ногу. Солнечные очки по-прежнему были на нём, и Ева не видела его глаз, но была уверена — он улыбается. Эта наглая, расслабленная улыбка, от которой у неё всегда сводило скулы.
Глеб протягивал профессору зачётку. И Ева успела заметить, что между страниц аккуратно вложены купюры.
Она не видела, сколько именно. Но этого было достаточно.
— Извините, — сказала она громко, и её голос прозвучал в тишине аудитории как выстрел.
Профессор вздрогнул. Зачётка с купюрами скользнула в ящик стола быстрее, чем Ева успела моргнуть. Глеб повернул голову в её сторону. Очки чуть сползли по переносице, и на секунду она увидела его глаза — тёмные, насмешливые, с каким-то странным любопытством.
— Золотова? — Профессор привстал со стула. — Что вы делаете? Здесь идёт…
— Семинар? — перебила Ева. Она не повышала голос, но каждое слово было острым, как лезвие. — Для Смирнова? Или экзамен? Или, может быть, то и другое одновременно?
— Золотова, я вынужден попросить…
— А я вынуждена сказать, — она сделала шаг вперёд, и профессор непроизвольно отодвинулся, — что это несправедливо.
Она перевела взгляд на Глеба. Тот не двигался. Сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за ней с таким видом, будто смотрел интересный спектакль.
— Вы отправили меня на пересдачу, потому что я опоздала на пять минут, — сказала Ева, снова поворачиваясь к профессору. — На пять минут, Андрей Сергеевич. Я бежала, я просила, я готова отвечать прямо сейчас. Но вы сказали: «Правила есть правила». Вы сказали, что для бюджетницы опоздание — это беспечность. А для него? — Она кивнула в сторону Глеба. — Для него правила другие? Потому что у него папа спонсирует университет? Потому что он может положить в зачётку купюры и вы поставите ему автомат, даже не спросив ни одного вопроса?
— Золотова! — Профессор встал, и его лицо побагровело. — Вы переходите границы!
— О, нет, — протянула Ева и почувствовала, как её голос становится громче, но не могла остановиться. — Я просто хочу, чтобы было честно! Я сдала все экзамены на «отлично»! Я работала, я училась по ночам, я не пропустила ни одной лекции! А он, — она снова посмотрела на Глеба, — он появлялся здесь два раза за семестр! И вы готовы поставить ему зачёт, даже не открыв чёртов билет!
— Золотова, если вы не прекратите, я…
— А я не прекращу! — Она шагнула к столу. — Я готова сдавать прямо сейчас! Спросите меня о чём угодно! Я отвечу на любой вопрос!
И, не дожидаясь ответа, она протянула руку к стопке билетов, лежащих на краю стола. Схватила первый.
— Билет номер семь, — прочитала она. — Вопросы: правовое регулирование договорных отношений, ответственность сторон, порядок разрешения споров. — Она подняла глаза на профессора. — Отвечать?
— Золотова…
— Отвечаю. — Она перевела дыхание. — Правовое регулирование договорных отношений осуществляется на основе Гражданского кодекса, глава 27…
Она говорила быстро, чётко, не сбиваясь. Слова лились потоком, она чувствовала, как знания, выученные за эти недели, выстраиваются в стройную систему, как аргументы ложатся один за другим, как она доказывает — не профессору, не Глебу, а самой себе — что она заслужила этот экзамен. Что она не просто так весь этот год вставала в пять утра. Что её знания стоят больше, чем купюры в зачётке.
Профессор слушал, открыв рот. Он пытался перебить, но Ева не давала — она говорила, говорила, переходила от первого вопроса ко второму, от второго к третьему, не давая ему ни секунды на то, чтобы остановить её.
Когда она закончила, в аудитории повисла тишина.
— Этого достаточно? — спросила Ева. Её голос охрип, но она стояла прямо, глядя профессору в глаза.
— Золотова, — начал он, но она уже тянулась к следующему билету.
— Билет номер двенадцать. Вопросы: особенности правового статуса индивидуального предпринимателя, порядок регистрации, налогообложение. Отвечаю. Индивидуальный предприниматель — это физическое лицо, зарегистрированное в установленном законом порядке…
— Золотова!
— …осуществляющее предпринимательскую деятельность без образования юридического лица. Регистрация производится в Федеральной налоговой службе по месту жительства…
— Золотова, хватит!
Профессор встал. Его лицо было красным, руки дрожали. Ева замолчала, но не отвела взгляда.
— Вы… вы… — он не мог подобрать слов.
— Я сдала, — закончила за него Ева. — Я сдала оба билета. Вы можете проверить, если хотите.
— Я не…
— Вы можете поставить мне оценку, — она сделала шаг к столу, — и мы все разойдёмся.
Профессор смотрел на неё, и в его глазах читалась растерянность. Он переводил взгляд с Евы на Глеба, который так и сидел, не двигаясь, с непроницаемым лицом за тёмными стёклами брендовых очков.
— Золотова, — профессор выдохнул, — ваша наглость…
— Моя подготовка, — поправила Ева. — Я готова отвечать дальше. У вас есть ещё билеты.
— Я не буду…
— Тогда поставьте оценку.
Она стояла, не двигаясь. Белое платье, русые волосы, собранные в конский хвост, голубые глаза, в которых не было ни капли страха. Она знала, что рискует. Знала, что профессор может выгнать её, может испортить ей всю сессию, может сделать так, что пересдача станет не просто пересдачей, а проблемой. Но она не могла отступить. Не сейчас. Не после того, как увидела эти купюры в зачётке.
Профессор молчал долго. Очень долго. А потом, с тяжелым вздохом, наконец сказал, не глядя на неё:
— Отлично. Пять. Золотова, вы получили свою оценку. Давайте зачётку.
Ева выдохнула. Медленно, с облегчением, которое чуть не подкосило её. Полезла в сумку. В маленький кармашек, куда всегда клала документы. Потом в другой. Потом в третий.
Сумка была маленькой, и она знала её содержимое наизусть. Но зачётки там не было.
Она обшарила сумку снова. Вытряхнула всё на ближайшую парту. Помада, ключи, телефон, кошелёк, расчёска, пачка салфеток. Зачётки не было.
— Золотова? — голос профессора стал жёстче.
— Я… — она подняла на него глаза, и впервые за всё это время в её взгляде появилась растерянность. — Я, кажется, забыла её.
— Что?!
— В пекарне. Или в конном клубе. Я… — она сглотнула, — я не взяла её с собой.
Профессор медленно поднялся. Его лицо, которое только начало возвращаться к нормальному цвету, снова пошло пятнами.
— Вы пришли на экзамен без зачётки? — Он произносил слова медленно, с нажимом, как будто давал ей возможность осознать всю глубину её идиотизма. — Вы устроили скандал, вы требовали, чтобы я вас принял, вы отвечали билеты, и всё это — без зачётки?
— Я…
— Золотова, — профессор сел обратно, и в его голосе появилась ледяная усталость, — я не могу поставить вам оценку без зачётки. Это правила. — Он сделал ударение на последнем слове. — И эти правила, надеюсь, вы не будете оспаривать.
— Но…
— Вы приходите на пересдачу. С зачёткой. Через неделю. — Он взял ручку и что-то пометил в табельном листе. — А сейчас — покиньте аудиторию. Оба.
— Оба? — переспросил Глеб, и Ева вздрогнула — она почти забыла, что он здесь.
— Оба, — повторил профессор. — У меня нет времени разбираться с вашими… выходками. Пересдача через неделю. Явка обязательна. С зачётками. Всё.
Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.
Ева стояла посреди аудитории, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Только что она чувствовала себя героиней, которая отстояла справедливость. А сейчас — полной дурой, которая забыла дома главный документ.
Она молча собрала вещи с парты, засунула их обратно в сумку и вышла в коридор.
Ася ждала её у дверей. Вся сцена — и скандал, и билеты, и финальный провал с зачёткой — была слышна и ей. Подруга смотрела на Еву с сочувствием и ужасом одновременно.
— Ты… — начала она, но не закончила.
— Ничего не говори, — прервала её Ева.
Дверь открылась, и в коридор вышел Глеб.
Он снял очки и посмотрел на неё. Ева впервые видела его без них — и, к своему раздражению, заметила, что у него красивые глаза. Тёмные, с длинными ресницами и какой-то ленивой усмешкой, которая, казалось, приклеилась к его лицу навсегда.
Он остановился напротив неё. Посмотрел на Асю, которая тут же сделала шаг назад, словно боялась, что этот взгляд может обжечь. Посмотрел на Еву.
И медленно, очень медленно, усмехнулся.
— Девочка с фермы, — сказал он, и его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — разнёсся по коридору, — ты довольна?
Она терпеть не могла это прозвище. Конный клуб — это не ферма, и он прекрасно это знал, просто нарочно раздражал её.
— Чем? — Ева вздёрнула подбородок, — Тем, что меня отправили на пересдачу? Или тем, что я только что выставила себя идиоткой перед профессором?
— Тем, что теперь мы идём на пересдачу вместе, — поправил он.
Ева посмотрела на него. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё сверху вниз с ленивым спокойствием сытого кота.
— Ты ведь всё равно не будешь готовиться, — сказала она. Это был не вопрос.
— Нет, — легко согласился Глеб. — Но зато теперь я буду готов к любому шоу от тебя.
Он улыбнулся. Открыто, нагло, с таким видом, будто пересдача была лучшим, что могло с ним случиться в этой жизни.
Ева почувствовала, как что-то внутри неё закипает. То самое, что только что вылилось в скандал с профессором. Но сейчас это было другое. Несправедливость правил она могла понять. А этого — нет.
— И это самое ужасное из всех возможных вариантов, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я ненавижу тебя, Смирнов.
Глеб не обиделся. Наоборот, его улыбка стала шире.
— Серьёзно? — переспросил он. — Это ты сорвала мне экзамен своей истерикой. И это я должен тебя ненавидеть.
— Значит, наши чувства взаимны, — отрезала Ева.
Глеб усмехнулся. В его тёмных глазах заплясали какие-то чертики.
— Ладно, — сказал он. — Мир? Перемирие? Хотя бы до пересдачи?
— Нет.
— Ну и зря. — Он сунул руки в карманы джинсов. — Слушай, завтра у меня вечеринка. Приходи. С подругой, — кивнул он в сторону Аси, которая от удивления открыла рот. — Отдохнёшь, стресс снимешь. А то ты какая-то нервная.
— Я с тобой никуда не пойду, — ответила Ева. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Ни под каким предлогом. Даже под угрозой исключения. Или смерти.
Она развернулась, и с её волос соскользнула шёлковая лента. Ева этого даже не заметила, взяла Асю под руку и пошла по коридору.
— Золотова! — крикнул он вдогонку.
Она не обернулась.
— Ты забыла ленту!
Она остановилась. Обернулась. Глеб стоял на том же месте, и в его руке была белая её шёлковая ленточка.
Он помахал ей в воздухе, и на его лице сияла улыбка — та самая, наглая, невыносимая, от которой хотелось то ли ударить его, то ли… не важно.
— Оставь себе, — сказала Ева. — Будет твоим белым флагом.
Она развернулась и пошла, увлекая Асю за собой. Спина прямая, плечи расправлены, шаг упругий.
— Ева, — шептала Ася, едва поспевая за ней, — ты с ума сошла? Это же Смирнов! Он мог бы…
— Что — мог бы? — Ева не сбавляла шага. — Купить меня? Переплатить?
— Нет, я не о том! Он пригласил нас на вечеринку! Это же… это же шанс!
— Шанс на что? Увидеть, как богатые мальчики тратят папины деньги? Спасибо, я это и в сериалах на Нетфликс могу посмотреть.
Они вышли на улицу. Майское солнце ударило в глаза, и Ева прищурилась. На ступенях университета сидели студенты, кто-то смеялся, кто-то обнимался, кто-то фотографировался в мантиях.
Ева остановилась. Перевела дух.
— Ась, — сказала она тихо, — я выглядела полной дурой, да?
— Совсем немного, — честно ответила подруга. — Но ты лучшая в группе. А Смирнов… он просто мажор, который даже экзамен нормально не может купить. Зачем они вообще обратно в аудиторию попёрлись, не мог ему прямо на месте оценку поставить? — Она улыбнулась. — Но твой спор с профессором — это лучшее. Жаль я это не снимала. Ты стала бы звездой универа.
Ева посмотрела на подругу и звонко рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, снимая напряжение, которое копилось последний час.
— Боже, пожалуйста, только никому не рассказывай, — попросила Ева.
— Я всем расскажу. И ещё расскажу, что Смирнов с тобой флиртовал.
— А это неправда, — возразила Ева.
— Ну конечно, — согласилась Ася, — Пошли, — сказала она, беря подругу под руку. — Тебе нужно готовиться к завтрашней вечеринке.
— Ася!
— Ева, ну пожалуйста! Мы просто посмотрим! Он же пригласил! — она сделала жалобные глаза.
— Нет.
— Ну Ева!
— Хочешь иди одна.
— Хочу. Но с тобой хочу больше!
— Нет, я сказала.
Они пошли по улице, обсуждая всякую ерунду, и их голоса смешались с городским шумом, с птицами, с ветром, который нёс запах липы. И этот день внезапно стал гораздо лучше, чем был секунду назад.
Солнце клонилось к закату, и лучи его, пробиваясь сквозь кроны старых берёз, окрашивали конюшню в золотисто-медовый цвет. Было тепло, по-настоящему летнее тепло, когда воздух кажется густым и сладким, а время течёт медленно, словно нехотя. Где-то за забором стрекотали кузнечики, в дальнем деннике фыркала лошадь, а по крыше конюшни настойчиво барабанил дятел, словно отбивал какой-то свой, лесной ритм.
Ева стояла в проходе у денника с Молнией и размеренно, с той привычной плавностью, которая приходит только после тысяч повторений, проводила щёткой по глянцевой вороной спине. Тяжеловоз стоял смирно, лишь изредка поводя ухом и довольно вздыхая — процедура расчёсывания была его любимой. Ева работала неторопливо, наслаждаясь тишиной, теплом и тем редким ощущением покоя, которое находила только здесь, среди лошадей, сена и старого дерева, помнящего ещё её деда молодым.
На стоге сена, приткнувшись между двумя тюками, сидела Ася. Маленькая, почти кукольная, она казалась здесь, в конюшне, ярким пятном краски, занесённым ветром из совсем другого мира. Её рыжие волосы — непослушные, кудрявые, вечно выбивающиеся из любых причёсок — горели на солнце так, будто их подожгли изнутри. Большие зелёные глаза, яркие и живые, с любопытством следили за каждым движением Евы. Ася болтала ногами, обутыми в забавные розовые кроссовки, которые так нелепо смотрелись на фоне сена и старого дерева, что это казалось почти искусством.
— Ну Ева, — протянула Ася, отщипывая соломинку от тюка и начиная жевать её с видом глубокомысленного философа, — ну сколько можно говорить «нет»? Ты даже не выслушала до конца!
— Я выслушала, — спокойно ответила Ева, не прекращая водить щёткой по крупу Молнии. — Частная вечеринка. Богатые люди. Официантки. Это звучит как начало фильма ужасов. Или чьих-то запретных файлов, которые потом всплывают в открытом доступе...
— Или как начало хорошей жизни! — Ася отбросила соломинку и подалась вперёд, глаза её загорелись. — Ева, там платят пятнадцать тысяч за вечер! Пятнадцать! И ещё чаевые! Мы с тобой за одну ночь заработаем столько, сколько ты в пекарне за две недели!
— Подозрительно много, — заметила Ева, но в голосе её не было прежней уверенности, — За один вечер. Просто разнося напитки.
— Это щедро, — парировала Ася. — Я уже всё узнала. Организатор — женщина, её все знают, она часто такие вечеринки для Московской элиты устраивает. Всё чинно-благородно. Никакой пошлости. Просто нужно подавать напитки, улыбаться и быть красивыми. А ты, между прочим, красотка!
Она так забавно надула щёки при этих словах, что Ева невольно улыбнулась.
— Это ты красотка, — сказала она, проводя щёткой по шее Молнии, — я, по сравнению с тобой, просто девушка, расчёсывающая лошадь.
— Лесть, но мне нравится, — Ася спрыгнула со стога и подошла ближе. — Ева, ну серьёзно. Просто посмотри на свою фигуру — высокая, подтянутая, ты даже в джинсах выглядишь, как супермодель.
— Ты что, на ответные комплименты напрашиваешься, рыжая бестия?
— Не заговаривай мне зубы, — Ася упёрла руки в боки. — Один вечер, Ева. Один вечер мы будем просто красивыми девушками, разносящими напитки на крутой тусовке. И нам за это ещё и заплатят!
Ева отложила щётку и повернулась к подруге. Молния недовольно фыркнул, лишившись внимания, и ткнулся мордой ей в плечо, требуя продолжения. Ева машинально потрепала его за ухом.
— Ась, я вечером обещала Нине Васильевне помочь с бухгалтерией. У неё там всё перепутано, она сама не справляется, а отчётность нужно сдать до пятницы. Я не могу её подвести.
Ася закатила глаза так выразительно, что это движение, казалось, заняло всю её маленькую фигурку целиком.
— Ну пусть Денис поможет! — воскликнула она, взмахнув руками.
Ева скептически изогнула бровь.
— Денис? — переспросила она с таким выражением, будто Ася предложила поручить бухгалтерию Молнии.
— А что Денис? — Ася пожала плечами. — Он же у вас там работает, он с бабушкой Ниной ладит. Пусть посидит вечерок, разберётся. Или ты думаешь, он не справится?
— Я думаю, — Ева взяла скребницу и начала чистить щётку, выбивая из неё пыль, — что Денис путает дебет с кредитом даже в своей стипендии. А Нина Васильевна — человек старой закалки, ей нужно, чтобы всё было точно.
— Денис справится, — уверенно заявила Ася. — Если не справится, бабушка Нина его научит. А если не научит, то ты переделаешь завтра. Но сегодня — сегодня мы едем зарабатывать деньги, которые тебе нужны как воздух. Сама знаешь.
Ева замолчала. Она знала. Знала слишком хорошо.
В этот момент дверь конюшни распахнулась с таким грохотом, что Молния вздрогнул и недовольно замотал головой. В проёме, размахивая руками, стоял Сёма.
Семёну было двенадцать, но он казался младше — худенький, с вечно взъерошенными светлыми волосами, которые не признавали ни расчёски, ни воды. Он был похож на Еву — те же голубые глаза, тот же разрез, но в нём было что-то своё, мальчишеское, озорное и немного неуклюжее. Сейчас он был возбуждён, щёки горели, а в руках он держал целую пачку писем, которую, судя по всему, выхватил у почтальона и примчался сюда со всех ног.
— Ева! Ева, смотри! — выпалил он, влетая в конюшню, словно ураган. — Письма! Почтальон принёс целую кучу! Дедушка уехал, сказал, что к вечеру вернётся и сам разберётся, но я тебе принёс!
— Сём, тише, — Ева взяла брата за плечи, останавливая его. — Молнию напугаешь.
— А, привет, Молния, — спохватился Сёма и помахал лошади рукой. — Извини, не хотел. Просто столько писем! И все такие толстые!
— Толстые — это обычно счета, — вздохнула Ева, забирая у него пачку. — Ася, подержи-ка.
Она протянула подруге щётку и начала разбирать почту. Конверты были разного размера, но одинаково казённые — с печатями, штампами и окошками, из которых выглядывали фамилии организаций, знакомые до боли. «Кормовая база», «Ветеринарная станция», «Коммунальные платежи», «Аренда земли»...
Ева раскрыла первый конверт, пробежала глазами цифры. Вздохнула. Открыла второй. Вздохнула глубже. Третий даже не стала открывать — просто прислонилась лбом к тёплой, пахнущей сеном гриве Молнии и закрыла глаза.
— Плохо? — тихо спросила Ася, которая уже подошла ближе и заглядывала в конверты через её плечо.
— Как всегда, — глухо ответила Ева. — Счета за корм, за электричество, за воду, за аренду земли. И это только за май. В июне придёт ещё.
— Сколько? — Ася взяла из её рук бумажки и начала быстро просчитывать. Чем дольше она считала, тем шире становились её зелёные глаза.
— Много, — сказала Ева, не поднимая головы. — Слишком много для клуба, который приносит одни убытки.
— Ева, — Ася посмотрела на неё серьёзно, без обычной своей игривости, — это же…
— Это то, что дедушка не может платить уже полгода, — Ева наконец оторвалась от лошадиной гривы и посмотрела на подругу усталыми, чуть покрасневшими глазами. — И он думает, что я об этом не знаю, пытается тянуть всё на себе. Он продал машину в прошлом месяце, я отдаю всю зарплату из пекарни и подработок, но…
— Но этого мало, — закончила за неё Ася.
— Совсем хреново, да? — вдруг спросил Сёма. Ева и Ася одновременно посмотрели на него.
— Во-первых, Ася, перестань учить его ругаться, — произнесла Ева, и перевела взгляд на брата, — во-вторых… Да, хреново, но мы справимся.
Ева забрала счета и сложила их обратно в конверты. Движения её были медленными, будто бумаги весили не граммы, а килограммы. Но она знала, что это ложь. В прошлом году у них было десять лошадей. Сейчас — четыре, включая Молнию. Клиентов почти нет, содержать животных дорого. Желающих получить участок много, но дедушка не хочет продавать землю. Говорит, что это единственное, что осталось от их семьи.
Ася молчала. Она всё знала и понимала. Знала, что конный клуб когда-то был гордостью Золотовых, делом их жизни. Знала, что после гибели родителей Сёмы и Евы, после смерти их бабушки всё пошло под откос — сначала упало количество посетителей, потом подорожали корма, потом пришлось распустить почти всех сотрудников. Сейчас клуб держался только на старой закалке деда, упрямстве Евы и на одном конюхе, который работал за еду и преданность Золотовым.
Ася перевела взгляд на счета, которые Ева держала в руках. Потом на свою подругу — уставшую, но такую упрямую, что это упрямство просвечивало даже сквозь усталость.
— Ладно, — сказала Ева, — даже если нас съедят на этой вечеринке, у меня всё равно нет выбора.
— Правда? — Ася подняла бровь.
— Пятнадцать тысяч, да? Я смогу закрыть хотя бы часть из этих долгов. Или купить корм на следующий месяц. Или заплатить за электричество, чтобы не сидеть при свечах. Или… не знаю, органризовать свои похороны?
— Или мы найдём себе там миллионеров и навсегда забудем о финансовых проблемах, — подхватила Ася. — Тем более я уже откликнулась за нас обеих, — выпалила Ася, не давая ей шанса передумать. — Нас взяли. Форму на месте выдадут. Мы должны быть там в семь, чтобы переодеться и получить инструктаж.
— Ты что? — Ева выпрямилась. — Ася, ты не спросила меня!
— Но ты же согласилась! — Ася смотрела на неё с вызовом, и в её зелёных глазах горел огонь, который Ева знала слишком хорошо. Это был огонь человека, который не отступит.
— А если бы нет? — уточнила Ева.
— Я бы заставила!
Ева смотрела на подругу. Потом на счета у неё за спиной. Потом на Молнию, который, почувствовав её состояние, ткнулся мордой в плечо и тихо заржал, словно говорил: «Она права, хозяйка».
— Звоню Денису, — сказала она наконец, — И если он не согласится помочь в пекарне, я, может быть, передумаю.
— Он согласится! — Ася чуть не подпрыгнула на месте. — Звони ему сейчас!
Ева вздохнула, достала телефон и нашла контакт Дениса. Видеозвонок. Гудок. Второй. Третий.
— Ева? — голос Дениса звучал взволнованно, он не ожидал её звонка. — Что случилось?
— Денис, — Ева замялась, — у меня к тебе просьба. Понимаешь, мне нужно сегодня вечером… ну, в общем, Ася нашла подработку, и я…
— Ей нужна помощь с пекарней! — крикнула Ася, заглядывая в экран. Ева чуть не выронила телефон от неожиданности.
— Ася? — Денис, судя по изображению, сидел у себя в комнате, и его лицо выражало крайнюю степень удивления. — Ты тоже там?
— Я везде там, где Ева! — Ася улыбнулась и подмигнула. — Денис, ты должен сегодня помочь Нине Васильевне с бухгалтерией! Ева обещала, но у нас появился шанс заработать кучу денег, и мы не можем его упустить, ты же понимаешь!
— Ася, — попыталась остановить её Ева, но та уже вошла в раж.
— Пожалуйста, Денис! Мы тебе так благодарны будем! Ева говорит, что ты самый лучший, самый ответственный, самый…
— Ася! — Ева выхватила телефон из рук подруги. — Денис, извини, она просто… ты же знаешь Асю. В общем, если у тебя есть время и ты не против…
— Я помогу, — сказал Денис, и его голос был тёплым, мягким, каким он всегда говорил с Евой. — Без проблем. Только… то, что вы задумали, точно безопасно?
— Кто не рискует, тот не пьёт! — парировала Ася. — Но если мы не вернёмся завтра утром, можешь начать расклеивать объявления о пропаже.
Ева закатила глаза и усмехнулась, отвлекая Дениса от Асиной шутки, которую, судя по лицу, он воспринял как-то слишком серьёзно.
— Нина Васильевна покажет, что делать, — заверила его Ева. — Она всё знает, просто ей трудно с компьютером. Там в основном цифры перепроверить, отчёты распечатать. Ты умный, справишься.
— Справлюсь, — кивнул Денис. Ася видела, как он пытается сдержать улыбку от комплимента подруги, но не получается — улыбка расползается по его лицу, делая его похожим на счастливого золотистого ретривера. — Ева, всё будет круто. Я всё сделаю.
— Конечно он всё для тебя сделает, — вдруг закричала Ася, снова втискиваясь во весь кадр. — Он же в тебя влюблён!
— Ася! — Ева оттолкнула подругу, чувствуя, как щёки заливает краской.
Денис на экране закашлялся, покраснел, что-то забормотал про «Ася, ты вечно…» и «я не…», но было очевидно, что правда где-то посередине между его смущением и её бесцеремонностью.
— Не обращай внимания, — быстро сказала Ева, стараясь не смущать друга. — Она ненормальная. Ты иди к Нине Васильевне, скажи, что если понадобится, я завтра всё проверю. Спасибо тебе, Денис. Ты лучший!
— О… я… тебе спасибо. Всегда рад, — бессвязно ответил он, и в его голосе было столько искренности, что Еве стало неловко. — Ева… удачи вам сегодня.
— Спасибо.
Она уже хотела закончить звонок, как вдруг Сёма, который всё это время был в конюшне и кормил лошадей, ожидая, когда сестра наконец разберётся с этой несчастной бухгалтерией, выхватил телефон из её рук.
— Денис! — заорал он в экран. — У нас сегодня онлайн-турнир, ты помнишь?
— Сёма! — Ева попыталась вернуть телефон, но брат ловко увернулся.
— Ден, ты же обещал научить меня играть за невидимку! Как раз сегодня! Ева всё равно занята, дедушка уехал, мне скучно!
— Сём, отдай телефон, — сказала Ева строже.
— Сейчас, отстань, — Сёма отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. — Ден, ты согласен? Давай после ужина созвонимся, ладно? Ева с Асей до ночи будут искать себе миллионеров на какой-то вечеринке! И им за это ещё и заплатят!
— Во-первых, это была Асина шутка. Несмешная, кстати. — Ева бросила на подругу убийственный взгляд, та пожала плечами. Ева вновь повернулась к Сёме, — Во-вторых, Денис не будет с тобой задротить, мелкий репей, он будет помогать Нине Васильевне, — нетерпеливо объяснила Ева, но было уже поздно.
— Он сказал, что позвонит после пекарни! — объявил Сёма, возвращая ей телефон с видом триумфатора. — Он согласился на турнинр!
— Ты используешь его, потому что тебе сегодня не с кем играть в твои компьютерные игры? — Ева усмехнулась и убрала телефон в карман.
— Ты тоже его используешь, колючка! А он и не против, — пожал плечами Сёма. — Он вообще всегда соглашается. Потому что, — мальчик понизил голос до театрального шёпота, — он же в тебя влюблён.
— Сёма! — Ева почувствовала, что краснеет снова.
— Что? — Сёма сделал невинное лицо. — Я тоже так думаю. Как и Ася.
— Мы все так думаем! — подхватила Ася, кладя руку Сёме на плечи. — Кроме Евы. Ева думает только о лошадях, учёбе и работе.
— И о нас с дедушкой, — добавил Сёма.
— И о вас с дедушкой, — кивнула Ася. — А о том, что в неё влюблены хорошие парни, она не думает. Совсем. Вообще.
— Ася, — предостерегающе сказала Ева.
— Ладно-ладно, — Ася подняла руки. — Молчу. Но ты же согласилась? На вечеринку? Ты же не отмажешься?
Ева посмотрела на счета, которые так и лежали на тюке с сеном. Посмотрела на Сёму, который стоял, прижавшись к Асе, и улыбался во весь рот. Посмотрела на Молнию, который уже заскучал без её внимания и теперь щипал её за рукав, требуя яблоко.
— Согласилась, — выдохнула она. — Но только потому, что мне действительно нужны деньги. И только один вечер. И я возьму с собой перцовку.
— Ура! — Ася подпрыгнула и захлопала в ладоши. — Но никаких перцовок, иначе нас не пустят. Если что, будем отбиваться от миллионеров кулаками и каблуками.
— Каблуками?
— Конечно, мы ведь сегодня должны быть очень красивыми.
— Вы всегда очень красивые, — сказал Сёма с таким видом, будто это была самая очевидная истина на свете, — Особенно ты, — он посмотрел на Асю, — зачем тебе миллионеры, когда есть я?
— Справедливо, — согласилась Ева.
— А ты далеко пойдёшь, — протянула Ася. — Была бы я лет на семь младше....
— Ты бы стала моей девчонкой и пошла со мной на свидание? — уточнил Сёма.
— Кошмар, я этого не слышала, — протянула Ева, — и мне надо срочно принять душ.
— Прости, Сёма, но твоя сестрёнка права, свидания подождут, — Ася пожала плечами, но в её зелёных глазах плясали чертики, которые предвещали, что она так просто не отступится. — Но подготовиться мы должны. У нас есть два часа. Нужно успеть сделать макияж, уложить волосы…
— Сёма, присмотри за лошадьми, хорошо? И не говори дедушке, куда мы пошли, просто скажи... что я уже сплю.
— Врать плохо, но ты знаешь мои расценки!
— Хорошо, шантажист, с меня шоколадка, — бросила Ева перед тем, как Ася утащила её по направлению к дому.
Ася и Ева вышли из конюшни. Солнце уже почти село, и небо над головой было того особенного, предзакатного цвета — нежно-розового с золотом, — который бывает только в конце мая, когда лето уже пришло, но ещё не набрало полную силу.
— Ева, — сказала Ася, когда они шли по дорожке к дому, — я знаю, что ты не веришь в миллионеров. Но поверь хотя бы в то, что ты заслуживаешь хороший вечер. Просто вечер, когда ты не думаешь о счетах, о лошадях, о работе. Ты просто красивая девушка, которая идёт туда, где ей будут улыбаться и говорить спасибо. За деньги. Это не преступление.
— Мне точно нельзя взять с собой перцовый баллончик? — Ева уточнила.
— Нельзя, всех миллионеров распугаешь, — усмехнулась Ася, — А если серьёзно, то всё там будет хорошо.
Она сжала руку Евы, и в этом пожатии было столько тепла и веры, что Ева на секунду поверила — всё действительно будет хорошо. Или, по крайней мере, не хуже, чем обычно.
— Ладно, — сказала она, улыбнувшись. — Веди меня, рыжий манипулятор. Посмотрим, что это за вечеринка, ради которой Денис будет разбираться в дебетах и кредитах.
— О, Денис ради тебя и не на такое согласится, — хитро прищурилась Ася. — Но об этом мы поговорим в другой раз. А сейчас — бегом в дом! У нас мало времени, чтобы стать принцессами!
Она схватила Еву за руку, и они побежали к дому — маленькая, рыжая, смеющаяся и её высокая, светловолосая подруга, которая, несмотря на все свои сомнения, уже чувствовала, как внутри разливается предвкушение.
Предвкушение чего-то нового. Неожиданного. Того, что могло изменить всё.
Или, по крайней мере, того, что обещало быть интересным вечером.
Посёлок, в который привёз их такси, был из тех, что показывают в глянцевых журналах: широкие улицы с идеальным асфальтом, высокие заборы из кованого металла, за которыми угадываются дома, похожие на маленькие дворцы. Здесь не было ни одной трещины на тротуарах, ни одного ржавого забора, ни одной припаркованной в неположенном месте машины. Всё дышало деньгами — спокойными, уверенными, въевшимися в землю.
— Ничего себе, — выдохнула Ася, прижимаясь носом к стеклу такси. — Ты видишь этот дом? А этот? А вон тот, с башенками? Ева, ты видишь?
— Вижу, — тихо ответила Ева, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Чем ближе они подъезжали к месту назначения, тем отчётливее она понимала, что вписалась в историю, масштабы которой не представляла.
— Адрес тот самый, — сказал водитель, останавливаясь у огромных кованых ворот. — Дальше пешком, по правилам посёлка.
— Спасибо, — Ева расплатилась, вылезла из машины и замерла.
Дом, перед которым они стояли, был не просто богатым. Он был сказочным. Трёхэтажный особняк из светлого камня, с колоннами, с огромными окнами, из которых лился тёплый золотистый свет. Вокруг — идеально подстриженные газоны, клумбы с цветами, которые, казалось, были высажены по законам геометрии, и фонтан в центре подъездной аллеи — мраморный, с фигурками ангелов, которые держали в руках небольшие чаши.
— Ева, — прошептала Ася, стоя рядом и глядя на дом с открытым ртом, — тут, наверное, больше комнат, чем во всей нашей общаге.
— Это же не дворец? Или дворец... — сказала Ева, но голос её звучал неуверенно. — Ладно, пошли. Нас ждут.
Они прошли через ворота, мимо фонтана, по выложенной камнем дорожке. У входа их встретил охранник — высокий, серьёзный, в чёрном костюме и с гарнитурой в ухе. Он сверился со списком, кивнул и открыл дверь.
Внутри было ещё красивее. Мраморные полы, огромная люстра, свисающая с потолка, лестница, уходящая наверх, и запах — дорогой, цветочный, с нотками ванили и ещё чего-то неуловимого. Где-то в глубине дома играла музыка, слышались голоса, звон бокалов.
— Девушки, за мной, — раздался голос из-за плеча. Рядом стояла женщина в строгом чёрном платье, с безупречной укладкой и таким же безупречным маникюром. — Организатор ждёт.
Они прошли через холл, свернули в коридор, потом ещё раз свернули, и наконец оказались в небольшой комнате, которая, судя по всему, была гримёркой или подсобкой, временно превращённой в место сбора персонала.
В комнате уже были девушки. Пять или шесть, все красивые, все накрашенные, все в одинаковой форме — о которой Ева пока не знала, но которая, судя по тому, как девушки поправляли друг другу лямки бюстгалтера, чтобы грудь смотрелась выгоднее, была довольно… откровенной.
В центре комнаты стояла женщина. Лет сорока, с короткой стрижкой, в брючном костюме и с планшетом в руках. Она обвела вошедших взглядом — быстрым, оценивающим, профессиональным. Её глаза скользнули по Асе, задержались на её рыжих волосах, затем перешли на Еву — и здесь задержались чуть дольше. Ева почувствовала себя лошадью на выставке, которую оценивают перед покупкой.
— Золотова и Ковалёва? — спросила женщина, сверяясь с планшетом.
— Да, — ответила Ева. — Мы по объявлению.
— Знаю, — кивнула женщина. Голос у неё был деловой, без лишних эмоций. — Я Анжелика, организатор. Правила простые: работаете до трёх ночи, разносите напитки, улыбаетесь, не выпендриваетесь. После мероприятия я проверяю всех. Особенно новеньких. — Она посмотрела на Еву и Асю. — Карманы, сумки, всё личное. Если пропадут хоть одна запонка или одна вилка — отвечаете. Вопросы?
— Нет, — тихо сказала Ася.
— Хорошо. — Анжелика кивнула. — Обычно я не беру людей по объявлению, но две мои девочки заболели, так что работаем с тем, что есть. Форма в шкафу, — она указала на металлический шкафчик в углу. — Переодевайтесь. Через двадцать минут выходите в зал.
Она вышла, и дверь за ней закрылась с мягким щелчком.
— Строгая какая, — прошептала Ася, но тут же бросилась к шкафу. — Давай посмотрим, что за форма!
Она открыла дверцу, и Ева увидела.
На вешалках висели ковбойские шляпы — светло-коричневые, с загнутыми полями. Под ними — аккуратно сложенные стопки одежды. Ева взяла верхнюю.
Шорты. Очень короткие шорты. Такие короткие, что они больше напоминали нижнее бельё, чем часть рабочей формы. Рядом лежала рубашка — клетчатая, красная, с завязками. Ева развернула её и поняла: рубашка должна завязываться на груди, оставляя живот открытым.
— Это… — начала она.
— Текила гёрл! — радостно объявила Ася, уже примеряя шляпу. — Это же так секси! Классно!
— Классно? — Ева повернулась к подруге с такой скоростью, что шляпа чуть не слетела с Асиной головы. — Ася, это не форма официантки. Это форма для стриптизёрши!
— Стриптиз только за дополнительную плату, — усмехнулась Ася, но под пронзительным взглядом подруги быстро стала серьёзной. — Ева, мы здесь ради денег, помнишь? Счета. Корм для Молнии. Сёма. Дедушка.
Ева замолчала. Сжала зубы так сильно, что заныли скулы.
— Деньги не пахнут, — сказала она наконец, беря шорты и рубашку.
— Вот именно, — кивнула Ася. — Давай переодевайся. У нас пятнадцать минут.
Они переоделись молча. Ева старалась не смотреть в зеркало, но всё же бросила взгляд — и тут же отвела глаза. Отражение было чужим. Платье, в котором она приехала, осталось в сумке, а на её месте была другая девушка — в джинсовых шортах, которые едва прикрывали ягодицы, в клетчатой рубашке, завязанной узлом на груди, и в ковбойской шляпе, низко надвинутой на глаза. Её русые волосы, распущенные по просьбе Аси, падали на плечи, и это делало её похожей на героиню какого-то дешёвого фильма. Порно фильма.
— Ты красотка, — сказала Ася, поправляя на ней шляпу. — Серьёзно. Если бы я не знала, что ты чистишь конюшни и спишь на сене, я бы подумала, что ты модель.
— Ася, — глухо сказала Ева, — я хочу тебя убить.
— Потом убьёшь. А сейчас — улыбнись. Нам нужно отработать пятнадцать тысяч. И чаевые.
Они вышли в зал, и Ева сразу поняла, что обратного пути нет.
Зал был огромным. Высокие потолки, лепнина, панорамные окна в пол, выходящие в сад. Всё здесь кричало о том, что в таких домах обычно проводят банкет. Но сегодня не тот случай. Этой ночью всё здесь дышало дерзостью, опасно, но очень стильно контрастирующей с атмосферой дорогого особняка. Полумрак, неоновые подсветки, громкая музыка, в центре, на стеклянном столе — хрустальная башня из бокалов с шампанским, окружённая маленькими декоративными свечами. Весь дом уже был заполнен молодыми людьми в откровенных нарядах. Большая часть из них танцевала, остальные, разбившись на небольшие группки, смеялись, пили алкоголь, который был здесь повсюду, курили кальян, обсуждали что-то своё и звонко смеялись.
Ева выдохнула, взяла поднос с уже приготовленными стопками текилы, солью и лаймом и вышла на линию огня.
Первые полчаса прошли на удивление гладко. Она ходила между гостями, предлагала напитки, улыбалась, кивала, произносила заученное «Текила?» — и люди брали. Никто не приставал, никто не хватал за руки, никто не смотрел на неё как-то особенно. Но её никак не покидало ощущение, что многих гостей она уже где-то видела, но никак не могла вспомнить где именно, поэтому решила оставить эту попытку. Деньги и правда не пахли, и Ева начала понемногу расслабляться.
Она как раз протягивала стопку какому-то парню с розовыми волосами, когда краем глаза уловила знакомый силуэт.
Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы. И эта походка — уверенная, ленивая, будто весь мир вращается вокруг него.
Глеб Смирнов стоял в центре зала, в окружении трёх девушек, и лениво потягивал что-то из высокого бокала.
Ева почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Девушка, вы меня слышите? Может быть, мы… — молодой человек перед ней положил ей в карман внушительную стопку чаевых, но она не заметила.
— Простите, а кто этот парень? — Ева кивнула в сторону Глеба.
Розоволосый проследил за её взглядом и усмехнулся. — Это же сын Смирнова. Это его вечеринка. — Ответил он не раздумывая.
— Чёрт, извините. Мне пора идти, — выдавила она, вручая ему напиток, и тут же развернулась, скрываясь за ближайшей колонной.
— Ася! — зашипела она в рацию, которую им выдали перед выходом. — Ты издеваешься надо мной?
— Что? — голос подруги звучал весело, она явно была в своей стихии.
— Это вечеринка Смирнова!
На том конце провода повисла тишина.
— Ася!
— Я… я не знала, — Ася старалась выдать растерянность, но её актёрский талант заканчивался драмкружком в начальной школе. — Ева, честно, я не знала, что это его вечеринка.
— Ты врёшь.
— Ну… ладно, вру, я знала… Но что такого? Ты не хотела идти бесплатно, а я заставила тебя сделать это за деньги! Кто молодец? Я — молодец.
— Ася! Я сказала, что не появляюсь на его вечеринке даже под угрозой смерти, но благодаря тебе оказалась в центре Садом и Гоморра в идиотском наряде стриптизёрши!
— Ладно-ладно, прости! Но что теперь делать? Мы уже здесь, мы переоделись, мы работаем. Уйдём — денег не заплатят. А нам нужны деньги.
Ева закрыла глаза. Прислонилась спиной к холодной колонне и глубоко вдохнула.
— Ладно, — сказала она. — Ладно. Работаем. Просто постараемся не попадаться ему на глаза. Он нас не видел?
— Вроде нет. Он с какими-то девушками. Они слетелись, как мухи на...
Ева не дала ей закончить.
— Хорошо. Не отсвечиваем. Делаем вид, что мы здесь случайно.
— Мы и есть здесь случайно. Просто это счастливая случайность, — заметила Ася.
— Заткнись.
Ева выдохнула, поправила шляпу и вышла из-за колонны. Она решила держаться противоположной стороны зала, подальше от центра, где Смирнов развлекал свою свиту. Она будет профессиональной текила-гёрл, незаметной и быстрой. Она получит свои деньги и уйдёт. А Глеб Смирнов, который, по слухам, менял девушек чаще, чем моргал, даже не заметит её.
Она почти поверила в этот план.
Следующие полчаса Ева лавировала между гостями, как маленькая юркая лодка между айсбергами. Она перемещалась ровно параллельно Смирнову, предлагала напитки, улыбалась, получала щедрые чаевые и исчезала. Она даже начала чувствовать себя почти уверенно — до тех пор, пока не заметила, что у колонны, у самого входа в сад, Глеб разговаривает с высокой клубничной блондинкой в красном платье.
Блондинку Ева узнала сразу. Маргарита Власова — однокурсница, дочь какого-то крупного чиновника, та самая, которая приезжала на занятия на белом «Порше» и смотрела на всех с таким видом, будто они были пылью под её идеально начищенными туфлями. Весь универ гудел об их отношениях со Смирновым. А потом и о их расставании.
Сейчас Маргарита смотрела на Глеба. И смотрела она так, будто он был единственным мужчиной на земле. Она наклонялась к нему, касалась его плеча, смеялась над чем-то, что он сказал, и в её смехе было столько кокетства, что Еве стало дурно.
Но не потому, что смех был приторным. А потому, что внутри неё вдруг поднялось что-то острое, колючее, неприятное. Она не могла назвать это чувство, но оно жгло где-то под рёбрами, мешало дышать, заставляло сжимать поднос с такой силой, что побелели костяшки.
«Мне всё равно, — сказала она себе. — Мне абсолютно всё равно, с кем он там флиртует. Он мажор, и он постоянно в окружении разных девушек. Он мне никто. Мне всё равно».
Она отвернулась, сделала шаг в другую сторону и тут же наткнулась на кого-то.
— Ой, простите, — начала она, но договорить не успела.
Чья-то рука опустилась на её ягодицу — громко, звонко, с таким хлопком, который услышали, наверное, в соседней комнате. Ева замерла. В голове вспыхнула красная пелена.
— Угостишь текилой, красотка?
Она медленно повернулась. Перед ней стоял парень — молодой, смазливый, в дорогом поло, но с таким мутным взглядом, что было ясно: он пьян в стельку. Его друзья, стоящие за его спиной, заржали, предвкушая шоу.
Ева не думала. Она не оценивала ситуацию, не взвешивала последствия, не вспоминала о деньгах, о работе, об Анжелике, которая вычтет из её заработка каждую разбитую стопку. Она просто размахнулась — и влепила ему пощёчину.
Звук получился громким. Даже слишком громким. Вокруг замолчали. Кто-то охнул. Кто-то присвистнул. Парень пошатнулся, схватился за щеку, и его лицо исказилось сначала удивлением, а потом злостью.
— Какого хрена?.. — начал он, но Ева не дала ему договорить.
— Не смей меня трогать, — сказала она, и голос её был низким, спокойным, но в нём было столько льда, что рядом стоящие девушки сделали шаг назад.
— Ты кем себя возомнила, стерва? Ты здесь чисто ради развлечений, — его затуманенные алкоголем глаза загорелись нехорошим огнём. — И теперь ты точно обязана со мной поразвлекаться. В качестве компенсации.
Он шагнул вперёд, и Ева инстинктивно отступила. Она не боялась — страха не было, была злость, такая же красная и горячая, как клетчатая рубашка на ней. Но она понимала, что одна против троих пьяных парней — это не тот бой, который можно выиграть. В очередной раз пожалев, что не взяла с собой перцовый баллончик, Ева сжала кулаки и отступила ещё на шаг.
— Валер, — вдруг раздался голос, спокойный, ленивый, но с металлом в интонации. — Ты что тут устроил? Успокойся.
Парень замер. Ева повернула голову.
Глеб Смирнов стоял рядом. Он смотрел на своего друга, и в его глазах, обычно насмешливых и ленивых, сейчас была такая сталь, что Валера, несмотря на свои внушительные мышцы и высокий рост, как-то сразу сдулся.
— Да эта ненормальная меня ударила! — возмутился он, показывая на краснеющую щёку. — Смотри!
— Я вижу, — спокойно сказал Глеб. — И я видел, что было до этого. Завязывай.
— Да она же просто…
— Я сказал, завязывай.
Голос Глеба не повысился, но в нём появилось то, что не оставляло вариантов. Валера открыл рот, закрыл, перевёл взгляд с Глеба на Еву, потом снова на Глеба — и сделал шаг назад.
Глеб перевёл взгляд на текилу гёрл, чтобы убедиться, в порядке ли она, но увидев её лицо, на секунду потерял дар речи. Ошарашенный взгляд скользнул сначала на её неприлично короткие шорты, на завязанную рубашку, на ковбойскую шляпу, затем снова на её лицо — с горящими глазами, с разметавшимися по плечам золотистыми волосами. Он моргнул, не веря своим глазам.
— Золотова? — спросил он, и в его голосе было столько удивления, что Ева на секунду забыла, что она зла.
— Смирнов, — ответила она, вздёрнув подбородок.
Валера, который уже начал отходить, вдруг остановился и, пошатываясь, вернулся обратно.
— Погоди, это та девчонка с фермы? — спросил он, щурясь. — Точно! Та самая, которая устроила скандал перед преподом! А ты, — он ткнул пальцем в Глеба, — ты из-за неё пересдачу получил!
— Валер, — предостерегающе сказал Глеб.
— Ну уж нет! — Валера, кажется, обрёл второе дыхание. — Она тебя подставила! А теперь она здесь, у тебя в доме, в этом… — он окинул Еву презрительным взглядом, — в этом виде! Да она же охотится за тобой! Все эти фермерши только и мечтают запрыгнуть в постель к мажорам. Так давай исполним её мечту?
Он шагнул ближе к Еве, но Смирнов перегородил ему дорогу и уже в следующую секунду Валере прилетел отрезвляющий удар в челюсть. Не сильно, не со всей дури, но точно — короткий, резкий, от которого Валера рухнул на пол, сметая спиной хрупкую башню из шампанского. Брызги игристого и сверкающие осколки эффектно рассыпались по полу. Рядом стоящая компания ахнула, перекрикивая музыку, кто-то начал снимать на телефон.
— Ты чего творишь, друг?
— Ты бы по-другому не заткнулся, — усмехнулся Глеб.
Валера попытался подняться, цепляясь за стол. Стекло, текила, соль — всё смешалось в одну лужу. Одним неаккуратным движением он задел декоративную свечу. Она покачнулась, упала, её пламя прошлось по дорожкам из алкоголя и лизнуло край тяжёлой бархатной шторы.
— Огонь! — крикнул кто-то.
— Пожар!
— Тушите!
Ева видела, как огонь ползёт по шторе вверх, быстро, жадно, пожирая дорогую ткань. Люди закричали, бросились к выходу. Кто-то пытался потушить штору, но было поздно — пламя уже перекинулось на карниз, на потолок.
Ева просто стояла и смотрела на языки пламени, не в силах пошевелиться. Мимо неё пробегали люди, задевали её плечом, а она оставалась на месте, заваражённо глядя на расползающийся огонь. В голове вспыхнули картинки из детства: огонь охватывает их дом, бабушка крепко прижимает к себе маленького Сёму, дедушка хочет прорваться внутрь, Ева смотрит на языки пламени и не может отвести взгляд.
— Ева! Ева! Ты меня слышишь?
Чей-то голос прорвался сквозь шум. Она повернула голову и увидела, как Глеб уже стоит рядом с ней.
— Идём, нужно выходить.
Звук доносился, словно из под толщи воды, и она слабо кивнула, не в силах вымолвить и слова.
Он взял её за руку и вывел на улицу сквозь поток суетящихся людей. На улице тоже царил хаос. Люди бежали мимо, толкались, кричали. Ева успела заметить только, как рядом с Глебом оказалась Маргарита, спрашивая, всё ли в порядке. Она сделала вид, что не заметила, что он всё ещё держит Еву за руку. А Ева, наконец придя в себя, выдернула свою ладонь, и нескончаемая волна людей быстро разделила их.
В этот момент чья-то рука схватила её за запястье и потащила в другую сторону.
— Бежим! — Ася, маленькая, юркая, тянула её к воротам. — Ева, бежим, пока нас не заметили!
— Но…
— Если Анжелика увидит, что мы здесь, она повесит на нас всё! Шторы, столы, этого идиота, которого ударили! Бежим!
Ася тащила её по улице, и Ева бежала, спотыкаясь, чувствуя, как где-то в груди остаётся что-то важное, невысказанное.
Они пробежали до угла, где их ждало такси, которое Ася, умница, вызвала заранее.
— Быстрее, быстрее! — торопила она, открывая дверцу.
Ева обернулась. Из ворот особняка валил дым, люди выбегали на улицу, кто-то кричал, кто-то звонил в пожарную охрану. А посреди всего этого, в свете фар и уличных фонарей, стоял Глеб. Он оглядывался, и его лицо было напряжённым, сосредоточенным.
Он искал её.
— Ева, садись! — Ася почти затолкала её в машину.
Ева села, и в тот же миг, когда дверца захлопнулась, Глеб повернулся в их сторону. Он смотрел прямо на неё. Их взгляды встретились — на секунду, на мгновение, на один короткий вдох.
— Поехали, — сказала Ася водителю.
Машина рванула с места. Ева обернулась. В заднем стекле она видела, как фигура Глеба становится всё меньше, как особняк с дымом становится всё дальше, как огни посёлка тают в темноте.
Она смотрела, пока не стало совсем темно.
— Ева, — тихо сказала Ася, — ты как?
— Нормально, — ответила Ева, но голос её дрогнул.
— Он тебя узнал. И он тебя искал. После того, как начался пожар, он искал тебя.
— Он искал, чтобы убедиться, что я не сгорела. Всё.
— Не только, — покачала головой Ася. — Я видела его лицо.
— Ася, — Ева повернулась к подруге, — это изначально была плохая идея. Всё это.
Ася замолчала. Они ехали в тишине, и только мотор такси монотонно гудел, да за окном мелькали огни ночной Москвы.
Ева смотрела в окно и не видела ничего. Перед её глазами стояло лицо Глеба в тот момент, когда он узнал её. Удивление. Злость. И ещё что-то — что-то, что она не хотела разгадывать.
— Деньги нам не заплатят, да? — с тоской спросила Ася, прервав молчание.
Ева посмотрела на неё с недоумением. Единственное, что её волновало — это чтобы в том пожаре никто не пострадал. Но когда дрожь и оцепенение наконец прошли, она вдруг вспомнила ещё кое-что, и достала из кармана чаевые, которые успела заработать. Денег оказалось довольно много.
— Ничего себе! Ты чего там делала ради таких чаевых? — присвистнула Ася, затем достала из кармана свой чай, — у меня только две тысячи.
Ева пересчитала их общий заработок. Получилось двадцать тысяч. Она протянула половину Асе.
— Нет, тебе нужнее, — запротестовала рыжеволосая.
— Перестань, если бы ты меня вовремя не увезла, я бы ещё осталась должна Анжелике, — Ева попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, — и ты рассчитывала на пятнадцать, так что... Бери, пока я не передумала.
Ася взяла деньги и с благодарностью обняла подругу.
Ева слабо улыбнулась в ответ и отпрянув, откинулась на сиденье, закрыла глаза. Она постаралась не думать о пожаре, о том, что в университете, на пересдаче, она снова увидит Глеба Смирнова. И что теперь он знает, в каком виде она разносит текилу на чужих вечеринках.
И что, возможно, это знание не даст ей покоя.
Не потому, что ей стыдно. А потому, что она вдруг поняла: ей не всё равно, что он о ней думает.
И это было почти так же страшно, как и пожар.
День тянулся медленно, как патока в холодную погоду. Ева встала затемно — когда за окном ещё было серо, а петухи только начинали свою бесконечную перекличку. Она вышла на крыльцо в белом безразмерном свитере и резиновых сапогах, зажмурилась от утренней свежести и пошла к конюшне, неся в руках ведро с яблоками и морковкой.
Лошади ждали. Молния, узнав её шаги, заржал первым — гулко, требовательно, так, что эхо разнеслось по всей конюшне. За ним подхватили Заря, потом старый мерин Граф, потом молоденькая кобылка Вьюга, которую дедушка взял в прошлом месяце с аукциона за бесценок, потому что у неё был сломан хвост и никто не хотел её брать.
— Иду, иду, — тихо сказала Ева, открывая дверь. — Не шумите, разбудите всех.
Молния ткнулся мордой ей в плечо, выискивая яблоко. Ева подставила ладонь с нарезанными дольками, и он взял их губами осторожно, почти нежно, как будто боялся сделать больно. Она любила этот момент — когда огромное животное, в котором полтонны силы, доверяет ей, становится мягким и податливым, как котёнок.
— Доброе утро, красавчик, — прошептала она, утыкаясь лбом в его тёплую морду. — Как спалось?
Молния фыркнул, выпустив облачко пара в прохладный воздух, и Ева восприняла это как ответ.
Дальше пошла обычная утренняя круговерть: вычистить денники, сменить подстилку, насыпать корм, проверить воду, расчесать каждую лошадь, осмотреть копыта. Конюх Кузьма — молчаливый старик, который потерял голос ещё в молодости и с тех пор объяснялся только жестами да редкими мычащими звуками — уже работал в дальнем деннике. Он кивнул Еве, поправил сено и вернулся к своим делам. Они работали рядом без слов, как заведённые механизмы, понимая друг друга без объяснений.
К обеду Ева чувствовала себя выжатой как лимон. Спина ныла, руки дрожали после того, как она таскала мешки с комбикормом, а в голове гудела пустота, в которой изредка всплывали обрывки мыслей: «текила», «пожар», «Смирнов», «пересдача». Она гнала их прочь, заменяя привычной работой, потому что работа была единственным, что она умела делать хорошо.
К вечеру она уже валилась с ног. Ноги гудели, глаза слипались, а когда она села на скамейку у конюшни, чтобы перевести дух, ей показалось, что она могла бы заснуть прямо здесь, на жёстких досках, под негромкое фырканье лошадей и шелест ветра в старых берёзах.
— Ева! — голос Сёмы прорвался сквозь усталость. — Ева, ужин готов! Я помог Кузе накрыть!
Она открыла глаза. Младший брат стоял перед ней, светловолосый, большеухий, с довольной физиономией человека, который только что совершил подвиг.
— Ты приготовил ужин? — уточнила Ева, с трудом поднимаясь.
— Ну, не совсем приготовил, — Сёма замялся. — Кузя всё приготовил. А я накрыл на стол. И даже не разбил ничего!
— Это уже подвиг, — улыбнулась Ева, взъерошив его волосы. — Пошли.
В доме пахло картошкой и жареным луком — тем уютным, домашним запахом, который Ева помнила с детства, когда бабушка ещё была жива и готовила на всю семью. Сейчас на кухне царил Кузьма. Немой конюх управлялся с плитой так же уверенно, как с лошадьми — молча, сосредоточенно, с какой-то спокойной грацией, которая делала его похожим на старого мастера, знающего о своём деле всё.
На столе уже стояла большая миска с картофельным пюре, тарелка с солёными огурцами, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и компот из сухофруктов в гранёном кувшине.
— Красота, — сказала Ева, садясь за стол. — Кузя, ты волшебник.
Кузьма улыбнулся — беззвучно, одними глазами — и кивнул, приглашая её начинать.
Они ели молча первые несколько минут, потому что голод был сильнее слов. Ева чувствовала, как тёплая картошка растекается по телу, возвращая силы. Сёма уплетал за обе щеки, изредка поглядывая на сестру с каким-то хитрым выражением.
— Слушайте, — сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку и принимая позу рассказчика. — А вы знаете, что сегодня случилось?
— Что? — спросила Ева, уже зная, что последует.
— Почтальон, — Сёма сделал паузу для драматического эффекта, — почтальон перепутал велосипед с коровой!
Ева поперхнулась компотом.
— Что?
— Ну, он ехал, а корова стояла посреди дороги. Он кричит: «Брысь!», а она не двигается. Он ещё кричит: «Пошла вон!», а она стоит. Ну он и решил её объехать, но не рассчитал и въехал прямо в неё. Велосипед — в одну сторону, он — в другую, а корова стоит и смотрит на него как ни в чём не бывало!
— Откуда ты это знаешь? — спросила Ева, улыбаясь.
— Я сам видел! — Сёма вскочил на стул. — Я с Петькой на озеро ходил, а там этот почтальон лежит в крапиве и ругается, а корова его велосипед обнюхивает!
Кузьма беззвучно смеялся, тряся плечами. Ева тоже не могла сдержать улыбки — Сёма рассказывал истории с таким пылом, что даже самые обыденные вещи в его пересказе превращались в приключения.
— А ещё, — Сёма понизил голос до таинственного шёпота, — а ещё я видел сегодня лису! Прямо в лесу, за конюшней! Рыжая, хвост пушистый, бежала по тропинке, а потом остановилась, посмотрела на меня и убежала!
— Лисы не бегают по тропинкам днём, — заметила Ева.
— А эта бегала! Может, она была волшебная.
— Скорее бешенная. Волшебные лисы бывают только в сказках.
— Это ты бешенная, — возмутился он, — А вдруг мы в сказке живём? — Сёма посмотрел на неё серьёзно, с той детской верой в чудеса, которая заставила Еву замолчать. — Вдруг всё вокруг — сказка, просто мы не замечаем? Вот ты, например. Ты каждое утро встаёшь, кормишь лошадей, работаешь, учишься. А вдруг на самом деле ты принцесса, которую заколдовали, и ты забыла?
— Тогда кто меня расколдует? — спросила Ева, чтобы поддержать игру.
— Ну, — Сёма задумался, — может, какой-нибудь принц. На белом коне.
— Принцы сейчас не на конях, а на машинах, — усмехнулась Ева.
— Тогда на машине. Приедет однажды на чёрном джипе, посмотрит на тебя и скажет: "Вот ты где!".
— И что дальше?
— А дальше — не знаю. Я ещё не придумал.
Они засмеялись, и этот смех был таким простым, домашним, что Ева на секунду забыла обо всём: о не сданном экзамене, о пожаре, о деньгах, которые так нужны, о том, что где-то там, в большой и чужой жизни, есть Глеб Смирнов, который видел её в неприлично коротких шортах и клетчатой рубашке.
В дверях скрипнуло. Ева подняла голову.
Дедушка стоял на пороге, снимая старую ковбойскую куртку. Он был хмур — не той привычной хмуростью человека, который всю жизнь работает с землёй и лошадьми, а какой-то другой, тяжёлой, будто он нёс на плечах груз, который не мог сбросить. Его седые волосы были растрёпаны ветром, лицо осунулось, а глаза, когда-то ярко-голубые, как у Евы и Сёмы, сейчас казались выцветшими, тусклыми.
— Дедушка! — Сёма вскочил первым. — Садись, мы тебе картошку оставили. И компот! Компот очень вкусный, Кузьма сделал!
— Спасибо, внучек, — голос дедушки звучал глухо, но он нашёл в себе силы улыбнуться внуку. — Сейчас, только руки помою.
Он вышел в сени, и Ева услышала, как журчит вода, как дедушка тяжело вздыхает, как скрипит старая половица.
— Дедушка сердитый, — шёпотом сказал Сёма, придвигаясь к Еве.
— Не сердитый, а уставший, — поправила она. — Не приставай к нему с вопросами, ладно?
Сёма кивнул, но было ясно, что его любопытство только разгорается.
Дедушка вернулся, сел за стол, и Кузьма молча поставил перед ним тарелку. Какое-то время все молчали — только вилки звякали о тарелки, да за окном стрекотали кузнечики, разгоняя вечернюю тишину.
— Ну, как вы тут? — спросил дедушка наконец. — Как дела, как лошади?
— Всё хорошо, — быстро сказала Ева. — Молния себя отлично чувствует, Вьюга оклемалась, хвост уже почти зажил. Кузьма сегодня новые тюки привёз, сено хорошее, прошлогоднее, но мягкое.
— Это хорошо, — кивнул дедушка, но в его голосе не было облегчения.
— А Ева не сдала экзамен! — выпалил Сёма, и его слова повисли в воздухе, как тяжелые камни.
Ева почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Сёма! — воскликнула она, поворачиваясь к брату.
— Что? — Сёма смотрел на неё с искренним недоумением. — Ты сама мне сказала! Ещё позавчера. Сказала: «Опоздала на экзамен, иду на пересдачу».
— Я сказала, и это был секрет! — Ева чувствовала, как краска заливает щёки. — Я же не рассказываю твои секреты!
— А я тебе их и не доверяю, — парировал Сёма с такой бесхитростной честностью, что Ева на секунду потеряла дар речи. — Все мои секреты знает только Кузя.
Он кивнул в сторону немого конюха, который спокойно ел картошку, делая вид, что не участвует в разговоре. Но Ева заметила, как дрогнули уголки его губ.
— Ева, — голос дедушки был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Что значит «не сдала»? Ты же всегда была отличницей.
— Я опоздала, — честно ответила Ева. — Всего на пять минут. А профессор… Сказал, что для бюджетницы правила есть правила. Я сдаю пересдачу через несколько дней. Всё будет хорошо.
О скандале и перепалке со Смирновым она решила умолчать.
— Уверена? — Дедушка смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего — и тревога, и гордость, и какая-то тяжёлая усталость, которая Еве не нравилась всё больше.
— Абсолютно. Я знаю материал, я отвечала билеты прямо там, на месте. Просто… забыла зачётку. Глупо, но уже неважно.
— Забыла зачётку, — повторил дедушка, и в его голосе послышалась улыбка — первая за этот вечер. — Это на тебя похоже. Вся в меня. Я в молодости тоже вечно что-нибудь забывал. Бабушка ругалась.
При упоминании бабушки за столом стало тише. Ева видела, как лицо дедушки меняется — становится мягче, уходит хмурость, появляется что-то далёкое, обращённое внутрь себя.
— А почему ты задержался? — спросила Ева, чтобы перевести разговор в более безопасное русло. — Думали, ты к ужину вернёшься.
Дедушка помолчал. Положил вилку, отодвинул тарелку.
— Опять встречался с этим Смирновым, — сказал он, и его голос стал жёстким, как натянутая струна. Он решил умолчать, что после встречи вновь ездил в следственный комитет по делу о пожаре, который произошёл несколько лет назад. Но всё снова оказалось безуспешным — его даже слушать не стали. Приняли заявление и в очередной раз сказали «Разберёмся». И это было гораздо хуже того клеща Смирнова, отчаянно вцепившегося в землю, принадлежащую Золотовым.
Еву передёрнуло. Слово «Смирнов» ударило по нервам, и в голове мгновенно вспыхнули картинки: огонь, ползущий по шторе, крики, бегство, такси, уносящее её прочь от особняка, и Глеб, стоящий в свете фар, с лицом, напряжённым от тревоги.
— Ева, ты чего? — спросил Сёма, заметив, как она вздрогнула.
— Ничего, — быстро ответила она. — Так что там со Смирновым?
— Этот Смирнов, — дедушка говорил медленно, с нажимом, будто каждое слово стоило ему усилий, — который всё охотится за нашим участком. Хочет построить на нём какую-то хрень. Отель, ресторан, конференц-зал — я уже не помню. Что-то для богатых, чтобы они приезжали и отдыхали.
— И что ты сказал? — спросила Ева, хотя знала ответ.
— А что я могу сказать? — дедушка усмехнулся горько. — Я послал его. В вежливой форме, но послал. Сказал, что земля не продаётся. Сказал, что клуб — это наша память, наше дело. — дедушка замолчал, сжал губы.
— Правильно, дедушка! — воскликнул Сёма, стукнув кулаком по столу. — Не отдавай им нашу землю!
— Успокойся, мелкий репей, — сказала Ева, потянув брата за рукав. — Не ори.
Но в душе она понимала дедушку. Понимала каждое его слово, каждую морщинку на его лице, когда он говорил о семье, о бабушке, о клубе, о памяти. И в то же время… в то же время она видела счета, которые пришли вчера. Видела пустые денники, где когда-то стояли десятки лошадей, а теперь только четыре. Видела, как тяжело дедушке каждый раз искать деньги на корм, на электричество, на воду.
— Дедушка, — сказала она осторожно, подбирая слова, — а может быть… может быть, нам действительно стоит подумать?
Дедушка посмотрел на неё. Его глаза, усталые, выцветшие, вдруг стали острыми, как лезвия.
— О чём подумать?
— О предложении Смирнова, — тихо сказала Ева. — Не о том, чтобы продать всё и уйти, а… может быть, найти компромисс. Сдать часть земли в аренду, или…
— Ева, — голос дедушки был спокоен, но в этом спокойствии было что-то такое, от чего Ева почувствовала себя маленькой девочкой, которая нашкодила. — Ты предлагаешь мне продать нашу память?
— Я не предлагаю продавать. Я предлагаю подумать. У нас почти нет денег, дедуль. Счета за полгода мы не оплатили. Корма хватит ещё на месяц, а потом…
— Потом что-нибудь придумаем, — отрезал дедушка. — Всегда что-нибудь придумывали.
— Но…
— Ева, — он поднял руку, останавливая её. — Я понимаю, ты хочешь как лучше. Ты видишь цифры, ты считаешь, ты волнуешься. Но этот клуб — это наша семья.
Он замолчал, и в тишине стало слышно, как за окном ветер шевелит листву, как где-то далеко лает собака, как Кузьма, который всё это время сидел неподвижно, переводит взгляд с дедушки на Еву и обратно.
— Мы строили этот клуб вместе с вашей бабушкой, — сказал дедушка, и его голос стал тише, мягче, обращённым куда-то внутрь, в те годы, когда она была жива. — Она любила лошадей с детства. Когда мы поженились, она сказала: «Давай заведём свою лошадь». Я тогда рассмеялся, сказал, что мы не в том положении. А она… она взяла и купила Графа. Тогда он был жеребёнком, маленьким, смешным. Она привела его на верёвке, сказала: «Вот, теперь у нас есть лошадь. А будет и клуб».
Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и столько боли, что у Евы защемило сердце.
— Мы строили этот клуб двадцать лет, — продолжал дедушка. — Каждый денник, каждый забор, каждый стог сена — всё это руками. Она сама красила стойла, сама чистила, сама объезжала лошадей, учила вашу маму сидеть в седле. Я стал тренером и зарабатывал награды благодаря ей. Ваша мама стала чемпионкой благодаря ей. А когда она заболела, последнее, что она сказала: «Смотри за клубом. Не отдавай никому. Это наша жизнь». И я… я не могу. Понимаешь? Я не могу.
Ева смотрела на него и чувствовала, как стыд поднимается из груди, заливает шею, щёки, уши. Как она могла? Как она могла предлагать ему продать то, что он строил всю жизнь? То, где росла их мама? То, что бабушка завещала беречь?
— Прости, дедушка, — сказала она тихо. — Я не должна была.
— Ты сказала правду, — дедушка покачал головой. — Я и сам знаю, что дела плохи. Но я буду бороться. За каждую лошадь, за каждый клочок земли. Пока я жив, Смирнов не получит этот участок.
— И я буду бороться, — сказала Ева, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую дедушка так ценил в ней. — Мы не отдадим клуб. Я обещаю.
Сёма, который всё это время сидел тише воды ниже травы, поднял голову.
— И я буду! — сказал он, и его голос звенел от решимости. — Я буду чистить денники, кормить лошадей, я всё буду делать! Мы не отдадим нашу землю!
Дедушка посмотрел на внуков, и что-то дрогнуло в его лице — что-то тёплое, живое, что Ева не видела уже много лет.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, бороться. А сейчас давайте ужинать, пока картошка не остыла.
Они доели ужин почти молча, но это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим, а каким-то спокойным, объединяющим. Кузьма убрал со стола, Сёма пошёл мыть посуду (по собственному желанию, что случалось редко), а Ева вышла на крыльцо.
Вечер был тёплым, по-настоящему летним. Небо над головой уже потемнело, но не до черноты — в нём ещё оставалась синева, густая, бархатистая, в которой одна за другой загорались первые звёзды. Пахло сеном, мятой и ещё чем-то сладким, неуловимым — может быть, ночными цветами, которые бабушка когда-то посадила у крыльца.
Ева стояла, опершись на перила, и смотрела в темноту. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. Смирнов. Глеб Смирнов. Вчерашний пожар. Его лицо, когда он узнал её. Его голос, когда он сказал: «Золотова?» Не насмешливо, не презрительно. Удивлённо. И… взволнованно? Или ей только показалось?
Она вспомнила, как он искал её в толпе. Как его взгляд метался по залу, по лицам, пока не нашёл её. И он помог ей выбраться.
— Глупости, — сказала она себе вслух. — Он просто не хотел, чтобы кто-то сгорел в его доме. Обычное человеческое беспокойство.
Но в груди всё равно было тесно. Не от страха, не от усталости. От чего-то другого, чему она не хотела давать имя.
Она сошла с крыльца и пошла к конюшне. Ноги сами привели её туда, где было темно, пахло сеном и лошадьми, где можно было побыть одной.
В конюшне горел тусклый ночник. Лошади спали стоя, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Молния открыл один глаз, когда Ева подошла, и снова закрыл, признав в ней свою.
— Я сейчас, — тихо сказала она, проходя в дальний денник, где висело старое седло.
Через пять минут она уже вела Молнию под уздцы к выходу. Тяжеловоз шёл неспешно, с достоинством, как будто знал, что ночные прогулки — это особый ритуал, который не терпит суеты.
— Ну что, красавчик, — прошептала Ева, когда они вышли на поле за конюшней, — покатаемся?
Молния фыркнул, и Ева восприняла это как согласие.
Она вскочила в седло легко, без стремян — привычка с детства, когда дедушка учил её: «Настоящий наездник не зависит от железа». Молния под её тяжестью только вздохнул, расправил плечи и пошёл шагом, неторопливо, будто прогуливался.
Поле было огромным. Оно уходило к лесу, который чернел на горизонте, сливаясь с тёмным небом. Луна ещё не взошла, но звёзд было так много, что они освещали землю мягким, серебристым светом. Ева ехала, и Молния шёл ровно, мерно покачивая её в такт своим шагам.
— Ты знаешь, Молния, — сказала она, наклоняясь к лошадиной гриве, — я сегодня чуть не подвела дедушку. Предложила продать клуб. Глупая, да?
Молния мотнул головой, словно соглашаясь.
— Но я не подведу, — твёрдо сказала Ева. — Мы выстоим. Я сдам этот экзамен, найду ещё одну работу, если придётся, и буду помогать. Мы не отдадим клуб. Никому. Даже если этот Смирнов…
Она замолчала. В голове снова всплыл Глеб. Его наглая улыбка, его тёмные глаза, его голос: «Теперь мы идём на пересдачу вместе».
— Идиот, — сказала она вслух, и в этом слове было столько всего, что она не стала разбираться.
Молния ускорил шаг, будто чувствуя её настроение. Ева дала ему повод, и тяжёловоз перешёл на рысь, потом на лёгкий галоп. Ветер ударил в лицо, волосы разметались по плечам, и на секунду Ева почувствовала себя свободной. Свободной от всего: от долгов, от учёбы, от тревог, от этого дурацкого чувства, которое она не могла объяснить.
Они скакали по полю, и звёзды кружились над головой, и земля уходила из-под копыт, и Ева закрыла глаза, позволяя ветру унести всё лишнее.
Когда они вернулись к конюшне, луна уже поднялась над лесом — большая, круглая, золотистая. Ева спешилась, обняла Молнию за шею, прижалась щекой к его тёплой, пахнущей сеном гриве.
— Спасибо тебе, — прошептала она. — За то, что ты есть.
Моллия ткнулся мордой ей в плечо, требуя яблоко. Ева рассмеялась, достала из кармана припрятанное на такой случай яблоко и протянула ему.
— Вот, держи. Заслужил.
Она отвела его в денник, проверила, есть ли вода, поправила сено. Потом вышла из конюшни и села на скамейку у входа, глядя на луну.
В кармане завибрировал телефон. Ева достала его, посмотрела на экран. Ася прислала сообщение: «Привет, огненная женщина. Как дела после пожара, уже пришла в себя?»
Она ответила: «Да, всё хорошо». И замерла.
Палец сам нажал на список контактов, пролистал до буквы «С». Смирнов Глеб. Номер был у неё с тех пор, как они обменялись контактами в университете — для какого-то группового проекта. Она ни разу ему не звонила.
А сейчас она смотрела на этот номер и думала: может, написать? Извиниться за вчерашнее? Не за то, что ударила того парня — того она не жалела, — а за то, что убежала, не сказав ничего. За то, что оставила его там, разбираться с пожаром, в котором есть и её доля вины.
Палец завис над клавиатурой.
— Дура, — сказала она себе. — Ты что, собираешься ему писать? «Привет, извини, что устроила пожар на твоей вечеринке, давай дружить»? Идиотка.
Она убрала телефон в карман. Встала.
— Нет, Смирнов, — сказала она тихо, глядя на луну. — Ты не дождёшься. Я не стану благодарить тебя за спасение. И вообще… мне на тебя наплевать.
Она повернулась и пошла к дому, оставляя за спиной конюшню, поле, лунный свет и ту самую ленту, которую он оставил себе на память.
Но в груди всё равно было тесно.
И она знала, что это чувство не уйдёт, пока она не увидит его снова. На пересдаче. И это была так глупо, потому что она была уверена в том, что он даже не думал о ней. А если и думал, то явно винил её в испорченной вечеринке.
Самолёт коснулся взлётной полосы ровно в полдень, и Сергей Смирнов, не дожидаясь, когда стюардессы объявят посадку, уже расстёгивал ремень. Он ненавидел ждать. Ненавидел пустые разговоры, ненавидел, когда время тратилось на то, что не приносило результата. Три дня на Мальдивах — три дня, вырванные из графика, три дня, за которые в Москве накопилось столько дел, что голова шла кругом.
— Серёжа, ну посмотри, какое облако! — Тина ткнула пальцем в иллюминатор, и её голос прозвучал с той беспечной радостью, которая так раздражала его последние годы. — Похоже на лебедя! Помнишь, мы в Сочи видели лебедя? Ты тогда сказал, что я такая же грациозная...
— Тина, — он даже не повернул головы, — мы прилетели. Собери вещи.
— Но ты даже не посмотрел! — Она надула губы — привычка, которая когда-то казалась ему очаровательной, а теперь вызывала лишь глухое раздражение. — Мы так мало времени были вдвоём, а ты всё время в телефоне. И этот твой Золотов... Не мог он подождать?
— Не мог, — отрезал Сергей, поднимаясь с кресла. — Если бы ты понимала хоть что-то в бизнесе, ты бы не задавала таких вопросов.
Тина замолчала. Она привыкла к его резкости, но каждый раз, когда он говорил с ней таким тоном, внутри что-то сжималось. В молодости она думала, что выйдет замуж за успешного мужчину, что её жизнь станет праздником. И поначалу так и было — съёмки, вечеринки, её имя в светских хрониках, а потом — предложение, от которого невозможно отказаться. Она и не отказалась. Закончила карьеру, родила сыновей, стала идеальной женой. Идеальной женой, которую никто не замечал.
— Я просто хотела помочь, — тихо сказала она, но Сергей уже не слушал. Он шёл по трапу, набирая номер водителя, и его голос был сухим, деловым, не терпящим возражений.
— Встреча через два часа. Ресторан «Метрополь». Нет, он согласится. Ему придётся.
Тина шла за ним, чувствуя себя чемоданом, который тащат за собой, и в который никто не заглядывает.
«Метрополь» встретил их запахом дорогого парфюма и тихой, уважительной суетой. Сергей занял столик в углу — там, где можно было говорить, не привлекая внимания. Тина сидела рядом, поправляя волосы и поглядывая на дверь. Она не понимала, зачем её привезли сюда. Сергей мог бы решать свои дела и без неё.
— Ты нужна, — сказал он, когда она задала этот вопрос в машине. — Создашь атмосферу.
«Атмосферу», — мысленно повторила Тина. Она умела создавать атмосферу. Этому её научили в актёрской школе, которую она так и не закончила. Улыбаться, быть приятной, не задавать лишних вопросов. Она может.
— Он идёт, — сказал Сергей, и его голос стал другим — спокойным, уверенным, как у охотника, который видит добычу.
Вячеслав Золотов вошёл в ресторан не так, как представляла себе Тина. Она ожидала увидеть сгорбленного старика, который вот-вот рассыплется, но перед ней стоял высокий, крепкий мужчина с седыми, но густыми волосами и глазами, которые смотрели так, будто видели насквозь. Он был одет не в дорогой пиджак, а в потёртую ковбойскую куртку, которая добавляла ему шарма, и в его осанке чувствовалась та порода, которая не покупается за деньги.
— Вячеслав Николаевич, — Сергей поднялся, протянул руку. — Благодарю, что согласились на встречу.
— Я не соглашался, — спокойно сказал Золотов, но руки не пожал. — Вы сказали, что это важно. Я пришёл сказать то же, что говорил в прошлый раз. И в позапрошлый.
— Присядьте, — Сергей указал на стул. — Хотя бы выслушайте.
Золотов сел. Тина, чувствуя напряжение, натянула на лицо самую тёплую улыбку.
— Вячеслав Николаевич, я так много слышала о вашем клубе, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Говорят, у вас замечательные лошади.
— Были, — коротко ответил Золотов. — Сейчас их почти не осталось.
— Тем более, — Сергей перехватил инициативу, — тем более вам стоит подумать о предложении, которое я делаю. Участок у вас отличный. Идеальное место для моего проекта. Я даю хорошую цену. Вы сможете расплатиться с долгами, у вас останутся деньги...
— Деньги, — повторил Золотов, и в его голосе не было ни горечи, ни злости. Только усталость. — Вы думаете, дело в деньгах?
— Дело всегда в деньгах, — твёрдо сказал Сергей. — Вы держитесь за клуб, который приносит одни убытки. Сколько лошадей у вас осталось? Четыре? Пять? Вы едва сводите концы с концами. Я прекрасно знаю о задолженности по счетам и кредиту, который вы взяли на восстановление конного клуба после пожара. Соболезную вашей утрате. Потерять дочь и зятя в один день, это ужасно, но ваши внуки...
— Моих внуков это не касается, — голос Золотова стал жёстче. — И клуба это не касается.
— Вячеслав Николаевич, — Сергей подался вперёд, — я понимаю, это для вас не просто бизнес. Это память. Но память не накормит лошадей. Память не оплатит счета. Я предлагаю вам выход. Хороший выход.
— Продать землю, на которой стоит всё, что я построил? — Золотов усмехнулся. — Чтобы вы возвели там очередной стеклянный куб для богатых бездельников?
— Я строю архитектурные объекты, — сдержанно сказал Сергей. — Качественные, современные. Это не просто «стеклянные кубы», это...
— Мне всё равно, — перебил Золотов. Он поднялся, и Тина увидела, как дрожат его руки — не от страха, от возраста. — Я не продаю. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Земля не моя. Онамоей семьи. И пока я жив, никто к ней не притронется.
— Но...
— До свидания, Сергей Петрович.
Золотов вышел так же прямо, как вошёл. Тина смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается неловкость. Сергей сидел, сжав челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки.
— Он придёт, — сказал он наконец. — Когда поймёт, что выбора нет.
— Серёжа, может, не надо? — тихо спросила Тина. — У него же внуки... И этот клуб — память о его семье.
— Тина, этот клуб — это пепелище, — он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько холода, что она замолчала на полуслове, — не лезь в то, что не понимаешь.
Она замолчала. Как всегда.
Дом встретил их тишиной. Обычно в это время в особняке пахло уборкой и цветами — домработница Люба всегда оставляла на столе в гостиной букет, а на кухне — горячий ужин. Сегодня в доме пахло гарью.
— Что за... — Сергей остановился в гостиной, и Тина, заглянув ему через плечо, ахнула.
Шторы. Те самые, тяжёлые, бархатные, которые она заказывала в Италии, висели чёрным обугленным лоскутом. Под ними — столик, залитый чем-то липким, с разбитыми бокалами и пеплом. Дальше — разбросанные по полу подушки, опрокинутое кресло, бутылки, окурки в хрустальной пепельнице, и какой-то чужой пиджак, перекинутый через спинку дивана.
— Что здесь произошло? — голос Сергея стал тихим, но в этой тишине было столько гнева, что Тина сделала шаг назад.
Со второго этажа послышался шум. Шаги, приглушённая музыка из колонок, женский смех. Тина подняла голову и увидела, как из спальни Глеба выходит девушка — полуголая, в одних трусах и мужской рубашке, которая едва прикрывала то, что нужно. Девушка, заметив их, взвизгнула, схватила со стула свои вещи и, бормоча что-то про «ой, простите, я не знала», пулей вылетела в коридор и скрылась.
Следом, почёсывая затылок, спустился Глеб.
Он был в одних джинсах, расстёгнутых и низко сидящих на бёдрах, с голым торсом, на котором виднелись следы какой-то вечеринки — то ли блёстки, то ли остатки конфетти. Волосы растрёпаны, глаза мутные, лицо опухшее. Он остановился на середине лестницы, посмотрел на гостиную, на родителей, на обгоревшую штору, и его лицо не выразило ровным счётом ничего.
— Родители, — сказал он, и его голос звучал так, будто он констатировал погоду за окном, — а вы чего так рано?
Тина открыла рот, чтобы что-то сказать, но Сергей опередил её. Он шагнул вперёд, и его голос, обычно сдержанный, прогремел на весь дом:
— Что здесь произошло? Ты устроил вечеринку в моём доме?
— Сначала да, — Глеб спустился на несколько ступеней, — но она пошла не по плану. А потом мы все поехали в клуб. Там уже всё было круто.
— Какого чёрта?! — Сергей сделал шаг к лестнице, и Тина увидела, как побелели его костяшки на руках. — Ты в моём доме, вмоём доме, пока меня нет, устраиваешь вакханалию?!
— Да расслабься, пап, — Глеб прошел мимо отца на кухню, даже не взглянув на него. Его шаги были нетвёрдыми, но в них чувствовалась та самая мажорская уверенность, которая сводила Сергея с ума. Он открыл холодильник, достал бутылку пива — дорогого, немецкого, которое Сергей привозил из командировок и хранил для особых случаев, — и отхлебнул прямо из горла. — Я специально отпустил домработницу. Хотел вызвать клининг. Не знал, что вас занесёт в Москву так рано.
— Ты... — Сергей не находил слов. Тина смотрела на мужа и видела, как он борется с желанием сорваться. Она знала эту борьбу. Знала, чем она заканчивается.
— О, это всё из-за твоего отца, — сказала она, вступая в разговор, потому что кто-то должен был разрядить обстановку. Голос её звучал легко, будто они обсуждали пустяк. — Он выдернул меня из Мальдив ради встречи с каким-то упрямым владельцем конного клуба. Как там его фамилия, Золотов? Представляешь, этот старик отказался от денег. От денег, Глеб! Кто в наше время отказывается от денег?
Глеб, который как раз сделал глоток, поперхнулся. Пиво пошло не в то горло, он закашлялся, постучал себя кулаком в грудь, и его лицо, ещё секунду назад безучастное, вдруг обрело выражение.
— Золотов? — переспросил он, и в его голосе появилась какая-то странная нотка. — Владелец конного клуба?
— А ты знаешь такого? — удивилась Тина. — Впрочем, откуда...
— Неважно, — перебил Сергей, и его взгляд, направленный на Глеба, стал ещё тяжелее. — Твоя мать говорит о деле, которое тебя не касается. А касается тебя вот это, — он обвёл рукой гостиную, — и ещё кое-что.
В этот момент из кухонной колонки, той самой, которую Глеб настроил на голосовое управление, раздался приятный женский голос:
— Глеб, ты просил напомнить о том, что у тебя на этой неделе пересдача. Пожалуйста, не пей много. Или хотя бы купи аспирин. Хи-хик.
В гостиной повисла тишина. Такая тишина, когда слышно, как тикают часы на камине. Как скрипит лестница, по которой только что сбежала полуголая девушка. Как Тина тихо вздыхает, не зная, куда деть глаза.
Сергей посмотрел на колонку. Потом на Глеба. Потом на пиво в его руке.
— Пересдача? — переспросил он. Голос его был спокоен. Спокоен настолько, что это было страшнее крика. — Ты умудрился даже экзамен не сдать? С моими деньгами, которые ты вечно суёшь профессорам?
— Пап, это не то, что ты думаешь, — Глеб поставил бутылку на стол. — Там просто...
— Просто что? — Сергей шагнул к нему. — Просто ты идиот? Просто ты не способен ни на что, кроме как тратить мои деньги, пить моё пиво, жечь мои шторы и таскать в мой дом развратных девок?
— Серёжа, — тихо сказала Тина, — ну зачем ты так...
— Молчи! — рявкнул Сергей, и Тина замолчала. Её лицо побелело, руки сжались на сумочке, но она не посмела сказать ни слова.
Глеб смотрел на отца. В его мутных с похмелья глазах начало проступать что-то живое — не страх, но что-то похожее на понимание того, что сейчас произойдёт что-то, что он не сможет отменить.
— Ты думаешь, я не знаю, как ты живёшь? — продолжал Сергей, и его голос набирал силу, становился громче, жёстче. — Думаешь, я не вижу? Твои карты, твои квартиры, твои машины — всё это я. Я даю тебе жизнь, которой ты не заслуживаешь. И что я получаю взамен? Экзамены, которые ты покупаешь, но даже купить не можешь нормально? Девок, которые спят с тобой за деньги, но даже не знают, как тебя зовут?
— Пап...
— Молчать! — Сергей ударил ладонью по столу, и бутылка пива опрокинулась, заливая скатерть тёмной пеной. — С сегодняшнего дня всё кончается. Карта заблокирована. Квартиру в центре я больше не оплачиваю. Экзамены — сам. Работа — сам. Всё сам.
— Сергей, — Тина вскочила, забыв о страхе, — ты не можешь...
— Я всё могу, — он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего она снова села. — Я всё могу, потому что это мои деньги. Мои. И я решаю, на что их тратить. А тратить их на бездаря, который не способен даже университет закончить — это не мой выбор.
Глеб молчал. Он стоял у стола, опустив руки, и смотрел на отца. В его глазах не было истерики, не было мольбы. Только какая-то, незнакомая для Сергея, серьёзность.
— Пап, — тихо сказал он, — давай не рубить с плеча. Я понимаю, в этот раз я немного переборщил, ты зол, но...
— Но что? — Сергей усмехнулся. — Ты собираешься меня переубедить? Скажешь, что исправишься? Что начнёшь учиться? Я это слышу уже пять лет.
— Я не буду говорить, что исправлюсь, — Глеб поднял голову, и в его взгляде появилось что-то, чего Тина никогда раньше не видела. Не вызов. Не дерзость. Что-то другое. — Я скажу, что у меня есть план.
— План? — Сергей вновь усмехнулся. — Какой план? Сжечь ещё одну штору?
— Я сдам экзамен, — сказал Глеб. — Без денег. Сам. Я найду работу, сам буду платить за квартиру, и вообще за всё буду платить теперь сам.
— И девушку приличную наконец найдёшь. Знакомая песня, — закончил за него Сергей, — Но с тобой это не работает. Ты слишком ленивый и глупый для столь самостоятельной жизни. У тебя нет ровно ничего из твоего, как ты говоришь, плана. Только пустые слова и обещания.
Глеб замолчал, и Тина увидела, как он что-то прикидывает в голове. Как его лицо меняется, когда он принимает какое-то решение.
— Чего молчишь? — спросил Сергей.
— Вообще-то, у меня уже есть девушка, — выпалил Глеб.
Тина охнула. Сергей замер.
— Девушка? — переспросил он, и в его голосе было столько скепсиса, что Глеб, казалось, почувствовал это физически, — У тебя уже была девушка из хорошей семьи — Марго, но ты и с ней умудрился порвать. И это даже не удивительно, ты ведь ведёшь себя, как идиот. Какая нормальная девушка способна тебя выдержать?
При упоминании Марго, Глеб стиснул зубы, но промолчал. Тина это заметила и с сожалением посмотрела на сына, но тоже решила не вмешиваться.
— Моя способна, — сказал он твёрже после небольшой паузы. — Она идеальная. Серьёзная. Умная. Красивая. Всё, как ты хотел.
Сергей посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на лестницу, где ещё минуту назад стояла полуголая девица.
— Ту, что в моём доме в белье разгуливала, ты, надеюсь, серьёзной не назовёшь?
— Нет, — Глеб поморщился, как от зубной боли. — Это… это просто знакомая. Неважно. У меня есть девушка. Серьёзная девушка. И я… я хочу сделать ей предложение.
— Предложение? — Сергей рассмеялся. Жёстко, невесело. — Ты? Предложение? Через неделю после того, как твоя «серьёзная девушка» узнает, что ты спишь с кем попало?
— Она ничего не узнает, — отрезал Глеб. — Потому что этого не было. А та девушка… она пришла не ко мне. Она пришла к приятелю, он просто оставил её здесь. Я не…
— Глеб, — Сергей поднял руку, останавливая его. — Я устал от твоих оправданий. Если у тебя действительно есть девушка, если она действительно такая, как ты говоришь, — познакомь нас.
— Что? — Глеб растерялся.
— Познакомь нас, — повторил Сергей. — Пусть твоя мать увидит её, поговорит с ней. Если она произведёт впечатление, я подумаю.
— Подумаешь? — Глеб нахмурился. — То есть даже если я приведу её, ты не гарантируешь, что вернёшь карту?
— Я ничего не гарантирую, — холодно сказал Сергей. — Я обещаю подумать. Этого достаточно.
— Но…
— Этого достаточно, или мы заканчиваем этот разговор прямо сейчас.
Глеб замолчал. Он смотрел на отца, и его лицо было напряжённым, как струна. Тина, сидя в кресле, не смела пошевелиться. Она видела, как её сын борется с собой, как что-то внутри него сжимается и распрямляется, как он принимает решение, которое изменит всё.
— Хорошо, — сказал он наконец. — На выходных я приведу её на ужин. И вы… вы удивитесь.
— Удивимся? — Сергей усмехнулся. — Это вряд ли.
— Удивитесь, — повторил Глеб, и в его голосе появилась та самая наглая уверенность, которую Сергей так ненавидел и которой, в глубине души, немного завидовал. — Она не похожа на тех, кого вы видели. Она… другая.
— Посмотрим, — сказал Сергей, разворачиваясь к выходу из гостиной. — Тина, иди наверх. Мне нужно позвонить.
Тина поднялась. Она посмотрела на мужа, потом на сына, и в её глазах была обеспокоенность и тревога.
— Глеб, — тихо сказала она, проходя мимо, — ты уверен?
— Абсолютно, — ответил он, и его голос звучал так, будто он действительно был в этом уверен.
Но когда родители ушли, когда шаги затихли на лестнице и где-то наверху хлопнула дверь кабинета, Глеб опустился на диван, уронил голову на руки и выдохнул.
— Чёрт, — сказал он тихо. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Девушка. Ему нужна девушка. Красивая, умная, порядочная. Такая, чтобы родители поверили. Чтобы отец, с его цинизмом и прагматизмом, сказал: «Да, эта подходит». Чтобы мать, с её романтическим бредом, растаяла.
Глеб перебирал в голове знакомых девушек. Блондинки из ночных клубов — отпадают. Модели, с которыми он иногда появлялся на светских мероприятиях — слишком очевидно. Однокурсницы, которые вешались на него из-за денег и связей — после того, как отец заблокирует карту, они исчезнут быстрее, чем утренний туман.
Ему нужна была та, кому не нужны его деньги. Та, которая не будет падать в обморок от вида особняка. Та, которая сможет ответить отцу, если он начнёт допрос с пристрастием.
И вдруг, словно удар током, он вспомнил.
Голубые глаза, горящие гневом. Белое платье, развевающееся на бегу. Русые волосы, выбившиеся из хвоста. И голос — звонкий, твёрдый, который кричал в коридоре университета: «Я ненавижу тебя, Смирнов!»
— Золотова, — прошептал он, и в этом имени было что-то, от чего его сердце сделало странный, неожиданный кульбит.
Она идеально подходила. Красивая — да, даже он, повидавший девушек на любой вкус, не мог этого отрицать. Умная — лучшая на курсе, отличница, которая сдаёт экзамены без единой четвёрки. Порядочная — это было видно по тому, как она защищала свой клуб, как работала в пекарне, как таскала эти мешки с кормом. И главное — ей не нужны его деньги. Ей нужны свои. И она готова работать, чтобы их получить.
Но была одна проблема.
— Она меня ненавидит, — сказал Глеб вслух, и это прозвучало так жалобно, что он сам поморщился.
Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. В голове гудело, в висках стучало, а перед глазами всё ещё стояла картина: Ева Золотова в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке, завязанной на груди, с разлетевшимися волосами, которая размахивается и бьёт Валере пощёчину.
— Ничего, — сказал он себе, вставая с дивана. — Договоримся.
Он прошёл на кухню, вылил разлившееся пиво в раковину, вытер стол. Потом поднялся к себе в комнату, нашёл на тумбочке телефон. Разблокировал, открыл список контактов, нашёл ту самую фамилию.
Девочка с фермы. Номер, который появился у него после какого-то совместного проекта в универе, и который он ни разу не набирал.
— Скоро — сказал он себе, глядя на экран. — Скоро поговорим. На пересдаче.
Он лёг на кровать, уставился в потолок, и перед его глазами снова была она. Не в ковбойской шляпе, нет. А в том белом платье, в котором она бежала по коридору университета. Свободная, злая, яркая.
За окном зажигались огни Москвы, где-то внизу хлопнула дверь, и Тина, которая всё это время стояла на лестнице, прислушиваясь к тишине в комнате сына, тихо вздохнула и пошла к себе.
Она не знала, что задумал её Глеб. Но она знала одно: впервые за долгое время в его голосе появилось что-то, кроме лени и цинизма. Что-то живое. Настоящее.
И это давало надежду.
Дни до пересдачи тянулись как резиновые. Глеб впервые в жизни ощутил, что такое время, которое нечем заполнить. Раньше его дни были расписаны с точностью до минуты: встречи, вечеринки, спортзал, смена девушек, смена машин, смена настроений. Теперь, когда отец заблокировал карту, а кредитки превратились в бесполезные куски пластика, время застыло.
Он сидел в своей съёмной квартире — которую, кстати, отец тоже обещал перестать оплачивать в конце месяца, — и тупо смотрел в конспекты, которые скачал с университетского портала. Слова расплывались, термины не желали укладываться в голове, а мысли то и дело сворачивали не туда.
На Еву. На её голос, когда она кричала в коридоре: «Я ненавижу тебя, Смирнов!». На её глаза, когда она ударила Валеру. На её фигуру в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке, завязанной узлом на груди.
— Концентрируйся, — сказал он себе вслух и снова уставился в конспект.
В конспекте было написано про договорное право. Глеб прочитал один абзац три раза и понял, что не запомнил ни слова.
— Чёрт.
Он захлопнул ноутбук, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове всплыло лицо отца — холодное, непроницаемое, с желваками, которые ходили ходуном, когда он говорил о «бездаре, который не способен даже университет закончить».
— Ладно, — сказал Глеб, открывая ноутбук. — Ещё раз.
И он читал. Читал до тех пор, пока слова не начали складываться в предложения, а предложения — в смысл.
•••
В это же время в конном клубе Ева таскала (хотя больше возила по земле) мешки с комбикормом. Это была её терапия. Когда тело работает на пределе, голова отключается. Никаких мыслей о несданном экзамене, о пожаре, о Глебе Смирнове, который смотрел на неё в том особняке так, будто видел впервые.
— Молния, иди сюда, — позвала она, открывая мешок. Тяжеловоз, услышав шуршание, оживился, подошёл и ткнулся мордой в её плечо. — Держи, обжора.
Молния взял яблоко, хрустнул, и его тёплое дыхание обдало Евину щеку. Она прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза.
— Что же мне делать, а? — прошептала она. — Экзамен этот, деньги, дедушка... Этот Смирнов ещё со своим пожаром...
Молния фыркнул, выпустив облачко пара в прохладный воздух.
— И то верно, — вздохнула Ева. — Ничего. Справлюсь.
Она перекидала мешки, проверила копыта, расчесала гриву, провела небольшую тренировку для лошадей, и только когда солнце начало клониться к закату, пошла в дом. Сначала в душ, затем — переодеваться и ехать в пекарню.
Нина Васильевна встретила её с привычной улыбкой.
— Ева, милая, Денис в прошлый раз так помог! Всю бухгалтерию разобрал, даже я не ожидала.
— Денис? — удивилась Ева. — Правда?
— Правда-правда. Сказал, что ты его попросила, а для тебя он всё сделает.
Ева почувствовала, как щёки заливает краска.
— Нина Васильевна, ну зачем вы...
— А что такого? — бабушка хитро прищурилась. — Парень хороший. Работящий. А главное — на тебя смотрит как на икону.
— Нина Васильевна! — Ева уже не знала, куда деваться от смущения, — Он и на вас так смотрит. Может быть, он и в вас влюблён? — сказала она с лёгкой улыбкой.
— Ладно-ладно, молчу. В конце концов, сердцу не прикажешь. — Бабушка вздохнула. — Ты иди, работай. Сегодня много заказов.
Ева надела фартук, завязала волосы в хвост и вышла в зал. Запах ванили и корицы, звон посуды, лёгкая суета — здесь всё было привычным, понятным, предсказуемым. Здесь не было места Глебу Смирнову, его насмешливым глазам и странным взглядам, от которых у неё каждый раз перехватывало дыхание.
Она работала до закрытия, а потом сидела в подсобке, листая конспекты и повторяя билеты. Денис заглянул два раза — принёс чай, потом печенье, — но она только кивнула, не поднимая головы.
— Ты молодец, — сказал он на прощание. — Сдашь.
— Спасибо, — ответила она, не глядя.
И продолжала учить.
Утро пересдачи выдалось хмурым. Небо затянуло тучами, моросил дождь, и даже листья на деревьях казались какими-то блёклыми, недовольными. Ева приехала в университет за час до начала, чтобы спокойно повторить самое сложное. Она сидела на подоконнике в коридоре возле аудитории, в одной руке держала распечатанные конспекты, а другой прижимала к уху телефон.
— Нет, вы меня послушайте! — говорила она в трубку, и голос её был резче, чем она хотела. — Сено должно быть доставлено сегодня. Сегодня, понимаете? Иначе мне нечем кормить лошадей. Нет, меня не интересует, что у вас сломался грузовик. Меня интересует, где мои четыре тюка!
Она слушала ответ, и её брови ползли вверх, а лицо становилось всё более сердитым.
— То есть вы предлагаете мне ждать до понедельника? А чем мне кормить животных три дня? Воздухом? Сеном из ваших извинений?
В этот момент Глеб поднялся по лестнице, свернул в коридор и увидел её. Ева сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, в джинсах и белом топе, с пучком, который слегка растрепался, но выглядел мило. Она смотрела в конспекты с таким видом, будто от этого зависела её жизнь. И при этом она размахивала свободной рукой, споря с кем-то по телефону, и в её жестах было столько энергии, что Глеб невольно улыбнулся.
— Нет, вы меня не поняли, — продолжала Ева. — Я не прошу, я требую. Сено должно быть сегодня. Сегодня вечером. Иначе я нахожу другого поставщика. Да, прямо сейчас. Да, я подожду.
Она замолчала, слушая, и в этом молчании было что-то напряжённое, как у охотника, который ждёт, когда добыча сделает неверный шаг.
Глеб стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к стене, и наблюдал. Ева его не замечала. Она была полностью погружена в свой разговор, и это было забавно — видеть её такой, беззащитной перед поставщиками и одновременно жёсткой, деловой, не терпящей возражений.
— Хорошо, — сказала она наконец, и её голос стал спокойнее. — Жду. Если к шести не будет, я звоню вашему директору. Договорились.
Она сбросила вызов, выдохнула и снова уставилась в конспекты. И только через несколько секунд заметила тень, которая упала на страницу.
— Привет, девочка с фермы, — раздалось над самым ухом. — Скучала по мне?
Ева вздрогнула, чуть не выронив из рук телефон. Конспекты рассыпались по подоконнику, и она резко обернулась, оказавшись лицом к лицу с Глебом, который нависал над ней, нагло улыбаясь.
— Только в твоих мечтах, — выпалила она, хватаясь за край подоконника, чтобы не упасть.
— О, нет, Золотова, — Глеб прищурился, и в его глазах заплясали те самые чертики, от которых у неё всё внутри переворачивалось, — в моих мечтах ты теперь только в секси-костюме ковбойши.
Кровь бросилась в лицо. Ева чувствовала, как щёки горят, но не могла ничего с собой поделать. Она ловко спрыгнула с подоконника, выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза.
— Я не знала, что это твоя вечеринка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если бы я знала, я бы...
— Задержалась подольше? — перебил Глеб, и его улыбка стала шире.
— Я бы подожгла тебя вместо шторы.
Глеб рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Ева смотрела на него и чувствовала, как её гнев, ещё секунду назад такой горячий, начинает остывать, сменяясь чем-то другим. Чем-то, чему она не хотела давать имя.
Она замялась. Её улыбка, дерзкая и колючая, стала мягче, неувереннее.
— Слушай, — сказала она, и в её голосе появились нотки, которых Глеб раньше не слышал. — Я оказалась у тебя дома случайно. Ася нашла подработку, и нам пришлось нарядиться в этот костюм...
— Горячих фермерш? — подсказал Глеб.
— Полуголых идиоток, — поправила Ева, и он снова усмехнулся. — Но я не об этом. Я просто... ну... в общем, я не планировала сжигать твой дом. Правда.
— Я знаю, — сказал Глеб, и его голос стал серьёзнее.
— Я пока не могу возместить ущерб, — продолжала Ева, глядя куда-то в сторону, на его плечо, только не в глаза. — Да и деньги тебе вряд ли нужны. Но если нужно, я могу тебе чем-то помочь... ну, не знаю, может, отработать или...
Она замолчала, чувствуя себя неловко. Глеб смотрел на неё и вдруг подумал: «Деньги бы мне сейчас не помешали, Евочка. Очень даже не помешали». Но вслух сказал другое:
— Золотова, ты так извиниться пытаешься?
— Что? — Она вскинула голову, и её глаза снова стали колючими. — Нет. Конечно нет. Это ведь не моя вина. Это твой друг приставал, это он разлил алкоголь, это он...
— Я понял. Здесь ты права, — перебил Глеб.
— Я просто... Спасибо, за то, что помог выбраться, когда я застыла на месте, — Она запнулась, посмотрела на него. И на секунду ей показалось, что его маска наглого мажора треснула, но лишь на секунду. Затем уголки его губ снова дрогнули, а молчание затянулось. Лицо Евы стало растерянным и она поспешила добавить. — Хотя ладно. Забудь. Это вообще ты виноват. Не надо было бить своего дружка.
Он усмехнулся. Может, и не надо было, но по-другому пьяный Валера понял бы вряд ли. К тому же, в тот момент, он почувствовал, что должен её защитить. Даже если она не нуждалась в защите и была слишком гордой для этого.
— Ева, — он шагнул ближе, и она почувствовала запах его парфюма — кедр, горьковатый, тёплый. — Мне плевать на сожжённые шторы. Я не буду требовать с тебя компенсации. И ты не обязана передо мной оправдываться. И благодарить тоже не обязана, хотя, честно, я польщён.
Она смотрела на него, не понимая, к чему он клонит.
— Но... — Глеб помедлил, подбирая слова, — ты правда можешь мне помочь. Хотя моя просьба может показаться странной.
— Что за просьба? — настороженно спросила Ева.
— Ты не бей сразу, ладно? — Он поднял руки в примирительном жесте. — Выслушай сначала.
Ева подняла бровь. В её глазах читалось недоверие, но и любопытство тоже.
В этот момент в конце коридора показался профессор. Он шёл не спеша, с папкой под мышкой, и вид у него был такой, будто пересдача была для него не обязанностью, а досадным недоразумением.
— Здравствуйте, — бросил он, проходя мимо, и, не дожидаясь ответа, открыл дверь аудитории и скрылся внутри.
— Потом, — сказал Глеб, кивая на дверь. — Сначала экзамен.
Ева вздохнула, подобрала конспекты и пошла в аудиторию. Глеб — за ней.
Внутри уже сидели студенты — человек пять, такие же пересдающие, с бледными лицами и зажатыми в руках шпаргалками. Ева села за четвертую парту, Глеб — рядом. Она удивлённо посмотрела на него.
— Что? — спросил он.
— Ничего, — она отвернулась.
Профессор раздал билеты. Ева взяла свой, пробежала глазами и облегчённо выдохнула — всё знакомое, всё учила. Она быстро начала писать, выводя аккуратные строчки, цитируя кодексы, ссылаясь на статьи. Глеб рядом тоже что-то писал, но медленно, с паузами, часто заглядывая в билет и обратно в лист.
Ева, закончив, покосилась на его работу. Три строчки. Неровных, корявых, с зачёркиваниями.
— Зачем это? — спросила она негромко, чтобы не привлекать внимания. — Притворяешься обычным студентом?
— Сегодня я и есть обычный студент, — ответил Глеб, не поднимая головы.
— Деньги забыл? — усмехнулась Ева.
— Почти как ты зачётку.
Она фыркнула, но не смогла сдержать улыбки.
— Заткнись, — сказала она, толкнув его локтем. — Но ты правда собрался отвечать?
— А не заметно? — Глеб кивнул на свой лист.
Ева заглянула в его билет. Вопросы были несложные, но судя по тому, что успел написать Глеб, его знания ограничивались заголовками статей и общими фразами.
— Да, не густо, — протянула она. — Пачка денег была бы повнушительнее.
— Ты закончила? — Глеб отодвинул свой лист, закрывая от неё. — Может, уже пойдёшь сдавать? Думать мешаешь.
— Ого, — Ева прищурилась. — Можно я посмотрю, как ты думаешь? Вдруг больше никогда не увижу.
— Золотова, — предостерегающе сказал он.
Она тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Профессор, сидевший за столом, поднял голову и бросил на них косой взгляд.
— Ладно, извини. Но ты смотри не перестарайся, а то голова заболит, — прошептала Ева, выпрямляясь. Потом подняла руку и громко сказала: — Я готова!
Профессор кивнул, и Ева начала собираться. Она сложила свои листы, поправила выбившуюся прядь и уже встала, чтобы идти, но на секунду замерла. Потом, будто приняв какое-то решение, аккуратно положила на край стола Глеба свои исписанные конспекты — те самые, по которым она повторяла перед экзаменом.
— Чтобы думалось легче, — сказала она, бросив на него мимолётный взгляд, и пошла к столу преподавателя.
Глеб смотрел на конспекты. Ровный, аккуратный почерк, схемы, выделенные маркером главные мысли, ссылки на статьи. Всё разложено по полочкам. Всё понятно даже тому, кто открыл конспект в первый раз.
Он усмехнулся, взял её записи и начал быстро переписывать.
Ева тем временем отвечала профессору. Она говорила чётко, уверенно, не запинаясь, и профессор, который сначала слушал её с ленивым скепсисом, постепенно начал кивать, поддакивать, а под конец и вовсе отложил ручку, которой собирался ставить оценку, и просто слушал.
— Отлично, Золотова, — сказал он, когда она закончила. — Как всегда. Можете быть свободны.
Ева взяла зачётку с жирной пятёркой, развернулась и пошла к выходу. У двери она обернулась. Глеб всё ещё сидел, склонившись над её конспектами, и что-то быстро строчил.
Она вышла в коридор и прислонилась спиной к стене. В груди было странное, щемящее чувство. Она помогла ему. Зачем? Он же враг. Он Смирнов. Сын того самого Смирнова, который хочет отнять у дедушки землю. Он наглый мажор, который покупает профессоров и не знает, что такое работа.
Но он не купил этот экзамен. Он пришёл и сидел, писал, пытался. Сам.
— Бред, — сказала она себе. — Просто вернула долг. За сгоревшие шторы. И всё.
Она достала телефон, собираясь написать Асе, что всё сдала, но не успела — дверь аудитории распахнулась, и оттуда вылетел Глеб. Он огляделся, увидел её и, не сбавляя шага, направился к ней.
— Золотова! — крикнул он, подбегая. — Постой!
— Что? — Она убрала телефон и посмотрела на него. Он тяжело дышал, будто бежал марафон, а не просто вышел из аудитории.
— Спасибо, — сказал он. — За конспекты. Профессор был разочарован, что в этот раз зачётка без "сюрпризов", но тройку мне нарисовал. Но без тебя я бы не...
— Не сдал? — перебила Ева. — Знаю. Но теперь мы в расчёте.
— В расчёте? — Глеб усмехнулся. — Золотова, шторы в моём доме стоят больше, чем твои конспекты.
— Тогда считай, что я внесла аванс, — она развернулась, собираясь уходить.
— Постой, — он схватил её за руку. — Я серьёзно. Мне нужно с тобой поговорить.
Ева посмотрела на его руку, потом на него. Он отпустил.
— О чём?
Глеб оглянулся по сторонам. Коридор был пуст, все студенты уже разошлись, только уборщица внизу мыла полы, и слышно было, как швабра скрипит по кафелю.
— У меня к тебе предложение, — сказал он, понизив голос. — Сделка.
— Сделка? — Ева скрестила руки на груди. — Какая ещё сделка?
— Ты притворяешься моей девушкой, — выпалил он, и Ева застыла. — На один вечер. На ужин с родителями. Мне нужно, чтобы они поверили, что у меня есть серьёзные отношения. Отец отрезал меня от денег, сказал, что вернёт карту, только если я докажу, что изменился. А для этого мне нужна девушка. Красивая, умная, порядочная. Такая, как ты.
Ева смотрела на него, и её лицо медленно каменело.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Абсолютно.
— Ты предлагаешь мне притвориться твоей девушкой, чтобы ты вернул себе папины деньги?
— Да.
— И что я получу взамен?
Глеб переступил с ноги на ногу.
— Твой дедушка, — сказал он. — Тот самый, который не продаёт участок. Это мой отец хочет купить его землю. Я могу на него повлиять. Уговорить оставить вашу землю в покое. Или найти компромисс. Я знаю, как с ним разговаривать.
На самом деле, он не знал. И отец его никогда не слушал. Но говорить об этом ей — ему было необязательно.
Ева молчала. В её глазах не было удивления — только холод.
— Ты даже не смог договориться с ним насчёт своей безлимитной карты, — сказала она тихо.
— Ева...
— Ты всё знал. И про моего дедушку, и про своего отца. Про их конфликт. И решил мной воспользоваться?
— Я не...
— Смирнов, — её голос стал ледяным, — ты предлагаешь мне стать твоей игрушкой. Эскортом. Заплатить за мою помощь своими деньгами, которые ты даже не заработал, а просто выпросил у папочки.
— Это не так, — Глеб попытался взять её за руку, но она отшатнулась. — Я не предлагаю тебе быть игрушкой. Я предлагаю сделку. Взаимовыгодную. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе.
— Помогаешь? — Ева усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Ты помогаешь мне не отдать то, что и так моё? Ты помогаешь мне сохранить клуб, который твой отец хочет отнять? Это не помощь, Смирнов. Это шантаж.
— Ева, послушай...
— Нет, это ты послушай, — она шагнула к нему, и в её голосе было столько ярости, что Глеб невольно отступил. — Я не знаю, что ты себе напридумывал. Может, ты решил, что раз я разносила текилу в коротких шортах, то я продажная. Может, ты думаешь, что все девушки мечтают стать игрушкой для богатого мальчика вроде тебя. Но это не так. Я не буду притворяться. Я не буду танцевать перед твоими родителями. Я не буду твоей куклой. Ни за какие деньги. Ни за какую землю. Ни за что.
— Боже, Ева, да выключи ты гордость и включи мозги хоть на минуту, — проговорил Глеб, пытаясь до неё достучаться. Но это было бесполезно.
Она размахнулась и влепила ему пощёчину.
Звонкая, как выстрел. Глеб даже не попытался увернуться. Его голова мотнулась в сторону, на щеке выступило красное пятно, но он не поднял руку, чтобы его потереть. Просто стоял и смотрел на неё.
Ева опустила руку. Она тяжело дышала, её глаза горели, но в них не было торжества. Только ненависть и разочарование.
— Ты даже хуже, чем я думала, — сказала она тихо. — Я думала, ты просто наглый мажор. А ты... ты хуже.
Она развернулась и пошла к выходу, чеканя шаг, будто каждый шаг был ударом.
Глеб смотрел ей вслед. Его щека горела, но это было неважно. Он смотрел, как она идёт по коридору, прямая, гордая, с расправленными плечами, и чувствовал, как что-то внутри него рушится. Или, наоборот, строится. Он не мог понять.
— Ева! — крикнул он, но она не обернулась.
На крыльце она столкнулась с группой студентов, которые, судя по всему, стали заинтересованы разгоравшейся драмой. Они смотрели на неё с любопытством, на Глеба, который выбежал за ней с покрасневшей щекой— с недоумением. Ева, не замедляя шага, прошла сквозь них, и они расступились, как вода перед кораблём.
Глеб остановился на крыльце, глядя, как она спускается по ступеням, и чувствовал себя последним идиотом. И эти взгляды, прикованные к нему, сильно раздражали.
— Всё ок, — сказал он, обращаясь к толпе. — Просто слегка поссорились.
Он поднял руки в примирительном жесте, улыбнулся своей обычной наглой улыбкой, но никто не поверил. Да он и сам себе не верил.
Ева шла по аллее, и её белый топ мелькал между деревьями, становясь всё дальше, всё меньше.
— Идиот, — сказал он себе. — Какой же ты идиот.
Он сел на ступеньку, опустил голову и закрыл глаза. В голове крутились её слова: «Ты даже хуже, чем я думала».
И это было правдой.
Ева шла по улице, не разбирая дороги. В голове гудело, в груди жгло, и она никак не могла понять, что это — злость? Обида? Разочарование?
Она остановилась у светофора, посмотрела на красный свет и вдруг поняла.
Ей было больно. Не потому, что он предложил ей сделку. А потому, что она на секунду поверила, что он другой. Что он пришёл на пересдачу не из-за денег, а потому что хотел. Что он смотрел на неё не как на игрушку. Что он...
— Дура, — сказала она себе. — Какая же ты дура.
Загорелся зелёный. Ева перешла дорогу, достала телефон и набрала номер Аси.
— Алло? — голос подруги был сонным.
— Я сдала, — сказала Ева.
— О! Поздравляю! — Ася мгновенно проснулась. — Ты молодец! Давай вечером отметим?
— Давай, — Ева помолчала. — Ась?
— М-м-м?
— Ты не знаешь, где можно взять красивую девушку для эскорта? Срочно.
— Что?! — Ася закашлялась. — Ева, ты что, пьяная?
— Нет, — Ева выдохнула. — Просто шучу. Встретимся вечером, я всё расскажу.
Она сбросила вызов, убрала телефон в карман и пошла дальше.
Небо над головой было серым, но дождь так и не начался. Только ветер шумел в листве, и где-то далеко, за домами, слышался гул города — равномерный, успокаивающий, как дыхание большого, равнодушного ко всему живого существа.
Ева шла и думала о том, что сегодня она сдала последний экзамен. Что она теперь на шаг ближе к тому, чтобы стать дипломированным специалистом. Что впереди — лето, работа, лошади, дедушка, Сёма. И что Глеб Смирнов был и останется просто неприятным эпизодом в её жизни, который скоро забудется.
Но она знала, что не забудется.
Потому что таких эпизодов не забывают.
Вечер опускался на Москву медленно, нехотя, будто город не хотел расставаться с последними лучами солнца, которые золотили шпили высоток, отражались в стёклах и превращали обычные улицы в декорации к старому фильму. Ева и Ася шли по набережной, и их шаги звучали в унисон — уверенные шаги девчонок, у которых за плечами был сданный экзамен, а впереди — целое лето.
— Не могу поверить, — Ася шла задом наперёд, глядя на Еву и размахивая пакетом с булочками, которые подруга взяла в пекарне перед закрытием, — он предложил тебе стать его девушкой!
Ева вздохнула с видом человека, который повторяет одно и то же в сотый раз.
— Фиктивно. Чтобы вернуть себе папины деньги. Ты вообще меня слушала?
— Прости, — Ася прижала руку к сердцу, изображая раскаяние, — я отключилась на моменте, как Глеб Смирнов говорит тебе: «Ева, пожалуйста, стань моей девушкой! Мы спасём твой конный клуб и будем жить долго и счастливо, купаясь в деньгах моего отца!»
Ева рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, снимая напряжение, которое копилось в ней весь день.
— Вообще всё не так было.
— Я приукрасила, — Ася подмигнула. — Для драматического эффекта.
Они свернули в парк. Здесь было тише, чем на набережной: старые липы, раскидистые ивы у пруда, дорожки, посыпанные мелким гравием, который приятно хрустел под ногами. В воздухе пахло цветущими каштанами и ещё чем-то сладким, неуловимым, тем особенным запахом, который бывает только в Москве в конце мая, когда город наконец-то просыпается после долгой зимы.
— Сюда, — Ася потянула Еву к скамейке у самого пруда. — Будем уток кормить. И заодно обсудим, почему ты такая гордая и отказалась от денег, которые тебе так нужны.
— Ася!
— Что? Я серьёзно.
Они сели на скамейку. Ася разорвала пакет с булочками, покрошила одну и бросила в воду. Утки — штук пять, пёстрых, с зелёными шеями — тут же подплыли, толкаясь и крякая.
— Поверить не могу, — повторила Ася, бросая очередную крошку. — Смирнов. Сам Смирнов. Предлагает тебе руку и сердце. Ну, в смысле, фиктивно.
— Он не предлагал мне руку и сердце. Он предлагал сделку.
— А какая разница? — Ася повернулась к ней. — Ты притворяешься его девушкой один вечер, он договаривается с отцом, чтобы тот отстал от вашего клуба. В чём проблема?
— В том, что это унизительно, — Ева тоже взяла кусочек булки и бросила уткам. — Я не игрушка. Не эскорт. Я не буду танцевать перед его родителями и делать вид, что я в него влюблена, чтобы папочка вернул ему кредитку.
— Ну, если так посмотреть... — Ася задумчиво посмотрела на уток. — Хотя правильно, что послала. Зачем он тебе нужен без денег? Кредитку отобрали и теперь у него даже на экзамен не хватает. На одном смазливом личике далеко не уедешь.
Ева подняла бровь, поняв, что подруга играет в какую-то свою игру.
— Да, — подхватила она, решив подыграть, — я ведь только поэтому и отказалась. Вот если бы он сразу денег дал, тогда бы...
— Подсунула бы ему счета из конного клуба! — закончила Ася, и её глаза загорелись. — А что? Элитный эскорт в Москве — это дорого. Хотя он, наверное, и сам знает. Ну или узнает. Ты же его девушку играть отказалась.
Ева рассмеялась. Смеялась она редко — последние годы жизнь приучила её к серьёзности, к расчётам, к ответственности. Но с Асей она всегда позволяла себе быть просто девчонкой. С Асей можно было дурачиться, говорить глупости, громко смеяться. Они подружились на первом курсе. В первую неделю учёбы. И с тех пор никогда не расставались. Ася была для Евы единственной лучшей подругой. И Ева для Аси тоже. Иногда им казалось, что они знакомы всю свою жизнь — и это было фундаментом их крепкого и нерушимого союза.
— Думаю, там уже целая очередь выстроилась, — сказала Ева, вытирая выступившие от смеха слёзы.
— Ага, — Ася прищурилась, изображая кого-то важного. — И во главе Марго. Я видела, как она на вечеринке к нему липла: «О, Глеб, давай я спасу тебя от пожара своими силиконовыми сиськами!»
— Перестань! — Ева толкнула подругу локтем, но не могла перестать смеяться. — Марго очень красивая. Тем более, они уже встречались. Кстати, он бы правда мог попросить её. Она бы не отказала.
— Ты же сказала, что ему нужна умная, — Ася сделала ударение на последнем слове.
— Ася!
— Ах, да, — подруга прижала руку к груди, изображая раскаяние, — я же забыла, что ты у нас защищаешь женщин, даже если они ведут себя, как конченные стервы.
— Я не защищаю, я просто...
— Хотя давай лучше посплетничаем о Смирнове, — перебила Ася. — Феминизм на мужчин же не распространяется?
Ева закатила глаза, но в уголках её губ уже снова пряталась улыбка.
— Ты итак болтаешь о нём без умолку, весь вечер только о нём и говорим.
— Вот именно, — Ася с видом победительницы откинулась на спинку скамейки. — Болтаю о нём я, а встречаться за деньги предложили тебе! Нечестно.
Они снова рассмеялись, и их смех разлетелся над прудом, распугивая уток, которые уже наелись и теперь лениво плавали у противоположного берега.
— А если серьёзно, — сказала Ася, когда смех стих. — Что ты чувствуешь, когда думаешь о нём?
Ева замолчала. Утки на воде, вечернее солнце, блики на поверхности пруда — всё это было таким мирным, таким далёким от того хаоса, который творился у неё в душе.
— Не знаю, — честно сказала она. — Злость. Раздражение. И ещё... что-то ещё.
— Что-то ещё — это что?
— Если бы я знала, — Ева пожала плечами. — Он меня бесит. Он наглый, самоуверенный, он привык, что всё достаётся ему просто так. А потом он приходит на пересдачу и пытается сдать сам. Пишет что-то корявое, мучается. И мне становится... не жалко, нет. Но я вижу, что он старается. И это...
— Сбивает с толку? — подсказала Ася.
— Да. Сбивает с толку.
Они помолчали. Ася бросила последний кусочек булки уткам, отряхнула руки и повернулась к подруге.
— А знаешь, кто меня сбивает с толку? — спросила она, и в её голосе появилась какая-то новая, непривычная нотка.
— Кто? — Ева насторожилась.
— Да так... один парень.
— Парень? — Ева выпрямилась на скамейке. — Ася, ты встречаешься с кем-то? И молчишь?
— Не встречаюсь, — Ася отвела взгляд. — Просто... нравится. Давно уже. А я даже сказать боюсь.
— Кто он? — Ева подалась вперёд, чувствуя, как внутри разгорается любопытство. — Я его знаю?
— Знаешь, — Ася покраснела. Это было заметно даже в сумерках — её бледная кожа покрылась розовыми пятнами, и она стала похожа на девочку-подростка, которая признаётся в первой любви.
— Ася! — Ева схватила подругу за руку. — Говори!
— Денис, — выдохнула Ася, и её зелёные глаза, огромные и блестящие, смотрели на Еву с надеждой и страхом одновременно.
Ева замерла. Денис. Её лучший друг. Тот, кто приносил ей чай в пекарне, кто смотрел на неё иногда больше, чем на просто подругу, кто согласился помочь с бухгалтерией, потому что она попросила. Денис, который, как все вокруг говорили, был в неё влюблён. И Денис, которому она не могла ответить взаимностью.
— Ася, — сказала она медленно, — ты серьёзно?
— Да, серьёзно. И я знаю, — тихо ответила Ася, и в её голосе появилась горечь. — Все знают. Он влюблён в тебя. Как идиот. Как все идиоты, которые тебя видят.
— Ася...
— Не надо, — Ася подняла руку. — Я не для того тебе сказала, чтобы ты меня жалела. Или чтобы что-то там пыталась исправить. Просто... ты спросила. Я ответила.
Ева смотрела на подругу и видела её впервые. Не весёлую, смешливую Асю, которая может разрядить любую обстановку, а маленькую, рыжую, с большими зелёными глазами, в которых плескалась такая знакомая боль. Боль, которую Ева сама носила в себе, не давая ей выхода.
— Знаешь, — сказала Ева, и в её голосе появилась та самая твёрдость, с которой она разговаривала с поставщиками сена, — Денис — хороший парень. Но он не мой. И никогда не был.
— Ева...
— Подожди, — Ева не дала ей перебить. — Я знаю, что он ко мне... ну, проявляет симпатию. Но, возможно, это не так. Я имею в виду, что мы проводим много времени вместе, и уже привыкли друг к другу, но это не влюблённость. И я ничего к нему не чувствую. Ничего, кроме дружбы. И если из-за этого страдает кто-то, кто на самом деле достоин его внимания, то это глупо. Очень глупо.
Ася молчала. Ева взяла её за руку.
— Он хороший, Ася. Добрый, надёжный. И он умеет слушать. Ты тоже умеешь. Мне кажется, вы могли бы...
— Не надо меня сватать, — перебила Ася, но в её голосе уже не было горечи. Только смущение.
— Я не сватаю, — улыбнулась Ева. — Я просто предлагаю подумать. А если хочешь, я могу...
— Что?
— Ну, не знаю... поговорить с ним. Намекнуть.
— Ева! — Ася схватилась за голову. — Ты с ума сошла! Ни в коем случае!
— Почему?
— Потому что! Он подумает, что ты меня подсылаешь. Или что я сама себя подослала. Или что...
— Ася, — Ева остановила её жестом. — Я пошутила. Не буду я с ним говорить. Но ты подумай. Хорошо?
Ася кивнула, и в её глазах появилось что-то новое — робкая надежда, которую она пыталась спрятать.
— Ладно, — сказала она, чтобы перевести тему. — Хватит обо мне. Давай о тебе.
— Обо мне нечего говорить, — отмахнулась Ева.
— Есть чего, — Ася посмотрела на неё серьёзно. — Ева, я понимаю, почему ты отказалась. Гордость, принципы, всё такое. Но давай посмотрим правде в глаза.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты знаешь, что я имею в виду. Твой клуб умирает. Ты сама говорила. Счета, корма, электричество, аренда. Дедушка не может платить, ты не можешь платить. А тут — один вечер. Один ужин. И ты спасаешь всё, что вам дорого.
Ева молчала. Она смотрела на уток, которые уже уплыли на другой берег, на воду, на которой дрожали золотые блики заката, на что угодно, только не на Асю.
— Ты права, — сказала она наконец. — Думаешь, я не считала? Не думала об этом?
— Тогда почему?
— Потому что это неправильно, — Ева повернулась к подруге, и в её глазах было столько боли, что Ася на секунду пожалела о своих словах. — Потому что если я соглашусь, я стану такой же, как он. Я буду использовать людей, чтобы получить то, что мне нужно. Я буду врать, притворяться, продавать себя. И ради чего? Ради денег? Ради земли?
— Ради дедушки. Ради Сёмы. Ради Молнии.
— Не говори этого, — Ева подняла руку. — Не надо меня уговаривать. Я уже всё решила.
— Но...
— Ася, — голос Евы стал твёрже, — представь, что ты на моём месте. Представь, что Денис предлагает тебе притвориться его девушкой, чтобы получить что-то, что тебе нужно. Ты согласишься?
Ася задумалась. Над прудом пролетела стайка уток, и тени их скользнули по воде, как чёрные стрелы.
— Не знаю, — честно сказала она. — Если бы это было ради кого-то, кого я люблю... может быть.
— А если бы это было ради денег?
— Деньги — это тоже важно, — тихо сказала Ася. — Ева, я не хочу тебя уговаривать. Я просто... я вижу, как ты устала. Как ты работаешь, как таскаешь эти мешки, как засыпаешь на сене, потому что нет сил зайти домой. Я вижу, как дедушка сдаёт. Как Сёма растёт без нормальных детских развлечений, потому что вы экономите на всём.
Ева молчала. Ася говорила правду, и эта правда была хуже любого упрёка.
— Я не говорю, что ты должна бежать к Смирнову и соглашаться на всё, что он предложит, — продолжала Ася. — Я просто говорю: подумай. Может быть, есть другой вариант. Может быть, можно поговорить с ним, объяснить, что ты не игрушка, что ты согласна помочь, но на своих условиях.
— На каких условиях? — усмехнулась Ева. — Я притворяюсь его девушкой, он договаривается с отцом. Это и есть сделка.
— Сделка может быть разной. Ты можешь сказать, что согласна только на один вечер. Что никакой романтики, никаких поцелуев, никаких намёков. Что ты приходишь, ужинаешь, уходишь. И всё.
— И он согласится? За одной ложью всегда следует другая, и так дальше и дальше, как снежный ком...
— Ему нужна девушка, — пожала плечами Ася. — Красивая, умная, порядочная. Другой такой нет. Ты сама говорила.
— Я не это говорила.
— Но это правда.
Ева замолчала. Она смотрела на воду, на которой уже зажигались первые отражения фонарей, и думала. Думала о дедушке, который каждое утро выходит к лошадям, хотя ему тяжело. О Сёме, который радуется каждой мелочи. О Молнии, который тычется мордой в плечо, требуя яблоко. О счётах, которые лежат на столе и ждут, когда их оплатят.
— Что бы сказал дедушка? — спросила она тихо. — Если бы узнал, каким способом я решила вопрос с землёй?
Ася помолчала.
— Дедушке знать не обязательно, — сказала она.
Ева повернулась к ней. В глазах подруги не было привычного веселья — только серьёзность, смешанная с сочувствием.
— Предлагаешь снова врать? — спросила Ева.
— Я предлагаю тебе сделать то, что нужно, чтобы спасти семью. А врать... врать придётся в любом случае. Ты будешь врать его родителям, изображая влюблённость. Разве это не ложь?
— Это другое.
— Разве? — Ася взяла её за руку. — Ева, я понимаю, тебе кажется, что если ты согласишься, ты продашь себя. Но посмотри правде в глаза. Ты и так продаёшь себя каждый день. В пекарне — за копейки. В конюшне — за любовь к лошадям, которая не кормит. Ты продаёшь своё время, свои силы, свою юность. А здесь — один вечер. Один вечер, который может изменить всё.
— Или который может ничего не изменить, — возразила Ева. — Не факт, что отец вернёт ему кредитку. И не факт, что Глеб сможет убедить его оставить конный клуб в покое.
— А если убедит?
— А если он меня обманет?
— Не проверишь — не узнаешь.
Ева задумалась. В голове крутились мысли, одна за одной, и никак не хотели выстраиваться в стройную систему.
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я не знаю.
— Подумай, — мягко сказала Ася. — У тебя есть время. Пересдача позади, лето впереди. Ты можешь подумать.
— А если он уже нашёл другую?
— Не нашёл, — уверенно сказала Ася. — Во-первых, кому нужен мажор без денег? А во-вторых, кому нужен мажор, который хочет, чтобы девушка притворялась его возлюбленной? Это же унизительно для любой нормальной девушки.
— А для меня не унизительно?
— Для тебя — нет. Потому что ты делаешь это не ради него. Ты делаешь это ради семьи. Это большая разница.
Ева молчала. Над прудом сгущались сумерки, и в небе, ещё розовом на западе, зажигались первые звёзды.
— Пойдём, — сказала она, поднимаясь со скамейки. — Уже поздно. Мне завтра рано вставать.
— В конюшню? — спросила Ася, тоже вставая.
— Да. И в пекарню. Дела не ждут.
Они пошли по аллее, и их шаги снова звучали в унисон. Ася молчала, не настаивая, не уговаривая. Она знала, что её слова уже сделали своё дело — посеяли зерно сомнения, которое теперь будет расти, пускать корни, менять что-то внутри Евы.
— Ась, — сказала Ева, когда они вышли из парка.
— М-м-м?
— Ты правда думаешь, что это не унизительно?
Ася остановилась. Посмотрела на подругу — высокую, светловолосую, с глазами, которые в свете фонарей казались почти чёрными.
— Я думаю, — сказала она медленно, — что унизительно — это работать в трёх местах и всё равно не иметь возможности оплатить счета. А один вечер в компании наглого мажора, который будет смотреть на тебя влюблёнными глазами, чтобы папочка поверил? Это не унизительно. Это выгодно.
Ева смотрела на подругу и видела её впервые. Не ту Асю, которая шутит и смеётся, а ту, которая видит больше, чем говорит. Которая знает, что такое выживать. Которая, как и она, привыкла считать каждую копейку и не надеяться на чудо.
— Спасибо, — сказала Ева. — За честность.
— Всегда пожалуйста, — Ася улыбнулась своей обычной улыбкой, но в глазах её всё ещё была та серьёзность, которая делала её похожей на взрослого человека. — А теперь пошли. Мне завтра тоже рано вставать.
— Куда?
— К Денису, — сказала Ася, и её улыбка стала шире. — Хочу посмотреть, как он бухгалтерию разбирает. Вдруг пригодится.
— Ася!
— Что? — она сделала невинное лицо. — Я просто хочу научиться. Чтобы помогать.
— Конечно, — рассмеялась Ева. — Помогать.
Они пошли по вечерней Москве, смеясь и толкая друг друга, как девчонки, которым только предстоит стать взрослыми. И в этом смехе, в этом движении, в этом городе, который прощался с ними светом фонарей и шумом проспектов, было что-то правильное, настоящее, то, что помогало забыть о сомнениях и тревогах.
Хотя бы на один вечер.
--
Ева вернулась домой поздно. Дедушка уже спал, Сёма смотрел что-то в телефоне, лёжа на диване, и только Молния, услышав её шаги, тихо заржал в конюшне.
— Иду, иду, — прошептала Ева, проходя мимо.
Она зашла в денник, обняла тяжёловоза за шею, прижалась щекой к его тёплой, пахнущей сеном гриве.
— Что мне делать, Молния? — спросила она. — Соглашаться? Или послать его куда подальше?
Молния фыркнул, выпустив облачко тёплого воздуха, и ткнулся мордой в её карман, где для него всегда лежало яблоко.
— Тебе лишь бы поесть, — усмехнулась Ева, доставая яблоко. — Вот и мне нужно, чтобы было чем тебя кормить.
Она отдала яблоко, постояла ещё немного, глядя, как Молния хрустит, довольно поводя ушами. Потом вышла из конюшни, закрыла дверь и посмотрела на небо.
Звёзды над головой были яркими, крупными, такими, какие бывают только далеко от города. Она смотрела на них и думала. Думала о словах Аси, о дедушкиных глазах, о Сёме, который не жаловался, но которого было жаль до боли.
— Один вечер, — сказала она тихо. — Один вечер, и, может быть, всё изменится.
Она достала телефон, открыла список контактов и нашла его. Смирнов Глеб. Мажор. Палец завис над кнопкой вызова.
— Нет, — сказала она, убирая телефон. — Не сейчас. Сначала я должна сама понять, чего хочу.
Она вошла в дом, разулась, прошла на кухню, выпила стакан воды. В гостиной на столе всё ещё лежали счета — те самые, которые пришли в прошлую пятницу. Ева взяла их, пересчитала, сложила обратно.
— Один вечер, — повторила она. — Или вся жизнь таких вечеров, когда нечем кормить лошадей.
Она поднялась к себе, легла на кровать и долго смотрела в потолок, на котором играли блики от фар проезжающих машин.
Решение не пришло. Оно не могло прийти так быстро. Но что-то внутри неё сдвинулось, перевернулось, встало на новое место.
Она не знала, что выберет. Но знала, что выбора у неё, по сути, не было.
Пекарня «У Нины» пахла так же, как и всегда — ванилью, корицей и чем-то неуловимо домашним, от чего на душе становилось теплее. Но сегодня этот запах не приносил успокоения. Ева сидела за столиком в углу, перед ней лежала стопка накладных, карандаш застыл в руке, а взгляд был устремлён в одну точку — на строчку в тетради, где было написано «Итого».
Цифра была маленькой. Очень маленькой. Настолько, что Ева пересчитала трижды, надеясь, что ошиблась. Но нет. Всё сходилось.
— Ева, ты где? — голос Дениса вырвал её из оцепенения. Он стоял у стеллажа с мукой, с блокнотом в руках, и смотрел на неё с беспокойством. — Третий раз зову. Сахар закончился или нет?
— А? — Ева моргнула, возвращаясь в реальность. — Сахар? Нет, должно быть ещё два мешка. В подсобке, на верхней полке.
— Ты уверена? Я смотрел.
— Значит, плохо смотрел. — Ева встала, чувствуя, как затекли ноги. Она сидела за подсчётами уже час, и цифры всё ещё не складывались в ту картину, которую она хотела увидеть. — Пойдём, покажу.
Они прошли в подсобку — маленькое помещение, заставленное коробками и мешками, где пахло мукой и дрожжами. Ева залезла на стремянку, дотянулась до верхней полки и, к своему облегчению, обнаружила два мешка сахара, припрятанных за коробкой с ванилином.
— Вот они, — сказала она, спускаясь. — Живы.
— Ты сегодня какая-то… — Денис забрал у неё мешок, но продолжал смотреть с тревогой. — Уставшая? Или случилось что?
— Всё нормально, — отмахнулась Ева, возвращаясь к столику. — Просто подсчёты. Инвентаризация — это всегда стресс.
— Может, я помогу? — Денис поставил сахар на место и подошёл. — С цифрами у меня теперь получше, чем с мукой.
— Справлюсь, — Ева улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела искренней. — Лучше скажи, как вчера с Сёмой поиграли?
Денис оживился. Глаза его загорелись, и он сел напротив, забыв о блокноте.
— О, круто было! Мы до двух ночи сидели. Он вчера такого монстра завалил, я даже не ожидал. У него реакция — огонь. Я говорю, если он так и дальше будет, мы в следующем месяце в лигу выйдем.
— В какую лигу? — Ева слушала вполуха, продолжая подсчитывать расходы.
— Ну, там турниры бывают. Командные. Я как раз хотел с ним…
Денис вдруг замолчал, и Ева подняла голову.
— Что?
— Он вчера неожиданно пропал, — сказал Денис, и в его голосе появилась тревога. — Посреди игры. Мы босса почти добили, а он — раз — и отключился. Я думал, интернет пропал.
Ева замерла. Карандаш выпал из пальцев.
— Интернет, — повторила она.
— Ну да. У вас там, за городом, связь иногда барахлит. Я подумал…
— Боже, — Ева схватилась за голову. — Я же забыла заплатить за интернет!
— Серьёзно? — Денис не понял её реакции. — Ну, подумаешь. Завтра заплатишь, включат.
— Сёма меня убьёт, — простонала Ева, хватая телефон. — Он меня убьёт. Он мне всю душу вытрясет.
Она открыла приложение банка, нашла нужный счёт и перевела деньги. 650 рублей. Сумма небольшая, но она смотрела на баланс после списания и чувствовала, как внутри всё сжимается.
12 рублей. На карте осталось 12 рублей.
Ева убрала телефон в карман, стараясь, чтобы лицо не выдало того, что творилось внутри. 12 рублей — это меньше, чем стоимость проезда до клуба и обратно. Гораздо меньше. Это меньше, чем упаковка корма для Молнии. Это вообще ничего. Это сумма, которой не хватит даже на то, чтобы…
— Ева? — Денис смотрел на неё с тревогой. — Ты чего побелела?
— Всё нормально, — она натянула улыбку, такую же фальшивую, как и предыдущую. — Просто перевела больше, чем хотела. Ошиблась.
— Ошибаются все, — Денис, кажется, поверил. — Сёме-то интернет вернули?
— Должны в течение часа. — Ева посмотрела на телефон, надеясь увидеть уведомление о зачислении зарплаты. Экран был пуст. — Денис, а тебе сегодня перевели?
— Ещё нет, — он пожал плечами. — Обычно Нина Васильевна к вечеру переводит. Подождём.
Они вернулись к инвентаризации, но Ева уже не могла сосредоточиться. Она пересчитывала мешки, коробки, банки, но мысли были далеко — на карте, на счетах, на тех цифрах, которые она видела сегодня утром в почтовом ящике.
Счета за электричество. За воду. За аренду земли. За корма. Всё это ждало оплаты, и у неё не было даже половины нужной суммы.
— Вы оба тут? Привет, милые! — голос Нины Васильевны разнёсся по пекарне, и Ева подняла голову.
Бабушка стояла на пороге, в своём любимом синем платье, с неизменной авоськой в руке. Но сегодня в её глазах не было привычного тепла. Они были усталыми, встревоженными, и Ева почувствовала неладное ещё до того, как Нина Васильевна заговорила.
— Нина Васильевна, — Денис бросился помогать ей с авоськой, но она мягко отстранилась.
— Спасибо, милый. Я сама.
Она прошла в подсобку, села на стул, который Ева подвинула, и долго молчала, глядя на свои руки. Когда она подняла голову, в её глазах стояли слёзы.
— Дети мои, — сказала она, и голос её дрогнул, — я должна вам кое-что сказать.
— Что случилось? — Ева села рядом, чувствуя, как тревога сжимает сердце.
— Аренду подняли, — выдохнула Нина Васильевна. — Вдвое. С первого июня. Сказали, что помещение востребованное, что они могут сдать его дороже. А я… я не могу потянуть.
— Как вдвое? — Денис побледнел. — Но это же…
— Это грабёж, — закончила за него Ева.
— Это бизнес, — Нина Васильевна покачала головой. — Я старая, я не понимаю в этих ваших… рыночных отношениях. Но я знаю одно: в этом месяце я не смогу вам заплатить.
Она замолчала, вытирая слёзы, которые всё-таки покатились по её щекам.
— Я всё понимаю, — продолжала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Если вы уйдёте, я не обижусь. Вы молодые, вам нужно строить карьеру, зарабатывать. А я… я как-нибудь сама.
— Нина Васильевна, — Ева взяла её за руки. — Мы никуда не уйдём.
— Дочка, ты не подумай, я не…
— Мы никуда не уйдём, — повторила Ева. — Это понятно?
Она посмотрела на Дениса. Тот кивнул, хотя в его глазах тоже читалась тревога.
— Мы остаёмся, — сказал он. — Бесплатно. Сколько нужно.
— Не бесплатно, — возразила Нина Васильевна. — Я не могу…
— Мы потом договоримся, — перебила Ева. — Когда всё наладится. А пока мы работаем. Вы же не можете одна и печь и за прилавком стоять.
— Я справлюсь, — Нина Васильевна попыталась улыбнуться. — Всю жизнь справлялась.
— А мы вам поможем, — твёрдо сказал Денис. — Всё равно нам больше нечего делать.
— Всё лето? — бабушка не верила.
— Всё лето, — кивнула Ева.
Нина Васильевна смотрела на них, и её лицо постепенно менялось — от усталого к удивлённому, от удивлённого к благодарному. Она порылась в авоське, достала носовой платок, вытерла слёзы и улыбнулась — той самой улыбкой, за которую Ева полюбила эту пекарню три года назад.
— Хорошие вы, — сказала она. — Спасибо вам.
— Не за что, — Ева сжала её руку. — Вы нам дали работу, когда никто не давал. Мы в долгу.
— Ну, если вы остаётесь, — Нина Васильевна встала, расправила плечи, — тогда я пойду, придумаю, что делать с этими… арендодателями. Может, договорюсь. Может, найду компромисс.
— Обязательно найдёте, — подбодрил Денис.
Она ушла, оставив после себя запах духов «Красная Москва» и чувство какой-то странной, необъяснимой надежды. Ева и Денис остались вдвоём в помещении, и тишина между ними была тяжёлой.
— Слушай, — сказал Денис, когда дверь за Ниной Васильевной закрылась. — А у тебя самой всё нормально? С деньгами?
— Всё нормально, — Ева не подняла глаз.
— Ты врешь.
— Не вру.
— Ева, — Денис подошёл ближе, и его голос стал мягче. — Я знаю, что у вас с клубом не очень. Я знаю про счета. Если тебе нужно…
Ева вздохнула. Наверняка Сёма ему рассказал.
— Денис, — она подняла голову, и в её взгляде было столько стали, что он отступил на шаг. — Не надо. Правда.
— Я просто…
— Я знаю. Спасибо. Но не надо.
Она улыбнулась, чтобы смягчить свои слова, и Денис, хоть и с трудом, кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Но если что — я рядом.
— Я знаю.
Они закончили инвентаризацию молча. Ева пересчитывала, записывала, проверяла, и всё это время в голове крутилась одна и та же мысль: 12 рублей. Нина Васильевна не заплатит. Другой работы нет. Счета ждут.
Когда всё было готово, они вышли из пекарни. Вечер был тёплым, почти летним, и солнце, уже низкое, золотило крыши домов и деревья в сквере.
— Слушай, — Денис остановился, переминаясь с ноги на ногу. — Тут такое дело… Ты не хочешь сходить в кино? Новый фильм про супергероев, Сёма говорил, что хочет посмотреть, но я думал, может, ты…
Он смущался, и это было видно — как краснеют уши, как он теребит край футболки, как старается не смотреть ей в глаза.
Ева хотела отказать. У неё не было времени, не было сил, не было желания. Но в голове вдруг что-то щёлкнуло. Она вспомнила Асю. Асины глаза, когда она говорила про Дениса. Асино смущение, Асину надежду, которую она пыталась спрятать.
— Кино? — переспросила Ева. — Давай.
— Правда? — Денис просиял.
— Правда. Только мне нужно сначала кое-что сделать, ладно?
— Я подожду тебя.
— Не надо, — Ева улыбнулась самой очаровательной из своих улыбок. — Встретимся у кинотеатра. Я быстро.
Она развернулась и пошла к метро, чувствуя на спине его взгляд. Когда она скрылась за поворотом, то сразу достала телефон и набрала сообщение Асе.
«Ася, срочно. Будешь через 15 минут у кинотеатра «Октябрь»?».
Ответ пришёл через секунду. Ася, кажется, ждала её сообщения.
«Мы идём в кино?»
«На супергероев».
«Ура, уже бегу!»
Ева убрала телефон и пошла к метро. Она не обманула Дениса — ей действительно нужно было сделать кое-какие дела. Просто эти дела были не в городе, а дома. И они не требовали её присутствия. Они требовали решения, которое она откладывала уже несколько дней.
В метро в это время никого не было. Ева сидела в вагоне одна, сжимая в руке телефон, и смотрела на проплывающие за окном тоннеля огни. Надо было ехать 40 минут, и за это время она успела передумать сто раз.
Ева посмотрела на время. Через пять минут ей должен был позвонить Денис. Или Ася. Или они оба.
Она не ошиблась. Ровно через пять минут телефон завибрировал. На экране — видеозвонок от Аси. Ева приняла, и на экране появились две мордашки — Ася, раскрасневшаяся, счастливая, и Денис, который пытался выглядеть спокойным, но уши его были красными.
— Ева! — сказал Ася. — Ты где? Мы тебя ждём!
— Ребят, простите, — Ева старалась, чтобы голос звучал виновато. — Я просто… Дедушке срочно нужна помощь, я еду домой. Вы сходите вдвоём, ладно? Потом расскажете всё в подробностях. Ася, особенно ты. Я жду самый подробный отчёт.
— О чём она? — донёсся голос Дениса, обращённый к Асе.
— Это неважно! Она просто дурочка, говорит всякую ерунду, — быстро сказала Ася. — Ева, пока, любим тебя!
Звонок оборвался. Через секунду пришло сообщение от Аси: красное сердечко и смайлик-единорог. Ева улыбнулась, но улыбка тут же погасла.
Потому что следом пришло уведомление от банка.
«Просроченная задолженность по кредиту. Пожалуйста, внесите средства в течение трёх недель, воизбежания конфискации имущества».
Ева смотрела на экран и её пальцы задрожали. Несколько лет назад дедушка оформил кредит под залог, чтобы восстановить конный клуб после пожара. И в последнее время он не мог его оплачивать, но всё ещё упорно скрывал это от Евы и Сёмы, позабыв, что когда-то давно банковское приложение установили на телефон Евы. И теперь она видела каждый долг. И понимала всю серьёзность. Через три недели они лишатся земли. И тогда Смирнов купит её на торгах за копейки. И бороться им будет не за что.
Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Слёзы подступили к горлу, обожгли нёбо, защипали в носу. Она хотела заплакать. Хотела разреветься, как маленькая, чтобы все смотрели и жалели. Но не позволила.
Ева Золотова не плачет в метро. Ева Золотова не плачет вообще.
Она открыла глаза, глубоко вздохнула и достала телефон. Открыла диалог с Глебом Смирновым. Их переписка была пустой — абсолютно.
Ева написала:
«Я согласна. Но у меня есть условия».
Ответ пришёл через минуту. Глеб, кажется, ждал её сообщения.
«Обсудим завтра в кафе?»
И следом — геолокация. Дорогое место в центре, судя по названию. Ева посмотрела на адрес, потом на баланс карты. 12 рублей. То, что нужно. Возможно, хватит на салфетку или на то, чтобы официант чихнул в чашку. Смирнов умеет выбирать отличные места. Она вздохнула и быстро напечатала:
«Хорошо. Во сколько?»
«В 12. Я жду».
Ева убрала телефон. Поезд подъезжал к её станции, и она встала, чувствуя, как ноги стали ватными. Она вышла на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо свежестью. Над головой, в розовеющем небе, уже зажигались первые звёзды.
— Что ты делаешь? — спросила она себя, идя к выходу из посёлка. — Что ты, дура, делаешь?
Она знала ответ. Она делает то, что должна. Ради дедушки. Ради Сёмы. Ради Молнии. Ради клуба, который держится на честном слове и на её спине, которая уже не разгибается.
Она шла по просёлку, и ветер шевелил её волосы, и где-то вдалеке уже виднелись крыши конюшен, и этот путь, который она проделывала сотни раз, сегодня казался ей самым длинным в жизни.
Потому что она шла к себе прежней, а вернётся — другой. Той, которая согласилась на сделку. Той, которая продала себя. Той, которая…
— Нет, — сказала она вслух, останавливаясь. — Я не продаю себя. Я спасаю семью. Это другое.
Она повторила это несколько раз, как мантру, и слова постепенно начали успокаивать. Ася права. Унизительно — это смотреть, как дедушка продаёт последнюю лошадь. А один вечер в компании наглого мажора — это просто работа. Неприятная, но работа.
Она подняла голову и посмотрела на небо. Звёзды становились всё ярче, и одна из них, самая яркая, мигнула ей, будто подмигивая.
— Знак? — спросила Ева. — Или просто спутник?
Звезда не ответила. Ева вздохнула и пошла дальше.
Дома её встретил Сёма. Он сидел на крыльце с телефоном в руках и смотрел на неё с таким видом, будто она была главным преступником века.
— Интернет вернули, — сказал он мрачно.
— Я знаю. Я заплатила.
— Ты забыла.
— Я была занята. Прости.
— Ты всегда занята, — Сёма отвернулся. — А мне надо было босса добить. Мы из-за тебя проиграли.
— Сёма…
— Ладно, — он вздохнул и поднялся. — Дедушка ужин оставил. Ты будешь?
— Потом. Мне нужно подумать.
— О чём?
Ева посмотрела на брата. Мальчишка, который уже тянется вверх, у которого голос ломается, который обижается на неё за интернет, но при этом оставляет ужин. Который верит, что всё будет хорошо. Который не знает, что его сестра только что согласилась на сделку с человеком, чей отец хочет отнять у них землю.
— О лете, — сказала Ева. — О том, как будем жить дальше.
— Нормально будем жить, — уверенно сказал Сёма. — Как всегда.
Он ушёл в дом, оставив её одну на крыльце. Ева села на ступеньку, обхватила колени руками и уставилась в темноту.
Где-то в конюшне фыркнул Молния. Где-то за лесом ухала сова. Где-то в городе, в этой чужой, дорогой жизни, Глеб Смирнов, наверное, открывает бутылку дорогого вина и празднует свою победу.
— Ты ещё не победил, — сказала Ева тихо. — Я согласилась на сделку. Но у меня есть условия.
Она встала, отряхнула джинсы и пошла в дом. Завтра был важный день. Завтра она скажет ему всё, что думает. И может быть, если повезёт, они найдут выход, который не заставит её ненавидеть себя.
А может, и нет.
Но она хотя бы попробует.
Утро встретило Еву солнечными зайчиками, которые танцевали на потолке её маленькой мансарды. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя, как свет играет на старой деревянной балке, и чувствуя, как внутри поднимается то самое предвкушение, которое она тут же постаралась заглушить.
Никакого предвкушения. Это деловой завтрак.
Она села на кровати, потянулась, сбрасывая остатки сна, и заставила себя встать. Душ, уход за волосами, лёгкий макияж — всё как обычно. Она не будет наряжаться. Не будет стараться. Это просто встреча, на которой она выставит условия, и если Глеб Смирнов их не примет, она развернётся и уйдёт.
Ева открыла шкаф, пробежалась взглядом по скромным вешалкам. Лёгкое белое платье? Нет, слишком празднично. Джинсы и футболка? Слишком буднично, почти вызывающе для делового завтрака. Она остановила выбор на джинсовых шортах на высокой посадке — удобных, но аккуратных, и белом кроп-топе на лямках, поверх надела любимую ковбойскую куртку с бахрамой. Свежо, просто, по-летнему. Волосы оставила распущенными — русые локоны мягко легли на плечи, и она лишь поправила их, убрав несколько прядей от лица.
Макияж — минимум: тональный крем, лёгкая тушь, блеск для губ. Она смотрела на своё отражение в маленьком зеркале на стене и кивнула сама себе. Она выглядит как обычно. Как всегда. Глеб не должен подумать, что она готовилась. Потому что она и не готовилась. Это просто встреча.
— Деловой завтрак, — повторила она вслух, проверяя, что взяла ключи. — Деловой завтрак, на котором я выдвину свои условия.
Она спустилась на первый этаж, ожидая увидеть дедушку за столом с газетой, а Сёму — за завтраком. Но в доме было тихо. Стол пуст. На деревянной столешнице лежала только записка, сложенная пополам.
Ева взяла её, узнала дедушкин почерк.
«Ева, мы с Сёмой уехали на рыбалку. Вернёмся к вечеру. Кузя за лошадьми присмотрит. Отдыхай. Дед»
Она улыбнулась, представив, как Сёма, наверное, счастлив — целый день с дедушкой, удочки, термос с чаем. Хорошо, что они выбрались. Дедушке нужен отдых, а Сёме — внимание. Она положила записку обратно, взяла ключи и вышла на крыльцо.
Солнце уже поднялось выше, и воздух был напоён тем особенным утренним светом, который делает всё вокруг чуть более ярким, чуть более живым. Ева сделала шаг к воротам и вдруг услышала голоса.
— Мама, смотри, лошадка!
Детский голос, звонкий и восторженный, заставил её замереть. Она повернула голову и увидела у ворот семью — мама, папа и маленькая девочка лет семи, которая тянула родителей за руки, указывая на пасущегося на дальнем поле Молнию.
— Доброе утро! — окликнула их Ева, выходя к воротам.
Мама, молодая женщина с приятным лицом, обернулась и улыбнулась.
— Здравствуйте! Мы проезжали мимо и увидели вывеску. У вас ещё работает конный клуб? Мы думали, он закрылся.
— Работает, — Ева расправила плечи и улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда появлялась, когда речь заходила о лошадях. — Не закрылся и не собирается. Вы хотите покататься?
— Алиса хочет, — папа, высокий мужчина в очках, снял их и протёр, будто не веря своим глазам. — Мы уже думали, что в округе нет мест, где можно покататься. А вы далековато от Москвы, но…
— У нас тихо, — перебила Ева, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Посетители. Настоящие посетители. С маленькой девочкой, которая смотрит на Молнию так, будто увидела единорога. — Заходите, я всё покажу.
Она уже открыла ворота, приглашая их внутрь, и только потом вспомнила. Телефон. Телефон остался в комнате, на тумбочке. Она хотела сказать, что ей нужно отойти, но Алиса уже вцепилась в её руку и смотрела снизу вверх огромными карими глазами.
— А лошадок можно погладить? — спросила девочка.
— Можно, — Ева улыбнулась. — Можно и погладить, и покормить, и даже покататься, если захочешь.
— Хочу! — Алиса подпрыгнула.
Родители переглянулись. Папа пожал плечами, мама достала кошелёк.
— А сколько стоит? — спросила она.
— Для первого раза — бесплатно, — Ева взяла девочку за руку и повела к конюшне. — Если понравится — тогда и поговорим.
Она повела гостей по территории, и каждый шаг дарил ей новую радость. Вот Кузя, который вышел из конюшни и, увидев посетителей, кивнул и направился за экипировкой. Вот Вьюга, которая высунула морду из денника и заинтересованно поводила ушами. Вот Заря, которая всегда была самой дружелюбной, уже тянулась к Алисе, предлагая свою мягкую, пахнущую сеном шею.
— Она хочет, чтобы ты её погладила, — сказала Ева, и девочка, сначала робко, потом всё смелее, протянула руку.
— Она тёплая! — восторженно выдохнула Алиса.
— Ага, — улыбнулась Ева. — И общительная.
Она провела небольшую инструкцию — как подходить к лошади, как держаться в седле, как не бояться. Алиса слушала, раскрыв рот, и кивала каждому слову. Родители смотрели на дочь и улыбались.
Когда Кузя принёс маленькое седло и каску, Ева помогла девочке устроиться на Заре. Кобыла, чувствуя, что на спине у неё ребёнок, вела себя с удивительной нежностью — шла медленно, осторожно переставляла ноги, даже голову держала ниже, чтобы Алисе было удобнее держаться за гриву.
— Она словно понимает, что это ребёнок, — тихо сказала мама, стоя рядом с Евой.
— Она всё понимает, — ответила Ева. — Лошади — умные животные. Они чувствуют, кто перед ними.
Алиса сделала два круга по маленькому манежу, и её восторгу не было предела. Она смеялась, кричала родителям, чтобы они смотрели, и махала рукой, хотя Ева просила держаться обеими руками.
— Можно ещё? — спросила девочка, когда круг закончился.
— Можно, — Ева помогла ей слезть, чтобы дать Заре отдохнуть. — Но сначала напоим лошадку, ладно?
Она показала Алисе, как правильно держать ведро, как лошади пьют, как фыркают, когда им нравится вода. Девочка была в восторге от всего — от того, как Заря хрустит яблоком, от того, как Молния, заметив гостей, подошёл поближе и требовательно заржал, требуя своей порции внимания.
— А это кто? — спросила Алиса, глядя на огромного тяжеловоза.
— Это Молния. Самый главный тут. — Ева подошла к нему, потрепала по холке. — Он взрослый, но сильный. И очень любит, когда его чешут за ухом.
— А можно?
— Можно.
Алиса протянула руку, и Молния, снисходительно опустив голову, подставил ухо. Девочка засмеялась, когда он фыркнул от удовольствия, и её смех разлетелся по конюшне, заставляя улыбаться даже Кузю, который стоял в дверях и наблюдал.
— Знаете, — мама подошла к Еве, пока Алиса возилась с Молнией, — мы с мужем давно хотели найти для дочери секцию. Но в городе всё дорого, очереди, да и не везде есть нормальные лошади. А у вас… у вас так спокойно. Так по-домашнему.
— У нас и есть дом, — просто сказала Ева. — Мы здесь живём.
— И вы даёте уроки?
— Точно, Вячеслав Золотов, — сказал вдруг отец, смотря информацию в своём смартфоне, — Он же заслуженный тренер в прошлом. Подскажите, он тоже даёт уроки верховой езды? Это было бы интересно.
Ева прикусила губу.
— К сожалению, он больше не тренирует, после одного случая… — Ева замялась, не решаясь об этом говорить, но быстро продолжила, — Но я его внучка. И я могу заниматься с Алисой лично, если вы не против.
— Конечно не против, — женщина улыбнулась, затем посмотрела на Кузю, который возился с седлом, потом на Алису, которая уже обнимала Молнию за шею.
— А можно записаться? На постоянные занятия?
Ева почувствовала, как сердце сделало кульбит. Постоянные занятия. Это не разовая прогулка. Это деньги, которые можно планировать. Это стабильность. Это шанс.
— Да, конечно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы только рады.
Пока Алиса каталась во второй раз, родители созвонились с друзьями. Ева услышала обрывки разговоров: «Да, настоящий конный клуб», «Лошади ухоженные, чисто, красиво», «Девушка-инструктор просто замечательная», «Приезжайте, здесь чудесно».
Через час приехала ещё одна семья — молодая пара с мальчиком лет пяти. Мальчик сначала боялся, прятался за мамину юбку, но Ева опустилась перед ним на корточки, показала, как Молния ест яблоко с ладони, и страх прошёл. К концу занятия мальчик уже сидел на Заре и делал круг под присмотром Евы, а его родители снимали всё на телефон и обещали приехать снова.
Клуб наполнился жизнью. Смех детей, голоса родителей, мягкое ржание лошадей, шорох копыт по мягкому грунту манежа — всё это было таким непривычным и таким правильным, что Ева забыла обо всём на свете. Она учила, показывала, рассказывала, улыбалась, и улыбка её была настоящей — той самой, которая появлялась, когда она делала то, что любила.
Кузя помогал молча, но его глаза блестели, и она знала, что он тоже счастлив. Давно здесь не было так людно. Давно стены конюшни не слышали детского смеха.
Когда последние гости уехали, солнце уже клонилось к обеду. Ева посмотрела на часы, висящие на стене конюшни. Три часа. Она махнула рукой. Встреча, наверное, давно прошла. Глеб, не дождавшись, ушёл. Ну и ладно. Значит, так и должно было случиться.
— Кузя, — позвала она, когда конюх вышел из денника, — спасибо. Без тебя я бы не справилась.
Кузьма улыбнулся, кивнул и показал жестом: «пустяки». Потом указал на конюшню, потом на неё, потом поднял большой палец.
— Всё хорошо, — поняла Ева. — Мы молодцы.
Она вышла во двор, села в беседке, прислонившись спиной к деревянной решётке, и закрыла глаза. Ноги гудели, руки устали, но на душе было тепло. Гости остались довольны. Алиса обещала приехать снова. Вторая семья тоже. Может быть, всё не так плохо? Может быть, клуб ещё можно спасти?
Она открыла глаза и посмотрела вокруг. Беседка, которую бабушка когда-то украсила гирляндой из мелких лампочек, сейчас, при свете дня, выглядела уютно и немного старомодно. Маленький декоративный пруд, который дедушка выкопал ещё в прошлом веке, блестел на солнце, и кувшинки на его поверхности распустились жёлтыми цветами. Территория была небольшой, но ухоженной — газон подстрижен, дорожки посыпаны мелкой щепкой, конюшня выкрашена в белый цвет, и только местами краска облупилась, напоминая о том, что руки уже не те, что деньги не те, но сердце — всё ещё здесь.
Ева вздохнула, вспомнила о Глебе, о том, что она его даже не предупредила, и мысленно махнула рукой. Ну и пусть. Встреча не состоялась — значит, не судьба. Она и не хотела этой сделки. Не хотела врать, притворяться, изображать из себя кого-то. Она хотела вот этого — чтобы дети смеялись в конюшне, чтобы лошади были сыты, чтобы дедушка не хмурился над счетами. И если сегодняшний день — начало чего-то нового, то, может быть, Смирновы ей и не нужны.
Она уже почти успокоилась, когда услышала звук мотора. Глухой, мощный, совсем не похожий на шум дедушкиного старого пикапа. Ева открыла глаза.
У ворот стоял чёрный джип. Дорогой, блестящий, такой же неуместный здесь, среди деревенской тишины и полевых цветов, как бриллиант в мешке с овсом.
Из джипа вышел Глеб.
Он был в чёрной футболке, джинсах, на запястье поблескивали дорогие часы, а лицо скрывали солнечные очки — те самые, в которых она видела его в университете. Он огляделся, и его взгляд, даже сквозь тёмные стёкла, казался оценивающим, внимательным. Он заметил беседку, заметил её, и пошёл через двор — уверенно, как будто всегда здесь был.
— А, вот ты где! — сказал он, подходя ближе.
Ева невольно усмехнулась. Слова Сёмы всплыли в голове сами собой: «Приедет на чёрном джипе, выйдет, посмотрит на тебя и скажет: «А, вот ты где!»». Как в воду глядел, маленький фантазёр.
— Принц на белом коне, — тихо сказала она, глядя, как Глеб приближается. — Точнее, на чёрном джипе.
— Что? — он не расслышал.
— Ничего, — Ева выпрямилась в беседке. — Я говорю, ты меня нашёл.
Глеб остановился напротив, снял очки и посмотрел на неё. В его глазах была смесь облегчения и раздражения, и ещё что-то, чего она не смогла прочитать.
— Я прождал тебя два часа, — сказал он, и голос его звучал ровно, но Ева чувствовала, что под этой ровностью что-то кипит. — Целых два часа, Золотова.
— Долго, — согласилась она, не вставая.
— Долго? — Глеб усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Я там просидел, как идиот, пил кофе, который не пью, и смотрел на дверь. А ты, я смотрю, отдыхала в беседке. Может, и позагарать успела?
Ева подняла бровь, но не стала оправдываться. Она чувствовала себя немного виноватой — если честно, совсем забыла про него, — но виду не подала.
— Как ты меня нашёл? — спросила она вместо ответа.
Глеб закатил глаза, засунул очки за ворот футболки и прошёлся по беседке, разглядывая гирлянды и плетёную мебель.
— О, твой дружок из пекарни отказался называть адрес, — сказал он, и в голосе его появились знакомые язвительные нотки. — Строил из себя героя: «Я не могу дать адрес без её разрешения», «Пожалуйста, покиньте помещение, иначе я вызову полицию». Он что, твой верный пёс-охранник?
Ева удивилась. Она не знала, что Глеб знает о её работе в пекарне. Впрочем, чему удивляться? Он Смирнов. Если ему что-то нужно, он найдёт.
— Он мой лучший друг, — поправила Ева, — И, да, знаешь, к нему не часто пристают с расспросами «Дай адрес Евы Золотовой». Ты мог бы просто позвонить и спросить меня лично.
— Да ты что, правда? Как же я не догадался? — Глеб остановился и посмотрел на неё с таким видом, будто она сказала нечто невероятно глупое. — Я звонил, Ева. Раз пятнадцать.
— Пятнадцать? — она не поверила.
— Пятнадцать, — подтвердил он. — Я думал, с тобой что-то случилось.
— Что? — Ева искренне удивилась. — Что со мной могло случиться?
— Заблудилась, пока шла по геолокации, которую я тебе скинул? Понятия не имею, с тобой всегда что-то случается, девочка с фермы.
Она фыркнула, но в груди что-то дрогнуло. Звонил. Пятнадцать раз. Беспокоился. Или просто злился, что она не пришла? Скорее второе.
— А ты мажор, — сказала она, скрещивая руки на груди. — И это ты можешь сидеть в кафе часами, распивая кофе, а у меня были дела.
— Серьёзно, и какие? — Глеб обвёл рукой беседку, пруд, конюшню. — Задумчиво сидеть?
— У меня были посетители! — Ева встала, чувствуя, как обида поднимается внутри. — Я учила двух маленьких детей сидеть в седле. И знаешь что?
— Что? — Глеб скрестил руки на груди, но в его позе уже не было той нарочитой расслабленности.
— Даже они не ныли так, как ты.
Она сказала это с вызовом, ожидая очередной колкости. Но Глеб вдруг выдохнул. Его плечи опустились, и лицо, только что такое напряжённое, смягчилось.
— Ладно, — сказал он, и голос его стал тише, спокойнее. — Прости. Ты устала?
Ева не ожидала этого. Она готовилась к спору, к перепалке, к тому, чтобы отстаивать свою правоту. Но не к этому — не к простому, искреннему «прости» и вопросу, который прозвучал почти по-человечески. Он извинился, хотя это она не приехала на встречу. И Ева почувствовала лёгкий укол совести, но лишь на долю секунды. Потом её глаза снова блеснули холодной решимостью.
— Конечно устала, — ответила она, стараясь, чтобы голос не выдал её замешательства.
— Тогда поехали что-нибудь поедим, — сказал Глеб, кивая в сторону джипа.
— У нас в холодильнике картошка осталась… — начала Ева, уже прикидывая, что можно приготовить быстро и без лишних затрат.
— С мясом? — уточнил Глеб.
— Я не ем мясо.
Он замер. Посмотрел на неё так, будто она сказала, что питается солнечным светом и цветочной пыльцой.
— Господи, ну конечно, — протянул он, усмехнувшись. — Кто бы сомневался. Дай угадаю, росой питаешься?
— Нет, — Ева улыбнулась, чувствуя, как напряжение уходит, — кровью наглых мажоров.
Глеб усмехнулся. Настоящей, не язвительной, не дежурной усмешкой, а той, которая делала его лицо моложе и почему-то чуть более уязвимым.
— Тогда поехали, — сказал он. — Я знаю, где такое подают.
— Ну уж нет, — она возмутилась, — Место выбираю я. Тут недалеко есть хороший бар. И я буду точно уверена, что там ты меня не отравишь.
— Это такой полуразрушенный амбар с идиотской вывеской и неоновым кактусом, который машет, как ненормальный?
— Да, откуда ты..?
— Проезжал мимо. Думал, это декорация к старым вестернам.
Глеб тяжело вздохнул и вновь надел солнечные очки, видимо, скрывая своё недовольство.
— Так ты согласен? — нетерпеливо уточнила она.
— На что угодно, Ева. Идём уже, а то пока ты пьёшь только мои нервы.
Ева закатила глаза, но встала и пошла за ним. Шорты, кроп-топ, распущенные волосы, лёгкий макияж — она выглядела так, как и хотела: просто, свежо, по-летнему. И всё же, когда Глеб открыл перед ней дверцу джипа, она почувствовала, как сердце пропустило удар.
— Садись, девочка с фермы, — сказал он, и в его голосе не было насмешки.
— Спасибо, мажор, — ответила она, усаживаясь в кожаное кресло, которое пахло дорогим салоном и его парфюмом.
Глеб обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Джип мягко тронулся, и Ева, глядя в зеркало заднего вида, увидела, как конный клуб остаётся позади — аккуратная зелёная территория, белая конюшня, гирлянда в беседке, которая при свете дня висела почти незаметно, но вечером, наверное, зажигалась тысячей маленьких огоньков.
— Твой клуб, — сказал Глеб, не отрывая глаз от дороги. — … красиво тут.
— Правда? — Ева повернулась к нему.
— Да. Я думал, будет хуже.
— Спасибо за комплимент, — усмехнулась она.
— Это не комплимент. Просто говорю как есть.
Она замолчала, глядя на дорогу. В машине было тихо, только двигатель ровно гудел, и где-то в динамиках играла негромкая музыка — что-то попсовое, расслабленное.
Они ехали по летнему Подмосковью, и за окнами проплывали поля, перелески, дачные посёлки. Ева смотрела в окно и думала о том, что сегодняшний день начался с одного, а закончился совсем другим. И что теперь, когда она сидит в машине Смирнова и едет с ним куда-то обедать, её жизнь поворачивает в ту сторону, которую она так старательно обходила.
Но странное дело — ей не было страшно.
Или было, но она не хотела себе в этом признаваться.
Она посмотрела на него. На его профиль, на руки, лежащие на руле, на часы, которые, казалось, тикали слишком громко. На человека, который сегодня искал её по всему Подмосковью, звонил пятнадцать раз, а теперь вёз её обедать, хотя она заставила его ждать два часа.
Но она чувствовала себя спокойно. Даже если ехала на сделку с наглым мажором, который почему-то напоминает принца на чёрном джипе.
Дорога от конного клуба до бара занимала минут десять на машине. Затем нормальный асфальт закончился и пришлось идти пешком. Ева сказала, что если идти по просёлку, а потом свернуть в лес, то будет намного быстрее. Глеб, который привык перемещаться исключительно на машине, смотрел по сторонам с таким видом, будто попал в другой мир. И в каком-то смысле так оно и было.
— Мы точно не заблудимся? — спросил он, когда Ева свернула с натоптанной тропинки в сторону старой лесной дороги.
— Заблудимся, — спокойно ответила она. — Я специально привела тебя в лес, чтобы закопать. У меня там лопата припрятана.
— Очень смешно.
— Я стараюсь.
Она шла впереди, и Глеб смотрел на её распущенные волосы, которые шевелил ветер, на ковбойскую куртку с бархрамой, и на лёгкую походку человека, который знает каждую кочку, каждую ветку, каждый поворот. Она была здесь своей. А он — чужим.
— Слушай, — сказал он, догоняя её, — а ты часто сюда ходишь?
— Раньше часто, — Ева обернулась, и солнце, пробивающееся сквозь листву, осветило её лицо, сделав глаза ещё светлее. — Когда работала здесь. Потом уволилась.
— Ты работала в баре? — Глеб не скрывал удивления.
— Да. До пекарни, — непринуждённо ответила Ева.
— И почему уволилась?
— Это секрет.
Они вышли на небольшую поляну, и Глеб увидел здание. Старый амбар, судя по всему, перестроенный из чего-то ещё более старого. Стены из тёмного дерева, крыша, поросшая мхом, маленькие окна, из которых лился тёплый жёлтый свет. Вывеска с машущим кактусом, которая даже не горела. Если бы не Ева, он никогда бы сюда не зашёл.
— Это бар? — переспросил он, разглядывая покосившееся здание, — Больше похоже на чей-то кривой шалаш. Он даже зиму не переживёт...
— Он живёт уже десять лет. — парировала она, — Это лучший бар в округе, — Ева уже заходила в помещение. — Не суди по обложке.
Внутри было тихо. Несколько столиков, стоящих далеко друг от друга, круглые, деревянные, потёртые временем. На стенах — старые афиши, фотографии, какая-то рыбацкая сеть, заботливо наброшенная на балку. Пол скрипел, но этот скрип был уютным, как в старом доме, где каждая половица помнит чьи-то шаги.
За стойкой бара, протирая стаканы, стоял молодой парень в клечатой рубашке. Он был невысоким, круглолицым, с добрыми глазами и улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу навсегда. Увидев Еву, он отложил стакан и развёл руками.
— Ева! — голос его был тёплым, как печка в зимний вечер. — А я уж думал, ты про меня забыла!
— Ром, привет, — Ева подошла к стойке, и бармен тут же протянул руку, чтобы пожать её, но в последний момент передумал и обнял. Глеб, оставшийся стоять у входа, заметил, как Ева улыбнулась в ответ — искренне, по-настоящему, не той дежурной улыбкой, которую она дарила ему в момент их перепалок.
— Ты как? — спросил Рома, отстраняясь. — Я слышал, у вас там в клубе… ну, в общем, ты знаешь.
— Держимся, — Ева пожала плечами. — Сегодня даже посетители были. Две семьи.
— Серьёзно? — Рома обрадовался. — Это здорово. Может, начнёшь возрождать свой клуб, а?
— Возможно. — Она обернулась на подошедшего к ним Глеба. — Рома, это… мой знакомый. Глеб.
Глеб остановился у стойки, чувствуя себя не в своей тарелке. Он привык к дорогим ресторанам, где метрдотели знают его имя, где подают салфетки, сложенные лебедями, и вино, которое старше его самого. Здесь пахло деревом и жареным луком, и это было… странно. Но не противно. Просто странно.
— Знакомый, значит, — Рома протянул руку, и Глеб пожал её. Взгляд бармена был оценивающим, но доброжелательным. — Ева редко приводит к нам знакомых. Только самых проверенных.
— Я ещё не проверен, — усмехнулся Глеб.
— Ну, значит, проверяем, — Рома перевёл взгляд на Еву. — Так что для вас?
— Мы голодные, — сказала Ева. — Сделаешь нам фирменные бургеры?
— С удовольствием, — Рома уже доставал какие-то баночки, бутылочки, начинал колдовать на плите, скрытой за стойкой. — Садитесь за твой любимый столик, там свободно. Я всё принесу.
— Спасибо, Ром, — Ева кивнула и потянула Глеба вглубь зала.
Они прошли к самому дальнему столику, скрытому от чужих глаз деревянной перегородкой. На перегородке висели картины с лошадьми — акварели, наверное, чьи-то любительские, но с душой. Рядом — нелепые украшения: подкова, старая уздечка, глиняная фигурка всадника, у которого отбита голова.
— Уютно, — сказал Глеб, садясь на деревянную лавку.
— Это мой столик, — Ева устроилась напротив. — Я всегда здесь сидела. После смены. Приходила, заказывала домашний лимонад, и Рома подходил, рассказывал, что случилось за день.
— Типа, типичные ковбойские посиделки в пригороде? А сейчас, по сценарию, должен появиться местный шериф с револьвером? — заметил Глеб.
— Ха-ха, — закатив глаза, ответила Ева, — это и есть пригородод, Смирнов, — она обвела рукой зал. — Днём здесь тихо. Никого. Только пара стариков, которые приходят посидеть, газеты почитать. А вечером…
— Что вечером?
— Вечером приходят другие. — Ева поморщилась. — Пьяницы, дебоширы, местная «элита», которым больше негде посидеть. Шумно становится. И грязно. Я уволилась, когда в очередной раз пришлось драить всё из-за чьей-то пьяной драки.
— Так ты драки разнимала? — Глеб изогнул бровь.
— Нет, я просто смотрела и принимала ставки, — саркастично усмехнулась Ева в ответ, — Перестань задавать вопросы и возьми уже меню.
Глеб смотрел на неё и не узнавал. Не ту Еву, которая била ему пощёчину в коридоре университета, не ту, которая устроила скандал профессору. А ту, которая жила здесь, в этом баре, среди этих стен, среди этих людей. Которая знала, как пахнет старый амбар после дождя, и как скрипит половица у входа.
Она протянула ему кусок картона, на котором было написано что-то от руки. Глеб не сразу осознал, что именно это и есть меню.
— Тут вообще безопасно есть? — с недоверием спросил он.
— Тут подают лучшие бургеры! — Ева произнесла это с такой уверенностью, будто речь шла о мишленовском ресторане.
— Ты же не ешь мясо, — напомнил Глеб.
— Ну ты же ешь. — Она улыбнулась. — Я не заставляю тебя стать вегетарианцем вместе со мной. Пока что. Ты просто попробуешь лучший в мире бургер, а для меня есть специальное меню. Рома постарался.
— Специальное меню, — повторил Глеб, и в его голосе появилась странная нотка. — Я смотрю, ты всех очаровала. Дружок из пекарни готов убить, защищая адрес твоего конного клуба. Бармен для тебя специальное меню подготовил. Да и драки здесь, наверное, из-за тебя начинались?
Ева посмотрела на него. Взгляд её был спокойным, изучающим, а на лице проскользнула хитрая улыбка.
— Смирнов, — сказала она, — ты что, ревнуешь?
Глеб усмехнулся, откинулся на спинку лавки, принимая привычную позу ленивого превосходства.
— Примеряю на себя роль твоего парня, — сказал он, и в голосе его не было той легкости, которую он пытался изобразить. — Ты же знаешь, я должен быть убедительным.
— Смотри не заигрывайся, — Ева наклонилась вперёд, и её голос стал серьёзным, но улыбка не пропала. — Это всего на один вечер. И я ещё не озвучила свои условия.
— Жду с нетерпением, — усмехнулся Глеб.
Рома появился из-за стойки с двумя большими тарелками. Поставил перед Глебом бургер — высокий, сочный, с аппетитной румяной булкой, из-под которой вываливались листья салата и тонко нарезанный лук. Перед Евой — почти такой же, только вместо мясной котлеты в нём угадывалась овощная, запечённая, посыпанная кунжутом.
— Соус мой фирменный, — сказал Рома, вытирая руки о фартук. — Ева его знает, любит. А тебе, — он посмотрел на Глеба, — надеюсь, понравится.
— Спасибо, — кивнул Глеб, чувствуя, как запах жареного мяса щекочет ноздри.
Рома отошёл, оставив их вдвоём. Ева с удовольствием откусила кусок своего бургера, зажмурилась от удовольствия и что-то промычала одобрительное.
— Не уверен, что мой желудок это выдержит, — сказал Глеб, разглядывая свой бургер. Всё выглядело слишком… деревенским. Слишком простым. Никаких белых салфеток, никакой подачи, никакого вида на Москву-реку.
— Если твой желудок выдерживает текиллу каждый вечер, — Ева открыла глаза и посмотрела на него, — то и это выдержит.
Глеб взял бургер в руки. Он был тяжёлым, горячим, из него вытекал соус, и это было неудобно, неправильно, не по-мажорски. Он откусил.
И замер.
Мясо таяло на языке, соус был чуть сладковатым, с горчинкой, булка — мягкой, но не разваливающейся. Вкус был простым и сложным одновременно, и в нём было что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и просто жевать, не думая ни о чём.
— Ну как? — спросила Ева, и в её голосе слышалось нетерпение.
— Нормально, — сказал Глеб, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
— Нормально? — Ева усмехнулась. — Ты сейчас был доволен, как кот, увидевший сметану.
— Ничего подобного.
— Врёшь.
— Не вру.
— Глаза закатил.
— Не закатывал.
— Смирнов, — Ева отложила свой бургер и посмотрела на него с той самой улыбкой, которая появлялась, когда она знала, что права, — тебе понравилось. Признай.
— Окей, мне понравилось, — сдался он, чувствуя себя глупо. — Но только потому, что я был голоден.
— Конечно, — Ева взяла свой бургер снова, и в её улыбке было что-то тёплое, почти нежное. — Теперь попробуй мой.
— Что?
— Попробуй, говорю, он даже лучше, — Ева улыбалась, протягивая ему свой бургер.
— Ев, там котлета из овощей.
— И с кунжутом. Кусай уже, — добавила Ева.
— Я не стану это... — но договорить он не успел, она, смеясь, всё же заставила его откусить кусок и теперь наблюдала за ним, ожидая оценки.
Он жевал молча, глядя на неё, и это молчание было не неловким, а каким-то… правильным. Глеб не привык есть молча — обычно за едой он говорил, обсуждал дела, строил планы, флиртовал. Сейчас ему просто хотелось жевать этот странный, неправильный бургер, который пах дымом и свежестью, и смотреть, как Ева радуется, как ребёнок, увидившей любимую игрушку.
— Хорошо, — наконец сказал он, — Я согласен. Это лучший бургер в мире.
— Я же говорила, — Ева вытерла руки салфеткой и откинулась на спинку лавки. — Теперь ты мой должник.
— В каком смысле?
— В прямом. Я привела тебя в лучшее место, а ты теперь будешь приходить сюда сам. И Рома будет рад.
— А ты?
— Что я?
— Ты будешь рада?
Ева посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Глеб не успел разобрать.
— Давай к делу, — сказала она, меняя тему. — У меня есть условия.
— Я весь во внимании.
Она выпрямилась, сложила руки на столе, и лицо её стало серьёзным.
— Я придумала для тебя правила, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.
Глеб выгнул бровь.
— Никаких касаний. Никаких поцелуев. Никакого глупого флирта. Это просто один вечер. Мы приходим, ужинаем, я улыбаюсь твоим родителям, говорю, как я счастлива быть с тобой, и ухожу.
— Никаких поцелуев? — уточнил Глеб. — Даже для убедительности?
— Особенно для убедительности. — Ева скрестила руки на груди. — Я не собираюсь изображать влюблённую дурочку. Я приду как твой друг. Хороший друг. Который согласился помочь.
— Мои родители не поверят в «хорошего друга», — возразил Глеб. — Им нужна девушка. Невеста. Потенциальная жена.
— Это твои проблемы, — отрезала Ева. — Я не буду с тобой целоваться. И не буду к тебе прикасаться. И ты ко мне — тоже.
— А если они захотят убедиться? Моя мать, например, может спросить, почему мы сидим на расстоянии, почему не держимся за руки…
— Скажешь, что я стесняюсь. Или что у нас такие отношения. Или что я из строгой семьи.
Глеб усмехнулся.
— Ты из строгой семьи?
— Я из семьи, где не принято целоваться при посторонних, — твёрдо сказала Ева. — Этого достаточно.
Он посмотрел на неё. Она сидела, выпрямившись, сцепив пальцы, и в её позе было столько решимости, что спорить не хотелось. Но нужно было. Потому что если они придут на ужин и будут сидеть как чужие, его отец раскусит их за пять минут.
— Хорошо, — сказал он. — Без поцелуев. Без касаний. Без флирта. Но тогда ты должна быть очень убедительной в остальном. Говорить о нас, о наших отношениях, о том, как мы познакомились, что тебе во мне нравится.
— Это будет самое сложное.
— Ты должна быть убедительной, Золотова. Иначе вся эта сделка теряет смысл.
Она помолчала, обдумывая.
— Ладно, — сказала она наконец. — Я скажу, что ты… что ты не такой, как о тебе думают.
— И что это вообще значит?
— Что ты можешь быть нормальным, когда захочешь.
Глеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— Спасибо за комплимент.
— Это не комплимент. Это факт. — Ева посмотрела на него, и в её взгляде не было насмешки. — Ты можешь. Я видела. Сегодня, например.
— Сегодня?
— Ну да. Ты искал меня, звонил, приехал. Не послал, не сказал «сама виновата». Не наорал. Даже извинился, хотя я тебя заставила ждать два часа.
— Какие-то у тебя заниженные требования для «нормальных» парней, — усмехнулся Глеб, — и да, я не извинялся.
— Извинился. — Она кивнула. — Так что ты можешь быть нормальным. Просто не хочешь.
Глеб смотрел на неё и не знал, что сказать. Она говорила о нём так, будто знала его давно. Будто видела то, что он сам в себе не замечал.
— Ладно, — сказал он, чтобы сменить тему. — Это все условия? Или есть ещё? Может, контракт подпишем?
Ева хмыкнула, скорчив рожицу в стиле "Очень остроумно, Смирнов".
— Есть главное, — она снова стала серьёзной. — Ты выполняешь своё условие. Договариваешься с отцом, чтобы он оставил конный клуб в покое.
— Я помню.
— Не просто помнишь, — она подалалась вперёд. — Ты гарантируешь. Я хочу быть уверена, что после того, как я отыграю свою роль, ты не исчезнешь, а сделаешь то, что обещал.
— А если я не смогу? — честно спросил Глеб. — Мой отец не из тех, кого легко уговорить.
— Тогда наша сделка не состоится, — просто сказала Ева. — Я не буду играть твою девушку ради того, что ты «попробуешь». Мне нужна гарантия.
— Гарантий в этом мире нет, Золотова.
— Тогда нет и сделки.
Она смотрела на него, и в её голубых глазах была та самая сталь, которую он видел в коридоре университета, когда она требовала, чтобы её приняли на экзамен. Она не отступит. Он это знал.
— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю всё, что в моих силах. Я поговорю с отцом. Объясню, что этот клуб — не просто кусок земли, что это дом для тебя, для твоего деда, для… — он запнулся, подбирая слово, — для ваших лошадей. Я постараюсь убедить его.
— Постараешься? — переспросила Ева.
— Сделаю, — поправился он. — Сделаю всё, что в моих силах.
Ева молчала, глядя на него. Потом кивнула.
— Хорошо. Идёт.
— Тогда по рукам? — Глеб протянул руку.
Ева посмотрела на его ладонь, потом на него.
— Мы же договаривались — никаких касаний, — сказала она, но в голосе не было прежней твёрдости.
— Это не касание. Это рукопожатие. Деловой этикет.
— Деловой этикет не требует рукопожатия между людьми, которые только что обсуждали, можно ли им целоваться.
— Золотова, — Глеб усмехнулся, — ты слишком много думаешь. Просто пожми руку.
Она снова помедлила, а потом всё же протянула руку. Её ладонь была холодной и удивительно мягкой, для девушки, привыкшей к ежедневному труду. Глеб сжал её, и на секунду ему показалось, что он чувствует, как бьётся её пульс — быстро, неровно.
— Договорились, — сказал он.
— Договорились, — ответила она и выдернула руку, будто обожглась.
Они сидели молча, глядя друг на друга, и в этом молчании было что-то, что нельзя было назвать враждой, но и дружбой — тоже. Что-то новое, непонятное, тревожное.
— Ладно, — сказала она, чтобы разрезать тишину. — Тогда пошли. Мне пора домой.
— Ага, — он встал, взял со стола очки, которые снял перед едой, и надел их, снова становясь тем самым наглым мажором, который въехал на чёрном джипе в её жизнь. Глеб полез в бумажник и бросил на стол несколько купюр. Гораздо больше, чем могли стоить бургеры.
— Ты чего делаешь? Мы два бургера съели, а не целого быка, — усмехнулась Ева.
— Я не смотрю на цены. Тут сколько нужно, плюс чай, — спокойно ответил Глеб.
— А ты не забыл, что отец лишил тебя денег? — напомнила Ева.
— Хотел бы забыть, но не получается, — саркастично бросил Глеб, — Да ладно, пока у меня ещё осталось немного налички.
— Такими темпами она скоро закончится, — резонно заметила Ева.
— Ну, ты же согласилась на ужин, так что… Скоро я верну себе карту и снова перестану экономить.
— Так это ты ещё и экономишь? — Ева вскинула брови вверх, — Ладно, у богатых свои причуды. Пойдём уже, а то темнеет.
— Я отвезу.
— Я и сама дойду.
— Золотова. Я не дам своей девушке, даже фиктивной, идти одной по лесу в темноте.
— Никто не узнает, — возразила Ева, тоже вставая.
— Я узнаю. И ты узнаешь. Это уже двое.
Она вздохнула, поняв, что спорить бесполезно.
— Хорошо. Но в машине никаких разговоров о твоих родителях, сделках и условиях.
— А о чём?
— Ни о чём. Просто едем.
Глеб усмехнулся и кивнул в сторону выхода.
— Идём, девочка с фермы.
— Идём, мажор, — ответила она, проходя мимо.
У выхода она обернулась, помахала Роме, который уже мыл посуду за стойкой. Тот кивнул, улыбнулся и показал большой палец. Ева махнула в ответ и вышла на крыльцо.
На улице уже темнело. Лес стоял чёрной стеной, и только дорога, освещённая луной, вела их к машине.
— Ева, — сказал Глеб, когда они подошли к джипу.
— Что?
— Спасибо. За бургер.
Она посмотрела на него. В темноте его лицо было почти не видно, только блестели стёкла очков и поблёскивали часы на запястье.
— Пожалуйста, — сказала она и села в машину.
Двигатель заурчал, фары разрезали темноту, и они поехали по просёлку, оставляя за спиной бар, лес, луну и этот странный вечер, который изменил больше, чем каждый из них готов был признать.
Ева вернулась домой, когда сумерки уже сгустились, превратив лес за околицей в сплошную тёмную стену. Джип Глеба остановился у ворот, и она выскользнула из машины, не дожидаясь, пока он выйдет её проводить.
— Я сама, — сказала она, уже открывая дверцу. — Спасибо, что подвёз.
— Золотова, — окликнул он, когда она сделала несколько шагов к воротам.
— Что?
— Ты не забыла? В пятницу вечером. Ужин с родителями.
— Не забыла, — она обернулась, и в свете фар её лицо казалось бледным, почти прозрачным. — Во сколько?
— В семь. Я заеду за тобой.
— Не надо, я сама.
— Золотова, — Глеб усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки, только какая-то странная усталость, — я не могу приехать на ужин к родителям без девушки. Это будет странно.
— Что в этом такого?
— Моя мать решит, что мы поссорились, и будет пытаться нас мирить. Поверь, тебе этого не нужно.
Ева вздохнула. Спорить не хотелось — день выдался долгим, ноги гудели, а в голове всё смешалось: дети, лошади, бар, рукопожатие Глеба, его пальцы, сжавшие её ладонь чуть дольше, чем нужно.
— Хорошо, — сказала она. — Заезжай. Я буду готова.
— Зачем так рано?
— Чтобы ты точно не опоздала, — усмехнулся Глеб, затем продолжил, — И да, не надевай костюм секси ковбойши. Я буду рад, а вот отец вряд ли оценит.
Ева хотела возмутиться, но он уже включил задний ход, и джип, бесшумно развернувшись, исчез в темноте, оставив после себя только красные огни габаритов, которые быстро растаяли за поворотом.
— Мажор, — сказала она в пустоту, но в голосе не было злости.
Она вошла в дом, щёлкнула выключателем в прихожей. Старая люстра на кухне замигала, привычно помедлила и загорелась ровным жёлтым светом. Дом пах тишиной и покоем — дедушка с Сёмой ещё не вернулись. Ева скинула сапоги, прошла на кухню, открыла холодильник. Картошка, лук, морковь, пучок зелени, который она купила три дня назад, и несколько яиц.
— Сойдёт, — сказала она себе и принялась за ужин.
Руки работали сами — чистили, резали, кидали в кастрюлю с кипящей водой. Мысли блуждали где-то далеко. Она прокручивала в голове сегодняшний день, и он казался ей странным сном: счастливые дети в конюшне, смех Алисы, благодарные родители, которые обещали приехать снова. А потом — бар, Глеб, его удивлённое лицо, когда он откусил бургер, и его пальцы, сжавшие её руку.
— Хватит, — сказала она вслух, возвращая себя в реальность. — Это просто одноразовая сделка. Мы договорились.
Она помешала суп, добавила соль, прикрутила огонь и выглянула в окно. За воротами было темно, только где-то далеко, со стороны леса, мелькнул свет — может быть, фара, может быть, луна пробилась сквозь облака.
Ужин почти доварился, когда за окном послышались голоса. Сёма орал что-то радостное, дедушка смеялся, и этот смех был таким редким в последнее время, что Ева замерла, вслушиваясь. Дверь распахнулась, и в прихожую ворвался Сёма — взъерошенный, с щеками, обветренными за день, с огромным ведром, из которого торчал рыбей хвост.
— Ева! Ева, мы поймали! Смотри, какую щуку! Я сам вытащил!
Он поставил ведро на кухонный стол, и оттуда действительно на них смотрела рыбина — не огромная, но для Сёмы, наверное, размером с акулу.
— Сам? — спросила Ева, подходя ближе. Рыба плавала в тесном ведре, и ей даже стало её жаль. Она не любила рыбалку, но понимала, как это важно для дедушки и Сёмы. Не сам процесс. А то время, которое они проводят вместе.
— Сам! Дедушка только подсак дал. А я её водил, водил, она такая сильная! Думал, уйдёт!
— Молодец, — Ева потрепала его по голове, и он, обычно не терпящий таких нежностей, сегодня не отстранился. Она ещё раз взглянула на рыбу: — она такая милая.
— Мне тоже её жалко, — подхватил Сёма, — может, выпустим её в нашем пруду?
— Щуку?
— Ну да. Вдруг она волшебная?
— Думаешь, тогда она бы стала просто плавать в ведре?
— А что ей ещё делать? Я же её поймал.
— А говорить с ней пробовал? — усмехнулась Ева.
— Зачем? Она же волшебная, а не говорящая. А наши желания она итак услышит. Наверное. Ну, надеюсь.
Ева задумалась.
— Ладно, идёт. Давай выпустим её в наш пруд.
Сёма просиял от радости.
Дедушка вошёл следом, снимая на пороге резиновые сапоги. Он был уставшим, но в его глазах горел тот самый огонь, который Ева помнила с детства — когда они возвращались с прогулки, когда он рассказывал о лошадях, когда бабушка была ещё жива.
— Хороший день, — сказал он, проходя к столу. — Рыба клевала, погода стояла. А это что у нас? Суп?
— Овощной, — Ева подвинула ему тарелку. — Садитесь, я сейчас хлеб нарежу.
Они сели ужинать, и Сёма, не переставая, рассказывал о рыбалке. О том, как они искали место, как дедушка учил его забрасывать удочку, как клюнула первая рыба, и он чуть не упустил удочку в воду. О том, как дедушка рассказывал истории из своей молодости, когда они с бабушкой ездили на озеро и ночевали в палатке.
— А потом мы кашу варили на костре! — Сёма жевал с такой скоростью, будто боялся, что слова убегут. — Самую настоящую! С дымком! Дедушка говорит, что раньше они всегда так делали, когда бабушка была...
Он запнулся, посмотрел на деда, но тот только улыбнулся и долил себе компота.
— Бабушка любила рыбалку, — сказал он негромко. — Всегда говорила, что рыба — это отдых для головы. Когда с удочкой сидишь, ни о чём не думаешь. Только вода и поплавок.
— Я тоже теперь люблю! — объявил Сёма. — Мы теперь каждые выходные будем ездить?
— Посмотрим, — дедушка перевёл взгляд на Еву. — А у тебя как день прошёл?
Ева отложила ложку. Она хотела рассказать. Хотела поделиться радостью, которая переполняла её с самого утра. Но слова застряли где-то в горле, потому что вместе с радостью пришло и то, о чём она не могла рассказать — сделка, Глеб, ужин с родителями, обещание, которое он дал, и которое она пока не знала, сможет ли он выполнить.
— У нас были гости, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сегодня утром, когда вы уехали.
— Гости? — дедушка поднял бровь.
— Семья с девочкой. Они проезжали мимо, увидели вывеску. Захотели покататься.
— И? — в голосе деда появилось напряжение.
— И покатались. Я провела инструктаж, посадила Алису на Зарю. Ей очень понравилось. Потом приехали ещё одни — друзья тех, первых. С мальчиком. Тоже покатались.
Дедушка молчал. Ева смотрела на его лицо и видела, как оно меняется — от удивления к надежде, от надежды к чему-то такому, что она не видела в нём очень давно.
— И что, довольны? — спросил он, и голос его чуть дрогнул.
— Очень. Мама Алисы сказала, что хочет записаться на постоянные занятия. И вторая семья тоже.
— Постоянные занятия, — повторил дедушка, и в его глазах заблестело что-то, похожее на слёзы. — Значит, будут приезжать?
— Будут, — Ева улыбнулась, и эта улыбка была настоящей, несмотря на всё, что она прятала. — Я дала им свои контакты. Сказала, что мы работаем по выходным и в будни по договорённости.
Дедушка отодвинул тарелку, встал, подошёл к окну. Спина его была прямой, плечи расправлены, и в этом было что-то от того старого Вячеслава Золотова, которого Ева помнила с детства — сильного, уверенного, не сломленного.
— Два года, — сказал он, не оборачиваясь. — Два года никого не было. А сегодня — сразу две семьи.
— Потому что мы не сдаёмся, — сказала Ева, подходя к нему. — Потому что мы держимся.
— Держимся, — эхом повторил дедушка.
Они стояли у окна, глядя в темноту, и молчали. Сёма, почувствовав что-то важное, тоже затих за столом, только ложка его тихо позвякивала о тарелку.
— Дедушка, — сказала Ева, и голос её стал твёрже. — Я хочу предложить кое-что.
— Что?
— Летний фестиваль. Помнишь, мы раньше проводили? День лошадей, катание для детей, мастер-классы, ярмарка.
Дедушка повернулся к ней. В его глазах было удивление, смешанное с чем-то ещё — может быть, с надеждой, может быть, со страхом.
— Последний раз мы проводили два года назад, — сказал он. — И то еле-еле.
— Я помню. — Ева подошла к столу, села напротив Сёмы. — Но сейчас у нас есть преимущество. Я свободна — учёба закончена. У меня есть время всё организовать. Мы можем написать пост в соцсетях, пригласить людей. Я всё сделаю.
— Это затратно, — дедушка покачал головой. — И по деньгам, и по силам. А у нас…
— У нас есть силы, — перебила Ева. — И деньги мы найдём. Входной билет, катание, еда — всё это окупится. А главное — люди узнают, что мы работаем. Что клуб жив.
— Жив, — повторил дедушка, и в этом слове было столько всего, что у Евы перехватило дыхание.
— Я напишу пост, — сказала она, доставая телефон. — Я найду фотографии с прошлых фестивалей, сделаю афишу. Придумаю программу. Дедушка, мы можем это сделать. Я знаю, что можем.
Сёма, который до этого молчал, вдруг вскочил.
— Я помогу! — закричал он. — Я буду встречать гостей! И показывать лошадей! И помогать Кузе! Я всё умею!
— Ты умеешь только в игры играть, — улыбнулась Ева.
— А вот и нет! Я умею чистить денники! И седлать! И кормить! И…
— Хватит, — дедушка поднял руку, и Сёма замолчал. — Не кричи.
Он подошёл к столу, сел на своё место и долго смотрел на пустую тарелку. Потом поднял глаза на Еву.
— Ты правда думаешь, что мы справимся?
— Уверена, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Мы справимся. Потому что это наш клуб. Потому что это бабушкино дело. Потому что мы — Золотовы.
Дедушка молчал. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Ева помнила с детства, когда он брал её на руки и кружил, когда она впервые села в седло, когда бабушка, уже больная, гладила её по голове и говорила: «Держись, внучка. Держись».
— Давай, — сказал он. — Попробуем.
— Ура! — Сёма подпрыгнул, чуть не опрокинув тарелку. — Фестиваль! У нас будет фестиваль!
— Ура, — повторила Ева и схватила его за руку, чтобы он не устроил хаос, но сама смеялась. — Сначала надо всё придумать.
— А я придумаю! — Сёма вырвался и побежал в свою комнату. — Я уже знаю, что будет!
— Сём, а кто посуду будет мыть? — крикнула Ева, но он уже скрылся.
Дедушка смотрел ему вслед и улыбался. Ева села рядом, взяла его руку — старую, с натруженными пальцами, с тёмными пятнами на коже.
— Всё будет хорошо, дедушка, — сказала она. — Ты увидишь.
— Хорошо, — он накрыл её ладонь своей. — Пока мы все вместе — всё будет хорошо.
Они сидели на кухне, и за окном темнело, и где-то в лесу ухала сова, и в конюшне фыркнул Молния, почувствовав, что его хозяйка рядом. И в этом было что-то такое, что нельзя было купить за деньги, нельзя было выпросить, нельзя было украсть. Это было их. Только их.
--
В это же время, в центре Москвы, в квартире с окнами на огни ночного города, Глеб сидел на диване и смотрел в потолок.
Перед ним на столе стояла наполовину пустая бутылка пива, но он к ней не прикасался уже час. Телефон лежал рядом, экран погас, но Глеб всё смотрел на него, будто ждал, что он загорится сам собой.
Он думал об отце. О том, как тот сидит сейчас в своём кабинете, перебирает бумаги, строит планы, которые не терпят возражений. Сергей Смирнов не привык проигрывать. И он не привык, чтобы кто-то, тем более его собственный сын, указывал ему, как вести дела.
Глеб знал это. Знал с детства. Он помнил, как пытался вписаться в бизнес-ланчи, которые отец устраивал для партнёров, как учился говорить о сделках, о недвижимости, об архитектуре. Но каждый раз натыкался на стену. «Ты ещё не дорос», — говорил отец. «Закончи сначала университет». «Покажи, что ты способен на что-то, кроме вечеринок».
И Глеб показывал. Плохо, но показывал. Сдавал экзамены, тянул сессии, даже пытался работать летом в одной из фирм отца. Но всё было не так. Всё было недостаточно хорошо. И в конечном итоге он перестал пытаться. Стал просто плыть по течению и тратить деньги отца, кототорые, по его же словам, он сам не мог заработать. А потом появилась эта история с конным клубом, с упрямым стариком, который не продаёт землю, и отец, который хочет её любой ценой.
— Я обещал, — сказал Глеб в пустоту. — Я сказал ей, что сделаю.
Он взял телефон, открыл список контактов, нашёл отца. Палец завис над кнопкой вызова.
— И что я скажу? — спросил он себя. — «Пап, оставь в покое клуб моей… ну, в общем, девушки, которую я нанял, чтобы ты поверил, что я серьёзный человек»?
Он усмехнулся и отложил телефон. Нет. Так не пойдёт. Нужно что-то другое. Нужно подойти с другой стороны.
Он встал, прошёл на кухню, налил себе воды. За окном, далеко внизу, шумел город, и огни его казались россыпью бриллиантов, которую кто-то рассыпал по чёрному бархату. Глеб смотрел на них и думал о другом. О том, как пахло в баре — деревом и жареным луком. О том, как Ева ела свой бургер и жмурилась от удовольствия. О том, как её рука дрожала, когда он сжал её ладонь.
— Я обещал, — повторил он, и в голосе его появилась та самая твёрдость, которой он не чувствовал в себе уже давно. — Значит, сделаю.
Он не знал как. Он не знал, что скажет отцу, какие слова подберёт, какие аргументы приведёт. Но он знал одно: он не может её подвести. Не после того, как она согласилась помочь. Не после того, как она смотрела на него в баре своими голубыми глазами и говорила о том, что он может быть нормальным, когда захочет.
Глеб вернулся в комнату, сел на диван и взял ноутбук. Открыл поисковик, нашёл всё, что можно было найти о конном клубе Золотовых. Старые статьи, фотографии, отзывы. Упоминания о фестивалях, которые когда-то гремели на всю область. О том, как Вячеслав Золотов, известный тренер, растил чемпионов, как его лошади брали призы, как его клуб был местом, куда съезжались со всей Москвы.
— Это не просто кусок земли, — сказал Глеб, глядя на фотографию, где дед Евы, ещё молодой, стоял рядом с огромным вороным жеребцом, держа в руках кубок. — Это целая жизнь.
Он закрыл ноутбук, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он поговорит с отцом. Не как сын, который просит, а как человек, который предлагает. Он найдёт аргументы. Он убедит его, что этот клуб — не просто земля, а память. История. То, что нельзя купить и продать.
За окном горела Москва, и где-то там, далеко, за городом, в маленьком доме у конного клуба, Ева сидела на кухне и писала пост о фестивале, который она обязательно проведёт. И они оба не знали, получится ли у них то, что они задумали. Но они знали, что попробуют.
Потому что иногда обещания — это единственное, что держит мир в равновесии.
Эти несколько дней вновь прошли за привычной для Евы рутиной. Пекарня «Нина» клонилась к закату. За окном уже не было того ослепительного полуденного солнца, вместо него в витрины заглядывали длинные тени, а воздух внутри наполнился той особенной вечерней ленью, когда посетители редки, а время течёт медленно, как патока. Ева стояла за прилавком, перебирая в уме завтрашний вечер, и чувствовала, как внутри нарастает тревога, которую она старательно заталкивала куда-то под рёбра.
Ася сидела за столиком у окна, и зрелище было душераздирающее. Перед ней на тарелке возвышалась гора эклеров — три, нет, уже четыре штуки, судя по кремовым разводам на подбородке и кончике носа. Она вгрызалась в пятый с такой решимостью, будто от этого зависела её жизнь.
— Значит, в пятницу ты идёшь покорять чету Смирновых? — уточнила Ася с набитым ртом.
— Да, — Ева оторвала взгляд от витрины и посмотрела на подругу с тоской, которая не имела никакого отношения к эклерам. — И я даже не знаю, что надеть. Может, блузку?
— Фу, — Ася скривилась и отложила недоеденный эклер. — Ты что, на собеседование идёшь? Серый пиджак ещё надень, портфель прихвати.
— Вдруг это и правда собеседование, — Ева вышла из-за прилавка, села напротив подруги. — Смотря какие вопросы станет задавать его отец. Может, мне нужно выглядеть серьёзно?
— Тебе нужно выглядеть так, чтобы они не усомнились, что их сын мог тебя охмурить. А для этого, — Ася подняла палец, — ты должна выглядеть как девушка, которую невозможно забыть. А не как секретарша на собеседовании.
— И что ты предлагаешь?
— О, надень то маленькое чёрное платье! — Ася оживилась, глаза её загорелись. — Ты в нём такая роскошная. Помнишь, как мы ходили на вечеринку в универе? На тебя все парни смотрели.
— Это ты роскошная, — усмехнулась Ева. — Ты носила его даже чаще, чем я. Брала его у меня для свиданий, которые должны были быть лучшими в жизни, а оказывались полным кошмаром.
— О, не напоминай! — Ася закатила глаза и откинулась на спинку стула. — Помнишь того, с косичкой? Который пришёл с флейтой?
— Боже, — Ева закрыла лицо руками. — Он же пытался тебе серенаду сыграть. В парке. При людях. Это было мило.
— А я сидела и молилась, чтобы земля раскололась, — Ася вздохнула трагически. — Он дул в эту свою флейту, а мимо шли люди с собаками, и собаки выли. В унисон. Это был позор.
— А тот, который пригласил тебя в ресторан, а потом выяснилось, что у него нет денег?
— О, это классика! — Ася схватилась за сердце. — Я сижу, надела твоё платье, накрасилась, чувствую себя королевой. А он такой: «Я забыл карту, ты не займёшь?» Я и заняла. И больше мы не виделись.
— Ты когда-нибудь хотела стереть память, чтобы забыть это? — рассмеялась Ева.
— Конечно, каждый день! — Ася тоже смеялась, и смех их разлетался по пустой пекарне, отражаясь от стеллажей с выпечкой и стеклянных витрин. — Ладно, к делу. Чёрное платье?
— Чёрное платье, — кивнула Ева. — Но только если ты его постирала после того свидания с тарелочником.
— Два раза, — серьёзно сказала Ася. — И молилась.
Дверной колокольчик звякнул, и обе обернулись. На пороге стоял Денис. В одной руке он держал рюкзак, в другой — какую-то коробку, а на лице его было написано такое смешение чувств, что Ева сразу поняла: он увидел, что Ася здесь. И он шёл сюда, не думая, что она здесь. И сейчас он не знает, куда себя деть.
— Привет, — сказал Денис, и его взгляд метнулся от Евы к Асе и обратно, как маятник.
— Привет, — ответили они хором, и голоса их слились в такой странный дуэт, что Денис, кажется, ещё больше растерялся.
Ева заметила, как он замялся на пороге, как пальцы его сжали коробку, как он переступил с ноги на ногу. И заметила, как Ася, только что такая весёлая, вдруг стала очень внимательной к своей тарелке, хотя эклеров там уже почти не осталось.
— Кстати, — Ева поднялась и улыбнулась самой невинной из своих улыбок, — как прошло кино?
Тишина повисла в пекарне, густая и липкая, как тот самый крем, который Ася только что доедала.
— Нормально, — ответили они синхронно.
И оба смутились. Денис посмотрел в пол, Ася — в окно. Ева перевела взгляд с одного на другого, и на её лице застыло выражение хитрой кошки, которая только что нашла сметану.
— И вы не собираетесь ничего говорить? — спросила она, скрещивая руки на груди.
— Всё супер, — быстро ответила Ася, и голос её прозвучал на полтона выше обычного. — Фильм классный, хотя первая часть была круче. Спецэффекты, музыка, всё такое.
— И это всё? — Ева прищурилась.
— Да. Потом фильм закончился, и мы разошлись по домам.
— Просто разошлись по домам и всё?
Они оба замолчали и стало ещё подозрительнее.
— Ева, у тебя уже смена закончилась, — Денис, который всё это время топтался на месте, вдруг ожил и двинулся к подсобке, не глядя ни на одну из них. — Я пойду переоденусь и подменю тебя, ладно?
И он скрылся за дверью подсобки так быстро, будто за ним гнались.
Ева повернулась к Асе. Подруга сидела, уставившись в пустую тарелку, и её уши — эти предательские уши, которые всегда выдавали её с головой — горели ярко-алым.
— Да что происходит? — Ева села напротив, пододвинулась ближе и заглянула подруге в лицо. — Ася?
Ася молчала. Ева смотрела на неё тем самым взглядом — пронзительным, спокойным, терпеливым, от которого невозможно было спрятаться. Только Ева умела так смотреть. Только Ева могла молчать так, что это молчание становилось громче любых слов.
Ася сдалась.
— Я его поцеловала, — выпалила она, и слова эти вылетели из неё, как пробка из бутылки шампанского.
— Что ты сделала? — Ева едва не подскочила на стуле. Глаза её округлились, рот приоткрылся, и на лице застыло выражение радостного шока, которое она не могла скрыть даже при всём желании.
— Тихо! Заткнись, заткнись, — Ася схватила её за руку, вцепилась мёртвой хваткой и перешла на свистящий шёпот. — Мне просто показалось, что был подходящий момент, и я... я его поцеловала.
— И?
— И знаешь, что он сделал? — Ася смотрела на Еву с таким видом, будто собиралась сообщить нечто трагическое. — Просто убежал. Прямо как сейчас в подсобку.
— Убежал?
— Понимаешь, мы вышли из кинотеатра, было темно, никого вокруг. Мы шли по улице, и я подумала: «Вот оно, сейчас или никогда». Ну, я и... повернулась и поцеловала. А он сначала замер, а потом начал что-то бубнить, сказал «Пока, увидимся» и ушёл! — Ася говорила быстро, захлёбываясь словами. — Я стояла там одна, как дура! И, мне кажется, он избегает меня после того случая. Мы так и не поговорили. Думаешь, я слишком поторопилась, да?
Ева молчала. Она смотрела на подругу — на её раскрасневшиеся щёки, на глаза, в которых плескалась смесь надежды и страха, на то, как она теребила край салфетки, и в голове её крутилось всё, что она знала о Денисе. Денис, который краснел, когда с ней здоровался. Денис, который приносил ей чай в подсобку. Денис, который соглашался помочь с бухгалтерией, потому что она попросила. Денис, который, кажется, всю жизнь сомневался и искал лучшего момента. И Ася его поцеловала. Так неожиданно, что он и правда мог растеряться.
— Может, он просто испугался? — осторожно сказала Ева. — Он не самый решительный парень в мире, но он милый. И я уверена, он думает об этом. И хочет поговорить, просто не знает как.
— Если честно, я тоже не знаю, — Ася выдохнула, и плечи её опустились. — Я вообще не знаю, что теперь делать.
— Мы что-нибудь придумаем, — Ева накрыла её руку своей. — Не переживай.
Дверь подсобки скрипнула, и на пороге появился Денис. Он переоделся в рабочую футболку, фартук уже был повязан, и он явно собирался заступить на смену, но, увидев, что Ева и Ася сидят в обнимку, замешкался.
— Я готов, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на вопрос.
Ева встала — голубой кроп-топ открыл загорелую талию, белая плиссированная юбка мягко легла по фигуре, демонстрируя длинные ноги. Волосы, собранные в свободный конский хвост, мягко качнулись, и две передние пряди слегка небрежно упали ей на лицо. Она выглядела просто — и неотразимо. И Денис, глядя на неё, на секунду забыл, что собирался сказать.
Ася заметила этот взгляд. И прикусила губу почти до крови.
— Денис, спасибо, что подменил, — Ева улыбнулась той самой улыбкой, которая заставляла людей делать для неё невозможное.
Денис пожал плечами и произнёс:
— Кстати, тут недавно один парень заходил, хотел узнать адрес твоего конного клуба. Но я не сказал без твоего разрешения.
— Да, спасибо. — Ева кивнула, и лицо её стало чуть серьёзнее. — К сожалению, этот парень меня всё же нашёл.
Она сказала это легко, будто речь шла о чём-то незначительном, но Денис заметил, как дрогнули её пальцы, когда она поправляла хвост. И что-то в его лице изменилось — не то чтобы разочарование, скорее понимание, которое приходит, когда теряешь последнюю надежду.
— Ева, — сказал он, и голос его стал чуть тише, — может, ты задержишься ненадолго? Ну… вдруг к вечеру народ подтянется, или..
— Прости, не могу, нужно бежать, — перебила Ева, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который Ася знала слишком хорошо. Огонёк, который означал, что сейчас что-то произойдёт. — Но Ася может помочь. Она так часто к нам заходит, что знает весь ассортимент не хуже нас с тобой. И на вкус уже всё попробовала.
Ася, которая в этот момент как раз отхлебнула лимонад, поперхнулась. Жидкость пошла не в то горло, она закашлялась, замахала руками, и глаза её, зелёные, огромные, заметались между Евой и Денисом в паническом танце.
— Думаю, он и сам справится, — сказала Ася, когда кашель немного отпустил. — Взрослый мальчик. А я лучше тебе помогу. Пойдём уже, Ева, нам пора. Пока, Денис!
Она схватила Еву за руку и потащила к выходу со скоростью пули. Ева едва успела кивнуть Денису на прощание, и дверь за ними захлопнулась, оставив его наедине с нервным звоном колокольчика и горой немытой посуды.
На улице Ася оттащила Еву подальше от витрины, к дереву, и только там остановилась, тяжело дыша.
— А ты-то почему сбежала? — спросила Ева, и в голосе её звучал укор. — Это же был шанс поговорить.
— Я не хочу с ним разговаривать! — Ася скрестила руки на груди. — Он не хочет, значит, и я не хочу.
— Не хочешь или боишься?
— Я ничего не боюсь.
— Тогда вернись и поговорите.
— Нет, я же сказала! — Ася топнула ногой, словно капризный ребёнок. — Я ещё не готова. Мне нужно подумать.
Ева смотрела на подругу. На её рыжие, непослушные волосы, которые лезли в лицо, на сжатые губы, на упрямо поднятый подбородок. И видела в ней себя — такую же упрямую, такую же гордую, так же боящуюся сделать первый шаг.
— Ладно, хорошо, успокойся, — Ева обняла её за плечи, и они зашагали к метро. — Тогда поедем в конный клуб? Мы с Сёмой выпустили щуку в пруд, я тебя с ней познакомлю.
— Щуки не живут в пруду, — фыркнула Ася, но в голосе её уже не было прежней злости.
— Эта живёт. Она волшебная.
— Ладно, тогда пошли. Может, она и правда волшебная, и я загадаю, чтобы в моей жизни было меньше позорных ситуаций.
— Целовать парня, который тебе нравится — это не позор, — мягко сказала Ева.
— Наблюдать за тем, как он бегает от тебя, как ошпаренный — вот это позор, — отрезала Ася.
— Просто дай ему время.
— Просто заткнись, — Ася толкнула её плечом, но в голосе уже слышалась улыбка. — Хочу быстрее увидеть твою щуку. Заодно соберём тебе образ на ужин с родителями Смирнова.
— Я думала, мы уже решили — чёрное платье.
— Чёрное платье — это база, — Ася оживилась, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который всегда появлялся, когда речь заходила о нарядах. — А что сверху? Какие украшения? Какая обувь? Причёска? Ты же не пойдёшь с хвостом?
— А что не так с хвостом?
— Ева, — Ася остановилась и посмотрела на неё с выражением крайнего терпения, — ты идёшь знакомиться с родителями парня. Пусть даже фиктивного. Ты должна выглядеть так, чтобы они подумали: «Да, эта девушка достойна нашего сына». А не: «Она, наверное, только что из конюшни».
— Я только что из конюшни и есть.
— Они об этом не должны знать. Ты — загадочная девушка с лёгким налётом богемности, а не девочка с фермы.
Ева закатила глаза, но спорить не стала. Ася в таких вопросах разбиралась лучше. И потом, если честно, ей самой было интересно. Интересно представить себя не той, кто таскает мешки с комбикормом и чистит денники, а той, кто может войти в богатый дом и не растеряться.
Они спустились в метро, и поезд повёз их за город, в сумерки, в лето, в конный клуб, где в пруду плавала волшебная щука, а в мансарде ждало чёрное платье, которое видело столько кринж-свиданий, что могло бы написать мемуары.
--
Денис остался в пекарне один. Он стоял за прилавком, смотрел на дверь, за которой скрылись Ева и Ася, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он слышал, как они перешёптывались, когда выходили, слышал, как Ася крикнула «Пока, Денис!», и в этом «пока» было столько всего, что он не мог разобрать.
Он вспомнил тот вечер. Кино, тёмная улица, её лицо, поднятое к нему, её глаза — огромные, зелёные, и то, как она вдруг приблизилась и поцеловала его. А он испугался. Он просто испугался. Потому что всю жизнь смотрел на Еву, думал о Еве, ждал, что когда-нибудь Ева посмотрит на него иначе. А тут — Ася. Рыжая, смешная, вечно болтающая без умолку, которая ест эклеры, как голодная волчица. И этот поцелуй. И его побег.
— Идиот, — сказал он себе, глядя в пустой зал.
Колокольчик над дверью звякнул, оповещая о новом посетителе. Денис вздохнул и натянул на лицо улыбку.
--
В конном клубе было тихо. Солнце уже село, и пруд, маленький, декоративный, отражал последние розовые облака. Ева и Ася сидели на скамейке у воды, смотрели, как на поверхности расходятся круги — это щука, выпущенная Сёмой, осваивалась на новом месте.
— Она и правда волшебная, — сказала Ася, глядя на воду. — Смотри, как плавает.
— Волшебная, — согласилась Ева. — Загадывай желание.
Ася закрыла глаза, помолчала, потом открыла.
— Всё, — сказала она. — Загадала.
— И что?
— Не скажу. Не сбудется.
— Тогда пойдём в дом. Мне нужно примерить платье, а тебе — высказать всё, что ты обо мне думаешь.
— Это надолго, — усмехнулась Ася.
Они поднялись в мансарду, маленькую комнатку под самой крышей, где Ева спала с детства. Здесь пахло деревом и луговыми цветами, которые Ева собирала в поле каждое утро и ставила на прикроватной тумбе. На стенах висели старые фотографии — бабушка с кубком, дедушка на Молнии, мама, которую Ева почти не помнила.
Ася открыла шкаф, достала чёрное платье — простое, короткое, с открытыми плечами, которое они когда-то купили вместе на распродаже и которое стало их общим сокровищем.
— Надевай, — сказала она.
Ева сняла топ, юбку, оставшись в белье, и натянула платье через голову. Оно село идеально — как всегда. Чёрный шёлк облегал фигуру, открывал плечи, ключицы, спускаясь ровно настолько, чтобы быть элегантным, но не вызывающим.
— Повернись, — скомандовала Ася.
Ева повернулась.
— Волосы распусти, — Ася подошла, ловкими пальцами вытащила резинку. Русые локоны рассыпались по плечам, и Асия одобрительно кивнула. — Да. Так. Ты будешь королевой, Ева. Они не поймут, как их сын смог заполучить такую девушку.
— Спасибо, — тихо сказала Ева, глядя на себя в маленькое зеркало на стене.
Они сидели на кровати, переодевшись в пижамы, пили чай, который заварил дедушка, и болтали. Обо всём и ни о чём. О том, как Ася влюбилась в Дениса, о том, как Ева боится завтрашнего вечера, о том, какая щука большая, и о том, что Сёма теперь будет ходить и всем рассказывать, что у них в пруду живёт волшебная рыба, исполняющая желания.
— Знаешь, — сказала Ася, когда уже стемнело, — я верю, что у тебя всё получится. И с клубом. И с этим... фиктивным красавчиком.
— Ты правда веришь?
— Правда. — Ася обняла её. — Потому что ты — Ева Золотова. А Ева Золотова всё умеет. Даже устривать пожар.
— Мне до сих пор немного стыдно, — напомнила Ева.
— Главное, не говори об этом на ужине. — Ася зевнула, потянулась. — Ладно, пора спать. Завтра у тебя важный день.
— Чёрт. Смирнов обещал за мной заехать. Я не хочу, чтобы дедушка его видел, — Ева села в кровати, Ася приподнялась на локтях и посмотрела на подругу.
— Не волнуйся, это я беру на себя. Подговорю Сёму, он уведёт куда-нибудь дедушку ближе к шести.
Ева посмотрела в окно. Ночь была тёплой, звёздной, и где-то в лесу ухала сова, и в пруду плескалась щука, и лошади в конюшне спали, и весь этот мир, маленький, уютный, был её.
— Ася, — тихо позвала Ева, когда подруга уже опустилась обратно на подушки и готовилась заснуть.
— Что?
— У тебя всё получится. С Денисом.
Ася улыбнулась. В свете луны её рыжие волосы горели, а зелёные глаза блестели.
— Знаю, — сказала она. — Я же загадала.
Ева тоже улыбнулась и легла рядом с подругой так, что их головые соприкоснулись. Они обе смотрели в потолок и каждая думала о своём. Ася — о Денисе. Ева — о Глебе.
Завтра был ужин с его родителями. Завтра она должна была стать той, кого от него ждут. Но сейчас, в эту минуту, она была просто собой. Вместе со своей лучшей подругой. И это было главное.
Пятница выдалась на редкость душной. Даже вечернее солнце, которое обычно приносило прохладу, сегодня, казалось, специально давило всей своей тяжестью, заставляя воздух дрожать над крышами домов. Ева стояла перед зеркалом в ванной, смотрела на своё отражение и никак не могла заставить себя сделать последний штрих — поправить выбившуюся прядь, которая упрямо лезла в глаза, и выйти из дома.
— Может, всё отменить? — крикнула она в приоткрытую дверь, где на кровати развалилась Ася. — Скажу, что заболела? Или… не знаю, что меня Молния затоптал. Прокатит?
— Нет, — коротко отрезала Ася, даже не поднимая головы. Она листала что-то в телефоне, но по её лицу было видно, что она не пропускает ни слова.
— А если я там в обморок упаду? — Ева вышла из ванной, держа в руках расчёску, и посмотрела на подругу с надеждой.
— От чего? — Ася отложила телефон и скрестила руки на груди.
— Не знаю, от стресса! — Ева опустилась на край кровати. — Ася, я не могу. Я не умею врать. Я не умею притворяться. Они увидят, они сразу поймут, что я не его девушка, что мы...
— Ева, — Ася села, взяла её за плечи и заглянула в глаза. — Успокойся. Всё будет хорошо. Ты идёшь на ужин. Ты будешь вежливой, будешь улыбаться, будешь отвечать на вопросы. Ты это умеешь. Ты каждый день это делаешь в пекарне.
— В пекарне я продаю пирожные, — возразила Ева. — А там мне нужно продать отношения, которых нет.
— Просто подстраивайся под ситуацию, — Ася улыбнулась. — Твой мозг и тело сами подскажут, что делать. Поверь.
Ева вздохнула, взяла расчёску и снова подошла к зеркалу. Волосы, распущенные мягкими локонами, лежали на плечах, и в них уже не нужно было ничего поправлять. Макияж — лёгкий, почти незаметный — только подчеркивал глаза и скулы. Чёрное платье, которое Ася принесла из шкафа, сидело идеально, открывая плечи и ключицы, но не больше, чем следовало.
— Время уже без пяти шесть, — напомнила Ася, и в её голосе появились нотки нетерпения. — Сёма, между прочем, не сможет удерживать твоего дедушку вечно. Он итак уже десять минут назад увёл его на озеро, чинить старую лодку, о которой не вспоминали ещё с прошлого века.
— Какую лодку? — Ева обернулась. — У нас нет лодки.
— Теперь есть, — усмехнулась Ася. — Сёма нашёл её в старом сарае. Сказал, что она из той эпохи, когда пещерные люди ещё...
Она не договорила. С улицы раздался сигнал автомобиля — короткий, настойчивый, будто тот, кто за рулём, не собирался ждать ни минуты.
Ася вздрогнула, подскочила с кровати и бросилась к окну.
— Ева, Ева, Смирнов уже здесь, давай шевелись! — Она прижалась носом к стеклу, разглядывая внизу чёрный джип и его обладателя. — Блин, какой он всё-таки красавчик, — мечтательно протянула она, и в голосе её появились нотки, которые Ева слышала только тогда, когда Ася смотрела на Дениса.
— Боже, ладно, хорошо, выхожу! — Ева схватила маленькую чёрную сумочку, которую они с Асей выбрали вчера, проверила, что внутри есть телефон, ключи и помада, и вышла из комнаты.
Ася смотрела на неё, и в её глазах было что-то тёплое, почти материнское.
— Вы будете такой красивой парой, — искренне пролепетала она.
— Заткнись, — Ева потянула её за руку. — Пойдём уже.
Они спустились на первый этаж. В доме было тихо — дедушка и правда ушёл с Сёмой на озеро, и Кузя, наверное, уже закончил с лошадьми и ушёл в свою сторожку. Ева на секунду задержалась у двери, вдохнула знакомый запах дома — дерева, сена, полевых цветов — и вышла на крыльцо.
Глеб ждал у ворот. Он стоял, прислонившись к капоту своего чёрного джипа, и, как всегда, был в солнечных очках и чёрной футболке, которая подчёркивала широкие плечи и рельеф рук. Увидев их, он слегка опустил очки, взглянул на Асю, махнул ей в знак приветствия, и его взгляд задержался на Еве.
Она шла по дорожке, и чёрное платье мягко облегало её фигуру, волосы, распущенные, блестели на солнце, и она сама не знала, как выглядит в этот момент — то ли девушка, которая идёт на казнь, то ли девушка, которая может свернуть горы.
Глеб не мог отвести глаз. Он видел её в белом платье, когда она бежала по коридору университета. Видел в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке на своей вечеринке. Видел в шортах и топе в баре. Но сейчас она была другой. Не девочкой с фермы, не текила-гёрл, не уставшей студенткой. А девушкой, которая знает себе цену. И от этого у него перехватило дыхание.
— Ева, — сказал он, и голос его прозвучал хрипловато. Он кашлянул, поправил очки и попытался взять себя в руки. — Выглядишь...
— Не говори ничего, — перебила Ева. — Я и так на взводе.
Они подошли к машине, и Ася, которая всё это время шла следом, вдруг выскочила вперёд и бесцеремонно ткнула Глеба пальцем в грудь. Он вздрогнул и заставил себя посмотреть на неё. Ася была такой маленькой, что ей пришлось запрокинуть голову, но выглядела она грозно. Как девчонка из «Храброго сердца», готовая защищать свою королеву до последнего.
— Если ты обидишь мою подругу — я тебя убью, — сказала она, и в её голосе не было ни капли шутки. — Ты меня понял, Глеб Смирнов?
Глеб посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах, даже сквозь тёмные стёкла очков, читалась усмешка.
— Допрыгни сначала.
Ася сузила глаза. Она подняла два пальца, показала на свои глаза, потом на него, и сделала жест «я слежу за тобой».
— Ты меня понял, — закивала она, и отошла, не отрывая от него взгляда что-то подозревающей кобры ни на секунду.
Глеб изогнул бровь, но спорить не стал.
— Ева, — сказал он, открывая перед ней дверцу, — может, уже поедем?
— Поехали, — Ева села в машину, чувствуя, как сердце колотится где-то в грудной клетке. — Больше нет смысла оттягивать неизбежное. Если умирать, то красиво.
Глеб усмехнулся, обошёл машину, сел за руль.
— Я не на казнь тебя везу, — сказал он, заводя двигатель. — А всего лишь на знакомство с родителями.
— Что, в принципе, одно и то же, — ответила Ева, и он не нашёл, что возразить.
Джип выехал за ворота, и Ева, обернувшись, увидела Асю, которая стояла на крыльце и махала ей рукой. Она помахала в ответ и отвернулась, чувствуя, как напряжение сковывает плечи.
— Твоя подруга всегда такая странная? — спросил Глеб, когда они выехали на трассу.
— Она просто волнуется за меня, — ответила Ева, и в голосе её появилась та самая твёрдость, которая всегда появлялась, когда речь заходила о близких. — И вообще, не называй её странной.
— Хорошо, — легко согласился Глеб. — Не буду.
Они ехали молча, и Ева смотрела в окно, на поля и перелески, которые сменяли друг друга за стеклом. Мысли крутились в голове, одна тревожнее другой, и она никак не могла заставить их замолчать.
— Глеб, — сказала она.
— М-м-м?
— А если твои родители начнут задавать вопросы?
— Будем импровизировать.
— А если они что-то про тебя спросят? — Ева повернулась к нему. — Любимый цвет? Любимая еда? Твой день рождения?
Глеб усмехнулся.
— Чёрный. Овощной бургер из вестерн-бара. Двенадцатое декабря. Но можешь не волноваться, отец вряд ли знает правильный ответ хотя бы на один из этих вопросов.
Ева улыбнулась, когда он сказал про бургер. А потом расстроилась, когда он сказал про отца. Она догадывалась, что у них сложные отношения — слишком уж напряжённым было лицо Глеба каждый раз, когда он говорил о Сергее Смирнове. Но сейчас, услышав это короткое «вряд ли знает», она поняла, что всё гораздо сложнее, чем она думала. И от этого становилось ещё волнительнее.
— А если... — начала она.
— Ева, — Глеб мягко перебил её. — Это не викторина. Там не будет каверзных вопросов. Просто будь собой, ладно?
— Тогда я им не понравлюсь, — выдохнула она.
— Поверь, понравишься.
— Откуда ты знаешь?
Он задумался. Слова вертелись на языке, готовые сорваться, и он уже почти сказал: «Мне же нравишься». Но вовремя остановился, проглотил эту странную, неуместную, возникшую из ниоткуда мысль и сказал совсем другое:
— Потому что ты моя полная противоположность. А это для отца подарок.
Ева посмотрела на него. Ей показалось, или в его голосе действительно промелькнуло что-то, чего она не могла объяснить? Но он уже отвернулся к дороге, и лицо его было непроницаемым.
Остаток пути они ехали молча.
Особняк Смирновых встретил их светом. Огромные окна горели золотым, и даже снаружи было видно, как внутри всё сверкает и переливается. Ева вышла из машины, и ноги её, обутые в чёрные шпильки, которые Ася одолжила ей «на один раз, потому что в кедах ты туда не пойдёшь», слегка подкашивались.
— Дыши, — сказал Глеб, подходя к ней. — Ты бледнее, чем обычно.
— Спасибо, очень помог.
— Я бы взял тебя за руку, чтобы ты не переживала, но в твоих условиях было: не прикасаться к тебе.
— Ладно. Ненадолго можно.
Он протянул ей руку, и она, помедлив секунду, вложила свою ладонь в его. Пальцы его были тёплыми, и это было странно — чувствовать их тепло, когда всё внутри было ледяным.
— Не дёргайся, — сказал он, и они вошли.
Внутри было ещё светлее. Хрустальная люстра, мраморный пол, лестница, уходящая наверх, и запах — дорогой, цветочный, неуловимо знакомый. Ева узнала этот запах. Так пахло в доме на той вечеринке, где она разносила текилу в ковбойской шляпе.
— Мама, — Глеб потянул её вперёд, — мы пришли.
Из гостиной выплыла Тина. Сегодня она была в длинном шёлковом платье цвета слоновой кости, с идеальной укладкой и той самой улыбкой, которая, казалось, была приклеена к её лицу навсегда. Она окинула Еву взглядом — быстрым, оценивающим — и улыбнулась шире.
— Какая прелесть! — воскликнула она, подходя ближе. — Глеб, ты ничего не говорил, что она такая красавица.
— Мам, — Глеб, кажется, смутился, но Ева не была уверена. — Это Ева.
— Ева, — Тина взяла её за руки, отстранилась, разглядывая. — Какое красивое имя. И какое платье! Тебе очень идёт.
— Спасибо, — Ева улыбнулась той самой улыбкой, которая появлялась, когда она разговаривала с самыми капризными клиентами в пекарне. — Вы очень добры.
— К ужину всё готово, — Тина повела их в столовую. — Пойдёмте, Сергей уже ждёт.
Ева заметила, что она не сказала «отец» или «муж». Просто «Сергей». И это показалось ей странным.
Столовая была огромной. Длинный стол, накрытый белой скатертью, тянулся почти через всю комнату, и за ним, во главе, сидел Сергей Смирнов. Он был похож на Глеба — те же тёмные волосы, тот же разрез глаз, но в нём не было той ленивой расслабленности, которая была свойственна его сыну. Всё в нём говорило о власти, о деньгах, о том, что этот человек привык, чтобы его слушались.
— Ева, — сказал он, поднимаясь. Его голос был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Глеб о вас рассказывал.
— Надеюсь, только хорошее, — ответила Ева, и в голосе её прозвучала та самая нотка, которую она сама не ожидала услышать.
— Он сказал, что вы умны и красивы, — Сергей окинул её взглядом. — В этом он не солгал.
— Спасибо.
— Вы, кажется, учитесь вместе с моим сыном? Там, где мой сын никак не может сдать последний экзамен?
Ева почувствовала, как Глеб напрягся рядом.
— Да, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но он уже сдал все экзамены. Включая последний.
— На пересдаче, — добавил Сергей, и в его голосе появилась лёгкая насмешка.
— На пересдаче, — согласилась Ева. — Но это не меняет оценки.
Сергей посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес.
— Садитесь, — сказал он. — Тина, подай вина.
Они сели. Ева оказалась рядом с Глебом, напротив — пустое место. Она заметила, что стол накрыт на пять персон, и вопросительно посмотрела на Глеба. Тот нахмурился.
— Мам, — сказал он, — а кого ещё ждём?
Тина, разливавшая вино, замерла.
— Твой брат сегодня возвращается из Вены, — сказала она, не глядя на него. — Ты ведь не против?
Ева почувствовала, как Глеб сжал кулаки под столом. Его лицо осталось спокойным, но она видела, как напряглись его плечи, как заиграли желваки на скулах.
— Не против, — сказал он, и голос его был ровным, но каким-то чужим.
Ева не знала, что происходит, но понимала: появление брата — это что-то важное. Что-то, что меняет правила игры.
Ужин начался. Тина говорила о каких-то пустяках — о погоде, о саде, о том, как хорошо, что Глеб наконец привёл девушку. Сергей задавал вопросы — о том, где Ева училась, чем занимается, какие у неё планы. Она отвечала спокойно, уверенно, и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Каверзных вопросов действительно не было. Сергей даже похвалил её за целеустремлённость, когда она рассказала, что работала в пекарне и искала подработки всё время учёбы.
— Это похвально, — сказал он. — Не каждый студент способен совмещать работу и учёбу. Особенно когда учится на «отлично».
Глеб молчал. Он сидел рядом, почти не прикасаясь к еде, и Ева чувствовала, как он напряжён. Она попыталась поймать его взгляд, но он смотрел куда-то в сторону, на дверь, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать.
— Глеб, — позвала она негромко, когда Тина увлеклась рассказом о своей театральной молодости.
— Что?
— Всё хорошо?
— Всё отлично, — ответил он, но в голосе не было уверенности.
В этот момент входная дверь открылась, и в столовую вошёл мужчина.
Он был старше Глеба, лет на пять, не меньше. Высокий, статный, с той же тёмной шевелюрой, что и у отца, и с той же уверенной осанкой, которая бывает у людей, привыкших к успеху. Он был в дорогом костюме, с лёгким загаром, который выдавал человека, только что вернувшегося из тёплых стран. И он улыбался — той самой улыбкой, которая, казалось, говорила: «Я здесь, и всё будет по-моему».
— Антон! — Тина бросилась к нему, обняла, защебетала что-то по-французски. — Как ты долетел? Как Вена? Как проект?
— Всё отлично, мам, — Антон поцеловал её в щёку, обвёл взглядом комнату и остановился на отце. — Пап, я дома.
— Хорошо, что приехал, — Сергей кивнул, и в его голосе впервые за весь вечер появилось что-то тёплое. — Садись. Расскажешь.
Антон сел на свободное место, напротив Евы, и его взгляд скользнул по ней, потом по Глебу.
— А это, видимо, та самая Ева, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только любопытство. — Глеб, ты не говорил, что она так красива.
— Ты не спрашивал, — отрезал Глеб.
— Представь меня, брат.
Глеб сделал глубокий вдох, и Ева почувствовала, как его кулак под столом сжался снова.
— Ева, это мой брат Антон. Антон, это Ева. Моя девушка.
— Очень приятно, — Ева протянула руку, Антон галантно её коснулся и оставил на костяшках невесомый поцелуй, не отрывая взгляда от девушки. Ева смутилась. Рука у него была сильной, уверенной, и он смотрел на неё так, будто видел насквозь. Ей показалось, что он делает всё это назло брату. И это работало. Взгляд Глеба потемнел.
— Взаимно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я слышал, вы недавно сдали сессию? — Антон откинулся на спинку стула, и в его позе было что-то расслабленное, но цепкое. — Как раз в том самом университете, где мой брат...
— Где ваш брат сдал последний экзамен, — перебила Ева. — На пересдаче, но это не меняет результата.
Антон усмехнулся.
— Вы смелая.
— Я честная.
— Это редкость, — он взял бокал с вином, который Тина поставила перед ним. — Тем более в нашей семье.
Разговор переключился на Антона. Он рассказывал о своём проекте в Вене — арт-галерее, которую ему поручили строить, о том, как шли переговоры, какие материалы выбрали, какие сложности возникли. Сергей слушал, и в его глазах было то, чего Ева не видела, когда он смотрел на Глеба. Гордость.
— Это ваш проект? — не удержалась Ева, когда Антон упомянул название. — Я о нём слышала. Это очень вдохновляюще. Концепция с открытыми пространствами и светом, который меняется в течение дня... Это вы придумали?
Антон посмотрел на неё с новым интересом.
— Вы разбираетесь в архитектуре?
— Немного, — призналась Ева. — У нас в университете был курс по истории архитектуры. Я заинтересовалась. А ваш проект обсуждали на лекциях как пример современного подхода к общественным пространствам.
— Надо же, — Антон усмехнулся, и в его глазах появилось что-то, похожее на уважение. — А я думал, что в вашем университете только юристов и экономистов учат. Оказывается, там ещё и вкус прививают. Чего не скажешь о моём брате. Хороший вкус у него только на девушек.
Он посмотрел на Глеба, и в его взгляде была та самая насмешка, которую Ева уже начинала ненавидеть.
— Ева, — Антон наклонился вперёд, — как вам удалось заинтересовать моего брата? Он, знаете ли, не славится... глубиной.
— Антон, — предостерегающе сказал Сергей, но в голосе его не было настоящей строгости.
— Я просто спросил, — Антон поднял руки. — Мне правда интересно. Глеб никогда не приводил девушек к родителям. А тут такая... серьёзная девушка. Умная, красивая, образованная. Что же вы в нём нашли?
Ева почувствовала, как Глеб замер рядом. Она не смотрела на него, но знала — сейчас он ждёт её ответа. Ждёт, чтобы она не дала ему упасть лицом в грязь перед братом, который, кажется, только и ждёт этого.
— Вы плохо знаете своего брата, Антон, — сказала она, и голос её был спокойным, но в нём слышалась сталь, — Глеб оказался совсем не таким, каким его описывают. Он может быть наглым и самоуверенным, это правда. Но когда нужно, он становится совершенно другим.
— Другим? — Антон поднял бровь.
— Другим, — повторила Ева. — Например, когда я не отвечала на звонки, он приехал за мной в конный клуб. Хотя я никогда не говорила ему адрес, но он нашёл меня. Потому что переживал. Потому что ему было важно убедиться, что со мной всё в порядке.
Она говорила и чувствовала, как Глеб рядом смотрит на неё. Она не оборачивалась, но знала — он удивлён. Удивлён тем, что она запомнила. Тем, что она говорит об этом сейчас, перед его семьёй.
— И потом, — продолжала Ева, — он ест овощные бургеры. Добровольно. Это ли не подвиг?
Антон рассмеялся. Настоящим, искренним смехом, от которого его плечи тряслись.
— Овощные бургеры? Глеб?
— Самые лучшие в мире, — сказала Ева. — В одном баре недалеко от нашего конного клуба. Я его туда привела, и он признал, что это лучшее, что он пробовал.
— Глеб, — Антон посмотрел на брата, и в его взгляде появилось что-то, чего Ева не ожидала. Не насмешка, а... уважение? Но это было всего на секунду. — Ты действительно изменился?
— Не надо меня обсуждать, как будто меня здесь нет, — буркнул Глеб, но в его голосе не было злости.
— Прости, — Антон поднял бокал. — За тебя, брат. За то, что нашёл девушку, которая... которая на тебя смотрит иначе.
— Смотрю, — тихо сказала Ева, и эти слова прозвучали так естественно, что она сама удивилась.
— Ева, вы сказали, что бар был рядом с конным клубом? Вы им владеете?
— Нет, мой дедушка.
— Ева — внучка Вячеслава Золотова. Моего...очень сложного делового партнёра, — пояснил Сергей.
Разговор перешёл на конный клуб. Антон, узнав, что Ева — внучка того самого Золотова, заинтересовался всерьёз. Очевидно, он знал о проекте своего отца.
— Это же легендарное место, — сказал он. — Я помню, в детстве отец возил нас на соревнования. Ваш дед был знаменитостью.
— Да, — тихо сказала Ева.
— Это был давно. Сейчас клуб еле держится, — деловито заметил Сергей, и Ева бросила на него острый взгляд.
— Это не правда. У нас всё хорошо, — уверенно произнесла Ева. Но в глубине души она понимала, что это не совсем так.
Антон бросил быстрый взгляд на отца. — Слышал, у вас возникли некоторые... сложности. С договорённостями.
— Сложности, — повторил Сергей, и в его голосе появилась та самая сталь, которая чувствовалась с самого начала. — Ева, я понимаю, что для вас это важно. Но вы должны понимать и мою позицию. Участок, на котором стоит ваш клуб, — это земля, которая нужна для проекта. Проекта, который даст рабочие места, принесёт прибыль, будет полезен для города.
— Для города. — Ева почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. — А для лошадей? Для тех, кто там живёт? Для моего деда, который построил этот клуб своими руками? Для бабушки, которая завещала нам его беречь?
— Ева, — тихо сказал Глеб.
— Нет, — она не могла остановиться. — Я понимаю, что для вас это просто бизнес. Просто цифры. Но для нас это дом. Это память. Это всё, что у нас есть. И я не позволю вам так отзываться о том, что мне дорого.
— Ева, не сейчас, — снова позвал Глеб, и на этот раз его голос был твёрже.
Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла тишина. Тина смотрела на неё с удивлением и каким-то новым, незнакомым интересом. Сергей — с лёгкой усмешкой. Антон — с уважением.
— Вы смелая, — сказал Сергей. — Это редкость. Особенно когда речь идёт о моём бизнесе.
— Я не смелая, — Ева посмотрела на него с вызовом. — Я просто не стану молчать, когда разговор мне не нравится.
— Это видно, — Сергей кивнул. — И это... достойно уважения.
Он не сказал, что отступится. Он не сказал, что клуб останется в покое. Но в его голосе появилось что-то, чего Ева не слышала весь вечер. Что-то, похожее на признание.
— Пап, — Антон поднялся, — может, перейдём в кабинет? Обсудим дела. Выпьем виски.
— Хорошая мысль, — Сергей тоже встал. — Тина, покажешь Еве сад? Говорят, розы в этом году удались.
— С удовольствием, — Тина подхватила Еву под руку. — Пойдём, милая. Мужчинам нужно поговорить.
Глеб посмотрел на Еву. В его глазах было что-то, чего она не могла разобрать. Благодарность? Тревога? Она не знала. Но он кивнул ей, и она кивнула в ответ.
— Я скоро вернусь, — сказал он, и в его голосе было обещание.
Мужчины скрылись в кабинете. Тина повела Еву в сад, и они вышли на веранду, где пахло розами и ночной свежестью.
— Он в тебя влюблён, — сказала Тина, когда они сели на скамейку у фонтана.
— Кто? — на автомате выпалила Ева, только потом осознав суть своего вопроса.
— Как это кто, глупышка? Глеб, конечно.
— А... да... — Ева не знала, что ещё сказать.
— А ты? — Тина повернулась к ней. — Ты правда любишь моего сына?
Ева замерла. Она смотрела на розы, которые в темноте казались почти чёрными, и чувствовала, как правда застревает в горле.
— Он хороший, — сказала она наконец. — Просто не все это видят.
— Я вижу, — Тина улыбнулась. — Ты видишь. И это главное.
--
В кабинете Сергей разлил виски по бокалам. Антон взял свой, откинулся в кресле. Глеб стоял у окна, глядя в темноту.
— Неплохая девушка, — сказал Сергей, и в его голосе не было обычной холодности. — Умная. С характером.
— Ага, — Глеб повернулся, не желая обсуждать Еву в этой не особо приятной компании. — Так ты вернёшь мне карту?
— Глеб, — Антон усмехнулся. — Так это всё из-за карты? Я так и знал. Такая девушка не могла влюбиться в тебя по собственной воле. И что же ты ей обещал?
— Ева моя девушка, — голос Глеба был жёстким. — Тебе ясно?
— Которая сбежит от тебя, как только ты получишь обратно свою кредитку? — Антон покачал головой. — Брат, ты не меняешься.
— Она не сбежит.
— Конечно, — Антон поднял бокал. — Отец, я бы на твоём месте продлил сделку. Один ужин с приличной девушкой не означает, что он изменился. Он сегодня же поедет в клуб праздновать, как только ты разблокируешь его карту.
Сергей посмотрел на сыновей. На старшего — успешного, уверенного, которого не нужно контролировать. На младшего — который вечно ищет обходные пути, вечно пытается казаться тем, кем не является.
— Ты прав, Антон. Один вечер — не показатель, — сказал он. — Если Ева выдержит тебя хотя бы ещё один месяц, тогда я подумаю над тем, что ты действительно изменился. И что ты достоин моих денег.
— Это бред, — Глеб шагнул вперёд. — Мы с Евой уже давно вместе. Мы любим друг друга. Что вам ещё нужно?
— Конечно-конечно, — Антон усмехнулся. — Охотно верим.
— В первую очередь, это нужно не нам. А тебе, — строго сказал Сергей.
— Окей. — Глеб посмотрел на отца, на брата. В его глазах было что-то, чего они не видели в нём никогда раньше. Решимость. — Без проблем. Я вам докажу.
Он вышел из кабинета, и в коридоре столкнулся с Тиной и Евой, которые как раз возвращались с прогулки.
— Ева, — сказал он, и голос его был твёрдым, хотя внутри всё сжималось.
— Что? — Она смотрела на него, и в её глазах была тревога.
Он опустился перед ней на одно колено. Прямо в коридоре, под хрустальной люстрой, на глазах у матери, которая ахнула и прижала руки к груди.
— Прости, что без кольца, — сказал он, и слова лились сами собой, хотя он не планировал их. — Хотел сделать это более официально, но понял, что больше не могу ждать. Ева, ты выйдешь за меня?
Тина всхлипнула. Из кабинета вышел Сергей, за ним — Антон, и оба замерли на пороге. Отец вздёрнул брови, Антон усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки. Только любопытство.
Ева стояла, не двигаясь. Она смотрела на Глеба, который стоял перед ней на колене, и видела в его глазах что-то, чего не ожидала. Не игру. Не сделку. Что-то настоящее. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание.
Она не знала, что ответить. Она не знала, что это — продолжение спектакля или момент, который изменит всё. В этот миг она вспомнила слова Аси, которые она сказала ей сегодня утром: «Просто подстраивайся под ситуацию». И Ева не придумала ничего лучше, чем подстроиться.
— Да... — выдохнула она, и голос её прозвучал неуверенно, почти испуганно.
Глеб сам удивился не меньше её. Он ожидал, что она ударит его. Или развернётся и уйдёт. Но она сказала «да». И от этого слова у него закружилась голова.
— Какая прелесть! — Тина бросилась к ним, обняла обоих сразу, прижала к себе. — Какая прелесть! Я так рада, так рада!
— Ну что ж, — Сергей кивнул, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на удовлетворение. — Это хорошее завершение ужина.
Ева и Глеб стояли в объятиях Тины, не зная, куда деть глаза. Она смотрела на него, он — на неё, и в их взглядах было что-то, что нельзя было назвать игрой. Что-то, что только начиналось. Что-то, что было страшнее любого пожара.
Дорога от особняка Смирновых до конного клуба тянулась бесконечно. Огни города давно остались позади, сменившись темнотой лесных массивов и редкими фарами встречных машин, но Глеб всё ещё не сказал ни слова. Ева молчала тоже. Она смотрела в окно, на чёрное небо, на котором не было ни одной звезды — тучи затянули горизонт, обещая грозу, — и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему она не могла дать выхода.
Рядом, за рулём, Глеб был напряжён. Его пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки, и он смотрел прямо перед собой, не глядя на неё. Тишина в салоне была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.
Ева не выдержала первой.
— Какого чёрта, Глеб? — слова вырвались из неё с такой силой, что она сама испугалась. — Что ты сделал? Зачем ты это сделал?
Она кричала. Она не помнила, когда в последний раз кричала на кого-то, но сейчас голос её дрожал от ярости, и она не могла, не хотела его сдерживать.
— А ты зачем согласилась? — ответил он, и в его голосе тоже слышалось напряжение. Нервное, злое, такое же, как у неё.
— Я не знаю! — Ева развернулась к нему. — Понятия не имею! Я растерялась! Мне никогда не делали предложение!
— То есть, ты бы любому «да» сказала? — он бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение.
— Любому, кроме тебя! О чём я вообще думала? Мне надо было убить тебя прямо там! — закричала она. — Вместо ответа! Для чего ты вообще устроил этот цирк? Из-за желания вернуть кредитку? Боже, как же ты меня бесишь, Смирнов!
— Да мне уже плевать на кредитку, — прорычал он, и его голос стал громче. — Просто они стояли там, говорили, какой я тупой и безответственный. Удивлялись, как ты могла в меня влюбиться...
— И что ты сделал? — Ева не дала ему договорить. — Сделал предложение первой встречной? Той, с которой у тебя сделка?
— Ты не первая встречная! — выпалил он, и машина на секунду вильнула, прежде чем он снова выровнял её.
Ева замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неуклюжие, непоправимые. Глеб тоже молчал, глядя на дорогу, и в его лице было что-то, чего она раньше не видела. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое.
— Ладно, — сказал он, и голос его стал тише. — Ладно. Нам теперь нужно успокоиться и решить, что делать дальше.
— Как что делать? — Ева почувствовала, как гнев снова поднимается в ней. — Разве это не очевидно? Скажи им, что мы расстались. Или что я сбежала. Или что умерла! Сделай хоть что-нибудь, я не хочу за тебя замуж!
— Если ты думаешь, что я об этом мечтаю, Золотова, — его голос снова стал жёстким, — то ты ошибаешься. Я не хочу жениться на девочке с фермы.
— Спасибо, очень приятно! — Ева почувствовала, как слова режут её изнутри. — Не мог подумать об этом до того, как встал передо мной на одно колено?
Глеб резко свернул на обочину. Машина дёрнулась, скрипнула тормозами, и он заглушил двигатель. Повернулся к ней, и в его глазах было что-то, от чего Ева на секунду забыла, что хотела сказать.
— Что ты делаешь? — спросила она, и голос её прозвучал тише.
— Пытаюсь решить нашу проблему, — сказал он, и в его голосе не было прежней злости. Только усталость.
— Нашу?
— Да, Ева, нашу! — он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что она на секунду замолчала. — И своей истерикой ты не помогаешь.
Она хотела возразить, хотела сказать, что у неё есть полное право на истерику, но слова застряли в горле. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и попыталась привести себя в чувство. Сердце колотилось где-то у горла, дыхание было прерывистым, и она никак не могла успокоиться.
Глеб молчал. Она дала ему несколько секунд тишины, и в этой тишине его мозг, кажется, работал с удвоенной силой. Когда он заговорил, голос его был спокойным, почти деловым.
— Нам не обязательно доводить до свадьбы, — сказал он.
— Намнельзя доводить до свадьбы, — поправила она, не открывая глаз.
— Да. Так что... — он помолчал. — Мы можем просто поиграть в помолвку. Сделать вид, что любим друг друга. За это время я поговорю с отцом, решу вопрос с конным клубом. А потом мы просто расстанемся. Скажем, что не сошлись характерами. Идёт?
— И сколько мы будем притворяться? — Ева открыла глаза и посмотрела на него.
— Месяц.
— Месяц? — она выпрямилась. — Смирнов, ты с ума сошёл?
— Месяц — это не так много, Ева! — он повернулся к ней, и в его глазах была мольба, которую она не хотела замечать. — За это время я улажу вопрос с отцом.
— Месяц — это катастрофически много! — она чувствовала, как гнев снова поднимается в ней, горячий, неудержимый. — Я не стану притворяться! Это просто безумие! Знаешь что? Ты рехнулся.
Она не дождалась ответа. Открыла дверцу, выскочила из машины и пошла по обочине, в темноту, в ночь, куда угодно, только чтобы не сидеть рядом с ним, не слушать его безумные планы.
— Ева! — услышала она его голос за спиной. — Ева, да послушай меня!
Она не обернулась. Шла быстро, почти бежала, и ветер бил в лицо, и тучи над головой сгущались, и где-то далеко в темноте мелькали фары редких машин. Каблуки подкашивались, и Ева зарычала, сняв их и подхватив на пальце, продолжила идти пешком, не сбавляя скорость.
— Мы просто поиграем в помолвку месяц! — крикнул он догоняя. — Что в этом такого?
— Что в этом такого? — она резко развернулась, и он чуть не налетел на неё. — Ты вообще себя слышишь?
Она стояла перед ним, в чёрном платье, босиком, держа в руках шпильки, в которых невозможно было идти по грунтовой дороге, с распущенными волосами, которые ветер бросал в лицо. И в ней было столько ярости, столько горечи, столько всего, что она копила годами, что Глеб на секунду отступил.
— Я переступила через свою гордость, — сказала она, и голос её дрожал. — Я согласилась стать твоей девушкой на один вечер. На один вечер, Смирнов! Но ты всё испортил своим идиотским предложением! И всё почему? Потому что хотел доказать брату и отцу, что ты чего-то стоишь?
Она толкнула его в грудь. Не сильно, но он качнулся.
— Ты ничего не стоишь, Смирнов! — она толкнула его снова. — И твои обещания ничего не стоят!
— Ева...
— Я познакомилась с твоим отцом, — перебила она, и голос её стал тише, но в этой тишине было что-то страшное. — И теперь я понимаю, что он не отступится. Он сделает всё, чтобы получить землю, которая принадлежит моей семье. И ты знал это. Знал с самого начала!
Глеб молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не хотела видеть. Правду.
— И что ты сделал? — продолжала она, и слёзы подступали к горлу, но она не позволяла им пролиться. — Ты сказал мне правду? Нет! Ты предложил девушке, которую едва знаешь, играть с тобой в любовь! И это всё, потому что твоя семья задела твоё хрупкое эго! На меня тебе было плевать изначально!
— Ева, это не так, — сказал он, и голос его был глухим.
— Не так? — она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Ты пришёл ко мне на пересдачу, потому что тебе нужны были деньги. Ты предложил мне сделку, потому что тебе нужна была девушка для родителей. Ты сделал мне предложение, потому что тебе нужно было доказать брату, что ты чего-то стоишь. Где здесь я, Смирнов? Где в этой истории есть я?
Она стояла перед ним, беззащитная, хрупкая в этом чёрном платье, с распущенными волосами, которые ветер бросал в лицо, и в её глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Только гордо вздёрнула подбородок и смотрела на него с ненавистью.
— Я ненавижу тебя, Смирнов. Не смей подходить ко мне.
Она посмотрела ему в глаза. Разочарованно. Спокойно. Так смотрят на человека, которого хотели бы уважать, но больше не могут. И развернулась.
На дороге показались фары. Ева подняла руку, и старая «Нива» притормозила. Из окна выглянул мужчина в кепке, с усами, с добрым лицом.
— Вам куда, девушка?
— В сторону конного клуба Золотовых, — сказала Ева, открывая дверцу. — Подбросите?
— Садись. Я как раз в ту сторону.
Она села в машину, хлопнула дверцей. «Нива» тронулась, и в зеркале заднего вида она видела, как Глеб стоит на обочине, смотрит ей вслед. Его фигура становилась всё меньше, пока совсем не исчезла в темноте.
Она смотрела, пока могла. А потом отвернулась.
— Девушка, вы как? — спросил водитель, косясь на неё.
— Нормально, — ответила она, и голос её не дрогнул. — Спасибо.
Глеб стоял на обочине и смотрел, как красные огни «Нивы» тают в темноте. Он стоял так минуту, две, пять. Потом развернулся и пошёл к машине.
Сел за руль. Повернул ключ зажигания.
Двигатель чихнул, чихнул ещё раз и заглох.
Глеб повернул ключ снова. Тишина. Посмотрел на приборную панель. Датчик бензина мигал красным, настойчиво, насмешливо, как будто издевался.
— Да твою мать! — он ударил ладонями по рулю, и звук разнёсся по пустой дороге. Ударил ещё раз. И ещё.
Потом замер, тяжело дыша. Опустил голову на руль и закрыл глаза.
В голове крутились её слова. «Ты ничего не стоишь, Смирнов. И твои обещания ничего не стоят». «Где в этой истории есть я?». «Я ненавижу тебя».
Она была права. Она была права во всём. Он пришёл к ней, потому что ему нужны были деньги. Он предложил сделку, потому что ему нужна была девушка для родителей. Он сделал предложение, потому что не выдержал взгляда отца, который смотрел на Антона с гордостью, а на него — как на пустое место.
Он не думал о ней. Ни разу.
А она — она пришла в чёрном платье, говорила о нём так, будто он был человеком, защищала его перед братом, сказала, что он хороший. И всё это — ради сделки. Ради обещания, которое он даже не знал, сможет ли выполнить.
— Идиот, — сказал он себе в тишину. — Какой же ты идиот.
Он поднял голову, посмотрел на дорогу. Темнота, ни одной машины, только ветер шумит в придорожных кустах, да где-то вдалеке собирается гроза.
Он достал телефон. Набрал номер эвакуатора, сказал адрес. Потом откинулся на сиденье, закрыл глаза и попытался не думать о том, как она смотрела на него перед тем, как уйти. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого.
«Нива» остановилась у ворот конного клуба. Ева вышла, поблагодарила водителя, и машина уехала, оставив её одну перед калиткой.
Дом спал. Окна были тёмными, только в конюшне горел тусклый ночник, и где-то внутри слышалось мягкое фырканье — Молния, наверное, почувствовал её и ждал яблоко.
Ева постояла у ворот, глядя на дом, на конюшню, на пруд, в котором жила щука, на беседку с гирляндой, которая сейчас, в темноте, казалась просто сплетением проводов. И чувствовала, как что-то внутри неё медленно остывает.
Она не жалела о том, что сказала. Каждое слово было правдой. Но почему-то на душе было не легче.
Она вошла в дом, тихо, чтобы не разбудить дедушку и Сёму, поднялась в свою мансарду. Сняла платье, повесила его на плечики — завтра нужно будет вернуть Асе. Смыла макияж, распустила волосы, которые всё ещё пахли духами Тины и табачным дымом из кабинета Смирновых.
Легла в кровать, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок, на котором играл свет от уличных фонарей.
Она думала о Глебе. О том, как он стоял на обочине, когда она уезжала. О том, что сказал: «Ты не первая встречная». О том, как смотрел на неё в баре, когда она ела бургер. О том, как приехал за ней, потому что она не отвечала на звонки.
Она думала о том, что, возможно, он не такой, каким хочет казаться. Что, возможно, за всей этой наглостью и самоуверенностью скрывается кто-то, кто просто не знает, как быть другим. Как быть настоящим.
Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она просто хотела спать. Хотела забыть этот вечер, это платье, этот блеф, это предложение, которое она никогда не должна была принимать.
Она закрыла глаза, и перед ними снова возникло его лицо. Растерянное. Уставшее. Почти живое.
— Идиот, — прошептала она в темноту. — Какой же ты идиот.
За окном сверкнула молния, и через секунду гром расколол небо пополам. Начался дождь. Крупный, летний, такой, который смывает всё — следы на дорогах, пыль с листьев, и, может быть, даже следы глупых решений, принятых в этом бесконечном, неправильном дне.
Ева свернулась калачиком, уткнулась носом в подушку, и позволила себе то, что не позволяла уже очень давно. Она заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от усталости, от того, что этот день, начавшийся с надежды, закончился ничем. От того, что она снова поверила — на секунду, на мгновение — в то, что человек может быть другим. И снова ошиблась.
Глеб доехал до города на эвакуаторе, оставил машину в сервисе и шёл домой пешком, потому что денег на такси не осталось. В квартире было темно и тихо, и это было хорошо — он не хотел слышать ничьих голосов. Не хотел говорить. Не хотел думать.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво. Сделал глоток и поставил бутылку обратно.
Не хотелось.
Он подошёл к окну, посмотрел на ночной город. Огни, которые раньше казались ему россыпью бриллиантов, сегодня выглядели чужими, холодными, ненужными.
Он закрыл глаза, и перед ними снова возникло её лицо. Растерянное, когда он опустился на колено. Испуганное, когда она сказала «да». И потом — разочарованное. Спокойное. Чужое.
Он не знал, что будет завтра. Не знал, как посмотрит на неё, когда увидит снова. Но знал одно: он должен исправить то, что сделал. Не ради сделки. Не ради карты. Ради неё.
Потому что впервые в жизни ему было не всё равно, что о нём думает кто-то другой. И это было страшнее, чем любые обещания, которые он давал.
Ева проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. Обычно она вставала затемно, когда небо ещё только начинало светлеть, а птицы только просыпались. Но сегодня она проспала. Или не проспала, а просто не могла заставить себя открыть глаза, потому что знала: стоит ей проснуться — и вчерашний вечер вернётся, со всеми его словами, взглядами, прикосновениями, которых не должно было быть.
Но солнце было настойчивым. Ева села на кровати, потянулась и заставила себя встать.
Ванная была маленькой, с тусклым светом и зеркалом, которое помнило ещё бабушку. Ева открыла кран, подставила лицо под холодную воду и долго стояла так, чувствуя, как капли стекают по щекам, смешиваясь с тем, что осталось от вчерашних слёз. Потом выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под ними тени, но в целом — нормально. Она справится.
Она приняла душ, смывая с себя запах вчерашнего вечера — дорогие духи Тины, табачный дым из кабинета Смирновых, чужой дом, чужую жизнь. Вытерла волосы, расчесала их и завязала в высокий хвост, туго, чтобы не лезли в лицо. Надела леггинсы, белый лонгслив, а сверху — чёрный корсет на шнуровке, тот самый, в котором ей было удобно работать: он поддерживал спину, не сковывал движений и выглядел так, будто она знала, что делает.
Она подошла к телефону. На экране горело сообщение от Аси: «Ну как всё прошло?». Ева посмотрела на него, подумала, что ответить, и набрала короткое: «Потом всё расскажу, ладно?». Ася, к счастью, не переспросила. Только прислала сердечко.
Ева убрала телефон, вышла из комнаты и спустилась на первый этаж.
На кухне завтракали дедушка и Сёма. На столе стояла тарелка с кашей, стакан молока, хлеб, масло. Всё как всегда. Сёма, увидев её, отложил ложку.
— Ева, садись с нами! — крикнул он. — Дедушка кашу сварил, с маслом!
— Я потом, — ответила Ева, проходя мимо. — Мне нужно к лошадям.
— Ты даже не позавтракала! — возмутился дедушка.
— Не хочется, — бросила она уже на пороге.
Она не хотела объяснять, что сегодня ей нужно было работать. Работать, чтобы не думать. Чтобы голова была занята чем-то другим, чтобы мышцы устали, чтобы вечером, упав в кровать, не осталось сил на воспоминания.
На улице было свежо. Ночной дождь смыл пыль, и трава блестела, и воздух пах тем особенным утренним запахом, который бывает только после грозы. Ева прошла к конюшне, открыла дверь, и знакомый запах сена и лошадей накрыл её с головой.
— Доброе утро, — сказала она, заходя в денник к Молнии.
Тяжеловоз стоял, положив голову на перегородку, и смотрел на неё влажными, умными глазами. Он будто знал, что сегодня ей нужно больше, чем обычно.
— Сегодня будем работать, — сказала Ева, надевая уздечку. — Ты со мной?
Молния фыркнул, и она приняла это за согласие.
Она вывела всех лошадей на манеж. Зарю, Вьюгу, старого мерина Графа, который давно уже не работал, но сегодня был нужен, чтобы почувствовать себя нужным. И Молнию, конечно. Построила их, проверила снаряжение, и начала тренировку.
Сначала шаг. Потом рысь. Потом снова шаг. Лошади отвыкли от регулярных занятий, и Ева чувствовала это — как Заря путается в ногах, как Вьюга нервничает, как Граф тяжело дышит. Она не торопила. Давала команды спокойно, ровно, поправляла, повторяла, и постепенно движения становились плавнее, дыхание ровнее.
— Хорошо, — говорила она. — Хорошо, девочки. Ещё раз.
Она работала до полудня. Солнце поднялось высоко, и воздух стал тёплым, почти жарким. Ева сняла корсет, оставшись в одном лонгсливе, и продолжила. Дедушка несколько раз выходил из дома, смотрел на неё, но не мешал. Он знал: когда Ева в таком состоянии, лучше её не трогать.
К обеду она отпустила Графа и Вьюгу, оставив только Молнию и Зарю. Они повторяли повороты, остановки, те команды, которые когда-то знали наизусть, но забыли за время безделья. Ева чувствовала, как Молния под ней становится всё послушнее, как он ловит каждое её движение, как старается угодить. И от этого на душе становилось чуть легче.
— Ещё круг, — сказала она, и Молния, будто поняв, что ей нужно больше времени, чем обычно, послушно пошёл по кругу.
Она не заметила, как подъехала машина. Не заметила, как дедушка вышел на крыльцо, глядя на чёрный джип, который остановился у ворот. Не заметила, как из машины вышел парень в белой футболке, серых спортивных штанах и солнечных очках, и направился к ним.
Она заметила его, только когда он оказался в нескольких шагах.
Ева замерла. Молния, почувствовав её напряжение, тоже остановился. Она смотрела на Глеба, и в голове её было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии: «Зачем? Зачем он приехал?»
— Здравствуйте, — сказал Глеб, подходя к дедушке. Голос его был спокойным, почти вежливым, но Ева слышала в нём что-то новое, чего раньше не было.
— Здравствуйте, — ответил дедушка, и в его голосе было настороженное любопытство. — Вы к кому?
— К Еве, — Глеб перевёл взгляд на неё. — Мы... мы друзья.
— Друзья? — дедушка перевёл взгляд с Глеба на Еву и обратно. — Что-то я раньше тебя не видел.
— Я недавно, — Глеб, кажется, начал терять уверенность. — Мы познакомились... в университете.
— В университете, — повторил дедушка. — И как же тебя зовут?
— Глеб Смирнов.
Сказал он это так, будто бросал гранату. Дедушка замер. Его лицо, только что добродушное, стало жёстким, и в глазах появился тот самый холод, который Ева видела, когда он говорил о Смирнове-старшем.
— Смирнов? — переспросил он, и голос его стал тише, но острее.
— Да, — Глеб выдержал взгляд. — Сын Сергея Смирнова. Но вы не переживайте, — добавил он быстро, — я здесь не по его поручению. Я здесь ради Евы. И я приехал помочь.
— Помочь? — дедушка усмехнулся. — Чем же?
— Чем нужно, — Глеб пожал плечами. — Я могу... ну, не знаю... дрова поколоть. Или конюшню почистить. Или...
— Нам не нужна помощь, — холодно сказала Ева, слезая с Молнии. — Мы справимся.
— Ева...
— Ева, ну ты чего? — перебил дедушка, и в его голосе появились те самые нотки, которые Ева знала с детства. — А кто конюшню почистит? У Кузьмы сегодня выходной. Твой друг вполне сгодится.
— Дедушка...
— Правда, наряд у тебя не очень подходящий, — дедушка оглядел Глеба с головы до ног. — Белая футболка, светлые штаны... Ну да ладно, не в первый раз. Много было парней, который пытались добиться расположения Евы, пробуя поработать в конюшне. Но толку от них было мало. Не выдерживали нагрузки и сбегали.
— Дедушка, — повторила Ева, строже.
Глеб весело усмехнулся. Ева видела, как загорелись его глаза, как он с трудом сдерживает улыбку.
— Не бойтесь, не сбегу. Я парень крепкий, — сказал он, и в его голосе появилась та самая изляшняя самоуверенность, которую она ненавидела. — А одежду мне не жалко. Да и тем более, где тут можно так сильно испачкаться?
Дедушка засмеялся. Громко, раскатисто, так, что даже Ева не выдержала — уголки её губ дрогнули, хотя она всё ещё была зла.
— Смешной у тебя друг, Ева, — сказал дедушка, вытирая глаза. — Ну ладно, не буду вам мешать. Конюшни сами себя не почистят. Ева, проконтролируешь своего... друга?
Она кивнула, не глядя на Глеба. Дедушка ушёл в дом, и они остались вдвоём.
Глеб снял очки. В его глазах было что-то, чего Ева не ожидала. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое. Почти смущение.
— Прикольный у тебя дед, — сказал он.
— Зачем ты приехал? — Ева не дала ему договорить. Голос её был холодным, как вода в колодце.
— Помочь...
— Это ничего не изменит, — она смотрела на него, и в её взгляде было всё, что она не сказала вчера. — Я всё ещё тебя ненавижу. И я не соглашусь на помолвку, даже если ты отдраишь всю конюшню до блеска.
— Ауч, — Глеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он помолчал, потом посмотрел на неё серьёзно. — Я правда хочу помочь тебе, Ева. Просто так. Это тебя ни к чему не обязывает.
Она смотрела на него, и в голове её крутились вчерашние слова. «Ты ничего не стоишь». «Я ненавижу тебя». И вот он стоит, в белой футболке, которая, кажется, светится на солнце, и говорит, что хочет помочь. Просто так.
Она развернулась и пошла к конюшне.
— Ты куда? — крикнул он вдогонку.
— Идёшь или нет? — обернулась она. — Конюшня сама себя не вычистит.
Глеб не заставил себя ждать.
Он взял всю грязную работу на себя, и Ева, надо сказать, была совсем не против. Она давала ему самые тяжёлые задания: перекидать старую подстилку, вычистить денники, которые не трогали с прошлой недели, перетаскать мешки с опилками.
— Твои кроссовки сегодня падут смертью храбрых, — заметила она, глядя, как он стоит посреди денника, пытаясь понять, с какой стороны подступиться к куче навоза.
— Это мои любимые кроссовки, — простонал Глеб.
— Были любимыми.
Он работал, и она удивлялась тому, как он это делал. Неумело, неловко, но старательно. Он не жаловался, хотя она видела, что ему тяжело. Только иногда бросал на неё взгляды, в которых читалось: «Ну что, довольна?»
И она, честно говоря, была довольна.
— Ева, тут это... — донёсся его голос из дальнего денника.
— Что?
— Тут... это... не может быть правдой, — он выглянул, и лицо его было бледным. — Там столько навоза, что это не может быть одной лошадью. Они сюда что, всей четвёркой ходят?
— Это Молния, — Ева не сдержала улыбки. — Он у нас крупный.
— Это не крупный, это гигантский! — Глеб вышел из денника, отряхивая руки. — Ева, это нереально. Там целая гора. Я видел такие только в горах. В Альпах. Когда летал на горнолыжный курорт.
— Летал, значит, — усмехнулась Ева. — А теперь пора приземляться. Иди работай.
Она завела его в стойло к Молнии. Тяжеловоз стоял, повернув голову, и смотрел на незнакомца с ленивым любопытством. В углу стойла, аккуратно, будто специально для гостя, лежала свежая куча.
— Неет, — протянул Глеб, отступая на шаг. — Я не стану. Меня тошнит. Теперь понимаю, почему все твои парни сбегали после конюшни.
— Сам хотел помочь! — Ева скрестила руки на груди.
— Ева, эта куча больше нас с тобой! — он показывал на неё, как на доказательство своей правоты. — Это вообще конь или монстр?
— Не обижай Молнию, — Ева подошла к тяжеловозу, потрепала его по холке. — Тебе его ещё мыть.
— Что? — голос Глеба сорвался.
— А ты как хотел? — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное. — Сегодня у Молнии день банных процедур. Так что выбирай: сначала убираешь кучу, потом моешь коня, или наоборот?
Глеб смотрел на кучу, потом на Молнию, который смотрел на него с высоты своего роста и, кажется, усмехался. Потом снова на кучу.
— Сначала конь, — сказал он, и голос его прозвучал как приговор.
— Ммм, — протянула Ева. — Кучу оставил на десерт.
— Пожалуйста, замолчи, — он закрыл глаза. — Меня сейчас точно стошнит.
Она весело засмеялась и отошла к стене, прислонилась плечом и приготовилась наблюдать. Глеб подошёл к Молнии, протянул руку, и тяжеловоз, который обычно был ласков со всеми, вдруг повёл ухом и отступил.
— Иди сюда, коняшка, — Глеб сделал шаг вперёд. — Я не кусаюсь.
Молния смотрел на него. В его глазах, кажется, читалось: «А я кусаюсь».
— Не бойся, — Глеб протянул руку, пытаясь дотронуться до морды. — Я хороший. Ева, он меня боится?
— Он не боится, — ответила Ева, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Он тебя проверяет.
— Проверяет?
— Лошади чувствуют неуверенность. Если ты её чувствуешь, они не подпустят.
— Я уверен, — сказал Глеб, делая ещё один шаг. — Я абсолютно уверен. Я... я когда-то даже ездил верхом. В детстве. На пони. В парке.
— Это не считается, — усмехнулась Ева.
Глеб сделал последний шаг, протянул руку и почти коснулся Молнии. Тяжеловоз стоял, не двигаясь. Ева видела, как он смотрит на Глеба — с ленивым интересом, как кот, который играет с мышью, но ещё не решил, хочет ли её есть.
— Молния, — сказал Глеб, и голос его был почти нежным. — Дружище, давай знакомиться. Я Глеб. Я твоей хозяйке... ну, в общем, я...
Молния сделал шаг вперёд. Глеб замер. Потом тяжеловоз, не торопясь, развернулся, и его задние ноги оказались прямо перед Глебом. Ева не успела крикнуть.
Копыто взметнулось, и Глеб, который стоял слишком близко, не успел увернуться. Удар пришёлся в плечо, он качнулся, потерял равновесие и, взмахнув руками, полетел назад — прямо в кучу, которую так старательно обходил.
— Твою мать! — раздался его крик, и он шлёпнулся в навоз с таким звуком, будто в болото бросили камень.
Ева замерла. Молния, довольный, отвернулся и принялся жевать сено.
Наступила тишина. Глеб лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Вся его белая футболка была в тёмных пятнах, волосы прилипли ко лбу, на щеке красовалось что-то, что лучше было не рассматривать.
— Ну как там? Мягко? — предположила Ева, и её голос дрогнул.
— Это вообще не смешно!
Она не выдержала. Смех вырвался из неё, звонкий, громкий, настоящий, который Глеб ещё никогда не слышал. Она смеялась, держась за живот, и слёзы текли по щекам, и она не могла остановиться.
— Да, да, смейся, — сказал Глеб, всё ещё не двигаясь. — Смейся, Золотова. Когда-нибудь я тоже над тобой посмеюсь.
— Ты... ты сейчас... — она пыталась говорить, но слова тонули в смехе. — Ты в навозе, Смирнов! В лошадином навозе!
— Я знаю! — крикнул он. — Я это чувствую! Всеми частями тела!
В этот момент в конюшню влетел Сёма. Он был возбуждён, взъерошен, глаза горели.
— Ева, Ева! — закричал он, не глядя по сторонам. — Ты видела, к нам там принц на чёрном джипе приехал? Это что ли ты желание у щуки попросила?
Он забежал в стойло и замер. Увидел Еву, которая смеялась, утирая слёзы. Увидел Глеба, который лежал в куче навоза, не пытаясь подняться. Перевёл взгляд с одного на другого.
— Это и есть тот самый принц? — спросил он, и в его голосе было столько разочарования, что Ева засмеялась ещё громче. — Даа... Я его как-то не так себе представлял.
— Ты знаешь, — выдохнула Ева, пытаясь успокоиться, — я тоже.
— Может, остановитесь уже? — сказал Глеб, садясь и пытаясь не трогать ничего руками, чтобы хотя бы их не испачкать. — Никто не хочет мне помочь?
Ева и Сёма переглянулись.
— Нет, — сказали они хором.
Глеб вздохнул. Попытался подняться, поскользнулся и чуть не упал снова. Ева сжалилась.
— Ладно, давай руку.
Она протянула руку, и Глеб схватил её. Но вместо того чтобы подняться, он дёрнул её на себя. Ева не ожидала, потеряла равновесие и полетела вперёд, прямо на него.
Он поймал её. В последний момент, когда она уже была готова приземлиться в ту же кучу, он подхватил её, развернул, и она упала на него сверху, но на чистую сторону — его руки обхватили её талию, не давая коснуться грязи.
Их лица оказались слишком близко. Ева видела его глаза — тёмные, с длинными ресницами, в которых отражался свет, падающий из окна. Видела, как на его губах появляется улыбка — довольная, наглая, но почему-то не раздражающая. Видела, как на щеке у него прилипла соломинка, и ей безумно захотелось её убрать.
— Ты специально? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось.
— Нет, — ответил он, и его дыхание коснулось её лица. — Просто...
Конюшню разрезал звонкий хохот Сёмы. Мальчишка стоял в дверях, держась за живот, и смеялся так, что слёзы текли теперь по его щекам.
— Вы тут что, лежбище решили устроить? — он пытался говорить, но слова тонули в смехе.
Ева оттолкнулась от Глеба, поднялась, отряхнулась. Глеб тоже встал, на этот раз сам.
— Из-за тебя нам теперь обоим придётся идти в душ, — сказала Ева, и в её голосе не было злости, только усталое смирение.
— Совместный? — Глеб улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда чесались руки.
— Заткнись, — отрезала она, чувствуя, как щёки заливает краска. — Я иду к себе. А ты идёшь в летний душ на улице. Там нет тёплой воды, но тебе не помешает охладиться.
Она вышла из конюшни, чувствуя на себе его взгляд, и пошла к дому, стараясь, чтобы шаги были ровными, уверенными, не выдающими того, что творилось у неё внутри.
— Ева! — крикнул он вдогонку.
— Что?
— Ты меня простила?
— Ещё нет.
— Ладно, я подожду.
Она не ответила. Только ускорила шаг.
--
Летний душ был холодным. Глеб стоял под ледяной водой, смывая с себя навоз, солому и всё, что ещё успело прилипнуть за этот безумный день, и чувствовал себя странно. Он был грязным, замёрзшим, униженным, но почему-то улыбался.
Он вспоминал, как она смеялась. Как смеялась, когда он упал в навоз. Звонко, искренне, так, что её смех, казалось, заполнил всю конюшню. И как она смотрела на него, когда лежала сверху, — растерянно, испуганно, но в её глазах было что-то ещё. Что-то, чего он раньше не видел.
Он вышел из душа, вытерся полотенцем, которое оставила для него Ева, и надел чудом уцелевшие спортивные штаны. Футболка была безнадёжно испорчена, и он стоял, раздумывая, что делать, когда к нему подошёл дедушка.
— Держи, — сказал он, протягивая топор. — Пока вода не согрелась, дрова поколем. Не мёрзнуть же.
— У вас есть во что переодеться? Футболка... рубашка? — спросил Глеб.
— Какая рубашка? — дедушка усмехнулся. — В лесу все мужики с голым торсом ходят. Нечего стесняться.
Глеб хотел возразить, но дедушка уже отошёл. Он взял топор, подошёл к колоде, и начал колоть.
Сначала получалось плохо. Полено уходило в сторону, топор застревал, руки скользили. Но потом он поймал ритм. Удар, раскол, следующее полено. Удар, раскол. Работа была тяжёлой, непривычной, но в ней было что-то успокаивающее. Как занятия в зале. Когда мышцы работают, голова отключается.
Он не заметил, как рядом появился Сёма. Мальчишка сел на чурбак и смотрел на него с любопытством.
— Ты правда друг Евы? — спросил он.
— Правда, — Глеб поднял топор.
— А почему я тебя раньше не видел?
— Мы недавно познакомились.
— А почему ты приехал?
Глеб опустил топор. Посмотрел на мальчишку. В его глазах было то же упрямство, что и у Евы, и та же прямота.
— Потому что мне нужно было кое-что исправить, — сказал он.
— Что исправить?
— Глупость. Которую я сделал.
Сёма, кажется, удовлетворился ответом. Он помолчал, потом спросил:
— А у тебя есть приставка?
— Есть, — Глеб ударил по полену, и оно раскололось с треском.
— Я так и понял, — Сёма оживился. — Раз у тебя такой джип есть, то и приставка точно найдётся!
Глеб усмехнулся, но не ответил. Сёма продолжил:
— А во что ты играешь?
— Во всё.
— В «Старкрафт»?
— Нет, парень, это не для приставки.
— Да откуда я знаю? У меня ж её нет, — возмутился Сёма, подпрыгнув на чурбаке, — А мы с Деном играем! Ты, кстати, Дениса знаешь? Он тоже друг Евы. Только он не такой крутой, как ты.
— Не такой крутой? — Глеб поднял бровь.
— Ну, у него джипа нет, — серьёзно сказал Сёма. — И приставки тоже нет. Но он в «Старкрафте» рубит! Как ты думаешь, на приставке круче, чем на компе? Можёт, Ден всё таки круче?
— Я круче. И приставка у меня круче, — не задумываясь, ответил Глеб.
— А поиграть дашь?
— Дашь? — Глеб усмехнулся. — Приезжай в гости — поиграем.
— Правда? — Сёма чуть не слетел с чурбака. — А когда?
— В любое время, — Глеб поднял топор. — Как дрова поколю.
— Я помогу! — Сёма вскочил.
— Сиди, — Глеб кивнул на чурбак. — Смотри и учись.
Он колол, а Сёма смотрел и задавал вопросы. О приставках, о машинах, о том, какой у него дом, есть ли собака, летал ли он на самолёте. Глеб отвечал, и удивлялся тому, как легко с этим мальчишкой. Он не задавал неудобных вопросов. Не оценивал. Просто слушал.
Ева вышла из дома в чистой одежде, с высушенными волосами, и замерла на крыльце.
Она видела, как Глеб колет дрова. С голым торсом, потому что его футболка, кажется, не выжила после падения. И его мышцы двигались под кожей, и пот блестел на плечах, и он был... она поймала себя на мысли, что засмотрелась. Что ей нравится на него смотреть. И от этого стало стыдно.
Она встряхнула головой и подошла к ним, бросила в Глеба старую дедовскую джинсовую рубашку, которую нашла в шкафу.
— Всё, что нашла, — сказала она, стараясь не смотреть на его торс.
— Да мне и так нормально, — он поймал рубашку, но надевать не спешил, будто наслаждаясь тем, что Ева не знает, куда деть глаза, чтобы не смотреть на его торс.
— Не нормально, — отрезала она. — Одевайся давай, лошадей смущаешь.
Глеб усмехнулся, но послушался. Рубашка была ему в пору. Дедушка носил её в молодости, когда был в хорошей форме от постоянных тренировок с лошадьми.
— Идём ужинать, — сказала она и пошла к дому.
Ужинали они на веранде. Дедушка достал из погреба солёные огурцы, Сёма накрыл на стол, а Ева сварила картошку и пожарила грибы, которые нашла в морозилке. Глеб сидел на лавке, в чужой рубашке, с мокрыми после душа волосами, и чувствовал себя странно.
Он привык к ресторанам, к белым скатертям, к тому, что еду приносят на подносах. А здесь пахло картошкой и укропом, и тарелки были разными, и вилки, кажется, помнили ещё прошлый век.
— Ешь, не стесняйся, — сказал дедушка, пододвигая к нему тарелку с грибами. — Ева, налей ему компот.
— Сам нальёт, — фыркнула Ева, но всё же подвинула кувшин ближе к нему.
— А ты, я смотрю, не промах, — дедушка смотрел на Глеба, и в его глазах уже не было той настороженности, что утром. — Дрова колоть умеешь. Лошади тебя терпят. Хотя, — он усмехнулся, — Молния тебе сегодня показал.
— Это был несчастный случай, — сказал Глеб, и все засмеялись.
— А ты откуда знаешь? — спросил Сёма. — Тебя же там не было!
— А я всё знаю, — дедушка подмигнул. — У меня тут свои источники.
Сёма, кажется, не понял, но спорить не стал. Он навалил себе полную тарелку и принялся есть, не переставая болтать. Рассказывал о рыбалке, о щуке, которая теперь живёт в пруду, о том, что они с дедушкой починили лодку, и теперь можно будет плавать.
Глеб слушал, и ему было хорошо. Непривычно, странно, но хорошо.
— Глеб, — позвал Сёма, когда ужин подходил к концу.
— Что?
— А ты останешься? У нас в сарае место есть. Дедушка говорит, там можно спать. Я с тобой, если хочешь?
Глеб посмотрел на Еву. Она отрицательно качнула головой и стрельнула глазами так, что он всё понял.
— Я, наверное, поеду, — сказал он.
— Оставайся, — сказал дедушка, и в его голосе не было вопроса. — Темно уже, дорогу не видно. А утром поможешь ещё. У нас тут дел много.
— Я...
— Оставайся, — повторил дедушка, и Глеб понял, что спорить бесполезно.
— Ладно, — сказал он. — Спасибо.
Он перевёл взгляд на Еву. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Не злость. Не обида. Что-то другое.
— Сарай вон там, — сказала она, кивая в сторону. — Полотенце я дала, одеяла там есть. Развлекайся.
— Спасибо, — сказал он, и она кивнула, не ответив.
--
Сарай оказался не таким страшным, как он думал. Пахло деревом и сеном, на полу лежали старые матрасы, накрытые чистыми простынями, а на стене висела керосиновая лампа. Сёма притащил одеяла, устроился рядом и, кажется, уснул в ту же секунду, как голова коснулась подушки.
Глеб лежал, смотрел в потолок, на котором играли тени от лампы, и думал. О том, как сегодняшний день перевернул всё, что он знал о себе. О том, как она смеялась. О том, как смотрела на него, когда лежала сверху. О том, как сказала: «Из-за тебя нам теперь обоим придётся идти в душ».
Он улыбнулся в темноте.
— Глеб, — раздался сонный голос Сёмы.
— Что?
— А ты правда друг Евы?
— Правда.
— А почему она на тебя злится?
Глеб помолчал.
— Потому что я сделал глупость, — сказал он. — Большую глупость.
— А ты исправишь?
— Постараюсь.
Сёма помолчал, потом сказал:
— У неё много друзей, но она никого из парней к себе близко не подпускает. Понимаешь? Никого. Ей нужен кто-то... свой.
— Свой, — повторил Глеб.
— Ну да. Кто будет рядом. Кто не бросит. Кто...
Сёма не договорил. Он уснул, уткнувшись носом в одеяло, и его дыхание стало ровным.
Глеб лежал и смотрел в потолок. Он думал о том, что сказал Сёма. «Ей нужен кто-то свой». И впервые за долгое время ему захотелось стать этим «своим». Не для сделки. Не для карты. Не для того, чтобы доказать отцу, что он чего-то стоит.
Просто так.
За окном запел соловей, и где-то в конюшне фыркнула лошадь, и этот мир, такой чужой ещё вчера, сегодня казался ему почти родным.
Он закрыл глаза и улыбнулся.
Глеб лежал в темноте и смотрел в потолок. Сарай пах сеном и старой древесиной, рядом посапывал Сёма, и где-то за стеной, в конюшне, изредка всхрапывали лошади. Всё было тихо, спокойно, по-деревенски уютно. Но он не спал.
Он думал о Еве. О том, как она смеялась сегодня. О том, как смотрела на него. И о том, что она всё ещё зла. И имеет на это полное право.
Он вспомнил, как она смотрела на него вчера на дороге. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого. И понял, что не может это так оставить. Не может просто уехать утром, сделать вид, что ничего не случилось, и продолжить жить, как раньше. Он должен извиниться. По-настоящему. Не для того, чтобы вернуть сделку, не для того, чтобы получить карту, а просто потому, что она заслуживает правды.
Он вспомнил, как Сёма рассказывал за ужином о лодке, которую они с дедушкой починили, и об озере, которое светится по ночам, потому что в нём живёт русалка. Глеб тогда усмехнулся, но Сёма был так серьёзен, так убедителен, что он не стал спорить.
И теперь у него созрел план.
Он осторожно приподнялся, надел высохшую и постиранную футболку — белую, но уже не яркую, как утром, — и бесшумно выскользнул из сарая. Сёма даже не пошевелился, только перевернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне.
На улице было тихо. Луна висела над деревьями, заливая двор серебристым светом, и тени от веток ложились на землю, как кружево. Где-то вдалеке кричала ночная птица, и пахло мятой и чем-то ещё, неуловимо сладким.
Глеб подошёл к дому. Он знал, что комната Евы — мансарда на втором этаже. Сёма рассказал, когда они шли к сараю. «У Евы комната наверху, — сказал он. — Там окошко маленькое, но если встать на цыпочки, видно озеро. Она любит туда смотреть перед сном». Глеб нашёл нужное окно — единственное, где горел свет. Ночник, наверное, или лампа.
Он нагнулся, подобрал с земли несколько маленьких камушков и кинул первый. Камушек стукнул по стеклу и упал вниз. Тишина. Глеб кинул второй. Третий. Свет в окне погас, и он уже испугался, что она ушла спать, но через секунду занавеска дёрнулась, и в окне появилось лицо.
Ева смотрела на него сверху, и даже в темноте он видел её удивление. Она открыла окно, высунулась, и её голос, громкий шёпот, разнёсся по ночному двору:
— Что ты здесь делаешь?
— За тобой пришёл, — он улыбнулся, запрокинув голову. — Пойдём погуляем? У меня есть сюрприз.
— Ты с ума сошёл? — она говорила шёпотом, но в этом шёпоте было столько эмоций, что он расслышал каждую.
— Немного, — признался он. — Может, Молния сильно легнул?
— Иди спать, — сказала она, и в голосе её послышалась усталость.
— Ева, ну пожалуйста. — Он смотрел на неё, и ему вдруг стало важно, чтобы она согласилась. — Пойдём, тебе понравится. Я обещаю.
Она помолчала, раздумывая. Потом вздохнула.
— Ладно, сейчас спущусь.
— Зачем? — он усмехнулся. — Деда разбудишь. Прыгай, я поймаю.
— Что? — она отшатнулась от окна. — Нет.
— Тут невысоко! — он подошёл ближе, протянул руки. — Я сегодня дрова колол и мешки таскал. Тебя уж точно выдержу.
— Всё равно нет.
— Ев, — он сказал это тихо, почти нежно, и сам удивился тому, как прозвучало её имя в его голосе. — Я поймаю. Честно.
Она смотрела на него. Сверху, из окна, в свете луны, она казалась почти нереальной — мягкая пижама, распущенные волосы, лицо, на котором читалась борьба между страхом и желанием. Потом она исчезла в комнате, и Глеб уже подумал, что она передумала, но через минуту она снова появилась — уже в лёгком летнем платье, с распущенными волосами, которые ветер шевелил, как водоросли.
Она села на подоконник, свесила ноги. Платье поднялось, открывая колени, и Глеб заставил себя смотреть ей в лицо.
— Точно поймаешь? — спросила она, и в её голосе было сомнение.
— Обещаю.
Она закрыла глаза, оттолкнулась и прыгнула. Глеб видел, как она летит — лёгкая, почти невесомая, как перо, как сон, как что-то, что он не должен был поймать, но не мог не поймать. Её руки обхватили его шею, она прижалась к нему, и он держал её крепко, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, испуганно, близко.
Она открыла глаза только через несколько секунд. В её взгляде было удивление, смешанное с чем-то, чего он не мог назвать.
— Обещал же, что поймаю, — сказал он, и его голос прозвучал хрипловато.
— Можешь отпускать, — она отвела глаза, и её пальцы разжались. — Благодарности всё равно не получишь. Это была твоя идея.
Он усмехнулся, отпустил её, и она отступила на шаг, поправляя платье, которое сбилось во время прыжка.
— Куда мы идём? — спросила она, не глядя на него.
— На озеро, — он кивнул в сторону леса. — Там сюрприз.
Они пошли по тропинке, и луна освещала им путь, и ветер шелестел в листве, и где-то в кустах шуршал ёжик, но Ева шла молча, и Глеб молчал тоже. Он не знал, что сказать. Слова, которые он готовил, когда стоял под её окном, куда-то исчезли, и теперь он просто шёл рядом, чувствуя, как его плечо иногда касается её плеча, и от этого касания внутри разливалось что-то тёплое.
Озеро встретило их тишиной. Вода была чёрной, гладкой, как зеркало, и луна отражалась в ней, и казалось, что там, в глубине, есть другой мир — такой же, но перевёрнутый. У берега, привязанная к старой коряге, покачивалась лодка.
Глеб подошёл к ней, оглядел. Лодка была деревянной, старой, с облупившейся краской и потрескавшимися досками. Внутри лежали два весла и ржавое ведро для воды.
— Да, — протянул он, качая головой. — Я ожидал, что будет надёжнее.
— Что, катамаран? Катер? Или яхта? — Ева стояла рядом, и в её голосе слышалась усмешка.
— Да это даже не лодка, — он потрогал борт, и доска жалобно скрипнула. — Больше на плот похоже. Мы хоть не утонем?
— Не знаю, — Ева подошла ближе, и её улыбка стала шире. — Это ведь твой сюрприз. Хочешь, вернёмся обратно, и ты ляжешь спать, чтобы старая лодочка тебя не пугала? Вдруг твои яхты обидятся, что ты изменил им с ней.
Она шутила над ним, и он это знал. И позволял. И даже ловил себя на мысли, что ему нравится, когда она так шутит. Когда смотрит на него с этой своей хитринкой, когда её губы кривятся в усмешке, когда она позволяет себе быть просто девчонкой, а не той Евой, которая всегда должна быть сильной.
— Давай, — сказал он, отвязывая лодку. — Посмотрим, кто кого.
Она села на корму, он — на вёсла. Лодка была маленькой, почти игрушечной, и они сидели так близко, что их колени почти касались. Глеб оттолкнулся от берега, и лодка бесшумно скользнула по чёрной воде, оставляя за собой расходящиеся круги.
— Ты когда-нибудь плавал на такой? — спросила Ева, глядя на воду.
— Нет, — признался он. — Я вообще на лодках мало плавал. Катера, яхты, водные мотоциклы. А чтобы на вёслах, по озеру, ночью... — он замолчал, подбирая слова. — Впервые.
— И как тебе?
Он подумал. Вода под ними была чёрной и глубокой, вокруг — тишина, только изредка где-то плескалась рыба, и луна висела над головой, огромная, круглая, такая, какой он никогда не видел в городе.
— Странно, — сказал он. — Но хорошо.
— Это самое лучшее место, — тихо сказала Ева. — Я с детства сюда хожу. Когда мне грустно, когда страшно, когда я не знаю, что делать, я прихожу сюда и просто смотрю на воду.
— И что? Помогает?
— Помогает. Вода всё забирает.
Они замолчали. Лодка медленно плыла к середине озера, и Глеб опустил вёсла, позволяя ей двигаться самой. Ева сидела, поджав ноги, и смотрела на воду, и в лунном свете её лицо было бледным, почти прозрачным.
— Знаешь, — сказала она, и в её голосе появилась та самая таинственная нотка, которую он уже начинал узнавать. — У нас тут легенда ходит. Про русалку.
— Какая легенда? — он подался вперёд.
— Говорят, давным-давно жила здесь девушка. Красивая, гордая, своенравная. Она приходила на озеро каждую ночь, купалась в нём, и однажды превратилась в русалку. И теперь, если девушка ночью искупается в этом озере, она тоже станет русалкой. И будет утаскивать мужчин на дно.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Глеба пробежали мурашки по спине. В лунном свете её глаза казались чёрными, волосы — тёмной водой, и она была похожа на ту самую русалку из легенды.
— Тебе не страшно со мной? — спросила она, и её голос звучал почти мурлыкающе. — Вдруг я злая русалка?
Глеб смотрел на неё. На её улыбку, на глаза, в которых плясали лунные зайчики, на то, как она сидит, поджав ноги, и вся она — хрупкая, светлая, почти нереальная.
— Ты, скорее, добрая девочка с фермы, — сказал он, и голос его был тихим. — И ты так часто думаешь о других, что у тебя просто духу не хватит утащить кого-то на дно.
Ева замерла. Её улыбка дрогнула, стала другой — не хитрой, не загадочной, а какой-то растерянной. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Не злость, не обиду. Что-то другое.
Потом она улыбнулась снова. Но это была уже не улыбка русалки. Это была улыбка Евы — дерзкая, смелая, которая говорит: «А вот сейчас я тебе покажу».
Она встала. Лодка качнулась, и Глеб схватился за борта.
— Ева, что ты...
Она легко прыгнула в воду. Платье её взметнулось белым облаком, и она исчезла под водой, оставив после себя только расходящиеся круги и всплеск, который разнёсся по ночному озеру.
— Ева! — крикнул он, бросаясь к борту. — Ты чего творишь?
Вода была чёрной, непроглядной. Луна отражалась на поверхности, но под ней было темно, и он не видел ничего. Ева не выныривала.
— Ева! — он перегнулся через борт, вглядываясь в темноту. — Это уже не смешно, возвращайся!
Тишина. Только круги на воде расходились, становясь всё шире.
— Ева! — его голос сорвался, и он уже не думал ни о чём, ни о том, что они посреди озера, ни о том, что он не умеет плавать так хорошо, как она. — Ева, отвечай!
Он уже собрался прыгать за ней, когда почувствовал, как что-то схватило его за руки. Длинные, холодные пальцы сжали предплечья, и он не успел даже вскрикнуть — его дернули вниз, и он ушёл под воду с головой.
Холод обжёг лицо, и на секунду он ослеп. Вода была тёмной, и он не видел ничего, но чувствовал, как её руки обхватывают его, как её тело прижимается к нему, как её волосы обвивают его лицо, как медузы.
А потом он увидел её. В лунном свете, который пробивался сквозь воду, её лицо было бледным, почти светящимся. Волосы плыли вокруг неё, как водоросли, и она улыбалась — той самой улыбкой, от которой он забыл, как дышать.
Они смотрели друг на друга в воде, и время остановилось. Глеб видел каждую её ресницу, каждую каплю, которая запуталась в её волосах, каждую чёрточку её лица, которая в лунном свете казалась такой близкой, такой родной. Он чувствовал её дыхание, такое же сбивчивое, как его, и её пальцы, которые лежали на его плечах, и её колени, которые касались его бёдер.
Она была здесь. Вся. Настоящая. Не та Ева, которая всегда должна быть сильной. Не та Ева, которая думает о других, забывая о себе. А просто Ева. Девушка с распущенными волосами, в лёгком платье, которое прилипло к телу, с глазами, которые в воде казались почти чёрными. И он смотрел на неё, и понимал, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.
Её лицо приблизилось. Он смотрел на неё, не отрывая взгляд, и его сердце колотилось где-то в горле, и он знал, что сейчас, в эту секунду, всё может измениться. Что если он сделает этот шаг, если коснётся её губ, то обратной дороги не будет. И он хотел этого. Боялся. Знал, что нельзя. Но хотел.
Её глаза были открыты. Она смотрела на него, и в её взгляде было то же самое. Вопрос. Страх. Желание.
Он потянулся к ней, и в этот момент она оттолкнулась, вынырнула на поверхность, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по ночному озеру.
Глеб вынырнул следом, тяжело дыша. Вода стекала по лицу, волосы прилипли ко лбу, и он смотрел на неё, на эту девушку, которая плыла рядом, запрокинув голову, и смеялась так, будто только что сделала что-то очень важное.
— Ты... — он не мог подобрать слов. — Ты совсем с ума сошла?
— А ты испугался? — она перевернулась на спину, глядя на луну.
— Я чуть инфаркт не получил!
— Правда? — она повернула голову, и в её глазах было что-то тёплое. — Ты испугался за меня?
— Конечно, испугался! — он не понимал, почему она смеётся. — Ты нырнула и не выныривала, и вода тут такая тёмная, что ничерта не видно...
— Ты хотел прыгнуть за мной, — сказала она, и её голос стал тише. — Я видела. Ты уже собрался прыгать.
— Конечно, хотел! — он злился, но злость была не на неё. На себя. На то, как сильно испугался. На то, как сильно ему было важно, чтобы с ней ничего не случилось. — Ненормальная! Больше никогда так не делай!
Она смотрела на него, и её улыбка стала мягче. Она подплыла ближе, и их лица оказались так же близко, как под водой.
— Не буду, — сказала она. — Обещаю.
Они плыли к берегу молча. Ева — легко, как рыба, Глеб — тяжело, борясь с холодом и сбитым дыханием. Когда они вылезли на берег, оба дрожали. Ева села на траву, обхватила колени руками, и Глеб сел рядом, чувствуя, как вода стекает по спине, как платье Евы прилипло к её телу, как её волосы, мокрые, тяжёлые, падают на плечи.
— Ты замерзла? — спросил он.
— Немного, — она не смотрела на него.
Он хотел обнять её, прижать к себе, согреть, но не решился. Вместо этого, достал из лодки какой-то плед, накрыл её плечи и просто сел рядом, глядя на луну, которая отражалась в воде, и слушал, как она дышит.
— Глеб, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным.
— Что?
— Давай попробуем притвориться влюблёнными.
Он повернулся к ней. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на воду. Её лицо было бледным, мокрые волосы прилипли к щекам, и она вся дрожала — от холода или от чего-то ещё, он не знал.
— У тебя что, истерика? — спросил он, не веря своим ушам.
— Сделка не отменяется, — сказала она, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которую он знал. — Мы будем играть пару, и в конечном итоге получим то, что нам нужно: я — конный клуб, ты — деньги отца. Идёт?
Глеб смотрел на неё. Она сидела рядом, мокрая, дрожащая, с распущенными волосами, и говорила о сделке. О деньгах. О том, что им нужно. Но он видел её глаза. И знал, что это не всё. Что-то было ещё. Что-то, чего она не говорила. И ему уже не были важны деньги отца. Но он хотел согласиться. Ради неё.
— Идёт, — сказал он. — Но мы должны играть очень убедительно. Я ведь сделал тебе предложение.
Она повернулась к нему. В её глазах, в лунном свете, было что-то, от чего у него перехватило дыхание.
— Будем импровизировать, — сказала она, и её губы дрогнули в улыбке. — Как получится.
Они сидели на берегу, мокрые, замёрзшие, и смотрели на луну, которая отражалась в чёрной воде. И где-то в лесу кричала птица, и в конюшне спали лошади, и Сёма, наверное, уже видел десятый сон. А они сидели рядом, и между ними было что-то, что нельзя было назвать сделкой. Что-то, что было страшнее любой сделки. Что-то, что только начиналось.
— Глеб, — тихо сказала Ева.
— Что?
— Ты веришь, что русалки существуют?
Она посмотрела на него. В её глазах, в лунном свете, плясали чертики.
— А ты как думаешь? — спросила он. — Я только что видел одну.
Он усмехнулся. И, не сговариваясь, они встали и пошли к дому, оставляя за спиной озеро, в котором, возможно, действительно жила русалка. Или нет. Но это уже было не важно.
Важно было то, что они шли рядом, и их плечи касались, и они оба дрожали от холода, и оба улыбались. Каждый своей улыбке. Каждый своим мыслям.
Лето наконец-то вступило в свои права. Воздух над конным клубом был густым и тягучим, как мёд, и даже ветер, который обычно гулял над полями, сегодня словно уснул, спрятавшись где-то в тени старых берёз. Солнце стояло в зените, и лучи его, золотые и щедрые, заливали каждый уголок усадьбы — и зелёный газон, и белую конюшню, и маленький пруд, в котором лениво плескалась щука, и крышу старого дома, где прямо сейчас, на самодельном лежаке из старых матрасов и пёстрых покрывал, растянулись две девушки.
Крыша дома Золотовых была особенным местом. Сюда можно было попасть только через маленькое окно в мансарде Евы, перебравшись по шаткой деревянной лестнице, которую дедушка сколотил ещё когда Ева была маленькой. Сверху открывался вид на всю округу — на бескрайние поля, убегающие к лесу, на извилистую ленту реки, блестящую на солнце, на маленькие домики деревни, рассыпанные по холмам, и на шоссе, по которому редкие машины спешили в Москву или обратно. Здесь пахло разогретой черепицей и полевыми цветами, и здесь было то самое место, где Ева пряталась от всего мира, когда мир становился слишком тяжёлым.
Сегодня она пряталась здесь от мыслей. Но мысли, как назойливые мухи, лезли в голову одна за другой, и она никак не могла заставить их замолчать.
Ася лежала рядом, раскинувшись на покрывале, в коротких джинсовых шортах и ярко-розовом купальнике, который делал её похожей на экзотическую птицу, залетевшую в эти северные края. Её рыжие волосы, непослушные и кудрявые, разметались по старой наволочке, большие зелёные глаза были прикрыты тёмными очками в форме сердечек, а на губах застыла блаженная улыбка человека, у которого нет никаких проблем.
Ева же не могла расслабиться. Она лежала в лёгких белых шортах и чёрном купальнике, который выгодно оттенял её светлую кожу, и перебирала в голове список дел, который рос с каждым днём.
— Итак, — сказала она, поднимая руку к небу и начиная загибать пальцы, — программа фестиваля. Основу можно взять с прошлых лет, но нужно добавить что-то новое. Например, конкурс на лучший костюм для лошади. Или показательные выступления. Или...
— Или, — лениво протянула Ася, не открывая глаз, — мы могли бы просто позвать клоуна. Дети любят клоунов.
— Мне нечем ему платить, — возразила Ева. — Клоуны работают за еду?
— О, эта работа для моего бывшего-тарелочника.
Ева рассмеялась, затем шутливо пригрозила:
— Ася! Соберись!
— Ладно-ладно, — Ася приподнялась на локтях и сдвинула очки на лоб. Её зелёные глаза сощурились от солнца, и она посмотрела на подругу с лёгкой усмешкой. — Продолжай.
— Ярмарка, — Ева загнула второй палец. — Нужно пригласить местных фермеров. У них есть мёд, сыр, овощи. Может, кто-то захочет поучаствовать. Я уже думала — можно разослать приглашения через старосту. Или сама объеду всех на выходных.
— Ты объедешь фермеров на выходных, вот это развлечение, — повторила Ася, и в её голосе появилась странная нотка. — А ещё? Что там у тебя?
— Украшения, — Ева загнула третий палец. — Гирлянды, ленты, шары. В прошлый раз мы вешали всё это на деревья, на конюшню, на беседку. Но старые гирлянды уже не работают, а новые... — она запнулась. — Новые стоят денег.
— Денег, которых у тебя нет, — закончила Ася.
— Спасибо, что напомнила.
Ева откинулась на спину, закрыла глаза. Солнце светило сквозь веки, и всё вокруг стало красным, тёплым, почти нереальным. Она слышала, как внизу, в конюшне, фыркнула лошадь, как где-то за домом дедушка пилил доски, как ветер шевелил листву на старой берёзе. Мир был таким спокойным, таким правильным. И таким сложным.
— То есть, — голос Аси прозвучал совсем рядом, — мы будем обсуждать ярмарку, украшения и гирлянды, но ты не расскажешь ни слова о том, как прошёл ужин с родителями красавчика мажора?
Ева замерла. Солнце перестало быть тёплым. Всё внутри сжалось в тугой узел.
Она молчала. Долго. Так долго, что Ася уже открыла рот, чтобы повторить вопрос. Но Ева опередила её.
— Он сделал мне предложение, — выпалила она, и слова эти, сказанные вслух, прозвучали так дико, так неправдоподобно, что она сама не поверила, что это сказала.
— Что!? — Ася подскочила, как ужаленная. Её очки с сердечками слетели, и она едва не скатилась с крыши, ухватившись за край лежака. — Он сделал тебе предложение?
Ева подскочила следом, схватила подругу за руки и притянула к себе, подальше от края.
— Не кричи! — взмолила она, оглядываясь по сторонам. — Пожалуйста! Тихо! Вдруг кто услышит?
Ася смотрела на неё огромными глазами, в которых плескалась буря эмоций — от шока до восторга, от восторга до недоверия. Она схватила Еву за плечи, встряхнула.
— Рассказывай! — потребовала она. — Всё! С самого начала! И не смей ничего утаивать!
Ева вздохнула, села на лежак, поджав ноги, и начала рассказывать. Сначала медленно, неуверенно, подбирая слова, а потом всё быстрее, всё горячее, как будто прорвало плотину, которую она строила несколько дней.
— Это вышло случайно, — говорила она, и её голос то и дело срывался. — Он разозлился на своего отца и брата, и чтобы доказать им свою серьёзность, сделал мне предложение. Я не знала, что сказать. Все на нас смотрели. Его мать, отец, брат. А я растерялась и ответила «да».
— Как это — растерялась? — Ася подалась вперёд, и её зелёные глаза сверкали.
— Да не знаю я! — Ева вскочила, прошлась по крыше, гулко ступая босыми ногами по нагретой черепице. — Я вспомнила твои слова! «Подстраивайся под ситуацию». Вот и подстроилась!
— Да, я так сказала, — Ася тоже встала, уперев руки в бока, — но я не имела в виду выходить замуж!
— Значит, я тебя неправильно поняла! — съязвила Ева, и её голос прозвучал резче, чем она хотела.
Ася подошла ближе, взяла её за руку.
— И что вы теперь будете делать? — спросила она с любопытством.
Ева выдохнула. Села обратно на лежак, обхватила колени руками. Вся её поза выражала усталость и смирение.
— Я хотела отказаться, — сказала она. — Честно хотела. Я сказала, что не буду играть в помолвку, и ушла. Мы поругались. Я была так зла, что... я даже не знаю. Я думала, что всё кончено.
— Но?
— Но вчера он приехал в конный клуб, — Ева подняла глаза на подругу, и в них появилось что-то новое, чего Ася раньше не видела. — Он весь день помогал мне в конюшне. Он убирал лошадиный навоз, представляешь? В своих любимых брендовых кроссовках — чистил денники, таскал мешки, колол дрова...
— И что, ты решила, что этого достаточно, чтобы он стал твоим женихом? — Ася села рядом.
— Нет, конечно! — Ева покачала головой. — Просто... это был милый жест, вот и всё. А вечером мы ходили на озеро, катались на лодке.
— На лодке? — Ася подалась вперёд. — Под луной? Это так романтично!
Ева промолчала, но по её взглядя Ася сразу всё поняла.
— Вы целовались? — подруга схватила её за плечи, а взгляд стал почти безумным. Но в хорошем смысле.
— Нет! — Ева отстранилась. — Мы не целовались. Но... были близко.
— Близко — это как?
— Это близко! — ответила Ева, и в её голосе появилась какая-то новая, незнакомая нотка. — Мы смотрели друг на друга, и я думала... я думала, что он сейчас меня поцелует. Но я испугалась.
— Почему? — Ася смотрела на неё с недоумением.
— Потому что всё это глупо, — призналась Ева. — Это ведь всё не по-настоящему.
Она замолчала, глядя на горизонт, где синяя полоска леса сливалась с голубым небом. Ветер, наконец проснувшийся, шевелил её волосы, и они разлетались в стороны, как крылья.
— И что ты решила? — спросила Ася.
— Я решила, что мы можем попробовать, — сказала Ева. — Мы ведь ещё не выполнили условия сделки. Так что она ещё не завершена. Так?
— И вы будете притворяться парой? — Ася прищурилась. — Как долго?
— Не знаю, — Ева пожала плечами. — Месяц?
— Целый месяц? — Ася не поверила своим ушам.
— Может, меньше. У меня есть свой план.
— Какой? — Ася наклонила голову.
Ева повернулась к подруге. В её глазах, голубых, ясных, как летнее небо, появилась та самая сталь, которую Ася знала слишком хорошо. Это был взгляд человека, который принял решение.
— Я точно не знаю, — сказала Ева. — Но мне кажется, его отец был мной доволен. Он говорил, что я целеустремлённая. Что я не боюсь отстаивать своё мнение. Он даже похвалил меня.
— И?
— И я подумала, — Ева понизила голос, будто боялась, что ветер унесёт её слова, — а что если я сама смогу убедить его не покупать землю дедушки? Мне ведь будет проще, если я буду делать это в качестве фиктивной невесты его сына. Я смогу чаще говорить с ним, может быть, когда-нибудь он послушает. А если бы он узнал, что мы «расстались» сразу после ужина, как бы он отреагировал? — Ева задумчиво посмотрела на горизонт. Вдруг разозлился бы и сделал всё, чтобы отнять у нас конный клуб?
Ася помолчала, глядя на Еву с восхищением. В её зелёных глазах горел огонь — тот самый, который появлялся, когда она понимала, что вот-вот случится что-то важное.
— Золотова, — сказала она, и голос её звучал почти торжественно, — а я не знала, что ты такая коварная интриганка! Хочешь изменить правила игры, чтобы самой манипулировать Смирновыми? Правильно! Не всё же им использовать людей в своих целях! Пусть теперь на себе почувствуют, каково это!
— Боже, Ася, — Ева закрыла лицо руками, — когда ты так говоришь, я чувствую себя очень ужасным человеком. И моя совесть говорит мне то же самое. Я уже ничего не понимаю, я запуталась.
Она откинулась на спину, раскинув руки в стороны, и закрыла глаза. Солнце светило ей прямо в лицо, и за веками всё плыло красным, тёплым, успокаивающим. Она слышала, как дышит рядом Ася, как внизу, в конюшне, кто-то из лошадей заржал, как где-то далеко, на шоссе, проехала машина. И всё это было таким знакомым, таким домашним, таким правильным. И таким неправильным одновременно.
Ася нависла над ней, загораживая солнце. Её лицо было в тени, и зелёные глаза, лишённые солнечного света, стали почти чёрными.
— Ты делаешь всё правильно, — сказала она, и её голос звучал мягко, но в нём была какая-то новая, незнакомая твёрдость.
И в этот момент, закрывая собой солнечный свет, Ася перестала быть похожа на совесть. Она стала похожа на демона-искусителя — с горящими глазами, с рыжими волосами, которые ветер раздувал, как языки пламени, и с улыбкой, которая говорила: «Прыгай. Я поймаю».
— Просто... — Ева приподнялась на локтях, отодвигаясь от подруги, — я не хочу использовать Глеба. Да, он идиот, но... Это неправильно.
— Что неправильно, Ева? — Ася села рядом, скрестив ноги. — Все останутся в плюсе. Он вернёт себе кредитку, ты — защитишь семейное дело. Ты думаешь, что он приехал помогать в конюшню по своей душевной доброте?
— Он сказал, что просто хотел помочь...
— Конечно, сказал, — усмехнулась Ася. — Он знал, что этим жестом растопит твоё наивное сердечко. И у него получилось! Хитрые мажоры, а тем более мажоры, оставшиеся без денег, не делают ничего просто так.
Ева молчала. Она смотрела на подругу, и в её голове крутились её слова, острые, как осколки стекла.
— Или дело в другом? — спросила Ася, и её голос стал мягче.
— В чём? — Ева насторожилась.
— Может, ты просто начинаешь в него влюбляться? — Ася смотрела на неё в упор. — Его флирт, обаяние, свидания под луной...
Ева вскочила. Вскочила так резко, что Ася едва удержала равновесие.
— Что? — воскликнула она, и её голос прозвучал на полтона выше обычного. — Нет! Это бред! Я не влюбляюсь! Он меня раздражает!
— Ну да, конечно, — Ася скрестила руки на груди. — Я заметила.
— Это правда! — Ева чувствовала, как щёки её горят, и ненавидела себя за это.
— Ева, — Ася поднялась, подошла к ней, взяла за руки. — Да что здесь такого? Перестань уже думать о других и подумай о себе! Когда у тебя в последний раз были нормальные отношения? Ещё в школе? Ты можешь расслабиться и просто плыть по течению.
— Отстань, — тихо сказала Ева, но руки не отняла.
— А вдруг это судьба? — Ася заглянула ей в глаза. — Представляешь, какие крутые истории вы будете рассказывать своим внукам?
— Всё, заткнись, — Ева высвободила руки и посмотрела на неё с укором. — Я уже послушала тебя однажды, и теперь я помолвлена.
— Ну и что? А минусы будут? — Ася улыбнулась.
— Отстааань, — протянула Ева, и в её голосе появились знакомые нотки усталости и веселья одновременно. — Всё, мне пора. У меня ещё смена в пекарне. Поедешь со мной?
— Нет, — быстро ответила Ася, и в её голосе послышалась паника.
— Трусиха, — усмехнулась Ева.
— Я не боюсь! — Ася вскинула подбородок. — Просто у меня дела!
— Какие? — Ева взглянула на неё, и её глаза, голубые, ясные, смотрели с хитринкой.
— Хочу загореть, чтобы не быть такой бледной поганкой, как ты.
— Обзываешься — значит боишься, — Ева уже спускалась к окну мансарды.
— Иди уже! — крикнула Ася ей вслед. — Опоздаешь!
Ева обернулась. Она стояла на фоне голубого неба, в лёгких белых шортах и чёрном купальнике, с распущенными волосами, которые ветер раздувал, как парус. И она улыбалась — той самой улыбкой, которая появлялась, когда она была счастлива, но не хотела этого показывать.
— Ладно, — сказала она. — Тогда увидимся.
И она исчезла в окне, оставив Асю одну на крыше.
Ася постояла немного, глядя на горизонт, где синяя полоска леса сливалась с голубым небом, и улыбнулась. Потом легла обратно на лежак, надела очки в форме сердечек и закрыла глаза.
— Хитрый мажор, — сказала она в пустоту. — Даже не знаю, кто из вас кого перехитрит.
Солнце светило, ветер шевелил листву, и где-то в конюшне фыркнула лошадь. Лето продолжалось. И впереди было ещё много всего — фестиваль, сделки, помолвки, слёзы и смех. Но сейчас, в эту минуту, было просто тепло. И просто хорошо. И просто лето.
Пекарня «У Нины» пахла ванилью и свежесваренным кофе. Колокольчик над дверью звякнул, и Глеб шагнул внутрь, прищурившись после яркого уличного солнца. За прилавком, протирая стойку, стоял Денис.
Увидев вошедшего, он напрягся. Всё его тело словно сжалось в пружину, плечи поднялись, пальцы побелели, сжимая влажную тряпку. Глеб заметил это и усмехнулся про себя.
— Привет, — сказал он, подходя к прилавку, и в его голосе звучала та самая наглая лёгкость, которая выводила Дениса из себя. — Ева сегодня работает?
Денис выпрямился, стараясь выглядеть выше, хотя прекрасно понимал, что даже на цыпочках он едва дотягивался до его роста.
— Я не могу разглашать информацию о коллегах, — сказал он, и голос его прозвучал напряжённо. — Это запрещено правилами заведения.
Глеб опёрся локтем о прилавок, склонил голову набок и снял очки, чтобы Денис видел его глаза — насмешливые, но не злые.
— Да ладно тебе, парень, — сказал он, и в его голосе появилась снисходительная усмешка. — Не бойся, я не сталкер.
Но Денис проигнорировал. Глеб усмехнулся и решил действовать иначе, из кармана кожанки вытащил небольшую коробочку, перевязанную белой ленточкой. Аккуратно поставил её на прилавок.
— Передать-то хоть сможешь? — спросил он, и в его голосе не было вопроса — скорее утверждение. — Или это тоже запрещено вашими правилами?
Денис смотрел на коробочку. Белая ленточка, аккуратный бантик, дорогая упаковка — всё это было таким чужим здесь, среди деревянных полок с пирожными и запаха ванили. Он кивнул, не говоря ни слова.
— Да расслабься ты, там не яд, — Глеб хлопнул ладонью по его плечу и уже повернулся, собираясь уходить. — Хорошей смены.
Он сделал несколько шагов к выходу, и его рука уже потянулась к дверной ручке, когда голос Дениса, резкий, почти сорвавшийся, остановил его:
— Смирнов!
Глеб замер. Медленно повернулся. Приподнял очки, и его глаза, тёмные, внимательные, уставились на Дениса.
— Оставь Еву в покое, — сказал Денис, и каждое слово давалось ему с трудом. Он старался выглядеть уверенно, но его голос дрожал, а пальцы, вцепившиеся в край прилавка, побелели ещё сильнее. — Я не знаю, для чего тебе понадобилась «девочка с фермы», но ты её недостоин. И ей не нужны твои подарки.
Глеб смотрел на него. Несколько секунд он просто стоял, и в его глазах, скрытых за стёклами очков, Денис не мог прочитать ничего. Но он чувствовал, что эти слова ему не понравились. Глеб приподнял очки, чтобы смотреть Денису прямо в глаза. Тот на мгновение стушевался, но через секунду снова расправил плечи, показывая, что не боится.
— Как тебя там, Денис? — спросил Глеб, и в его голосе не было привычной наглости. Только усталость. — Давай Ева сама решит, кто ей подходит: я или какой-то задрот из пекарни, окей?
— Я не...
— И вообще, откуда ты меня знаешь? — Глеб сделал шаг вперёд, и Денис невольно отступил. — Пробиваешь всех, с кем она общается?
— Мы с тобой учимся в одном университете, — Денис выдохнул эти слова, будто они были его последним оружием.
— А, — Глеб пожал плечами с таким видом, будто Денис сказал, что они вместе ходили в детский сад, — никогда тебя там не видел.
— Может, стоит почаще туда заглядывать, — пробормотал Денис, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть.
Глеб посмотрел на него. Долго. Так долго, что Денис уже начал жалеть, что открыл рот. Потом Глеб усмехнулся — по-привычному нагло.
— Слушай, — сказал он лениво протягивая гласные, — с удовольствием бы с тобой поболтал, но пора ехать. Скажешь Еве, что я заходил? Счастливо оставаться, дружище.
Он надел очки, развернулся и вышел, оставив после себя звон колокольчика и чувство, будто из пекарни выкачали весь воздух.
Денис смотрел на дверь. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он вышел из-за прилавка, подошёл к окну и выглянул на улицу.
Глеб шёл к своему чёрному джипу, не спеша, вразвалочку, будто весь мир принадлежал ему. Он открыл дверцу, и в этот момент к нему подбежала девушка. Высокая, стройная, с идеальной укладкой и в платье, которое стоило больше, чем Денис зарабатывал за месяц. Он узнал её — Марго, однокурсница, дочка какого-то чиновника. И, кажется, бывшая Смирнова. По крайней мере об этом гудел весь университет.
Марго что-то говорила Глебу, улыбалась, клала ладони ему на грудь. Денис, не раздумывая, достал телефон и сделал несколько снимков. Потом ещё и ещё. Он видел, как Глеб отстранился, как кивнул на переднее сиденье, как Марго, сияя, обежала машину и села внутрь. Джип заурчал мотором и скрылся за поворотом, оставив после себя только лёгкое облачко пыли.
Денис убрал телефон. Его сердце колотилось где-то в горле, и он не знал, правильно ли делает, но знал одно: Ева должна это увидеть.
--
Через два часа в пекарне появилась Ева.
Она вошла, и колокольчик звякнул, и Денис, который только что отпустил последнего посетителя, поднял голову. Она сняла джинсовку и повесила её на вешалку, оставшись в лёгком сиреневом платье, которое струилось по фигуре, как облако, и от неё пахло полевыми цветами — свежими, сладкими, совсем не похожими на духи, которыми пользовались девушки в городе. Её волосы были собраны в свободный конский хвост, и несколько непослушных прядей выбились, обрамляя лицо. Она улыбнулась Денису, и от этой улыбки, простой, искренней, у него защемило сердце.
— Привет, — сказала она, проходя за прилавок. — Как смена? Много народа?
— Нормально, — ответил Денис, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты вовремя.
Она надела фартук, поправила хвост, и от неё снова повеяло цветами. Денис смотрел на неё и не знал, как начать. Коробочка, оставленная Глебом, стояла на полке за прилавком, и он всё оттягивал момент, когда нужно будет её отдать.
— Денис, ты какой-то странный, — заметила Ева, завязывая ленту на фартуке. — Что-то случилось?
Он выдохнул. Взял коробочку и протянул ей.
— Тут это... — он кашлянул. — Смирнов заходил. Оставил для тебя.
Ева посмотрела на коробочку, и её лицо изменилось. Не то чтобы она обрадовалась — скорее удивилась. Она взяла коробку, повертела в руках, и Денис заметил, как дрогнули уголки её губ.
— Заходил? — переспросила она. — Когда?
— Часа два назад, — Денис старался, чтобы голос звучал безразлично, но получалось плохо. — Сказал, чтобы я передал это тебе.
Ева открыла коробку. Внутри, на белой атласной подушке, лежала маленькая фарфоровая фигурка лошади. Тонкая работа — каждая деталь, каждая прядь гривы, каждое копыто были проработаны с такой любовью, что фигурка казалась живой. Рядом лежала записка, сложенная в маленький конвертик. Ева развернула её и прочитала: «Чтобы у тебя была ещё одна лошадка. Пока только игрушечная, но я работаю над этим. Г.»
Она улыбнулась. Улыбнулась той самой улыбкой, которую Денис видел так редко — той, которая делала её лицо светлым, почти детским. И эта улыбка била по нему сильнее, чем любой удар.
— Ева, — сказал он, и голос его охрип. — Я хотел сказать... Точнее, показать...
Он достал телефон, открыл фотографии, которые сделал два часа назад, и протянул ей.
Ева взяла телефон. Посмотрела на снимок. Её улыбка исчезла — не сразу, не в одну секунду, а медленно, как затухает свеча, когда вынимают фитиль. Её лицо стало спокойным, ровным, почти каменным. И в этом спокойствии было что-то страшное.
— Ева, — тихо сказал Денис, — я думаю, тебе не стоит с ним общаться...
Она подняла на него глаза. В её взгляде было что-то, от чего Денис замолчал на полуслове. Не злость, не обида, а какая-то глубокая, усталая решимость. Только она умела так смотреть.
Он хотел возразить, хотел сказать, что просто заботится о ней, что она заслуживает лучшего, что этот мажор с его деньгами и наглой улыбкой разобьёт ей сердце. Но слова застряли в горле, потому что в её глазах он прочитал то, что не мог переспорить: «Это не твоё дело».
— Хорошей смены, — сказал он вместо этого, снимая фартук. — Я пойду.
— Денис, — окликнула она, когда он уже был у двери.
Он обернулся.
— Спасибо, — сказала она, и в её голосе было столько всего, что он не смог разобрать. — За заботу.
Он кивнул, вышел, и дверь за ним закрылась, оставив Еву одну.
Она стояла за прилавком, держа в руке фарфоровую лошадку, и смотрела на дверь, за которой только что скрылся Денис. Потом перед глазами всплыл снимок. Он принёс ей подарок, пока бывшая девушка ждала его у машины?
Ева чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное, липкое, противное. Она не хотела это чувствовать, но оно было здесь, в груди, под рёбрами, и она никак не могла от него избавиться.
"Возможно, Ася права" — подумала она и голос в её мыслях прозвучал глухо, как в пустом колодце. "Он приехал в конюшню не просто так. Это было его планом изначально: втереться в доверие, чтобы я сделала так, как он хочет. А сам в это время... Проводил время со своей бывшей девушкой".
Она шумно выдохнула. Убрала лошадку в карман фартука и закрыла глаза.
— Не думай об этом, — сказала она себе. — Это просто сделка.
Она открыла глаза, посмотрела на пустой зал, на столики, на которых ещё стояли чашки после крайних посетителей, на витрину с пирожными, которые скоро нужно будет обновить. Всё было таким привычным, таким понятным. И только в груди ныло что-то, чему она не давала имени.
Она не отменит сделку. Она сделает всё, чтобы она закончилась как можно быстрее. Она спасёт конный клуб от Смирнова-старшего, Глеб вернёт свои деньги и продолжит развлекаться так же, как делал это всю свою жизнь. И она ни за что не станет с ним сближаться.
Это просто сделка.
Выгодная сделка.
Ничего больше.
Ева взяла тряпку, подошла к столику у окна и начала вытирать его. Круговые движения, равномерные, успокаивающие. Она смотрела в окно, на улицу, где летнее солнце заливало асфальт золотым светом, и старалась не думать о том, как Глеб смотрел на неё под водой. Как его пальцы сжали её плечи. Как он сказал: «Ты не первая встречная».
— Ненавижу тебя, Глеб Смирнов, — прошептала она, и тряпка в её руке дрогнула. — Я тебя ненавижу.
Она выпрямилась, откинула со лба выбившуюся прядь, и в этом движении было что-то решительное, почти воинственное. Она не будет плакать. Не будет злиться. Не будет думать о нём больше, чем нужно. Она будет делать то, что должна: работать, готовиться к фестивалю, защищать клуб. А Глеб Смирнов пусть делает что хочет. Это его жизнь. И она не имеет к ней никакого отношения.
Колокольчик над дверью звякнул. Ева повернулась и улыбнулась вошедшей женщине — той самой профессиональной улыбкой, которую дарила всем посетителям.
— Добрый день, — сказала она. — Чем могу помочь?
И в этой улыбке, тёплой, искренней, не было ни следа от того, что творилось у неё внутри. Потому что Ева Золотова умела улыбаться, даже когда ей было плохо. Может быть, это было её главное умение. Может быть, её главная слабость.
--
Денис шёл по улице, сжимая в кармане телефон, и не знал, куда девать злость. Он сделал то, что считал правильным. Он показал ей правду. Но почему-то на душе было не легче, а тяжелее.
Он вспоминал её лицо, когда она смотрела на фотографии. Как её улыбка медленно угасала, как становилась спокойной, ровной, почти каменной. И как она сказала «спасибо» — тихо, безлико, как будто он был посторонним.
— Может, зря, — сказал он в пустоту.
Ветер не ответил. Только листья на деревьях зашелестели, будто пожали плечами.
--
Глеб в это время сидел в каком-то кафе на Арбате, напротив Марго, которая что-то щебетала о своей новой машине, о поездке в Милан, о том, как ей надоели эти бесконечные вечеринки. Он кивал, не слушая, и смотрел в окно, за которым медленно плыли облака.
— Глеб, ты меня вообще слушаешь? — капризно спросила Марго, надув губы.
— Ага. Милан, машина, вечеринки, — ответил он, возвращаясь мыслями в реальность. — Ты сказала, что хочешь сказать что-то важное. Говори, я слушаю.
— Глеб, — она положила ладонь на его руку. — Я хотела извиниться. Давай отпустим прошлое? Я люблю тебя. Ты любишь меня. К чему эти обиды?
Глеб усмехнулся и убрал руку.
— Это всё?
Марго хотела сказать ещё что-то, но в этот момент заиграла музыка, и она отвлеклась. Глеб поднялся с места, собираясь уходить. По привычке залез в карман, желая достать бумажник, но вдруг вспомнил, что налички у него не осталось. Последнее он отдал за бензин и лошадку для Евы.
— Извини, я сегодня на мели. Заплатишь за кофе сама, ладно? — беззаботно сказал он, — А, и ещё. Я тебя не люблю. Мы давно расстались, — он подмигнул ей и опустив на глаза очки, вышел из ресторана, оставляя Марго одну, наедине с её недопитой чашкой кокосового латте.
Утро следующего дня было серым, но не дождливым — тем особенным московским утром, когда город ещё не проснулся, а солнце уже пытается пробиться сквозь пелену облаков, но у него ничего не получается. Ева стояла у окна пекарни, заваривала чай и смотрела на улицу, по которой без конца проезжали машины. Телефон в кармане джинсов завибрировал.
Она достала его, прочитала сообщение.
Глеб: Доброе утро, русалка 🧜♀️ Встретимся в «La Fenice» после твоей смены? Есть новости.
Новости. Ева хмыкнула и ответила короткое: ок.
Без приветствий. Без смайликов.
Она уже убрала телефон, когда он снова завибрировал.
Глеб: Я заеду за тобой в пекарню.
Ева закусила губу. Представила, как он паркует свой чёрный джип у входа, как Денис будет смотреть на них из-за прилавка, как потом будут вопросы, взгляды, неловкость. Она набрала быстро, почти не думая:
Ева: Не заезжай за мной.
Она видела, как в ответе замигали три точки. Глеб печатал, потом останавливался, печатал снова. Ева ждала. Но вместо сообщения — тишина. Точки исчезли. Он не ответил.
Ева убрала телефон в карман и вернулась к чайнику. Странно, что он не спросил, почему. Странно, что не поспорил. Странно, что вообще согласился. Но она решила не думать об этом. У неё была смена, потом встреча, потом дела в клубе. У неё не было времени гадать, что творится в голове у Глеба Смирнова.
--
В «La Fenice» она опоздала на пятнадцать минут. Не специально — просто в пекарне пришла проверка, Нина Васильевна растерялась, и Ева не смогла оставить её одну. Когда она вошла в ресторан, Глеб уже сидел за столиком у окна. Перед ним стояли два стакана с соком — апельсиновым для неё, томатным для него, судя по цвету — и тарелка с овощным салатом, заботливо прикрытая, чтобы не заветрился.
Он поднял голову, когда она подошла, и его взгляд скользнул по ней — быстро, оценивающе, но без обычной наглой усмешки. Сегодня на ней были джинсы, сидящие идеально, и белый кроп-топ с открытыми плечами и длинными рукавами, который делал её похожей на девушку с обложки летнего журнала. Волосы мягкой волной спадали по плечам, и от неё пахло полем и утренней свежестью. Она выглядела просто, но так, что Глеб, сам того не желая, задержал на ней взгляд дольше, чем следовало.
— Привет, — сказал он, когда она села. — Опоздала.
— Знаю, — ответила она, не глядя на него. Поправила салфетку, взяла стакан с соком, отпила глоток. — Проверка в пекарне была. Нина Васильевна чуть инфаркт не получила.
— Никаких проблем? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на искреннее любопытство.
— Нет, всё в порядке. Просто... — она замолчала, потому что поняла, что рассказывает ему детали своей жизни. Жизни, в которую он не должен был входить. — Всё нормально.
Она поставила стакан, подняла глаза. И Глеб сразу заметил — в её взгляде появился холод. Не тот лёд, который он видел в коридоре университета, когда она скандалила с профессором. Тот был горячим, живым. Этот был другим. Отстранённым. Будто она смотрела сквозь него.
— Что-то не так? — спросил он прямо.
— Всё нормально, — ответила она, и её голос был ровным, как натянутая струна. — Зачем ты меня позвал?
Глеб растерялся. Он ожидал чего угодно — привычных колкостей, споров, даже молчания, но не этого делового, холодного тона, который превращал их разговор в переговоры двух незнакомцев.
— Родители позвали нас на турбазу в следующие выходные, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Это какой-то очередной проект моего отца, он собирается там что-то строить, короче, неважно. Скорее всего, это мамина идея. Я сам не в восторге, что придётся провести с ними все выходные, но...
— Хорошо, без проблем, — перебила Ева, и Глеб не успел закончить. — Это всё? Я могу идти?
Она поднялась, потянулась за сумкой, и Глеб смотрел на неё, не веря своим глазам. Только что она пришла, только что села, и уже собралась уходить?
— Ева, да подожди ты, — он подался вперёд и аккуратно коснулся её запястья, Ева одёрнула руку, словно обожглась. Глеб заметил это и произнёс слегка раздражённо: — Да что случилось?
— Ничего, — она пожала плечами, но в этом движении было что-то напряжённое, неестественное. — Просто мы всё обсудили, и я хочу домой. Скинешь потом адрес турбазы?
Глеб смотрел на неё и чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. Он вспоминал их ночь на озере, её смех, её прыжок в воду, их лица в лунном свете — и не понимал, что произошло. Чем он успел провиниться? Что сказал не так?
— Нет, это не всё, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Сядь, пожалуйста.
Ева закатила глаза — так демонстративно, будто он попросил её о чём-то немыслимом, — и села обратно. Скрестила руки на груди, откинулась на спинку стула. И вся её поза говорила: «Я здесь, но я не с тобой». Глеба это задело. Больше, чем он хотел признаться.
— Во-первых, — он полез во внутренний карман куртки и вытащил маленькую бархатную коробочку, — надень это.
Он открыл крышку, и на свету засверкало кольцо — тонкое, изящное, с небольшим бриллиантом, который переливался всеми цветами радуги. Фамильное кольцо Смирновых, которое его бабушка носила всю жизнь, а мать отдала ему с напутствием: «Когда встретишь ту самую».
Ева посмотрела на кольцо. Потом на него.
— Нет, — сказала она, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я не буду это носить.
— Золотова, — он старался говорить терпеливо, хотя внутри всё кипело, — мы помолвлены.
— Фиктивно, — напомнила она.
— И что? — он сжал коробочку, чувствуя, как пальцы немеют. — Нам нужно, чтобы мой отец это видел. Невеста не может не носить кольцо.
— Да, но я ведь не обязана носить его всегда! — Ева подалась вперёд, и в её глазах зажёгся тот самый огонь, который он любил — и ненавидел одновременно. — Что я скажу дедушке?
— Скажи, что я сделал тебе предложение, — пожал плечами Глеб.
— Он тебя убьёт, — отрезала Ева, но в её голосе, кажется, промелькнуло что-то, похожее на усмешку.
— Да почему? — Глеб даже рассмеялся — хрипло, нервно. — Мне кажется, я ему понравился.
— Не понравился, — она покачала головой, и её взгляд стал серьёзным. — И ты сын Сергея Смирнова. А Сергей Смирнов хочет отнять у нас конный клуб...
— Ладно, не продолжай, — Глеб поднял руку, останавливая её. — Я понял. Окей, дома можешь не носить, но хотя бы сейчас надень. Пожалуйста.
Он сказал «пожалуйста» — и сам удивился тому, как часто звучало это слово, когда он говорил с ней. Ева посмотрела ему в глаза. Помедлила. Потом взяла коробочку, вынула кольцо и надела на палец.
Оно подошло идеально. Словно было сделано для неё.
— Доволен? — спросила она, показывая ему кольцо на своей ладони.
— Почти, — Глеб усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной наглости. — Ещё ты должна перевезти какие-то вещи ко мне в квартиру.
— Это обязательно? — она подняла на него глаза, и в её взгляде снова появился тот холод, от которого ему становилось не по себе.
— Обязательно, — он старался говорить спокойно, деловито. — Мама часто ко мне заходит, она сразу поймёт, что ты там не ночуешь.
— Ну и что? — Ева скрестила руки на груди. — Может, я до свадьбы не ночую в квартирах своих женихов? Это нормально.
— Для кого, для монашки? — не удержался Глеб.
— Для приличной девушки, — парировала она, и в её голосе снова появилась та самая сталь, которая означала, что она не отступит.
— Ева, — он выдохнул, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Он не хотел спорить. Не хотел ссориться. Он просто хотел... он не знал, чего он хотел. Она просто сводила его с ума.
— Ладно! — она откинулась на спинку стула, и в её жесте было что-то капитулирующее, почти детское. — Ещё что-то? Может, сделаем совместные фотки, заведём котёнка, наденем парные свитера?
— Неплохая идея, — усмехнулся он, и она бросила на него убийственный взгляд.
— Но вообще, — Глеб стал серьёзным, — нам правда было бы неплохо порепетировать.
— Порепетировать? — она прищурилась.
— Да. Там будет мой брат. И он явно устроит допрос. Как давно мы вместе, как познакомились. Наверняка начнёт расспрашивать о нас, о наших увлечениях, и убедится, что мы почти ничего друг о друге не знаем.
— О, я знаю всё о тебе и твоих увлечениях, Смирнов, — Ева улыбнулась, и в этой улыбке было что-то опасное. — Поверь, это не сложно. Вечеринки, алкоголь, флирт со всем, что движется. А ещё, по вечерам, ты, наверное, стоишь перед зеркалом и репетируешь свой «секси взгляд», — она нарисовала в воздухе ковычки.
— Секси взгляд? — он прищурился, и в его голосе появилась знакомая насмешка. — Так вот что ты обо мне думаешь?
— Не обольщайся, — она покачала головой, но уголки её губ дрогнули. — Я о тебе не думаю. Просто иногда ты правда делаешь такое лицо, что мне хочется тебя убить или... я не знаю, но точно что-то плохое.
— Ты о чём вообще? — он откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.
— Когда ты видишь красивую девушку, ты сразу включаешь свой альфа-режим, — Ева изобразила его взгляд — прищуренные глаза, чуть приподнятый подбородок, лёгкая полуулыбка. У неё получалось смешно, утрированно, но Глеб вдруг поймал себя на мысли, что даже в этой карикатуре было что-то... притягательное. — Смотришь «вот так». И девушки сразу тают, как мороженое.
— Надеюсь, ты про какую-то конкретную девушку? — он улыбался, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое.
— Да, — сказала она, и её улыбка исчезла. — Про твою бывшую. Марго.
Слова выпалили, как выстрел, и Ева сразу пожалела. Глеб видел, как она замерла, как её пальцы сжались на стакане, как она пыталась сделать вид, что ничего не случилось. Но было поздно.
Улыбка сползла с его лица.
— Марго? — переспросил он, и голос его стал ровным, почти безжизненным. — Причём здесь она?
— Потому что Денис рассказал мне, — Ева подняла глаза, и в её взгляде было что-то, чего Глеб не мог прочитать. — Он видел, как вы с ней ворковали, когда ты приезжал в пекарню и привёз мне лошадку. Ты сделал мне подарок, а потом мило болтал со своей бывшей девушкой. И она села к тебе в машину.
Глеб потёр переносицу. Всё встало на свои места — её холодность, её желание уйти, её взгляд, которым она смотрела сквозь него. И от этого стало и легче, и тяжелее одновременно.
— Это не то, что ты подумала, — сказал он, и слова прозвучали глупо даже для него самого.
— Я ничего не подумала, — отрезала Ева, и в её голосе снова появился лёд.
— Да, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — И поэтому разговариваешь со мной, как с последним мудаком?
— А вот об этом я как раз думала! — она вскинула подбородок, и её глаза, голубые, ясные, горели вызовом.
— Она просто сказала, что хочет поговорить, и мы поехали в кафе, — Глеб старался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Всё. Ничего не было.
— Мм, как мило, — Ева скрестила руки на груди. — Меня это не интересует, — она выпалила это слегка обиженно, и тут же постаралась скрыть это от Глеба.
— Да почему я вообще оправдываюсь? — он не выдержал, и слова вырвались резче, чем он хотел. — Мы ещё не женаты, а ты уже выносишь мне мозг!
— И я никогда не стану твоей женой, Смирнов, — она подалась вперёд, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Потому что ты эгоистичный. И лживый. И бабник, которого интересуют только деньги!
Её несло и она уже не могла себя контролировать.
— Золотова, — Глеб чувствовал, как кровь стучит в висках, — может, ты наконец заткнёшься и дашь мне всё объяснить?
Но объяснить он не успел.
Дверь ресторана распахнулась, и в помещение вошли Марго и Валера. Марго была в коротком платье и с идеальной укладкой, Валера — в дорогом пиджаке, но с мутноватым взглядом человека, который начал отмечать ещё до обеда.
— Вспомнишь солнышко — вот и лучик, — прошептала Ева, отворачиваясь к окну, будто надеялась, что её не заметят.
Но Марго, как хищник, почуяла добычу. Её взгляд скользнул по залу, задержался на их столике, и в её глазах вспыхнуло что-то — не то удивление, не то злость. Она что-то сказала Валере, и они направились прямо к ним.
— Привет, — Марго остановилась у столика, и её улыбка была сладкой, как патока, и такой же приторной. — А вы чего тут? Не против, если мы присоединимся?
Ева молчала. Глеб тоже. Марго, не дожидаясь приглашения, уже собиралась сесть рядом с Глебом, но он, не говоря ни слова, поднялся и уступил ей своё место.
— Ого, Глеб, ты чего такой напряжённый? — Марго удивлённо похлопала длинными ресницами, присаживаясь за столик.
Глеб не ответил. Он смотрел на Валеру, который уже тянулся к стулу рядом с Марго, чтобы сесть рядом.
— Нет, дружок, — Глеб остановил его, положив руку на спинку стула. — Сначала ты извинишься.
Марго опешила. Валера замер, переведя взгляд с Глеба на Еву. Та сидела, не двигаясь, с непроницаемым лицом. Она не требовала извинений, но и не отводила глаз. Валера ещё несколько секунд соображал, что от него хотят, потом всё же опомнился, когда в памяти проплыли обрывки той самой вечеринки: Золотова в коротких шортах, пожар в доме Смирнова. Всё было смутно, но важное он всё же вспомнил.
— Прости меня, девочка с фермы, — Валера развёл руками, и в его голосе слышалась пьяная искренность. — На вечеринке я немного перебрал.
— Меня зовут Ева, — сказала она, и её голос был спокойным, почти равнодушным.
— Прости меня, Ева, — повторил Валера.
— И? — Глеб выжидающе поднял бровь.
— Я больше так не буду, — Валера смотрел на Еву, и в его взгляде было что-то, похожее на раскаяние.
— Не будешь напиваться или не будешь лапать девушек? — уточнила Ева, и в её голосе появилась лёгкая усмешка.
— Первое не обещаю, — признался Валера, — но второе выполню. Мне правда жаль, что так получилось.
Глеб посмотрел на Еву. Её взгляд смягчился. Он даже удивился — с ним она всегда была непримиримой, жёсткой, но сейчас, глядя на виноватого Валеру, она, кажется, готова была простить. Глеб почувствовал лёгкий укол обиды. Она что, умеет злиться только на него?
— Хорошо, — сказала Ева. — Забыли.
Валера облегчённо выдохнул, перевёл взгляд на Глеба. Тот кивнул на свободный стул.
— Теперь можешь садиться.
Валера плюхнулся на стул рядом с Марго, Глеб рядом с Евой, и наступила неловкая тишина. Марго смотрела на Еву, Ева — на Марго, Глеб — на них обеих. В воздухе витало напряжение, которое никто не старался разрядить. Потом Марго перевела взгляд на Глеба, снова на Еву. Они сидели так близко. Она уловила невидимые искры между ними, и ей это не понравилось. В её голосе появилось что-то, похожее на плохо скрываемое раздражение, когда она вновь заговорила, не скрывая нервного любопытства.
— А вы чего это здесь… Вдвоём. Посреди дня. Вы что теперь... вместе? — спросила она, и слова дались ей с трудом.
— Да, — сказал Глеб.
— Нет, — сказала Ева одновременно.
Они посмотрели друг на друга. Ева — с возмущением, Глеб — с вызовом.
Марго нервно рассмеялась, явно ожидая другого ответа.
— Ну... поздравляю, — Валера, кажется, не знал, как реагировать. Он переводил взгляд с одного на другого, и его лицо выражало крайнюю степень недоумения, но, в отличие от Марго, ему было всё равно. — Кстати, Глеб, раз Ева меня простила, ты типа не хочешь извиниться за то, что по лицу меня ударил?
Валера попытался сделать обстановку более расслабленной, но кажется, сделал только хуже.
— Ты лапал мою девушку, — Глеб говорил спокойно, но в его голосе была сталь. — Ничего не перепутал?
Марго закусила губу. Её пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки.
— А что не так, Глеб? — сказала она, и её голос звенел от плохо скрываемой злости. — Разве текила-гёрл на твоих вечеринках не для развлечений?
Ева почувствовала, как внутри закипает что-то горячее. Марго говорила о ней, но обращалась к Глебу. Будто Евы здесь не было. Будто она была пустым местом.
— Может, тебе лучше знать, — сказала Ева, и её голос был спокойным, но в этом спокойствии было что-то страшное, — но мне сказали, что в обязанности входит только предлагать текилу и мило улыбаться, а не прыгать в постель к наглым мажорам.
Марго усмехнулась.
— Ну, с первым ты не справилась, — сказала она, и её глаза сузились, — а вот со вторым очень даже.
— Что? — Ева почувствовала, как кровь прилила к лицу. — Да как ты...
Она не закончила. Слова вырвались сами, без контроля, без плана.
— Вообще-то, мы помолвлены, ясно? — Ева подняла руку, и кольцо на её пальце сверкнуло в свете ламп. — И у нас всё серьёзно. Так что я не просто его девушка. Я его невеста.
Марго побледнела. Её лицо, секунду назад такое надменное, стало серым, почти прозрачным.
— Он сделал тебе предложение? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Но... когда вы успели?
— Когда ужинали с его родителями, — Ева смотрела на неё, и в её взгляде не было торжества. Только спокойствие.
— Вы... что? — Марго сглотнула. — Ах ты стерва. Я так и знала. Ты не просто девчонка с фермы. Ты хитрая охотница за миллионерами. Глеб, она тебя использует, ей нужны только деньги, разве ты не понимаешь?
Ева уже открыла рот, чтобы ответить, но Глеб опередил её. Он поднялся, и его голос, спокойный и твёрдый, перекрыл всё:
— Не суди по себе, Марго, — выдохнул он, затем быстро продолжил, — Классно посидели, с удовольствием поболтали бы с вами ещё, но нам уже пора, да, любимая?
Он протянул руку, и Ева, не раздумывая, взяла её. Встала, поправила сумку на плече, и на её губах заиграла улыбка — та самая, которую она дарила самым сложным клиентам в пекарне.
— Конечно, любимый, — сказала она, и её голос звучал мягко, почти нежно.
Она посмотрела на Марго. Выдержала её взгляд — полный ненависти, обиды, ревности. И не отвела глаз.
Глеб приобнял её за плечи, подозвал официанта.
— Запиши на счёт отца, — сказал он, и в его голосе снова появилась та самая наглая уверенность, которая выводила Еву из себя. — И добавь счёт за наш столик и за этот тоже. Мы угощаем.
Официант кивнул. Глеб взял Еву за руку, и они вышли из ресторана, оставив Марго и Валеру за столиком. Марго смотрела им вслед, и её глаза горели таким огнём, что стекла, казалось, могли треснуть. Но Ева не обернулась. Шла ровно, держа спину прямой, и чувствовала тепло его ладони, сжимавшей её пальцы.
На улице, у машины, она резко высвободила руку.
— Ты что, не мог промолчать? — спросила она, и в её голосе снова появился упрёк. — Или тебе очень хотелось похвастаться перед своей бывшей девушкой, какая у тебя насыщенная личная жизнь?
Глеб закатил глаза.
— Сколько можно объяснять, — он провёл рукой по волосам, и в его жесте было что-то усталое, почти сломленное. — Мне плевать на Марго.
— Поэтому ты ужинаешь с ней в ресторане, а потом пользуешься моментом, чтобы вызвать у неё ревность?
— Так это ты сказала ей про помолвку! — он повернулся к ней, и его голос стал громче.
— А что мне оставалось делать? — Ева чувствовала, как внутри закипает злость — та самая, которую она сдерживала весь день. — Она просто смотрела и испепеляла меня своим взглядом! Убить меня была готова за тебя!
— Пока ревнуешь здесь только ты, — сказал Глеб, и в его голосе появилась та самая наглая уверенность, которую она ненавидела.
— Я тебя не ревную! — выпалила Ева, и её голос сорвался. — Единственное чувство, которое я к тебе испытываю, Смирнов, это ненависть, тебе ясно?
— Да, скажи это ещё миллион раз!
— А что ты хотел услышать? — она шагнула к нему, и её глаза горели, голос дрожал от ярости, которую она больше не могла сдерживать. — Что я влюбилась в тебя после прогулки на озере? У нас сделка. И я не забываю об этом. И ты не забывай. И раз уже ты всем разболтал, что мы пара, то будь добр, не води по ресторанам свою бывшую, потому что это унизительно для меня! Я бы никогда не стала играть с тобой любовь, если бы мне не нужно было спасти свой конный клуб. Ты мне противен! Ясно?
Она стояла перед ним, разозлившаяся, с горящими глазами, с растрёпанными волосами, и в ней было столько жизни, столько ярости, столько всего, что Глеб забыл, как дышать.
— Предельно, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд.
Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Пять. Ева развернулась и пошла к метро, её шаги были быстрыми, решительными, и волосы развивались на ветру, как флаг.
— Садись, я тебя подвезу, — крикнул он, надевая солнечные очки, чтобы она не видела его глаз.
— Сама доберусь, — бросила она, не оборачиваясь.
— Да перестань, Золотова, — он пошёл за ней, и в его голосе снова появилась привычная насмешка, но она звучала как-то иначе. — Тебе до твоего клуба, наверное, на метро с двадцатью пересадками.
Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на него — на его очки, скрывающие глаза, на его руки в карманах, на его позу, которая должна была выражать равнодушие, но не могла его скрыть.
— С двумя вообще-то, — сказала она.
— Просто сядь в машину, — он кивнул на джип, и его голос стал тише, но требовательнее.
Ева хотела возразить, но посмотрела на ресторан. За стеклом, у столика, она увидела Марго — та смотрела на них, не отрываясь. И что-то внутри Евы щёлкнуло. Она подошла к Глебу, остановилась перед ним, а потом, не говоря ни слова, обняла его.
Она чувствовала, как он напрягся. Как его тело на секунду стало твёрдым, как камень. Как его дыхание перехватило. От её волос пахло полевыми цветами — свежими, сладкими. От него — дорогим парфюмом, кедром и чем-то ещё, что она не могла назвать, но что делало его дыхание её дыханием, его тепло — её теплом.
— Золотова, — сказал он, и его голос прозвучал хрипловато, — ты ненормальная?
Она запрокинула голову, чтобы посмотреть на него. На её губах сияла широкая улыбка — та самая, которую он видел на озере, когда она прыгнула в воду и утянула его за собой. Та, от которой у него перехватывало дыхание. Но эта улыбка контрастировала с тем, что она говорила.
— Заткнись и обними меня, — сказала она. — На нас пялятся твой друг и твоя бывшая девушка.
Глеб помедлил. Потом, медленно, будто боясь спугнуть, положил руки ей на талию. Она снова прижалась щекой к его груди, и он чувствовал, как её дыхание, ровное и спокойное, смешивается с его сбивчивым, как её волосы щекочут его подбородок, как её пальцы лежат на его плечах, лёгкие, почти невесомые.
— Разве в твоих правилах не было «не прикасаться»? — спросил он, и его голос прозвучал глухо.
— Это экстренная ситуация, — ответила она, не поднимая головы.
Они стояли так несколько секунд. Может, двадцать. Может, больше. Глеб слышал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, совсем не так, как его. И чувствовал запах её волос, и тепло её тела, и то, как она вписывается в его руки, будто всегда здесь была.
— Поехали уже, — сказал он, мягко отстраняясь. — Мы стоим здесь, как идиоты.
Он пошёл к машине, открыл дверцу со своей стороны, но Ева не двигалась.
— В чём опять проблема? — бросил он, обернувшись.
— Я не сяду, пока дверь мне не откроешь, — заявила она, и в её голосе появилась та самая дерзость, которая сводила его с ума. — Я хочу, чтобы они видели.
Глеб остановился. Посмотрел на неё. Даже через очки она, кажется, прочитала его недоумение.
— Это тебе не бизнес такси, — сказал он.
Она не ответила. Просто стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него.
— Золотова, не разочаровывай меня, — он усмехнулся, пытаясь вернуть привычную лёгкость. — Ты только на лошадях привыкла ездить? Просто тянешь ручку вниз, и дверь открывается. Запомнила?
Ева молчала. Смотрела на него, выгнув бровь, и в её взгляде было что-то, от чего его насмешка увяла, не успев расцвести.
— Какая же ты упрямая! — он раздражённо выдохнул, подошёл к её дверце, открыл и жестом пригласил её сесть.
Ева улыбнулась — гордо, победоносно — и скользнула на сиденье. Глеб захлопнул дверцу, обошёл машину, сел за руль.
— Как раз соберёшь вещи, чтобы перевезти их ко мне, — сказал он, заводя двигатель.
— И как я объясню это дедушке? — спросила Ева, пристёгиваясь.
— Придумаешь что-нибудь, — он выехал на дорогу, и его голос снова стал равнодушным, деловым. — Ты же все экзамены на «отлично» сдала. Так что и с этим справишься.
Он больше не говорил с ней той нежностью, которая возникла между ними у озера. Не смотрел так, будто видел в ней что-то большее, чем девчонку с фермы, которая согласилась на сделку. Может быть, той ночью ему всё показалось. Может быть, он всегда был таким — холодным, расчётливым, чужим.
— Хорошо, — ответила Ева, и джип тронулся, увозя их от ресторана, от Марго, от ссоры, от всего, что было между ними.
Она смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, и думала о том, что это к лучшему. Она обещала себе не сближаться. И теперь, когда он снова стал самим собой — наглым, самоуверенным, недосягаемым, — ей будет легче. Это просто сделка. Выгодная сделка. Ничего больше.
Она повторила это про себя несколько раз, пока машина ехала по летней Москве, и почти поверила. Почти.
Дорога от ресторана до конного клуба тянулась сквозь летний вечер, который опускался на Москву медленно, нехотя, как тяжёлый бархатный занавес. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя полосу багряного света, который постепенно угасал, сменяясь синевой. В машине было тихо — только двигатель ровно гудел, да из динамиков доносилась негромкая музыка, которую Глеб включил, чтобы заполнить паузы. Ева сидела, уставившись в окно, и её отражение в стекле было бледным, почти нереальным.
Она думала о том, что случилось в ресторане. О том, как смотрела на Марго, когда показывала ей кольцо. О том, как Глеб сказал «пошли, любимая» — и в его голосе не было игры. Или было? Она уже не понимала.
— Знаешь, — сказала она, нарушая тишину, — Марго теперь меня ненавидит.
— Марго многих ненавидит, — Глеб не отрывал глаз от дороги. — Это её естественное состояние.
— Она ненавидит меня из-за тебя. Это ты дал ей ложную надежду, когда флиртовал на вечеринке и возил по кафе. А потом она увидела нас рядом и напала на меня, а не на тебя. А это нечестно.
Глеб вздохнул — тяжело, устало, как человек, который уже сто раз слышал эту песню.
— Ты сегодня перестанешь о ней говорить? — спросил он, и в голосе его появились нотки раздражения. — Я скоро с ума сойду.
— Я просто сказала, — Ева отвернулась к окну. — Не ворчи.
— Я не ворчу, — он сжал руль, и его пальцы побелели. — Просто давай постараемся не ссориться и не вспоминать о бывших хотя бы оставшуюся часть вечера.
Она не ответила. Только кивнула, хотя он вряд ли это заметил. За окном проплывали знакомые места — поворот на шоссе, потом просёлочная дорога, потом старые берёзы, которые она знала с детства. И чем ближе был дом, тем спокойнее становилось у неё на душе.
Когда джип остановился у ворот, Глеб заглушил двигатель, и тишина накрыла их, как одеяло. Где-то вдалеке лаяла собака, в конюшне фыркнула лошадь, и эти звуки были такими родными, что Еве захотелось выйти из машины и просто стоять, слушая их, вдыхая запах сена и вечерней свежести.
— Я быстро, — сказала она, открывая дверцу.
— А ты так умеешь? — ответил Глеб, и в его голосе не было больше сарказма, чем вопроса.
Ева закатила глаза и вышла, захлопнув дверцу чуть сильнее, чем нужно. Вечерний воздух обнял её, прохладный, пахнущий травой и чем-то сладким — может быть, цветущей липой. Ева прошла к дому, открыла дверь, и внутри оказалось подозрительно тихо. Дедушка и Сёма, наверное, занимались своими делами. Решив, что это отличная возможность улизнуть незаметно, она поднялась в свою мансарду, включила лампу, и мягкий жёлтый свет залил комнату, в которой пахло деревом, старыми книгами и ею — чем-то неуловимым, что она называла «домом».
Она открыла шкаф и замерла. С чего начать? Что взять? Она никогда не собирала вещи, чтобы уехать из этого дома. Даже когда поступала в университет, она оставалась здесь, каждый день возвращаясь в эту комнату, на эту кровать, под это одеяло, которое помнило её детство.
Она достала небольшую коробку, которая стояла в углу, и начала складывать вещи. Пара топиков — тех, что полегче, которые не жалко. Пижама — мягкая, в мелкий цветочек, которую бабушка купила ей много лет назад, и она не могла с ней расстаться. Мягкие игрушки — маленького зайца, которого Сёма подарил ей на день рождения, и старого плюшевого мишку, с которым она спала, когда была совсем маленькой. Косметичка, резинки для волос, расчёска, блокнот, в котором она записывала свои мысли, и несколько книг, которые перечитывала по многу раз.
Она складывала вещи, и каждая из них что-то значила. Каждая была кусочком её жизни, которую она сейчас упаковывала в картонную коробку, чтобы отвезти в чужую квартиру, где её никто не ждал.
— Это просто сделка, — прошептала она, закрывая коробку. — Просто игра.
Она спустилась вниз, прижимая коробку к груди, и уже у самой двери столкнулась с дедушкой.
Он стоял в коридоре, в старой майке и домашних штанах, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева — морщинистым, жёстким, но глаза, голубые, как у неё, смотрели мягко.
— Ева, — сказал он, — ты куда это собралась?
— Дедушка, — она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой. — Я просто... мне нужно отвезти кое-что Асе. У неё в общаге все вещи в стирке, а ей срочно нужно во что-нибудь переодеться. Я быстро.
Ева вдруг вспомнила о кольце на безымянном пальце. Она совсем забыла его снять. Она быстро перехватила коробку так, чтобы дедушка ничего не заметил.
— Асе вдруг понадобился твой старый плюшевый мишка? — дедушка нахмурился и кивнул на коробку, из которой торчало медвежье ухо. — Прямо сейчас?
— Она в последнее время плохо спит, и я хочу её подбодрить, мишка будет охранять её, как когда-то в детстве меня, помнишь? — Ева говорила быстро, торопливо, боясь, что он заметит её дрожащий голос.
Дедушка смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего Еве захотелось бросить коробку, бросить всё и остаться. Спрятаться в его объятиях, как в детстве, и сказать: «Дедушка, я запуталась. Я не знаю, что делаю. Помоги мне». Но она не могла. Не сейчас. Не тогда, когда она делала всё это ради него и Сёмы. Ради конного клуба.
— А почему у ворот стоит джип Смирнова? — спросил дедушка, кивая в сторону окна.
— Он просто согласился меня подвезти, потому что ему как раз по пути, — выпалила Ева, чувствуя, как краска заливает щёки. — Ладно, дедуль, мне пора. Я скоро буду!
Она выскочила за дверь, не дожидаясь ответа, и услышала, как дедушка вздохнул. Тяжело, устало, как вздыхают люди, которые знают больше, чем говорят.
Она почти бежала к машине, прижимая коробку к груди, и когда открыла дверцу, слова вырвались сами, горячие, неосторожные:
— Я ещё никогда не обманывала дедушку так много, как сегодня, и всё из-за тебя!
Глеб повернул голову, чтобы ответить, но с заднего сиденья раздался любопытный голос:
— Из-за него? Почему?
Ева вскрикнула. Коробка чуть не выпала из рук, и она обернулась так резко, что волосы хлестнули её по лицу.
Сёма сидел на заднем сиденье, и смотрел на неё с видом человека, который только что выиграл в лотерею. Его светлые волосы были растрёпаны, глаза блестели, а на губах играла та самая улыбка, которая означала, что сейчас начнутся вопросы.
— Что ты здесь забыл, мелкий репей? — выдохнула Ева, забираясь в машину и с силой захлопывая дверцу.
— Болтаю с моим новым другом, колючка! — Сёма перегнулся через спинку переднего сиденья и заглянул в коробку. — Ого, а это что?
— Не твоё дело, — Ева отодвинула коробку подальше.
— И когда вы успели подружиться? — спросила она, обращаясь к Глебу.
— Позавчера, — ответил Глеб, и в его голосе слышалась усмешка. — Когда я дрова колол, а он мне про тебя рассказывал.
— Ага, — Сёма кивнул с важным видом. — Мы теперь с ним кореша. Он мне даже поиграть обещал.
Ева закатила глаза.
— Что у тебя в коробке? — Сёма снова перегнулся, пытаясь заглянуть внутрь. — Ого, твои игрушки! И пижама! И заяц! Ты что, наконец-то съезжаешь?
— Не дождёшься, — Ева отодвинула коробку на колени и прижала к себе. — Ты не получишь мансарду, пока я жива.
— А зачем тогда вещи? — Сёма не унимался.
— Это... просто эти вещи должны побыть у Смирнова, — сказала Ева, и слова прозвучали так неубедительно, что она сама поморщилась.
— Зачем? — вновь спросил Сёма.
Ева посмотрела на Глеба. В её взгляде была мольба — помоги, придумай что-нибудь. Он понял. Но в ответ просто нагло улыбнулся. И пожал плечами с таким видом, будто говорил: «Сама выкручивайся».
— Потому что так надо! — выпалила она, чувствуя, как щёки горят.
— Аргумент так аргумент, — усмехнулся Глеб, и Ева бросила на него убийственный взгляд.
— Заткнись, — сказала она. — Просто заткнись.
Она повернулась к Сёме.
— А ты выходи из машины и забудь, что здесь видел.
— Я ничего не видел, — Сёма пожал плечами, но с места не сдвинулся.
— Ну и топай отсюда уже!
— Сама топай, — парировал Сёма. — Вообще-то, Глеб обещал меня в гости позвать. У него крутая приставка.
Ева медленно повернулась к Глебу.
— Издеваешься что ли? — спросила она, и в её голосе было столько всего, что он невольно улыбнулся.
— Я правда обещал, — сказал он. — А я держу обещания.
Ева прищурилась. В её голове что-то щёлкнуло — какая-то шестерёнка повернулась, и решение пришло само собой. В конце концов, если Сёма будет с ними, то ей не придётся оставаться с Глебом наедине.
— Ладно, — сказала она. — Пусть будет так.
Она протянула коробку Сёме.
— Держи. И следи, чтобы ничего не помялось.
Сёма с радостью схватил коробку, устроил её на коленях, и его взгляд упал на её руку. Он схватил её за запястье, притянул поближе, и его глаза, голубые, как у неё, расширились.
— Это что, обручальное кольцо? Как у дедушки? — спросил он, и в его голосе было столько восторга, что Ева захотела провалиться сквозь землю.
— Пока только помолвочное, — усмехнулся Глеб, и Ева издала протяжный стон.
— Вы что теперь, жених и невеста? — Сёма переводил взгляд с Евы на Глеба и обратно, и его лицо сияло. — А когда свадьба? А где, в нашем клубе? Ева, ты поэтому переезжаешь? А можно я друзей приглашу? Глеб, а ты мне приставку подаришь, по-родственному? Я всем похвастаюсь, какой у моей сестры крутой жених!
— Сёма, остановись! — Ева чувствовала, как кровь приливает к лицу. — Я не переезжаю. И мы не жених и невеста. Точнее, да, но... это временно.
— Что значит временно? — Сёма нахмурился. — А дедушка знает?
— Дедушка не знает, — Ева понизила голос, — и ты должен молчать, понятно?
— Почему? — Сёма смотрел на неё с искренним недоумением.
— Да, Ева, почему? — встрял Глеб с иронией, и Ева снова бросила на него взгляд, полный обещания скорой расправы.
— Потому что я попросила! — выпалила она.
— Ого, — усмехнулся Глеб, — уже второй весомый аргумент.
— Ты знаешь, — сказал Сёма, и его голос стал задумчивым, — я не молчу просто так.
Ева посмотрела на брата. В его глазах горел тот самый огонёк, который она знала с детства — огонёк шантажиста, который понимает, что сейчас его время пришло.
— Ладно, — сказала она, скрещивая руки на груди. — Что ты хочешь?
— Приставку, — мгновенно ответил Сёма.
— Нет, — отрезала Ева.
— Почему? — Сёма надулся.
— Потому что она не моя!
— Тогда мансарду, — Сёма пожал плечами. — Она твоя.
— Ты ужасный брат, — сказала Ева, но в её голосе уже не было злости.
— Выбирай: или приставка, или мансарда, — Сёма смотрел на неё с видом опытного переговорщика.
— А, может, лучше подзатыльник? — предложила Ева, но Сёма уже открыл дверцу и высунулся наружу.
— Дедушка! — громко крикнул он, и Ева схватила его за рукав.
— Ладно-ладно, шантажист! — прошипела она, втягивая его обратно. — Отдам тебе мансарду!
Сёма широко улыбнулся, довольный, как кот, который только что умыкнул сметану.
— Что? — донёсся с крыльца голос дедушки.
— Ничего! — крикнул Сёма. — Я поеду с Евой и Глебом!
— Только долго не задерживайтесь! — крикнул дедушка в ответ. — Смирнов, отвечаешь за них головой!
— Понял, Вячеслав Николаевич! — крикнул Глеб, и Ева заметила, как он улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его лицо почти мальчишеским.
— Мы уедем сегодня или нет? — взмолилась Ева, откидываясь на спинку сиденья.
Глеб усмехнулся, завёл двигатель, и джип тронулся, увозя их от дома, от конюшни, от всего, что было ей знакомо.
--
Квартира-студия Глеба находилась в центре Москвы, в доме, который Ева и Ася всегда проходили мимо с лёгким чувством зависти — не к деньгам, а к тому, что у людей есть такие красивые места, куда можно возвращаться. Когда она вошла внутрь, её первой мыслью было: «Здесь пахнет им». Кедр, горьковатый, тёплый, тот самый запах, который она вдыхала, когда обнимала его у ресторана.
— Вау! — Сёма влетел в гостиную, крутя головой во все стороны. — А где приставка?
— Вон там, — Глеб кивнул на тумбу под огромным телевизором, и Сёма, не снимая обуви, рванул туда.
— Сёма, разуйся! — крикнула Ева, но брат уже сидел на диване, изучая джойстики.
— Да ладно, — Глеб махнул рукой. — Пол всё равно мыть.
— Я за него отвечаю, — напомнила Ева.
— А я за вас двоих, — он улыбнулся. — Не переживай.
Ева прошла в глубь комнаты и замерла у окна. Оно было огромным, во всю стену, и из него открывался вид на ночную Москву — огни, шоссе, крыши домов, и где-то там, внизу, она разглядела знакомую улицу. Улицу, на которой стояла пекарня «Нина».
— Так вот как ты узнал, где я работаю, — сказала она, и в её голосе появилась лёгкая усмешка. — Какой ужас, отсюда же всё видно! А ты точно не маньяк?
Глеб подошёл к ней, встал рядом, и в отражении стекла она увидела их двоих — её, светловолосую, в белом топе, и его, тёмного, высокого, с руками, засунутыми в карманы.
— Да, Золотова, — сказал он, и в его голосе читалась уже привычная ей ленивая насмешка, — если ты думаешь, что я целыми днями сижу здесь и за тобой наблюдаю, то спешу тебя обрадовать: у меня есть дела поинтереснее.
— Маньяк так бы и сказал, — парировала она, поворачиваясь к нему.
Он шагнул ближе, и она почувствовала, как сердце пропустило удар.
— Ты живёшь на конном ранчо в каком-то Диком Западе, — сказал он, и его голос стал тише. — Носишь ковбойскую куртку и ездишь по ночам на метро с двумя пересадками. Ты правда боишься маньяков, или прикалываешься?
Она промолчала. Они стояли так близко, что она видела каждую его ресницу, каждую чёрточку его лица, которое в полумраке казалось вырезанным из камня. Его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражались огни ночного города — смотрели на неё с чем-то, что она не смела назвать.
— Прикалываюсь, — выдохнула она, и её дыхание коснулось его губ.
Он наклонился — совсем чуть-чуть, так, что расстояние между ними исчезло, и она чувствовала его тепло, и его запах, и то, как его рука поднялась, чтобы коснуться её лица...
— Глеб, я фифу нашёл! — заорал Сёма с дивана. — Пошли играть, тут двоим надо!
Они отпрянули друг от друга, как будто их ударило током. Ева отвернулась к окну, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Глеб провёл рукой по волосам, и его дыхание было неровным.
— Ты пока разбирай вещи, — сказал он, и его голос звучал хрипловато, — а я пойду рубанусь с Сёмой, иначе он не отстанет. Весь дом в твоём распоряжении.
Он развернулся и подошёл к Сёме, перепрыгнув через диван с такой лёгкостью, будто делал это каждый день. Схватил джойстик, и в его голосе снова появилась наглая уверенность, которая была его второй натурой.
— Выбирай команду, — сказал он, усаживаясь рядом с Сёмой. — Я тебя за две секунды порву.
— Ничего ты меня не порвёшь! — Сёма уже вовсю крутил джойстик, и его лицо было сосредоточенным, почти взрослым. — Я с Денисом тренировался!
— С Денисом? — Глеб усмехнулся. — Это который Евин друг из пекарни? Тот, который чуть не убил меня взглядом?
— Он хороший! — Сёма защищал Дениса с жаром, не отрывая глаз от экрана. — Он меня научил комбинацию делать!
— Посмотрим, чему он тебя научил, — Глеб нажал на кнопки, и на экране завязалась битва.
Ева стояла у окна и смотрела на них. Глеб — в чёрном лонгсливе, с растрёпанными после тяжёлого дня волосами, с джойстиком в руках, кричащий что-то весёлое Сёме. И Сёма — её маленький брат, который только что шантажировал её мансардой, а теперь сидит в квартире сына человека, который хочет отнять их землю, и чувствует себя здесь как дома.
Она покачала головой, отгоняя мысли, и принялась разбирать вещи.
Она открыла коробку, которую Глеб поставил на барный стол, и начала раскладывать содержимое так, чтобы всё выглядело естественно. Пижаму — на подушку, чтобы казалось, будто она здесь ночевала не раз. Мягкие игрушки — на край кровати, зайца рядом с мишкой, как они всегда лежали у неё дома. Косметичку — в ванную, на полочку, рядом с его гелем для душа, который пах кедром. Резинки для волос — на тумбочку, чтобы были под рукой.
Она работала быстро, сосредоточенно, и каждая вещь, которую она доставала из коробки, оставляла в этой чужой квартире частичку её самой. И когда она огляделась, ей показалось — на секунду, на мгновение, — что это место теперь напоминает её комнату. Тёплую, уютную, родную.
— Готово, — сказала она громко, закрывая пустую коробку.
В гостиной Сёма издал победный вопль.
— Я выиграл! Ты сказал, что порвёшь меня, а я выиграл!
— Первый раунд, — усмехнулся Глеб. — Всего лишь первый раунд.
Ева подошла к ним и прислонилась к окну, наблюдая за ними. Сёма сиял, Глеб улыбался, и в этой сцене было что-то такое, от чего у неё защемило сердце.
— Ну что, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — наигрались? Нам пора.
— Я есть хочу! — заявил Сёма, откладывая джойстик. — Глеб пиццу обещал.
— У тебя есть деньги? — усомнилась Ева, глядя на Глеба.
— Друг моего отца владеет сетью ресторанов. В одном из них мы сегодня были, — Глеб уже доставал телефон. — Так что, мне не нужны деньги, чтобы не умереть с голоду. Буду пользоваться этим, пока отец не узнал.
Он весело подмигнул Еве и набрав номер, заказал две пиццы — маленькую овощную для Евы, среднюю мясную для себя и Сёмы, — и когда доставка приехала, они сели ужинать. Сёма болтал без умолку — о приставке, о том, как он выиграл у Глеба, о том, что теперь он будет тренироваться и станет чемпионом, о том, Ева спит с плюшевым мишкой и зайцем, которые теперь сидели на кровати Глеба. Глеб слушал, поддакивал, иногда спорил, и Ева смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно она ненавидела этого человека. Ещё неделю назад она была уверена, что они никогда не найдут общий язык. А сейчас он сидит напротив, кормит её брата пиццей и слушает его истории с таким видом, будто это самое важное в его жизни.
— Глеб, — сказал Сёма, когда пицца была съедена, — а ты правда подаришь мне приставку? Не по-родственному, а просто?
Глеб посмотрел на Еву. Она отрицательно покачала головой — едва заметно, но он понял.
— Подарю, — сказал он, и Ева открыла рот, чтобы возразить, но он её опередил. — Чтобы ты не отнимал у неё мансарду. Пожалей её, ей же теперь придётся спать без своего любимого мишки, — усмехнулся Глеб, — Но, запомни. Приставка твоя. И ты не говоришь дедушке о помолвке. Идёт?
— Идёт! — Сёма чуть не подпрыгнул на стуле. — Ева, слышишь? Он мне приставку отдаёт!
— Слышу, — Ева улыбнулась, и в этой улыбке было что-то благодарное. — Спасибо.
— Не за что, — он пожал плечами, но его глаза, когда они встретились с её, были тёплыми.
--
Дорога обратно тянулась медленно. Сёма уснул на заднем сиденье, прижав к груди коробку, в которой уже не было Евиных вещей, но которая всё ещё пахла её домом. Глеб вёл машину, негромко играло радио, и Ева смотрела в окно, на луну, которая висела над полями, круглая, жёлтая, похожая на фонарь.
— Спасибо, — сказала она, когда джип остановился у ворот клуба. — За приставку. За лошадку. И... за то, что... ну, в общем, спасибо.
— Не за что, — повторил он, и в его голосе не было привычной насмешки.
Она сняла кольцо — маленькое, изящное, которое жгло её палец весь вечер, — и положила на приборную панель.
— Пусть пока побудет у тебя, — сказала она. — Я не могу его носить. Дедушка заметит.
Глеб взял кольцо, сжал в ладони и кивнул.
— Пока, Золотова, — сказал он.
— Пока, Смирнов, — ответила она.
Она вышла из машины, разбудила Сёму, и они пошли к дому. У крыльца она обернулась. Джип стоял на месте, двигатель работал, и в свете фар она видела его профиль — чёткий, красивый, чужой.
Она махнула рукой. Он мигнул фарами. И уехал.
--
Глеб вернулся в свою квартиру, и в ней было тихо. Слишком тихо. Он прошёл на кухню, налил себе воды, сделал глоток и замер. На тумбочке в спальне лежала её пижама — мягкая, в мелкий цветочек. На подушке сидел плюшевый заяц. В ванной на полочке стояла её расчёска, и рядом — резинки для волос, которые она забыла или оставила нарочно.
Он подошёл к кровати, взял зайца, посмотрел на него. Маленький, розовый, с оторванным ухом, которое было пришито кривыми стежками.
— Ну и что мне с тобой делать? — спросил он у игрушки.
Заяц молчал. Глеб усмехнулся, положил его на место, рядом с мишкой. Отошёл к окну, посмотрел на ночной город.
Её вещи были повсюду. Её запах — полевые цветы, утренняя свежесть — смешивался с его запахом, с кедром и горьковатым парфюмом, и от этого в квартире стало тепло. Обжито. Не так одиноко.
Глеб стоял у окна, смотрел на огни Москвы и чувствовал, как что-то внутри него медленно, неохотно меняется. Он не знал, что это было. Не знал, куда это приведёт. Но знал одно: сегодня он привёз её вещи в свой дом. И ему не хотелось, чтобы она их забирала.
— Идиот, — сказал он себе, глядя на своё отражение в стекле.
Заяц и медведь на подушке молчали. Но, кажется, были согласны.
Утро в конном клубе было таким, каким бывает только в середине лета — когда солнце уже высоко, но ещё не жжёт, а воздух напоён запахами травы, нагретой древесины и далёкой воды. Ева позволила себе роскошь, которую не позволяла уже давно — спать. Не вставать в пять утра, не бежать на конюшню, не крутиться в пекарне, не мчаться в университет, пытаясь не опоздать на пары. Просто лежать, уткнувшись носом в подушку, и чувствовать, как солнечные лучи пробиваются сквозь занавески, ложатся на одеяло тёплыми пятнами, и никуда не спешить.
Она уже почти уплыла обратно в сон, когда телефон на тумбочке завибрировал. Сначала она проигнорировала. Потом вибрация повторилась. И ещё раз. Ева протянула руку, нащупала телефон, поднесла к лицу. На экране горело имя Аси, а под ним — кнопка видеовызова.
— Ммм, — промычала Ева, принимая вызов и не открывая глаз.
— Ева! — голос Аси был таким громким, что Ева поморщилась и отодвинула телефон подальше от уха. — Ты где была весь вчерашний день? Я тебе писала! Звонила! Ты обещала всё рассказать! А потом вообще пропала! Я уже думала, тебя похитили! Ева, проснись! Я вижу только твоё ухо!
Ева приоткрыла один глаз, отодвинула телефон подальше, увидела на экране взволнованное лицо подруги, затем взглянула на время, — сейчас семь утра.
— И что? — Ася не смутилась. — Ты ложишься в три, а встаёшь в четыре.
— Не сегодня, — Ева перевернулась на спину, и с большим трудом подняла телефон над собой, не глядя на экран. — Я всё тебе расскажу. Лично. При встрече. И не в семь утра.
— Ева! — Ася возмущённо протянула. — Ты меня интригуешь! Я не могу ждать! Что случилось? Глеб? Его бывшая? Ты вчера была с ним? Он тебя обидел? Я его убью!
— Ася, — Ева чувствовала, как сон медленно отпускает её, но тело всё ещё было тяжёлым, а мысли вязкими. — Я сейчас встану, пойду в душ, приду в себя, и тогда... тогда, может быть, я буду готова говорить. Хотя стоп. Я не говорила тебе про Марго. Откуда ты знаешь?
— Ты же не отвечала. И я пошла в пекарню. Хотела просто взять кофе..
— Просто кофе? Именно тогда, когда на смене был Денис? — недоверчиво протянула Ева, но всё же улыбнулась.
— Так, мы сейчас о тебе говорим! В общем, мы с Денисом немного поговорили, и он показал мне фотки, — отчиталась Ася.
— Сам показал?
— Да. После того, как я отобрала у него телефон. Смирнов просто козёл! И Марго тоже та ещё стерва, вечно возле него вьётся, — протороторила Ася.
— Ася, — Ева открыла глаза и посмотрела в камеру. — Пожалуйста.
Ася, увидев её лицо — заспанное, со слегка растрёпанными волосами — и сдалась.
— Ладно, — сказала она, и в её голосе появились нотки капитуляции. — Но ты всё расскажешь! Обязательно!
— Обязательно, — пообещала Ева. — Всё, мне нужно в душ.
Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа, откинула телефон на одеяло и потянулась. Сладко, медленно, всем телом, чувствуя, как хрустят позвонки, как мышцы, привыкшие к ранним подъёмам и физической работе, нехотя просыпаются. Потом села на кровати, опустила ноги на пол и встала.
Комната была залита светом. Солнце уже поднялось над деревьями, и его лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, рисовали на полу причудливые узоры. Ева зевнула, потянулась ещё раз и сделала шаг в сторону ванной.
И замерла.
Что-то было не так. Что-то в этой комнате, привычной, родной, до каждой половицы знакомой, изменилось. Ева остановилась, прислушалась к себе. Тишина. Только птицы за окном, да где-то в конюшне Молния фыркнул. Всё как обычно. И всё же...
Она медленно повернула голову. Сначала ей показалось, что она спит, что утро — это продолжение сна, и сейчас она проснётся по-настоящему и всё исчезнет. Но нет. В углу комнаты, возле стола, на пушистом зелёном коврике, который бабушка связала ещё когда Ева была маленькой, сидел ёж.
Маленький, колючий, с острой мордочкой и двумя чёрными глазками-бусинками, которые смотрели прямо на неё.
Ева замерла. Ёж тоже замер. Они смотрели друг на друга — девушка в пижаме, с растрёпанными волосами, и лесной зверёк, который каким-то непостижимым образом оказался в её комнате.
— Это сон, — прошептала Ева. Ёж не ответил. Только повёл носом, принюхиваясь. — Ты мне снишься, да?
Она моргнула. Ёж не исчез. Моргнула ещё раз. Ёж остался на месте. Тогда она сделала шаг назад, потом ещё один, потом развернулась и быстрым, почти бегущим шагом направилась к комнате Сёмы.
Дверь в его комнату была приоткрыта. Ева толкнула её, и та с грохотом ударилась о стену. Сёма сидел на кровати, активно играя в приставку, которую Глеб подарил ему накануне, и его пальцы мелькали над кнопками джойстика.
— Признавайся, мелкий репей, — голос Евы был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что Сёма вздрогнул и чуть не выронил джойстик. — Откуда в моей комнате взялся ёж?
Он повернулся к ней, и его лицо — лицо человека, который только что был пойман с поличным — приняло выражение крайней степени удивления. Получилось неестественно.
— Настоящий ёж? — переспросил он, и его голос звучал так, будто он читал текст, который только что придумал. — Не знаю. Может, сам пришёл?
— Сёма, — Ева шагнула в комнату, и её голос стал опаснее.
— Через окно? — предположил Сёма, и его брови поползли вверх. — У нас же лес рядом.
— Если ты сейчас же не скажешь, что он там делает, — Ева подошла к кровати, и Сёма инстинктивно отодвинулся, прижимая приставку к груди, — я клянусь, что заставлю Молнию сбросить тебя с седла, когда ты ещё раз на него полезешь.
Сёма сдался. Он знал этот тон. Тон, который означал, что шутки кончились.
— Вчера мы с ребятами нашли его в лесу, — сказал он, и его голос стал виноватым. — Он был маленький и колючий. И я подумал... ну, я подумал, что ему будет лучше в доме, чем в лесу. Я посадил его в коробку, и... положил к тебе. А ты вчера его даже не заметила! А утром он, наверное, просто выполз из коробки...
Ева закрыла глаза. Выдохнула. Медленно, глубоко, считая до десяти. Открыла.
— Почему не к себе? — спросила она, и её голос был ровным, но Сёма знал — это спокойствие обманчиво. — Почему не в сарай? Почему не в конюшню, подальше от лошадей? Почему именно ко мне?
— А вдруг этот ёж бешеный! — выпалил Сёма, и его глаза загорелись. — Вот я и подумал... ну, если он бешеный, то лучше тебе, чем мне или дедушке.
— То есть, — Ева прищурилась, — ты подложил мне в комнату потенциально бешеного ежа?
— Ну, ты же любишь животных, — Сёма пожал плечами с видом человека, который только что выиграл спор. — И у тебя крепкий иммунитет.
— Сёма!
В этот момент из телефона, который всё это время работал на громкой связи, раздался голос Дениса:
— Эм... привет? Я только что услышал про бешеного ежа, да? У вас там всё нормально?
На экране телефона, прислонённого к подушке, был Денис. И Ева только сейчас заметила, что её брат всё это время говорил по видеосвязи с её другом и коллегой.
Сёма оживился, схватил телефон и повернул его так, чтобы Денис видел Еву.
— Кто-то подложил бешеного ежа Еве в комнату, — доложил он с видом свидетеля обвинения.
— Ты подложил! — возмутилась Ева, делая шаг к брату.
— Вчера ещё, — Сёма говорил уже в телефон, не обращая на сестру внимания, — а она только сейчас заметила! Она и тебя не заметила, пока орала на меня!
— Сёма, иди и убери его! — Ева чувствовала, как терпение, которое она копила всё утро, стремительно иссякает.
— Да сейчас, только доиграем, — протянул Сёма, возвращаясь к джойстику.
— Если сейчас же не уберёшь ежа, я отниму у тебя приставку, — голос Евы стал таким спокойным, что Сёма понял — она не шутит.
— Только угрожать и умеешь, — пробубнил он, но игру не выключил.
— Кстати, — Денис, кажется, не собирался отпускать тему, — ты так и не сказал, откуда у тебя вообще взялась приставка.
Сёма посмотрел на телефон, потом на Еву, и его лицо расплылось в улыбке.
— Глеб подарил, — сказал он, и в его голосе было столько гордости, будто он сам выиграл эту приставку в чемпионате мира. — Он же теперь жених Евы! И он крутой! Точно круче, чем Ева.
На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Ева видела, как на экране телефона лицо Дениса изменилось. Его улыбка, только что такая открытая, застыла, а в глазах появилось что-то, чего она не могла прочитать.
— Жених? — переспросил Денис, и его голос дрогнул — совсем чуть-чуть, но Ева услышала.
Она посмотрела на Дениса растерянно. Она не знала, что ответить. Не знала, как объяснить то, что сама не могла до конца понять. И поэтому сделала то, что делала всегда, когда не знала, как быть — накинулась на брата.
— Да это был секрет! — воскликнула она, и её голос прозвучал громче, чем нужно. — Тебе дали приставку за молчание! Ты вообще знаешь, что такое молчание?
— Вы сказали не говорить дедушке, — Сёма смотрел на неё с видом человека, который абсолютно прав, — и я не сказал. Про Дена мы не договаривались!
— Так вы теперь... помолвлены? — спросил Денис, и его голос был таким тихим, что Ева едва расслышала.
— Да... — она не знала, что добавить. — Так вышло. Случайно. Только, пожалуйста, ничего больше не спрашивай, я потом всё объясню. Надеюсь.
Она говорила быстро, торопливо, чувствуя, как внутри нарастает желание сбежать, спрятаться, оказаться где угодно, только не здесь, не в этой комнате, не под этим взглядом.
— И я сама уберу этого дурацкого ежа, — сказала она, уже отступая к двери, — и выпущу его в лес, потому что дикие ежи там и должны находиться! А ты, мелкий репей, — она ткнула пальцем в сторону брата, и тот, хотя был в метре от неё, инстинктивно отодвинулся, — весь день завтра проведёшь с посетителями конного клуба, которые должны приехать. Подружишься с Алисой и будешь с ней таким милым, каким бываешь крайне редко. Тебе ясно?
— А можно я ей ежа покажу? — с надеждой спросил Сёма.
— Нет! — рявкнула Ева, выходя из комнаты. — Денис, пока, увидимся в пекарне!
Она хлопнула дверью, не дожидаясь ответа.
Вернувшись в свою комнату, Ева остановилась на пороге. Ёж был там. Он выбрался из-под стола и теперь сидел на середине комнаты, под лучами утреннего солнца, и смотрел на неё. То ли враждебно, то ли с любопытством — она не могла разобрать.
Ева села на кровать, подобрала ноги, обхватила колени руками. Ёж не двигался. Он просто сидел и смотрел на неё своими чёрными глазками-бусинками, и в этом взгляде было что-то древнее, спокойное, почти мудрое. Ева чувствовала себя глупо. Она, которая не боялась огромных лошадей, которые могли раздавить её одним движением, боялась маленького колючего комочка. Возможно, бешеного.
— Может, тебе уже пора домой? — спросила она у ежа с глазами, полными надежды, — У тебя есть семья или… твои друзья-ежи?
Ёж повёл носом, чихнул и отвернулся.
В этот момент телефон снова зазвонил. Ева вздохнула, взяла его и посмотрела на экран. Глеб. Опять видеозвонок.
— Есть ещё кто-нибудь, кого я сегодня не увижу по видеосвязи этим утром? — произнесла она вместо приветствия, принимая вызов.
На экране появился Глеб — в серой футболке, с чуть влажными после душа волосами, в своей квартире с окном во всю стену, за которым блестела на солнце утренняя Москва. Он усмехнулся, увидев её — растрёпанную, в пижаме, сжавшуюся в комочек на кровати.
— Я думал, для жениха положено более тёплое приветствие, — сказал он.
— Фиктивного, — напомнила она. — Фиктивного жениха. Чего тебе?
— Хотел предложить сходить куда-нибудь, — сказал Глеб, и в его голосе не было привычной наглости.
— Зачем? — Ева нахмурилась.
Глеб замолчал. На несколько секунд его лицо стало серьёзным, почти задумчивым.
— Нам не мешало бы провести время вместе до того, как нам придётся целых два выходных 24/7 быть с моей семьёй, изображая счастливую пару, — сказал он. — А ты пока не очень счастлива.
— Сегодня я не могу, — Ева покачала головой. — У меня другие планы. Есть компания поинтереснее.
— Какая? — он прищурился, и в его голосе появилось любопытство.
Ева взглянула на ежа. Тот сидел на том же месте, принюхивался, и, кажется, начал терять к ней интерес. Она переключила камеру.
— Это ещё что за хрень? — удивился Глеб.
— Это ёж, — Ева снова переключила камеру на себя. — Ты ежей только в смешариках видел?
— Я не слепой, я вижу, что это ёж, — он усмехнулся. — Просто... что он делает у тебя в комнате?
Ева снова переключила камеру, показала ежа, который сидел посреди комнаты и смотрел на неё с укором.
— Смотрит на меня. Молча. Даже не фыркает, — сказала она, возвращая камеру к лицу, и добавила, чуть тише: — И я боюсь.
— Кого, ежа? — Глеб не скрывал усмешки.
— Да! — она чувствовала, как глупо это звучит, но ничего не могла с собой поделать. — Мне нужно отнести его в лес к сородичам, но мне страшно брать его на руки. Так что пока я не придумала, как это сделать.
Глеб помолчал. Ева видела, как он смотрит на неё — на её растрёпанные волосы, на пижаму, на то, как она сидит, обхватив колени, и, кажется, что-то решает.
— Я приеду, — сказал он.
— Правда? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.
— Да, — он уже поднимался, искал что-то в комнате. — Вытащу твоего ежа, раз ты там трясёшься от страха.
— Глеб, — она посмотрела на ежа, который снова уставился на неё, — он всё ещё смотрит на меня.
— Поздравляю, — усмехнулся Глеб, — ты ему нравишься.
— А если он планирует план убийства?
— Ну, попроси, чтобы придумал план побега, — в его голосе снова появилась та самая наглая лёгкость.
— Мне не смешно, — сказала Ева, но уголки её губ дрогнули. — Глеб, ты правда приедешь?
— Уже собираюсь, — он говорил быстро, и она слышала, как он ходит по квартире, что-то достаёт, открывает. — Тем более ты уже два раза назвала меня по имени, а не «мажором» или бабником. Видимо, ёж хорошо на тебя влияет. Попробую уточнить у него, как он смог заставить тебя быть милой.
— Мы тебя ждём, — сказала Ева, и слова вылетели сами, без её ведома. Она тут же поправилась: — Точнее он. Он тебя ждёт.
— Ага, я так и понял, — Глеб улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у Евы сжалось сердце. — Увидимся.
Она сбросила звонок и уставилась на телефон. «Мы тебя ждём». Вот идиотка. Зачем она это сказала? Зачем согласилась, чтобы он приехал? Могла попросить дедушку — он бы справился с ежом в два счёта. Могла попросить Кузю. Могла даже сама набраться смелости и вынести ежа на улицу. Но она не сделала этого. Она согласилась на его помощь.
— Точно идиотка, — прошептала она, глядя на ежа.
Ёж чихнул, повернулся к ней задом и медленно, важно, как король, который обходит свои владения, направился к столу.
Ева аккуратно, стараясь не делать резких движений, встала с кровати. Ёж замер, но не обернулся. Она сделала шаг. Ещё шаг. Потом, не выдержав напряжения, боком, почти приставным шагом, забежала в ванную и закрыла за собой дверь.
Она прислонилась спиной к холодной плитке, закрыла глаза и выдохнула. В ванной пахло мылом и мятой, и здесь, в этой маленькой комнате без ежей, без видеозвонков, без фиктивных женихов, было безопасно.
— Привести себя в порядок, — сказала она, открывая воду. — До того, как здесь появится...
Она не договорила. Вода побежала по рукам, смывая остатки сна, и Ева смотрела на своё отражение в зеркале — взволнованное, с прилипшими ко лбу волосами, с глазами, в которых, кажется, появилось что-то новое. Что-то, чего она не видела в себе уже очень давно.
— Жених, — закончила она, и слово прозвучало в маленькой ванной комнате глухо, почти шёпотом.
Она умылась, почистила зубы, приняла дкш, расчесала волосы. Долго смотрела на себя в зеркало, решая, что надеть. Джинсы? Леггинсы? Платье? Платье — нет. Перебор. Джинсы и футболка — слишком просто. Она остановила свой выбор на нежно розовой оверсайз толстовке и котортких шортах, которые открывали её длинные ноги, но не были вызывающими.
Она ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Волосы завязаны в объемный пучок с прядями у лица, лицо было свежим, минимум макияжа, и она выглядела так, как выглядела всегда — просто, естественно, по-летнему. И этого было достаточно. Более чем достаточно.
— Ты не на свидание собираешься, — сказала она своему отражению. — Ты просто... ждёшь человека, который поможет тебе вынести ежа. Это всё.
Отражение смотрело на неё с лёгкой усмешкой, и Ева отвернулась.
Она открыла дверь ванной, высунула голову. Комната была пуста. Ёж исчез.
— Куда... — начала она, выходя.
И тут же наткнулась взглядом на ежа, который сидел у самого порога, под дверью, и смотрел на неё снизу вверх. Она вскрикнула, отскочила, и в этот момент снизу, со двора, донёсся звук подъезжающей машины. Ева подбежала к окну, выглянула.
Чёрный джип стоял у ворот. Глеб вышел из машины, огляделся, и, будто почувствовав её взгляд, поднял голову и помахал ей.
Она увидела, как дедушка подходит поздороваться и что-то говорит ему.
Она отступила от окна, прижалась спиной к стене и мысленно молилась, что Глеб вдруг не расскажет ему о помолвке.
Ёж, всё это время сидевший у двери, вдруг оживился, зашуршал и, кажется, направился к выходу из комнаты. Ева смотрела, как он, маленький, колючий, неторопливо выбирается в коридор, и не знала, радоваться ей или пугаться.
Внизу хлопнула входная дверь. Глеб вошёл в дом.
Глеб поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, и каждый его шаг отдавался в тишине старого дома каким-то особенным, почти церемониальным звуком. Он был в чёрно-белом брендовом свитшоте, который сидел на нём так, будто был сшит специально для него, в чёрных спортивных штанах и новых дорогих кроссовках — совсем не тех, в которых он в прошлый раз героически падал в лошадиный навоз. Ева, услышав его шаги, стояла в дверях своей комнаты, и её лицо выражало смесь надежды и тревоги.
— Глеб, — сказала она так, чтобы он мог услышать её из коридора и случайно не перепутать двери. — Я здесь.
— Слышу, Золотова, — усмехнулся Глеб. — Я тоже рад тебя видеть.
Он открыл дверь, шагнул внутрь и, не глядя под ноги, задел что-то ногой. Что-то маленькое, колючее и очень недовольное.
— Осторожно! — крикнула Ева, но было поздно.
Ёж, который как раз выбирался из-под стола и шёл к выходу, зашипел, выпустил иголки и, быстро перебирая лапками, шмыгнул под кровать.
— Ну и что ты наделал? — Ева посмотрела на него возмущённо. — Он уже почти вышел!
— И куда бы он пошёл? — Глеб присел на корточки, заглядывая под кровать. — Сразу в лес? По тропинке?
— Не умничай, — Ева скрестила руки на груди. — Что теперь делать? Он теперь оттуда не вылезет.
— Ну так оставь его у себя под кроватью, — пожал плечами Глеб, выпрямляясь. — Пусть живёт.
— Ни за что, — отрезала Ева. — Есть идея. Я сейчас.
Она выбежала из комнаты, и Глеб слышал, как её шаги гулко застучали по лестнице, как хлопнула дверь на кухне, как она что-то искала, переставляла. Через минуту она вернулась с маленьким блюдечком в одной руке и тарелкой с нарезанным яблоком в другой.
— Молоко? — Глеб поднял бровь, глядя, как она аккуратно ставит блюдечко на пол перед кроватью.
— Он любит молоко, — уверенно сказала Ева, опускаясь на колени.
— Ежи не пьют молоко, — заметил Глеб.
— Пьют, — она не слушала. — Я читала. В книжках.
— В каких, в детских? Я погуглил, пока ехал. У них непереносимость лактозы.
— Смирнов, — Ева повернула к нему лицо, и в её глазах горел тот самый огонь, который он уже знал, — если ты такой умный, иди и доставай его сам. А я пока...
Она повернулась к кровати, опустилась на колени и, заглядывая в темноту под ней, начала тихо, почти нежно:
— Кс-кс-кс... Иди сюда, маленький...
Глеб смотрел на неё. Ева стояла на коленях в своей комнате, в джинсовых шортах и розовой толстовке, с милым пучком на голове, и уговаривала ежа выйти из-под кровати. Она была серьёзна. Абсолютно. И это было настолько нелепо, что он не выдержал.
— Это тебе что, кошка? — спросил он, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая усмешка.
— У тебя есть идеи получше? — Ева обернулась, и её взгляд был таким, будто она готова была запустить в него блюдечком.
— С радостью бы посмотрел, как ты приручаешь ежа молоком, — он присел на корточки, облокотился рукой на кровать, оказавшись совсем рядом с ней, — но, боюсь, это надолго.
— Что ты делаешь? — она отодвинулась, но не сильно.
— А на что похоже? — он уже заглядывал под кровать, пытаясь разглядеть ежа в полумраке. — Хочу его вытащить.
— Голыми руками? — голос Евы стал выше. — Ты с ума сошёл?
Глеб глухо рассмеялся.
— Хочешь, чтобы я его ногами вытащил? Или что? Определись уже.
— О, — Ева скрестила руки на груди, и в её голосе появилась та самая нотка, которая означала, что сейчас начнётся самое интересное, — я просто не хотела, чтобы ты заразился бешенством и умер. Но ты если такой умный, то давай, доставай его руками.
Глеб замер.
— Он бешеный? — переспросил он, и его рука, уже почти засунутая под кровать, замерла в воздухе.
— Проверь, — Ева смотрела на него с видом человека, который только что выиграл партию.
— Ева! — он выпрямился, и в его голосе появились нотки раздражения. — Ты его боишься, и хочешь, чтобы все вокруг боялись?
— Это дикий ёж, Смирнов, — она говорила спокойно, но в этом спокойствии была сталь. — Не морской из ресторана. Конечно, он может страдать бешенством. А может и не страдать.
— Класс, — Глеб выдохнул. — Ты меня обнадёжила.
— Ладно... — Ева поднялась, и в её голосе появились примирительные нотки. — Я... я принесу тебе два полотенца. Просто достань его так, чтобы он тебя не укусил. Или не поцарапал.
Она зашла в ванную, и Глеб, оставшись один, посмотрел под кровать. В темноте блеснули два чёрных глаза. Ёж сидел неподвижно и, кажется, был абсолютно не намерен выходить.
— Переживаешь за меня? — крикнул он в сторону ванной.
Ответом ему было два полотенца, которые прилетели в него с такой силой, будто их метала профессиональная спортсменка. Глеб поймал их, усмехнулся и повернулся к кровати. Ева тем временем нашла коробку из-под обуви, подошла и села рядом с ним на пол.
Он посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, с коробкой на коленях, и её лицо было сосредоточенным, почти торжественным.
— Золотова, — сказал он, — я его убивать не собираюсь. Мы с братом в такой коробке в детстве хомяка хоронили.
— Смирнов, ты дурак? — она посмотрела на него с таким выражением, будто он только что сказал, что луна сделана из сыра. — Мы положим туда ежа и отнесём его в лес. Живого. Здорового. И, надеюсь, не бешеного.
— И почему только с тобой я попадаю в такие ситуации? — вздохнул он, обматывая руки полотенцем.
— Во-первых, ты сам приехал, — напомнила она. — Во-вторых... ты сам приехал. Так что меньше болтай и делай уже что-нибудь — например, доставай ежа.
Глеб засунул руки, обмотанные полотенцами, под кровать. Ёж зашипел, выпустил иголки и попытался отползти дальше в темноту, но Глеб был быстрее. Он аккуратно, но уверенно подхватил колючий комок, придерживая его через толстую ткань, и вытащил на свет.
— Давай коробку! — скомандовал он, и Ева, не мешкая, подставила коробку.
Ёж шлёпнулся на дно, фыркнул, выпустил иголки и замер, глядя на них чёрными бусинками глаз. Ева смотрела на ежа, потом на Глеба, и её лицо, только что такое напряжённое, вдруг расплылось в улыбке. Широкой, искренней, благодарной. Она бросилась к нему, обняла, прижалась щекой к его плечу.
— Спасибо! — выдохнула она, и её голос звенел от счастья.
Глеб замер. Её волосы пахли полевыми цветами, её руки обнимали его так, будто он спас её от чего-то страшного, а не просто вытащил ежа из-под кровати. Он чувствовал её тепло, её дыхание, её радость — такую живую, такую настоящую, что у него перехватило дыхание.
А потом она опомнилась. Резко отпрянула, отодвинулась на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.
— Золотова, — Глеб усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё колотилось что-то, чему он не давал имени, — ты так последнему экзамену не радовалась.
— Забудь, — сказала она, глядя на него с вызовом. — То, что сейчас было, забудь.
— Нет, — он улыбнулся той самой наглой улыбкой, которая сводила её с ума, — никогда.
Она бросила на него убийственный взгляд, но в этом взгляде не было злости. Только смущение, которое она пыталась спрятать.
— Пойдём уже, — сказала она, поднимаясь. — Вернём его домой.
Ева взяла коробку, положила туда нарезанное яблоко, и ёж, привлечённый запахом, тут же зашуршал, принюхиваясь. Глеб открыл дверь, пропуская её вперёд, и они спустились на первый этаж, затем вышли на крыльцо.
На улице было солнечно. Дедушка стоял у поленницы, размеренно, с той спокойной силой, которая бывает у людей, привыкших к физическому труду, колол дрова. Увидев их, он выпрямился, опёрся на топор.
— Дедуль, доброе утро! — крикнула Ева, и её голос звучал так беззаботно, будто в её комнате никогда не было ежей. — Мы в лес, выпускать ежа!
Дедушка кивнул. Ничего не сказал, только проводил их долгим взглядом, который скользнул по Еве, по коробке в её руках, по Глебу, стоящему рядом. И в этом взгляде было что-то, от чего Глебу стало чуть неуютно. Что-то, похожее на предупреждение.
Они пошли через поле к лесу. Трава была высокой, ещё влажной от утренней росы, и Глеб чувствовал, как его новые кроссовки намокают. Ева шла впереди, легко, почти бежала, и её смех разлетался по полю, пугая птиц.
— Ты что, боишься, что он сбежит? — крикнул он, догоняя её.
— Он может передумать! — ответила она, не оборачиваясь. — Ежи своенравные. А этот особенно.
В лесу было прохладно и тихо. Солнце пробивалось сквозь кроны, и лучи его, золотые, длинные, падали на мох, на старые корни, на лесную подстилку, усыпанную прошлогодними листьями. Ева выбрала полянку на опушке, опустилась на корточки и открыла коробку.
— Ну, иди, — сказала она, заглядывая внутрь. — Свободен.
Ёж сидел, не двигаясь. Яблоко, которое она положила, было съедено наполовину, но сам он, казалось, не собирался покидать уютное убежище.
— Не хочет, — констатировал Глеб, стоя рядом.
— Ёжик, — Ева наклонилась ближе, — ты чего? Иди домой.
— Может, он считает твою комнату домом? — усмехнулся Глеб.
Ева не ответила. Она осторожно наклонила коробку, и ёж, почувствовав, что его убежище перестаёт быть безопасным, зашевелился, вылез на траву, огляделся. Посидел секунду, чихнул, повёл носом. Потом, не торопясь, важно, направился вглубь леса, к старым папоротникам и замшелым пням.
— Пока, ёжик, — сказала Ева, и в её голосе было что-то почти нежное. — Не попадайся больше.
— Как думаешь, он был бешеным? — спросила она, выпрямляясь и поворачиваясь к Глебу.
— Через две недели узнаем, — ответил он с самым серьёзным лицом.
— Дурак, — рассмеялась она, и её смех, звонкий, настоящий, разнёсся по лесу, — нет, серьёзно, почему он тогда чихал?
— От аллергии на лактозу.
Ева закатила глаза. Они пошли дальше. Лес был старым, с высокими соснами, которые уходили в небо, и с елями, которые росли внизу, в подлеске, создавая полумрак. Где-то стучал дятел, где-то шуршала белка, и воздух был таким чистым, что казалось, можно пить его, как воду.
— Смотри! — Ева вдруг остановилась, схватив Глеба за руку.
Он посмотрел, куда она указывала. У тропинки, в кустах, метался заяц. Он бился, пытаясь вырваться, и его глаз, чёрный, испуганный, смотрел на них с ужасом. Глеб пригляделся — лапа зайца попала в старый капкан, ржавый, давно забытый браконьерами.
— Освободи его, — сказала Ева, и её голос не допускал возражений.
— Я?
— Ну не я же! — она отступила на шаг. — Он меня укусит.
— А меня, значит, можно? — усмехнулся Глеб, уже опускаясь на корточки.
— Ты уже опытный, — напомнила она. — Почти.
Глеб вздохнул. Капкан был старым, пружина ослабла, но держала крепко. Он взялся за края, нажал, и заяц, почувствовав свободу, рванул прочь, оставив в траве клочок рыжей шерсти. Убежал, не оглядываясь. Видимо, дальнейшая помощь ему не понадобилась.
— Спасибо, — сказала Ева, глядя вслед.
— Ты мне? Или зайцу?
— И тебе тоже, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего он забыл, что хотел сказать.
Они пошли дальше. Говорили ни о чём и обо всём — о лесе, о том, как она любила здесь гулять в детстве, о том, что он никогда не был в настоящем лесу, только в парках и загородных резиденциях. Она смеялась над этим, он — над тем, как она уговаривала ежа выйти из коробки. И в этой лёгкости, в этой простоте было что-то, что делало их ближе, чем любые слова.
Лес кончился неожиданно. Деревья расступились, и они вышли к реке. Она была неширокой, но быстрой, с перекатами, на которых вода пенилась, и с тихими омутами, где она становилась тёмной, почти чёрной. Над водой летали стрекозы, и солнце отражалось в её глади тысячами маленьких огней.
— Красиво, — сказал Глеб, и это было так мало, так недостаточно, чтобы описать то, что он чувствовал.
— Это моё любимое место, — Ева подошла к воде, присела на корточки, опустила руку. — Холодная ещё. Летом прогревается, но всё равно холодная. Дедушка говорит, потому что ключи.
— Ключи?
— Родники. Они со дна бьют. Самая чистая вода.
Она зачерпнула ладонью, поднесла к лицу, отпила. Потом посмотрела на него.
— Будешь?
— Не хочу.
— Боишься?
— Я не пью воду из рек, Золотова.
— А зря, — она встала, отряхнула колени. — Самая вкусная вода — из родника. Лучше любой бутилированной.
— Проверено?
— Да, я ведь ещё жива. И со мной всё в порядке.
— Со вторым бы я поспорил, — усмехнулся Глеб, — Может, ты из-за воды такая...
— Какая? — она посмотрела ему в глаза.
— Ненормальная, — сказал Глеб, но в голове крутилось совсем другое.
Она стояла на берегу, и ветер шевелил её волосы, и солнце золотило их, делая почти белыми. Глеб смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он не знал о её существовании. Ещё неделю назад она была для него просто девчонкой с фермы, которая сорвала ему экзамен. А сейчас он стоял на берегу реки, в лесу, куда приехал вытаскивать ежа, и не хотел никуда уходить.
— А вода и правда вкусная, — сказал он, делая глоток из ладони.
— Я же говорила, — она улыбнулась.
Потом наклонилась, зачерпнула воды и плеснула в него.
— Золотова! — он отскочил, но было поздно — капли попали на свитшот, на лицо, в волосы, — ты что творишь?
— А что? — она смотрела на него с вызовом. — Ты же сказал, что я ненормальная, значит, надо соответствовать.
— Это война, — сказал он, наклоняясь к воде.
Она побежала, но он был быстрее. Вода холодная, как лед, обожгла кожу, и её визг разнёсся по лесу. Она смеялась, уворачивалась, пыталась ответить, но он не давал ей передышки. Они носились по берегу, мокрые, счастливые, и когда наконец остановились, тяжело дыша, их одежда была насквозь промокшей.
— Я похожа на утопленницу, — сказала Ева, отжимая волосы.
— А я на того, кто пытался утопленницу спасти, — ответил Глеб, стряхивая воду со свитшота.
— Так нельзя возвращаться, — она посмотрела на него. — Дедушка подумает, что мы в речку упали.
— А мы и упали, — усмехнулся он. — Почти.
— Надо сушиться.
Они нашли поляну, где солнце ещё не ушло за деревья, и Глеб, не раздумывая, снял свитшот, повесил его на ветку. Ева тоже сняла свою толстовку, повесила рядом. И заметила, что топ, в котором она была, тоже насквозь промок.
— Чёрт, — выругалась Ева.
— Что? — спросил он.
— Топ тоже промок, — констатировала она.
— Я заметил. Тебе идёт, — Глеб поднял бровь, заметив её смущение. Улыбнулся той самой улыбкой, которая означала, что сейчас начнётся.
— Отвернись, — сказала она, и в её голосе не было вопроса.
— Золотова, мы помолвлены...
— Отвернись, Смирнов, — повторила она, и её взгляд стал непроницаемым.
Он отвернулся. Слышал, как она возится с прилипшей одеждой, как шуршит ткань, как она выжимает воду, встряхивает майку. Потом тишина.
— Всё, — сказала она. — Можешь повернуться.
Он повернулся. Она стояла в том же белом топе, но теперь он был влажным, прилипал к телу, и она обхватила себя руками, потому что к вечеру стало прохладно.
— Если скажешь что-нибудь пошлое, я тебя убью.
— Замёрзла? — вдруг спросил он.
Она удивилась. Но лишь на мгновение.
— Немного, — призналась она.
— Надо костёр разжечь.
— Ого, — она подняла бровь, и в её глазах появился вызов. — И где мы возьмём костёр?
— Я разожгу, — сказал он, и она рассмеялась.
— Ты... что?
— Думаешь, я не справлюсь? — он уже собирал сухие ветки. — Это легко.
— Да, — она села на пенёк, поджав ноги. — Безумно легко.
Он усмехнулся, складывая ветки пирамидкой, как учили в каком-то фильме. Достал зажигалку, поднёс к сухой траве. Трава занялась, но через секунду погасла. Он попробовал ещё раз. Ветки затрещали, задымились, но огонь не разгорался.
— Смирнов, — голос Евы был полон веселья, — ты так до ночи просидишь.
— Всё под контролем, — проговорил он сквозь зубы, пытаясь раздуть огонь.
— Ага, я вижу. Помощь нужна?
— Справлюсь, — усмехнулся он, — Это просто костёр.
Она не выдержала, подошла, отодвинула его, и её пальцы, быстрые, умелые, переложили ветки, добавили сухой коры, она забрала зажигалку, легко коснувшись его пальцев. Огонь вспыхнул, загорелся ровно, весело, и тепло его разлилось по поляне.
— Нужно было просто довериться профессионалу, — сказала она, усаживаясь у костра.
— Ты профессионал по разжиганию костров?
— Я профессионал по выживанию в лесу. В отличие от некоторых мажоров, которые думают, что огонь возникает по щелчку пальцев.
Он сел рядом, и они смотрели, как пламя лижет ветки, как искры летят вверх, в темнеющее небо.
— Ладно, я пошутила, ты не мажор, — сказала Ева тихо.
— Потому что папа лишил меня денег? — усмехнулся Глеб.
— Не только. Просто... ты со всем справляешься сам. Когда захочешь, — её голос был серьёзным.
— Это комплимент?
— Это констатация факта.
Они помолчали. Глеб смотрел на огонь, и в его голове крутились мысли, которые он не решался произнести вслух. О том, как легко с ней, как просто, как будто он всегда знал её, всегда был здесь, в этом лесу, у этого костра. О том, что ему не хочется уезжать. О том, что, может быть, за этой игрой, за этой сделкой, за всем этим безумием скрывается что-то, что он не может, не хочет, не смеет называть.
— Нам нужно подготовиться к выходным, — сказал он, чтобы нарушить тишину. — Моя семья... они будут задавать вопросы. Много вопросов. И мы должны отвечать одинаково.
— Как давно мы вместе? — спросила Ева, подыгрывая.
— Полгода.
— Где познакомились?
— В университете. Ты пришла на мой экзамен и устроила скандал.
— Это была пересдача, — поправила она. — И это ты опоздал.
— Я? Это ты устроила скандал.
— Потому что ты пытался купить экзамен!
— И что? Купил бы, если бы ты не влезла.
Она рассмеялась, и её смех смешался с треском костра.
— А что тебе во мне нравится? — спросил он, и вопрос прозвучал серьёзнее, чем он хотел.
Ева посмотрела на него. В свете костра её глаза казались почти чёрными, и в них отражалось пламя.
— Что ты... не такой, как о тебе думают, — сказала она. — Что ты можешь быть нормальным, когда захочешь.
— А что тебе не нравится?
— Всё остальное, — ответила она, и они оба рассмеялись.
— А тебе что во мне нравится? — спросила Ева.
Глеб посмотрел на неё. Долго. Внимательно.
— Всё.
Они говорили долго. О том, какие фильмы любят, какую музыку слушают, что едят на завтрак. Оказалось, что она любит кантри, а он — старые рок-баллады. Что она не может жить без кофе, а он пьёт только зелёный чай. Что она ненавидит утренние пробки, а он никогда не ездил на метро.
— Это катастрофа, — сказала Ева, когда они перебрали всё, что могли. — Мы не знаем друг друга.
— Узнаем, — ответил Глеб, и в его голосе было что-то, от чего она замолчала. — У нас есть время.
Костер догорал. Вещи на ветках высохли, и Ева потянулась за толстовкой. Глеб снял свитшот, надел его, и в нём ещё чувствовалось тепло солнца.
— Пора, — сказала Ева, глядя на темнеющее небо.
Они пошли обратно через лес, уже не разговаривая, но молчание было не тяжёлым, а каким-то... своим. Когда они вышли к полю, луна уже висела над горизонтом, бледная, ещё не набравшая силы, и звёзды только начинали загораться.
У ворот конного клуба они остановились.
— Спасибо, что приехал, — сказала Ева, и её голос был тихим.
— Мне нравится, что ты уже привыкаешь говорить мне «спасибо», — усмехнулся Глеб. — Но не обязательно делать это так часто.
— О, боже, — она закатила глаза, — ты хоть раз можешь быть серьёзным?
Он посмотрел на неё. В свете луны её лицо было бледным, почти прозрачным, и глаза её были такими большими, что он видел в них отражение звёзд.
— Если серьёзно, — сказал он, и его голос стал тише, — то... спасибо за вечер.
Они стояли близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание, и он — её. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга, и Глеб видел, как дрогнули её ресницы, как она смотрит на его губы, как её рука поднимается, чтобы коснуться его...
— Долго вы ежа отпускали, — голос дедушки был спокойным, но он прозвучал как выстрел.
Ева отпрянула. Отскочила на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.
— Ага, — сказала она, и её голос был слишком громким, слишком весёлым. — Он просто... не хотел уходить. Ладно, я к себе. Пока.
Она почти бегом бросилась к дому, и Глеб смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё ещё колотится что-то, чему он не давал имени.
— Пока, — сказал он тихо, уже не надеясь, что она услышит.
Он уже собрался идти к машине, когда голос дедушки остановил его.
— Смирнов.
Глеб повернулся. Старик стоял на крыльце, опершись на перила, и в лунном свете его лицо было жёстким, как вырезанное из дерева.
— Я вижу, ты хороший парень, — сказал он, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сила. — Но твоя фамилия не даёт мне права тебе доверять.
Глеб молчал. Он знал, что сейчас не время говорить.
— Ева — моя внучка, — продолжал дедушка. — Я вырастил её, когда они с Сёмой остались без родителей. Я видел, как она падала с лошади и поднималась. Как она работала в три смены, чтобы поступить в университет. Как она отказывала себе во всём, чтобы помочь мне сохранить этот клуб.
Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то, от чего Глебу стало не по себе.
— И если я узнаю, что ты её обидел, — голос дедушки стал тише, но острее, — я заставлю тебя об этом пожалеть. Не деньгами, не связями. Я слишком стар для этого. Но я заставлю тебя пожалеть так, как ты и представить себе не можешь.
Он спустился с крыльца, подошёл к Глебу, и его рука, тяжёлая, мозолистая, легла на плечо.
— Так что подумай хорошенько, прежде чем пудрить ей мозги, — сказал он, похлопал Глеба по плечу и, развернувшись, ушёл в дом.
Глеб стоял у ворот, смотрел на закрывшуюся дверь, на окно мансарды, в котором уже зажёгся свет, и чувствовал, как слова дедушки оседают в нём, тяжёлые, как камни.
Он сел в машину, завёл двигатель. Фары выхватили из темноты дорогу, и он поехал, оставляя за спиной конный клуб, лес, реку, костёр, который они жгли вместе.
В окне мансарды он видел её силуэт. Она стояла у окна, смотрела ему вслед. И он, не зная почему, поднял руку, прощаясь. Силуэт замер, потом рука поднялась в ответ.
Глеб улыбнулся. Нажал на газ, и джип понёс его в ночь, в город, в его жизнь, которая сегодня вдруг стала ему чужой. А той, другой, лесной, речной, где пахло костром и полевыми цветами, он оставлял здесь, у ворот конного клуба, в надежде, что она никуда не денется.
Дни до выходных летели как птицы — быстро, почти незаметно, оставляя за собой шлейф из дел, забот и редких вечерних разговоров, которые стали для обоих чем-то вроде тайного ритуала.
Ева просыпалась затемно, когда небо над конюшней ещё только начинало светлеть, и бежала к лошадям. Алиса приезжала на занятия три раза в неделю, и её восторгу не было предела. Девочка уже уверенно держалась в седле, и Ева смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Клуб оживал. К Алисе присоединился её друг — мальчик лет восьми, которого родители привезли на выходные, и теперь у Евы было два ученика. Два! Она проводила занятия, чистила денники, готовила корм, а в перерывах обзванивала фермеров, приглашая их на фестиваль, и параллельно делилась всеми новостями с Асей.
— Ты совсем не отдыхаешь, — ворчал дедушка, глядя, как она носится по двору с телефоном в одной руке и ведром с яблоками в другой.
— Успею отдохнуть на выходных, — отмахивалась Ева, и в её голосе звучала та самая беззаботность, которая заставляла дедушку хмуриться ещё сильнее.
Пекарня тоже не ждала. Нина Васильевна, хоть и справлялась, но без Евы было тяжело. Денис работал в две смены, и когда они встречались за прилавком, между ними повисала та неловкость, которую Ева не знала, как разрядить. Он не спрашивал о Глебе. Она не рассказывала. Они говорили о заказах, о муке, о том, что сахар опять подорожал, и избегали смотреть друг другу в глаза.
— Ты сегодня какая-то уставшая, — сказал он однажды, и в его голосе было что-то, от чего Ева отвела взгляд.
— Всё нормально. Просто много дел.
Но он видел, как её усталось пропадала, когда ей приходило сообщение от Смирнова. И она улыбалась. Так, как он хотел бы, чтобы она улыбалась ему.
— Ты знаешь, я тут решил… — начал Денис, и Ева на секунду оторвалась от телефона, посмотрев на него, — Решил позвать Асю на свидание. Надеюсь, ты не против, — он выпалил это быстро, а потом поспешил объясниться, — Всмысле… она же твоя подруга. И если ты против...
— Я не против, — ответила Ева с улыбкой, — Ты мой друг. Ася моя подруга. И я буду рада, если вы пойдёте на свидание! Только устрой для неё что-нибудь незабываемое, обещаешь?
— Обещаю.
Она вновь вернулась к телефону. Он хотел что-то сказать, но передумал. Она даже не заметила.
По вечерам, когда за окнами темнело и лошади в конюшне затихали, Ева забиралась на кровать в своей мансарде, включала ночник и открывала телефон. Сообщения от Глеба приходили в разное время — иногда рано, когда она ещё только ложилась, иногда глубокой ночью, когда она уже проваливалась в сон, и на экране загоралось короткое «Спишь?». Она отвечала всегда. Даже если глаза слипались, а пальцы с трудом попадали по кнопкам.
— Ты сегодня что делал? — спросила она однажды, глядя на его усталое лицо на экране.
— Учился жить без денег, — усмехнулся он.
— И как успехи?
— Плохо. Очень плохо.
Она не сразу поняла, что он имеет в виду. А потом он показал ей пустую кухню и пачку доширака на столе.
— Это всё, что осталось в шкафу, — сказал он, и в его голосе не было жалобы, только констатация факта.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Смирнов, — она не знала, смеяться или возмущаться, — у тебя рацион, как у ребят в общаге. Это вредно.
— Это дёшево.
— Ладно, а доширак с говядиной?
— Ага.
— Фу.
— Я бы душу продал за овощной бургер твоего друга.
— А я думала, ты душу уже давно продал. Типа, за свои любимые кроссовки от Bottega Veneta?
Он смотрел на неё — на её волнистые локоны, на ярко-розовую пижаму, на её уютную комнату, на широкую улыбку, и не мог поверить, что они действительно могут говорить друг с другом часами.
— Тогда всё это было зря, — вырвалось у него. — Молния решил, что его могучая кучка сильнее сделки с дьяволом.
Она рассмеялась, и смех её был таким звонким, что Глеб, глядя на неё с экрана, тоже улыбнулся.
В другой раз, когда она уже почти уснула, телефон зажужжал.
— Ты чего не спишь? — спросила она, глядя на его лицо, освещённое экраном.
— Не могу. Вспомнил ежа. Как думаешь, у него в лесу всё хорошо?
— Тебе нужна психологическая помощь.
— Я тут сплю с твоими мишкой и зайцем. Это считается?
— Конечно!
Она улыбнулась, и в дверь постучали, затем в комнату влетел Сёма.
— Ты с кем разговариваешь? — спросил он, забираясь на кровать и заглядывая в экран. — А, это ты. Привет.
— Привет, мелкий, — усмехнулся Глеб, — Почему не спишь? Детское время кончилось.
— Ева заставила меня целый день возиться с Алисой. К концу дня я мечтал, чтобы Молния меня задавил. Я думал, что ночью просто вырублюсь, но теперь не могу уснуть. Младшие девчонки такие приставучие, — Сёма прищурился, — А ты чего такой грустный?
— Я? — он удивлённо вскинул брови.
Сёма кивнул.
Глеб замолчал. Ева посмотрела на него — и впервые заметила, что Сёма прав. Что-то в его лице изменилось. Не то чтобы он выглядел несчастным, но... уставшим. Или потерянным.
— Всё нормально, — сказал он. — Просто устал.
— А хочешь, я тебе расскажу, как мы с Евой пытались дрессировать щуку? — Сёма устроился поудобнее, готовясь к долгому рассказу.
— Расскажи, — улыбнулся Глеб.
И Сёма рассказывал. Обо всём, что произошло на этой неделе. О щуке, об Алисе, о Молнии, о дедушке. Он рассказывал так подробно, так живо, что Ева, слушая, понимала: Сёма не умеет останавливаться. Потом Сёма заставил Глеба рассказать о том, как они с Евой выпускали ежа в лесу. Глеб рассказал. И Ева удивилась тому, что он помнит всё. Каждую деталь.
— А потом вы костёр жгли? — спросил Сёма.
— Жгли, — кивнул Глеб.
— А Ева говорит, что ты не умеешь.
— Не умел. Она научила.
— А она умеет, — гордо сказал Сёма. — Она вообще всё умеет. А, хотя нет, врать не умеет!
— Да, у неё лицо краснеет, — усмехнулся Глеб.
— Это неправда! — возмутилась Ева, выхватывая телефон. И её щеки предательски порозовели. Глеб и Сёма синхронно рассмеялись. Ева протороторила, — Всё, Сёма, спать. Глеб, пока.
— Пока, — он улыбнулся, и его глаза, даже через экран, были тёплыми.
Она сбросила вызов, выгнала Сёму из комнаты и долго смотрела в потолок, думая о том, что она стала часто называть Глеба по имени. Не «мажор», не «Смирнов», а «Глеб». И сегодня у него действительно были грустные глаза.
Она хотела написать ему. Спросить, что случилось. Но не написала. Потому что боялась, что он ответит. И боялась, что не ответит.
--
Наступил уикенд.
Утро было серым, но не дождливым — тем особенным утром, когда воздух пахнет озоном и чем-то ещё, что обещает перемены. Ева спустилась на первый этаж с небольшой дорожной сумкой, в которой лежало самое необходимое: сменная одежда, купальник, косметичка, книга, которую она так и не дочитала. На ней была короткая светлая юбка, кремовый топ, открывающий плечи, и лёгкие босоножки на плоской подошве — чтобы было удобно ехать.
Дедушка сидел за столом, пил чай и смотрел в окно. Он не обернулся, когда она вошла.
— Дедуль, — сказала Ева, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, — я поехала. Мы с Асей на дачу к Лене, помнишь, я говорила? На три дня.
— Помню, — дедушка отставил чашку. — Ты говорила.
— Ну вот. Я... поехала.
Он повернулся. Посмотрел на неё — долго, внимательно, так, что Еве захотелось провалиться сквозь землю. Потом перевёл взгляд на её сумку, на лёгкую юбку, на кремовый топ, который она выбрала специально, потому что он ей нравился, и она хотела выглядеть... она не знала, как она хотела выглядеть.
— Ася ждёт? — спросил дедушка.
— Да. На остановке.
— На остановке, — повторил он. — Ну, беги. Не заставляй тебя ждать.
Ева подошла, поцеловала его в щёку. Он пах табаком и деревом, и чем-то ещё, что она помнила с детства. Домом. Безопасностью.
— Я скоро, — сказала она.
— Знаю, — ответил он.
Она вышла на крыльцо, и сердце её колотилось где-то в горле. Она не оглядывалась. Шла быстро, почти бежала, и только когда за спиной остались ворота конного клуба, а впереди показалась автобусная остановка, она выдохнула.
Чёрный джип стоял на обочине. Глеб, в солнечных очках и чёрной футболке, сидел за рулём, и его лицо было спокойным, почти равнодушным. Она открыла дверцу, бросила сумку на заднее сиденье и запрыгнула на пассажирское.
— Эта конспирация обязательна? — спросил он, и в его голосе слышалась усмешка.
— Да, — она выдохнула, пристёгиваясь. — Я сказала дедушке, что буду с Асей.
— Отмазываешься, как школьница.
— О тебе беспокоюсь.
Он вскинул бровь.
— Обо мне?
— Да, — она повернулась к нему, и в её глазах появилась та самая серьёзность, которая означала, что она не шутит. — Мой дедушка как-то давно получил лицензию на ружьё. Так что, если он узнает про нашу фиктивную помолвку, я боюсь, что оно выстрелит. Прямо в тебя.
— Ну, тогда пусть думает, что ты с Асей, — усмехнулся Глеб, заводя двигатель, и его лицо на секунду стало почти нежным. — Кстати, бери кольцо. Оно в бардачке.
Ева открыла бардачок, достала маленькую бархатную коробочку. Кольцо сверкнуло в утреннем свете, и она надела его на палец, чувствуя, как металл нагревается, становится её.
— Привыкаешь? — спросил Глеб, выезжая на трассу.
— Нет, — она посмотрела на кольцо, потом на него. — А ты?
— К чему?
— К жизни без денег.
Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
Первые тридцать минут они ехали молча.
Потом Ева открыла окно на полную, и ветер ворвался в салон, растрепал её волосы, закружил их, как в танце. Она включила музыку — что-то лёгкое, летнее, и Глеб только усмехнулся, не возражая. Но его рука, крепко сжимавшая кожаную обивку руля, была напряжена. Как и он сам.
Ева сделала музыку тише.
— Ты чего такой хмурый? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Не нравится «бедная» жизнь?
— Да, — коротко ответил он, и в этом «да» было столько всего, что она не стала уточнять.
— Да ладно, — она села в полуоборота, чтобы лучше его видеть. — Я серьёзно. В чём дело?
— В моей семье, — он пожал плечами, и в этом жесте было что-то усталое, почти смиренное.
— Не любишь встречи с родственниками?
— Типа того, — он сжал руль сильнее. — Каждый раз чувствую себя как на пороховой бочке.
— Ну... — она задумалась, подбирая слова. — Просто постарайся больше не делать ничего импульсивного. Не знаю... не делать мне предложение, например? Мы просто мило проведём время с твоими родителями, а потом вернёмся к своим делам.
— Звучит как план, — усмехнулся он.
— Это он и есть, — она кивнула с такой уверенностью, будто говорила о чём-то давно решённом. — Давай, расслабься уже! Я не привыкла видеть тебя таким задумчивым, ты меня пугаешь. Улыбнись.
Она протянула руку, коснулась его лица, и её пальцы, лёгкие, почти невесомые, натянули уголки его губ в улыбку. Он не сопротивлялся. Смотрел на неё, и в его глазах, скрытых за тёмными стёклами очков, она видела своё отражение.
— А ты сегодня какая-то подозрительно весёлая, — сказал он, и в его голосе снова появились привычные нотки сарказма. — Выпила для храбрости?
— Пока нет, — она убрала руку, и её улыбка стала шире. — Но ты говорил, что у твоих родителей есть коллекция вина. Так что, может, напьёмся сегодня?
Он рассмеялся. Настоящим, живым смехом, и Ева почувствовала, как напряжение, которое держало его всю поездку, наконец отпустило.
В этот момент на приборной панели замигала лампочка.
— Чёрт, — Глеб выругался, и его лицо стало жёстким. — Почему опять так не вовремя? Ехать ещё примерно минут сорок. А до ближайшей заправки — минут пятнадцать.
— У тебя что, бензин кончился? — Ева не верила своим ушам. — Ты издеваешься? Ты же знал, как далеко ехать!
— Я знал, — он сжал руль так, что побелели костяшки. — А баланс моей карты — нет. Думал, сэкономить и залить немного поменьше.
— Боже, — она откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Экономия — это не твоё. У нас что, ещё и денег нет, чтобы заправиться?
— Нет.
Она посмотрела на него. Он смотрел на дорогу, и в его профиле было что-то такое, от чего её возмущение начало таять, сменяясь чем-то другим. Чем-то, похожим на жалость.
— Придётся звонить отцу, — сказал он. — Может, кто-нибудь по пути заправит машину и заберёт её.
— А нас заберёт?
— Сейчас узнаю.
Он вышел из машины, отошёл на несколько шагов, и Ева видела, как он говорит по телефону — быстро, резко, будто каждое слово стоило ему усилий. Потом вернулся, и его лицо было недовольным, почти злым.
— Ну что? — спросила она.
— Брат будет только через пару часов. По пути заберёт тачку. Нам предложил доехать на попутке.
— На попутке так на попутке, — Ева вылезла из машины, потянулась за сумкой.
— Оставь лучше здесь, — сказал Глеб. — Брат заберёт.
Она кивнула, закрыла дверцу. Глеб обошёл джип, достал ключ, и она видела, как он положил его на заднее левое колесо, за резину, чтобы не было заметно.
— Не боишься, что угонят? — спросила она.
— Кому нужен этот кусок металла без бензина? — усмехнулся он, но усмешка вышла невесёлой.
Ева фыркнула. Этот "кусок металла" стоил больше, чем их с дедушкой конный клуб.
Они пошли по трассе. Дорога была пустой, только редкие машины проносились мимо, поднимая пыль, и ни одна не останавливалась. Солнце поднялось высоко, и Ева чувствовала, как её плечи нагреваются, как топ начинает липнуть к коже.
— Ты как? — спросил Глеб, глядя на неё.
— Ног не чувствую, — она постаралась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
Они прошли ещё с полкилометра. Дорога тянулась бесконечно, и Ева чувствовала, как ноги наливаются свинцом, как солнце печёт всё сильнее, что голова начинает кружиться. Машин, как назло, не было.
— Глеб, — сказала она, останавливаясь. — Я больше не могу.
— Пойдём, — кивнул он. — Осталось ещё не так много.
— Нет, — она села прямо на обочину, поджав ноги. — Я больше и шагу не ступлю. Давай будем сидеть здесь и ждать твоего брата? Он же приедет, да?
Она подняла на него глаза — жалобные, усталые, и в этом взгляде было столько упрямства, что Глеб не выдержал.
Он закатил глаза, подошёл к ней, нагнулся, и прежде чем она успела понять, что происходит, подхватил её, закинув на плечо.
— Отпусти! — закричала Ева, болтая ногами. — Смирнов, отпусти меня!
— Не дождёшься, — он шёл ровно, быстро, и его рука, державшая её за талию, была твёрдой.
— Ты что, с ума сошёл? Поставь меня на землю!
— Будешь меньше орать — силы быстрее восстановятся, — он не сбавлял шага.
Она возмущалась, пихала его в спину, пыталась вырваться, но он держал крепко. А когда поняла, что бесполезно, затихла, и её голос, только что такой возмущённый, стал тихим, почти спокойным.
— Глеб, — протянула она, и он, услышав эту интонацию, понял, что ничего хорошего ждать не стоит.
— Что? — спросил он настороженно.
— А что у вас случилось с Антоном? — она произнесла это небрежно, будто спрашивала о погоде. — Ну... я имею в виду, как только речь заходит о нём, ты сразу становишься таким раздражённым.
— Семейная драма, — коротко усмехнулся он.
— А поподробнее? — она подалась вперёд, и её волосы упали ему на плечо, пахнущие полем и чем-то ещё, что он не мог назвать.
— Я не могу говорить и нести тебя одновременно, — он сделал вид, что ему тяжело, хотя она была лёгкой, как перо. — Ты не пушинка.
— Ну, Глеб, ну расскажи, — она почти мурлыкала, и в её голосе было столько коварства, что он невольно улыбнулся. — Я же твоя невеста, не забыл?
Он легко подбросил её на плече, и она вскрикнула, но не от страха — от неожиданности.
— В следующий раз тебя скину, — пригрозил он.
— Ты сегодня такой грубый! — она возмущалась, но в её голосе слышалась улыбка. — Помнишь, я спрашивала тебя: «Когда ты бываешь серьёзным?» Так вот. Серьёзный ты мне не нравишься.
— А в режиме «наглого мажора» значит нравлюсь? — он не видел её лица, но чувствовал, как она улыбается.
— Тоже нет, — игриво ответила она.
— Серьёзно? Тогда какие парни тебе нравятся? — на его губах вновь появилась наглая ухмылка. У себя в голове он уже получил ответ на этот вопрос, но она сказала совсем не то, что он думал:
— Хорошие и тактичные, — ответила Ева, без раздумий.
— Ты хотела сказать "скучные" и "робкие"? Типа, как твой приятель из пекарни?
— Денис? — она произнесла это имя так легко, будто речь шла о чём-то незначительном. — Он милый. И не грубит мне, в отличие от тебя.
Глеб резко остановился. Поставил её на землю, и Ева, оказавшись на твёрдой дороге, уставилась на него с недоумением.
— Эй, ты чего? — спросила она, поправляя юбку.
— Дальше ножками, — сказал он, и в его голосе слышалась плохо скрываемая ревность, которую он сам не до конца понимал. — Я не буду нести тебя, пока ты расхваливаешь других парней.
— Ну, Глеб, — она рассмеялась, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по пустой дороге. — Ты правда обиделся? Я же пошутила! Ты тоже хороший. И тактичный. Иногда...
— Знаю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, почти обидчивое.
— Возьмёшь на ручки? — она подняла голову и сделала жалобные глазки.
— Нет, — он не купился.
— Почему?
— Обернись, Золотова, — сказал он, и она поняла, что он не обиделся. — Мы почти пришли. До турбазы ещё метров тридцать. Или хочешь, чтобы я тебя к своим родителям прямо на руках принёс?
Она обернулась. Турбаза правда была уже совсем рядом.
— Ура! — она схватила его за руку и потащила вперёд. — Вау, какая огромная территория! — её голос стал восторженным, и она, забыв об усталости, тянула его за собой, как ребёнок, который увидел что-то новое и прекрасное.
Глеб смотрел на неё — на её счастливое лицо, на волосы, которые ветер раздувал, на её улыбку, которая делала её такой красивой, что у него перехватывало дыхание. И он, повинуясь, шёл следом.
— Эй, помедленнее, — сказал он, и в его голосе появились привычные нотки сарказма. — Это вообще-то ты полпути на мне ехала, а я устал, как лошадь.
— Ты же в зал ходишь по три раза в неделю, — она обернулась, и её глаза сияли. — Зачем? Чтобы в зеркало смотреться?
Она улыбнулась, поддразнивая его, и её улыбка была такой открытой, такой настоящей, что Глеб забыл, что хотел сказать. Он просто шёл рядом, чувствуя тепло её руки в своей, и смотрел, как впереди, за поворотом, открываются ворота турбазы — высокие, кованые, с фигурками лошадей, вплетёнными в узор. И всё, что было до этого — пустая дорога, заглохшая машина, усталость, злость, — всё это осталось позади. А впереди были выходные. Долгие, странные, полные неожиданностей. И она — рядом, держащая его за руку, смеющаяся, живая, настоящая. И это было важнее всех слов.
Ворота турбазы были высокими, коваными, с изящными фигурками лошадей, вплетёнными в сложный узор, — словно кто-то застывшую в металле мечту подарил этому месту. Ева остановилась, запрокинула голову, разглядывая их, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву старых дубов, рассыпался по её плечам золотыми монетками.
Здесь было красиво. Не той показной роскошью, от которой у неё сжималось сердце в особняке Смирновых, а какой-то другой, спокойной, продуманной до мелочей красотой. Дорожки из светлого камня вились между аккуратными клумбами, где цвели пионы и розы, и их аромат, сладкий, чуть пьянящий, смешивался с запахом нагретой хвои. Где-то в глубине парка щебетали птицы, и этот звук, такой мирный, такой далёкий от городской суеты, заставлял Еву улыбаться. Ей хотелось бросить сумку, скинуть босоножки и бежать по этим дорожкам, разглядывая каждый уголок, каждый цветок, каждую скамейку, притаившуюся в тени.
— И это место принадлежит твоему отцу? — восхищённо спросила Ева.
— Он купил эту землю и построил здесь турбазу, — ответил Глеб.
Ева кивнула. Усталость после двухчасовой ходьбы куда-то исчезла. Осталось только это чувство — предвкушение, лёгкое, как утренний ветер, и желание скорее начать эти выходные, которые обещали быть... она не знала, какими они обещали быть. Но она была готова.
Глеб, стоявший рядом, её радости не разделял. Он смотрел на ворота так, будто перед ним была не турбаза, а место казни. Плечи напряжены, руки в карманах, на лице — маска холодного безразличия, которую он надевал, когда хотел спрятаться от всего мира. Солнечные очки скрывали его глаза, но Ева и без них знала — он не хочет сюда идти. Он не хочет быть здесь. И, кажется, не хочет, чтобы она здесь была.
— Да что с тобой такое? — спросила она, поворачиваясь к нему. Голос её был тихим, но в нём не было осуждения — только искреннее удивление и желание понять. — Ты же сам этого хотел. Доказать отцу, что изменился. И ты сделал всё для этого. Почти научился жить без папиных денег, сделал девушке предложение и теперь привёз её сюда, чтобы провести время с семьёй. И, мне кажется, что теперь мы знаем друг о друге намного больше, так что у нас всё получится.
Она говорила, и её слова лились легко, уверенно, как вода в ручье. Она верила в то, что говорила. Или хотела верить.
— Мы будем такой милой парой, что отец сам разблокирует тебе счета к концу недели, — она улыбнулась, и в этой улыбке была та самая тёплая, ободряющая сила, которая заставляла людей верить в себя. — И тебе больше не придётся ужинать лапшой из магазина у дома, или экономить на бензине.
Она замолчала, ожидая его реакции. Он молчал. Смотрел на неё сквозь тёмные стёкла, и она не видела его глаз, но чувствовала, что он смотрит — так, как смотрят на что-то важное, что не могут отпустить.
— Но для этого ты тоже должен постараться, — добавила она, и её голос стал чуть мягче. — Сделать более счастливое лицо. А то сейчас ты выглядишь так, будто помолвка со мной тебя убивает.
Она сказала это в шутку, но в её словах была доля правды. И Глеб это понял.
Он смотрел на неё — на её распущенные волосы, которые ветер раздувал, на её улыбку, которая делала её такой красивой, что у него перехватывало дыхание, на её глаза, в которых отражалось небо. Она была такой открытой, такой наивной для его семьи, что ему захотелось взять её за руку и увезти отсюда. Прямо сейчас. Не дожидаясь вечера, не дожидаясь выходных, не дожидаясь ничего.
Забыть про счета, забыть про сделку, забыть про отца, который смотрит на него как на пустое место, и про брата, который всегда был лучше. Забыть всё. Поехать в её любимый амбар, где подают самые вкусные бургеры, а потом целый день гулять по лесу. Только вдвоём. Подальше от этого места, от этих людей, от этой фальшивой жизни, в которую он сам себя затащил.
— Глеб? — её голос вырвал его из размышлений. — С тобой точно всё нормально?
Она смотрела на него с беспокойством, и это беспокойство было таким искренним, таким непохожим на то, к чему он привык, что он невольно усмехнулся.
— Ага, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная лёгкость, за которой он прятал всё, что не хотел показывать. — Морально настраиваю себя на роль счастливого жениха, как ты и сказала.
Она не поверила. Но не стала спорить.
— Или просто пытаешься оттянуть неизбежное, — она взяла его за руку — в который раз за это утро, и это прикосновение было таким естественным, будто их руки всегда были сплетены. — Идём уже.
Она сделала шаг к воротам, но в этот момент рядом с ними остановился дорогой электромобиль — бесшумный, элегантный, такой же чужой здесь, как и его хозяин. Из салона вышел Антон.
На нём был белый льняной костюм, и он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала — ни пылинки, ни морщинки, ни тени сомнения. Его улыбка была обольстительной, но не наглой, как у Глеба, а какой-то другой — надменной, снисходительной, будто он знал что-то, чего не знали другие.
— О, привет, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти дружелюбно. — Вы уже здесь? Не думал, что вы так быстро доберётесь пешком. Планировал подхватить вас по дороге.
— Ага. Через два часа, — бросил в ответ Глеб.
Антон проигнорировал недовольство брата, скользнул взглядом по Еве, и этот взгляд задержался на ней чуть дольше, чем следовало. Она почувствовала это — как его глаза, тёмные, как у брата, но с каким-то другим выражением, прошлись по её лицу, по волосам, по лёгкой юбке, которую ветер прижимал к ногам.
— Ева, рад видеть, — сказал он, и его голос стал чуть тише, почти конфиденциально.
— Взаимно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
И в тот же момент она почувствовала, как пальцы Глеба, сжимавшие её руку, стали крепче. Он сделал шаг вперёд, чуть прикрывая её собой, будто защищая от чего-то.
— Где моя машина? — спросил он, и в его голосе не было ни приветствия, ни братской теплоты. Только холодная сталь.
— Помощник заправит её и пригонит сюда, не волнуйся, — Антон усмехнулся, и его взгляд снова скользнул к Еве. — Он всегда переживал за свою машину больше, чем за что-либо.
Шутка повисла в воздухе. Ева не знала, смеяться или молчать. Глеб не сказал ничего.
— Ну что, — Антон развернулся к воротам, — пойдёмте? Нас ждёт незабываемый уикенд с нашими родителями и их бизнес-партнёрами.
Глеб нахмурился. Это было заметно даже сквозь солнечные очки — как напряглись его скулы, как сжались губы.
Они пошли. Антон — первым, уверенно, будто здесь был хозяином. Глеб и Ева — следом. Она наклонилась к нему, и её шёпот был едва слышен:
— Ещё кто-то будет?
— Понятия не имею, — ответил он так же тихо, и в его голосе слышалось раздражение. — Родители мне ничего не говорили.
Беседка, куда они пришли, была просторной, увитой плющом, с длинным столом, накрытым белой скатертью. Здесь уже сидели — и пили что-то из высоких бокалов — несколько человек.
Сергей Смирнов, как всегда, в строгом костюме, с непроницаемым лицом. Тина — в лёгком платье, с идеальной укладкой и той самой улыбкой, которая, казалось, была приклеена к её лицу навсегда. Какой-то деловой мужчина — грузный, с красным лицом и цепким взглядом. А рядом с ним...
Ева замерла.
Марго.
И Валера.
Они сидели по бокам от мужчины — Марго слева, Валера справа, и оба смотрели на вошедших с выражением, которое трудно было назвать дружелюбным.
Ева снова повернулась к Глебу.
— А они что тут делают? — прошептала она.
Глеб не ответил. Только сжал скулы так, что на них заходили желваки.
Они подошли к столу. Сергей поднялся, и его голос, ровный, деловой, разнёсся по беседке:
— А, вот и молодые. А мы уж думали, вы заблудились.
— Здравствуйте, — сказала Ева, и её голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело.
— Здравствуйте, здравствуйте, — Тина всплеснула руками. — Какая же ты красивая, Ева! Садись рядом со мной, я тебя никому не отдам.
Ева села. Глеб — рядом. Антон занял место напротив, и его взгляд, скользнув по брату, задержался на Еве с каким-то новым, трудночитаемым выражением.
— Ева, познакомьтесь, — Сергей кивнул в сторону делового мужчины. — Это Виктор Петрович, близкий друг нашей семьи и партнёр по одному из проектов. А это его дети — Маргарита и Валерий.
— Мы знакомы, — сухо сказал Глеб.
— Да, — Марго улыбнулась, и её улыбка была сладкой, как патока, и такой же приторной. — Ева та ещё тёмная лошадка, но… нам удалось познакомиться.
— Мы учимся в одном универе, — добавил Валера.
— Как интересно, — Виктор поднял бровь. — Мир тесен.
Разговор плавно перетёк в другое русло. Говорили о проектах, о строительстве, о планах на лето. Ева сидела, пила холодный чай из хрустального стакана и чувствовала, как напряжение, как нитка, натягивается всё сильнее.
А потом отец Глеба, будто невзначай, сказал:
— А мы, знаете ли, не ожидали. Глеб — и вдруг решил сыграть помолвку. Да ещё с кем — с внучкой самого Вячеслава Золотова.
Он усмехнулся, и эта усмешка была такой же холодной, как и всё его существо.
— Кто бы мог подумать? Конный клуб, который мы собираемся выкупить, и вдруг — такой поворот.
— Ну надо же, какая драма, — подхватил Виктор, — Запретная любовь, как у Ромео и Джульетты.
Все засмеялись. Легко, непринуждённо, будто речь шла о погоде. Только Ева и Глеб молчали.
Ева смотрела на свои руки. Кольцо сверкало на пальце, и она чувствовала, как оно жжёт её, напоминая, зачем она здесь.
— А давно вы знакомы? — спросил Виктор Петрович, переводя взгляд с Евы на Глеба.
— Полгода, — ответил Глеб, и его голос был спокойным, почти равнодушным.
— Полгода — это громкое заявление. Они пересекались в институте. И это было редко. Ну, знаете, просто... Ева не совсем из нашего окружения. И… она, конечно, яркая, но такие девушки Глеба никогда не интересовали, — Марго подала голос, сделав акцент на последней фразе, и продолжила, — Так что... полноценно разговаривать они начали только на пересдаче экзамена. И потом сразу помолвка? Не слишком быстро? — спросила она, и в её голосе слышалась плохо скрываемая насмешка.
— Когда встречаешь того самого, время перестаёт иметь значение, — сказала Ева и её голос звучал мягко, но в этой мягкости была сталь. — Не переживай, Марго, когда-нибудь и ты встретишь такого человека, — она добавила это с той же улыбкой, с которой говорила с ней Марго.
Марго усмехнулась, стараясь не показывать злость.
— Ну-ну. Просто удивительно, как можно узнать человека за такой короткий срок. Хотя, возможно, Еве и не так интересен внутренний мир Глеба, как его статус и положение. Просто... девочки с фермы часто стремятся к хорошей жизни. А на вечеринке мы видели, что Ева готовы добиваться своего любыми способами...
— На какой вечеринке? — с интересом спросил Сергей.
Марго не договорила, но на лице её расплылась самодовольная улыбка. И Ева, и Глеб и даже Валера, молчавший всю беседу, понимали, к чему она ведёт. Ева почувствовала, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки под скатертью. Она открыла рот, чтобы ответить, но Глеб опередил её.
— Марго, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд. — Ты говоришь о моей невесте. Будь добра, выбирай выражения.
— Я ничего такого не сказала, — Марго пожала плечами, но в её глазах горел недобрый огонь.
— Ты говоришь слишком много.
Виктор Петрович кашлянул, пытаясь разрядить обстановку.
— Ну, дети, не ссорьтесь. Мы же здесь отдыхать собрались, а не скандалить.
— Да, да, — подхватила Тина, но её голос звучал неуверенно. — Давайте лучше выпьем за молодых.
— За молодых, — Сергей поднял бокал, и все потянулись за своими.
Но Виктор Петрович, сделав глоток, вдруг сказал:
— Хотя я, признаться, думал, что мы с Сергеем станем родственниками. Марго и Глеб столько были вместе, что я был уверен, что дело идёт к свадьбе. Но вдруг внучка самого Вячеслава Золотова, взялась из ниоткуда, и покорила сердце Глеба Смирнова. Сергей, с такой невесткой, у тебя, кажется, больше шансов убедить этого старого упрямца подписать бумаги? Разве это не забавно?
Марго закусила губу. Ева почувствовала, как внутри поднимается волна — не обиды, нет, чего-то другого. Злости? Унижения? Она не знала. Но знала, что не может молчать.
— Очень забавно, — сказала она, и её голос был спокойным, ровным, но в этом спокойствии чувствовалась сила, — Особенно когда вы говорите так, будто меня здесь нет. Вы знаете, я не сильно разбираюсь в ваших бизнес-проектах и семейных планах. Но я хорошо разбираюсь в одном: в том, кто я есть и чего стою.
Она посмотрела на Марго, потом на Виктора Петровича, потом на Сергея, который смотрел на неё с лёгким удивлением.
— Моя фамилия — не повод для шуток, — продолжала она, и её голос стал твёрже. — Мой дед строил свой клуб, когда ваши дети ещё не родились. И он не продаст его, потому что для него это не бизнес. Это жизнь. А я здесь не для того, чтобы убеждать кого-то, что я достойна быть невестой Глеба. Я здесь, потому что мы любим друг друга. И если для кого-то это повод для сплетен и намёков, то мне искренне жаль, что таким уважаемым людям больше не о чем поговорить.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую дарила самым сложным клиентам в пекарне: сладкой, вежливой, абсолютно непроницаемой.
— Милый, — она повернулась к Глебу, и её голос стал мягче, — покажешь наш домик? Хочу принять ванну и подготовиться к сегодняшнему мероприятию. Я уверена, что сейчас был всего лишь разогрев, а настоящий концерт ещё впереди. Так что я должна быть морально к этому готова.
Глеб смотрел на неё. В его глазах, наконец-то открытых, без очков, было что-то, чего она не могла прочитать. Удивление? Гордость? Благодарность?
— С удовольствием проведу для тебя экскурсию, любимая, — сказал он, и в его голосе появилась та самая дерзкая улыбка, которую она знала.
Он встал, подал ей руку. Ева поднялась, поправила юбку и посмотрела на всех, кто сидел за столом.
— До встречи вечером, — сказала она, и её улыбка была сладкой, как мёд, и такой же липкой.
Они вышли из беседки, и только Тина смотрела им вслед — с улыбкой, в которой было что-то тёплое, почти одобрительное. Остальные тоже улыбались, но натянуто, будто только что проглотили что-то горькое.
— Да, — протянула Марго, когда они скрылись за поворотом. — Чувствую, уикенд будет жаркий.
Никто не ответил. Только птицы щебетали в листве, и ветер шевелил скатерть на столе, и где-то вдалеке, в сторону домиков, уходили двое — высокий парень в чёрном и девушка в лёгкой юбке, державшая его за руку. И в этой картине было что-то такое, от чего даже Сергей Смирнов, обычно непроницаемый, задумался.
Но только на секунду. А потом он поднял бокал и сказал:
— За успех нашего проекта.
И все с радостью поддержали.
Домик, который выделили Глебу и Еве, оказался маленьким деревянным шале, утопающим в зелени. Стены пахли кедром, на окнах висели льняные занавески, а с террасы открывался вид на тихую лесную речушку, вода в которой блестела на солнце, как расплавленное серебро. Здесь было уютно, почти по-домашнему, и если бы не одна деталь, Ева, возможно, даже смогла бы расслабиться.
Но деталь была.
— Боже, — выдохнула Ева, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, — у меня даже волосы встали дыбом от разговора с Марго и её отцом! Теперь я понимаю, в кого она такая ядовитая. Как ты вообще мог с ней встречаться? Понимаю, любовь зла, но не настолько же!
Она говорила быстро, почти не останавливаясь, и слова её лились потоком, смывая напряжение, которое копилось во время завтрака.
— Что за сверхспособность такая — одновременно улыбаться и говорить ужасные вещи?
Глеб, который уже рухнул на кровать, раскинув руки в стороны, усмехнулся, глядя в потолок.
— По-моему, ты отлично справилась, — сказал он, и в его голосе слышалась ленивая усталость человека, который наконец-то может выдохнуть. — Тебе даже помощь была не нужна. Ты просто поставила всех на место одним своим взглядом. Теперь они точно запомнят эту встречу.
— Это был не взгляд, это был хищный прищур. Прямо как у Марго, — поправила Ева, отходя от двери. — И улыбка, под которой скрывалась ядерная бомба.
— Ещё эффективнее, — он повернул голову, и его глаза, тёмные, усталые, встретились с её. — Ты сегодня была... впечатляющей.
Ева хотела ответить, но в этот момент её взгляд упал на кровать. Точнее, на то, что кровать была одна. Огромная двуспальная, застеленная белоснежным покрывалом, с горой подушек и тонким, почти невесомым балдахином, она стояла в центре комнаты, занимая добрую половину пространства. Вторая половина была отдана под гостиную — диван, телевизор, журнальный столик — но кровать, эта кровать, притягивала взгляд, напоминая о том, что они здесь не просто так.
Диван, стоявший у стены, выглядел вполне гостеприимно, но он был маленьким, явно рассчитанным на одного человека, и это «одного» явно не касалось Глеба Смирнова с его ростом и привычкой раскидываться.
— Тут что, только одна кровать? — спросила она, и её голос стал выше. — Нам придётся три дня ночевать в домике с одной кроватью?
— Да, — Глеб приподнялся на локтях, и на его лице появилась та самая наглая улыбка, которая означала, что сейчас начнётся. — И это нормально. Мы ведь помолвлены.
— Фиктивно, — напомнила она, скрещивая руки на груди. — Я и так прилагаю немало усилий, чтобы общаться с твоей семьёй и их "близкими друзьями". Так что мне нужна моральная компенсация — ты будешь спать на диване.
— Ты издеваешься что ли? — он сел, и его лицо стало серьёзным, но в глазах всё ещё плясали чертики.
— Я серьёзно! — она подошла ближе, и её голос зазвенел. — До свадьбы жених и невеста не должны спать в одной постели. Примета такая.
— Нет такой приметы, — он покачал головой.
— Значит, будет! — отрезала она.
— Опять эти твои загоны монашки, — Глеб откинулся на подушки, и в его голосе появилась привычная ленивая насмешка. — Золотова, мы в двадцать первом веке. И вообще, может, это ты на диване поспишь? Ты всё-таки привыкла засыпать даже на сене, а мне нужен мягкий матрас.
Он устроился поудобнее, положив руки за голову, и его вид был таким самодовольным, что Ева почувствовала, как внутри закипает что-то горячее.
— Так, значит? — она шагнула к кровати, схватила подушку и, не раздумывая, со всей силы ударила его по голове. — Нет, Смирнов, кровать придётся заслужить в честном бою!
Она ударила снова. И снова. Подушка, мягкая и пушистая, не причиняла боли, но Глеб, защищаясь, попытался перехватить её руку.
— Золотова, прекрати! — крикнул он, смеясь.
— Не прекращу! — она наносила удар за ударом, и её смех смешивался с его, и в этой дурацкой подушечной битве было что-то такое, от чего все тревоги и страхи отступали, становясь маленькими и незначительными.
Он наконец поймал её за запястье, выхватил подушку и, обхватив за талию, притянул к себе. Она оказалась сверху, сидя на нём, и её руки, только что такие воинственные, замерли на его груди.
Они смотрели друг на друга.
Его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражался свет из окна, и её — голубые, как небо над лесом, с лёгкими искорками, которые он видел впервые. Их лица были в считанных миллиметрах друг от друга, и Ева чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как её собственное. Она видела каждую его ресницу, каждую чёрточку, каждую родинку, которую раньше не замечала. И в этом взгляде, в этом молчании, в этом бесконечном мгновении было что-то, от чего у неё замерло сердце.
Он потянулся к ней. Она видела, как его глаза скользнули по её лицу, остановились на губах, как он наклонился, сокращая расстояние, и её веки дрогнули, готовые закрыться...
— Глеб! — она резко отпрянула, схватив с прикроватной тумбы брошюру, которую заметила краем глаза, и ловко, будто занималась этим всю жизнь, слезла с него.
— Что? — он растерянно моргнул, и в его глазах, только что таких тёплых, появилось недоумение.
— Смотри! — она поднесла брошюру к его лицу, и её улыбка была широкой, почти детской. — Здесь есть конюшня! Не зря на воротах были кованые лошадки! Тут есть конюшня, Глеб! Давай сходим?
— Прямо сейчас? — он всё ещё не пришёл в себя.
— Да, а когда ещё? — она уже вскочила с кровати, и её глаза горели. — Вечером будет какое-то дурацкое мероприятие, а на следующие два дня, возможно, тоже запланирована какая-то супербогемная программа. А я хочу к лошадкам. Ну пожалуйста.
Она сложила руки на груди, как ребёнок, который просит игрушку, и посмотрела на него теми самыми щенячьими глазами, от которых невозможно было отказаться. Глеб смотрел на неё и не узнавал. Эта девушка, которая только что сражалась с ним подушками, которая улыбалась так, будто завтра не существует, которая стояла перед ним в лёгком топе и растрёпанных волосах, была совсем не похожа на ту Еву, которую он знал. Ту, которая всегда была серьёзной, сосредоточенной, которая таскала мешки с комбикормом и чистила денники, которая не позволяла себе слабости.
— Когда ты успела стать такой капризной? — усмехнулся он, садясь на кровати. — Ты работаешь на двух работах, каждый день ухаживаешь за четырьмя лошадьми и младшим братом. Ты — самая сильная девушка, которую я знаю. И сегодня ты всё утро ведёшь себя как ребёнок.
Он сказал это так естественно, так просто, что Ева замерла. Она смотрела на него, и его слова звучали в её голове снова и снова. «Самая сильная девушка, которую я знаю». Никто никогда не говорил ей этого. Никто не замечал. Она всегда была сильной — потому что нужно было. Потому что некому было быть сильным за неё. Но чтобы кто-то увидел это, назвал, признал... Она не знала, что на это ответить.
И ещё — он был прав. Рядом с ним она превращалась в капризную девочку, которая хочет, чтобы её желания исполнялись. И ей нравилось это чувство. Она не могла позволить себе этого в своей привычной жизни — там, где нужно было думать о дедушке, о Сёме, о лошадях, о счетах, о пекарне. Но здесь, с ним, она могла быть просто собой. Той Евой, которая смеётся, шутит, дурачится и не боится показаться слабой.
— Это ты меня разбаловал, Смирнов! — сказала она, и в её голосе появилась та самая лёгкость, которая сводила его с ума.
— Я? — он засмеялся, и его смех был таким искренним, что она невольно улыбнулась в ответ.
— А кто ещё? — она подошла ближе и начала загибать пальцы. — Помогал мне чистить денники, спас меня от ежа в комнате, освободил зайца из капкана. Так что да, это ты виноват! Приучил меня к своему вниманию, теперь терпи.
Она сказала это быстро, не задумываясь, и только когда слова вылетели, поняла, что сказала. И будто испугалась их. Он тоже задумался. Они действительно стали ближе за это время. Намного ближе. И это пугало и будоражило одновременно. Раньше он не позволял такого ни одной девушке. А она раньше не подпускала к себе парней так близко. Так что же изменилось?
Глеб очнулся первым.
— Окей, — он поднялся с кровати, и его голос снова стал привычным, спокойным, почти деловым. — Раз уж я сам виноват..., — он уже подошёл к двери и обернулся на неё, — Так ты идёшь или нет?
Ева встрепенулась, и её лицо, только что такое задумчивое, снова озарилось улыбкой.
— Правда? — она подпрыгнула на месте. — Класс! Конечно, я только переоденусь!
Она схватила сумку, которую помощник Антона уже привёз и предусмотрительно оставил в их шале, и скрылась в ванной. Глеб слышал, как она возится за дверью, как шуршит тканью, как напевает что-то себе под нос, и улыбался, глядя в окно, на лес, который зеленел за стеклом.
Через десять минут она вышла. Чёрный обтягивающий комбинезон на молнии сидели на ней идеально, подчёркивая длинные ноги и тонкую талию. Волосы она распустила, и они мягкими волнами спадали по плечам. Глеб смотрел на неё и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он видел её в разных образах — в белом платье, когда она бежала на экзамен, в ковбойской шляпе на своей вечеринке, в чёрном платье на ужине с родителями. Но сейчас, в этом комбинезоне, она была... другой. Он не смотрел на неё оценивающе, как это было раньше с другими девушками. Она выглядела очень горячо в этом образе, но он впервые не хотел быстрее снять одежду с безумно красивой девушки и оказаться с ней в постели. Точнее, хотел, но... Ещё сильнее он хотел быть к ней ближе. И чтобы она этого хотела.
— Идём, — сказал он, протягивая руку.
Она вложила свою ладонь в его, и они вышли.
--
Конюшня оказалась большой и просторной, с высокими потолками, чистыми денниками и запахом сена и кожи, который Ева знала так же хорошо, как запах собственного дома. В стойлах стояли породистые лошади — арабские скакуны с тонкими ногами и большими глазами, тяжеловозы, похожие на Молнию, и несколько изящных кобыл, которые косились на вошедших с ленивым любопытством.
Ева была в восторге. Она ходила от стойла к стойлу, разглядывала лошадей, гладила их по бархатным носам, и её лицо светилось такой радостью, что Глеб невольно залюбовался.
— Осторожно, эта кусается, — сказал он, когда она протянула руку к гнедому жеребцу с белой звёздочкой на лбу.
— Она не укусит, — ответила она, не оборачиваясь. — Просто проверяет, боишься ты или нет.
В этот момент из глубины конюшни вышел мужчина. Он был высоким, с широкими плечами, крепкими руками и улыбкой, которая, казалось, освещала всё вокруг. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, а глаза — ярко-голубые, как летнее небо — смотрели приветливо и открыто. На нём была простая футболка, которая обтягивала рельефные мышцы, и Глеб, взглянув на него, почувствовал укол чего-то, что он не хотел признавать.
— Привет, — сказал мужчина, подходя. — Меня зовут Влад. Я берейтор. Покататься пришли?
Он задержал взгляд на Еве, и Глеб заметил, как этот взгляд скользнул по её лицу, по фигуре, по руке, на которой сверкало кольцо. И задержался на ней дольше, чем следовало.
— Я Ева, — представилась она, и её улыбка была такой же открытой, как у него.
— Глеб, — кивнул он, делая шаг вперёд и кладя руку на талию Евы. Она посмотрела на него удивлённо, но не отстранилась. — Да, мы смоей невестой пришли покататься. Она у меня фанатка всего, что связано с лошадьми.
Он выделил слово «невеста», и Влад, кажется, заметил. Но его улыбка не стала меньше.
— Это здорово! — сказал он, жестом приглашая их следовать за ним. — Тогда идём, я всё вам покажу.
Он повёл их по конюшне, рассказывая о каждой лошади — о характере, о привычках, о том, кто из них участвовал в соревнованиях, а кто только начинает тренироваться. Ева слушала внимательно, задавала вопросы, и её глаза горели тем самым огнём, который Глеб видел, когда она говорила о своём клубе.
— У тебя отличная фигура для верховой езды, — сказал Влад, и Глеб почувствовал, как его ладонь, державшая руку Евы непроизвольно сжалась. — Ты занимаешься?
— Да, — ответила Ева, не замечая его реакции. — Я тренирую лошадей в конном клубе своего дедушки. С детства.
— Серьёзно? — Влад чуть ли не засветился от счастья. — Это прекрасно! Редко встретишь девушку, которая так искренне увлечена лошадьми. Обычно приезжают просто покататься, красивые фото сделать...
— Я тоже не против покататься, — улыбнулась Ева.
— Я вижу, — он смотрел на неё с таким теплом, что Глебу захотелось встать между ними.
— Мы бы хотели покататься, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Если, конечно, у вас есть подходящие лошади.
— Конечно, — Влад кивнул, и его взгляд на секунду задержался на Глебе, будто он только что его заметил. — Выбирайте.
Ева выбрала белую кобылу по кличке Звезда — спокойную, с умными глазами и мягкой поступью. И Влад даже тут умудрился сделать ей комелимент, сказав, что Звезда чувствует только хороших людей. И как у него это получается? Даже он не использовал столько подкатов за пять минут, сколько успел наговорить этот тренер. Глеб, глядя на стойла, остановился перед невысоким, жилистым конём с тёмно-гнедой шерстью и настороженным взглядом.
— Я возьму этого.
— Ты уверен? — Влад подошёл ближе. — Это Буцефал. Он очень своенравный, с ним даже я не всегда справляюсь.
«Отлично, — подумал Глеб. — Ну теперь-то я уж точно не могу отказаться».
— А я справлюсь, — сказал он, и в его голосе появилась та самая наглая уверенность, которая была его второй натурой. — Я неплохо лажу с людьми, так что и с конём общий язык найду.
Конь в ответ фыркнул, и Глебу показалось, что в этом звуке было что-то насмешливое.
Они вышли на арену. Ева легко вскочила на Звезду, и они, словно танцуя, сделали первый круг. Она сидела в седле так естественно, будто родилась там, и её улыбка, свободная, счастливая, делала её такой красивой, что Глеб на секунду забыл, где находится.
— Ну что, ты присоединишься? — крикнула она, и её голос разнёсся по арене.
Глеб посмотрел на Буцефала. Тот смотрел на него с высоты своего роста и, кажется, усмехался.
— Помочь? — спросил Влад, подходя ближе.
— Справлюсь, — хмыкнул Глеб, подходя к коню. — Ну что, дружок, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал, — поможешь мне не опозориться?
Конь дёрнул ухом, и Глебу показалось, что он его понял.
— Ты его что там, уговариваешь не сбросить тебя с седла? — крикнула Ева, проезжая мимо.
— У нас мужской разговор, — крикнул он в ответ.
Он попытался вскочить в седло. Буцефал, будто специально, сделал шаг в сторону. Глеб спрыгнул, попробовал снова. Конь снова шагнул. С третьего раза, с помощью стремени и ругательств, которые он произносил мысленно, он всё же оказался в седле.
— Держись, — усмехнулся Влад, отходя в сторону.
Буцефал, почувствовав на себе седока, затанцевал. Он переступал с ноги на ноги, мотал головой, пробовал укусить за ногу, и Глеб, вцепившись в поводья, чувствовал, как мышцы его напрягаются, как каждая клетка тела молит о пощаде. Механические быки, на которых он когда-то катался в американских барах, были игрушкой по сравнению с этим монстром.
— Давай, Буцефал, — прошептал он, стараясь сохранить равновесие. — Не позорь меня перед девушкой.
Конь, будто услышав, фыркнул и пошёл шагом. Потом рысью. Потом снова шагом. Глеб держался, хотя ему казалось, что каждое движение этого животного — попытка его скинуть. Он сжимал бока ногами, натягивал поводья, старался не смотреть вниз, потому что от высоты кружилась голова, и пытался угадать, куда этот демон в конском облике двинется в следующий раз.
— Молодец! — крикнула Ева, и её голос придал ему сил.
Они сделали несколько кругов. Она — легко, как птица, он — с мольбой, чтобы удержаться. Но он держался. И даже начал получать удовольствие — странное, первобытное, смешанное с адреналином и гордостью.
Когда они наконец остановились, Глеб слез с Буцефала на ватных ногах. Влад, который всё это время наблюдал, подошёл к Еве.
— У тебя отличная техника, — сказал он, и его голос был искренним. — С кем ты занималась?
— Спасибо, — она улыбнулась. — Мой дедушка — Вячеслав Золотов, он...
— Вячеслав Золотов? Знаменитый тренер по конному спорту? Я видел его и его лошадей на соревнованиях, когда ещё был маленький — он — живая легенда, — восторженно проговорил Влад, — теперь понятно, откуда у тебя такой высокий навык верховой езды.
Ева улыбнулась. Глеб закатил глаза.
— Вы надолго приехали? — спросил Влад.
— На пару дней.
— Заходите в любое время, — Влад смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего Глеб почувствовал, как внутри закипает знакомое, горячее чувство.
— Милая, — сказал он, подходя и беря Еву за руку, — пойдём уже, у нас скоро мероприятие.
Ева посмотрела на него с загадочной улыбкой.
— Конечно, пойдём, — сказала она. — Пока, Влад!
— Надеюсь ещё увидимся, — ответил берейтор, и его улыбка была тёплой, почти интимной и обращался он больше к Еве, чем к Глебу.
— Ага, если найдём время, — крикнул Глеб, увлекая её за собой.
Они вышли из конюшни, и Ева, чувствуя, как он сжимает её руку, с улыбкой спросила:
— Что это было?
— Ты о чём?
— О тебе, — она посмотрела на него, и в её глазах плясали чертики. — Твоих родителей нет рядом, так что можно не говорить так часто, что я твоя невеста.
— А он что, кольцо не заметил? — Глеб говорил спокойно, но Ева слышала в его голосе то, чего он не хотел показывать. — Флиртовал с тобой всё время. Это что, входит в его обязанности?
— Перестань, — она засмеялась. — Мне кажется, он просто хороший человек.
— Хороший? — Глеб остановился и повернулся к ней. — Что это вообще значит?
— Смирнов, — она смотрела на него, и её улыбка стала шире, — ты что, ревнуешь?
— Нет, — ответил он слишком быстро.
— Это похоже на ревность.
— Это похоже на то, что этот качок-переросток чаевых точно не получит, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — И вообще, почему ты меня хорошим не называешь? Вообще-то, я добровольно согласился пойти с тобой на эти унижения конём-Буцефалом, и кровать тебе уступил.
— Серьёзно? — она подошла ближе, и её голос стал тише, почти шёпотом. — То есть для того, чтобы ты уступил мне кровать, тренеру нужно было всего лишь пару раз мне улыбнуться?
— Пару раз? — он скрестил руки на груди. — Да у него рот не закрывался.
— Смирнов! — она рассмеялась, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по аллее.
Он смотрел на неё — на её смеющееся лицо, на растрёпанные волосы, на глаза, в которых отражалось небо, — и не мог злиться. Не мог. Даже когда этот дурацкий берейтор строил ей глазки. Даже когда она дразнила его. Даже когда она была такой... недосягаемой.
— Ладно, — сказал он, беря себя в руки. — Пошли. Нам ещё терпеть мою семью на каком-то мероприятии.
Она хотела ответить, но в этот момент из-за поворота вышла Тина — лёгкая, воздушная, в длинном шёлковом платье и с идеальной укладкой, которая, казалось, не пострадала даже после прогулки по парку.
— Вот вы где! — воскликнула она, подходя к ним. — А я вас обыскалась. Ева, милая, идём со мной. Сергей с Виктором ушли обсуждать дела, так что у нас есть пара часов, чтобы подготовиться к вечеру.
— Но... — начала Ева, оглядываясь на Глеба.
— Не спорь, — Тина уже взяла её под руку. — У меня есть потрясающее платье, которое тебе обязательно подойдёт. Идём, идём.
Она увлекла Еву за собой, и та, обернувшись, послала Глебу отчаянный взгляд — «спаси меня». Он только пожал плечами, развёл руками и усмехнулся. Что он мог сделать? Его мать, когда что-то задумывала, была неудержима.
— Не переживай, — крикнул он вслед. — Я приду за тобой! Через пару часов!
— Лучше пришли спасательную группу! — донеслось в ответ, и её голос, полный отчаяния и смеха, растворился в шуме листвы.
Глеб стоял на аллее, смотрел, как они уходят — две женщины, такие разные, но такие похожие в своей неудержимости, — и улыбался. Солнце светило, птицы щебетали, и где-то вдалеке, в конюшне, фыркнул Буцефал, напоминая о себе. Ему было хорошо. Странно, непривычно, но хорошо.
Он повернулся и пошёл к шале, оставляя за спиной аллею, конюшню, ревность и все тревоги этого утра. Впереди был вечер. Мероприятие. Родители. Брат. И она — которая, уходя, обернулась и послала ему тот самый взгляд, от которого у него перехватывало дыхание.
Он шёл и улыбался, и в этой улыбке было что-то новое, то, чего он никогда не чувствовал раньше. Что-то, что он не смел назвать. Но оно было. И оно росло.
Ванная в шале оказалась маленькой, но уютной — с окном, выходящим в лес, и старой чугунной ванной на львиных лапах. Ева наполнила её горячей водой, добавила гель с запахом лаванды, который оставила для неё Тина, и погрузилась в пену с головой, чувствуя, как уходит напряжение этого бесконечного дня. Пар клубился над водой, запотевшее окно скрывало зелёный лес, и мир за его пределами казался далёким, почти нереальным.
Она закрыла глаза и позволила себе не думать. Не думать о том, как Глеб смотрел на неё сегодня — в конюшне, в беседке, в домике, когда она сидела на нём сверху. Не думать о том, как его рука лежала на её талии, когда они шли по аллее. Не думать о том, как он сказал, что она — самая сильная девушка, которую он знает. Просто лежать, чувствуя, как тёплая вода обнимает её тело, и слушать, как за стенкой Тина раскладывает вещи и что-то напевает себе под нос.
— Ева, милая, ты скоро? — раздался её голос, и Ева открыла глаза.
— Да, сейчас.
Она вылезла из ванны, закуталась в пушистый халат, который висел на двери, и вышла в комнату. Тина уже разложила на кровати несколько платьев — все вечерние, все дорогие, все невероятно красивые. Она стояла перед ними, задумчиво приложив палец к губам, и, увидев Еву, просияла.
— Ах, какая ты свежая! — воскликнула она, подходя ближе и поправляя выбившуюся прядь. — Иди сюда, я уже почти всё выбрала.
Ева послушно села на стул перед зеркалом, и Тина принялась за её волосы. Расчёска скользила по влажным прядям, разделяя их, укладывая, и руки у Тины были такими лёгкими, такими умелыми, что Ева невольно расслабилась.
— У тебя прекрасные волосы, — сказала Тина, собирая их в высокую причёску. — Мягкие, живые. У меня такие же были в молодости.
— У вас и сейчас прекрасные волосы, — сказала Ева.
— Да, но... — Тина замолчала, и в этом молчании было что-то грустное. — Но всё равно не такие.
Она закончила с головой, и Ева увидела в зеркале своё отражение. Волосы были собраны на затылке в элегантную свободную причёску, открывая длинную шею, и несколько тонких прядей, выбившихся нарочно, обрамляли лицо. Она выглядела старше. И красивее.
— Платье, — Тина подошла к кровати и взяла в руки одно из них — изумрудное, шелковое, с открытыми плечами и струящейся юбкой. — Это твоё.
— Оно слишком дорогое, — возразила Ева, но Тина уже помогала ей надеть его.
Платье село идеально, будто было сшито специально для неё. Изумрудный цвет подчёркивал её глаза, делая их ярче, а открытые плечи добавляли образу чего-то античного, почти статуарного.
— А теперь украшения, — Тина открыла шкатулку, которую принесла с собой, и достала колье и серьги с изумрудами. — Это мои. Я хочу, чтобы ты надела их.
— Тина, не надо, — Ева попятилась. — Это слишком... Я не могу.
— Можешь, — Тина подошла к ней и сама застегнула колье на её шее. — Сергей дарит мне много украшений. Очень много. Но знаешь, в чём разница?
Ева молчала, боясь пошевелиться.
— В молодости, когда я была юной и красивой, как ты, он подбирал мне комплекты с душой, — голос Тины стал тише, почти шёпотом. — Он ездил по ювелирным магазинам, советовался с продавцами, выбирал то, что подчеркнёт мои глаза, мои волосы, мою улыбку. А теперь... — она вздохнула. — Теперь это происходит механически. Праздник — подарок. Извинения, что поздно пришёл — подарок. Желание меня задобрить — подарок. Он не делает мне сюрпризов просто так. Только когда это выгодно ему.
Она посмотрела на себя в зеркало, и Ева увидела в её глазах ту самую грусть, которую она сама иногда чувствовала, когда думала о дедушке, о бабушке, о том, как быстро проходит время.
— Но сегодня, — Тина улыбнулась, и её лицо снова стало светлым, — сегодня я хочу, чтобы эти украшения порадовали кого-то ещё. Надень их, Ева. Пожалуйста.
Ева кивнула. Что она могла ответить?
Тина отошла на шаг, оглядела её, и в её глазах появилось что-то тёплое, почти материнское.
— Ты сегодня на завтраке была просто неотразимой, — сказала она. — Дерзкая, целеустремлённая, не позволяющая дать себя в обиду. Я смотрела на тебя и вспоминала себя.
— Спасибо, — тихо сказала Ева.
— И знаешь, — Тина подошла ближе, поправляя серьгу, — я видела, как Глеб смотрел на тебя. Как он смотрел на тебя сегодня, когда ты отвечала на их нападки. С восхищением. С гордостью. Как ещё никогда не смотрел ни на одну девушку.
— А на Марго? — вырвалось у Евы, и она тут же пожалела.
Тина слегка замялась. Всего на секунду, но Ева заметила. И это молчание было громче любых слов.
— Марго... — начала было Тина, но в этот момент в дверь постучали.
Она открыла. На пороге стоял Глеб — в чёрном костюме, с идеально уложенными волосами, с тем самым выражением лица, которое Ева видела на нём в день их первой встречи. Но что-то изменилось. Что-то в его глазах, в том, как он смотрел на неё, было другим.
— Глебушка, как хорошо, что ты пришёл! — Тина всплеснула руками. — Проводи свою невесту до ресторана, а я пойду найду твоего отца.
Она улыбнулась, чмокнула Глеба в щёку и выпорхнула из шале, оставив их наедине.
Глеб закрыл дверь, повернулся и замер.
Ева стояла у зеркала, и в свете ламп её платье переливалось, как драгоценность. Изумрудный шёлк облегал её фигуру, открывая плечи и ключицы, на которых блестело колье. Волосы, собранные в высокую причёску, делали её шею ещё длиннее, ещё изящнее. Она была красивой. Нет, не так. Она была прекрасной. Как картина, как музыка, как что-то, что невозможно описать словами.
— Ты выглядишь прекрасно, — сказал он, и голос его прозвучал хрипловато.
— Это всё благодаря твоей маме, — Ева отвела глаза, поправляя складку на платье. — Она очень милая.
— Да, — он всё ещё смотрел на неё. — Милая.
Они стояли друг напротив друга, и в этой тишине было что-то, что нельзя было назвать словами. Что-то, что росло между ними с каждым днём, с каждым разговором, с каждым взглядом.
— Пора, — сказал он, протягивая руку.
Она вложила свою ладонь в его, и они вышли.
--
Мероприятие проходило на открытой террасе ресторана. Столы были накрыты белыми скатертями, повсюду горели свечи, и в воздухе, смешиваясь с запахом цветов, пахло дорогими духами и дымом кальяна. Гости разбились на маленькие группки — кто-то стоял у перил, глядя на реку, кто-то сидел за столиками, о чём-то тихо беседуя, кто-то курил в углу, и весь этот пафосный, неторопливый вечер казался Еве сном — красивым, но чужим.
Она держалась рядом с Глебом, улыбалась, когда нужно было улыбаться, кивала, когда нужно было кивать, и чувствовала, как на неё то и дело падают косые взгляды Марго. Та наблюдала за ними из-под ресниц, сжимая бокал с шампанским, и в её взгляде было что-то, от чего Еве становилось не по себе.
В какой-то момент Глеба увёл какой-то давний друг отца. Ева осталась одна, и её тут же подхватили — Сергей Смирнов, Виктор Петрович, Антон и ещё одна семейная пара, которую представили как инвесторов проекта.
— А, Ева, — Сергей кивнул ей, и в его голосе не было тепла, но и холода — тоже. — Вы как раз вовремя. Мы тут обсуждаем наш проект. Тот самый, — он сделал ударение, — который связан с вашим... конным клубом.
Он сказал это так, будто конный клуб был чем-то незначительным, досадным препятствием на пути к великой цели. Ева почувствовала, как внутри поднимается волна — не злости, нет, чего-то другого. Желания доказать. Показать. Объяснить.
— Да, — кивнул инвестор, — Кажется, Сергей нашёл просто идеальную территорию для отеля. Осталось уладить вопрос со сносом конного клуба.
— Сергей сказал, что у вас проблемы с деньгами и клуб совсем умирает... Мне так жаль, — произнесла второй инвестор — женщина лет пятидесяти. Она говорила искренни, и Ева решилась.
— Я как раз хотела сказать, — она улыбнулась той самой улыбкой, которая появлялась, когда она собиралась идти до конца. — Мой дед построил этот клуб сорок лет назад. Это почти целая жизнь. Он начал с одной лошади, которую бабушка привела на верёвке. А сейчас у нас четыре лошади, двое постоянных учеников и фестиваль, который мы планируем провести в следующие выходные.
Сергей нахмурился, но не перебил.
— Клуб не умирает, — продолжала Ева, и её голос стал твёрже. — Он живёт. И если бы вы увидели, как дети радуются, когда впервые садятся в седло, как светятся их глаза, как они смеются... Вы бы поняли, что это место не нужно сносить. Его нужно сохранить.
Виктор Петрович, который до этого смотрел в свой бокал, поднял голову.
— Дети? — переспросил он. — У вас занимаются дети?
— Да, — Ева кивнула. — И взрослые тоже. Мы учим верховой езде, ухаживаем за лошадьми, проводим экскурсии. Это не просто бизнес. Это — дело жизни.
Инвесторы переглянулись. Женщина вдруг спросила:
— А что за фестиваль вы упомянули?
— День лошади, — Ева почувствовала, как внутри загорается огонь. — Ярмарка, мастер-классы, показательные выступления. Мы приглашаем всех — и тех, кто уже умеет ездить, и тех, кто только хочет попробовать. Это будет праздник. Для детей и взрослых.
— И когда? — спросил мужчина.
— В следующие выходные. Я могу прислать вам приглашения, если хотите.
Она сказала это, не надеясь на ответ. Но инвесторы снова переглянулись, и женщина кивнула.
— Мы подумаем, — сказала она. — Это звучит интересно.
Сергей, стоявший в стороне, сжал челюсти. Ева заметила, как на его скулах заиграли желваки, как он с трудом сдерживает гнев. Но он ничего не сказал. Только перевёл взгляд на Антона, который всё это время стоял молча.
— А ты что думаешь? — спросил Сергей, и в его голосе слышался вызов.
Антон посмотрел на отца, потом на Еву. И его лицо, обычно такое надменное, стало почти задумчивым.
— Я думаю, — сказал он, и его голос был спокойным, — что Ева права. Конный клуб — это не просто земля. Это история. И если инвесторы хотят вложить деньги в проект, который принесёт не только прибыль, но и пользу... почему бы не рассмотреть вариант сотрудничества?
Сергей смотрел на сына так, будто видел его впервые. Ева тоже смотрела — и не верила своим ушам. Антон, который, как казалось, был на стороне отца, который всегда был «правильным» сыном, вдруг поддержал её.
— Я бы хотел приехать на фестиваль, — сказал мужчина-инвестор, и его жена кивнула. — Посмотреть своими глазами. Сергей, вы не против?
— Конечно, — Сергей улыбнулся, но улыбка его была ледяной. — Мы всё организуем.
В этот момент к ним подошёл Глеб. Он встал между Евой и Антоном, и его рука, легшая на талию Евы, была твёрдой, почти собственнической.
— А, вот и жених, — Виктор Петрович поднял бокал. — Глеб, вы счастливчик. Ваша невеста — настоящая жемчужина.
— Я знаю, — ответил Глеб, и его голос был спокойным, но в нём слышалась гордость.
— Глеб, — Ева повернулась к нему, и её глаза сияли. Она сказала тихо, чтобы слышал только он. — Представляешь, инвесторы согласились прийти к нам на ярмарку и посмотреть, как поживает конный клуб!
Она была так рада, так искренне счастлива, что Глеб невольно улыбнулся.
— Ты умница, — сказал он, наклоняясь и невесомо целуя её в висок. Это было так естественно, так правильно, что Ева на секунду забыла, что они играют.
В этот момент заиграла медленная музыка. Инвесторы, переглянувшись, начали уговаривать их станцевать.
— Давайте, давайте, — сказала женщина, улыбаясь. — Жених и невеста должны исполнить медленный танец.
— Простите, мы не... — начала Ева, но Глеб уже взял её за руку.
— Идём, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего она не смогла отказаться.
Они вышли на танцпол. Сначала было неловко — их руки не знали, куда деться, их тела не привыкли к такой близости. Но музыка, медленная, тягучая, обволакивала их, и постепенно неловкость ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то, что не нуждалось в словах.
Глеб держал её за талию, она положила руки ему на плечи, и они кружились в медленном танце, глядя друг другу в глаза. Свечи отражались в её изумрудных серьгах, в её глазах, в её улыбке, и он не мог отвести взгляд.
— Я не верю, что я смогла уговорить их, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Теперь они знают, что наш клуб не умирает. Что на его месте не обязательно строить отель. Что можно оставить всё, как есть.
— Ты их очаровала, — ответил он. — Ты всех очаровываешь.
— Осталось только убедить в том же самом твоего отца, — она вздохнула.
— Это я возьму на себя, — он сжал её руку. — Я же обещал.
Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Благодарность? Нежность? Он не знал. Но это что-то заставило его сердце биться чаще.
— Спасибо тебе, — сказал он, и это слово вырвалось само, без его ведома.
— За что? — удивилась она.
— За то, что изменила мою жизнь, — ответил он, и в его голосе не было привычной наглости, только искренность.
Ева молчала. Она смотрела на него, и в её глазах отражался свет свечей, и она была такой красивой, такой недосягаемой, что он забыл, как дышать.
Музыка закончилась, но они не отпускали друг друга. Стояли, сжимая руки, глядя в глаза, и время для них остановилось.
— Горько! — крикнул кто-то из гостей.
Ева засмущалась, её щёки залились краской, и она прошептала, почти не размыкая губ:
— Нет. Не смей.
— Иначе нам никто не поверит, — так же тихо ответил он, и в его глазах плясали чертики.
Он наклонился. Она не отстранилась. Её ресницы дрогнули, и она закрыла глаза.
Их губы встретились.
Поцелуй был нежным, почти невесомым, но в нём было столько всего, что нельзя было выразить словами. Благодарность. Страх. Надежда. И что-то ещё, чему они оба не давали имени.
Где-то зааплодировали. Тина, стоявшая в стороне, вытирала слезу.
— Какая милая пара, — сказала она.
— Да, — ответил Сергей, и его голос был спокойным, но в нём слышалось что-то, чего Тина не могла понять. — Очень.
Он смотрел на сына и на девушку, которая только что влезла в его дела, перетянула инвесторов на свою сторону и заставила его старшего сына, всегда такого правильного, выступить против него. Эта бойкая девчонка сначала вызывала в нём интерес, потом что-то похожее на уважение, но сегодня она начала вызывать раздражение. И то, как Глеб ей потакал, тоже ему не нравилось.
Но он молчал. Только сжал бокал так, что побелели костяшки.
--
После танца Ева стала другой. Она улыбалась, разговаривала с гостями, благодарила за комплименты, но Глеб чувствовал — что-то изменилось. Она избегала его взгляда. Когда он пытался подойти, она находила себе занятие — то с кем-то заговаривала, то поправляла платье, то пила вино.
— Ева, — позвал он, когда она в очередной раз попыталась скрыться.
— Мне нужно на воздух, — сказала она, не глядя на него. — Здесь душно.
И выбежала из ресторана, как Золушка, которая боялась, что часы пробьют полночь. Глеб закрыл глаза. Ей нужно на воздух. Здесь душно. Прямо здесь. На открытой террасе, где они стояли.
Она отошла подальше, в тень, скрываясь от фонарей. Здесь пахло ночной свежестью и мокрой травой, и тишина была такой густой, что можно было разрезать ножом. Она прислонилась к стволу старого дуба, закрыла глаза и попыталась успокоиться.
Поцелуй. Она думала о нём. О том, как его губы коснулись её губ, как его рука сжала её талию, как он смотрел на неё перед тем, как наклониться. Это было не понарошку. Она знала. И это пугало её больше, чем любой пожар.
— Зачем тебе этот Смирнов, когда есть я? Тем более, он весь сияет рядом с этой девчонкой с фермы, — послышался знакомый голос где-то совсем рядом.
— Заткнись и поцелуй меня.
Ева открыла глаза, повернулась на звук и замерла.
В кустах, в нескольких шагах от неё, стояли Марго и Валера. Они только что оторвались друг от друга, и их лица были растерянными, испуганными. Марго поправляла платье, Валера — волосы.
— Если ты кому-то расскажешь, — сказала Марго, подойдя так близко, что Ева почувствовала запах её сладких духов. Её голос был злым, почти шипящим. Она была, словно зверь, зажатый в углу, — я тебя убью.
— Я никому не скажу, — сказала она, и её голос был спокойным. — Мне это не нужно.
Марго смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Ева раньше не видела. Страх? Стыд? Она не знала.
— Умная девочка с фермы, — прошипела Марго, развернулась и ушла, высоко подняв голову. Валера, потоптавшись, побрёл за ней.
Ева осталась одна. Она смотрела им вслед и думала о том, как странно устроен этот мир. Как люди играют роли — богатых, счастливых, успешных — а на самом деле прячутся в кустах и целуются с теми, с кем не должны.
Она вернулась в ресторан, но Глеба не искала. Вечер закончился, гости разъезжались, и она, попрощавшись с Тиной, пошла в шале.
--
Она вошла, не глядя на него, и сразу начала расстёгивать колье.
— Ты сам застелишь диван, ладно? — сказала она, и её голос был ровным, почти равнодушным.
Глеб, который стоял у окна, повернулся к ней. Он смотрел на неё — на её руки, дрожащие, когда она пыталась расстегнуть застёжку, на её лицо, которое было бледным в свете ночника, на её глаза, которые избегали его взгляда.
— Без проблем, — ответил он, и в его голосе слышалась та же ровная, ничего не значащая интонация.
Она скрылась в ванной, и он слышал, как она возится там, как льётся вода, как звенят украшения, которые она снимала. Потом тишина. Потом она вышла — в пижаме, с распущенными волосами, с лицом, которое ничего не выражало.
— Спокойной ночи, — сказала она, проходя мимо него к кровати.
— Спокойной ночи, — ответил он, глядя, как она забирается под одеяло и поворачивается к стене.
Он достал из шкафа плед, бросил на диван, снял пиджак, переоделся в футболку и спортивные штаны. Лёг, укрылся, и долго смотрел в потолок, слушая её дыхание. Ровное, спокойное. Или делающее вид, что оно ровное и спокойное.
— Ева, — позвал он тихо.
Она не ответила.
— Ева, — повторил он, чуть громче.
— Что? — её голос был глухим.
Он хотел многое сказать, но не знал как. В конце концов, он понял, что не нужно на неё давить. Она должна подумать. Сама.
— Ничего, — он выдохнул. — Спокойной ночи.
Она не ответила.
Глеб лежал на диване, смотрел в потолок и думал о том, как поцеловал её. О том, как она пахла — лавандой, чем-то сладким, неуловимым. О том, как её губы были мягкими, тёплыми, и как она на секунду, на одно короткое мгновение, ответила на поцелуй. А потом убежала. Спряталась. Сделала вид, что ничего не случилось.
Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые испытания. Новые игры. Но сейчас, в этой тишине, в этом маленьком шале, где они лежали в нескольких метрах друг от друга, было что-то настоящее. Что-то, что он не хотел отпускать.
Он повернулся на бок, уставился в стену и долго не мог уснуть. Ева тоже не спала. Она смотрела в окно, на звёзды, которые мерцали в ночном небе, и думала о том, что поцелуй был не понарошку. И это было страшно.
И сладко.
И неправильно.
И правильно.
И она не знала, что с этим делать.
Утро началось с тишины. Не той спокойной, умиротворённой тишины, которая бывает в лесу после дождя, а той напряжённой, звенящей, которая возникает между двумя людьми, которые сказали слишком много или слишком мало. Ева проснулась рано, когда за окном ещё только серело, и долго лежала, глядя в потолок, слушая, как за стенкой, на диване, дышит Глеб. Ровно, глубоко — он спал. Или делал вид, что спит.
Она тихо встала, прошла в ванную, приняла прохладный душ и подошла к раковине, глядя на своё отражение в зеркале. Под глазами залегли тени, губы были сжаты в тонкую линию, и в этом лице, бледном, осунувшемся, она с трудом узнавала себя. Вчерашний вечер. Танец. Поцелуй. Его слова: «Ты изменила мою жизнь». И её побег, когда она сделала вид, что ничего не случилось.
Она вернулась в комнату, переоделась в лёгкое голубое платье и вышла в гостиную. Глеб уже не спал — сидел на диване, накинув на плечи плед, и смотрел в окно. Увидев её, он кивнул, ничего не сказав. Она тоже промолчала.
В дверь постучали. Ева открыла — это был завтрак. Поднос, накрытый белой салфеткой, две тарелки, кофе, сок, и тот самый запах жареного бекона, от которого у неё всегда сводило желудок. Но сегодня аппетита не было и без этого. Она поставила поднос на стол, дождалась, пока Глеб скроется в ванной, и быстро, как вор, переложила бекон и сосиски из своей тарелки в его. Себе оставила только яичницу.
Глеб вышел — в джинсах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Он взглянул на тарелки, и его бровь поползла вверх.
— Что это? — спросил он, и в его голосе слышалось удивление, смешанное с лёгкой усмешкой.
— Завтрак, — ответила Ева, не глядя на него.
Она села за стол, взяла вилку, начала есть. Он сел напротив. Молча. Только звон вилок нарушал тишину.
— Какие планы на сегодня? — спросил он, когда больше не мог выдерживать тишину, и его голос был ровным, почти деловым.
— Твоя мама позвала меня в спа, — Ева подняла глаза, но смотрела куда-то мимо него, в окно. — А ты что будешь делать?
— Сходим куда-нибудь с Валерой, — он отодвинул пустую тарелку.
Ева вспомнила вчерашний вечер. Кусты. Марго и Валеру, целующихся с таким отчаянием, будто это был их последний день. Ей стало не по себе. Аппетит, которого и так было мало, пропал окончательно.
— Отлично, — она встала, унося свою тарелку в раковину. — Тогда я пойду, увидимся вечером.
— Стой, Ева, — он тоже встал, и его голос стал тише. — Давай нормально поговорим.
— О чём? — она замерла, но не обернулась.
— О том, что было вчера.
— А что было вчера? — она повернулась, и её лицо было спокойным, почти равнодушным.
— Мы целовались, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она боялась увидеть. — И было бы неплохо это обсудить.
— Это была просто игра, — перебила она, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Для всех мы помолвлены. Гости просили нас поцеловаться. И мы это сделали. Ничего больше. У нас с тобой сделка, помнишь? И вчера я на маленький шаг приблизилась к тому, чтобы выполнить главное условие: спасти свой клуб. И это всё, что мне нужно.
Она врала. Она знала, что врёт. И он знал. Но она не могла остановиться, потому что если бы сказала правду — если бы призналась, что этот поцелуй значил для неё больше, чем сделка, больше, чем клуб, больше, чем все слова на свете, — то рухнуло бы всё. Та стена, которую она строила годами. Та защита, которая помогала ей не чувствовать, не привязываться, не бояться потерять.
— Всего лишь сделка? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Хочешь сказать, что для тебя всё это ничего не значит?
Она молчала. Внутри неё всё кипело — слова, которые она не могла произнести, чувства, которые она не умела называть. Почему он начал этот разговор? Почему сам не скажет прямо? Чего ждёт от неё? Она смотрела на него, и в её глазах была такая буря, что он, кажется, отступил на шаг.
— Что ты от меня хочешь, Глеб? — выдохнула она, и голос её дрожал. — Мы не должны сближаться. Максимум через месяц всё это закончится. А может, и раньше. Надеюсь, что раньше, потому что мне надоело играть. Я больше не могу. Мне сложно, потому что я...
— Что, ты? — спросил он, глядя ей в глаза, — что-то чувствуешь ко мне?
Он подошёл к ней ближе. Она замолчала. Слова застряли в горле, тяжёлые, как камни.
— Просто признайся, Ева, — сказал он, когда был уже совсем близко. Она смотрела в его карие глаза, которые казались совсем тёмными и, кажется, забыла, как дышать. Когда его губы почти коснулись её, она заставила произнести себя то, что совсем не хотела:
— Я ничего к тебе не чувствую, Смирнов.
Он выдохнул ей в губы нечто похожее, на усмешку, чтобы скрыть удар от того, как сильно ранили его эти слова. Почему она была такой упрямой? Это раздражало и манило одновременно.
Ничего.
Это даже хуже, чем ненависть. Это... ничего.
— Мне пора, твоя мама ждёт, — сказала Ева, разворачиваясь и направляясь к выходу.
— Удачно посидеть с моей мамой! — крикнул он ей вслед, и в его голосе было столько горечи, что ей захотелось вернуться.
— Хорошо поразвлекаться с Валерой! — крикнула она в ответ и хлопнула дверью.
Она стояла на крыльце, прислонившись к косяку, и чувствовала, как дрожат руки. В груди колотилось что-то большое, горячее, невыносимое. Она зажмурилась, сделала глубокий вдох, выдох. Потом ещё один. И пошла.
--
Спа-салон на территории турбазы оказался огромным — с бассейном, джакузи, хаммамом и несколькими кабинетами для массажа. Ева вошла в холл, где пахло эвкалиптом и лавандой, и увидев улыбчивую девушку на рессепшн, подошла к ней.
— Здравствуйте, Тина Смирнова должна была предупредить, я...
— Вы — Ева? — девушка отложила журнал, который листала и встала. — Тина уже ждёт вас в массажном кабинете. Давайте я вас провожу.
— Нет, спасибо, — Ева улыбнулась, и улыбка вышла почти настоящей. — Я найду.
— Тогда прямо и налево, — с улыбкой произнесла девушка, — Переодеться можно здесь, — она кивнула на дверь в конце коридора.
Ева кивнулась и направилась туда. Переоделась, затем пошла по направлению в массажный кабинет, но неоднозначные вздохи заставили её остановиться. Из помещения доносились довольные, почти неприличные вздохи.
— Да, как же хорошо, — послышался голос Тины. — Эдик, не останавливайся!
Ева нахмурилась. После вчерашнего инцидента в кустах, все вокруг теперь казались ей подозрительными. В голове промелькнула мысль — может, развернуться и уйти? Очередной протяжный вздох убедил её в этом окончательно, и Ева уже развернулась, но случайно задела плечом стоящую позади статуэтку. Она опасно качнулась и почти полетела вниз, но Ева успела остановить её в последний момент. Но шум привлёк внимание. Звуки в кабинете прекратились на пару секунд.
— Ева, это ты? — вновь послышался голос Тины.
Ева закрыла глаза. Чёрт. Незаметно сбежать не получилось.
— Я чувствую твой парфюм, милая. Заходи скорее.
Ева поняла, что деваться ей некуда, и осторожно шагнула в кабинет. То, что она там увидела, оказалось гораздо приличнее чем то, что успело нарисовать её больное воображение. В углу стоял молодой человек в белом халате — массажист, который раскладывал на специальной подставке тёмные, отполированные камни. Второй массажист уже разминал спину Тины.
— Боже, как это расслабляет! — Тина махнула рукой в сторону второго кресла. — Ева, ложись скорее. Наконец-то ты пришла.
Ева легла, закрыла глаза, и тёплые камни, скользящие по спине, начали своё дело. Напряжение, которое держало её всё утро, понемногу отпускало.
— Ну, рассказывай, — Тина повернула голову, и её глаза блестели. — Как вам с Глебом живётся? Он тебя не обижает?
— Конечно нет, — Ева почувствовала, как щёки заливает краска. — Он... он хороший.
— Хороший, — повторила Тина, и в её голосе было что-то мечтательное. — Он всегда был хорошим. Просто иногда забывал об этом. А ты напоминаешь. Я видела твои игрушки в его съемной квартире. Господи, Ева, это так мило! Раньше там никогда не было так уютно, как с твоим появлением, — засмеялась Тина.
— Я... старалась, — ответила Ева.
Она замолчала, и какое-то время они лежали в тишине, слушая, как шуршат камни, как тихо играет музыка, как дышит массажист, который, кажется, вообще не издавал ни звука.
— Тина, — сказала Ева, — а вы раньше не снимались в кино? Ваше лицо кажется мне знакомым.
Тина открыла глаза. На секунду в них мелькнуло что-то — удивление, грусть, воспоминание.
— Снималась, — сказала она, и её голос стал тише. — Очень давно.
— В каком?
— В сериале про оперную певицу. Ты, наверное, не смотрела, он старый.
— «Голос в темноте»? — Ева приподнялась на локтях, и её глаза загорелись. — Это мой любимый сериал! Мы в детстве смотрели его с бабушкой каждый вечер! — она всмотрелась в знакомые с детства черты лица Тины, и прикрыла рот ладонью, словно осознавая, — Боже, как я раньше не узнала? Это же правда вы! Я была вашей фанаткой, было так жаль, что сериал резко прервали...
Тина села. Её лицо, только что расслабленное, стало серьёзным, почти печальным.
— Да, — сказала она. — Режиссёр решил, что хочет снимать более серьёзные проекты. И просто выставил меня и всех моих коллег на улицу.
— Как он мог? — Ева тоже села и возмутилась искренне, от всей души. — Сериал же был таким популярным...
— К сожалению, профессия актёра нестабильна, — Тина вздохнула, и в этом вздохе была многолетняя боль, которую она, казалось, носила в себе, как драгоценность, о которой никто не знает.
— А потом вы продолжили сниматься? — спросила Ева, хотя уже догадывалась об ответе.
— Нет, — Тина улыбнулась, но улыбка её была грустной. — Я вышла замуж за Сергея. Он тогда смотрел на меня так, как Глеб смотрит на тебя сейчас.
Ева опустила глаза. Ей стало стыдно. Стыдно за то, что она обманывает эту женщину, которая говорит с ней так искренне, так открыто. Стыдно за то, что её «помолвка» — всего лишь спектакль, а Тина принимает его за чистую монету.
— Но потом... — Тина замолчала, собираясь с мыслями. — Он стремительно поднимался в бизнесе и перестал обращать на меня внимание. Я была его музой, а теперь стала просто приложением. А я ведь ради него и Антона с Глебом отказалась от карьеры! Я ведь могла бы сыграть ещё столько ролей, но...
Она не договорила. Ева видела, как на её глазах блестят слёзы, которые она старается не показывать.
— Но это в прошлом, — Тина взяла себя в руки, и её голос снова стал ровным, почти весёлым. — Я довольна своей жизнью, правда. У нас счастливая семья, мы ни в чём не нуждаемся, и... наверное, это моё призвание. Быть хранительницей семейного очага.
— Не только, — сказала Ева, и её голос был твёрдым, как сталь. — Ваше призвание — блистать на телеэкранах. И, знаете, счастливая семья этому не мешает.
Тина смотрела на неё, не понимая. Ева встала, накинула халат.
— У меня есть идея, — сказала она, и в её глазах горел тот самый огонь, который Тина видела вчера на завтраке. — Вы ведь ещё не растеряли свои актёрские навыки?
— Нет, но... Ева, что ты задумала?
— Вернусь через минуту, — она уже бежала к выходу.
Она влетела на ресепшн, где девушка в строгой униформе с удивлением подняла на неё глаза.
— Мне нужно поговорить с директором, — сказала Ева, и её голос не терпел возражений. — Срочно. Где он?
— Здесь. В своём кабинете, — растерялась она.
Девушка хотела спросить, что случилось, но Ева уже повернулась и пошла по коридору, открывая одну дверь за другой. В третьем кабинете она нашла его — мужчину лет пятидесяти, с умным лицом и дорогими часами на руке, который сидел за столом и просматривал какие-то бумаги.
— Здравствуйте, — сказала Ева, входя без стука. — Меня зовут Ева Золотова, я невеста Глеба Смирнова. У меня к вам деловое предложение.
Директор поднял голову, и его лицо выражало крайнюю степень удивления. Но он не выгнал её. Может быть, потому что фамилия Смирнова открывала любые двери.
— Я вас слушаю, — сказал он, и в его голосе слышалось любопытство.
— Вы знаете, кто такая Тина Смирнова? — спросила Ева.
— Супруга Сергея Смирнова, — ответил директор. — Конечно.
— И это не единственное её достижение, — поправила Ева, — Вы знаете, что она известная актриса? И сыграла главную роль в культовом сериале «Голос в темноте»?
Директор нахмурился, припоминая. Ева не дала ему времени.
— Я предлагаю вам снять рекламу вашей турбазы с Тиной в главной роли, — выпалила она. — В образе той самой оперной певицы. Это привлечёт внимание поклонников сериала, вызовет ностальгию, создаст ассоциацию с роскошью и элегантностью.
— Не знаю, мне нужно обсудить это с Сергеем... — директор покачал головой.
— А вы не хотите обсудить это с главной актрисой? — парировала Ева. — Тина способна принимать решения самостоятельно, без одобрения своего мужа. Она хочет помочь вам и сняться в рекламе. Совершенно бескорыстно. А я помогаю ей организовать процесс.
Директор смотрел на неё, и в его глазах читалась борьба — между недоверием и жадностью. Жадность победила.
— Хорошо, — сказал он. — Когда можно начать?
— Прямо сейчас.
--
Тина растерялась, когда Ева ворвалась в спа-салон и объявила, что они будут снимать рекламу. Она стояла посреди холла, в белом халате, с мокрыми волосами, и её лицо выражало смесь страха и надежды.
— Я не могу, — сказала она, отступая назад. — Ева, я не снималась много лет. Я забуду текст, я буду выглядеть глупо, я...
— Тина, — Ева взяла её за руки. — Вы актриса. Это не забывается. И вы будете играть не кого-то, а ту самую оперную певицу, которую полюбили миллионы зрителей. Вы справитесь. Я буду рядом.
Тина смотрела на неё, и в её глазах постепенно разгорался тот самый огонь, который Ева видела на старых фотографиях — огонь молодости, азарта, желания быть на сцене.
— Хорошо, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Тогда нам нужно выбрать образ!
Они выбрали наряд — длинное чёрное платье с открытыми плечами, которое Тина нашла в своём чемодане («Я всегда вожу его с собой, на всякий случай»), и то самое жемчужное ожерелье, в котором героиня «Голос в темноте» вышла на своё первое выступление в большом театре.
— Вы помните, как она танцевала? — спросила Ева, когда Тина была готова.
— Помню, — Тина улыбнулась, и в её улыбке было что-то девчоночье, почти озорное. — Смотри.
Она сделала несколько шагов — лёгких, изящных, и в этом движении было столько грации, что Ева невольно залюбовалась. Тина действительно была актрисой. Не просто женщиной, которая когда-то снималась в кино, а настоящей, живой, горящей.
Съёмки начались. Сначала Тина робела, сбивалась, просила повторить. Но Ева стояла за кадром, подбадривала её, и постепенно неуверенность ушла, сменившись азартом. Тина сама поправляла операторов, предлагала новые ракурсы, писала текст на ходу, импровизировала. Она была в своей стихии. Она была дома.
— Стоп! — крикнул режиссёр, которого директор срочно вызвал на площадку. — Гениально! Тина, это было потрясающе.
Тина опустила руки, и на её глазах блестели слёзы.
— Получилось? — спросила она, глядя на Еву.
— Получилось, — Ева подошла и обняла её. — Вы — звезда, Тина!
--
К вечеру реклама была готова. Короткая, яркая, с музыкой из сериала и Тиной, которая улыбалась с экрана такой улыбкой, будто все эти годы никуда не исчезала.
Они шли по аллее, и Тина держала Еву под руку.
— Я не знаю, как тебя благодарить, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты вернула мне то, что я считала потерянным навсегда.
— Вы сами это вернули, — ответила Ева. — Я только подсказала.
Навстречу им попался Антон. Он остановился, оглядел мать, и его лицо, обычно надменное, стало почти мягким.
— Мама, — сказал он, — ты выглядишь потрясающе. Прямо как в том сериале.
— Правда? — Тина просияла.
— Правда. В чесь чего такой образ?
— Мы сняли рекламу для турбазы, — Тина широко улыбнулась. — Это Ева всё придумала и организовала, представляешь?
Антон улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти детское. Он повернулся к Еве.
— Спасибо, Ева, давно я не видел маму такой радостной.
Ева смущённо улыбнулась его внимательному взгляду, и Антон снова обратился к маме.
— Кажется, в том сериале у тебя ещё была брошь с цветочком. Ты её ещё со съёмок унесла и постоянно хранила в своей шкатулке для украшений.
— Точно! — Тина захлопала в ладоши. — Спасибо, милый! Я сейчас, я мигом!
Она побежала к своему шале, оставив Еву и Антона одних.
— Спасибо, — сказала Ева, поворачиваясь к нему. — За вчерашнее. За то, что поддержал меня перед отцом.
Антон смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать.
— Я сказал правду. Твой клуб — не просто земля. Это история. И ты... ты целеустремлённая. Это заставляет восхищаться.
— Спасибо, — повторила она, не зная, что ещё сказать.
— Я понимаю, что Глеб в тебе нашёл, — добавил он, и в его голосе не было привычной снисходительности. — Ты не похожа на других.
Ева хотела ответить, но в этот момент вернулась Тина — с брошью на груди, сияющая, счастливая.
— Ну как? — спросила она, кружась перед ними.
— Прекрасно, мама, — Антон поцеловал её в щёку. — Вы с Евой сегодня совершили чудо. А теперь мне пора. Увидимся за ужином.
Он ушёл, и Тина, глядя ему вслед, вздохнула, и повернулась к Еве.
— Евочка, — Тина взяла её за руки, — я хочу тебя поблагодарить. За сегодня. За то, что ты сделала для меня. Ты — лучшая невестка, о которой я только могла мечтать.
Ева застыла. Ей стало стыдно — снова, как утром, как вчера, как каждый раз, когда Тина смотрела на неё с такой теплотой.
— Я... это вы будете прекрасной свекровью, — сказала она, отводя глаза. — Мне пора. Хорошего вечера.
Она развернулась и пошла к своему шале, чувствуя, как на неё смотрит Тина. И в этом взгляде было столько надежды, столько веры, что Ева едва сдерживала слёзы.
Она не заслуживала этой веры. Не заслуживала этой теплоты. Она была самозванкой, которая играла роль, которая обманывала всех — Тину, Сергея, инвесторов, даже себя.
Она подошла к двери шале, взялась за ручку, но не открыла. Постояла, прислушиваясь к тишине за дверью. Глеб, наверное, ещё не вернулся. Или вернулся и ждёт её. Она не знала, чего боится больше — того, что он будет там, или того, что его не будет.
— Идиотка, — прошептала она, толкая дверь.
В шале было темно и тихо. Глеба не было.
Ева прошла к кровати, села на край, обхватила колени руками и уставилась в стену. На душе было пусто и горько. И она не знала, как заполнить эту пустоту, как унять эту горечь.
Она закрыла глаза и вспомнила, как Тина смотрела на неё сегодня. С такой благодарностью. С такой любовью. И подумала о том, что, когда всё это закончится, Тина возненавидит её. За ложь. За предательство. За то, что она не та, за кого себя выдаёт. И что, наверное, Марго права. Ева просто «охотница за деньгами». Девушка, которая использует людей ради собственной выгоды. И от этого ей становилось тошно.
За окном темнело. Где-то вдалеке запели птицы, и этот звук был таким мирным, таким спокойным, что Еве захотелось плакать. Но она не плакала. Она никогда не плакала.
Она легла на кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. Через полтора часа им с Глебом нужно было быть ну ужине. Где начнутся новые игры. Новые роли. А сегодня — сегодня можно было просто уснуть.
Бар на территории турбазы оказался уютным, полутемным помещением с деревянными стенами, низкими потолками и длинной стойкой, за которой поблескивали рядами бутылки со всех концов света. Здесь пахло кожей, табаком и чем-то сладковатым, неуловимым, что напоминало Глебу о старых временах — когда не было никаких сделок, никаких фиктивных невест, никаких долгов перед отцом. Только друзья, выпивка и свобода, которую он тогда принимал как должное.
Валера уже сидел за столиком в углу, сжимая в руке наполовину опустевший стакан с виски. Увидев Глеба, он поднял голову, и его лицо, обычно расслабленное и ленивое, сейчас было напряжённым, будто он собирался сообщить что-то важное.
— Привет, — сказал Глеб, садясь напротив. — Ты чего такой хмурый? Достало здесь торчать?
— Типа того, — Валера отхлебнул из стакана, поморщился. — Слушай, Глеб... Я хочу тебе кое-что сказать. И, надеюсь, ты не убьёшь меня после этого.
— Интригуешь, — Глеб подозвал бармена и заказал текилу. — Давай, выкладывай.
Валера помолчал, собираясь с духом. Его пальцы, сжимавшие стакан, побелели.
— Я считаю тебя лучшим другом, — сказал он, и голос его был глухим, почти испуганным. — Поэтому должен признаться. К тому же, Ева всё равно всё видела, и, возможно, скоро расскажет тебе.
— Да говори уже, хватит мяться, — Глеб чувствовал, как внутри закипает раздражение. Что Ева видела? Что друг пытается рассказать? Он не любил, когда ходили вокруг да около.
Валера выдохнул. Посмотрел на него. Сжал стакан. И выпалил:
— Я сплю с Марго.
Тишина повисла над столиком, такая густая, что можно было резать ножом. Глеб смотрел на Валеру, и его лицо не выражало ровным счётом ничего.
— Ты чего молчишь? — спросил Валера, и в его голосе слышался страх. — Давай, бей. Я заслужил.
Глеб молчал ещё секунду. Потом его плечи дрогнули, и он рассмеялся. Громко, раскатисто, так, что бармен обернулся, а несколько посетителей уставились на них с недоумением.
— Ты чего ржёшь? — Валера растерянно моргнул. — Я тебе серьёзно говорю.
— Вы что, типа как Ланнистеры? — сквозь смех спросил Глеб, вытирая выступившие слёзы.
— Мы сводные! — возмутился Валера. — Это вообще не считается, мы, по сути, друг другу никто. Просто её отец женился на моей матери, и...
— Это всё равно звучит как что-то из «Игры престолов», — усмехнулся Глеб, откидываясь на спинку стула. — И Ева вас видела?
— Да, вчера вечером.
— Тогда спасибо, что не столкнул её с башни? — Глеб открыто смеялся.
— Зачем я вообще тебе сказал? — простонал Валера, закрывая лицо руками. — Ещё и Марго меня убьёт, если узнает.
— Ты должен был сказать «Моя королева». Теперь ты должен сражаться за неё до самой смерти, Ланнистер, — торжественно озвучил Глеб.
— Ты заткнёшься сегодня?
Но Глеб не мог остановиться, он продолжал смеяться.
— Какой ты мудак, нас уже весь бар слышит, — пробубнил Валера не убирая руки от раскрасневшегося лица.
— Да расслабься, у нас не XVII век. Ну, это конечно, всё ещё порицается, но вас хотя бы не казнят. Или что там делают с теми, кто спит со своей сестрой?
Глеб всё ещё смеялся, Валера грозно шикнул и бегло огляделся по сторонам. Никто, кажется, не смотрел на их столик, но уши Валеры всё равно горели огнём. Постепенно смех друга стихал, сменяясь лёгкой, приятельской усмешкой.
В этот момент Валера решил попытаться продолжить разговор.
— Так ты правда не против? — осторожно спросил он, с опаской глядя на друга. — Ну, типа... что я с твоей бывшей девушкой и всё такое.
— Мужик, — Глеб взял свой стакан с текилой и поднял его, — я здесь со своей невестой. Так что на ваши запретные семейные связи мне плевать.
Он сделал глоток, и текила обожгла горло, напоминая о старых временах.
— И ты, какой никакой, мой лучший друг, — добавил он, ставя стакан на стол. — Так что я могу тебе только посочувствовать.
— Да пошёл ты, — усмехнулся Валера, но в его голосе не было обиды. Только облегчение.
Они заказали ещё текилы. И ещё. И ещё. Пили под старые рок-баллады, которые лились из динамиков, разговаривали обо всём подряд и напряжение, которое держало их последние дни, понемногу отпускало.
— Помнишь ту вечеринку у тебя в особняке, когда ты чуть дом не спалил? — спросил Валера, и его глаза блестели.
— Какую именно? — усмехнулся Глеб. — Их было много.
— Ну, ту, где твоя невеста работала текила-гёрл. Ты ведь тогда в неё сразу и влюбился?
— Я влюбился, когда она ударила тебя по лицу, — усмехнулся Глеб.
— Она у тебя горячая. Я бы тоже влюбился, — Валера подмигнул. — Если бы ты меня вслед за ней не ударил.
— Эй, Ланнистер, ты про мою невесту говоришь, — предупредил Глеб, — Новый синяк захотел?
— Я же сказал «бы», — парировал Валера, — но у меня Марго есть.
— Фу, хватит уже о вашем инцесте, — скривился Глеб.
— Да мы сводные! — возмутился Валера, и они оба рассмеялись.
Они вспоминали старые тусовки, общих знакомых, девчонок, которые тогда казались им самыми красивыми в мире, и дурацкие выходки, за которые сейчас было стыдно. Время летело незаметно, и текила делала своё дело — мир становился мягче, границы — размытее, а проблемы — мельче.
Когда стадия весёлого угара закончилась, наступило время для пьяных душевных разговоров. Валера, раскрасневшийся и расслабленный, начал рассказывать о Марго. О том, как они впервые поцеловались в машине после вечеринки, как он боялся, что кто-то узнает, как она запретила ему рассказывать кому бы то ни было.
— Она боится, — говорил Валера, глядя в свой стакан. — Боится, что отец узнает. Что друзья узнают. Что все узнают. А я... я устал прятаться.
— Тогда не прячься, — пожал плечами Глеб.
— Легко тебе говорить, — Валера усмехнулся. — Ты свою девушку на руках носишь, при всех обнимаешься, целуешься. А мне приходится встречаться с Марго в подсобках и на задних сиденьях машин, как любовнику.
— Вы и есть любовники, — усмехнулся Глеб.
— Иди ты, — Валера допил остатки текилы. — Лучше расскажи, как у вас с Евой? Ты правда решил попрощаться с холостяцкой жизнью?
Глеб замолчал. Он смотрел в свой стакан, на дне которого отражался тусклый свет ламп, и думал о том, что сказать. Что она — самая упрямая девушка, которую он знает? Что она не боится его отца, не боится Марго, не боится выглядеть глупо? Что она спит с плюшевыми игрушками и пахнет полевыми цветами, даже когда чистит конюшню?
— Она другая, — сказал он наконец. — Не такая, как все.
— Это я заметил, — кивнул Валера. — Она на тебя смотрит не так, как другие.
— Как?
— Как на человека. Не на кошелёк, не на фамилию. А на тебя.
Глеб молчал. Слова Валеры задели что-то внутри, что-то, что он пытался не замечать. Как она смотрит на него. Как улыбается. Как говорит «Смирнов» — не как оскорбление, а как имя. Как недавно, в лесу, когда они выпускали ежа, она смеялась, и её смех был таким счастливым, таким свободным, что он забыл, где находится.
— Я, кажется, влип, — сказал он, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.
— Влип? — Валера поднял бровь. — Что, жениться передумал?
Глеб не ответил. Только допил текилу и покачал головой.
— Или наоборот. Ты в неё так сильно влюбился? — сказал Валера, и в его голосе слышалось удивление. — Глеб Смирнов, который никогда не верил в любовь, влюбился в девчонку с фермы.
— Заткнись, — сказал Глеб, но в его голосе не было злости.
— Это же круто, чувак, — Валера улыбнулся. — Значит, не я один такой идиот.
Они помолчали. Потом Глеб поднялся, покачиваясь.
— Пойду я, — сказал он. — А то Ева меня убьёт. Мы на ужин опаздываем.
— Да, — Валера тоже встал, и его походка была не слишком твёрдой. — И Марго меня убьёт, если узнает, что я тебе рассказал.
— Не узнает, — Глеб хлопнул его по плечу. — Можешь не париться.
— Ты вообще сегодня удивительный, — Валера покачал головой. — Я думал, ты врежешь мне.
— Успею, — усмехнулся Глеб. — Если ещё раз узнаю, что ты лапаешь мою невесту на вечеринках.
— Договорились, — Валера улыбнулся.
Они вышли из бара, и ночной воздух, прохладный, пахнущий хвоей и рекой, ударил в голову, заставляя мир покачнуться. Глеб постоял секунду, привыкая, потом кивнул Валере и пошёл к своему шале.
Он шёл, и мысли его были пьяными, скачущими, как зайцы в лесу. Он думал о Еве. О том, как она смотрела на него сегодня утром — испуганно, растерянно, когда он пытался поговорить о поцелуе. О том, как сказала: «Это была просто игра». И о том, что она врала. Он знал, что врала. Но почему — не понимал.
Он подошёл к шале, тихо открыл дверь, стараясь не шуметь. В комнате было темно. На диване, укрывшись пледом, спала Ева. Её дыхание было ровным, спокойным, и в лунном свете, который пробивался сквозь занавески, она казалась почти нереальной — как картина, которую нельзя трогать.
Глеб попытался пройти на цыпочках к кровати, но его ноги, пьяные и непослушные, зацепились за ножку стола. Раздался звон — две маленькие вазы, стоявшие на краю, полетели на пол.
— Чёрт, — выругался он, пытаясь поймать их в воздухе, но было поздно.
Вазы разбились. Ева проснулась, села на диване, включила свет. Её глаза, заспанные, растерянные, уставились на него — на его растрёпанные волосы, стеклянные глаза, на его шатающуюся походку.
— Ты что, пьяный? — спросила она, и в её голосе слышалось удивление.
— Нет, — соврал он, и его голос прозвучал слишком громко. Он попытался взять себя в руки, выпрямиться, но мир вокруг продолжал качаться. — Ну, может, совсем чуть-чуть.
— Вообще-то у нас сегодня ужин с твоими родителями, — она посмотрела на часы, и её глаза округлились. — Через двадцать минут!
— Да и отлично! — заявил Глеб, размахивая руками. — Я готов! Никто даже не заметит, знаешь, сколько раз я притворялся трезвым перед отцом? Во мне всего шесть стопок текилы. Или восемь?
Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и чуть не упал. Ева вскочила на автомате, подхватила его, позволила опереться на себя. Он вдохнул запах её волос — лаванда, что-то сладкое, что-то, от чего голова шла кругом сильнее, чем от текилы.
— Твои волосы так вкусно пахнут, — сказал он, уткнувшись носом в её макушку. — И ты вся так вкусно пахнешь. Даже в конюшне, когда целый день возишься с лошадьми.
Еву, кажется, забавляло его пьяное поведение. Она не отстранялась, не ругалась, только смотрела на него с лёгкой усмешкой.
— Может, уедем? — предложил он, и его голос стал мечтательным. — Поехали к тебе, я с Сёмой в приставку рубанусь, поболтаю с твоим дедом. Он классный мужик, кстати. Держать целую ферму..
— Конный клуб, — поправила Ева, усмехнувшись.
— Тогда он вообще герой! И ты тоже! Да вообще все вы! Золотовы — золото!
Она засмеялась — тихо, счастливо, и этот смех был таким тёплым, таким живым, что Глеб почувствовал, как что-то сжимается в груди.
— Ты пьяный и не соображаешь, что говоришь, — сказала она. — В таком виде на ужин точно нельзя.
— Да и плевать на этот ужин! — воскликнул он, и его голос стал громче.
— Не плевать, — она покачала головой, и её лицо стало серьёзным. — Ты ведь доказываешь отцу, что изменился, помнишь? Тебе нужно вернуть карту.
— Плевать на карту, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. — Буду всю жизнь есть доширак и ездить на метро. Главное, чтобы ты была рядом. Я ради тебя навоз чистил, Ева, ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь?
— Так, всё, — она взяла его за руку и повела в ванную. — Пойдём, пока ты не наговорил лишнего.
— Куда мы? — спросил он, покорно следуя за ней.
— В душ.
— Совместный? — он усмехнулся, и в его голосе снова появилась привычная наглая нотка.
— Да, но тебе вряд ли понравится, — ответила она, открывая дверь ванной.
Она завела его в душевую кабину, включила холодную воду, и струи, ледяные, обжигающие, обрушились на них обоих. Глеб вздрогнул, отшатнулся, но Ева держала его за руку, не давая выйти.
— Ты никуда не уйдёшь, — сказала она, и её голос был твёрдым, как приказ.
Он стоял. Вода стекала по его лицу, по волосам, по футболке, которая прилипла к телу. Она стояла рядом — мокрая, с растрёпанными волосами, в лёгком платье, которое облепило её фигуру. Они смотрели друг на друга. Вода шумела, и мир за пределами этой маленькой кабины перестал существовать.
— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти незнакомым.
Она не ответила. Только смотрела на него — в его глаза, тёмные, пьяные, в которых отражался свет лампы. И он видел в её глазах то же самое, что чувствовал сам. Страх. Надежду. Что-то, чему он не смел дать имя.
Он потянулся к ней. Она не отстранилась. Их губы были в миллиметре друг от друга, и он чувствовал её дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как его собственное. И в этот момент, когда всё могло измениться, в дверь постучали.
Ева вздрогнула, отступила, выключила воду и вышла из душа. Глеб остался стоять, чувствуя, как холодная вода стекает по его телу, как мир, который только что сузился до размеров этой кабины, снова расширяется, впуская реальность.
Она открыла дверь. На пороге стоял Антон.
Он был в светлом костюме, с идеальной укладкой, и его лицо, обычно надменное, сейчас выражало крайнюю степень удивления. Он окинул Еву взглядом — мокрую, в прилипшем к телу платье, с влажными волосами, — и его бровь поползла вверх.
— Я пришёл позвать вас на ужин, — сказал он, и в его голосе слышалась усмешка. — А теперь у меня много вопросов...
— А, это... — Ева осмотрела себя, и её щёки залились краской. — Неважно. Долго объяснять. Антон, ты можешь сказать своим родителям, что мы пропустим ужин? У нас тут просто... форс-мажор.
— Я вижу, — Антон усмехнулся, и его взгляд скользнул куда-то за её спину, где в душевой кабине, за закрытой дверью, всё ещё стоял Глеб. — Помощь нужна?
— Нет, у нас всё в порядке, — ответила Ева, и её голос был ровным, хотя внутри всё кипело.
— Ева, — Антон наклонился к ней, и его голос стал тише, почти конфиденциальным, — я видел, как Глеб и Валера сидели в баре. Подозреваю, что они напились в стельку. Так что я понимаю, что ты пыталась сделать.
Он окинул её мокрую одежду долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, от чего Еве стало не по себе, и она невольно прикрылась.
— И это даже не удивительно, — продолжал Антон. — Мой брат никогда не был серьёзным. Он даже пару дней с родителями не смог выдержать, чтобы не натворить что-нибудь. Он всегда был безответственным.
— Они просто отдохнули, — сказала Ева, и её голос стал твёрже. — Это нормально. Разве мы здесь только для того, чтобы ходить на светские приёмы и фальшиво улыбаться? Глеб имеет право расслабиться, ты так не думаешь?
— Да, только вот он делает это слишком часто, — усмехнулся Антон. — Я всего лишь предупреждаю тебя, Ева. Просто, — он наклонился к ней и Ева невольно отстранилась, — такой девушке, как ты, нужен серьёзный мужчина.
Ева открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент вода в душе снова выключилась. Из ванной вышел Глеб — мокрый, в прилипшей к телу футболке, с волосами, которые падали на лоб. Его глаза, всё ещё пьяные, но уже более осмысленные, уставились на Антона, на то, как близко тот стоял к Еве, на его лицо, которое было слишком заинтересованным. Его взгляд помутнел от злости.
— Что ты здесь забыл? — спросил Глеб, и его голос был низким, почти рычащим.
— Пришёл позвать вас на ужин, — Антон пожал плечами, и его улыбка стала шире. — И... немного поболтал с твоей невестой.
— Отвали от неё, — Глеб оказался рядом с Евой в два шага, и закрыл её своей спиной, будто защищая, закрывая от брата. — Ты меня понял?
— Не кипятись ты, — Антон поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах плясали чертики.
— Проваливай, — голос Глеба стал ещё тише, ещё опаснее. — Передай родителям, что мы не придём на ужин. И держись от неё подальше. Тебе ясно?
— Глеб, — Ева аккуратно дотронулась до его руки и почувствовала, как сильно он напряжён, как каждая мышца его тела была готова к броску. — Мы просто поговорили.
— Всё нормально, Ева, — Антон улыбнулся, и его улыбка была спокойной, почти снисходительной. — Мой брат бывает... вспыльчивым. Но мне уже правда пора. Скажу отцу, что вы заняты.
Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах дорогого парфюма и чувство тревоги. Глеб проводил его взглядом, и в этом взгляде было столько злости, что Ева сделала шаг назад.
— Не разговаривай с ним, — сказал он, когда дверь за братом закрылась. Его голос был жёстким, почти приказным. — Никогда.
— Почему? — она смотрела на него, не понимая. — Да что с тобой такое? Какая кошка между вами пробежала? Я не могу просто игнорировать твоего брата. Вчера он поддержал меня перед твоим отцом.
— Ева! — он зарычал, и она застыла, испуганно глядя на него. — Не будь такой наивной и упрямой! Можешь хоть раз не спорить и просто послушать меня? Я попросил тебя не общаться с ним. Это что, так сложно? Он не тот, кем кажется, и ты не должна с ним говорить, смотреть на него, слушать его. Тебе ясно?
Она смотрела на него — на его лицо, искажённое злостью, на его глаза, которые горели каким-то диким, незнакомым огнём. И не узнавала его. Того Глеба, который помогал ей чистить денники, который смеялся, когда Молния лягнул его в навоз, который смотрел на неё в лесу так, будто она была единственным человеком на земле.
— Ясно, — сказала она, и её голос был холодным, как вода, в которой они только что стояли. — Спокойной ночи.
Она ушла в комнату и закрыла за собой дверь.
Глеб остался один. Он стоял в коридоре, мокрый, злой, пьяный, и чувствовал, как внутри него всё рушится. Он не хотел на неё кричать. Не хотел её пугать. Но она не понимала. Она не знала, что Антон делал с девушками, которые ему нравились. Что он считал себя вправе брать всё, что хотел, не спрашивая разрешения. Что он никогда не проигрывал. И что он уже смотрел на Еву так, как смотрел на тех, кого хотел заполучить.
— Чёрт, — прошептал он, ударив кулаком в стену. — Чёрт!
Он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. В голове шумело, в груди ныло, и он не знал, как исправить то, что только что натворил. Она была права. Она не должна слушать его приказы. Она не его собственность. Она — Ева Золотова, которая никому не подчиняется, которая всегда делает по-своему, которая... которая стала для него всем.
Он открыл глаза, посмотрел на закрытую дверь, за которой она была — обиженная, злая, но всё равно самая красивая девушка на свете. И понял, что боится. Боится, что однажды он сделает ей больно и она уйдёт. И не вернётся.
— Прости, — прошептал он, но дверь не открылась.
Где-то за окном запела ночная птица, и этот звук был таким одиноким, таким печальным, что Глеб, который никогда не испытывал подобного, почувствовал, как к горлу подступает ком.
Он выключил свет, лёг на диван, укрылся пледом и долго смотрел в потолок, слушая, как за стенкой, в спальне, Ева тоже не спит. И не знал, что сказать.
Только чувствовал, как между ними снова выросла стена. Та самая, которую они так старательно рушили последние дни. И виноват в этом был только он.
Утро после ссоры было серым. Небо над турбазой затянуло низкими облаками, которые обещали дождь, но никак не решались его пролить. Воздух был тяжёлым, влажным, и даже птицы, обычно такие звонкие, сегодня молчали. Завтрак в ресторане должен был начаться в десять, но Ева знала, что не сможет есть. Она сидела на краю дивана, в джинсах и укороченном лонгсливе, и смотрела в окно, не видя ничего.
Глеб вышел из ванной — свежий, в чистой футболке, но с кругами под глазами. Он взглянул на неё, хотел что-то сказать, но она уже поднялась и направилась к выходу.
— Пойдём, — сказала она, не глядя на него. — Опоздаем.
Ресторан был почти пуст. За столиком у окна сидели Сергей и Тина — он с рабочим телефоном, она с чашкой кофе. Увидев их, Тина улыбнулась, но улыбка её погасла, когда она заметила, как напряжены Ева и Глеб. Они сели напротив, и официант, будто чувствуя неловкость, быстро принёс завтрак.
— Ну, как вам турбаза? — спросил Сергей, откладывая телефон экраном вниз. Его голос был спокойным, почти дружелюбным.
— Прекрасное место, — ответила Ева, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри царил хаос. — Очень красиво.
— Я способен превратить обычный кусок земли во что-то стоящее, — Сергей смотрел на неё, и в его глазах было что-то, от чего Еве захотелось встать и уйти. — Как жаль, что не все это понимают.
Глеб закатил глаза.
— Пап, хватит уже, — сказал он, и его голос был резким.
— Я понимаю, к чему вы клоните, — Ева положила вилку, и её голос стал твёрже. — Но конный клуб — это не просто «кусок земли». Почему вы вообще ухватились именно за нашу землю? Не нашли другой свободный участок, который можно выкупить, не третируя его владельцев?
Вопрос вышел резче, чем она хотела. Она сама это поняла, но было поздно. Сергей рассмеялся — негромко, почти ласково, но в этом смехе было что-то хищное.
— Ты так похожа на своего деда, — сказал он. — Такая же упрямая, гордая, и глупая.
— Ты перегибаешь, — Глеб сжал скулы.
— Нет, пусть скажет всё, что думает, — отрезала Ева, и её взгляд, полный вызова, был обращён Сергею.
Он помолчал, и его лицо стало серьёзным. Ева чувствовала, как Глеб напрягся рядом, как его рука под столом сжалась в кулак.
— Ты — невеста моего сына, и я стараюсь подбирать выражения. Но раз уж ты сама начала лезть вмой бизнес, Ева, — продолжал Сергей, и его голос стал тише, с нотками плохо скрываемой угрозы, — я дам тебе совет. Поговори со своим дедом и убеди его продать землю, пока я предлагаю выгодные условия. По-родственному. Ведь потом, когда вы окончательно обанкротитесь и опозоритесь перед инвесторами на ярмарке, я заберу её за бесценок. И знаешь, что самое интересное, девочка? Ты сама это понимаешь. Но продолжаешь поддерживать глупый героизм своего деда. Возможно, когда-то он и был заслуженным тренером по конному спорту, уважаемым человеком старой советской закалки, но сейчас — он всего лишь жалкий, гордый старик, цепляющийся за прошлое, в попытках искупить вину за смерть своей дочери.
— Сергей...
— Отец!
Глеб с Тиной сказали это одновременно, но Сергей только усмехнулся.
На несколько секунд за столом воцарилась звенящая тишина. Ева сжала вилку в руках гораздо крепче, чем положено, и выдержала взгляд Смирнова-старшего.
— Приятного аппетита, — промолвила Ева, и её голос был спокойным, хотя внутри её всю трясло.
Она встала, бросила вилку на тарелку с лязгающим звуком, от которого Тина вздрогнула, и вышла из ресторана. Не оглядываясь. Не сбавляя шага.
Глеб вскочил, чтобы пойти за ней, но Тина остановила его, положив руку на его ладонь.
— Я сама с ней поговорю, сынок, — сказала она мягко, и в её глазах была такая боль, что Глеб не посмел спорить.
Она вышла, оставив мужчин одних.
Глеб и Сергей сидели за столом, и тишина между ними была тяжёлой, как свинец. Сергей откинулся на спинку стула, взял свой кофе, сделал глоток.
— Не говори так с ней, — предупредил Глеб, и его голос был глухим, сдержанным.
— Я сказал правду, — Сергей поставил чашку. — И она это понимает.
— Ты угрожал моей невесте. При мне.
— Не драматизируй, сынок, я дал ей совет, — поправил Сергей, и его глаза, холодные, цепкие, уставились на сына. — И, кстати, ещё кое-что. Ты наконец доказал свою серьёзность и у тебя есть шанс вернуть карту.
Глеб настороженно замер.
Сергей наклонился вперёд, и его голос стал почти ласковым. — Ты поможешь мне убедить её деда продать землю. Придётся постараться, но она тебя послушает, я уверен. Ты сможешь на неё повлиять. И если ты сделаешь это, я дам тебе столько денег, сколько захочешь. Ты сможешь жить так, как привык. Никаких долгов, никаких ограничений. Всё, что тебе нужно — это уговорить упрямую девчонку. Или обмануть. Мне плевать, как ты это сделаешь, главное — результат.
Глеб смотрел на отца. В его глазах, обычно таких спокойных, сейчас горел огонь. Тот самый огонь, который Сергей привык видеть, когда его сын проигрывал в спорах или когда его что-то злило. Но сейчас этот огонь был другим.
— Ты предлагаешь мне предать её, — сказал Глеб, и его голос был ровным, почти безжизненным.
— Я предлагаю тебе вернуть свою привычную жизнь, — поправил Сергей. — То, как всё было до неё. Ты уже доказал мне всё, что хотел, я верю, что ты изменился. Но Ева... ты же сам понимаешь, она обычная девчонка, каких миллионы. Сколько ещё у тебя таких будет? Ты молод. Пока не понимаешь, что ни одна юбка не должна мешать твоему успеху. А она мешает. Лезет туда, где ей не место. И пытается переманить тебя и твоего брата на свою сторону. Не знаю, чем она вас обворожила, но всё это — полный бред. Женщины не должны лезть в мужские дела.
Он помолчал, давая словам осесть.
— Я её люблю, — твёрдо сказал Глеб.
— Любовь — это слабость, — отчеканил отец. — Если бы я позволял себе потакать глупым капризам твоей матери ради какой-то «любви», — добавил он, и его голос стал почти отеческим, — был бы я там, где я сейчас?
Глеб смотрел на отца, и внутри него всё кипело. Он хотел встать, хотел ударить, хотел кричать. Но он сдержался. Потому что понял — его отец никогда не изменится. Для него всегда будут только деньги, власть, успех. А любовь, семья, верность — это всего лишь инструменты, которые можно использовать.
— Тебе не понять, что такое любовь, — сказал Глеб, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мне жаль, что мама потратила столько лет, живя с тобой.
Он резко встал. Его фигура была такой внушительной, такой угрожающей, что Сергей, который никогда не боялся своего младшего сына, на секунду отступил.
Но Глеб не ударил. Он просто развернулся и направился к выходу.
— Неправильный выбор, Глеб! Так ты никогда не вернёшь мои деньги! — крикнул Сергей ему вслед.
— Можешь ими подавиться, — бросил Глеб, не оборачиваясь, и ушёл, оставив отца одного за столом. В этот момент Сергею пришло сообщение, он открыл его и вчитался в текст: «У тебя осталась неделя, чтобы заполучить землю. Иначе ты отправишься за решётку». Смирнов-старший немедленно заблокировал телефон и ударил по столу с такой силой, что тарелки подлетели. Он ненавидел это чувство — чувство потери контроля над ситуацией.
--
Ева сидела на лавочке на берегу озера. Лебеди, белые, грациозные, подплыли к ней, надеясь на угощение, и она, взяв оставленный кем-то на лавочке кусочек хлеба, начала крошить его в воду. Лебеди ели, а она смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Вчера она была счастлива — почти счастлива, — а сегодня чувствует себя чужой в этом месте, среди этих людей, в этой фальшивой игре. По щеке покатилась слеза, которую она быстро смахнула тыльной стороной ладони, чтобы никто не увидел.
— Ева... — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Тина стояла на дорожке, в лёгком платье, с распущенными волосами, и её лицо было таким встревоженным, таким родным, что у Евы сжалось сердце.
— У тебя всё хорошо? — спросила Тина, садясь рядом.
— Да, просто замечательно, — Ева отвернулась к лебедям, но её голос дрогнул.
— Извини Сергея, — Тина вздохнула. — Он не может думать ни о чём, кроме работы, даже когда дело касается его семьи. И иногда он бывает очень грубым.
— Всё нормально, вы не виноваты, — Ева попыталась улыбнуться, но улыбка вышла усталой, почти больной. — И я не часть вашей семьи, так что...
— Как это ты не часть семьи, Ева? — Тина взяла её за руку, и её пальцы были тёплыми, мягкими. — Мы не так давно знакомы, но за это небольшое время, я полюбила тебя как родную. Ты — невеста моего сына. А значит ты мне, как дочь. И я всегда мечтала о такой дочке, как ты, милая.
У Евы что-то сжалось в груди. Слова Тины, такие искренние, такие тёплые, ударили её сильнее, чем любые угрозы Сергея. Она порывисто обняла Тину, прижалась к ней, и в этом объятии было всё — и благодарность, и стыд, и страх, что когда-нибудь эта женщина узнает правду и возненавидит её.
— Девочка, ну ты чего? — Тина погладила её по волосам, и её голос был таким ласковым, что у Евы защипало в глазах. — У вас что-то случилось с Глебом? Вы всё утро такие напряжённые, а вчера не пришли на ужин.
Ева оторвалась от Тины, вытерла глаза и посмотрела на неё.
— Я не знаю, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Мы вчера поссорились.
— Что случилось? Он тебя обидел? — Тина нахмурилась.
— Нет… то есть да. Вчера вечером Антон зашёл позвать нас на ужин, мы с ним немного поговорили, и Глеб как с цепи сорвался, — Ева говорила быстро, торопливо, будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я ещё никогда его таким не видела. И я не понимаю, что происходит... Как он может так реагировать? Он же его брат. Почему он так себя ведёт?
Тина вздохнула. Она смотрела на лебедей, которые уже уплыли на другой берег, и её лицо было печальным, будто она вспоминала что-то, что хотела бы забыть.
— Ох, Ева, — сказала она. — Эту историю не знает даже отец.
Ева замерла.
— Когда Глеб и Марго были вместе... — Тина говорила тихо, почти шёпотом, — Она изменила ему. С Антоном.
Ева почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Марго долго извинялась, утверждала, что это ошибка. Даже хотела, чтобы я поговорила с Глебом, но он никого не слушал. — продолжала Тина. — Глеб не простил её. И Антона — тоже. Между братьями всегда была нездоровая конкуренция, которую отец активно подпитывал. Сегодня ты убедилась, каким жестоким он может быть. Поэтому у братьев такие напряжённые отношения. Так было с детства, но с возрастом ситуация обострилась. Я безумно люблю своих мальчиков, но Антон очень сильно похож на отца. Иногда он может… переходить грань. И поэтому сейчас… Глеб так переживает и злится, когда видит его рядом с тобой.
— Но я не... — начала Ева.
— Я знаю, — Тина улыбнулась, и в её улыбке было что-то тёплое, почти материнское. — Он доверяет тебе, Евочка. Он не доверяет Антону.
Они помолчали. Лебеди вернулись, и Ева, достав последний кусочек хлеба, бросила его в воду.
— Спасибо, — сказала она. — Что рассказали.
— Ты — моя семья, Ева, — Тина сжала её руку. — И я всегда буду с тобой честна.
Сердце Евы пропустило удар. Ей было больно от того, что она не могла быть честна с Тиной в ответ. Эта женщина не заслужила обмана.
--
Ева не пошла в шале сразу. Она пошла в конюшню. Там пахло сеном и лошадьми, и этот запах, такой родной, такой привычный, успокаивал лучше любых слов. Она провела с лошадьми почти весь день — чистила, расчёсывала, разговаривала с ними, и они слушали её, не перебивая, не осуждая.
Буцефал, тот самый своенравный конь, на котором недавно мучился Глеб, подошёл к ней первым. Он ткнулся мордой в плечо, и Ева погладила его по бархатному носу.
— Ты тоже его почувствовал? — спросила она. — Что он хороший?
Буцефал фыркнул, и она улыбнулась.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, она вернулась в шале. Дверь была приоткрыта, и она вошла тихо, не зная, что сказать, не зная, как смотреть на него после всего.
Глеб сидел на диване. Увидев её, он встал, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое. Что-то, от чего у неё замерло сердце.
— Привет, — сказал он, и его голос был тихим, почти робким.
— Привет, — ответила она, закрывая дверь.
Они заговорили одновременно. И одновременно извинились.
— Начинай ты, — сказала Ева, садясь на край дивана.
— Ладно, — он подошёл ближе, остановился в шаге от неё. — Я хотел извиниться. За своего отца.
— За своего отца? — Ева подняла на него глаза, полные недоумения, — Ты не в ответе за действия своего отца, но ты в ответе за свои поступки. Разве ты не хочешь извиниться за то, что вчера вёл себя, как ревнивый идиот?
— Да. Прости меня. — кивнул он. — И за то, что обидел тебя.
— Ты не обидел, — она покачала головой. — Ты разозлил.
— Прости.
— Твоя мама мне всё рассказала, — призналась Ева, и его лицо изменилось. — Про ваш конфликт с Антоном. Про Марго. Мне жаль, что так произошло. Но эта ситуация не даёт тебе права пытаться контролировать меня.
— Я не пытался тебя контролировать! — он сделал шаг вперёд, и его голос стал растеряннее. — Я просто...
— Просто что? — она посмотрела на него, и её голубые глаза загорелись огнём. — Назвал меня наивной, и хотел запретить мне общаться с твоим братом, ничего не объяснив? Почему ты решал за меня?
— Потому что меня бесит, когда он смотрит на тебя! — он не выдержал, и слова вырвались сами, горячие, неосторожные. — Меня бесит, когда он приближается к тебе! Когда он говорит с тобой! Когда он вообще рядом с тобой находится!
— Тебя предали, — Ева смотрела на него, и в её голосе была сталь. — И теперь ты считаешь, что все девушки готовы запрыгнуть на твоего брата после одного разговора с ним? Я — не она!
— Я знаю! — он провёл рукой по волосам, и его лицо было искажено отчаянием.
— Тогда в чём проблема? — она шагнула к нему.
— В том, что я ревную тебя как последний придурок! — выпалил он, и слова его были такими горячими, такими искренними, что Ева замерла. — В том, что я не могу думать ни о ком, кроме тебя, с тех пор, как мы катались на той чёртовой лодке! В том, что я люблю тебя, и меня дико злит, что мы играем в эту глупую игру, потому что я не хочу больше играть! Я хочу быть с тобой! По-настоящему!
Она смотрела на него, и её сердце, кажется, перестало биться.
— Ты... — начала она, но он не дал ей договорить.
Он подошёл, взял её лицо в ладони и впился в её губы жадным, голодным поцелуем. В этом поцелуе было всё — и злость, и боль, и надежда, и любовь, которую они оба так долго отрицали. Ева ответила, и её руки обвили его шею, и они целовались так, будто завтра не наступит, будто мир за окном перестал существовать.
Они оторвались друг от друга только тогда, когда у обоих кончился воздух.
— Я люблю тебя, — сказал он, прижимаясь лбом к её лбу. — Я люблю тебя, и хочу быть с тобой.
Она пыталась выровнять дыхание, но ничего не получалось. Голова кружилась от нахлынувших эмоций, которые она так долго пыталась прятать где-то глубоко внутри.
— Я сказала, что я ничего к тебе не чувствую, — прошептала она, и её голос дрожал. — Но я врала. Я тоже хочу быть с тобой. По-настоящему.
Она поцеловала его сама. И в этом поцелуе было обещание. И смирение. И страх, и радость, и всё, что они оба не могли выразить словами.
Он легко подхватил её на руки, и она прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — так же сильно, как её. Он отнёс её в спальню, и мир за окном исчез. Остались только они.
Он покрывал её шею поцелуями, очерчивал каждый миллиметр её тела, и она извивалась под ним, шептала его имя, и в этом шёпоте было столько нежности, столько страсти, что он терял голову. Их языки и руки сплетались в страстном танце, и время остановилось, и не было больше ни сделки, ни притворства, ни страха. Были только они.
— Ты уверена? — хрипло сказал он, с трудом оторвавшись от её губ.
Больше слов не понадобилось. Её ответом стал новый поцелуй. Уже не осторожный, а глубокий, уверенный, полный того самого желания, которое они оба до этого сдерживали. Его ладонь на её спине притянула её крепче, сильнее прижимая к себе. Её рука на его груди сжалась в кулак, впиваясь в ткань футболки. Всё её тело отозвалось на это притяжение — волной тепла, идущей из глубины живота, лёгкой дрожью в коленях.
Он перестал быть просто мажором, с которым у них была сделка. В его поцелуе, в том, как он держал её, чувствовалось неукротимое желание, и это было невероятно возбуждающе. Он углубил поцелуй, его язык коснулся её губ, и она открылась ему, отвечая той же страстью, которая наконец-то прорвалась сквозь слои защиты и недомолвок.
Сейчас существовали только губы, руки, сбившееся дыхание и нарастающее, стремительное биение двух сердец в тишине комнаты.
Граница между нежностью и желанием стёрлась в одно мгновение. После того первого, глубокого поцелуя, что-то щёлкнуло, и сдержанность уступила место голоду.
Глеб не отрывался от её губ надолго. Каждый поцелуй становился более властным, более настоятельным. Но он не торопился. Его губы покинули её рот, чтобы оставить горячий, влажный след у виска, на скуле. Он целовал её открытую шею, шепча что-то неразборчивое, похожее на комплимент. Потом снова вернулся к губам, чтобы вновь захватить их, пока его пальцы впутывались в её волосы, слегка откидывая голову назад.
Ева отвечала с той же безудержностью. Её руки, которые до этого лишь робко ощупывали его торс, теперь действовали решительно. Она запустила пальцы под край его футболки, ощутив горячую, гладкую кожу над напряжёнными мышцами живота. Её ногти слегка впились в него, и он вздрогнул, заглушив стон в её губах.
— Сними это, — прошептала она прямо в губы, и это прозвучало не как просьба, а как требование, хриплое от желания.
Глеб тут же отстранился, лишь на столько, чтобы ухватиться за край своей футболки. Одним резким движением он стянул её через голову и швырнул куда-то в темноту комнаты. Тело, открывшееся её взгляду, было именно таким, каким она его и представляла — широкие плечи, рельефный пресс, сильные руки.
Но он не дал ей долго разглядывать. Его руки нашли пояс её джинс, ловко расстегнули пуговицу, молния расстегнулась с громким, вызывающим звуком. Он помог ей скинуть их, одним плавным движением стягивая вниз по её ногам. Потом его пальцы нашли застёжку её тонкого топа, и вскоре он присоединился к остальной одежде на полу.
Ева осталась перед ним, освещённая лишь мерцанием прикроватной лампы. В тонком, почти прозрачном чёрном кружевном белье, которое она надела сегодня утром, даже не думая о таком исходе вечера. Бюстгальтер едва сдерживал её полную грудь, а стринги лишь подчёркивали изгибы бёдер.
Глеб замер, откинувшись назад, чтобы окинуть её взглядом. Его грудь тяжело вздымалась. Он тяжело выдохнул, и в этом выдохе было столько обожания, желания и почти благоговения, что у Евы по коже побежали мурашки.
— Ты такая красивая... — прошептал он хрипло, и его голос был густым, как мёд.
Он протянул руку. Нежно, почти с трепетом, кончики его пальцев коснулись её талии, прошлись по изгибу бедра, ощущая под тонким кружевом горячую кожу. Потом его ладонь поднялась выше, скользнула по её животу, к рёбрам, и наконец обхватила её полную грудь через чашечку бюстгальтера. Его пальцы сжались, осторожно, но уверенно, ощущая её вес и упругость. Её сосок тут же набух, отчётливо выступив сквозь кружево, и Глеб издал низкий, одобрительный стон.
Он снова притянул её к себе, но теперь уже не для нежных поцелуев. Его губы впились в её шею, в то чувствительное место под ухом, которое заставило её вздрогнуть и выдохнуть его имя. Он целовал, покусывал, сосал кожу, оставляя обещающие следы, в то время как его рука продолжала мять её грудь, а большой палец нашел выпуклость соска и начал водить по ней круги, сначала через ткань, а потом, отодвинув кружевной край, напрямую.
— Глеб… — простонала Ева, её голова запрокинулась назад, давая ему больше доступа к своей шее и груди. Её руки вцепились в его плечи, цепляясь за крепкие мышцы, чувствуя, как они играют под её ладонями при каждом его движении. Всё её тело стало гибким, отзывчивым, плавящимся под его прикосновениями. И в этом не было игры, не было расчёта — только чистое, огненное желание, заливающее каждую клетку.
Её тело уже было в огне, а через тонкую ткань его спортивных штанов она чувствовала твёрдую, напряжённую выпуклость, прижатую к её бедру. Каждое его движение, каждый глубокий поцелуй в шею заставлял её помутнеть в глазах и сжиматься внутри от предвкушения.
— Сними их уже, — прошептала она, её голос был хриплым от желания, а губы влажными от его поцелуев. — Боже… Смирнов, хватит мучить…
Он тут же отстранился, его глаза в полумраке горели тёмным огнём. Не говоря ни слова, он сбросил штаны и боксёры одним быстрым движением. И вот он был перед ней — полностью обнажённый, сильный, возбуждённый, и весь его вид дышал такой мощной, животной мужской силой, что у Евы перехватило дыхание.
Он не дал ей опомниться. Его руки снова нашли её, на этот раз сорвав с неё последние лоскуты кружева. Бюстгальтер расстегнулся и упал, трусики были стянуты вниз по её дрожащим ногам. И вот она была полностью открыта ему — нагота, освещённая мягким светом лампы, казалась ещё более уязвимой и соблазнительной.
Он опустился на колени перед диваном, мягко, но уверенно раздвинул её бёдра и занял своё место между ними. Его руки легли под её колени, приподнимая их, открывая её ещё больше для его взгляда, для его прикосновений.
— Какая же ты нереальная, — выдохнул он, и его голос был полон искреннего изумления, прежде чем он наклонился и прикоснулся губами не туда, куда она ожидала, а к внутренней стороне её бедра. Его поцелуи были медленными, влажными, исследующими, поднимаясь всё выше, к самому чувствительному месту. Она вскрикнула, когда его язык коснулся её, сначала легко, а потом с нарастающей уверенностью.
Ева не пыталась сдерживать стоны. Они рвались из её горла низкими, хриплыми звуками, когда он ласкал её языком, находя тот самый ритм и те самые точки, которые заставляли её тело выгибаться, а пальцы вцепляться в его волосы. Она потеряла счёт времени, ощущая только нарастающую, сладкую волну, сжимающую её живот. Он был внимательным, настойчивым, и чертовски умелым.
Когда она уже была на грани, её тело напряглось в ожидании разрядки, он поднялся, покрывая её своим телом. Их взгляды встретились — её глаза были затуманенными, его — тёмными, полными обещания. Он вошёл в неё медленно, давая ей время привыкнуть к его размеру, к чувству заполненности. И когда он был полностью внутри, они оба замерли на секунду, слившись в один тяжёлый вздох.
А потом он начал двигаться. Не спеша, но с глубокими, мощными толчками, которые заставляли её кричать уже от нового, другого удовольствия. Он держал её за бёдра, помогая ей встретить каждый его толчок, и каждый раз, когда их тела сходились, между ними пробегала искра чистейшего, животного наслаждения. Она обвила его ногами, притягивая глубже, её ногти оставляли следы на его спине, а губы выкрикивали его имя, смешанное с нечленораздельными мольбами. Он отвечал низкими стонами в такт своим движениям, его лоб прижался к её плечу.
Он искал её губы, целовал её жадно, поглощая её стоны, и в этом поцелуе был тот же дикий, сладкий ритм, что и в соединении их тел. Она чувствовала, как напряжение в нём нарастает, как его движения становятся резче, отчаяннее, и это подхватывало её, увлекая на новый виток. Всё её существо сосредоточилось на точке, где они были соединены, на этом фрикционном огне, который разлился по всем её жилам.
Позже, когда дыхание выровнялось, а кожа остыла от пота, он унёс её в душ, где тихо, с нежной заботой смыл с неё следы их страсти. Потом перенёс в спальню, где пахло чистым бельём и им самим.
Он поправил одеяло, укрыв их обоих, и притянул её к себе, так, чтобы её спина прижалась к его груди. Его сильные руки обвили её талию, а губы коснулись её виска в лёгком, нежном поцелуе.
Ева лежала, прислушиваясь к стуку его сердца у себя за спиной. Это было странное, новое чувство — безопасность, смешанная с приятной усталостью и лёгкой, сладкой пустотой. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него через плечо.
Глеб улыбался, его глаза уже были полузакрыты, но в них светилось тёплое, довольное спокойствие. — Что? — тихо спросил он.
— Ничего, — ответила Ева, и её губы сами собой растянулись в улыбку, которую она не могла сдержать. — Просто… всё хорошо.
— Всё отлично, — поправил он, целуя её в плечо. — Спокойной ночи, девочка с фермы.
— Спокойной, мажор, — прошептала она в ответ, чувствуя, как тяжелеют веки.
Ещё пара невнятных фраз, и тишину комнаты нарушал лишь их ровный, синхронизировавшийся сон. Впервые за долгое время Ева засыпала без тяжёлых мыслей, без тревоги, просто убаюканная теплом чужого, но уже такого близкого тела.
В эту ночь они были только друг с другом. В эту ночь они наконец перестали играть. В эту ночь они стали настоящими.
Утро встретило их солнцем. Оно пробивалось сквозь щели в занавесках, ложилось золотыми полосами на пол, на разбросанную одежду, на сплетённые тела, которые не хотели отпускать друг друга. Где-то за окном пели птицы, и воздух, врывавшийся в приоткрытую форточку, пах лесом и влагой.
Ева открыла глаза первой. Она лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Его рука обнимала её за плечи, и он был таким тёплым, таким живым, таким... её. Она улыбнулась, сама себе, и этот момент, тихий, ничем не примечательный, показался ей самым счастливым в жизни.
— Ты чего не спишь? — голос Глеба, сонный, хрипловатый, прозвучал где-то над её макушкой.
— Смотрю на тебя, — ответила она, не поднимая головы.
— И что видишь?
— Человека, который готов был соблазнить меня, только чтобы не спать больше на неудобном диване.
Он усмехнулся, и его смех, низкий, вибрирующий, отозвался где-то в её груди.
— Ты меня раскусила.
— Правда? — она приподнялась на локте и посмотрела на него с хитрой улыбкой. — А я тебе верила.
Он потянулся к ней, и они поцеловались — неспешно, со вкусом, будто пробуя друг друга на ощупь, на память. В этом поцелуе не было вчерашней жадности, только нежность и обещание.
— Нам пора, — сказала она, отстраняясь. — Уже поздно.
— Не поздно, — он потянул её обратно.
— Глеб.
— Ева.
Она рассмеялась и выскользнула из его объятий, натягивая его футболку, которую достала из шкафа. Футболка была для неё огромной, доходила почти до колен, и он смотрел на неё — на её голые ноги, на растрёпанные волосы, на свою футболку, которая была на ней, — и чувствовал, что никогда не видел ничего более прекрасного.
— Ты меня добьёшь, — сказал он, откидываясь на подушку.
— Это входит в мои планы, — она подмигнула и скрылась в ванной.
--
Час спустя они уже ехали по трассе. Глеб был за рулём, в солнечных очках, спокойный, расслабленный, и его рука, лежавшая на рычаге переключения передач, время от времени касалась её колена. Ева смотрела в окно, на проплывающие мимо поля и перелески, и чувствовала, как уходит напряжение этих трёх дней, как что-то новое, светлое занимает его место.
Они молчали. Но это молчание было не тяжёлым, не напряжённым, а каким-то своим, уютным, как одеяло, в которое можно закутаться с головой.
— Как ты думаешь, — вдруг спросила Ева, — твоя семья не обидится, что мы уехали, не попрощавшись?
— Мы попрощались с мамой, — Глеб пожал плечами, не отрывая глаз от дороги. — Этого достаточно.
— А отец?
— А что отец? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Он будет зол. Но он всегда зол. Это его естественное состояние.
Ева помолчала, потом спросила:
— Он не собирается возвращать тебе карту? Какие ещё доказательства ему нужны?
— Да забудь ты уже про эту карту, — он сжал её руку, и его голос стал мягче. — Мне почти двадцать четыре. Пора учиться жить без его денег.
— И как ты это себе представляешь?
— Устроюсь на работу, — он пожал плечами. — Что-нибудь придумаю.
— Ты? На работу? — она не скрывала улыбки.
— Не смейся, — он тоже улыбнулся. — Я могу. Я, между прочим, недавно дрова колол и мешки таскал.
— Это же была разовая акция.
— Может, и нет. Может, я открою в себе талант к физическому труду.
— Смирнов, ты не создан для физического труда.
— А для чего я создан?
Она посмотрела на него, на его профиль, на руки, лежащие на руле, на часы, которые отсчитывали время. И подумала о том, что этот человек, который привык к роскоши, который никогда не знал нужды, сейчас сидит рядом с ней и говорит, что готов работать. Ради чего? Ради денег? Ради свободы? Или ради неё?
— У нас есть проблема поважнее, — сказал он, вырывая её из размышлений. — Спасти твой конный клуб и устроить самую крутую ярмарку. У тебя, кстати, уже есть идеи?
Она широко улыбнулась, и её глаза загорелись.
— Конечно!
— Окей, — он кивнул. — Если тебе нужна помощь — какая угодно — говори. Я всё сделаю.
Она посмотрела на него с восхищением и благодарностью. Восхищением — потому что он, Глеб Смирнов, который ещё месяц назад не знал, с какой стороны подойти к лошади, сейчас предлагал помощь. Благодарностью — потому что он был рядом. Потому что не убежал, не испугался, не сказал, что это не его проблемы.
— Ты правда мне поможешь? — спросила она, и в её голосе было столько надежды, что у него сжалось сердце.
— Я тебя люблю, — сказал он, и слова эти, такие простые, такие важные, повисли в воздухе, — поэтому да, мне придётся согласиться даже на самую грязную работу.
Он взял её за руку, и она сжала её в ответ.
— Тебя домой отвезти? — спросил он.
Ева задумалась.
— Нет, — сказала она наконец. — Давай лучше в пекарню. Помогу Денису, всё-таки он уже три дня без выходных.
— Не развалится, — Глеб усмехнулся. — Но в пекарню так в пекарню.
— Серьёзно? — она повернулась к нему, и в её глазах появился вызов. — И даже ревновать не будешь?
Он взглянул на неё, и его бровь поползла вверх.
— А есть причины?
Она покачала головой, и он, не отрывая глаз от дороги, усмехнулся.
— Этого мало, — сказал он. — Нужны доказательства.
Она хитро улыбнулась, потянулась к нему и оставила на его щеке нежный, почти невесомый поцелуй.
— Этого достаточно? — спросила она, садясь обратно.
— Пока да, — он улыбнулся. — Но вечером я проверю основательнее.
Она шлёпнула его по плечу, и они оба рассмеялись.
В этот момент телефон Евы завибрировал. На экране загорелось имя Аси, и она, вздохнув, приняла вызов. Она уже предвещала её слова, потому что эти три дня связь на турбазе ловила настолько плохо, что Ева не могла ответить ни на одно сообщение подруги.
— Ева! — голос подруги был таким громким, что Глеб поморщился. — Ты где? Ты почему не отвечаешь? Я тебе сто сообщений написала! Ты обещала всё рассказать!
— Ася, мы с Глебом едем в машине, — Ева говорила спокойно, стараясь унять подругу, но на её лице сияла улыбка. — Я всё расскажу, когда увидимся. Ты же знаешь, я всегда тебе всё рассказываю!
— Мне нужно сейчас! — потребовала Ася. — Мы не болтали три дня! Я больше не могу ждать!
— Ася...
— Покажи его!
Ева вздохнула, повернула камеру на Глеба, и он, не отрывая глаз от дороги, помахал рукой.
— Привет, Ася, — сказал он.
— Привет, красавчик-мажор! — Ася замахала в ответ, хотя он её не видел. — Вы чего такие счастливые?
Ева вернула камеру на себя.
— Поездка была... интересной, — сказала она, и в её голосе появилась та самая нотка, которую Ася знала слишком хорошо.
— Какой? — Ася прищурилась.
— Ты скажешь ей? — спросил Глеб, и Ева, взглянув на него, кивнула.
— Что скажешь? — Ася уже не могла усидеть на месте. — Ева, говори!
— В общем... — Ева замолчала, собираясь с духом. — Мы с Глебом теперь вместе.
— В смысле? — Ася не поняла.
— Не фиктивно, — добавила Ева. — По-настоящему.
На той стороне повисла тишина. А потом Ася завизжала — так громко, что Ева отодвинула телефон подальше и засмеялась.
— Я так и знала! — кричала Ася. — Я так и знала! Вы же с первого дня друг на друга смотрели! Рассказывай всё! Немедленно! Все подробности!
— Всё расскажу, — пообещала Ева. — Лично. Когда увидимся.
— Сегодня!
— Хорошо, сегодня.
— Глеб! — крикнула Ася. — Ты слышишь?
— Слышу, — ответил он, не оборачиваясь, — Тебя вся трасса слышит.
— Если ты обидишь мою лучшую подругу, я тебя убью! Ты меня понял?
— Понял, — он усмехнулся.
— Я серьёзно!
— Я тоже.
— Ладно, — Ася выдохнула. — Ева, я тебя люблю. Пока.
— Пока, милая.
Ева сбросила вызов и посмотрела на Глеба. Он улыбался, и в его улыбке было что-то тёплое, почти мальчишеское.
— Твоя подруга — ненормальная, — сказал он.
— Мы с первого курса вместе, — ответила Ева. — И у нас вообще нет никаких секретов. Никаких.
--
Пекарня «У Нины» встретила их запахом ванили и свежесваренного кофе. Глеб припарковался у входа, и они оба вышли из машины. Он прислонился к капоту, засунув руки в карманы, и смотрел, как она смотрит на него. И их взгляды говорили сами за себя.
— Ну, я пошла, — сказала она, уже разворачиваясь.
— Постой, — он поймал её за руку и притянул к себе.
Она не сопротивлялась. Её руки легли ему на грудь, его — на её талию. Он наклонился и поцеловал её — нежно, медленно, так, чтобы она запомнила этот момент, этот вкус, это ощущение.
— Придёшь сегодня ко мне? — спросил он, отстраняясь.
— Боюсь, дедушка меня убьёт, — она улыбнулась. — Я должна показаться ему, чтобы он знал, что я жива.
— Кстати, — он провёл пальцем по её щеке, — когда ты расскажешь ему о нас?
— Не знаю, — она вздохнула. — Мне нужно его подготовить. И сделать так, чтобы он тебя не застрелил. А это сложно.
— Нам всё равно придётся рассказать, — он смотрел на неё, и в его глазах была серьёзность, которую она видела нечасто. — Хочешь, я это сделаю?
— Нет! — она испугалась. — Я сама. Просто немного позже, ладно?
— Ладно, — согласился он. — Тебя хотя бы забрать после работы?
— Нет, я сама доберусь, — она покачала головой. — Экономь бензин. Ты, всё-таки, ещё не устроился на работу.
— Жёстко, — усмехнулся он.
— Реалистично, — она чмокнула его в щёку и, выскользнув из его объятий, побежала к пекарне.
Он смотрел ей вслед, на её лёгкую походку, на волосы, которые развевались на ветру, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, что-то, чему он не давал имени, но что теперь не мог отрицать.
— Люблю тебя, — сказал он громко, зная, что она слышит.
--
Денис стоял за прилавком и протирал стаканы. Увидев Еву, он улыбнулся, но улыбка вышла напряжённой. Она поняла, что он видел их прощание с Глебом. И что-то в его взгляде поменялось, надломилось. Ева заметила это, но не подала виду.
— Привет, — сказала она, проходя за прилавок и натягивая фартук. — Я вернулась! И готова помогать тебе.
— Отлично, — ответил он, отворачиваясь к полкам.
Они работали молча. Ева чувствовала, что Денис хочет что-то сказать, но не решается. И сама не знала, как начать этот разговор. Тишина между ними была тяжёлой, как перед грозой.
— Как съездили? — спросил он наконец, и в его голосе слышалось что-то, чего она не могла понять.
— Хорошо, — ответила она, не вдаваясь в подробности.
— И Глеб... тоже?
— Денис, — она остановилась и посмотрела на него. — Давай сразу. Что ты хочешь спросить?
Он помолчал, потом поставил стакан на полку и повернулся к ней.
— Я видел вас, — сказал он. — Через окно. Ты и он...
— И что ты видел?
— Что вы целуетесь. Так... как будто ничего не было. Как будто ты не видела, как ещё неделю назад он стоял на том же самом месте с Марго.
— Мы обсудили это. И всё выяснили, — сказала Ева, и её голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Денис, Глеб — мой парень. И я доверяю ему.
Он смотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что Еве захотелось отвернуться.
— Ты уверена? — спросил он, и голос его дрогнул. — Ева, он... он мажор. Он из другого мира. Он может воспользоваться твоей наивностью, твоей добротой...
— Денис, — она перебила его, и её голос стал твёрже, — ты мой хороший друг. И я не хочу с тобой ссориться. Но, пожалуйста, не лезь в мою жизнь. Я сама разберусь, с кем мне строить отношения. Я люблю Глеба и мы вместе. Это всё, что ты должен понимать. И мы больше не заводим этот разговор. Ясно?
Он кивнул, но она видела, что он не согласен. Видела, что ему больно. Но она ничего не могла с собой поделать.
— Ясно, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни обиды. Только пустота.
Они снова принялись за работу, и тишина между ними стала ещё тяжелее.
--
После смены Ева собрала вещи, попрощалась с Денисом и поехала домой. Сначала на метро, потом на автобусе. Автобус был почти пустым, и она сидела у окна, смотрела на проплывающие мимо поля и думала о том, что сегодняшний день был днём перемен. Она наконец-то сказала правду Асе. Она наконец-то сказала правду Денису. И теперь ей предстояло сказать правду дедушке.
Только как это сделать, она пока не представляла.
Она не знала. Но знала, что должна. Ради себя. Ради Глеба. Ради того, что между ними случилось.
В этот момент телефон завибрировал. Она достала его, прочитала сообщение.
Ася: ЕВА, ДЕНИС НАКОНЕЦ-ТО ПРИГЛАСИЛ МЕНЯ НА СВИДАНИЕ!!!
Ева нахмурилась. Она была счастлива за подругу — Ася ждала этого так долго, так сильно. Но ей не понравилось, что Денис решился на этот шаг сразу после их ссоры. Она искренне надеялась, что он сделал это, потому что сам хотел, а не для того, чтобы позлить её. В прочем, Ева встряхнула головой, отгоняя тревожные мысли. Мир не крутится вокруг неё. И Денис правда мог испытывать симпатию к Асе. А кто не мог? Она — самая яркая и безбашенная девушка из всех, кого Ева только знает.
Она ответила: «Ура, поздравляю!», но в душе у неё были странные, смешанные чувства.
Автобус подъезжал к остановке. Ева убрала телефон, взяла сумку и вышла. Ночь была тёплой, звёздной, и где-то вдалеке, в конюшне, фыркнул Молния, почувствовав её.
Она шла к дому, и её мысли были далеко — о Глебе, о Денисе, об Асе, о дедушке, который, наверное, уже ждал её с ужином. О том, что завтра начнётся новая жизнь. Настоящая. Без притворства. Без сделок.
— Ты готова? — спросила она себя.
— Нет. Не готова.
Она сняла помолвочное кольцо, положила его в карман, и зашла в дом.
Утро следующего дня началось для Глеба с того, что будильник зазвонил не в своей привычной, ленивой манере, а с какой-то настойчивой, почти агрессивной требовательностью. Он протянул руку, нащупал телефон на тумбочке, отключил звук и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок своей квартиры-студии, который в лучах утреннего солнца казался особенно высоким, особенно белым, особенно пустым. Где-то за окном гудел город, начинающий свой бесконечный день, а он лежал и думал о том, что вчерашний день, когда он привёз её в пекарню, когда они стояли у машины и не могли наглядеться друг на друга, был, кажется, самым правильным в его жизни.
Потом он встал, налил себе воды, сделал глоток и открыл холодильник. В холодильнике было пусто. Абсолютно. Только пачка доширака на верхней полке, которую он не доел вчера, и банка томатной пасты, купленная неизвестно когда и зачем. Глеб смотрел на эту убогую картину и чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Не от голода — от осознания. Его жизнь, которую он привык считать нормальной, на самом деле была роскошью. А теперь, когда роскошь кончилась, наступила реальность.
Он закрыл холодильник и пошёл в душ.
Через час, в чистой футболке и джинсах, с влажными после душа волосами, он сидел на подоконнике и смотрел, как город просыпается. В руке его был телефон, и он листал объявления о работе, чувствуя себя чужим в этом мире вакансий и резюме. Менеджер по продажам. Администратор в салон красоты. Оператор колл-центра. Он никогда не думал, что эти слова будут иметь к нему какое-то отношение.
Первое собеседование было в десять. Офис находился в бизнес-центре на окраине, и Глеб, который привык передвигаться по городу на машине, сегодня ехал на метро, чтобы сэкономить бензин. Метро было шумным, душным, и люди в нём были какими-то серыми, уставшими, будто несущими на плечах невидимый груз. Он стоял в вагоне, держась за поручень, и думал о том, что его отец никогда не ездил на метро. И никогда не заставлял бы его ездить, если бы не отобрал карту.
— Ваша кандидатура нам очень интересна, — сказала девушка в строгом костюме, разглядывая его резюме. — Но, к сожалению, у вас нет опыта работы.
— Я быстро учусь, — ответил Глеб, и его голос звучал уверенно, хотя внутри всё сжималось.
— Это замечательно, — она улыбнулась, но улыбка была пустой, дежурной. — Мы вам перезвоним.
Он знал, что не перезвонят.
Второе собеседование было в двенадцать. Маленький офис в старом здании, где пахло пылью и бумагой. Мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и мятым пиджаком, просмотрел его анкету и покачал головой.
— Вы слишком хороши для нас, — сказал он. — У нас тут коллектив взрослых женщин, сами понимаете... Вы долго не задержитесь.
— Я умею находить общий язык с женщинами любого возраста, — усмехнулся Глеб, — И мне нужны деньги.
— Всем нужны, — мужчина вздохнул. — Но не все могут их заработать.
Третье собеседование было в два. Сеть ресторанов, администратор зала. Глеб приехал за десять минут до начала, улыбнулся секретарше, сказал пару комплиментов её причёске. Она улыбнулась в ответ, и ему показалось, что это хороший знак.
— У вас отличные данные, — сказал ему менеджер, мужчина лет сорока, с дорогими часами и цепким взглядом. — Но нам нужен человек с опытом. Вы когда-нибудь работали в сфере обслуживания?
— Нет, — честно ответил Глеб, — Но я часто ходил по ресторанам. Так что я видел, как там работают. Ничего сложного: улыбайся и лебези перед клиентами, кто не выглядит, как бродяга с улицы.
— Тогда... мы вам перезвоним.
Глеб вышел из офиса, прислонился к капоту своего джипа и закрыл глаза. Солнце светило ему в лицо, и он чувствовал его тепло, но внутри было холодно. Он думал о том, как легко раньше ему всё давалось — деньги, связи, уважение. А сейчас он никто. Просто парень без работы, без денег, без будущего.
— Я справлюсь, — сказал он себе. — Это легко. Все же с чего-то начинают, да?
Он уже собрался ехать домой, но вспомнил о Еве. О том, что она сейчас, наверное, в конном клубе, готовится к ярмарке, и что ей нужна помощь. И что он обещал быть рядом. Он выдохнул, сел в машину и поехал на знакомый адрес.
--
Дорога до конного клуба была долгой. Глеб смотрел в лобовое и иногда в окно, на поля и перелески, которые сменяли друг друга за стеклом, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он не знал этой дороги. Ещё месяц назад конный клуб был для него просто куском земли, который хотел купить его отец. А сейчас... сейчас он ехал туда, потому что там была она.
Когда джип остановился у ворот, Глеб вышел и замер.
На арене, залитой послеполуденным солнцем, было оживлённо. Ева, в лёгких джинсах и белой футболке, с волосами, собранными в высокий хвост, стояла рядом с Молнией и что-то говорила дедушке, который сидел на скамейке в тени. Рядом с ними, на высоком гнедом жеребце, красовался... Глеб прищурился, приподнял очки, всмотрелся и надел снова.
Влад.
Тот самый берейтор с турбазы. В идеально сидящих джинсах, в простой серой футболке, которая обтягивала его рельефные плечи, и с лёгкой, почти небрежной улыбкой на лице. Он что-то показывал Еве, она смотрела на него с восхищением, и этот взгляд, такой открытый, такой тёплый, заставил Глеба сжать кулаки.
— Что он здесь делает? — прошептал он, направляясь к ним.
Он подошёл, поздоровался, и, на автомате, по привычке, которая уже стала для него естественной, хотел поцеловать Еву в висок. Но она мягко отстранилась, отрицательно покачала головой, и её глаза, голубые, ясные, умоляли его не делать этого здесь, при дедушке. Глеб заметил, что кольца на её пальце нет. Он заметил это сразу, как только подошёл. И это задело его сильнее, чем он хотел признать.
— Ты до сих пор ему не сказала? — спросил он тихо, когда Влад и Вячеслав Николаевич снова отвлеклись на лошадей.
— Нет, — Ева посмотрела на него с виноватой улыбкой, и в этой улыбке была такая нежность, что его злость начала таять. — Но я в процессе. Правда. Обещаю.
— А этот... лошадиный качок что здесь делает? — он кивнул в сторону Влада, который как раз спрыгнул с жеребца и теперь гладил его по бархатному носу.
— Приехал помочь, — ответила Ева, и в её голосе появилась лёгкая неловкость.
— Помочь? — Глеб вскинул бровь.
— Он нашёл адрес клуба в интернете, — пояснила она, — и приехал. Сказал, что хочет познакомиться с моим дедушкой. И... как видишь, они поладили. Влад стал помогать с тренировкой. А когда узнал про ярмарку, захотел помочь и с организацией.
— Что? — Глеб не верил своим ушам. — Я же могу...
— Ты можешь, — перебила она, и её голос стал твёрже. — Но я не могла его выгнать. Он приехал с добрыми намерениями.
— Я могу его выгнать, потому что мне плевать на его намерения, — усмехнулся Глеб, и в этой усмешке было что-то хищное.
В этот момент Молния, который обычно не давался чужакам и мог запросто приложить незнакомца копытом, под руководством Влада выполнил какой-то сложный трюк — Глеб не разобрал какой, да и не хотел разбирать. Он видел только, как дедушка встал со скамейки и захлопал в ладоши.
— Влад, ты молодец! — воскликнул Вячеслав Николаевич. — Этот строптивец редко делает что-то, когда его попросишь. Но ты справился! Ты действительно профессионал! Ева, где ты нашла этот бриллиант?
Ева, которая всё это время боролась с неловкостью, натянула на лицо улыбку — такую же яркую, как солнце над головой, но Глеб видел, как напряглись её плечи.
— На самом деле, Молния очень способный, — пояснил Влад, и его голос звучал спокойно, уверенно, без тени хвастовства, но Глебу показалось иначе. — Просто ему нужна хорошая мотивация. Но на сегодня хватит, ему надо отдохнуть.
Он ловко спрыгнул с лошади — Глеб заметил, как легко, как естественно он это сделал, будто всю жизнь только и занимался тем, что прыгал с лошадей.
— Может, я могу ещё с чем-нибудь помочь? — спросил Влад, и его взгляд скользнул по Еве, потом по Глебу, потом по дедушке.
— А тебе не пора в свою конюшню? — уточнил Глеб, стараясь выглядеть как можно более дружелюбно. Его голос звучал ровно, но внутри всё кипело. — Буцефал, наверное, заждался.
— У меня сегодня выходной, — Влад пожал плечами, и его улыбка стала шире. — Мне всё равно делать нечего.
— Ну, конечно, — тихо усмехнулся Глеб, и Ева, услышав это, толкнула его локтем.
— На самом деле, ты можешь помочь с дровами, — сказал дедушка, и его голос был спокойным, почти равнодушным. — Надеюсь, ты с ними управляешься получше Смирнова. А то он в прошлый раз почти всё в щепки разрубил.
Глеб почувствовал, как кровь прилила к лицу. Щепки. Он тогда старался. Он хотел помочь. А теперь этот старик, которого он уважал, которого боялся обидеть, смеётся над ним. Это вообще нормально?
— Конечно, без проблем, — легко согласился Влад, и его голос звучал так, будто рубить дрова было для него самым обычным делом. — Я вырос в деревне. Так что дрова — это моя релаксация.
— Вы посмотрите на него, прямо весь такой идеальный, — прошептал Глеб с сарказмом, наклоняясь к Еве, и она, несмотря на напряжение, негромко засмеялась.
— Вот такого зятя я всегда хотел, — сказал дедушка, похлопав Влада по плечу, и его голос был таким тёплым, таким довольным, каким Глеб его никогда не слышал. — Крепкий, работящий, много не болтает. И одет уместно, не так, будто приехал фотографироваться на обложку. Ева, присмотрись.
— Так, разве?.. — начал Влад, но взглянул на Еву и замолчал.
Глеб заметил это. Заметил, как Ева качает головой, как умоляет его взглядом ничего не говорить, как она напрягается. Влад понял. Кивнул. Промолчал.
— Дедушка, перестань уже, — взмолилась Ева, желая как можно быстрее закончить этот разговор.
— Ну это уже перебор, — проворчал Глеб, намереваясь что-то сказать, но Ева его перебила.
— Отлично, — она, кажется, решила срочно спасать ситуацию. — Тогда вы займётесь дровами, а Глеб поможет мне в конюшне. Пойдём.
Она взяла Молнию под уздцы, потянула Глеба за собой, и они пошли к конюшне, оставляя за спиной дедушку и Влада, которые уже обсуждали что-то о дровах и топорах.
--
В конюшне было тихо. Лошади стояли в своих денниках, и только изредка кто-то из них фыркал или переступал с ноги на ногу. Здесь пахло сеном и кожей, и этот запах, уже такой знакомый, всегда успокаивал Глеба. Но сегодня он не чувствовал покоя.
— Что это вообще было? — спросил он, когда они зашли в дальний денник, где никого не было. — Твой дед расхваливает этого Влада, как будто меня не существует. Для чего он тут? Чтобы я на его фоне выглядел как безрукий мажор?
— Ты и есть мажор, — улыбнулась Ева, и в её голосе появилась та самая лёгкость, которая сводила его с ума. — Но ты не безрукий. Ты милый.
— Милый? — он не поверил своим ушам.
— Ага, — она подошла ближе, и её глаза, голубые, ясные, смотрели на него с такой теплотой, что его недовольство отступало. — Особенно, когда ворчишь.
— Я не ворчу.
— Ворчишь, — она улыбнулась. — Поможешь мне расчесать лошадей?
— Да, — он вздохнул. — Если Молния обещает не лягаться.
— Он не обещает, — она покачала головой. — С ним я сама справлюсь. Помоги с Графом и Зарёй.
Они работали молча. Глеб расчёсывал старого мерина Графа, который стоял смирно, только изредка поводя ухом, и думал о том, как всё это странно и правильно одновременно. Ещё недавно он понятия не имел, какой стороной держать щётку. А сейчас его руки двигались уверенно, почти профессионально. Ева работала с Молнией, и тот, будто чувствуя её настроение, был спокойным и послушным.
Когда вся работа была выполнена, Глеб отложил щётку и подошёл к ней. Она стояла у стены, поправляла сбрую, и не заметила, как он оказался рядом. Он легко поймал её за руку и притянул к себе.
— С ума сошёл? — она не сопротивлялась, но её глаза испуганно метнулись к выходу. — А если дедушка увидит?
— О, он, наверное, воспевает дифирамбы берейтору, — усмехнулся Глеб, и его руки обвили её талию. — Так что у нас есть часа два.
— Ты опять ревнуешь? — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то коварное.
— Кто виноват, что вокруг тебя постоянно крутятся какие-то неудачники, — сказал он, и его руки сильнее прижали её к себе.
Она была такой тёплой, такой близкой, и он чувствовал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, уверенно. Он любил это чувство — когда она была рядом, когда он мог её обнимать, когда мир за окном переставал существовать.
— Только они меня не интересуют, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом.
— А кто тебя интересует? — он приблизился к её губам, и его дыхание коснулось её кожи.
— Есть на примете один парень, — протянула она, и в её глазах плясали чертики. — Наглый, самоуверенный...
— Дико горячий, — подсказал он.
— Ревнивый, — подхватила она, и их губы почти встретились.
Он чувствовал её дыхание, её запах — полевые цветы, что-то сладкое, неуловимое. Он хотел поцеловать её, хотел забыть обо всём — о работе, о деньгах, о Владе, который рубил дрова на улице и, кажется, нравился её дедушке больше, чем он.
В этот момент за дверью послышались шаги.
Ева вздрогнула и резко оттолкнула его. Глеб, не ожидая такого, пошатнулся, взмахнул руками и рухнул прямо на тюки сена, которые стояли за его спиной. Сено взметнулось в воздух, и он, лёжа на спине, смотрел в потолок и чувствовал, как соломинки щекочут шею.
В дверях стояли дедушка и Влад. Влад усмехнулся, дедушка нахмурился.
— Опять отдыхаешь, Смирнов? — спросил Вячеслав Николаевич, и его голос был сухим, почти осуждающим.
— Ага, — Глеб, не двигаясь, улыбнулся той самой наглой улыбкой, которая была его второй натурой. — Прилёг ненадолго.
Потом они все вместе пошли работать над организацией предстоящей ярмарки, до которой оставалось всё меньше времени. Влад, имея большой опыт, предлагал отличные идеи, делился наработанными контактами, заверил, что у него есть знакомый, который устроит кейтеринг в рамках благотворительности. Дедушка был доволен, Глеб, неустанно, закатывал глаза, что было заметно даже через солнечные очки. В конце концов, Влад вместе с дедушкой даже отреставрировали вывеску, которую они вешали ещё много лет назад, когда бабушка была жива и ярмарка проходила с невероятным размахом. Глеб тоже пытался помочь, но толку от него было мало. Его руки не были созданы для работы. И дедушка решил выгнать его, пока он ничего не испортил, так что, Глеб просто сидел на траве, прислонившись к забору арены, и жевал соломинку, пока остальные работали.
Когда все приготовления были закончены, Вячеслав Николаевич, в очередной раз, поблагодарил Влада и ушёл в дом, проверять, готов ли ужин.
— Мне, конечно, лестно, что твой дедушка мной доволен, но вы что, ещё не сказали ему про помолвку? — спросил Влад, когда Золотов-старший скрылся в доме.
— Да, как-то к слову не пришлось. Да, Ева? — усмехнулся Глеб, не поднимаясь со своего места.
Ева тяжело вздохнула.
— Я знаю! Знаю, что нужно сказать, но... Надо подобрать подходящий момент, — оправдалась она, глядя сначала на одного, затем на второго.
— Может, скажем в какой-нибудь из моментов, когда он снова будет унижать меня и восхищаться этим конюхом? — усмехнулся Глеб, последнюю строчку адресуя Владу лично.
— Ну, во-первых, я не конюх, а берейтер, — поправил его Влад, — А, во-вторых, ты мог бы помочь нам с подготовкой, а не просто сидеть и жевать соломинку, — усмехнулся Влад, — Может, тогда Вячеслав Николаевич тоже бы тебя похвалил.
— "Может, тогда Вячеслав Николаевич тоже бы тебя похвалил", — передразнил Глеб, — Куда уж мне до идеального берейтора? Может, ты ещё ему расскажешь, что спасаешь котят и переводишь бабушек через дорогу? — саркастично бросил Глеб.
— На твоём фоне даже камень будет казаться идеальным, — в тон ему усмехнулся Влад.
— Всё, хватит, — Ева встала между ними, и её голос был твёрдым, как сталь. — Вы оба ведёте себя как дети.
— Он первый начал! — возмутился Глеб.
— Тебя просто бесит, что от меня за один день помощи больше, чем от тебя за всё время, — усмехнулся Влад, и его глаза, голубые, ясные, смотрели на Глеба с лёгким превосходством.
Ева закатила глаза. Кажется, этих двоих уже было не остановить. Мужские споры — хуже разборок в детском саду.
В этот момент, словно спасение, на крыльцо вышел дедушка и позвал всех на ужин.
--
За ужином атмосфера была напряжённой. Сёма, который обычно болтал без умолку, сегодня, кажется, чувствовал что-то неладное и сидел тихо, только изредка поглядывая на Глеба и Влада. Дедушка, как обычно, был спокоен, но в его глазах читалось что-то, чего Глеб не мог понять. Ева сидела между ним и Владом, как меж двух огней, и её плечи были напряжены.
— Ребята, а вы останетесь на ночь? — спросил Сёма, когда ужин подходил к концу. — У нас в сарае места много. Глеб знает.
Влад, услышав это, уже открыл рот, чтобы согласиться — ехать ему действительно было далеко, — но Глеб опередил его.
— Нет, мы поедем, — сказал он, — Не волнуйся, дружище, — он похлопал Влада по плечу сильнее, чем нужно, и в его голосе появилась та самая наглая уверенность, которая означала, что возражения не принимаются. — Я тебя подвезу.
— Ну... — начал Влад.
— Правда, не стоит беспокоиться, — добавил Глеб, и его улыбка была такой же тёплой, как пламя свечи на столе, и такой же обманчивой.
Когда парни собрались уезжать, Ева и Глеб вышли на крыльцо. Дедушка стоял в дверях, смотрел на них, и Глеб чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, оценивающий, как будто он решал, достоин ли этот парень его внучки.
— Пока, — сказала Ева, и её объятие было быстрым, почти неловким.
— Пока, — ответил Глеб, и его рука, прежде чем он успел подумать, сжала её пальцы.
Он хотел поцеловать её. Хотел прижать к себе, сказать, что он вернётся завтра, что он будет рядом, что она — его. Но дедушка стоял в дверях, и Влад ждал в машине, и он не мог.
— Завтра увидимся, — сказал он тихо, и она кивнула.
— Хорошо.
Он развернулся и пошёл к джипу.
--
В машине было темно и тихо. Глеб завёл двигатель, и фары выхватили из темноты дорогу. Влад сидел на пассажирском сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно.
— Слушай, — сказал Глеб, когда они выехали на трассу. — Я не верю в твой искренний порыв помочь Золотовым.
— Это твоё право, — Влад не обернулся.
— И если ты решил подкатить к Еве, — голос Глеба стал тише, опаснее, — тебе конец.
Влад повернул голову, посмотрел на него. В его глазах, голубых, как у Евы, но с каким-то другим оттенком, не было страха. Только спокойствие.
— Не в моих принципах ухаживать за несвободными девушками, — сказал он. — И вообще, я не ради Евы приехал.
— А ради кого?
— Ради её деда, — честно ответил Влад.
— Странные у тебя предпочтения, — саркастично бросил Глеб, — Но я не осуждаю.
Влад усмехнулся.
— Вячеслав Золотов — моя легенда. Когда я был маленьким, я видел его выступление. Он объезжал жеребца, которого никто не мог объездить. И он сделал это. С тех пор я решил, что буду работать с лошадьми. И когда я узнал, что его клуб в беде... я просто не мог остаться в стороне.
Глеб молчал. Он смотрел на дорогу, на огни встречных машин, и думал о том, что мир, оказывается, больше, чем он думал. Что у людей есть истории, о которых он не знает. Что Влад, этот лошадиный качок, который бесил его своим совершенством, на самом деле просто хотел помочь.
— Будем считать, что я поверил, — сказал он наконец. — Но я тебя предупредил.
— Учту, — Влад усмехнулся и снова отвернулся к окну.
Они ехали молча. Где-то за полем вставала луна, огромная, жёлтая, похожая на фонарь, и звёзды загорались одна за другой, будто кто-то зажигал их специально, чтобы осветить эту дорогу, эту ночь, эту странное приятельство, о котором он даже не думал.
Глеб думал о том, что сегодня он прошёл три собеседования, и ни одно не увенчалось успехом. Что его жизнь, которую он привык считать нормальной, на самом деле была карточным домиком, который рухнул от одного дуновения ветра. Что он остался без денег, без работы, без уверенности в завтрашнем дне. Но у него была она. И, наверное, это было главное.
Он сжал руль, выдохнул и поехал дальше, в ночь, в город, в новую жизнь, которая пугала его и манила одновременно.
Сарай, который когда-то был просто хранилищем для старой упряжи и вышедших из строя седел, за последние дни превратился в штаб по подготовке к ярмарке. Здесь пахло деревом, сеном и чем-то ещё — тем особенным запахом творчества, когда краски, бумага и вдохновение смешиваются в единый, ни на что не похожий аромат. Стены были увешаны ватманами с яркими надписями, на полу валялись фломастеры, кисточки и баночки с краской, а в центре, на старом пёстром пледе, расстеленном прямо поверх соломы, сидели Ева и Ася.
Солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в деревянных стенах, ложился на их лица золотыми полосами, и пылинки танцевали в этих лучах, как маленькие звёзды, сошедшие с небес. Рядом с ними, на потертой деревянной скамье, стоял большой букет ромашек — свежих, только что сорванных, с ещё влажными стеблями. Глеб принёс их сегодня утром, когда приехал на метро, потому что денег на такси уже не было. Он подарил ей их и сразу упал на стог сена, потому что всё тело болело.
Ася отложила фломастер, которым раскрашивала очередной ватман — на этот раз с надписью «Свежие овощи от фермера Иванова», — и посмотрела на Глеба. Он лежал на высоком тюке жёсткого сена, прямо в солнечных очках, на животе, и его рука обессиленно свисала в воздухе, будто он был марионеткой, у которой обрезали нитки.
— Он лежит так минут сорок, — сказала Ася, понижая голос до шёпота. — Как думаешь, живой?
Ева, не поднимая головы, запустила в Глеба карандашом. Тот попал ему в плечо. Глеб крякнул — глухо, недовольно, но даже не пошевелился.
— Вроде да, — ответила Ева, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка.
— Если ты загораешь, то солнце сюда не доходит, — Ася скрестила руки на груди и посмотрела на Глеба с притворной строгостью. — А если всё-таки умираешь... то скорая сюда будет ехать очень долго.
Глеб даже не повернул головы. Его голос, глухой, обессиленный, раздался из-под копны сена:
— Я разгрузил три грузовика. Не знаю, что там было, но по ощущениям — камни. У меня больше нет спины.
— И сколько тебе заплатили? — спросила Ася, и в её голосе появилось любопытство.
— Полторы тысячи, — простонал Глеб. — Этого даже на бензин не хватит. Этого вообще ни на что не хватит.
— Добро пожаловать в реальную жизнь, — Ася пожала плечами. — У меня стипендия копейки, я живу в общаге, а Ева с Денисом вообще работают в пекарне за бесплатно и не жалуются.
Глеб приподнял голову, и его лицо, даже сквозь тёмные стёкла очков, выражало крайнюю степень удивления.
— Серьёзно? — переспросил он. — Вам что, ещё и не платят?
— Обычно платят! — Ева отложила кисточку и посмотрела на него. — Просто в этом месяце аренду подняли, и Нина Васильевна не смогла выдать нам зарплату.
— Ева у нас привыкла к волонтёрству, — добавила Ася, и в её голосе появилась лёгкая насмешка. — И Дениса на это подбивает.
— Он сам соглашается, — возразила Ева.
— Ну да, ради тебя, — парировала Ася.
— Для чего держать пекарню в центре города, если у тебя нет денег на аренду и зарплату? — Глеб сел, и его голос стал серьёзным. — Это же глупо.
— У неё есть деньги, — снова возразила Ева, и её голос стал твёрже. — Просто этот месяц не из лёгких. Тяжёлые ситуации бывают у всех. И надо уметь входить в чужое положение.
— Ева, — Глеб снял очки, и его глаза, усталые, но всё ещё живые, посмотрели на неё, — входить в чужое положение и работать бесплатно — это разные понятия.
— Ой, кто бы говорил, — Ася закатила глаза. — Не у всех отцы владеют многомиллионным бизнесом. Привык быть мажором.
— Я больше не мажор, — Глеб вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что Еве захотелось подойти и обнять его. — И я сюда сегодня на метро приехал. И там были люди. Много. Я ненавижу людей.
Ева и Ася переглянулись и одновременно закатили глаза.
— Бедный мальчик, — протянула Ася, но в её голосе не было насмешки, только лёгкая жалость.
Они наконец закончили раскрашивать последний ватман — с надписью «Сувениры на память», украшенную нарисованными подковами и лошадками. Ева отложила кисточку, потянулась, и её спина, затекшая от долгого сидения, приятно хрустнула.
— Останешься с ночёвкой сегодня? — спросила она, поворачиваясь к Асе.
Ася посмотрела на неё, потом на Глеба, который снова рухнул на тюк сена, и усмехнулась.
— Думаю, тут и без меня есть те, кто хочет составить тебе компанию, — она кивнула в сторону Глеба. Ева усмехнулась, но ничего не сказала. — А у меня важное дело, — добавила Ася, вставая и отряхивая джинсы. — И мне нужно твоё чёрное платье.
— Чёрное платье? — Ева подняла бровь, и в её глазах загорелись те самые чёртики, которые означали, что она всё поняла. — У кого-то снова свидание?
— У меня с Денисом, — Ася покраснела, но её голос звучал уверенно. — В этот раз я решила позвать его сама.
Ева задумалась. Она смотрела на подругу, на её горящие глаза, на её решимость, и чувствовала, как внутри неё смешиваются два чувства: радость за Асю и какая-то странная, необъяснимая тревога.
— Так я возьму твоё платье? — спросила Ася, и её голос вырвал Еву из размышлений.
— Да, конечно, — она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была искренней. — Оно в шкафу.
Асия попрощалась — быстро, на ходу, чмокнув Еву в щёку и махнув Глебу рукой — и выбежала из сарая, оставив после себя запах духов и лёгкое облачко поднявшейся пыли.
Ева подошла к Глебу и села рядом на тюк сена. Он выглядел ужасно — уставший, растрёпанный, с кругами под глазами, которые даже солнечные очки не могли скрыть. Но в нём было что-то новое, что-то, чего она раньше не замечала. Какая-то взрослость, что ли.
— Ты знаешь, что ты молодец? — мягко сказала она, и её голос был таким тёплым, что Глеб, казалось, оттаял.
— Я выгляжу жалко, — он усмехнулся, но в усмешке не было горечи.
— Нет, — она ловко забралась ему на спину, и её пальцы, длинные, умелые, начали массировать его напряжённые плечи. — Ты выглядишь так, будто наконец-то повзрослел.
Она склонилась над самым его ухом, и её дыхание, тёплое, нежное, коснулось его кожи. Глеб оживился мгновенно. Он резко повернулся на спину, так, что Ева, не ожидавшая такого, оказалась на нём сверху. Его руки уверенно легли на её тонкую талию, и они смотрели друг на друга — он снизу, она сверху, и в этом взгляде было столько всего, что слова казались лишними.
— Знаешь, о чём я подумал, благодаря твоей подруге? — спросил он, и в его голосе появилась та самая загадочная нотка, от которой у Евы всегда мурашки бежали по коже.
— О чём? — она улыбнулась, и её волосы, распущенные, пахнущие полевыми цветами, упали на его лицо.
— О том, что мы ещё ни разу не были на полноценном свидании, — сказал он, и его пальцы, чуть шершавые после разгрузки грузовиков, провели по её спине.
— А прогулка на лодке? — она прищурилась.
— Этого мало, — он покачал головой. — Ты — моя девушка, и я хочу водить тебя на свидания каждый день.
В этот момент рядом с сараем раздались чьи-то шаги. Ева, испуганно вздрогнув, быстро слезла с Глеба и, в панике, столкнула его ногами так, что он, не удержавшись, слетел с тюка и рухнул на землю.
— Чёрт, — простонал он, лёжа на спине и глядя в потолок, — Опять.
Но это оказалась всего лишь Ася, которая забежала на секунду, чтобы крикнуть:
— Я забрала платье! Всё, я побежала! — и скрылась так же быстро, как и появилась.
Ева наклонилась к Глебу, и её лицо было виноватым, но в глазах плясали чертики.
— Прости, — протянула она. — Так что там насчёт свидания?
--
Час спустя Ева была полностью готова. Она стояла перед маленьким зеркалом в своей мансарде и крутилась, разглядывая себя. Джинсовые шорты на высокой посадке, чёрный кроп-топ с одним рукавом — тот самый, в котором она чувствовала себя и дерзкой, и уязвимой одновременно. Волосы, распущенные мягкими волнами, падали на плечи, и она, поправив несколько выбившихся прядей, осталась довольна. Лёгкий макияж, почти незаметный, только подчеркивал глаза, и на губах — блеск, который Ася назвала «поцелуйный», потому что он был сладким, как карамель.
Она спустилась на первый этаж, и её шаги, лёгкие, почти неслышные, замерли, когда она увидела дедушку. Он сидел за столом, пил чай, и его глаза, голубые, как у неё, смотрели на неё с каким-то новым, незнакомым выражением.
— Куда собралась? — спросил он, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось что-то, от чего Еве стало не по себе.
— Мы с Глебом хотим прогуляться, — ответила она, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё трепетало.
Дедушка поставил чашку на стол и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— У тебя есть что-то с этим Смирновым? — спросил он прямо, и его слова ударили по Еве, как холодный душ.
Она замерла. Сердце её колотилось где-то в горле, и она не знала, что сказать. Правду? Сказать, что она любит Глеба, что он изменился, что он — не такой, как его отец? Или соврать, как всегда, отложить этот разговор на потом, когда она будет готова?
— Мы просто друзья, — сказала она, и слова вышли какими-то чужими, не её.
Дедушка молчал. Смотрел на неё, и в его глазах было столько всего, что Ева не могла прочитать.
— Тогда беги, — сказал он наконец, и его голос был глухим, почти безразличным. — Не задерживайся.
Она выбежала из дома, чувствуя, как тяжесть его взгляда давит на плечи, и пообещала себе, что скоро всё расскажет. Очень скоро. Обязательно.
--
Глеб привёл её в амбар. Тот самый, где они ели бургеры в первый раз, когда она только согласилась на сделку. Но сегодня всё было по-другому. Сегодня они были не фиктивной парой, а настоящей. И этот вечер, тёплый, летний, с лёгким ветерком, который доносил запах цветов и речной свежести, принадлежал только им.
Внутри амбара играла музыка — негромкая, живая, с гитарами и гармошкой, которую Ева сразу узнала. Это были местные музыканты, те самые, которые играли на праздниках, когда она была маленькой. В воздухе пахло жареным мясом и чем-то сладким, и люди, собравшиеся за деревянными столами, смеялись и болтали, и всё это было таким уютным, таким домашним, что у Евы защипало в глазах.
Они заказали два овощных бургера, и Глеб, глядя, как она с аппетитом откусывает большой кусок, улыбнулся. Они болтали ни о чём; смеялись, шутили, обсуждали самые разные темы. И им было так легко, будто они знали друг друга всю свою жизнь.
В какой-то момент музыканты заиграли её любимую песню. Посетители, которые до этого сидели за своего столиками, вставали и начинали подтанцовывать, заполняя импровизированный танцпол. Ева оживилась и посмотрела на Глеба горящими глазами.
— Моя любимая песня! Пойдём танцевать, — она взяла его за руку, и её пальцы легко легли в его ладонь.
— Я не умею, — признался он.
— Ты врёшь, — она поднялась и потянула его за собой. — Вы с Валерой все клубы Москвы обошли.
Они танцевали. Игриво, смеясь. Это было так весело и беззаботно, что в этот момент они забыли обо всём. Глеб кружил её, её длинные волосы разлетались в стороны, и она смеялась так громко, что люди вокруг оборачивались и улыбались.
— Ты сегодня какая-то особенно красивая, — сказал он, прижимая её к себе, когда музыка сменилась на медленную.
— Ты сегодня особенно милый, — ответила она, и её голос был тихим, почти шёпотом.
— Это потому что я наконец-то понял, что терять мне нечего, кроме тебя, — сказал он, и его слова, такие простые, такие важные, повисли в воздухе.
Она хотела ответить, но в этот момент к ним подошли двое.
Они были местными — Ева узнала их сразу. Те самые, которые каждый вечер сидели в баре, пили дешёвое пиво и искали, к кому придраться. Они были пьяны — не в стельку, но уже достаточно, чтобы язык стал длиннее ума.
— Эй, красавица, — сказал один из них, обращаясь к Еве, и его голос был масляным, противным. — А чего ты с этим мажором танцуешь? Иди к нам, мы повеселее будем.
— Может, тебе поискать кого попроще? Медведицу, например, или, своего дружка, — спокойно сказал Глеб, и его рука на талии Евы сжалась.
— Чё? — оскалился второй, оглядывая Глеба с головы до ног. — Ты кто вообще такой? Москвич что-ли?
Он презрительно оглядел его дорогое худи, накинутое поверх брендовой футболки, белоснежные кроссовки, потом его взгляд сместился на его часы, которые, кажется, стоили дороже, чем весь этот амбар со всеми его посетителями.
— Ого, так ты ещё и соображать умеешь? Не всё потеряно, — Глеб говорил спокойно, с наглой насмешкой, но Ева чувствовала, как он напряжён.
— Слыш, петух московский, — первый парень шагнул вперёд. — Проваливай, пока я твои сверкающие зубы не пересчитал. А девчонку свою оставь. Больно красивая.
Глеб усмехнулся. Он снял очки, и его глаза, тёмные, холодные, уставились на парней напротив.
— Знаю, — согласился он, — А вот вы не очень. Лицом не вышли, так решили попробовать компенсировать силой? Предупреждаю: целыми останетесь, если отойдёте, — сказал он, и его голос был тихим, но в этом голосе было столько стали, что парни на секунду отступили.
Но только на секунду. Один из них, тот, что был покрепче, размахнулся и ударил.
Дальше всё было как в тумане. Ева видела, как Глеб уворачивается, как отвечает, как его кулак врезается в чью-то челюсть. Она слышала крики, звон разбитой посуды, чей-то испуганный визг. И видела, как Глеб, несмотря на то, что их было двое, держался — уверенно, жёстко, не отступая ни на шаг.
Один из них незаметно подобрался к Глебу со спины, и уже замахнулся, чтобы нанести удар, и Ева поняла, что надо действовать быстро. Она схватила стеклянную бутылку с недопитым лимонадом с чьего-то столика и, не раздумывая, ударила нападавшего. Тот отлетел прямо в руки своего друга.
Глеб тоже опешил и замер.
Ева держала в руках розочку, оставшуюся от бутылки, и смотрела на парней угрожающе.
— Да это же та ненормальная из клуба, она ещё тут раньше за баром стояла! — воскликнул один из них.
Парни наконец узнали её, и, ругаясь и обещая вернуться, выбежали из амбара, Глеб стоял посреди разгромленного зала, тяжело дыша. На его брови была кровь, костяшки пальцев — разбиты. Ева тоже продолжала стоять на месте.
— Идём, — сказала он, беря Еву за руку и аккуратно забирая из её рук остатки бутылки, чтобы она не поранилась. — Ты умница. Идём отсюда.
--
Сарай был тихим и тёмным, только луна светила в маленькое окошко, освещая тюки сена и старый деревянный стол, на котором Ева разложила аптечку. Она обрабатывала его раны — аккуратно, нежно, боясь причинить боль.
— Если честно, я думал, они тебя побьют! — раздался голос Сёмы, который каким-то чудом оказался здесь и теперь сидел на тюке сена, болтая ногами.
— О, ну спасибо, — усмехнулся Глеб, и его усмешка вышла кривой — из-за разбитой губы.
— Ты сильный, но эти парни наглухо отбитые! — Сёма говорил с таким жаром, будто сам участвовал в драке. — Они только и делают, что устраивают драки.
— Ты-то откуда знаешь? — спросила Ева, не поднимая головы.
— У Вовки брат рассказывал, — пояснил Сёма. — Ему от них постоянно попадает, он из-за этого в бар перестал ходить. Но ты молодец, что наподдал им! Будут знать, что есть кто-то, кто их не боится.
— Сёма, — раздался из дома голос дедушки, — иди спать!
— Всё, меня зовут, — Сёма спрыгнул с тюка. — Глеб, ты на ярмарку приедешь?
— Приеду, — ответил Глеб, и в его голосе была такая уверенность, что Сёма, довольно кивнув, выбежал из сарая.
Они остались одни. Ева стояла рядом, прижимая к его брови ватку, смоченную перекисью, и смотрела на него с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание.
— Спасибо, что заступился, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это было лучшее свидание.
— Ты издеваешься? — он усмехнулся. — Мы подрались, разбили полбара, и ты называешь это лучшим свиданием?
— Конечно, — она улыбнулась. — Поверь, в этом баре такое каждый вечер. Но ещё никто и не разу за меня не заступался. Приходилось справляться самой.
— Бутылки о голову разбивать? — усмехнулся Глеб.
— Что я только об их голову не разбивала, — ответила Ева, — Может, поэтому у них амнезия и они меня даже не сразу вспомнили.
Он смотрел на неё — на её глаза, голубые, как летнее небо, на её губы, которые чуть подрагивали от ночной прохлады, на её руки, такие нежные, такие заботливые. И чувствовал, как что-то внутри него замирает.
— Ев, — позвал он.
— Мм? — она не подняла головы, продолжая обрабатывать его раны.
— Я тебя люблю.
Она подняла глаза. В них отражался лунный свет, и они казались почти чёрными, глубокими, как озеро, в котором они купались той ночью.
— У тебя точно нет сотрясения? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка.
— Почти уверен.
Она посмотрела ему в глаза — долго, серьёзно, так, будто искала там ответы на вопросы, которые боялась задать.
— Я тебя тоже, — сказала она, и слова эти, такие простые, такие важные, повисли в воздухе, как светлячки в летнюю ночь.
Он притянул её к себе, и она, осторожно, чтобы не задеть его раны, прижалась к его груди. Они остались в темноте, в сарае, пахнущем сеном и лошадьми, и луна светила им в окно, и где-то далеко пел соловей, и этот момент, такой тихий, такой мирный, был самым правильным в их жизни.
— Я признаюсь дедушке, — сказала Ева, и её голос был твёрдым, как сталь.
— Точно не хочешь, чтобы мы сделали это вместе? — спросил он, и его пальцы перебирали её волосы.
— Хочу, — вздохнула она. — Но я должна сама.
Он поцеловал её в макушку, и она закрыла глаза, чувствуя, как его губы, нежные, почти невесомые, касаются её волос.
— Я буду рядом, когда ты будешь готова, — сказал он. — Я никуда не денусь.
Они сидели так долго, и время для них остановилось. Где-то за окном загорались звёзды, и ночь, тёплая, июньская, укрывала их своим бархатным одеялом. И не было больше ни сделки, ни притворства, ни страха. Были только они.
Утро в пекарне «У Нины» пахло ванилью и корицей, как и всегда. Но сегодня к этим привычным ароматам примешивалось что-то ещё — предвкушение, лёгкое, как утренний ветер, и тревожное, как первая гроза. Завтра должна была состояться ярмарка. Та самая, которую Ева придумала, когда они сидели на кухне с дедушкой и Сёмой, и которая теперь, спустя несколько недель, почти превратилась в реальность. Почти.
Ева работала с самого открытия. Она раскладывала пирожные на витрине — эклеры, тарталетки, маленькие пирожные с ягодами, которые Нина Васильевна готовила по особому рецепту, — и одновременно говорила по телефону с фермером Ивановым, который обещал привезти на ярмарку свои знаменитые соленья.
— Да, Иван Петрович, мы вас ждём, — говорила она, поправляя салфетки под стеклом. — Место для вас уже приготовлено. Да, табличку я сама подпишу. Хорошо, до завтра.
Она положила трубку, выдохнула и улыбнулась. Всё шло по плану. Палатки для фермеров были готовы, сувениры — подковки и маленькие фигурки лошадей, которые Сёма с друзьями красили всю прошлую неделю, — лежали в коробках, ожидая своего часа. Осталось только доделать программу, проверить, всё ли на месте, и...
— Девушка, у вас есть пирожные без сахара? — раздался голос из-за прилавка, и Ева, вернувшись в реальность, натянула на лицо свою самую тёплую улыбку.
— Да, конечно, — она указала на витрину. — Вот эти, с черникой. В них только натуральный ягодный сахар.
Посетительница, пожилая дама с идеальной укладкой и в дорогом кардигане, кивнула и принялась изучать витрину. Ева тем временем заметила, что на дверной ручке висит что-то голубое. Она вышла из-за прилавка, подошла ближе и замерла.
Шёлковая лента. Такая же, как та, которую она потеряла в тот день, когда бежала на экзамен, только не белая, а голубая. Такая же, как та, которую Глеб поднял и она сказал: «Оставь себе, на память». Она была такой же красивой — небесно-голубой, с лёгким блеском, переливающейся на солнце. Рядом, приколотая маленькой булавкой, лежала открытка — простая, белая, с надписью от руки.
Ева открыла её. Внутри было всего несколько слов, но они заставили её сердце биться чаще.
«С добрым утром, моя упрямая лошадка. У тебя всё получится.»
Она прижала ленту к груди, улыбнулась и, достав из кармана маленькое зеркальце, перевязала волосы. Голубая шёлковая лента легла на русые локоны, как кусочек неба, упавший на землю.
— Вы такая красивая, — сказала дама, глядя на неё. — Как с картины.
— Спасибо, — ответила Ева, и в её голосе было столько счастья, что дама, сама того не замечая, улыбнулась в ответ.
--
День тянулся долго. Посетителей было много — больше, чем обычно, будто кто-то специально решил, что сегодня Еве нужно проверить себя на прочность. Она разливала кофе, упаковывала пирожные, принимала заказы и параллельно, в короткие перерывы между посетителями, отвечала на сообщения от фермеров, решала последние организационные вопросы, созванивалась с теми, кто обещал помочь с украшениями.
— Ева, ты сегодня какая-то особенно быстрая, — заметила Нина Васильевна, выходя из подсобки. — Может, замедлишься? А то посетители не успевают за тобой.
— Всё нормально, — улыбнулась Ева, вытирая стойку. — Просто завтра ярмарка. Я волнуюсь.
— Не волнуйся, — Нина Васильевна погладила её по плечу. — Всё будет хорошо. Ты вложила в это столько сил... Удача не может от тебя отвернуться.
Ева кивнула, но тревога не уходила. Она сидела в груди, маленьким холодным комочком, и напоминала о том, что завтра всё решится. Что инвесторы приедут, и её дедушка будет смотреть на них, и Глеб будет рядом, и она должна быть сильной. Сильнее, чем когда-либо.
К обеду посетителей стало меньше, и Ева наконец-то выдохнула. Нина Васильевна уже ушла, поэтому Ева осталась одна. Она облокотилась на прилавок, подперев щёку рукой, и закрыла глаза. Всего на секунду. Но колокольчик над дверью снова звякнул, и она, вздохнув, открыла глаза и улыбнулась — той самой профессиональной улыбкой, которую дарила каждому посетителю.
— Добрый день! Чем могу помочь?
И замерла.
На пороге стояла Марго. Не та Марго, которую Ева видела на турбазе и в университете — надменная, с идеальной укладкой и ледяной улыбкой. Сегодня она была в твидовом розовом костюме, с идеальным макияжем, но что-то в ней было не так.
— Привет, — сказала Марго, и её голос был тихим, почти безжизненным.
— Привет, — ответила Ева, и её профессиональная улыбка сменилась растерянной. — Ты... что-то случилось?
Марго не ответила. Она подошла к витрине, уставилась на пирожные, и Ева видела, как её плечи дрожат.
— Что-то подсказать? — спросила Ева, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Сама справлюсь, — резко ответила Марго, и в её голосе появилась та самая колючесть, которую Ева знала.
Ева кивнула, спорить не стала. Она уже хотела заняться своими делами — пересчитать кассу, проверить заказы, — но в этот момент услышала всхлип. Тихо, сначала, будто Марго пыталась сдержаться. Потом громче. И ещё громче.
Ева обернулась. Марго стояла у витрины, глядя на пирожные, и по её щекам текли слёзы, смывая остатки туши, которой она, видимо, накрасилась утром, когда ещё надеялась, что день будет хорошим.
— Эй, ты чего? — Ева вышла из-за прилавка, и её голос был мягким, почти нежным.
— Отвали от меня, — буркнула Марго, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Не лезь.
— Но я не...
— Я сказала, отвали! — она почти крикнула, но тут же снова расплакалась, и её плечи затряслись.
— Ладно...
Ева не знала, что делать. Она смотрела на эту девушку, которая всегда казалась ей неприступной, холодной, почти жестокой, и видела перед собой просто человека. Человека, которому больно.
— Почему я такая неудачница? — неожиданно прошептала Марго, и её голос был таким тихим, таким потерянным, что у Евы сжалось сердце.
Ева нахмурилась, сняла фартук, перевернула на двери табличку «Обед» и, подойдя к Марго, аккуратно усадила её за столик у окна. Марго не сопротивлялась. Она села, уставилась в одну точку, и её слёзы всё текли и текли.
Ева поставила перед ней тарелку с маленьким пирожным — тем самым, с черникой, без сахара, но с ягодной сладостью, которую она любила.
— Я не ем сладкое, — прорыдала Марго, глядя на пирожное с отчаянным принебрежением.
— А я ем постоянно, — Ева села напротив. — Сахар поднимает настроение.
— Ты врёшь, — Марго всхлипнула. — Если бы ты постоянно ела пирожные, ты бы не выглядела как супермодель.
— Ты выглядишь как супермодель, — парировала Ева.
— Я знаю, — Марго кивнула, и её плечи снова затряслись. — Но почему я тогда такая неудачница?
Ева не выдержала и нервно рассмеялась. Ситуация была абсурдной — Маргарита Власова, дочь чиновника, красотка, которая могла заполучить любого мужчину, сидела в маленькой пекарне, размазывала тушь по щекам и жаловалась на жизнь. Заметив реакцию Евы, Марго зарыдала ещё сильнее.
— Да объясни хоть, что случилось! — взмолилась Ева, перестав смеяться.
— Валера меня бросил, — всхлипнула Марго.
— А вы что... встречались?
— Да. И он меня бросил.
— Почему?
— Потому что я дура!
Слёзы по её щекам покатились с новой силой. Ева вздохнула.
— Марго, — она подалась вперёд, — что случилось? Скажи уже наконец.
Марго замолчала. Она смотрела на пирожное, и её слёзы капали на столик, оставляя тёмные пятна на светлом дереве.
— Ему надоели эти тайные встречи, — сказала она наконец. — То, что нам приходится постоянно прятаться, переживать, чтобы никто не заметил. Он сказал: либо мы наберёмся смелости и скажем всем, что мы вместе, либо нам надо всё закончить. А я... не понимаю. У нас всё закрутилось так быстро, — всхлипнула она, продолжив. — После разрыва с Глебом я была разбита. Очень сильно. Валера сначала не общался со мной и, я думала, он ненавидит меня, или осуждает, или всё вместе. Но однажды он пришёл ко мне в комнату. Утешил. И я его поцеловала. А потом мы переспали.
Ева слушала молча, не перебивая. Марго набралась храбрости и вновь заговорила.
— У нас начался тайный роман. Мы прятались, скрывались от друзей, от знакомых и... от моего отца. Я знала, что он будет против. И он убьёт его. Или меня. Или нас обоих. И мне было страшно, поэтому я хотела всё закончить. Вернуть на свои места: снова сойтись с Глебом, чтобы папа был доволен. Но появилась ты и... Я видела, как он на тебя смотрит, как с тобой говорит. Со мной он таким никогда не был, а я всегда этого хотела! И я ненавидела тебя за это! Точнее, я думала, что злюсь на тебя, но на самом деле я злилась на себя. Валера был рядом. И он стал моей поддержкой и опорой по-настоящему. Даже без близости. Он слушал, понимал, был рядом... И злился, когда я говорила о Глебе, о тебе, о вас... И тогда, на турбазе, после вашего поцелуя, я вдруг поняла, что у меня нет шансов. Что Глеб никогда не полюбит меня так, как тебя. И я снова поцеловала Валеру. Я понимала, что это уже не просто утешение, а что-то большее. И он тоже понимал. Я так думаю. А потом опять появилась ты и всё испортила! Я боялась, что ты расскажешь моему отцу, Валера говорил, что тебе это не нужно, но я всё равно боялась! И тогда Валера сказал, что мы больше не должны скрываться. Это глупо и однажды все всё равно узнают. И что он даже хочет, чтобы ты это сделала, избавив нас от груза. Но ты ничего не сказала.
Она замолчала, вытирая слёзы. Ева тоже молчала, не зная, что ответить. Марго была такой уязвимой, рассказала свой секрет, вытащила чувства наружу.
— И самое ужасное, — добавила она, и её голос дрогнул, — что я могу обсудить это только с тобой. Потому что никто больше не знает. А ты мне не нравишься.
Ева закатила глаза. И вот, Маргарита Власова снова стала прежней версией себя. Но она уже не плакала. И это обнадёживало.
— Класс, спасибо, — усмехнулась Ева.
— Я не могу сказать отцу, понимаешь? — продолжила она, и её голос стал громче, почти истеричным. — Мы сводные брат и сестра! Это же скандал!
— Ну да, — Ева кивнула, — вы почти как Ланнистеры.
Марго снова громко зарыдала и Ева в очередной раз нервно рассмеялась. Ладно, шутка была лишней. И королевой моральной поддержки она себя тоже не чувствовала.
— Марго, хватит, не плачь, пожалуйста, — Ева протянула руку и накрыла её ладонь своей. — Вообще-то, Валера немного прав. Вы не можете скрываться вечно. И ты должна сделать выбор: рискнуть или закончить всё.
— Но я не хочу заканчивать, — прошептала Марго.
— Тогда рискни, — сказала Ева, и почувствовала, как лицемерно звучит этот совет. Она ведь сама до сих пор не сказала дедушке о Глебе. Она вздохнула. — Хотя знаешь... сама решай. Я не имею права давать тебе советы.
— Почему? — Марго подняла на неё заплаканные глаза.
— Потому что я тоже ещё не говорила своей семье про нас с Глебом, — призналась Ева.
— А ты чего боишься? — не поняла Марго.
Ева задумалась. Что она боится? Что дедушка не примет Глеба? Что он запретит им встречаться? Что он подумает, будто она предала его и память о бабушке?
— Не знаю, — сказала она наконец. — Его отец хочет купить нашу землю. И у них с дедушкой конфликт. Так что... в общем, всё сложно. Но, знаешь что?
— Что? — Марго вытерла слёзы.
— Я люблю Глеба, — Ева сказала это просто, без пафоса, и слова эти прозвучали так естественно, будто она говорила о погоде или о том, что сегодня хороший день. — И я готова рисковать ради него. И я скажу обо всём дедушке. И ты скажи отцу. В конце концов, вы ведь сводные. Что в этом такого?
Марго помолчала. Она смотрела на Еву, и в её глазах, красных, опухших, постепенно разгорался тот самый огонь, который Ева видела на турбазе. Только тогда он был злым, а сейчас — живым.
— Да к чёрту, — сказала Марго, взяла маленькую ложечку и откусила кусочек пирожного. Её глаза расширились. — Чёрт, оно такое вкусное.
— Конечно, — улыбнулась Ева. — Его Нина Васильевна готовила.
— Ты права, — Марго жевала, и её лицо становилось всё более решительным. — Я должна сказать. И ты должна сказать. Мы должны сказать. Наши семьи не могут указывать нам, с кем мы должны быть, а с кем нет.
Она кивнула на тарелку.
— Будешь?
— Конечно, — Ева взяла вторую ложечку и откусила кусочек.
Они ели молча, и в этом молчании было что-то странное, почти дружеское.
— Ева... — вдруг сказала Марго, посмотрев на неё заплаканными глазами.
— Что?
— Ты милая.
Ева вскинула брови. Она не ожидала этого. Никогда.
— Какая? — переспросила она.
— Заткнись, — Марго закатила глаза, но в её голосе не было злости. — Не заставляй меня повторять. Мне и так было тяжело это сказать.
— Ты тоже милая, — улыбнулась Ева.
— Я изменила Глебу с его братом, — Марго перечисляла, загибая пальцы. — Я оскорбляла тебя на турбазе. И я сплю со своим сводным братом. Я точно не милая.
— Ну... у каждого бывают недостатки, — пожала плечами Ева.
— Да, вот ты, например, наивная и слишком добрая, — усмехнулась Марго.
— Боже, да почему все считают это недостатком?
— Потому что это делает тебя уязвимой. Ты можешь защищать себя, отстаивать свои права, но в итоге всё равно будешь верить людям и искать в них всё самое лучшее, — Марго откинулась на спинку стула. — На твоём месте я бы себя выгнала.
— Ты так ревела, что я не могла тебя бросить, — ответила Ева.
— Вот видишь? — Марго подняла брови, — Ты могла бы выгнать меня на улицу в слезах, после того, как я вела себя с тобой в кафе и на турбазе. Но ты помогла. И дала мне вкусное пирожное.
Марго задумалась и добавила:
— И да, если ты расскажешь кому-то о том, что я ревела и ела мучное в твоей крохотной пекарне, то я тебя убью, — в её голосе снова появилась привычная колючесть.
— И вот ты снова перестала быть милой, — вздохнула Ева.
Они обе рассмеялись. Смех был таким неожиданным, таким лёгким, что Ева на секунду забыла, кто сидит перед ней. Марго. Девушка, которая хотела унизить её на турбазе, которая изменила Глебу, которая, казалось, была воплощением всего, что она не могла терпеть в людях.
Пирожное закончилось как-то слишком быстро.
— Ева... — Марго помолчала. — Можно... я дам тебе один совет?
Ева кивнула.
— Будь осторожнее с Антоном, — сказала Марго, и её голос стал серьёзным. — Я не хочу себя выгораживать, сама облажалась, но... просто знай, что в тот день мы с Глебом сильно поссорились. И я напилась. Напилась и поехала к Антону, чтобы отомстить его брату.
Она замолчала, собираясь с мыслями.
— А он просто воспользовался мной, — добавила она. — Даже не пытался остановить. Переспал со мной, чтобы доказать брату, что он лучше и успешнее него. Тогда я была глупой, но сейчас понимаю, что все эти его улыбки, комплименты — это всё было лишь для того, чтобы позлить Глеба. И у него получилось. Так что... не доверяй ему, ладно? Каким бы обходительным он не был.
Ева задумчиво кивнула. Кажется, эта история с изменой не была такой однозначной, какой выглядела на первый взгляд.
— Ты весь день тут? — спросила Марго, вырывая её из размышлений.
— Нет, у меня смена скоро заканчивается, — ответила Ева. — Денис должен прийти. А что?
Марго оживилась.
— Поехали в караоке! — воскликнула она. — Мы должны напиться! И наораться! Соглашайся, Ева, трезвой я Валере никогда не признаюсь.
— Марго, — Ева усмехнулась, — тебя твои прошлые ошибки вообще ничему не учат?
— В этот раз я точно поеду к Валере! — Марго говорила уверенно, но в её глазах плескался страх. — Ты проследишь, если что.
— Ты меня только для этого зовёшь?
— Не заставляй меня тебя уговаривать, девочка с фермы, — предупредила Марго, но в её голосе не было угрозы.
— Ладно, хорошо, — Ева вздохнула. — Поехали. Только позовём с собой Асю.
— Фу, — протянула Марго.
— Без неё не поеду, — отрезала Ева. — Тем более у неё тоже хаос в личной жизни. И мы должны напиться все вместе.
Марго пришлось согласиться, хотя особо против она не была. Как раз в этот момент в пекарню вошёл Денис.
Он увидел Марго, и его лицо, обычно такое добродушное, стало жёстким.
— Я вызову такси, — сказала Марго, поднимаясь. — Буду ждать на улице.
Она вышла, и дверь за ней закрылась, оставив Еву и Дениса наедине.
— Что она здесь делала? — спросил Денис, и его голос был холодным.
— Ела пирожное, — ответила Ева, поднимаясь с места. — Ей нужно было выговориться.
— Ей? — Денис усмехнулся. — Марго? Той самой, которая в универе не всех свысока смотрит? Или той самой, которая флиртовала с твоим женихом пару недель назад?
— Денис, — Ева повернулась к нему, и её голос стал твёрже, — не начинай.
— Я не начинаю, — он сжал губы. — Просто я тебя не узнаю. С тех пор, как ты начала встречаться с этим... мажором, ты изменилась.
— Я не изменилась, — возразила Ева.
— Изменилась, — настаивал он. — Ты общаешься с людьми, которые тебя не уважают. Ты тратишь время на тех, кто тебя не достоин. Ты...
— Денис, — перебила она, и её голос стал тише, — это моя жизнь. И только я решаю, что мне делать.
— А как же Ася? — спросил он, и в его голосе появилась странная нотка. — Ты же говорила, что она твоя лучшая подруга. А сама дружишь с Марго?
— Мы съели пирожное, но это не делает нас лучшими подругами, — Ева устало вздохнула. — Я просто... выслушала её. Иногда людям нужно, чтобы их выслушали.
— Даже если эти люди — твои враги?
— Марго мне не враг. Денис, пожалуйста, не говори то, о чём не знаешь, — Ева посмотрела на него, и в её глазах была такая усталость, но он, кажется, не заметил.
— Я забочусь и переживаю о тебе! — сказал он.
— Зачем ты так говоришь? — не выдержала Ева, — Ты ухаживаешь за моей лучшей подругой. И ты должен заботиться и переживать об Асе. Не обо мне. О ней.
— Я... — он замолчал, и его лицо стало бледным. — Я готов бросить Асю, если ты меня попросишь.
Слова вылетели прежде, чем он успел подумать. Повисла тишина. Ева смотрела на него, и в её глазах не было ни гнева, ни удивления. Только холод.
— Будем считать, что я этого никогда не слышала, — сказала она, и её голос был ровным, как стекло. — И если тебе плевать на чувства моей лучшей подруги, то лучше наберись смелости и скажи ей прямо, а не давай ложную надежду.
Она взяла сумку и, не оборачиваясь, вышла из пекарни.
Марго ждала у входа.
— Всё нормально? — спросила она, глядя на Еву.
— Да, — кивнула Ева. — Поехали.
--
Караоке-бар назывался «Голос» и находился в подвале старого здания в центре Москвы. Там пахло дымом и дорогим парфюмом, и свет был таким тёмным, что Ева споткнулась о порог и чуть не упала. Марго поймала её за локоть.
— Осторожнее, девочка с фермы, — усмехнулась она.
— У меня не ферма, а конный клуб, — огрызнулась Ева, но в её голосе не было злости.
Ася уже сидела за столиком в углу, сжимая в руке бокал с чем-то ярко-розовым. Увидев их, она помахала рукой.
— Вы пришли! — крикнула она, и её голос был громче, чем нужно. — Я уже заказала!
— Что? — спросила Ева, садясь рядом.
— Всё! — Ася широко улыбнулась, — И даже яд для нашей новой подружки! Но он не подействует, если вы прямо сейчас расскажете, как вообще в вашей голове появилась мысль всем вместе сходить в караоке.
Они пили. Сначала коктейли — яркие, сладкие, которые Ева пила через трубочку, чувствуя, как алкоголь разливается по телу тёплой волной. Потом Марго заказала текилу, и они выпили залпом, сморщившись, как девчонки. Параллельно они рассказывали, что привело их сюда, а потом разговор зашёл на отвлечённые темы.
— За то, чтобы наши проблемы кончились! — провозгласила Марго.
— За то, чтобы мы были счастливы! — подхватила Ася.
— За нас! — громко сказала Ева, и они чокнулись.
Потом они пели. Марго — громко, надрывно, с закрытыми глазами, будто от этого зависела её жизнь. Ася — фальшиво, но с таким чувством, что Ева не могла сдержать улыбки. Ева — старательно, но всё равно мимо нот. Потом они пели все вместе и вот это уже было больше похоже на крик о помощи. Все три девушки были такими разными, но сегодня стали почти подругами.
— Ты чего грустишь? — спросила Ева, падая на диван рядом с Марго.
— Я хочу к Валере, — призналась Марго.
— А мы уже достаточно пьяные для того, чтобы звонить нашим парням? — Ася упала рядом с Евой.
Все трое переглянулись.
— Нет, — протянули они хором.
— Ещё текилы! — крикнула Ася.
Они говорили о том, о чём не говорят трезвыми. Марго — о Валере, о том, как он впервые поцеловал её в машине, как она испугалась, как они прятались от всего мира. Ася — о Денисе, о том, как он смотрит на неё, но, кажется, до сих пор не замечает. Ева — о Глебе, о том, как он изменился, о том, как она боится потерять его.
— А вообще, все парни придурки, — Марго взяла её за руку. — Они нас не заслуживают!
— Но ты же минуту назад другое говорила, — напомнила Ева.
— Я не помню, что я говорила, — подмигнула Марго. — Во мне столько текилы, что говорит уже она.
— Это точно, — усмехнулась Ева.
— А какой вообще сейчас час? — спросила Ася, и они все засмеялись.
Время летело незаметно. Часы показывали уже далеко за полночь, когда Марго, пошатываясь, достала телефон.
— Я звоню ему, — объявила она. — Сейчас. Прямо сейчас.
— Ты уверена? — спросила Ева.
— Нет, — Марго уже набирала номер. — Но я обещала.
— Чёрт, тогда мы тоже должны позвонить, — еле ворочая язык, объявила Ася.
— И что мы им скажем? — поинтересовалась Ева, пытаясь сосредоточиться на Асе, но в глазах всё расплывалось.
— Всё, что думаем, — уверенно ответила она.
Ева кивнула. И они все втроём набрали своим парням, мыча в трубку что-то нечленораздельное.
Через двадцать минут у входа в бар остановились две машины. Из первой вышел Глеб — растрёпанный, в спортивных штанах и футболке, которую он, видимо, натянул наспех. Из второй — Валера, такой же сонный, но с каким-то испуганным выражением на лице. Спустя пару минут к ним присоединился и Денис на такси.
Они увидели своих девушек, которые обнимались и не хотели прощаться.
— Так, понятно, — сказал Глеб, переглянувшись с Валерой.
Они подошли, синхронно закинули Марго и Еву на плечо и побрели к машинам. Денис, более скромно помог Асе сесть в такси.
— Ты меня убьёшь? — спросила Ева, болтая ногами.
— Нет, — ответил Глеб, усаживая её на заднее сиденье. — Но завтра ты сама захочешь умереть от головной боли.
— Ты такой хороший, — сказала она, и её голос был пьяным, счастливым, почти детским.
— Я знаю, — он усмехнулся. — Ещё бы.
--
Дорога до его квартиры была долгой. Ева рассказывала о том, какая Марго крутая, и о том, как они с девочками хорошо посидели, и о том, что завтра она обязательно скажет дедушке правду. Глеб слушал, улыбался, и его забавляло её пьяное бормотание. Он никогда не видел её такой — расслабленной, счастливой, беззащитной.
Когда они подъехали к дому, Ева уже спала. Она свернулась калачиком на заднем сиденье, и её дыхание было ровным, спокойным. Глеб вышел из машины, открыл заднюю дверцу и легко подхватил её на руки. Она была лёгкой — такой лёгкой, что он мог бы держать её вечность.
Она проснулась, когда он занёс её в квартиру. Открыла глаза, увидела его лицо и широко улыбнулась.
— Глеб, — протянула она, и её голос был сонным, тягучим. — Ты такой красивый.
— Спасибо, — усмехнулся он, укладывая её на кровать.
— И я так сильно тебя люблю, — добавила она, притягивая его к себе.
— Так, понятно, — он убрал волосы с её лица. — Кто-то очень сильно перебрал.
— Я трезвая, — возразила она, но её глаза уже закрывались.
Он накрыл её одеялом, поцеловал в висок и постоял несколько секунд, глядя на неё — спящую, счастливую, с голубой лентой в волосах, которая выбилась из причёски и теперь лежала на подушке, как кусочек неба, упавший на землю.
— Спокойной ночи, моя упрямая лошадка, — сказал он тихо, выключил свет и вышел из комнаты.
Утро началось с запаха кофе. Не растворимого, который Глеб пил в последние недели, экономя каждую копейку, а настоящего, свежемолотого, с горьковатым шоколадным оттенком и тонкой ноткой корицы — таким, какой бывает только в дорогих кофейнях, куда он раньше заходил не глядя на цены. Запах проник в сон, обволок его, смешался с какими-то обрывками вчерашних воспоминаний — громкая музыка, разноцветные огни караоке, смех Аси и слёзы Марго, бесконечные стопки текилы, которые казались такими безобидными, а теперь отдавались в висках глухой, пульсирующей болью.
Ева открыла глаза. Потолок был чужим — высоким, белым, с едва заметной трещиной, похожей на извилистую реку. Она моргнула, приподняла голову и огляделась. Квартира Глеба. Знакомая студия с окном во всю стену, за которым серело московское утро, диван, на котором он спал, когда она занимала кровать, и журнальный столик рядом с ней. На столике стоял стакан воды с долькой лимона, рядом — таблетка аспирина на белой салфетке.
Ева села, схватилась за голову и застонала. В голове гудело, как в улье, и обрывки вчерашнего вечера всплывали один за другим, складываясь в бессвязную, почти абсурдную картину. Вот она поёт в микрофон — нет, не поёт, орёт песню, которую слышала впервые. Вот Ася танцует на стуле, и Марго пытается её удержать. Вот они втроём обнимаются и плачут, и она говорит что-то о том, что парни — козлы, которые их не ценят. Вот она набирает номер Глеба и кричит в трубку, чтобы он приехал и забрал её, потому что здесь слишком громко и она хочет домой.
— Боже, — простонала она, уронив лицо в ладони. — Что я наделала.
Она проглотила таблетку, запила водой, посидела несколько секунд, приходя в себя, и, сползла с кровати. Ноги были ватными, голова кружилась, но она заставила себя дойти до ванной. Включила душ, подставила лицо под прохладные струи и стояла так, пока вода не смыла остатки сна и вчерашнего макияжа, который она так и не сняла.
Когда она вышла, завернувшись в большое махровое полотенце, в комнате всё ещё было тихо. Глеба не было. Она подошла к его шкафу, открыла дверцу, и взгляд её упал на футболки — аккуратно сложенные стопки чёрного, белого, серого. Она выбрала самую большую, белую, натянула её через голову, и та упала почти до колен, пахнущая им — кедром, горьковатым парфюмом, чем-то неуловимо тёплым.
Она вышла из спальни и замерла.
Глеб стоял на кухне. Он был в джинсах и чёрной футболке, с влажными после душа волосами, и разливал кофе по двум большим кружкам — той, с надписью «Лучший папа в мире», которую он, кажется, получил в подарок от Сёмы, и той, белой, с золотыми буквами, которую Ева принесла ему сама. На столе, помимо кофе, стояла тарелка с трубочками — её любимыми, со сгущёнкой, из пекарни «У Нины», и маленькая вазочка с клубникой.
Услышав шаги, он обернулся, и его лицо расплылось в улыбке — той самой, которая делала его не наглым мажором, а просто парнем, который рад её видеть.
— Доброе утро, королева караоке, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка. — Уже ожила?
— Не знаю, — честно ответила она, садясь за стол.
— Я думал, придётся будить тебя за пятнадцать минут до начала ярмарки, — он поставил перед ней кружку, и пар, клубящийся над кофе, пах шоколадом и корицей.
Ева, словно опомнившись, распахнула глаза и судорожно огляделась в поисках часов.
— Боже, который сейчас час?
— Спокойно, красавица, — Глеб сел напротив, и его рука, накрыв её ладонь, была тёплой и успокаивающей. — Сейчас только семь утра. Ярмарка в двенадцать. У нас ещё куча времени.
Ева кивнула, затем открыла было рот, чтобы что-то добавить, но Глеб вновь её перебил.
— И лакомства для Молнии я вчера завёз в конный клуб, как ты и просила. Я помню: «Без них он капризничает и пропускает команды». Влад вчера весь день закреплял с ним программу для ярмарки.
Она выдохнула и почувствовала, как напряжение, сковавшее плечи, понемногу отпускает.
— Спасибо, — улыбнулась она, — Ты занимался всем этим, пока мы с девочками пели в караоке?
Он усмехнулся и ничего не ответил.
— Садись завтракать, — он пододвинул к ней тарелку с трубочками. — Ты их любишь, я знаю.
— Ты лучший, — протянула она, отламывая кусочек и отправляя в рот. Сладкая сгущёнка растеклась по языку, и она закрыла глаза от удовольствия. — Как ты узнал про трубочки?
— Нина Васильевна сказала, — он пожал плечами, будто спуститься в пекарню в шесть утра, чтобы купить её любимые пирожные, было самым обычным делом. — Кстати, очень милая женщина.
— Все так говорят, — согласилась Ева, делая глоток кофе и чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки весёлой ночи.
Она бросила мимолётный взгляд на диван. На нём лежали подушка и плед, аккуратно сложенные, но явно использованные.
— Тебе снова пришлось спать на диване? — спросила она, и в её голосе появилась виноватая нотка.
Глеб усмехнулся, откинувшись на спинку стула.
— Ты ко мне приставала, — сказал он, и его глаза блестели. — Я, конечно, не против, но решил дать тебе возможность повторить это ещё раз, когда будешь трезвой.
— Какой кошмар, — она закрыла лицо ладонями, чувствуя, как щёки заливает краска. — Прости меня. Мы с девочками вчера перебрали.
Она раздвинула пальцы и взглянула на него одним глазом.
— Всё было очень плохо?
Вместо ответа он усмехнулся, достал телефон, открыл переписку с ней и положил на стол перед ней.
Ева уставилась на экран. Там были десятки сообщений — и текстовых, и голосовых. Она нажала на первый кружок, и из динамика раздался её собственный голос — пьяный, счастливый, почти неузнаваемый.
«Глеб, ты не поверишь! Марго на самом деле очень классная! Мы с ней теперь лучшие подруги! Она такая же, как мы с Асей, просто боится это показывать! Ты должен с ней помириться!»
Ева зажмурилась. Следующий кружок.
«Ты мне не отвечаешь, и, знаешь, что я тебе скажу? Все парни — бесчувственные козлы! Все! И ты в том числе! И Денис тоже! И Валера! Вы все — мудаки!»
— Боже, — простонала она, закрывая лицо руками.
Следующий кружок. Здесь они плакали уже втроём — она, Ася и Марго. Плакали и говорили о том, как их никто не ценит, как мужчины жестоки и как они устали от того, что их не любят.
— Сколько их там ещё? — взмолилась Ева, но Глеб уже открыл следующий кружок.
«Глеб, ты такой красивый. Ты знаешь, что ты красивый? Я хочу, чтобы ты приехал и забрал меня. Здесь очень громко. И мне так плохо без тебя. Пожалуйста, забери меня отсюда. Почему ты мне не отвечаешь? Ну и ладно. Не приезжай. Мы будем танцевать здесь до утра, ясно тебе?».
«Глеб, прости, я такая дура. Забери меня. Я так тебя люблю!»
Голос в записи срывался, становился то громче, то тише, и в конце Ева всхлипывала, и этот всхлип, такой искренний, такой беззащитный, заставил Глеба улыбнуться.
— Я даже спрашивать не буду, как вы втроём оказались в караоке, — сказал он, когда последний кружок закончился.
— Удали, — простонала Ева, уронив голову на стол.
— Конечно не удалю, — в его голосе появилась та самая наглая нотка, которая сводила её с ума. — Ты же мне здесь в любви признаёшься. Я это голосовое на твой звонок поставлю. Чтобы все это слышали.
Она подняла голову, чтобы возразить, но в этот момент телефон Глеба завибрировал. На экране загорелось уведомление. Ева, не удержавшись, бросила взгляд и увидела имя — Жанна. Сообщение начиналось со слов «Глеб Сергеевич...» и дальше Ева не успела прочитать, потому что уведомление пропало.
— Жанна с двумя сердечками? — Ева вскинула брови, и в её голосе появилась та самая нотка, которую он уже научился узнавать. — Что за Жанна с двумя сердечками?
— Ты точно хочешь знать? — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики.
— Смирнов, — она наклонилась вперёд, и её голос стал тише, почти мурлыкающим, — не шути так со мной. Ты не знаешь, как страшна я в гневе.
— Это секретарша отца, — сдался он, поднимая руки в примирительном жесте. — Ей пятьдесят четыре года. И она везде ставит эти сердечки. Никто не в силах её от этого отучить.
— А, — Ева откинулась на спинку стула, и её лицо приняло задумчивое выражение. — Ну, если пятьдесят четыре...
— Ты что, ревнуешь? — он подавил усмешку.
— Я? — она склонила голову набок, и её глаза, голубые, ясные, смотрели на него с притворным возмущением. — Конечно нет. Я просто возмущена. Почему у Жанны два сердечка, а у меня ни одного?
Она старалась говорить серьёзно, но её губы предательски дрожали.
— Кстати, — она вскинула подбородок, — как я у тебя записана?
— Ну, — он сделал вид, что задумался, — посмотри.
Он подвинул ей телефон, их переписка всё ещё была открыта. Ева взглянула на экран.
— Просто «Ева»? — она ахнула, и в её голосе появилось такое искреннее возмущение, что Глеб не выдержал и рассмеялся. — Смирнов, ты издеваешься?
— Ты хочешь, чтобы я тебя переименовал? — он вскинул брови, и в его глазах появился вызов.
Она наклонилась к нему через стол, и в её улыбке было что-то коварное, почти опасное.
— Я думала, ты этого хочешь, — сказала она, и её голос был таким же сладким, как сгущёнка в трубочках.
— Ладно, — он протянул ей телефон. — Переименуй себя сама. И поставь столько сердечек, сколько захочешь.
Она взяла телефон. Подумала несколько секунд, и её пальцы, быстрые, уверенные, забегали по экрану. Потом она вернула телефон ему, и в её глазах плясали чертики.
Глеб посмотрел на экран.
«Моя упрямая лошадка 🐴»
— Серьёзно? — он поднял на неё глаза, и его бровь поползла вверх.
— А что? — она пожала плечами с таким видом, будто ничего более очевидного и быть не могло.
— Я бы предложил «Красотка», — он покачал головой. — Или «Русалка». Или «Любимая». Но раз уж ты сама выбрала...
— Это банально, — отрезала она, и в её голосе появилась та самая нотка, которая означала, что она не отступит. — Ты так всех своих девушек записывал, у которых не помнил имён?
— Ты точно ревнуешь, — констатировал он, откладывая телефон.
— Ничего подобного, — она взяла кружку с кофе, сделала глоток, и её взгляд скользнул куда-то в сторону.
— Кстати, а как я у тебя записан?
— Это секрет, — улыбнулась она, и в её глазах появилось что-то такое, от чего его сердце пропустило удар.
— Погода сегодня такая хорошая, — быстро сказала она, меняя тему, и в её голосе появилась фальшивая беззаботность.
— Ева, — он повторил её имя, и в этом «Ева» было столько всего, что она не могла разобрать.
— Не скажу, — повторила она, вставая из-за стола.
Он встал тоже. Она сделала шаг назад. Он — шаг вперёд. Она усмехнулась, развернулась и побежала — к дивану, к окну, куда угодно, только не дать ему поймать себя. Но он был быстрее. Он догнал её у самого дивана, обхватил за талию, и они вместе рухнули на мягкие подушки. Она оказалась снизу, он — сверху, и их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как её собственное.
— Тебе так идёт моя футболка, — сказал он, и его голос был хриплым, почти шёпотом.
Её рука скользнула по его плечу, пальцы запутались в вороте его футболки. Он наклонился, и их губы встретились — нежно сначала, почти невесомо, а потом всё глубже, всё жарче, и она забыла, где находится, забыла о ярмарке, о дедушке, о том, что нужно сказать правду. Остался только он. Его руки, его губы, его запах — кедр и горьковатый парфюм, смешанный с ароматом утреннего кофе.
Она запустила пальцы под его футболку, и он вздохнул — тихо, прерывисто, прижимаясь к ней всем телом. И в этот момент мир за окном перестал существовать.
Где-то внизу, на улице, запела птица, и солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в шторах, ложился на их сплетённые тела золотыми полосами. Время остановилось. И не было больше ни сделок, ни обещаний, ни страха. Были только они.
___
Ночь опустилась на Москву мягким бархатным покрывалом. Огни города внизу мерцали, переливаясь тысячами маленьких солнц, и казалось, что с этой высоты, с балкона Глеба, весь мир — просто россыпь светлячков, которую кто-то рассыпал в темноте. Было тихо. Только где-то далеко, за шоссе, слышался ровный гул машин, да ветер иногда шевелил занавески, занося в комнату запах летней ночи и далёкой липы.
Ева лежала на плетёном кресле-качалке, устроившись на коленях у Глеба. Он укрыл её большим клетчатым пледом, который когда-то купил в магазине, думая, что он ему нужен, но так ни разу и не использовал. Теперь плед пах ими — его парфюмом и её полевыми цветами, и от этого запаха становилось тепло, даже когда ветер задувал сильнее.
— Не замёрзла? — спросил он, касаясь губами её макушки.
— Нет, — ответила она, но прижалась к нему ближе.
Он провёл рукой по её волосам, распущенным, мягким, пахнущим чем-то сладким — может быть, шампунем, может быть, самим летом. Она закрыла глаза и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно.
— Знаешь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, — я никогда не думал о завтрашнем дне. Вообще. Жил так, будто он не наступит. А если и наступит — ну, значит, придумаю что-то на ходу.
— А сейчас? — спросила она, не открывая глаз.
— Сейчас не могу представить свою жизнь без тебя, — просто ответил он. — И это пугает.
Она подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких, отражавших огни города — она увидела то, чего раньше не замечала. Уязвимость.
— Ты боишься? — спросила она.
— Да, — признался он. — Не того, что будет завтра. А того, что это может закончиться.
Она ничего не сказала. Только положила ладонь на его щеку, провела пальцем по линии скулы, по губам, по подбородку. Он поймал её руку, поцеловал кончики пальцев.
— А ты? — спросил он. — Ты боишься?
Она задумалась.
— Я тоже никогда не думала о том, что будет завтра, — сказала она. — Просто... делала то, что нужно. Училась, работала, помогала дедушке. Не оставалось времени на страхи.
— Ты врёшь, — мягко сказал он. — Ты выглядишь так, будто распланировала свою жизнь на двадцать лет вперёд.
— Правда? — она удивилась.
— Так и есть, — он улыбнулся. — И в этом плане есть только конный клуб. Лошади, дедушка, Сёма. Даже не уверен, что в этом плане есть место для тебя самой.
Она помолчала. Долго. Так долго, что он уже начал жалеть о своих словах.
— Просто... они — это единственное, что у меня есть. И я безумно их люблю.
— Прости, сказал глупость, — ответил он, и в его голосе не было сарказма — только нежность.
Она снова замолчала. Её пальцы теребили край пледа, и она смотрела куда-то вниз, на огни города, которые казались такими далёкими и такими чужими.
— На самом деле, у меня есть одна мечта, — сказала она тихо. — Я хочу в Париж.
Он ждал продолжения. Она вздохнула, собираясь с мыслями.
— Моя мама мечтала стать художницей, — начала Ева, и её голос стал глуше, будто она говорила сама с собой. — Она была талантливой, очень. Поступила в Парижскую академию искусств. Представляешь? Она уже собрала чемоданы, купила билеты...
— И что случилось? — спросил Глеб.
— Дедушка настоял, чтобы она осталась, — голос Евы дрогнул. — Она была лучшей спортсменкой в конном клубе. Золотова надежда, чемпионка. Он сказал: «Академия никуда не денется, а шанс выиграть чемпионат выпадает раз в жизни». И она осталась.
— Она пожалела? — тихо спросил Глеб.
— Не знаю, — Ева покачала головой. — Она не говорила об этом. Встретила папу, они влюбились, поженились, родились мы с Сёмой. Папа знал о её мечте. Он обещал, что когда-нибудь мы поедем в Париж. Все вместе. Он хотел показать ей ту самую академию, в которой она должна была учиться. Хотел, чтобы она увидела Лувр, Монмартр, чтобы она рисовала на набережной Сены, как мечтала.
Ева замолчала. Глеб чувствовал, как дрожат её плечи, и крепче обнял её.
— А потом случились соревнования, — продолжила она, и её голос стал совсем тихим. — Мама упала с лошади. Травма позвоночника. Она долго не могла ходить. Врачи говорили, что, возможно, она больше никогда не встанет.
— Но она встала? — спросил Глеб.
— Встала, — кивнула Ева. — Через год. Снова села в седло. Но уже не так, как раньше. Папа предлагал уехать, винил во всём дедушку, но мама отказывалась.
— Почему?
— Потому что мама его не винила, — Ева выдохнула, и в этом выдохе было столько боли, что Глеб невольно сжал её крепче. — А потом случился пожар.
Она замолчала. Надолго. Так надолго, что он уже решил, что она не продолжит.
— В тот день бабушка с дедушкой повезли нас на аттракционы. Мы весь день были в городе, приехали только вечером, вокруг уже были пожарные, скорая, полиция. И огонь. Много огня, — сказала она, и её голос был ровным, будто она рассказывала о чём-то, что случилось не с ней. — Родителей спасти не успели.
Глеб молчал. Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, потому что никакие слова не могли облегчить ту боль, которую она носила в себе столько лет.
— Я до сих пор помню этот огонь, — прошептала Ева. — Он был таким ярким. И таким горячим. Бабушка держала меня и Сёму за руки, дедушка рвался в дом, но его остановили, а я всё смотрела на огонь и ждала, что мама и папа сейчас выбегут, бросятся к нам. Но они не выбежали.
Она замолчала. И в этой тишине было столько всего, что Глеб не мог дышать.
— Причину пожара так и не установили, — добавила она. — Да никто и не разбирался. Я тогда ещё маленькой была, не помню всего, но точно знаю, как дедушка обивал все пороги полицейских участков, писал сотни заявлений. Он верил, что пожар не начался случайно, хотел найти виновных, но... Никому это не было нужно. Все твердили — несчастный случай, загорелась проводка или что-то вроде того. Несчастный случай, который унёс две жизни. Три, если считать бабушку. Она после этого сильно заболела, а потом и её не стало. В конце концов дедушка перестал пытаться добиться правды. Сосредоточился на нас с Сёмой.
Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Она никогда не плакала при нём.
— Иногда думаю, — призналась она. — Что, если бы мама уехала в Париж? Что, если бы дедушка не заставил её остаться? Что, если бы они успели выбраться из горящего дома? Но это не меняет того, что случилось.
— И теперь ты хочешь в Париж? — спросил он.
— Я хочу увидеть ту академию, — сказала она. — Хочу посидеть на набережной Сены, как когда-то мечтала мама. Хочу нарисовать что-нибудь — даже если у меня не получится. Просто... чтобы она знала. Где-то там, наверху.
Он притянул её к себе, обнял так крепко, как никогда раньше. Она уткнулась носом в его свитер, и он чувствовал, как дрожат её плечи — беззвучно, как умела только она.
— Мы поедем в Париж, — сказал он. — Обязательно. Я отвезу тебя.
— Обещаешь? — прошептала она.
— Обещаю, — он поцеловал её в макушку.
Они сидели на балконе, в кресле-качалке, укрытые одним пледом на двоих, и смотрели на огни ночной Москвы. И в этой тишине, в этом молчании, в этом обещании было что-то такое, что было сильнее любых слов.
— Глеб? — позвала она.
— М-м-м?
— Спасибо, что выслушал.
Она закрыла глаза и почувствовала, как напряжение, которое держало её столько лет, наконец начало отпускать. Не исчезло. Не растаяло. Но стало чуть легче. Потому что теперь он знал. И не отвернулся. И не испугался. И это было важнее любого Парижа.
Звёзды мерцали, и где-то там, высоко-высоко, может быть, её мама смотрела на них и улыбалась. Ева хотела в это верить.
— Я люблю тебя, — сказал Глеб.
— Я тебя тоже, — ответила она.
И ночь укрыла их своим бархатным одеялом, а огни Москвы внизу всё так же мерцали, обещая, что завтра будет новый день. И, может быть, он будет лучше, чем вчера. А может быть, просто другим.
Они лежали в постели, и время, казалось, остановилось. Ева прижималась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце — ровно, спокойно, уверенно. Её пальцы, ленивые, почти сонные, выводили узоры на его коже — круги, спирали, что-то похожее на лошадиные подковы. Глеб гладил её по волосам, и в этом движении было столько нежности, что у неё щемило сердце.
Она впервые не хотела никуда спешить. Не хотела бежать в пекарню, не хотела готовиться к ярмарке, не хотела думать о том, что нужно сказать дедушке. Хотела раствориться здесь, в этом моменте, в этом утре, в этом запахе кофе и его парфюма, смешанном с чем-то неуловимо родным.
Он тоже не хотел уходить. Глеб Смирнов, который всегда сбегал от девушек утром, пока они не успели задать вопросы, который боялся утренних разговоров, утренних взглядов, ответственности, — сейчас лежал и смотрел на неё, и ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось.
Её взгляд упал на помолвочное кольцо на безымянном пальце. Оно сверкало в лучах утреннего солнца, которые пробивались сквозь щели в шторах. Красивое, изящное, с бриллиантом, который переливался всеми цветами радуги. Ева вытянула руку, покрутила, глядя, как свет играет на гранях. Потом вздохнула и опустила ладонь на его грудь.
— Придётся снова его снять, — сказала она, и в её голосе слышалась грусть. — Чтобы дедушка не увидел.
Глеб провёл рукой по её волосам, и его пальцы запутались в русых прядях, пахнущих полевыми цветами и чем-то сладким.
— И долго мы будем скрываться? — спросил он, и в его голосе не было упрёка, только лёгкая усмешка. — Когда-нибудь он всё равно узнает.
— Да, — согласилась Ева, и её голос стал твёрже. — Но я скажу ему о наших отношениях, а не об... этом.
Она приподнялась, опираясь на локоть, и показала ему тыльную сторону ладони, где сияло кольцо.
— А о помолвке ему расскажем в приглашении на церемонию? — Глеб усмехнулся, и его глаза, тёмные, глубокие, смотрели на неё с вызовом. — Или лучше подождём до свадьбы?
— До какой свадьбы? — Ева тоже усмехнулась, и в её глазах, голубых, ясных, появилось удивление. — У нас всё ещё фиктивная помолвка. Так что...
Глеб вскинул брови. Его лицо, только что расслабленное, стало серьёзным.
— Я думал, у нас теперь всё настоящее, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего Ева замерла.
— Да, но... — начала она, но не успела договорить.
Он ловко поднялся в постели, прочистил горло и, оставшись в одних боксёрах, с растрёпанными волосами и голым торсом, на котором ещё виднелись следы её ногтей, сел перед ней на одно колено. Ева, прикрывающая наготу покрывалом, застыла. Её глаза расширились, ресницы захлопали, и она смотрела на него, не веря.
— Золотова Ева Владимировна, — сказал он, и его голос был таким серьёзным, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя больше жизни. И хочу знать, согласишься ли ты выйти за меня замуж?
Она не верила, что это происходит прямо сейчас.
Да, она любила его. Да, теперь они были официальной парой. Но помолвка? Ей казалось, что всё происходит правильно, но невероятно быстро. Неужели он говорит серьёзно? Она смотрела на него — на его глаза, в которых не было ни тени насмешки, на его губы, чуть приоткрытые в ожидании ответа, на его руки, — и не знала, что сказать. В её голове смешались растерянность, смущение и радость, такая огромная, что она боялась ей поддаться.
— Кольцо у тебя уже есть, — протянул он, когда молчание затянулось, и в его голосе появилась лёгкая нотка беспокойства. — Так что твой ответ — почти формальность. Но я был бы рад его услышать. Ева?
— Я...
Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент её телефон завибрировал. На экране загорелось имя «Сёма». Глеб театрально вздохнул, откинувшись назад и прислонившись спиной к окну.
— И как всегда, принцесса занята, а рыцарь стоит на коленях в одних трусах, — усмехнулся он, но в его глазах всё ещё теплилась надежда.
Ева быстро взяла телефон, словно он мог её спасти, и ответила на вызов. Сёма не дал ей даже поздороваться.
— Ева! Ну вы скоро там? Поторопитесь уже, — прокричал он в трубку, и его голос был таким взволнованным, что Ева невольно бросила взгляд на часы. До ярмарки оставалось ещё полно времени.
— Что случилось? — спросила она, но Сёму позвал дедушка, и он только поторопил их:
— Некогда объяснять, жду вас!
Связь оборвалась. Ева посмотрела на Глеба.
— Нужно спешить? — Глеб понял всё без слов.
Ева кивнула, поднялась с кровати и, натягивая его футболку, направилась в душ.
— Но я всё ещё жду твой ответ! — крикнул он ей вслед.
Она обернулась, и её губы изогнулись в лёгкой усмешке.
— Ты сделал предложение в трусах и посреди спальни, Смирнов, — сказала она, стараясь перевести всё в шутку, хотя внутри всё трепетало. — Какой ответ ты ждёшь?
— Положительный, — он улыбнулся той самой наглой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Или не отрицательный.
— Я подумаю, — она тоже улыбнулась, и в её глазах заплясали чертики. — А пока я иду в душ.
Она облокотилась о дверной косяк, и её взгляд стал соблазнительным, манящим. Футболка, слишком большая, сползла с плеча, открывая загорелую кожу.
— Ты со мной? — спросила она, и её голос был таким сладким, что Глеб, не раздумывая, подскочил с пола и направился к ней.
Он прижал её к косяку, впился губами в её губы, и она, смеясь, отстранилась, потянув его за собой в душ.
Вода была прохладной, но им было жарко. Гораздо жарче, чем могло бы быть в любом другом месте.
--
Совместный душ затянулся. Когда они наконец вышли, оба были мокрыми, счастливыми и немного виноватыми — всё-таки их ждали. Ева надела то, что привезла к Глебу вместе с мягкими игрушками: джинсовые шорты на высокой посадке и тёмно-синий топ, сделанный как будто из шёлка, переливающийся на свету. На шею она повязала ленту, подаренную Глебом. Волосы оставила распущенными и они, мягкой волной, спадали по тонким плечам. Глеб, как всегда, был в джинсах, брендовой тёмно-синей футболке и солнечных очках, которые, казалось, не снимал никогда.
— Мы похожи, — заметила Ева, глядя на них в зеркало. — Оба в синем.
— Мы вообще похожи, — ответил он, подходя сзади и обнимая её за талию. — Красивая пара.
— Не слишком самоуверенно?
— А что, неправда?
Она улыбнулась, и в этот момент он надел ей на голову солнечные очки — такие же, как у него, только чуть меньше.
— Теперь точно похожи, — сказал он.
Она хотела ответить, но телефон снова завибрировал — на этот раз сообщение от Сёмы: «Вы где???»
— Поехали, — сказала она, поднимая очки на волосы.
--
По дороге в конный клуб они заехали за Ниной Васильевной. Она ждала их у подъезда, в своём любимом синем платье и с неизменной авоськой в руке, в которой, как она объяснила, лежали «пирожные на всякий случай».
— Какие вы красивые! — воскликнула она, садясь на заднее сиденье. — Прямо как из журнала.
— Спасибо, Нина Васильевна, — ответила Ева, оборачиваясь.
— А вы что, помолвлены? — бабушка заметила кольцо и теперь переводила взгляд с Евы на Глеба и обратно. — Я, знаете, давно подозревала...
— Да, — сказал Глеб, опережая Еву. — Помолвлены.
— Ой, как хорошо-то, — Нина Васильевна всплеснула руками. — А я всё думала, когда же наша Ева найдёт себе хорошего человека. А он, оказывается, уже давно тут, и пирожные мои ест.
Ева покраснела, а Глеб усмехнулся.
Перед тем как выйти из машины, Ева наконец сняла кольцо. Она сделала это быстро, незаметно, и, когда Нина Васильевна вышла, поймала её за руку.
— Нина Васильевна, — сказала она шёпотом, — вы не могли бы... ну, не говорить дедушке о нас с Глебом?
— Ах, Ева, — Нина Васильевна улыбнулась и погладила её по руке. — Конечно, не буду. Сама была молодой, сама помню, как страшно говорить близким. Только ты не тяни, ладно? Хороший парень, видно, что любит.
— Спасибо, — выдохнула Ева.
Они вышли из машины, и ярмарка предстала перед ними во всей своей красе. Разноцветные шатры были уже установлены, столы накрыты, гирлянды, которые Ева развешивала с Глебом ещё вчера утром, покачивались на ветру, переливаясь на солнце. В воздухе пахло сеном и чем-то сладким — может быть, пирогами из авоськи Нины Васильевны, а может быть, просто летом, которое в этом году было особенно щедрым на тепло.
Сёма, заметив их, бросился навстречу и обнял сразу обоих — так крепко, что Глеб крякнул.
— Наконец-то! — воскликнул мальчишка, прижимаясь к ним.
— Что случилось, репей? — спросила Ева, гладя его по голове.
— Я скучал! — бесцеремонно заявил Сёма, не разжимая объятий, — И дедушка сегодня не в духе, этот Смирнов-старший опять звонил, сказал, что приедет на ярмарку. Как он вообще узнал?
Ева прикусила губу. Как он узнал? Она сама сказала об этом на турбазе. Но она не думала, что Сергей Смирнов прибудет вместе с инвесторами. Ева посмотрела на Глеба, тот напрягся.
Дедушка подошёл следом, поздоровался с Ниной Васильевной, а потом его взгляд, острый, цепкий, остановился на Глебе, потом на Еве. Она похолодела. И надеялась, что Сергей не сказал ему ничего лишнего. Например, про предстоящую помолвку.
— Где ты была всю ночь? Почему не предупредила? — спросил он прямо, потом бросил беглый, неодобрительный взор на Глеба. — И почему сейчас приехала с сыном Смирнова? Снова.
Ева замерла. Она открыла рот, чтобы что-то придумать, но эти вопросы застали её врасплох. Нина Васильевна, заметив её растерянность, опередила с ответом.
— Ой, Вячеслав Николаевич, — сказала она, всплеснув руками, — это я виновата. Мы с Евой задержались в пекарне — до самого закрытия метро. Ну, я и пригласила её к себе. А то одной в пустой квартире скучно, а с ней веселее.
— Да, — подхватил Глеб, поняв, что нужно поддержать. — А утром я позвонил Еве — предложил помощь на ярмарке. И заодно по пути захватил и её, и Нину Васильевну.
— По пути... Из Москвы. — протянул дедушка, переводя взгляд с Глеба на Еву и обратно.
Повисла неловкая тишина. Дедушка смотрел на них, и в его глазах было что-то, от чего Еве захотелось провалиться сквозь землю. Но он не стал допытываться.
— Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Будем считать, что я поверил.
Ева выдохнула, и Глеб, стоявший рядом, почувствовал, как она расслабилась.
В этот момент к ним подошёл Влад. Он был в рабочей одежде, слегка растрёпанный, но глаза его горели.
— Ребят, у нас тут небольшие проблемы... — начал он, и его голос звучал виновато. — Мой друг, которого я попросил помочь с кейтерингом, не сможет приехать. Простите, я...
— Час от часу не легче, — вздохнул дедушка.
Нина Васильевна же, напротив, просияла, поняв, что её помощь может пригодиться.
— Нужно что-то приготовить? — спросила женщина, выходя вперёд. — Я могу, мне только в радость. Только покажите, где у вас тут кухня?
Вячеслав Николаевич слегка смутился от её напора. И это не осталось незамеченным. Ни для кого.
— Что вы, спасибо, — дедушка даже покраснел. — И я не думаю, что у нас достаточно продуктов.
Глеб заметил, что обстановка стала напряжённой. Ева кусала губу, дедушка хмурился, Влад виновато отводил взгляд, но энтузиазм бабушки Нины заряжал. И Глеб решил, что нужно брать ситуацию в свои руки.
— Ну, это же всего лишь кейтеринг, да? — сказал он, и в его голосе появилась та самая наглая уверенность, которая означала, что он готов действовать. — Что тут сложного? Пару закусок и безалкогольные коктейли я организую. А продукты для самых вкусных в мире десертов Нины Васильевны я тоже найду без проблем. Просто дайте мне двадцать минут, и всё будет.
— Ты уверен? — спросила Ева, и в её голосе слышалась надежда.
— Абсолютно, — он, по привычке, хотел чмокнуть её в висок, но сдержался, потому что вокруг было слишком много глаз. Так что он просто кивнул и направился к машине. — Скоро вернусь, не скучайте без меня!
Джип взревел и скрылся за поворотом.
Все разошлись по своим делам. Ева, оставшись на территории клуба, решила зайти в конюшню — проверить Молнию. Тяжеловоз сегодня должен был выступать, и она хотела убедиться, что он в порядке. В конюшне уже был Сёма — он стоял рядом с Молнией и гладил его по морде.
— Привет, — сказала Ева, подходя к деннику Молнии. — Ты как, готов блистать, как раньше?
Молния, услышав голос Евы, ткнулся мордой в её плечо, выпрашивая яблоко. Она потрепала его по холке, улыбнулась.
— Хороший мой, — прошептала она. — Сегодня наш день.
Сёма поднял голову и взглянул на Еву. Он был взволнован, его глаза блестели, и он, неожиданно для неё, выпалил:
— Ева, давай заменим Молнию на Зарю!
— Что? — Ева повернулась к брату. — Зачем?
— Вчера вечером он чувствовал себя не очень, — сказал Сёма, и его голос дрожал. — Он отказался от еды. Я видел!
Ева нахмурилась. Она посмотрела на Молнию. Тяжеловоз выглядел бодро — шерсть блестела, глаза были ясными, он жевал яблоко с удовольствием.
— Сём, — сказала она мягко, — я не знаю... Молния знает программу лучше всех. Ты уверен, что ему было нехорошо? Может, он просто спал, а ты подумал... — она не знала, как правильно объяснить, чтобы не задеть его, — Я хочу сказать, что иногда ты бываешь слегка впечатлительным.
— Я не впечатлительный! — настаивал Сёма, и в его голосе появилась обида. — Говорю тебе, Ева, вчера он был сам не свой!
— С ним всё нормально, парень, не переживай, — заверил Влад, появившейся в конюшне так неожиданно, что Ева вздрогнула.
Он подошёл к жеребцу и осмотрел его с видом знатока. — Я работаю с лошадьми семь лет и точно уверен, что с Молнией всё хорошо. Посмотри на него — бодр, весел, аппетит отличный.
— Но я чувствую! — не унимался Сёма, и его глаза горели решимостью. — Я чувствую, что с ним что-то не так!
— Сём, хватит, — остановила его Ева, и её голос стал твёрже. — Молния в порядке. Мы выступим сегодня. А на вечер я вызову ветеринара, и он проверит его. Ладно?
— Ладно... — нехотя согласился Сёма, но в его голосе всё ещё слышалась тревога.
Он вышел из конюшни, оставив Еву и Влада наедине с Молнией.
— Ты веришь ему? — спросил Влад, кивая в сторону уходящего Сёмы.
— Да, конечно, — честно призналась Ева. — Просто Сёма иногда накручивает себя слишком сильно. Однажды он принёс домой спящего сурка из леса, потому что думал, что ему нужна помощь. Но... может, правда стоит заменить Молнию?
Влад усмехнулся и взглянул на жеребца, который выглядел хорошо.
— Лошади иногда капризничают, — пожал плечами Влад. — Может, вчера ему просто не понравился корм. Такое бывает.
— Надеюсь, ты прав, — вздохнула Ева.
Она ещё раз погладила Молнию, поцеловала его в бархатный нос и вышла из конюшни.
Глеб вернулся через двадцать минут. Ровно через двадцать. Джип был забит продуктами — сырами, фруктами, мёдом, мукой, яйцами, молоком. Это всё, что ему удалось купить, сторговать или попросить у ближайших фермеров. Они с радостью были готовы помочь, зная, что помощь нужна Золотовым. Он выскочил из машины, открыл багажник и крикнул:
— Нина Васильевна, ваше рабочее место готово!
— Ой, какой же ты молодец, Глебушка, — засуетилась женщина, подхватывая пакеты. — Вячеслав Николаевич, поможете?
— Да, конечно, — дедушка, всё ещё смущённый, пошёл за ней, забирая у неё тяжёлые пакеты.
Сёма тоже увязался — помогать, как он сказал, хотя на самом деле просто хотел быть рядом.
Глеб взял оставшиеся продукты, отнёс их на стол, который они приготовили для фуршета, и начал нарезать сыры и фрукты. Ева вышла к нему и с улыбкой смотрела на то, как старательно он режет фрукты.
— Помощь нужна, рыцарь? — спросила она.
— Я всегда рад твоей компании, принцесса, — улыбнулся Глеб в ответ.
Ева помыла руки и принялась помогать.
Они работали молча. Но это молчание было не тяжёлым, а каким-то своим, уютным. Глеб нарезал сыр, Ева раскладывала фрукты на тарталетки. Их плечи касались, и иногда он, будто невзначай, кормил её клубникой, а она в ответ кидала в него кусочек яблока. Они толкались, спорили, у кого тарталетка вышла лучше, и в этой суете, в этой лёгкости, в этом смехе, тревога отступала, становилась маленькой, почти незначительной.
— У тебя криво, — сказал Глеб, глядя на её тарталетку.
— У тебя ещё хуже, — парировала она, пододвигая свою ближе.
— Моя — произведение искусства.
— Твоя — недоразумение.
Он взял её тарталетку, откусил кусочек, и, жуя, с видом знатока изрёк:
— Съедобно.
— Ты только что съел мою тарталетку!
— Я проверял качество.
— Смирнов!
Она замахнулась на него ложкой, он поймал её за руку, притянул к себе и поцеловал — быстро, украдкой, пока никто не видел.
— Ты невыносим, — сказала она, отстраняясь.
— Ты тоже, — ответил он, и в его глазах было столько тепла, что она забыла, о чём хотела спорить.
Когда всё было готово, когда столы ломились от закусок, а из дома пахло свежей выпечкой, они отошли в сторону и посмотрели на то, что сделали. Разноцветные шатры, гирлянды, улыбающиеся лица, которые уже начали собираться. Это было красиво.
Ева повернулась к Глебу. Солнце светило ей в лицо, и её глаза, голубые, ясные, смотрели на него с такой благодарностью, что у него перехватило дыхание.
— Спасибо, — сказала она. — Без тебя я бы не справилась.
— Рыцари на то и нужны, да? — он улыбнулся, и в этой улыбке не было наглости, только нежность.
— Я скажу дедушке о нас, — сказала Ева, и её голос был твёрдым, почти торжественным. — Сразу после ярмарки. Обещаю. На этот раз точно.
Она потянулась, чтобы поцеловать его, но Глеб заметил, как из дома вышли дедушка и Нина Васильевна, и мягко отстранился.
— После ярмарки так после ярмарки, принцесса. Главное, чтобы мой отец ничего не испортил, — он сжал её руку, и в этом пожатии было столько поддержки, что Ева почувствовала, как страх, который держал её всё это время, понемногу отпускает. Она кивнула, а на её лице сияла широкая улыбка.
Она была благодарна ему за то, что он не давил на неё. Он понимал и просто был рядом.
Ярмарка началась ровно в полдень. Солнце стояло в зените, заливая конный клуб Золотовых золотистым светом, и казалось, что сама природа решила подарить этому дню своё благословение. Разноцветные флажки трепетали на ветру, гирлянды из живых полевых цветов, которые Ася с Сёмой развешивали до рассвета, обрамляли беседку и вход в конюшню. Пахло свежей выпечкой — Нина Васильевна превзошла саму себя, и аромат её знаменитых яблочных пирогов разносился по всей округе, смешиваясь с запахом нагретой древесины и разнотравья.
Народу было много. Гости из соседних деревень, семьи с детьми, которые приехали специально, чтобы посмотреть на лошадей, местные фермеры, расхваливающие свои продукты. Детский смех разносился по территории, где-то играла музыка, и в этой суете, в этом празднике жизни Ева наконец почувствовала то, чего не чувствовала уже давно — гордость. Гордость за то, что они с дедушкой смогли это сделать.
— Ева! — раздался знакомый голос, и она обернулась.
Ася бежала к ней, сияющая, счастливая, а за ней, чуть поодаль, шёл Денис. Он был в своей обычной одежде — джинсы, простая футболка, — но сегодня в нём было что-то новое. Какая-то напряжённость, которой Ева раньше не замечала.
— Вы пришли! — Ева обняла подругу, потом посмотрела на Дениса. — Привет.
— Привет, — ответил он, и его взгляд скользнул куда-то в сторону, где за столиком раскладывал закуски Глеб.
— Ева, мы теперь пара! — выпалила Ася, и её глаза засияли. — Официально! Денис сказал, что больше не хочет ждать и мы решили...
— Решили попробовать, — закончил Денис, и его голос был нервным, хотя в нём всё ещё чувствовалась какая-то сдержанность. Он посмотрел на Еву с вызовом. Или ей так показалось. Она сначала растерялась, потом улыбнулась.
— Класс! Поздравляю. — она посмотрела на ребят, на сияющую Асю, на Дениса. — Я рада за вас. Правда.
— Теперь будем ходить на двойные свидания! — тороторила Ася, широко улыбаясь.
Глеб, заметив их, подошёл как раз на этом моменте.
— Ого, — сказал он, и его голос был ровным, без привычной насмешки. — Что я пропустил?
— Как всегда, всё самое интересное, — усмехнулась Ася. — Ладно, мы пойдём, — Ася взяла Дениса за руку. — Хотим всё посмотреть. Ева, ты сегодня выступаешь?
— Да, через час, — кивнула Ева. — С Молнией.
— Круто, мы будем стоять в первом ряду! — пообещала Ася и утащила Дениса в сторону шатров.
Глеб проводил их взглядом.
— Они хорошо смотрятся вместе, — сказал он.
— Да, — согласилась Ева, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть, про которую Глеб не успел спросить.
Вскоре приехали инвесторы. Супружеская пара — Владимир Петрович и его жена Елена Андреевна — вышли из чёрного внедорожника, и их лица были доброжелательными, почти по-домашнему тёплыми. С ними был Сергей Смирнов. Он, как всегда, в идеальном костюме, с непроницаемым лицом и лёгкой полуулыбкой, которая не затрагивала холодных глаз.
— Какое чудесное место! — воскликнула Елена Андреевна, оглядываясь по сторонам. — Атмосфера просто волшебная.
— Добро пожаловать, — Ева вышла вперёд, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы очень рады, что вы приехали.
— Ева, вы сегодня будете выступать? — спросил Владимир Петрович, и в его голосе слышался искренний интерес.
— Да, с нашим жеребцом Молнией, — ответила она. — Он у нас главная звезда.
— С нетерпением ждём, — улыбнулась Елена Андреевна.
Сергей, стоявший чуть поодаль, не проронил ни слова. Только его взгляд скользнул по Еве, по Глебу, который подошёл к ней, и на секунду задержался на их руках, сомкнутых в коротком, но заметном жесте.
Ярмарка шла своим чередом. Дети катались на лошадях, фермеры продавали мёд и сыры, Нина Васильевна раздавала пироги один за другим, и дедушка, который сначала держался отстранённо, постепенно начал оттаивать, даже улыбнулся, когда кто-то из гостей похвалил его лошадей.
А потом настало время выступления.
Ева подошла к Молнии. Он стоял в загородке, вычищенный до блеска, с лентой, вплетённой в гриву, и его глаза, огромные, чёрные, смотрели на неё с привычным доверием. Она погладила его по бархатному носу, шепнула:
— Ну что, красавчик? Покажем им, на что мы способны?
Молния фыркнул, и она приняла это за согласие.
Она вскочила в седло легко, без стремян, и они вышли на арену. Толпа зааплодировала. Ева улыбнулась, поправила поводья, и они начали.
Сначала всё шло по плану. Шаг, рысь, повороты — Молния слушался, двигался плавно, грациозно, и Ева чувствовала, как гордость разливается в груди. Она видела лица гостей — восхищённые, удивлённые, радостные. Видела Глеба, который стоял у ограждения, не отрывая от неё взгляда. Видела дедушку, который кивнул, одобряя.
А потом что-то пошло не так.
Молния споткнулся. Совсем чуть-чуть, но Ева почувствовала. Его дыхание стало тяжелее, шаги — менее уверенными. Она наклонилась вперёд, шепнула:
— Ты как, милый?
Он не ответил. Только мотнул головой, будто отгоняя что-то.
Она попросила его сделать пассаж — элемент высшей школы верховой езды, который они оттачивали неделями вместе с дедушкой и Владом. Молния замер. На секунду. А потом встал на дыбы.
Толпа ахнула. Кто-то из детей испуганно вскрикнул. На секунду, Вячеслав Золотов забыл, как дышать. Но Ева не растерялась. Она не сжала поводья в панике, не закричала. Она наклонилась вперёд, обхватила шею жеребца и замерла, доверяя ему, словно говоря: «Я с тобой. Ты справишься».
Молния замер на секунду, потом опустился на четыре копыта, тряхнул головой и... продолжил движение. Как ни в чём не бывало.
— Это часть выступления, — громко сказал Глеб, обращаясь к растерявшимся гостям, но его сердце в этот момент колотилось, как бешеное. — Эффектный приём.
Кто-то засмеялся, напряжение спало. Глеб заметил, как Вячеслав Золотов развернулся и направился в дом, не в силах больше смотреть на арену. Ева, собрав всю волю в кулак, закончила выступление. Оно не было идеальным. Но оно было честным. И когда она спешилась, подошла к морде Молнии и поцеловала его в бархатный нос, аплодисменты грянули такие, что, казалось, их слышно было в соседней деревне.
Глеб подошёл к ней, когда она вывела Молнию с арены.
— Ты молодец, — сказал он, и в его голосе было столько гордости, что у Евы перехватило дыхание.
— Что-то не так, — ответила она, глядя на жеребца. — Сёма был прав. Молния чувствует себя неважно. Я вызвала ветеринара, он приедет после ярмарки.
--
Под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Ева и Глеб стояли у беседки, разговаривая с инвесторами. Владимир Петрович и Елена Андреевна были настроены дружелюбно, задавали вопросы, интересовались планами.
— У вас здесь замечательная атмосфера, — сказала Елена Андреевна. — Семейная. Детям нравится, взрослым — тоже.
— Мы хотим развивать клуб, — Ева говорила уверенно, хотя внутри всё трепетало. — Проводить занятия для детей, организовать конные походы, может быть, даже открыть небольшую гостиницу для туристов. И мы с дедушкой были бы рады, если бы вложились в наш проект.
— Звучит интересно, — кивнул Владимир Петрович. — Мы подумаем над вашим предложением.
— Это прекрасное вложение, — добавила Ева, чувствуя, что земля уходит из-под ног, но она держится. — Конный спорт становится всё популярнее, и у нас есть все шансы...
Она не договорила.
Потому что в этот момент появились они.
Те самые местные «постояльцы» из амбара — двое здоровенных мужиков с красными лицами, в помятых рубахах и с руками, вечно сжатыми в кулаки. Они вразвалочку вошли на территорию клуба, громко переговариваясь и никого не стесняясь.
— О, смотри-ка, праздник! — прогудел тот, что покрупнее, по кличке Косой. — А нас не позвали?
— Не позвали, Косой, — подхватил второй. — Ну ничего, мы не гордые, сами пришли.
Гости, стоявшие рядом, испуганно расступились. Кто-то из детей заплакал. Инвесторы нахмурились.
Глеб шагнул вперёд, заслоняя собой Еву.
— Какие люди, — сказал он, и в его голосе появилась та самая наглая усмешка, которая, казалось, могла заморозить кипяток. — И кто же вас выпустил из вашей конуры?
— Ты, москвич, иди отсюда, пока цел, — Косой шагнул к нему. — Мы с дедом потолковать пришли. По-соседски.
— Дед занят, — Глеб не двинулся с места. — А я вас слушаю. Только быстро. У нас, видите ли, мероприятие для приличных людей.
Петрович шагнул вперёд, и его рука потянулась к столу с закусками.
— А мы и есть приличные. Соседям помочь хотим. А то слышали, землю продают...
— Земля не продаётся, — отрезал Глеб. — А если вы сейчас же не уберётесь, я вызову полицию.
— Ой, напугал, — Косой засмеялся, и его смех был пьяным, хриплым.
Глеб посмотрел на детей. На их испуганные лица. На Еву, которая стояла за его спиной, готовая вмешаться. И решил — драка сейчас будет лишней. Он не хотел портить атмосферу праздника. Не хотел, чтобы дети видели это.
— Вам повезло, что здесь дети, — сказал он, и его голос стал тише, но опаснее. — И я не могу повторить то, что было в баре. Но вы бы знали, как руки чешутся.
— Москвич, а белую маечку заляпать не боишься? И очочки то сними, в глазёнки твои наглые посмотреть хочу. — усмехнулся Косой.
— Да без проблем, — Глеб снял очки. — Только скажи, в какой именно глаз тебе смотреть? — съязвил Глеб, намекая на его косоглазие.
Пару людей, стоявших близко, прыснули со смеху.
Косой оскалился и шагнул вперёд, но не успел сделать и шага.
Потому что из-за угла, не спеша, вышел старый мерин Граф. Он был стар, мудр и обладал чувством юмора, которое проявлялось в самые неожиданные моменты. Он подошёл к Косому сзади, схватил его за поясницу зубами и... дёрнул.
Штаны Косого, старые, когда-то джинсовые, не выдержали натиска лошадиных челюстей. Раздался звук раздираемой ткани, и Косой, выпучив глаза, схватился за сползающие штаны, на которых красовалась огромная дыра.
— Ах ты... — начал он, но Граф, недовольный тем, что его отвлекли от важного дела, лягнул его. Не сильно, но достаточно, чтобы Косой отлетел в сторону.
Петрович, поняв, что ситуация становится сюрреалистической, схватил друга за плечо.
— Уходим, Косой. Позорище.
Косой, придерживая штаны одной рукой и отбиваясь от другой, которая, казалось, сама тянулась дать кому-то в глаз, попятился к выходу.
— Мы ещё вернёмся! — крикнул он на прощание, но это прозвучало так жалко, что несколько гостей засмеялись.
Глеб повернулся к инвесторам.
— Извините за беспокойство, — сказал он, возвращая солнечные очки. — Местные достопримечательности.
Елена Андреевна улыбнулась, но улыбка была натянутой. Владимир Петрович кивнул, но в его глазах появилась тревога.
Сергей Смирнов, стоявший в стороне, не упустил момента.
— Видите, — сказал он, обращаясь к инвесторам, — здесь не самый лучший контингент. А владельцы не могут справиться даже со своими лошадьми. За милым фасадом скрываются убытки и куча долгов.
— Сергей Петрович, это не так, — начала Ева, но он её перебил.
— Я лишь констатирую факты, — он пожал плечами. — Решать вам.
Инвесторы переглянулись.
— Знаете, — сказал Владимир Петрович, — нам уже пора. Спасибо за мероприятие, было очень интересно.
— Мы подумаем над вашим предложением, — добавила Елена Андреевна, но в её голосе уже не было прежнего энтузиазма.
Они ушли, оставив Еву и Глеба стоять в опустевшей беседке.
— Твой отец... — начала Ева, но Глеб её перебил.
— Я знаю.
— Ты мог бы ему сказать что-то.
— Что? — он повернулся к ней, и в его глазах была усталость. — Что он не прав? Он всегда считает себя правым. Его не переубедить.
— Ты даже не попытался, — тихо сказала Ева, и в её голосе была такая боль, что Глеб не нашёл, что ответить.
--
После ярмарки, когда последние гости разошлись, а гирлянды ещё не погасли, Вячеслав Золотов подошёл к Сергею Смирнову. Тот стоял у своей машины, поправлял манжеты, и вид у него был такой, будто он только что вышел из светской гостиной, а не с помятой лужайки конного клуба.
— Сергей Петрович, — голос дедушки был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которую годы не смогли сточить. — Сегодня у нас свободное посещение для всех. Но впредь я не желаю видеть вас в своём клубе. Ни с деловыми предложениями, ни без.
Сергей поднял голову, и на его губах заиграла лёгкая, почти снисходительная улыбка.
— Как невежливо, Вячеслав Николаевич, — сказал он, — не хорошо так общаться с будущими родственниками.
Дедушка замер. Его брови медленно поползли вверх, но он не проронил ни слова.
— Как же так, вы не знали? — Сергей сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Мой сын и ваша внучка помолвлены. Уже почти месяц. Очень жаль, что в вашей семье есть секреты, о которых вы не знаете.
Он улыбнулся — вежливо, с холодным превосходством, — кивнул и сел в машину. Двигатель заурчал, и чёрный внедорожник скрылся за воротами, оставив после себя только запах дорогого парфюма и тяжёлую, давящую тишину.
Вячеслав Золотов стоял посреди двора, глядя вслед уходящей машине. Его руки, натруженные, с тёмными пятнами на коже, безвольно висели вдоль тела. Он не чувствовал ни ветра, ни вечерней прохлады. Только одно — холод, который разливался внутри, вытесняя всё остальное.
Территория клуба опустела, только гирлянды всё ещё покачивались на ветру, и где-то вдалеке слышались голоса — это Нина Васильевна собирала посуду. В конюшне, куда Ева пришла вместе с Сёмой и Глебом, было тихо. Молния лежал на боку — для лошади это был плохой знак — и тяжело дышал. Ветеринар, пожилой мужчина с умными глазами и усталым лицом, осматривал его, что-то записывал в блокнот.
— Пока ничего не ясно, — сказал он, выпрямляясь. — Нужно сдать анализы. Но вы не отчаивайтесь. Лошади — крепкие животные.
— Спасибо, — тихо сказала Ева, провожая его.
Когда они вышли из конюшни, Сёма, который всё это время молчал, вдруг взорвался.
— Ты эгоистка! — крикнул он, и его голос дрожал от обиды. — Я тебе говорил, что Молнии плохо! Говорил! А ты не послушала! Ты вышла выступать, и теперь ему хуже!
— Сёма, я не знала... — начала Ева, но он не дал ей договорить.
— Ты никогда меня не слушаешь! — он вытер глаза рукавом. — Никогда!
Он развернулся и убежал в дом.
Ева хотела пойти за ним, но дедушка, который вышел из тени, остановил её.
— Оставь, — сказал он, и его голос был холодным, чужим. — Ему нужно побыть одному. А тебе... тебе нужно объясниться.
Он посмотрел на неё, потом на Глеба.
— О помолвке.
Ева замерла. Сердце её колотилось где-то в горле, и она не знала, что сказать.
— Дедушка, я... — начала она.
— Да, Вячеслав Николаевич, — Глеб шагнул вперёд, и его голос был твёрдым. — Мы с Евой вместе. Я люблю её. И я сделал ей предложение.
Дедушка смотрел на них. Его лицо было непроницаемым, и только глаза — такие же голубые, как у Евы — выдавали бурю, которая бушевала внутри.
— Ты соврала мне, — сказал он, и его голос был ровным, но в этом спокойствии было что-то страшное. — Когда я спрашивал тебя о Смирнове, ты соврала. Не посчитала нужным сообщить о своей помолвке. Не сказала мне об инвесторах. О том, что всё это ты устроила — чтобы получить их деньги. Ты всё решила сама. Видимо, моё мнение тебя не интересует, раз я узнаю обо всём из уст Смирнова-старшего.
— Это не так, дедушка, — Ева чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но она не позволяла им пролиться. — Я хотела помочь. Я хотела привести инвесторов, чтобы у нас были деньги...
— Деньги? — дедушка усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у Евы защемило сердце. — Так тебя теперь волнуют только деньги? Ты поэтому сошлась с сыном Смирнова?
Ева замолчала. Слова застряли в горле, и она стояла, не в силах произнести ни звука. Слёзы стояли в глазах, но она не позволяла им выйти.
Глеб не выдержал.
— Да вы серьёзно что ли? — он шагнул вперёд, и его голос был громким, почти злым. — Она всё делает ради этого клуба! Работает на двух работах, учится на бюджете, помогает вам, Сёме, лошадям! Она не спит ночами, когда вы болеете! Она забыла о себе, о своей жизни, о том, что она — девушка, у которой могут быть свои желания, свои мечты! А вы? Вы когда-нибудь спрашивали её, чего она хочет? Или вам всё равно, лишь бы она была удобной, послушной, всегда рядом?
Он говорил быстро, горячо, и каждое его слово было как удар.
— Она не эгоистка, — продолжал он. — Это вы эгоисты. Вы. Она тащит всё на себе, а вы только и делаете, что требуете, обижаетесь, обвиняете. Вы хоть раз спросили её, легко ли ей? Хоть раз?
Дедушка молчал. Его лицо, только что такое непроницаемое, вдруг стало старым, уставшим. Он посмотрел на Еву, потом на Глеба, потом снова на Еву.
— Ты многого не знаешь.
— Я знаю одно, — ответил Глеб, и его голос стал спокойнее. — Я люблю её. И я никогда не позволю, чтобы её обижали. Даже вы.
Дедушка развернулся и ушёл в дом, не сказав больше ни слова.
Ева стояла, глядя ему вслед. Глеб подошёл, обнял её, но она не обняла его в ответ. Просто стояла, чувствуя, как его руки сжимают её плечи, и не находя в себе сил ответить.
— Хочешь, поедем ко мне? — спросил он тихо.
Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было тепла — только боль и разочарование.
— Почему твой отец всё испортил? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд. — Почему ты стоял и молчал, когда он говорил инвесторам, что не стоит спонсировать конный клуб? Ты обещал мне. Обещал, что твой отец оставит нас в покое. Но ты ничего для этого не сделал.
— Ев, я... — начал он.
— Что? — она сделала шаг назад. — Снова «постараешься»? Я это уже слышала. Больше не хочу.
— Я не сдержал обещание.
Она разочарованно кивнула, развернулась и направилась к конюшне, бросив на ходу:
— Езжай домой. Я останусь с Молнией.
Глеб стоял, глядя ей вслед. Ветер шевелил его волосы, и где-то вдалеке, за лесом, заходило солнце, окрашивая небо в кроваво-красный цвет. Он хотел крикнуть ей что-то, но слова застряли в горле. Он хотел пойти за ней, но ноги не двигались.
Она была права. Он обещал. И не сдержал обещания.
Глеб Смирнов, который привык получать всё, что хотел, который никогда не знал поражений, стоял посреди опустевшего конного клуба и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не знал, сможет ли вернуть её. Не знал, сможет ли исправить то, что натворил. Но знал одно: он будет пытаться. Даже если это займёт вечность.
Он сел в машину, завёл двигатель и уехал, оставляя за спиной конюшню, где горел свет, и девушку, которую любил больше жизни, но которую, кажется, только что потерял.
Ночь после ссоры не принесла облегчения никому. Ева вернулась в конюшню, села на перевёрнутое ведро рядом с Молнией и долго смотрела, как он дышит — тяжело, прерывисто, но ровно. Ветеринар сказал, что кризис миновал, но жеребец ещё слаб. Она погладила его по бархатному носу, и он, будто чувствуя её состояние, лизнул её ладонь шершавым языком.
— Ты только держись, — прошептала она. — Пожалуйста.
В конюшне пахло сеном и лекарствами, и этот запах, такой знакомый, такой родной, почему-то не приносил успокоения. В голове крутились слова Глеба: «Я не сдержал обещание». И её собственные: «Ты ничего для этого не сделал». Она была зла на его отца. И сорвалась на Глебе, зная, сколько сил он потратил, чтобы помочь ей. Она понимала, что наговорила лишнего. Но остановиться не могла — слишком больно было видеть, как рушатся надежды, которые она возлагала на этот день. В руках Ева крутила письмо — счета на оплату и долг по кредиту. У них осталось пару дней до того, как их имущество распродадут за долги. Они проиграли. На этот раз точно.
— Ева, — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Дедушка стоял в дверях конюшни, в старой телогрейке, накинутой поверх рубашки, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева — морщинистым, жёстким, но глаза, голубые, как у неё, смотрели мягко.
— Не спишь? — спросил он, подходя.
— Не могу, — ответила она.
Он сел рядом, на другой стул, который Влад принёс днём, и долго молчал, глядя на Молнию. Потом сказал:
— Я вчера наговорил тебе лишнего. Прости.
— Ты был прав, — Ева не подняла головы. — Я соврала тебе. Скрывала помолвку. Не сказала про инвесторов. Ты был прав.
— Я был неправ, — покачал он головой. — Я был зол. Не на тебя. На себя. На то, что не могу... что вы с Сёмой живёте в этом клубе, который я не могу содержать. Что вы не знаете, что будет завтра. Что я...
Он замолчал, и его плечи опустились.
— Я боялся, что ты уйдёшь, — сказал он тихо. — Что бросишь всё это и уйдёшь. И я останусь один. С Сёмой. С долгами. С этой землёй, которую я не могу продать, но и не могу сохранить.
— Дедушка...
— Дай закончить, — он поднял руку, останавливая её. — Я никогда не говорил тебе этого. Но ты должна знать.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я сделал одну ошибку в жизни, — сказал он. — Огромную. Я заставил твою мать отказаться от её мечты. Она хотела учиться в Париже, стать художницей. А я сказал: «Останься. Ты нужна здесь. Ты — лучшая наездница, у тебя будущее в спорте». И она осталась. Ради меня. Ради клуба.
Ева слушала, не дыша.
— А потом она упала с лошади, — продолжал дедушка, и его голос дрогнул. — Травма позвоночника. Год в больнице. Она так и не восстановилась до конца. И я винил себя. Каждый день. Каждый час. Думал: если бы я отпустил её тогда, в Париж, может быть, ничего бы этого не случилось. Может быть, она была бы жива.
— Дедушка, это не твоя вина, — Ева взяла его за руку.
— А потом случился пожар, — он не слышал её. — Я спас тебя и Сёму. А твои родители... я не успел. Я вытащил вас, хотел вернуться, но было уже поздно. Крыша рухнула.
Он замолчал, и в этой тишине было столько боли, что Ева не могла дышать.
— Я винил себя все эти годы, — сказал он. — И до сих пор виню. Но я не хочу, чтобы ты повторяла мою судьбу. Ты должна жить так, как хочешь ты. Не я, не Сёма, не этот клуб. Ты.
— Дедушка, — Ева обняла его, и он, старый, седой, вдруг показался ей таким хрупким, таким уставшим. — Я люблю тебя. И я люблю этот клуб. Это часть меня. Я не хочу от него отказываться. Но я и от Глеба отказываться не буду. Потому что я люблю его. По-настоящему.
— Я вижу, — дедушка погладил её по голове. — Как он на тебя смотрит... так смотрела твоя бабушка на меня. И я... я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки.
— Я не повторю, — твёрдо сказала Ева. — Я обещаю.
Они сидели обнявшись, и Молния, будто чувствуя, что происходит что-то важное, тихо вздохнул и закрыл глаза.
— Ева! — в конюшню влетел Сёма. — Дедушка! Я вас обыскался!
Он подбежал и, не спрашивая, втиснулся в их объятие, маленький, большеухий, с взъерошенными волосами.
— Вы чего такие грустные? — спросил он, глядя на них снизу вверх.
— Не грустные, — улыбнулась Ева, вытирая глаза. — Просто... разговариваем.
— О чём?
— О том, как мы друг друга любим, — сказал дедушка, и Сёма, довольный, прижался к ним.
Они сидели втроём в конюшне, рядом с больным Молнией, и в этом было что-то такое, что нельзя было купить, нельзя было продать, нельзя было отнять. Семья. Дом. Крепость, которую не могли взять никакие долги, никакие кредиторы, никакие Смирновы.
— Всё будет хорошо, — сказал дедушка.
— Будет, — ответила Ева. — Я сделаю всё, чтобы так и было.
--
Глеб въехал в Москву, когда город уже засыпал, но в окнах бизнес-центра, где располагался офис отца, всё ещё горел свет. Он припарковался, поднялся на лифте и прошёл в приёмную, где секретарша — та самая Жанна с двумя сердечками — уже собиралась домой.
— Глеб Сергеевич, — сказала она, увидев его. — Ваш отец занят.
— Я подожду, — ответил он, проходя мимо.
Он не ждал. Он открыл дверь в кабинет и замер.
За столом сидел Сергей Смирнов. Но рядом, в кресле у окна, развалившись с бокалом виски, сидел Антон.
— А, младший брат, — усмехнулся Антон, не двигаясь с места. — А мы тебя не ждали.
— Я не к тебе, — холодно сказал Глеб, глядя на отца. — Нам нужно поговорить.
— Мы как раз говорим, — Антон поднял бокал, будто провозглашая тост. — О тебе и твоей... девушке.
— Антон, — предостерегающе сказал Сергей.
— Что? — Антон пожал плечами. — Глеб должен знать правду.
Глеб чувствовал, как внутри закипает злость.
— Какую правду? — спросил он.
— А такую, — Антон поставил бокал на стол и подошёл ближе. — Что ты ведёшь себя как дурак. Ради какой-то девчонки ты идёшь против отца? Ради какой-то девчонки ты готов потерять всё?
— Ты не смей говорить о ней, — голос Глеба стал тихим, опасным.
— О ком? О твоей Еве? — Антон усмехнулся. — Той самой, которая смотрела на меня на турбазе такими глазами, что я чуть не забыл, кто я?
Глеб сжал кулаки.
— Закрой рот.
— А что? — Антон не унимался. — Ты правда думаешь, что она с тобой из-за любви? Она умная девочка, Глеб. Она всё просчитала. Ей нужны твои деньги, твои связи, твоя фамилия. А ты... ты просто пешка в её игре. И когда она получит то, что хочет, ты станешь ей не нужен.
— Я сказал, закрой рот! — Глеб шагнул вперёд, и его голос стал громче.
— Или что? — Антон тоже подошёл. — Ударишь меня? Как в детстве? Помнишь, ты всегда проигрывал?
Глеб не выдержал. Его кулак сам собой взметнулся и врезался в лицо брата. Антон пошатнулся, схватился за щеку, но не упал. Только усмехнулся, вытирая кровь с разбитой губы.
— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Значит, я задел тебя за живое.
— Ты не смей говорить о ней, — повторил Глеб, тяжело дыша. — Никогда. Слышишь? Никогда.
— Ладно, — Антон поднял руки в примирительном жесте. — Я молчу. Но знай: ты делаешь ошибку. Огромную ошибку.
Он вышел из кабинета, оставив Глеба и отца наедине.
Сергей всё это время сидел неподвижно, смотрел на них, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
— Садись, — сказал он, кивнув на стул.
Глеб сел. Он чувствовал, как дрожат руки, как колотится сердце, но старался держаться ровно.
— Я пришёл поговорить о Золотовых, — сказал он. — Ты должен оставить их в покое.
— Должен? — Сергей усмехнулся. — Я никому ничего не должен.
— Тогда я прошу, — Глеб сжал кулаки. — Я прошу тебя. Не трогай их.
— Ты не понимаешь, Глеб, — Сергей откинулся на спинку кресла. — Дело не в моём желании. Дело в том, что если я не куплю этот участок, то потеряю всё.
— Что ты имеешь в виду?
Сергей помолчал. Потом открыл ящик стола, достал папку и положил перед сыном.
— Посмотри, — сказал он.
Глеб открыл папку. Внутри были документы. Кредитный договор. Подпись — Вячеслав Золотов. Сумма — крупная. Просрочка — огромная.
— Это долг клуба, — сказал Сергей. — Если через месяц его не погасят, землю и всё имущество конфискуют. Я знаю, что дед Евы не сможет выплатить. Никто не сможет.
— Откуда ты знаешь? — спросил Глеб.
— Потому что я слежу за этим активом уже много лет, — ответил Сергей. — С тех пор, как...
Он замолчал, и Глеб почувствовал, что сейчас услышит что-то важное.
— С тех пор, как случился пожар, — закончил Сергей. — И погибли родители Евы.
Глеб замер.
— Что ты знаешь об этом пожаре? — спросил он, и его голос дрогнул.
Сергей долго молчал. Потом встал, подошёл к окну и заговорил, не оборачиваясь.
— Когда-то давно я работал с людьми, которые хотели купить конный клуб Золотовых, — сказал он. — Хорошее место, отличная земля. Но Вячеслав отказался продавать. Тогда они решили пойти на крайние меры.
— Какие меры? — Глеб чувствовал, как внутри всё холодеет.
— Поджог, — тихо сказал Сергей. — Дом должны были поджечь, чтобы Золотов понял, что он в опасности, и продал землю. Но в тот день в доме оказались родители Евы. Их не должно было быть там. Они должны были уехать. Но не уехали.
Глеб смотрел на отца, и перед глазами у него всё плыло.
— И они погибли, — прошептал он.
— Да, — Сергей повернулся. — Дело замяли. Виновных не нашли. А те люди... они больше не работают со мной. Но они до сих пор имеют влияние. И теперь, когда Вячеслав Золотов снова начал копать, когда он обратился в следственный комитет и возобновил расследование, они надавили на меня.
— На тебя? — Глеб вскочил. — При чём здесь ты?
— Потому что я когда-то был с ними, — Сергей говорил спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном. — И если правда всплывёт, они всё свалят на меня. Я стану крайним. Меня посадят, Глеб. Я потеряю всё.
— А Золотовы потеряли родителей, — Глеб сжал кулаки. — Из-за тебя. Из-за ваших грязных дел.
— Я не знал, — голос Сергея стал твёрже. — Я не знал, что они собираются поджигать. Я думал, речь идёт о переговорах, о давлении, но не о...
— Но ты не остановил их, — Глеб шагнул к нему. — Ты знал, что они сделали, и не сказал правду. Ты позволил убийцам остаться на свободе. Ты покрывал их все эти годы.
— А что бы это изменило? — Сергей повысил голос. — Если бы я заявил в полицию, меня бы тоже посадили. Ты бы вырос без отца. Антон — без отца. А Золотовы всё равно остались бы без родителей. Ничего бы не изменилось.
— Изменилось бы! — Глеб кричал. — Ева знала бы правду! Она не жила бы с мыслью, что это был несчастный случай! Она не винила бы себя!
— Она не винит себя, — тихо сказал Сергей. — Она винит деда.
Глеб замолчал.
— Я разговаривал с ней, — продолжал Сергей. — Она умная девочка. Амбициозная. Она не хочет провести всю жизнь в этом клубе, таская навоз и расплачиваясь с чужими долгами. Она хочет учиться, путешествовать, жить. А дед заставляет её жить прошлым.
— И поэтому ты хочешь купить клуб? — Глеб усмехнулся. — Из жалости к ней?
— Я хочу купить клуб, чтобы спасти себя, — честно сказал Сергей. — И, возможно, дать ей шанс на новую жизнь. Если они продадут землю, она сможет расплатиться с долгами. Сможет начать новую жизнь и не думать о проблемах своей семьи.
Глеб молчал. В голове его не укладывалось всё, что он услышал. Пожар был не случайностью. Родители Евы погибли из-за людей, с которыми когда-то работал его отец. И его отец покрывал убийц.
— Мне нужно подумать, — сказал он, поднимаясь.
— Думай, — ответил Сергей. — Но помни: если Вячеслав не остановится, если он продолжит своё расследование, мне конец. А если мне конец, то и тебе, и Антону, и всей нашей семье. И никто не спасёт клуб Золотовых. Он всё равно развалится.
Глеб вышел из кабинета, не сказав ни слова. Он спустился вниз, сел в машину и долго сидел, глядя на светящиеся окна офиса. В его голове крутились обрывки разговора, лица, даты, цифры. И лицо Евы. Её глаза, когда она говорила о пожаре. Её слова: «Я до сих пор помню этот огонь».
Он завёл машину и поехал. Не домой. Не к Еве. Просто в никуда. По ночной Москве, по пустым улицам, мимо спящих домов и одиноких фонарей. Ему нужно было подумать. Понять, как жить дальше. И что делать с правдой, которая рушила всё.
Он обещал ей защитить клуб. Обещал, что отец оставит их в покое. Но теперь он знал, что отец — не главная угроза. Главная угроза — тени прошлого, которые нависли над ними всеми. И он не знал, как их разогнать.
Не знал.
--
Утром Ева проснулась с мыслью, что нужно что-то менять. Она не знала, что именно, но чувствовала — ждать больше нельзя. Она оделась, спустилась на кухню, где дедушка уже пил чай, а Сёма уплетал кашу.
— Я хочу поговорить, — сказала она, садясь за стол.
— О чём? — спросил дедушка.
— О будущем.
Он отложил ложку и посмотрел на неё.
— Я слушаю.
— Я не знаю, как мы будем спасать клуб, — начала Ева. — Но я знаю, что не сдамся. Мы не сдадимся. Я найду инвесторов, найду деньги, найду способ. Но я хочу, чтобы ты знал: я делаю это не потому, что ты меня заставляешь. Я делаю это, потому что хочу. Потому что это моё. И потому, что я люблю тебя.
— Я знаю, — тихо сказал дедушка.
— И ещё, — Ева набрала воздуха в грудь. — Я люблю Глеба. Я не знаю, как у нас всё сложится дальше. Но я не собираюсь от него отказываться.
— Я понял, — кивнул дедушка. — Он хороший парень. Не смотри, что мажор. С душой.
— Спасибо, — Ева улыбнулась.
— И я люблю Глеба! — неожиданно встрял Сёма. — Он крутой. Он мне приставку подарил.
— Ты любишь приставку, — поправила Ева.
— И его тоже, — не сдавался Сёма. — Он веселее тебя.
Они рассмеялись, и в этом смехе, простом, искреннем, было столько жизни, столько надежды, что Ева на секунду почувствовала — всё будет хорошо. Не сразу, не легко, но будет.
Она взяла телефон, чтобы написать Глебу, но передумала. Лучше сказать всё в глаза. Лучше приехать самой.
Она поехала в Москву. В его квартиру. Но дверь никто не открыл. Она позвонила — он не ответил. Написала — он прочитал, но не ответил.
— Что происходит? — прошептала она, глядя на экран.
Глеб читал её сообщения. Видел, как она пишет: «Глеб, нам нужно поговорить. Я приеду к тебе». И молчал. Потому что не знал, что сказать. Как сказать, что его отец, возможно, причастен к смерти её родителей. Как сказать, что он не может её защитить. Что он сам запутался.
Он отложил телефон и уставился в потолок.
«Что же ты делаешь?» — спросил он себя.
Ответа не было.
Она стояла под дверью его квартиры уже целую вечность. Или, может быть, всего несколько минут — время потеряло значение. Ева смотрела на массивную деревянную дверь, на домофон, который молчал, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Он дома. Она знала это — видела свет в окнах, когда поднималась в лифте, чувствовала его присутствие за этой стеной, за этим слоем бетона и стали, которые вдруг стали непреодолимой преградой.
Она подняла руку и постучала. Тишина. Потом ещё раз. И ещё.
— Глеб, — сказала она, и голос её был твёрдым, хотя руки дрожали. — Я знаю, что ты там. Открой.
Тишина. И вдруг — щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в проёме показался Глеб. Он был бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, в мятой футболке и джинсах, и его лицо, обычно такое наглое, уверенное, сейчас было каким-то… потерянным.
— Ева... — сказал он, и его голос прозвучал глухо.
— Мне нужно с тобой поговорить, — она не стала ждать приглашения, шагнула внутрь, и он, отступив, пропустил её.
Квартира встретила Еву полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкие полосы света пробивались сквозь щели, ложась на пол золотыми нитями. В воздухе пахло кофе и чем-то ещё — тоской, наверное. Глеб стоял у окна, спиной к ней, и его плечи были напряжены.
— Что случилось? — спросила Ева, подходя ближе. — Ты не отвечаешь на звонки, не читаешь сообщения… Я волновалась.
— Всё нормально, — ответил он, не оборачиваясь. — Просто устал.
— Ты врёшь, — она подошла вплотную, положила руку ему на плечо. — Я тебя знаю. Глеб, посмотри на меня.
Он повернулся. В его глазах была такая боль, что Ева на секунду забыла, как дышать. Она никогда не видела его таким — растерянным, сломленным, почти чужим.
— Глеб, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Что происходит?
Он хотел сказать ей правду. Хотел рассказать о пожаре, об отце, о том, что он, возможно, причастен к смерти её родителей. Но слова застряли в горле, потому что он знал — если он скажет, она не простит. Не его, а его отца. И всё, что между ними было, рухнет в одночасье.
Она не дождалась ответа. Вместо этого она обняла его — порывисто, крепко, так, будто он был якорем, который держал её в этом мире.
— Я тебя люблю, — сказала она, уткнувшись носом ему в грудь. — Ты знаешь? Я люблю тебя так сильно, что мне страшно.
Он не ответил. Только положил руки ей на спину, не сжимая, просто держа.
— И я согласна, — продолжила она, и голос её дрожал от волнения. — Выйти за тебя замуж. Я хочу быть твоей женой. Не фиктивной. Настоящей. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, хочу ссориться, мириться, готовить тебе завтраки, даже если ты будешь жаловаться, что я сожгла яйца…
Она говорила быстро, боясь, что он перебьёт, боясь, что передумает сама, боясь, что этот момент растворится, как утренний туман.
— Я договорилась с инвесторами, — щебетала она. — Они дадут нам второй шанс. Мы спасём клуб, дедушка будет счастлив, и мы… мы сможем быть вместе. Правда?
Она подняла голову, посмотрела на него, ожидая увидеть радость, облегчение, счастье. Но в его глазах были только слёзы. И боль. И что-то ещё, что она не могла понять.
— Глеб? — она нахмурилась. — Ты чего?
Он не ответил. Только гладил её по волосам — медленно, невесомо, будто прощался.
— Прости меня, — сказал он, и голос его дрогнул.
— За что? — она не поняла.
— Я тебя не достоин, — он говорил тихо, но каждое слово было как удар. — И никогда не буду. Ты заслуживаешь лучшего. Человека, который сможет дать тебе то, что ты хочешь. Который не подведёт. Который…
— Глеб, что ты говоришь? — она отстранилась, вглядываясь в его лицо. — Ты меня пугаешь.
— Я люблю тебя, — сказал он, и его голос сорвался. — Я люблю тебя, и поэтому я отпускаю тебя. Ты сможешь исполнить свои мечты. Без меня.
Она не успела ответить. Он разжал объятия, шагнул назад, и его руки упали, как сломанные крылья.
— Глеб, — она потянулась к нему, но он отступил ещё на шаг.
— Прости, — повторил он и, развернувшись, вышел в коридор.
Она бросилась за ним, но дверь в квартиру уже захлопывалась. Она услышала, как поворачивается ключ в замке, как щёлкает задвижка.
— Глеб! — она дёрнула ручку. — Глеб, открой! Что ты делаешь?
Тишина.
— Это не смешно! — она колотила в дверь, и голос её срывался. — Открой дверь, пожалуйста! Глеб!
Но он не открыл.
Она слышала, как его шаги удаляются. Сначала громкие, уверенные, потом всё тише, тише. Потом хлопнула входная дверь подъезда. И наступила тишина — такая густая, что можно было резать ножом.
Ева стояла у запертой двери, прижавшись к ней лбом, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не понимала, что произошло. Только что всё было хорошо — она любила, была любима, строила планы на будущее. А теперь она стояла в чужой квартире, запертая, брошенная, одна.
Она набрала его номер. Гудок. Ещё один. Сброс.
Снова. Снова сброс.
Она смотрела на экран, на котором горело короткое «Вызов завершён». Смотрела до тех пор, пока экран не погас, а потом ещё долго сидела на полу в прихожей, обхватив колени руками, и смотрела на дверь, которая не открывалась.
В квартире было тихо. Только где-то внизу, на улице, шумел город — равнодушный, огромный, чужой.
--
Глеб вышел из подъезда и долго стоял у машины, глядя на светящиеся окна своей квартиры. Он знал, что она там. Знал, что плачет. И знал, что не может вернуться — потому что если вернётся, то не уйдёт. А если не уйдёт, то сделает выбор, который разрушит всё. Отца посадят. Семья развалится. Ева узнает правду о пожаре и возненавидит его. И тогда они всё равно потеряют друг друга — но уже с болью, с горечью, с проклятиями.
Он не хотел этого. Не для неё.
Он сел за руль, завёл двигатель и уехал. В ночь. В неизвестность. Туда, где не было ни её улыбки, ни её тепла, ни её голоса, который звал его по имени.
В зеркале заднего вида его квартира становилась всё меньше, пока совсем не исчезла за поворотом. Глеб смотрел на дорогу и чувствовал, как что-то внутри него умирает. Часть его души осталась там, за той дверью, которую он только что запер.
--
Ева не помнила, как выбралась из квартиры. Кто-то из соседей вызвал слесаря, или дверь открылась сама — она не знала. Она спустилась вниз, вышла на улицу, и ночной город ударил ей в лицо ветром и светом фонарей. Было холодно, хотя на дворе стояло лето. Холодно и пусто.
Она достала телефон, набрала номер Аси. Гудок. Ещё один.
— Алло? — голос подруги был сонным.
— Ася, — сказала Ева, и её голос дрогнул. — Он ушёл. Глеб ушёл. И запер дверь. Я не понимаю…
— Ева, ты где? — Ася мгновенно проснулась. — Ты дома у Глеба? Ты в порядке?
— Да… да.., — ответила Ева. — Я не знаю, что случилось. Всё было хорошо, а потом…
Она замолчала. Слова застряли в горле, и она стояла посреди московской улицы, сжимая в руке телефон, и слёзы текли по щекам, и прохожие оборачивались, но ей было всё равно.
— Ева, слушай меня, — Ася говорила быстро, чётко. — Мы с Денисом сейчас приедем. И мы тебя вытащим. Ты поняла?
— Хорошо, — прошептала Ева.
— Не плачь. Мы скоро будем.
— Хорошо, — повторила Ева, но сама не верила.
Она сбросила вызов. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Зачем? Зачем он это сделал?»
Ответа не было.
--
Глеб приехал к отцу. Офис был пуст, только охранник на входе молча пропустил его, наверное, предупреждённый заранее.
— Ты принял решение? — спросил Сергей, не поднимая головы от бумаг.
— Да, — ответил Глеб. — Я согласен тебе помочь.
Сергей поднял глаза, и на его лице не было ни радости, ни облегчения. Только усталость.
— Ты уверен?
— Нет, — честно сказал Глеб. — Но я не вижу другого выхода.
Он сел на стул, положил перед собой ключи от квартиры, от машины, от той жизни, которую строил последние месяцы.
— Я сделаю всё, что ты скажешь, — сказал он. — Но при одном условии.
— Каком?
— Ева не узнает. Никогда. Ты понял? Она не узнает, что ты связан с её родителями. Не узнает, что ты… что мы… Она просто забудет меня. И будет жить дальше.
Сергей молчал. Долго. Так долго, что Глеб уже подумал, что он откажется.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Она не узнает.
Глеб кивнул, встал и вышел. Не прощаясь. Не оглядываясь. Он вышел в ночь, в холод, в пустоту, и пошёл пешком, не зная куда.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Евы: «Глеб, пожалуйста, объясни, что происходит?».
Он прочитал, сжал телефон в руке и убрал в карман. Не ответил. Не мог. Потому что если бы ответил, то вернулся бы. А если бы вернулся, то всё пошло бы прахом.
«Прости», — прошептал он в пустоту.
Никто не услышал.
День выдался серым, будто небо над Подмосковьем оплакивало что-то, что уже нельзя было вернуть. Тяжёлые тучи висели низко, почти касаясь крыш, и воздух был таким влажным, что, казалось, можно было выжать его, как выжатую тряпку. Глеб ехал по знакомой дороге к конному клубу, и каждый поворот, каждая берёза, каждый столб отдавались в его груди острой болью.
Он не спал. Не мог. Всю ночь просидел в машине у офиса отца, смотрел на светящиеся окна и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Часть души, которая ещё верила, что можно всё исправить, что можно найти другой выход, что можно быть счастливым. Теперь он знал — выхода нет.
В кармане лежали документы. Те самые, которые отец передал ему сегодня утром с напутствием: «Сделай это, и мы закроем вопрос». Глеб не спрашивал, что будет дальше. Он боялся услышать ответ. Он просто взял папку, сел в машину и поехал. К ней. К её дедушке. К её брату. К её миру, который он собирался разрушить.
Конный клуб встретил его тишиной. Лошади паслись на дальнем поле, и среди них Глеб узнал Молнию — он поправился, бродил по траве, жевал клевер, и его вороной бок блестел на солнце, которое всё же пробивалось сквозь тучи. Как будто природа давала последний шанс на надежду. Глеб выключил двигатель, вышел из машины и постоял несколько секунд, глядя на этот клуб, который стал для него вторым домом. На конюшню, где он впервые упал в навоз. На беседку, где они целовались украдкой от дедушки. На пруд, где плавала щука, которую Сёма называл волшебной.
— Глеб! — раздался мальчишеский голос, и Сёма, вылетев из дома, бросился к нему. — Приехал! А где Ева? Она с тобой?
Глеб присел, чтобы быть на одном уровне с мальчишкой, и в его глазах, таких же голубых, как у Евы, отразилось небо.
— Ева осталась в городе, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У неё дела с инвесторами. Она просила меня заехать.
— С инвесторами? — Сёма захлопал в ладоши. — Значит, наш клуб спасён? Мы не продадим его?
— Не продадите, — ответил Глеб, и эти слова прожгли ему горло.
— Ура! — Сёма подпрыгнул. — Я сейчас, я позову дедушку! Он на веранде чай пьёт.
Мальчишка умчался, и Глеб, оставшись один, провёл рукой по лицу, снимая невидимые слёзы. Он не имел права плакать. Он сделал свой выбор. Теперь надо идти до конца.
Дедушка встретил его на веранде. Сидел в старом кресле-качалке, укрытый пледом, и в его руках дымилась кружка с чаем. Увидев Глеба, он кивнул, и в его глазах, усталых, но добрых, не было и тени подозрения.
— Здравствуй, Смирнов, — сказал он. — Ева говорила, что у тебя дела, а ты вон как заявился.
— Здравствуйте, Вячеслав Николаевич, — Глеб подошёл, сел на лавку напротив. — Я ненадолго. Мне нужно передать кое-что.
— Что? — дедушка поставил кружку.
Глеб достал папку, положил её на стол.
— Это документы от инвесторов. Ева договорилась с ними о партнёрстве. Они согласны финансировать клуб, но нужно ваше согласие. Ваша подпись.
— Партнёрство? — дедушка нахмурился. — А почему Ева сама не приехала?
— Она осталась с ними, — Глеб говорил быстро, боясь, что пауза выдаст его. — Они хотят обсудить детали, а она попросила меня привезти вам документы, чтобы вы могли их подписать, и тогда завтра же можно будет начинать.
— А ты разбираешься в этом? — дедушка взял папку, но не открывал.
— Не особо, — честно сказал Глеб. — Но Ева просила передать, что всё уже согласовано. Осталась только формальность.
— Странно, — дедушка покачал головой. — Она обычно сама всё проверяет. Никому не доверяет.
— Мне доверяет, — сказал Глеб, и в этот момент его сердце сжалось так сильно, что он почти задохнулся.
— Ну, если доверяет... — дедушка открыл папку, надел очки, пробежался глазами по тексту. Текст был написан мелким шрифтом, юридическим языком, и Вячеслав Николаевич, который никогда не был силён в этих дебрях, пробежал его по диагонали.
— Партнёрское соглашение, — прочитал он вслух. — Инвесторы обязуются выделить средства на развитие конного клуба... не более, чем на двадцать миллионов рублей... в обмен на право собственности...
Он замолчал, перечитал последнюю строчку и поднял глаза на Глеба.
— Право собственности? То есть, они хотят стать совладельцами?
— Да, — кивнул Глеб. — Ева сказала, что это стандартная практика. Инвесторы вкладывают деньги и получают долю. Вы остаётесь при деле, они — при прибыли.
— Хм, — дедушка задумался, но отложил папку. — Я бы хотел сначала поговорить с Евой.
— Она сейчас не может, — Глеб почувствовал, как пот выступает на лбу. — Они совещаются. Но она просила не затягивать. Если вы не подпишете сегодня, они могут передумать.
— Напугал, — усмехнулся дедушка, но в его глазах появилась тревога. — Ладно. Дай ручку.
Глеб протянул ему ручку, и старик, не перечитывая, поставил свою подпись на последней странице. Крупно, размашисто, как привык ставить когда-то на спортивных грамотах и турнирных таблицах.
— Готово, — сказал он, закрывая папку. — Передай Еве, что я доверяю ей. И тебе, Смирнов, тоже.
— Спасибо, — Глеб взял папку, и его руки дрожали. — Я передам.
Он поднялся, хотел уйти, но дедушка остановил его.
— Постой. Ты какой-то бледный. Случилось что?
— Всё хорошо, — Глеб выдавил улыбку, которая, наверное, выглядела жалко. — Просто не выспался.
— Молодёжь, — покачал головой дедушка. — Ладно, езжай. И скажи Еве, чтобы звонила. Я волнуюсь.
— Обязательно, — ответил Глеб и, не оборачиваясь, пошёл к машине.
У ворот его догнал Сёма.
— Глеб, а ты скоро приедешь? — спросил мальчишка. — Мы с тобой так и не доиграли в ту игру. Ты обещал меня научить.
— Обязательно приеду, — сказал Глеб, и эти слова прозвучали как клятва, которую он не мог сдержать. — Ты только... береги дедушку.
— А чего его беречь? — удивился Сёма. — Он у нас крепкий.
— Всё равно, — Глеб потрепал его по голове. — Пока.
— Пока!
Глеб сел в машину, завёл двигатель и выехал за ворота. В зеркале заднего вида он видел, как Сёма машет ему рукой, как дедушка поднялся с кресла и смотрит вслед. И чувствовал, как внутри него всё рушится.
На выезде с просёлочной дороги его ждал чёрный внедорожник. Внутри, на заднем сиденье, сидел Сергей Смирнов. Глеб остановился, вышел из своей машины, подошёл к отцу и, не говоря ни слова, швырнул папку на сиденье рядом с ним.
— Документы подписаны, — сказал он глухо. — Ты получил, что хотел.
Сергей взял папку, открыл, проверил подпись, и на его лице появилось удовлетворение. Такое, какое бывает у хищника, который наконец дождался добычи.
— Молодец, — сказал он. — Я знал, что ты не подведёшь.
— Я подвёл, — ответил Глеб, глядя ему в глаза. — Я подвёл её. Подвёл её семью. Подвёл себя. И всё ради тебя. Надеюсь, ты доволен.
— Я доволен, — спокойно сказал Сергей. — А ты... ты забудешь. Время лечит.
— Ты не знаешь, что такое время, — Глеб развернулся и пошёл к своей машине.
— Ты куда? — крикнул Сергей вслед.
— Туда, где меня никто не найдёт, — ответил Глеб, сел за руль и уехал, оставляя отца в облаке пыли.
Он не знал, куда едет. Просто гнал по трассе, мимо полей, мимо лесов, мимо деревень, которые мелькали за окном, как кадры из чужой жизни. Жизни, которую он только что разрушил.
--
В это же время в Москве Ася и Денис поднимались в лифте к квартире Глеба. Ася была бледна, сосредоточена, в руках она держала тонкую отмычку, которую одолжил ей знакомый барыга на рынке.
— Ты уверена, что это законно? — спросил Денис, глядя на неё с беспокойством.
— А у нас есть выбор? — огрызнулась Ася. — Ева сидит там уже несколько часов. Глеб не отвечает, ключей у неё нет, вызвать слесаря — это время. Я не могу ждать.
— А если сработает сигнализация?
— Денис, заткнись, пожалуйста, — Ася выдохнула. — Просто помоги мне.
Они вышли из лифта, подошли к двери, и Ася, дрожащими руками, начала возиться с замком. Отмычка скользила, не слушалась, и она уже начала отчаиваться, когда вдруг раздался щелчок.
— Открыто, — прошептала она, толкая дверь.
Квартира была тёмной, шторы задёрнуты, и только тусклый свет из окна пробивался сквозь щели, освещая полосы на полу. Ева сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Она не плакала. Она просто сидела, и в её глазах было то, что страшнее слёз — опустошение.
— Ева, — Ася подбежала к ней, обняла. — Ты как?
— Нормально, — ответила Ева, и её голос был ровным, чужим. — Он ушёл. Запер дверь. Сказал, что не достоин меня. И ушёл.
— Он вообще ничего не объяснил? — спросил Денис, стоя в дверях.
— Нет, — Ева покачала головой. — Я ждала, что он вернётся. Думала, это какая-то проверка, шутка, что-то... Но он не вернулся.
— А встреча с инвесторами? — Ася взяла её за руку. — Ты успела?
— Я опоздала, — Ева закрыла глаза. — Они не взяли трубку. Я пыталась дозвониться, но они не отвечают.
— Может, перенесут?
— Не знаю, — Ева поднялась. — Мне нужно в клуб. Дедушка, наверное, волнуется.
Она взяла сумку, поправила волосы, и в этом движении было столько силы, что Ася невольно залюбовалась. Ева Золотова умела собирать себя по кусочкам, даже когда мир рушился. Даже когда тот, кого она любила, оставил её одну в запертой квартире.
— Я поеду с тобой, — сказала Ася.
— Я тоже, — добавил Денис.
— Не надо, — Ева покачала головой. — Я сама. Мне нужно побыть одной.
Она вышла из квартиры, и Ася с Денисом остались вдвоём.
— Что это было? — спросил Денис.
— Я не знаю, — ответила Ася. — Но если Глеб Смирнов обидел мою подругу, я найду способ заставить его пожалеть.
--
Ева приехала в конный клуб, когда солнце уже клонилось к закату. Дорога была пустынной, и она смотрела в окно такси, на поля, на лес, на знакомые повороты, и не узнавала их. Всё выглядело чужим, как будто она вернулась в мир, который уже не принадлежал ей.
Дедушка сидел на веранде, всё в том же кресле-качалке, и пил чай. Увидев Еву, он отставил кружку и помахал ей.
— А, вот и ты, — сказал он. — А я уж думал, ты сегодня не приедешь.
— Дедушка, — Ева подошла, села рядом. — Как ты?
— Нормально, — он пожал плечами. — Скучал. Твой Глеб заезжал, документы какие-то привозил. Партнёрское соглашение, говорит, с инвесторами.
Ева похолодела.
— Какие документы? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ну, те, что вы с инвесторами подготовили, — дедушка удивился. — Он сказал, ты просила меня подписать, чтобы завтра начать.
— Я не просила, — Ева встала, и её лицо побелело. — Дедушка, какие документы ты подписал?
— Да я не вчитывался, — Вячеслав Николаевич нахмурился. — Ты же доверяешь ему. И я доверился. Что случилось?
— Он не приезжал от меня, — Ева чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Дедушка, он не приезжал от инвесторов. Он... он обманул нас.
— Как обманул? — дедушка побледнел. — Ева, что ты говоришь?
— Я не знаю, — она выхватила телефон, начала набирать номер Глеба. Гудок. Сброс. Ещё раз. Сброс. — Он не отвечает.
— Может, ты преувеличиваешь? — дедушка попытался успокоить её, но в его голосе слышалась тревога. — Глеб хороший парень. Он не мог...
— Он мог, — перебила Ева. — Дедушка, я только что была заперта в его квартире. Он ушёл, не сказав ни слова. А теперь ты говоришь, что он приезжал и ты подписал какие-то бумаги...
Она не договорила. В ворота постучали.
— Я открою, — сказал дедушка, поднимаясь.
— Нет, я сама, — Ева побежала к воротам.
За воротами стояли двое мужчин в строгих костюмах. У них были бесстрастные лица и папки в руках.
— Вячеслав Золотов? — спросил один из них, глядя на Еву.
— Нет, я его внучка. А вы кто?
— Мы представители компании «Смирнов-Инвест», — ответил мужчина. — У нас есть документы, которые нужно передать лично в руки Вячеславу Николаевичу.
— Какие документы?
— О переходе права собственности на земельный участок.
Ева почувствовала, как ноги становятся ватными.
— Какой переход? — спросила она. — Мы ничего не продавали.
— Вчера было подписано соглашение, — мужчина достал из папки бумагу и протянул ей. — Вот, взгляните.
Ева взяла документ, пробежала глазами. Подпись дедушки. Крупная, размашистая. Та, которую она знала с детства.
— Это подделка, — прошептала она.
— Подпись заверена нотариусом, — спокойно сказал мужчина. — У вас есть три недели, чтобы освободить территорию. Все вопросы решайте с Сергеем Смирновым.
Они развернулись и ушли, оставив Еву стоять у ворот с бумагой в руках.
— Ева, что там? — раздался голос дедушки. Он подошёл, взял у неё документ, прочитал. И его лицо, ещё минуту назад такое спокойное, стало серым.
— Этого не может быть, — прошептал он. — Я подписывал партнёрское соглашение. Я...
Он не договорил. Его рука, сжимавшая бумагу, дрогнула, и он схватился за сердце.
— Дедушка! — Ева бросилась к нему. — Дедушка, что с тобой?
— Ничего, — выдохнул он, но его лицо было бледным, как полотно. — Всё... нормально...
Он пошатнулся и начал оседать на землю.
— Дедушка! — закричала Ева. — Сёма! Сёма, выходи!
Сёма выбежал из дома, увидел дедушку на земле и замер.
— Что с ним? — прошептал он.
— Вызывай скорую! — крикнула Ева, придерживая дедушку за голову. — Быстро!
Сёма, трясущимися руками, набрал номер, и пока он говорил с диспетчером, Ева гладила дедушку по лицу, по седым волосам, по щекам, которые становились всё холоднее.
— Держись, — шептала она. — Пожалуйста, держись.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Для Евы эти минуты тянулись как вечность. Дедушку погрузили в машину, Ева села рядом, Сёма — с другой стороны.
— Он будет жить? — спросил Сёма, глядя на врача.
— Врачи сделают всё возможное, — ответил врач, и его лицо было непроницаемым.
--
В больнице они прождали несколько часов. Сёма уснул на жёстком пластиковом стуле, поджав ноги, и Ева укрыла его своей курткой. Сама она не спала. Сидела, смотрела на дверь реанимации и ждала. Ждала, когда выйдет врач. Ждала, когда скажут, что всё будет хорошо. Ждала чуда.
Врач вышел под утро. Уставший, в мятом халате, с глазами, которые видели слишком много.
— Состояние тяжёлое, — сказал он. — Инфаркт. Мы сделали всё, что могли. Ближайшие сутки — решающие.
— Он выживет? — спросила Ева, и её голос был таким тихим, что врач едва расслышал.
— Будем надеяться, — ответил он и ушёл.
Ева вышла на улицу. Ночь была холодной, хотя на календаре стоял июль. Звёзды мерцали, и луна висела низко, почти касаясь крыш. Она стояла у ворот больницы, смотрела на эту ночь и не чувствовала ничего, кроме пустоты.
А потом она увидела его.
Чёрный джип остановился у ворот, и из него вышел Глеб. Он был бледнее обычного, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, и его одежда была мятой, будто он не спал несколько ночей подряд.
Он увидел её. Остановился. Сделал шаг. Ещё один.
Ева не двинулась с места. Смотрела, как он приближается, и внутри неё поднималась волна — ярости, боли, обиды.
— Зачем ты приехал? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд.
— Узнал про дедушку, — ответил он, и его голос сорвался. — Ева, я... мне жаль.
— Тебе жаль? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что он отступил на шаг. — Тебе жаль? Ты обманул его, Глеб. Ты заставил его подписать бумаги, которые продали нашу землю. Ты сделал это. Ты!
Она замахнулась и ударила его по лицу. Со всей силы, как могла. Он даже не уклонился. Стоял, опустив голову, и по его щеке потекла кровь.
— Я ненавижу тебя, — сказала она, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Я ненавижу тебя и всю твою семью. Вы разрушили нашу жизнь. Вы отняли у нас дом. Вы...
Она не могла говорить. Слова застревали в горле, и она стояла перед ним, маленькая, сломленная, и плакала.
— Это был твой план с самого начала? — спросила она, и её голос дрожал. — Всё это — сделка, помолвка, любовь... это всё была ложь? Ты использовал меня, чтобы получить землю?
Глеб смотрел на неё. В его глазах стояли слёзы, и он знал, что может сказать правду. Может рассказать про отца, про угрозы, про пожар, про то, что он пытался спасти всех, но всё пошло не так. Но он посмотрел в её глаза и понял, что правда не облегчит её боль. Правда сделает только хуже.
— Да, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор. — Это был мой план.
Ева замерла. Она смотрела на него, и в её глазах угасала последняя надежда.
— Ты лжёшь, — прошептала она.
— Нет, — он покачал головой. — Это правда. Я не достоин тебя, Ева. Я никогда не был достоин. Прости.
Она медленно, как во сне, сняла с пальца кольцо. То самое, помолвочное, которое носила даже тогда, когда дедушка был рядом. То, которое стало символом их любви. И швырнула его ему в лицо.
— Я не хочу тебя больше видеть, — сказала она, и её голос был ровным, как стекло. — Ты — ошибка. Худшая ошибка, которую я совершила.
Она развернулась и пошла к больнице, оставляя его одного под звёздами. Он стоял, сжимая в кулаке кольцо, и смотрел, как она уходит. Её фигура становилась всё меньше, пока не скрылась за дверью.
Он смотрел ей вслед, зная, что потерял её навсегда. И знал, что заслужил это.
--
Дверь больницы закрылась за ней с глухим, давящим звуком. Коридор был пуст. Длинный, выложенный бледно-зелёной плиткой, с люминесцентными лампами под потолком, которые гудели монотонно, раздражающе, как рой невидимых насекомых. Воздух пах карболкой, хлоркой и чем-то ещё — лекарствами, страхом, бессонницей. Ева сделала несколько шагов, и ноги её подкосились.
Она опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Плитка была ледяной даже сквозь джинсы, но она не чувствовала холода. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая разрасталась внутри, заполняя каждую клеточку, каждую вену, каждое воспоминание.
Ева обхватила колени руками, прижалась лбом к коленям и закрыла глаза. В ушах всё ещё звучал его голос. «Да. Это был мой план». Просто. Без запинки. Будто он ждал этого вопроса всю жизнь. Будто ему не терпелось выплюнуть эту правду, чтобы наконец освободиться от неё. Оставить её с ней — одну.
Где-то далеко, в конце коридора, пикнул кардиомонитор. Звук чужого сердца, которое ещё билось. Которое ещё боролось.
Слёзы пришли не сразу. Сначала была только сухая, выжигающая изнутри боль, как будто кто-то вонзил ей в грудь раскалённую спицу. Она сидела, смотрела в пустоту, и глаза её были сухими, огромными, как у человека, который перестал верить. А потом что-то треснуло. Где-то глубоко, там, где она хранила надежду.
Первая слеза скатилась по щеке медленно, неуверенно, будто пробуя дорогу. За ней вторая, третья — и вот уже поток, горячий, солёный, неудержимый, хлынул из глаз, заливая лицо, стекая по шее, падая на джинсы, на плитку, на руки, которые она сжимала в кулаки.
Ева зарыдала, прикрывая рот ладонью. Так, как плачут дети, когда у них отнимают самое дорогое. Звук её рыданий отражался от стен, умножался, возвращался к ней искажённым эхом. Она плакала о дедушке, который лежал там, за дверью, подключённый к аппаратам, и врачи не знали, выживет ли он. Плакала о Сёме, который спал на жёстком стуле, поджав ноги, и которому она не могла объяснить, почему их мир рухнул. Плакала о лошадях, которых нужно было куда-то девать, о доме, который больше не был их домом, о земле, которую она любила каждым корнем каждой травинки.
И она плакала о нём. О Глебе. О том, как он смотрел на неё в последний раз — с такой болью, что она едва не бросилась к нему. О том, как он взял на себя вину, которой, возможно, не заслуживал. Она не знала правды. Не знала, что заставило его это сделать. Но знала одно: её сердце разбито. И склеить его не удастся уже никогда.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.