— Эй, дрянь. Ты куда смотришь? Плохо помыто. Тебя заставить перемывать?

Звонкая пощечина обожгла щеку, бросив искры в темноту перед глазами. Я замерла, стиснув в руке холодную, мокрую тряпку. До жути боялась гнева хозяйки. Во дворце шептались, что она однажды топила служанку в ушате головой под воду, держала, пока та не обмякла. Бедняжка выжила, но с тех пор ходила, словно призрак, безмолвный и дрожащий. Я была даже не служанкой, не чьей-то прислугой. Я была поломойкой, и то по ночам. Хозяйка говорила, что днём такую, как я, и видеть-то неприлично. Ничтожество, метущееся под ногами у настоящих людей.

Глаза тут же уткнулись в каменную плиту под коленями, в серый след от воды, который она сочла недостаточно вытертым. Быстро закивала. Да, да, перемою. Всё перемою. Просто не бейте больше.

Хозяйка, удовлетворившись моей покорностью, фыркнула. Её тяжелые юбки зашуршали по только что вымытому полу, оставляя новые, невидимые для неё следы, и звук её шагов растворился в темноте коридора. Я выдохнула, воздух снова вошел в сплюснутые страхом легкие.

Всё как всегда.

Каждую ночь мы, несколько теней в грубых холщовых платьях, драили эти бесконечные коридоры, залы, галереи. Драили до слепящего блеска, чтобы к утру королевская семья и придворные, ступая по сияющему камню, даже мысли не потратили на его чистоту. Это было для них должным, как восход солнца. Как воздух. Они рождались в этом блеске. Я же родилась в пыли у замковой стены. И меня с сестрой, Лорой, подброшенных туда, королева милостиво приказала взять на службу. Воспитать в благодарности. Наше предназначение служить и быть невидимыми.

— Сильно она тебя?

Тихий голос заставил вздрогнуть. Лора опустилась рядом на корточки, её палец осторожно коснулся пылающей щеки. Её прикосновение было единственным, что в этом мире не несло ни боли, ни угрозы.

— Да ничего, — прошептала я, снова водя тряпкой по полу, уже безупречному. — Знаешь же, она сегодня ещё в хорошем настроении была. Могла и плетью огреть.

— Но всё же, — Лора покачала головой, и в её глазах, таких же серых, как вода в нашем ведре, плескалась знакомая тревога. — Эллис, я ужасно переживаю. Ты такая маленькая и хилая. Боюсь, что однажды от её удара ты просто не поднимешься.

Я коротко усмехнулась.

— Я крепче, чем выгляжу. Не забывай, кто таскал ведра с водой, когда ты потянула руку. Давай домоем здесь. Западное крыло огромное, а до рассвета… — я бросила взгляд в высокое стрельчатое окно, за которым царила густая, бархатная тьма. — Чуть меньше двух часов. Давай работать.

Мы двигались в унисон, годами выверенным жестом выжимали тряпки, терли, отступали, проверяли. Пол здесь был нашим миром. Его трещины мы знали лучше, чем линии на своих ладонях. Где скапливается вода, где камень стерт и моется легче, а где нужно приложить силу.

Жизнь моя умещалась в простой круг: лечь на рассвете на узкую койку в общей, пропахшей мыльной щелочью комнате; проснуться с сумерками; получить паек состоящий из краюхи хлеба, куска соленой буженины и кружки молока, а затем идти на смену. Хлеб иногда был свежим. Это была высшая награда. Лора говорила: «У нас есть кров и еда, Эллис. За стенами люди выживают. А мы… мы существуем. Это уже много».

Она была моей семьей. Единственной. Другие поломойки, такие же изможденные тени, редко разговаривали. Служанки, те, что работали днем в покоях знати, смотрели на нас свысока. У них было жалование. Их иногда видели. Они помогали господам одеваться, наливали вино герцогам. У них была надежда. У меня пока только мечта, когда-нибудь стать одной из них. Хозяйка говорила, рассмотрит мою кандидатуру, когда мне стукнет двадцать. Мне было восемнадцать. Два года для меня как целая вечность, которую предстояло отмерить вот этим движением тряпки по камню.

Всё, чего я хотела, умещалось в три пункта: сытый живот, теплая кровать, особенно когда зимой в нашей конуре дуло так, что иней выступал на стенах, и чтобы Лору не трогали. И ещё, самая сокровенная, постыдная мечта: однажды утром не спрятать глаза, а посмотреть в лицо тому, кто идет по этому полу. Не с выжиданием удара, а просто… посмотреть. Узнать, какого цвета эти глаза, которые никогда не опускаются так низко, чтобы увидеть моё лицо.

Визуал Эллис

Мы уже почти закончили с галереей, когда до нас донесся шум. Не ночной скрежет камня или шорох крыс. Живой гул множества голосов, смех, звон бокалов. Свет факелов прыгал по стенам дальнего коридора, ведущего к покоям принца. Сегодня был его последний пир перед… Я напрягла память, выуживая из обрывков услышанного. Ах, да. Отбор. Выбор невесты. Важное событие, о котором судачили все служанки. Принц Каэл должен был выбрать свою единственную. Таинство, о котором мы, поломойки, знали лишь то, что после него придется отмывать Большой зал от пролитого вина и растоптанных канапе.

Шум нарастал. Вот уже слышны были отдельные голоса, пьяные возгласы. Потом громкий, властный, молодой голос, перекрывающий остальных:

— Довольно! Всем благодарность, всем покой! Завтра новый день!

И смех, и согласные крики, и звук расходящейся толпы.

Мы прижались к стене, стараясь стать частью гобелена, частью тени. Через наш коридор, короткий путь к служебным лестницам, могли пойти гости. Лора схватила моё запястье, и мы сжались будто мышки, стараясь остаться незаметными.

Но мимо так никто и не прошел. Хвала Великому Озону! Толпа прошла через другой выход. И только мы собрались чтобы тихонечко улизнуть. Как в нашу сторону надвинулась тень.

Принц Каэл. Один, скинув парадный камзол, в одной белой рубашке, расстегнутой у горла. Он шел быстро, раздраженно проводя рукой по сияющим светлым волосам. Его лицо, освещённое прыгающим светом его собственного небольшого светильника, было красивым, как на монетах, и таким же холодным. Он не увидел нас. А если и увидел, то просто не обратил внимания.

Он прошел в свои покои и захлопнул дверь.

Мы выдохнули.

— Быстро, — прошептала я. — Нужно закончить подход к его двери. Это займет две минуты и уходим.

Мы засуетились, двигаясь к злополучному месту у дверей принца. Здесь пол был особенно гладким, отполированным бесчисленными подошвами сапог и туфель знати. Мы терли его, я ловила себя на мысли, что моё отражение в мокром камне лишь размытое серое пятно.

И тут дверь распахнулась.

Я вздрогнула и уронила тряпку. Лора замерла, словно кролик перед удавом.

Принц Каэл стоял на пороге. Он смотрел не на пол, а поверх наших голов, в темноту коридора.

— Служанку! — Крикнул он, нетерпеливо, не видя нас в упор. — Немедленно! Эй!

Тишина была ему ответом. Его служанка, должно быть, уже спала или была далеко. Ох и получит же она от хозяйки, если та узнает.

Его взгляд, наконец, упал. Сначала на Лору, потом на меня. На мою тряпку, на ведро. Я не почувствовала в нём ни презрения, ни гнева. Лишь раздражение и холодный, быстрый расчет.

— Ты, — ткнул он пальцем в мою сторону. Его голос был гладким, как этот пол, и таким же твердым. — Брось это. Зайди. Мне нужна помощь.

Лора чуть не вскрикнула, но я, повинуясь вековому инстинкту, уже поднялась, отряхивая мокрые руки о грубую ткань платья. Страх сковал горло. Хозяйка убьет. Убьет, если узнает, что я, ничтожество, переступила порог покоев принца. Более того посмела иметь неосторожность попасться ему на глаза.

Но принц приказал. Я же не могу ослушаться его.

Я посмотрела на Лору, а затем шагнула вперед, из привычной темноты коридора в ослепительный свет его покоев.

Арт Эллис и бедняжки Лоры...

Камень пола в покоях принца был не таким, как в коридорах. Не холодным серым сланцем, а теплым мрамором цвета меда, с прожилками, похожими на золотые реки. Я уставилась в одну такую прожилку, прямо перед своими босыми, грязными ногами. Они оставляли мокрые следы на этой роскоши.

Я оцепенела. Страх сковал не только тело, будто воздух в легких застыл льдом, и сердце билось глухо и часто. Отблески свечей в канделябрах прыгали по стенам, увешанным гобеленами с охотничьими сценами. Повсюду стояли вещи, смысл и назначение которых были мне непонятны: резные деревянные шкатулки, странные приборы с блестящими деталями, книги в кожаном переплете. А ещё здесь пахнет так приятно, воском и древесиной. В моей комнате таких ароматов не бывает.

Принц прошел мимо меня, словно мимо мебели. Он поставил свой светильник на широкий стол, заваленный бумагами, и начал бормотать себе под нос, срывая с шеи тонкую золотую цепь.

— Вот же гадство! — Голос, такой бархатный и низкий, заставил меня вздрогнуть. Он обернулся. — Эй ты! Помоги собрать вещи!

Его взгляд скользнул по мне, от грязных подошв до спутанных волос. В его глазах промелькнуло досадливое недоумение, будто он увидел таракана на праздничном пироге.

— И почему на тебе такие лохмотья? У служанок же есть форма.

Он произнес это с толикой озабоченности, но такой мимолетной, такой поверхностной, что она была хуже презрения. Ему было все равно. У него просто не укладывалось в голове, что во дворце может существовать что-то столь неподобающее.

— А впрочем, неважно. Сейчас мне нужна помощь. Живо!

Я не могла пошевелиться. Мысли метались, как пойманные птицы. Как с ним разговаривать? Какие слова использовать? «Ваша светлость»? Или просто «да» и «нет»? А если он спросит что-то сложное? Великий Озон, я даже не знала, как правильно дышать в этой комнате.

Он ждал секунду, затем фыркнул и махнул рукой, отвернувшись к массивному дубовому шкафу. Его движения были резкими, взволнованными. Он расстегивал манжеты рубашки, поправлял волосы, мелкие, нервные жесты, которые никак не вязались с тем холодным, отчеканенным образом с монет.

И тут дверь открылась.

Вошел он. Глава королевской стражи. Я видела его лишь раз, краем глаза, когда он отчитывал одного из поваров у кухни. Тогда его лицо, изрезанное шрамом от виска до подбородка, казалось высеченным из гранита. Сейчас оно было не менее суровым. Он был огромен. Латы на нем не громыхали, а лишь тихо звякали, будто часть его самого. Он почтительно, но без подобострастия склонил голову перед принцем.

Его взгляд холодный, оценивающий мимолетно скользнул по мне. Он задержался на мгновение, в нем не было даже презрения. Как будто он смотрел на пыль, которую сейчас сметут. Затем его глаза снова приковались к принцу.

— Ваша светлость, везде проверили. Её точно нигде нет. Госпожа Элеонор. Исчезла. Какие приказы? — Его голос был низким, отчеканенным, и хриплым. — Ваша свадьба должна состояться как можно раньше.

Он говорит о победительнице отбора. Пропажа невесты. Это было… немыслимо. Скандал. Катастрофа.

Я, двигаясь как во сне, как марионетка на невидимых нитях страха, подошла к шкафу. Мои пальцы дрожали. Я не смела прикоснуться к богатым тканям — бархату, шелку, тонкой шерсти. Что собрать? Насколько? На день? На неделю? Я украдкой подняла взгляд.

Они не смотрели на меня. Совсем. Я была для них пустым местом, фоном. Эта мысль принесла странное облегчение.

Принц медленно опустился в кресло у камина. Огонь играл на его профиле, делая его ещё более отстраненным и царственным. Он принял задумчивую позу, и слегка потер рук.

— Грегори, дело паршивое, — тихо произнес он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, человеческая. — После свадьбы я должен стать королем всего благословенного Королевства Лоска. И моя избранница уже помазана Великим Озоном! Как я по-твоему стану королем без королевы?

— Но ваша светлость, я могу послать лучших стражников на её поиски. Скрытно. Мы найдем её до…

— До чего? — Перебил его принц, и его голос снова стал твердым, стальным. — До того, как об этом прознает совет? До того, как мои дорогие кузены начнут строчить письма о нестабильности? Нет.

Я замерла у шкафа, затаив дыхание. Они говорили при мне. Спокойно, откровенно. Это осознание лишь подтверждает мою ничтожность. Я настолько ничего не значила, что при мне можно было обсуждать всё что угодно. Я была меньше, чем муха на стене. Муху могли прихлопнуть. Меня же даже не замечали. И в этом есть своя извращенная безопасность.

— Кто ещё в курсе об этом? — Спросил принц.

— Пару стражников из внутреннего круга. Больше никто. Сама леди Элеонор… её горничная ничего не подозревает.

— Отлично. И не узнает. И ты помалкивай.

Затем наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. И в этой тишине я почувствовала, как его взгляд медленно, неумолимо поворачивается ко мне.

Волна панического холода накрыла с головой.

— Эй ты, подойди.

Голос был спокойным, почти ленивым. Но в нем была непререкаемая команда. Я оторвалась от шкафа, и мои ноги, казалось, вросли в медовый мрамор. Я заставила их двигаться, медленно, неуклюже, плетью, подошла и сделала самый низкий поклон, какой только знала.

— Ты вообще говоришь?

Горло сжалось. Язык прилип к небу. Я лишь закивала, чувствуя, как горячая краска стыда заливает шею и щеки.

— Посмотри на меня!

Это был уже приказ, окрашенный легким раздражением. Я зажмурилась на мгновение, затем, преодолевая вековой инстинкт выживания, велела векам подняться. Медленно. Потом подняла голову.

Его лицо было близко. Очень близко. Я впервые видела цвет глаз знатного человека. Они были серыми. Но не как у Лоры, тусклыми, цвета грозового неба. Эти были как сталь после закалки, светлые, холодные, пронзительные. В них не было ни доброты, ни злобы. Был лишь расчет. Тот же, что я видела в лицах некоторых служанок, хотя конечно у них были более низменные потребности. Он изучал меня, как изучают незнакомый, но потенциально полезный инструмент.

— Да, Ваша Светлость, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.

— Встань во весь рост.

Я выпрямилась, стараясь не горбиться, чувствуя каждое движение моего жалкого тела под этим оценивающим взглядом. Позор. Я была грязной тряпкой на фоне его безупречности.

Он отвел глаза от меня, снова к Грегори. Но теперь в его взгляде появилась решимость, словно родившаяся из отчаяния.

— Вот, как мы поступим. Никто не должен узнать о случившемся. И не узнает. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Утром мы с невестой решили отправиться в небольшое предсвадебное путешествие. В компании двух стражников. И официально об этом объявлю я матушке тоже на рассвете.

Грегори, опытный солдат, не смог сдержать удивления. Его брови поползли вверх.

— Но, ваша светлость! А как же леди Элеонор? Её пропажу обнаружат уже ночью! Её горничная, её семья…

— Не обнаружат! — Отрезал принц, и в его голосе зазвенела сталь. — Потому что леди Элеонор эту ночь провела в покоях принца.

Он снова повернулся ко мне. Теперь его серые глаза смотрели на меня уже не просто как на инструмент. Они смотрели как на решение. Как на грязный, нелепый, но единственный выход из тупика.

— Как тебя зовут, создание? — Спросил он, и его голос вдруг стал мягче. Не добрым. Нет. Но обволакивающим, как масло. Опасно мягким.

Я сглотнула.

— Эллис.

— Эллис, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. Оно звучало странно в его устах, простое, уличное имя, произнесенное с придворной интонацией. — Ты когда-нибудь мечтала о путешествии?

Вопрос повис в воздухе, нелепый, невозможный. Я уставилась на него, не в силах понять. Мечтала ли я? Я мечтала о теплой постели. О свежем хлебе. Путешествие было из другой вселенной, из сказок, которые нам иногда по ночам шепотом рассказывала старая кухарка.

Я не знала, что ответить. Мой испуг, мое замешательство, казалось, были тем ответом, который он и ожидал.

— Поздравляю, Эллис, — уголок его рта дрогнул. — Твоя мечта сбывается.

Если подумать, в моей жизни было мало хороших событий. Настолько мало, что я могла пересчитать их по пальцам одной руки, не отрываясь от мытья полов.

Первое - Лора. Её дыхание рядом в темноте нашей конуры, её тихий смех, когда мы делили кусочек сахара, украденный дня нас Бэтти. Второе – сама Бэтти.

Бэтти была древней, как замковые подвалы. Её спина сгорбилась от годов у печи, руки покрылись сетью ожогов и шрамов, но глаза… глаза оставались живыми, как угольки в золе. Она работала ночной кухаркой, готовила простую еду для стражников, служанок и таких же, как мы, ночных теней. И она была добра. Не снисходительно-жалостливой, как некоторые, а по-настоящему, по-матерински доброй. У неё был сын. Лука.

Лука был младшим стражником, высоким и тихим, с серьезным лицом, унаследовавшим мамину доброту, но спрятанной под слоем солдатской выправки. Бэтти говорила о нём со светящейся гордостью, которая разгоняла морщины вокруг её глаз. Иногда, глубокой ночью, Лука спускался на кухню. Тогда Бэтти запирала дверь, заваривала чай из сушеных ягод, терпкий, кисловатый, самый вкусный напиток в моей жизни. И мы все вчетвером садились за грубый кухонный стол.

Мы с Лорой ненадолго забывали о ведрах и тряпках. Мы просто сидели. Пили чай, согревая ладони о глиняные кружки, а Бэтти рассказывала истории о мире. О торговых путях, уходящих за горизонт. О лесах, где деревья встают стеной, а в ветвях поют невиданные птицы. О морях, чей вкус соли она однажды попробовала в молодости и запомнила навсегда.

Именно Бэтти, шёпотом, оглядываясь на дверь, поведала нам главную тайну Королевства Лоска. О том, что все мужчины правящей династии владеют магией. Не яркой, взрывной, а тихой, глубокой, как корни древних дубов. Магией стихий. Благодаря ей поля давали троекратный урожай, реки не высыхали, и в рудниках всегда находилась жила. «Потому-то весь Лоск и процветает, девоньки, — говорила она, прихлебывая чай. — И нам, грешным, очень повезло жить под сенью дворца. Холодно и голодно бывает, а за стенами…ещё холоднее и голоднее».

Эти ночи на кухне, запах чая, теплый свет масляной лампы и голос Бэтти, вот оно, третье и последнее светлое пятно. Вся моя вселенная умещалась в этих трех точках: сестра, старая кухарка и её сын. Всё остальное было серым, холодным, отмеренным взмахами тряпки.

И сейчас, стоя напротив принца в его ослепительных покоях, я с ужасом понимала: мой хрупкий, убогий мир вот-вот разобьется вдребезги. Я ввязалась во что-то чудовищно большое, темное и непонятное. Это не могло закончиться хорошо. Скорее всего, я умру. Меня утопят в том же ушате, или сбросят с башни, или просто закопают в дальнем углу сада. Кому какое дело до поломойки? Я была расходным материалом. Одноразовой тряпочкой, которую используют для самой грязной работы, а потом выбрасывают.

Принц, после вопроса о путешествии, просто развернулся и ушел, велев оставаться на месте. Грегори бросил на меня последний каменный взгляд и последовал за ним. Дверь закрылась.

И я осталась одна.

В центре этой невероятной роскоши, в круге света от камина и свечей. Я стояла на том же месте, куда он указал, боясь пошевелиться. Казалось, если я сдвинусь хоть на палец, весь этот сон рассыплется, и меня настигнет расплата. Мысли метались. Что он задумал? Зачем я ему? Он сказал «с невестой». Он посмотрел на меня. Ледяная догадка начала прорастать в мозгу, такая чудовищная, что я тут же отогнала её. Нет, не может быть. Это безумие.

А впрочем, кто я такая, чтобы гадать? Я пыль.

В голове вертелась Лора. Она сейчас наверняка закончила одна, вернулась в нашу конуру и не находит меня. Сидит на моей койке, обхватив колени, и с ужасом ждет. Может, плачет. Моя бедная младшая сестренка. Хозяйка говорила, что мы обе уродились бракованными, мелкие, тщедушные, бледные. «Толку от вас, как от дохлых котят, только рты лишние кормить», — шипела она, и плеть свистела в воздухе. Лора была ещё меньше меня, хрупкой, как зимний ледок на луже. Я всегда старалась подставить спину под удары, когда они доставались ей.

Я стояла в своих рваных, вечно мокрых от половой воды лохмотьях. Они пахли довольно не приятно, как пахнет промокшая тряпка после неоднократного использования. Другого у меня не было. Ну, как не было… Было одно. Платье. Простое, серое, из грубого, но целого и добротного хлопка. Его мне подарила Бэтти на восемнадцатилетие. Она месяц откладывала медяки, чтобы купить ткань, и шила по ночам. «Ты становишься девушкой, Эллис, — сказала она тогда, суя сверток мне в руки. — Пусть будет хоть одна сменка, в которой не стыдно. Хоть раз».

Я ни разу его не надела. Боялась испачкать, порвать. Боялась, что хозяйка увидит и отберет. Оно лежало под моей соломенной подстилкой, завернутое в тряпицу, как самая большая драгоценность. Я и драить полы в нём никогда бы не стала. Оно было для другого, не наступившего ещё дня.

Время тянулось, как раскаленная смола. Я слышала, как где-то далеко бьют часы. Прошел час? Или всего полчаса? Ноги затекли и горели, но я не смела пошевелиться. Я смотрела на прожилки в мраморе, пока они не начали расплываться перед глазами от усталости и страха.

И вот дверь снова открылась.

Вошел принц Каэл. Один. Он был уже в другом, более простом, но все равно невероятно тонком кафтане бордового цвета. Его взгляд упал на меня, и в его глазах мелькнуло искреннее, почти детское удивление.

— Ты что, так и стояла здесь, не двигаясь? Всё это время?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Что я могла сказать? «Да, Ваша Светлость, потому что вы приказали»? Звучало бы глупо.

Он покачал головой, и на его губах появилось что-то вроде усмешки, но беззлобной. Уставшей.

— Меня, если честно, раздражает, что ты молчишь. Ты как мышь. Пищишь только, когда на тебя наступают. — Он подошел ближе, остановившись в двух шагах. Его взгляд скользнул по моей фигуре, изучающе, без пошлости, но и без жалости. — А может, ты и есть мышь? Переродившаяся? Заблудшая дворовая мышь в облике девушки?

Он засмеялся. Легко, почти искренне. Звук был теплым, приятным, бархатным. Я растерянно уставилась на него.

— Ладно, — он отмахнулся, и вся мимолетная легкость исчезла с его лица, сменившись сосредоточенной деловитостью. — У нас мало времени. До рассвета несколько часов. Начинаем.

Принц сделал паузу, посмотрел мне прямо в глаза, и произнес четко, без колебаний:

— Раздевайся.

Слово прозвучало не как приглашение, не как похоть, а как команда. Такая же прямолинейная, как «помой пол». Воздух вырвался из моих легких со свистом. Мир поплыл перед глазами. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, стынет в пальцах. Все мои худшие, самые грязные догадки, казалось, подтверждались в самом примитивном, унизительном ключе.

Я не двинулась с места. Не смогла. Во мне застыла вся тысяча лет страха, стыда и покорности, смешанная с внезапной, дикой, животной волной сопротивления.

Он увидел мой ужас. В его глазах промелькнуло раздражение, а потом понимание. Он вздохнул, глубоко и устало.

— О Великий Озон, нет, не в этом смысле, — пробормотал он себе под нос, проводя рукой по лицу. Потом посмотрел на меня снова, уже стараясь говорить терпеливее, как объясняют что-то очень простое очень глупому ребенку. — Эллис. Посмотри на себя. Потрогай свою одежду. А теперь посмотри сюда.

Он обвел рукой комнату, указав на гобелены, на мрамор, на тончайший фарфор на полке.

— Ты пахнешь помоями. Ты выглядишь как… как грязь, собранная с башмаков. И ты думаешь, что в таком виде сможешь мне помочь? Сможешь кого-то обмануть? Хотя бы на секунду? Даже в темноте?

Он подошел к большому сундуку у стены, откинул крышку. Внутри лежали одежды. Женские. Из тончайших тканей, украшенные вышивкой и кружевами. Он вытащил одно платье цвета ночного неба, с золотистыми нитями.

— Чтобы сыграть роль, нужен костюм, — сказал он жестко, повернувшись ко мне с платьем в руках. — Сейчас ты будешь не Эллис. Ты будешь леди Элеонор. А леди Элеонор в лохмотьях не ходит. Поняла? Тебе нужно избавиться от того, чем ты была. Сейчас. Быстро. Пока есть время тебя отмыть, одеть и… научить не ковылять, как раненый павлин.

Он швырнул платье на ближайшее кресло и скрестил руки на груди, ожидая. Его взгляд был непреклонен.

Я смотрела на сверкающее платье, потом на свои грязные, дрожащие руки. «Избавиться от того, чем ты была». Эти слова отозвались во мне глухим, болезненным эхом. Моя старая жизнь, убогая, но знакомая, требовала цепляться за эти лохмотья.

Но глубоко внутри, под толщей страха, шевельнулось вспоминание о Бэтти и историях о далеких морях. И осознание, что это билет на ту самую лодку. Это шанс увидеть, что там, за самими неприглядными стенами дворца.

И пусть это путь к гибели. Но я умру, повидав хоть что-то прекрасное в этом мире.

Принц и... нищенка???

Дорогие читатели, прошу поприветсовать его Светлость, наследный принц Каэл!

Мои пальцы, дрожащие и неуклюжие, только потянулись к завязкам грубого холщового платья, когда его голос остановил меня, резкий и нетерпеливый.

— Подожди. Ты не можешь надеть это, — он кивнул на шелковое платье на кресле, — поверх того, в чем ты есть. Ты же вся в… — он не договорил, лишь брезгливо сморщился. — В моих покоях есть ванна. За ширмой.

Он махнул рукой в сторону дальнего угла комнаты, где за тонкой ширмой из темного дерева с перламутровыми вставками угадывался какой-то силуэт. Ванна. Я знала, что это такое, только понаслышке. Служанки высшего ранга иногда упоминали, как готовили ванны для господ. Это было что-то огромное, как лохань, но из белого, гладкого камня.

— В ней уже есть вода. Теплая, — сказал он, и в его голосе прозвучало странное сочетание: привычная повелительность, но и едва уловимая, уставшая нотка заботы. Как если бы он инструктировал лошадь перед выездом. — Ты можешь помыться сама? Или тебе нужна… помощь?

Последние слова он произнес с явным сомнением, глядя на меня так, будто я была не человеком, а запуганным зверьком, к которому не знаешь, как подступиться. В его вопросе не было ничего непристойного, только практическая озадаченность. Справится ли это создание с такой сложной задачей, как самостоятельное мытье? У меня сжалось сердце от жгучего стыда.

Я закивала, слишком быстро, почти судорожно. Да, да, я могу. Я умею мыться. У нас внизу, в каморках для прислуги, была общая бочка с холодной водой и жесткие мочалки из коры. Это был болезненный, быстрый ритуал раз в неделю. Но я умела.

— Хорошо, — он повернулся к столу, отвлекаясь на бумаги, давая мне призрачную иллюзию уединения. — У нас остался час. Ровно. И мы уезжаем. Так что поторапливайся.

Час. Я метнулась к ширме, спотыкаясь о собственные ноги.

За резной деревянной панелью открылось небольшое пространство, выложенное изразцами с синими узорами. И там стояла она. Не лохань, а произведение искусства. Ванна была выточена из цельного куска молочно-белого камня, который на ощупь казался теплым и гладким. Она была такой огромной, что я могла бы в ней утонуть с головой. Вода в ней действительно была чистейшая, чуть дымящаяся, с легким ароматом хвои. Рядом на низком столике лежали куски мыла цвета слоновой кости, пушистые полотенца, больше и мягче любого одеяла, что я видела, и даже маленькая губка из морской травы.

Я застыла на пороге, пораженная. Это было не для мытья. Это было для ритуала, о котором я не имела понятия.

Я лихорадочно начала срывать с себя одежду. Платье, от которого пахло сыростью. Куски ткани, которые сложно было назвать исподним. Всё это падало на изразцовый пол бесформенными, жалкими грудами. Я стояла перед этой царственной ванной голой, дрожа от холода и смущения, чувствуя себя невиданным, гадким существом, вторгшимся в святилище. Моя кожа под лохмотьями была бледной, почти прозрачной, с синяками старыми и новыми на ребрах и плечах, со следами плетки на спине. Я была костлявой, недоразвитой, как цыпленок без перьев.

Я зажмурилась и шагнула в воду.

Теплота обняла меня с головокружительной, почти болезненной нежностью. Я не помнила, когда последний раз была по-настоящему в теплой воде. Она приняла моё грязное тело безропотно. Я опустилась на дно, чувствуя, как камень мягко поддерживает спину, и на мгновение позволила себе просто закрыть глаза. Это была роскошь, за которую, казалось, придется заплатить жизнью. Но хотя бы этот миг… этот миг был мой.

Потом инстинкт выживания взял верх. Я схватила мыло. Оно скользило в руках, пахло небесами и лавандовыми лугами, запахами, о которых я только слышала в историях Бэтти. Я терла им кожу, с ожесточением, пытаясь стереть не только грязь, но и запах страха, и память об ударах, и само ощущение того, чем я была. Грязь сходила, оставляя на поверхности воды сероватые разводы. Я мылилась снова и снова, пока кожа не начала скрипеть и не покраснела.

Волосы, тусклые и спутанные, я попыталась намылить тем же мылом. Вода в ванне постепенно мутнела, становясь свидетельством моего прежнего существования. Я смотрела на эту воду и думала: вот он, прах моей жизни. Смывается в канализацию замка.

Время летело неумолимо. Я выскочила из остывающей воды, схватила полотенце. Оно было таким большим и мягким, что я могла завернуться в него с головой. Я вытерлась, стараясь не думать о том, что могу оставить следы на этой белизне. Хотя я и отмылась так, как никогда прежде. Потом наступила очередь платья.

Я подошла к креслу, почти благоговейно дотронувшись до ткани. Шёлк был холодным и скользким, как вода, но куда тоньше. Я никогда не держала в руках ничего подобного. Я попыталась понять, как это надеть. У него не было привычных завязок спереди, только какая-то сложная система шнуровки сзади и множество мелких пуговиц. Паника снова подступила к горлу. Я безуспешно пыталась натянуть его через голову, запуталась в складках, чувствуя, как драгоценная ткань вот-вот порвется под моими неумелыми руками.

— Ты утопилась там что ли? — Раздался голос принца из-за ширмы, и в следующее мгновение он вошел.

Я вскрикнула, судорожно прижимая полотенце к груди и беспомощно держа в другой руке ком шёлка. Он увидел меня вымытую, с мокрыми, спутанными волосами, красную от смущения и усилий, и его лицо выразило скорее досаду, чем одобрение.

— О, пустошь. Конечно, сама не справишься, — пробормотал он. — Давай сюда.

Он не стал церемониться. Ловко выхватил у меня платье, встряхнул его, и коротко приказал:

— Брось это тряпье. Руки вверх.

Я, покорная и оглушенная, уронила полотенце. Мне было не до стыда. Стыд был для тех, у кого есть достоинство. У меня его не было. Я стояла перед ним голая, дрожа, пока его быстрые, умелые пальцы управлялись со шнуровкой и пуговицами. Он касался меня только тканью, его движения были безличны и эффективны, как у всадника, седлающего лошадь. Он тянул, поправлял, завязывал. Он стоял так близко что я уловила аромат. От принца пахло свежестью и яблоками. Очень приятно.

— Волосы, — отчеканил он, закончив. — Придется убрать. Вытри-ка их хорошенько полотенцем.

Я повинуюсь, а затем он подошел к туалетному столику, схватил щетку с серебряной спинкой и несколько шпилек. Подозвал меня. Я подошла, глядя в большое зеркало. И замерла.

В зеркале стояла незнакомка. Тонкое, бледное лицо с огромными испуганными глазами цвета корицы. И платье… Платье было волшебством. Оно падало мягкими складками, подчеркивая тощие плечи и узкую талию, которых я у себя не замечала. Цвет ночи делал кожу фарфоровой, а золотистые нити мерцали при свете свечей, как звезды. Это была не я. Это была кукла. Красивая, хрупкая, безвольная кукла в дорогой одежде.

— Не пялься, времени нет, — рявкнул он, и грубо начал расчесывать мои мокрые волосы, дергая щёткой по спутанным прядям. Больно. Но я молчала. Он собрал волосы в сложную, на его взгляд простую, а на мой невообразимо замысловатую прическу, закалывая шпильками. Все заняло у него минуты три.

Потом он отступил на шаг, окинул меня критическим взглядом.

— Лицо бледное, но у Элеонор оно было таким же. Худобу можно списать на волнение перед свадьбой. Рост… почти совпадает. Глаза… карие. Сойдет, — он говорил сам с собой, оценивая товар. — Постой ровно. Не сутулься. Дыши. Да, просто дыши. Не забывай это делать.

Он снова вышел из-за ширмы. Я слышала, как он что-то передвигает, звякает металлом. Я стояла, глядя на свое отражение, пытаясь заставить себя дышать, как он велел. В груди было пусто и холодно, несмотря на теплое платье.

Через минуту он вернулся. В руках у него были туфли. Изящные, бархатные, на небольшом каблучке. И плащ с капюшоном, тяжелый, из темно-синего тяжелого бархата, подбитый теплой тканью.

— Надень, — бросил он туфли мне под ноги. Они оказались чуть велики, но терпимо. Плащ он накинул на меня сам, запахнул, натянул капюшон так, чтобы он скрывал половину лица. — Это на улицу. Пока не выйдем за пределы замка, ты не должна светиться.

Потом он взял меня за подбородок, грубо приподнял моё лицо. Его стальные глаза впились в мои.

— Слушай внимательно, Эллис. Сейчас мы выходим. Ты - леди Элеонор. Ты устала, ты хочешь спать, ты немного не в себе после пира и предсвадебного волнения. Ты не говоришь ни с кем. Только со мной. И то односложно. Киваешь, качаешь головой. Ты меня поняла?

Я кивнула, чувствуя, как каменеют мышцы шеи.

— Хорошая мышь, — усмехнулся он без радости. Он оглядел комнату, потушил несколько свечей, оставив только один светильник. Затем взял меня за локоть, его пальцы сжали мою руку через ткань плаща, твердо, не оставляя выбора. — Пора.

Он повел меня к потайной двери в стене, которую я раньше не замечала, она была скрыта гобеленом. Дверь открылась бесшумно, показывая темный, узкий проход, пахнущий сыростью.

— И ещё одно, — он заставил меня остановиться, уже на пороге темноты. Его голос стал тихим, но от этого ещё более весомым. — Если ты сейчас сбежишь, или выдашь нас, или сделаешь что-то глупое, твоя сестра Лора ответит. Поняла? Её судьба теперь в твоих руках. Вернее, в твоем послушании.

Ледяная игла пронзила мне грудь. Лора. Он узнал о Лоре. Конечно, узнал. Он дал задание Грегори узнать обо мне, и сделать так чтобы никто и не заметил мою пропажу.

Я снова кивнула, на этот раз с такой силой, что чуть не сломала шею. Страх за себя сменился абсолютным, животным ужасом за неё. Принц накинул на меня цепь, как только позвал войти в его покои. И только что защелкнул замок.

— Тогда пошли, — сказал принц Каэл и толкнул меня в темноту потайного хода. Дверь закрылась за нами, отсекая последний отсвет знакомого мира.

Мы шли по узкой, холодной лестнице, вниз. Я спотыкалась о непривычные каблуки, он крепко держал меня за локоть, не давая упасть. Где-то внизу, у выхода, должны были ждать стражники. И лошади. И целый мир, в котором мне предстояло быть кем-то другим.

Я была больше не Эллис. Я была прахом, одетым в шелка.

Холодный, предрассветный воздух ударил по лицу, пробиваясь сквозь ткань капюшона. Он пах не сыростью коридоров и не щелоком, а свободой. Острым запахом скошенной травы, лошадиной сбруи и далекого дыма. Я втянула его в легкие, и он обжег, такой чистый, такой огромный.

Мы стояли в маленьком, закрытом дворике, куда вывел потайной ход. Здесь, в тени высокой крепостной стены, уже ждала карета. Парадная золоченая, запряженная парой рослых гнедых лошадей. Они переступали с ноги на ногу, выпуская клубы пара в холодный воздух. Рядом, неподвижный, как часть пейзажа, стоял Грегори. В полном боевом облачении, его шрам при тусклом свете факела казался ещё глубже.

— Ваша светлость, — его голос был тихим, но отчетливым в утренней тишине. — Всё готово. С вами поедут Маркус и Вильям. Проверенные люди. Они будут сопровождать карету.

Принц кивнул, его взгляд бегло скользнул по двум стражникам, уже сидевшим верхом на конях неподалеку. Они были в дорожных плащах, лица скрыты капюшонами. Ничего не выдавало в них членов королевской гвардии. Просто вооруженные всадники.

— Хорошо. В путь.

И тут принц замер. Его взгляд метнулся к арке, ведущей из главного двора. Я последовала за его взглядом и почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Из-под арки вышла она. Неспешной, величественной походкой, в сопровождении одной-единственной фрейлины со светильником. Королева.

Она была облачена в темный, почти черный бархат, отороченный горностаем. Её волосы, седые как иней, были убраны в строгую, но безупречную прическу. На лице не было и тени сна. Только холодная, всевидящая мудрость. Она шла прямо к нам.

Паника, острая и слепая, ударила мне в виски. Я инстинктивно вжала голову в плечи, пытаясь скрыться в глубине капюшона. Пальцы в тонких перчатках судорожно сжали край плаща.

Принц не дрогнул. Но его рука, лежавшая на моем локте, на мгновение сжалась так, что я чуть не вскрикнула от боли. Потом его движения стали плавными, почти нежными. Он повернулся ко мне, закрывая своим телом от приближающейся матери. Его пальцы коснулись моего лица чуть отодвигая ткань капюшона, жест, полный мнимой заботы и реального, железного приказа. Он оказался так близко, что, клянусь, я почувствовала жар его дыхания у своего уха.

— Живо, — прошептал он так тихо, что я скорее угадала по движению губ. — В карету. Сейчас.

Я не спорила. Способность спорить у меня отняли годы назад. Я рванулась к зеву кареты, подхваченная его сильной рукой. Неуклюже, спотыкаясь о подол платья и непривычные каблуки, я ввалилась внутрь. Темнота, запах кожи и старого дерева. Я отползла в самый дальний угол, на мягкое сиденье, и замерла, прижавшись спиной к стенке.

Снаружи послышались голоса. Голос королевы был низким, мелодичным, но каждый звук в нем был чётким и пронзительным.

— Дорогой сын, — сказала она, и в её голосе звучала усталая снисходительность. — Я понимаю твоё желание… улизнуть со своей невестой. Порыв молодости, страсти. Но, милый, сейчас это более чем некстати. Неприлично. Тем более, свадьба ещё не состоялась. Что скажут при дворе? Что подумают вассалы?

Я зажмурилась, представляя её величественный взгляд, который, казалось, видел всё. Увидит ли она сквозь дерево и ткань, что внутри не леди Элеонор, а переодетая мышь?

Голос принца в ответ прозвучал непринужденно, даже игриво. В нём появились те бархатные, теплые нотки, которые я слышала, когда он смеялся надо мной.

— Матушка, ну что ты, — засмеялся он. — Чувства, знаешь ли, невозможно уложить в расписание церемониймейстера. Так уж вышло, что моя невестушка само совершенство. И мне невтерпеж провести с ней хоть немного времени наедине, без сотни глаз и ушей. Мы скоро вернемся! Клянусь тебе. И сыграем такую пышную свадьбу, что весь Лоск будет слагать легенды и сочинять баллады о ней ещё сто лет.

Он говорил так убедительно, с такой легкой, юношеской восторженностью, что я на мгновение почти поверила ему сама. Это был актер. Великолепный актер.

Наступила короткая пауза. Я представила, как королева изучает его лицо, ищя ложь в глазах собственного сына.

— Ах, Каэл, — наконец вздохнула она, и в её голосе вдруг прорвалась самая настоящая, неподдельная нежность. — Ты такой романтик. Ладно. Пусть ваше маленькое приключение станет началом вашей истории. Да благословит вас Озон и дарует безопасную дорогу.

— Спасибо, матушка.

Послышался звук поцелуя, легкое прикосновение щеки к щеке. Потом шаги, удаляющиеся по камню мостовой. Я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание.

Дверца кареты открылась, впуская внутрь серый свет наступающего утра и струю холодного воздуха. Принц вскочил внутрь, тяжело опустился на сиденье напротив меня и захлопнул дверь. По деревянной стенке раздался условный стук — сигнал к отправке. Карета дернулась с места, колеса заскрипели по булыжникам. Мы тронулись.

В полумраке кареты его лицо казалось вырезанным из мрамора. Вся игривость, все тепло мгновенно испарились. Он откинулся на спинку, закрыл глаза, проведя рукой по лицу. Он выглядел смертельно уставшим.

А я… я сидела, закутанная в плащ, и не могла думать ни о чем, кроме одного. Моё лицо, там, где он коснулся его пальцами… оно горело. Но не от грубости. От того, как он это сделал. Это было прикосновение. Мужское прикосновение. Первое в моей жизни.

Он коснулся меня. Он прикрыл меня собой. Он шептал мне в ухо. Он…

Это был спектакль. Жест для посторонних глаз, часть маскировки. Но его губы, холодные от утреннего воздуха, на мгновение коснулись моего виска, когда он наклонялся, чтобы прошептать. И этот мимолетный контакт взорвался у меня в сознании, как солнечный удар.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда так близко не ощущала чужого тепла, чужого дыхания. У служанок иногда болтали о поцелуях, о ласках стражников в тёмных углах. Для меня это были такие же сказки, как истории Бэтти о морях. А теперь это случилось. Со мной. И сделал это принц.

Стыд вспыхнул во мне следом за смятением. Какая же я дура. Глупая, нищая мышь, которой бросили крошку внимания, и она уже дрожит от несуществующего чувства. Он спас не меня. Он спасал свою шкуру, свой трон. Я была просто удобной пешкой в его игре. Пешкой, которую только что поставили под удар королевы.

Он открыл глаза. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь занавески на окнах, его стальные глаза казались тёмными, почти чёрными. Он смотрел на меня, не видя. Потом его взгляд сфокусировался.

— Сними плащ, — сказал он без предисловий. — И капюшон. Теперь можно. Нас не должны видеть извне, но сидеть в этом мешке до первого привала глупо.

Я молча, дрожащими руками, расстегнула застежку и стянула с себя тяжелую ткань. Шёлк платья зашелестел в темноте. Я сбросила капюшон. Холодный воздух коснулся шеи, заставив вздрогнуть.

Он окинул меня оценивающим взглядом, как в своих покоях.

— Неплохо, — пробормотал он, больше для себя. — Сойдет. Главное, не открывай рот без крайней необходимости. И запомни: ты Элеонор. Ты моя невеста. Ты капризна, немного задумчива и очень устала от вчерашнего пира. Вся твоя энергия ушла на то, чтобы уговорить меня на эту поездку. Поэтому сейчас ты молчишь и отдыхаешь. Понятно?

Я кивнула, снова глядя в пол кареты. Ковер здесь был тонким, но чистым.

— Хорошо, — он вздохнул и снова закрыл глаза. — Теперь спи. Или делай вид, что спишь. Дорога долгая.

Карета покачивалась, подпрыгивала на ухабах. Сквозь щели в занавесках пробивались полоски света. Рассвет. Настоящий рассвет, который я встречала, отмывая полы, уже много лет.

Я сидела, не смея пошевелиться, и слушала, как за стенкой цокают копыта коней стражников, как скрипят колеса. Мы покидали замок. Мы покидали Лору. Мы покидали Бэтти. Мы покидали всё, что я знала.

А на моем виске, под грудой спутанных мыслей и страха, всё ещё горело призрачное пятно. Пятно от мимолетного прикосновения.

И я понимала, что это самое опасное из всего, что со мной произошло за эту безумную ночь.

Мозг отказывался собирать мысли воедино. Они отскакивали, как сухие горошины от каменного пола, звонкие, пустые, бессмысленные.

Куда мы едем? Зачем он взял именно меня? Что будет, когда я перестану быть нужной? Жива ли Лора? Догадалась ли Бэтти? Кто помоет галерею?

Последний вопрос был самым абсурдным и оттого самым назойливым. Кто-то же должен драить полы. Хозяйка, наверное, в ярости, что одна из её «бракованных» исчезла. Наверняка думает, что я сбежала, и уже готовит плеть для Лоры, чтобы выбить правду.

Я не имела права задавать вопросы. Это было ясно как день. Я была вещью. Вещью, которую взяли в дорогу, как дорожный сундук или запасное колесо. Молчаливой, покорной, временной вещью.

Я пересчитала всех, кто был в этой авантюре, помимо нас двоих. Два стражника Маркус и Вильям. Тени на конях, призванные охранять и молчать. Кучер, невидимая спина на облучке. И ещё один человек, которого я заметила в суматохе посадки — носильщик, ехавший на облучке рядом с кучером, но его я не разглядела. Четыре пары глаз, которые видели, как «леди Элеонор» села в карету. Четыре потенциальных свидетеля, которых, вероятно, тоже придется как-то устранить, когда спектакль закончится. Или которые были куплены Грегори настолько, что молчание для них важнее жизни.

А я? Я была никем. Пылью, которую на время поместили в бархатную шкатулку. Ирония ситуации была в том, что эта пыль сейчас находилась рядом с самым главным человеком в Королевстве Лоска. Будущим королем, помазанником, носителем магии стихий, о которой шепталась Бэтти. Интересно какой стихией обладает принц?

Это была случайность. Глупая, нелепая, трагическая случайность. Я не была особенной. Во мне не таилось скрытых талантов, как у героинь из сказок Бэтти. Я не могла предсказывать будущее, говорить с животными или прясть золото из соломы. Я была пустой. Пустой сосуд, который можно наполнить любой ложью. И его наполнили именем Элеонор, шелками, историей о влюбленности.

И все же… несмотря на страх, на леденящее предчувствие гибели, внутри что-то ёкало. Что-то упрямое и глупое. Я отправлялась в путешествие.

Не в коридоре от западного крыла к восточному. А в настоящее. За стены. Я увижу не стрельчатые окна, а, возможно, настоящие леса. Услышу не звон бокалов, а пение незнакомых птиц. Даже если это будет последнее, что я увижу в жизни.

Усталость, накопленная за бессонную ночь, навалилась на меня тяжким грузом. Адреналин от смены событий всё ещё гулял по венам, но тело требовало своё. Глаза слипались. Покачивание кареты стало убаюкивающим ритмом. Я боролась со сном, боясь расслабиться, боясь выдать себя храпом или неловким движением. Но в конце концов темнота за веками победила. Я провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где полы были бесконечными, а принц смотрел на меня ледяными глазами и приказывал мыть их снова и снова.

Я проснулась от резкого толчка, колесо наехало на камень. Свет в карете изменился. Стал более рассеянным, белесым. Я осторожно приоткрыла глаза.

Принц спал.

Он откинулся в углу, его голова в такт качке слегка покачивалась. Свет, пробивавшийся сквозь занавески, падал на него мягкими пятнами. И я позволила себе наглость. Ту самую, за которую в другом месте и в другое время мне бы вырвали глаза. Я стала его разглядывать.

Вблизи, без маски холодного расчета или игривой небрежности, он казался… молодым. Просто молодым человеком. Его золотые волосы, рассыпались по плечам мягкими, беспорядочными локонами. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Губы, обычно поджатые в твердую складку, были слегка приоткрыты. Он дышал ровно, но глубоко. Его веки слегка вздрагивали, он видел сны.

Какие сны? — подумала я. О троне? О потерянной невесте? Или, может быть, о чем-то своем, простом и человеческом? О том, чтобы не быть принцем хотя бы во сне?

Он был прекрасен. Неприлично, несправедливо прекрасен. Как статуя бога, которую случайно наделили теплотой и дыханием. Эта красота была частью его власти, таким же оружием, как магия его рода. Она ослепляла, обезоруживала, заставляла забыть, что за ней может скрываться лед.

Я вспомнила его слова королеве. Такая нежная забота, такая пылкая страсть к невесте. Он играл. Конечно, играл. Но… а если нет? А если он и правда волнуется об Элеонор? Победительнице отбора, той, кого выбрало само королевство, благословил Великий Озон. Может, под этой маской расчета бьется растерянное, испуганное сердце? Может, его больше заботит она, чем трон?

Но тут же внутренний голос, вышколенный годами выживания, язвительно хмыкнул. Глупая мышь. Ты смотришь на волка и думаешь, что он переживает за потерянную овцу. Он переживает, что останется голодным. Трон - это его плоть и кровь. Элеонор всего лишь необходимый атрибут, ключ к нему. А ты… ты грязная тряпка, которой временно прикрыли брешь.

Он пошевелился во сне, и я мгновенно отпрянула в свой угол, зажмурилась, сделала вид, что сплю. Сердце бешено колотилось. Через щель ресниц я видела, как он потянулся, провел рукой по лицу, но не проснулся.

Карета ехала уже несколько часов. За окном прохладно. Я чувствовала холодок, пробивавшийся сквозь щели. Скоро зима. Первый снег. Иногда мы играли с Лорой в снежки, когда ненадолго сбегали из-под строгого взора хозяйки.

Куда мы едем? На север? На восток? В горы? К морю? Он ни слова не сказал о маршруте. Мне не положено знать.

Он проснется, мы проедем ещё достаточно, чтобы скрыться с глаз королевства, уйти в какую-нибудь глушь. И там… там он прикажет. Стражникам. Или просто кучеру. «Выкиньте это». Как мешок с мусором. А на улице будет холодно. Пойдет первый снег. И я замерзну в этом шелковом платье, таком тонком, таком бесполезном против настоящего холода. Или они прикончат меня быстрее, чтобы не мучилась. Бросят у дороги. И никто никогда не узнает, куда делась поломойка Эллис. Лора будет ждать. Бэтти будет гадать. Хозяйка выместит зло на тех, кто остался.

Эта мысль была настолько ясной, настолько неизбежной, что стала почти успокоением. Я знала свой конец. Не нужно было гадать. Оставалось только ждать, когда он наступит. И попытаться увидеть по дороге что-нибудь красивое. Хоть один настоящий лес. Хоть одну реку. Чтобы было что вспомнить перед тем, как все закончится.

Я снова посмотрела на спящего принца. На его прекрасное, беззащитное во сне лицо.

Я умру раньше, чем ты найдешь свою невесту, — подумала я без злобы, с горькой ясностью. — И ты даже не вспомнишь, как меня звали.

Карета подпрыгнула на очередной кочке, и он открыл глаза.

Сон исчез мгновенно. Его взгляд был ясным, острым, сразу нацеленным на меня. Он увидел, что я бодрствую. Кивнул, не выражая ни удивления, ни интереса.

— Скоро сделаем привал, — сказал он голосом, слегка хриплым от сна. — Выйдешь, прогуляешься. Подышишь воздухом.

— Да, Ваша Светлость, — прошептала я. Вот оно, там то меня и прикончат.

Он нахмурился. Кажется, мое послушание его раздражало.

Он откинул занавеску на своем окне, выглянул наружу. Свет, отразившийся от чего-то белого и яркого, ударил мне в глаза.

— Отлично, — пробормотал он. — Первый снег пошел.

Матушка самая чудесная королева. Идеально заточенный инструмент для правления. Каждое её слово отмерено, взвешено и несет ровно столько смысла, сколько необходимо для достижения цели. Она воплощение спокойной, неумолимой воды. Она выточила из меня то, что я есть. И наблюдала за результатом с холодным одобрением скульптора.

Отец, безусловно, великий король Лоска Вильгельм Смелый. Реликвия. Живой миф, застывший в позе вечного гнева. Его стихия - Огонь. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий, жгучий и всепожирающий. Говорят, в молодости одним взглядом он мог испепелить вражеский отряд. Сейчас этот огонь тлеет под пеплом лет и подагры, но вспыхивает с прежней яростью, стоит кому-то перечить. Тиран? Разумеется. Но эффективный. Он построил это королевство на костях и страхе, и оно до сих пор стоит.

Ему семьдесят пять. Мне двадцать пять. Цифры кричат сами за себя. Ему давно пора на заслуженный покой. В склеп, желательно. А его престол давно пора получить мне.

И именно по его инициативе было проведено это посмешище под названием «Отбор». Слишком долго, по его мнению, наследник престола оставался без пары. Народ начинает шептаться. Нужно было демонстративно выбрать ту, что благословит сам Озон. Красивый ритуал, сплошная показуха.

В нём участвовали графини и дамы из самых благородных, но пресных домов Лоска. Каждая идеально вышколенная кукла. Но они все были на одно лицо: правильные черты, пустые глаза, разговоры о погоде, вышивке и тонкостях придворного этикета.

Скучища смертная.

Ни одна из них мне не нужна. Как, впрочем, и я почти каждой из них. Их интересовал статус. Корона. Возможность родить следующего наследника и тихо увядать в роскоши, пока я буду заниматься настоящими делами. Хотя, надо отдать должное, многие были вполне симпатичны. Но страх - великий антиафродизиак. Слухи о моей жестокости и надменности, которые я тщательно культивировал, сделали своё дело. Они боялись меня. В их глазах читался ужас под тонким слоем надежды. Ужас перед человеком, который однажды станет королем и получит абсолютную власть над их судьбами. Такую власть, какой не было даже у их отцов.

И вот она. Леди Элеонор из дома Вэйлов. Такая же, как все. Правильная. Смирная. С тёмными волосами, уложенными в скромную прическу, с глазами цвета лесного ручья, в которых не было ни искры живого интереса. Она умела красиво кланяться, негромко смеяться в нужных местах и, наверное, прекрасно вышивала гербы. Я выбрал её. Потому что надо было кого-то выбрать. Потому что её род не слишком силен, чтобы диктовать условия, но и не слишком слаб, чтобы его сочли оскорбительным выбором. Золотая середина. Идеальная кандидатура для безвольной королевы, которая будет улыбаться на приёмах, рожать наследников и не лезть в государственные дела. Именно такая, какую хочет видеть рядом со мной матушка. Безропотное продолжение её самой.

Сейчас я иду по длинному, устланному ковром коридору в её покои. Весть о моем «выборе» уже должна была достичь её. Я представляю, как она там сидит, стараясь не дрожать, как её горничные суетятся вокруг, пытаясь придать ей ещё более «достойный» вид. Она, должно быть, обмочилась от счастья. Или от страха. Часто это одно и то же.

Мои стражники замерли у дверей, вытянувшись в струнку. Я киваю, и один из них, с каменным лицом, открывает тяжелую дубовую дверь.

Покоям Элеонор не хватает индивидуальности. Всё как у всех: гобелены с пасторальными сценами, изящная мебель, вазы с цветами. И пахнет тоже цветами.

Она стоит в центре комнаты, одетая в лёгкое платье утреннего покроя. Бледная. Очень бледная. Её руки стиснуты перед собой. Она пытается сделать реверанс, но движение выходит резким, угловатым.

— Ваша… Ваша Светлость, — её голос тонкий, музыкальный, идеально поставленный, дрожит лишь слегка.

— Леди Элеонор, — говорю я, давая своему голосу окраситься тем бархатным тоном, который, как я знаю, женщины находят притягательным. Я подхожу ближе, беру её холодную, неподвижную руку и подношу к губам. Её пальцы похожи на мраморные прутики. — Я пришел, чтобы лично сообщить вам радостную весть. Боги, а точнее, традиция нашего дома, указали на вас. Вы будете моей невестой. Будущей королевой Лоска.

Она замирает. Её глаза, эти красивые, пустые глаза, расширяются. В них нет восторга. Только… паника? Она быстро опускает ресницы.

— Это… величайшая честь, Ваша Светлость. Я… я не знаю, чем заслужила…

— Скромность украшает вас, моя леди, — перебиваю я, отпуская её руку. Она падает, как плеть. — Но факт остается фактом. Отбор завершен. Вам следует готовиться к свадьбе. И к новой жизни.

Я наблюдаю за ней. Она должна ликовать. Плакать от счастья. Бросаться ко мне в ноги. Она делает над собой нечеловеческое усилие и вытягивает губы в подобие улыбки. Это жуткое зрелище.

— Я буду стараться оправдать ваше доверие… и доверие королевства, — говорит она заученную фразу.

«Доверие королевства». Какая чушь. Её выбрал я. Или, вернее, выбрал самый безопасный для себя вариант. Её судьба решена. Она станет моей женой, родит мне наследника и будет тихо существовать на задворках моей настоящей жизни. Как матушка существует на задворках жизни отца. Всё как должно быть.

— Отлично, — говорю я, уже теряя интерес. — Отдыхайте. Скоро начнутся приготовления. Вас ждут утомительные дни.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и в этот момент мой взгляд падает на небольшой столик у окна. Там лежит книга. Не модный роман или сборник поэзии, а толстый том в потертом кожаном переплете. Я задерживаю взгляд на корешке: «Хроники великих географических открытий. Том IV. Неисследованные земли к востоку от Лоска».

Это странно. Неожиданно.

Я оборачиваюсь к ней. Она следит за моим взглядом, и на её лице, наконец, появляется настоящее чувство — страх. Чистый, неконтролируемый страх. Она делает шаг, будто хочет заслонить книгу.

— Вы интересуетесь географией, леди Элеонор? — Не нравится мне эта тяга к знаниям.

— Я… это… мне просто любопытно, Ваша Светлость. В свободное время…

Свободное время. У куклы, готовящейся стать королевой, не должно быть свободного времени для таких… нетипичных интересов. Это не вписывается в образ. Это тревожный сигнал.

— Как интересно, — говорю я, и моя улыбка становится холоднее. — Возможно, однажды мы обсудим эти открытия. Когда у нас будет время.

Я вижу, как она сглатывает, как белеют её костяшки на сжатых кулаках. В её глазах мелькает что-то ещё, не только страх, но и вызов? Нет, не может быть. Это просто испуг.

— Конечно, Ваша Светлость, — шепчет она.

Я ухожу, оставляя невесту в идеальных, безжизненных покоях с её опасной книгой. Дверь закрывается за мной.

В коридоре я останавливаюсь, прислонившись к прохладной каменной стене. Что это было? Просто случайность? Любопытство образованной девушки? Или что-то большее?

Неважно. Она мой выбор. Проблемная или нет, она станет моей женой. Я разберусь с её странностями позже. Сейчас главное соблюсти формальности. Свадьба. Коронование. И наконец-то, наконец, трон. А потом… потом я отправлю старого льва на покой и начну править по-своему.

Я отталкиваюсь от стены и иду прочь, но странное, неприятное чувство занозой засело под ребрами. Но у меня нет времени на сомнения. Я должен стать королем. Всё остальное - фон.

Арт Леди Элеонор

Что-то с моей невестушкой не так. Она смотрит на меня не так, как смотрели другие. Как кролик на удава.

Это, разумеется, дело рук Джерома, моего младшего и невероятно надоедливого братца. Кретин с манией величия и дешевым стремлением ко вниманию. Его последняя выдумка про леди Мариэль была шедевром идиотизма. Я действительно иногда звал её к себе. Она была мила, неглупа и умела молчать. Когда её семья устроила ей выгодную партию с герцогом Освальдом, я, естественно, не возражал. Зачем? Она была приятным развлечением, не более. Но Джером, этот мастер выдумки, начал всем трезвонить, будто я, снедаемый ревностью, скормил бедняжку псарням. Абсурд. Мариэль просто тихо и с достоинством уехала к новому жениху. Но, разумеется, правда скучна. А сплетня о жестоком принце сочна и аппетитна. Я, конечно, приложил братца пару раз для вразумления, но слух уже пошел гулять, обрастая новыми жуткими подробностями.

В целом, эти россказни даже на руку. Пусть боятся. Страх довольно надежный инструмент управления. Но вот когда твоя собственная невеста, которую ты через две недели должен вести к алтарю, смотрит на тебя, как на палача… это уже перебор. Ещё и свадьба. Матушка в своём репертуаре: превращает предстоящее событие в грандиозное представление с тысячей гостей, тоннами цветов и таким количеством церемоний, что голова идет кругом. Пусть забавляется. Меня это не касается, пока меня не заставляют примерять дурацкие наряды.

Нужно прояснить ситуацию. Успокоить это нервное создание. Найти общий язык. Хотя бы видимость.

Я нашел её в Южном саду. Она сидела на каменной скамье, уставясь в фонтан, и выглядела не просто грустной, потерянной. Как будто её готовятся не к свадьбе, а к казни.

— Леди Элеонор, — окликнул я, приближаясь. — Не составите мне компанию в прогулке?

Она вздрогнула, будто я выстрелил, вскочила, запуталась в подолах и совершила какой-то нелепый полупоклон-полуприсест.

— Ваша светлость! К-конечно. Для вас всегда.

Её голос звучал тонко и надтреснуто. Я предложил руку, она положила на неё свои пальцы, лёгкие, холодные, дрожащие. Мы пошли по гравийной дорожке. Её компаньонка, пожилая дама с лицом сушеного яблока, попыталась последовать за нами.

— Мадам, — остановил я её ледяным тоном. — Нам нужна приватность.

Старуха замерла, потом ретировалась, бросив на Элеонор взгляд, полный тревоги. Интересно, она тоже боится, что я скормлю свою невесту какой-нибудь живности?

Когда мы отошли на приличное расстояние, скрытые за живой изгородью из самшита, я решил перейти к сути. Отбросить церемонии.

— Милая Элеонор, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, почти задушевно. — Мне не понятна ваша… отстраненность. Вы всё время кажетесь такой далёкой, напуганной. Скажите, чего вам недостает? Золота? Драгоценностей? Новых нарядов? Произнесите слово, и всё будет вашим.

Я ожидал робкой улыбки, благодарности, может, легкого заигрывания. Вместо этого она медленно высвободила свою руку из моей. Остановилась. Повернулась ко мне лицом. И посмотрела прямо в глаза.

— Любви, Ваша Милость.

Я чуть не поперхнулся. Что?

— Любви? — Переспросил я, не скрывая изумления.

Ах, вот оно, — промелькнуло у меня в голове. Любовь. Сказки для детей и романы для скучающих дам. Какая прелестная, какая наивная глупость.

— Дорогая, — сказал я, стараясь вложить в голос снисходительное терпение, — как вы можете быть такой… наивной? Вам должны были растолковать ваши родители, что любви в наших кругах не существует. Есть союзы. Договоры. Политика. Вы красивы, молоды, из хорошего рода. Этого вполне достаточно для счастливого, скажем так, взаимовыгодного брака.

Её лицо омрачилось, словно тень накрыла его. Губы сжались. Она не собиралась отступать.

Я вздохнул. Нужно было дать ей какую-то надежду. Пусть и ложную. Ложная надежда - лучший способ успокоить.

— Но знаете, — продолжил я, делая голос ободряющим, — У меня для вас хорошая новость. Если вы вдруг… меня полюбите, я не буду против. Не стану отталкивать ваши чувства. Видите? Не все так мрачно.

Я улыбнулся ей своей самой обаятельной, королевской улыбкой. Той, что, по слухам, сводила с ума пол-двора.

Она не улыбнулась в ответ. Наоборот, в её глазах промелькнула какая-то странная, горькая усмешка.

— Вас? Ваша Светлость, я боюсь вас полюбить. Потому что знаю, чем это может обернуться.

Я едва сдержал раздраженный вздох. Ей-богу, эти идиотские сплетни Джерома! Они уже мешают государственным делам!

— Элеонор, — сказал я, уже теряя терпение. — Давайте поступим так, как должно. Мы поженимся. Всё пойдет своим чередом. Со временем вы привыкнете. Узнаете меня лучше. Поймете, что я не монстр.

Она молчала. Но в её молчании не было покорности. Было сопротивление. Тихое, но упрямое.

И тут до меня начало доходить. Медленно, как холодная вода, просачиваясь сквозь трещины. Её страх был не только перед слухами. Её отстраненность… её грусть в саду… этот странный интерес к географическим книгам… её слова о любви, которую она от меня не получит…

— Элеонор, — спросил я тихо, опуская все титулы и церемонии. — Ты влюблена в кого-то другого?

Она не ответила. Но ответом мне послужила её реакция, как алая краска залила её щёки и шею, как глаза, полные ужаса, уставились в землю, как пальцы вцепились в складки платья. Да. Разумеется, да. Моя идеальная, безропотная, политически выверенная невеста оказалась влюблена в какого-то проходимца. Возможно, в бедного поэта. Или в красивого стражника. Или, о ужас, в какого-нибудь учёного-географа.

На мгновение я почувствовал нечто вроде… раздраженного любопытства. Какой же он, тот, кто смог разбудить в этой кукле настоящее чувство? Но тут же мысль накрыла волной холодной, практической ярости. Это угроза. Не личная, нет. Государственная. Её чувства могут привести к скандалу. К неверности. К слабости. К рычагу, которым против меня могут воспользоваться враги.

Но сейчас нужно было потушить этот пожар.

— Элеонор, — сказал я, и в моем голосе снова зазвучала твердая, не терпящая возражений нота. — Отбрось все свои чувства и обратись к разуму. Ты избранница. Ты будущая королева. Никакой поэт, никакой солдат не даст тебе того, что дам я. Трон. Власть. Безопасность твоего дома. Ты понимаешь, что твоё… увлечение может разрушить не только твою жизнь, но и жизнь твоей семьи?

Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. В них была ненависть. Чистая, немедленная, отчаянная ненависть. Мне было почти приятно её видеть. Ненависть это уже чувство. Это уже не пустота и не страх. С ненавистью можно работать. Её можно направлять. Контролировать.

— Я понимаю, Ваша Светлость, — прошептала она, и каждый слог давался ей с усилием. — Я сделаю то, что должна.

— Вот и умница, — кивнул я. — А теперь пойдем. Тебя, наверное, уже ищут. Помни: улыбка. Всегда улыбка. Для всех.

Я снова предложил ей руку. Она взяла её.

Мы вернулись к фонтану. Компаньонка тут же прильнула к ней, забрасывая тревожными вопросами. Я отпустил руку Элеонор, поклонился.

— До вечера, моя леди.

Она сделала реверанс, не глядя на меня.

Я ушел, оставив её там, у фонтана, с разбитым сердцем и ненавистью в глазах. Отлично. Теперь я знал. Моя невеста не просто испуганная кукла. Она проблемный актив с эмоциональной привязанностью на стороне.

Это нужно было держать под контролем. Очень плотным контролем. И после свадьбы быстро разобраться. Или перевоспитать. Или… найти способ сделать так, чтобы её «увлечение» навсегда перестало быть проблемой.

Свадьба через две недели. Время ещё было. Но его становилось всё меньше.

Знакомьтесь, его светлость - младший принц Джером!

Вода - это не просто стихия. Это продолжение. Протянутая в мир нервная система. Я чувствую её повсюду: в сырости утреннего воздуха на камнях, в глубоких подземных жилах под замком, в потоках, что бегут по желобам, в крови, что течёт в жилах каждого живого существа в этом зале. Я могу призвать её шепотом, заставить подняться из земли, взять каплю росы и раздуть её в шквальный ливень. Я могу заставить её кипеть или превратить в лед острый, как алмаз. Я могу утопить целую армию в её безмолвных, неумолимых объятиях, не пролив ни капли собственной крови.

Отец доволен мной.

«Чистая сила, сын, — говорит он, глядя, как я в тренировочном зале создаю из ничего водяной смерч, вращающийся со свистом. — Контроль. Точность. Вода — это не огонь, её не бросишь на врага и не сожжешь всё дотла. Ею нужно управлять. Как умный полководец управляет армией. Ты справляешься».

Он прав. Стихии передаются только по мужской линии и только старшему сыну. Благословение и проклятие рода. С моим правлением, уверяют придворные льстецы, Лоск расцветет. Поля будут орошены в засуху, ручьи чисты, а порты свободны ото льда зимой. Народ будет сыт. Это главный козырь. Пока в каждом доме есть тепло в очаге и хлеб на столе, никакой страх не заставит людей поднять настоящий бунт. Отец это понимает отлично. Поэтому он действует так, как считает нужным: жестоко, но эффективно. Он называет матушку заурядной, а всех остальных расходным материалом. Для него мир делится на полезные инструменты и препятствия. Препятствия устраняются.

Сегодня он вызвал меня на аудиенцию. Официально, чтобы обсудить грядущую коронацию.

Я вхожу в Тронный зал. Это сердце власти, высеченное из гордости и страха. Высоченные своды, расписанные фресками, изображающими триумфы наших предков, теряются в полумраке. Гигантские колонны из чёрного мрамора, привезенного с южных островов, уходят вверх, словно стволы каменного леса. Между ними горят факелы в железных раструбах, их отблески скользят по полированному полу из того же мрамора, создавая иллюзию движения, как будто идешь по чёрной, застывшей реке. В конце зала, на возвышении в семь ступеней, стоит трон. Не позолоченное кресло, а массивное, угрюмое сооружение из того же черного камня, инкрустированное серебряными жилками, повторяющими узоры молний. За ним огромное витражное окно, изображающее Великого Озона, благословляющего первого короля Лоска. Когда солнце стоит высоко, свет, пробиваясь через цветное стекло, окрашивает трон и сидящего на нем в багряные, синие и золотые тона, делая его живой иконой. Сейчас, вечером, окно лишь темное пятно, а трон поглощает свет факелов, оставаясь угрожающей чёрной глыбой.

Отец сидит на нем. Не откинувшись, а выпрямившись, положив руки на подлокотники, высеченные в виде голов грифонов. Он в парадном камзоле, но без короны, та надевается лишь для самых торжественных случаев. Его лицо, изрезанное морщинами, как руслами высохших рек, выражает обеспокоенность.

Я подхожу, кланяюсь, не слишком низко, но достаточно почтительно.

— Сын, — его голос, хриплый от возраста и табака, раскатывается под сводами. Он звучит громче, чем есть на самом деле, эхом отражаясь от камня. — Садись.

Он указывает на небольшой стул справа от трона. Я сажусь. Между нами пропасть в два шага и двадцать пять лет жестокого опыта.

— Ты станешь достойным королем, — начинает он без предисловий. Его глаза, цвета потухшего угля, изучают меня. — Сила у тебя есть. Ум есть. Но короны держатся не только на этом. Народ судачит. — Он делает паузу, и уголок его рта дергается в подобии улыбки. — Они уже прозвали тебя Каэлом Жестоким. Слыхал?

— Слыхал, отец.

— Это не худшее прозвище, — продолжает он. — Жестокий. Это предупреждение. Это значит, что тебя боятся. А страх - это уважение в его самой чистой форме. Ты должен взять в свои руки борозды правления твердо. Без сомнений. Без слабости. Огонь мой выжигал сорняки. Твоя вода должна… направлять. Орошать то, что полезно, и топить то, что мешает.

Я киваю, глядя на свои руки. Я и в половину не так жесток, как ты, — думаю я. Если обо мне лишь ходят слухи, порожденные болтовней идиота-брата, то отец в прямом смысле сжигал неугодных. Целые семьи, заподозренные в заговоре. Целые деревни, отказавшиеся платить непомерную дань. Его прозвище «Смелый» он получил после победы над солярийцами. Мало кто знает, как именно была выиграна та война. Как он приказал отравить источники воды в их столице, обрекая на медленную смерть от жажды десятки тысяч женщин, детей и стариков. Победа была тотальной. И кого волнует цена? Историю пишут победители.

И конечно же, мой дорогой отец не подозревает, что как только корона коснется моей головы, первым моим приказом будет не благодарственная речь, а тихий, отданный Грегори приказ. Убрать его. Аккуратно. Без шума. Старый король не переживет радости от коронации сына. Печально, но что поделать. Его методы устарели. Его огонь погас, оставив лишь дым и пепел. Лоску нужна новая эра. Моя эра.

Мы обсуждаем детали, гостей, церемониал, клятвы. Все это скучно и предсказуемо. Он говорит, я киваю. В голове уже строятся планы: кого оставить из его советников, кого убрать, как перестроить налоговую систему, чтобы не вызвать бунта, но увеличить доходы.

После аудиенции я направляюсь на празднество в честь помолвки. Оно проходит в Бальном зале, где море света, музыки и звона бокалов. И скука. Давящая, как свинцовый плащ.

Элеонор сидит рядом со мной на почетном возвышении. Она одета в нечто голубое и струящееся, усыпанное жемчугом. Она картинка. Идеальная, неподвижная, с застывшей на лице улыбкой. Но я вижу, как напряжены её плечи, как белы костяшки её пальцев, сжимающих веер. Она сидит как на иголках. Каждое моё движение, каждый мой взгляд в её сторону заставляет её внутренне содрогаться. Хорошо. Пусть боится. Страх держит в узде.

Моя матушка парит рядом, как изящная, седая птица. Она наклоняется к Элеонор, что-то шепчет ей на ухо. Наверняка очередное наставление о том, как себя вести, что говорить, как улыбаться. Элеонор кивает, улыбка на её лице становится ещё более натянутой. Матушка довольна. Она видит в ней своё послушное продолжение.

Я ловлю взгляд Элеонор. Она быстро отводит глаза, но не раньше, чем я успеваю увидеть в них ненависть, что была в саду. Отлично. Со временем, когда она поймет бесполезность сопротивления, ненависть может переродиться в холодную покорность. А там, глядишь, и в полезную союзницу. Если, конечно, её глупое увлечение не сведет её в могилу раньше.

Я поднимаю бокал. Музыка смолкает. Все взгляды обращаются ко мне.

— За будущую королеву Лоска! — Провозглашаю я, и мой голос, усиленный магией, звучит на весь зал, чистый и холодный, как горный поток. — За леди Элеонор!

Тысяча голосов подхватывает тост. Гром аплодисментов. Элеонор принуждают встать. Она делает это, едва не опрокинув бокал. Поднимает его дрожащей рукой. Улыбается. Её глаза пусты.

Я смотрю на это море лиц, на этих льстивых, трусливых, алчных людей. Скоро они будут моими. Скоро всё это будет моим. И первым делом я выброшу на свалку самого главного тирана из всех. Моего отца.

А пока… пока нужно доиграть эту комедию до конца. Я оборачиваюсь к Элеонор, делаю вид, что нежно поправляю прядь волос у её виска. Она замирает, как птица в когтях кошки.

— Улыбайся, дорогая, — шепчу я так, чтобы слышала только она. — Для них. Всегда для них.

Арт Короля Вильгельма Смелого и королевы Марии

Это создание напротив меня такое напуганное. Оно сидит, закутанное в плащ, стараясь занять как можно меньше места, будто хочет раствориться в обивке кареты. Не смотрит на меня. Дышит так тихо, что я периодически ловлю себя на мысли, проверяя жива ли ещё. Эта безмолвная, всепоглощающая робость… меня это начинает раздражать. И в то же время забавлять. Как будто я везу с собой испуганного лесного зверька, который замер, почуяв запах хищника.

Мои мысли возвращаются к главному. Элеонор. Моя бестолковая, влюбленная в кого-то невеста. Как только мы её вернём, я лично найду того, кто осмелился её похитить или, что более вероятно, с кем она сбежала по своей глупой воле. И убью его. Медленно. Изобретательно. Использую для этого воду, не для быстрой казни, а для долгой мучительной пытки. Пусть почувствует, что значит перечить воле короны.

А саму Элеонор… да, её придется наказать. Жестко. Не физически, разумеется, шрамы на будущей королеве неуместны. Но есть другие способы сломать дух. Изоляция. Унижение. Постепенное стирание всего, что было ей дорого. Она научится послушанию. Она должна.

Грегори, мой верный каменный истукан, уже выследил направление. Королевство Зимы. Логично. Далеко, холодно, непопулярно у наших шпионов. Добираться три дня. День на поиски. Три дня обратно. Идеально вписывается в наш мифический романтический побег. Как раз успею к свадьбе. Пусть все думают, что мы так влюблены, что не смогли дождаться церемонии. Глупо, но романтично. Народ это съест.

А пока… пока у меня на руках эта замена. Эллис. Мы делаем короткий привал. Карета остановилась на окраине небольшой рощицы. Она сидит, не шелохнувшись, ждет приказа выйти, как солдат на посту. Я смотрю на её бледный профиль, на губы, плотно сжатые от напряжения.

Зачем я вообще везу её с собой дальше? Ведь обратно я вернусь с настоящей Элеонор. Эта простушка станет не нужна. Поначалу план был прост и жесток: использовать, а затем избавиться где-нибудь в глуши. Выкинуть из кареты, как ненужный балласт. Но когда я увидел эту маленькую, грязную фигурку с тряпкой в руках, с глазами, полными такого первобытного ужаса, что даже мне стало неловко… Я передумал. Нет, не совесть. У меня её нет. Простой практический расчет. Убийство невинной, пусть и совершенно никчемной, служанки на ровном месте не достойно будущего короля. Это оставляет следы. Эмоциональные, если не физические. А потом Грегори принес досье, оказывается, у этой замухрышки есть досье, пусть и в два слова: «Эллис, поломойка, сестра Лора, общая каморка, Флоренс», я узнал, что у неё есть сестра.

Она не виновата, что попала под горячую руку в момент, когда Грегори объявил о пропаже. Она была просто удобным прикрытием под ногами. Но её испуганные глаза, полные бездонного, немого ужаса, почему-то напомнили мне… Элеонор. Только у этой не было и намека на сопротивление. Только чистая, беспомощная покорность судьбе. Это было… интересно. Как чистый лист. На котором можно написать что угодно.

Я и понятия не имел, что во дворце, под боком, живет такая архаика. Госпожа Флоренс, конечно, молодец. Держит свой цех в такой чистоте и невидимости, что даже я, принц, не подозревал о существовании этого полуподвального уровня рабства. Отец, я уверен, в курсе и одобряет. Эффективно. Дешево. Никаких лишних глаз. Но когда я стану королем такого не будет.

Ладно. Решение созрело. Когда вернемся, я представлю Эллис как личную служанку Элеонор, нанятую во время нашего путешествия. Мол, невесте приглянулась скромная девушка. Это объяснит её появление. А сама Эллис получит свою награду, переход из поломоек в горничные. Для неё это будет как прыжок в рай. Она должна быть благодарна. И молчалива.

— Эй, выходи, — говорю я, открывая дверцу. Холодный воздух врывается внутрь. — Нужно размяться. Засидишься, затекают ноги.

Она послушно выползает, спотыкаясь о подол платья. Первый снег, хрупкий и нежный, уже запорошил дорогу и поля вокруг. Он хрустит под её непривычными туфлями. Она стоит, озираясь, как будто впервые видит мир. Возможно, так оно и есть.

Я подзываю носильщика. Рыжеволосый долговязый юноша, которого Грегори приставил для чёрной работы. У него припасы. Он подбегает, стараясь не выглядеть слишком растерянным, и протягивает мне небольшую плетеную корзинку: хлеб, сыр, пара яблок, кожаный бурдюк с вином.

И тут происходит неожиданное.

— Лука! — Вырывается у Эллис тихий, но отчетливый возглас. В её голосе неподдельное изумление и… радость?

Носильщик смотрит на неё. Его угрюмое лицо меняется. На нем появляется темлая, узнающая улыбка. Лука, — мысленно ставлю я галочку. Имя. Связь.

— Маленькая Эллис? Это… ты? — Бормочет он, бросая на меня испуганный взгляд.

Она тут же понимает, что совершила ошибку. Её рука тянется ко рту, глаза расширяются от ужаса. Она замирает, готовая провалиться сквозь землю.

Вот отлично. Не хватало мне здесь любовной драмы между слугами. Возлюбленный, работающий носильщиком? Как трогательно.

Я не подаю виду, что заметил эту сцену. Просто беру из корзинки хлеб, простой, дорожный, но для неё, наверное, лакомство. Разламываю буханку пополам и протягиваю ей.

— На, поешь, — говорю я, делая голос нарочито обыденным. — Не бойся. А то останешься голодной.

Она берет хлеб, сжимая его так, будто это самое ценное в её жизни. Потом начинает откусывать крошечные кусочки, стараясь делать это незаметно, изящно. Получается смешно и жалко.

Привал заканчивается быстро. Пора двигаться. Мы снова забираемся в карету. Дверца закрывается, отсекая мир и Луку. Карета трогается.

И тут я замечаю, что она дрожит. Небольшая, почти незаметная дрожь в плечах, в руках, сложенных на коленях. Не от холода, в карете достаточно тепло. Я могу поддерживать приемлемую температуру, нагревая воздух вокруг.

— Тебе холодно? — Спрашиваю я.

Она тут же, испуганно, отрицательно качает головой. Нет, не холодно. Тогда что? Страх? Волнение от встречи с Лукой? Предчувствие?

Я смотрю на это тщедушное создание в шелках, которые всё равно сидят на ней, как на вешалке. Она дрожит, как осиновый лист. И внезапно мне становится… интересно. Что там, за этой гримасой ужаса? Есть ли там что-то, кроме инстинкта выживания? Сможет ли эта мышь когда-нибудь посмотреть на меня без страха?

Пока не знаю. Но дорога длинная. У меня есть время, чтобы выяснить.

Арт Луки, сына Бэтти и друга детсва Эллис))

Молчание в карете было натянуто, как струна перед обрывом. Я сидела, стараясь не дышать слишком громко, и украдкой наблюдала за принцем. Он смотрел в окно, но его внимание казалось мне рассеянным. Не на пейзажи — он их не видел. Он думал о чём-то своём. О потерянной невесте, о троне, о сложных играх, которые мне было не понять.

И вдруг он повернулся. Его стальные глаза остановились на мне, и во взгляде появилось что-то новое — не раздражение, а скучающая, почти ленивая любознательность. Как если бы человек, запертый в комнате, начал изучать узоры на обоях.

— Эллис, — произнёс он моё имя так, будто пробовал его на вкус, и оно казалось ему странным, но забавным. — Как давно ты работаешь во дворце?

Вопрос был простым. Прямым. От него нельзя было отвертеться.

— Всю жизнь, Ваша Светлость, — выдохнула я, опуская глаза на свои новые, чужие руки.

— Что ж, — сказал он, откидываясь на спинку и скрещивая руки на груди, — поведай же мне свою историю. Раз уж мы в дороге, и раз уж ты — мой временный попутчик.

Паника зашевелилась где-то в глубине, но уже не такая острая. Он хотел поговорить. Просто поговорить. Чтобы убить время. Это было лучше, чем если бы он просто молчал и думал о том, как меня утилизировать.

— Ваша Милость, мне и рассказать-то нечего, — робко начала я. — Боюсь, моя жизнь покажется вам слишком неинтересной и убогой.

Он смотрел на меня, и в уголке его глаза появилось что-то похожее на насмешку, но не злую. Скорее, удивлённую.

— Ты боишься меня? — Спросил он прямо, как будто это был факт, который просто нужно было подтвердить.

— Да, Ваша Светлость, — призналась я честно. Страх был единственным, что я могла ему предложить с полной уверенностью.

— Ну что ж, — он пожал плечами. — Ты хотя бы умеешь разговаривать. Говори. Мне скучно.

И он был прав. Какая мне теперь была разница? Молчать, врать или говорить правду. Если бы он решил, что я больше не нужна, результат был бы один. Так пусть хотя бы узнает. Узнает, что мы, невидимки, существуем. Узнает о нашей бедной, крошечной жизни. Пусть это будет мой последний, тихий бунт, рассказ о пыли, которую все топчут, но без которой не было бы блеска на полу.

Эта мысль придала мне небывалой решимости. Я сделала тихий вдох и начала. Голос звучал неуверенно, тихо, но он был.

— Меня и мою сестру Лору подкинули под стены дворца. Я была постарше, а Лора совсем младенцем. По крайней мере, это то, что нам рассказала Госпожа… хозяйка Флоренс.

Я сделала паузу, ждала насмешки, но он просто слушал, его лицо было непроницаемо.

— Мы росли вместе с детьми других слуг. Нас кормили остатками с кухни, а за нами ухаживала ночная кухарка Бэтти. Она… заменила нам мать. Она учила нас, рассказывала истории, прятала от гнева хозяйки.

Я говорила о Бэтти, и тёплая волна благодарности пробила лёд страха. Я даже осмелилась на мгновение поднять взгляд. Он не прерывал.

— Но когда мне исполнилось десять лет, хозяйка определила нас мыть полы. И с тех пор ничего не изменилось. Мы моем полы. Каждую ночь. От заката до рассвета.

Впервые я озвучила это вслух не в шепоте с Лорой или Бэтти, а перед тем, кто был причиной всей этой системы. И это странно освобождало.

Он кивнул, как будто услышал ожидаемый ответ. Потом задал следующий вопрос, и в его голосе звучало не столько сочувствие, сколько холодное, аналитическое любопытство:

— Тебя устраивает жизнь, которую тебе даровал двор?

Вопрос обжёг. Он бил прямо в сердце той маленькой, спрятанной обиды, которую я даже себе никогда полностью не признавала. Устраивала? Господи, конечно, нет! Меня не устраивал голод, холод, побои, унижение, чувство полной никчёмности. Но я была пыль. Кто я такая, чтобы жаловаться? Жаловаться на милость, что нас вообще взяли с улицы и не дали умереть?

Я открыла рот, чтобы выдать привычную, безопасную фразу о смирении и благодарности. Но слова застряли в горле. Вместо них вырвалась правда, согретая мыслью о самом главном человеке.

— Ваша Светлость, моя сестра… — начала я, и голос задрожал. — Она… она такая маленькая и хрупкая. Всё, что я делаю, я делаю для неё. Чтобы её не трогали. Чтобы ей было хоть чуточку легче. Если бы не Лора…

Он перебил меня. Не грубо, а быстро, как будто отмахиваясь от несущественной детали.

— А не волнуйся, с ней всё в порядке будет. — Его голос звучал почти равнодушно, как констатация факта. — Перед отъездом я распорядился, чтобы ей дали выходные. Хорошенько накормили и отмыли. И её никто не тронет.

Я замерла. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он… что? Он отдал приказ о Лоре? Он позаботился?

— Когда мы вернёмся, я вознагражу тебя за помощь в этом деле, — продолжил он тем же ровным тоном, глядя куда-то мимо меня. — Ты и твоя сестра получите новую работу. Более лёгкую. Более… чистую. Ты мне помогла, я плачу по счетам.

Хвала Озону. Слава всем богам. Ярость солнца и милость звёзд. Гора, целая гора страха и отчаяния, сползла с моей спины и разбилась в пыль на полу кареты. Он не собирался меня убивать. Более того, он позаботился о Лоре. Он пообещал. Принц. Его слово было законом.

Слёзы, горячие и солёные, подступили к глазам. Я быстро опустила голову, чтобы он не увидел.

— Спасибо вам, Ваша Милость, — прошептала я, и голос сорвался от переполняющих чувств. — Я и не надеялась… Но вы сказали, что с ней что-то может случиться, если…

Он лишь ухмыльнулся. Коротко, беззвучно. Это не была добрая улыбка. Она была самодовольной, почти хищной. Но в моем ослеплении облегчением я почти не заметила этого. Затем он отвернулся к окну, давая мне понять, что аудиенция окончена. Разговор был исчерпан.

Но для меня мир только что перевернулся. Свет пробился сквозь толщу чёрных туч. Я сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали от восторга. Лора в безопасности. Её кормят. За ней, возможно, даже ухаживают. Лука был здесь, рядом, он живой и здоровый, он улыбался мне! Бэтти будет так счастлива, когда мы вернёмся все вместе, и я расскажу ей эту невероятную историю. И обещание принца… Новая работа. Награда. Мы с Лорой, возможно, больше никогда не будем драить полы. Мы сможем спать по ночам. Есть досыта.

Внезапно я поняла, как сильно я хотела, чтобы мы нашли леди Элеонор. Быстрее. Пусть всё идёт по его плану. Пусть он найдёт свою невесту, накажет тех, кто виноват в её исчезновении, и мы вернёмся в замок победителями. И тогда начнётся наша новая жизнь. Настоящая жизнь.

Я смотрела на профиль принца, освещённый мерцающим светом, пробивавшимся сквозь занавеску. Он выглядел таким… спокойным. Решительным. Может, под этой холодной маской скрывалось что-то ещё? Может, справедливость? Он сдержал своё слово относительно Лоры.

В душе, ещё недавно полной льда и мрака, теплился маленький, хрупкий, но упрямый огонёк надежды. Всё образуется. Должно образоваться.

Ведь он пообещал.

Второй день в дороге. Как ни странно, я отдохнула больше за эти двое суток, чем за всю свою предыдущую жизнь. Никто не кричал, не бил, не заставлял скрести камень до кровавых мозолей. У меня была теплая карета, мягкое сиденье, еда, которую давали без унижений. Это была роскошь, о которой я и мечтать не смела.

Принц большую часть времени молчал, погруженный в свои мысли. Иногда он бросал на меня взгляд, и в его стальных глазах я читала не презрение, а… жалость. Отстраненную, холодную, как взгляд на раненого щенка на дороге. Это было не самое приятное чувство. Если бы я была благородных кровей, наверное, сочла бы это оскорблением. Но я была собой. И жалость от принца всё же казалась лучше, чем плеть от хозяйки. Я говорила только тогда, когда он спрашивал. Старалась быть тише воды, ниже травы. Мне даже стало немного спокойно в этой роли невидимого попутчика.

В карете было удивительно тепло, несмотря на зимний холод за окном. Я сначала думала, что это из-за хорошей обивки, но нет. Тепло исходило будто из самого воздуха, равномерное, живое. Магия? Стихия принца? Бэтти говорила, правящая династия владеет силами. Мне было безумно интересно узнать, какая у него. Вода, как шептали в народе? Или что-то другое? Но спросить, конечно, я не смела и на полуслове.

Принц выглядел сосредоточенным и немного уставшим. Он почти не обращал на меня внимания, и я решила немного вздремнуть. Качание кареты убаюкивало. Я устроилась поудобнее, закрыла глаза…

И мир взорвался.

Карета резко дернулась и остановилась с таким скрежетом, что меня бросило вперед. Я вскрикнула, хватая за сиденье. Принц, до этого полу-дремавший, мгновенно пришел в себя. Его глаза стали острыми, как лезвия. Он посмотрел на меня с непониманием на долю секунды, а затем с холодной ясностью.

— Сиди здесь. Не выходи. Не шуми, — отчеканил он, и его голос не терпел возражений. В следующее мгновение он уже выскочил наружу, захлопнув за собой дверцу.

И тут до меня донеслись звуки. Не крики, а короткие, резкие окрики. Лязг металла о металл — резкий, сухой, страшный. Приглушенный стон.

На нас напали.

Страх, который затих за последние часы, вернулся с утроенной силой. Он сковал горло ледяной рукой, сжал лёгкие. Я прижалась спиной к стенке кареты, обхватив себя руками. Мне хотелось кричать, но звук застревал внутри. Я боялась выглянуть в окно. Боялась увидеть.

Бой снаружи длился недолго. Может, минуту. Может, две. Потом наступила тишина. Гробовая, неестественная тишина, нарушаемая только завыванием ветра.

Никто не стучал в дверь. Никто не звал. Принц не возвращался.

Прошла ещё минута. Две. Молчание давило на уши, становилось невыносимым.

Я не могла сидеть здесь, как мышь в ловушке. Я должна была узнать, что случилось. Хотя бы выглянуть.

Дрожащими руками я отодвинула тяжелую занавеску на своем окне и припала к стеклу.

Первое, что бросилось в глаза — алая кровь. Яркая, ужасающе живая на фоне белого, нетронутого снега. Её было много. Не лужа, а целые размазанные полосы, будто кто-то волочил что-то тяжелое. Мой взгляд скользнул дальше.

Два тела в плащах стражников. Маркус и Вильям. Они лежали неестественно, один навзничь, с широко открытыми пустыми глазами, уставленными в свинцовое небо, другой скрючившись. Кровь окрашивала снег вокруг них. Кучер… его не было на облучке. Я отважилась выглянуть чуть дальше и увидела его сапоги, торчащие из-под колеса нашей же кареты. Он не двигался.

И ещё… повозка с припасами была отцеплена и оттащена в сторону. Одна из наших лошадей, та, что была слева, лежала на боку. Её могучий бок судорожно вздымался, из открытой раны на шее сочилась алая пена. Она ещё была жива, но её дыхание — хриплое, прерывистое предсмертное клокотание. Вторая лошадь исчезла.

Ни принца, ни нападавших, ни… Луки.

Карета стояла посреди лесной дороги, брошенная, без лошадей, без защиты. Внутри мгновенно стало холодно. Та магическая теплота исчезла вместе с принцем. Ледяной воздух просачивался сквозь щели, обжигал лицо.

Что мне делать? Паника поднималась комом в горле. Я была одна. В глухом лесу. С мертвыми телами вокруг. Принц исчез. Его либо убили и утащили, либо… он сбежал? Нет, не могло быть.

Инстинкт велел оставаться в карете, но это была стальная ловушка на колесах. Здесь меня нашли бы первым делом.

Я, преодолевая оцепенение, открыла дверцу и вывалилась наружу. Холодный воздух обжег легкие. Запах крови и снега смешался в тошнотворный коктейль. Я осторожно, стараясь не смотреть на мертвых стражников, подошла к раненой лошади.

Её большие, темные глаза смотрели на меня с немым вопросом и страданием. В них отражалось мое собственное отражение — бледное, перекошенное ужасом лицо в дорогом платье. Мне стало невыносимо жаль это прекрасное, сильное животное, ставшее разменной монетой в чужой игре.

— Тише, тише, маленькая, — прошептала я, опускаясь на колени в снег, не обращая внимания на холод и на дорогой шелк. Я протянула руку, погладила её горячий, вздрагивающий бок. — Всё будет хорошо.

Слёзы, которых я боялась, прорвались наружу. Они текли по моим щекам, горячие и соленые, капали на окровавленный снег. Это были слёзы не только за лошадь. Это были слёзы за всю эту нелепую, жестокую неразбериху. За убитых людей, которые всего лишь выполняли приказ. За разрушенную хрупкую надежду, что всё образуется.

Почему? Почему напали на королевскую карету? Кто посмел? Разбойники? Но они бы ограбили карету, а она была нетронута. Враги короны? Тогда где тело принца? Или… или это было целенаправленное нападение на него? Похищение?

И где Лука? Его тела не было среди мертвых. Он сбежал? Его взяли? О, Великий Озон, пожалуйста, только не это.

Я осталась сидеть на снегу рядом с умирающим животным, бессильная и совершенно одна. Лес вокруг молчал, будто притаился, наблюдая. Ветер шелестел голыми ветвями, насмехаясь над моей беспомощностью.

Куда идти? Что делать? Ждать, пока кто-то ещё придет? Но кто? Другие разбойники? Дикие звери?

Лошадь вздрогнула в последний раз и затихла. Её глаза остекленели.

Я осталась одна среди мертвых в белой, безмолвной пустоши. И страх сменился всепоглощающим одиночеством и ожиданием такой ужасной кончины. Где же ты, принц?

Время потеряло смысл. Оно тянулось, как смола, холодное и липкое. Я сидела в остывшей карете, прижав колени к подбородку, и смотрела в одну точку на стене напротив. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая, леденящая кости сквозь тонкий шёлк платья. Плащ еле согревал. Я уже не плакала. Слёзы замерзли, превратились в ледяные осколки, которые резали при каждом вдохе.

Я смирилась. Это был тихий, пустой акт. Я провела всю жизнь в ожидании удара, и вот он настал — не плеть хозяйки, а бескрайнее, равнодушное безмолвие леса. Меня бросили. Меня забыли. Или сочли не стоящей того, чтобы забрать. Я была как эта карета — бесполезный, брошенный снаряд в чужой войне. Я ждала, когда холод закончит то, что начали разбойники. Или когда придут волки. Или когда просто перестанет биться сердце от страха и безнадёжности.

И вдруг, скрип. Резкий, громкий в этой мертвой тишине. Дверца кареты дернулась и распахнулась.

Я вскрикнула, инстинктивно отпрянув в угол, зажмурившись.

— Эллис.

Голос. Его голос. Низкий, хрипловатый, но живой. Я открыла глаза.

В проёме двери, на фоне бледного зимнего неба, стоял он. Принц Каэл. Его лицо было бледнее обычного, на щеке темнел свежий кровоподтек, а дорожный кафтан в нескольких местах был порван, и сквозь разрывы виднелась тёмная ткань рубашки. Он дышал немного чаще обычного, и в его стальных глазах, обычно таких холодных, я увидела напряжение. Не было ни злобы, ни раздражения. Была острая, сосредоточенная оценка ситуации. Он смотрел на меня, будто проверяя — цела ли.

Затем, не говоря ни слова, он сбросил с себя свой тяжелый, подбитый мехом плащ и накинул его мне на плечи. Он был похож на тот что у меня, только более теплый и большой. Ткань пахла кожей, холодным воздухом, дымом и металлом, что могло быть кровью. Но главное, она несла невероятное, почти живое тепло. Тепло его тела? Или его магии? Плащ обволакивал меня, как горячая ванна в покоях принца, прогоняя ледяную дрожь до самых костей.

— Эллис, ты как? — Спросил он, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуместная забота.

Я замерла. Мой мозг отказывался обрабатывать это. Он вернулся. Он накинул на меня свой плащ. Он спрашивает, как я.

— Я… я в порядке, Ваша Милость, — прошептала я автоматически, пальцы вцепляясь в теплую подкладку плаща. И тогда, движимая жгучим, неотложным любопытством, которое пересилило страх, я осмелилась. Я задала вопрос. Первый вопрос с момента нашей встречи в коридоре, когда он велел мне бросить тряпку.

— Что случилось?

Он отвел взгляд, осматривая окрестности быстрым, военным взглядом. Его лицо стало жестким.

— Разбойники. Хорошо организованные. Не простой сброд. Напали, убили стражу и кучера, угнали одну лошадь и повозку с припасами. — Он сделал короткую паузу. — Я догнал их. И убил всех.

Он произнес это так просто, так буднично, как будто говорил о том, что расписался в бумагах. Ни тени сожаления. Ни тени триумфа. И в этой простоте было больше ужаса, чем в самых страшных историях Бэтти.

Но это объясняло лишь часть. Не объясняло главного.

— Я не знаю, как же теперь нам быть и куда идти, — пробормотала я, больше для себя, оглядывая брошенную карету, мертвых лошадей, пустую, заснеженную дорогу.

— Вставай, — скомандовал он резко, прерывая мои мысли. — Нам нужно уходить. Сейчас.

Его тон не оставлял места для раздумий. Я послушно выбралась из кареты, спускаясь на окровавленный снег. Плащ был настолько большим, что волочился по земле, но его тепло было спасительным. Я больше не чувствовала пронизывающего холода. Это было не просто тепло ткани. Оно исходило изнутри плаща, как от живого существа. Его магия? Стихия? Неважно. Это было чудо.

— Ваша милость, а что же нам теперь делать? — Спросила я, поспешая за ним, когда он быстрым шагом направился к краю дороги, в сторону густого леса.

— Нужно найти укрытие. Скоро стемнеет, а в лесу ночью не выжить.

Я кивнула, пытаясь не спотыкаться о плащ и непривычную обувь. Мой взгляд невольно метнулся туда, где должна была быть повозка с Лукой. Его тела среди погибших я не видела.

Принц, будто угадав мои мысли, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Твой друг выжил. Я дал ему лошадь и велел скакать назад, в замок, к Грегори. Передать, что нужна помощь, и указать, где искать.

Лука жив. Слава Озону. Он в безопасности. Он едет за помощью. Значит, не всё потеряно. Но новая волна тревоги накрыла меня.

— Мы отстаем от Элеонор, — продолжил принц, прокладывая путь через глубокий снег к более плотному участку леса. Его голос был ровным, но я слышала в нем скрытое раздражение, досаду. — У неё была фора всего в один день пути. А теперь… теперь она доберется до границ Зимы быстрее. Я должен нагнать её.

Перед тем как уйти с места побоища, принц замер, осматривая грустную картину. Его взгляд скользнул по дорогому, но теперь порванному и запачканному кафтану, а затем перешел к телам стражников в их практичных, прочных латах.

— Подожди здесь, — бросил он мне и направился к одному из мертвых солдат — тому, что был повыше ростом.

Я отвернулась, слыша, как скрипит замерзшая ткань и металл. Через несколько минут он вернулся. Теперь на нем были кожаные поножи, нагрудник и наплечники поверх его собственной тёмной рубашки. Лат было неполный комплект, но достаточно, чтобы выглядеть как простой, но хорошо экипированный воин-наемник, а не как королевская особа. Волосы он стянул грубым кожаным шнуром. Довольно умный ход. В его дорогой одежде мы были бы мишенью для любого, кто её увидит. В этих латах — просто проезжие, пусть и подозрительные.

Он также собрал то немногое, что осталось от разграбленной повозки: пару почти пустых мешков, из которых торчали краюха черствого хлеба и кусок копченого сала. Из кареты он вытащил толстую, мягкую подстилку, на которой мы сидели, и всучил её мне.

— Неси. Пригодится.

Принц шёл быстро, уверенно, прокладывая тропу через глубокий снег, а я, задыхаясь, волоча его огромный плащ и нелепую подстилку, едва поспевала за ним. Мы шли уже около часа, направляясь, как мне казалось, в никуда. Лес сгущался, солнце клонилось к горизонту, окрашивая снег в кроваво-оранжевые тона. Нужно было найти укрытие. И скоро.

И тогда вдалеке, сквозь чёрный частокол елей, показался тёмный, зубчатый силуэт скалы, одинокой горы, вросшей в равнину. Принц, не говоря ни слова, изменил курс и повернул прямо к ней. Он не прогадал. Подойдя ближе, мы обнаружили в основании скалы глубокую расщелину, почти пещеру, скрытую свисающими ледяными сосульками и снежным навесом.

Внутри было темно, сыро и тесно, пространства хватало чтобы поместиться вдвоем. Пол был каменным, усыпанным щебнем и сухими листьями, занесенными ветром. Но место выглядело так… будто здесь уже мог кто-то обитать. Но никого не было. Следов свежего костра или помета тоже.

— Здесь и устроим привал, — сказал принц, сбрасывая с плеч мешки и осматривая стены скупым взглядом. — Мне нужно выспаться. Мне важновыспаться.

Фраза прозвучала как важный приказ самому себе. Он выглядел бледным под слоем грязи, и в его глазах, обычно таких острых, читалась глубокая, накопленная усталость.

Я молча принялась за дело. Развернула тёплую подстилку из кареты на самом ровном месте у дальней стены. Сверху набросила его плащ, на двоих, наверное, хватит. Получилось подобие примитивной, но многослойной постели.

— Я… я могу охранять ваш сон, Ваше Величество, — предложила я робко. В конце концов, это всё, что я сейчас могу сделать.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Мой сон будет довольно… глубоким. Я истратил много ресурсов в драке. Ничего серьезного, — добавил он, заметив, должно быть, мой испуганный взгляд. — Но мне нужно восстановить энергию. А это означает, что я должен уснуть. И крепко.

Он сделал паузу, глядя на меня так, будто оценивая, пойму ли я.

— Знай, что ты не сможешь меня разбудить никоим образом. Я буду вне доступа. И тебе придется пару часов подождать, пока я не восстановлю силы.

Я кивнула, проглатывая комок в горле. Значит, на несколько часов я останусь одна с беспомощным принцем в глухой пещере. Отличная перспектива.

И тут моё любопытство пересилило страх. Я уже и так в такой переделке, что хуже, наверное, не будет.

— Ваша светлость… ваши силы… — начала я, не решаясь закончить.

Он посмотрел на меня, с толикой усталой снисходительности.

— Вода. Моя стихия вода. Поэтому, прежде чем уснуть, я наполню для тебя флягу. — Он достал из-за пояса пустую металлическую флягу, которую взял у стражника. Закрыл глаза, сосредоточился. В ладонях у него, из ниоткуда, появилась тонкая струйка чистейшей, прозрачной воды. Она наполняла флягу без единого звука, будто рождаясь прямо из воздуха. Когда она была полна, он протянул её мне.

— Поешь и попей. И если будет холодно… просто прижмись ко мне.

Я чуть не выронила флягу. Кровь ударила мне в лицо, щёки пылают. Кто я такая, чтобы удостоиться такой… чести? Близости?

Он, кажется, не заметил моего смущения или сделал вид. Его тон был чисто практическим.

— В целях выживания, конечно, — добавил он, как будто читая мои мысли. — Пока я в сознании, я могу контролировать температуру и влажность вокруг себя. Но когда усну… магия отключится. Тебе станет холодно. Огонь разжечь можем, но дым и свет могут привлечь нежданных гостей. Поэтому лучше прижаться к источнику тепла. Ко мне. Это эффективно и безопасно.

Он говорил об этом так, будто объяснял устройство механизма. Без тени смущения. Как о логичном, единственно разумном решении.

Я могла только кивать, сжимая в руках сосуд с водой. Он сел на подстилку, прислонился спиной к стене, снял латные перчатки. Его движения стали замедленными, тяжелыми.

— Ешь, — приказал он, указывая на мешки. — И не шуми.

Он закрыл глаза. Его дыхание почти сразу стало глубоким и ровным. Но это был не обычный сон. Его лицо полностью расслабилось, став почти безжизненным. Он не шелохнулся. Я осторожно коснулась его руки, кожа была прохладной, но не ледяной. Он действительно уснул.

Я сидела рядом, прислушиваясь к звукам леса снаружи и к его тихому дыханию. Съела крошечный кусочек хлеба и сала, сделала глоток воды, она была удивительно чистой и свежей, будто только что из родника.

Темнело. Холод, которого раньше не было, начал просачиваться в пещеру, пробираясь сквозь плащ. Я закуталась в него плотнее, но дрожь все равно начинала пробегать по спине.

Он сказал, что я могу прижаться к нему если замерзну.

Я посмотрела на его неподвижную фигуру. На этого могущественного, жестокого, непредсказуемого человека, который вернулся за мной и теперь спал так беззащитно. Принц. Я бы ни за что…

Но холод был реальным. А его тело… источником тепла.

Собрав всю свою смелость, я легла рядом с ним на подстилку, спиной к стене, лицом к его плечу. Потом, затаив дыхание, осторожно придвинулась ближе, пока мой бок не коснулся через тонкую ткань его рубашки и складки плаща. Тепло. Исходившее от него тепло было тусклым, но ощутимым. Живым.

Я лежала, не смея пошевелиться, слушая биение собственного сердца и его ровное дыхание. Его близость была одновременно пугающей и… успокаивающей. В холодной пещере, в кромешной тьме надвигающейся ночи, он был единственной точкой тепла и реальности.

И я поняла, что охраняю не только его сон. В эти часы я, ничтожная поломойка, охраняю самого принца Королевства Лоска. И от этого осознания внутри стало и страшно, и… тепло.

Пока он спал, у меня было время подумать. Вода. Конечно же, его стихия вода. Теперь всё вставало на свои места. В его покоях тёплая ванна, набранная без помощи слуг. В карете равномерное, неестественное тепло, несмотря на мороз за окном. И даже сейчас, пока он бодрствовал, в пещере не было сырости, воздух казался сухим и согретым. Это был он. Его сила, тихая и постоянная, как подземный источник.

И я поняла кое-что ещё. За всё это безумное время, что я рядом с ним, он ни разу не причинил мне зла напрямую. Напротив. Он позаботился о Лоре, прежде чем уехать, по крайней мере я хочу в это верить. Он не бросил меня умирать в карете, вернулся, дал свой плащ, велел следовать за собой. Он кормил меня, пусть и скудно, напоил волшебной водой, дал укрытие. Даже сейчас, в своём беспомощном сне, он был… спокоен. И его спокойствие передавалось мне.

Я думала, что он будет отличным королем. Если он так заботится о простолюдинке вроде меня, пусть даже из практических соображений, то что он сможет сделать для целого королевства? Его вода оросит поля, напоит людей. Он будет справедливым. Он должен быть.

Я лежала, прижавшись к нему боком, и слушала тишину леса и его дыхание. А ещё, его сердце. Оно билось под тонкой рубашкой ровно. Мне вдруг страшно захотелось убедиться, что это не сон. Я осторожно, еле-еле, протянула палец и коснулась его груди, чуть ниже ключицы. Через ткань я почувствовала ритмичные, живые толчки. Такое спокойствие разлилось по моей собственной дрожащей душе, какого я не чувствовала никогда. Даже с Лорой, всегда был фон тревоги за завтрашний день, за удары, за еду. Сейчас, в этой пещере с принцем-незнакомцем, мне было… безопасно. Я закрыла глаза, собираясь последовать его примеру.

И тут послышались шаги. Тяжелые, неуверенные, хрустящие по снегу снаружи.

Я замерла, глаза распахнулись в темноте.

Шаги приблизились, остановились у входа. Послышалось шумное сопение, бормотание.

И в пещеру ворвался огромный мужчина. Он заполнил собой весь проем, заслонив бледный свет луны. Я почувствовала запах спиртного и немытого тела. Его глаза, маленькие и свиные, метнулись по нашему убогому лагерю.

— Это кто тут занял мое место? — Прохрипел он, голос был сиплым и недобрым.

Паника, острыми когтями, впилась мне в горло. Я прижалась к стене, к неподвижному принцу, пытаясь сделать себя меньше.

— Простите, — прошептала я, голос дрожал. — Мы шли мимо и очень устали. Нам нужно было отдохнуть. Мы уйдем, как только…

— Он мертвый? — Перебил меня мужчина, ткнув в сторону принца толстой палкой, которую держал в руке. Палка стукнула о латный нагрудник с глухим звуком. Принц не пошевелился.

— Нет! Он… он спит. Глубоко спит, — залепетала я.

Мужчина усмехнулся, оскалив гнилые зубы. Его взгляд скользнул по мне, по моему лицу, по шёлковому платью, выглядывавшему из-под плаща, по остаткам припасов.

— Блудная парочка, — пробормотал он с презрительным интересом. — Знатные черти, заблудились в лесу. — Он плюнул на каменный пол. — Мне ничего не стоит прибить вас прямо здесь. Никто и не узнает.

Он сделал шаг внутрь, и пещера стала ещё теснее. Его глаза впились в меня с неприкрытой похотливостью. Весь его интерес к «мертвому» спутнику испарился. Его внимание было теперь всецело приковано ко мне.

— А ты, цыпочка, ничего собой… хоть и бледная. Шелка на тебе… знатные шелка.

Он наклонился, протягивая грязную, волосатую руку, чтобы коснуться моего лица. Я отпрянула, ударившись затылком о стену. Он засмеялся, низко, похабно.

— Не бойся, обласкаю… Твой кавалер не встанет, я погляжу. У меня тут укромное местечко, а ты, выходит, сама ко мне в гости пожаловала…

Он был уже совсем близко. Его дыхание, зловонное и горячее, обдало моё лицо. Его огромная тень накрыла меня. Принц лежал как изваяние, его сон был непробиваем. Никто не придет на помощь. Никто.

Я метнула взгляд вокруг в последней, отчаянной надежде. И увидела её. Прямо рядом с моей ногой, почти под краем подстилки, торчала рукоять. Кинжал. Короткий, простой, стражничий кинжал, который принц, должно быть, взял с одного из тел и сунул в мешок с припасами. Когда мы разворачивали подстилку, он, видимо, выпал и закатился сюда.

Мужчина уже нависал надо мной, одной рукой хватая меня за плечо, другой начиная стаскивать с меня плащ. Его вес прижимал меня к полу. Я почувствовала омерзительное касание его губ где-то у виска. В ушах зазвенело от ужаса и отчаяния.

И тогда я ощутила несвойственный для меня прилив храбрости и отчаяния.

Моя рука, зажатая между его телом и моим, судорожно дернулась. Пальцы нащупали холодную костяную рукоять. Сжали её.

Я не думала. Я даже не видела ясно. Только чувствовала его мерзкий вес, его запах, его дыхание. И всю свою жизнь унижений, страха, боли.

Я вонзила кинжал ему в шею. Изо всех сил. Резко, вбок, туда, где под кожей бился пульс.

Раздался хриплый, удивленный звук. Не крик. Скорее, булькающий выдох. Его хватка ослабла. Он отстранился, глаза выкатились от непонимания. Он попытался схватиться за шею, где из раны хлестала тёмная, горячая струя, заливая мне руки, лицо, платье. Потом он рухнул на меня всем своим огромным, внезапно тяжелым телом.

Я лежала под ним, не в силах пошевелиться, не в силах даже вскрикнуть. Я чувствовала его последние конвульсии, слышала, как клокочет что-то у него в горле. Потом наступила тишина. Тяжелая, давящая тишина, нарушаемая только моим собственным прерывистым, истеричным всхлипыванием.

Ужас, отвращение и паника смешались во мне в один клубок. Я попыталась вытолкнуть его с себя, но он был невероятно тяжелым. Его вес придавливал меня к полу. Я билась, задыхалась, но сдвинуть его не могла. Плач перешел в беззвучные рыдания. Я лежала под теплеющим трупом, в луже его и своей крови, и смотрела в темноту пещеры, где неподвижной статуей лежал принц.

Так прошел час. Может, больше. Время потеряло смысл. Я перестала бороться, перестала плакать. Просто лежала. Чувствовала, как холод от камня просачивается сквозь одежду, как кровь на моей коже липнет и застывает.

И вот его палец дрогнул. Потом другой. Он сделал глубокий, шумный вдох, будто вынырнув из очень глубокой воды. Его веки медленно поднялись.

Он повернул голову. Его глаза, ещё затуманенные глубоким сном, встретились с моими. Потом его взгляд скользнул вниз. На огромное тело, лежащее поверх меня. На кинжал, торчащий из шеи. На кровь, залившую его плащ, моё платье, каменный пол.

Он не вскрикнул. Не отпрянул. Он просто смотрел несколько секунд, его лицо было совершенно пустым, лишенным выражения. Потом он медленно сел. Потянулся. И, не говоря ни слова, уперся руками в плечо мертвеца и с силой, которую я и представить не могла, сбросил его тяжелое тело с меня и отшвырнул в сторону. Труп глухо ударился о стену пещеры и замер.

Принц посмотрел на меня. На мои окровавленные, трясущиеся руки, на мое лицо, залитое слезами. Его стальные глаза были чистыми, ясными и невероятно спокойными.

Он наклонился ко мне, взял мое подбородок в свои пальцы, крепко, но не больно, и заставил меня посмотреть на себя.

— Хороший удар, — тихо сказал он. Его голос был низким, почти одобрительным. — Чисто. В вену. С первого раза. Поздравляю, мышка. Ты стала убийцей.

Хороший удар. Ну как же. Как будто он оценивал качество вышивки, а не то, что я только что лишила человека жизни.

И тогда это накрыло меня.

Сначала странное покалывание в кончиках пальцев, будто они онемели. Потом ощущение, что кто-то сдавил мне грудную клетку гигантской рукой изнутри. Я попыталась вдохнуть, но воздух словно наткнулся на невидимую стену где-то в горле. Глубокий, свистящий звук вырвался у меня наружу, но это не был вдох. Это была попытка, которая провалилась.

Мир вокруг начал плыть. Края пещеры стали размытыми. Звук приглушенным, как будто я погружалась под воду. Единственное, что я слышала ясно, это бешеный, неистовый стук собственного сердца, громыхающий в ушах, словно оно пыталось вырваться из этой сжатой клетки. Я схватилась руками за грудь, за горло. Не могла дышать. Буквально. Воздух не поступал. Легкие были пустыми и горели. Паника, острая и слепая, залила мозг ледяным светом. Я задохнусь. Я умру. Это наказание. Это наказание за убийство.

Принц наблюдал за мной всего секунду. Его лицо изменилось. Исчезло то странное, одобрительное выражение. Сменилось сосредоточенностью. Он быстро встал на колени передо мной, схватил меня за плечи, его пальцы впились мне в кожу через ткань.

— Тихо, — сказал он, и его голос, обычно такой плавный и властный, прозвучал резко, как щелчок хлыста. — Эллис! Слушай мой голос. Слушай меня!

Я не могла слушать. Я могла только чувствовать этот ужасный вакуум в легких и всесокрушающую панику. Я закатила глаза.

— Взгляд на меня! — Рявкнул он, и его команда прорезала туман страха. Мои глаза, полные слёз, сфокусировались на его лице. Оно было близко. Серьезно. Сосредоточено.

— Дыши! — приказал он. — Я буду считать. Вдох! — Он сделал глубокий, преувеличенный вдох, его грудь поднялась. — Выдох! — Он выпустил воздух длинным, медленным потоком. — Смотри на меня и повторяй. Вдох!

Я попыталась. Получилось что-то вроде судорожного всхлипа. Воздуха хватило лишь на долю секунды.

— Не так! — Поправил он, не повышая голоса, но с непререкаемой твердостью. — Глубоко. Медленно. Представь, что пьешь воздух. Вдох!

На этот раз я сконцентрировалась на его губах, на движении его груди. Втянула воздух. Он вошел. Немного. Но вошел.

— Хорошо. Теперь задержи. На счет три. Раз. Два. Три.

Я задержала, чувствуя, как легкие растягиваются, как будто впервые за много лет.

— И медленно выдыхай. Через рот. Как будто дуешь на свечу, но так, чтобы она не погасла.

Я выдохнула. Длинно. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с засохшей кровью, но я больше не задыхалась. Он снова повторил цикл. «Вдох. Задержка. Выдох». И снова. И ещё раз.

Он не гладил меня по голове, не говорил ласковых слов. Он был как командир на поле боя, отдающий четкие, спасительные приказы солдату, впавшему в истерику. И это работало. Его уверенность была якорем, за который я могла ухватиться. С каждым его вдохом и выдохом моя собственная грудная клетка понемногу разжималась. Воздух начал поступать глубже. Свист в горле сменился на тихое, прерывистое всхлипывание.

Через несколько минут я уже могла дышать почти нормально. Глубоко, с дрожью в конце каждого выдоха, но могла. Мир вернулся в фокус. Пещера, холод, запах крови и смерти. И он, всё ещё держащий меня за плечи, его стальные глаза, изучающие моё лицо.

Ужин прошел в тишине, нарушаемой лишь звуками ложек и его редкими, короткими замечаниями. Он не стал «разговаривать о том, что я чувствую», как хотел, и, странным образом, я была ему за это благодарна. Его молчаливое присутствие, его спокойное поедание похлебки были лекарством лучше любых слов. Они напоминали, что мир существует за пределами моей паники, что есть простые действия: есть, дышать, сидеть в тепле.

После того как он ушел в свою комнату, я действительно смогла расслабиться. Острая тревога отступила, оставив после себя лишь глубокую усталость. Я залезла под толстое одеяло, прижалась щекой к грубой, но чистой наволочке и провалилась в сон. Не в беспокойную дрему, как в карете, а в черную, бездонную, целительную пустоту. Впервые за много лет. Может, впервые в жизни.

Я проснулась от полосы солнечного света, падавшей мне прямо на лицо. И поняла, что выспалась. По-настоящему. Тело было тяжелым и отдохнувшим, а разум ясным и тихим. Никаких кошмаров не приснилось. Как будто мое сознание, наконец, сдалось и дало себе передышку.

В комнату постучали. Легко, почтительно.

— Войдите, — сказала я, садясь на кровати.

Вошла та же горничная, Мора. В руках у неё был аккуратный сверток из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой.

— Доброе утро, госпожа. Это для вас. Ваш брат распорядился.

Она положила свёрток на стол и смотрела на меня ожидающе.

— Вам нужна помощь?

Я кивнула, чувствуя легкую краску на щеках. Да, помощь нужна была отчаянно. В последний раз, когда я надевала красивое платье, мне помогал сам принц, его быстрые, безличные пальцы управлялись со шнуровкой. Теперь же я была одна с этим свертком, полным неведомых загадок.

Мора развернула бумагу. Внутри лежало платье из плотной, добротной ткани тёплого, глубокого зеленого цвета, точь-в-точь как хвоя на елях за окном. Простое по крою, но с аккуратными швами и тонкой отделкой по горловине и манжетам. К нему шли теплые шерстяные чулки и простые, но прочные кожаные ботинки на низком каблуке.

— Очень красиво, — прошептала я, касаясь ткани. Она была мягкой и теплой.

— И вам очень пойдет, — улыбнулась Мора, помогая мне снять ночную рубашку и облачиться в новую одежду. Платье сидело на удивление хорошо, будто сшито специально для меня. Оно было просторным там, где нужно, и облегающим в талии, подчеркивая то, что я всегда считала своим недостатком — худобу. В этом зелёном цвете моя бледная кожа не казалась болезненной, а глаза, как отметила Мора, заиграли.

Потом она усадила меня перед небольшим туалетным столиком и принялась за мои волосы. Её пальцы были умелыми и быстрыми. Она не стала делать сложную прическу, а просто заплела мне косу. Я смотрела в мутное зеркальце и не узнавала себя. Это была не запуганная поломойка в лохмотьях и не переодетая кукла в шелках принца. Это была… девушка. Простая, но опрятная. С чувством собственного достоинства в осанке, которое, кажется, появилось вместе с чистотой и выспавшимся лицом.

Как же это было чудесно. И как жестоко осознавать, что это всего лишь временный маскарад. Поездка закончится, мы вернемся в замок, и всё это исчезнет, как сон. Я даже не знала, как относиться ко всему этому времени, проведенному с принцем. Он был как две стороны одной медали: с одной — человек, который кормил, защищал, заботился, дарил тепло и новую одежду. С другой — ледяной расчетчик, втянувший меня в смертельно опасную игру, свидетель и одобритель убийства, которое я совершила. Что-то во мне навсегда изменилось за эти дни. Что-то сломалось, но что-то и выковалось — твердое, острое, как тот кинжал. Я пока не могла понять, что именно, но чувствовала это новое качество. Название, которому я пока не знаю.

Мора закончила, поклонилась и вышла, оставив меня одну в новой ипостаси. Я вертелась перед зеркалом, ловя отражение, пытаясь запомнить это ощущение легкости и чистоты.

После ухода Луки комната перестала быть убежищем. Она стала клеткой, где тикали невидимые часы, отсчитывая время до новой беды. Слова Луки о Грегори звенели в ушах, как набат. Убит. Нож в спине. Если убрали главу стражи, значит, зачищают дорогу. Охотятся не просто на принца. Охотятся на наследника. На корону.

Мои мысли, ещё недавно такие ясные после крепкого сна, снова спутались в тугой, колючий узел страха. Я сидела на кровати, сжав в руках складки нового зелёного платья, и пыталась дышать ровно. Не получалось.

И тут в дверь постучали. Тот же твердый, уверенный стук, что был накануне. Прежде чем я успела встать, дверь открылась.

Вошел принц. Он был в свежей простой дорожной одежде, но теперь на нем был короткий меч в простых ножнах — видимо, тоже приобретение этого утра. Его лицо было бледным и невероятно усталым, но в стальных глазах горел холодный, сосредоточенный огонь. И за ним…

Я узнала его мгновенно. Мы, невидимки, поломойки, должны были знать королевскую семью в лицо. Это не было доблестью — это было правилом выживания. Не узнать члена правящего дома на улице или, не дай Озон, не поклониться вовремя — означало получить плети или хуже. Мы с Лорой, как и все слуги, иногда улучали момент, чтобы хоть одним глазком взглянуть на них во время редких публичных выходов. Мы знали их по именам, по слухам, по монетам с их профилями.

Принц Джером. Младший брат Каэла. Наследник второй очереди. И всеобщий любимец двора, если верить болтовне служанок. Говорили, он умен, остроумен, обаятелен, в отличие от своего мрачного и жестокого старшего брата. На монетах его профиль был мягче, улыбчивее. Сейчас, вживую, он выглядел… встревоженным. Его обычно беззаботное лицо было серьезным, а взгляд быстро и оценивающе скользнул по мне, по комнате, прежде чем снова вернулся к принцу Каэлу.

Я вскочила и автоматически сделала самый низкий реверанс, какой только помнила — глубокий, почти до пола, каким кланялись служанки. Моё новое платье зашелестело.

— Встань, Эллис, — сказал принц Каэл, и его голос звучал устало, но твердо. — Представляю тебе моего брата, принца Джерома. Он… оказал нам услугу.

— Брат представил мне ситуацию в самых общих чертах, — заговорил Джером. Его голос был приятным, бархатистым, совсем не похожим на резкие, отчеканенные интонации Каэла. — И я понимаю, что вы, юная леди, оказались в самом центре этого… неприятного недоразумения.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Его тон был полон показного сочувствия, но в нем чувствовалась фальшь.

— Мне… мне просто повезло оказаться в нужном месте в нужное время, чтобы помочь его светлости, — прошептала я, повторяя ту версию, которую, вероятно, озвучил принц Каэл.

— Повезло — не то слово, дорогуша, — усмехнулся Джером, и в его усмешке было что-то такое, что заставило меня внутренне содрогнуться. — Понимаю, что Каэл уже позаботился о твоём внешнем виде. Одежда подобрана со вкусом. Но все эти дорожные невзгоды… Ты, наверное, ужасно напугана.

Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила на полшага назад, наткнувшись на край кровати.

— Брат, — резко вмешался принц Каэл. Его голос прозвучал как ледяная струя, разрезающая душную атмосферу. — У нас мало времени. И Эллис не нуждается в твоих… любезностях. Она сделала то, что должна была. И сделала это хорошо.

Джером повернулся к нему, разводя руками в изящном жесте.

— Конечно, конечно. Просто проявляю заботу о… попутчице моего дорогого брата. Особенно учитывая, что она теперь замешана в таких деликатных делах. Возможно ты не выживешь, бедняжка. — Он снова посмотрел на меня, и его глаза, такие же светлые, как у брата, но лишенные стальной глубины, казалось, просвечивали меня насквозь.

Его слова, сказанные мягко, почти ласково, вонзились в меня острее любого крика. Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Джером, хватит, — рявкнул принц Каэл, и в его голосе впервые зазвучало неподдельное раздражение. — Ты её пугаешь без нужды.

— Пугаю? Я предупреждаю! — Воскликнул Джером с театральным пафосом. — Она должна осознавать риски! Возможно, ей стоит остаться здесь, в Аэлите, под защитой местных…

Что-то в его предложении прозвучало слишком гладко. Слишком удобно.

Я посмотрела на принца Каэла. Он смотрел на брата, и его лицо было каменной маской. Но в уголке его глаза я уловила мельчайшее, почти неуловимое движение — сужение зрачков.

И тут во мне заговорило нечто новое. То самое острое, выкованное в пещере. Не просто страх, а холодная, ясная оценка. Этот человек, при всей своей обаятельности, был опасен. И принц Каэл, каким бы жестоким он ни был, уже дважды доказал, что не бросит меня на произвол судьбы. Он был предсказуем в своем холодном расчете. Этот… этот был непредсказуем. Как змея.

Я заставила себя сделать шаг вперед. Поднять голову. Невысоко, но достаточно, чтобы встретиться взглядом с Джеромом. Мой голос, когда я заговорила, прозвучал тихо, но без дрожи.

— Благодарю за заботу, ваша светлость. Но… я думаю, будет лучше, если я останусь с принцем Каэлом. Я уже… привыкла следовать его указаниям. И не хочу создавать дополнительных хлопот.

Джером поднял бровь, явно удивленный моей ответной речью. Его взгляд стал пристальнее, изучающее.

— О, какая преданность! Тронут, право слово. Но, дорогуша, подумай о своей безопасности…

— Она подумала, — перебил его Каэл, и в его голосе прозвучало что-то вроде… удовлетворения? Он подошел и встал между мной и братом, слегка заслонив меня собой. — И приняла решение. Она едет со мной. Теперь о деле. Ты сказал, у тебя есть информация.

Напряжение в комнате сгустилось. Джером на мгновение замер, потом развел руками в уступчивом жесте.

— Как пожелаешь, брат. Информация… да. Я навел кое-какие спросы. Те наемники, что напали на вас… они не местные. И не из Лоска. Их наняли. Через несколько посредников. Следы ведут на северо-восток. К границам. — Он посмотрел прямо на Каэла. — Ты прав насчет направления. Она там. И кто-то очень не хочет, чтобы ты её нашел.

Принц Каэл кивнул, как будто получил ожидаемое подтверждение.

— Подмога? — Спросил он коротко.

— Увы. После истории с Грегори… — Джером выразительно развел руками. — Кого можно доверить? Я привез с собой лишь пятерых своих личных стражников. Проверенные люди. Больше пока не рискнул. Но они готовы сопровождать тебя.

Пятеро против неизвестного числа наемников где-то у границ. Не обнадеживающе.

— Хватит, — сказал Каэл. — Мы двинемся через час. Будь готов.

Джером поклонился, изящно и неглубоко.

— Как прикажешь, ваше высочество. Я распоряжусь. — Он ещё раз бросил на меня проницательный взгляд. — До скорой встречи, юная леди. Будь осторожна.

Он развернулся и вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение липкой, неприятной опасности.

Дверь закрылась. Принц Каэл повернулся ко мне. Его лицо было усталым до предела.

— Собирай вещи. То, в чём была, — он кивнул на груду грязной одежды под кроватью, — сожги в печи. Твое новое платье — твое теперь. Одевайся теплее. Через час мы уезжаем.

— Ваша светлость… — начала я, но он меня перебил.

— Он прав в одном, — сказал принц тихо, глядя на дверь, куда ушел его брат. — Охота ведется не только за мной. Ты делаешь всё, что я скажу. Без вопросов. Поняла?

Я кивнула, чувствуя, как ком страха снова подкатывает к горлу, но теперь в нём была примесь решимости. Единственная моя защита сейчас — этот холодный, жестокий, но предсказуемый человек, который уже дважды не дал мне умереть.

Перед «Колыбелью странника» теперь стоял настоящий маленький экипаж. Две прочные, закрытые кареты, запряженные четверками крепких лошадей, и пятеро стражников в неброской, но качественной экипировке и Лука, которому выдали простую кольчугу. Он выглядел настороженным и неловким в этой роли, но держался рядом с другими.

Принц Джером, стоявший рядом с первой каретой, явно не скрывал своего недовольства. Его взгляд, скользнувший по мне, когда я вышла в своём зеленом платье и теплой накидке, был ледяным и презрительным. Потом он перевел его на Луку, и в его глазах промелькнуло откровенное раздражение. Он подошел к брату, жестикулируя.

— Каэл, будь благоразумен, — его голос, хоть и тихий, достиг моих ушей. — Зачем нам этот балласт? Мальчишка-слуга и… эта девчонка. Мы не на пикник едем. У нас скорость и скрытность на первом месте. Оставь их здесь. Дадим денег, пусть ждут.

Мой собственный внутренний голос яростно соглашался с ним. Зачем я нужна принцу теперь? Правда ведь. Первая часть спектакля провалилась вместе с нападением. Теперь он ехал не на тайное свидание, а в погоню, окруженный охраной брата. Я была не нужна. Я была простой поломойкой, случайно затянутой в водоворот событий. Да, я провела с ним несколько дней. Вынужденно. Из страха. Чем я могла быть полезна сейчас? Ничем. Я боялась собственной тени. Я была чистым балластом. А принц… принц, вероятно, был просто слишком благороден, чтобы выкинуть меня на обочину.

Принц Каэл выслушал брата, его лицо оставалось непроницаемым.

— Она едет со мной, — сказал он ровно, не повышая голоса, но с такой окончательностью, что даже Джером на мгновение замолчал. — И мальчик тоже. Он уже в курсе дел. И он доказал, что умеет выполнять приказы. Вопрос закрыт.

Джером закусил губу, явно раздосадованный, но спорить не стал. Он пожал плечами с видом человека, который умывает руки.

— Как скажешь. Тогда давай распределимся. Логично, что мы с тобой поедем вместе в первой карете. Обсудим детали. А слуги — во второй.

Я уже мысленно представила себя в темной, тряской карете с Лукой, в полной власти стражников Джерома, и по спине пробежал холодок. Но принц Каэл снова нарушил логику.

— Нет, — сказал он просто. — Я поеду с ней. Ты везешь припасы и следишь за охраной.

Он даже не взглянул на меня, произнося это. Это была чистая декларация, не оставляющая пространства для обсуждения. Джером замер, и на его лице промелькнуло нечто странное — не просто злость, а что-то вроде… заинтересованного удивления. Он бросил на меня долгий, оценивающий взгляд, полный нового, неприятного любопытства.

— Как пожелаешь, брат, — наконец процедил он, и его улыбка стала слишком сладкой.

Пока принц Каэл отдавал последние распоряжения стражникам, Джером, делая вид, что проверяет упряжь второй кареты, оказался рядом со мной. Никто не смотрел в нашу сторону. Он наклонился ко мне, и его бархатный голос стал тихим, ядовитым шипением.

— Радуешься, поломойка? Взобралась повыше, чем могла мечтать? — Его глаза, такие же светлые, как у брата, но лишенные глубины, сверлили меня. — Но радость твоя будет недолгой. Мой брат уже развлекся с тобой? Если нет, то как только это случится — он от тебя избавится. Уверяю. Ты симпатичная. И это единственное твоё достоинство. Так что будь умницей и не питай иллюзий.

Он отстранился, не дожидаясь ответа, и пошел прочь, оставив меня стоять на месте, будто меня окатили ледяной водой. Сердце упало в пятки, в горле встал ком. Как же так? За что? Я никому ничего плохого не сделала! Его слова были грязными, отвратительными, но они попали в самую больную, самую скрытую точку моих сомнений.

Я посмотрела на принца Каэла, который уже направлялся к первой карете. Он любил свою невесту. Он искал её. Он был жестоким, расчетливым, но не таким. Он не мог… Или мог? Вспомнились его холодные, оценивающие взгляды. Но также вспомнилось, как он вернулся за мной в лесу. Как дал плащ. Нет. Он не такой. Я не хотела в это верить.

Я сделала вид, что не слышала этих слов. Заставила лицо оставаться неподвижным, как учила Бэтти: «Когда боишься, улыбайся. Когда ненавидишь, кланяйся». Я подошла к карете и забралась внутрь, в полумрак, пахнущий кожей и деревом. Через мгновение туда же тяжело опустился принц Каэл. Дверца захлопнулась, отрезая внешний мир.

Как только он оказался внутри, воздух в карете снова стал теплеть. Мягко, равномерно, как будто включили невидимую печь.

Карета тронулась, подпрыгнула на булыжниках и покатила по улице Аэлита. За окном поплыли последние дома, а затем — снова белая, бескрайняя пустошь, уходящая к далеким синим горам, за которыми лежало Королевство Зимы.

Принц сидел напротив, откинувшись на спинку, его глаза были закрыты. Он выглядел изможденным. Мы ехали молча несколько минут, нарушаемых только скрипом колес и цокотом копыт.

— Как ты себя чувствуешь? — Вдруг спросил он, не открывая глаз. Его голос был тихим, усталым.

Вопрос застал меня врасплох. После слов его брата он прозвучал почти как насмешка.

— Я… в порядке, Ваша Светлость, — пробормотала я.

Он кивнул, словно этого ответа было достаточно, и больше не произнес ни слова. Он снова погрузился в себя, в свои мысли, в свои планы.

Я сидела, смотрела на его бледное, уставшее лицо и думала. Я думала о том, почему он настоял на том, чтобы я была с ним. Не из благородства. Не из-за иллюзий, которые приписывал ему брат. Была другая причина. Возможно, я была живым доказательством его истории. Возможно, я была козырной картой, заложницей на случай, если дела пойдут совсем плохо. А может… может, он просто не доверял своему брату настолько, что предпочел держать потенциального свидетеля вблизи, под своим контролем.

Я сжала руки на коленях в теплых складках зеленого платья. Мне было тепло. Физически. Но внутри была пустота и холодный, растущий страх. Не перед лесом, не перед разбойниками. Перед людьми. Перед игрой, правил которой я не знала, но где моя жизнь была разменной монетой.

И единственной моей защитой был этот молчаливый, жестокий, непредсказуемый человек, который сидел напротив, дав мне тепло, но не дав ни капли понимания.

Дела приняли сквернейший оборот. Хуже, чем я мог предполагать, отправляясь в этот дурацкий романтический побег. Смерть Грегори это не случайность. Это сигнал. Выстрел, означающий начало охоты. И цель - я.

Я всегда знал, что трон вещь скользкая. Отец своим огнем выжигал любые ростки нелояльности, но пепел плохое удобрение для преданности. После его ухода всегда был шанс, что кто-то захочет встряхнуть старую иерархию. Но я ожидал открытых вызовов, интриг в совете, может, даже попытки мятежа какого-нибудь глупого барона. Не этого. Не трусливого удара в спину моему самому верному человеку и не похищения… или побега… моей невесты.

Появление Джерома здесь, в этой заштатной деревушке, двойной знак. С одной стороны, он пришел на помощь. Он мой брат, пусть и паршивец, вечный шутник и сплетник, но кровь есть кровь. Ему я мог доверять в том, что касается семьи. По крайней мере, так я всегда считал. Но теперь… теперь каждый шаг нужно перепроверять. Кто убил Грегори? Кто мог подобраться так близко к главе королевской стражи? Тот, кто имел доступ. Тот, кого Грегори не стал бы опасаться. Мысль ядовитой змеей заползает в мозг, но я отгоняю её. Пока. Нет доказательств. Только подозрения. И они слишком страшны, чтобы в них поверить сразу.

Элеонор. Трусиха. Пустая, испуганная кукла. У неё не хватило бы духу организовать такой побег в одиночку. Её подтолкнули. Или увезли силой. И если увезли… зачем? Чтобы сорвать свадьбу? Чтобы ослабить мою позицию как наследника? Или чтобы иметь рычаг давления на меня? Королевство Зимы… Почему именно туда? Почему Грегори был так уверен в этом направлении? У него были свои источники, свои шпионы. Кто-то дал ему наводку. Верную? Или ложную, чтобы заманить меня в ловушку подальше от дома?

Слишком много вопросов. И ответы на них лежат там, за этими синими горами, в царстве вечного холода. Я доберусь до них. И когда доберусь… вода найдет всё щели. Всё тайное станет явным.

Мой взгляд невольно отвлекается от мрачных мыслей и падает на неё. На Эллис. Она сидит напротив, прижавшись в угол, её глаза закрыты. Но она не спит. Я вижу, как под тонкими веками бегают зрачки, как слегка дрожат ресницы. Она не такая, как была в первые часы. Тот животный, парализующий страх ушел. Его сменила настороженная ясность, и отчаянная решимость. Она побывала на краю и не упала. Более того — она нанесла удар. Неумелый, отчаянный, но смертельный.

Я задерживаю взгляд на её лице. На удивительно ровных, аккуратно очерченных губах. Они бледные, слегка припухшие, но в них есть… некая чистота линий. Её черты, которые я сначала счел просто невыразительными, на самом деле тонкие. Хрупкие. В ней нет грубой простоты, присущей тем, кто с детства тяжко трудится на солнце и ветру. Она похожа на растение, выросшее в темноте, — бледное, хрупкое, но удивительно живучее.

Она красивая. Не в том показном, выхолощенном смысле, как придворные дамы. Её красота тихая, незаметная, как узор на морозном стекле. И она не так проста, как я думал. За покорностью, за страхом скрывается стальная жилка. Она убила, чтобы защитить мой беспомощный сон. Не каждый солдат на это способен в первый раз.

Я сам не знаю, почему настоял, чтобы она ехала со мной. Часть разума настаивает на логике: она свидетель, её надо держать близко. Она часть легенды, которую мы поддерживаем. Но была и другая причина, смутная, инстинктивная. Джером смотрел на неё с тем же холодным, оценивающим интересом, с каким смотрит кот на мышку, которая внезапно выросла и начала шипеть. Я не доверяю этому взгляду. Не доверяю его внезапной, показной заботе о её безопасности. Он что-то замышляет. Или знает что-то, чего не знаю я.

Пусть лучше она будет здесь. Под моим наблюдением. В тепле, которое я создаю. В относительной безопасности моей кареты.

До Зимы осталось совсем немного. К утру мы будем на границе. А там… там нас примут. Должны принять. Королевство Зимы не враг Лоску. У нас договор. Торговые соглашения. Нападение на королевскую особу на их территории будет прямым объявлением войны. Даже те, кто охотится за мной, не рискнут на такое. По крайней мере, открыто. Значит, у нас будет передышка. Время, чтобы найти след Элеонор. Время, чтобы понять, что происходит.

Я чувствую прилив сил. Глубокий, восстанавливающий сон в пещере, хоть и был омрачен неприятным инцидентом, сделал своё дело. Каждый месяц мне необходимо такое погружение — не просто отдых, а перезарядка самой сути моей магии. Без этого я истощаюсь, контроль над водой становится вялым, ненадежным. Но сейчас… сейчас я чувствую её повсюду. Водяные жилы глубоко под землей, потоки в далеких реках, влагу в самом воздухе. Она отзывается на мой зов, готовая подняться, застыть, обрушиться. Я полон энергии. Я готов.

Я смотрю на Эллис. Она открыла глаза. Они похожи на карамельные пирожные, такого же насыщенного цвета. Они встречаются с моими, и в них нет прежнего рабского страха. Есть вопрос. Осторожность.

— Скоро будем на месте, — говорю я, нарушая тишину. Мой голос звучит ровно, уверенно. — В Зиме тебе будет безопасно. Оставайся рядом со мной. Не отходи.

— Да, ваша светлость, — тихо отвечает она. И в этом простом слове, сказанном без тени подобострастия, есть что-то, что заставляет моё сердце сделать странный, неупорядоченный удар.

— И ещё.... – Это решение пришло ко мне спонтанно, но совершенно логично. — Я представлю тебя при дворе как свою фаворитку.

Дорогие читатели, эта глава одна из самых мрачных в истории персонажа. В ней нет романтики или приукрашивания.

Предупреждаю: в тексте присутствуют откровенные и деструктивные сексуальные сцены, жестокость, психологическое насилие и смерть.

Если эти темы могут вас задеть, прошу отнестись к чтению с осторожностью или пропустить эту часть. Содержание предназначено для взрослой аудитории.

Язык прилип к нёбу, губы онемели. Слова застряли в груди, смешавшись с трепетом и ужасом. Фаворитка. Звучало как приговор, облеченный в бархат. Красивый, мягкий и удушающий.

Кто я такая, чтобы отвергнуть предложение принца? Никто. Пыль, которую он по какой-то неведомой прихоти не стряхнул с лацкана своего камзола. Но кто я такая, чтобы его принять? Тем более — никто. Я не умею ходить, говорить, дышать так, как положено фаворитке. Я не знала, как быть даже просто заметной. А быть на виду, быть мишенью для чужих взглядов и суждений… От одной этой мысли кровь стыла в жилах.

Он смотрел на меня, ожидая. Его стальные глаза были спокойны, в них читалась лишь практическая целесообразность. Он ждал не восторга, не благодарности. Он ждал понимания. А у меня внутри была лишь паника.

— Это логичное решение, Эллис, — нарушил он молчание, будто прочитав мои мысли. Голос его был ровным, как поверхность лесного озера в безветрие. — Если нам придется там задержаться, ты просто будешь рядом. И так тебе никто не сможет там навредить. Тебе предоставят отдельные покои.

Отдельные покои. Отдельная комната. Для меня одной. Это было так же невообразимо, как и всё остальное. Но сейчас это пугало больше, чем манило.

— Но, Ваша светлость… — я сорвалась на полуслове, инстинктивно закусив губу. Я не имела права. Не имела права сомневаться, высказывать своё ничтожное мнение.

— Говори, — сказал он. Словно давая понять, что в этой карете, на краю света, на время отменяются все прежние правила.

Я вдохнула, собрала в кучу всё своё мужество, которого хватало только на то, чтобы не расплакаться.

— Ваша светлость, боюсь, я не справлюсь. — Слова вышли тихим, прерывистым шепотом. — И только подведу вас. Всё во мне выдает слугу. Каждый жест, каждый взгляд. Я не… не разумна в таких делах. И больше всего я не хочу вам этим навредить.

Я ждала насмешки. Нетерпеливого вздоха. Холодного напоминания о моём месте. Но он просто смотрел на меня. Долю секунды, которая растянулась в вечность. Потом он, не говоря ни слова, поднялся с противоположного сиденья и опустился рядом со мной. Карета качнулась. Он сел так близко, что его бедро коснулось моего через слои ткани. От него исходило тепло, не магическое, а просто человеческое, и от этого оно было ещё страшнее.

Я вздрогнула и вжалась в угол, но бежать было некуда. Моё тело напряглось, каждая мышца застыла, будто я была диким зверьком, пойманным в силок.

— Эллис, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и на удивление мягко. — Тебе не нужно ничего делать.

Он обнял меня за плечи. Рука легла тяжело и уверенно. Это не было лаской. Это была демонстрация. Закрепление факта. Я замерла, перестав дышать.

Затем его пальцы нашли мой подбородок. Крепко, но без жестокости, он повернул моё лицо к себе. Теперь он был так близко, что я различала мельчайшие детали: легкую усталость в уголках глаз, бледный оттенок его кожи, идеальную линию губ. Его дыхание коснулось моих щек.

— Я сам всё сделаю, — произнес он четко, вглядываясь мне в глаза, будто вбивая каждое слово прямо в сознание. — Твоя задача быть послушной. Молчать. Смотреть на меня, когда я буду говорить с тобой. Иногда улыбаться. Не спорить. Понимаешь?

Сердце бешено колотилось у меня в горле, в висках, повсюду. Казалось, его глухой стук заполнил собой всю карету. По лицу разлился жар, щеки горели. Я попыталась вдохнуть, но вышло неровно, срывающимся звуком.

Он был так близко. Я видела оттенок его радужки — не просто стальной, а с едва уловимыми вкраплениями сизого, как вода в глубокой расщелине. Его присутствие было подавляющим, физическим. Он не просто принц где-то там, на троне. Он был здесь, касался меня, диктовал мою новую реальность.

И затем он наклонился ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха. Шепот был горячим и беззвучным для всего мира, кроме меня.

— Приехали. Держись рядом со мной, Эллис.

Он отстранился, его рука с моего плеча исчезла, оставив после себя странное ощущение пустоты и холодка. Я могла только кивнуть, беспомощно и быстро.

Карета с глухим стуком остановилась. Дверца распахнулась, и внутрь ворвался хрустально-чистый воздух. Воздух Зимы. Он обжег легкие, заставив снова вздрогнуть.

Принц вышел первым, затем обернулся и протянул мне руку, чтобы помочь сойти. Жест был безупречно галантным, рассчитанным на посторонних глаз. Я положила свою дрожащую ладонь на его, чувствуя под тонкой кожей перчатки твердые сухожилия и силу.

Я ступила на утрамбованный снег и подняла глаза.

Дворец Королевства Зимы стоял перед нами, и он заставил меня забыть о дыхании. Это было не творение каменщиков, а будто сама природа, повинуясь чьей-то могучей воле, возвела эти стены. Гладкие, отполированные ветром и временем скалы вздымались ввысь, перетекали в арки и остроконечные башни, увенчанные шапками искрящегося снега и сосулек, похожих на гигантские алмазы. Весь он был высечен из бело-голубого льда и тёмного, морозного камня. Он сиял под низким солнцем холодным, неземным блеском. Он был величественным. Он был пугающим. И по размерам он почти не уступал нашему в Лоске, но тот был крепостью, а этот — ледяной сказкой, застывшей в вечности.

Я почувствовала, как принц берет мою руку и уверенно заводит её себе под локоть, фиксируя меня рядом.

Сзади, уже высаживаясь из второй кареты, шли его брат, принц Джером, с привычной легкой усмешкой на лице, и пятеро его стражников. И Лука. В простой кольчуге, с серьезным, сосредоточенным лицом, он выглядел среди них… своим. Как настоящий воин. Наши взгляды встретились на мгновение. В его глазах я прочла тревогу и немой вопрос. Я едва заметно покачала головой: со мной всё в порядке. Но это была ложь. Ничего не было в порядке.

Однако все мои мысли, все страхи разбились в прах, когда я перевела взгляд на широкое, ледяное крыльцо дворца.

Там, на вершине невысоких ступеней, поджидая нашу делегацию, стояли двое. Две величественные, абсолютно неподвижные фигуры, которые, казалось, были частью этого дворца — его живыми изваяниями.

Мужчина и женщина. Они были в плащах из густого, серебристого меха. Их позы были полны холодного, безмолвного достоинства. И по тому, как замерли в почтительном ожидании стражники Зимы, выстроившиеся вдоль пути, было ясно — эти двое знали о нашем прибытии. И вышли встретить лично.

Принц Каэл, не меняя выражения лица, сделал первый шаг вперед, ведя меня за собой. Его пальцы слегка сжали мою руку, сквозь перчатку.

— Король и королева Зимы, — тихо, только для меня, произнес он, и в его голосе не было ни тени волнения. Только готовность к игре, которая вот-вот начнется. — Помни, что я сказал.

Я помнила. Быть послушной. Молчать. Смотреть на него.

И я посмотрела. Не на ледяных монархов, а на его профиль. На твердый, уверенный овал щеки, на линию сжатых губ.

Мы поднимались по ступеням. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Холодный ветерок трепал пряди моих волос, выбившиеся из-под капюшона. Король и королева Зимы смотрели на нас сверху вниз. Их лица были прекрасны и бесстрастны, словно они вырезаны изо льда.

Король и королева Зимы:

Воздух на крыльце был таким холодным, что, казалось, резал лёгкие. Но стужу внутри меня вызвало не это. Двое людей, взиравших на нас сверху, излучали холод куда более пронзительный. Это был холод власти, незыблемости, отстраненной оценки.

Король заговорил первым. Его голос был подобен скрипу льда под тяжестью — низким, чистым и не оставляющим сомнений в том, кто здесь хозяин.

— Приветствуем вас, принц Каэл. Довольно неожиданный визит. Но наши шпионы уследили за вами у самых границ королевства.

В его словах не было тепла. Это прозвучало как скрытый упрек: нас не предупредили, но мы всё знаем.

Принц Каэл, держа меня под руку, не сделал ни шага вперед, не склонил головы. Он лишь слегка наклонил её, ровно настолько, чтобы это можно было счесть за вежливый кивок равного равному. Его поза говорила яснее слов: я — наследник Лоска. Ты — правящий король. Мы на одной ступени.

— Прошу прощения за беспокойство, Ваше Величество. Король Эйгар. Королева Иветта, — его голос прозвучал гладко и уверенно, без тени заискивания. В нем была всё та же холодная вежливость.

Мой взгляд, против воли, скользнул к королеве. Мне велели смотреть на него, но я не могла не заметить её. Иветта. Она была… не от мира сего. Её лицо казалось высеченным из самого чистого льда, с идеальными, острыми чертами. Она не была сильно старше меня, но в её глазах стояла вечность спокойных, замерзших озёр. Её длинные волосы были белыми, как первый, нетронутый снег. Не седыми — именно белыми, от природы, сияющими холодным серебристым светом. Она была так прекрасна, что становилось страшно. Как перед вершиной горы, на которую никогда не взойти. Она лишь слегка кивнула в ответ, и этот жест был полон такого же безмолвного достоинства.

Мне казалось, прошла вечность, наполненная лишь свистом ветра в ледяных арках и биением моего сердца.

Наконец, королева Иветта нарушила молчание, обратившись не к принцу, а к группе слуг, замерших в почтительном отдалении. Её голос был звонким, как удар хрустального колокольчика, и таким же безжизненным.

— Помогите нашим гостям разместиться. Проведите принца Каэла и его спутников в приготовленные покои.

И тут пришла моя очередь. Принц Каэл, ни на секунду не отпуская моей руки, сделал легкое движение, представляя меня.

— Позвольте представить леди Эллис, мою спутницу.

Внутри всё сжалось. Он сказал «спутницу», но по тону, по тому, как он держал меня рядом, всем было понятно истинное положение. Я машинально сделала глубокий реверанс, который оттачивала годами. Склонилась перед этими ледяными богами. Моё платье зашелестело на морозном камне.

Король Эйгар бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. В нём не было ни интереса, ни презрения.

— Вам необходимо отдохнуть с дороги, — произнес он, обращаясь к Каэлу. — Мы обсудим суть вашего визита за ужином. До вечера.

Это было не приглашение, а декрет. Отдыхайте. Потом поговорим. На наших условиях.

Нас окружили слуги в одеждах из плотной, светлой ткани и меха. Их движения были бесшумными. Я увидела, как принц Каэл отпустил наконец мою руку и слегка наклонился к своему брату. Начался тихий, быстрый разговор. Лицо Джерома было серьезным, Каэл говорил что-то отрывисто, указывая взглядом то на дворец, то на удаляющиеся фигуры короля и королевы. Лука стоял чуть поодаль от стражников Джерома, его взгляд тревожно метнулся ко мне.

Но у меня не было времени что-либо понять или передать. Ко мне мягко, но настойчиво подошла одна из служанок. Молодая, с румяными от холода щеками и светлыми, заплетенными в тугую косу волосами. Она склонилась передо мной — низко, почти так же низко, как я перед королевой.

— Пожалуйте, госпожа. Я провожу вас в ваши покои.

Мои покои.

Я лишь кивнула, вспомнив наказ принца. Молчать. Кивать.

Я молчала всю эту вечность на крыльце. Молчала, пока король говорил с Каэлом. Молчание было моим щитом, моей единственной тактикой. Любое моё слово могло прозвучать нелепо, выдать во мне жалкую поломойку. А я так отчаянно не хотела подвести его.

Я последовала за служанкой, чувствуя, как взгляды стражников и слуг скользят по моей спине. Мы миновали огромные, резные двери из темного, мореного дуба и вошли внутрь дворца.

Тепло встретило нас не мягкой волной, как в Лоске, а сухим, ровным жаром, исходившим, казалось, от самих стен. Внутри дворец оказался не менее величественным, но иначе. Стены были отполированы до зеркального блеска, а вместо гобеленов их украшали гигантские панно из цветного льда — причудливые узоры, замкнутые в прозрачные блоки, подсвеченные изнутри матовым светом. Это было невероятно и пугающе красиво.

Мы шли по длинным, тихим коридорам. Служанка шла на шаг впереди, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что я следую. Она не заговаривала со мной. Лишь однажды, указывая на поворот, почтительно произнесла:

— Сюда, госпожа.

И каждый раз, когда она поворачивалась или останавливалась, она кланялась. Легко, привычно. Не раболепно, а с естественной почтительностью, полагающейся знатной гостье. Знала бы она кому кланяется.

Мне было так страшно и неловко, что я боялась сделать неверный шаг, запнуться о собственные ноги, чихнуть слишком громко. Каждый мускул был напряжен. Но я держалась. Впитывала каждую деталь, каждый поворот, пытаясь запомнить путь.

А в голове, поверх страха, стучала одна навязчивая, парадоксальная мысль: Мне кланяются. Мне, Эллис. Кланяются.

Это было самое странное ощущение за все эти безумные дни. Сильнее, чем страх в пещере, сильнее, чем близость принца в карете. Ведь я сама так же, не поднимая глаз, склоняла голову перед каждым, кто был выше меня по положению хоть на йоту. Это было вбито в подкорку, как необходимость дышать. А теперь… теперь всё перевернулось. И от этой неловкости хотелось провалиться сквозь ледяной пол. Я не заслужила этих поклонов. Я их не понимала. Они были частью костюма, который на меня натянули, и сидел он на мне криво и неудобно.

Но я принимала их. Молча. С тем же легким, едва заметным кивком, который я подсмотрела у королевы Иветты. Это была игра. Самая страшная игра в моей жизни. И если для неё нужно было терпеть поклоны и притворяться госпожой — я буду терпеть. Я научусь.

Наконец, служанка остановилась перед высокой дверью, украшенной инкрустацией из перламутра и тёмного дерева. Она отворила её, отступив в сторону, и снова склонилась.

— Ваши покои, госпожа. Если что-то понадобится, дерните за шнур у кровати. Ужин принесут позже.

Я переступила порог. Дверь тихо закрылась за моей спиной.

Я стояла одна. В центре комнаты, которая была больше всей нашей подвальной казармы для прислуги. Камин из тёмного камня уже пылал ровным пламенем, отбрасывая дрожащие тени на стены, обтянутые серебристо-серым шелком. Была большая кровать с балдахином, стол, кресла, туалетный столик с зеркалом. И огромное, арочное окно, выход на балкон, из которого открывался вид на бескрайние, сияющие под солнцем ледяные поля и темные зубцы далеких гор, а внизу виднелась бездна, да такая глубокая что ей не было видно конца. Вид завораживающий и пугающий. Я очень боялась высоты.

Это были мои покои. Пусть и ненадолго.

Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному, идеально прозрачному стеклу. Внизу, в отдалении, я увидела небольшую фигуру в кольчуге, стоявшую на посту у одного из боковых входов. Лука. Он был жив, он был здесь. Это давало крошечную опору.

Но что теперь? Вечер. Ужин. Придется выйти. Быть на виду. Играть роль, для которой я не была создана.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательски горячие слёзы, которых я не позволила себе на людях. Они были тихими, как и всё, что я делала в этой жизни. Но теперь они были от страха не справиться, не оправдать доверия того единственного человека, кто, хоть и из своих расчетов, но… не бросил меня.

Я так хотела в это верить.

Великий Озон. Если ты меня слышишь… прошу, дай мне сил пройти через это и вернуться к моей сестре. Дай мне не ошибиться. Дай мне быть достаточно умной, чтобы не подвести его. Прошу, присмотри за Лорой. Пусть с ней всё будет хорошо. Пусть она… пусть она поспит хоть раз на мягкой кровати. Настоящей, как эта. И чтобы ей не было холодно.

Я стояла на коленях посреди огромной комнаты, вцепившись пальцами в складки платья. Молитва шла из самой глубины, оттуда, где не было ни притворства, ни принцев, ни королей. Оттуда, где оставалась лишь Эллис, напуганная, молящаяся за свою сестру.

Бэтти рассказывала нам с Лорой о Великом Озоне долгими зимними ночами. Когда в каморке выла вьюга и мороз рисовал узоры на стенах, её тихий, хрипловатый голос создавал целые миры. Она говорила, что Озон не просто бог. Он был когда-то человеком. Или почти человеком.

Легенда, как я её запомнила, была такой.

Было время, которое называют Эпохой Треснувшего Неба. Мир тогда был другим, диким и полным сокрушительных сил, не подвластных никому. Стихии бушевали не как теперь, подчиняясь воле избранных, а свободно, сметая целые народы. Огненные реки стекали с гор, ветра с корнем вырывали леса, земля разверзалась под городами, а океаны поднимались, чтобы поглотить побережья. Не было в этом зверином буйстве ни зла, ни добра, только безразличие древних сил к мелким, хрупким существам, что ютились на поверхности.

Среди этих существ был один. Его имя не сохранилось. Но звали его, говорят, Озоном. Он не был королем, не был могучим воином или магом. Он был… странником. Искателем. Человеком, который хотел понять музыку ветра, язык рек, тайный трепет огня. Он ходил по миру, слушал, учился. И понемногу стал слышать не просто рев, а голоса стихий. В шепоте ручья, в завывании бури, в глухом гуле подземных пластов он различал смысл. Он понял, что стихии не безумны. Они просто… одиноки. Они были могучими, но слепыми детьми вселенной, не знавшими ни границ, ни цели.

И тогда Озон сделал невозможное. Он не стал силой подчинять их, да и такой силы у него не было. Он пошел к ним. К самому сердцу бури. К жерлу дышащего огнём вулкана. На дно глубочайшей морской впадины. И он заговорил с ними. Не словами, которые мы знаем, а тем, что было в его душе. Он говорил с ними о красоте узора инея на листе, о тепле очага в хижине путника, о радости первого дождя после засухи, о крепости корней дуба, держащегося за скалу. Он показывал им мир не как поле для разрушения, а как драгоценное, хрупкое творение, достойное удивления.

И стихии… услышали. Впервые кто-то обратился к ним не со страхом и не с жаждой покорить, а с просьбой понять. Их слепая ярость стала утихать, сменяясь любопытством, а потом и ответственностью. Озон стал мостом между дикой мощью земли и её хрупкими обитателями. Благодаря ему первые маги научились не вырывать силу, а просить её. Благодаря ему появилось равновесие.

Но мир, как рассказывала Бэтти, всегда стремится к хаосу. Из глубин забытья, из тьмы, что была до стихий, поднялась иная сила. Её имя тоже не помнят. Или боятся произносить. Это была не стихия, а её противоположность Пустота. Пожиратель. Сущность, для которой само существование мира было оскорблением. Она начала пожирать края реальности, и с каждым поглощенным клочком земли стихии слабели и впадали в прежнее безумие, ибо их дом уничтожался.

Все живые существа, от великих до малых, в ужасе отступили. Никакая магия, никакое оружие не могло повредить Пустоте. Она была концом всего.

И тогда Озон понял, что есть лишь один мост, который можно перекинуть через эту пропасть. Мост из самой жизни. Из души.

Он собрал остатки своей силы, той, что позволила ему когда-то услышать стихии. Силы понимания и жертвенной любви к этому миру. И он пошел не сражаться. Он пошел… договариваться.

Он шагнул навстречу наступающей Пустоте. И, как когда-то со стихиями, он заговорил. Он предложил сделку. Он предложил ей себя. Всю свою сущность, всю свою память, всю свою связь с миром. Не как жертву, чтобы его съели, а как дар, чтобы её насытить иным. Он предложил ей вкус не небытия, а того, что она пыталась уничтожить: красоты, чувства, связи. Он растворился в ней, отдавая ей все, что знал и любил - шелест травы, вкус яблока, тепло прикосновения, печаль прощания, надежду рассвета.

И случилось чудо. Пустота, поглотив его, остановилась. Она не отступила. Но она перестала наступать. Она замерла на краях мира, вобрав в себя Озона и все, что он принес. Говорят, она до сих пор там. Но теперь она не просто Пожиратель. Она — Граница. Память. Молчаливый страж, в котором навеки заточены красота и скорбь одного человека, спасшего всё остальное.

Стихии, лишившись своего первого друга и учителя, впали в глубокую скорбь. Но это была не прежняя слепая ярость. Это была тихая, вечная печаль. Они приняли правила, установленные Озоном. Усмирились. И выбрали среди людей тех, кто мог слышать их голос, — первых королей-магов, чтобы никогда больше не забывать урок жертвы и договора.

С тех пор ему поклоняются как самому первому и самому великому из нас. Как страннику, который понял мир. Как другу, который научил могучие стихии быть милосердными. И как жертве, которая отдала себя, чтобы у хаоса появилось лицо, а у границы конца память о любви к жизни.

Его имя - напоминание. О том, что самая большая сила рождается не в громе и пламени, а в тихом понимании и готовности отдать всё за тех, кого любишь. Поэтому мы, самые маленькие, вроде меня и Лоры, молимся ему особенно искренне. Он был одним из нас. Он знал цену хлебной крошке и теплу очага. И он отдал даже это, чтобы у нас был шанс.

Я открыла глаза. Слёзы высохли на щеках, оставив лишь легкую стянутость. В груди было по-прежнему страшно, но теперь к страху примешивалось неуловимое чувство… солидарности. Тихое напоминание: я не первая и не последняя, кто боится и просит о помощи в этом огромном, холодном мире. Кто-то уже прошел путем куда более страшным.

Я поднялась с колен, отряхнула платье. За окном уже сгущались синие сумерки. Скоро ужин. Скоро снова придется быть не той кем я являлась.

Но теперь, помолясь, я чувствовала себя чуть менее одинокой. Я представила, как Лора, может быть, в эту самую минуту, укладывается на мягкий тюфяк в теплой комнате, подаренной ей по приказу принца. Я надеялась, что она молится Озону за меня.

Я подошла к зеркалу. Лицо было бледным, глаза чуть красноватыми от слёз. Я взяла кувшин с водой, плеснула себе в ладони, умылась. Потом расправила плечи, поправила волосы. В отражении смотрела на меня девушка в красивом платье. В её глазах всё ещё жил испуг, но теперь там появилась и тень решимости. Не героической, нет. Простой, вынужденной решимости выстоять ещё немного.

Моя задача быть послушной. Молчать. И верить. Хотя бы до вечера.

Стук в дверь вырвал меня из тихого оцепенения. Я вздрогнула, как пойманная на месте преступления. Вошла служанка – не та, что провожала меня, а другая, постарше, с безмятежным и профессиональным лицом.

— Госпожа, до ужина есть время. Его светлость распорядился, чтобы вы могли принять ванну и переодеться. Позвольте мне помочь вам.

Она не стала ждать моего согласия. За ней вошли две девушки-подручные, неся огромный медный таз, который они установили у пылающего камина, и стали наполнять его горячей водой из кожаных ведер. Аромат хвои наполнил комнату.

Пока готовили ванну, старшая служанка развернула принесенный ею сверток. На кровать легли три платья. Я замерла, пораженная. В своей жизни я видела несколько по-настоящему красивых платья: серое, подаренное Бэтти, синее от принца, теперь безнадежно испорченное, и зелёное которое сейчас на мне. Но эти… они были иными. Не такие роскошные, как шелк принца, но невероятно изящные, сшитые из плотных, благородных тканей Зимы.

Одно было цвета зимнего неба перед рассветом – сиреневато-серебристое, расшитое мельчайшим бисером, словно инеем. Второе – глубокого синего, как вода в проруби, с вышитыми на подоле причудливыми серебряными узорами, напоминавшими морозные цветы. А третье… третье было нежно-розовым, как первый луч солнца на снежной равнине. Оно было самым простым по крою, но в этой простоте была своя, тихая красота. Цвет тепла. Цвет надежды.

— Можете выбрать любое, госпожа. Мы быстро подгоним его под вас, — сказала служанка, наблюдая за моей реакцией.

Мне нравились все. Каждое было чудесным и казалось платьем из сказки. Но мой взгляд снова и снова возвращался к розовому. Оно не кричало, не пыталось затмить. Оно просто было… уютным. Несмотря на всю абсурдность этой мысли в королевском дворце.

— Вот это, — я робко указала на розовое.

Служанка кивнула, и пока я погружалась в благоухающую, обжигающе приятную воду, она с подручными принялась за быструю, ювелирную работу – подгонку платья. Я закрыла глаза, пытаясь смыть не только дорожную грязь, но и тяжесть страха. Вода успокаивала. А в голове, против воли, всплыли воспоминания.

 «Раздевайся». Его резкий приказ в покоях. Я стояла перед ним голая, дрожа от стыда и ужаса, а его быстрые, безличные пальцы управлялись со шнуровкой дорогого шелка. Тогда он видел во мне лишь удобный инструмент, грязную тряпку, которую нужно быстро отмыть и нарядить для спектакля. Кто бы мог подумать, что эта нелепая, унизительная случайность приведет меня сюда? В личные покои дворца другой страны, где мне подают ванну и предлагают выбор между тремя прекрасными платьями.

Я чувствовала, как лицо заливается краской, и погрузилась в воду с головой, пытаясь потушить жар воспоминаний.

После ванны служанки обтерли меня мягчайшими, ворсистыми полотенцами и помогли облачиться в розовое платье. Оно село идеально, будто было сшито именно для меня. Ткань была теплой и мягкой на ощупь. Затем они усадили меня перед зеркалом. Пальцы служанки вплетали в мои слегка влажные волосы тонкие серебряные нити и жемчужины, собирая волосы в элегантную, но не вычурную прическу. Я смотрела на своё отражение и почти не узнавала себя. В этом образе не было ничего от переодетой куклы или испуганной мыши. Это была… девушка. С тихой, нежной красотой, которую я в себе никогда не замечала.

— Вы прекрасно выглядите, госпожа, — почтительно сказала старшая служанка и, закончив, вместе с помощницами поклонилась и вышла, оставив меня одну.

Я стояла посреди комнаты, пытаясь освоиться с этим новым обликом, с этим чувством чистоты и хрупкого достоинства, когда дверь в мои покои распахнулась без стука.

Вошел принц Джером.

Я мгновенно встала и сделала реверанс, опустив глаза. Перед ним не нужно было играть роль фаворитки. Он знал правду. Я была пылью, и он не давал мне забыть об этом.

Мужчина медленно прошелся вокруг меня, оценивающе, как покупатель осматривает скотину на рынке. Его взгляд был холодным и насмешливым.

— Ты знаешь своё место? — Спросил он наконец, и его бархатный голос был отравлен ядом. — Ты не опозоришь на ужине моего брата, уяснила?

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжалось.

Он усмехнулся, и эта усмешка была откровенно недоброй.

— Ты выглядишь хорошо. Красивая обертка для пустышки.

От его слов стало больно, как от пощечины. Я почувствовала, как внутри всё сжимается, но продолжала смотреть в пол. И тут что-то в его лице изменилось. Лёгкая насмешка сменилась чем-то более тёмным, более личным. Он шагнул вперед, встав так близко, что я почувствовала запах его дорогого парфюма, и теперь смотрел на меня сверху вниз, всем своим видом демонстрируя превосходство.

— На колени, — скомандовал он тихо, но так, что в его голосе не осталось и тени шутки.

Я опешила. Мне не понравилось это. Не понравился этот тон, этот взгляд. Но что я могла сделать? Приказ принца. Я как была никем, так и осталась. Глупая надежда на платье и прическу развеялась в мгновение ока. Старая, знакомая волна покорности и страха накрыла меня с головой.

Я медленно, будто против собственной воли, опустилась на колени на холодный каменный пол. Пышные складки розового платья мягко обвили мои ноги. И в этот момент, как по сигналу, из глаз сами по себе покатились слезы. Тихие, горячие, горькие. Не от боли, а от унижения. От осознания, что сколько бы шелка на тебя ни надели, внутри ты остаешься той же самой поломойкой, которую можно поставить на колени одним словом. Ничто не может это исправить. Никогда.

Я не видела его лица, опустив голову. Но слышала, как он удовлетворенно выдохнул. И в этот миг дверь с силой распахнулась, ударившись о стену.

В комнату ворвался принц Каэл.

Он замер на пороге, и я почувствовала, как воздух в покоях стал ледяным, несмотря на жар камина. Он одним взглядом оценил картину: его брат, стоящий над сгорбленной фигурой в розовом платье, и я, на коленях, с дрожащими плечами и слезами на щеках.

— Что здесь происходит? — Его голос прогремел, низкий и грозный, наполнив собой всё пространство. Он обратился ко мне, и в его тоне не было вопроса, а был приказ.

— Эллис, живо поднимайся!

Я попыталась встать, но ноги подкосились от дрожи и унижения. Я едва не упала, уцепившись рукой за край кровати.

Каэл не стал ждать. Он стремительно пересек комнату и встал между мной и Джеромом. Я, наконец поднявшись, увидела, как его рука взметнулась и со всей силы опустилась на щеку брата. Звук пощечины был звонким и сухим, как удар хлыста.

— Эй! — Взвизгнул Джером, отшатнувшись, хватаясь за раскрасневшуюся щеку. — Я же просто пошутил! Она же слуга! Ты чего?

Но Каэл был вне себя от ярости. В его стальных глазах бушевала настоящая буря. Он не стал ничего говорить. Вместо этого он схватил Джерома за ухо, как провинившегося пажа, и, скрутив ему руку за спину, грубо поволок к двери.

— Каэл, отпусти! Ты с ума сошел из-за какой-то… — голос Джерома оборвался за дверью, которую Каэл захлопнул с такой силой, что с полок задребезжали безделушки.

Наступила гробовая тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипываниями, которые я не могла сдержать.

Я стояла, не шевелясь. Глаза были опущены, слёзы капали на дорогую ткань платья, оставляя темные пятна. Я слышала, как дверь снова открылась и закрылась. Шаги приблизились ко мне. Но я не могла поднять голову. Позор сжигал меня изнутри.

Он остановился рядом. Затем опустился на одно колено, оказавшись на одном уровне со мной. Его пальцы мягко, но решительно подняли мой подбородок, заставив посмотреть на него.

— Что я тебе говорил? — Спросил он тихо, и в его голосе не было уже той ярости. Была ледяная, неумолимая твердость. — Ты должна слушать только мои приказы. Пока ты здесь, только я имею над тобой власть. И никто другой. Никто. Посмотри на меня.

Я подняла глаза, наконец встретившись с его взглядом. Его лицо было серьёзным, скулы напряжены. Но в глазах я не увидела ни насмешки, ни жалости. Я увидела… подтверждение. Подтверждение того, что сказанные им в карете слова были не пустым звуком.

— Приведи себя в порядок, Эллис, — сказал он, отпуская мой подбородок и вставая. Его тон снова стал деловым, но в нем прозвучала странная, почти неуловимая нотка… заботы? Или просто досады, что его планы чуть не были нарушены? — Мы спускаемся на ужин с королевской четой.

Он вышел, оставив меня одну. Я стояла, касаясь пальцами места, где он держал мой подбородок. Слёзы постепенно высыхали. Унижение, придавшее мне к земле, отступало, сменяясь новым, странным чувством. Он защитил меня. Он провел черту, которую его брат переступить не смел.

Я подошла к умывальнику, плеснула на лицо холодной воды, стирая следы слёз. Поправила прическу, расправила складки платья. В зеркале смотрела на меня девушка с покрасневшими глазами, но с прямым, пусть и неуверенным, взглядом.

Он сказал, что сам всё сделает. И только что он это доказал. Моя задача — быть послушной. Только ему.

Я глубоко вздохнула и вышла из покоев, чтобы следовать за ним.

До обеденного зала нас проводила служанка.

Она шла впереди, её спина была прямая, шаги бесшумны по отполированному до блеска льда полу. Я следовала за ней, стараясь дышать ровно и глубоко. Я была опустошено после слёз, после унижения.

Он шел рядом. Принц Каэл. Не касаясь меня, не глядя на меня. Он был сосредоточен, погружен в себя. Его профиль в свете магических светильников, встроенных прямо в ледяные стены, казался вырезанным из того же материала, что и дворец — холодного, совершенного и неприступного.

Принц Джером шел рядом. Он выглядел совершенно невозмутимым. Будто той пощечины и не было. Ни тени волнения, ни напряжения в его осанке.

А что я? Я была его фавориткой. В розовом платье, которое уже казалось мне не уютным убежищем, а униформой, маркировкой. Собственность принца Каэла. Не трогать.

Служанка остановилась перед огромным арочным проемом, за которым слышались приглушенные голоса и тихая музыка. Она отступила в тень, склонив голову.

Принц наконец повернулся ко мне. Его стальные глаза скользнули по моему лицу, будто проверяя, не осталось ли следов истерики.

— Запомни, — сказал он тихо, но так, чтобы я услышала каждое слово. — Ты здесь по моей воле. Твоё место рядом со мной. Не смотри под ноги. Не мни руки. Когда к тебе обратятся, смотри на меня, прежде чем ответить. Кивни, если поняла.

Я кивнула. Страх вернулся, но теперь это был другой страх — не перед побоями или голодом, а перед позором. Перед тем, чтобы своим видом, словом, взглядом выдать свою истинную суть и ослабить его позиции. Я боялась подвести его.

Он что-то увидел в моих глазах, может, эту самую решимость не ударить в грязь лицом, и едва заметно, почти неуловимо, уголок его рта дрогнул. Не в усмешку. Скорее, в одобрение. Или мне это показалось.

Затем он предложил мне руку. Тот же безупречный, галантный жест, что и на крыльце. Я положила на неё свою. Мои пальцы в тонких перчатках были ледяными, его рука твердой и уверенной.

— Идем, — сказал он, и мы переступили порог зала.

Мир взорвался светом, цветом и тишиной, которая наступила в тот же миг.

Обеденный зал Королевства Зимы был похож на сердце гигантского хрустального драгоценного камня. Длинный стол из темного дерева казался плавающим в центре, потому что пол вокруг него и часть стен были сделаны из идеально прозрачного, толстенного льда. Сквозь него виднелись фантастические подледные сады, замерзшие водоросли причудливых форм, мерцающие странным внутренним светом, и медленные, величественные тени огромных рыб. Сводчатый потолок был усеян тысячами крошечных светящихся кристаллов, имитирующих звездное небо, но в сине-белых тонах.

За столом уже сидели человек двадцать. Мужчины и женщины в одеждах из серебристых и белых тканей, отороченных мехом. Их лица были красивы, холодны и полны сдержанного любопытства. Во главе стола, на невысоких возвышениях, восседали король Эйгар и королева Иветта.

Все взгляды устремились на нас. На него с почтительным, но оценивающим интересом. На меня с холодным, безжалостным изучением. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и едва не споткнулась о собственные ноги, но его рука, лежавшая поверх моей, слегка надавила, удерживая меня в вертикальном положении и в реальности.

Мы шли к столу, и казалось, этот путь длился вечность. Я смотрела прямо перед собой, на его плечо, как он и велел. Не под ноги. Дышала.

Король Эйгар жестом указал на два свободных места справа от себя — почетные, но не равные трону. Принц Каэл подвел меня к моему стулу. Слуга бесшумно отодвинул его. Я села, чувствуя, как жесткая, изящная спинка впивается в лопатки. Он занял место рядом.

Тишина длилась ещё несколько секунд, пока слуги начинали разливать в хрустальные бокалы что-то дымящееся и прозрачное.

— Надеюсь, ваши покои оказались достойны вас, принц Каэл, и вашей… спутницы, — произнес король Эйгар. Его голос легко заполнил пространство зала.

— Более чем, Ваше Величество, — ответил Каэл, и его голос зазвучал теплее, чем я слышала когда-либо. В нем появились те самые бархатные, располагающие нотки, которыми он разговаривал с королевой-матерью. — Мы глубоко тронуты вашим гостеприимством. Леди Эллис особенно оценила вид из окна на ваши ледяные равнины. Она говорила, что ничего прекраснее не видела.

Он солгал. Так легко, так непринужденно. И все глаза снова переметнулись на меня. В них появился интерес. Она говорила. Значит, я не немая кукла. Значит, у меня есть мнение.

Я почувствовала, как жар ударяет в лицо, но вспомнила его слова: когда к тебе обратятся — смотри на меня. Я медленно повернула голову к нему. Он не смотрел на меня, его внимание было приковано к королю, но я видела его профиль, легкую, одобрительную складку у глаза. Он ждал.

Я заставила свои губы растянуться в слабую, почти неуверенную улыбку и кивнула в сторону короля Эйгара, подтверждая слова Каэла. Мое движение было скованным, но, кажется, не нелепым.

Королева Иветта, сидевшая неподвижно, как изваяние, наконец пошевелилась. Её ледяные голубые глаза остановились на мне.

— Розовый цвет вам к лицу, леди Эллис, — произнесла она. Её голос был мелодичным, но лишенным тепла, как перезвон ледяных сосулек. — Он напоминает нам о том, что даже в самой суровой зиме бывает рассвет.

Это была не любезность. Это было испытание. Поэтическая фраза, требующая ответа. Паника снова кольнула под ребра. Я снова посмотрела на Каэла. Он слегка наклонил голову в мою сторону, давая добро.

Я открыла рот, боясь, что голос подведет, и прошептала, но так, чтобы было слышно в тишине зала:

— Благодарю вас, ваше величество. Это… это самый красивый рассвет, который я когда-либо видела.

Я сказала не о цвете платья. Я сказала о её королевстве. Это был риск. Но слова вырвались сами, подсказанные отчаянной догадкой и желанием не ударить в грязь лицом. В глазах королевы, всего на миг, мелькнуло легкое удивление, словно она ожидала лепета или молчания. Она кивнула, ровно и скупо, и отвела взгляд.

Ужин продолжился. Я почти ничего не ела, лишь трогала приборы, когда это делали другие, отпивала крошечные глотки из бокала. Я слушала. Разговор шел натянуто, вежливо. Каэл мастерски уклонялся от каверзных вопросов, переводя разговор на торговлю, на охоту на снежных лосей, на красоту ледяных пещер. Он был обаятелен, остроумен и абсолютно контролировал ситуацию.

А я сидела и думала. О том, как он сказал: «Ты здесь по моей воле». О том, как он, не задумываясь, ударил брата за то, что тот поставил меня на колени. О том, как сейчас он своей ложью создавал для меня пространство, персонажа, в котором я могла существовать здесь, не будучи раздавленной.

Он не был добрым. Он был жестоким, расчетливым и использовал меня, как и с самого начала. Но в этой жестокости была странная… честность. Он четко обозначил правила: я его, и только он решает, как со мной обращаться. И в этих правилах, как ни парадоксально, я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо в своей жизни. Потому что правила были ясны. Потому что он, самый опасный хищник из всех, оказался единственным, кто пока что не разорвал меня на части, а, наоборот, отгонял других, поменьше.

Я украдкой посмотрела на него. Он в этот момент улыбался в ответ на какую-то шутку одного из советников короля. Его улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой. И в этот миг я поняла, что мы с ним — в одной лодке. Он, наследный принц, плывущий по бурным водам политики и предательства. И я, поломойка, играющая роль его фаворитки. Наши судьбы, пусть и на время, сплелись. И от того, как я буду играть свою роль, зависело теперь не только моё выживание, но и, как ни странно, его успех.

Мысли пугали своей невероятностью. Но они же давали силы. Я больше не была просто жертвой обстоятельств. Я была… соучастницей. Пусть молчаливой, пусть бесправной, но частью его плана.

Слуги унесли последние блюда. Король Эйгар отхлебнул из бокала и наконец обратился к Каэлу без светских покровов.

— Итак, принц Каэл. Теперь, когда мы отдали дань гостеприимству, не пора ли пролить свет на истинную причину вашего столь внезапного визита в наши края? Весь Лоск, надо полагать, готовится к вашей свадьбе.

В зале снова повисла напряженная тишина. Все взгляды приковались к Каэлу. Он отставил бокал, его лицо стало серьезным, почти скорбным.

— Именно о свадьбе и пойдет речь, Ваше Величество, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, горькая горечь. — Я приехал, потому что моя невеста… леди Элеонор, исчезла. И последние следы ведут сюда, в ваши земли.

Ложь, смешанная с правдой, прозвучала так убедительно, что у меня сжалось сердце. Он смотрел прямо на короля, и в его глазах читалась растерянность, боль и ярость обманутого жениха. Это был великолепный спектакль.

Король Эйгар нахмурился. Королева Иветта замерла.

— Это… весьма серьезное обвинение, принц, — медленно произнес король.

— Не обвинение, Ваше Величество. Просьба о помощи, — поправил его Каэл, и в его тоне появилась почтительная настойчивость. — Я должен её найти. И я верю, что под сенью вашей чести и справедливости, истина откроется.

Он бросил взгляд на меня, быстрый, оценивающий. Моя очередь подтвердить легенду. Я опустила глаза, изобразив на лице понимающую печаль и поддержку. Я даже слегка положила руку на край стола, ближе к нему, в жесте молчаливой солидарности.

Это был крошечный жест. Но в контексте его великолепной лжи он выглядел как часть картины: преданная фаворитка, сочувствующая своему господину в его горе.

Король Зимы смотрел на нас обоих, его лицо было не читаемо.

— Завтра, — сказал он наконец. — Завтра мы обсудим это подробно в совете. А сейчас… полагаю, вам обоим нужен отдых.

Ужин был окончен. Мы поднялись. Он снова предложил мне руку, и мы пошли к выходу под тяжелыми взглядами двора Зимы.

Я шла, держась за него, и внутри бушевали противоречивые чувства: страх, благодарность, растерянность и это новое, странное чувство причастности. Мы прошли через арочный проём, оставив за спиной свет, холодную красоту и начинающуюся бурю.

В полумраке галереи он наконец заговорил, не глядя на меня:

— Ты справилась хорошо.

Всего три слова. Но от них что-то теплое и тяжелое растеклось у меня в груди. Это была не похвала. Но для меня, которая за всю жизнь не слышала в свой адрес ничего, кроме ругани и приказов, это прозвучало громче оды.

Я не ответила. Просто кивнула, сжимая его руку чуть сильнее. Он, кажется, это почувствовал, потому что его пальцы на мгновение ответили легким, почти неощутимым сжатием.

Мы шли дальше по ледяному коридору, и я понимала, что не будет всё так просто. Никогда не было. Но теперь у меня был партнер. И есть своя роль. И мне нужно научиться её исполнять.

В моей душе творилось что-то невообразимое. Как будто я раскололась на две части. Одна - та самая Эллис с мозолями на руках и страхом в глазах, привыкшая к скудной жизни. Она сидела глубоко внутри и с недоумением озиралась, не веря своим глазам. Другая - девушка в розовом шелке, с гордо поднятой головой и тихой решимостью в карих глазах, которая только что ужинала с королями.

Это не могло происходить со мной. Не могло. Поломойки не сидят за одним столом с правящими домами. Но я сидела. Я говорила. И меня не выгнали. Более того — мой тихий, робкий ответ королеве, казалось, даже… понравился? Нет, не то слово. Был принят.

Подойдя к огромному зеркалу в покоях, я увидела отражение. Прекрасную, хрупкую, загадочную незнакомку. Её лицо было бледным, но черты казались утонченными при свечах, глаза - огромными и глубокими. Я долго смотрела, пытаясь убедить себя: это я. Эллис. Но связь между этим отражением и тем, кем я была неделю назад, была настолько призрачной, что я не могла в это поверить.

Мысли путались, наваливаясь тяжестью событий последних дней. Нападение, пещера, убийство… ледяной дворец, роль фаворитки, пощечина принцу… Мой разум, простой и не искушенный в сложностях, трещал по швам. Я боялась, что не справлюсь. Что в какой-то момент всё это накроет меня с головой, и я сломаюсь, выдав себя жалкой истерикой на глазах у всех.

Но вместе со страхом, в самый темный угол души прокралось другое чувство. Я не могла отрицать, мне это… нравилось. Не унижение, не страх, нет. А вот это: тепло чистых одежд, красота вокруг, уважительные поклоны, ощущение, что твоё слово имеет вес. Ощущение, что ты защищена могучей, пусть и опасной, рукой. И самое главное — ощущение, что ты можешь быть полезной. Не просто драить пол, а играть роль, помогать в чем-то большем. Это было пьяняще и страшно одновременно.

Служанка, появившись словно из ниоткуда, помогла мне снять сложное платье, расчесала волосы. Её прикосновения были профессиональными и безличными. Наконец, она пожелала спокойной ночи и удалилась, оставив меня одну в огромной, тихой комнате.

Я легла в кровать. Она утопала в пуховых перинах и была такой мягкой, что казалось, я проваливаюсь в облако. Ни койка в нашей каморке, ни даже добротная постель в «Колыбели странника» не могли с этим сравниться. Первая мысль, острая и щемящая: «Вот бы Лору сюда. Хоть на одну ночь».

Я закрыла глаза, пытаясь отогнать тяжелые мысли и хоть немного поспать, и уже начала проваливаться в дрему, когда услышала звук.

Тихий, но настойчивый. Тук. Тук. Тук.

Он доносился от окна. Будто кто-то бросал в стекло мелкие камешки.

Сердце ёкнуло. Я вскочила, набросила поверх ночной рубашки первую попавшуюся накидку с капюшоном из платяного шкафа и подбежала к окну.

Внизу, в лунном свете, отражавшемся от белого снега, стояла фигура в простом плаще. Он снова что-то бросил. Камешек чиркнул по стеклу. И тогда я разглядела лицо.

Лука.

Как он узнал, где мои покои? Наверное, выследил, выведал у слуг.

— Пшш, Эллис! — Его голос, приглушенный расстоянием и ветром, донесся до меня. — Нам нужно поговорить. Срочно. Ты можешь спуститься?

Всё во мне рванулось к нему. К Луке. К единственному человеку здесь, с которым я могла быть собой. Не фавориткой, не притворщицей, а просто Эллис. С ним не нужно было играть роль, следить за каждым словом, каждым взглядом. Он был кусочком дома, кусочком моей простой, но понятной жизни.

Я быстро накинула ботинки, которые стояли у кровати, и, закутавшись в накидку, выскользнула из комнаты. Коридор был пуст и освещен лишь редкими ночниками. Сердце бешено колотилось. Если меня поймают… Но я должна была поговорить с Лукой. Должна была услышать его голос, убедиться, что он невредим.

Парадный выход был за версту, да и стража там точно дежурила. Нужно было найти выход в сад. Я вспомнила путь, которым нас вели — мы проходили мимо высокой арки, ведущей в сторону заснеженных террас. Двигаясь почти на ощупь, полагаясь на память и удачу, я нашла её. Дверь в сад была тяжелой, но не запертой. Ледяной воздух ударил мне в лицо, когда я вышла наружу.

Я едва сделала несколько шагов по искрящемуся снегу, как из-за тёмного ствола огромной хвойной ледяницы вынырнула тень и налетела на меня.

— Элли! — Прошептал Лука, обхватывая меня так сильно, что у меня перехватило дыхание. Его плащ пах снегом, кожей и родным, знакомым запахом конюшни. Он дрожал от холода или от волнения. — Озон, слава ему, ты цела!

Он отстранился, держа меня за плечи, и его лицо в лунном свете было искажено тревогой.

— Элли, ты в огромной опасности. Нам нужно бежать. Сейчас же.

Я смотрела на него, не понимая. Его слова не укладывались в голове. Бежать? Отсюда? От тепла, от безопасности, от… принца?

— Лука, ты о чём? — Выдохнула я. — Я не могу сбежать. Я не могу подвести принца.

— Принцу плевать на таких, как ты и я! — Его шепот стал резким, почти злым. — Ты думаешь, он позволит тебе остаться в живых после всего этого? Элли, нам с тобой никогда просто так ничего не давалось. Никогда! За всё придется платить. И цена — наши жизни! Мы чуть не погибли при нападении. А сейчас… сейчас это зашло слишком далеко. Почему он выставляет тебя благородной дамой, а?

Я смутилась, опустив глаза. Мне нужно было объяснить, но как сказать это, не выдав всей правды?

— Я теперь… фаворитка принца, — начала я тихо, намереваясь сразу добавить, что это лишь притворство, временная роль.

Но он не дал мне договорить. Его пальцы впились мне в плечи больно.

— Что?! — Он поперхнулся от удивления. — Он решил сделать тебя своей наложницей? Своей походной потехой? Он приметил тебя, когда ты мыла полы, увидел, что ты красива, как весенний цветок, и решил сорвать его, использовать и выбросить? Ублюдок! Я не позволю никому тебя больше унижать! Никому!

Каждое его слово било, как плеть. «Наложница». «Потеха». Они обжигали постыдной плеть. Это ведь не так.

— Бежим со мной, Элли! — Он тряхнул меня, его глаза горели в темноте отчаянной решимостью. — Обратно нам пути уже нет. Сбежим с тобой в маленькую деревушку, на окраину Зимы или ещё дальше. И начнем новую жизнь. Ты и я. Вместе.

Он смотрел на меня с надеждой, с готовностью бросить всё ради меня. И часть меня — та самая, простая Эллис, рванулась к этому предложению. К безопасности, к понятности, к Луке, которого я знала и которому доверяла всю жизнь. К жизни, где не нужно лгать и притворяться.

Но другая часть, та, что родилась в пещере, сжалась в комок протеста. Я вспомнила его руку, протянутую мне в карете после кошмара. Его плащ, накинутый на мои дрожащие плечи. Его стальные глаза. И пощечину Джерому. И его тихое «Ты справилась хорошо».

Я пообещала. Я дала слово, пусть и не произнесенное вслух. Я была частью его плана. И если я сбегу сейчас… что будет с его поисками? Что будет с Лорой, оставшейся в замке? Смогу ли я жить с мыслью, что предала единственного человека, который, пусть из своих расчетов, но… защитил меня?

Я молча, но твердо, замотала головой. Затем вырвалась из его хватки. Его руки повисли в воздухе, а на лице застыло сначала недоумение, а потом — боль и разочарование, такие острые, что мне захотелось снова обнять его и просить прощения.

Но я не сделала этого. Я развернулась и пошла прочь. Обратно к тяжелой двери. Обратно в ледяной дворец. Обратно в свои покои, к своей роли, к своему страшному, непредсказуемому покровителю.

Каждый шаг по снегу отдавался в сердце ледяной тяжестью. Я предала Луку. Предала нашу дружбу, наши мечты о простой жизни. Но я не могла поступить иначе.

Дверь захлопнулась за мной, отсекая ледяной сад и одинокую фигуру, стоящую в снегу. Я прислонилась спиной к холодному дереву, закрыла глаза и почувствовала, как по щекам текут горячие, беззвучные слезы.

Я выбрала сторону. И это была сторона принца Каэла.

Когда я вернулась в покои, сон бежал от меня, как от огня. Я сидела на краю огромной, мягкой кровати, обхватив себя руками, и чувствовала, как внутри всё выжжено и опустошено. Я только что отвергла самое простое, самое понятное и, возможно, самое правильное предложение в своей жизни. Лука, наш побег, деревушка, тихая жизнь... Я оттолкнула это. Оттолкнула его.

Что же я сделала? Этот вопрос бился в висках, как пойманная птица. Может, он был прав? Может, лучше было сбежать? Но тут же холодный, практичный голос — голос, научившийся выживать во дворце, — отвечал: Нас бы нагнали. Убили бы на месте. Или, что хуже, нашли бы и пытали, чтобы выяснить, что мы знаем. Лука об этом не подумал. Он видел только меня в опасности, но не видел всей паутины. Это не утешало. От мысли, что я причинила ему боль, хотелось свернуться калачиком и исчезнуть.

Так до самого рассвета я и провела — в полудреме, полной тревожных образов: ледяной сад, лицо Луки, полное боли, и стальные глаза принца Каэла, смотрящие на меня в темноте.

На утро пришла служанка. Её лицо было свежим и безмятежным, будто ночь была спокойной для всех, кроме меня. Она принесла утренний туалет и новое платье — скромное, теплое, цвета серого неба. И, положив его на стул, протянула мне маленький, сложенный вдвое листок плотной, душистой бумаги с серебряным обрезом.

— От её величества королевы Иветты, госпожа, — почтительно произнесла она.

Мои пальцы похолодели, едва я взяла записку. Я развернула её. Тонким, изящным почерком, похожим на морозные узоры, было написано: «Леди Эллис. Полагаю, после вчерашнего путешествия и ужина вам может быть нужно освежиться. Я буду прогуливаться в Восточном ледяном саду через час. Была бы рада вашей компании. Иветта.»

Это было не приглашение. Это был приказ, облеченный в безупречно вежливые формы. Господи, что же я ей скажу? Паника, знакомая и липкая, подступила к горлу. Отказать королеве? Невозможно. Но пойти одной, без него? Слова Каэла «Она тебя раскусит» прозвучали в голове. Мне нужно было срочно сказать ему. Но как? Искать его по дворцу? Это было немыслимо, неприлично для «фаворитки».

Я стояла, застывшая, со злополучной запиской в руке, пока служанка помогала мне одеваться, заплетала волосы. Каждое её прикосновение казалось мне нервным. Я молилась, чтобы он пришел сам. Чтобы он, как всегда, появился вовремя.

Дверь распахнулась без стука. Он вошел, и воздух в комнате сразу стал тяжелее, холоднее. Служанка, завидев его, тут же склонилась в глубоком реверансе.

Принц Каэл выглядел... не просто угрюмым. Он был мрачен. В его обычно бесстрастных глазах бушевал гнев, лицо было бледным и напряженным, будто он не спал всю ночь. Он всегда носил маску холодного контроля, но сейчас казалось, что маска вот-вот треснет.

— Выйди вон, — бросил он служанке, даже не взглянув на неё. Его голос был низким и резким, как удар льдины о камень.

Служанка, побледнев, бросилась к выходу, забыв даже о приличиях.

Он закрыл дверь и медленно повернулся ко мне. Его взгляд был таким тяжелым, что я невольно отступила на шаг.

— Садись, — приказал он.

Я послушно опустилась на край кровати, сжимая в руках злополучную записку. Он подошел и сел в кресло напротив, не сводя с меня глаз. Молчание было таким гнетущим, что я чуть не задохнулась.

— Ну и кто тебе давал разрешение ночами шляться по своим любовникам? — спросил он наконец. Его голос был тихим, но угрожающим.

Я опешила, словно меня окатили ледяной водой. Любовники? Лука?

— Я... Ваша светлость, я прошу прощения, — залепетала я, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. — Я хотела поговорить с Лукой, он мой друг, мы вместе выросли, я...

— Ты возомнила, что ты и правда дама из высшего общества, я понимаю, — перебил он, и в его словах прозвучала леденящая презрительность. — Что правила для тебя не писаны. Что ты можешь назначать тайные свидания в саду, пока я веду переговоры?

Его слова били точно в цель. Я тут же опустила голову, не в силах выдержать его взгляд. И снова, к своему стыду, почувствовала, как на глаза наворачиваются дурацкие, беспомощные слёзы. Они капали мне на сложенные руки, на розоватую бумагу.

Я слышала, как он резко вздохнул. Затем шаги. Он подошел ближе. Не садился, просто стоял надо мной.

— Перестань, — сказал он, и в его голосе уже не было той ярости, но не было и мягкости. Была усталая, раздраженная требовательность. — Расскажи мне о цели этой встречи. Всё. Не упуская ни слова.

И мне пришлось рассказать. Как услышала стук, как спустилась. Как Лука волновался, говорил об опасности. Но я опустила главное — его предложение бежать. Эти слова застряли у меня в горле комом предательства. Если я скажу об этом, Луку ждет жестокая расправа. Замышлять побег фаворитки принца? Пусть и липовой. Это было бы равносильно государственной измене. Я не могла навлечь на него такую беду. Пусть лучше принц думает, что это была просто встреча старых друзей, пусть даже неуместная.

— Он просто боялся за меня, — закончила я тихо, не поднимая глаз. — Он не знает всей правды, он видел, как со мной обращались раньше... Он думал, что и сейчас...

Я не договорила. Что и сейчас меня унижают. Мы оба это поняли.

Наступила тишина. Потом я почувствовала, как край матраса рядом со мной прогнулся. Он сел на кровать, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и напряжение.

— Взгляни мне в глаза, Эллис.

Я заставила себя поднять голову. Его лицо было совсем близко. Усталое, с тёмными кругами под глазами, но невероятно сосредоточенное. Он изучал моё лицо, будто искал ответ на какой-то свой, очень важный вопрос. Его стальные глаза, обычно такие отстраненные, сейчас казались пронзительными.

И вдруг он оторвал взгляд, резко отвел его в сторону и тихо, сдавленно выругался:

— Проклятие.

Словно это слово сорвалось с его губ против воли. Он тут же встал, развернулся и быстрыми шагами направился к двери, будто не в силах больше здесь находиться.

Паника сжала моё сердце. Записка! Я забыла о записке!

— Ваша милость! — Позвала я его, вскакивая с кровати. Голос дрогнул. — Прошу, уделите мне ещё немного вашего времени. У меня тут... записка от её величества королевы Иветты. Она зовет меня прогуляться в саду. Я подумала, вы должны знать.

Он замер у самой двери, обернулся. На его лице промелькнуло что-то вроде досадливого интереса. Он вернулся, выхватил у меня из рук розоватый листок, развернул и быстро пробежал глазами по строчкам. Его лицо стало ещё мрачнее.

— Через час, — пробормотал он, скомкав записку в кулаке. — Она не теряет времени.

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова загорелся холодный, расчетливый огонь. Весь его мимолетный гнев и странное смятение будто испарились, уступив место привычной собранности.

— Если ты пойдешь с ней на прогулку, она тебя раскусит за пять минут, — произнес он жестко. — Ты не готова. Ей не нужна твоя компания. Ей нужна информация. Или она хочет проверить мою историю, получив её из первых рук. Твоих неумелых, дрожащих рук.

Он подошел к камину и швырнул смятый комок бумаги в огонь. Записка вспыхнула ярким розовым пламенем и обратилась в пепел.

— Тебе нельзя с ней видеться. Ни сейчас, ни, желательно, никогда. Ты притворишься нездоровой. Скажешь служанке, что после вчерашней дороги и ужина тебя знобит, у тебя болит голова. Ты останешься в покоях. Я сам передам королеве твои извинения. Поняла?

Я кивнула, чувствуя облегчение и новую тревогу одновременно. Мне не придется лицом к лицу сталкиваться с ледяной королевой. Но я снова должна лгать. Притворяться.

— Хорошо, — сказал он, словно ставя точку. — Теперь ложись в постель и делай вид, что умираешь. И, Эллис, — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была стальная непреклонность, — если этот твой «друг» снова посмеет искать с тобой встречи без моего ведома, он очень пожалеет.

Он вышел, оставив меня одну с приказом притворяться больной и с тяжелым камнем на душе.

Я медленно легла в постель, натянув одеяло до подбородка. Голова и вправду начала болеть от усталости, от страха, от невыносимой лжи, в которой я теперь жила. Я закрыла глаза, стараясь изобразить на лице страдание, и думала о том, как легко было когда-то: просто мыть полы и бояться только немилость хозяйки. Теперь же страхи стали тоньше, опасности изощреннее, а ставки несоизмеримо выше.

Мои устои нерушимы и таковыми останутся. Холодный расчет, железная воля, полный контроль — вот мои истинные союзники. И мне очень не понравилась реакция короля Эйгара. Его вежливый, но ледяной отказ немедленно начать поиски, его предложение «обсудить на совете» — это не просто бюрократия. Это сигнал. Или он сам замешан, или ему дали понять не вмешиваться. В любом случае, я нахожусь в логове зверя, но этот зверь ещё не понимает, что нарвался на вожака.

И теперь ещё эта игра его жены. Королева Иветта. Она вынюхивает, как гончая. И её интерес к Эллис не праздный. Это попытка найти слабое звено, щель в моей броне. Нет, милая, не получится. Если хочешь поговорить поговоришь со мной. Уж мы то найдем общий язык.

Мысль пришла мгновенно и кажется блестящей в своей дерзости. Я сам отправлюсь к ней. На её территорию. Прямо сейчас.

Я не стал терять времени. Отдав распоряжение Эллис, я вышел из её покоев и направился в ледяной сад. Морозный воздух, чистый и острый, как алмаз, ворвался в легкие, проясняя мысли. Здесь, в этом царстве вечного холода, моя стихия чувствует себя… странно. Вода повсюду, но она скована, спит, подчиняясь другой, более древней силе. Это непривычно и раздражает, как тугая повязка.

Вдали, среди причудливо изогнутых ледяных деревьев и скульптур, я сразу заметил её одинокую, статную фигуру. Она стояла, наблюдая за чем-то вдали, её осанка была воплощением ледяного достоинства. Идеально. Она одна. Может себе позволить, будучи королевой в собственном саду. Моя очередь.

Я остановился в нескольких шагах, сосредоточившись. Вода из воздуха, из мельчайших кристаллов инея, послушно собралась в моей ладони, сформировав идеальный бутон розы. Лёгкое усилие воли — и влага внутри застыла, превратившись в прозрачный, хрустальный лед. Ледяной цветок. Идеальный подарок для ледяной королевы. Ирония, которая, я надеюсь, не ускользнет от неё.

— Ваше Величество! — Окликнул я, приближаясь и протягивая хрупкое творение.

Она медленно обернулась. Её лицо, прекрасное и бесстрастное, не дрогнуло, лишь в глубине ледяных глаз мелькнула искорка удивления. Она взяла цветок, её тонкие пальцы в перчатках осторожно обхватили стебель. Цветок не таял.

— Принц Каэл. Не ожидала вас здесь застать.

Прямо к делу. Церемонии излишни.

— Вы хотели видеть мою спутницу, — сказал я, опуская все титулы. — Позвольте узнать зачем?

Она повертела цветок в руках, изучая его.

— Вы не любезны.

— К дьяволу любезности, — парировал я, позволяя раздражению окрасить голос. — Я здесь не просто так, и вы прекрасно об этом знаете.

Я сделал паузу, давая словам осесть, и добавил, понизив голос до доверительного, опасного шепота, который знала только она:

— А ещё, Иветта, мне известно, что тебе знакома леди Элеонор.

Тут она уже не смогла скрыть реакции. Её пальцы слегка сжали ледяной стебель. Микроскопическое, но предательское движение.

Да, Иветта. Уроженка Лоска. Из хорошего, но не самого могущественного дома. Я знал её давно. Ещё до того, как её семья, стремясь к выгодному союзу, выдала дочь за Эйгара. Она была умна, честолюбива и… доступна. Её визиты в мои покои были редки, но памятны. Это была взаимовыгодная сделка без обязательств. Она получала внимание наследного принца, я приятное развлечение и тонкий инструмент влияния на один из дворянских домов. И главное об этом никто не знал. Никогда. Особенно её нынешний муж и мой болтливый братец. Если бы слухи просочились, её бы не отправили сюда королевой. Её бы просто стерли в порошок. Эта тайна давала мне колоссальное преимущество. И я собирался им воспользоваться.

Я смотрел на неё, и она всё понимала без слов. В её глазах промелькнула тень старого страха и новой ненависти.

— Каэл, — выдохнула она, и в её голосе впервые появилась трещина. — Я считаю, что Элеонор тебе не подходит.

— А это не тебе решать, — отрезал я. — Или ты хочешь на её место?

Она вздрогнула, словно я ударил её. Глаза вспыхнули ледяным огнем.

— Не смей!

Я усмехнулся, коротко и беззвучно. Мы прошли ещё несколько шагов по скрипучему снегу.

— Всё, что было между нами в Лоске, останется там, — сказало она тихо, но с недвусмысленной угрозой.

— И никогда не просочится в Зиму. – Продолжил я. - Если, конечно, ты не заставишь меня. Так что хватит вынюхивать.

— Мне не нравится этот цирк, который ты устроил, притащив в мой дворец потаскуху! — Её голос внезапно зазвенел от сдерживаемой ярости. — И ещё посмел представить её перед моим мужем!

Потаскуха. Слово было как пощечина. Но не мне — тому образу, который я создал для Эллис. И это было на руку.

— Это не потаскуха, — поправил я её, делая голос мягче, почти нежным. — А та, кого я полюбил. И да, действительно, она не высокого происхождения. Но любовь не знает статусов. Понимаешь?

Я позволил искренности зазвучать в последней фразе, зная, что для неё это будет самым невероятным ударом. Она знала меня. Знала мои взгляды на брак и чувства.

— Любовь? — Она фыркнула, и в этом звуке было что-то горькое и презрительное. — Помнится мне, ты говорил, что никогда не полюбишь.

— Времена меняются, Иветта. И когда я встретил Эллис… я поменял свое мнение. Ты же знаешь, мнения не меняют лишь идиоты.

Она замолчала, переваривая это. Я видел, как в её голове крутятся шестеренки: шантаж, сплетни, угрозы — всё рухнуло перед этим простым, невероятным заявлением. Она искала слабость, а наткнулась на… любовь? Это сбивало с толку, бесило и, как я надеялся, заставляло действовать неосторожно.

— Но ты должна понимать, — продолжил я, возвращаясь к деловому тону, — что на роль королевы нужна девушка из привилегированного слоя. И Элеонор — моя королева. Игрушка власти. Как ты для Эйгара.

Последняя фраза была ударом ниже пояса. Я знал, что её брак с Эйгаром — чистая политика, холодный союз без капли тепла. Я видел, как она замерла, как будто вся кровь отлила от её лица. Оскорбление достигло цели.

И тогда она сорвалась. Именно то, на что я рассчитывал.

— Тогда мне жаль тебя расстраивать, Каэл. Элеонор мертва. Как, впрочем, и ты должен был…

Она осеклась. Резко, как будто сама испугалась того, что чуть не вырвалось. Её глаза расширились от ужаса и осознания своей ошибки. Она проболталась. Сказала слишком много.

Затем, не дав мне возможности отреагировать, она резко развернулась и почти побежала прочь, скрываясь за ледяными изгибами сада, сжимая в руке мой ледяной цветок.

Я остался стоять на месте. Морозный воздух внезапно показался ещё холоднее.

Элеонор мертва.

И второе: «Как, впрочем, и ты должен был…» Должен был что? Умереть? В лесу? При нападении? Куски мозаики с грохотом встали на свои места. Убийство Грегори. Слишком хорошо организованное нападение на границе. И теперь — слова королевы Зимы, которая явно знает больше, чем должна.

Это не просто побег невесты или политическая интрига. Это охота. Целенаправленная, хорошо спланированная охота на наследника престола Лоска. И кто-то в этом дворце, возможно, сама королева, в ней участвует или, как минимум, осведомлен.

Она проболталась. Это была ошибка. Ошибка испуганной, задетой за живое женщины. И теперь у меня есть нить, ведущая в самое сердце заговора.

Мне нужно было думать. И действовать. Быстро.

Что ж, я услышал достаточно. Недостаточно для полной картины, но более чем достаточно, чтобы сорвать все покровы вежливости. "Элеонор мертва. Как и ты должен был..." Этого хватит. Этого более чем хватит.

Ничто меня не остановит. Ни эти ледяные стены, ни показная неприступность его трона. Моя жизнь была под угрозой, а в этих стенах явно знали об этом больше, чем я. Пора перестать стучаться в дверь и вышибить её с корнем.

Я двинулся. Стремительно, тяжелой поступью, не обращая внимания на почтительные поклоны слуг и настороженные взгляды стражей в сине-серебряных ливреях. Меня вела ярость – холодная, концентрированная, та, что предшествует удару. Они играли со мной. Опутывали паутиной лжи и полуправды, пока на меня охотились.

Кабинет короля Эйгара. Двое стражников у дверей только начали вытягиваться, когда я, не снижая скорости, распахнул тяжелую дверь настежь. Она ударилась о стену с оглушительным грохотом.

Внутри, над развернутой на столе картой, склонились две фигуры. Эйгар и какой-то седовласый советник. Оба вздрогнули, резко подняв головы.

Мне было плевать на протокол. Плевать на его королевское достоинство. Я прошел через весь кабинет, и моя рука, прежде чем мозг успел отдать приказ, взметнулась. Не для удара. Легкое, но неотразимое движение, и поток сконцентрированного воздуха (маленькая хитрость – не вода, но влага в воздухе послушна мне) отшвырнул советника от стола. Он отлетел к стене, споткнулся и упал, задыхаясь от неожиданности.

— Сгинь! — Прогремел мой голос, заполнив собой кабинет. — Сейчас же!

Советник, бледный как снег за окном, выполз на четвереньках, не поднимая глаз, и исчез за дверью. Я даже не взглянул ему вслед. Дверь захлопнулась. Мы остались один на один. Два правителя в пустом, холодном кабинете.

Эйгар выпрямился во весь свой немалый рост. Его лицо, обычно спокойное, пылало гневом.

— Что вы устраиваете? Я сейчас же вызову стражников!

— Только попробуй! — Парировал я, делая шаг вперед, сокращая дистанцию. Моя ярость была тихой теперь, но от этого ещё более опасной. — Я приехал, чтобы узнать, где моя невеста. А оказалось, что она мертва! И об этом знает твоя королева! Это я должен задавать вопросы, и видит Озон, я прав! И имею право себя так вести!

Я подошел вплотную к столу, упираясь в него ладонями. Карта подернулась инеем там, где коснулась моя кожа.

— Живо, Эйгар, объясни мне всё, что здесь происходит. Иначе, — я сделал паузу, давая каждому слову обрести вес, — я затоплю всё твоё проклятое ледяное королевство! Уж можешь не сомневаться в этом. Я вырву воду из-под твоих фундаментов, растоплю твои ледники и смою твой дворец в ту самую пропасть, на которую вы все тут так любите смотреть. Я это могу.

Угроза была чудовищной, безумной, самоубийственной. Но она была искренней. В этот момент я готов был на всё. Он это видел. Видел бешенство в моих глазах, неуправляемую ярость, которую я обычно так тщательно скрывал. Отец назвал бы это слабостью. Но иногда нужно показать клыки.

Король Зимы стоял неподвижно несколько секунд, его взгляд бороздил мое лицо, ища ложь, блеф. И, кажется, не нашел. Затем гнев на его лице сменился чем-то другим. Не страхом. Усталостью. Глубокой, неподдельной усталостью. Он тяжело опустился в своё кресло, откинувшись на спинку, и провел рукой по лицу.

— Каэл, — сказал он, и в его голосе не было больше ни царственности, ни гнева. — Дело в том, что всё гораздо сложнее, чем ты можешь вообразить. Лоск в опасности. И, как ни парадоксально, твоя драгоценная невеста была частью этой опасности.

Я не шелохнулся, не проронил ни слова, давая ему говорить.

— Твоя невеста… Элеонор из дома Вейлов. Симон Вейл, её отец. Родом из Солярии. Помнишь Солярий?

Я помнил. Как не помнить. Отец сжег дотла их столицу, отравив источники. Это была его самая темная, самая эффективная победа.

— Он предан заклятому врагу твоего отца, — продолжал Эйгар. — Тому, кто выжил и затаился. Твоя «избранница» была посланницей. Её задача была не выйти за тебя замуж, Каэл. Её задача была убить тебя в ночь перед свадьбой. Воткнуть тебе в грудь отравленный кинжал, когда ты будешь менее всего этого ожидать.

Картина выстраивалась, мерзкая и логичная. Её страх, её отстраненность, её «влюбленность» в другого… Всё это была маска. Маска убийцы.

— Но она не сделала этого, — голос Эйгара стал тверже. — А знаешь почему? Потому что мои люди были первее.

Ледяной укол пронзил меня.

— Элеонор не выжила, — безжалостно констатировал он. — Они оставили послание твоему главному стражнику, Грегори, чтобы он направил тебя сюда, к нам. Потому что здесь, ты должен был быть в безопасности, пока они разбираются с заговором в Лоске. Но я… — он покачал головой, — я не думал, что ты притащишь с собой… эту девку.

Он поднялся с кресла, обошел стол и встал напротив меня, смотря прямо в глаза.

— Зима и Лоск – соседние королевства, идущие рука об руку. Мне невыгодна твоя смерть, Каэл. Твой отец – тиран, но он стабилизировал регион. Ты… ты неизвестная величина. Но ты законный наследник. И хаос в Лоске, который последует за твоей смертью, перекинулся бы и на мои земли. Я хотел с тобой поговорить. Чуть позже. Наедине. Но вижу, моя жена… оказалась строптивее и глупее, чем я предполагал.

В голове гудело. Кусочки складывались, но картина была слишком удобной. Слишком… патриархальной.

— Если всё, что ты говоришь, правда, — выдохнул я, не отводя взгляда, — откуда тебе было известно о планах Элеонор?

Уголок рта Эйгара дрогнул в подобии усмешки.

— Повторюсь, принц Каэл: шпионы Зимы славятся своим мастерством. Мы видим дальше, чем вам кажется. А что до небольшого спектакля при встрече… — он развел руками, — мне нужно было убедиться, что с тобой нет хвоста и ненадежных людей. Проверить, не ведут ли за тобой убийц. Особенно твоего братца.

Последние слова он произнес с особой значимостью. Моё сердце на мгновение замерло. Джером.

— Я ждал тебя, Каэл, — закончил король, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно похожее на… сожаление? Или просто усталость от всей этой грязной игры. — Но ты, как всегда, всё усложнил.

Я отступил на шаг, разрывая напряженное пространство между нами. Гнев отступил, сменившись холодной ясностью. Он мог лгать. Всё это могло быть сложной инсценировкой, чтобы отвлечь меня, свалить вину на мертвых и выгородить себя. Но… слишком много совпадало. Страх Элеонор. Покушение в лесу. Убийство Грегори – он был верен мне, но не отцу. Для истинных патриотов Лоска, жаждущих мести за Солярий, он был таким же врагом, как и я.

— Моя «девка», как ты её назвал, — произнес я ледяным тоном, — теперь вписана в это уравнение. И с ней что-нибудь случится, наш разговор примет иной оборот. Ясно?

Эйгар кивнул, не споря.

— А теперь, — я повернулся к двери, — ты расскажешь мне всё, что знаешь о заговоре. И о моем брате. Каждую деталь. И мы решим, что делать дальше. Потому что, если ты думаешь, что я просто спрячусь здесь, пока ты геройски всё улаживаешь, ты жестоко ошибаешься.

Он снова тяжело вздохнул, но кивнул.

— Садись, Каэл. Это займет время.

Я сел в кресло напротив, не сводя с него глаз. Доверие было растоптано и похоронено. Оставался только холодный, взаимовыгодный расчет. И я намерен был выжать из этой ситуации максимум.

Странная тишина навалилась на комнату, будто звук вобрали в себя толстые стены и ледяные полы. Никто не пришел. Ни служанки с завтраком, ни он с новыми приказами. Никто. Видимо, его распоряжение «не беспокоить» было исполнено буквально. Он решил всё за меня, как всегда, оставив меня в этой роскошной клетке наедине с тревогой.

Что мне остается? Что делать? Сидеть и ждать? Ждать, пока его планы, в которых я была лишь малозначимой пешкой, приведут… Я устала от ожидания. Устала от этой роли.

Меня собрали утром, чтобы я не вышла из комнаты. Что ж, раз нельзя выйти, можно хотя бы сбросить с платье, которое было слишком нарядным, для того чтобы сидеть в комнате. Мне нужно было что-то простое. Что-то, что напоминало бы мне о настоящей Эллис.

Я начала расстегивать шнуровку спереди. Пальцы дрожали, но узел поддался. Ткань ослабла, и я с облегчением стянула платье через голову, оставшись в тонкой нижней сорочке. Прохлада комнаты коснулась кожи, заставив вздрогнуть. Я повернулась к платяному шкафу, намереваясь найти простое платье.

И в этот момент в дверь постучали.

Легко, но настойчиво. Не как служанка.

— Я не готова! — Крикнула я, инстинктивно прижимая сброшенное платье к груди.

Но дверь открылась.

Вошел принц Джером.

Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Я отпрянула назад, пытаясь прикрыться платьем и рукой. Он вошел, бесшумно закрыл дверь за собой и остановился, глядя на меня. На мою полуобнаженную спину, на спутанные от поспешного раздевания волосы. В его глазах не было прежней насмешки или злобы. Было… что-то другое. Сосредоточенное. Расчетливое.

Он не стал подходить сразу. Снял с вешалки у двери длинную, мягкую накидку из темного меха и, медленно приблизившись, накинул её мне на плечи. Его пальцы лишь на мгновение коснулись моей кожи у шеи. Я застыла, не в силах пошевелиться.

— Эллис, — начал он, и его голос был тихим, почти ласковым. — Я пришел извиниться.

Что?

— Я был не прав, — продолжал он, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был искренним, полным раскаяния. — И не должен был тебя унижать. Ты ни в чем не виновата. Ты не виновата, что оказалась здесь. Мой брат… он втянул тебя в опасную игру.

Он говорил так убедительно. Каждое слово ложилось на мои сомнения, на мою растерянность. Может, он и прав? Может, он просто был зол тогда, а теперь осознал?

Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию до минимума. Я почувствовала запах его дорогого парфюма — пряный, холодный.

— И, Эллис, — его голос стал ещё тише, интимным. — Ты знала, что ты прекрасна?

От этих слов по спине пробежали мурашки. Не от приятного волнения. От страха. Это было не так. Всё было не так. Его взгляд скользнул по моему лицу, и в нем не было восхищения. Была оценка. Как у мясника, взвешивающего тушу.

Я вздрогнула, пытаясь отступить, но за спиной был край кровати.

Он поднял руку. Медленно. Его пальцы коснулись пряди моих волос у виска. Нежно, почти невесомо, он заправил её за мое ухо. Его прикосновение было ледяным.

И затем его руки, до этого момента сдерживаемые, сомкнулись на мне. Не обняли. Подхватили. Одна под колени, другая за спину, выше талии. Он поднял меня на руки, как ребенка, как мешок с мукой. Накидка сползла с плеч, упав на пол бесшумным комком.

— Прошу, отпустите меня! — Вырвался у меня крик, пронзительный и полный чистейшей паники. Я забилась в его хватке, но его руки были железными. Принц был сильнее, чем казался.

— Ну же, Эллис, будь послушна, — прошептал он, и в его голосе снова прозвучала та самая, знакомая ядовитая насмешка. Весь спектакль с извинениями рассыпался в прах. Это была ловушка.

Он повернулся и понес меня к огромному арочному окну, выходившему не в сад, а на другую сторону дворца — туда, где скалы уходили вниз, в глубокую, заснеженную пропасть между горными пиками.

— Прости, Эллис, — его губы снова коснулись моего уха, и шепот был горячим и полным ледяного удовлетворения. — Так надо.

Одной рукой, всё так же крепко держа меня, он толкнул тяжелую створку балконной двери. Ледяной ветер, дикий и ревущий, ворвался в комнату, сорвав со стола бумаги, загасив несколько свечей. Он вынес меня на узкий, ледяной балкон, огражденный лишь низкой каменной балюстрадой.

И тут время остановилось.

Я увидела под ногами не камень, а пустоту. Белую, кружащуюся от снега и тумана. Глубину, которая, казалось, не имела дна. Я услышала вой ветра, превратившийся в один сплошной, оглушительный рев. Я почувствовала его руки, которые уже не держали, а отпускали.

Не было толчка. Не было броска. Было просто… исчезновение опоры.

Он разжал пальцы.

И я полетела вниз.

Сначала был лишь шок. Ошеломляющая, полная тишина внутри, заглушающая даже рев ветра. Я не кричала. Не могла. Воздух был вырван из легких самим падением. Мир перевернулся. Ледяные стены дворца, этажи с мерцающими окнами, балкон с его фигурой, уже отдаляющейся и растворяющейся, —всё это понеслось вверх, удаляясь с умопомрачительной скоростью. Белая бездна мчалась мне навстречу.

Затем пришло осознание. Чистое, кристально-ясное и всесокрушающее.

Мы провели в покоях принца не час и не два. Пока я полностью не успокоилась. Время потеряло всякий смысл, расплываясь в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в огромном камине и размеренным звуком нашего дыхания. Он лежал рядом, не выпуская меня из объятий, одной рукой обвив мои плечи, другой — покоившейся на моём боку, как бы проверяя, что я здесь, что я цела. Я прижималась к нему, уткнувшись лицом в его грудь, слушая ровный, мощный стук его сердца. Это было похоже на сон. На какое-то сладкое, опасное наваждение, из которого не хотелось просыпаться. Никогда в жизни я не чувствовала ничего подобного. Я была его укрытием, а он моей крепостью.

Постепенно дыхание принца стало глубже, ровнее. Казалось, он задремал. Осторожно, стараясь не потревожить его, я приподнялась на локте, намереваясь отойти, чтобы дать ему отдохнуть. Но его рука, лежавшая на мне, мгновенно сжалась, мягко, но недвусмысленно удерживая меня на месте.

— Эллис, — его голос был низким, немного хриплым от недавнего напряжения, но совершенно ясным. Он не спал. Он просто был здесь, полностью. Он открыл глаза, и его стальной взгляд нашел меня в полумраке. — Я хочу тебя поблагодарить.

Я замерла, не понимая.

— Тогда в пещере, — продолжил он, его пальцы начали легкое, почти неосознанное движение по моей руке. — Ты ведь спасла меня.

Слова повисли в воздухе, наполненные странной, новой значимостью. Это не было похоже на его обычную речь — расчетливую, полную скрытых смыслов. Это было просто. Честно. Признание долга.

— Да, ваша светлость, — прошептала я. — Но ведь ваш брат…

— Я видел, — его голос стал жестче, холоднее. — Моего брата заключили под стражу. Всё оказалось не так просто, к сожалению.

— Под стражу? — Я не могла скрыть изумления. — За… за меня?

Он покачал головой, но не в отрицание.

— И за тебя в том числе. Но это лишь верхушка айсберга. — Он приподнялся, опершись на локоть, и посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был сосредоточенным, требовательным. — Расскажи мне, что он тебе сказал. Всё. С самого начала.

И я рассказала. О его извинениях, о его прикосновениях, о его словах. И о том, как всё это в мгновение ока обернулось ледяным ужасом, и о его последнем шепоте у самого уха: «Ты — ненужный свидетель».

Принц слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым. Когда я закончила, он лишь кивнул, коротко и резко, как будто поставил последнюю отметку во внутреннем списке преступлений его брата.

— Ваша светлость, — начала я снова, робко, чувствуя, как сердце забилось быстрее от смелости того, что я собиралась спросить. — Могу ли я задать вам вопрос?

Уголок его рта дрогнул, почти в усмешке.

— Ты уже задала. Спрашивай.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— То, что произошло сейчас… между мной и вами… — я запнулась, не в силах найти нужные слова. Было ли это частью маскировки? Импульсом в момент смертельной опасности? Или чем-то… большим?

Он не заставил меня мучиться. Он закончил фразу за меня, его голос стал тихим и невероятно серьезным:

— Часть спектакля? Отчасти да. Это показывает всем, насколько ты для меня важна. Но, Эллис, — он коснулся моей щеки кончиками пальцев, заставляя меня смотреть на него, — я действительно не хотел твоей смерти. Никогда. И сегодня… сегодня я понял, что не могу её допустить.

Его слова, сказанные так прямо, без привычной брони иронии или расчета, взволновали моё сердце. Я могла только кивнуть, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— А теперь, — сказал он, откидывая одеяло и поднимаясь с кровати, — давай я отведу тебя в твои покои. Тебе нужно отдохнуть по-настоящему.

— А мы разве не вернемся в Лоск? — Спросила я, следуя за ним и накидывая его плащ, который всё ещё лежал на полу.

Он обернулся, и его лицо снова стало непроницаемым, заговорщическим.

— Возвращение домой пока откладывается. На неопределенный срок.

— Но… как же ваша свадьба? — Вырвалось у меня, и я тут же пожалела, потому что его глаза стали ледяными.

— Свадьба отменена, Эллис, — произнес он четко, отчеканивая каждое слово. — У меня больше нет невесты.

И в этот момент до меня наконец-то начало доходить. Это был не просто побег капризной невесты или дворцовая интрига. Это было что-то огромное. Тёмное. Заговор, в который были вовлечены могущественные силы. И мы с ним оказались в самой его сердцевине. В одно мгновение я поняла, что нас затянуло в такую пучину событий, из которой выбраться будет невероятно сложно. Если вообще возможно.

Он проводил меня обратно в мои покои. Путь казался короче, но теперь каждый темный угол, каждый звук шагов за спиной заставлял меня вздрагивать. Он заметил это и положил руку мне на плечо, и это простое прикосновение снова стало якорем.

У моей двери он остановился. Взглянул на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Теперь никто без моего ведома к тебе не пройдет, — заявил он, и в его голосе снова зазвучала привычная, железная воля. — У твоих дверей будет стоять охрана. Круглосуточно. Мои люди.

Я кивнула, чувствуя одновременно и облегчение, и новую гнетущую тяжесть изоляции.

И тогда он добавил последнее. Сказал это тихо, но так, что каждое слово легло на сердце тяжелым, нестираемым клеймом:

— И да, Эллис. Больше не нужно играть роль моей фаворитки.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— Теперь ты стала ею по-настоящему.

Он не поцеловал меня на прощание. Не прикоснулся. Он просто слегка склонил голову, повернулся и ушел, оставив меня стоять на пороге моих роскошных покоев под недремлющим взглядом двух суровых стражников в латах Лоска, которых он, должно быть, вызвал или нашел среди своих верных людей.

Дверь закрылась. Я прислонилась к ней спиной, закрыла глаза.

Фаворитка по-настоящему. И, как ни странно, в этом чудовищном, опасном статусе я нашла горькое, пугающее утешение. Игрушка власти? Возможно. Но теперь я была его игрушкой. И он доказал, что готов разорвать в клочья любого, кто посмеет до этой игрушки дотронуться.

Я медленно прошла к кровати, сбросила с себя его плащ и легла, укутавшись в одеяло с головой. В темноте под тканью я всё ещё чувствовала вкус его поцелуя на губах и слышала гулкий стук его сердца. Невеста мертва. Брат предатель. Возвращение домой откладывается.

А я… я была фавориткой принца Каэла. И это, как я с ужасом и смутной надеждой понимала, было чертовски приятно осознавать. И совершенно невозможно в это верить.

Как же мне теперь быть? Мысли кружатся в голове, как листья в вихре, цепляясь то за ледяной ужас падения, то за жар его поцелуя. Если я буду думать обо всем этом, я сойду с ума. Так не должно быть. Это больше, чем может выдержать мой разум.

Я чуть не умерла. Снова. Сначала тот случай в пещере, от которого содрогается душа, теперь пустота под ногами и ледяной ветер, вырывающий крик. Смерть преследует меня, как тень, с тех пор как я переступила порог его покоев. И самая тягостная мысль — что, возможно, это теперь моя жизнь. Вечный страх, вечная игра, вечная близость к этому могущественному, непостижимому, опасному человеку.

Но хуже страха, хуже этой путаницы в душе — тоска. Острая, физическая тоска по Лоре. По её тихому голосу, по её теплу рядом в холодной постели, по её руке в моей, когда мы шли драить бесконечные коридоры. Она мой якорь и мой причал. Мне нужно с ней связаться. Убедиться, что с ней всё в порядке. Передать хоть каплю той нежности и заботы, что она во мне вызывает.

Я напишу ей письмо. Мы с Лорой умеем читать и писать — редкое сокровище для таких, как мы. Спасибо Бэтти. Вечная благодарность той седой, мудрой женщине с руками, изуродованными ожогами, и сердцем, вмещавшим всю нашу маленькую вселенную.

Когда мы с Лорой, две одинокие, запуганные сиротки, росли в подвалах дворца, Бэтти почему-то сразу решила, что будет о нас заботиться. Не сюсюкать, не жалеть попусту, а именно заботиться. Подкармливать остатками с кухни, штопать наши вечно рваные платья, прятать от гнева хозяйки. И учить. По вечерам, при свете коптящей масляной лампы, она выводила на обороте старой кухонной книги палочки и крючочки — буквы. «Знание, девоньки, — говорила она своим хрипловатым голосом, — его у вас никто не отнимет. Даже если всё забрать, слова в голове останутся».

И только когда мы стали постарше, уже подростками, Бэтти однажды, в особенно тихую и тоскливую ночь, поведала нам свою историю. Настоящую. О том, что у неё был не только сын Лука, но и дочь. Что она родила детей, девочку и мальчика, а вскоре муж, уставший от бедности, выгнал её из дома вместе с детьми. «Лишние рты, — с горькой усмешкой повторяла она его слова. — Самому нечего жрать, а тут трое». Ей пришлось делать страшный, нечеловеческий выбор: кого оставить, а кого отдать в приют, надеясь на милость судьбы. Девочку, рыжую красавицу, которой она дала необычное, красивое имя — Мирабелла, она отдала. А мальчика, Луку, оставила. Потом кто-то забрал девочку из приюта, и больше она ничего о её судьбе не знала. С маленьким Лукой на руках она добралась до столицы и поступила кухаркой во дворец, где и прожила всю жизнь.

«И потому, — заканчивала она всегда, обнимая нас с Лорой, — я говорю вам, что это великое счастье — быть вместе. Иметь друг друга. Держитесь друг за дружку, как я держалась за моего Луку. А в вас… в вас я вижу тех, о ком могу заботиться. Чтобы сердце не зачерствело окончательно».

Мы с сестрой тогда, чтобы утешить её и себя, придумали целую сказку. Что Мирабелла попала в самую что ни на есть хорошую семью, богатую и добрую. Что её растили в любви, выучили, и, возможно, сейчас она — знатная дама где-то далеко, живет прекрасную жизнь и даже не подозревает, откуда она родом. Бэтти слушала наши фантазии, качала головой, но в глазах у неё теплело. Возможно, она тоже хотела в это верить. И от этой мысли, что где-то там, в огромном мире, дочь Бэтти счастлива, на душе становилось чуточку легче.

А Лука… наш Лука. Он был озорным, с вечно разбитыми коленками и открытой улыбкой. Он рос вместе с нами, защищал нас от других дворовых мальчишек, делился украденными с кухни пирожками. Он был нашей семьей, такой же неполной, но настоящей. И я так жестоко отвергла его в саду. Я видела боль в его глазах, разочарование. Он предлагал мне простое счастье, бегство, а я выбрала ледяной дворец и опасную игру принца. Мне нужно перед ним извиниться. Объяснить, что он для меня семья. Что я хочу для него только лучшего, даже если это лучшее — быть подальше от меня, пока я нахожусь в центре кошмара.

Когда служанка принесла утренний туалет, я робко попросила пергамент и перо. Она, не задавая лишних вопросов, кивнула и вскоре вернулась с небольшой, но качественной рукописной принадлежностью. Видимо, приказ «не беспокоить» не отменял исполнения просьб.

Я села за стол у окна, глядя на бескрайние ледяные поля, и окунула перо в чернильницу. Слова рождались медленно, с трудом, но они шли из самого сердца.

На следующий день я проснулась от полосы холодного солнечного света на лице. Снова в роскошной, чужой комнате, снова в тишине, которую охраняли двое его стражников за дверью. Больше никаких нежданных визитов. И самого принца тоже не было. Он не пришел.

Я представляла, где он сейчас. Наверное, с королем Эйгаром, в том самом кабинете, обсуждает дела страшной важности: заговоры, предательство, смерть. Он решает судьбы королевств, пока я сижу здесь, бесполезная, как красивая ваза на полке. И, странное дело, мне вдруг захотелось помочь ему. Не из страха или долга, а… просто чтобы быть полезной. Но чем я могла помочь? Я не знала политики, не владела магией, не умела даже толком вести светские беседы. Но если бы он попросил… я сделала бы что угодно.

И я ждала. Ждала, когда дверь откроется и он войдет. Я ловила себя на этом ожидании и не понимала себя. Почему моё сердце сжималось в странном трепете при одной мысли о нем? Почему щеки горели огнем от воспоминания о его прикосновениях? Почему я с такой яростью отгоняла от себя мысли о нем, о его губах, о его руках, и они возвращались с удесятеренной силой?

Он был красив. Невероятно, пугающе красив. Такой высокий, что я казалась себе ребенком рядом. Широкие плечи, сильные руки, в которых я чувствовала себя легче пушинки. В его присутствии весь мир казался меньше, а опасности отступали, потому что он был самой большой силой из всех. Но чувствовал ли он что-то ко мне, кроме привычной, холодной ответственности за вещь, которую взял в пользование? И тот поцелуй… что он для него значил? Мимолетную вспышку в момент адреналина? Для меня же… для меня это был первый поцелуй. Настоящий. И воспоминания о нём бросали моё тело в сладкую, смущающую дрожь, от которой хотелось и спрятаться, и испытать снова.

Мои противоречивые мысли прервала служанка. Она вошла с почтительным поклоном и сообщила, что сегодня вечером во дворце Зимы состоится торжество в честь дня рождения короля Эйгара. И я буду сопровождать принца Каэла.

Меня охватила новая волна тревоги. Снова быть на виду, среди этих ледяных, проницательных людей. Но вместе с ней пришло и странное чувство гордости. Я буду с принцем. Я буду представлять его. И я должна выглядеть достойно.

Служанка, словно читая мои мысли, тут же принялась хлопотать. Она принесла несколько платьев — не теплых дорожных, а настоящие вечерние туалеты из тяжелого шелка, бархата, расшитые серебряными и ледяными нитями. Я долго выбирала, пока мой взгляд не упал на одно — темно-красное, цвета спелой вишни или старого вина. Оно было самым смелым, самым царственным. Я выбрала его. Если уж быть фавориткой, то пусть все видят, что я не стыжусь этого положения. Я должна выглядеть ему под стать.

— Волосы, пожалуйста, не убирайте в сложную прическу, — попросила я служанку. — Можно просто оставить локоны?

Она кивнула и принялась за работу. Долгий час ушел на то, чтобы облачить меня в это чудо. Ткань была тяжелой и струящейся, облегая фигуру, но не сковывая движений. Темно-красный цвет делал мою бледную кожу фарфоровой, а карие глаза — почти золотистыми. Служанка убрала волосы от лица, заплетя часть в тонкий венок, а остальные мягкие волны оставила свободно спадать на плечи и спину. В зеркале смотрела на меня незнакомка — уверенная, загадочная, прекрасная. Почти королева.

И в этот момент, как по волшебному сигналу, дверь открылась.

Вошел он.

Принц Каэл. Он был в парадном камзоле глубокого синего, почти черного цвета, с тонкой серебряной вышивкой по вороту и манжетам. Его золотые волосы были идеально убраны, лицо бесстрастно и спокойно. Но в его руках была маленькая, изящная шкатулка из темного дерева.

Он остановился, его взгляд скользнул по мне с головы до ног, и в его стальных глазах, обычно таких нечитаемых, мелькнуло что-то. Не одобрение. Не оценка. Что-то более глубокое, почти потрясенное.

— Эллис, — произнес он, и его голос был чуть тише обычного. — Ты выглядишь… беспощадно.

От его слов кровь ударила в лицо. Я не знала, как реагировать. Комплимент? Или констатация факта, что я теперь оружие в его арсенале?

Он подошел ближе. Открыл шкатулку. Внутри, на черном бархате, лежало ожерелье. Не просто украшение — произведение искусства. Тонкая серебряная цепь с подвесками из темно-красных камней, похожих на застывшие капли крови, и сверкающих, как лед, бриллиантов. Я в жизни не видела ничего подобного. Такие вещи, наверное, хранились в королевской сокровищнице Лоска.

Не говоря ни слова, он взял ожерелье. Я замерла. Он встал сзади меня, так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь мои платье и его камзол. Его пальцы осторожно приподняли мои волосы, отодвинув их в сторону, обнажив шею. Я слышала его ровное дыхание у самого уха. Легкий холодок металла коснулся кожи, затем щелчок застежки. Ожерелье легло на ключицы, идеально дополняя темно-красный цвет платья. Оно было неожиданно легким.

И тогда я почувствовала это. Нежный, почти невесомый поцелуй, который он оставил у меня на шее, чуть ниже того места, где застегнул замок. Его губы были теплыми и мягкими, прикосновение длилось меньше секунды, но от него по всему моему телу расползлись мурашки, ударив волной жара в самое нутро.

И тут меня прорвало. Всё накопившееся напряжение, непонимание, страх и эта новая, пугающая нежность вырвались наружу в тихом, дрожащем потоке слов.

— Ваша светлость, простите… мне так непривычно. Никто… никогда так со мной не обходился. Чем я заслужила? Я не понимаю, я всё ещё не понимаю, зачем я вам нужна? — Голос срывался, слезы предательски выступили на глаза, но я не могла остановиться. — Я безродная, простая девушка, привыкшая к скудному существованию. Прошу… не будьте так жестоки ко мне. Я же понимаю, что ваша благосклонность временна. Что вы оставите меня. И как только мы вернемся домой, вы женитесь на той, кто достоин вас. А я… я останусь одна. С разбитым сердцем… — я сделала глубокий, прерывистый вдох и выдохнула самое страшное, самое сокровенное, что во мне родилось за эти безумные дни. — Потому что кажется, Ваша Светлость… я полюбила вас.

Последние слова повисли в воздухе, звонкие и беззащитные. Я стояла, не смея обернуться, чувствуя, как огонь стыда и отчаяния пожирает меня изнутри. Я только что всё испортила. Выдала свою слабость, свою глупую, наивную привязанность. Теперь он оттолкнет меня, посмеется, напомнит о моем месте.

Тишина длилась вечность. Потом я почувствовала, как его руки легли мне на плечи. Нежно, но твердо. Он медленно развернул меня к себе. Я не могла поднять на него глаза, смотря на серебряные застежки на его камзоле.

Он поднял моё подбородок. Заставил посмотреть на себя. Его лицо было серьезным, в глазах бушевала какая-то сложная, незнакомая мне буря.

— То, что происходит между нами… — он сделал паузу, будто подбирая слова, что для него было редкостью. — Это не жестокость. Это… реальность. Новая реальность. А что касается моего сердца и твоего… — он слегка коснулся пальцем моего виска, где пульсировала жилка. — Есть только одно правило: ты - моя. И я не отдаю того, что моё. Никогда. Всё остальное… — он махнул рукой, как бы отгоняя сложности. — Разберемся после. Сейчас нам нужно идти. И показать всем этим ледяным снобам, что мы их не боимся.

Он не сказал, что любит меня. Не сказал, что его благосклонность вечна. Но он сказал, что я его. И что он не отдаст меня. И в этой страшной, властной простоте было больше правды и больше обещания, чем в тысяче сладких клятв.

Он предложил мне руку. Я положила свою дрожащую, но уже не от страха, а от чего-то нового, огромного и необъятного. В его глазах я прочла не ответ на свою любовь, а принятие факта её существования. И его собственную, железную решимость защищать то, что теперь было под его защитой. Включая моё глупое, не вовремя распустившееся сердце.

— Идём, моя прекрасная фаворитка, — сказал он, и легкая, почти неуловимая усмешка тронула его губы.

Когда мы вошли в бальный зал, у меня перехватило дыхание. Не от красоты, хотя она была ослепительной: гигантские ледяные канделябры, светящиеся изнутри, скульптуры из прозрачного льда, изображавшие фантастических зверей, столы, ломящиеся от странных, сверкающих яств. Нет, дыхание перехватило от масштаба. От количества людей. Зал был полон. Мужчины и женщины в сияющих серебром и белым шелках, мехах, с бесстрастными, прекрасными лицами. Я никогда не видела столько знати в одном месте. Да и на балах, конечно же, никогда не бывала.

Принц вел меня под руку, и его твердая, уверенная хватка была единственной опорой в этом море холодной роскоши. Я чувствовала себя под защитой. Пусть это была защита собственника, но сейчас это было все, что у меня было. Мне больше некому было верить. Только ему.

В центре всего этого великолепия, на невысоком возвышении, сидели король Эйгар и королева Иветта. Король выглядел сдержанно-веселым, как и подобает имениннику. А вот королева… что-то в ней было не так. Она слишком улыбалась, слишком оживленно о чем-то говорила с соседкой, ее движения были чуть резковаты. И когда ее взгляд скользнул по залу и упал на нас, на меня, в ее ледяных глазах я прочла не просто холодное любопытство. Там было что-то странное, почти лихорадочное.

Мы подошли. Принц отпустил мою руку, чтобы совершить легкий, уважительный поклон. Я последовала его примеру, опустившись в глубоком реверансе.

— Поздравляю с днем рождения, Ваше Величество, — голос Каэла был гладким и безупречно вежливым. — Желаю мудрости и процветания Королевству Зимы.

— Благодарю, принц Каэл, — отозвался Эйгар. — Рад видеть вас и вашу очаровательную спутницу на нашем скромном празднике.

И тут королева Иветта, словно пружина, встала со своего места. Ее движение было настолько стремительным, что несколько пар глаз тут же обратились к ней. Она почти подбежала ко мне, и я почувствовала, как принц рядом со мной едва заметно напрягся.

— Нам нужно оставить мужчин ненадолго, — заявила она, хватая меня за руки своими тонкими, холодными пальцами. Ее голос звучал слишком громко, слишком нарочито весело. — Пусть поговорят о своих скучных делах, а мы, женщины, пообщаемся.

Принцу это явно не понравилось. Я видела, как сузились его глаза. Но король Эйгар уже жестом приглашал Каэла сесть рядом, начиная говорить уже о королевских делах. Каэл бросил на меня быстрый, предостерегающий взгляд, но вынужден был отвлечься.

Иветта, не отпуская моих рук, потянула меня за собой в сторону от трона, туда, где пары начинали двигаться в такт негромкой, мелодичной музыке.

— Ну же, дорогуша, потанцуем! — Воскликнула она и, не спрашивая, втянула меня в медленный вихрь танца.

Мне было ужасно некомфортно. Я не знала движений, путалась в ногах, чувствуя себя полной дурой на фоне ее, пусть и странной, но отточенной грации. Она кружила меня, её пальцы впивались в мои руки почти болезненно.

Затем она внезапно приблизила свое лицо к моему уху так близко, что я почувствовала ее дыхание. И поняла все. От неё сильно пахло спиртным. Терпким, крепким. Вот оно в чем дело. Королева пьяна. И не просто выпила для храбрости, а изрядно.

— Милая, — прошептала она, и ее шепот был липким и неровным. — Ты совершенно не умеешь двигаться. Как ты себя чувствуешь? Бедняжка, пережила такое… — в её голосе прозвучала преувеличенная, пьяная жалость.

Меня охватило острое желание вырваться. Но я сдержалась.

— Ваше Величество, спасибо за беспокойство, — проговорила я как можно спокойнее. — Я уже лучше. Но мне кажется, вам стоит отдохнуть. Вы выглядите уставшей.

Она тут же остановилась, словно я ударила её. Её ледяные глаза, теперь мутные, уставились на меня.

— А знаешь, ты права. Мне очень сильно хочется отдохнуть. Но я очень-очень давно не отдыхала как следует. — Она снова приблизилась, и её следующая фраза прозвучала уже без всякой жалости, с каким-то странным, испытующим интересом. — А он? Принц? Заботится о тебе как должно?

Я не успела понять этот странный вопрос, не успела даже сообразить, что ответить. Потому что в тот же миг чья-то сильная, знакомая рука перехватила мое запястье, мягко, но неумолимо высвобождая его из хватки королевы. Принц Каэл встал между нами.

— Король хочет видеть свою жену подле себя, — произнес он, и его голос был холоднее любого льда в этом зале. В нём не было ни тени уважения, только безжалостное напоминание о её месте.

Иветта замерла. Ее пьяная развязность мгновенно испарилась, смытая этим ледяным душем. Ее лицо снова стало маской холодной, недоступной королевы. Она ничего не ответила, лишь кивнула с убийственным достоинством и, не глядя больше ни на кого, удалилась к трону.

Я смотрела на принца, совершенно сбитая с толку. Что вообще происходило?

Он быстро провел меня в сторону, подальше от любопытных взглядов.

— Что она тебе сказала? — спросил он тихо, но резко. — Что хотела узнать?

— Она… вела себя странно, — прошептала я. — Мне показалось, с ней что-то не то. Она пьяна.

На его лице промелькнуло что-то вроде горького понимания.

— Да нет, — ответил он так же тихо. — Она как раз таки становится собой. Ладно, сейчас это неважно. — Он сменил тему, и его взгляд смягчился, стал почти игривым. — Потанцуешь со мной?

Я опустила глаза, сгорая от стыда.

— Но я не умею…

Он улыбнулся. Настоящей, легкой улыбкой, которая на мгновение стерла с его лица все напряжение. Он снова взял меня за руку, а другую обвил вокруг талии.

— Я научу.

И он не стал учить меня сложным па. Он просто слегка приподнял меня, так что мои ноги почти оторвались от пола, и начал кружить. Не в такт музыке, а в своем собственном, мощном, уверенном ритме. Я инстинктивно вцепилась в его плечи, и мир вокруг превратился в смазанное пятно света, лиц и льда. Сначала я зажмурилась от головокружения, но потом… потом меня прорвало. Тихий, счастливый смешок вырвался у меня наружу. А за ним — настоящий, беззаботный смех, которого у меня не было, кажется, никогда.

Мне было хорошо. Невероятно, ослепительно хорошо. Он кружил меня, а я откинула голову назад, позволив волосам развеваться, позволив этому ощущению полета, безопасности и чистой радости заполнить меня до краев. Это было волшебно. Краткий миг настоящего, безоблачного счастья посреди всех этих опасностей и интриг.

Так продолжалось несколько бесконечных минут. Потом он медленно опустил меня на ноги, но не отпустил, продолжая мягко покачиваться в такт уже другой, медленной мелодии.

И только тогда я заметила. Зал затих. Музыка играла, но разговоры смолкли. Десятки пар глаз были прикованы к нам. К принцу Лоска и его фаворитке в темно-красном платье, которая только что смеялась у него на руках, как дитя. Среди этих взглядов был и взгляд королевы Иветты. Сидя рядом с мужем, она смотрела на нас. И в её уже протрезвевших, но по-прежнему ледяных глазах не было ни пьяной жалости, ни злобы. Был холодный, безжалостный расчет.

Принц, кажется, тоже почувствовал это внимание. Его рука на моей талии слегка сжалась, властно и защищающе. Он наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха.

— Не обращай внимания, — прошептал он. — Пусть смотрят.

И мы продолжали танцевать, уже медленно, величественно, как будто этот зал и все в нем принадлежали только нам двоим. Но я знала — мир за пределами нашего маленького круга был полон врагов. И один из них, самый опасный и непредсказуемый, сидела на троне и не сводила с нас глаз.

После бала я проводил Эллис в её покои. Она устала, глаза горят от смеси волнения и страха, но держится стойко. Я оставляю у ее дверей дополнительную охрану — своих людей, проверенных, тех, кому Грегори когда-то доверял больше жизни. Сам же разворачиваюсь и направляюсь в противоположную сторону. Туда, где холод камня проникает в самые кости, а воздух пахнет сыростью и отчаянием.

Темница.

Меня там уже ждут. Вернее, ждет он.

— Ты пришел!

Голос Джерома, обычно такой игривый и бархатный, звучит из-за решетки сдержанно, но с явным облегчением.

— Ну, конечно, я пришел, — бросаю я, оглядывая пустой коридор. Охрана, пара стражников Эйгара, легко пропустили меня. Они получили указание не мешать «мстительному брату». Им и в голову не придет сунуться в мои дела. Идеально. На утро все узнают, что принц Джером, обвиненный в покушении на фаворитку наследника Лоска, совершил дерзкий побег. А о том, что ключ ему подкинул я, не узнает никто. Пока.

Дело в том, что Джером не злодей. Он не предавал меня. Его выходки, козни, даже его «ненависть», всё это было маской. Отличной маской, под которой мы с ним, после первой встречи с Эйгаром, составили этот отчаянный план.

А вот король Эйгар… Вот кто искусно пытается нами манипулировать, втирая нам сказки о заговорах солярийцев и коварных невестах-убийцах. Ложь. Вся его история — искусная ткань, сотканная из полуправды. Никакие солярийцы на нас не нападали в лесу. И Элеонор… Бедная, запуганная девушка. Она погибла совершенно напрасно. Она бы никогда не посмела поднять на меня руку. Да, её отец — выходец из Солярии. Но он не идиот. Послать свою дочь убивать наследного принца прямо в его спальне? И откуда ему было знать, что я выберу именно её? Нет. Эйгар, а точнее его люди убили её как раз для того, чтобы разыграть эту нелепую историю. На самом деле Эйгар хочет склонить меня на свою сторону, казаться спасителем, в беде, которую сам же для меня и создал. Искусственно. Чтобы, когда я сел на трон, я был его марионеткой.

Джером прознал об этом через свои, весьма изощренные, каналы и всё мне рассказал. Именно тогда в наших головах и родился этот дерзкий, рискованный план. Нам нужно было окончательно убедить Эйгара, что Джером — моя главная проблема. Что он ненавидит меня настолько, что готов на всё, даже на убийство моей фаворитки, чтобы подставить меня или вывести из равновесия. Конечно Эйгар не знал что фаворитка липовая… всё это было частью спектакля. Но кульминацией должна была стать попытка убийства Эллис.

Я был категорически против. Рисковать ею… это было за гранью даже моих расчетов. Но Джером настаивал: «Эйгар никогда не купится на простое предательство. Ему нужен наш настоящий, кровавый конфликт. И он должен увидеть, что ты не контролируешь ситуацию в своем ближайшем окружении. Что твой брат — настоящая угроза». И я, скрепя сердце, согласился. Это было до того, как я начал признавать свои чувства к слуге.

Я знал, когда это произойдет. Мы договорились о времени, я отслеживал его передвижения. И когда он вынес её на балкон, моё сердце колотилось с такой силой, будто хотело вырваться. Я уже готовил магию, чувствуя каждую каплю влаги в воздухе, каждую снежинку. И поймал её. Услышал бешеный стук её сердца, прижал к себе и… понял. Понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не хочу снова подвергать эту хрупкую, невероятно смелую девушку такой смертельной опасности. Никогда. Это был не просто расчет. Это был обет, данный самому себе в ледяном воздухе над пропастью.

А теперь… теперь нужно заканчивать игру. Джером должен сбежать и немедленно отправиться домой, в Лоск. К отцу. С посланием и настоящими доказательствами козней Эйгара. С показаниями о том, как король Зимы пытался стравить нас, братьев, и уничтожить наследника соседнего королевства, чтобы потом вмешаться в наши дела под видом миротворца или, что более вероятно, посадить на трон своего марионетку.

Мы стоим на пороге войны. И я сделаю всё, чтобы её предотвратить. Но не капитуляцией. Я должен призвать Эйгара к ответу. Публично, на совете, предъявить ему обвинения в убийстве подданной Лоска (Элеонор), в организации покушения на наследного принца (нападение в лесу), в пособничестве убийству главы моей стражи (Грегори). И в попытке стравить королевскую семью Лоска. Для этого Джером должен быть уже дома, в безопасности, с уликами, когда я нанесу удар.

Я протягиваю брату через решетку небольшой, холодный предмет — украденный ключ от потайного хода, ведущего за пределы дворца

— Ночью, — говорю я тихо. — Когда сменится караул. Дорогу помнишь?

Он кивает, его лицо в полумраке серьезно, без тени обычного легкомыслия.

— Помню. Будь осторожен, Каэл. Он хитер.

— Знаю, — отрезаю я. — А ты — быстро. Отец должен получить это как только ты доберешься домой. На это тебе понадобится три дня.

Мы больше ничего не говорим. Лишние слова здесь опасны. Я разворачиваюсь и ухожу, оставляя его в камере с ключом в руке и нашим безумным планом в голове.

А я возвращаюсь в свою роль. Роль принца, которого предал брат, который полон ярости и жажды мести, но вынужден играть по правилам чужого двора. Роль человека, чью фаворитку чуть не убили. Роль наследника, который пока не понимает, что его настоящий враг сидит на троне прямо напротив.

Я иду по тёмным коридорам, и мои мысли возвращаются к ней. К её смеху во время танца, к её испуганным, но полным доверия глазам, когда она сказала, что любит меня. Глупая, храбрая мышь. Она не подозревает, в какую игру мы играем. И, может быть, это к лучшему. Пока что.

Но когда всё это закончится… когда прах осядет и интриги развеются, мне придется с ней разговаривать. По-настоящему. Объяснить. И надеяться, что она поймет. Или, хотя бы, простит.

А пока партия продолжается. И следующий ход за мной.

На утро я проснулась совершенно счастливым человеком.

Сначала мне показалось, что все, что со мной произошло — это все голишь яркий сон. Пусть и со смертью, пусть и с ужасом. Но столько невероятного со мной случилось за эти считаные дни, что мой разум отказывался это вместить. И я решила — хватит. Хватит думать о плохом. Я запрещаю себе вспоминать пропасть под ногами и кинжал в пещере. Вместо этого я буду думать о нем. О принце Каэле.

Стоя у окна, глядя на бескрайние ледяные поля, розовеющие от рассвета, я все еще не могла поверить, что он целовал меня. По-настоящему. Не как часть спектакля, а… так. Я прикоснулась пальцами к своим губам, словно ища след. Это было правдой. Он держал меня на руках, он называл своей. И пусть это было страшно, пусть это было опасно — это было моё. Мое приключение. Моя тайна. Моя… невероятная, невозможная удача.

Я даже не хотела думать о том, что будет, когда мы вернемся домой. Там, в Лоске, всё было просто и жестоко. Здесь же, в этом ледяном дворце, правила писались на ходу. И одно из них теперь гласило: я его. И пока это длилось, я была счастлива.

Я встала и начала собираться. Служанка, вошедшая почти сразу, помогла мне с утренним туалетом. Но девушка сегодня была какая-то… тревожная. Ее движения были резче, взгляд скользил по комнате, будто выискивая что-то. Она почти не разговаривала.

— Что-то случилось? — Не удержалась я.

Она вздрогнула, как пойманная, и быстро покачала головой.

— Не мне судить, госпожа. Но во дворце… переполох.

Сердце екнуло. Принц? С ним что-то?

— Какой переполох? Из-за чего?

— Не знаю, госпожа, честно. Просто суета, стражники бегают, шепчутся. Никто толком не говорит.

Она умолкла, старательно заплетая мне волосы, и я поняла, что больше ничего не выведаю. Любопытство грызло меня изнутри, но я не смела выйти и посмотреть сама. Мое место было здесь. Я должна была ждать.

Сегодня служанка принесла платье нежного, лазурного цвета, напоминавшего зимнее небо в редкие ясные дни. Оно было великолепно. Я позволила ей надеть его на меня, думая лишь об одном: когда придет он, он должен увидеть меня красивой. Я должна нравиться ему так же сильно, как он нравился мне.

Но время шло. Полдня прошло в томительном ожидании. Никто не пришел. Ни он, ни даже гонец. Мне принесли обед — изысканные блюда на серебряном подносе, но аппетит пропал напрочь. Каждый скрип за дверью, каждый отдаленный шаг заставлял сердце биться чаще. Я хотела увидеть его больше всего на свете. Чтобы убедиться, что вчерашний танец, его смех, его взгляд — не мираж.

И я не выдержала.

Взяв еще один лист душистой бумаги, я села за стол. Перо дрожало в пальцах.

«Ваша светлость, Я очень не хочу вас отвлекать от ваших дел, которые, безусловно, срочны и важны. Но, прошу вас, уделите мне немного вашего времени. Навестите меня, если у вас найдется хоть минутка. Я буду ждать.

Ваша фаворитка, Эллис.»

Я откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками. Жаркий стыд залил щеки. Не слишком ли нагло? Не покажется ли это назойливым? Но ведь он сам сказал… он сам назвал меня своей. Разве собственность не имеет права просить внимания у хозяина? Я пыталась соответствовать этой новой, головокружительной роли. Быть не просто молчаливой тенью, а… чем-то большим. Тем, кто может написать записку. Тем, кого будут ждать.

Я позвала служанку и, сгорая от смущения, протянула ей сложенный листок.

— Передайте принцу, пожалуйста.

Она ушла, а я осталась в комнате одна, не в силах усидеть на месте. Я ходила взад-вперед, поправляла складки великолепного голубого платья, прикасалась к волосам. Я выгляжу хорошо. Он должен это увидеть. Он должен оценить.

Каждая секунда тянулась как час. Я прислушивалась к каждому звуку за тяжелой дверью. И вот, наконец, послышались шаги. Быстрые, твердые, знакомые. Сердце взлетело к самому горлу.

Дверь распахнулась.

Он стоял на пороге. Но на его лице не было ни улыбки, ни даже привычной ледяной маски. Его черты были искажены холодной, сдерживаемой яростью. Глаза горели стальным огнем. Одежда на нем была немного помятой, будто он не спал всю ночь или только что вышел из жаркой схватки.

Мое счастливое возбуждение сменилось леденящим страхом. Что случилось? С ним? Из-за моей записки?

Он не сказал ни слова. Переступил порог, захлопнул дверь с такой силой, что задрожали стекла в окнах, и прошел внутрь. Его взгляд, тяжелый и острый, скользнул по мне, по моему новому платью, по прическе — будто не видя, а сканируя на предмет угрозы.

И затем, не дав мне вымолвить ни звука, он накрыл меня собой.

Его руки схватили меня за плечи, а губы впились в мои с такой стремительной, голодной страстью, что у меня перехватило дыхание. Это не был вчерашний, властный поцелуй. Это было что-то дикое, почти отчаянное. В нем чувствовалась вся его ярость, все напряжение, и он срывал его на мне, впиваясь в губы, как в якорь в бушующем море.

Я не смогла устоять. Ноги сами подкосились, и я бы упала, если бы он не держал меня так крепко. Мир сузился до темноты за закрытыми веками, до вкуса его гнева и отчаяния, до огня, который зажигало в моем теле каждое его прикосновение. Это было пугающе. Невероятно. Сладко до головокружения.

Когда он наконец оторвался, его дыхание было тяжелым и горячим у моего лица. Он все еще держал меня, не давая упасть, и смотрел в мои глаза. Ярость в его взгляде еще не угасла, но теперь в ней читалось что-то еще — какая-то мрачная решимость, обращенная на меня.

— Никогда, — прошептал он хрипло, его пальцы впились мне в плечи, — не пиши мне таких записок снова. Не зови меня так открыто. Поняла?

Я могла только кивнуть, совершенно потерянная. Что я сделала не так?

— Что… что случилось? — Выдохнула я.

Он отвел взгляд, к окну, будто проверяя, нет ли соглядатаев.

— Мой брат, — произнес он отрывисто, и каждое слово падало, как ледяная глыба. — Сбежал. Исчез. И теперь у меня тут настоящая война на пороге.

Вот оно. Переполох. Побег Джерома. И гнев принца был направлен не на меня. Он был направлен на предателя, на ситуацию, на весь этот проклятый дворец. А я… я была просто тем, к кому он пришел, чтобы на мгновение забыться. Или чтобы утвердить свою власть над единственной вещью в этом хаосе, которая все еще принадлежала ему безоговорочно.

Утром, сразу после того, как обнаружили «побег» Джерома, во дворце воцарился предсказуемый переполох. Слуги сновали как муравьи, стражники хмуро докладывали об отсутствии следов, придворные шептались в углах, бросая на меня сочувствующие или злорадные взгляды. Идеально. Эйгар должен был видеть это смятение.

Я играл свою роль. Роль принца, которого предал собственный брат, которого унизили на чужой земле. Я изобразил холодную ярость, переходящую в ледяное, опасное спокойствие. Я потребовал аудиенции у короля, и, когда мы остались наедине, дал волю «гневу».

— Он посмел! — мои слова звенели в тишине кабинета, как удары меча о щит. — Он посмел напасть на мою женщину, а теперь бежит, как вор, плюя на мое имя и на ваше гостеприимство, Ваше Величество!

Эйгар сидел за своим массивным столом, его лицо было маской учтивого сочувствия, но в глазах я читал удовлетворение. Его план работал. Раздор между братьями углублялся.

— Успокойтесь, принц Каэл, — произнес он медоточивым тоном. — Такой позор нельзя оставлять безнаказанным. Мы поможем вам найти его и предать суду.

Я уже отдал приказ своим лучшим следопытам начать поиски.

Вот она, развязка. Предлагаемая «помощь» — ярмо, которое он хочет надеть на меня.

— Ваши следопыты не знают его повадок, — парировал я, делая вид, что с трудом сдерживаюсь. — Он хитер, как лис. Он знает все уловки наших дворян. Без человека, который знает его и обычаи Лоска, ваши люди будут гоняться за призраком.

Эйгар сделал вид, что задумался, постукивая пальцами по столу.

— И что вы предлагаете?

— Отправьте вашего лучшего наемника, — сказал я, как будто это была моя идея. — Но пусть с ним идет мой человек. Лука. Он слуга, но он видел Джерома, знает его нрав. Он станет вашим проводником в наших землях. И… гарантией, что ваш человек не «потеряет» след, если у него будут другие инструкции.

Взгляд Эйгара на мгновение стал острым, изучающим. Он проверял, не догадался ли я о его игре. Но увидел лишь ярость оскорбленного достоинства и глуповатую уверенность в своем плане. Он расслабился. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. Он думает, что я полный кретин, — пронеслось у меня в голове. Он верит, что я становлюсь его марионеткой, подсказывающей, как лучше затянуть петлю на моей же шее.

— Разумно, — кивнул он, и в его голосе зазвучала снисходительная похвала глупцу, который случайно сказал умную вещь. — Пусть будет так. Ваш Лука сопроводит моего человека. Они выступят до заката.

Это то, чего он добивался. Чтобы его шпион проник в Лоск под благовидным предлогом и под моей же «защитой». Прекрасно. Теперь он точно купится.

После аудиенции я нашел Луку в людской у конюшен. Мальчишка чистил сбрую, его лицо было озабоченным. Он сразу встал, вытянувшись по струнке, когда я вошел. Я жестом удалил других слуг.

— Лука, — начал я тихо, убедившись, что нас никто не слышит. — Тебе предстоит путешествие. Ты отправишься на поиски моего брата.

Он кивнул, глаза загорелись решимостью, смешанной со страхом. Хорошо. Страх сделает его осторожным.

— Но у тебя будет особое поручение, — продолжил я, выдерживая паузу. — Если справишься с ним, тебя ждет щедрое вознаграждение и хорошая, спокойная жизнь. Без опаски за завтрашний день. Для тебя и для твоей матери.

Он замер, в его глазах читалась буря: страх, надежда, готовность на все. Он был прост и прямолинеен, как удар меча. Идеальный инструмент для грязной работы.

— Ваша светлость, — прошептал он, глотая. — О чем вы хотите меня попросить?

Я выдержал еще одну паузу, давая ужасу созреть в его воображении.

— Ты должен убить наемника, с которым отправишься. Того, что даст тебе король. Справишься?

Он побледнел, но не отпрянул. Его челюсти сжались.

— Убить? Но… как? Он опытный воин…

— Достаточно одного пореза, — перебил я, доставая из-за складки плаща тонкий, темный клинок в простых ножнах. Лезвие было смазано липким, почти невидимым веществом. — Отравленным клинком. Ударь в любое место, когда он будет меньше всего этого ожидать. В суматохе погони, на привале. Затем возвращайся в Лоск. Твоя работа на этом будет закончена.

Он взял клинок дрожащей, но твердой рукой, спрятал его за пазуху. В его глазах была решимость человека, видящего единственный путь выжить и обеспечить будущее.

— Я понял, ваша светлость.

И тут он поднял на меня взгляд, и в его упрямом, юношеском лице я увидел нечто другое. Не страх за себя, а тревогу за другого.

— Но могу ли я попросить вас об услуге? — выпалил он, и голос его дрогнул. — Эллис… она моя подруга с детства. Я очень волнуюсь о ней. Я… хочу с ней увидеться. Прежде чем уйду. Прошу вас.

Наивность этого юноши вызвала у меня что-то вроде умиления. Жестокого, снисходительного. Как на щенка, который тявкает на волка, охраняя свою кость. Видно было, что он влюблен в нее. Глубоко, отчаянно, по-детски.

Но я уже знал, что Эллис влюблена в меня. Ее глаза, ее дрожь, ее глупые, прекрасные слова вчера вечером не оставляли сомнений. Она была моей. И это знание давало мне такую власть, такое спокойное превосходство, что я мог позволить себе эту маленькую уступку. Пусть попрощается. Пусть видит, к кому она теперь принадлежит.

— Да, — сказал я ровно. — Ты можешь поговорить с ней. Но в моем присутствии.

Его лицо исказилось от разочарования и муки.

— Ваша светлость, — он опустил глаза, сжимая кулаки. — Я бы хотел… наедине.

Честное слово, он меня забавлял. Эта смесь преданности, страха и юношеской наглости.

Я наклонился чуть ближе, и мой голос стал тише, но обрел стальную, не терпящую возражений твердость.

— И о чем же ты хочешь поговорить с МОЕЙ женщиной, Лука, что я не могу слышать?

Он вздрогнул, будто от удара. Слово «моя» явно его расстроило. Он поднял на меня глаза, и в них я увидел осознание. Осознание того, что он проиграл. Что битва, о которой он, возможно, даже не подозревал, что ведет, уже закончена. Его плечи обмякли.

— Я… я просто хотел убедиться, что с ней все хорошо, — пробормотал он, глядя в пол. — И пожелать ей удачи.

— Это можно сделать при мне, — заключил я, выпрямляясь. — Я пришлю за тобой. А сейчас готовься к дороге. И помни о задании. От него зависит не только твоя жизнь.

Я развернулся и ушел, оставив его стоять среди запаха конюшни и сена, с отравленным кинжалом за пазухой и с разбитым сердцем в груди. Жестоко? Возможно. Но в игре, которую вел Эйгар, такие вещи, как юношеская любовь, были лишь слабостью, за которую приходилось платить. А я был готов платить чужими монетами.

Моя же монета была в безопасности.

Я постучал в дверь покоев Эллис. Рядом со мной, вытянувшись в струнку и бледный как снег за окном, стоял Лука. Я открыл дверь без ожидания ответа.

Она сидела у окна и при звуке вздрогнула, обернувшись. Ее взгляд скользнул по мне, а затем упал на Луку. В ее карих глазах вспыхнула смесь удивления, радости и… опасения. Она встала, не сводя с нас глаз.

Я кивнул юноше, давая знак подойти. Он сделал шаг вперед, бросив на меня робкий, испытующий взгляд, будто проверяя, не передумал ли я. И тут произошло немыслимое.

Она не стала ждать. Она сама, стремительно, пересекла комнату и обняла его. Крепко, по-дружески, но с такой искренней нежностью, от которой что-то едва уловимо кольнуло меня под ребра. Видимо, он и вправду ей дорог.

— Лука! — Воскликнула она, отстраняясь и держа его за плечи. — Что такое? Что случилось?

Она спрашивала его, но смотрела на меня.

— Твой друг уезжает в Лоск, — спокойно произнес я, закрывая дверь и оставаясь у порога, наблюдая. — Пришел попрощаться.

Она широко раскрыла глаза.

— Уезжает? Почему? Что происходит?

Лука, кажется, набрался храбрости.

— Эллис, я… я хотел извиниться, — начал он, запинаясь и глотая слова. — Зря я тогда… в саду… не понял всего.

Я насторожился. «Тогда в саду»? Она мне не сказала, о чём именно они говорили в саду. Она рассказывала только о том, что он волновался. Но не о том, за что извиняется. Значит, она что-то утаила. Ладно. Узнаю позже.

— Лука, не надо, — Эллис нервно перебила его, её взгляд снова метнулся ко мне. — Все в порядке. Ты же сейчас возвращаешься домой? Это хорошо! Твоя мама наверняка сходит с ума от волнения.

Она явно старалась сменить тему. Быстро и неуклюже. Интересно. Очень интересно.

— Прощайся, Лука, — сказал я, делая голос нейтральным, но неумолимым. — Видишь, с ней всё в порядке. Цела и невредима. Под моей защитой.

Лука кивнул, но его взгляд, когда он смотрел на Эллис, был полон такой тоски и преданности, что это становилось почти неловким. И тут Эллис вдруг метнулась к туалетному столику, открыла маленькую шкатулку и достала оттуда аккуратно сложенный листок пергамента, перевязанный простой ленточкой.

— Ваша светлость, — обратилась она ко мне, и в её голосе прозвучала робкая, но настойчивая просьба. — Я бы хотела передать письмо. Для моей сестры, Лоры. Позволите мне отдать его Луке? Он сможет доставить.

Я вздохнул с видом человека, которого отвлекают по пустякам.

— Эллис, в этом нет необходимости. Мы тоже не будем здесь задерживаться дольше, чем нужно. А Лука на словах передаст твоей сестре, что с тобой всё в порядке. Этого достаточно.

— Вы не понимаете! — Вырвалось у неё, и в глазах блеснули слёзы. Не от страха, а от отчаяния. — Моя сестренка… она совсем юна. И каждый день, что меня нет рядом, она сходит с ума. Она наверняка уже не верит никому. Но мой почерк она знает. Она узнает мою руку. Ей станет легче, если она увидит эти слова, убедится, что это действительно я пишу и что я… что я жива и думаю о ней.

Лука вступился, его голос прозвучал тихо, но твердо:

— Лора очень боится, ваша светлость. Я видел это, когда уезжал. Она была… как тень. Я бы хотел хоть немного её утешить.

Они оба уставились на меня. Два пары глаз, одни карие, полные мольбы, другие простые и честные, полные решимости помочь. Ну конечно. Моё слово было решающим. Они оба это знали. И я знал, что если бы я отказал и оставил их наедине даже на минуту, они бы все равно провернули это. Она уговорила бы его, он бы спрятал письмо. Так что лучше позволить это открыто, под моим контролем. Так я останусь великодушным правителем в её глазах, а не тираном.

Я медленно кивнул, делая вид, что уступаю с неохотой.

— Хорошо. Передай.

Эллис чуть не прыгнула от радости. Она протянула сверток Луке, и он взял его с такой бережностью, будто это была не записка, а священная реликвия. Он спрятал его за пазуху, возле кармана, где лежал отравленный клинок. Ирония ситуации была почти поэтичной.

Затем Лука склонился в почтительном поклоне — сначала передо мной, а затем, после секундного колебания, и перед Эллис. Да, видимо, статус моей фаворитки уже изменил их отношения. Пропасть между простым слугой и женщиной принца возникла даже в его простом сердце.

— Счастливого пути, Лука, — тихо сказала Эллис, и в её голосе снова дрогнуло. — Береги себя. И передай Лоре… что я очень скоро буду дома.

— Обязательно, — пробормотал он, не поднимая глаз. Потом повернулся и быстро, почти бегом, вышел из покоев, как будто боясь, что я передумаю.

Дверь закрылась. Звук его шагов затих в коридоре. Теперь он отправится в путь. Выполнит свою миссию. И, если всё пойдет по плану, вернется в Лоск с вестью, которая должна поднять на ноги моего отца.

В комнате воцарилась тишина. Я остался с ней один. Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела на дверь, за которой исчез её друг. На её лице была грусть, но и облегчение.

Я наблюдал за ней. За этой странной, хрупкой, невероятно сильной девушкой, которая только что выпросила у меня милость и получила её. Она повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел благодарность. Чистую, без примеси страха.

— Спасибо, — прошептали её губы.

И в этот момент я понял, что позволил ей сделать нечто большее, чем просто передать письмо. Я позволил ей сохранить связь с тем миром, из которого она пришла. С сестрой, с Бэтти, с Лукой. Я не отрезал её от корней полностью. И, странным образом, это не делало её слабее в моих глазах. Это делало её… настоящей. Не просто куклой в дорогом платье, а человеком с прошлым, с любовью, с тоской.

Я подошел к ней, и она не отпрянула. Я взял её подбородок в свои пальцы, заставив посмотреть на себя.

— Он дорог тебе.

Она кивнула, не отводя глаз.

— Он как брат. Мы выросли вместе.

— Хорошо, — сказал я, отпуская её. Это было всё, что мне нужно было знать. Брат. Не соперник. Брата я мог принять. Брат не представлял угрозы. Брат мог быть даже полезен, как оказалось.

— Теперь тебе не о чем беспокоиться, — сказал я.

Она взглянула на меня. Глаза огромные, тёмные, мокрые. В них был немой вопрос. О Джероме. О войне. О той паутине, в которой мы оба запутались. Она хотела правды.

Но я не собирался её давать. Зачем? Чтобы увидеть, как в этих глазах поселится липкий страх? Чтобы она начала вздрагивать от каждого шороха, читая заговор в каждом взгляде придворного? Нет. Она была слишком… маленькой для этого. Слишком хрупкой. Я вытащил её из грязи, и я не позволю этой грязи до неё добраться снова. Её мир должен оставаться простым: тёплая комната, моё присутствие, покой. Всё остальное моя работа.

Я наклонился ближе. Она не отпрянула. Просто замерла, готовая принять всё, что я решу с ней сделать. Эта покорность, рождённая из доверия, жгла мои внутренности.

— Столько лет, — сказал я, и слова вышли тише, чем я планировал. Я поднял руку. Она прикрыла глаза, ожидая грубости. Но я лишь коснулся щеки. Кожа под пальцами была тёплой, влажной от слёз. — Прямо под моим носом. И я не видел.

Мои пальцы сами нашли её волосы. Мягкие, шелковистые. Я откинул прядь, и ладонь легла ей на голову. Глупый, успокаивающий жест. Я погладил её по волосам, как погладил бы испуганного зверька.

— Такой милый, смелый мышонок, — прошептал я.

Она вздрогнула под моим прикосновением, но не убралась. Смотрела на меня снизу вверх, полностью сбитая с толку. Не понимала. И слава Озону. Пусть не понимает. Пусть просто чувствует себя в безопасности.

Я наклонился и прикоснулся губами к её лбу.

— Отдохни, — приказал я, и голос снова обрёл привычную твёрдость.

Я развернулся и ушёл, не оглядываясь. Пусть думает, что случилось. Пусть гадает. Мне нужно было планировать следующий ход против Эйгара, контролировать ситуацию с наёмником, готовиться к отъезду.

Коридор встретил меня ледяным сквозняком. Шаги эхом отдавались от полированного льда стен. Но мысли, вопреки всему, возвращались в ту комнату. К её лицу под моей ладонью.

Никогда. Никогда в жизни мне не хотелось так просто… оберегать кого-то. Все остальные, бесконечная череда придворных дам, искавших милости, это было развлечение. Спорт. Взаимовыгодный обмен. А тут… Чувствам не прикажешь. Они приходят, как стихия, и сметают все доводы рассудка.

Она никто. Поломойка. Если я вернусь в Лоск и заявлю, что хочу её, это будет верхом нелепости. Насмешка для двора, ярость для отца, позор для династии.

Но я сжал челюсти, ощущая знакомую, железную уверенность в себе, пропитавшую меня до костей. Я наследник Лоска. И я беру то, что хочу. Всегда. И мне плевать на условности и чьё-то мнение. Если я хочу её, значит, она будет моей. На моих условиях. В моём мире.

А пока что я хочу, чтобы она была жива. Цела. Спокойна. Чтобы её глаза не тускнели от страха перед заговорами, в которых она всё равно ничего не смыслит. Я огражу её от этого знания, как ограждаю от сквозняка. Спрячу за собой, как за щитом.

Мы вернёмся домой. И там… там я разберусь. С отцом. С двором. С её местом рядом со мной. Я найду способ. Потому что я уже решил. Она моя. И ничто, ни усмешки глупцов, ни протокол, ни даже её собственное, простое прошлое, не помешает мне ею владеть.

Мысли снова холодно и чётко выстроились в ряд. Сначала Эйгар. Затем дорога. Потом Лоск. И везде, на каждом этапе этого пути, она будет рядом. Под моей защитой. Под моим контролем. Моя красивая, нелепая, завоеванная тайна.

Я устал. Та усталость, что въедается в кости не от физической нагрузки, а от постоянного напряжения ума, от необходимости каждую секунду быть настороже. Ночь опустилась на ледяной дворец, втянув в себя последние отблески солнца на зубцах. В моих покоях было тихо, если не считать потрескивания поленьев в камине и далекого завывания ветра за толстыми стенами.

Но спать я не мог. Мозг, раскаленный дневными событиями, требовал пищи, направления. Нужно было думать. Систематизировать. Собрать в голове все обрывки информации об этом проклятом королевстве и его хозяевах. Теория, как говаривал мой старый наставник по стратегии, это карта. А без карты в чужой стране легко заблудиться и упасть с обрыва.

Я подошел к походному сундуку, где среди смены белья и прочих безделушек лежали несколько книг в темных кожаных переплетах. Не самые ценные, конечно, но полезные. Я нашел нужный трактат — «Хроники Льда и Камня, или Правдивое описание земель Зимнего Королевства и его владык». Издание лет двадцати пяти давности, но основы не меняются. Развернул тяжелые страницы, пахнущие пылью и старой кожей, и устроился в кресле у огня.

Я всё это, конечно, знал. Но знания, добытые в детстве из сухих строк и скучных уроков, имеют свойство выветриваться. А сейчас требовалась кристальная ясность.

Устройство. Королевство Зимы — жёсткая вертикаль власти, высеченная изо льда. На вершине Король. Не «монарх», а именно Король, с большой буквы, как титул и как сущность. Никаких герцогов или баронов со своими армиями, как у нас в Лоске. Здесь есть Совет Льда, двенадцать человек, самых уважаемых старейшин, военачальников и магов. Но Совет только совещается. Решение всегда за Королем. Его слово — закон, обжалованию не подлежит. Дисциплина, субординация, порядок. Как ледяная глыба — монолитная, холодная, незыблемая.

Наследование. Только по мужской линии. Сыну трон. Если сына нет, ближайшему кровному родственнику мужского пола. Женщина не может править Зимой. Это вбито в их сознание, как узор на ледяном стекле. Женщина, королева-супруга, мать наследника, украшение трона и инструмент для создания союзов. Иветта, урожденная дворянка Лоска, как раз из таких инструментов.

И вот здесь начиналось самое интересное. Я перелистнул страницу, к главе о правящей династии.

Род Снеговержей. Не самое древнее семейство, но узурпировавшее власть прочно и надолго. Лет сто назад, во времена, которые они называют «Великой Оттепелью», предыдущая династия магов-ледяных зодчих выродилась. Их последний король, говорят, сошел с ума, пытаясь оживить древнего ледяного дракона, и погубил половину столицы. В хаосе и голоде вперед выдвинулся военачальник Эйнар Снеговерж. Человек незнатного рода, но с железной волей и ледяным сердцем, лишенным всякой магии. Он не боролся со стихией — он поставил её себе на службу иным способом. Он нашел и приручил (или купил) оставшихся в живых магов, создал ту самую вертикаль власти и заморозил смуту в буквальном смысле — бунтовщиков выставляли на мороз, превращая в ледяные статуи на потеху черни.

С тех пор Снеговержи правят. Их сила — не в личной магии, а в абсолютном контроле. Контроле над людьми, над ресурсами, над теми немногими магами, кто согласен служить за теплое место у трона. Они — менеджеры ледяного ада. И Эйгар — третий король из этой династии. Внук того самого Эйнара.

Я откинулся на спинку кресла, положив книгу на колени. Всё сходилось. Эйгар — правитель без наследственной магии в стране, где сила стихии в крови всё ещё что-то значит. Он силен волей, интригами, шпионами. Но его трон… его трон не так прочен, как кажется. Потому что у него нет сына.

Пять лет брака с Иветтой. Пять лет — и ни одного ребенка. В нашем мире это могли бы списать на волю богов или несчастный случай. Здесь, в Зиме, где продолжение династии — вопрос выживания государства, это уже кризис. Трещина в монолите.

Королева, неспособная родить наследника, — обуза. Позор. Живое напоминание о слабости короля. А Иветта, с её амбициями, с её прошлыми связями, с её явно пошатнувшимся рассудком… Она стала уязвимым местом. Может, даже опасностью.

Эйгар не мог просто так от неё избавиться — это означало бы разрыв с Лоском. Но он должен был что-то делать. И он действовал. Он затеял эту сложную, многоходовую игру со мной. Устранить угрозу с юга, обезвредив меня (либо убив, либо сделав марионеткой), и одновременно укрепить собственную позицию. Возможно, с помощью нового брака. На более плодовитой или более могущественной невесте.

Мысль работала, как отлаженный механизм, скрежеща шестеренками новых догадок. Его холодное гостеприимство, его попытка втереться в доверие, его рассказ о «спасении» от солярийцев… Всё это было не просто жаждой власти. Это была отчаянная попытка человека, который чувствует лед под ногами, укрепить его, пока он не треснул окончательно.

Он не просто интриган. Он загнанный в угол правитель, играющий ва-банк. А загнанный зверь — самый опасный.

Я закрыл книгу. Теперь карта была передо мной. Со всеми ущельями, обрывами и единственным шатким мостом через пропасть — фигурой бездетной королевы.

Нужно было давить именно здесь. Но осторожно. Чтобы ледяная глыба треснула в нужном мне месте, а не обрушилась всем весом на мою голову.

Я посмотрел на огонь. Пламя лизало поленья, беспомощное против вечного холода за стенами. Но иногда, чтобы растопить лёд, не нужен костер. Достаточно одного точного, сильного удара в нужную точку.

С этими мыслями я погасил свечу и лег в холодную, огромную кровать. Я закрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые образы и выстроить в голове четкий план действий. И совсем не заметил, как погрузился в сон.

И вдруг — прикосновение.

Холодное. Лёгкое, как падающая снежинка, но отчетливое. Кончики пальцев скользнули по моему обнаженному предплечью, затем по груди.

Инстинкт сработал раньше сознания. Я не вскочил. Просто резко открыл глаза и перехватил запястье незваной гостьи, сжимая так, что хрустнули тонкие кости.

В слабом свете углей, тлевших в камине, я увидел её. Иветта. Полураздетая, в одной тонкой шёлковой рубашке, почти прозрачной от старости или намеренно подобранной. Её белые, как лунный свет, волосы рассыпались по подушке. Она лежала рядом, подперев голову рукой, и смотрела на меня. Не испуганно. С вызовом. И с лихорадочным блеском в глазах, что я уже видел на балу.

— Ты что здесь делаешь, Иветта? — Мой голос прозвучал низко и абсолютно бесстрастно. Я не отпускал её запястье.

Она сделала вид, что пытается высвободиться, но без особого рвения. Пожала плечом, и рубашка сползла, обнажая белое, почти сияющее в полумраке плечо.

— Соскучилась. Как только увидела тебя на крыльце… всё вспомнилось. Наше прошлое. Разве не было хорошо?

От её слов пахнуло дешевым вином и отчаянием. Не страстью, именно отчаянием. Я сел на кровати, откинув одеяло. Холодный воздух комнаты обжег кожу.

— Одевайся. И убирайся. Это глупость уровня новой горничной, которая ещё не знает всех правил.

Я отпустил её руку, будто отбрасывая что-то грязное. Она прижала запястье к груди, её надменная маска дрогнула, обнажив обиду.

— Глупость? Я рискнула всем, чтобы прийти! А ты… ты даже не хочешь? — В её голосе прозвучало неподдельное изумление. Она, видимо, всерьёз рассчитывала на другой исход.

— Нет. У меня нет ни малейшего желания трахать жену Эйгара. Ты сошла с ума.

Она фыркнула, и это прозвучало почти как всхлип. Скорчила гримасу, в которой было больше злобы, чем соблазна.

— Жену Эйгара… — она произнесла это с таким ледяным презрением, что стало ясно — дело не только в моем отказе. — Его супруга. Великая королева Зимы. Какая насмешка.

Я присмотрелся к ней внимательнее. Вся её поза, каждый нерв кричали о глубокой, прогнившей насквозь неприязни.

— Между вами что-то не так, — констатировал я, не как вопрос, а как приговор.

Иветта засмеялась. Коротко, сухо, безрадостно.

— «Не так»? Он терпеть меня не может, Каэл. Я красивая вещь с печати договора. Безделушка. Которая к тому же не может выполнить свою главную функцию. — Она произнесла это с какой-то горькой торжественностью, глядя куда-то мимо меня, в темноту. — А я… я его ненавижу.

Последние слова она выдохнула так тихо, будто признавалась самой себе. Но в них была такая концентрированная, копившаяся годами ярость, что по спине пробежал холодок. Это была не капризная злоба отвергнутой женщины. Это была ненависть пленника к тюремщику.

Вот она трещина. Глубже и опаснее, чем я предполагал.

— Иветта, — начал я, уже другим тоном — не грубым, а деловым, заинтересованным. — Почему? Что происходит в Зиме на самом деле?

Но она словно очнулась. Вздрогнула, её глаза метнулись к двери, потом ко мне. В них промелькнул животный страх — не передо мной, а перед тем, что она только что сказала. Она сползла с кровати, хватая на лету своё роскошное верхнее платье, наброшенное на стул.

— Забудь. Забудь, что я здесь была. Это… это была ошибка.

Она накинула платье на плечи, как плащ, и почти выбежала из покоев, оставив дверь приоткрытой. Холодный сквозняк ворвался в комнату, заставляя огонь в камине метаться и потрескивать.

Я сидел на краю кровати, не двигаясь. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь воем ветра и её последними словами. «Я его ненавижу».

Это было не просто «что-то не так». Это был раскол. Разруха. Королева, ненавидящая короля, в королевстве, где нет наследника. Это не кризис. Это предсмертная агония системы.

Иветта знала. Знала что-то такое, что довело её до этой ночной, отчаянной выходки. Что-то, что заставило ненавидеть мужа-короля и одновременно бояться сказать лишнее.

Мне нужно было её допросить. Ведь есть тайна, за которой скрывалась настоящая, неприглядная правда о Зиме и о том, насколько отчаянным был план Эйгара против меня.

Я медленно лег назад, но сон отступил. В голове уже строился новый план. Жесткий, рискованный. Я должен был вытащить из неё эту правду. До того, как треснувший лед под ногами Эйгара утянет на дно нас всех.

Моё нахождение в этом месте казалось абсолютным абсурдом.

Я сидела у окна, глядя на бескрайние ледяные поля, и пыталась поймать ускользающую мысль. Нелепица. Неуместность. Я поломойка, выросшая в подвалах и привыкшая к плети, нахожусь во дворце Королевства Зимы. Мне кланяются слуги. Я сплю на перинах. Я ношу платья, стоимость которых прокормила бы мою сестру до старости.

Абсурд.

Принц и королевская чета вели какие-то свои политические игры. Я видела это по тому, как напряжён стал Каэл в последние дни. По тому, как сжималась его челюсть, когда он смотрел в сторону трона Эйгара. По тому, как он уходил в свои покои и сидел там допоздна, зарывшись в книги и бумаги.

Он мне ничего не говорил. Ни о заговоре, ни о Джероме, ни о том, что на самом деле здесь происходит.

Но ведь он и не должен. Кто я такая, чтобы принц отчитывался передо мной? Я его временное развлечение. Так ведь мне сказал Джером. И он был прав. И я сама выбрала этот путь. Тогда, в саду, я оттолкнула Луку, выбрала это. Выбрала его.

Дура. Наивная, глупая дура.

Я же понимаю, что это невозможно. Любовь между такой, как я, и наследным принцем. Это выдумка. Сказка. В сказках золушка становится принцессой. В жизни золушка остаётся поломойкой, которую использовали и вернули на место.

Если бы он испытывал ко мне настоящие чувства, он бы поделился. Сказал бы правду. Объяснил, что происходит и чем мне грозит опасность. Но он только гладил по голове и шептал: «Тебе не о чем беспокоиться». Отстранял.

Мы уедем. Скоро. И это притворство закончится. Он вернётся в свою жизнь, полную политики, заговоров и женится на достойной невесте. А я… я вернусь к Лоре. Буду драить полы и молиться Озону, чтобы он помог мне забыть.

Но сможет ли?

Я просто существовала здесь. У меня не было никакой роли, никакой миссии. Я была украшением, декорацией, элементом его легенды. Не надо думать. Не надо выбирать. Только быть.

Но то, что случилось со мной в этой поездке… это изменило меня. Нож в пещере. Пустота под балконом. Его руки, поймавшие меня у самого края. Его губы на моих губах. Это въелось под кожу, сплавилось с костями.

Я уже не знала, кто я такая. Не та Эллис, что дрожала в углу, заслышав шаги хозяйки. И не та, что танцевала в ледяном зале, смеясь и веря в чудо. Я была где-то посередине. В подвешенном состоянии. В ожидании.

Стук в дверь вырвал меня из омута мыслей. Служанка вошла с привычным, отточенным поклоном. Я уже начала привыкать к этому распорядку. Утро. Платье. Завтрак. Тишина.

Сегодня она принесла комплект в светлых тонах, нежно-серый, с меховой оторочкой по вороту и рукавам. Тёплый, уютный, не кричащий.

— Госпожа, — служанка склонила голову, принимая у меня полотенце. — Его светлость принц ждёт вас внизу.

Сердце ёкнуло. Служанка помогла мне собраться и вывела во двор.

Внизу, у парадного входа, меня встретил холодный, прозрачный воздух. И он.

Принц Каэл стоял у широкой лестницы, одетый в тёмно-синий, почти чёрный плащ, и держал под уздцы лошадь. Белую. Не просто белую, сияющую, словно выточенную из первого, нетронутого снега. Высокую, статную, с длинной, струящейся гривой и умными, тёмными глазами.

Я сделала глубокий реверанс, опустив глаза. Ткань платья зашелестела по замёрзшим камням.

— Озон сегодня благосклонен к нам, — произнёс принц, и в его голосе звучала почти непринуждённая лёгкость. — Посмотри, солнце.

Я подняла взгляд. Действительно, серое, вечно хмурое небо Зимы разорвали белые, слепящие лучи. Они падали на снег, превращая его в россыпь бриллиантов. Воздух казался чище, прозрачнее, почти хрустальным.

— Да, ваша светлость, — ответила я, но мой взгляд уже прикипел к лошади. — Погода чудесна.

Никогда в жизни я не видела такого животного. Белая кобыла стояла неподвижно, как изваяние, лишь изредка прядая ушами. Её шкура отливала жемчугом, а грива казалась сотканной из лунного света.

— Это редкая порода, — сказал принц, проследив мой взгляд. — Водятся только в краях Зимы. Их называют ледяными ветрами. Говорят, они рождаются из позёмки и инея и не знают усталости.

Он помолчал, глядя на меня. В его стальных глазах мелькнуло нечто тёплое, почти мальчишеское.

— И сегодня я хочу тебя на ней прокатить, Эллис.

Я замерла. Прокатить? Меня? На лошади? Я не умела ездить верхом. Я вообще никогда не приближалась к этим огромным, прекрасным животным ближе, чем на расстояние метлы, которой сметала навоз с конюшенного двора.

— Ваша светлость, я… — начала я, но он уже шагнул ближе.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Ты не умеешь. Я поддержу.

Он взял мою руку и положил её на тёплую, гладкую шею кобылы. Шерсть под пальцами оказалась мягкой и гладкой. Лошадь фыркнула и повернула голову, кося на меня огромным, влажным глазом.

— Она не укусит, — усмехнулся принц. — Если только ты не обидишь Зиму. Тогда она может и лягнуть.

Я не поняла, шутит он или нет. Но в этот момент, под этим редким зимним солнцем, с его рукой поверх моей на гриве ледяного ветра, мне было всё равно.

— Иди сюда.

Я не успела ни ответить, ни даже вздохнуть. Его руки подхватили меня одна под колени, другая под спину и мир качнулся. Я оказалась высоко, слишком высоко, болтая ногами в воздухе, и вцепилась в его плечи с такой силой, что, верно, оставила синяки даже сквозь плотную ткань камзола.

— Ваша светлость! — Выдохнула я, но он уже поднимал меня выше, к седлу, к этой огромной, белоснежной спине.

— Не бойся, — сказал он, и я почувствовала, как его ладонь придерживает меня за талию, мягко, но неумолимо подталкивая вверх.

А затем я оказалась верхом. Сидела, вцепившись в луку седла обеими руками, и с ужасом чувствовала, как подо мной переступает копытами живое, огромное, дышащее существо.

— Я сейчас упаду! — Голос сорвался на визг. — Пожалуйста, верните меня на место! Пожалуйста!

Я не узнавала себя. Этот пронзительный, полный паники крик вырвался из горла помимо воли. Я чувствовала, как лошадь переступает с ноги на ногу, как её мускулы перекатываются под гладкой шкурой, и мне казалось — ещё миг, и я полечу вниз, на этот жёсткий, утрамбованный снег.

И он засмеялся.

Принц Каэл запрокинул голову и расхохотался. Открыто, звонко, совершенно не так, как смеялся обычно. Это был настоящий, живой хохот. Ему было смешно. Видите ли.

Я забыла обо всех формальностях. Забыла, кто он и кто я. Забыла о реверансах, о почтительном молчании, тонкой, стеклянной стене, что всегда была воздвигнута между нами.

— Вам смешно?! — Выпалила я, глядя на него сверху вниз с таким негодованием, какое только могла собрать в своей перепуганной душе. — Я сейчас расшибусь, а вам смешно!

Он всё ещё улыбался, когда взялся за луку седла и одним лёгким, текучим движением взлетел на лошадь. Сзади. Его грудь прижалась к моей спине, руки обхватили меня с двух сторон, перехватывая поводья. Я оказалась зажата между его телом и гривой ледяного ветра.

— Тебе нечего бояться, Эллис, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, тёплый, обволакивающий. — Я рядом.

Я чувствовала его. Весь. Каменную твёрдость груди, к которой прижималась моя спина. Мышцы живота, плотно прилегающие к моей пояснице. Спокойное, ровное дыхание, шевелившее волоски у моего виска.

— А теперь давай прокатимся, — сказал он с невероятной лёгкостью.

Мои глаза, должно быть, стали размером с плошку. Я в жизни не сидела верхом на лошади. Я чистила их, кормила, убирала за ними. Но никогда, никогда не ездила. Это было не для таких, как я.

Но я кивнула. Почему-то. Потому что он сказал, что он рядом. Потому что в его голосе не было места сомнению. Потому что я снова, в который уже раз, поверила ему.

Лошадь двинулась.

До этого она стояла неподвижно, как ледяная статуя, лишь изредка прядая ушами. Но стоило его рукам коснуться поводьев, стоило его телу прижаться к её боку, она ожила. Плавно, без рывков, словно и вправду была рождена из ветра и инея, послушная одной только его воле.

Это был он. Я поняла вдруг с абсолютной ясностью. От него исходила такая плотная, осязаемая уверенность в том, что всё, что он делает, — правильно. Что так и должно быть. Что мир подчиняется его желаниям, а не наоборот. И лошадь чувствовала это. И я чувствовала.

Мы ехали медленно. Сначала по широкой, расчищенной дороге, где снег был утрамбован в ровный, скользкий наст. Потом свернули в сторону, туда, где начинался лес. Я почти успокоилась. Ритмичное покачивание седла, тепло его груди за спиной, запах его плаща, свежий, холодный, с едва уловимой ноткой яблок. Я подумала, что такую поездку я, пожалуй, переживу.

— Держись крепче, мышка, — прошептал он мне на ухо.

И прежде чем я успела сообразить, что это значит, он рванул поводья.

Лошадь взвилась. Нет, не взвилась, полетела. Копыта оторвались от земли, и мир вокруг превратился в бело-серую, свистящую полосу. Ветер завыл в ушах, вырывая волосы из косы и хлеща ими по лицу. Снег взметнулся вихрем, обжигая щёки.

Я заорала.

Я орала так громко, как не орала никогда в жизни. Даже когда летела в пропасть, тогда воздух вышибло из лёгких прежде, чем родился крик. Сейчас же лёгкие были полны, и я выла, как пойманный в силок заяц, вцепившись в гриву лошади мёртвой хваткой.

Принц смеялся. Я слышала этот смех, он вибрировал в его груди, прижатой к моей спине, долетал до моего уха сквозь вой ветра. Ему было весело. Безумно, отчаянно весело. И от этого я орала ещё громче.

Мы неслись сквозь чащу. Белые стволы проносились мимо, как призраки. Снег вздымался за нами, словно мы были лавиной, сходящей с гор. Я зажмурилась и продолжала орать, уже не разбирая слов, просто выплёскивая из себя весь адреналин, страх, безумную, невозможную радость.

А потом он остановил лошадь.

Она встала как вкопанная, даже не всхрапнув. Будто не галоп это был, а прогулка по парку. Стало так тихо. Только моё собственное, сбившееся дыхание хрипело в этой белой, заснеженной тишине.

Принц легко спрыгнул на снег, затем поднял руки и бережно, почти невесомо снял меня с седла. Ноги мои подкосились. Я стояла, вцепившись в его предплечье, и не могла отдышаться. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью. Колени подгибались. Сердце колотилось громко, не желая возвращаться в грудь.

— Ты чего дрожишь? — Спросил он.

Я подняла на него глаза. Он смотрел сверху вниз, и на его лице всё ещё блуждала лёгкая, почти озорная улыбка. Ветер трепал его золотые волосы, и в этот момент он не был ни наследным принцем, ни холодным стратегом. Он был просто… Каэлом. Мужчиной, который только что нёсся сквозь лес на ледяном ветру, смеясь, пока я визжала у него в объятиях.

Я открыла рот, чтобы ответить. Чтобы сказать, что я не привыкла, что мне страшно. Но не успела.

Он шагнул ближе. Его руки сомкнулись вокруг меня, прижимая к груди. Крепко. Надёжно. Так, что вся дрожь, напряжение и ужас начали медленно, неохотно вытекать из моего тела, впитываясь в тепло его плаща.

— Глупая мышка, — сказал он тихо, и его голос звучал уже не весело, а как-то… странно. Сдавленно. — Совсем глупая.

Я не видела его лица, моя щека была прижата к его камзолу, прямо там, где под тканью билось его сердце. Оно колотилось быстро. Очень быстро. Почти так же, как моё.

И в этой белой, безмолвной чаще, среди спящих деревьев и припорошенных снегом елей, я вдруг перестала чувствовать себя неуместной. Нелепицей. Абсурдом.

Я просто была. Здесь. В его руках. Под этим редким, слепящим солнцем Зимы.

И, кажется, это было именно то место, где мне и следовало находиться.

Может, вот он момент. Когда сброшены все маски. Когда только лес, снег, его руки, всё ещё сомкнутые вокруг меня, и напряжение между нами после бешеной скачки. Когда он не принц, а я не поломойка. Просто он и просто я.

Я всё ещё чувствовала его объятия, тепло его тела, въевшееся в мои замёрзшие плечи. И внутри, под рёбрами, росло что-то тяжёлое, неотвязное. Тревога. Та самая, что не отпускала меня все эти дни.

Я должна спросить.

— Ваша светлость, — выдохнула я, не глядя ему в лицо. Взгляд упёрся в снег у моих ног, в тёмный мех его плаща, в пряжку ремня, тускло блестящую в редком солнце. — Прошу прощения за наглость, но…

Голос сорвался. Я сглотнула, заставила себя продолжать, комкая в пальцах край его плаща, за который всё ещё держалась.

— Я чувствую, что-то не так. Я волнуюсь о вас. — Слова выходили тихие, рваные, как выдохи. — Прошу, скажите мне, что мои опасения напрасны. Что я ошиблась. И я больше никогда, никогда не буду спрашивать ни о чём таком. Потому что я верю каждому вашему слову.

Тишина. Только ветер шуршит снежной крупой по насту.

Его взгляд. Тяжёлый, изучающий. Он медлил с ответом, молчание длилось целую вечность. Потом я услышала, как он вдохнул, готовясь произнести…

Укол.

Острый, внезапный, как укус слепня. Жжение вспыхнуло на шее, чуть ниже уха, и почти сразу же растеклось по телу горячей, тяжёлой волной.

— Эллис?

Его голос донёсся откуда-то издалека, приглушённый, будто через толщу воды. Я попыталась ответить, но губы не слушались. Мир качнулся, теряя очертания. Белый снег, тёмные стволы, его лицо, всё поплыло, смешалось в серую, звенящую муть.

Я упала.

Он подхватил меня. Я почувствовала это краем угасающего сознания, его руки, сильные, надёжные, сжимающие мои плечи. Его голос, резкий, отрывистый, полный такой ярости, какой я никогда в нём не слышала. Он звал меня. Кричал моё имя.

Но я уже проваливалась в тёмную, вязкую глубину, и его голос таял, удаляясь, как эхо в пустом колодце.

Перед тем как выйти, меня собрали.

Служанки кружили вокруг меня, как снежные вихри, — бесшумные, быстрые, безликие. Я сидела перед зеркалом и смотрела на своё отражение. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Четыре дня. Четыре дня я пролежала без сознания, пока мир вокруг рушился и строился заново.

— Вот это, — голос королевы Иветты прозвучал тихо, но властно.

Она стояла у распахнутого платяного шкафа и держала в руках платье. Тёмно-красное. Рубиновое.

— Тебе к лицу этот цвет, — сказала она просто.

Я не стала спорить. Кивнула, и служанки принялись облачать меня в тяжёлый, струящийся шёлк. Пальцы их были проворны, шнуровка легла ровно, подол расправился безупречной волной. К моим волосам прикрепили серебряные нити, на шею легло холодное, тяжёлое ожерелье — красные камни, похожие на застывшие капли крови.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала.

Я была… оружием. Свидетелем. Фигурой на доске, которую сейчас передвинут на нужную клетку.

— Готова? — Спросила Иветта.

Я кивнула. Ведь я была готова на всё. Лишь бы это закончилось.

А затем я вышла в коридор. За дверью стоял Лука.

Я остановилась, едва не споткнувшись о собственный подол. Он стоял, прислонившись плечом к стене, в простой дорожной одежде, с усталым, осунувшимся лицом. Но жив. Цел. Здесь.

— Лука? — Выдохнула я. — Ты уже вернулся?

Он оттолкнулся от стены и шагнул ко мне. Его глаза скользнули по моему лицу, по платью, по ожерелью, и в них мелькнуло облегчение, боль, восхищение. Всё сразу.

— Эллис, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Я так рад, что с тобой всё в порядке.

Я смотрела на него и не могла поверить. Прошло четыре дня. Четыре дня, пока я лежала без сознания, он успел вернуться. Успел доехать до Лоска и вернуться обратно.

— Ты был дома? — Спросила я, вцепившись в его руку. — Как Лора? Как Бэтти?

— Всё хорошо, — он накрыл мои пальцы своей ладонью. — Они в порядке. Лора работает, моя мама тоже. — Он помолчал, и в уголках его глаз собрались морщинки — то ли улыбки, то ли усталости. — Лора была очень счастлива получить твоё письмо. Она сказала, что носила его с собой три дня, никому не показывала, перечитывала каждую свободную минуту.

У меня перехватило горло.

— Она передала тебе своё благословение, — продолжил Лука тихо. — И сказала, что ждёт вашей встречи.

Я кивнула, не в силах говорить. Лора. Моя маленькая, храбрая сестра. Она получила моё письмо. Она знает, что я жива. Она ждёт.

От этих слов стало легче. Теплее. Как будто внутри, под рёбрами, зажглась крошечная, но очень яркая свеча.

— А ты? — Спросила я, поднимая на него глаза. — Лука, с какой миссией принц тебя отправил?

Он опустил взгляд. Его пальцы, всё ещё сжимающие мою руку, дрогнули.

— Я должен был спасти принца Джерома, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Я замерла.

— На самом деле, — продолжал Лука, не поднимая глаз, — они с братом не были в ссоре. Принц Джером играл роль. Для короля Эйгара. Всё это было…

Он не закончил. Но я уже поняла.

Всё это было ложью.

Его руки, подхватившие меня и понёсшие к пропасти. Его шепот у самого уха: Ты ненужный свидетель.

Игра. Спектакль. Театр для одного зрителя - короля Зимы.

А Каэл… Каэл знал. Знал, что Джером сделает это. Знал и позволил этому случиться. Позволил, чтобы меня вынесли на балкон, чтобы я летела в ледяную пустоту, чтобы моя жизнь висела на волоске от его магии.

Он спас меня. Да. Но только потому, что это было частью плана. Частью его великой, холодной, безупречной игры.

Сердце рухнуло куда-то вниз, в ту самую пропасть, из которой он меня вытащил.

Весь мир рухнул. Всё встало на свои места.

Я не нужна принцу. Никогда не была нужна. Взгляды, прикосновения, и даже поцелуй, всё было ложью. Игрой, частью расчёта. Ещё одним ходом в партии, где я была пешкой.

Пешкой, которую жалко потерять, потому что она полезна. Которую защищают, потому что она нужна для победы.

А на что я надеялась?

На что, глупая, наивная, ничтожная поломойка, надеялась, когда позволяла себе верить в сказку? Когда стояла в его объятиях и думала, что это настоящее? Когда шептала ему о своей любви, как последняя дура?

Кто я такая?

Ответ всегда был один. Никто. Пыль. Прах, который он по какой-то неведомой прихоти поднял с пола, использовал и теперь, когда спектакль подходит к концу, готовится стряхнуть с лацкана своего камзола.

Всё произошло так, как было нужно принцам. С самого начала. И самое страшное, я даже не могла на них злиться. Потому что они никогда не обещали мне ничего другого. Я сама придумала эту сказку. Сама поверила в неё.

— Эллис? — Голос Луки донёсся откуда-то издалека, приглушённый, встревоженный. — Эллис, что с тобой? Ты побледнела…

Я посмотрела на него. На его честное, простое лицо. На глаза, полные тревоги и нежности. Он тоже играл свою роль. Он тоже был пешкой. Но он хотя бы знал об этом. И выбрал это сам.

— Ничего, — сказала я. Голос прозвучал ровно, чуждо, будто говорил кто-то другой. — Всё в порядке.

Он не поверил. Я видела это по тому, как сжались его челюсти, как дрогнули пальцы, всё ещё сжимающие мою руку.

— Эллис, — начал он, — я не знал, что тебе не сказали. Я думал… я думал, принц объяснил тебе. Я не хотел…

— Ты не виноват, Лука, — перебила я. — Ты сделал то, что должен был. Мы все сделали то, что должны были.

Я высвободила свою руку из его ладони.

— Мне, наверное, пора.

Он хотел что-то сказать, но я уже отвернулась. Сделала шаг. Второй.

Коридор тянулся бесконечной ледяной лентой. Свечи в стенных канделябрах горели ровно, не мигая. За каждым поворотом меня ждала новая правда, новая ложь, новый удар.

В моей груди больше не билось сердце. Там, под рубиновым платьем и тяжёлым ожерельем, поселилась пустота. Та самая, что ждала меня на дне пропасти.

Я шла к тронному залу, где он ждал своего свидетеля.

Я шла, чтобы в последний раз сыграть свою роль.

А потом… потом всё закончится. И я наконец узнаю, останется ли от меня хоть что-то после того, как с меня сдерут этот красивый, чужой костюм.

Лука довёл меня до дверей тронного зала.

Огромные, тёмные, инкрустированные перламутром и серебром, они возвышались надо мной, как врата в иной мир. Стражники в ливреях Лоска, я узнала их гербы, замерли по обе стороны, неподвижные и строгие.

— Ты справишься, — тихо сказал Лука. — Я знаю.

Я не ответила. Не могла. Внутри была только пустота и странное, отстранённое спокойствие.

Он толкнул створку.

Свет ударил в глаза. Тысячи свечей, отражаясь в ледяных стенах, дробились на тысячи искр, заливая зал холодным, немигающим сиянием. Я зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, поняла: этот свет не скроет ничего.

Тронный зал Королевства Зимы был похож на сердце гигантского айсберга. Высокий, уходящий в бесконечность сводчатый потолок, стены из полированного льда, в которых, как в зеркалах, множились отражения. В центре, на небольшом возвышении, пустовал трон - ледяное кресло с высокой спинкой, увенчанной острыми, как клыки, пиками.

Сейчас на нём никто не сидел.

Вдоль стен, на длинных скамьях из тёмного дерева, расположились советники Зимы. Я узнала их по серебристо-белым одеждам и холодным, бесстрастным лицам. Некоторые что-то записывали, склонившись над тяжёлыми фолиантами. Другие просто слушали, сложив руки на коленях.

За отдельным, длинным столом сидели послы. Я различала гербы Лоска, Солярии, ещё нескольких королевств, названий которых не знала. Их лица были напряжены, взгляды цепки.

А на скамье напротив трона, окружённый стражей с обнажёнными мечами, стоял король Эйгар.

Я едва узнала его. Не было ни горностаевой мантии, ни тяжёлого плаща из серебристого меха. Простая тёмная одежда, серая, как зимнее небо. Руки скованы цепью, тонкой, изящной, но неумолимой. Лицо его было спокойно, но в глазах, устремлённых куда-то в пустоту, я увидела то, чего не замечала раньше: ледяную, вековую усталость человека, который слишком долго верил в то, что его падения никогда не случится.

Я прошла вдоль стены, стараясь не привлекать внимания. Пальцы скользили по холодному камню, подол платья тихо шелестел по полу. Лука остался у дверей. Я села на самую крайнюю скамью, в тени одной из ледяных колонн, и только тогда позволила себе поднять глаза.

Я увидела его сразу.

Принц Каэл сидел в первом ряду, рядом с отцом. Король Лоска, я видела его лишь издалека, на торжественных церемониях, был грозным не смотря на седину и величественным. Он не вмешивался, не перебивал. Просто слушал, положив ладони на набалдашник тяжёлого меча, возгружённого между колен.

Рядом с Каэлом сидел Джером.

Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни гнева, ни страха, ни даже обиды. Только тупую, ноющую пустоту. Он был частью плана. Они оба были частью плана. А я…

— Господин Вейл, — голос глашатая прозвучал под сводами, как удар хрустального колокола, — вы можете продолжать.

Я перевела взгляд на человека, стоящего перед советом.

Он был немолод. Седые волосы, глубокие морщины у глаз, сгорбленная, словно под непосильной ношей, спина. Дорогой, но скромный камзол тёмно-синего бархата, без вышивки, без украшений. Траурный.

Господин Вейл. Отец Элеонор.

— Я уже говорил и повторю снова, — голос его дрожал от сдерживаемой, вымороженной боли. — У меня не было и нет никаких связей с Солярией. Мой род происходит оттуда, да. Но мы подданные Лоска. Верные подданные. И моя дочь…

Он запнулся. Сглотнул. Пальцы, лежащие на трибуне, побелели.

— Моя дочь прошла отбор как все. Училась этикету, танцам, языкам. Мечтала стать достойной женой наследного принца. Она не была заговорщицей. Не была убийцей. Она была просто девочкой, которую убили в чужой игре.

Он замолчал. В зале стало тихо — так тихо, что я слышала, как потрескивают свечи в ледяных канделябрах.

— Я даже не прошу наказания для виновных, — произнёс он наконец с горечью. — Я прошу только правды. Чтобы имя моей дочери не носило больше ту грязь, которой её облили посмертно.

Члены совета переглянулись. Кто-то сделал пометку в свитке. Кто-то кивнул, бесстрастно, будто принимая к сведению погоду за окном.

— Благодарю вас, господин Вейл, — произнёс председатель совета, сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, как ледник трещинами. — Ваши показания приняты.

Вейл поклонился и отошёл. Его место у трибуны занял другой человек — высокий, темноволосый, в одеждах, расшитых золотыми нитями. Посол Солярии.

— Мы не нападали на принца Каэла, — его голос был твёрд, чеканил каждое слово. — Мы не организовывали заговоров против Лоска. Мы вообще не вмешиваемся в дела соседей, ибо слишком долго зализывали раны после прошлой войны. — Он многозначительно посмотрел на короля Лоска. А затем повернулся к Эйгару. — Этот человек оклеветал нас. Использовал наши имена, чтобы прикрыть собственное преступление. Мы требуем сатисфакции.

Совет снова зашевелился. Записывали. Переглядывались. Я смотрела на них и не понимала: они действительно вершат правосудие или просто разыгрывают очередной акт спектакля, где роли давно распределены?

Потом выступал стражник. Молодой, бледный. Он заикался и смотрел в пол, но показания его были чёткими: в ночь убийства Грегори он видел, как от места засады ускакал всадник в плаще с гербом королевского дома. Не Лоска. Зимы.

Потом выступали другие. Купцы, жаловавшиеся на непомерные пошлины. Крестьяне, чьи деревни разорили налогами. Старая женщина, у которой забрали сына в армию и не вернули даже тела.

Совет записывал. Эйгар молчал, глядя в пустоту.

А я сидела в тени колонны и слушала, как рушится королевство.

Я вышла в центр зала.

Все смотрели на меня — советники, послы, стражники, короли. Рубиновое платье горело в свете свечей, приковывая взгляды. Я чувствовала себя очень неуютно и неуместно.

— Эллис, — председатель совета склонил седую голову, — расскажите нам, что произошло в день покушения на принца Каэла.

Я глубоко вздохнула. Внутри было пусто и холодно, как в этом зале. Терять нечего. Всё, что можно было потерять, я уже потеряла — веру, надежду, иллюзию, что значила для него хоть что-то.

Я старалась не смотреть на Каэла. Не могла. Каждый раз, когда мой взгляд касался его лица, внутри что-то болезненно сжималось.

— Вы видели того, кто стрелял? — Спросил один из советников.

— Всё произошло слишком быстро.

— И вы не знали, что дротик предназначался принцу?

— Знала, — тихо сказала я. — Мне сказали об этом позже. Когда я очнулась.

В зале повисла тишина. Я смотрела в пол и ждала следующего вопроса.

И вдруг…

Странное ощущение. Словно воздух вокруг сгустился. Голова слегка закружилась. А затем я услышала голос. Прямо в голове. Тихий, чёткий, не терпящий возражений.

Скажи им всем сейчас, что, когда отравленный дротик летел в меня, ты специально подставилась под него. Скажи, что ты заметила его. Скажи это.

Я замерла.

Сердце пропустило удар. Я узнала этот голос. Не могла не узнать.

Каэл.

Он был где-то там, в первом ряду, но его голос звучал внутри меня, будто он стоял рядом и шептал мне на ухо. Магия. Он использовал магию, чтобы говорить со мной. Чтобы приказывать мне.

Сделай это, Эллис. Просто скажи.

Я подняла глаза и на мгновение встретилась с ним взглядом. Его стальные глаза смотрели на меня спокойно, выжидающе. В них не было мольбы. Был приказ.

— Эллис? — Голос председателя вырвал меня из оцепенения. — Вы хотели что-то добавить?

Я перевела на него взгляд. Потом обвела глазами зал. Советники. Послы. Король Лоска с гранитным лицом. Эйгар в цепях. Джером, опустивший глаза.

И поняла.

Это ещё не конец. Спектакль продолжается. И мне отведена в нём последняя роль.

— Да, — сказала я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я хочу добавить кое-что важное.

Я сделала глубокий вдох.

— Когда дротик летел, я увидела его. Краем глаза. Я поняла, что он направляется в принца. И я… я шагнула вперёд. Сама. Специально.

Тишина в зале стала пугающей. Казалось, даже свечи перестали потрескивать.

— Я не думала. Не рассчитывала. Просто сделала то, что должна была. — Мой голос дрогнул, но я заставила себя продолжать. — Потому что… потому что он для меня значит больше, чем моя жизнь. Ну то есть он ведь будущий правитель…

Я опустила глаза. Сказала. Всё, что он велел. И теперь пусть будет что будет.

И тогда поднялся король Вильгельм.

Он встал медленно, тяжело опираясь на меч. Его гранитное лицо, до этого мгновения бесстрастное, вдруг осветилось чем-то, отдалённо напоминающим гордость. Он обвёл взглядом зал — советников, послов, всех этих чужаков, собравшихся судить короля Зимы.

— Вы слышали? — Спросил он, и его голос, низкий и властный, заполнил собой всё пространство. — Эта девушка, не имеющая ни титула, ни рода, ни богатства, сделала то, что не каждый воин решится сделать. Она закрыла собой наследного принца Лоска. Своей грудью. Своей жизнью.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

— Именно так поступают жители Лоска. Мы стоим друг за друга горой. Не по приказу, не за награду — по велению сердца.

Он повернулся ко мне, и я впервые увидела в его глазах что-то похожее на тепло.

— Леди Эллис не была простой свидетельницей. Она была частью нашего плана с самого начала. Она знала обо всём. Знала, на что идёт. Знала, что может погибнуть. И всё равно пошла до конца.

Я замерла. Частью плана? С самого начала? Я смотрела на короля и не понимала. Это была ложь. Я не знала ничего. Я была пешкой, которой пользовались. Но сейчас, здесь, перед всем миром, меня превращали в героиню.

— За этот подвиг, — продолжал король Вильгельм, — я, Вильгельм Смелый, король королевства Лоск, своей властью дарую тебе титул. Отныне ты — леди Эллис, придворная королевства Лоск. С правом носить наше имя и нашу защиту.

Зал взорвался шепотом. Кто-то ахнул. Кто-то зааплодировал — робко, неуверенно. Я стояла, не в силах пошевелиться.

— И не только ты, — король повернулся к дверям, туда, где у стены замер Лука. — Подойди.

Лука шагнул вперёд, бледный как полотно. Он шёл, и каждый его шаг отдавался эхом в мёртвой тишине.

— Ты выполнил приказ, — сказал король, когда Лука остановился рядом со мной. — Ты доставил принца Джерома домой. Ты рисковал жизнью, пробираясь через земли, полные врагов. Ты заслужил награду.

Он положил руку на плечо Луки.

— Отныне ты рыцарь Лоска. С правом на землю и титул.

Лука пошатнулся. Я видела, как дрожат его губы, как в глазах закипают слёзы. Он, мальчишка из конюшни, сын кухарки, всю жизнь мечтавший только о том, чтобы его мать не мёрзла зимой, теперь рыцарь.

Он опустился на колени, и король коснулся мечом его плеча. Коротко. Символично. Но этого было достаточно.

Я стояла рядом и смотрела на всё это как сквозь туман.

А потом я почувствовала взгляд.

Каэл.

Он смотрел на меня из первого ряда. И в его стальных глазах не было ни торжества, ни холодного расчёта. Там было одобрение. Я сделала как он велел. Солгала.

Он смотрел на меня так, будто я только что совершила нечто невероятное. Будто я была не пешкой, а королевой, сделавшей решающий ход.

И в этот момент я поняла.

Это он. Всё это его рук дело. Голос в моей голове, приказавший солгать. Титул, который мне только что дали за «самопожертвование». Легенда о том, что я была частью плана с самого начала.

Он придумал это. Он провёл меня через всё — через страх, через боль, через падение в пропасть — и теперь, когда игра закончена, он не просто возвращает меня на место. Он возвышает меня. Даёт мне имя. Статус. Защиту.

Чтобы я больше никогда не была пылью или чтобы я могла остаться с ним.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства. Пустота от осознания, что всем моим чувствам нашлось место в его расчётах. И странное, тёплое, пугающее понимание: он сделал это для меня. Не для игры. Для меня.

Потому что если бы я была просто пешкой, он не стал бы возводить меня в титул. Он не убрал меня после игры. Но могу ли я быть уверена, что это не очередной его коварный ход?

Он оставлял меня рядом.

Зал аплодировал. Лука плакал, стоя на коленях. Король Вильгельм кивнул мне с высоты своего величия.

А я стояла в рубиновом платье, с тяжёлым ожерельем на шее, и смотрела на человека, который разбил мне сердце, а потом собрал его заново — по кусочкам, в той форме, которая была нужна ему.

И не знала, благодарить его за это или ненавидеть.

Я села на своё место, всё ещё не веря в то, что только что произошло. Пальцы дрожали, сердце выпрыгивало из груди. Рядом, на скамье, сидел Лука, подумать только, уже рыцарь, уже не просто мальчишка из конюшни. Он сжимал мою руку, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы провалиться сквозь ледяной пол.

— То, что происходит на наших глазах сейчас, — голос председателя совета прозвучал сухо и официально, — это история. Но вернёмся к королю Эйгару.

Он повернулся к человеку в цепях, и в его глазах не было ни жалости, ни сочувствия. Только холодный, процедурный интерес.

— Преступления ваши неопровержимы. Свидетели дали показания, доказательства собраны. И мы должны сегодня же решить, как нам быть. — Он помолчал, давая всем осознать происходящее. — Король Эйгар, вам есть что сказать?

Эйгар поднялся.

Он сделал это медленно, с достоинством, будто цепи на его руках были всего лишь неудобным, но временным аксессуаром. Расправил плечи, поднял голову. И впервые за весь суд я увидела в нём не загнанного зверя, а короля. Того, кто привык повелевать, а не оправдываться.

— Всё, что я делал, — начал он, и его голос, чистый и холодный, заполнил зал, — было исключительно в интересах Зимы.

Он обвёл взглядом советников, послов, всех этих чужаков, собравшихся судить его.

— Я не считаю свои решения преступлением. Я действовал так, как должен был действовать правитель, защищающий своё королевство.

— Защищающий? — перебил его кто-то из совета. — Убийством невинной девушки? Покушением на наследника соседней державы?

— Это было не покушение, — Эйгар усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что у меня похолодела спина. — Это была месть. И я имел на неё полное право.

Зал зашумел. Советники зашептались. А Эйгар продолжал, и его голос набирал силу.

— Я хочу выдвинуть ответное обвинение Лоску.

Тишина рухнула на зал, как лавина.

Король Вильгельм, сидевший до этого неподвижно, как гранитное изваяние, вдруг подался вперёд. Его глаза сузились.

— Иветта, — произнёс Эйгар, и это имя прозвучало как пощёчина. — Моя жена. Та, кто была отдана мне в качестве дипломатического жеста. Союз Зимы и Лоска. Цвет вашей аристократии, гордость вашего двора.

Он повернулся к совету, и в его глазах горел такой ледяной огонь, что мне захотелось отвести взгляд.

— Вы, наверное, задаётесь вопросами, за что мне убивать принца Каэла? — продолжал он. — И действительно, не за что было. Пока я не узнал…

Он сделал паузу. Длинную, театральную, полную яда.

— Пока я не узнал, что король Лоска подослал мне в жёны наложницу своего сына.

Зал ахнул.

Я замерла, вцепившись в руку Луки. Наложницу? О чём он?

— Да, — голос Эйгара звенел, как натянутая струна. — Иветта и принц Каэл были близки. Больше, чем следовало. Гораздо больше. И об этом, вероятно, знали все при дворе Лоска, кроме меня.

Он перевёл взгляд на Каэла, и в этом взгляде было столько ненависти, что, казалось, лёд на стенах должен был треснуть.

— Как я был оскорблён! Как унижен! Мне, королю Зимы, всучили использованную вещь, как будто я не достоин чистоты! Как будто мой трон — помойка для отходов вашего двора!

Он дёрнул цепями, и они зазвенели, как похоронный звон.

— Что мне оставалось? Моя честь! Моя честь была растоптана! И я её отстою! Любой ценой!

Он закончил. В зале явно ощущалось недоумение.

До меня дошло.

Вот оно. Та самая тайна, о которой говорила Иветта. Тайна, связывавшая их с Каэлом. Тайна, из-за которой Эйгар решил убить наследника Лоска.

Иветта была с Каэлом. До замужества. И Эйгар узнал об этом.

Я перевела взгляд на короля Вильгельма.

Его гранитное лицо, до этого бесстрастное, вдруг исказилось. Не гневом — чем-то более страшным. Разочарованием. Яростью. Предательством.

Он медленно, очень медленно повернул голову к сыну.

— Это правда? — чуть ли не прокричал король. Да так грозно, что испугались все присутствующие. — Каэл?

Я посмотрела на принца.

Он сидел, прямой, как лезвие меча. Лицо его было спокойно, но я видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающие подлокотники кресла. Видела, как дрогнула жилка на виске.

Он медленно поднялся.

Весь зал смотрел на него. Советники, послы, стражники, Эйгар в цепях — все ждали.

Каэл перевёл взгляд на отца. Встретился с ним глазами.

— Да, — сказал он. Громко и чётко, чтобы слышали все. — Это правда.

Зал взорвался.

—

Зал загудел, как растревоженный улей. Советники переглядывались, послы перешёптывались, стражники переминались с ноги на ногу, не зная, на кого смотреть. Король Вильгельм стоял, вцепившись в меч, и смотрел на сына так, будто видел его впервые. А Каэл… Каэл стоял прямо, принимая на себя весь этот гнев, весь этот позор, всю эту правду, которую только что вывернули наружу.

И в этот самый момент двери тронного зала распахнулись.

С гулким, ледяным эхом створки ударились о стены. Все головы повернулись к входу.

В зал вошла она.

Королева Иветта.

Я никогда не видела её такой. Не той замороженной статуи, что встречала нас на крыльце. Не той пьяной, отчаявшейся женщины, что танцевала со мной на балу. Не той усталой, сломанной пленницы, что сидела у моей кровати и просила рассказать о себе.

Сейчас она была королевой.

Белое платье струилось за ней, как талая вода. Волосы, распущенные, падали на плечи серебристым водопадом. Глаза горели холодным, решительным огнём. Она шла прямо, не глядя по сторонам, и каждый её шаг отдавался в тишине, как удар сердца.

Она остановилась в центре зала, между советом и цепями своего мужа, между прошлым и будущим.

— Хватит, — произнесла она. Голос её был негромким, но в нём звучала такая сила, что все разговоры смолкли мгновенно.

Она повернулась к совету, к послам, ко всем этим людям, собравшимся судить короля Зимы.

— Король знал об этом, — сказала она. — Знал давно. Ещё до того, как принц Каэл пересёк границу. Знал и не предъявлял никаких претензий.

Она перевела взгляд на Эйгара. Тот смотрел на неё с такой ненавистью, что, казалось, цепи должны были раскалиться докрасна.

— И сейчас, когда его прижали к стене, когда доказательства его преступлений лежат на этом столе, он вытаскивает эту грязную историю, как последний козырь. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что у меня мурашки побежали по коже. — Удобная легенда для оправдания, не правда ли?

Она обвела взглядом зал.

— Да, это наше грязное постельное бельё. Да, это фарс. И его обвинения, — она ткнула пальцем в Эйгара, — немного запоздали. Лет на пять.

В зале послышались смешки. Кто-то кашлянул, кто-то зашёлся в приступе нервного смеха, но тут же смолк под взглядом советников.

— Но дело не в этом, — продолжала Иветта. — Дело в том, что я вообще-то тоже монарх в этом королевстве.

Она сделала шаг вперёд, и стражники у трона непроизвольно выпрямились.

— Пять лет я наблюдала, как мой муж правит Зимой. Пять лет я видела, как живут люди. Голодные, обнищавшие, задавленные налогами, которых не платили даже при его деде. Пять лет я почти не вмешивалась в дела королевства, потому что так было заведено, потому что женщина здесь — украшение, а не правитель.

Она помолчала, и в этой паузе чувствовалась такая тяжесть, что мне захотелось закрыть глаза.

— Но я тоже хочу благополучия для Зимы. Я хочу, чтобы мои подданные не мёрзли в своих лачугах, пока король строит ледяные дворцы. Я хочу, чтобы дети не умирали от голода, потому что всё зерно ушло на подати.

Она повернулась к Эйгару, и в её глазах не осталось ничего, кроме стали.

— И я не считаю, что мой муж был унижен. Ведь тогда я унижена втройне. Мой муж не был мне верен на протяжении всего брака. Но разве это преступление? Разве я могла заявить о своём унижении? Вы бы рассмеялись мне в лицо, посмей я хоть пискнуть об этом.

Эйгар дёрнулся, но цепи не пустили.

— Но его реальным преступлениям нет оправдания, — закончила Иветта. — Никакого.

Она подняла руку.

И в этот момент тяжёлые двери тронного зала снова распахнулись. Но теперь в них входили не послы и не свидетели.

Стражники.

Зимние стражники, в сине-серебряных плащах, с мечами наголо. Они вошли ровным строем, чеканя шаг, и выстроились вдоль стен, взяв в кольцо весь зал.

Советники повскакивали с мест. Послы зашептались. Кто-то вскрикнул.

Иветта стояла в центре этого внезапного вихря, спокойная, как ледяная статуя.

— Дамы и господа, — произнесла она, властно, как истинная правительница. От такого тона сомнений не останется ни у кого. — Прошу прощения, но вы становитесь свидетелями перехвата власти.

Она подняла голову выше, расправила плечи, и в этот момент она была выше всех в этом зале — выше советников, выше послов, выше королей.

— С этого момента я, Иветта из дома Лойдов, коренная жительница Лоска, а ныне законная королева Зимы, — она сделала паузу, давая каждому слову упасть в тишину, как камень в воду, — за все преступления, интриги и убийства, а также за попытку подорвать союз с дружественными королевствами, повелеваю! Моего мужа, короля Эйгара из рода Снеговержей…

Она замолчала, и все были в ожидании того, что она скажет.

— …сослать в монастырь. А кто со мной не согласен, тот может составить ему компанию.

Никто не шелохнулся. Никто не посмел издать ни звука.

Эйгар рванулся в цепях, но стражники, те самые, что ещё утром клялись ему в верности, даже не взглянули в его сторону. Они смотрели на неё.

На Иветту.

На свою королеву.

Я сидела, вцепившись в скамью, и смотрела на эту женщину, которую совсем не знала. Которая час назад сидела у моей кровати и просила рассказать, кто я такая. Которая плакала, глядя в окно. Которая призналась, что ненавидит своего мужа.

И вот теперь она стояла в центре зала, и королевство Зимы лежало у её ног.

Король Вильгельм медленно опустился обратно в кресло. На его гранитном лице впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, может быть, настороженность.

Каэл смотрел на Иветту. В его стальных глазах читалось что-то сложное — смесь удивления, признания и, кажется, облегчения.

А она стояла, принимая на себя всю тяжесть этой минуты, и не дрожала.

— А теперь, — сказала Иветта, поворачиваясь к совету, — я предлагаю закончить этот фарс. Стража, прошу, проведите моего мужа в темницу, откуда завтра же он направится прямиком в монастырь.

Она села на трон. На тот самый ледяной трон, на котором ещё утром сидел её муж.

И никто не посмел ей возразить.

Я смотрела, как Эйгара уводят. Он больше не пытался держаться с достоинством - плечи его обвисли, голова поникла. Он проиграл. Всё. И не столько нам, сколько ей.

Иветта сидела на троне, прямая и статная. В её глазах ликовало торжество и горькое удовлетворение.

Наши взгляды встретились. На одно короткое мгновение.

Она чуть заметно кивнула. То ли мне, то ли своим мыслям.

А потом зал снова зашумел, советники заговорили, послы зашевелились, кто-то требовал продолжения суда, кто-то немедленного подписания новых договоров. Жизнь продолжалась.

Я сидела, сжимая руку Луки, и пыталась осознать, что только что произошло. Королевство Зимы сменило правителя. Эйгар, который ещё вчера казался незыблемым, как ледники за окном, отправится в монастырь доживать свой век. А Иветта, которую все считали пустым местом, оказалась самым сильным игроком в этой партии.

Люди не перестают меня удивлять.

После суда меня проводили в мои покои.

Я шла по бесконечным ледяным коридорам, и каждый шаг отдавался в висках глухой, ноющей болью. Стражники в ливреях Лоска провожали меня молчаливыми взглядами. В их глазах я читала что-то новое. Уважение? Любопытство? Я не знала. Да и не хотела знать.

В покоях меня ждало снадобье, тёплый, пахнущий травами отвар, который служанка поставила на столик у кровати.

— Госпожа, вам нужно выпить это, чтобы набраться сил, — сказала она тихо и выскользнула за дверь, оставив меня одну.

Я не притронулась к снадобью.

Села на край кровати. Стянула с плеч тяжёлое рубиновое платье, оставшись в одной тонкой сорочке. Ожерелье, холодное, красивое, чужое, сняла и положила на столик. Оно тускло блестело в свете свечей, напоминая о том, что произошло.

А потом я закрыла лицо руками и разрыдалась.

Слёзы лились градом, горячие, солёные, бесконечные. Я не могла их остановить, да и не пыталась. Это были слёзы обо всём сразу. О страхе, который жил во мне все эти дни. О боли, когда я летела в пропасть. Об унижении, когда Джером ставил меня на колени. О том моменте в лесу, когда я думала, что умираю. О лжи, которой меня опутали. О правде, которую я узнала.

О том, что я никогда больше не буду прежней.

Я плакала, уткнувшись лицом в ладони, и плечи мои тряслись от беззвучных рыданий.

А потом дверь открылась.

Я не слышала шагов, только скрип петель и тихое, осторожное движение. Но я знала, кто это. Чувствовала кожей.

— Эллис.

Его голос. Тихий, хрипловатый, полный того, чего я никогда в нём не слышала.

Я не подняла головы. Не могла. Боялась, что если увижу его, то либо убью, либо умру.

— Прости, что меня не было рядом, когда ты очнулась, — сказал он.

Я услышала шаги. Ближе. Ещё ближе.

— Ну же, прошу, не плачь. — Его голос дрогнул. — Всё хорошо.

Всё хорошо. Опять. Вечно у него всё хорошо. Для него, может быть. Для меня…

Я подняла на него глаза.

Он стоял надо мной, высокий, прямой, в тёмном камзоле, всё ещё при параде после суда. Но лицо его… я никогда не видела такого лица у принца Каэла. В нём не было ни холодности, ни расчётливого прищура. Была только боль. Моя боль, отразившаяся в его глазах.

— Ваша светлость, — голос мой сорвался, но я заставила себя говорить. — Зачем? Зачем всё это?

Он молчал. Смотрел на меня, не отрываясь.

— Вы обманывали меня! — Слёзы снова хлынули, но теперь это были другие слёзы, злые, горькие. — Вы вместе со своим братом издевались надо мной! Играли моей жизнью, дали мне понять что я ничто! А потом… потом сделали меня героиней перед всеми. Но ведь я даже не защитила вас! Это была случайность! Я просто стояла рядом!

— Эллис…

— Нет, дайте я скажу! — Я вскочила с кровати, сама не зная, откуда во мне столько смелости. — Вы заставили меня солгать перед советом! Вы использовали меня! И титул этот… я не заслужила его! Я ничего не заслужила, кроме права вернуться домой и забыть всё это как страшный сон!

Я замолчала, тяжело дыша. Стояла перед ним в одной сорочке, босая, растрёпанная, зареванная, и мне было всё равно.

И тогда произошло немыслимое.

Наследный принц Каэл опустился передо мной на колени.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

Этот высокий, огромный мужчина. Статный, сильный, волевой. Тот, перед кем склонялись короли. Тот, чья магия могла остановить смерть. Он стоял на коленях у моих ног, на холодном каменном полу, и смотрел на меня снизу вверх.

Он взял мои руки в свои. Его длинные пальцы были холодными. Они сжимали мои ладони так бережно, будто я была сделана из самого хрупкого стекла.

— Эллис, — произнёс он. Голос его был низким, срывающимся, непохожим на тот властный, холодный тон, к которому я привыкла. — Я хочу попросить у тебя прощения.

Я не верила своим ушам.

— За то, что втянул тебя в это. За то, что из-за меня ты чуть не погибла. За то, что причинил тебе боль. — Он сжал мои пальцы. — Это всё моя вина. Только моя.

— Я думала, что умру, — сказала я тихо. Голос всё ещё срывался, но слёзы наконец иссякли. — В тот миг, когда летела… я думала только об одном.

Он повернул голову, взглянул на меня. Ждал.

— О тебе, — прошептала я. — Я подумала: он обещал. Он обещал, что только он имеет надо мной власть. Что я под его защитой. И я подумала… он ошибся.

Его пальцы сжали мою руку крепче.

— Я не ошибся, — сказал он тихо. — Прости меня, Эллис, — сказал он вдруг. Голос его был хриплым, чужим. — Прости, что позволил Джерому… что не сказал тебе правды. Я думал, так будет лучше. Думал, что смогу тебя защитить, не посвящая во все эти грязные игры.

Я молчала. Смотрела на него.

— Я не хотел, чтобы ты знала, — продолжал он. — Ты такая… чистая. Такая настоящая. Я боялся, что если ты увидишь всю эту грязь, всю эту ложь и кровь, ты… сломаешься. Или возненавидишь меня.

— Каэл… — выдохнула я.

— О Озон, повторяй моё имя почаще. Как же сладко оно звучит из твоих прекрасных уст. — Он не дал мне договорить. — Ты самый нежный и добрый человек, которого я встречал. Ты не заслужила ничего из того, что с тобой случилось. Ничего.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Я видела, как тяжело ему даются эти слова. Как непривычно для него просить. Быть уязвимым.

— Но прошу, дай мне объясниться, — продолжал он. — За время, проведённое с тобой… я ощутил такое, чего никогда не чувствовал. Я даже не могу описать, что это за чувство. Оно сбивает с ног. Оно лишает рассудка. Оно… оно делает меня живым.

Он поднял на меня глаза, и в их стальной глубине я увидела то, чего не замечала раньше. Там не было льда. Там было пламя.

— Ты спасла меня, Эллис. Не тогда в пещере. Не тогда, когда закрыла собой от дротика. Ты спасла меня от меня самого. Ты пробудила меня. — Его голос дрогнул. — Ты моя погибель. И ты же - моя жизнь.

Слёзы снова покатились по моим щекам, но теперь это были другие слёзы. Я не понимала, что со мной. Мир плыл, качался, терял очертания.

— А что касается титула… — Он усмехнулся, горько и светло одновременно. — Ты заслужила его ещё тогда, в пещере. Когда спасла мою жалкую жизнь. Это абсолютно заслуженно, Эллис. Просто сейчас был самый подходящий момент.

Он помолчал, собираясь с духом.

— Мой отец горд. Он не опозорился бы перед столькими людьми, не признав заслуги простой девушки. Но он поступил так, как поступил бы любой король на его месте, когда ему преподнесли красивую легенду. — Каэл виновато опустил глаза. — Прости, что заставил тебя солгать. Прости.

Я смотрела на него. На этого мужчину, стоящего передо мной на коленях. На принца, который ради меня открылся перед самим собой. И внутри меня боролись два чувства: боль от обмана и тепло от его слов.

Была ли я зла на него? За обман, за всё, что со мной случилось? Да. Безусловно.

Томилась ли ненависть в моём сердце?

Нет.

Потому что когда я смотрела в его глаза, я видела там только правду. Только искренность, которой так боялась и так ждала.

Я сделала шаг вперёд. Сама не знаю, откуда взялись силы. Опустилась перед ним на колени - так, что мы оказались лицом к лицу, на одном уровне. Впервые.

— Мне не нужен был титул, Каэл, — сказала я тихо.

Я посмотрела в его глубокие, стальные глаза. Теперь в них не было льда. Только я.

— Мне нужен был лишь ты.

Его лицо изменилось. Напряжение, сжимавшее его черты, вдруг схлынуло, уступая место чему-то другому. На губах засияла улыбка настоящая и тёплая.

Он поднялся, потянув меня за собой. А потом прильнул к моим губам.

Этот поцелуй был совсем не похож на тот, что был раньше. Не рождённый страхом и адреналином. Он был другим. Нежным. Настоящим. Таким, будто он целовал меня впервые в жизни, и одновременно будто возвращался домой после долгой разлуки.

Я почувствовала, как внутри меня что-то распускается. Как цветок, пробившийся сквозь лёд. Как тепло, которое не могли победить никакие стены холодного дворца.

Я обвила руками его шею, притянула ближе, отвечала на поцелуй со всей страстью, что копилась во мне все эти дни — дни страха, боли, надежды и отчаяния.

Он отстранился первым. Отстранился, чтобы посмотреть на меня. Его глаза сияли. Настоящее сияние, а не отражение свечей.

— Я люблю тебя, Эллис, — сказал он. – Кажется, я полюбил тебя с той самой минуты, когда увидел. Когда ты вошла в мои покои. И сам того не осознавал, я полюбил тебя ещё тогда.

И эти слова перевернули мой мир.

Я смотрела на него и не верила. Не могла поверить. Наследный принц Лоска, холодный, расчётливый, жестокий Каэл, стоял передо мной и говорил то, о чём я не смела мечтать даже в самых смелых фантазиях.

— Я… — голос мой дрогнул. — Я тоже…

Он не дал мне договорить. Снова поцеловал. Коротко, легко, счастливо.

— Всё хорошо, — прошептал он, касаясь губами моего лба. — Теперь всё будет хорошо. Я обещаю.

И я поверила ему. Снова. Не потому, что он был принцем. Не потому, что он имел власть. А потому, что в его глазах я видела ту правду, которую искала всю жизнь.

Мы стояли посреди комнаты, обнявшись, и за окнами выла зимняя вьюга. Но внутри меня расцвело лето.

Карета мерно покачивалась, колеса отсчитывали последние мили до Лоска. Я сидела напротив принца Каэла и смотрела в окно на знакомые, родные пейзажи. Холмы, перелески, деревеньки с соломенными крышами — всё это было таким обычным, таким простым после ледяного величия Зимы.

Принц настоял, чтобы мы ехали вдвоём. Только он и я.

— Никто иной со мной не поедет, — сказал он тогда, и в его голосе прозвучала сталь, которая не терпела возражений.

Удивительно, но даже его отец не возражал. Король Вильгельм лишь хмыкнул, бросил на меня долгий, изучающий взгляд и отправился в карету к Джерому. Я не знала, что это значило, принятие или просто усталость от споров. Но в тот момент мне было всё равно. Я ехала домой.

К Лоре.

Когда карета остановилась у дворцовых ворот, сердце моё готово было выпрыгнуть из груди.

Принц вышел первым, как всегда, безупречный в своей галантности. Подал мне руку, помогая спуститься. Ноги мои коснулись знакомой брусчатки внутреннего двора, и я вдохнула воздух Лоска. Теплый, мягкий, пахнущий травой и лошадьми. Не ледяной, не режущий легкие, родной.

Я не стала ждать. Не стала соблюдать приличия. Просто рванула вперед, туда, где за этими стенами, в этом подвале, меня ждала она.

— Эллис! — Крикнул Каэл мне вслед, но я уже не слышала.

Я бежала по знакомым коридорам. Мимо стражи, мимо слуг, мимо всей этой роскоши, которая больше не была моим миром. Я бежала туда, где пахло сыростью и мылом, где стены были серыми и холодными, где прошла вся моя жизнь до него.

Я распахнула дверь в нашу обитель отвергнутых.

И первой, кого я увидела, была госпожа.

Она стояла посреди коридора, со своей вечной недовольной гримасой, готовая рявкнуть на нерадивую служанку. Но увидела меня. Увидела моё платье, не то рубиновое, в котором я была на суде, а другое, но все равно дорогое, явно не из гардероба прислуги. Увидела мои волосы, уложенные в прическу. Увидела мою спину, прямую, как у благородной.

И её лицо изменилось.

Мгновенно. Будто кто-то щелкнул переключателем. Недовольство исчезло, сменившись приторной, слащавой улыбкой, какой она улыбалась господам, проходящим мимо.

— О, ты вернулась, — пропела она. — Как чудно.

Меня передернуло.

— Где Лора? — Спросила я. Голос мой прозвучал резко, холодно. Я не собиралась тратить на неё ни одной лишней секунды.

— Ах, она работает, — госпожа повела плечом, будто речь шла о чем-то незначительном. — А я полагаю, больше она работать не будет, так?

— Почему вы вдруг со мной любезны? — Вырвалось у меня. Я не могла сдержать этого вопроса. Эта женщина годами избивала нас, унижала, морила голодом. А теперь улыбалась, как родной.

Она усмехнулась. Не зло, не ядовито - спокойно, будто объясняла ребёнку прописные истины.

— Ох, милая, видишь ли, я выполняю свою работу. И очень хорошо это делаю. — Она поправила фартук. — Все просто. Когда ты в моем подчинении, ты будешь мне служить. Когда ты из него выходишь, я теряю к тебе интерес. Ничего личного. Я просто делаю свою работу, как и ты делала свою. Просто моя работа заключалась в том, чтобы контролировать тебя.

Она мягко улыбнулась. Так, будто никогда не била меня. Будто не запирала в холодном чулане за провинности. Будто не отбирала последний кусок хлеба.

Мне стало физически неприятно. До тошноты. От этой женщины, от её слов, от всей этой системы, где люди просто винтики, делающие свою работу.

Я хотела ответить. Сказать что-то резкое, злое, уничтожающее. Но не успела.

Дверь распахнулась.

И в коридор влетела она.

— Эллис!

Лора.

Она бросилась ко мне, и я поймала её в объятия, прижала к себе, вдохнула запах её волос, её кожи, её, родной, единственной, моей.

— Эллис! Эллис! Эллис! — Шептала она, зарываясь лицом в моё плечо. — Ты вернулась! Ты правда вернулась!

Я плакала. Снова. Но теперь это были слезы счастья, чистого, огромного, всепоглощающего счастья.

— Вернулась, — шептала я в ответ, гладя её по спине. — Вернулась, моя хорошая. Вернулась.

Госпожа, видя эту картину, тихонько скользнула прочь. Исчезла, как тень. Я даже не заметила, когда именно. Было всё равно.

— Какая чудесная одежда! — Лора отстранилась, разглядывая меня сияющими глазами. — Эллис, это платье… оно такое красивое! Прошу, расскажи мне всё! Всё до последней детали!

Я посмотрела на свою сестренку. На свет моей жизни. На её розовые щеки, которые стали чуть пухлее, чем раньше. На блеск в глазах, которого не было, когда я уезжала. Она ела. Она не голодала. Хвала Озону!

— Всё обязательно расскажу, — пообещала я, сжимая ее ладони. — Всё-всё. Но сначала скажи, где Бэтти?

— О, Бэтти сейчас, скорее всего, готовит пирог на кухне, — улыбнулась Лора. — Она так ждала твоего возвращения. Мы все ждали. Я каждую ночь молилась Озону, чтобы он сохранил тебя.

Я притянула её к себе, обняла снова. Моя маленькая, храбрая девочка. Моя сестра.

Мы стояли так посреди коридора, обнявшись, и мне казалось, что ничто не может разрушить этот миг.

Но тут дверь снова открылась.

И вошел Каэл.

Лора увидела его и тут же рухнула на колени. Инстинктивно, как учили всю жизнь. Как делали все слуги при виде наследного принца.

— Ваша светлость! — Выдохнула она, уткнувшись взглядом в пол.

Каэл замер. Посмотрел на неё. Потом на меня.

И вдруг усмехнулся. Коротко, тепло.

— Встань, дитя, — сказал он.

Лора подняла голову, не веря своим ушам.

— Ты же в курсе, что ты теперь с титулом? — Спросил Каэл, глядя на меня.

Глаза Лоры округлились до размеров плошки.

— Чего? — Выдохнула она, переводя взгляд с меня на него и обратно.

— Лора, — я взяла её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы. — Я потом тебе все объясню. Но обещаю: ты больше никогда не притронешься к тряпке. Никогда.

Лора смотрела на меня так, будто я заговорила на древнем языке. Будто не понимала смысла слов, но чувствовала их важность.

Каэл подошел ближе. Взял меня за руку, просто, естественно, будто имел на это полное право. И посмотрел на Лору сверху вниз.

— У вас у обеих будут свои отдельные покои, — сказал он. — Сегодня же распоряжусь.

Лора открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— П-покои? — Переспросила она. — Отдельные? Для нас?

— Для вас обеих, — подтвердил Каэл. — И, полагаю, тебе понадобится новое платье. И учитель. И всё, что пожелает сестра Эллис.

Лора смотрела на него так, будто перед ней стоял не наследный принц, а сам Озон, сошедший с небес. Потом перевела взгляд на меня. В её глазах стояли слезы — счастливые, не верящие.

— Эллис… — прошептала она. — Это правда?

— Правда, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Все правда.

Лора снова бросилась мне на шею, и я поймала её, чувствуя, как по моим щекам снова текут слёзы.

Каэл стоял рядом и смотрел на нас. В его стальных глазах не было холода. Было только тепло и, кажется, что-то очень похожее на счастье.

— Я оставлю вас, — сказал он тихо. — Наговоритесь. А вечером… — Он посмотрел на меня. — Вечером мы поговорим. О нас.

Я кивнула.

Он вышел, и дверь закрылась за ним.

Мы остались вдвоём. Я и Лора. В этом сыром, темном коридоре, который ещё час назад был всей моей жизнью.

— Рассказывай, — потребовала Лора, утирая слезы. — С самого начала. И ничего не пропускай.

Я вздохнула, притянула её к себе и начала рассказ.

О ледяном дворце. О короле и королеве. О принце, который сначала был моим тюремщиком, а потом стал… всем.

О том, как я летела в пропасть и как он поймал меня.

О том, как я чуть не умерла от яда.

О том, как стояла перед советом.

О том, как он встал передо мной на колени.

И о том, что он сказал потом.

Лора слушала, раскрыв рот. И в её глазах зажигались звёзды.

К вечеру нас действительно поселили в новые покои.

Я стояла в дверях комнаты Лоры и смотрела, как она замирает посреди этого великолепия, боясь дышать. Широкую кровать с балдахином, туалетный столик с зеркалом в золоченой раме, мягкие кресла у камина — она рассматривала всё это так, будто попала в сказку.

— Эллис, — прошептала она, — это всё… правда моё?

— Твоё, — улыбнулась я. — Теперь ты леди Лора. И у тебя даже будет своя служанка.

Она округлила глаза.

— Служанка? Мне? Но я же не умею… как это? Приказывать?

— Научишься, — я обняла её за плечи. — Ты всему научишься, моя хорошая. У тебя теперь целая жизнь впереди.

Она прижалась ко мне, и я чувствовала, как дрожит её худенькое тело. Не от страха — от счастья. Того самого, которое не вмещается в груди.

Потом я пошла к Бэтти.

Она стояла у плиты на кухне, как всегда, с неизменной поварешкой в руках. Увидела меня, всплеснула руками, и я утонула в её объятиях, пахнущих мукой и теплом.

— Девочка моя, — шептала она, гладя меня по голове, как в детстве. — Девочка моя родная. Я так боялась за тебя. Так боялась…

— Все хорошо, мама Бэтти, — сказала я, и это слово вырвалось само. Я никогда не называла её так раньше. Но сейчас, после всего, она была мне матерью больше, чем кто-либо.

Она замерла на миг, а потом прижала меня крепче, пряча влажные глаза.

— Лука рассказывал мне всё, — прошептала она. — Как же ты там была одна, без нас…

— Я не одна, — я отстранилась, заглядывая в её морщинистое, родное лицо. — И теперь у вас с Лукой будет всё хорошо. Он теперь рыцарь. Получит землю, заберет тебя туда. Будете жить в своём доме, в тепле и сытости.

Бэтти покачала головой, не веря.

— Рыцарь… Мой Лука — рыцарь. Кто бы мог подумать…

Мы ещё долго говорили. Обо всем. О моих приключениях, о её страхах, о будущем, которое теперь казалось таким светлым.

А потом я пошла к себе.

Мои новые покои оказались совсем не похожи на те, что были в Зиме. Теплые, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Стены здесь были обиты тканью нежного персикового оттенка, мебель из темного дерева, тяжелая и надежная. И главное никакого балкона. Никакой пропасти внизу. Я могла дышать спокойно.

Я подошла к окну и распахнула створки.

Свежий воздух Лоска ворвался в комнату, пахнущий еловыми ветками и свободой. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Лоск сиял. Настоящий, живой, мой.

Я стояла, вдыхая этот воздух, и пыталась поверить, что всё это — правда.

А потом дверь открылась.

Я обернулась. И замерла.

В дверях стояла госпожа.

Она была в простом платье служанки, без привычного строгого фартука с нашивками старшей. Волосы убраны под скромный чепец. Руки сложены перед собой в смиренном жесте.

— Леди Эллис, — произнесла она, и я вздрогнула, услышав это обращение из ее уст. — Принц Каэл назначил меня вашей служанкой. Лично.

Она помолчала, и я видела, как напряжены её плечи, как она старается не подавать виду, но каждое слово дается ей с трудом.

— Я в вашем расположении.

Я смотрела на неё и не чувствовала… ничего.

Ни торжества. Ни злорадства. Ни даже удовлетворения. Только легкое недоумение и странную, чужую неловкость.

— А как же ваша работа? — Спросила я. — Кто будет следить за остальными служанками?

Она опустила глаза в пол.

— Меня сняли с этой работы.

И тут я поняла.

Каэл сделал это специально. Думал, что мне понравится. Что я буду счастлива видеть свою бывшую мучительницу у своих ног.

Но нет.

Мне не нужна была эта женщина в моей новой жизни. Её присутствие здесь, в этой комнате, оскверняло всё, что я только что обрела. Я не хотела мстить. Я хотела забыть.

— Прошу, выйдите из моих покоев, — сказала я тихо. — И больше никогда не входите.

Она подняла глаза. В них мелькнуло облегчение? Благодарность? Она явно ждала этого. Мы обе чувствовали эту неловкость, это напряжение, память…

Она уже повернулась к двери, когда я остановила её.

— Стой.

Она замерла.

— Я знаю, кому твои услуги будут кстати, — сказала я. — Ступай к Бэтти. На кухню. И помогай ей. Она старенькая, ей тяжело одной. И только посмей показать своё пренебрежение!

Госпожа кивнула. Один раз. Коротко.

И вышла.

Я осталась одна. Вздохнула полной грудью, стряхивая с себя остатки этого разговора. Все правильно. Бэтти нужна помощница. А эта женщина — хорошая работница, если забыть о том, какой она была хазяйкой. Пусть искупает. Трудом. Не передо мной, перед собой.

Я начала готовиться к встрече.

Достала из шкафа платье, темно-синее, бархатное, с глубоким вырезом и длинными рукавами. Приготовленное для меня заботливыми руками Каэла. Надела его, провела руками по мягкой, тяжелой ткани. Расчесала волосы, оставив их распущенными, как он любил. Никаких украшений, кроме тонкого серебряного обруча на голове.

Я посмотрела на себя в зеркало. В отражении стояла женщина, которую я не знала три месяца назад. Красивая. Уверенная. С прямым взглядом.

— Ну что ж, — сказала я себе. — Идем.

Я вышла в коридор.

И замерла.

Пол. Тот самый каменный пол, который я драила с утра до ночи всю свою жизнь. Я смотрела на него сейчас сверху вниз, чувствуя под ногами не холод камня, а мягкую подошву новых туфель. И вдруг поняла: это больше не мой мир. Это просто покрытие. Часть дворца, не часть меня.

Я пошла по коридору, и шаги мои звучали иначе. Тверже. Уверенней.

И тут чья-то рука схватила меня за запястье.

Я резко обернулась.

Принц Джером.

Он стоял передо мной, и в его глазах не было привычной насмешки. Только боль. Искренняя, живая, неприкрытая боль.

— Эллис, — выдохнул он. — Я… ты дорога моему брату. Ты нужна ему. И я надеюсь… надеюсь, что однажды ты сможешь меня простить.

Я смотрела на него. На человека, который выбросил меня в пропасть. Который унижал меня, ставил на колени, играл моей жизнью. Который был частью спектакля, едва не стоившего мне всего.

Я не могла смотреть на него.

Опустила глаза. Кивнула. Один раз. Коротко.

И пошла дальше.

Пусть живет со своей совестью. Я не судья.

Я остановилась перед дверью.

Перед той самой дверью, с которой всё началось.

Покои принца Каэла.

Здесь он впервые приказал мне войти к нему. Здесь я стояла голая, дрожащая, сгорающая от стыда, пока он осматривал меня, как вещь. Здесь началась эта безумная история.

Я подняла руку. Постучала.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Я открыла её.

И шагнула внутрь.

Принц Каэл стоял у камина. Огонь плясал в его стальных глазах, отбрасывал тени на резкие, благородные черты лица. Он был в простой домашней одежде — темно-синей рубашке с расстегнутым воротом, открывавшей ключицы. Без камзола, без плаща, без всех этих королевских регалий он казался… проще. Ближе. Почти обычным.

Увидев меня, он улыбнулся. Той самой теплой, настоящей улыбкой, которую я видела всего несколько раз. Которая принадлежала только мне.

— Ну как тебе твои новые покои? — Спросил он, делая шаг навстречу.

— Они чудесны, — ответила я, и губы мои сами сложились в робкую, счастливую улыбку.

Но счастье это было неполным. Тревога, жившая во мне все эти дни, никуда не делась. Она просто затаилась, ждала своего часа.

Я опустилась на край его кровати. На ту самую кровать, где он когда-то сидел, глядя на меня холодными, оценивающими глазами. Ткань балдахина над головой была темно-синей, как ночное небо.

— Я так понимаю, — сказала я тихо, не поднимая глаз, — на этом наша история заканчивается?

Тишина.

Я боялась поднять голову. Боялась увидеть в его глазах подтверждение своим страхам. Что всё это было чудесной сказкой, а теперь, когда мы вернулись домой, сказка закончится. Он вернется к своей жизни, полной политики и величия, а я… я останусь с титулом, который ничего не значит, и с сердцем, разбитым вдребезги.

Но вместо ответа я почувствовала его руки.

Он взял моё лицо в свои ладони. Не грубо, не властно — бережно, почти невесомо. Большие пальцы провели по моим скулам, заставляя поднять голову. Я встретилась с его взглядом.

— Никогда, — сказал он. Голос его был низким, твердым, не терпящим возражений. — Никогда не говори так. Никогда не думай так, Эллис. Слышишь?

Я смотрела в его стальные глаза и тонула в них. Тонула в той решимости, что горела в их глубине.

— Я уладил вопрос с невестой, — продолжал он, не отпуская моего лица. — Повторного отбора не будет. Я говорил с отцом. С матушкой. — Он помолчал, и в этом молчании чувствовалась такая тяжесть, что у меня перехватило дыхание. — Эллис, все пришли к логичному выводу.

Он опустился передо мной на одно колено.

Я ахнула. Сердце пропустило удар.

— Женой наследного принца Лоска, — произнес он, и голос его звенел, как натянутая струна, — станет та, кто спасла ему жизнь. Та, кто закрыла его своей грудью от отравленной стрелы. Та, кто не побоялась бросить вызов целому королевству ради него. Та, кто своей чистотой и добротой растопила лёд в его сердце.

Он сжал мои руки в своих. Его пальцы были горячими, живыми, чуть дрожащими.

— Король Вильгельм, мой отец, признал твою доблесть перед лицом всего совета Зимы. Королева-мать, узнав твою историю, прослезилась и назвала тебя чудом. Даже Джером — ты только представь! — даже Джером сказал, что не видел никого, кто был бы тебе ровней.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что у меня закружилась голова.

— Ты думаешь, что история заканчивается? — Прошептал он. — Эллис, она только начинается. Самая прекрасная, самая долгая, самая счастливая её часть.

Я смотрела на него, не веря своим глазам. На этого великого, могущественного человека, стоящего передо мной на коленях. На принца, который мог бы выбрать любую — самую красивую, самую знатную, самую богатую невесту во всех королевствах. А выбрал меня. Поломойку. Пыль.

— Эллис из дома… — он запнулся, усмехнувшись, — из дома, который ты сама себе построишь. Эллис, спасшая принца. Эллис, покорившая ледяное сердце. Эллис, моя жизнь и моё спасение.

Он сжал мои пальцы крепче.

— Я люблю тебя так, как не любил никого. И не полюблю уже никогда. Ты — мой якорь. Мой свет. Моя совесть. Рядом с тобой я становлюсь лучше. Рядом с тобой я хочу жить, а не просто существовать.

Слёзы текли по моим щекам. Я даже не пыталась их вытирать. Пусть текут. Это были слёзы счастья.

— Эллис, — голос его дрогнул, и в этом дрожании было больше силы, чем в самых громких речах. — Ты согласна стать моей женой? Стать королевой Лоска? Разделить со мной трон, жизнь, будущее? Всё, что у меня есть, и всё, чем я стану?

Он замолчал. Ждал.

Весь мир замер в этом мгновении. Огонь в камине перестал трещать. Ветер за окном утих. Даже сердце мое, казалось, остановилось, чтобы не пропустить ни звука.

Я смотрела в его глаза. В эти стальные глубины, в которых больше не было льда — только пламя, только я, только наша общая, выстраданная, невозможная любовь.

— Каэл, — прошептала я. — Я согласна.

Он замер. Будто не верил.

— Я согласна стать твоей женой, — повторила я громче, чувствуя, как слёзы счастья заливают лицо. — Я согласна быть твоей королевой. Твоим другом. Твоей совестью. Твоим всем. Потому что ты — моё всё. С той самой минуты, как накинул на меня плащ в пещере. С того мгновения, как поймал меня над пропастью. С того поцелуя, в котором я впервые поняла, что такое быть живой по-настоящему.

Он рванулся ко мне, и я утонула в его объятиях. Он целовал мои мокрые щеки, мои губы, мои волосы, шепча что-то бессвязное, нежное, бесконечное.

— Я люблю тебя, — шептал он между поцелуями. — Люблю. Люблю. Люблю.

Я смеялась и плакала одновременно, прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с моим.

— Мы будем править вместе, — говорил он, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть моё лицо. — Ты будешь не просто королевой — ты будешь моей равной. Моей парой. Моей второй половиной. Совет будет слушать тебя так же, как меня. Народ полюбит тебя так же, как я. Потому что ты — чудо, Эллис. Самое настоящее чудо, которое случилось со мной.

Я прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза.

— Я никогда не думала, что буду счастлива, — прошептала я. — Никогда. Я думала, мой удел — работа, голод, страх. А теперь…

— А теперь у тебя есть я, — закончил он за меня. — И Лора. И титул. И весь этот проклятый дворец, который скоро будет у твоих ног. И вся моя любовь. Навсегда.

Он поцеловал меня. Долго, нежно, обещая всем своим существом то, что словами не выразить.

А когда отстранился, в его глазах плясали озорные искорки.

— Кстати, о Лоре, — сказал он. — Твоя сестра уже вовсю осваивается в своих покоях. И, кажется, успела поссориться со служанкой, потому что та пыталась подать ей ужин на серебре, а Лора требовала простую миску.

Я рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь счастье, сквозь эту невозможную, прекрасную реальность.

— Она привыкнет, — сказала я. — Мы обе привыкнем.

— Да, — Каэл прижал меня к себе крепче. — У нас целая жизнь, чтобы привыкнуть. И чтобы быть счастливыми.

За окнами Лоск сиял в лучах заходящего солнца. А я сидела в объятиях принца, будущей королевой, и знала: самое страшное позади.

Впереди была только любовь.

Свадьба отгремела неделю назад. Пышная, великолепная, на которую съехались гости из всех королевств, из Зимы прибыла сама королева Иветта и почти всё время как ни странно, она проводила с принцем Джеромом… Из Солярии прислали послов с богатыми дарами. Я стояла у алтаря в платье цвета слоновой кости, расшитом жемчугом и серебряными нитями, и смотрела в глаза мужчине, который становился моим мужем.

Каэл был прекрасен в парадном камзоле. Но ещё прекраснее в том, как смотрел на меня. Будто я была единственным светом в этом мире.

Неделю мы не могли остаться наедине. Пиры, приемы, бесконечные поздравления, гости, которых нужно было развлекать. Мы встречались взглядами через залы, касались друг друга мимолетно, проходя мимо, и в этих касаниях горел такой огонь, что я задыхалась.

И вот наконец все закончилось.

Последний гость покинул дворец. Последняя свеча в коридоре погасла. Слуги разошлись по своим комнатам. И я стояла перед дверью в наши покои — теперь уже общие, наши.

Я вошла.

В комнате горел камин. Мягкий, теплый свет плясал на стенах, обитых темно-синим бархатом. На столике у кровати стояло вино и два бокала, фрукты в хрустальной вазе, лепестки роз, рассыпанные по полу.

А у окна стоял он.

Каэл обернулся, услышав мои шаги. На нем была только белая льняная рубашка, распахнутая на груди, и темные штаны. Волосы, растрепанные, падали на лоб. В глазах его горел тот самый огонь, от которого у меня подгибались колени.

— Эллис, — произнес он тихо. — Наконец-то.

Я шагнула к нему. Платье мое, тонкое, шелковое, невесомое, струилось при каждом движении. Я специально выбрала его сегодня. Белое, как первый снег, с глубоким вырезом на спине и кружевами, ничего не скрывающими, но все обещающими.

— Я думала, этот день никогда не наступит, — прошептала я, останавливаясь в шаге от него. — Неделя в окружении сотен людей, когда единственное, чего я хочу — это остаться с тобой наедине.

На его лице расцвела улыбка, от которой внутри меня все таяло.

— Теперь мы одни, — сказал он. — И больше никто нас не потревожит.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Кончиками пальцев провел по щеке, по подбородку, по шее, останавливаясь на ключице. Я зажмурилась от этого прикосновения, такого легкого и такого обжигающего.

— Ты дрожишь, — прошептал он.

— Я волнуюсь, — призналась я, открывая глаза. — Это… это мой первый раз, Каэл.

Он замер. В его глазах мелькнуло благоговение, нежность.

— Я знаю, — сказал он тихо. — И для меня это священно. Ты мой первый раз. По-настоящему первый. Все, что было до тебя, не считается. Не имело значения.

— Правда? — Выдохнула я.

— Правда, — Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, нежно, смакуя каждое мгновение. Его губы скользили по моим, дразня, обещая, заставляя сердце биться быстрее.

Я обвила руками его шею, притягивая ближе. Он углубил поцелуй, и я почувствовала его вкус — вино, мята, он сам. Мужчина, которого я любила больше жизни.

— Я хочу видеть тебя, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Всю. Позволишь?

Я кивнула, не в силах говорить.

Его пальцы нашли завязки на моем платье. Медленно, бережно, он распутывал их, целуя каждый открывающийся участок кожи. Плечи. Лопатку. Позвоночник. Я стояла, зажмурившись, и чувствовала, как платье сползает вниз, открывая меня ночи и его взгляду.

— Озон, какая же ты красивая, — выдохнул он, когда платье упало к моим ногам.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня — на мою обнаженную грудь, на изгиб талии, на бедра, прикрытые лишь тонким кружевом — и в его взгляде было столько восхищения, что я почувствовала себя богиней.

— Иди ко мне, — прошептала я.

Он подхватил меня на руки и отнес на кровать. Опустил на прохладные простыни, накрытые лепестками роз. А потом лег рядом, нависая надо мной, опираясь на локти.

— Ты не представляешь, как долго я этого ждал, — сказал он тихо. — Каждую ночь, лежа один, я представлял тебя здесь. Рядом. Подо мной.

— И что ты представлял? — Спросила я, чувствуя, как от его близости по телу разливается жар.

— Я представлял, как буду целовать тебя вот так, — он коснулся губами моей шеи, и я выгнулась от этого прикосновения. — И вот так, — его губы скользнули к ключице. — И вот так…

Он целовал мою грудь, и я задохнулась от этой нежности. Никогда, никогда в жизни я не чувствовала ничего подобного. Будто каждая клеточка моего тела оживала под его губами.

— Каэл… — выдохнула я, вцепившись пальцами в его волосы. — Пожалуйста…

— Что, любовь моя? — Прошептал он, поднимая голову. В его глазах горела страсть, но сдерживаемая нежностью. — Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу тебя, — сказала я, глядя прямо в его стальные глаза. — Всего. Сейчас.

Он улыбнулся. Медленно, согласно.

— Будь по-твоему, моя королева.

Он стянул с себя рубашку, и я впервые увидела его полностью обнаженным. Широкие плечи, твердая грудь, покрытая легкой порослью волос, узкие бедра и… я отвела взгляд, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Не отворачивайся, — прошептал он, беря мое лицо в ладони и поворачивая к себе. — Не прячься. Ты должна знать, что все это твое. Только твое.

Он поцеловал меня, одновременно избавляя от последнего кружева. Я почувствовала его кожу на своей — горячую, живую, желанную.

— Я буду осторожен, — прошептал он мне в губы. — Если станет больно или страшно — скажи. Мы остановимся.

— Я не хочу останавливаться, — ответила я. — Я хочу быть с тобой. Полностью.

Он вошел в меня медленно. Очень медленно, давая привыкнуть, давая принять. Было немного больно, но эта боль тонула в океане других ощущений — его губ на моей шее, его рук на моих бедрах, его шепота, полного любви.

— Ты чувствуешь? — Спросил он, замирая. — Мы теперь одно целое.

— Чувствую, — выдохнула я, обвивая его ногами. — Все чувствую. Не останавливайся.

Он начал двигаться. Медленно, ритмично, в такт биению наших сердец. Мир сузился до этой кровати, до его дыхания, до его глаз, неотрывно смотрящих на меня.

— Ты моя, — шептал он. — Моя. Навсегда.

— Твоя, — отвечала я между вздохами. — Навсегда.

Волна нарастала внутри меня, поднимаясь все выше, закручиваясь в тугую спираль. Я не знала, что это такое, но тело само знало путь. Я вцепилась в его плечи, выгибаясь навстречу.

— Каэл… я… что-то происходит…

— Позволь этому случиться, — прошептал он, ускоряя движения. — Не бойся. Я с тобой.

И мир взорвался.

Я закричала от чистого, ослепительного удовольствия, разрывающего меня на части и собирающего заново. Он последовал за мной, сжимая меня в объятиях так крепко, будто боялся, что я исчезну.

Мы лежали, тяжело дыша, переплетенные, мокрые от пота, счастливые до безумия.

— Я люблю тебя, Эллис, — прошептал он, уткнувшись носом в мои волосы. — Больше жизни. Больше всего на свете.

— Я люблю тебя, Каэл, — ответила я, прижимаясь к нему. — Ты — моя жизнь. Мой воздух. Мое все.

Он поцеловал меня в висок.

— А теперь спи, моя королева, — сказал он. — Завтра у нас начинается новая жизнь.

— Новая жизнь, — повторила я, засыпая в его объятиях. — Самая лучшая.

За окнами сиял Лоск. А в моем сердце цвела вечность.

Они правили вместе.

Это не было пустой фразой, которую любят вписывать в летописи, чтобы подсластить пилюлю единоличной власти. Это было правдой. С самого первого дня после коронации Каэл и Эллис делили трон поровну.

Он наследный принц, ставший королем по праву крови. Она поломойка, ставшая королевой по праву любви.

И никто не смел возразить.

Потому что те, кто видел их вместе, понимали: это не просто союз. Это две половины одного целого, нашедшие друг друга вопреки всем законам этого мира.

Каэл Справедливый.

Так его прозвали в народе.

После свадьбы в нём словно что-то переломилось. Жестокость, которая раньше была его второй натурой, ушла, растворилась в любви к этой хрупкой женщине с карими глазами. Он стал судить иначе. Не по букве закона, а по совести. Не из выгоды, а из милосердия.

— Раньше я думал, что сила — в страхе, — признался он однажды Эллис. — А теперь понимаю: сила — в доверии. В том, что люди идут за тобой не потому, что боятся, а потому, что верят.

Эллис сидела у него на коленях в королевском саду и гладила возлюбленного по щеке.

— Ты всегда был сильным, — сказала она. — Просто раньше ты не знал, зачем тебе эта сила. А теперь знаешь.

— Теперь знаю, — согласился он, целуя ее в висок. — Чтобы защищать тебя. И наш мир.

Вода Каэла больше не была холодной.

Магия его, всегда подвластная стихии, вдруг обрела новое качество. Говорили, что это любовь растопила лед в его сердце, и вода откликнулась — стала теплой, живой, плодородной.

Он оросил ею земли Лоска.

И Лоск расцвел.

Поля, вечно страдавшие от засухи, зазеленели пышнее прежнего. Сады, едва выживавшие в знойное лето, давали такие урожаи, что жители не успевали собирать плоды. Виноградники, о которых раньше только мечтали, теперь покрывали южные склоны холмов.

— Это магия королевы, — говорили в народе. — Это она принесла благодать.

Эллис только улыбалась, слыша эти разговоры. Она знала правду. Это был он. Его любовь, его сила, его желание сделать ее мир лучше.

Но пусть думают, что хотят. Главное, что Лоск процветал.

А король Вильгельм и королева Мария наконец-то вздохнули свободно.

Они передали трон сыну и отправились в путешествие, о котором мечтали всю жизнь. Старый король, чье гранитное лицо за долгие годы правления разучилось улыбаться, вдруг помолодел. Они путешествовали по королевствам, останавливались в маленьких деревушках, пили вино в трактирах, смотрели на закаты в горах.

— Я и не знал, что мир такой красивый, — сказал он однажды жене, глядя на море с утеса.

Она взяла его за руку и улыбнулась.

Никто не знает, сколько еще им было отпущено. Но те немногие, кто встречал их в пути, рассказывали, что старый король наконец-то научился смеяться.