…С тучки на тучку, шире шаг,

Очень легко и весело,

Самое главное не потерять

Сказку и равновесие.

С тучки на тучку, облака,

Весь горизонт заполнили,

А впереди там правит бал,

Гром с молодою Молнией…

Семён Кац

— Это мертвецы, да нет вопросов, — хмуро сказал Лэрик.

— Может, всё же показалось? — робко спросила Глейза.

Я покачал головой. Я их просто до сих пор видел, так чётко, как никогда не запоминаются сны: этот железный строй, уходящий в темноту — и понимал, что стальные забрала шлемов скрывают черепа.

Ухмыляющиеся черепа. Без глаз.

— Так не бывает, — сказал Рошер. — И что это за форма у офицера на мотопеде? Знаков отличия у тебя не разобрать совсем…

— Я не знаю, что за форма, — сказал я. — Я таких не видел. У него такие перечёркнутые чёрным крестом белые ромбы в петлицах…

— Стоп, — Рошер забрал у Глейзы блокнот. — А форма серая?

— Кажется, — сказал я. — Ночь же, всё серым кажется.

— Это не армеец, — сказал Рошер. — Это ИсПрав, служба исполнения правосудия. Белые ромбы с чёрным крестом и кокарда с крыльями и карающим мечом.

— Сильно, — вздохнул Лэрик. — У меня последние признаки понимания пропали.

— У меня тоже, — сказал я.

— Так-то вам повезло, — сказал Рошер. — У вас были. У меня даже и не было.

— То, что у меня было, так звучит, — сказал Лэрик. — Вот эти, — и ткнул пальцем в железный строй, — трупы поднятые. Наподобие прибережского фарфора. Вот смотрите: эти железки — оболочка, внутри скелет.

Глейза передёрнулась.

— Гробы для мертвяков, — сказал я. — Чтобы сделать такой корпус, наверное, может понадобиться токарь, да?

— Ну токари обрабатывают металл, да…

— А как же скелет всё это тащит на себе? — спросил Рошер.

— Не знаю, — вздохнул я. — Я до этого не дочитал. Но прибережцы давно такое делают. У них же, говорят, в армии половина мертвецов. Говорят, кого в бою убили, того местные ведьмаки поднимают — и агась!

— Да, — сказал Лэрик авторитетно. — Только у них не черепа, у них фарфоровые маски. Поэтому называется «королевский фарфор». А утопленники служат на флоте, особенно на подводных кораблях. Дядька Гетвуд, кстати, рассказывал, что они как-то раз подняли на борт их потерпевших крушение.

— Утопленники⁈ — поразился я.

— Ага, — кивнул Лэрик. — Баркас заозерских рыбаков в шторм налетел на скалу, они почти все погибли, только пара бедолаг как-то уцепилась за мачту или за что… в общем, они там болтались в море — и вдруг всплывает из глубины…

— Жуть, — прошептала Глейза.

— Они сразу не поняли, — сказал Лэрик. — Подумали, свои. У заозерцев же тоже подводный флот есть. Ну вот, натурально обрадовались, руками замахали… те с палубы им круги с канатом сбросили и подняли. И оказалось, что там все мёртвые.

— Экипаж? — спросил Рошер.

— Ой, сюпруг… а кто ещё-то? Только у утопленников не фарфоровые были маски, а каучуковые. Как у очень дорогих кукол, издали прям похожи на лица… волосы там, глаза… Рыбаки чуть обратно в море не сиганули.

— Честно говоря, удивительно, что не сиганули, — сказала Глейза. — Кошмар какой.

Лэрик пожал плечами.

— Жить-то хочется.

— А они же говорить умеют, да? — спросил я. — Мертвяки? Или утопленники не могут?

— Ну, дядька говорил, что рыбаки с ними прям разговаривали… Утопленники им шлюпку дали, чтоб добраться до берега, оставили компас и пресную воду, пару бочонков. Благо там до берега, дядька говорил, несколько часов в тихую погоду… тем более шторм унялся.

— Добрые такие утопленники, ага… — Глейза сморщила нос.

— Слушай, я вообще без понятия, дядька мне так рассказал, как сам слышал, я за ним повторяю просто! Воду дали, а жратву — нет. Им вода зачем-то нужна, а жратва не нужна, они ж мёртвые, так и не возят…

— А по-моему, всё это гон, — сказал Рошер. — Просто байка.

— А прибережская шлюпка у них откуда? И компас?

— Да в море поймали! — Рошер прямо не понимал, как можно не допереть до очевидного. — Мало ли! Это ж не крейсер, обычная шлюпка! Нашли шлюпку — и спаслись.

— А врать про утопленников зачем? — спросил я.

— Может, и не врали, — задумчиво сказала Глейза. — Может, померещилось просто. Они же от смерти еле спаслись, шторм, холодно… может, они бредили или лихорадка у них была. Ребята, ну сами подумайте: утопленники им компас дали…

— Не думаю, — сказал я. — Как-то очень подробно и детали такие странные… Я вот читал прибережскую газету, так там говорится, что это у них новейшие маски, из каучука. У мертвецов. И они разговаривают, реально. Там было интервью с одним.

— Они разговаривают, — сказал Лэрик. — Королева-то, Кукла… она ещё как разговаривает, а она ж тоже мёртвая. Но газеты — дело такое… много там правды пишут? Перелесские газеты почитать, так у нас демоны просто по пивнухам сидят ежедневно…

— Так с перелесцев-то какой спрос! — хмыкнул Рошер. — С ними давно всё ясно. Мы же не про них, мы про Прибережье.

— А что не так с Прибережьем? Если у них ещё с той войны мертвяков поднимают, особенно утопленников?

— Ага, и у них там такие добрые утопленники, — кивнула Глейза. — Помогают утопающим, вдобавок чужим, для утопленников совершенно обычное поведение, что им ещё и делать-то…

Лэрик сделал неопределённый жест:

— Да именно! Они ж сами утопли, знают, каково это… может, пожалели живых, кто их знает, мёртвых…

— А почему мёртвые обязательно злые? — спросил я. — Лео же тоже мёртвый… ну, в смысле, неумерший, но всё равно, он как человек умер же…

— Лео немножко не утопленник из Прибережья, — возразил Лэрик.

Вообще логично.

А весь этот разговор про утопленников на подводном корабле, кажется, должен был нас ещё больше накрутить, но немного даже успокоил. В том смысле, что — вот да, бывает. Утопленники — это, может, даже страшнее…

Но когда я об этом подумал, мне снова представился тот строй в жёлтом луче фонаря — и меня опять заколотило. Не знаю, как утопленники, но от тех мне было очень страшно. И я даже разобрать не мог, чего именно боялся.

Но картина меня перепугала до паники.

А Рошер вдруг сказал:

— А знаете, что это за мертвяки? Это каторжники.

И мы заткнулись тут же. Просто дар речи пропал.

Первым очнулся Лэрик.

— Почему? — еле выговорил он.

— А кто же? — Рошер даже чуть усмехнулся. — Думаете, дедули-бабули с деревенских погостов? Ладно, ребята, представьте, что вам надо где-то добыть кучу трупов. Причём таких, кого не хватятся: небось, если кто-то в больнице преставился, то родственники любому ведьмаку голову отожрут, если он хоть заикнётся, чтоб труп забрать и поднять.

— Не поспоришь, — сказал я.

А Рошер развил мысль:

— Да и зачем нужны тела этих хвореньких? У них, может, и кости ломкие от болезни или, там, от старости. А у кого, может, и рук нет, и ног… Зачем? Ни к чему. А взять каторгу? Во-первых, сколько молодых и сильных мужчин. А во-вторых, если у них двадцать лет без прав — кто их хватится? Свидания им нельзя же, письма — нельзя… Допустим, напишут домой казённую бумажку: «грешник имярек волею Божьей скончался от воспаления лёгких и похоронен у тюремного храма». И что родные сделают?

Бледный Лэрик только помотал головой:

— Ну, сюпруг, ты даёшь… рассуждаешь, как ведьмак.

— Ну да, — сказал Рошер. — Так это ж ведьмаки делают. Чтобы разобраться, и надо рассуждать, как они. Опять же, на каторге наверняка много народу погибает. Работы тяжёлые, опасные…

— Ничего они не погибают, — тихо сказала Глейза. — Их там вообще нет, живых, на каторжных работах.

Оглушила нас этими словами.

— Ну не так же… — заикнулся Лэрик.

Глейза подняла страдающие глаза:

— А как, заяц? Мёртвым же не нужны ни еда, ни тепло… ничего. Совсем даровая сила. И если уж рассуждать, как ведьмаки, так выгоднее всего сразу их убивать.

Как мне стало холодно… И я ярко вспомнил: «И спит король Лагриан… и спят рыцари Золотой Розы…» Меня затошнило.

— Знаете что, — сказал я и сглотнул, — Это ведь правда, кажется. Но никто не должен это знать… все в поезде должны были спать. Наверное, даже машинист выключился на пару минут. Я чувствовал… морок какой-то чувствовал. Наваждение.

— Спят рыцари Золотой Розы, — вдруг кивнул Лэрик. — Будто кто диктовал куски из «Легенды Мёртвого Озера», я прям резко вспомнил сейчас.

Меня опять проткнуло ужасом, как ледяным мечом.

— Никто не должен знать, — кивнула Глейза. — То есть, никто посторонний. Вот за что сослали этого несчастного пропойцу, отца Аглира…

— И теперь он там с ними идёт, — содрогнувшись, пробормотал Рошер.

— Понимаете, почему он спился? — сказал я.

— Лично я, — сказал Лэрик тихо, — теперь не понимаю, почему он не рехнулся.

И в этот-то момент, когда мы все пытались как-то всё в голове уложить, в купе постучалась Ильсора и весело сказала:

— Вы что, ещё спите, что ли, сони? А мы с мамой не хотим завтракать без вас!

Мы переглянулись. Лэрик кивнул. Рошер открыл дверь купе.

— Ты чего такой прибитый? — спросила Ильсора — Тебя что, опять Глейза обижает?

Но тут увидела Глейзу.

— Нет, — медленно сказал Рошер. — Мы просто… Лэрик страшную историю рассказал просто.

— Да⁈ — очень заинтересовалась Ильсора. — А мне рассказать? Ну пойдёмте, оладьи же остынут…

Мы пошли. Куда деваться-то. Ильсора не виновата и королева не виновата, как ни поверни.

А у Виреллы оказалось отличное расположение духа.

— Ну что ж вы? — сказала она, улыбаясь. — Неужели вы не выспались? Снова проболтали всю ночь? А мы с Ильсорой спали, как на облаках! Меня всегда убаюкивают путешествия… колёса стучат так славно…

— Лэрик рассказывает ужасы, — наябедничала Ильсора. — Мне тоже интересно!

— Тебе не понравится, малютка, — сказал Лэрик хмуро. — Про утопленников.

— Фи! — возмутилась королева. — Лэрик как всегда! Даже стало тошно. Лучше поговорим о чём-нибудь хорошем.

Мне стало жаль королеву, а ещё больше — своих друзей, нахохлившихся и мрачных. Я уже хотел рассказать какую-нибудь глупость, чуть-чуть разрядить обстановку, но какая-то нечистая сила меня дёрнула — и вопрос выскочил сам собой:

— А ещё, представляете, ваше величество, нам с Лэриком приснился одинаковый сон! Будто мы читаем «Легенду Мёртвого Озера»…

— Как удивительно, — улыбнулась Вирелла. — А я сегодня утром сказала Ильсоре: в Королевском Музыкальном театре заозерской столицы сейчас дают «Легенду Мёртвого Озера», Фею Туманов играет Джейма из дома Горящего Сердца. Мы ещё подумали, что неплохо взглянуть…

— Правда, удивительно! — сказала Ильсора.

— Я ж говорил, что это наваждение, — сказал я своим и улыбнулся, чтобы прозвучало, как шутка.

Августейшие тренированные, у них получилось улыбнуться в ответ. А у Рошера — нет.

Мы, конечно, удрали сразу, как появилась возможность. А она появилась: к Ильсоре пришла её преподавательница рисования, пригласила остаться и нас, но у них с Ильсорой был специфический интерес. Они достали десяток модных журналов и принялись доделывать эскиз какой-то шляпки.

Лэрик тут же фыркнул:

— Меня увольте!

Нет, ну так-то хорошая шляпка, зря он. Я сказал:

— Вот цвет у перьев шикарный просто. Только мы ж не умеем. Давай потом порисуем морские пейзажи с натуры, а, леди Ильсора?

Почему-то это её ужасно обрадовало. Она прямо высветилась:

— Ты, Валиен, такая лапушка! Договорились!

Глейза сказала:

— Надо же. На пленэр с нами пойдёшь?

И Ильсора даже не огрызнулась, а довольно мирно сказала:

— Ну… не знаю, я попробую, во всяком случае. Если ты не станешь кусаться.

Глейза усмехнулась устало, но не зло. Королева, кажется, удивилась, но только приподняла бровь, без всяких попыток нас одёрнуть. Достала шкатулку с валиками для фонографа и валик оттуда вынула.

— Полагаю, — сказала Ильсоре, но вообще-то нам всем, — что эти любители болтать языком могут валить и болтать, а мы с тобой, дорогая, послушаем леди Сэглину. Драгоценный голос, не так ли?

И Лэрик неожиданно сказал:

— Это да. Голос мощный. Тёмное мерцание такое…

— Ну надо же! — ещё больше удивилась Вирелла. — Ты можешь быть любезным? Воистину чудны дела твои, Господи!

— Если меня не ловить и не хватать, я мирный, — сказал Лэрик.

— Ах, только и дела у меня что ловить тебя! — фыркнула Вирелла. — Хотите идти — идите, хотите слушать — оставайтесь, нечего стоять в дверях.

Мы свалили, конечно. Нам обязательно надо было обсудить многое. Но мне показалось…

— Валиен до изумления хорошо действует на маму, — сказала Глейза. — Она сегодня ни разу не попыталась вцепиться мне в горло.

Тёмное бархатное контральто Сэглины слышалось и в коридоре вагона, и даже в нашем купе, хоть и глухо: говорить можно было совершенно спокойно.

— Да, — кивнул Лэрик. — Даже удивительно.

— Может, потому что Даурин остался в Святой Земле? — сказал я. — Он её подкручивает и злит, заметно же.

— Это тоже, — сказала Глейза. — Но в прошлый раз его отсутствие ей не помешало.

— Да точно, — сказал Лэрик. — Ты ей вчера понарассказывал всякого, сегодня малюткину шляпку похвалил… рыцарское воспитание, она падка на такие штуки.

— А ещё мама любит горяченькое, — хмыкнула Глейза.

Никто не стал спорить. Мне показалось, что августейшие чуть-чуть успокоились и развеселились.

Зато Рошер молчал и хохлился. Даже хуже того: он почти ничего не съел за завтраком, хотя, в отличие от августейших, обычно не страдал упадком аппетита. И, когда мы вернулись в их с Глейзой купе, немедленно уселся на диван в обнимку с Глейзой, просто как плюшевого мишку её обнял и прижал — будто пытался греться благодатью.

А благодать его не забирала, как человека, у которого уж совсем паршиво на душе, не берёт ром.

И я думал, что хорошо его понимаю: мне сейчас ужасно не хватало Шельда или Лео, умных взрослых. Я чувствовал себя той самой малой и недоразвитой деточкой, которую надо изображать, чтобы безопасно выглядеть — кой демон! Я и есть безопасный! Мы все — безопасные! Дети, заблудившиеся в темноте!

Я думал, что и Рошер думает что-то в таком роде. Но тут Глейза его спросила:

— Послушай, муж, ты не заболел? Кажется, я никогда тебя таким не видела. Тебя знобит?

Рошер поцеловал её в макушку.

— Здоров я. Думаю.

А глаза больные совершенно.

— Слушай, сюпруг, — встревожился и Лэрик, — мне ты вообще не нравишься. Ты думаешь про тех? Про мёртвых, да?

Рошер кивнул:

— Я думаю про всё. Чем больше думаю — тем хуже мне, ребята.

И я понял: нет, у него, видимо, совсем свои какие-то мысли. У него подход особый, я это уже видел. Возможно, Рошер понял то, до чего мы не допёрли ещё.

— Рошер, — сказал я. — Думай вслух, а?

Рошер чуть улыбнулся:

— Чтоб мне одному не мучиться? Но… хорошо. Думаю я вот что: эти мертвецы в железе — это же разработано и делается для войны, да?

— Да Бог знает! — возразил Лэрик. — Если это каторжники, так, может, для любых тяжёлых работ… они же без оружия стояли…

Рошер кивнул:

— Если у тебя есть штык, то им так-то можно и дырочки в ремне прокалывать. Даже удобно. В мирное время он, может, больше низачем и не нужен…

— Допустим, для войны, — сказала Глейза. — Даже наверное для войны. И что?

Рошер вздохнул.

— Хорошо. А вот это заклинание… «Спит король Лагриан, спят рыцари Золотой Розы»… Оно ведь тоже военное… военная разработка, да? Шикарная. Если правда такой охват, что можно враз усыпить пассажиров идущего поезда-то…

— Очень похоже, что военная, — сказал я. — Страшная штука так-то… вспоминаю — и мороз по коже.

— Допустим, военная, — фыркнул Лэрик. — Ну и что?

— А почему я, младший офицер, об этом до сих пор даже не слышал? — тихо сказал Рошер. — Ни от кого. Ни разу.

— Секретная? — как-то растерянно спросила Глейза.

— Наверное, есть какие-то особые части… — так же растерянно сказал Лэрик.

Я промолчал. Меня снова начало накрывать ужасом, хоть я и не до конца ещё понимал, к чему Рошер гнёт.

А Рошер кивал, глядя на Лэрика:

— Конечно. Даже не сомневайся. Есть особые части с мертвецами, потому что ужасно глупо не использовать такое, если у тебя есть. И люди, которые умеют вот так… усыплять… И уж наверное оно всё секретное. И с той стороны тоже есть что-то жуткое и секретное… мертвецы-то точно… и утопленники… И я учился восемь лет. И за восемь лет мне даже не заикнулись ни разу, что вот я, простой парень, младший офицер, должен делать, если, допустим, наши позиции атакуют мертвецы. Что делать-то с ними? Их пулемётной очередью, например, можно скосить? Или они встанут всё равно? Или что?

По-моему, у нас всех одинаково дар речи отшибло. А Рошер вздохнул и поёжился, как от холода. И продолжил:

— А взять заклинание про рыцарей Золотой Розы? Вот у меня устав караульной службы. Где там хоть ползвука про то, что моих солдат могут усыпить заклинанием? И что мне делать-то с этим? Если, например, враг атакует, а гвардейцы спят, что мне делать-то тогда⁈ Допустим, у нас это секретное. А у врага? Что у него ещё есть? Я не знаю. Я вообще не знаю, ребята.

Глейза поцеловала его в висок.

— Ну что ты, Рошер… ты же заканчивал гвардейский корпус… прости, но ведь королевские гвардейцы — декоративные солдаты. Ты же сам говорил: строевая подготовка, танцы… для балов и парадов…

Рошер кивнул, безнадёжно.

— Ага. Оловянные солдатики, ать-два… выправка, форма красивая. Только ведь на войну нас немедленно отправят, как только начнётся заваруха. И живых людей дадут под команду. И что мы с ними будем делать, конфетка? Нас ведь учили командовать людьми, ребята. Устав. Общевойсковое. Окапываться, оборону занимать… от вражеской, например, кавалерии, — и нервно усмехнулся. — Нам восемь лет твердят: вы — авангард. Вы — заслон. За вами страна. А я думаю про всё это… Какой мы заслон, ребята? Зачем нас учили восемь лет? Чему? Мы — смертники.

— Наверное, других-то учат иначе, — заикнулся Лэрик.

— Кого? — Рошер взглянул на него больными глазами. — Я же не в закрытой коробочке всю жизнь просидел. У меня друзья есть, разные ребята… Фрайг из королевского артиллерийского… Дамьен — пехотный поручик сейчас… Секретность, я понимаю. Но другу сказали бы: слышь, если вдруг атака мертвецов — ты же знаешь, что делать, да?

— Я не понимаю, — тихо сказала Глейза. — Прости, малыш, не понимаю, как так…

— А я понимаю, — сказал Рошер. — Начнётся война — и кирдык немедленно всему командному составу. Командование возьмут Псы. Клир. Нам же вбивали в башку все эти годы: главное начальство — они, они, они. Капеллан важнее, чем ты, а Пёс главнее, чем генерал. Вот и всё. Нас просто грохнут всех, в первые же дни, а командовать будут те, кто знает, что делать. Вы ведь сами говорите: они ведьмаки. Ну и всё.

— А зачем⁈ — выпалил Лэрик в настоящем ужасе.

— Не знаю, — сказал Рошер. И голоса не повышал, и не дёргался особо. Спокойно, устало. — Вы же правы, ребята: других впрямь учат иначе. Только их не в кадетских и юнкерских, их в семинарии учат. Или где там ещё учат ведьмаков. Есть какие-то места, которые курирует клир. Вот там у них будет свой офицерский состав.

Вот тут-то меня и осенило!

— В том и дело, что офицерский состав! — выпалил я. — У тебя же все друзья — старая аристократия, да, Рошер?

— Ага, — кивнул он. — Плюс-минус. Не все богатые, но почти все — дома с военной историей. Дом Солнечных Струн же тоже — прадед в Перелесье воевал в своё время, в экспедиционном корпусе…

— Вот да, — сказал я. — И ты с твоими заслуженными предками как будто кому-то из ведьмаков шипучку в морду выплеснул?

Рошер даже улыбнулся чуть-чуть:

— Было дело…

— Вот, значит, вы какие, — сказал я. — Военная аристократия. Ведьмаку — шипучку в морду, если девушку оскорбил… А если кто-то предать захочет, так ведь и хлопнуть можно, да? Стрелять же вас учили?

— Конечно, — сказал Рошер. Он даже как-то встряхнулся и выглядел живее.

— А если какая-нибудь компашка упырей из клира решит открыто взять власть? — спросил я. — Вы ж попрётесь умирать за короля, да?

— А что? — усмехнулся Рошер. — Некроманты тоже травятся свинцом, если правильно доставить правильную порцию.

— Ребята, — сипло сказал Лэрик. Голос у него сорвался, он кашлянул. — А вам не кажется, что нас выперли из столицы перед заварушкой?

— Не думаю… — медленно сказала Глейза. — Зато сейчас поняла, почему отец считает, что надо как можно дольше оттягивать войну.

— Между прочим, — сказал я, — я точно знаю, кто будет командовать и где их учат.

На меня посмотрели.

— ИсПрав, — сказал я. — Ты же сам определил, кто там сидел на мотопеде, Рошер. Служба исполнения правосудия. Это ведь он навёл морок. И мертвецов, получается, тоже он вёл, верно?

Лэрик свистнул:

— Такие орлы, как сюпруг, с такими презренными тварями, как тюремные охранники, не общаются же никогда, да?

Рошер скривился:

— Не пойдёт же аристократ несчастных грешников по мордам хлестать…

Лэрик понимающе покивал.

— Ещё слова же всякие… «сторожевые шавки» там… «псина сутулая» звучит как оскорбление Псов Господних, да?

— Ну да, — усмехнулся Рошер. — Вертухаев вообще-то запрещено называть «шавками», можно дисциплинарное взыскание схлопотать…

— «Вертухай» — тоже хорошее слово, я считаю, — сказал Лэрик. — И что-то мне подсказывает, что беззащитному грешнику по морде тебе офицерская честь запрещает, а исправу разрешает, нет? Он, тем более, вооружённый…

Рошер даже смутился малость.

— Представляете, как они ненавидят армейцев? — сказал Лэрик. — Мол, чистоплюи мерзкие, ля-ля-ля… Твои приятели из инфантерии или из артиллерийского, с которыми ты эль жрёшь и девиц обсуждаешь, тебе бы всё рассказали, конечно. И в бою бы прикрыли. А вот исправ, мне кажется, лучше сдохнет в конвульсиях, чем будет армейцу объяснять что там как с мертвецами. Скажи, я прав?

— Наверное, — неохотно согласился Рошер.

— А они знают всё, — задумчиво сказала Глейза. — Вообще всё ведь… они и работяги с закрытых военных заводов. Только между ними большая разница: работяга сам может оказаться в этих… колоннах… а исправ — вряд ли.

— А представляете, какие там сволочи служат! — вдруг озарило Рошера. — Вдесятеро гаже, чем я думал! Упырюги! Они же и убивают грешников, наверное… И всё вот это…

— Такие ребята, как Рошер — старая королевская армия, — сказал я. — Они королю присягу давали, но дело не в присяге, они просто… ну вот они по-другому заточены. А ИсПрав, я думаю — это армия клира. Годная и готовая. И таким, как Рошер, они на войне в спину стрелять будут, если вдруг враги не справятся.

— Разобрались, — кивнула Глейза. — Только что делать, всё равно совершенно непонятно. Безнадёга…

— Отец наверняка всё понимает, да и Шельд тоже, — сказал Лэрик.

Рошер вздохнул:

— А вот мои родители, мне кажется, пойдут за клир, случись заварушка… Правда, мои друзья — точно нет. Гвардия клир не любит… да и армия, чего уж…

— Ну! — Лэрик только руками развёл. — Ну вот я ж говорил! Ну говорил! Гвардия клир не любит, гвардия для клира опасна! Ну и что делать-то с ними?

— Я вот думаю, — сказал Рошер, — что надо письма писать всем моим друзьям… Но что я им напишу? Что кругом измена? Что нас всех подставляют? Ну измена, ну подставляют… защититься-то как? Я уж даже не знаю, от кого важнее нам защититься: от чужих или от своих, что ждут, когда в спину ударить…

Он сидел в обнимку с Глейзой, она гладила его по голове, волосы перебирала, он целовал её пальцы — а его лицо не менялось совершенно. Та же усталая безнадёжность. А я думал: вот же он, Рошер. Он храбрый, умный, ответственный. Он умеет делать выводы. Никакой не мямля, никакой не слюнтяй. Гвардейский офицер.

Весь этот кошмар вокруг его как-то вытащил, очистил. И Рошеру, конечно, очень худо, понятно, всем нам худо — но вдруг эти его мрачные мысли сработают как щит от чрезмерной благодати?

Ну должно же в этом кошмаре быть хоть что-то хорошее? Хоть капелька?

Я стал листать тетради Сэдрика. Искать, нет ли там чего про ходячих мертвецов в железе или про заклинания сна. Про сон не нашёл. Но про мертвецов — прям да!

И немедленно объявил ребятам:

— Слушайте, Сэдрик пишет: «Запомни, — тут в рамочке у него, — атакующего кадавра остановишь кровью и обычной заупокойной молитвой: „Покоя сим костям во имя милосердия“. Один кадавр или несколько — не играет роли, они лягут все. Воздействует на том расстоянии, которое позволяет слышать голос».

— Виват Сэдрик! — радостно заорал Рошер.

Глейза захлопала в ладоши.

— Ого! — поразился Лэрик. — То есть, если ты будешь громко орать, то целую армию мертвяков можешь упокоить? Кру-уто!

— Уже кое-что, да? — сказал я гордо. — По-моему, я вправду это смогу.

— Читай дальше, — сказал Рошер. Он встряхнулся, кажется, у него появилась надежда. — Ты читай и запоминай, а если найдёшь что-нибудь такое, что может сделать простой человек — это я себе запишу. Сэдрик — парень что надо был.

И они тихонько играли в три глазка, чтобы мне не мешать, а я читал — и меня как будто немного отпускало. А поезд летел сквозь мутную осень, но вдруг в окна заглянуло вечернее солнце.

Тёплые косые лучи.

И в дверь купе сунулась Ильсора:

— Леди и мессиры! — возгласила она. — Мы приближаемся к предгорьям. Скоро границу Святой Земли пересечём!

Мы все выглянули в вагонное окно. Даже как-то дёрнуло — и побежали в тамбур, открыли вагонную дверь, выглянули в неё.

Горы, Драконий Хребет, уже вздымались на горизонте. У меня дух захватило от какого-то странного чувства.

От дорожной тоски? От дурных предчувствий? Совершенно непонятно.

Мы скоро пересечём границу, вот что…

Мы границу пересекли уже в сумерки. И сумерки здесь были прозрачные и холодные: поезд пролетел предгорье и теперь пробирался между горными пиками. Мы все невольно думали, что, наверное, совсем непросто было строить тут дорогу, но иначе никак не попасть в Приморье.

А на границе — городишко или большой посёлок. Ещё наш. А дальше — нейтральная земля, насколько я знал. Железная дорога, за которой присматривают дорожные рабочие с двух сторон, по графику, то ли ничья, то ли общая.

Августейшие, которые здесь уже бывали, просвещали нас с Рошером.

— Жаль, что так поздно вечером добрались, — воодушевлённо говорила Глейза. — Вон там, в тумане, Двурогая Эстель в серебряной короне… вечные льды, ребята. Днём сверкают под солнцем. Самый прекрасный пик Драконьего Хребта. А если мы выйдем в коридор, увидим Шлем Сторна, самый высокий пик. Ну, завтра посмотрим, он ещё долго будет виден. Дорогу прокладывали целых семь лет, удивительное место…

— Так-то единственное место в горах, где её вообще можно было проложить, — заметил Лэрик. — И строили так, чтоб можно было с любой стороны закрыть в случае чего… Здесь ещё простор, а есть место, где просто щель между горными стенами — и переходит в тоннель. У нас ведь с давних времён такая любовь с Приморьем!

— Из-за королевы Тангры? — невинно спросила Глейза.

— Кроме прочего, — фыркнул Лэрик. — Приморье — дело такое… Мы с ними условно говоря дружим, условно говоря торгуем и условно говоря воюем иногда… на полшишечки… Драконий Хребет очень мешает. Я думаю, мы друг у друга земли не откусываем только потому, что Драконий Хребет развернуться мешает. Поэтому — так… стычки… за рудники в горах.

Я слушал рассеянно. Я гор тоже никогда раньше не видел, как и моря — и смотрел в окно, на Двурогую Эстель. Ущербная луна поднималась прямо между рогами — и мне в этом пейзаже, суровом, горном, мерещилось что-то зловещее, хоть ты что. Неуютное.

Такая мрачная, даже чрезмерная красота.

И вдруг мне резко полегчало. Дар полыхнул — и будто ледяным сквознячком потянуло откуда-то оттуда, с этих мрачных гор. Свежим таким сквознячком, чистым, как здешний горный воздух… Я даже подумал, что надо окно опустить, но Глейза сказала:

— Холодно же!

И я вышел в вагонный коридор. Там уж совсем темно было за окнами, пик Шлем Сторна еле виднелся, чёрный на фоне тёмного неба. Я окно опустил — и в лицо резануло ледяным ветром. Почти больно, но приятно почему-то…

— Простудишься, — окликнула Глейза из купе.

Я закрыл и вернулся. Только закрыл дверь купе, как в неё постучали.

Пустой коридор только что был, ну!

А Дар мой чистой струной в душе — дзынь!

А из-за двери говорят, весело:

— Можно войти, господа хорошие?

И у нас отшибает дар речи, у всех! Надо было слышать, как он спросил! Перелесский этот отвратительный говорок, понимаешь? Растяжечка эта, то ли деревенская, то ли просто хамская, которая даже у высшей знати с перелесскими корнями — и ничем её не выбьешь никогда.

Ну действует же на нервы, ну! И я еле успел сказать раньше, чем Рошер с Лэриком дуэтом объяснили тому, за дверью, куда ему идти:

— Входи, конечно.

Потому что Рошеру с Лэриком ещё могло прийти в голову, что у нас в вагоне невесть откуда взялся наглейший перелесский шкет, но я уже точно знал: он не от мира сего там, за дверью.

Он дверь открыл и на пороге остановился. Улыбался во всю дверь: милая улыбочка, передний зуб сломан. Ровесник Рошера, я так думаю, но ростом с меня. Смешное такое чудо и нелепое: тощий парнишка с отросшим армейским ёжиком вместо причёски, уши оттопыренные, весёлый взгляд… глаза как тёмные вишни, с красным туманом на дне. А физиономия эта простецкая — бледная, лунная…

И перелесская шинелька затрёпанная, с содранными погонами.

Лэрик у меня за спиной выдохнул:

— Ух ты ж…

А лунный солдатик взглянул на меня — и Дар на него среагировал, как на… Боже милостивый, как на своего, как на совсем своего, что-то разжалось в душе.

Солдатик улыбнулся и подмигнул.

— Приветики, Валиен. И вам здравствовать, ваши прекраснейшие высочества. А вот вас, ваше благородие, не признал, простите.

— Я Рошер, — сказал Рошер хрипло.

Он, по-моему, сообразил и пытался взять себя в руки.

— Славно, — сказал солдатик и вошёл. — А я вот Ричард Перелесский. У нас тут такой момент образовался: поезд по нейтралке идёт. Здесь Святая Земля уже душу не тянет, Приморье ещё не тянет… а до Перелесья — ну рукой подать, через горы миль, может, десять, может, пятнадцать. Совиного лёта — на один мах.

И если моя команда ещё толком ничего не поняла, то я понял всё.

— Здравствуйте, — сказал я. — Вы, мессир Ричард — Князь Перелесья же, да? И вам обо мне рассказал Лео? Как же здорово!

— В самую точку, — кивнул Ричард. — Лео рассказал. Только какой я тебе мессир… Разве вот имя у меня королевское. Так и зови: Ричард. У нас с тобой, Валиен, целая ночь. Я тебе, может, чем-то помогу или объясню что-то важное, чего Лео не успел. Ни в Приморье, ни в Заозерье мне ходу нет, но сейчас поезд по нейтралке идёт — и до рассвета у нас будет время для разговоров. Обо всём. Такие дела.

— Тогда можно сразу спросить? — сказал я.

Кажется, ещё никто и не очухался толком. Но Ричард только улыбнулся ещё шире.

— Дельно! Правильно, к чему время терять. Валяй, спрашивай.

— Вы проходите, Ричард, — сказала Глейза и улыбнулась в ответ. — Проходите, садитесь… вы же устали? Лететь или идти — пятнадцать миль мне кажутся большим расстоянием.

Подушку ему положила на кресло. И по-моему, ей очень хотелось ему кавойе предложить, только я уже рассказал ребятам, что вампиры ничего не пьют и не едят.

— Спасибо, прекрасная леди, — сказал Ричард и сел с нами. — Это правильно, что я сюда добрался. Лететь, конечно — не по зеркалам гулять… но прилететь было очень правильно. Я чувствую.

— Я не знаю, чем для вас правильно, Ричард, — сказал я, — но для нас правда очень правильно, важно и ценно. Я так рад вас видеть! Я только не понял… вот вы сказали, что вам ни в Заозерье, ни в Приморье ходу нет… А Лео говорит, что Клисса Приморская — хорошая, его подруга… что на неё можно положиться… Она — подруга только Лео? Не ваша?

Ричард сам себе взъерошил и так взъерошенные волосы, от лба до макушки — задумался. Вздохнул — решился.

— А, да ну и ладно! Всё равно как-то вам это рассказать придётся. Сделаем мы вот что: вроде лекции о международном положении, идёт? Только не словами, потому что словами выходит долго, а у нас времени мало.

— А как? — удивился Лэрик.

— А вот… есть у меня такое уменье… вроде уродства, — усмехнулся Ричард. — Другие люди, а порой даже и не люди, могут через меня видеть всякое из моей памяти. Так вот. С Лео и с Клиссой мы вчера ночью виделись. Лео простился с вами и отправился как раз в особняк Клиссы на Зыбких Дорогах. А там к тому времени уже собралось много всякого народа: Клисса то ли бал устроила, то ли раут, или как это зовётся в высшем обществе — и позвала всех Князей, до кого сумела дотянуться зовом. И вот это я вам и покажу сейчас. А потом поговорим, что к чему, хорошо?

Мы все издали массу восторженных звуков, выражавших согласие на все лады — потому что не каждый же день прямо предлагают посмотреть вампирский бал. Ричард кивнул.

— Ну и ладно. Значит, вы, высочества, берите меня за руку, и вы, ребята, за вторую. И не бойтесь ничего: это только видения, не больше. Вам там никто и ничем повредить не сможет.

Наверное, надо было бы испугаться. Или хоть познакомиться с Ричардом, поговорить с ним чуть-чуть ещё, чтобы понимать, чего ждать. Но моему Дару он казался даже лучше, ближе, чем Лео, если это возможно, я просто родным его ощущал — и подумал, что таки да, не стоит терять время.

Ричард протянул нам руки — лунные и ледяные, но руки солдата, в шрамах и мозолях, с обломанными ногтями — и почему-то это у меня последние сомнения убило напрочь.

Мы просто взяли его за руки.

И был такой полёт!

У меня захватило дух. Я не понял, что это за пространство такое: между огней, как между электрических звёзд, в каком-то ледяном ничто, над мостом из дрожащих ледяных струн, то натянутых, то свисающих, как мотки заиндевевших ниток… а где-то ужасно далеко внизу — городские огни, маленькие и живые, только город не узнать…

И вдруг всё разом кончилось. Вдруг — вокруг пышный зал, весь в золоте, громадная золотая люстра, не с лампочками, а со свечами, стены в сером шёлке и каких-то золотых букетах и арках, тёмные картины в тяжеленных золотых рамах, тёмные портьеры с золотыми кистями, тёмная бархатная мебель на гнутых золотых ножках… Богатые, в общем, покои. Больше богатые, чем красивые. И тяжеленные золотые канделябры освещают круглый стол, за которым собралась странная публика.

Это, значит, Ричард смотрел на всё. Я даже пожалел, что его не увидеть со стороны: забавно, должно быть, он смотрелся в золотом кресле, в своей шинельке обтёрханной. Лео тоже был там, я его сразу узнал — в его пажеском костюме, без берета. А рядом с ним — громадный мужик, седой, морда лица в сабельных шрамах, в каком-то засаленном кожаном плаще — и на столе рядом такая же видавшая виды треуголка. Зато напротив — вдребезги аристократичный средневековый мессир в чёрном бархате, лицо — как с гравюры, вороная грива ниже плеч, вид равнодушный, скучающий даже. И ещё там был немолодой полноватый дядечка такой в кафтане, вышитом кручёными шнурами с двух сторон, из рукавов торчат длинные кружева, руки закрывают почти до пальцев — и волосы сзади в косичку заплетены, а лицо простецкое и добродушное.

И все они — вампиры, ясно. Не просто вампиры, а Сумеречные Князья. Ну просто я откуда-то это знаю, может, потому что Ричард знает. А во главе стола, на стуле с фигурной золочёной спинкой, на троне прям — хозяйка дворца, видимо. Ослепительная леди с цветами в причёске, а платье спущено с плеч низко-низко… ну вот прямо до самого… ну почти. Так, что видно тень между… в общем… в лицо ей смотреть — надо напрягаться.

Говорила именно она.

— Я рада видеть всех вас, мессиры, — сказала она, улыбаясь. Клыки как у рыси. — Я надеялась, что будут Князья всего Запада, но мессир Лэндел Девятиозерский заявил, что у него нет времени на ерунду, а кто в настоящий момент правит Сумерками Заозерья — я даже не знаю. Они закрыты и молчат.

— Ну, у меня-то некоторые мыслишки есть, кто у них там, — сказал Ричард.

— Ваше мнение, Ричард, мне известно, — сказала леди Клисса. — Мне кажется, это спорно. Но даже если вы правы, это не меняет общей картины. Мне хотелось бы разобраться, в каких мы отношениях между собой сейчас, когда ад рядом как никогда.

— Лично мне, — сказал средневековый мессир в чёрном, — представляется, что Лэндел был прав, говоря, что у него нет времени на ерунду. Я думал, дивная леди зовёт меня по делу…

— Я повторюсь для тех, кто ещё не знает, мессир Оскар, — сказала Клисса. — Мне хотелось бы услышать ваше мнение о том, что делать с Сумерками Святой Земли, когда она перестанет существовать.

— А с какого бы перепугу ей перестать? — удивился пират в сабельных шрамах, глядя Клиссе в декольте. — Кто-то предсказал, что она должна провалиться сквозь землю?

Мне показалось, что Клисса мучительно пожалела о выборе костюма. Она обхватила себя руками за плечи, как будто озябла — но просто прикрылась немного. И сказала, даже чуть раздражённо:

— Сейчас вы всем напомните, что Сумерки кончаются с рассветом, адмирал? Но вы сами нарушали этот принцип во время войны с Перелесьем! А сейчас ожидается война, в которую, видимо, будут втянуты все так или иначе! И всем ясно: ад ползёт со Святой Земли, мы должны преградить ему путь вместе со смертными. Взгляните, что осталось от Сумерек Святой Земли! Если мы не остановим марш ада — это всех ждёт!

— Мой клан остался, — сказал Лео. — И меня удивляют твои формулировки, Клисса.

— Это не Святая Земля, а проклятая земля, — сказала Клисса. — И если тебе придётся бежать, я приму тебя как брата.

— Бежать? — поразился Лео. — Бросив свою могилу вместе со своей землёй?

— Местные упыри прикончат тебя, как убили Зельду, — сказала Клисса. — А я могу дать тебе пристанище, тебе и твоим последним посвящённым. До тех пор, пока смертные не решат со Святой Землёй. Упыри планируют войну — они её получат. Мы, во всяком случае, готовы…

— Вы, Сумерки Приморья, или вы, смертные Приморья? — осведомился Оскар, подняв бровь.

— Всё Приморье, — резанула Клисса. — Вам не понять, что такое ад под боком.

— Нам не понять? — удивился Оскар.

Клисса сделала вид, что не расслышала.

— Мы полагаем, — сказала она, — что удар нанесут Перелесье, Златолесье и Приморье. Возможно, присоединится прибережский флот. Святая Земля не устоит под ударами с трёх сторон. Полагаю, что смертные как следует скоординируют атаку — и уничтожат это адское логово.

— Предполагается, что мой король должен предать союзника? — спросил добродушный дяденька с косичкой.

— Да ваше Златолесье ведь всегда было для святоземельцев кормом, Ульриг! — горячо воскликнула Клисса. — Не сосватали вашему принцу святоземельскую девку? Удивительно, как он удержался… Это отродье делает сговорчивыми любых мужчин, знаете ли…

— У принца Ланна есть невеста, — сказал Ульриг тихо. — Княжна Гэйлинэ из семьи Барсов Скал. Они помолвлены уже год. Скоро свадьба.

— Златолесцы женятся на горских язычницах, лишь бы не посадить себе на шею святоземельскую благую деву? — нежно улыбнулась Клисса.

— У Златолесья обширные международные связи, — сказал Ульриг. — И я не слышал, чтобы наши смертные готовились к войне с союзниками.

— Вы просто не в курсе, Ульриг, — фыркнула Клисса.

— Ладно, это скучно, — сказал Оскар.

— А по-моему, весело, — сказал Ричард. — Но я как-то не в курсе насчёт союза с Приморьем. С южным побережьем — есть. И военный союз, ага. Но я не слышал, чтоб мы собирались на кого-то нападать…

— Смертные как всегда поставят вас в известность, Ричард, когда им понадобится ваша помощь, — сказала Клисса.

— И меня? — с любопытством спросил адмирал.

— А разве вы не враг Святой Земли? — удивилась Клисса. Руки так и не убрала.

— Враг, — сказал адмирал. — Мечтаю закрыть ту трещину, которая появилась на Святой Земле ещё до моего рождения. Может, мир станет чище.

— Первое здравое слово за эту ночь! — Клисса воздела руки. — Вы согласны с тем, что это место нужно выжечь калёным железом? Уничтожить то, что воспроизводит зло, а?

— Ну да, — сказал адмирал. — Уничтожить зло — благое дело.

— Да! — воскликнула Клисса. — Никакой Святой Земли! Лугоземье! И тот клочок земли, который назывался Лугоземьем во времена Рэдерика Справедливого! Возможно, Светломорье отойдёт нам. Это было бы логично, верно? Белые Холмы… не знаю… Перелесью могли бы, если бы перелесцы вовремя присоединились к нам… или Заболотью… между прочим, кто знает, кто правит Сумерками в Заболотье?

— Какая-то нежить, — с любезной улыбкой сообщил Оскар.

— Так вот! — продолжала Клисса. — Уничтожить клир Иерарха Святоземельского как факт. Уничтожить корону Святой Земли, под корень вырезать всю королевскую родню до седьмого колена, чтобы это ведьмовство не возродилось вновь…

— Вместе с церковью Сердца и Розы? — спросил Лео.

— Она уже давным-давно себя запятнала! — фыркнула Клисса. — О ней не заплачут!

— Я заплачу, — сказал Ричард. — Это моя вера.

— Вы, перелесцы, тоже замараны адом по самые уши! — выдала Клисса. — Да и потом, пропади церковь Сердца и Розы — вы останетесь при своём язычестве, уж оно-то от вас никуда не денется…

— Прекрасный вышел вечер, — пробасил адмирал, вставая и потягиваясь. Взял шляпу. — Благодарю вас, дорогая леди Клисса, очень познавательно. Проводишь меня, Ричард?

— Конечно! — радостно согласился Ричард, тоже вставая.

— Был рад повидаться с вами, адмирал, — сказал Оскар. — И с вами, мессиры, — и чуть поклонился остальным. — Мне тоже пора, пожалуй.

— Ну что ж… — Ульриг полез из-за стола с ухмылочкой несколько даже виноватой.

— Я один, в общем… не так ли, мессиры? — спросил Лео печально.

— Не унывай, Лео, — сказал Ричард. — Скоро полнолуние. Может, ещё распогодится.

— Не пожалейте, мессиры! — воскликнула Клисса.

И в этот момент замок, и стены его, и огоньки свечей, вдруг заколебался и рассыпался искрами и струйками дыма. И видение пропало.

Мы сидели в купе с бледными лицами, глаза по плошке — и держали за руки Ричарда. А Ричард смотрел на нас с грустной улыбкой.

— Что за мрак… — растерянно сказал Лэрик. — Эта дамочка… приморская…

— А у принца Ланна невеста, вот как… — Глейза потёрла виски. — Уже тогда была… А мне не сказали… и я не догадалась бы…

— Ричард, — сказал я, — скажите, пожалуйста, а эта Клисса — она старая… ну, то есть, в смысле, она уже давно вампир же?

Ричард улыбнулся.

— Хочешь спросить, помнит ли ту заварушку, когда всё Приморье слетело с катушек долой? Да помнит, я думаю, не молоденькая. Ведь и было-то всего лет двести назад, для Князей вампиров — не срок. Это я у них считаюсь едва ли не младенцем в пелёнках, мне ещё и пятьдесят не сравнялось…

— Вас на той войне убили, Ричард? — тихо спросил Рошер. — В Перелесье?

— Нет, подпоручик, не на войне, — сказал Ричард. — Сам я ушёл в Сумерки. Побратался с мессиром Олгреном, адмиралом с побережья, мы с ним кровь смешали, и я тёмным стражем Перелесья стал тогда. Нарочно, намеренно — знал, на что иду. У нас в Перелесье тогда такой же адский дурман стоял, как у вас… ну, то есть, может, у вас и погуще, но по сути такой же. Надо было кому-то оружие брать и идти воевать туда, где не достать смертным… Вам, святоземельцам, сравнительно повезло ещё: у вас вот Лео есть, он парень честный, надёжный и в вере крепок. А у нас тогда в Князьях ходил Эрнст, упырюга и продажная тварь: аду продался, лишь бы свои счёты свести…

— Ничего себе, — удивился Лэрик. — Политика вампиров?

— А куда денешься, ваше высочество! — Ричард и ему улыбнулся ласково. — Конечно, обычно говорится, что Сумерки, мол, кончаются с рассветом, что неумершим с живыми не годится плескаться в одном житейском болоте… да только всё это гордыня. Я вот перелесский солдат. Присягу давал защищать страну… хоть на этом свете, хоть на том, хоть на Меже. Значит, обязан защищать, верно? Лео — святоземельский дворянин, у него честь, кровь дома, могилы предков. И мессир Оскар — опять же дворянин, а адмирал — опять же солдат… Мэтр Ульриг, я слышал — из купцов, но, по всему, и у него своя присяга имеется… да и у леди Клиссы есть, чего говорить-то… Все мы, выходит, привязаны к своим землям, где наши могилы — и нам за эту связь ответ держать. Такой уж у всех нас долг и договор с Богом. Кто нарушает — тот неизбежно становится упырём. Страшной, конечно, тварью, сильной… но нелюдем. И на грани.

— Но как приморка нас ненавидит, — усмехнулся Лэрик. — Её аж колотит.

— Ясное дело, колотит, ваше высочество, — согласился Ричард. — Она же и раньше не сказать, чтоб сильно любила Святую Землю, а тут ещё смертные подбавляют дыма с копотью: когда радиоточки эти проклятущие весь день напролёт одно и то же гудят чуть не над твоей могилой — никуда не денешься, отлетит кукушечка-то. А у них там, в Приморье, не то что по радио — по примусу и то передают, что Святая Земля главный враг. И я так скажу: кое-какие основания у них на это есть. Они ведь до сих пор оклематься не могут от Тангры. Дивная королева же Горслинду Святоземельскому махнула в подарок Добрый мыс, вместе с портом — сделала приятное отцу. А уж как Добрый мыс Приморью сейчас пригодился бы! Через него и предгорья Драконьего Хребта сухопутные пути шли на континент, а теперь, значит, Хребет Приморье от всего Великого Севера отделяет, как крепостная стена. Торговлишка — только по морю. Перелесье по суше — рукой подать, а по морю — у-у! Можно через этот узенький путь между горами, но ведь здесь опять же святоземельцы: мол, будете заноситься — закроем да и всё. Плавайте корабликами, рыбки наши — кругом, в обход, месяц вместо пары дней, а потом прибережцам заплатите за провоз по их реке. Вот приморцы и думают, как бы вернуть Добрый мыс, а с ним заодно и Светломорье прихватить, просто заодно, чтоб два раза не ходить. Хорошие торговые пути: и Перелесье, и Заболотье, и озёрные королевства — сразу всё становится очень удобно и красиво.

— Она же дружила с Лео… — заикнулся я. — Клисса…

— Так историю Лео все Сумерки знают, — кивнул Ричард. — Его же из-за королевы Уэльмы убили, он вроде жестоко пострадал от святоземельских благих дев. Клисса его и привечала как пострадавшего. Думала, я полагаю, что он ей в случае чего будет союзником. Тем более, что матушку Лео в Сумерках, Княгиню Зельду, впрямь убили по приказу вашего расчудесного клира, ещё до короля Эральда. Вот Клисса и думала, что у неё-то с Лео точно Сумерки общие, что он мстить будет всему вашему двору и клиру заодно. А он — вон что… Святоземельский дворянин. Земля, родные могилы, честь… Конечно, после такого у них и дружба врозь.

— Но Уэльма — не благая святоземельская дева же, — сказала Глейза. — Она вообще из Заозерья родом была. Вдова государя Иллроя, мать государя Далора. При чём тут?..

— Ну так Иллрой ей же корону официально передал, — сказал Лэрик. — Он же от сепсиса умирал, да, так говорят? На турнире пырнули… ну и туда… У самого с даром целителя был швах, если верить летописям — с денежками выходило лучше, а Далору сколько было, год? Два? Ну вот, король умирает, корону передаёт любимой жене, не как регентше, а все права, ля-ля-ля, а её благодать осеняет на коронации со страшной силой, м?

— А отчего он все права-то передал, Лэрик? — спросил Рошер. — И как ему Малый Совет позволил?

— Пёс знает… любил, наверное, — Лэрик нервно дёрнул плечом. — А может, здраво подумал: так она вернее деточку не грохнет. Когда регентша — ну ведь прям руки чешутся у многих. А так — королева, вся полнота власти, деточка растёт себе, не мешает. А вырастет — сама разберётся, нормально. Неглупо так-то. И сработало, что показательно.

— Ребята, — сказал я, — простите, нам бы сейчас думать не об этом.

— А войны с Приморьем вообще никто не ждёт, — сказал Рошер. — Их как-то всерьёз не воспринимают.

— Сложненько им с вами будет воевать, — сказал Ричард. — Армия через горы не пройдёт. Через Добрый мыс бы — запросто бы, а теперь всё, подсуропила Тангра, закрыта дверца. Если только на море силой мериться… ну, как всегда. Пиратствовать помаленьку. Адмирал Олгрен Прибережский ещё, я думаю, юнгой был, а ваши с приморцами на море уже друг у друга кораблики либо топили, либо уводили. Но это не та война. Та будет с нами. Всё к тому идёт.

— С Перелесьем, — кивнул Лэрик.

Рошер тоже сделал какой-то согласный жест.

— А вы пришли, выходит, разговаривать с детьми короля своих врагов, Ричард? — спросила Глейза.

— Так ведь не ваш батюшка нам враг, светлая леди, — грустно улыбнулся Ричард. — Ад. Я вот в перелесской армии был, когда в Перелесье ад у власти стоял. Знаю, как его прикармливают собственными солдатиками. Ты ж понимаешь, подпоручик, что пойдёшь на корм аду, верно?

— Ты знаешь⁈ — заорал Рошер потрясённо.

— Как не знать. Всё это у нас уже было. Как чернокнижники или, по-вашему, ведьмаки, дорываются до власти — так армия под нож и идёт. Зачем им в тылу всякие чистоплюи с оружием… Заставить присягнуть можно. Обманом. Но всё равно ненадёжно выходит: клянутся-то перед Богом — а обязанные оказываются аду. Какой-нибудь сильно умный может это понять да и решить, что враги у него оказались за спиной. У нас вот чернокнижники такую ошибочку сделали: нашёлся отчаянный, сломал систему…

— Маршал Норфин? — спросил Рошер.

У него такое лицо было… я подумал, что ему Ричард ещё более свой, чем мне.

— Он самый, — сказал Ричард. — Маршал Норфин. Его убили в коронацию… горе… но он успел сделать всю работу. Когда ваш Иерарх Норфина убил, ад уже настоящей силы не имел, так, злобился. Красиво вышло у перелесцев… но только, боюсь, у вас не выйдет так.

— А как ты видишь, почему? — спросил Лэрик. С каким-то даже азартом.

— У вас ведь не крикнешь, как Норфин, мол, бей чернокнижников, адово отродье, они в королевском дворце засели, — сказал Ричард. — У вас клир. Как пойдёшь против церкви… с детства завинчено: мы ж не враги Божьи… и это главная адова подлость…

— Большая удача пропаганды, — сказала Глейза. — Про всё и про всех можно плохо, но про клир можно только хорошо, потому что иначе выйдет ересь и богохульство. И точка. Все знают.

— Ещё и уживается в одной голове, что ведьмак — дело богоугодное, — грустно сказал Рошер. — Как у моего отца.

— Ладно-ладно, сюпруг, это у всей Святой Земли в башке такая каша… и что делать, неясно, — Лэрик взглянул на Ричарда хмуро. — Вам ведь тоже неясно? Ни вам, ни Лео?

— У Лео положение такое, печальное, — сказал Ричард. — Как в осаждённой крепости. Умники из клира всё сумеречными щитами разукрасили, не проехать, не пройти. На нервы давит, думать тяжело. А я — стихийно-вольный, шляюсь, где хочу, предела-то нет… Если позовёте — я ведь и в Заозерье приду, хоть там, может, и драться придётся… А вот что, сиятельные вы мои господа… вы меня, пожалуй, позовите! В Заозерье. Без зова туда никому не пробиться, а вот если ты мне путь откроешь, Валиен — я ж приду. Вроде разведки, а? Хоть разберёмся, туда мой старый приятель Эрнст кости перекинул или в другое какое место.

Он так улыбался, что у меня прямо-таки отлегло от сердца. Я в жизни таких спокойных и уверенных не видел, спокойных и отважных. Он же не просто вампир был, Ричард — он был ветеран, видел войну, сам ушёл в Сумерки… тоже ведь не жук чихнул…

И то, что он собирается прийти в Заозерье, если позову, мне показалось прям подарком судьбы. И моей команде — даже Рошер чуть улыбнулся.

— А что! — ласково сказал Ричард. — Вешать нос — последнее дело. В разных переделках бывали… отобьёмся. Мне б вот только разобраться, что к чему — и тогда составим мы с вами штабной оперативный план, как и полагается. Отыщем слабое место — туда и шарахнем.

— А если слабых мест нет? — спросила Глейза.

— Ваше прекраснейшее высочество, — улыбнулся Ричард, — такого лучезарного совершенства на свете не бывает, чтоб слабых мест не было. Тем более — у ада. Если кажется, что нет, значит — мы не знаем, где они есть. На то — разведка.

— А вы разбираетесь в некромантии, Ричард? — спросил я. — В обрядах?

— Я во всём разбираюсь, — Ричард улыбался совсем уж откровенно. — Солдату положено. Мы ж в ту войну сами, бывало, откалывали всякие некромантские штуки, что вампирам не совсем и по чину. Демонов гоняли, например — и заклинаниями, и молитвой.

— Молитвой⁈ — поразился Лэрик.

— А что ж такое? Я чуть-чуть только в семинарии до наставника не доучился, — весело сказал Ричард. — Немного понимаю в молитвах.

Ну вот как он это делает, скажи? Пришёл — и у нас совсем другой воздух. И надежда. И я окончательно понял, что Ричарду можно рассказывать вообще всё. И по тому, как мои ребята улыбались, я понял, что и они так думают.

Я ощущал — и Даром, и душой — что в Ричарде не было зла вовсе. Совсем никакого. И решился.

— А тогда — вот, — сказал я и открыл ему блокнот. — Это же мертвецы поднятые, да? Кадавры? Смотрите, тут Сэдрик пишет: «Покоя сим костям во имя милосердия», — это их можно уложить обратно в землю же, да?

Он почти не взглянул на рисунок, забрал блокнот у меня, закрыл, погладил обложку.

— Отец подарил? Тетрадку?

— Да нет, — растерялся я. — Моя старая…

— Ну, благословил, значит, каким-то особенным обрядом. Ты правильно делаешь, что в ней рисуешь. Рисуй. Что-то в этом есть… — и вернул блокнот мне. — А на картинке… тебя потрясло прям очень, да? Поразило? Я видел. У тебя в душе это видел, когда ты в мою память смотрел. И железных видел, и гада на мотопеде, и колыбельную эту жуткую, про короля Лагриана и рыцарей Золотой Розы — всё я это через тебя увидел. И вот думаю: как бы вам, ребятки, как-то… объяснить… чтоб…

В этот момент Ричард был настолько наш и настолько не вампир, что Рошер его за плечо тронул, как старого приятеля:

— Слушай, не останавливайся, мы уже не боимся вообще ничего! Объясни!

И не так уж и дёрнуло его от прикосновения к вампиру. Правда, пахло от Ричарда ладаном и морозом, но то ли он не хотел, чтобы нас накрыло ледяной силой Сумерек, то ли она у него другая была… в общем, мы сидели совсем рядом — и не чувствовали никакой потусторонней жути вообще.

Ричард улыбнулся совсем тепло. Даже у Лео так не выходило.

— Хорошо. Слушайте. Вот прямо с некромантии и начнём. Сэдрик был некромант знаменитый, меня вот до сих пор его записки греют… Здесь ведь у тебя, да, Валиен? Ну и правильно, держи при себе. Но дело такое: вот эта формула, некромантская заупокойная молитва — она не для железных, ребята. Не пойдёт.

— А почему⁈ — тут же спросил Лэрик. Огорчился.

— А потому что железные — не кадавры, — сказал Ричард с горечью. — Не рассказывать бы вам о таких делах, вы всё же дети ещё… но деваться некуда. Время такое, лучше вам знать. Так вот, кадавр — это труп просто. Мясо, некоторые несознательные некроманты говорят. Душа покинула юдоль, мы её проводили правильным образом, осталась одна оболочка. Всё Божье из неё ушло — но механика эта самая, кости, мышцы, что движут кости — ещё немного может и поработать. Ты, Валиен, никогда мёртвое не двигал? Мышей там из мышеловки? Может, дохлыми кошками девчонок пугал?

И все на меня посмотрели с острым прям интересом.

— Да вы чего! — возмутился я больше для своей команды. — За мной же в четыре глаза следили, какие дохлые кошки! Я так… один разик только… крысиным черепом пощёлкал. Челюстями, знаете? На пробу.

Команду это не разочаровало. А я подумал, что дохлую кошку они мне обязательно разыщут, когда доедем. Или хоть мышь притиснутую из мышеловки — слишком у них много было энтузиазма на лицах.

— Ну, хоть череп, — сказал Ричард. — Значит, знаешь, как это делается. И мы, вампиры, тоже знаем: видели. Некромант Дар впускает внутрь, вставляет в тело, как руку в перчатку — и движет мёртвое Даром, как рукой. Так ведь?

Я кивнул.

— Сил-то у всех некромантов — по-разному, — продолжал Ричард. — Но на войне даже слабые ребята, бывало… вы уж простите меня, милая принцесса, не выкинешь слова из песни — так вот, даже слабые некроманты, когда живых не хватало для работы, убитых поднимали: ящики таскать, снаряды подавать… Души Господь принял, а тело поднять, чтоб товарищей спасти — Господь простит.

Судя по лицам, все мои были согласны. И очарованы абсолютно.

— Ну вот, — сказал Ричард. — Можно, конечно, и в атаку послать, но тут уже много силы надо некроманту. Всех их держать под контролем, ясно. Но умельцы есть. Так вот: страшное, конечно, дело — атака мертвецов… Но если на той стороне кто-то помолится за них, вот как раз ту молитву произнесёт, что ты у Сэдрика вычитал: покоя сим костям — эти ниточки, которыми Дар мёртвых движет, тут же оборвутся. И всё, тела лягут, с концами. Эта молитва даёт покой костям, приказ именем Божьим, точка.

— А почему же не подействует на железных? — спросил Лэрик. — Так-то какая разница, что на них наверчено… Ведь если на мёртвых кирасы нацепить и пустить в бой — они всё равно повалятся от молитвы про кости?

— Хоть в шинелях, хоть в кирасах, — согласился Ричард. — Хоть даже и во фраках. Если ты помолился за поднятый труп — он ляжет, как ему, мёртвому, и полагается. Только вот железные, бедолаги, в полном смысле не мёртвые. Не живые, конечно. Но и не кадавры. Такие дела.

Это заявление всех нас так поразило, что мы сходу заговорили все разом, замолчали — и снова разом.

— Там же черепа! — сказал я. — Я видел!

— Скорее всего, мёртвые, — сказала Глейза.

— Почему тогда — без прав⁈ Ясно: они ни писать не могут, ничего!

— Руки железные… ты хорошо рассмотрел, Валиен, железные прямо?

Ричард выслушал. Он молчал — и мы замолчали.

— Так вот, — сказал он, когда стало тихо. — Про фарфор вы же знаете?

Мы переглянулись.

— Утопленники? — сказал Лэрик.

— Не только ведь утопленники, — сказал Рошер. — И просто солдаты. Вы же с ними воевали, да, Ричард?

— И королева Прибережья, — сказала Глейза. — Говорят, она целиком фарфоровая…

— Они теперь не фарфоровые, да? — сказал я. — У них теперь лица каучуковые, а внутри баночки с кровью, я читал в газете…

— Баночки с кровью⁈ — восхитился Лэрик. — Жуть какая мерзкая…

— А зачем баночки? — удивился Рошер.

— А если некромант, откуда же ему взять кровь, если надо… ну ведь бывает же надо! — сказал я. — Если у него только каучук и кости?

— Ого! — ещё больше восхитился Лэрик. — Некромант: каучук и кости! Кошмар, ну!

— И кровь в баночке…

— Так, стоп, а как вообще он может быть некромантом, если он уже умер, а, Валиен?

И замолчали. И как-то все разом посмотрели на Ричарда. Кажется, мы все вместе подумали: ну, Ричард-то знает.

А Ричард чуть улыбнулся, кивнул и сказал:

— А что такое призрак, вы в курсе?

— Когда человек умер, а душу здесь задержали какие-то гады! — выпалила Глейза.

— Наверное, не обязательно гады, — сказал я. — Может, человек сам хочет. Остаться. Да?

— Да, — сказал Ричард. — Поломанное тело душу уже не держит, но юдоль она не покинула.

Вот точно — семинарист. Интересно, ещё вампиры-семинаристы есть?

— И что? — спросил Лэрик. Ему хотелось понять, а тут вопросы, которые только в стороны уводят.

— Если мы сумеем починить тело, — сказал Ричард, — душу можно к нему привязать. Это довольно сложный обряд, но я и сам делал много раз. Особенно здорово делают в Прибережье, это правда: там сейчас делают искусственные тела очень для души удобные. Они называют «некропротез»: человек разве что есть-пить не может, а всё остальное — запросто. Искусственное тело вместо живого — как деревянная нога вместо настоящей, если калека ногу потерял, так они любят говорить. У нас не так сильно привилось, но и наши умеют. Умеют и ваши… но не особо-то об этом распространяются, потому что делают для других вещей… и иначе.

Как-то это оглушило, хотя и ожидали.

— Они вправду каторжники? — спросил Лэрик.

— Да, — Ричард вздохнул и поёжился. — Как раз те, ребята мои дорогие, кто мог бы вам и армией быть, и союзниками быть. Настоящие подданные вашей короны, которым ад не по нраву — там. Кто против клира чирикнул и его в ереси обвинили — там. Наверное, и бандюги, правда, и душегубцы, и ворюги — тоже там…

— Их сравнительно реже на двадцать лет без прав, — бледнея, пробормотал Лэрик.

— Это верно, принц, их — реже. Но и они там, я думаю. Все в одной куче.

— Их вправду убивают? — еле выговорила Глейза.

— Вправду, — сказал Ричард. — Так выходит и дешевле, и для гадов лучше. Раз потратился на корпус — и всё, вот у тебя и раб, которого ни кормить, ни поить, ни одевать не надо. И сил больше, чем у живых. Я думаю, что привязывают их души ваши ведьмаки двумя Узлами Церла…

— А сколько надо? — спросил я.

— Мы вяжем три. Один привязывает душу к телу, второй даёт ей над телом власть через волю некроманта… А вот третий, Узел Карлы — Божья пуповина. Третий по молитве вяжет сам Господь… механическое тело становится как своё.

— Карлы… — повторила Глейза со странной интонацией.

Ну вот так-то да… Узел Карлы, Божья пуповина… это ж про Чёрную Карлу из Прибережья, не про какую-то другую…

— Наши так точно не делают, — сказал Лэрик ожесточённо. — Ручаюсь.

— Да, принц мой золотой, ваши так точно не делают. Потому что для этого нужна рука белого некроманта или наставника.

— Валиен — белый! — закричала Глейза.

— Потому-то они и хотят его убить, — кивнул Ричард. — Он им опасен.

— Потому что он может их всех отпеть и души отпустить, да? — спросил Рошер с надеждой.

— Может. Но это непросто: всех одним словом не отпустишь. Отвязывать придётся поимённо. И я думаю, что боятся они не этого. Есть одна вещь, которую может белый и не могут они…

— Третий Узел, — прошептал я. Мороз по коже.

— Да, дружочек мой, — очень ласково сказал Ричард. — Умница. Тебе не отпустить их с юдоли всех разом, но ты можешь их всех разом освободить. Лео-то их видел, хоть и издали… но он знает, чует: двумя Узлами их вяжут так, чтоб начальник, так уж назовём его, или, точней, рабовладелец, или тюремщик имел над ними власть. Так-то привязанный на два Узла не чувствует ни холода, ни боли… но через того, кто вязал, он может много всего почувствовать, если подойти с фантазией. Тюремщикам же нужен кнут и страх, чтобы управлять узниками, да ведь?

— Ох ты ж… — еле вздохнул я. — Поэтому они детей с Даром забирают с младенчества, да? А кто вырос в неправильной семье — того убивают? Поэтому они так хотят меня убить?

Ричард погладил меня по голове ледяной рукой — и от его сумеречной Силы у меня Дар взметнулся, как костёр, но голова осталась ясная-ясная.

— Поэтому и хотят, Валиен. На всякий случай хотят. Не верят, что ты можешь узнать, не верят, что ты сможешь сделать — но рисковать не хотят. А в тебе, дружочек мой — чистый Дар, Божий огонь. Свобода, настоящая свобода для живых душ, у которых и надежды-то никакой не осталось. Они только и могут делать, что выполнять приказы и ждать, что срок у них выйдет и их души к Богу отпустят… а ведь, небось, не всех они и отпускают…

— А может, и никого не отпускают, — мрачно сказал Лэрик. — Попал бедолага к упырям в лапы — и всё… Так и работает… Так ведь получается, что и на смерть у него надежды нет, да, Ричард?

— Да уж мало надежды, это точно, — сказал Ричард с настоящей болью. — Видите, какие корпуса-то у них… поди-ка такой сломай. А если что и ломается — заменяют, я думаю, как мотору колесо. Огромное богатство зарабатывают эти бедолаги упырям вашим у власти… А начнётся война — железные и в бой за упырей пойдут, деваться-то некуда…

— Всё даже хуже, чем мне представлялось, — сказала Глейза. Её глаза наполнились слезами. — Что же с ними будет? Под этой железякой — вправду один только скелет, да?

Ричард кивнул.

— Душу привязать к костям — легче всего. Прибережцы-то тоже так делают, надёжно. Главное — не как, а зачем… Так-то ведь и в протезе можно жить по-человечески, много хорошего делать. Государыня прибережская — впрямь куколка фарфоровая, но на этом кукольном фарфоре вся страна держится уж сколько лет. А у нашего короля канцлер фарфоровый, веретено непотопляемое, прости Господь, — и улыбнулся. — Ребята мои золотые, вашим каторжникам бы души освободить только! Чтоб они сами выбирать смогли. А уж дальше можно было бы и выбирать: кто покинул бы юдоль, кто, может, остался бы, хоть и в таком виде… все люди разные, кто знает… Под железным доспехом — человеческая душа, а доспех ведь, случаем, и переделать можно…

— Свобода, выбор, доспех переделывать… это всё — если мы клир заткнём каким-то образом, верно? — хмуро спросил Лэрик. — Как-то я красиво это увидел: идут к столице железные когорты… Впереди я на белом коне и Валиен на мотопеде, как полагается…

— И я! — вставил Рошер. — Мотопед с коляской! Ну и что, мы б не взяли столицу, ты думаешь?

Глейза улыбнулась сквозь слёзы.

— Ну вот какие же парни идиоты, скажите, Ричард?

Ричард, чуть коснувшись, стёр слезинку с её щеки.

— Милая вы моя принцесса… как бы вот оно именно так и не сбылось… Я тут, конечно, не заложусь… но кое-какое подозрение у меня есть. Что главное бедство — даже не клир, а какие-то серые тени за спинами. Я даже думаю, что кое-кого из них знаю, не только в лицо, но и по имени. Вот скажите-ка мне, ребята, не знаете ли вы мессира крохотного ростика? Вот этакого? Карлика? Старого, но, думается, не дряхлого. Голова — как у больших людей, а ручки-ножки коротенькие и кривенькие?

Рошер усмехнулся, Глейза пожала плечами, мне это тоже ровно ничего не говорило: карликов я видел только в сказочной светоленте про Подгорную Страну. Но Лэрик потёр переносицу, поднял голову — и мысли у него на лице отразились не самые приятные.

— А знаешь, Ричард, я ведь видел… только давно… вспоминаю, как сон… будто он как-то раз приходил с Даурином. В белом, как из клира, но, кажется, не в форме… просто в гражданском белом костюме… седой. А морда очень неприятная, даже страшная… зыркнул на меня… насквозь. А Даурин ему очень льстиво, даже на себя не похоже: ля-ля-ля, вот, мол, наше будущее, мессир…И как-то так обратился ещё… Имя как у средневекового короля. Хьёмуд? Родвиг? Вот какое-то такое…

— Нагберт, — сказал Ричард.

— О! — обрадовался Лэрик. — Точно, Нагберт!

— Ну вот, — сказал Ричард с какой-то печальной удовлетворённостью. — Уж ясно, что он не в Заозерье виноград выращивает… У него родня в Заозерье, кстати… если живы.

— Он очень плохой? — спросила Глейза. — Ох, ну глупое слово, конечно, «плохой», но вы ведь…

— Хорошего-то мало, — сказал Ричард. — Но не в том дело, ваше высочество солнечное… Просто очень понятно, откуда ноги растут у многих мерзких штук. Я этого карлика ещё по той войне знаю. И идейки эти — насчёт рабов и власти ведьмаков — уже слышал. То ли они у святоземельцев с нашими гадами ещё с тех времён общие, то ли наши им эту красоту принесли… но вот думаю я, что и клир — такая же ширма, как и король, ребята. И у Иерарха власти не больше, чем у вашего доброго батюшки. Вон, Иерарха Химеля-то наши шлёпнули на коронации нашего государя — а ваши даже и не почесались, просто нашли нового…

Лэрик криво усмехнулся.

— Ну, почему не почесались… а памятники? Геройски погиб, неся пламя веры истинной… всяким разным там то ли еретикам, то ли язычникам…

— Так ведь грех не использовать для пропаганды, заяц…

— А у клира власть… — заикнулся я, и команда явственно со мной согласилась.

— У клира власть, потому что клир — холуи вот этого, — сказал Ричард. — Этой серой тени, надо всеми. Клир — просто холуи… а такие, как Нагберт — доверенные, быть может, холуи… а саму тень никто и не видит, она управляет всем злом из темноты.

— Эта тварь выйдет из тени после войны? — спросил Лэрик.

Ричард покачал головой.

— Нет. Власть у неё станет окончательной, но ты не думай, принц драгоценный, что ты перестанешь быть наследным принцем. Нет. И корону на тебя возложат обязательно. Потому что по каким-то не очень мне понятным причинам очень это связанные вещи: серая дрянь и ваша святоземельская благодать. То ли это сила её, то ли корм, но вот такая печаль: есть связь. И это беда.

— Связь! — фыркнул Лэрик. — Валиен, ты вот говорил, что у нас цель? Вот и цель! Стряхнуть с нашей короны эту… паутину!

— Вот и ладно, — сказал Ричард. — А теперь будем вооружаться.

У Лэрика и Рошера немедленно сделался очень заинтересованный вид, но Ричард их разочаровал:

— Нетушки, вы, братцы, пойдёте спать, и вам бы тоже вздремнуть хоть пару часов до рассвета, леди Глейза. Если не будете спать — ни сил, ни благодати не будет. Вы на нас с Валиеном, пожалуй, не равняйтесь: я сумеречный житель, а Валиен — некромант, у всех некромантов работа ночная. Валиену надо будет днём поспать — а ваше дело его прикрыть. Бойцы всегда так делают. Вам Валиен всё расскажет днём.

И получилось, что Ричард всех разогнал по своим купе, вернее, отослал Лэрика спать к себе, а меня забрал в моё. Чтобы Глейзе и Рошеру тоже дать поспать.

И попрощался с моей командой:

— Я уйду на рассвете и будить вас не буду. Поэтому сейчас скажу: храни вас Господь, ребята. Помогу, чем смогу.

Глейза от избытка чувств поцеловала его в щёку на прощанье. Ричард на это только улыбнулся:

— Сожжёшь ведь, благая дева! Ты ведь вся из солнца, леди Глейза, а я лунный…

Глейза в ответ только кивнула, улыбнулась в ответ рассеянно и нежно. А парней Ричард чуть приобнял, рук не подал. Может, не хотел, чтобы мы увидели что-нибудь совсем уж… ну, мы поняли.

Я думал, мне будет страшно оставлять их одних ночью — и им будет тяжело разойтись. Но как-то сравнительно легко вышло: все мы чувствовали совершенно блаженную безопасность.

— Пусть поспят, — сказал Ричард, когда мы остались одни. — Пусть поспят впрок. Я сейчас за всем вокруг слежу, тихо в горах, ни бед, ни зла… а дальше — кто знает, как пойдёт.

Это да. Была бы моя воля и хоть минимальная возможность как-то повлиять на судьбу — я бы за руки Ричарда уцепился, как малая деточка: дядя Ричард, не уходи, страшно! Рядом с ним такой душевный покой стоял…

Но я уже давно вышел из того возраста, когда люди думают, что можно так удержать хороший момент. У судьбы свои виды, хоть ты плачь, хоть кричи…

— Ты хотел меня учить, да? — сказал я. — Я готов.

А Ричард ухмыльнулся:

— Представь, что ты на уроке закона Божьего, Валиен, — и как давай меня гонять по Писанию и церковному кругу!

Как на экзамене! А шарит лучше, чем наш школьный законоучитель, раз в сто!

— Э, — сказал я, — я думал, мы о некромантии же… А ты — как в семинарии!

Ричард состряпал якобы суровую мину:

— Отставить разговорчики, боец! Твоё оружие — Дар, боль и кровь, слово Божье и чутьё, а уже потом уже чертёжики и заклинания. Ты ведь души отпускать умеешь?

— Лео учил, — говорю.

— И на что похоже?

— Ну… молитва.

— Вот. «Из глубин мрака взываю к милосердию Твоему» — как дальше?

Мне ещё повезло, что я впрямь в законе разбирался на «изрядно», а может, даже и «выше ожидаемого», хоть никогда больше «посредственно» и не видел. Но это меня просто законоучитель не терпел. А вот Ричард слушал и кивал.

Только когда убедился, что я в церковном круге особенно не путаюсь, сказал:

— Ну вот, дружочек, теперь уже можно перейти к главному. Глупо, конечно, алгеброй пичкать, если человек таблицу умножения знает с пятого на десятое, но ничего не поделаешь. Тебе надо понять, как вяжут Узлы. Обязательно. Кадавра ты ещё сможешь сам поднять, одним Даром и вдохновением, а Узлы — это нужно формулы. Давай свою тетрадку, смотри звезду.

Звезда сложная. Из всех, что я видел — самая сложная. Ричард её несколько раз нарисовал моей рукой, чтобы я движения запомнил, последовательность.

— Это важно, — говорил он. — Это формула, что за чем идёт — очень важно. А рисуется в две линии: кровью и освящённым воском. Держи-ка.

И несколько свечных огарков мне дал.

— Это чистые свечки очень. Братец Фрейн служил. Эх… любимый мой наставник юдоль покинул, сердце сдало… Но Фрейн очень славный, свет чистый, так что бери, не сомневайся. Сначала кровью будешь рисовать, а потом воском, но движения должны быть одни и те же. Запомнил?

— Да, — сказал я.

Ричард сказал, что у него любимый наставник умер — и мне вспомнился наставник из нашего прихода, маленький добрый старик, вечно грустный… всё время к нему таскались с проверками. Я его вспомнил и подумал, что не увижу больше, наверное… и маму вспомнил, потом Шельда…

— Эй, — окликнул Ричард. — Ты не унывай, Валиен. Даже те, кто ушёл, оставляют свой свет… а с живыми судьба сводит, не печалься раньше времени.

— Я понимаю, — сказал я и встряхнулся. И руку с огарками убрал, а то я для Ричарда как стеклянный. — Я запомнил звезду. Что говорить?

— Запиши и заучи, — сказал Ричард.

Такая это была странная молитва… такое прямое и честное обращение к Богу — почти как Лэрик попросил сил своим рукам… «Господи, помоги, освободи, очисти и дай разглядеть пути во тьме», — так тряхнуло меня… жарким пониманием каким-то. «Дай капельку света тому, кому нужен свет, Господи, и подай знак, что позволяешь покамест идти по смертной стезе…» Ну да.

— Это моя формула, — сказал Ричард. — Для особых случаев. Она работает, друзья много раз проверяли — если, конечно, Бог даст. А так самая надёжная формула — Карлы, она открыла третий Узел, Господь услышал, но она во имя Путеводной Звезды и Благих Вод, а ты же церкви Сердца и Розы…

— Да, — сказал я.

— Иногда бывает надо ещё что-то сказать, — задумчиво проговорил Ричард. — Если вдруг поймёшь, что надо, Господь услышит. Только со звездой не напутай. Звезда потоки сил в себе собирает и распределяет, важная штука.

Я ещё раз нарисовал, сам. Чувство такое, что рука уже сама движется, но страшно сбиться — кажется, что тут же и запутаешься.

— Ничего, — сказал Ричард. — Когда будет очень нужно, Господь поможет. А пока ты потренируйся, карандашом почеркай её. Эту звезду карандашом не зажечь, так что смело тренируйся, хоть под боком у ведьмаков — не заметят.

И я ещё, на всякий случай, вокруг звезды нарисовал стрелки, куда двигать руку сначала, куда потом. Ричард смотрел и кивал одобрительно.

— Молодец, — сказал он, когда я закончил. — Гляди, что ещё покажу. Это щиты натурально от демонов, меня в своё время канцлер обучил.

— Тот, что фарфоровый? — спросил я. — Непотопляемое веретено?

Ричард улыбнулся.

— Он был ведьмак-то знатный. Всех этих знал… сволочей всяких, которые драпанули за кордон, когда государя короновали. И Нагберта этого, карлика, и Тэйгила, что при них военным советником был, а бабу эту вообще…

— Какую бабу? — спросил я.

Хорошо, что сидел: ноги подогнулись бы. В жар кинуло, от Дара и от ужаса. И Ричард взглянул остро:

— Да, дружочек, по всему видно, что ту самую бабу, о которой ты думаешь. По-моему, есть только одна, от которой человека может так тряхануть.

— А посмотри! — попросил я и протянул ладонь.

Ричард взял — и мне совершенно не пришлось напрягаться, я вспомнил ярко. «Да я ж тебя съем, как конфетку! Белый воронёночек…» — и пот вытер свободной рукой. Душно стало.

А Ричард отпустил мою ладонь и волосы мне трепанул. Прикосновения — как свежий ветер с гор. По-моему, немного силы мне отдал с прикосновением.

— Она это. Хаэла. Но ты не бойся: однажды мы её почти загнали в ад, да вывернулась. Второй раз уже не уйдёт. Смотри, что я показать-то хотел. Когда-то эти щиты и от Хаэлы прикрыли, и от её прихвостней. Глядишь, и тебя с ребятами прикроют. Главное — совсем просто и быстро. Заучи: раз-два-три — вспышка!

Даже карандашные линии вспыхнули на миг зелёным.

— Даже на себе, — сказал Ричард. — Дружок мой, Клай из Прибережья, аж поверх мундира на себе калякал, да и на других… жизни спасало. Демон коснуться не может — ты выигрываешь минутку для удара… эк… тебя же драться Даром тоже не учили?

— Зато могу кулаком наподдать, — сказал я и сделал зверское лицо.

Можно хохмить, когда Ричард рядом!

— Вот этому я учить не умею, — сказал Ричард грустно. — Не чувствую так. Попробую… как от некромантов слышал… Клай говорил, Дар можно в одну точку собрать, как штык — и врезать. По демону там или по кому… Представляешь?

Я чуть надрезал скальпелем ладонь, закрыл глаза и попробовал почувствовать Дар. Ричард взял меня за плечи, повернул — а Дар тут же полыхнул, взметнулся в грудь, как костёр! Собрать в точку? Я зажмурился изо всех сил и стал представлять себе, как сжимаю это красное, живое… и вдруг из него ударил вперёд луч, как прожекторный!

— Ого! — восхищённо закричал Ричард. — Ну ты даёшь! Это у тебя не штык, это пулемётная очередь получилась. Только не кидай куда попало. Смерть в пустые камни ушла, но человека такой удар уложит на месте, имей в виду.

Я открыл глаза. Ричард повернул меня лицом к окну — и я всё понял и перепугался задним числом.

— Прости, я не подумал…

— Это я не подумал, — сказал Ричард. — Не подумал, что сейчас же начнёшь и пробовать. Ничего, главное, что ты понял ведь как?

— Да…

— Вот и молодец. Запомни и не забывай. А мне идти надо, дружочек. Скоро светает, а мне лететь через горы. К тому же в соседнем купе девочка проснулась, младшая принцессочка… не зашла бы к тебе.

Я даже возражать не стал. Ильсора впрямь может.

Я просто открыл окно.

— Спасибо тебе, — сказал я. — Вот просто… вот такое спасибо!

— Благослови тебя Господь, — сказал Ричард. — Не забудь: если что — зови меня. Будет хорошее зеркало — стукни в зеркало, не будет — мне и капельки крови хватит, я услышу. Ну всё.

И его тело превратилось в луч бледного света — а собралось в слабо светящийся шар на раме окна. Шар встряхнулся, сделался плотным, покрылся перьями, свет словно втянулся внутрь, оставшись только в глазах филина. Мгновение он сидел на окне, глядя на меня лунными глазищами — и вдруг бесшумно канул в темноту.

А грохот вагонных колёс как-то чуть изменился, стал более гулким. Через миг я сообразил, в чём дело: поезд втягивался в тоннель под горой.

И в этот самый момент в дверь моего купе осторожно стукнули.

— Валиен! — шепнула Ильсора. — Ты спишь?

— Нет, — сказал я и открыл дверь.

Ильсора, в шёлковом халатике с кистями, накинутом прямо на длинную ночную рубашку, поёжилась:

— Как у тебя холодно… Я так и думала, что ты не спишь.

Я закрыл окно и зажёг электрические фонарики с боков от оконной рамы. И разглядел Ильсору лучше: выглядела она не очень. Прямо совсем не очень: лицо осунулось, под глазами — синяки… Глейзу я такой видел, а Ильсору — ещё нет.

— Заходи, — сказал я. — Что-то случилось?

— Сон снился, — сказала Ильсора как-то даже и виновато. — Ужасный.

Зажмурилась и передёрнулась.

Ну вот, казалось бы… снов бы ещё бояться святоземельской благой принцессе…

— А что, — спросил я, — так тебе кошмары редко снятся?

— Почти не снятся, — сказала Ильсора. — Или я не помню. А вот такие точно не снились… — и как-то смутилась, замялась. — Просто… мне не к кому пойти… Мама спит. И гувернантка спит. А охрана — что сделает со снами… а ты… ты же…

— Некромант? — спросил я.

Она признала, как моё тайное достоинство:

— Ну да.

Не пыталась хихикать и лапиться — здорово её передёрнуло. И смотрела на меня по-другому. Ну да, ну да — августейшим со мной заметно легче. И я делаю какие-то оккультные фокусы, от которых Даурина перекашивает на сторону. Ей стало страшно — и сразу пришло в голову, что я полезный.

Я полезный. Но кое-что надо уточнить.

— Сядь, леди Ильсора, — сказал я. — Вот, к окну сядь.

Она села на краешек дивана.

— Я обещал тебе помочь, — сказал я. — Но есть важное условие.

Её поразило. Возмутило даже:

— Условие⁈ Вот как?

— Вообще-то, это ты ко мне пришла, — сказал я. — Не хочешь — не выполняй. И я тебя не держу совершенно. Я ж не могу командовать принцессами…

— Ты командуешь! — сказала Ильсора. Она начинала злиться.

— Нет, — сказал я. — Просто есть правила. Или ты принимаешь, или не принимаешь.

— И Глейза принимает? — прищурилась Ильсора.

— Да, — сказал я. — И Лэрик. И Рошер. Так что решай.

Тогда она со злости перескочила на горе. Посмотрела на меня глазами раненой лани:

— Ты хочешь бросить меня в беде?

— Ты ж бросала брата с сестрой, — сказал я. Думал, какой я гад бессердечный, давлю на благую принцессу, прямо её отчитываю, но ничего поделать не мог. Чувствовал: очень надо. — Тебе кошмары почти не снились, а им иногда по несколько ночей кряду. А ты, вместо того, чтобы помочь, ещё и ругаться приходила.

Ильсора отвернулась к окну.

— Они старшие. И сильные. И вдвоём. И не боятся. А я маленькая, одна и боюсь.

— Так мы не договоримся, — сказал я.

— А если я тебя поцелую? — спросила Ильсора, обернувшись, и это прозвучало почти угрожающе.

— Если ты попробуешь, я тебя выставлю, — сказал я скучным тоном. Как Лэрик. — Мне нужна ясная голова, а от благодати крыша едет. И знаешь, если ты это сделаешь, можешь считать, что наш договор, насчёт того чтобы я прикидывался твоим женихом, больше не в силе.

Миг я думал, что она сейчас попробует не поцеловать, а врезать. Ей страшно хотелось мне оплеуху закатать, у неё такая борьба была на лице — даже без Дара видно. Но я даже не пошевелился. Специально.

— Я помогаю друзьям, — сказал я. — А ты сама сказала, что я тебе пока не друг.

— Мне же страшно! — сказала Ильсора жалобно. — И мне правда надо… мне очень страшно…

— Тогда прекрати комедию ломать. Ещё раз: выполняешь все условия — помогаю. Нет — позволь себе удалиться, леди Ильсора. Я устал уже.

Ильсора горестно вздохнула. Она была красивая на диво. Сейчас, уставшая и испуганная — как-то особенно красивая. Но её благодати я почти не чувствовал. Она еле тлела, как уголёк под пеплом, не сияла и не грела.

Но я не верил, что она совсем в беде. Никто ничего не смог бы из неё утянуть, пока в вагоне был Ричард. Если бы Ричарда не было — может, я бы и не жал так на принцессу… но сейчас мне казалось, что она слона из мухи раздувает.

— Ладно, — сказала Ильсора таким тоном, будто прямо заставила себя сказать. — Какие условия?

— Во-первых, говоришь совершенно честно, — сказал я. — Полную правду, всю правду. Во-вторых, прекращаешь меня ловить и не лезешь на ссору с сестрой и братом. И Рошера не мучаешь. Пойми: я не могу помогать человеку, который ведёт себя как враг.

— Как враг⁈ — возмутилась она. Даже искренне, по-моему.

— Ты людям больно делаешь, — сказал я. — Друзья так обычно себя не ведут.

Ильсора задумалась. Поезд выехал из тоннеля на свет — и сразу стало светлее: небо уже начинало сереть. Рассветало.

— Я хотел немного поспать, — сказал я. — Решай, пожалуйста. Или уходи.

Ильсора выдохнула.

— Хорошо, — сказала она тоном «очень плохо». — Полную правду, — и вдруг сбилась на слёзы. — Мне очень страшно! Это было не как сон! И мне кажется, ты и так всё знаешь!

Я пожал плечами.

— Точно не всё, пока не расскажешь. Только догадываюсь.

— Я сразу проснулась, — сказала Ильсора. — Очень-очень-очень короткий сон. Но дико страшно… и… говорить очень тяжело.

— Не тяни, леди Ильсора, — сказал я. — Пока не узнаю, помочь не смогу.

— Я была в каком-то круглом зале, — сказала Ильсора. — С колоннами и куполом. И я была… привязана… за руки и за ноги… вернее, прикована, да, прикована, цепями к двум колоннам, — и тронула себя за запястье. — Тут были такие… кандалы… и на ногах… и всё. Вот так, — и подняла руки, показывая, как была прикована. Крестом. Раскинув руки и, наверное, ноги тоже. — И никакой… одежды. А передо мной стояли… эти… без лиц.

— Как без лиц? — спросил я.

Что-то впрямь страшное в этом всё-таки было.

— Головы — как из дыма, — сказала Ильсора. — Но они разговаривали. Один сказал: «Хорошо, пусть», голос был мерзкий, ужасно мерзкий… а второй: «Бездна, он смотрит!» — испуганно. И всё. Я проснулась. Сердце так колотилось… вот так, — и она показала сжатым кулаком как. — Мне никогда в жизни не было так страшно.

— Это не я смотрел, леди Ильсора, — сказал я. — Клянусь.

Она немного разжалась. Расслабилась чуть-чуть. Но тут же насторожилась снова:

— А кто?

— Не важно, — сказал я. — Не от мира сего, в общем. И он точно ничего плохого не сделает. Он, я думаю, их… ну… выгнал из твоего сна.

— Насовсем? — спросила Ильсора с надеждой.

— На этот раз, — сказал я. — Но знаешь, это очень хорошо, что ты мне всё рассказала. Потому что теперь я точно знаю, что делать. И помочь могу. Я не всё могу, но это могу. Ты только… в общем, это, наверное, довольно неприятно выглядит, но ты не пугайся. Это хорошее средство, оно точно поможет.

— Что нужно сделать? — спросила Ильсора. Совершенно нормальным тоном уже.

Я подумал.

— На руке ты, наверное, сотрёшь сразу, — сказал я. — А на лице очень видно… Знаешь, развяжи, пожалуйста, воротник… вот досюда… — и ладонью показал, докуда. Прямо под горлом, но так, чтобы закрывала одежда. — Я тебе нарисую щит. Если сейчас заснёшь, он тебя защитит. А до вечера он, наверное, сотрётся, но мы снова нарисуем.

— Вот как… — задумчиво сказала Ильсора. То ли сомневалась, то ли что, но воротник развязала.

И перепугалась, когда я достал скальпель, но промолчала. А когда я ладонь резал, впала в панику просто. Сидела, оцепенев, пока я рисовал щит от взглядов из-за Межи и прочих мест — как на Лэрике. А когда я свёл звёздочку, и она зажглась — Ильсора поразилась до глубины души.

— Тепло…

Хотела потрогать, я её руку остановил.

— Размажешь. Пусть засохнет.

Она руку не выдернула — и я почувствовал, как её наполняет свет. Не такая искристая благодать, звёздный туман, как у Глейзы, а золотистое сияние, вроде света электрической свечки. Тёплое и яркое. Наверное, меня должно было повести — но вообще никак и нигде. Я просто убедился, что щит работает, и сам убрал руку.

— Вот ты какой… — сказала Ильсора.

— Ну да, — сказал я. — Некромант.

— И ты всё понял, да? Кто это был?

— Отчасти, — сказал я. Почти правду. — Тебе действительно нужна защита. Тебя нужно прикрывать. Это серьёзно. Но ты должна понять: я прикрываю только если ты не мешаешь. Иначе просто не получится.

Ильсора кивнула. Молча.

— А ещё, — сказал я, — твои брат и сестра вот такое всё видят чуть не каждую ночь. А ты спокойно живёшь. Попробуй понять и это.

Ильсора отвернулась. Так и молчала.

— Что-то случилось и изменилось, — сказал я. — Теперь ты тоже под ударом. Поэтому — выбирай: или ты с нами, или ты одна.

— Я пойду, — сказала Ильсора.

— Не бойся спать, — сказал я. — Звезда тебя прикроет.

Она чуть задержалась в дверях. Может, хотела сказать спасибо или ещё что-то сказать, но промолчала. Ушла к себе, тихо. А я убрал скальпель в ножны и вдруг почувствовал, как сильно хочу спать.

Я еле дошёл до дивана. Как лёг — уже не помню вообще.

А проснулся — сначала понять не мог, как сюда попал. Купе-то — Лэрика! И я на диване, под пледом, солнце невероятное, всё купе — насквозь в солнечных лучах, на столике — еда какая-то, прикрытая серебряной крышкой с ручкой, чтоб не обветривалась. И моя компания потихоньку играет в уголке в три глазка, чтобы меня не разбудить.

Я сел — и вспомнил.

А они обрадовались, что я проснулся, бросили карты и пришли.

— Видишь, всё в порядке, — сказал Лэрик. — Ты зря беспокоился.

— Прости, — сказал я. — Наверное, не надо было тебя будить. Но меня что-то как дёрнуло! Ричард-то ушёл, ты один…

— Представляете, — весело сказал Лэрик, — просыпаюсь оттого, что Валиен меня за плечи трясёт. И почти спит на ходу. И спрашивает, как привидение в опере: «Ты жив?»

И Рошер улыбнулся, и Глейза хихикнула.

— Прекрасный мессир некромант убедился, что я живой, и немедленно отключился, — сказал Лэрик. — Я его укрыл, утром холодно стало…

— Да меня просто напугала Ильсора, — сказал я.

— Она, кстати, о тебе спрашивала, — сказал Рошер.

— Я её шуганула, — сказала Глейза. — Ты же всю ночь учился у Ричарда, да?

— Я много чему научился, — сказал я. — И спать ужасно хотелось, правда… Но Ильсоре приснился кошмар, странный кошмар. Ричард его остановил, а я потом нарисовал на Ильсоре тот же щит, что на тебе, Лэрик. И ей, наверное, сегодня больше ничего плохого не снилось, но мне всё равно сильно не по себе.

— Всем кошмары снятся, — фыркнула Глейза.

— Леди Глейза, — сказал я и даже не смутился особенно, — я сейчас хамский вопрос задам, а ты, пожалуйста, ответь. Тебе когда-нибудь снилось, что ты стоишь… без одежды вообще… и на тебя пялятся какие-то… всё равно кто. Твари какие-то?

Глейза среагировала совершенно правильно. Она задумалась.

— Не помню… — сказала после долгой паузы. — Ты, кстати, поешь, Валиен, мы велели твой завтрак не уносить… Нет. Мне не снилось, точно. Если ты говоришь про кошмары, они надолго запоминаются, я бы такой запомнила. Насекомые, как ты рассказывал — снились. Снилось, как тону в мазуте или в чернилах… — Лэрик кивнул понимающе. — Какие-то маленькие тварюшки, которые ползают по рукам или по ногам и кусают до крови…

— Слушайте, — перебил Лэрик, — вы, наверное, будете ржать, но мне снилось! Что я нагишом, привязан к решётке какой-то в подземелье, а на меня смотрят… как трибунал или палачи… типы какие-то в чёрном, почти не видно их в темноте… — и задумался. Продолжил после паузы. — А вот что не очень смешно, так это… мне ведь в позапрошлом году летом снилось. На Золотом мысу. Сейчас ярко вспомнил.

— Интере-есно… интере-есно как… — протянула Глейза. — А мне там никогда кошмары не снились.

— Мне-то снились, — сказал Лэрик. — Ещё какие. Но вот чётко: не такие, как у нас дома.

— Мне что-то резко туда расхотелось, — сказал Рошер. — Почему это кошмары другие, а? Если логически рассуждать, то кошмары другие потому, что ведьмаки другие. То есть, мы своих упырей оставили в Святой Земле, а сами едем к заозерским, выходит, упырям?

— Вот да, — сказал я. — Я именно это сейчас и подумал, Рошер. Вдобавок Ричард думает, что в Заозерье могли сбежать какие-то его враги из Перелесья…

— Главная мразь в Святой Земле у нас, — сказал Лэрик. — Ричард сам так сказал. Вот, взять того карлика…

— И тётку, — кивнул я. — Хаэлу. Но он говорил, что у карлика родственники в Заозерье… Мне что-то очень… не по себе очень. Вот серьёзно, хоть с поезда на ходу прыгай…

— Не очень-то это удобное место, чтобы прыгать на ходу, — сказала Глейза и кивнула на вагонное окно.

А я и не смотрел, что там. А ведь горы-то уже остались где-то позади! И мы ехали мимо весёленькой рощицы, рыжей и золотой, как ранней осенью, даже трава ещё не везде пожухла. А вдалеке, медленно, как игрушечный дворец на столе, разворачивался очаровательный город, сияли под солнцем шпили и черепичные крыши всех цветов — и красные, и цвета кавойе с мёдом, и золотистые, и тёмно-зелёные…

— Мы в Приморье уже, — сказал Лэрик. — Ты проспал славный момент, когда закончилась общая или ничейная ленточка между горами и с нами приморские пограничники поздоровались. Крайне почтительно. И не задержали больше пяти минут. Но у них прям на лицах было написано, что Тангру они помнят: я слышал, как пограничник парням из нашей охраны напоминал, что больше нигде на территории Приморья поезд останавливаться не должен.

— Так, погодите! — Рошер вскочил и куда-то удрал.

Вернулся через несколько минут, когда мы уже перекидывались самыми идиотскими догадками о том, куда его унесло. А Рошер принёс карту.

— Смотрите, — сказал он, разворачивая карту на столе. — Выпросил у проводника, тут вся дорога, от нашей столицы, через горы, через Приморье и через Заозерье, до самой столицы. Всё отмечено. Это вот город Небесноостровск, проезжаем сейчас.

Прогрохотал встречный поезд, товарный состав — из цистерн и вагонов, в которых обычно скот перевозят, вид заслонил — но скоро вся панорама открылась снова. Промелькнула железнодорожная станция, на которой ждали пассажиры, название мы прочитать не успели, зато видели, как над хорошенькой розовенькой башенкой, билетными кассами, видимо, развевается сине-белый приморский флаг.

Из окна вагона город выглядел чистеньким и милым, как театральная декорация.

— Так вот, — сказал Рошер. — Мы вот тут.

И мы посмотрели на карту.

— Что я думаю, — сказал Рошер. — Если вдруг надо будет рвануть, то на территории Приморья — без толку. Просто схватят и доставят под стражей либо к тем упырям, либо к этим. А вот когда пересечём границу — вот тут… если прикинуть, будем в Заозерье как раз к ночи, а к утру доберёмся до Золотого мыса. Вот ночью, на заозерской территории — можно.

— Ага, — фыркнул Лэрик. — Мы королевская семья из Святой Земли, ля-ля-ля… или как нам с кем общаться и куда добираться?

— Ну да, — сказал Глейза. — Вот так и сказать. А добираться домой, это понятно. По-моему, ясно, что нам делать. Искать, где держат железных. И дальше… как Ричард говорил… чтобы Валиен…

— Шансы около нуля, — сказал Лэрик.

— Но я вот вижу резон в том, что леди Глейза говорит, — сказал я. — Меня смущает только одно: если мы удерём прямо по дороге, во-первых, придётся оставить леди Ильсору. А она может в очень большую беду попасть. И ещё: мы так и не узнаем, что происходит при дворе.

— Я и не рвусь, — сказал Лэрик. — Но про малютку ты прав… а как её возьмёшь…

— Даже с одной девушкой нам будет очень непросто, — сказал Рошер. — А с двумя — совсем караул. Они же благие принцессы… мы можем так влипнуть…

— Оставить её мы не можем, — сказал я. — Вы же понимаете.

Они понимали. Но не радовались.

И в этот момент в купе влетела Ильсора.

— Вот вы где! — сказала она тоном «ага, попались!», увидела мой завтрак, накрытый крышкой, до которого я так и не дотронулся, выдала: — Вас обедать ждут, а вы ещё не завтракали!

— Как ты спала, леди Ильсора? — спросил я.

Ильсора махнула рукой. У неё было такое лицо, будто ночные страхи она уже забыла вместе с обещаниями. Заметила карту:

— Нам ещё далеко ехать?

— Пойдёмте обедать, — безнадёжно сказала Глейза. — Потом обсудим.

А в столовой нас дожидалась королева в явственно дурном расположении духа. И это почему-то насторожило Ильсору. Очень необычно.

— Рада вас видеть, — сказала королева тоном, абсолютно противоположным смыслу сказанного. — Вас, дорогой Валиен — особенно. Похоже, Преподобный Даурин был прав, а вы впрямь практикуете какие-то оккультные штучки?

Я посмотрел на Ильсору. Ильсора выглядела совершенно растерянной.

— Ах, дорогая, не стоит делать вид, что ты не понимаешь, о чём я толкую, — сказала Вирелла раздражённо. — Кажется, ты следуешь примеру старшей сестры? Такой пример не доведёт тебя до добра. Твоя горничная только что рассказала мне, что видела у тебя на груди чертёж, сделанный кровью! Что это? Кровью!

В этот момент я понял, почему ни разу не видел ни горничных, ни камеристки Глейзы, а камергер Лэрика мелькал где-то на периферии зрения, всегда как-то не в фокусе. Мои августейшие предпочитали, как распоследние плебеи, одеваться и причёсываться самостоятельно — чтобы держать подальше шпионов.

— Это оберег, — сказала Ильсора, надув губы. — От дурных снов. Я сама его попросила, потому что мне приснился кошмар.

Королева сделала большие глаза и вообще отразила на лице смесь крайнего удивления, ужаса и негодования, хотя ей, по-моему, было мучительно интересно… и ещё что-то такое было, от чего у меня Дар поднимался. Что-то дурное она думала, что я не совсем понимал.

— Ты попросила, чтобы этот юноша что-то рисовал у тебя на теле⁈ А вы, Валиен, кажется, говорили, что не разбираетесь в оккультных знаках? Вы лгали Преподобному?

Лэрик вдохнул и хотел рявкнуть, но я чуть-чуть его толкнул и мотнул головой. Вот скандала совсем не надо — а ржать мои ребята, похоже, не могли. Не подготовились.

— Да, государыня, — сказал я. — Преподобному я врал. В глаза. Я умею защищать. И буду. И принцесс, и принца. И в поезде, и потом. И кровью рисовать, и как надо будет. Потому что я служу королю. И всё.

— Неслыханно! — ахнула Вирелла.

— Между прочим, кошмары мне больше не снились! — вдруг включилась Ильсора. — И вот что! Я ещё попрошу мессира Валиена опять нарисовать! И не запрещай!

— И для этого тебе понадобится раздеться⁈ — надавила королева, багровея.

Ильсора вспыхнула, Рошер — за ней. Глейза закатила глаза. Лэрик прыснул.

— Нет, — сказал я. — Чтобы ваше прекраснейшее величество не беспокоились, я могу у леди на запястье нарисовать. Это никого не оскорбит?

— На пятке у неё нарисуй, — Лэрик пришёл в себя.

— И у меня, — сказала Глейза.

Я выдохнул. Ребята вошли в колею.

— Сотрётся. Довожу до общего сведения, мессиры и леди: если я чую какую-то гадость — принимаю меры. Простите, прекраснейшая государыня, мне всё равно, прилично или нет. Если какая-то дрянь пугает принцессу Ильсору, то я эту дрянь прогоняю. И всё. А леди Ильсора вообще не виновата. Она не делала ничего такого… стыдного…

— Но ты врал Преподобному! — вспомнила Вирелла.

— А он почему-то мешал мне защищать принца, — сказал я. — Я не знаю, почему. Просто мессиру Лэрику ночью было плохо, я поставил щит, а утром этот Даурин устроил разнос. Ему что, нравится, когда принцу плохо?

Лэрик подошёл и обнял меня за плечо.

— Почему-то многим нравится, когда мне плохо, — сказал он. — А когда мне хорошо, они норовят нагадить.

— Лэрик! Какие слова!

— А какие дела, такие и слова!

— Мама, ты же знаешь, что заяц прав! — поддержала Глейза.

Всё, закрылись. Молодцы.

— Ну вот что, — сказала Вирелла. — Вы можете тут, в поезде, играть в любые глупые игры! Но я прошу не устраивать ничего такого на Золотом мысу. В нашем доме, в семье, где я росла, это не принято! Мой брат, его жена и сын просто не поймут всех этих кровавых знаков и… и… прочего!

— Конечно, государыня, — сказал я. — Если не принято, то мы, конечно же, не будем. Правда, мессиры и леди?

Они улыбались. Меня окончательно отпустило.

— Мы обедать-то будем сегодня? — спросил Лэрик.

И Глейза правильно хихикнула:

— Прожорливый заяц…

Надо было бы рассказать какую-нибудь глупость, чтобы немного развеселить королеву, но на меня нашёл неожиданный хулиганский стих. Наверное, потому, что хоть Лэрик и спросил про обед, есть ни он, ни Глейза как-то не торопились. И я тогда стал рассказывать своей команде, как в Приюте Благочестивой Молодёжи мы с одним парнем с южной окраины устроили испытание для всех желающих на крепость нервов.

— Пообещали, в общем, устроить экскурсию по пещере, где погребли Дарлонга-Кровопийцу, — сказал я. — И устроили.

— Для благочестивой молодёжи? — фыркнул Лэрик.

— Ну а что? Мы только сказали, что ужасающий труп Дарлонга никому видеть нельзя, поэтому всем желающим глаза завязывали шарфом. И провожали в мою келью, где всё это и было устроено.

— Что можно увидеть с закрытыми глазами? — хихикнула Ильсора.

— А мы и не обещали, что они увидят, — сказал я. — Только что они услышат и будут осязать. И для этого действа мы приготовили сапог конюха, ну немалых таких размеров сапог, старую кожаную перчатку, которая давным-давно завалилась за комод и там слежалась и сморщилась, а ещё развели в блюдце водой немного муки и погрели над спиртовкой, чтобы получилось вроде клейстера.

— Зачем? — удивилась Глейза.

— Ну, представьте: завязываем соискателю глаза — и мой напарник его проводит в келью, где мы ещё и ставень наполовину задвинули, чтобы свет через шарф не пробивался. А я беру его за руку и говорю: благородный мессир, вы находитесь в мрачной пещере, где погребён Дарлонг. Тут всюду тлен, по стенам паутина висит и стоит вековечный мрак. А вот и проклятый Небесами труп Дарлонга! И подсовываю ему под пальцы сапог: вот, это натруженная нога Дарлонга! А потом — перчатку: вот, это иссохшая рука Дарлонга! И когда уже вот прям пора — подсовываю блюдце с клейстером и окунаю туда его пальцы: а вот это гнилой глаз Дарлонга! О, заорали, мессир — ну, что поделаешь, нервишки шалят. Следующий!

Августейшие ржали до слёз — им просто очень надо было хоть немного сбросить напряжение. И что самое славное — вместе с ними хохотала и Ильсора, так, что даже выплеснула кавойе на скатерть. Королева хотела возмутиться, но у неё плохо вышло: по-моему, ей тоже было смешно и она старалась делать недовольный вид только из принципа.

— Фу, как можно говорить такие гадости за обедом? — проворчала королева, но это её ворчание произвело совершенно обратный эффект.

Потому что Лэрик немедленно выдал загробным голосом:

— А у меня в супе замшелые кости Дарлонга!

И Глейза тут же подхватила, откусив гренку:

— А это отвалившееся ухо Дарлонга!

Рошер, бедняга, уже просто под стол сполз и стонал, а Ильсора попискивала в салфетку.

— Вон отсюда! — рявкнула королева.

И мы выскочили в коридор, хохоча — я всем телом и Даром чувствовал звёздный туман благодати, совершенно чистой, к которому примешивалась чуть-чуть другая благодать Ильсоры, как золотистые солнечные лучи.

— С нами малютка, — сказал Рошер, когда мы чуть успокоились. — Хорошо.

— А это ты сочинил или правда? — спросила Ильсора, ещё улыбаясь.

— Почти правда, — сказал я. — Легче, ребята?

— Отлично, — сказал Лэрик. — Практически как неприличная песенка.

— Пойдёмте к нам в купе, — сказала Глейза. — Ты с нами, малютка?

Ильсора тряхнула головой и кивнула. Решительно.

— Плохо только, что они почти ничего не съели, — сказал Рошер по дороге.

— Ты ж видишь, — сказал я, — они не могут. Чуть попозже добудем им.

И он кивнул понимающе. А Ильсора вела себя непривычно тихо — и взгляд у неё был… скорее внутрь, чем вокруг.

Вот тут-то мы и познакомились с планом Рошера во всей полноте.

— Если ночью каким-то образом сойти с поезда, — говорил Рошер, — где-нибудь здесь, — и тыкал в карту, — то можно добраться до моря. А там мы могли бы арендовать хоть рыбацкое судёнышко. Ну вот, смотрите: за неделю… ну, ладно, ну дней за десять — были бы дома…

— Вы с ума сошли, да? — спросила Ильсора, дослушав. — Ночью с поезда прыгать, ноги себе переломать, ага. Потом — одни, без охраны, в Заозерье этом… Если вас просто ограбят и убьют нищие мужики, я буду считать, что вам очень повезло. Главное — зачем? Зачем такой ненормальный риск?

— Может оказаться, что мы приедем прямо в пасть, — сказала Глейза.

— Дядя Гетвуд никому не даст нас обижать, — сказала Ильсора. — Даже если там есть какие-то упыри, им не обломится.

— А Рэнг? — спросил Лэрик. — Глейза замужем, а ты-то нет…

— А я ещё маленькая, — хмыкнула Ильсора. — Мне пятнадцать только в Новогодье исполнится, кто меня замуж возьмёт, ерунда! А чтоб Рэнг не лез, я буду с Валиеном ходить под ручку, — и хихикнула. — Может, Валиен на мне что-нибудь нарисует, чтоб никто не приставал. Ты умеешь, а?

— Чтобы смотря кто не приставал, — сказал я. — Чтоб демоны не приставали — запросто. А вот чтоб люди…

Ильсора сморщила нос и махнула рукой.

— С людьми я и сама разберусь! Думаешь, я кузену в нос не двину? Да запросто, подумаешь!

— Очень хочешь на море? — спросила Глейза грустно.

— Очень! — Ильсора мечтательно улыбнулась. — Ну почему всегда какие-то ссоры, сложности… я просто люблю Золотой мыс! И всё! И дядя меня любит больше, чем отец. Всегда так рад мне… не знаю, отчего вы дичитесь. Кузен, конечно, упырь, прямо удивительно в кого пошёл, но дядя и тётя-то — нет! Тётя тоже меня любит очень сильно. Вы же ничего не знаете, вечно где-то бродите…

— Тётка Лигна — прелесть какая дурочка, — сказал Лэрик.

— Вовсе не дурочка, — обиделась Ильсора. — Самый умный нашёлся… Тётя мне показывала гардеробную, где хранятся древние костюмы… предков… так интересно! Она мне диадемы средневековых принцесс разрешала примерять! Она добрая и весёлая!

Я слушал, как она болтает, и думал, что, быть может, всё не так жутко, как мы уже успели себе вообразить. В конце концов, Ильсоре просто приснился жуткий сон… Лэрику снились кошмары… но Глейзе-то — нет… Может, там, в Заозерье, есть какой-нибудь гад, ведьмак, который не любит Лэрика и которому хотелось поглядеть на Ильсору нагишом? Ричард считает, что там злые вампиры… а вампиры как раз умеют заглядывать в сны, сам Ричард тоже умеет…

— Я, конечно, маме не скажу, — сказала Ильсора. — Вы сегодня прямо-таки лапочки… Но я думаю, что это самоубийственная дурость — с поезда прыгать.

— Так-то опасно, да, — сказал Рошер. — И за девушек действительно очень страшно. Вдруг Глейза ушибётся…

— Я не ушибусь, — сказала Глейза.

Она сидела, привалившись к Рошеру плечом. Теперь всё время к нему прикасалась, а взгляд у Рошера не плыл, оставался ясным и мрачным.

— Старшая не ушибётся, — сказал Лэрик. — Она прыгает, как блоха. Лучше меня.

— Дайте ему подзатыльник кто-нибудь, — попросила Глейза.

— Правда глаза колет…

Мы тыкались и пересмеивались, но тревога саднила, как небольшая, но открытая ранка. Мы всё время возвращались к идее побега… а я никак не мог отвязаться от мысли, что таки да, не надо прыгать ночью с поезда, это очень опасно, не надо идти ночью по чужой стране — это ещё опаснее…

Ильсора как-то так сделала, что остаться начало казаться безопаснее, чем сбежать.

Как ни крути, всё равно выходило, что в Заозерье безопаснее, чем дома.

Домой мы вернёмся рано или поздно. А в Заозерье… ну вдруг удастся хоть чуть-чуть пожить спокойно?

А Ильсора так с нами и осталась, пригрелась. Как будто и она старших меньше бесила теперь, и они её меньше бесили… Полного взаимопонимания не выходило пока, но тепло уже помаленьку получалось. И ужин у нас вышел забавный: я решил показывать щиты от яда. Получилось: яда, конечно, не нашёл, зато ужасно насмешил королеву.

— Валиен, тебе надо было родиться в глубокой древности, — говорила она весело. — Некромантия, алхимия… чтобы ты в чёрной мантии — за троном средневекового владыки, состарившегося в злодеяниях…

Я кивал и улыбался. И думал: Сэдрик во сне учил меня рисовать щит от яда. Именно этот. Я рисовал — и вдруг резко вспомнил.

Неужели это вправду был дух Сэдрика? Фантастика… да нет, так не может быть. Но роза именно и определённо та.

А королева Вирелла — странная тётка. Дёрганая, но отходчивая. Рошер прав: не самая злая. Если её никто специально не накручивает, с ней даже ладить можно.

Вот с родителями Рошера, видимо, совсем нельзя. Хотя…

В последнее время я стал во многом сомневаться.

А Ильсора ушла только когда совсем стемнело. Она по вечерам читала вслух романы для королевы, это королева любила и сама Ильсора, видимо, тоже. А мы как-то успокоились, выдохнули… может, просто устали…

Рошер звал всех играть в три глазка, но Глейза отказалась, тоже устроилась почитать роман, а я хотел ещё позубрить из тетрадей Сэдрика. И в итоге у нас вышел очень тихий и очень уютный вечер: все рядом, потихоньку чем-то заняты… то самое состояние, когда молчание не мешает.

Я даже вспомнил, как зубрил закон Божий вечером в нашей маленькой гостиной, а мама под лампой вышивала воротничок белыми и серебряными нитками…

Даже горло перехватило на миг. Но я подумал, что с мамой уж точно всё хорошо и будет хорошо — и выдохнул.

Мы подъехали к границе Заозерья, когда было уже совсем темно. Снова за окнами летели леса и леса, а небо ясное-ясное, прозрачное, как летом, звёзды гроздьями… До обещанного Лео полнолуния несколько дней. Зато как раз пора осенних звездопадов. Мы даже погасили лампы в купе и опустили окно, чтобы посмотреть на небо — и ветер в купе рванулся почти по-летнему тёплый.

И звезда сорвалась и чиркнула светлый след, сгорая. А следом — ещё одна…

— Обязательно победить, — сказал Лэрик и хихикнул.

— Зря вслух, — сказал Рошер авторитетно. — Когда мысленно, вернее сбывается.

Вот тут мы и почувствовали, что поезд замедляет ход. Высунулись в окно: впереди электрические огни. Граница проходит по лесу, а на железке — пропускной пункт.

Почему-то меня кинуло в жар. Дар. Под рёбра, в грудь, выше — вспыхнули щёки.

Поезд остановился.

— Что ты, Валиен? — спросила Глейза.

И почти тут же началась какая-то суматоха в вагонном коридоре. Кто-то грохнул дверью в тамбуре, шаги, голоса, много… и в наше купе влетела Ильсора.

Рошер включил лампу.

Ильсора захлопнула дверь и подпёрла спиной. У неё лицо было белое, глаза казались чёрными, а не синими.

В ужасе.

— Что случилось, малютка? — спросил Лэрик, и у него тоже дрогнул голос.

— Дядя умер, — еле выговорила Ильсора. — Сегодня утром.

Королева рыдала, обнимая горько плачущую Ильсору. Королева вообще ничего не могла говорить, ей было очень плохо, предельно. Даже благодать Ильсоры помогала слабо: Ильсора почти не светилась, её известие потрясло до глубины души.

Поэтому ими занялась Глейза. Подошла, обняла обеих — и, я думаю, она молилась про себя, потому что я на миг увидел тот самый световой поток через крышу вагона. Глейза лечила их горе, как боль — и похоже, её благодать действовала в полной мере. Через пару минут королева перестала выть и рыдать, выжигая силы, а Ильсора только всхлипывала у неё на груди.

Лэрик, бледный, но собранный до жёсткости, разговаривал с заозерским посыльным, статным мессиром средних лет в красивой куртке, похожей на мундир, даже с погонами, только без всяких нашивок.

— А как дядя умер? — спросил он. — Нам не писали, что болел…

— К сожалению, я не могу вам точно сказать, ваше высочество, — отвечал посыльный почтительно и скорбно. — Мы получили телеграмму, я заказал телефонный разговор со столицей, но, почему-то, разговор до сих пор не состоялся. Очевидно, какие-то проблемы со связью. Я знаю то, о чём нам телеграфировали, и то, что написали в газетах: государь скоропостижно скончался в десятом часу утра. В стране объявлен траур.

— А как здоровье тёти? — спросил Лэрик.

— Нам не сообщали, ваше высочество, — посыльный вздохнул. — Осмелюсь предположить, что вряд ли совершенно здорова. Может захворать от горя… беда-то какая… Ведь никто не ждал… молодой совсем был государь… Мы здесь потрясены все.

— Ладно, понятно, — Лэрик, кажется, уже собрался прощаться, но вдруг передумал. — Мессир, а Рэнг лично нам не телеграфировал? Мне или моей матери?

Посыльный взглянул виновато, развёл руками.

— Простите, ваше высочество. Ни о чём таком мне не известно. Мы получили телеграмму из министерства международных отношений, мне было приказано вам сообщить. Там указывалось, что его высочество особым распоряжением приказывает моим людям сопровождать вас до столицы. И всё. По крайней мере, к этому часу.

— Ну… хорошо. Благодарю, — Лэрик подал посыльному руку, и тот просветлел лицом. — Мы ещё не отправляемся. Я подумаю. Отдохните. Кавойе хотите?

Посыльный чуть не прослезился. Он устал, нервничал — и благодать Лэрика ударила ему в голову, как эль. Лэрик сделал знак проводнику:

— Пожалуйста, угостите мессира кавойе. Горячим. Ночь холодная, всё-таки… капельку рома можно, да? Мы вам благодарны, мессир, отдыхайте.

И кивнул нам с Рошером.

— Пойдёмте в купе к матери. Поговорить надо.

Но Глейза вышла в коридор и прикрыла дверь в купе.

— Не надо туда. Они спят, я их погрела немного. Мама совсем… плохо ей.

— Ясно, — Лэрик даже, кажется, обрадовался, что королева не будет участвовать в разговоре. — Значит, мы решаем. Что делать будем? Едем или не едем? Кузен даже не мяукнул в нашу сторону. Не ждёт?

— Сопровождать приказал, — сказал Рошер. — Зачем нас сопровождать-то? У нас есть охрана…

— Хоть бы два слова написал, — фыркнул Лэрик. — Наподобие: скорблю, там, вместе с вами, ля-ля-ля… Ладно, не мне, но матери-то… У неё брат умер же.

— А можно вернуться, да? — спросил я.

— Мама не простит, — сказала Глейза. — Нас там, похоже, не с оркестром ждут, но мы приедем на похороны. Мама дядьку всю жизнь очень любила. Если ей не дать попрощаться…

— И потом, — сказал Лэрик, — всем должно быть понятно: мы возвращаемся — и Валиена грохнут уже на вокзале. Второй раз они промашку не сделают, будьте спокойны.

— А так мы едем в гости к Рэнгу, — кивнул Рошер. — Которого даже добрая малютка упырём считает.

— И который уже точно попробует открутить тебе голову, — сказал Лэрик. — Ты ж ему мешаешь… а тормозов у него теперь нет, ну вот чувствую я так, хоть режь! Мы туда приезжаем — и мы у него в заложниках.

— Я же… — заикнулся я.

— Угу-угу, за нас со всем Заозерьем будешь драться, если что?

— Что же делать? — сказала Глейза. — Я вот ещё подумала… а нас приморцы через границу впустят? Если мы велим развернуться? Они не отметились, но тоже, я думаю, интересуются, что мы будем делать. А наш обратный путь через Приморье прямо сейчас — точно не согласован вообще ни с кем…

— А давайте останемся здесь пока? — сказал я. — Нас же палками не гонят? Может, к утру что-то прояснится.

— Ну вот да, жить тут останемся…

— Вот если бы мы знали… — и Глейза понизила голос до шёпота, — вот знали бы, где держат железных… Может, туда идёт железная дорога? Представляете…

Лэрик мрачно хохотнул:

— Конечно, представляю: рудник, каменоломни, вся эта гнусь… Железка, по которой возят руду оттуда, каторжников туда. И вдруг по этой железке королевский экстренный поезд подплывает! В Сердцах, Розах и коронах! Ведьмаки тут же и рехнутся…

Глейза нахмурилась, но спорить не стала — ну, правда, нелепо…

— Валиен прав, — сказал Рошер. — Давайте подождём утра? Несколько часов ничего не изменят же…

— Да, — сказала Глейза. — Чуть-чуть поспим, быть может?

Лэрик принял решение:

— Ладно. Раз вы все говорите… ну да, какой-то резон в этом есть.

И ушёл разговаривать с охраной и проводниками. А мы пошли в купе к Рошеру и Глейзе. Через десять минут вагон дёрнулся и неспешно покатился: поезд ставили в отстойник около пограничного пункта. На запасной путь.

Кто бы знал, насколько нестерпимо ждать неизвестно чего в поезде, стоящем на путях посреди леса… Граница. С одной стороны — небольшой заозерский посёлок, такой почти город, откуда приехал посыльный, с другой — совсем уж деревушка и очень суровая база приморцев. И мы между ними. Зависли.

И сил совсем нет. Даже разговаривать нет сил. Даже читать.

И в конце концов мы так и заснули — сидя в обнимку, глядя никуда. Маленько грели друг друга — а на большее нас не хватило.

Мы не проснулись даже когда поезд двинулся с места… наверное, стук колёс нас окончательно убаюкал. Потому что я понял уже потом: поезд шёл на юг — а мы спали как убитые, и сны нам не снились.

Меня разбудили громкие голоса. Я вздрыгнулся — и понял, что уже солнечное утро, а поезд-то идёт, и эта мысль кинула меня в жар от ужаса. И я вскочил с дивана, на котором спал, и осознал, что бранятся в коридоре вагона.

— Не смей со мной спорить! — надломленным, но громким голосом говорила королева. — Да! Это приказала я! Я вообще не понимаю, с чего это вам вздумалось загонять поезд на запасной путь!

— Нам очень не хочется туда ехать, — тихо сказала Глейза.

Меня просто по сердцу резануло.

Я встряхнулся, пригладил волосы и выскочил, понимая, что выгляжу, как чучело — но это было и не важно.

Королева в тёмно-синем бархате, за неимением траурного одеяния, видимо, стояла посреди коридора в величественной позе, как героиня оперы. А мои августейшие как всегда были в белом.

Наши — всегда в белом. Даже на кладбище. А Вирелла одета как заозерская принцесса, подумал я. Не как святоземельская королева. Ну да.

— Почему Рэнг не отправил нам телеграмму? — спросил Лэрик. — Как ты думаешь, мама?

— У него умер отец! — рыкнула Вирелла. — Сам подумай, сколько всего на него навалилось… О, Валиен… ты тоже участвовал в этом дурацком заговоре?

— В каком заговоре, государыня? — спросил я. Правда, удивился.

— Эти юноша и девушка, кажется, решили помешать мне проводить в последний путь единственного брата! — королева ткнула указующим перстом в августейших. — А вы с графом Рошером с ними заодно, как верные слуги короны⁈

Кошмарная ситуация. Я не мог их смешить сейчас.

— Мамочка, — сказала, подходя, бледная Ильсора, — не надо кричать, голова раскалывается.

Глейза сделала к ней шаг и положила ладонь на её лоб. Ильсора руку сестры не убрала, даже придвинулась ближе.

— Я боюсь за девочек, — сказал Лэрик.

— Ты думаешь, на Золотом мысу их съедят? — фыркнула Вирелла.

— Я тоже боюсь, — сказал я.

— Всё это глупости! — отрезала королева. — Мы задержались из-за вас, но к обеду будем на Золотом мысу. Я не желаю больше ничего слушать.

Вздёрнула подбородок и удалилась.

А я представил себе моих белых августейших в чёрной траурной толпе — и мне стало нестерпимо жутко. Кажется, Рошеру тоже: он прижал Глейзу спиной к себе — и вид у обоих был потерянный.

— Спасибо, — сказала Ильсора. — Легче.

— По крайней мере, мать не плачет, — сказал Лэрик безнадёжно.

— Лэрик, — сказал я тихо, — я научился это… драться… Даром.

Лицо Лэрика чуть ожило.

— Армию положишь?

Я пожал плечами.

— Древние клали…

Глейза то ли фыркнула, то ли проглотила смешок. А Ильсора подошла ко мне и заглянула в лицо.

— Это хорошо. Правда. Я всё помню, Валиен, честно. И я не буду капризничать. Мне страшно, я устала так…

— И я помню, — сказал я. — Я прикрою.

— Вот что надо было сделать, чтобы малютка поумнела, — вздохнул Лэрик. — Напугать её до полного ужаса.

— Она не поумнела, а притихла, — сказала Глейза. — Но пока и это хорошо.

Ильсора взглянула с укоризной, но спорить не стала. Мы вместе стояли в коридоре, очень рядом, касаясь друг друга плечами, и смотрели, как перед нами разворачивается Заозерье. Как на экране в светоленте.

Тут ещё стояла тёплая мягкая осень. Яркая-яркая: всё рыжее, всё жёлтое, всё багряное, я видел даже пурпурную листву на каких-то местных деревьях. В палисадниках придорожных посёлков правда цвели розы, хризантемы и что-то вьющееся цвета запёкшейся крови. Здесь любили флаги: не только на станциях, но и на переездах, у домов, иногда — цепочкой вдоль дорог флагштоки стояли рядами. Флаг Заозерья, такой же красный, как и у нас, вдруг показался мне каким-то зловещим из-за чёрного осьминога в белом круге.

— А раньше золотой был осьминожек, — сказал Рошер. — И на красном фоне прямо…

— И кудрявый, — чуть улыбнулась Глейза. — Более округлый. Ещё в позапрошлом году у них были такие, да, заяц? А эта чёрная тварь — угловатая, больше похожа на паука, а не осьминога. Зря это они.

— Может, им теперь паук больше подходит, — мрачно сказал Лэрик. — А может, это у них осьминог такой. Другой. Может, он Рэнга обозначает…

— А вот и он, — сказала Глейза. — Лёгок на помине. Смотрите, какая красота…

Таки да. У переезда через железку, на громадном щите, вроде рекламного, красовался портрет принца Рэнга, взирающего на бушующее море. Шторм не растрепал аккуратную причёску принца, а его физиономия, простецкая, скуластая и щекастая, с носом-уточкой и колючим взглядом, выглядела и отважно, и целеустремлённо.

Под портретом большими буквами, чтобы и из поезда можно было прочесть: «Сквозь бури — к солнцу!»

— У них специфическая пропаганда, — заметил Лэрик.

— А почему Рэнг? — спросил Рошер. — Они ж не сегодня эту красоту поставили. Почему не Гетвуд?

— Бедный дядька был не такой живописный, — сказал Лэрик. — Рэнг в него пошёл только щеками. Но вообще на траур совершенно не похоже.

— Флагов слишком много, — сказала Ильсора. — Замучаешься приспускать.

— Интересно, — сказал я. — А по нашим газетным фоткам он не до такой степени упырь. Наша пропаганда, выходит, его дорисовывает до белого голубя, а местные наоборот. Им будто нравится, что он упырь, они любуются именно этим…

— Как-то многовато Рэнга, — сказала Глейза.

Ещё один щит промелькнул на станции. Рэнг на портрете улыбался ослепительно и хищно, а подпись гласила: «Наш путь — справедливость!»

— Наши пропагандисты даром хлеб жрут, — усмехнулся Лэрик. — Вот как надо. Чтобы твоя морда — на каждом столбе и на любых воротах. И тогда подданные тебя заобожают, как миленькие.

— У нас же Святая Земля, а не этот край света, — сказала Ильсора. — Нашим не полагается вот так прям молиться на чью-то политическую морду, он же не святой!

А меня всё время за душу тянуло, тянуло… и вдруг как ударило!

— Слушайте, — сказал я, — а вот государь сказал «плохое время для королей»!

Все ко мне обернулись.

— А если мессир Гетвуд звал на помощь? — сказал я, цепенея. — Государя, нас… Государыня же говорила: он так просит приехать… И прислал много телеграмм… говорил: у нас хорошо, у нас хорошо, мягкая осень, розы эти… Может, ему было совершенно невозможно прямо сказать: у нас тут ад рядом, помогите?

Глаза Ильсоры снова наполнились слезами, и Глейза её обняла.

— А ведь запросто, — сказал Лэрик. — Когда малютка вчера в купе заскочила, кто подумал, что дядьку грохнули, признавайтесь?

— Я, — со вздохом признался Рошер.

— Грамотно, сюпруг. И я.

— Мне не пришло в голову, — сказала Глейза. — Слишком жутко.

— А я подумал только сейчас, — сказал я.

— Рэнг? — спросил Лэрик, глядя мне в глаза.

— Рэнг, — сказал я. — Всё уже заранее было готово. Поэтому все подворотни и заклеены его упырячьей мордой.

— Ну что ж, — обречённо сказала Глейза. — Значит, нам точно крышка.

— Нет, — сказал я. — Действуем, как говорили Лео и отец. Не геройствуем, осторожно и решительно. Каждое действие продумываем. И продержаться нам нужно до ночи. А ночью придёт Ричард. Мы же можем продержаться до ночи?

— А кто эти Лео и Ричард? — настороженно спросила Ильсора.

Зато у остальных заметно отлегло от сердца.

— Наши друзья, — сказала Глейза. — Да, может, до ночи и дотянем.

— Ну да, — сказал Лэрик. — Вряд ли прям сразу нас будут убивать…

— Если только Рошера, — сказала Глейза и обняла Рошера за плечи, прижалась всем телом.

И Рошер её обнял. Сказал нежно и грустно:

— Ну… освободишься, конфетка…

Прямо сразу её выбил из печали и страха: она ему врезала так, что он моргнул и дёрнулся.

— Только ляпни ещё раз эту глупость, сюпруг несчастный! Ещё и уши оторву тогда!

Осчастливила Рошера. По-моему, он вообще обо всём забыл в эту минуту, улыбка у него, во всяком случае, была совершенно восторженная. И при этом не идиотская. Его не из-за благодати растащило, а именно от слов Глейзы — по-настоящему, по-честному, по-человечески погрело.

А я подумал, что чувствую их благодать, всех моих августейших разом, даже Ильсоры, которая немного пришла в себя — но крышу не сносит, не пьянею, что-то изменилось. То ли в них, то ли во мне, то ли вокруг…

От этого разговора мы не то чтобы успокоились, но как-то примирились с происходящим. Даже планов не строили, потому что совершенно не представляли, что нас ждёт. Просто стояли рядом и смотрели, как мимо пролетает Заозерье.

С его мягкой погодой, розами и флагами с чёрной кляксой в центре.

Королева была права: поезд прибыл в столицу как раз к обеду.

Город оказался большой, больше, чем я ожидал, но словно не из нашего времени. Предместья — совсем деревня, какие-то лачужки, крытые чуть ли не соломой, зато в осеннем золоте сплошь, потом — громадный завод за глухим забором, трубы небо коптят и запах чего-то алхимического и горелого прямо вынудил нас закрыть окно. А дальше — городской центр, какой-то неухоженный и вызывающий разом. Заросший, как парк — и деревья делали его уютнее, увешанный флагами — и красное смешивалось с рыжей листвой…

Вокзал оказался большим и красивым, с башенкой в средневековом стиле, но обшарпанным зданием — будто именно со средних веков его и не красили, и не отмывали тусклых стёкол. Его оцепили — даже из вагонного окна мы увидели конных жандармов с красно-чёрными шевронами — но вокруг оказалась такая толпа, будто они тут, в Заозерье, тоже были в курсе про святоземельскую благодать и рассчитывали на капельку.

Королева вышла из купе в роскошном чёрном костюме и белоснежной блузе — очевидно, посоветовалась с камеристкой и они обе нашли что-то более траурное, чем синий бархатный туалет. Взяла себя в руки: лицо королевы было припудрено, следы слёз скрыли удачно, причёска ей шла — всё красиво и прилично. Вирелла всё ещё была очень красива. Но без очков видно, как у неё тяжело на сердце.

Королева — чёрная. Высочества — белые.

А на перроне прибытия дожидался караул в мундирах того зелёного цвета, который почти коричневый. И знамёна плескались, и по радиотрансляции врезали какой-то суровый марш, парадный, угрожающий даже, но категорически не траурный.

И под знамёнами нас встречали официальные лица.

Рэнг не прислал телеграмму, но на вокзал приехал. Не в костюме, а в таком же буром мундире, как и его солдаты или жандармы. С чёрно-красными осьминогами в петлицах, с чёрно-красным шевроном, тоже осьминожьим. И с настолько упырьей надменной мордой, что я даже удивился: почему он не пытается хоть как-то это скрыть, что ли… Всё-таки отец у него вчера умер, можно было бы скорчить печальную мину — хотя бы просто для приличия…

И вся свита Рэнга носила мундиры — кроме одного человека. Рядом с ним стоял живописный мужик, лет сорока или около того, коренастый, в гражданском, в шикарном прям костюме песочного цвета и тёмно-красном галстуке. Вся свита стриженая — ну что, не носить же локоны с мундиром! — а у этого буйные чёрные с проседью заросли на башке, чуть не дыбом стоят. И взгляд тёмных прищуренных глаз — цепкий и умный. Злой, но умный. На фоне обломов с тупыми мордоворотами этот тип показался мне почти симпатичным… нет, не так. Самым симпатичным из толпы.

Это если из окна смотреть.

Потому что на перроне всё изменилось. Мы подходили — и Дар разгорался, набирал силу, как пожар. Подошли ближе — а он — фухх! — и в горле, в груди, я весь горю. И вся эта банда для меня — как стеклянные.

Что я внутри Рэнга немедленно учуял, да почти увидел эту чёрную дыру, воронку в никуда — вообще не удивило. Что среди его прихвостней с такой же был каждый второй — ну понятно же! И никакого липкого мёда вокруг, никакой слякоти — они все горели сухим жаром, про который хотелось сказать «адский». Но вот тот, в гражданском…

Он тут был один настоящий. В нём бушевало натурально пламя Дара, даже я бы не сказал, что совсем уж грязное. Нет, ну коптило сильно… Но я его не чувствовал как последнюю гниду, скорее, как… не знаю… как змею, например. Как сильную хищную машину смерти, которая не для радости убивает, а пожрать. И пока Рэнг нас разглядывал как-то даже плотоядно, его этот некромант мне почти улыбнулся. Понимающе так.

Зато среди его свиты были такие, что улыбались. Сально. Учуяли благодать — и их так растащило, что они даже особой разницы не делали, между принцессами и Лэриком: всех троих высочеств облизали бы с головы до ног перед тем, как сожрать.

А Вирелла, мне кажется, растерялась. Потому что по протоколу, наверное, полагалось бы обняться и порыдать, если не с Рэнгом, то с Лигной, которая стала вдовствующей королевой. Но Лигны на перроне не было, а обниматься и рыдать с Рэнгом казалось совершенно невозможным. Легче с крокодилом обняться и поплакать.

Рэнг осклабился и сказал:

— Как я рад вас видеть, дорогая тётушка. Получилось так досадно и печально… батюшка вот умер, а как бы он тоже порадовался…

Вирелле стало худо. Просто ощутимо худо: дома-то упыри были свои, они её не трогали, она сама могла их натравить… а тут… тяжело впервые видеть упыря не со стороны хвоста, а со стороны оскаленной морды. Когда с клыков капает слюна, да ещё и с кровью, не дай Бог…

Принцессы обняли её с двух сторон. Рошер стоял рядом, почти смирно, как гвардеец в карауле. Рэнг любовался сценой, как живописным полотном.

— Может, хватит глазеть? — спросил Лэрик мёртвым голосом. — Матери тяжело разговаривать. Она всерьёз жалеет дядьку, она его любила. У вас есть место, где дама, которая больна от горя, могла бы отдохнуть с дороги?

— Лэрик, моя радость! — воскликнул Рэнг, а его рожа стала просто неприлично плотоядной. — Как ты вырос, надо же… зубки прорезались, да, белый принц? Рад тебе даже больше, чем кузинам, если это возможно…

— Ага, — сказал Лэрик. — Я тебе тоже страшно рад, ля-ля-ля, что там полагается по этикету, а сейчас вели мотор подать, матери плохо.

— Вы, белые, храбрые… — протянул Рэнг почти глумливо. — Храбрые и глупые. Фамильное.

И только тут меня учуял. Чутья вообще нет или отбито оно — по-моему, он не на Дар, а на мою физию отреагировал. Я чуть-чуть потерял контроль.

А Рэнг испугался. Вот реально: он не ожидал. Психанул. И так — раз! — обернулся к своему некроманту в гражданском, резко.

И тот ему что-то сказал еле слышно. Я не расслышал, во всяком случае.

— Ладно-ладно, — громко сказал Рэнг, — я всё понимаю. Пройдёмте к моторам, конечно.

Попытался благодушничать, но вышло фальшиво.

А некромант его улыбнулся мне уже откровенно. И весело: яркие зубы блеснули. И подмигнул.

Сильно меня удивил. Моим — вообще нашим — союзником не мог же быть никак. Но ладно: я ему немножко кивнул и улыбку так… обозначил.

А Лэрик, пока мы шли к моторам, незаметно нашёл и сжал мою руку. Его благодать отдавала горючкой и пеплом. Я спиной чувствовал принцесс, холодную звёздную ярость Глейзы и панический ужас Ильсоры, и думал: я ведь убью за них. Всерьёз. Никакой я не беленький птенчик. Если понадобится — буду драться с чётким и прямым намерением: убить гада, который творит зло.

В частности — который творит зло моим августейшим. Но есть ощущение, что не только им.

Как человека тяжело вылечить, вдруг подумал я. Ярко вспомнил, как Лэрик и Глейза лечили Аглира, их напряжённые осунувшиеся лица. Даже если на то Божья воля, даже если Господь помогает — как тяжело…

И как просто убить.

Огоньки свечей…

У меня душу резало, что спины девушкам и королеве прикрывают наши охранники-простецы. Страх за августейших и за Рошера, страх.

А ещё понимание и тихая ненависть.

Моторы у них были — чёрные «сполох-мотор» слегка уже устаревшего образца. Не в старом стиле, а старых моделей — широченные и без верха, двигатели слабоваты. Отчим называл такие «представительская калоша». Были неистово в моде лет пять назад, когда на таком же, только сливочно-белом, разумеется, любил выезжать Иерарх, приветствуя паству. Очень удобные для выпендрёжа калоши.

Но самое интересное — не моторы, конечно, а толпа, которая при виде Рэнга восторженно завопила и потянулась. Его оцепление их прямо силой сдерживало, жандармы держались за руки и спинами напирали, чтобы добрые подданные их не снесли, а добрые подданные лезли вперёд изо всех сил. У девиц вид был совершенно одержимый.

Лэрик быстро взглянул на меня, а я только чуть пожал плечами — я сам обалдел. У меня только было такое чувство, что благодать, помноженная на одержимость, тут совсем крыши посносила, как ураган. Какая-то тётка рыдала и тряслась, юные девушки с совершенно безумными лицами визжали так, что уши закладывало — и толпа ревела, как голодный зверь.

У нас-то бывало страшновато смотреть… здесь — не страшновато, а прямо жутко.

Но, судя по тому, как Рэнг встал в моторе и сделал им всем ручкой, улыбаясь во все зубы, сколько имел — ему всё очень понравилось. Прямо очень.

А мне понравилось, что у него хватило ума подать нам отдельный мотор. «Калоша» была широкая, мы кое-как разместились там, но эта теснота успокаивала даже королеву.

Хотя мы, конечно, смотрелись совсем не представительно. Кильки в банке. Хорошо, что принцессы такие тоненькие.

Рошер с переднего сиденья повернулся к нам, насколько смог.

— Держись, сюпруг, — сказал Лэрик. — Всё только начинается.

Мы ехали по городу — и никаких, ровно никаких признаков траура не видели. Вообще.

Кортеж проезжал по улицам, увешанным флагами и плакатами сплошь — и на тротуарах стояли густые толпы народу. Под колёса моторов швыряли большие белоснежные хризантемы — размером с бомбу, заметил Рошер — и пучки мелких роз. На площади, по которой проезжал кортеж, на ратуше висел репродуктор и из него гремел торжественный марш с лязгом и звоном. На широком проспекте, по которому моторы двигались втрое медленнее, чем могли бы, толпа скандировала: «Рэнг с мечом! Рэнг с мечом! Побеждать! Побеждать!» — и я заметил пацанят лет десяти или меньше того в гимназической форме, ужасно похожей на военную.

— Меня тошнит, — пожаловалась Ильсора, прижатая ко мне боком. — Воняет: пыль, горючка…

— Держись, леди Ильсора, — сказал я тихонько.

Я чувствовал, что её благодать ушла куда-то внутрь тела, как вода в песок — осталось только чуть заметное дрожание света над ней. Ильсора даже паниковать перестала — слишком устала для этого.

— Мерзость, — негромко сказала королева. — Что они со столицей сделали? Мерзость.

Нам очень хотелось добраться куда-нибудь в тень и тишину, но Рэнг словно показывал нам город, а может — нас городу, как свой славный трофей. Под бесконечные овации, полное безумие… Его моторы еле тащились. Дорога, затянувшаяся на три четверти часа, вымотала нас как болезнь.

На Золотой мыс, где у них была королевская резиденция, вела особая дорога, которую перегораживал шлагбаум — и специальные жандармы открыли его перед кортежем. Никаких толп тут уже не было, никого не пускали: владения короля. Золотой мыс был прекрасен до полного восторга. Дорога, обсаженная тенистыми деревьями, уходящая прямо в море, в его зеленоватую синеву, солнечную всю, просвеченную… и солёным ветром плеснуло в лицо, свежим, живым… из города выбрались, как из какого-то затхлого чулана.

Дворец на самом морском берегу, посреди сказочного парка, окружённого морем с трёх сторон, сиял белым искристым мрамором, дивный, как из сна. По идее, надо было восхищаться — и морем, и мысом, и дворцом… а у меня остались силы только на то, чтобы довольно зло подумать: не слишком ли шикарно для упырей?

Перед кортежем распахнули невесомые кружевные ворота, он въехал во двор, сияющий фонтанами, целым каскадом шумящей воды — и местные холуи в красных и расшитых золотом ливреях кинулись помогать вылезать из мотора Рэнгу и его свите. А королеве и высочествам открыли дверцы мы с Рошером. Наверное, нас хотели унизить тем, что бросили, что наша свита отстала — это наверняка сделали специально — но нам было наплевать.

Рэнг подошёл вразвалочку — и его встретили мы втроём, просто прикрыли собой королеву и принцесс. Лэрик стоял, держа себя правой рукой за локоть левой, щурился, ждал — и его благодать отдавала на вкус порохом и огнём. Рошер переглянулся со мной — и я ему чуть кивнул.

— В Заозерье принято оставлять на солнце уставших женщин с тех пор, как умер его король? — спросил Лэрик.

Рэнг побагровел.

— Мы с тобой это ещё обсудим, кузен, — процедил он сквозь зубы, и вдруг снова увидел меня.

Вот не ожидал он меня в их свите. Забывал. А как вспоминал — его аж передёргивало. Не должно меня тут быть.

— Ваше прекраснейшее высочество, — сказал я, изображая Лео, как мог, — если королевская семья Святой Земли заболеет от солнца, не дай Бог… может случиться что-нибудь плохое, — и одними губами, без звука, обозначил: «с вами».

Рэнг как-то беспомощно оглянулся — а его некромант смылся куда-то, его уже не было около моторов.

Во двор въехали моторы нашей свиты.

— Не торопятся, бездельники, — пробормотал Рэнг на два тона более мирно. — Ваша свита проинструктирована, вас проводят…

Лэрик обнял за плечи меня и Рошера.

— Я тебе не представил, Рэнг. Мессир Валиен из дома Лунных Снов, из свиты Иерарха. Мессир Рошер из дома Солнечных Струн, из свиты Иерарха. Друзья мои.

— Твоя сестричка себе в мужья эту куколку в мундире выбрала? — попытался удержать лицо Рэнг, но его не прикрывал некромант, а его собственная дырка внутри… навидался я таких. Сейчас я отчётливо понимал: случись что — она его не спасёт.

— Как будто к деревенской родне приехали, да, Валиен? — выдал Лэрик со злым смешком. — Рошер, тебе принц завидует, обалдеть!

Никакого траура, тут же понял я. Лэрик защиту ставит!

— Да что ты, Лэрик, — сказал я. — Как раз кукла в мундире не у дел осталась…

Глейза прыснула у меня за спиной — и всё, подошла наша охрана, а прислуга королевы потащила из мотора какие-то вещи.

— Ты что замер, кузен? — бросила Глейза. — Язык отнялся или ноги? От горя или от счастья, ты⁈

— Дети… — попыталась вступить королева, но ей было не время.

Рэнг задыхался от ярости, но не знал, что предпринять. Чего-то совсем другого он ждал. И я шагнул вперёд.

— Ваше высочество, — сказал я самым елейным тоном, — как же вы так… вы же очень… рискуете… Удар от жары хватит…

Рэнг снова обернулся. Обломы в форме пожирали его преданными взглядами, но не лезли, а некроманта нигде на горизонте не просматривалось.

Вовремя он свалил, подумал я. Спасибо ему, что бы он ни имел в виду.

— Проводите святоземельцев в покои для гостей! — рявкнул Рэнг на нашу свиту. — Чем вы заняты, бездельники? — и развернулся на каблуках, бросив нам через плечо: — Увидимся!

Просто удрал. Очень быстрым шагом. Ведьмаки без Дара и дома плохо себя чувствовали в моём обществе.

А мы вошли в тень уже через минуту, а ещё через пару оказались в апартаментах, где можно было закрыть дверь.

В большом круглом зале. Из стены в мраморный бассейн бил крохотный фонтанчик из золотой драконьей пасти. Мы все умылись, прямо кинулись к нему умываться, будто смывали следы взглядов с лиц.

— Он белены объелся! — обрела дар речи королева. — Всегда был невежей, но сегодня…

— Он убил отца, — сказала Глейза. — Очевидно. В крайнем случае — организовал убийство. Хочешь попить?

Вирелла тяжело уселась в кресло. Нет, не усомнилась. Просто у неё, кажется, всё сложилось в голове. Ильсора устроилась рядом. Опять запаниковала, по-моему.

— Вы не слишком горячо взялись, парни? — тихо спросил Рошер. — Удивительно, что он не попытался прибить вас прямо там.

— Ему никак, — сказал Лэрик. — Да, Валиен?

— В его ближайшем окружении один некромант, — сказал я. — В штатском, брюнет такой лохматый. По какой-то причине ему не интересно. А упыри собирались вас жрать, на меня, кажется, не рассчитывали вообще. Ждали просто еду… сильно огорчились.

— У тебя глаза светятся, как стоп-сигналы у мотора, — чуть улыбнулся Рошер. — Красным. Даже на солнце заметно, а в темноте совсем караул, я думаю.

— Хорошо, — сказал я рассеянно. Я думал. — Так, ребята, мне надо… — и достал тетрадь Сэдрика из-под ремня, а из кармана — слипшийся комок из восковых свечек.

Даже королева не возмущалась.

— Защита? — с надеждой спросила Глейза.

— Сделаю всё, чему успел научиться, — сказал я.

В дверь чуть стукнули — и Рошер впустил камеристку и массажистку королевы. Фрейлины выглядели усталыми и перепуганными, но пытались светски улыбаться. Вирелла взглянула на нас жалобно. Лэрик и Глейза помогли ей подняться, а она даже чуть улыбнулась им дрожащими губами.

— Простите, дети… мне надо отдохнуть. Всё это… оно меня доконает.

— Не стоит так нервничать, — тихо сказал Лэрик. — Мы в беде, но выкрутимся. Отдохни.

И королева погладила его по щеке.

— Кажется, мы с тобой плохо ладили, Лэрик…

— Заяц, — поправил Лэрик с еле заметной усмешкой. — Тилла, отведите её величество в спальню, ей нехорошо, нужно полежать спокойно, в прохладном месте.

Глаза королевы наполнились слезами, а Глейза вытерла её слёзы своим платком. Фрейлины и Ильсора ушли вместе с королевой, а я принялся изучать наше пристанище, пока такая возможность есть.

И думал о разном. Аж сердце щемило.

— Интересно, где тётка Лигна, — задумчиво сказала Глейза. — Не пришла…

— Варианты такие, — Лэрик демонстративно посчитал на пальцах. — Вот первый: её держат взаперти, второй: у неё сил нет, например, сердце болит от всего кошмара… третий: она просто в глаза матери смотреть не сможет…

— Я бы не смогла, — кивнула Глейза.

— Тебе помочь? — спросил меня Рошер.

Интересно, подумал я, чем ты можешь помочь, дружище… ты даже более беззащитен, чем августейшие… Но вслух я это не сказал. Кивнул ему только.

Я отцепил от комка одну свечку и нарисовал защитную розу на двери большого круглого зала, где мы сидели и откуда через арки можно было попасть в сад и на пляж, а ещё — в личные апартаменты. Потом прошёлся по кругу и на всех арках нарисовал розочки для защиты от вторжений и звёзды от подслушивания. Потом разрезал ладонь, прошёлся ещё раз и все их кровью обвёл — они зажигались наилучшим образом.

Получилось такое своеобразное кольцо из защиты — и когда я зажёг последнюю звёздочку, как-то очень ощутимо спало напряжение. Даже Глейза выдохнула.

— Слушай, — сказал Лэрик восхищённо, — у тебя здорово выходит! Прямо кажется, что дышится легче…

— Относительно, — сказал я рассеянно. — Вы, кстати, заметили, что здесь зеркал нет? Вообще?

— У мамы в покоях и у нас с малюткой должны быть, — сказала Глейза. — Но вообще показательно…

— Здесь зеркало! — окликнул Рошер из соседнего помещения, солнечной гостиной. — Большое!

Я туда немедленно перешёл, а августейшие — за мной.

— Для демонов зеркало, да? — спросил Лэрик.

Я потрогал раму в бронзовых лозах, листьях и гроздьях ягод — рама как рама. А стекло трогать не хочется. Вообще не хочется.

— Оно открытое, — сказал я. — Но не как в Лиловом Чертоге… в другое какое-то место.

Глейза протянула руку, но я её остановил.

— Леди Глейза, пробует специалист!

Чуть улыбнулись — уже хорошо. А я сделал над собой усилие — тронул стекло кончиками пальцев. Оказалось не настолько противно, как в спальне Лэрика, например, но…

— Такое чувство, что в могилу ведёт, — сказал я. — В какую-то тесную темноту, с землёй, с червяками…

— Фу, — сказала Глейза. — Странно, да?

— Порчу наносить, наверное? — предположил Рошер.

Я подумал, что ведь запросто же. Ладно, будет вам порча! Царапина на ладони уже закрылась, я надрезал ещё немножко — и прямо во всё зеркало жирно нарисовал защиту от взглядов и вторжений. И ещё для верности воском обвёл.

Было такое ощущение, что с той стороны восприняли как-то нерадостно. Но ничего не сказали.

А Рошер вдруг спохватился:

— Ребята, а почему мы не можем связаться с нашим посольством? У нас же представительство в их столице!

Глейза только взглянула устало. Но Лэрик всё помнил и у него, кажется, были силы объяснять.

— Ты видел на перроне нашего консула? — сказал он мрачно. — Между прочим, наши должны встречать по протоколу. И?

— Ничего себе, — я вдруг осознал масштаб бедствия.

— Вот да! — рыкнул Лэрик. — Никаких дипломатов, приёмов, политесов, ничего такого нормального! Вообще не факт, прямо не факт, что он жив, мессир Лойган! А если жив — что в тюрьме не сидит или где-нибудь там! Между прочим, нашей личной охраны я тоже не наблюдаю поблизости — куда это она делась? Из моторов выходили, остались во дворе — и с концами.

— А я подумала… — Глейза прислонилась плечом к Рошеру, чтобы он уж совсем не унывал, но у Рошера, по-моему, любовь и оценка обстановки не были связаны в голове вообще никак. — Так вот, я подумала, что ведь, наверное, как минимум ведьмаки были в нашем консульстве.

— Или целые некроманты, — кивнул Лэрик. — А как иначе.

— Значит, не в тюрьме, — сказала Глейза. — Значит, мёртвые. Рэнг начал войну. И не с Прибережьем, а со Святой Землёй. Что мы ему сделаем? Войска пошлём? Через горы? Через Приморье?

— Кранты, — подытожил Лэрик.

Вот в этот-то момент мы и услышали шаги в круглом зале, где фонтан.

Выскочили туда — а там этот чёрный-лохматый.

Некромант в штатском.

Улыбнулся и поклонился, как подобает, нормальным светским поклоном:

— Ваши прекраснейшие высочества! Мессир Рошер! Мессир Валиен! Дингр из дома Тумана, целиком к вашим услугам. Мне представляется, что вам необходим компетентный собеседник, не так ли?

Дар у него лежал спокойненько. Он и не психовал, этот Дингр, и не боялся, и не бесился. Ему, мне кажется, было интересно.

А ещё мне показалось, что он непрочь погреться благодатью — но это не наверняка. Какая-то тайная мысль у него была или тайная страсть, насчёт августейших. Не особенно мне понятная, глубоко запрятанная.

И мне он улыбнулся, как потерянный родственник.

Лэрик сделал шаг вперёд, а я так повернулся, чтобы в случае чего этому Дингру Даром влепить, но Лэрика не задеть. А Дингр, похоже, догадался и разулыбался совсем уж размотано. Такой весь милый господинчик, сюси-масюси…

А Лэрик спросил:

— Мы что, в состоянии войны с Заозерьем? Или что?

Дингр как бы даже ужаснулся — нет, конечно, но обозначил ужас:

— Что вы, ваше высочество! Упаси небеса.

Лэрик отшвырнул чёлку со лба.

— Где наш консул? Какого демона тут творится вообще? Если мы не воюем, мне нужен консул и доступ к телеграфу. Я хочу отправить телеграмму отцу. Немедленно.

В такие моменты Лэрик будто в следующий класс переходил — мгновенно собирался и казался старше самого себя. И серьёзнее.

Дингр поклонился, средневековый политес чинил просто.

— Ваше прекраснейшее высочество… С мессиром Лойганом вышло недоразумение у нашей контрразведки, но всё несомненно разрешится в ближайшие часы. Пока можете обращаться ко мне, я представляю Святую Землю здесь. И вашему августейшему батюшке я, само собой, уже отправил телеграмму. И получил весточку от клира.

— Ух ты, — равнодушно удивилась Глейза. Не знаю, как это выражение ещё обозвать. — От клира. Не может быть.

— Я вас уверяю, никто ни в коем случае не причинит вам никаких неудобств, мессиры и леди, — сказал Дингр. — Правительство Святой Земли в курсе всего происходящего. Его высочество Рэнг был несколько… — и руками так «ну ах!» — … несколько бестактен был… Но это потому что ситуация крайне сложная и международное положение крайне сложное. Заозерье на грани войны с Прибережьем, в море и на границе провокации… а ваш батюшка, ваши прекраснейшие высочества, задерживает давно обещанные поставки оружия… не прислушивается к советникам по международному положению… что вызывает некоторую… — и опять руками так «ну ах!» — … некоторую нервозность…

Короткие волосатые пальчики. Бросилось в глаза почему-то.

— А! Оружие? — Лэрик даже улыбнулся, зло. — Вам недопоставили, а Рэнг решил шантажировать отца?

— Что вы, великолепный принц! — поразился Дингр изо всех сил. — Ни в коем случае! Мы ведь понимаем, что у вашего батюшки и своих хлопот хватает… и может быть собственное видение обстановки… Положение везде сложное… Заозерские дипломаты телеграфируют вашему правительству, ваши высочества. Вашему батюшке, клиру и Малому Совету. Никакого, конечно, давления на прекраснейшего государя Кеннета не может быть, ни при каких обстоятельствах… просто мы все, и в Заозерье, и в Святой Земле, оказались в затруднительном положении, прекрасный мессир Лэрик. Почти в беде. Нам приходится уговаривать…

— Ну и что из дома пишут? — спросил Лэрик.

Почти тем же тоном, что и Глейза. Равнодушного любопытства.

— Наши дальнейшие действия согласуются! — просиял Дингр. — Я немедленно сообщу вашему прекрасному высочеству, как только выяснится что-то определённое. А пока… вы желали бы присутствовать на обеде его высочества Рэнга или приказать накрыть в столовой ваших апартаментов?

— Здесь, — сказал Лэрик. — А соболезнования когда?

Дингр моргнул. Правда удивился! И не понял.

— Соболезнования?

— Наш дядя умер же. И мама с тётей хотела поговорить.

Небом клянусь, Дингр чуть не сказал «ах, да…» — но вовремя удержался.

— Простите, ваши прекраснейшие высочества. Глубочайшие соболезнования, скорблю вместе с вами, похороны завтра. Государыня Лигна, к сожалению, не может побеседовать с её величеством: она покинула Золотой мыс и находится в монастыре Благой Солы на Водах.

Августейшие переглянулись.

— Ясно, — сказал Лэрик. — Принял. Накрывайте в нашей столовой, все голодные. Где наша свита? Пусть святоземельцы накрывают.

Дингр снова поклонился.

— Как будет угодно вашим высочествам. Я сообщу, какое решение примут наши правительства, как только буду располагать информацией.

— Ладно, — сказал Лэрик. — Понял, идите.

Дингр ушёл спиной вперёд, как средневековый лакей. И дверь в наш центральный зал за собой прикрыл. И свою тайную страсть унёс, а я так в ней и не разобрался. И толком не понял, зачем он приходил, если не считать трындежа.

— Ну вот, — сказал Лэрик. — Прояснилось маленько.

— Ага, — сказала Глейза. — Не пленные, значит. Заложники.

— Так что помер Хэлли, что болячки съели, — мрачно заметил Рошер. — Не вижу принципиальной разницы.

— А Рэнг на меня так смотрит, будто башку откусить хочет, — сказал Лэрик. — Как на пленного. Даже, по-моему, похуже, чем на пленного.

— Перетопчется, — сказал я. — Сдрейфил, не пришёл. И простеца не прислал, а целого некроманта.

— С твоей помощью мы производим впечатление, — сказал Лэрик. — Не знаю, что будет с нами теперь, но без тебя мы бы пошли на мясо, вот гарантирую.

— Мы с тобой, заяц, на мясо, — сказала Глайза. — А малютка — замуж.

— Точно нельзя никого убить? — Рошер сделал наивный вид.

— По-моему, можно, — сказал я. — Да, ребята? По-моему, ещё придётся…

Обед был весёлый — будто на столе, где нам накрыли, вчера труп лежал. Чёткое общее ощущение.

У королевской свиты, у наших, святоземельских лакеев, которые прислуживали за столом, руки тряслись. А я впервые, серьёзно, проверил еду на яд. Всю. Тщательно.

Хоть я и не думал, что нас собираются отравить… но там могло быть что-то заговорённое или проклятое, я уже ждал чего угодно. Нет, яда не оказалось, вообще ничего опасного не оказалось, еда как еда… но меня не успокоило.

Вирелла есть не могла, только пила воду со льдом и выпила немного грушевого вина. Августейшие — как всегда: как понервничают, так и не могут ничего проглотить. Разве что — принцессам понравился фруктовый мусс, глядя на них, чуть-чуть съел и Лэрик. Мы с Рошером были устроены попроще: он ел всё же, а мне внезапно резко захотелось мяса.

Даже неловко. Ильсоре, по-моему, просто худо стало от того, как я, изо всех сил соблюдая приличия, пожирал какую-то жареную птицу. Но я ничего не мог с собой поделать: мне показалось, что мясо нужно Дару.

А Лэрик чуть улыбнулся.

— Говорят, ведьмаков тянет на мясо после сложных обрядов… или перед… в общем, я точно что-то такое слышал.

— Тогда мне точно нужно, — сказал я. — Внезапно может понадобиться сложный обряд.

— Да и просто может понадобиться драться, — сказал Рошер. — И тебе, Лэрик, тоже съесть бы чего-нибудь кроме этого желе, оно совсем уж дамское.

— Я потом, — сказал Лэрик. — У меня предчувствие.

— Мама хотела послушать радио, — сказала Ильсора. — В её апартаментах есть приёмник. Но она включила и выключила.

— Не могу слушать бред, — сказала королева. — Визжал там какой-то прощелыга о том, что Заозерье на пороге золотого века… омерзительно.

— Золотой век в Заозерье — это омерзительно? — устало улыбнулась Глейза.

— Заозерье, видишь ли, расположено на окраине Великого Севера, — фыркнула Вирелла. — И его жителей, величайший из народов Великого Севера, подлые соседи оттеснили от богатств, влияния и благодати. Но меч… Как это, Ильсора?

— Меч возмездия уже поднят, — сказала Ильсора. — Он повторил три раза за две минуты.

— Здесь тоже собираются воевать, — сказал Лэрик. — Так бодро собираются… что, похоже, предали союзников… нас то бишь. Ведь точно предали.

— Вопрос: чем собираются воевать? — хмыкнул Рошер. — Этот… лохматый… говорил же: у нас оружие закупали…

— Другого поставщика нашли, — сказал Лэрик. — А может… нами. Как клир отцом… я это не очень понимаю, но вот как-то в голову пришло… помнишь, ты говорил, что согласие, которое они из отца выбивают, похоже на обряд?

Я кивнул — и в этот миг меня передёрнуло с головы до пят. Дар отозвался на нечто — как струна — но в этот раз я сам был струна, сквозь меня оно прошло, эта ледяная дрожь, этот звук, который я костями услышал, не ушами.

И я вскочил — все на меня посмотрели.

— Простите, — сказал я. — И вы, государыня. Мне очень надо.

Скальпель выдернул и резанул ладонь — прям глубоко, кровь брызнула, а я почти не почувствовал. Всем телом чувствовал: очень, очень надо.

И рядом со мной выдохнули. Какой-то запредельный холод, ледяная могила, заиндевевшая луна в Новогодье — вот такое вот. Такое чувство, что у меня на затылке иней осел.

Я обернулся и увидел.

У меня за спиной стоял призрак. Во дворце. Днём. Солнце светило сквозь него, но я его видел совершенно отчётливо.

Не так, как несчастного принца Эскеля. Этот словно собрался из дыма и инея — красивый мужик, по виду не старше Шельда, элегантный, как старый аристократ, которого безобразило только родимое пятно, тёмное, полосой такой по крылу носа и до губ почти, будто из глаза у него вытекло — а в глазах клубилась красная мгла. В светлом костюме. И две дымящиеся кровавым дымом дыры у него в этом костюме, напротив сердца. А ещё одна — в самой середине лба.

Жуткий призрак, в общем.

И мне испугаться бы, а я вдруг успокоился. Совсем.

— Здравствуйте, мессир, — сказал я. — Вы, наверное, хотите… это самое… да?

И протянул ему ладонь. В ладони кровь стояла прям лужицей.

— Вы умница, Валиен, — сказал призрак. — Да, это то, что надо.

Его просто кровь, пролитая рядом, не грела. Он взял меня за руку, нагнулся — и стал пить кровь, как вампир. И я чувствовал прикосновение его пальцев — нестерпимый холод — и прикосновение его губ, настолько холодное, что мне было почти больно.

И пока этот призрак пил кровь, все мои — и королева — смотрели на меня дикими глазами. Но даже королева не посмела ничего спросить. А слуги просто шуганулись, тихо свалили из столовой — и их никто не остановил, конечно.

А дух оторвался от моей руки с заметным трудом — и, как и вампир, который выпьет крови, теперь выглядел более реальным… ну как реальным… всё тем же дымом и инеем, только уже не как персонаж светоленты на экране, когда в зале вдруг свет включили, не как тень, а почти как тело.

— Я должен был сразу представиться, — сказал он. — Простите меня. Я Гектор из дома Ночной Тишины, барон Святогорский. Командовал службой безопасности святоземельского консульства в Заозерье.

— Судя по всему, что-то пошло сильно не так, да, мессир Гектор? — спросил я.

Вот теперь мне было очень страшно.

— Да, — сказал Гектор. — Нас предали. Мы не смогли получить информацию об операции боевиков Рэнга… о ночи длинных ножей, если попросту. Вчера ночью здесь убивали, Валиен. Был убит король, люди Рэнга убили его личную охрану, канцлера, троих членов Малого Совета, почти всех сотрудников министерства международных отношений. Святоземельцев, работавших в консульстве, убили всех поголовно. Вместе с семьями — тех, кто жил здесь с семьями.

— Ох, — еле выговорил я. — Как же так? Всех, кто должен был августейших встречать?

— Да, — сказал Гектор. — Были убиты все, кто их ждал и должен был обеспечивать их безопасность. Я очевидно очень виноват: я не сумел предотвратить… предупредить… и я пришёл служить моему принцу. Я не сумел, но вы должны суметь, Валиен. Иначе эта катастрофа будет только началом чудовищных событий.

— А меня вы, значит, знаете? — спросил я.

Меня трясло мелкой мерзкой дрожью — от холода и от ужаса. И я видел глаза моих друзей: королева и Ильсора не поняли, только перепугались и притихли, но мои поняли точно. Может, даже побольше, чем я.

— Когда-то я учился вместе с вашим отцом, Валиен, — сказал Гектор. — И порадовался, получив позавчера его телеграмму. Как причудлива судьба… оказалось, что вы — мой последний шанс… я удержался на Меже, не провалился в ад, где мне самое место, только потому что вспомнил о вас, умирая. Но у нас мало времени, мальчик. Взгляните!

И показал взглядом.

Честное слово, я подумал, что рехнусь сейчас.

Из-под ближайшей стены к ногам Гектора тянулись какие-то… щупальца… лапы… из густого чёрного дыма. И блестели глазки, мелкие красные глазки — россыпями, кучками такими, как бывают, знаешь, глазки у пауков. И от этого, от тварюги этой, исходил такой нестерпимый ужас, что я еле выговорил:

— А что это?

— Посланцы, — сказал Гектор. — Адские гончие. За моей душой. Я ждал вашего приезда в дворцовой часовне, куда эти твари не смеют сунуться, но здесь я беззащитен. Шуганите их, Валиен, прошу вас. Надолго вы их не удержите, но и не надо.

Адские гончие, лихорадочно подумал я. Гончие понимают речь. К ним можно обратиться на языке Лугоземья или Великих Лесов… неуч я неуч!

— Стаплис, — сказал я гончей. — Диа лойген.

Она удивилась, слушай! Поразилась просто. Замерла — и эти россыпи глазок мигнули синхронно и расширились.

— Стаптелис, — сказал Лэрик, тоже, по-моему, здорово обалдевший. — «Остановись», да? «Именем Бога»? Диа лайген.

— Ага, — пробормотал я. — А как «жди»?

— Онгелис, — сказал Лэрик. Даже усмехнулся еле заметно.

Мои ребята расслабились слегка. Ну да, у нас ведь урок древних языков тут, внезапно! А кровь у меня уже не течёт и морда, наверное, не такая перепуганная — отвлёкся.

— Онгелис, — сказал я гончей.

Дружелюбно сказал, как кошке. Но она действительно остановилась, впрямь! Шевелила своими щупальцами, но вперёд не двигалась. Рассматривала нас — Лэрика и меня. Немного потеряла к Гектору интерес.

А тут ещё королева устало улыбнулась и выдала какую-то звучную тираду на лугоземельском, что-то насчёт «хранимы Господом и служим ему» — кусок из древней молитвы, по-моему.

— Ты не это вспоминал, Валиен?

— Ага, точно, — сказал я. — Спасибо, государыня.

А Гектор слушал и улыбался откровенно и жёстко.

— Отлично, — сказал он мне. — А теперь вам придётся дать ещё немного крови. Голова не кружится?

— Ничего, — сказал я. — Держусь.

— Замечательно, — сказал Гектор, наблюдая как-то за всем сразу. — Тогда режьте и рисуйте на полу круг и самую простую звёздочку, базу. Главное — чтобы в неё поместились мои ступни.

Гектор на меня очень хорошо действовал. Он был спокоен, как шкаф, просто на зависть. Его тут адские гончие в ад собираются тащить, а он мне диктует, что делать, как на уроке — не меняя выражения лица.

Во у человека самообладание-то! Мне бы такое…

Я рисовал звезду, стараясь, чтоб руки не очень тряслись, мои ребята наблюдали уже спокойнее, а Гектор рассматривал Рошера. Лично и конкретно его, странным взглядом каким-то.

— Скажите, Валиен, — сказал он, когда я закончил, — Как вы относитесь к этому юноше? К графу Рошеру? Как вы думаете, если нам с вами придётся бежать или драться, от него будет прок? Или он просто балласт? Чуть-чуть поправьте круг, сомкните… Отлично. И добавьте между лучами значки «насквозь». Нет, щит и стрела. Вот, теперь готово, совсем хорошо. Итак. Граф Рошер?

И перешёл в звезду. Гончая пронаблюдала с интересом и, мне показалось, устроилась поудобнее. Ждать.

А мне почему-то страшно не понравилось то, как Гектор о Рошере спросил. Аж Дар полыхнул.

— Он мой друг, мессир, — сказал я. — И очень надёжный человек. И вообще.

— Хм… — мне показалось, что Гектор несколько даже огорчился. — Хорошо. Тогда попросите надёжного человека выйти из апартаментов королевской семьи. На площадке у фонтана обычно находятся несколько гвардейцев из дворцовой стражи. Пусть мессир Рошер скажет самому молодому из них, что его на минутку приглашают их высочества… Нет, её высочество, леди Глейза. Хорошо бы сделать это быстро.

Я вдохнул. Сам не понимаю, почему, но прозвучало это… как-то… Но ладно.

— Рошер, — сказал я, — там у фонтана, во внутреннем дворе, гвардейцы торчат. Позови сюда самого молодого, пожалуйста. Наври что-нибудь… чтобы точно пришёл.

— Зачем? — ляпнул Рошер, но тут же сообразил, что не тот момент. Просто кивнул. — Ну… хорошо.

И вышел.

— Что за хрень… — пробормотал Лэрик.

Глейза обхватила себя руками за плечи, смотрела и молчала. Ей тоже не нравилось, что я отослал Рошера. Зато королева наблюдала с живым интересом.

— Государыня, — сказал я. — Вы это… не могли бы покинуть столовую пока?

— А не боишься снова лугоземельский забыть? — улыбнулась Вирелла.

Как будто ей казалось, что всё это совершенно несерьёзно. Или она решила, что я малость рехнулся или выпендриваюсь. Что это своеобразное продолжение моих баек в поезде, загадки тайн, всё такое… интересное, в общем. Она даже отвлеклась на то, что я делал, как люди отвлекаются на фокусы или на концерт по радиотрансляции. Но Ильсора приняла очень всерьёз.

— Мама, уйдём, — сказала она и вытащила Виреллу из столовой чуть не волоком.

— Здесь дух, да? — спросила Глейза, когда королева и Ильсора прикрыли дверь.

— Да, — сказал я. — Мессир Гектор из дома Ночной Тишины. Вы его знаете?

Августейшие переглянулись. Глейза пожала плечами.

— А! — Лэрик провёл пальцем от угла глаза по носу и щеке, как у Гектора родимое пятно его располагалось. — Он же из консульства! — и тут же понял. — То есть, его убили…

Я кивнул. У меня, если честно, здорово отлегло от сердца. Кто их знает, этих духов… за которыми приходят твари из ада… но, по крайней мере, он впрямь из нашего консульства и Лэрик его помнит.

А Гектор только улыбнулся.

— Проверили меня, Валиен? Похвально. Сейчас сюда придут Рошер и гвардеец. Я выйду из вашего чертежа — а гвардеец должен будет в него войти. Сделаете?

Интересно, подумал я, как же я затащу гвардейца в рисунок, намалёванный кровью? Гектор, конечно, наш ведьмак, но…

— Вы поняли меня? — спросил Гектор. — Валиен, дорогой, это важно, от этого многое зависит. Вам нужна помощь и защита, а я не могу защитить вас как должно, я дух. Сделайте то, что я прошу.

— Так, — сказал я. — Ребята, гвардеец должен будет встать в звезду. Вы представляете, как это сделать?

— Я сделаю, — сказала Глейза. Решительно и спокойно.

В этот момент в столовую вошли Рошер и гвардеец, высоченный хмурый парень чуть старше Рошера. Злился, что его дёргают — но увидел Глейзу, и морда у него сама собой расплылась в улыбочку. Довольно сальную — но я уже знал, что на благодать так почти все реагируют.

— А я уверена, что он рискнёт, — сказала Глейза Лэрику.

Понимание у них было мгновенное. Тренированное.

— Этот? — фыркнул Лэрик. — Да сдрейфит.

— Не похоже, — сказала Глейза и улыбнулась гвардейцу.

— А чё надо-то? — спросил гвардеец, ухмыляясь в ответ. — Я запросто…

Гектор сделал из звезды шаг назад — и тут же зашевелилась адская гончая, начала выпускать свои щупальца и тянуться. А я сказал:

— В звезду войди.

Гвардеец окатил меня презрением с головы до ног — а Лэрику чуть ухмыльнулся даже, мол, смотри, чистенький. И процедил через губу:

— Да дерьма тоже…

И сделал этакий ленивый шаг: ну?

А Гектор стремительно шагнул ему навстречу — и в него! Впитался в тело, как вода в губку — и гвардеец грохнулся на пол. Его трясло и колотило, как в припадке, он бился головой о паркет, размазывая кровь на чертеже, у него глаза вылезали из орбит, он пытался за что-то схватиться руками — и руки скользили бесполезно…

Мои ребята смотрели на него с ужасом — и я тоже, я пытался осознать, что вижу, но как-то плоховато выходило. Гектор в него… вселился? Парень теперь одержимый?

Но Гектора это, похоже, не устраивало. После кошмарной минуты конвульсий из тела с какими-то дымными красными нитями вылетел сгусток серого тумана — и собрался в призрак гвардейца. Совершенно потрясённый, с дикими глазами — он повернулся ко мне и спросил:

— А чё это, а?

Вот в этот-то момент его и сгрябчила гончая.

Выпустила свои хваталки стремительно, будто опасаться перестала — и обвила его, как спрут какой-то, а потом дёрнула вниз.

В ад?

Он, по-моему, даже понять не успел, в чём весь кошмар — и даже что мёртв уже.

Но я-то понял. Из нас, четверых, только я и понял. Остальные наблюдали, как гвардеец — Господи, помоги нам, тело гвардейца, одержимое Гектором! — с трудом садится и трёт виски.

— Тебе плохо? — спросила Глейза. — Что случилось?

В этот миг я был готов провалиться сквозь землю.

— Благодарю вас, ваше высочество, — ответил якобы гвардеец со спокойной полуулыбкой, странно смотрящейся на его грубоватой морде. — Я в порядке. Более в порядке, чем прежний владелец этого… этой оболочки. Простите меня, я понимаю: зрелище было не из приятных.

Августейшие переглянулись. Рошера заметно передёрнуло.

— Мессир Гектор, — сказал я, — а вы что, получается, скормили его гончей вместо себя?

— Ваш друг и надёжный человек граф Рошер умудрился выбрать очень удачного гвардейца, — сказал Гектор, легко вставая. — Этот мальчик, несмотря на юность, принял активное участие в погромах трёх последних дней. На нём не только убийства… Вы ошибаетесь, Валиен: это не я скормил юношу адской гончей. Ад лишь забрал то, что ему причиталось.

— Какого ж демона облезлого… — Лэрик только головой тряхнул. — А мы точно были знакомы, Гектор? Вы — тот, простите, мессир Гектор с родимым пятном, из консульства? Впрямь?

— Он самый, не сомневайся, — сказал я. — По призраку видно же…

— Я впрямь боец из консульства, ваше высочество, — поклонился Гектор. — И меня убили первым, именно потому что я был им по-настоящему опасен. Но не надо называть меня Гектором, принц, — и вдруг, резко изменив тон, выдал сипловато и довольно грубо: — Меня звать Отри из дома Высоких Волн, все запомнили? Я тут святоземельцев охраняю, чтоб не случилось чего. Нас так инструктировали, что они непременно целенькие нужны, — и взоржал так, что у меня мороз дёрнул вдоль позвоночника.

— Это он, — сказал Рошер. — Его манера. Из его памяти, да?

Господи, подумал я. Слава небесам, не из твоей, брат. Но промолчал.

— Совершенно верно, граф Рошер, — сказал Гектор человеческим, вернее, своим голосом. — Память этого юноши мне открыта. И первым делом нам всем надо подумать, почему этот Отри должен остаться при вас.

Потом мы приводили Гектора в порядок: когда тело упало на пол, бурая форма на спине немного испачкалась кровью.

— Это надо замыть холодной водой, мессир, — сказала камеристка королевы. — Снимите мундир, если её высочество позволит, я отдам почистить.

— Забирайте, — сказал Гектор голосом Отри. — А вы, ваше прекраснейшее, ведь не станете возражать, а?

— Нет, — сказала Глейза со вздохом. — Попросите также кого-нибудь из прислуги протереть пол, Нора.

— А помощь никому не нужна, леди Глейза? — спросила камеристка, опасливо косясь на кровь.

— Нет, — сказала Глейза. — Это мессир Валиен подшутил над мессиром Отри… просто оккультный фокус… между прочим, Отри, вы не ушиблись, когда упали?

— Добрая леди, — скривился Гектор и отвесил какой-то водевильный поклон. — Да уж как следует впечатался затылком. Черепушка бы треснула, будь она похлипче.

— Дать бы тебе в глаз, чтоб выбирал слова, — мечтательно и очень достоверно сказал Рошер.

— Отдача не замучает? — хмыкнул Гектор.

Своеобразным гвардейцем был бедолага Отри при жизни. Такое чувство, что не только не аристократом, а вообще из отребья. Даже распоследний шакал Манора и то держался более прилично.

Как это оказалось в дворцовой охране?

Гектор сказал, что этот Отри успел убить, да и не одного… очень может быть. Но вообще вот интересно: а сам Гектор с его церемонной речью вельможи сколько народу спровадил за Межу? Тоже ведь не одного, я думаю…

Заглянула Ильсора, очень удивилась:

— Ой… этот… он ещё у вас?

— А он и будет у нас, малютка, — сказал Лэрик.– Пусть только попробует смыться. Я его нанял.

Ильсора удивилась ещё больше, просто поразилась:

— Зачем⁈

— В охрану, — сказал Лэрик. — На всякий случай.

Ильсора выразительно постучала кулаком себе по макушке. Лакеи закончили замывать кровавое пятно и ушли, прихватив мундир Отри. Гектор остался в серой рубашке и чёрном галстуке. Галстук держал осьминожий чёрно-красный зажим.

Камеристка ушла в покои королевы. Когда она прикрыла за собой дверь, Гектор сказал Лэрику:

— К сожалению, ваша затея не работает, ваше высочество. Даже леди Ильсора не верит, что вы можете нанять такого типа, как Отри… Вот что я думаю: Отри остался сам. С вашего позволения, леди Глейза, он, очевидно, пытается волочиться за вами… тоже скользко, может взбесить кого-нибудь из окружения Рэнга, но не так нелепо…

— А я ему до сих пор по зубам не дал? — спросил Рошер.

— Вы дали, — кивнул Гектор. — Поэтому мундир и в крови на спине.

— А след на морде? — удивился Рошер.

— Вы съездили в ухо? — предположил Гектор.

Глейза хихикнула. Ильсора смотрела на происходящее как на спектакль в дурдоме. Силами психов.

— Ладно, — сказал Лэрик. — Я запретил вам драться. А вам, Гектор… в смысле, тебе, Отри, разрешил остаться, если наглеть не будешь. Так нормально?

— Средне, — сказал я. — Очень средне, если честно.

— Ничего другого не придумать, — сказала Глейза. — Но вот навязаться, волочиться и пускать слюни… нет, ну он впрямь ведь мог… Но парни бы точно ввязались в драку…

— Возможно, я извинялся и клянчил? — предположил Гектор. — Вы не в настроении, леди Глейза, но я всё равно ощущаю благодать… даже сильнее, чем мне хотелось бы и было бы удобно для работы. Может, я впрямь слегка ополоумел? Всплакнул, обещал умереть за вас…

— Здешние могут и поверить, — хмыкнул Рошер.

— Бездна, Гектор, — сказал Лэрик с досадой, — о чём вы думали всё это время? Неужели было не прикинуть за двое суток, что делать и что говорить⁈

Гектор поклонился.

— Простите, ваше высочество. Думал, как удержаться на юдоли, больше ни о чём как-то не думалось. Придётся импровизировать. Внезапную дурную страсть, например.

— Ладно, пусть так, — сказал Лэрик. — Другого плана всё равно нет. Что дальше?

— Дальше мне надо прикрыть Дар, — сказал Гектор. — У вас серебро на шее, Валиен? Ожерелье, цепочка? Удивительно, что не мешает работе.

— Да вот, — я вытащил и показал. — Око вот. Отец подарил.

Гектор аж отшатнулся.

— У вас своеобразный подход, — сказал он, кашлянув. — Мне это точно не подойдёт. Леди Глейза, леди Ильсора… быть может, у вас найдётся какая-нибудь серебряная безделушка? Цепочка, ожерелье — в таком роде? В идеале — со слабым замочком, чтобы можно было сдёрнуть одним рывком?

Глейза покачала головой и пожала плечами. Зато Ильсора, у которой, видимо, начали появляться какие-то проблески понимания, сказала:

— Пару минуток, мессиры! Мне кажется, я найду! — и улетела.

— Превосходно, — сказал Гектор. — Теперь, когда мы примерно представляем, как действовать, когда появятся… гхм… ну, они непременно появятся… надеюсь, мы их надуем. Так вот, теперь я попробую изложить своё видение положения дел.

— Изложите, — сказал Лэрик, подходя. — Вы же, как я понял… пронаблюдали?

— Как смог, простите, — поклонился Гектор. — Меня убили одним из первых. И мне пришлось не столько наблюдать, сколько прятаться. И от адских гончих, которые до изумления быстро пришли по мою душу, и от милейшего мессира Дингра, который, узнав, что я не покинул юдоль, всяко постарался бы меня упокоить. Забавная история — этот Дингр… его отец занимает в свите Иерарха очень высокий пост. Поэтому я практически не сомневаюсь, что в эту игру Заозерье играет вместе с частью святоземельских элит. Беда в том, что мы… хм… я, ваш отец, Валиен, государь и государыня, вы, ваши высочества, и большинство святоземельцев, которые здесь работали — на совсем другой стороне.

— Отец против войны, — сказала Глейза.

— И прав, — хмуро вставил Рошер.

— С вашей точки зрения, граф — несомненно, — сказал Гектор. — Те силы, которые нуждаются в войне, намерены, кроме прочего, забрать остатки власти у таких семей, как ваша. Они предполагают резкий перевод и экономики, и внутренней жизни страны на военные рельсы… и то, что Святая Земля уже никогда не вернётся к прежнему общественному порядку. Здесь, в Заозерье, этот переход уже практически произошёл… Видите: Рэнг даже короноваться не спешит, ему это попросту не нужно. Святая Земля, предположу, тоже собирается отказаться от короны. Король уже неудобен для элит, даже если он чисто декоративная фигура… а в нашем случае — ваш отец куда менее… декоративен, чем покойник Гетвуд был. Благодать — тот ещё рычаг влияния. Нет, она очень полезна во многих смыслах, но… слишком дорогое удовольствие. И — что уж теперь скрывать от вас! — благодать короны Святой Земли противники вашего отца очевидно планировали просто сжечь. Вас — вместе с государем. А государь, как и полагается потомку Эральда, и режим пытается сохранить изо всех сил, даже в таком виде, и простецов поберечь… и вас спасти… обречённые дети.

— Мы обречённые, а вы-то чего суётесь? — спросил Лэрик, щурясь.

— А куда ж мне деваться? — удивился Гектор. — Меня уже разок убили, мне не понравилось. Я ведь такой же обречённый, как и вы, принц. А мне не только жить хочется, мне хочется жить прилично, в идеале — так, как я привык. Я вот, по дурости своей, ещё планировал жениться, когда получу отставку… Получил! — усмехнулся он невесело. — И что с моим домом будет, если в Святой Земле победит эта банда? Они убьют вашего отца, Лэрик, а заодно — запросто могут прикончить моих брата и сестру… Быть может, я делаю большую глупость, но мне мерещится некая надежда в том, что вы можете выжить. Шансы призрачны, правда…

— Рэнгу девушки нужны? — спросил Лэрик.

Гектор покачал головой.

— Главным образом — вы.

И тут влетела Ильсора, с грохотом, как всегда. Притащила целую горсть серебряных побрякушек: свисали цепочки, ожерелье из маргариток с блестящими камешками в серединках, одна цепочка плоская и широкая, как ленточка…

— Подойдут? — спросила она то ли весело, то ли просто взвинченно, вытряхнув безделушки в ладони Гектора.

— Не эта, — Гектор вернул цепочку. — Это серебро с золотыми подвесками, леди Ильсора. И цветочки вызывают у меня сомнения… эти самоцветики… кто знает. Но вот эта удачная, — и стал распутывать ту самую, широкую.

— Там замок сломан, — сказала Ильсора. — Еле держится. Хорошо, что не отдала ювелиру, да?

Гектор кивнул. Накинул цепочку себе на шею, под воротник. Остальные побрякушки высыпал в пригоршню Ильсоре.

— Серебро не только останавливает Дар, — сказал он мне, — но и делает его почти не заметным для чутья некроманта. Удивительно, что ваш Дар, Валиен, так легко проходит не просто серебро, а даже освящённое серебро…

Ага, подумал я. А вот Лео и Ричарда не удивило… и вот почему занесло Рэнга! Упыри меня, значит, не чуют… Но Дингру, кажется, не помешало…

— Мессир Гектор, — сказал я, — Дингр учуял мой Дар даже сквозь серебро.

— Сомнительно, — возразил Гектор. — Вы, возможно, как-то его проявили… незаметно даже для себя самого…

Ну да, подумал я. Психанул на вокзале, глаза засветились. То-то ж Дингр лыбился, как крокодил…

— Гектор, — окликнул Лэрик, — вы не договорили. Вы сказали, Рэнгу я нужен больше, чем девушки. На что я ему сдался?

— Девушки тоже пригодятся, — сказал Гектор. — Но вы, принц — идеальная жертва. Я даже представить себе не могу лучшую жертву. Вы же впрямь наследный принц, белый, с благодатью, кузен Рэнга… Сказка. Специально не выдумаешь. Принцессы в таком случае пошли бы, простите, вторым блюдом.

— Рэнг два года назад навязывался мне в мужья, — сказала Глейза. — Их семейка даже клянчила разрешение у Иерарха… Отец тогда пошутил, что столько благодати Заозерью точно ни к чему, а Иерарх, как понимаю, отказал, потому что Рэнг мой кузен… Рэнг передумал жениться и решил убивать?

Гектор вздохнул.

— Леди Глейза, простите меня… вы всерьёз думаете, что обручальное кольцо на вашем пальце помешало бы Рэнгу вас убить? Я думаю, напротив: оно увеличило бы вашу ценность как жертвы. Теперь, конечно, в таких мерах отпала нужда.

— Я вот не пойму, — сказал Лэрик. — Вы так говорите, будто все знали…

— Если бы кто-то из сторонников вашего отца хоть догадывался, вас бы не отправили сюда, — сказал Гектор, и его щёку дёрнула судорога. Он потёр её пальцами. — Надо же… я думал, что избавлюсь… неважно. Я ведь сказал, что укрылся от посланцев ада в часовне, принц. Очень удачное место: гончие не рискнули лезть во владения Отца Вод, да ещё его тёмной ипостаси, против меня море ничего не имеет… Зато я прослушал пару служб. И сложил два и два.

— Чья часовня⁈ — поразился я.

— Валиен, вы осьминога на их флагах и везде видели? — Гектор снял с галстука зажим с эмблемой и поднёс к моим глазам. — Это, как я понимаю, вторая ипостась Отца Вод, первая — тот морской дракон, которого так любят прибережцы. Дракон этот — высветленные воды, я бы сказал. Ведь у них там, в Прибережье — церковь Звезды и Вод… Звезда — Око Божье, Валиен. Прибережцы верят в милосердие Океана, потому что это Божий Океан. Работает, судя по всему… Но у заозерцев с некоторых пор в почёте церковь Вод, без всяких Звёзд, они служат стихии как таковой. Как говорят старые пираты, море — проклятое преддверье ада. Раньше они ещё стеснялись… но вот уже год как снимают знак Ока со всех храмов. И, судя по службам, намерены взять Океан в союзники в войне с Прибережьем.

— А это возможно? — спросила бледная Глейза.

— Стихийные божества — не Вседержитель, — сказал Гектор, снова закалывая галстук. — Служение им сродни торговле… Даёшь ты — дают тебе. Чем больше жертва — тем больше дают. Рэнг, я думаю, ещё тогда, умоляя Иерарха о разрешении на брак, планировал очень серьёзную жертву… но сейчас… Я думаю, он надеется просто стереть Прибережье волнами. Попросить смертельную волну на южную столицу минимум… а может, и не только. Принц, его родственник, отмеченный Господом… Ваша смерть, Лэрик — гибель Прибережья. Почти без вариантов. Тем более — если Рэнг добавит девушек. Думаю, они ждут только полнолуния.

— Всё понятно, — сказал Рошер. — Да, Валиен?

— Да, — сказал я. — Надо драпать. Сегодня же ночью. Вы готовы драться, если что, Гектор?

Лэрик молча показал мне два пальца. Глейза чуть улыбнулась, кивнула. Ильсора, по-моему, была не в состоянии: она пыталась это всё переварить.

— Куда же драпать, мессиры? — спросил Гектор. — Драться я, несомненно, буду. Меня ведь пустят в расход вместе с вами… в самом лучшем случае, мне придётся изображать тут идиота-гвардейца, небось ещё и познакомиться с его начальством, дружками и семейством — а это, предположу, гораздо хуже смерти. И я, несомненно, готов сопровождать вас куда угодно. Но, честно говоря, сейчас, здраво прикинув обстоятельства, я не вижу…

— В Прибережье, — сказал Лэрик. — Ясно.

— Спятил, да? — спросила Ильсора. Швырнула кучкой серебряные безделушки на обеденный стол. — Нас союзники собираются убивать — что же враги сделают⁈

— Врагам заплатим информацией, — сказала Глейза. — Да, заяц? Я только не знаю, сумеем ли добраться.

— По суше — точно нет, — сказал Рошер. — Там слишком просто нас изловить. Вот по морю…

— А по морю — сложно? И тоже далеко! — у Ильсоры потекли слёзы, а она и не заметила. — Гектор, это точно, да? Что нас будут убивать?

Гектор кивнул.

— Простите, леди. Что до бегства по морю… мне в этом что-то видится. Здесь, на Золотом мысу, есть стоянка катеров и яхт. Покойный Гетвуд обожал рыбалку…

— Ну вот, — сказал Рошер. — И на катере можно будет добраться до какого-нибудь рыбацкого посёлка, заплатить рыбакам…

— Ну ты даёшь, сюпруг! — восхитился Лэрик. — Очень здраво.

Гектор задумался.

— Вряд ли нас будут искать у рыбаков, — сказал я. — Особенно если прям совсем корыто отыскать, чтобы еле на воде держалось буквально.

— Так ведь сдадут рыбаки, — сказал Гектор. — Не те, кому заплатим, так те, кому откажем.

— Глейзу⁈ — поразился Рошер.

— Вообще-то Рэнг меня убить собирается, — сказала Глейза. — И благодать на него не действует.

— Действует, — сказал Гектор. — Предположу, что именно поэтому и собирается… но в общем… да, мессиры и леди. По морю — наш единственный шанс. И верить, что нас не убьют тут же, как мы пересечём морскую границу Прибережья.

— Других шансов всё равно нет, — сказал Лэрик. — Или я их в упор не вижу. Малютка, для тебя есть специальное задание: тебе надо как-то подготовить мать.

Ильсора кивнула. Гектор покачал головой.

— Простите, принц. Королеву нам придётся оставить здесь. Возможно, нам придётся прорываться с боем, бежать… это очень печально, но леди Вирелла за нами не угонится.

— Нет, — сказал Лэрик. — Мать — не подарок, но я её здесь не оставлю.

— Так будьте готовы к тому, что её убьют по дороге.

— Любого из нас могут убить, — сказал Лэрик без выражения. — И её, и меня. Ещё раз, Гектор: я не оставлю мать здесь.

И взглянул на принцесс. Ильсора вытерла слёзы.

— Я ей скажу. Объясню, — и улетела.

Глейза вздохнула.

— Будет непросто. Но… я не могу бросить мать, это подло.

— Кровь Эральда… — пробормотал Гектор и не выдержал: — Да глупо же, глупо!

— Храбрые и глупые, как все белые, да? — вырвалось у меня.

— Мы все можем погибнуть из-за королевы, — сказал Гектор мрачно.

— Нет, — сказал Лэрик. — Не будут они нас убивать. Смысл им нас убивать? Если им жертва нужна…

— Скажу иначе: убьют меня, Валиена, Рошера, королеву, а вас свяжут и запрут. Так яснее?

— А ведь вас беспокоит судьба ваших брата и сестры, Гектор, — сказал я. — Их бы вы не бросили у врагов, да?

Гектор взглянул на меня, будто впервые хорошо рассмотрел.

— Удивительно… просто удивительно, насколько вы… даже не знаю, повезло Ворону с сыном или нет.

— Его бы я тоже не бросил, — сказал я.

И тут в столовую вошла королева, которую Ильсора сопровождала, как фрейлина.

Выглядела Вирелла совершенно спокойно, даже весело. И как-то… какой-то острый злой огонёк в ней горел. Как тогда, на вокзале в нашей столице, когда она чихвостила Преосвященного, а потом хихикнула надо мной.

— Деточка, — сказала она Гектору, — поди-ка к своему начальству и скажи, что леди Вирелла желает поговорить с кем-нибудь посерьёзнее. По важному делу.

У Гектора на миг отвисла челюсть.

— Государыня, я…

— А ты не забывай, что ты гвардеец и шкет подневольный, — сказала королева. — А то вот забудешься и ляпнешь что-нибудь… впрочем… ты вот что… выпей-ка. Грушевое оставь. Возьми это, приморское. Для дам крепковато, а для мальчишки, вроде тебя — в самый раз.

— Государыня, я… — снова пробормотал Гектор. Вконец обалдел, по-моему.

Вот-вот. Как я тогда.

Вирелла сунула ему в руки бутылку и бокал.

— Хлебни, чтобы пахло от тебя. Ты пьян, тебя принцессы напоили, дуралея. А за важным начальником Рошер сходит, Рошер умница, он уж не позволяет себе лишнего…

— Мамочка, — спросил Рошер, обалдевший, по-моему, не меньше, чем мы все, — что вы задумали?

— Я намерена посетить бедняжку Лигну, — отрезала Вирелла. — В монастыре! Мы вместе будем вспоминать моего бедного брата, поплачем и помолимся! Надеюсь, я имею на это право! Вы все ещё слишком молоды, чтобы это понимать! Нет, Ильсора, тебя я не возьму, тебе нечего там делать…

— Мама, — тихо сказала Глейза, — ты понимаешь…

— Я понимаю! — рыкнула Вирелла. — Не смей меня останавливать! Вы все — ещё слепые щенята, вы не можете глубоко чувствовать, у вас на уме одни приключения и тряпки! Поэтому я отправляюсь в монастырь, а вы можете веселиться! Эй… как тебя… гвардеец! Ты будешь смотреть на вино или пить его? Ты меня задерживаешь.

— Мама, — тихо сказал Лэрик, — ты уверена?

— Нет, — усмехнулась Вирелла. — Но я однажды сделала по-своему, и мы все оказались здесь. Позволь мне сделать по-своему ещё раз… и хоть что-то переиграть. И не смей спорить. Подумай о сёстрах. И вообще — тебе есть о чём подумать.

Гектор налил вина и залпом махнул бокал. Налил ещё — и опрокинул себе на рубашку. Вирелла удовлетворённо кивнула.

— Рошер, — сказала она, — не сиди. Время идёт. Ты всё понял?

— Да, — сказал Рошер тихо.

Кажется, он хотел поцеловать ей руку, но Вирелла не дала. Она указала на дверь тем жестом, каким отправляют слуг.

И всё.

Это было… мучительно. Мучительно страшно, кроме прочего.

Вместе с Рошером пришли Дингр, капитан гвардейцев и какой-то хлыщ в гражданском, от которого так разило адом, что с ног сбивало, но никаких воронок внутри. Рядом постоял, вроде того. Именно на него Вирелла и накинулась.

Она орала и рыдала. Орала, что заперта здесь, как в тюрьме, что её силой заставляют развлекаться, когда её душа полна скорби, что ей нужно молиться — вы слышите, трижды бесчувственный мессир⁈ Даме необходимо вручить себя Господу! Что мы все её бесим, у нас тут суета, мы сами не можем скорбеть и ей не даём, что Рэнг забыл о родственных чувствах — и вдруг, резко снизив тон, нежно сказала Дингру:

— Друг мой, вы же меня понимаете, не так ли?

Хлыщ удрал, как только выпал из поля зрения королевы. Дингр поклонился, и Вирелла дала ему ручку, и он ей ручку поцеловал и никуда не делся. И потом он сам распоряжался о моторе для святоземельской государыни с её свитой, а Вирелла смотрела на него умильно, и всхлипывала в платочек, и подытожила:

— Я вас не забуду, прекрасный мессир. Похоже, в свите Рэнга только вы человек чести.

— Мама, — еле держа себя в руках, губы кусая, чтобы не сорваться в истерику, сказала Ильсора, — может, ты останешься?

— Вздор! — отрезала Вирелла. — Вам лишь бы распоряжаться моей жизнью! Вы виснете на мне, будто вам по два года! Нора! Где моя шляпа с вуалью⁈

Самое лучшее в этом кошмарном спектакле было именно то, что мы проводили её до мотора. Её массажистка и камеристка загрузили дорожный чемодан королевы и её шляпные коробки, Вирелла выдала кучу жёстких наставлений водителю, загнала в мотор свою свиту и уселась сама, как на трон. Мотор отчалил, его сопровождали гвардейцы на мотопедах.

Мы смотрели вслед и жарко надеялись, что они впрямь приедут в монастырь. Даже если Виреллу там запрут, это будет лучше, чем…

А гвардейский чин в столовой, где так и не убрали со стола, хлестал развалившегося в кресле Гектора перчатками по морде:

— Просыпайся, пьяная скотина!

— Слышь, ты, отвали… — бормотал Гектор сонно, прижимая к себе полупустую бутылку.

Его вид поражал воображение: Ильсора криво напялила ему на голову диадему в хрустальных розочках, а его галстук теперь держала большая брошь-букет. На обеденном столе между неубранными приборами и посудой валялись бусы и ленты.

Капитан замахнулся кулаком.

— Вы что⁈ — закричала Ильсора. — Не бейте его, он не виноват! Какой вы злой!

— Дайте ему проспаться, капитан, — улыбнулась Глейза. — Он нас смешил, пусть отдохнёт.

Мы с Лэриком и Рошером не лезли. Рошер с равнодушной миной грыз яблоко, Лэрик зевал, я ухмылялся как можно гаже. Мы за всем этим наблюдали и наслаждались спектаклем — надеюсь, капитан сделал такой вывод.

Во всяком случае, ломать Гектору челюсть он не стал.

— Неужели вам не мешает эта пьяная свинья в апартаментах, мессир? — спросил он принца. Стыдился за подчинённого — аж уши горели.

— Да бросьте, капитан, — хмыкнул Лэрик. — Я прикажу его выставить, когда проспится.

— Вот видишь, что получается, когда ты развлекаешься, малютка? — сказал Рошер укоризненно. — Теперь этот Отри получит дисциплинарное взыскание.

— Пожалейте его, мессир офицер, — сказала Ильсора. — Он забавный.

Она встряхнулась. Может, мы ей помогли, может, она собралась с духом — но я снова ощутил ту самую весёлую и колючую волну её благодати, золотое сияние накрывающее с головой. Глейза, сияя дивной улыбкой, захлопала в ладоши — и благодать Ильсоры вспыхнула и рассыпалась острыми звёздами, как фейерверк.

Всем прилетело.

— Ты что творишь? — заикнулся я.

А Ильсора, улыбаясь, как крохотный демонёнок, подмигнула капитану и пошла к нему. И капитан почувствовал, осклабился и расплылся, но Лэрик ему сказал сочувственно: «Беги, дуралей!» — и он понял.

Просто дёрнул за дверь. Заглянул с безопасного расстояния, хотел, по-моему, что-то сказать, но не сказал.

Дингр пронаблюдал с большим удовольствием. Прям с заметным. И уходя, сказал:

— Я очень рад, что вам так весело, мессиры и леди, — и аккуратно дверь за собой прикрыл.

— Играйте, пока играется, — сказал Лэрик беззвучно. — Видимо, счёл, что мы в правильной форме.

— Ещё придёт, — сказал я.

Почему-то чувствовал это совершенно явственно.

И он ведь вправду пришёл. Правда, не сразу.

На всякий случай мы ещё некоторое время изображали увлечённую игру в три глазка в гостиной, а Гектор изображал спящего мертвецким сном на залитом вином ковре под загаженным столом. Никто так и не удосужился убрать.

Мы решили, что и нашу охрану, и лакеев где-то заперли — просто на всякий случай. Мы сильно надеялись, что их не убили, тоже просто на всякий случай… Лэрик считал, что с местных гадов станется, а я не нашёл, что возразить… просто надеялся.

Зря, наверное.

Тут мы вообще никак не могли повлиять.

Дворцовые гвардейцы, видимо, получили новые инструкции: их стало больше, они теперь торчали не только во дворе, но и в холле, вскакивая при нашем появлении по стойке «смирно» — и не ржали, и не заговаривали, и делали деревянные лица. Но каким-то образом они нам дали понять, что нам полагается сидеть в апартаментах — и лучше не выходить оттуда. Сильно напрягались, когда мы пытались как-то шевелиться.

А лже-Отри, который дрых в этих самых апартаментах, больше никто не трогал, ни его товарищи, ни начальство.

Рошер сказал, что Отри, видимо, решено показательно размотать на нитки, когда он проспится — в чисто педагогических целях. Но для этого он должен вернуться в здравый разум и прийти каяться — пьяного нет смысла разматывать. Поэтому Гектор изображал, что будет дрыхнуть у нас в столовой до утра, тем более, что всем плевать.

А ужин нам не принесли. Будто с момента отъезда королевы начали потихоньку сваливаться все маски. И эти несчастные апартаменты уже явственно напоминали неумеренно шикарную тюремную камеру.

Дингр пришёл, когда уже начало темнеть. И когда мы все ели оставшиеся от обеда фрукты и ещё какие-то кусочки — потому что, по закону подлости, когда еды нет, начинает остро хотеться есть даже принцессам.

Красиво — для тех, кто не знает августейших: белые Божьи вестники едят персики, стоя у стола, на котором свалка грязной посуды ещё с обеда плюс всякие девичьи побрякушки, у них под ногами гвардеец дрыхнет, а мы с Рошером тихонько радуемся, что что-то из еды ещё осталось. Живая картина «После оргии».

Дингр, конечно, полюбовался. Сделал очень почтительную мину, но явно пёрло его, наслаждался он зрелищем. А я за это время, кажется, к его Дару уже пригляделся и начал понемногу понимать — и вдруг сообразил, что это у него за тайная страсть.

Это он моих августейших ненавидит.

Предельно. Мне бы в голову не пришло, что кто-то может настолько ненавидеть белого принца и принцесс.

Улыбается нежно. Вежлив несколько даже сверх меры: надеюсь, вы разрешите мне войти, ваши прекраснейшие высочества? — с почти лакейским поклоном. Но всё это — его личный способ издеваться, вот что. Милейшего Дингра со страшной силой восхищает идея, что августейшие не знают своего будущего, он ведь явно думает, что они даже представить себе не могут.

Вот их неведение его и прёт. И их беспомощность. В смысле то, что он считает их беспомощностью. Ну да.

— Что надо-то? — спросил Лэрик.

— С вашего позволения, я бы хотел побеседовать с мессиром Валиеном, ваше высочество, — сказал Дингр.

— Есть новости? — спросил я. — Думаю, их можно всем сообщить.

Дингр улыбнулся дружелюбнейше — и опять сделал свой жест: «ну ах!»

— Мы ещё не получили от Святой Земли никаких конкретных предложений, к сожалению, — и скорчил такую мину, будто страшно сожалеет. И сказал лично Лэрику: — Но ваш батюшка, несомненно, из любви к вам поторопится с поставками, так что вся эта, — «ну ах!» — обстановка… лишь временные неудобства, не более. Дня за три-четыре всё разрешится, я думаю.

До полнолуния, подумал я. Три или четыре дня.

И ребята, похоже, поняли.

— Нет новостей — не о чем и говорить, — сказал Лэрик и зевнул. — И всё вино выжрал этот дурацкий гвардеец. И на этот срач скоро мухи налетят. Потрясающим местом стал Золотой мыс, да, старшая?

— Хозяева покинули дом, — кивнула Глейза. — И в их отсутствие тут крысы резвятся.

Дингр улыбнулся как милой шуточке. Но эта шуточка у него Дар подняла до горла.

— Повторюсь, ваши прекраснейшие высочества, — сказал он почти весело. — Я бы хотел поговорить с мессиром Валиеном.

— Так говорите, — сказал я. — С кем хотите. Будто вам кто-то не даёт.

— Наедине, — уточнил Дингр с поклоном.

— У меня от их высочеств секретов нет вообще, — сказал я.

Дингр улыбнулся сладко:

— Возможно, у меня они есть.

— Бывает, — сказал я. — Тогда не говорите.

— С вами хотел побеседовать владетель Рэнг, — ещё слаше улыбнулся Дингр.

— Что это за титул такой? — удивилась Ильсора.

— Это такой архаичный заозерский выпендрёж, — пояснил Лэрик. — До объединения Великого Севера под штандартом Сердца и Розы был. Вроде «военный вождь и верховный жрец». Океана, да? Осьминога этого? Я верно объясняю, Дингр?

— Вы прекрасно образованы, ваше высочество, — поклонился Дингр. — Итак, мессир Валиен?

— Хотел побеседовать — пусть беседует, — сказал я. — Я со всеми разговариваю. Но я к нему не пойду.

— Вас что-то смущает или пугает? — ужасно удивился Дингр.

— Конечно, нет, — сказал я. — Это же так гостеприимно, любезно и очаровательно: нагрубить гостям ещё на вокзале, а потом устроить вот это… гибрид балагана с домашним арестом. Его высочество ещё утром просил пригласить нашего консула, а к нам даже слуг не прислали, чтобы убрать со стола. И ужин не принесли. Где наши люди, мессир Дингр? Прислуга, охрана?

Дингр сделал руками «ну ах»:

— Мы сочли, что заозерцы присмотрят за их высочествами… надёжнее.

— Никто из моих людей отсюда один не уйдёт, — сказал Лэрик. — Потому что люди из моей свиты уходят и пропадают. Наверное, это очень глупо звучит, да? Тогда позовите Вайка, он шеф моей охраны.

Дингр улыбнулся так, что аж коренные зубы показал, но разговор, похоже, перестал ему нравиться.

— Вы находитесь под очень серьёзной охраной, ваше прекраснейшее высочество. Этот… Вайк… вам ни к чему, поверьте. К вашим услугам вся дворцовая гвардия.

— Эта, что ли? — усмехнулся Лэрик, показав взглядом на Гектора на ковре.

— Нет, — сказал Дингр. — Как раз эта — уже нет.

— А кузен вздумал стать владетелем, потому что его не коронуют, не так ли? — спросила Глейза. — Или это у вас, у заозерцев, общее решение: возвратиться в варварские времена стройными колоннами под новым знаменем?

Дингру в этот момент, по-моему, ужасно хотелось причинить ей боль. Ударить хотя бы. Дар полыхал в нём, как в домне, но он продолжал улыбаться.

— Хорошо, леди Глейза, я поясню. Не без оснований считается, что король — это игра случая… или Промысел, что одно и то же по сути. А владетеля предки выбирали из лучших — так произошло и сейчас. Рэнга выбрал цвет Заозерья. Он — истинный вождь.

— Цвет — чёрно-красный, как я понимаю? — скучно спросил Лэрик.

— А гвардия ведь, наверное, не всегда была такая, — Рошер потыкал носком ботинка Гектора в бок. Гектор так здорово изображал пьяный сон, что даже я почти верил. — Это, наверное, новые люди. Опора владетеля, я прав?

— Как жаль, что вы так… недружелюбно настроены, — улыбнулся Дингр настолько умильно, насколько губы растянулись. — Хорошо. Валиен, я предлагаю вам выйти отсюда, но если вы откажетесь… что ж, выйдете позже, вместе с королевской семьёй. И вы, и эти несчастные солдатики, и заозерский, и святоземельский, игрушки принцесс. А я-то думал, что время менестрелей и трубадуров давно прошло… впрочем, с них-то какой спрос!

— Лэрик, — окликнул Рошер, — а этот тебе тоже надоел, или только мне?

— Да плевать мне, пусть раздевается, — хмыкнул Лэрик. — До смерти боится лишнее сболтнуть, но всё равно сболтнул, потеха… Они с кузеном, который во властители пошёл, купить тебя хотят, Валиен, да только этот пижон жмётся прямо предложить цену.

Дингр смотрел на него, ласково улыбался — и я чувствовал, до какой степени он моего Лэрика ненавидит. Ненавидит настолько, что даже не убил бы сейчас: мечтает, как Лэрика будут убивать потом. Жутко убивать, медленно, вот что. И как они тут будут жрать благодать умирающих. Я первый раз такое чувствовал: в ненависти Дингра было что-то грязное предельно, вроде пускания слюней на принцесс, только ещё гаже.

Ненависть Дингра висела вокруг, как дым. И скрывать её от меня он больше не мог — хотя вообще-то очень искусно умел.

— Он не жмётся, — сказал я. — Он понял, что у них столько нет.

Улыбка Дингра погасла.

— Не надейтесь, что сможете что-то изменить, Валиен, — сказал он. Лишь чуть-чуть приоткрыл ненависть, но прозвучало очень внушительно. — Может, вы и можете малевать более или менее рабочие звёздочки, но я не чувствую вашего Дара вообще. Его почти нет. Подумайте об этом.

Я пожал плечами.

— Доброй ночи, леди и мессиры, — с ласковой злобой сказал Дингр. По-моему, он как-то не так меня понял или сам себе поверил. — Ваше время сегодня кончилось. Святоземельцы вас продали. Можете жрать объедки вашего последнего обеда — больше вы ничего не получите. А я со своей стороны обещаю вам, сиятельный принц: вы обязательно переживёте свою свиту. А вам, леди, обещаю… много пряных приключений. Вы же, Валиен, сделали сегодня самую большую ошибку в жизни. Приятных снов.

Вышел и дверь запер.

То есть, нам теперь нельзя выйти из апартаментов во двор с фонтанами. Но можно — на большую террасу, выходящую на море. На пляже гвардейцы не торчат, уже радостно, зато в море маячат серые силуэты двух военных кораблей, не на горизонте даже, а гораздо ближе. Так что мы точно не доберёмся до Запроливья вплавь.

— Ну вот, — сказала Глейза. — Всё очевидно, честно и исчерпывающе.

— Интересно, какие это святоземельцы нас продали, — с горечью спросил Рошер.

Лэрик толкнул его плечом:

— Да все вообще! Вся Святая Земля скопом! Ты что, сюпруг, веришь этому куску дерьма?

— Хорошо, что я про маму не спросила, — сказала Ильсора.

Глейза её обняла.

— Да. Умница. Если бы спросила, Дингр постарался бы сделать тебе как можно больнее.

Ильсора зажмурилась и прижалась к сестре. Я впервые увидел, как обнимаются принцессы.

— А меня, значит, приговорили вместе с вами, — садясь, очень удовлетворённо сказал Гектор и снял диадему. — Рошер был прав: меня собираются казнить в дисциплинарных целях… Однако позвольте выразить вам восхищение и соболезнования, леди: эта штуковина страшно давит на виски и я вырвал ею клок волос.

Пошутил для принцесс — и они улыбнулись благодарно.

— Диадема вам просто маловата, Гектор, — сказала Глейза.

— Вы шикарный пьянчуга, — сказал Лэрик. — А с диадемой — так и вовсе. Верится.

— Мне порой приходилось делать странные вещи, — сказал Гектор. — Очень надеюсь, что ваша матушка жива и в добром здравии, ваше высочество. Она восхитительна, очень умная и тонкая женщина. Что ж до всего прочего… наши хозяева стали откровеннее. И завтра им может прийти в голову запереть нас в более надёжном месте, чем апартаменты королевского дворца. Значит, нужно действовать сегодня. Вернее всего — ближе к утру.

— Перед рассветом, точно, — сказал Рошер. — Часа в три или четыре. Когда у всех, кто в карауле, глаза слипаются.

— Да, — сказал Гектор. — В три часа или около того. Пока — попробуйте отдохнуть, насколько это возможно.

Условно-нормально легли спать только принцессы, в спальне королевы. Лэрик приютился в будуаре королевы, на диване у зеркального столика. Все августейшие за этот день страшно вымотались, и я надеялся, что им удастся хоть чуть-чуть поспать. Силы восстановить.

В спальнях тут не было зеркал, мне понравилось. Зато на зеркале в будуаре я тоже намалевал щит во всё стекло. Зеркало не показалось мне особенно мерзким на ощупь, по-моему, оно было просто заперто, как наши святоземельские зеркала, но я подумал, что перестраховаться не помешает.

— Жаль, что я это не умею: «и спит король Лагриан, и спят рыцари Золотой Розы», — сказал я. — Я бы сделал, чтобы вы поспали немножко.

— Нет уж, — фыркнул Лэрик. — Так можно себя проспать или предательство, как этот король несчастный. Мы так. Спасибо, Валиен.

Его благодать сейчас мягко светилась, почти как у Глейзы. Тёплым светом, от которого душе становилось чуть легче.

— Мы прорвёмся, — сказал я. — Вот увидишь.

Он только кивнул.

Мы не закрывали двери, что вели из спальни через будуар в центральный зал, где фонтан. В этом зале мы и остались ждать рассвета. А вот дверь в столовую мы закрыли. Прямо больно было смотреть на весь этот разгром, сразу вспоминались наши несчастные лакеи, которых то ли убили, то ли что.

Так и вышло, что остались у нас только эта спальня с будуаром и круглый зал с фонтаном. И выход на пляж через громадную открытую террасу.

Рошер стоял на террасе и смотрел на море. С моря дул до странности тёплый ветер. Само море показалось мне тусклым под тёмным небом, стальным, свинцовым… Рождающаяся луна с отбитым краешком плыла в облаках, тоже казалась мутной — и лунная дорожка дрожала на воде фальшивым серебром каким-то. А на фоне этого фальшивого лунного серебра вдалеке маячили чёрные силуэты тех двух больших кораблей. Время от времени прожектор быстро ощупывал море и наш пляж лучом и снова угасал. Ничего красивого. Ужасно тоскливая картина.

— Ты тоже на море не был? — спросил я, подходя.

— Нет, я был… у Янтарного залива, — сказал Рошер. — Это не в счёт, это наше море же. Холодное, — и вдруг улыбнулся. — Мы, может, совсем юг увидим. Где пальмы растут. Если сумеем. Если выживем.

— Сумеем, — сказал я. — И весточку отправим домой. Луна взошла ведь… уже можно.

Рошер резко обернулся ко мне:

— Ричард⁈

А я вытащил скальпель и уже совсем было собрался надрезать руку, как подошёл Гектор.

— Вам бы тоже поспать, — начал он, но увидел скальпель. — О! Валиен, здесь уже хватит чертежей. С моря ничего не грозит.

— Мне надо с другом поговорить, — сказал я. — Если выйдет. Жаль, что нормальных зеркал нет. Лететь ему очень далеко.

— Слушай! — вдруг осенило Рошера. — У меня такая идея! Я тут видел… сейчас! — он повернулся на каблуках и унёсся куда-то в апартаменты, бегом.

Гектор взглянул на меня.

— Вампиры тут дурные, Валиен. У них впрямь есть кое-какие давние связи со Святой Землёй, но в нашем положении лучше не иметь с ними никаких дел, поверьте.

— Этот вампир не здешний, — сказал я. — Он из Перелесья.

Гектор вздохнул.

— Здесь половина клана — из Перелесья. Как раз они — отборная дрянь. Нужен особый навык, чтобы их использовать, я знал специалистов, но они…

И тут вернулся Рошер. Он притащил маленькое, не больше чем с книгу размером, зеркальце в миленькой фарфоровой оправе.

— Смотри-ка, — сказал он радостно. — Ему не надо будет лететь: он сможет просто перейти! Раз он умеет — совой!

Я взял зеркало у него из рук — и тут же понял, что оно совершенно чистое, без всяких мерзких знаков. Старое дворцовое зеркальце из покоев, предназначенных для женщин. Ну конечно! Большие зеркала они тут тоже тщательно закрыли — но это-то! В него как будто ни войти, ни выйти…

— Рошер, — сказал я, — ты знаешь, что ты гений? Жаль, что у тебя нет Дара!

— Мозги есть зато, — улыбнулся Рошер. — Чего ему крылья трепать? Через горы — и то далеко, а тут, смотри, через всё Приморье, получается, пришлось бы лететь.

Гектор смотрел на нас, как хмурый взрослый — на детей, которые затеяли какую-то нелепую ерунду. Но не останавливал: пусть, мол, мы сами убедимся, что это ерунда.

А я надрезал ладонь и постучал по стеклу. И погладил его — стекло прямо под рукой превратилось в потусторонний лёд, а я подумал, что всё правильно делаю.

Ричард-то меня понял сразу! Зеркало засветилось этим чудесным, золотым — и филин высунул сквозь призрачное стекло к нам свою круглую голову с двумя потешными пучками перьев, которые как ушки у кошки. И лапой уцепился за оправу. И выбрался, как из дупла какого-нибудь, хоть ему, кажется, и было тесновато.

Встряхнулся, расправляя перья, растворился в лунном луче — и собрался снова.

А я сделал ужасную глупость: я его обнял. Как только он стал хоть чуть-чуть телесным. Я был так рад его видеть, что сначала я его обнял, а потом сообразил, что делаю.

Потому что это всё пронеслось перед моими глазами вихрем. Кеннет с чёрными синячищами под глазами и не просто седой, а совершенно белой прядью в чёлке, смотрящий в ночное небо со сплошной болью и отчаянной надеждой. Шельд, уставший до полного безразличия на лице, и та самая засушенная голова сгоревшего человека у него в руках. Лео в ярости, вздёрнувший верхнюю губу в рысьем оскале. Клисса, которая что-то быстро говорила, зло и испуганно, прикрывая декольте ладонью. Ночная дорога, размокшая от дождей грунтовка, по которой тяжело маршируют железные мертвецы…

И Ричард снял мои руки со своей шеи. Осторожно.

— Славная какая мысль — с зеркалом, — сказал он. — Очень хорошо придумано, Валиен.

— Это Рошер, — сказал я. Чуть не плакал, правда.

— Молодчина, Рошер, — сказал Ричард. — Вот это по-нашему, да?

— Здравствуйте, Ричард, — сказал Рошер дрогнувшим голосом. — Просто лететь так далеко… Я боялся, что вы не доберётесь.

— Я всем расскажу про ваш этот способ, — сказал Ричард. — Главное — Лео. Потому что, мне кажется, такие маленькие зеркальца и в Святой Земле могут где-то уцелеть без заводских клейм. А ещё я передам Лео весть — и для вашего государя, и для отца твоего, Валиен. Что вы живы. Заозерцы накидали таких намёков — куда с добром-то…

— Это мы пока живы, — сказал я.

— Нет уж, Валиен, — сказал Ричард. — Мы, главное, все страшно боялись, что ты меня позвать не сможешь или не догадаешься. Или что заозерцы ваше помещение всё закрасят щитами от Приходящих в Ночи — сталось бы с них. Но вот нет, видишь, ты догадался, а щитов нет — да и вон тут какой простор, как его закроешь от нас. Теперь уж всё будет хорошо.

Гектор, наблюдавший издали, чуть кашлянул. Ричард взглянул на него — и удивился.

— Вот так чудеса… А я-то грешным делом думал, что о таком только в сказках рассказывают… Сильны ж вы, мессир. Ничего таким духом надо быть, чтоб чужую душу из тела выдрать. Снимите цепку. Жжёт же, чувствую.

Гектор стянул цепочку с шеи и сунул в карман.

— Я Гектор из дома Ночной Тишины, барон Святогорский, — сказал он тихо, склонив голову. — А вы, мессир, из Перелесья, значит?

— Ричард, Князь Перелесский, — сказал Ричард. — Такие, барон, дела. Это, значит, вы проспали и переворот, и собственную смерть свою, да?

Гектор промолчал, но зацепило его, похоже, сильно.

— Ясно, — сказал Ричард. — Как бы ни было, хорошо, что хоть так… Ребят спасать с вами — будет попроще. Сюда бы катер подогнать, да?

— Засыплемся, — сказал Гектор. — За морем здесь наблюдают внимательно, только переполошим. Нужно уходить через центральный двор, мессир Князь. Через центральный двор, через площадку, где ставят моторы, через пирс — на стоянку катеров и яхт. С вами мы сделаем идеально. Большой вопрос — что делать дальше.

— Дальше — просто, — сказал Ричард. — Союзники ждут на рейде, просто примут вас на борт и тихо уйдут.

Гектор скорчил скептическую мину:

— Союзники? На рейде?

— Подводный корабль, — сказал Ричард. — Пошли сюда ещё вчера ночью, ну вот было у меня нехорошее предчувствие. Теперь ждут сигнала.

— Простите, — сказал Гектор, — невозможно. Ну какой подводный корабль на рейде? Где?

— На грунт легли, чтоб незаметно, — сказал Ричард. — Дело им привычное.

— Пришли вчера ночью, тихо, как духи, легли на грунт и с тех пор не поднимались подышать? И какой мы сигнал подадим? По радио? У вас есть портативная радиостанция в кармане?

Ричард ухмыльнулся.

— Святоземельцы… Это один из «Миражей». И сигнал подам я, от меня ждут. Через зеркало.

Гектор побледнел так, что даже в сумерках было заметно.

— Из «Миражей». Понятно. Союзники, значит. Понятно. Ладно. Выхода нет. Я всё понял.

Умный. Мы с Рошером стояли и гадали, на каком это языке они разговаривают.

— Ричард, — спросил я, — а «Мираж» — это что? Особый подводный корабль, да? Сверхсовременный?

— Особый, — сказал Ричард. — Её королевского величества особый подводный флот. Там пройдут, где никто не пройдёт. Фарфор — и в море, и на суше в самых опасных местах, самые рисковые ребята, значит. Отмеченные небом.

— Фарфор, — повторил я. Еле выговорил. — Ричард, неужели это правда? Про подводные корабли, где экипажи из утопленников?

— Они самые, — сказал Гектор. — Морской кошмар Прибережья.

Рошер тихонько присвистнул. А меня холодок продёрнул вдоль позвоночника — и я подумал, совершенно растерянно, как же это будем объяснять принцессам. С мёртвыми…

— К чему такие чрезвычайности, что только из утопленников? — удивился Ричард. — Кто и на суше погиб в бою… но так-то да, больше моряков. Подводный корабль — штука сложная, обучаться долго, да и характер нужен особый, чтоб так воевать. Да что вы, ребята? Ладно, Рошер, а ты-то что, Валиен? Такие же парни, только…

— Мёртвые, — сказал Гектор. — Угу. Хорошо себе представляю.

— В искусственных телах, — сказал Ричард. — Ничего такого общего с тем, что вы представляете. Ну а как сюда подобраться иначе? Шум винтов здешние эти на рейде особо не слушают, глубоководных бомб тут нет. Залив безопасный, в общем. «Мираж» пройдёт — даже не шелохнётся никто. Главное — не обнаружить себя до последнего момента.

— С чего б вам, Гектор, сильно беспокоиться? — вдруг сказал Рошер. — Вы ведь тоже мёртвый. Только что тело не искусственное… но по сути-то…

Гектор покосился на него, но ничего не сказал. Был не в восторге от Рошера. А я никак не мог отделаться от мысли, что Гектор словно жалеет ту возможность — забрать себе тело Рошера и… даже думать не хочется, о чём он ещё жалеет.

— Я видел у вас блокнот, Валиен, — сказал он. — Может, и карандаш найдётся? Я нарисую для мессира Ричарда и для вас план дворца и его ближайших окрестностей. Чтобы было понятнее, как действовать.

Я полез за блокнотом, привычно. Так и таскал повсюду на себе этот блокнот и тетради Сэдрика, они уже были как часть моей экипировки. Они и скальпель. Оружие некроманта.

— Мне вы можете проще объяснить, барон, — сказал Ричард. — Дайте руку и представьте.

Гектор шевельнул бровями скептически. Вот как-то тяжело ему давался даже простой разговор с Ричардом, а я никак не мог понять, как это кому-то может не нравиться Ричард. Но вот…

— Ричард умеет видеть через рукопожатие, — сказал я. — У него такой дар особый.

— Лучше я нарисую, — сказал Гектор сухо.

Ричард только плечами пожал.

— Наверное, так правда лучше, — сказал Рошер. — Мы с Валиеном тоже посмотрим.

Гектор взял блокнот — и рука у него дёрнулась.

— Как-то это… наивно… — сказал он. — Простите меня.

— Что? — спросил я.

— Пытаться заговорить на удачу блокнот, как это делают деревенские знахарки, — сказал Гектор с чуть заметной улыбкой. — Впрочем, неважно. Смотрите.

Он рисовал, чётко и понятно очень… а я думал о Шельде. Он, значит, заговорил блокнот на удачу… на мою… вот бы и мне так ему что-нибудь заговорить. И пусть — как знахарки! Может, они что-то понимают! В конце концов, нам везёт пока.

— Вот это пляж, — рисовал Гектор. — С двух сторон его ограничивают два флигеля дворца, с третьей — главный корпус. Поэтому мы не можем бежать через пляж: здесь нет никаких проходов, глухие стены. Предполагается, что никто не должен наблюдать за особами из королевского дома, принимающими солнечные ванны. Можно только вплавь, но я не знаю, насколько там глубоко. Учитывая всё это, предлагаю: через центральный корпус, через двор с фонтаном — и дальше, по маленькому парку.

Ричард забрал у него карандаш.

— Здесь, в холле — пост дворцовых гвардейцев, — сказал он. — Я могу слетать и посмотреть, но вообще-то чую и так: человек десять там есть… Наверняка караул есть и снаружи. Думаете пробиваться с боем?

Гектор то ли фыркнул, то ли подавил смешок. Отобрал карандаш и ткнул им в пост в холле, как будто обряд какой-то совершал.

— Об этих можете вообще забыть. У фонтана, на стоянке моторов и на стоянке катеров есть крытые будочки для гвардии, но мне кажется, они тоже не должны нас сильно заботить. А дальше — надо смотреть по обстановке. Если можете слетать — слетайте, Ричард. Главным образом меня интересует, нет ли в обозримом пространстве бодрствующих с хоть сколько-нибудь серьёзным Даром. Ведьмачьё — не в счёт, этим я сворачивал головы, как цыплятам.

— Не дай Господь быть вашим врагом, барон, — сказал Ричард то ли в шутку, то ли всерьёз. И растворился в лунном свете, превращаясь в филина — а филин канул в темноту.

— Очень странный вампир, — задумчиво сказал Гектор. — Предельно странный. Впервые вижу такого.

— Наш, — сказал Рошер.

Как раз с тем выражением, с каким и я бы сказал.

— Перелесец, — сказал Гектор. — И прибережцы его союзники. Мы пытаемся скрыться от огня в печи, меня это совершенно не радует. Я не могу представить, как нас встретят. Попробуйте осознать: Святая Земля вот-вот окажется в состоянии войны с Перелесьем, а мы тут милуемся с Князем перелесских Сумерек. С довольно беспринципным господином, сколько я могу понять. Отнюдь не считающим, что Сумерки кончаются с рассветом.

— Я верю Ричарду, — сказал я. — И августейшие тоже.

— Пойду взгляну, как они, — сказал Рошер.

— Знаешь… ты, наверное, буди их, — сказал я. — Жалко, но лучше немного заранее. Чтобы они были не сонные, когда придётся бежать.

Рошер кивнул, ушёл.

Гектор мрачно смотрел в небо.

— Паршиво, — пробормотал он еле слышно. — Совсем паршиво. Загнали в угол…

— Ричард — наш друг, — сказал я.

— Даже если так, может оказаться, что он — ваш единственный друг в Перелесье, — сказал Гектор. — А Прибережье и вовсе… Адова вотчина Церла… Сучий король, чтоб ему икнулось в аду, мало того, что нормальной жизни нет в нашем лучшем из миров, так теперь и смерть себе ещё поди заслужи…

— У вас хорошо получилось, — сказал я.

— Я нетипичный, — возразил Гектор хмуро.

На корабле снова вспыхнул прожектор — ослепительной белой звездой. Прошёлся по воде широким лучом, скользнул по пляжу, снова обернулся звездой и исчез.

— Следят, — сказал я.

— Угу, — отозвался Гектор. — Пытаются выследить «Мираж», который и впрямь мираж. Или сказка, или бред.

Филин скользнул по тёмному небу бесшумной тенью, опустился в сумрак террасы, и как-то там обернулся человеком в темноте. Мы подошли ближе.

— Некромант, которого я чую, тут один, — сказал Ричард. — Дингр из дома Тумана, адская тварь. Давно и хорошо знаю эту гадину. Вот кого грохнуть бы… Сумеете, Гектор — цены вам не будет. Это он — рука Святой Земли здесь, да нет вопросов.

— Насколько я помню, он перелесец, — сказал Гектор.

— Перелесец, а работает на ваших, — сказал Ричард. — Я ещё с папашкой его героическим знаком, с той войны… и тогда вся эта семейка была замазана и адом, и Святой Землёй по самые ушки. Я вот его увидел — и всё мне понятно. То-то так красиво у них вышел и переворот этот, и детки эти королевские… прямо к полнолунию. И флот у них уже готов небось, а? В поход?

— Я должен вам рассказать… — Гектор замялся, я чувствовал, как ему тяжело принять решение. Но, видимо, он решил, что надо сверить вехи. — Ладно, Ричард. Всё равно это должны узнать прибережцы. Возможно, эта информация спасёт жизни их высочеств… если королева Прибережья поймёт, что мы сыграли на её стороне.

Он протянул руку — и Ричард принял рукопожатие. И чем-то они обменялись по полной программе: за ту минуту, пока они стояли, держась за руки, лицо Ричарда заострилось и сделалось усталым и старым, я видел, как между бровей и у губ его появились глубокие скорбные морщинки, а Гектор зажмурился и напрягся, как человек, которому очень больно, а орать нельзя.

И руки они разжали как будто не очень охотно.

— Спасибо, Гектор, — сказал Ричард. — И от союзников — спасибо. Мы столько жизней сегодня спасём… и ребят, и не только их. И не думай, что тебя там… за такие сведения перед войной человека всю жизнь элем угощают. Или ромом? Вы ж ром пьёте, северяне?

— Я не Нагберт, — чуть усмехнулся Гектор. — Я не люблю спиртное. Но я понял. Ладно, Ричард, войны всё равно не избежать. Сегодня у нас первый бой.

Рошер вышел на террасу, и августейшие за ним — а я-то думал, что принцессы будут одеваться долго.

Но они переоделись, все, и Лэрик. Белоснежные были.

Глейза просияла:

— Ричард! Какая радость вас видеть! Всё, я верю, что мы выберемся!

Ильсора взглянула скептически. Окинула Ричарда взглядом с головы до ног, оценила и шинельку, и разбитые сапоги — и лунное свечение — и, слава Господу, решила ничего не говорить. У неё было такое лицо, что я всерьёз испугался, как бы она не ляпнула что-то вроде: «Это что, и есть ваш хвалёный Князь Сумерек?» Не впечатлилась.

— Привет, Ричард, — сказал Лэрик, лихо улыбаясь. — Мы все готовы.

— При параде? — спросил я. — Сильно видно будет в темноте.

— Знаешь, — сказал Лэрик, — что-то мне подсказывает, что нас увидят и так, и сяк. Благодать наведёт. А умереть, если что, хочется в чистом. Королевский дом всё-таки… да, старшая?

Глейза чуть кивнула, обняла его за плечо. Они оба светились насквозь, мои высочества, тёплым живым светом — и я только старался, чтобы страх за них не накрывал так уж сильно.

Они такими уязвимыми казались…

— Отставить мысли о смерти! — приказал Ричард даже без всякого намёка на суровость. — Мы прорвёмся, ребята.

— Рошер заставил меня надеть мягкие туфли, — пожаловалась Ильсора и надула губы. — С таким видом… командира корчит!

— Я же сказала: он прав! — Глейзу раздражало, но не очень, я порадовался. — Нам придётся бежать во весь дух. Не хватало ещё, чтобы ты вывихнула лодыжку.

— Так страшно, — Ильсора передёрнулась.

— Ничего, ребята, — сказал я. — Нам нужно только добежать до стоянки катеров. А дальше уж…

— Рошер сказал, — кивнул Лэрик. Мрачно, но вдруг улыбнулся: — Вот и проверим, говорят утопленники или нет. Может, бедный дядька всю правду сказал.

— Ты нарочно, что ли? — возмутилась Ильсора.

— Так, ладно, — сказала Глейза. — Пусть подводный корабль. Пусть утопленники. В любом случае это лучше, чем омерзительно умереть здесь.

— Ты храбрая, как парень, конфетка, — сказал Рошер.

И я чётко понял, что он за Глейзу боится сильно больше, чем за себя самого.

Гектор снова открыл блокнот.

— Запоминайте, ваши высочества. Наш маршрут отмечен стрелками. Бежим по моей команде «вперёд». Если прикажу остановиться — вы замираете. Возможно, нас заметят и попытаются стрелять. Я приму меры, ничего не бойтесь.

— Жаль, что у меня оружия нет, — сказал Рошер горестно.

Лэрик, похоже, был с ним согласен, но смолчал.

— Капитан гвардейцев догадался забрать у Отри пистолет, — сказал Гектор с досадой. — Как будто учуял что-то… интуиция годная.

— Это ничего, — сказал я. — Только отдайте блокнот, пожалуйста.

Гектор отдал блокнот и я снова засунул его за ремень. Сразу почувствовал себя увереннее. И вытащил скальпель. Ильсора хмыкнула и сморщила нос, но Гектор одобрительно кивнул.

— Я попробую вас прикрыть, как смогу, — сказал Ричард. — Встречаемся на пирсе, на стоянке катеров.

— Удачи, Ричард, — сказал Гектор.

Сильно у него тон поменялся после этого рукопожатия.

— Удачи, Снежный Лис, — улыбнулся Ричард. — Понеслась!

Взлетел и пропал, бесшумно, как настоящий филин.

— А там пост? — тихо сказал Лэрик, кивнув на дверь, ведущую в холл из круглого зала.

— Это ненадолго, — сказал Гектор, и его лицо стало страшным.

По-настоящему жутким. Не просто глаза засветились, а смерть смотрела из них. Его Дар встал стеной, безжалостным нестерпимым жаром, почти белым.

Мы все замерли, как мышки перед котом — ничего с собой сделать не могли. А Гектор не торопясь расстегнул манжеты, поддёрнул повыше рукава и вытащил из ножен на поясе кинжал Отри, с оплетающим рукоять осьминогом, залитым красным и чёрным лаком.

Он не ладонь сбоку надрезал! Он вскрыл вены! Глубокими разрезами, на обеих руках! И слизнул чёрную кровь — а потом запел.

Не на лугоземельском. Я вообще этого языка не знал. Но от звука его голоса меня кинуло в дрожь. Вокруг нас воздух сгустился и задрожал — и я почти глазами удвидел, как Гектор поднимает из глубины и одновременно из себя, из грудной клетки своей, смерть, удушающую, испепеляющую волну — и толкает её вперёд.

Я уверен, что это все почувствовали — и Рошер, совсем без чутья, и августейшие, с другим чутьём. Лэрик на меня глянул отчаянными глазами — и я смог только жалко улыбнуться в ответ: ну, бой…

А волна прошла — и ушла. И Гектор обернулся к нам.

— Рошер, — сказал он дико спокойно, — помогите мне выбить дверь. Плечом на счёт «три».

— Услышат же, — еле выговорила Ильсора.

— Уже некому, — выдохнула Глейза.

Дверь вылетела, как картонная.

А в большом холле горел электрический свет и лежали гвардейцы, будто их гром поразил на месте. Самый кошмар — что их капитан лежал прямо у двери с окровавленным ножом в руках. Защиту поставить хотел, но без Дара же…

— Быстро, — приказал Гектор. — Наверняка Дингр засёк удар. Строго за мной!

И ещё резанул по закрывающимся ранам. Белый огонь рванулся от него вперёд, Гектор ногой распахнул дверь во двор с фонтаном — волна смерти полетела веером. Мы проскочили двор, было темно, но я Даром видел, как зеленовато светятся мертвецы, лежащие на брусчатке. Мы успели добежать до стоянки моторов, когда вспыхнул свет и во дворце, и на стоянке, и на пирсе.

— Всё! — выдохнул Лэрик за моим плечом. — Спохватились!

В этот-то момент и грохнули выстрелы. Мне так показалось, что отовсюду сразу.

Я даже успел удивиться, что не страшно — вернее, как-то тупо, как во сне или в глубокой воде. Я видел, как Гектор швырнул смертью, как горстью песка, в эту самую будочку на стоянке моторов, но кто-то стрелял из-за мотора — и что-то мелькнуло мимо моего лица, жарким ветром коснулось. Пуля, подумал я — и, как тогда, в поезде, рубанул туда пучком Дара, как саблей, наотмашь.

И целый миг было… отвратительно… я понял, что попал — и ощутил жаркий толчок, что-то оборвалось одновременно и за мотором, и внутри меня.

Я успел понять.

Но не было времени думать.

— Живей! — рявкнул Гектор.

Впереди, за деревьями, на пирсе, грохотали выстрелы, целый бой шёл — но там стреляли не в нас. Откуда-то сбоку выскочили трое, оступилась Ильсора — и я поймал её на лету, не дал упасть, и поймал её взгляд, совершенно дикие глаза. Гектор развернулся, чтобы срезать гвардейцев Даром, но не успел только на миг.

Выстрелы грохнули совсем рядом. Прямо под ухом — бах! — и я увидел краем глаза, что Рошер стреляет из пистолета куда-то назад.

А в темноте — грохот и вспышки. Везде!

— О-ой! — вскрикнула Глейза у меня за плечом.

И тут же отчаянно закричал Лэрик:

— Старшая!

— Вперёд! — крикнул Гектор. — Не останавливаться! Не сметь!

А я даже посмотреть не успел, потому что к нам бежали и от дворца, и с пирса сразу. Я только успел увидеть, что у одного — автомат, я увидал не человека, а только автомат — и Дар во мне собрался для удара сам собой.

Я отпустил Дар, и почувствовал этот обрыв, и понял, что — всё, и даже не стал смотреть, как он падает. Надо было бежать и надо было смотреть вокруг, в стреляющую ночь, и мне казалось, что они за всеми деревьями маленького парка, и я дважды ударил наотмашь, просто по кустам — и, кажется, зацепил кого-то — и рядом со мной громыхнула автоматная очередь — и мы выскочили на освещённый пирс.

Все. Тут я сообразил, что все.

— Сюда! — крикнул Ричард, и тут же я услышал, как взревел двигатель катера.

— Вперёд! — приказал Гектор. — Живее!

— Не могу больше… — выдохнула Ильсора.

— Вперёд! — жутко рыкнул Гектор и толкнул её в спину.

Рошер пропустил Глейзу и Лэрика — и Глейза оступилась в самый последний миг. В катер — упала, Ричард поймал её в объятия и перенёс на палубу — её белый костюм стал чёрно-красным в электрическом свете — я успел ужаснуться, но дальше думать некогда было, потому что гвардейцы уже бежали к нам по пирсу.

— Валиен! — крикнул Лэрик. — Быстрее!

Кто-то дал очередь из автомата совсем-совсем рядом. У меня всё внутри дёрнулось от этого грохота — и я миг не понимал, бежать или драться.

Оглянулся — а автомат у Рошера! Откуда он взял?

— Валиен! — крикнул Ричард. — Сюда!

Я оказался у катера в два прыжка и уже хотел прыгнуть на борт, как вдруг Дар отозвался жарким ударом и болью.

У меня не было особого резонанса с Гектором — но это я не мог не почувствовать.

Я не мог бежать. Я обернулся и увидел, как Гектор валится на пирс, а эти продолжают стрелять, и пуля прошла рядом, как сквозняк, и я всю ярость и весь ужас вкинул в Дар и толкнул его вперёд.

Потом мы с Рошером тащили Гектора по пирсу, и несколько шагов показались ужасно длинными, а Гектор был очень тяжёлый и мокрый от крови, и у меня руки были в крови, но я ощущал, что он ещё держится за это тело, как может.

Ричард помог нам втащить его на борт, а сам запрыгнул за штурвал и рванул катер с места.

Я пытался как-то опомниться, но у меня в голове всё крутилось и вертелось, грохотало, Дар стоял в горле, как застрявший горящий уголь. Всё воспринималось как-то кусками. Вот Ильсора истерически рыдает, подвывает и рыдает. Вот Лэрик обнимает Глейзу и плачет — но и молится, потому что его руки светятся и вокруг них стоит звёздный ореол. Вот Гектор лежит у нас с Рошером на коленях, без сознания, дышит еле-еле, Рошер расстегнул его мундир и рубашку, но там сплошная кровь, мы все в его крови, я даже не понимаю, где раны-то…

А на кораблях на рейде вспыхнули прожектора. Ищут нас. Такие дела.

— Малютка, — еле выговорил Рошер, — прекрати. Надо Гектору помочь. Видишь, Лэрик занят.

— Я не могу! — выкрикнула Ильсора со слезами. — Отстань, дурак!

Глейза выдохнула и приподнялась. Сняла ладонь Лэрика со своего плеча.

— Я могу. Кровь остановилась. Всё хорошо уже, заяц.

— Нет, — сказал Лэрик.

Он был весь мокрый от слёз и крови — и, по-моему, вообще никого, кроме Глейзы, не видел.

Глейза погладила его по лицу — ещё больше измазала кровью.

— Заяц, милый, нам надо. Он нас спас. Надо, золотко. Соберись.

Рошер смотрел на неё с обожанием и надеждой. Лэрик размазал по лицу слёзы с кровью, мотнул головой:

— Ладно. Смотрим.

Они подобрались к нам по палубе — ну только что не на четвереньках. Рошер чуть повернул Гектора, чтобы августейшим было проще его осматривать. Голова Гектора лежала у меня на коленях, я придерживал его за плечо — и у него кровь текла изо рта. Лэрик убрал руку Рошера с его груди.

— Три пули, — сказала Глейза. — Одна прошла вот тут, сломала ключицу и вышла сзади. Вторая пробила лёгкое… А третья распорола бок, по ребру скользнула. Видишь?

Лэрик всхлипнул.

— Не могу. Отдал всё.

— Надо, заяц, — ласково сказала Глейза. — Ты же сам понимаешь. Надо. Давай, братишка.

Лэрик кивнул.

— Господи Вседержитель, — попросил он, и у него снова слёзы потекли. — Пожалуйста, пожалуйста, дай Твоих сил ещё капельку, а? Очень надо, Господи!

— Пожалуйста, Господи! — тихо сказала Глейза. — Правда, очень надо. Прости его и нас, пожалуйста, если что… я знаю, есть за что… прости, хорошо?

Вот тут на них и пал свет.

А я немного выдохнул — но тут услышал звук двигателей другого катера… наверное, надо было сказать «других катеров». Нас преследовали.

Я взглянул на Рошера — и Рошер понял, подхватил Гектора за плечи. Мы очень постарались его не шевелить, чтобы не мешать августейшим.

А потом я встал посмотреть. У меня ноги дрожали, и подгибались колени, и в глазах всё плыло — и я вдруг сообразил, что всё, что делал, делал через кровь Гектора.

Через его жертву.

Я вытащил скальпель и воткнул лезвие в ладонь. Очень помогло: всё прояснилось, как всегда, стало чётким и цельным. Море освещали прожектора с кораблей, на берегу и во дворце, и по всему Золотому мысу, тоже загорелись огни, всё вокруг выглядело, как какая-то дурная декорация или кусок фантастической светоленты — но свет и мне помог, не только им. Я увидел, как к нам приближаются два катера с той же стоянки. Они сильно отстали, но они нас впрямь преследовали… и я подумал, что им же надо только подобраться на выстрел.

Да и в любом случае — если всплывёт подводный корабль, нам придётся остановиться же. Вот тут они нас и того…

Отвалите, попросил я мысленно. Что мы вам дались, гады? Мало вы уже убили? Просто отвалите, пока живы, хорошо?

Но у них приказ, наверное, был: покончить с нами любой ценой. Ну и ладно. Я просто стоял и ждал, и Дар жёг меня до боли.

И когда они начали стрелять, и Рошер стал стрелять по ним, но они всё равно приближались, с двух сторон — я сделал то же самое, что и тогда, на пирсе. Я толкнул к ним смерть по воде — и увидел, как катер вильнул и поменял направление. Наверное, мёртвый гвардеец завалился на штурвал и его повернул.

Экипаж второго катера здраво решил, что соваться под удар глупо. Вернее, они просто, наверное, сообразили, что некромант у нас жив. Наверное, до этого думали, что убили. Ну и ладно, удрали — и славно. За нами, наверное, всё равно следили с кораблей. Наш катер казался мне совсем беззащитным, с той стороны наверняка прикидывали, как нас взять — но у меня уже не было сил бояться.

Я только надеялся, что чем дальше мы уберёмся от Золотого мыса, тем шансов больше.

Грохнули корабельные орудия — звук был такой, что я присел, а шагах в тридцати от катера взметнулся фонтан воды! И ещё! Ричард выжимал скорость, насколько возможно, катер теперь летел по кривой линии, чтобы тем, на кораблях было не прицелиться, но они всё-таки старались, близкий взрыв окатил нас водой — а потом мы, кажется, просто выскочили из зоны, которую они могли накрыть из своих пушек.

Туда, где пока было темно и сравнительно тихо.

Я, кажется, всё-таки не ожидал, что подводный корабль впрямь всплывёт. В этом что-то совсем уж нереальное было. Поэтому, когда прямо по курсу совсем по-особому зашумела вода и из-под неё начала подниматься эта мокрая спина из тёмного металла, я устало удивился. И с тем же усталым удивлением подумал: вот, сейчас ведь мы увидим утопленников, тех самых утопленников, кошмар же, да? — и обернулся посмотреть на ребят.

А они спали. Лэрик и Глейза, обнявшись, спали на груди у Гектора, и Гектор спал — точно спал, я почувствовал, что его смерть очень сильно отодвинулась, если не ушла совсем. И Рошер сидел, прислонившись к борту, с опущенной головой, и дремал.

Не спала только Ильсора. И, кажется, только она была готова перепугаться в полной мере.

А они нам скинули на борт катера трап прям. Из металлических тросов, со ступеньками. Не просто там верёвку какую-то.

И Ричард сказал туда, наверх:

— У нас тут трое раненых, Элис. Один тяжёлый.

— Беда, — отозвался встревоженный голос сверху. Обычный живой человеческий голос. — Ничего, сейчас что-нибудь придумаем, не трогайте их пока.

Трое?

— Рошер, — окликнул Ричард, — можешь сам подняться?

Я посмотрел на Рошера, а тот чуть пожал плечами:

— Конечно. Что мне сделается… это не рана же, Ричард, так… царапнуло.

Столько крови… я ничего не понимаю…

Рошер встал с палубы и чуть не плюхнулся обратно, когда катер чуть качнуло. Я его поддержал, а он взглянул виновато:

— Голова закружилась… — и показал на бедро, совсем смутился.

Пуля прошла вскользь, но брючина уже была чёрной от крови. А я думал, это кровь Гектора.

— Не может он сам подниматься, — сказал я. — Я поддержу, я целый.

— Да я сам, — сказал Рошер.

Но я всё равно его подстраховывал, как мог.

— Давай руку, Рошер, — сказали сверху и протянули руку.

Я не успел рассмотреть. Мне показалось, что просто человек. Обветренное бесстрастное лицо, светлая чёлка… голубая пилотка с кокардой в виде этого самого морского дракона, голубая прибережская униформа…

Рошер сперва отдал наверх автомат, потом миг помедлил, но взялся за руку сам. Я я подтолкнул его снизу, Элис втащил его наверх.

— Иди, Ильсора, — сказал Ричард.

— Нет, — сказала Ильсора. — Я последняя. Я не хочу. Я потом.

И вид у неё был злой и перепуганный, будто снова вот-вот слетит в истерику.

— Тогда ты, Валиен, — сказал Ричард. — А ребята поднимут Гектора и высочеств. Давай, поторопись. Чем быстрее свалим, тем лучше.

Мне страшно не хотелось оставлять Глейзу и Лэрика даже на пару минут, но Ричард был прав — и я поднялся. На спину подводного судна, громадную, тёмную и мокрую, как у кита.

— Фельдшера мы взяли, а вот носилок у нас нет, — сказал Элис. — Ваш тяжёлый — очень тяжёлый? Без сознания?

— Да, — сказал я. — У него лёгкое пробито.

— Поднимем, — сказал Элис. — Но, конечно, ему тяжко будет. Дышать в «Мираже» ему тяжко будет с пробитым лёгким. Плохо.

Я его рассмотрел.

У него было симпатичное каучуковое лицо. Я бы сказал, как у манекена в шикарном магазине, но живее — наверное, потому что словно человеческие живые глаза смотрели в прорези каучуковой маски. Серые и блестящие глаза, внимательные и умные, с настоящим выражением. Не тусклые бельма трупа вообще.

И он моргал, как живой человек. И у него были длинные светлые искусственные ресницы. Кукольные ресницы и живой взгляд.

Я ожидал стального шарнира, который двигает челюсть — как на светокарточках с фарфоровыми людьми, но каучук скрывал шарнир, искусственный парень говорил почти как человек.

И понял, конечно, что я на него пялюсь. Чуть даже улыбнулся, честное слово!

— Ещё насмотришься. Поднимайся в рубку, за друзей не опасайся.

Я поднялся — и тут же спустился в узкий люк.

Внутри подводного судна было ужасно тесно. Здесь горели электрические лампы, они освещали какие-то трубы, циферблаты, пучки проводов — и мне показалось, что я спускаюсь внутрь механизма, как таракан внутрь будильника.

Не предназначенная для людей штуковина.

— Валиен? — окликнули меня снизу.

— Ага, — сказал я.

Спрыгнул на пол, спружинивший под ногами, почти без звука — и оказался в окружении искусственных людей в морской прибережской униформе. И что удивительно: я вообще не воспринимал их как мёртвых, Дар лежал где-то на дне, для него эти парни почему-то не были мертвецами. Искусственные, но живые прям люди.

И они были разные все! Как прочие живые — все разные! Ничего общего с куклами, которых на конвейере делают.

Как так-то?

А двигались они тут гораздо ловчее меня — потому что я тут же и вписался лбом в изгиб какой-то трубы.

— Голову не разбей, — сказал темноволосый и темноглазый парень, нормальный такой южанин, если не считать, что каучуковый. — Пойдём за мной, осторожно.

И мы прошли по узкому коридору, а мимо нас лихо просачивались туда и сюда матросы. У них и кроме нас тут полно работы, такой вид.

— Сюда, — сказал южанин.

Я вслед за ним вошёл в какой-то закуток размером с купе в обычном поезде или даже поменьше. Потолок уж точно ниже. Над крохотным столом висел жестяной бак с краником внизу, а на столе стояли стаканы — первое, что я увидел. Сглотнул, само вышло.

А рядом со стаканами — пистолет. А автомат прислонили к столику стоймя, стволом вверх.

По сторонам — четыре навесные койки. На одной из них сидел Рошер в голубой форменной рубашке прибережских моряков и без брюк, рядом лежала стопка униформы и стоял раскрытый саквояж медика, полный каких-то склянок и инструментов. Рошера перевязывал искусственный человек с реально фарфоровым лицом! Обернулся ко мне — странное впечатление такое… вот этот шарнир со светокарточек, ага. Светлые живые глаза, седая прядь в чёлке, седые усы. Через фарфоровые лоб и скулу — тёмная трещина, как шрам.

— Проходите, Валиен, — сказал он. Нормальный человеческий голос. Удивительно, какие тёплые голоса у них были. — Попейте, я знаю, вас должна мучить жажда. Это ваш отсек на время пути. Простите, ребята, удобнее устроить не можем. На первых «Миражах» и таких кают для живых пассажиров не было.

Я залпом выхлебал два стакана воды. Она мне показалась нектаром каким-то.

— Здесь же здорово, мессир Айрис, — сказал Рошер. — Вообще чудесно.

— Полегче, Рошер? — спросил Айрис.

— Почти не больно уже… да пустяки, правда.

— И всё же вам надо отдохнуть. Валиен, вам тоже надо переодеться. И вот, — Айрис протянул мне бутыль из саквояжа и пару салфеток. — Сотрите кровь насколько возможно. Пресную воду мы экономим, поэтому — салфетки и одеколон, простите. И надо быть хоть относительно чистыми, иначе через несколько часов задохнётесь от запаха грязной одежды.

— Принц и принцессы, мессир Айрис, — сказали из коридора.

— Скорее, скорее, — Айрис отодвинулся с прохода. — Размещайтесь скорее.

Лэрик вошёл сам и не сел, а упал на койку рядом с Рошером — и я ему тут же протянул стакан с водой. Глейзу внёс плотный рыжий парень, каучуковый, и бережно уложил на свободную койку напротив.

Глейза слабо улыбнулась и тронула волосы матроса:

— Спасибо вам…

— Поправляйтесь скорее, леди, — сказал рыжий смущённо и кашлянул.

— Не стой там, малютка, — сказал Лэрик. — Ты же мешаешь всем.

Ильсора вошла, всем видом показывая, насколько ей не хочется ни к чему прикасаться, села на краешек койки в ногах у Глейзы и подобралась, как подбираются кошки. Я и Глейзе налил воды — и успокаивался, глядя, как она пьёт.

— Мессира Гектора в лазарет отнесли, — сказал рыжий. — Он спит.

И вышел.

А я вдруг почувствовал мягкий толчок — словно пол уходил из-под ног — и вибрацию, гул. Не рёв, как обычно ревут двигатели, а только отзвук рёва, шум воды, дрожь корпуса корабля и это мягкое, ватное ощущение падения в бездну.

— Всё, мои дорогие, — сказал Айрис. — Уходим под воду.

Ильсора зажмурилась, зажала уши и скрутилась в комок. Лэрик улыбнулся успокоенно, даже блаженно:

— Всё, ребята! Смылись! Красота! Мессир Айрис, я так вам благодарен… скажите всем в экипаже: я вам так благодарен всем! Мне вот дать вам нечего пока, но будет, я только отдышусь немножечко…

Айрис покачал головой.

— Пока ещё не смылись, милый мой принц. Постучите и поскребите на удачу. И нам ничего не надо, выживите только.

— Утонуть я не боюсь, мессир Айрис, — сказал Лэрик. — Я вот там… в Заозерье… дико боялся, если честно. А у вас отлично… Но посмотрите, пожалуйста, старшую, а? Левая рука, повыше локтя.

Глейза снова слабо улыбнулась.

— Хорошо с рукой, заяц. Спасибо, мессир, не трудитесь, лучше побудьте, пожалуйста, с мессиром Гектором, мы его не до конца вытащили. Я в порядке, только очень устала… и очень грязная…

— И всё же я бы взглянул, — сказал Айрис. — Простите, милые гости. Я понимаю, что не приходится думать о приличиях… подводный корабль…

— Снять? — Глейза расстегнула блузку и скинула её с плеча. — Это пустяки, мессир медик. Мы все — родичи, братья и сёстры, мы спасаемся от смерти.

— Я помогу, — сказал Айрис. — А пока я буду вас смотреть, милая леди, я бы хотел, чтобы все запомнили наше главное правило, самое важное. Это тишина. Пожалуйста, говорите как можно тише. Двигайтесь как можно тише. Тишина — это жизнь на подводном корабле.

Лэрик кивнул, шепнул, улыбаясь:

— Тихо, как духи.

— Да, дорогой принц, — так же еле слышно сказал Айрис. — Тихо, как духи.

Айрис покачал головой, увидев рану Глейзы — красный рубец, который выглядел так, будто месяц заживал.

— Это благодать, — прошептал Лэрик. — Только плохо вышло. Мало. Я потом ещё.

— Хорошо, — ласково и еле слышно сказала Глейза. — Замечательно. Мессир медик, пожалуйста… Гектор…

— Отдыхайте, — тихо сказал Айрис и вышел, задвинув фанерную планку, заменяющую дверь.

Потом мы чистились и переодевались тихонько. Все, кроме Ильсоры — но Ильсора была и самой чистой, на неё не попала кровь. Я помог Лэрику, у которого, по-моему, вообще сил не осталось, расстегнуть пуговицы, а потом оттереть кровь, насколько это возможно. Рошер помогал Глейзе — и закрыл её от нас, чтобы она спокойнее переоделась. Мы кое-как почистились, собрали в мешок грязное тряпьё, надели чистую униформу — и мне показалось, что даже дышать стало полегче.

Я снова сунул за ремень тетради Сэдрика и свой счастливый блокнот. На обложке блокнота теперь расплылось пятно крови Гектора, но тут уж ничего нельзя было поделать — всё равно я не сомневался, что мне помог заговор Шельда, какой бы он ни был наивный.

И мы снова вчетвером оказались на одной койке, сидели рядом — и я про себя истово благодарил небеса за Гектора, за «Мираж», за Ричарда и прочие чудесные чудеса. Лэрик обнял нас с Рошером и притянул к себе. Вызвал у меня приступ острой жалости: его благодать еле теплилась, я её почти не почувствовал. Он впрямь раздал всё.

— Братья… демона лысого… Валиен… я даже не знаю, как сказать…

— Никак не говори, — шепнул я. — Мы и так понимаем.

Глейза взяла меня за руку. Она тоже светилась едва-едва, бедный огонёк угасающей свечи — у меня сердце сжалось.

— Ты ведь понимаешь, Валиен, — шепнула она, — что тебя мы должны благодарить так же, как и Гектора? Я помню, как ты отбился один, когда Гектора ранили. Без тебя мы все погибли бы.

— Я не один, — сказал я. — Меня Рошер прикрывал. Может, если бы он по ним не стрелял, меня бы просто убили. Его вот ранили, а он даже не сказал…

Глейза смутилась до слёз, прижала Рошера к себе и поцеловала в висок:

— Прости. Да.

Рошер обнял её и улыбнулся мне.

— Ага, — сказал Лэрик. — Я несколько раз думал: хана нам всем. А ты как-то вытаскивал… ты — как Сэдрик. А сюпруг — героический вообще, никакой не декоративный солдатик.

Рошер, кажется, был совершенно счастлив в эту минуту.

Но я вдруг вспомнил.

Ярко. Остро. Это кошмарное ощущение — когда рвётся… отрывается… когда смерть отдирает душу от тела… Жаркую волну ярости и ужаса. Как не было времени думать, потому что надо было убивать.

И меня затрясло. Я попытался как-то успокоиться, унять эту тряску, но колотило только сильнее, даже зубы лязгнули — и стало мучительно тошно, маятно и тошно. И жутко.

Я зажмурился, но всё равно почувствовал взгляд Ильсоры со свободной койки — укоризненный, почти презрительный — и меня заколотило, как на лютом морозе. И тогда меня обняли августейшие. Как тогда, в вагоне, оба, с двух сторон.

У них осталось совсем мало благодати — но у них, видимо, было прям очень много любви и благодарности, потому что меня начала отпускать эта трясучка, я расслабился немного. До слёз.

И Рошер мне лицо вытер. Мокрой салфеткой, блаженно.

— Я же не стою, — еле выговорил я. — Вообще вашей благодарности не стою… я же перетрусил, как… почти не соображал, что делаю… а они в тебя стреляли, леди Глейза… и я не заметил, как тебя ранили, Рошер… а вы…

— А мы бы без тебя не выжили и всё, — сказал Лэрик. — Просто и легко.

— Ничего ты не трусил, — сказал Рошер. — И следил за всеми. И малютке не дал упасть, я видел.

Ильсора будто обрадовалась, что о ней вспомнили.

— Да вы все меня бросили! — я бы сказал, крикнула она шёпотом. — Я чуть ногу не сломала на пирсе!

— Малютка, — сказал Лэрик устало, — заткнись, а?

Ничего Ильсора была не слабая. И не глупая. Ей очень хотелось орать и рыдать, пугаться, изображать невероятные страдания и всех обвинять — но здесь никому не позволялось шуметь, Ильсора учла. Поэтому всё это изобразила позой и лицом — всё то ужасное, что о нас думает. Отвернулась и надулась.

А в фанерную перегородку чуть слышно стукнули — и отодвинули. Заглянул Элис.

— Я пришёл вас предупредить, — сказал он тихонько. — Сейчас шумнём чуть-чуть… не пугайтесь.

— А чем? — спросил Рошер.

— Торпедой, — сказал Элис.

— По кораблям⁈ — обрадовался Лэрик.

Элис покачал головой.

— По морскому храму в гроте. Там, видно, что-то очень дурное затевалось…

— Нас там собирались убивать, как я понимаю, — сказала Глейза. — Кроме прочего.

Элис кивнул.

— Всё. Теперь — тишина, мессиры-леди. Подкрадываемся.

И исчез.

И мы все замолчали и подобрались.

В подводном корабле было до изумления тихо, только постанывал двигатель и что-то равномерно гудело и щёлкало за тонкими переборками. Экипажа мы вообще не слышали — искусственные моряки, наверное, жестами общались, а не словами.

И вдруг оно — буфф! — глухо так, глухо и тяжело, и корпус вздрогнул, и мне показалось, что я услышал, как торпеда несётся сквозь воду — стальная смертоносная рыбина. А через миг ещё — буфф! — и «Мираж» снова вздрогнул.

— Негромко, — чуть даже удивлённо сказал Лэрик.

И вот тут — шарахнуло!

Через воду, через стальную оболочку «Миража», до костей — прошёл долгий рокочущий грохот! И ещё раз! И что-то нестерпимо заревело, застонало низким утробным басом, настолько тяжким и низким, что волосы дыбом и дух захватило. И Дар мой вдруг полыхнул столбом огня, до горла — и волной прошла тошнота, какая-то нестерпимая муть во всём теле.

А двигатели «Миража» взвыли с ноющим звоном. Мы почувствовали, как корабль дал крен, стаканы скользнули по столу — и медленно выровнялся.

И тут грохнуло снова! Острым раскатом, резанувшим уши! «Мираж» качнуло, он снова накренился, грохнуло опять, крен усилился, мы схватились друг за друга, к нам кинулась и Ильсора, коленями на пол, вцепилась в руки Глейзы, а Глейза и Лэрик её обняли.

Какой-то кошмар происходил снаружи. Главное — иллюминаторов-то нет никаких, совершенно непонятно, что случилось-то! Вроде как мы стрельнули торпедами, да ведь? Двумя, да? А потом что? Бабахнуло-то что? Попали куда-то? А потом? По нам начали стрелять?

А «Мираж» болтало и раскачивало, как яйцо в кипятке. Мы прижались друг к другу, просто потому что погибать — так вместе уж, хоть маленько друг друга погреть на прощанье. Что-то скрежетало, звенело, грохнуло как будто дальше, чем раньше — и слышно было, как шуршит и шелестит вода, разрезаемая бортами… и вдруг она забулькала, кажется, прямо у нас под ногами и раздался скрип такой… почти хруст… И я, задохнувшись от ужаса, почувствовал, как «Мираж» падает, падает, падает в глубину…

Не знаю, сколько мы так просидели. Но вдруг я понял, что стало тише.

Больше не болтало. Двигатели снова гудели ровно, с каким-то звенящим подголоском на пределе слуха — и никакого грохота не слышно.

— Так, — сказал Лэрик. — Это мы живы, что ли?

— Ой-ой, — Рошер мотнул головой. — Что это было? Глубинные бомбы?

— Я думала, мы тонем, — шепнула Глейза.

— Я тоже, — сказал я. — Я думал, в нас чем-то попали, «Мираж» сломался…

И тут отъехала наша дверь-заслонка. А на пороге стоял Ричард собственной персоной.

Я чуть во весь голос не заорал, в последнюю секунду спохватился:

— Ричард! — шёпотом. — Ты с нами⁈

— Тут же нормальное, хорошо открытое связное зеркало, Валиен, — улыбнулся Ричард. — Я на минутку, ребята. Почту вам принёс.

Удивил прямо очень сильно.

— Почту⁈ — Лэрик даже хихикнул. — В море… ничего себе.

— Вашему прекрасному высочеству, — подмигнул Ричард и протянул конверт.

Дворцовый, видимо. С Сердцем и Розой под золотой тиснёной короной и каллиграфической надписью золотом: «Двор Его Величества, Государя Святой Земли». Лэрик рванул конверт — и мы все сунулись посмотреть.

'Милый заяц, звёздочки мои! — жёсткий и чёткий почерк. Как будто не Кеннета, но я почему-то точно понял, что Кеннета. — Благослови вас небо, живите только. Вы отважны, вы сильные, вы молодцы. Больше всего я хотел бы сказать сейчас: теперь останьтесь в безопасном месте, мои благие целители, просто живите… но я не смею, простите своего отца. Вы — сердце и душа Святой Земли, настоящей Святой Земли, которой была дарована благодать. Уйдёте вы — конец всему. Вы — последняя надежда, искорка света в адском мраке. Это не просто слова из пророчеств. Я сам чувствую.

Но приказать вам возвратиться — тоже не смею. Это страшный риск, как минимум не меньший, чем ваш теперешний путь, а чудовищная ответственность, даруемая короной, ещё не касается вас, вы свободны. Вы вправе сделать любой выбор. Я приму любой.

Но если вы решите вернуться, пусть Господь вам поможет вернуться быстрее, мои дорогие. Официально возвращаться вам нельзя, придётся выбирать окольные пути. Помогут союзники и Сумерки — и я помогу вам на этом пути, чем смогу. Если смогу. Если Господь за нас. Сегодня началась война на юге — и я всё сделаю, чтобы Святая Земля как можно позже вступила в неё.

Помолитесь за вашу несчастную маму. Всё, что я сумел узнать — она жива. Больше пока ничего утешительного сказать не могу.

Благослови Бог мальчиков из вашей свиты. Мне легче верится в успех, когда они с вами. Я думаю о них так, будто они тоже мои дети.

Передайте мою искреннюю благодарность барону Гектору. Он получит голос в Малом Совете — если до времени, когда я смогу даровать ему это, мы оба доживём.

Напоследок, дорогие мои: я верю в вас всей душой. Дорогой мой заяц, помни: ты можешь стать великим государем, если пойдёшь по этому пути. Злая звезда моя, ты мой небесный свет, ты сможешь унять страшную боль, когда Святая Земля будет залечивать раны. Весёлая моя звёздочка, ты мой тайный клад и секретное оружие небес. Будьте, принц и принцессы святоземельские, будьте ради всего святого — и пусть сгинет ад!'

У меня торпедная атака из головы вылетела напрочь. По-моему, у августейших тоже. Ильсора тихонько плакала без всяких красивых поз, Глейза и Лэрик оторвали взгляд от бумаги и переглянулись. Понимающе.

Решение приняли.

— Ты ведь можешь передать отцу ответ, да, Ричард? — сказал Лэрик. — Скажи: мы вернёмся, как только сможем. Покажи. Ты ведь можешь показать. Ты ведь не показываешь отца, потому что ему совсем худо, да?

Ричард кивнул:

— Он запретил. Ему впрямь тяжело, Лэрик. Он сильно сдал. Но он будет держаться, если вы не сдадитесь. У вас государь сильный. Он уже сколько лет воюет с адом чуть не в одиночку…

— Мы с ним, — сказала Глейза. — Скажите ему, Ричард, дорогой: мы с ним. Мы вернёмся. Скажите ему: мы любим его.

— И мы, — сказал я. — Да, Рошер?

— Я? — удивился Рошер. — Да я-то что… куда Глейза скажет, туда и пойду, — и улыбнулся. — Да шучу я! Я с вами пойду куда угодно!

Ричард слушал и улыбался. Но Ильсора промолчала. Сидела на полу, облокотившись на колени Глейзы, плакала, но не сказала ни слова.

— Ричард, — сказал я, — а мне?

Ричард протянул мне руку. Ух ты!

Я прикоснулся к его ладони — и увидел Шельда. Очень уставшего, глаза больные — но живого. И он улыбался.

— Отлично, ребёнок, — сказал Шельд. — Никогда ничего не бойся. Помни, кто ты есть, тебя судьба ведёт. Всё сможешь, я знаю… белый Воронёнок.

Ричард потянул руку — и я отпустил. И слёзы вморгнул, как смог.

— Меня же спас… этот его заговор, да? На блокнот? — спросил я.

— Может быть, — сказал Ричард. — Всё, ребята, мне пора уходить, скоро рассвет.

— А мы сейчас где? — спросил Лэрик.

— «Мираж» идёт почти вдоль побережья Заозерья, — сказал Ричард. — Где-то рядом с Тёплой Гаванью, по-моему.

— А война… — начала Глейза и замялась. — Вот это… бой, да, был?

Ричард кивнул.

— Союзники вероломно напали на мирно спящий заозерский город, — сказал он с печальной усмешкой. — И нанесли торпедный удар по древнему святилищу, центру духовной жизни заозерцев. Разрушен прекрасный, уникальный старинный храм, погибли люди… много, я думаю. Акт вандализма, ребята. Жестокого, бессмысленного и подлого, — и вздохнул. — Потому что союзники аду служат, ага. Собственно и сам подводный корабль же управляется утопленниками. Верно?

— Точно, — сказал Лэрик. — Так в газетах и напишут.

— Вот именно, Лэрик. В заозерских газетах — и в ваших газетах.

— Отец не позволит, — сказала Глейза, но я по её тону понял, что она сомневается.

— Боюсь, у него выбора не будет, — сказал Ричард. — Простите, ребята. Прямо уже бежать надо, а то рассвет здесь застанет, придётся занимать тут койку, а на «Мираже» и без меня тесно.

— Но ведь ты придёшь? — спросил я с надеждой.

И Ричард ещё успел кивнуть, уходя.

Ильсора поднялась на верхнюю койку и устроилась там одна. Скинула сверху мягкие белые туфли почти мне на голову, нарочно, конечно, и очень демонстративно там устроилась. Вольготно.

А я подобрал её туфли и поставил в сторонке. И смочил салфетку одеколоном, стёр кровавое пятно с подмётки.

— Как там Гектор… — сонно пробормотала Глейза. — Помогли плохо… неспокойно…

Она лежала не столько на койке, сколько на груди и на плече Рошера, обнимая его за шею, а Рошер полусидел боком, подсунув под спину подушку.

По-моему, так ужасно неудобно. Но у него такое лицо было, будто всё замечательно, просто восторг. Наверное, потому что ладонь Глейзы лежала у него на бедре, где рана перевязана. Может, Глейза и засыпала, но мне мерещилось еле заметное млечное свечение вокруг её пальцев.

— Сюпруг, — окликнул Лэрик, — а нога-то как?

— Чуть-чуть, — Рошер устало улыбнулся. — От конфетки — славно так… тепло… всё отпускает…

— Заяц, — борясь со сном, сказала Глейза. — Ты слышишь? Гектор…

— Он же в лазарете, — сказал Лэрик. — Когда матросы его поднимали, он уже сравнительно нормально дышал… сходить надо, да?

— Я бы пошла, — еле выдохнула Глейза. — Только не могу…

— Малютка, — позвал Лэрик.

Ильсора повернулась к нему и немного свесилась с верхней койки. Сердитая.

— Если ты о том, чтобы куда-то идти, то даже не думай, — сказала она. — У меня всё болит. Я не понимаю, как у меня вообще получилось добежать.

— Ты самая целая, — сказал Лэрик. — Сходи, а? Валиен, проводишь её?

— Конечно, — сказал я.

Глаза Ильсоры наполнились слезами.

— Ну конечно! — сказала она. — Меня не надо спрашивать! Мне же не может быть ни страшно, ни больно… мамы нет — и вы тут же начали мне приказывать! Вам надо — вы и идите.

— Леди Ильсора, — сказал я, — Гектор же всех спас… Помоги ему, а? Лэрик же Глейзу лечил, потом Гектора вытаскивал… и Глейза тоже… а она сама ранена!

— Знаешь, что, — сказала Ильсора и губы надула, — этот Гектор вообще должен был ещё позавчера дать телеграмму домой! То же мне — служба безопасности! Если хочешь знать, он и виноват, что мы попали в эту историю! Ещё бы он нас не спасал…

Лэрик закатил глаза.

— Валиен… руку мне дай… зараза, вообще ноги не держат…

— Ладно, — фыркнула Ильсора. — Я спускаюсь. Но имейте в виду: я не так хорошо лечу и вообще!

— Хоть как, — сказал Лэрик.

А Ильсора сунула мне под самый нос ножку в шёлковом чулке.

— Дай мои туфли тогда.

— Дёрнуть бы тебя за ногу… — сказал Лэрик мечтательно.

Но я надел на неё туфли и завязал шнурки. И спуститься помог. А Ильсора посмотрела на Лэрика победительно и надменно, смерила взглядом Глейзу и Рошера, уже спящих в обнимку мёртвым сном, и сказала мне:

— Идём, показывай!

Мы с Ильсорой вышли из нашей… наверное, каюты — и я понял, что ни малейшего понятия не имею, куда идти-то. Где у них тут лазарет. Мы пробрались в наш закуток между каких-то странных штуковин — и ровно никакой логики в их размещении я не видел, как ни пытался. Всё гудит так… щёлкает, стучит чуть слышно. Пол подрагивает под ногами. Вон, впереди — открытый люк. Куда он ведёт? Может, нам туда? Или вот сюда, за трубу…

А за трубой — закуточек, а в нём — радиостанция и громадное, в человеческий рост, зеркало. И на вращающемся стуле — матрос с каучуковым лицом и весёлыми голубыми глазами, и чёлка у него сивая с проседью, и усы почти рыжие.

В радионаушниках. Снял их, увидев нас. Сказал очень приветливо:

— Заблудились, гости? Гальюн — с другой стороны. Или вам что-то ещё нужно?

— Лазарет, — сказал я. — Простите.

Он встревожился:

— Кому-то плохо?

— Нет, — сказал я. — С нами всё хорошо, просто там наш товарищ, он тяжело ранен, а леди умеет исцелять наложением рук… Надо его проведать, вдруг ему худо.

— А, вон что… Да уж не очень хорошо, точно. Мессир Айрис ему уже два раза кислород давал. Как ни поверни, а воздух у нас тут не горный… Вот смотрите, — радист встал, чтобы показать, — вот центральный пост, потом — капитанскую каюту пройдёте, офицерский отсек. И увидите переборку с листиком живи-травы.

— Спасибо, — сказал я.

— Вам спасибо, — сказал радист. — Нам разъяснили, что вы и ваш раненый друг сделали. Мы все понимаем, что боевой подводный корабль ни для раненых, ни для девушек — не место… — и вдруг вздохнул, совсем как живой человек. — Но час назад нам с базы отстукали: война началась. Мы уходим от побережья в открытое море. Не получится вам быстро попасть в безопасное место, гости наши дорогие.

— Это ничего, — сказал я. — Это уже совсем не страшно, правда.

Мы прошли центральный пост, полный каких-то непонятных механизмов, где, приветствуя нас, встали моряки, вахтенные, наверное. Оттуда дальше в нос «Миража» вёл открытый люк, и Ильсора тяжко вздохнула, пробираясь через него. Каюта капитана была прикрыта такой же фанерной заслоночкой, как и наша — и я догадался, что она не больше нашей, а, скорее, изрядно меньше, лишь бы койка поместилась.

Офицерский отсек оказался чуть просторнее, туда даже уместились маленький стол и пара складных стульев — но в нём же на навесных койках спали моряки, офицеры, свободные от вахты, наверное. Ужасно смутили Ильсору.

Она остановилась перед переборкой с зелёным трилистником, повернулась ко мне и шепнула:

— А разве мёртвые спят?

— Они живые, — прошептал я. — Только искусственные. Видишь: спят.

— Я очень плохо умею лечить, — зашептала Ильсора, чуть не плача. — Мне редко удаётся. Я со старшими по больницам никогда не ездила. Я не люблю… я не могу… вообще боюсь… А вдруг у меня не получится? А они пристали ко мне…

— А что же делать? — я постарался шептать как можно убедительнее. — Ты же видишь: Гектору совсем плохо. Августейшие не могут, их самих бы кто полечил…

— Они привыкли, — вздохнула Ильсора, и губы у неё надулись сами собой. — Они всегда. А я нет.

— Ты тоже благая, — сказал я. — Придётся. Всё, заходим.

Ильсора снова вздохнула, как всхлипнула. А я чуть-чуть стукнул в переборку.

Её отодвинул мессир Айрис.

Лазарет оказался приблизительно с нашу каюту или чуть меньше. Там прям операционный стол был, натуральный, под этими большими специальными лампами — только они не горели. И стеллаж: на верхних полках хирургические инструменты лежат, закреплённые в специальных гнёздах, мотки ваты и марли, эта круглая металлическая медицинская посудина с крышкой, в которой кипятят иглы и всякое для стерильности, а на нижних — натурально инструменты для ремонта искусственных людей. Отвёртки, щипцы какие-то, кусачки, проволока, паяльник… У стеллажа я заметил баллон с кислородом под давлением.

Над крохотным столиком маленькая лампочка горела. А койки — завешаны простынёй, чтобы Гектору свет в глаза не бил, наверное.

— Как он? — спросил я.

— Лучше, чем можно было ожидать, — тихонько сказал Айрис. — Я, признаться, думал, что он бой не переживёт. Но вот… спит. Лихорадит, но держится пока.

Ильсора быстро взглянула на меня. Будто хотела сказать: ну видишь, и до завтра проспит, ничего с ним не сделается.

— Можно взглянуть? — попросил я.

Айрис отвернул лампу и отодвинул занавеску.

Гектор лежал на нижней койке. Лицо у него осунулось ужасно, казалось более каучуковым, чем у искусственных моряков, совсем неживым, только щёки горели пятнами, а от испарины мокрые волосы прилипли ко лбу. По-моему, он бредил, а не спал. У меня Дар полыхнул от путаных кошмаров, которые грызли Гектора изнутри.

Я оглянулся на Айриса — и Айрис понял.

— Да, — сказал он. — Очень мало шансов. Удивительно, что ещё жив. Вот так и уверуешь в святоземельскую благодать… но одно дело — касательные ранения, а другое — вот такое…

Ильсора снова на меня оглянулась. Прямо просила помощи взглядом. Ей впрямь страшно, вдруг понял я. Просто нестерпимо страшно.

— Старшие не справились, — шепнула она еле слышно.

— Глейза же ранена, — сказал я. — А Лэрик ей отдал, сколько смог.

Ильсору затрясло мелкой дрожью. Она обняла меня за шею — и я почти не ощутил её сияния.

— Валиен, — жарко шепнула она мне в самое ухо и всхлипнула, — я же не верую, как они! Он меня же не услышит! Я же просто… я же девочка… я же дурочка просто… я не для этого… я… королевское чудо просто! Никакая не благодать! Мне его жа-алко… ужасно… но я не могу…

Я погладил её по голове — и она заглянула мне в лицо.

— Ты же белая принцесса, — сказал я тихо. — У тебя получится. Должно получиться, понимаешь? У тебя ведь назло лучше всего получается, да? Назло Рэнгу сделаешь? Рэнг его два раза пытался убить, представь. Ну и пусть ему обломится, а?

Ильсора чуть хмыкнула.

— Если бы Рэнг знал, что Гектор жив, он бы себе ногти на ногах обкусал, — сказал я. — Через ботинки прям.

Ильсора улыбнулась заметнее. И я вдруг почувствовал, что из неё поднимается эта светлая волна, её весёлые колючие пузырьки! Всё правильно, подумал я и шепнул, собрав всю веру и всю боль, сколько было у меня:

— Господи, помоги, пожалуйста, Гектору выжить — и пусть Рэнгу обломится, а?

— Господи, дай сил Твоих моим рукам! — выдохнула Ильсора, и в её глазах вспыхнули острые искры. — Пожалуйста!

И Айрис у нас за спиной тихонько сказал:

— Помоги ему, Господи.

И пал свет! Тот самый, настоящий свет небесный — через корпус подводного судна, через верхнюю койку — на руки Ильсоры и на грудь Гектора.

Ильсора зажмурилась изо всех сил — и положила на рану Гектору сияющие острым и ярким светом ладони, почти прозрачные.

Мы с Айрисом в этот раз чудо видели вдвоём. Как от сияния из ладоней Ильсоры у Гектора засветилась рана, будто солнечный луч ударил из неё — через бинты и простыню, которой он был прикрыт. Гектор охнул и шевельнулся, а сияние перелилось через край, как кровь. Ильсора сдвинула руку на вторую рану, у ключицы, закрытую марлевой подушечкой и забинтованную — свет вспыхнул и в ней.

А Гектор вздохнул. Глубоко. И ещё раз вдохнул.

А у Ильсоры вдруг подкосились ноги, буквально. Я её поймал, в два шага довёл до стула — и она на стул упала, не села. Взглянула на меня — еле-еле держа открытыми глаза.

— Спать… — и обмякла.

Стекла на стол, за которым Айрис работал, и улеглась удобненько, ладошки под голову.

— Что с ней⁈ — шёпотом спросил Айрис.

По голосу понятно, что перепугался до смерти.

— Устала очень, — сказал я. — После обряда всегда ведь так. Своё тепло отдаёшь вместе с Божьим светом.

Я снял с верхней койки подушку и подсунул Ильсоре под голову. И она ещё удобнее устроилась, даже чуть улыбнулась, не просыпаясь.

Айрис в это время осматривал Гектора. Он снял простыню — и я увидел, как грудь Гектора спокойно приподнимается от дыхания. И почти исчезли жуткие красные пятна у него на лице.

— Феноменально, — бормотал Айрис, качая головой и прислушиваясь. Взял со стола эти медицинские трубочки, которые вставляются в уши, вслушался в биение сердца Гектора, почти под бинты эту штуковину засунул. — Феноменально… Я бы не поверил, если бы мне рассказали… он дышит так, будто не просто лечился в отличном стационаре дней десять, а в горном пансионате их провёл. Он пойдёт на поправку… Этой девочке цены нет! Эти святоземельские дети — чудо и сокровище… как же можно их подвергать опасности, Господи… и по ним стреляли, их собирались убить эти варвары…

— Ради того, чтобы уничтожить вашу столицу, мессир Айрис, — тихонько сказал я. — И я думаю, мы бы не смогли удрать, если бы не Гектор…

Айрис потрогал лоб и щёку Гектора — и только руками развёл.

— Ну вот, и лихорадка у него проходит, можно ощутить даже без термометра… Вы все — настоящие герои. И я всё думаю: сколько жизней могли бы спасти эти ребята… Божье чудо! Но, Валиен, как бы нам устроить поудобнее эту девочку? У неё же будут болеть мышцы от неудобной позы, когда она проснётся…

Я придумал, как.

Мы с Айрисом сняли с верхней койки матрас, положили его на операционный стол, туда же и подушку — и Айрис легко и осторожно перенёс на матрас Ильсору. А она и не проснулась. Я снял с неё туфли и укрыл простынёй поверх одежды — просто потому, что уютнее спать укрытым почему-то.

— Вам бы тоже поспать, Валиен, — тихо сказал Айрис. — Пока спокойно. Неизвестно, что будет утром.

— «Мираж» уходит в открытое море? — спросил я.

— Да, — сказал Айрис. — На нас объявлена охота по всему западному побережью.

— Понятно, — сказал я. — Я тогда пойду, мессир Айрис? Приду утром, да? Или лучше мне здесь остаться, как вы думаете?

— Вам будет удобнее в каюте, — ласково сказал Айрис. — Идите, Валиен, поспите хоть немного… вы ведь сами еле держитесь на ногах, я вижу.

— Спасибо вам, — сказал я.

Хотел пожелать доброй ночи, но вдруг, ни с того, ни с сего, забоялся сглазить. Кивнул, вышел из лазарета — и вдруг меня совершенно кошмарно накрыло.

И сигнал тревоги пиликнул. Негромко — но я понял. Бип… бип… бип…

Дар мой полыхнул так, будто в него кто горючки плеснул. Дар — и ужас.

И — внезапно — резонанс! С некромантом, который ставил щиты!

Я кинулся бегом — и скальпель выхватил на бегу. Пять шагов — через люк — центральный пост!

А темноволосый горбоносый парень, типичнейший южанин, с каучуковым смуглым лицом, зажёг розу прямо в воздухе, крутой! Я видел, как красное мерцание тянулось за его пальцами.

Первая мысль: помогу! Я тут же воткнул скальпель в ладонь — и ему протянул кровь в пригоршне. Он понял мгновенно — взял мою кровь кончиками пальцев — роза полыхнула так, что полутёмный отсек осветился ярко, затанцевали резкие тени. Резонанс высшей марки: я ему дал крови — и включился в обряд — и увидел…

— Цель на тридцать градусов справа по курсу, — сказал некромант. — Расстояние — шестьдесят, шестьдесят два. Глубина — сорок.

— Приготовиться к повороту, — негромко приказал фарфоровый, седой, с профилем как у древней статуи. — Поворот налево, двадцать градусов, самым малым. Уходим с погружением, дифферент — пять градусов на нос.

— Есть, поворот налево, двадцать градусов самым малым, — тихо отозвался рыжий, мой знакомый, и щёлкнул тихонько чем-то.

— Есть, с погружением, дифферент пять градусов на нос, — сказали из динамика над приборной панелью откуда-то из другого места, из машинного отделения, наверное.

И я почувствовал, как чуть изменился гул машин — и как подводное судно немного накренилось: потянуло сделать шаг.

Я моряков в центральном пункте видел, всё слышал — но Дар жёг меня. Им я видел ещё и тёмную воду, в которой шевелилось живое какой-то неправильной жизнью, громадное, слабо светящееся гнилым зеленоватым мерцанием. И щупальца у него шевелились, колыхались, как целая куча невероятно длинных и толстых змей — и вдруг раскрылся злобный и настороженный глаз, огромный, зеленовато-кровавый.

— Во имя Путеводной Звезды и Благих Вод, — сказал некромант, и я понял, что это молитва, прибережская молитва. — Храни детей Твоих от твари из пучины.

Оно, чудовищная морская тварь, шевельнулось — и я понял, что ведь впрямь нас высматривает. Чует, что мы где-то здесь, но нас прикрывают молитва и щит.

Надолго ли?

Я мотнул головой, взглянул на некроманта — и встретился с его взглядом.

— Не спеши, — тихо сказал он. — Поглядим.

— Считаете необходимой атаку? — спросил седой командир.

Нас с ним спросил, такое чувство.

— Может, проскочим, — сказал некромант. — Очень крупный.

— Расстояние до цели?

— Семьдесят пять. Не преследует.

— Дифферент ноль, — сказал командир. — Уходим самым малым.

Вот странно, да? Как мы парили в глубине, не видя пути, по лучу Дара… а эта тварь точно нас выслеживала, я её чувствовал и Даром, и всем телом. Её злобу, ужасную злобу именно на нас — и голод.

Она была такая здоровенная… Мне показалось, что она может скомкать «Мираж» своими щупальцами, как спичечную коробку — и очень прям хочет, изо всех сил хочет это сделать. Но не понимает, не видит, куда тянуться.

Не слишком смышлёная.

— Дай крови ещё, — приказал некромант. — Отлично.

Я резанул ладонь поверх закрывшегося пореза.

— Во имя Путеводной Звезды над Водами, — почти пропел некромант, рисуя в воздухе сложный и странный символ. Не розу, а словно алхимический знак, округлый и лучистый разом. — Пролей свет Твой в глубины.

И этот знак, морской дракончик такой, нарисованный светом, засиял не красным, а золотистым, тёплым и добрым, как закатное солнце на волнах — а во мне Дар отозвался струнным нежным звуком… точно, как молитва.

Я почувствовал, как твари стало неуютно, она дёрнулась — и вдруг окуталась чёрным туманом, будто целую бочку туши в воде разбили! Но я ощущал, как она там копошится в клубящейся черноте, как подбирается, съёживается в комок шевелящихся щупалец… и вдруг ка-ак шарахнется!

Прямо выстрелило ею прочь! Будто к ней торпеда была приделана!

Я чувствовал её ещё с полминуты — и всё. Смыло её. Одна только глубокая чёрная вода, и снизу, и сверху, и со всех боков.

Некромант выдохнул.

— Оторвались, Рауль? — спросил седой командир.

— Лучше, — Рауль чуть улыбнулся, сколько каучуковое лицо позволяло. — Мы его шуганули, прекрасные мессиры! Чесанул прочь, как каракатица, даже плюнул чернилами, задрыга жизни.

— Хорошо, — сказал командир успокоенно. — Драться с живыми на борту… не дело. Айк, прибавь ход на пятнадцать.

— Есть, прибавить на пятнадцать, — отозвался рыжий Айк. — Красиво, командир!

— Валиен тебе помог, так? — спросил командир.

— Как мог, — кивнул Рауль. — Кровь, решимость и сильный светлый Дар — большое дело. Отлично вышло. Я думал, влипли.

А я очень радовался, правда. Только меня мутило и покачивало, а я боялся держаться за что-нибудь: вдруг это важное? Тут же везде приборы…

— Валиен, вы очень хороши в бою, — сказал командир. — Не по возрасту. Молодец.

— Командир, — сказал Рауль, — позвольте, я его в каюту провожу? Он очень устал и отдал много.

— Конечно, — тут же сказал командир. — Валиен, мы все вам благодарны, но да, отдыхать необходимо.

Я хотел что-то сказать, но не знал, что. А Рауль взял меня чуть не в охапку и до каюты буквально дотащил — ноги меня еле слушались.

Я ведь думал о чём-то важном… что-то мне надо было Раулю сказать… и я никак не мог вспомнить, что: у меня в башке клубились чернила морской твари…

Надо было бы подняться на верхнюю койку, но сил не было совсем. Я сел на ту, на которой спал Лэрик, у него в ногах, прислонился плечом к стене — и провалился в сон, как в тяжёлую тёмную воду…

Сны меня просто измучили.

Мне снилось, как арестовывают маму. Как инквизиторы её заталкивают в фургон с решётками, а там уже Шельд сидит, наручниками прикован к какой-то железке. И что мама в шёлковом халатике домашнем, а Шельд — только в рубашке и брюках, а уже снег выпал и фургон изнутри весь обледенел. И охранник в зимней униформе. И это… я подыхаю от горя и ярости просто.

Но тут меня Ричард обнимает и говорит: «Валиен, это просто сон. Мы с тобой не ясновидящие, вещих снов у нас не бывает. Не тревожься». И это облегчение такое… Я, кажется, проснулся на секундочку — и тут же снова заснул.

И приснились мои августейшие, прикованные цепями к столбам, вернее — между столбами, за лодыжки и запястья. Нагишом. И принцессы. И какой-то… тварь какая-то в маске без лица… кровь… И вдруг Ричард сказал: «Вот же сволота… это никогда не случится, Валиен, всё. Сейчас мы его заткнём, чтобы не мечтал вслух». И Лэрик тряхнул меня за плечо, не во сне, наяву:

— Всё, всё, Валиен, это снится тебе, всё…

Руку мне подал — я в неё уткнулся лбом — в звёздный туман, в млечное мерцающее тепло его… и по-настоящему уснул, без наведённых мерзостей. И мне приснился призрак Отри, как он растерянно спросил: «Это чё, а?» — и как его утянула в ад эта тварь, адская гончая… и как мы потом бежали по пирсу, а в нас стреляли… и как волна смерти рвёт связь между душами и телами…

Вообще-то, это тоже было больно. Но не настолько.

Я проснулся от запаха моря. От холодного свежего воздуха. Захотелось полной грудью вдохнуть.

Я открыл глаза — и увидел, что лежу на койке в нашей каюте, и горит тот же электрический светильник, не слишком яркий, и фанерная наша дверь открыта. А все мои — здесь, сидели на койке напротив, и тихонечко шептались, видимо.

И обрадовались, когда я проснулся.

— Нормально, Валиен? — спросил Лэрик. — Здорово тебя встряхнуло ночью. Кошмары снились?

Я сел и мотнул головой.

— Нормально. Ты помог очень. И Ричард. Мне кажется, эти истории, будто вампиры бродят по снам — правда. Ричард у меня во сне ещё сказал… что-то вроде такого: «заткнём его, чтобы не мечтал вслух». Рэнга, наверное. Или Дингра.

— Неужели Рэнг может так громко мечтать? — улыбнулась Глейза.

— Если Дингр поможет, — сказал я. — А может, это у них общие мечты. Как вас убивают, высочества. После пыток… мерзость, но и дурость. Лучше скажите: мы что, всплыли на поверхность?

— Нет, — сказал Лэрик. — «Мираж» поднял трубу какую-то, через которую из-под воды можно дышать.

— Опасно всплывать, — сказал Рошер. — Они все говорят, что опасно. Хочешь поесть?

Я кивнул.

— Матросы принесли еды и остановились поглядеть, как мы едим, — весело сказала Глейза. — Кормили нас, как котят.

— Просто отвыкли, — сказал Лэрик. — А нам ужасно хотелось жрать, как назло. Мы их, наверное, сильно насмешили… только старались тебя не будить… Вам надо было поспать, тебе и малютке, мы знаем.

Мне вручили стакан с водой, придвинули пачку сухих галет. Рошер вскрыл банку консервированной ветчины и принялся нарезать её на ломтики.

Проходящие мимо нашей каюты искусственные моряки впрямь заглядывали. Улыбались, кто мог, и подмигивали — но меня вообще не смущало почему-то… ну да, может, им впрямь приятно смотреть, как едят живые люди. Мало ли.

— Видишь! — фыркнула Ильсора. — Рошер учил всех есть консервированное мясо только ножом, потому что приборов особо нет.

— Почему — нет? — удивился Лэрик. — Ложки есть. Хочешь консервированных вишен, Валиен?

— Я поражаюсь, что у них консервы есть, — сказал я. — Это ведь целиком и исключительно для нас.

— Конечно, — сказала Глейза. — На «Миражах» даже камбуза нет. Как я поняла, обычно и лазарета нет, с ними ходят в море не медики, а фельдшеры-техники, те, кто умеет чинить искусственные тела. Самый минимум для живых людей… вот на такой случай, как наш. Если нужно кого-то спасать.

— Кстати, о лазарете, — сказал я. — Как Гектор?

— Болтает с наставником, — сказала Ильсора и забрала банку с консервированными вишнями себе. — Сказал, что останется в лазарете, чтобы нас ещё больше не стеснять. Ему намного лучше. Он мне сказал, что я вестник Божий, — закончила она важно и достала ложкой сразу несколько вишен.

— С наставником? — удивился я.

— С братом Раулем, — сказала Ильсора. — Ты чего? Ты же его видел! Он сказал, вы с ним ночью прогнали чудовище. Огромное.

— Он наставник⁈

Вот это новость…

У него Дар же… причём сильный… он поставил щит, как некромант… и молился… и он у них — член экипажа… и он — точно не ведьмак…

— Ребята, — сказал я, — мне очень надо поговорить с Раулем.

— Доешь сначала, — сказал Лэрик. — Это ж подводный корабль, Рауль отсюда точно никуда не денется, пока мы не пристанем к берегу.

Ну здраво, ну!

Я ел и думал, что удивительно, какой кажется невероятно вкусной эта консервированная ветчина с галетами. И что все искусственные моряки разговаривают, как южанам положено — этакой мягкой скороговорочкой — но южный говорок, почему-то, не бесит. А перелесский бесит… но всё равно кажется, что Ричард говорит очень мило.

И что на Рауле — та же голубая униформа, как на всех на нас. И пилотка. И как же можно узнать, что он — капеллан? И как вообще всё это получилось-то, что он капеллан, что он искусственный, что он молодой — и что он говорит, например, про адскую тварь «задрыга жизни»?

Наставникам точно такое можно говорить?

А ещё меня порадовало, что мои ребята, глядя на меня, тоже решили ещё немного поесть. Особенно — что принцессы разделили вишни.

На подводном корабле, если честно, не так уж и удобно, а моментами очень страшно. Но мои августейшие едят. А у меня два верных показателя, что мы в чистом месте: мой Дар — и что высочества могут есть. Лэрик перешёл ко мне — но я даже через проход между койками чувствовал, что он отдохнул: он заметно светился. Принцессы просто сияли — и мне даже показалось, что свечение Ильсоры так и осталось ярким, но как будто стало не таким резким.

А может, я привык просто. Рошер-то точно привык… или очень сильно изменился… Я подумал, что уже очень давно не видел у него эту ухмылочку — ну, будто он пьян или нанюхался. Он же сидел с Глейзой в обнимку, они откусывали от одной галеты, хихикали — но совершенно же нормально выглядели.

Просто как влюблённые люди.

А холодный сквозняк перестал гулять по «Миражу», пока я доедал.

— Слышите? — сказал Рошер. — Они втягивают дыхательную трубу.

Ага, я услышал. Так как-то: бж-ж-ж — тук! И почувствовал вот это, про что они говорят «дифферент» — когда «Мираж», как дельфин, ныряет носом вперёд. Как он наклоняется — и ватность эта. Погружение.

— Интересно, почему в трубу воздух попадает, а вода — нет, — сказал Лэрик. — Они же, наверное, не высовывают её высоко вверх, чтобы было не видно…

— Может, есть крышка? — предположила Глейза.

— А дышать как же?

— Можно спросить у кого-нибудь из экипажа, — сказал я. — Всё, ребята, я не могу больше, мне кажется, я что-то важное забуду, если не поговорю с Раулем прямо сейчас.

Кажется, первый раз с тех пор, как я познакомился с высочествами, я более или менее спокойно их оставил. Не слишком охотно, но спокойно.

Такая опасная штука — подводный корабль. И самая безопасная для моих августейших из всего, что я до сих пор видел. Чудеса, да и только.

Я уже знал, как попасть в лазарет. И с радистом поздоровался — он мне подмигнул и махнул рукой. И в центральный пост заходил, как к друзьям.

Суровый фарфоровый капитан мне обрадовался, руку подал:

— Ну вот, Валиен, я вижу, что вы пришли в себя и готовы к любым неожиданностям.

А Элис, который оказался на вахте, у капитана спросил:

— Мессир Соур, разрешите обратиться? Можно сонар отключить на секундочку? Валиену дать послушать чистый звук?

— Только на секундочку, — сказал капитан.

Фарфоровые вообще, конечно, улыбаться не могут. А по голосу слышно.

Элис мне дал наушники. А в наушниках вдруг защебетало, зачирикало! Трелью рассыпалось, звонкими щелчками!

Каучуковые моряки умеют улыбаться чуть-чуть.

— Слышал, Валиен? Дельфины резвятся… По курсу чисто, капитан.

Почему-то очень тронуло. И то, что дельфины плывут рядом с «Миражом», и то, что Элис дал послушать, как они пересвистываются… Стало сильно легче от этих дельфинов.

Как будто искусственные моряки нам по-всякому показывают, что море к нам доброе.

— Можно войти? — спросил я и чуть-чуть стукнул в переборку лазарета.

— Заходите, Валиен, — весело сказал Рауль и отодвинул дверь-заслонку.

Гектор сидел на койке и улыбался. Он выглядел усталым, лицо всё ещё казалось осунувшимся, под глазами — синяки, скулы заострились, но он сидел, а не лежал пластом, как полумёртвый! И глаза у него блестели. И он накинул форменную куртку поверх бинтов.

— Как здорово, что вы живы! — сказал я.

— Их высочества за мной присматривают, — сказал Гектор. — Если бы не они — всё, каюк. Во мне три дырки, две — насквозь… а мессир Айрис говорит, что заживает, как на собаке. Принц и принцессы чудо сделали… и вы, Валиен, вместе с Рошером. Не бросили меня.

— Как иначе-то? — удивился я.

Гектор вздохнул и чуть кашлянул.

— Сильно болит? — спросил Рауль.

— Не столько болит, сколько будто мешает что-то внутри, — сказал Гектор несколько даже виновато. — Пустяки.

Айрис, который читал и делал пометки в блокноте, отвлёкся. Чтобы возмутиться.

— И не вздумайте считать это «пустяками», мессир Гектор, — сказал он сердито. — Я первый и последний раз позволил вам сегодня не делать дыхательные упражнения! Только потому, что вы ещё слабы. Но если сегодня вечером у вас не будет жара, завтра же вы начнёте их делать! Иначе у вас откроется патологический процесс!

Гектор ухмыльнулся.

— Леди Ильсора меня вытащит.

— Если не станете выполнять рекомендации медика, никакие чудеса вам не помогут, — проворчал Айрис. — Многие вещи можно сделать самому, а вам лишь бы выпросить у благой принцессы или у Господа… глядите, этак можно и лишиться милости небес.

Гектор, улыбаясь, поднял руки:

— Сдаюсь. Буду делать упражнения, ничего не поделаешь.

— Вот они, святоземельцы, — весело сказал Рауль. — К медикам прислушиваетесь, наставники — побоку? Уже хорошо, но маловато.

Гектор чуть хмыкнул.

— Я такого наставника впервые в жизни вижу. До сих пор в голове не уложить.

— Я тоже, — ляпнул я. — У вас ведь Дар, да, мессир Рауль? Как к вам правильно обращаться, а? Мессир или брат?

— Вопрос… — Рауль показал нашивку на груди, слева: серебряные на синем гербовом щите якорь и звезда над ним. — Точно не мессир, да? Но будете ли называть братом? Я ведь наставник церкви Путеводной Звезды и Благих Вод, ваш Иерарх нас еретиками считает.

— Знаете, брат Рауль, — сказал я, — пусть Иерарх как себе хочет, только у нас, в церкви Сердца и Розы, все, кто случайно с Даром — натуральные ведьмаки. И многие без Дара — тоже. Так же ведь, да, Гектор?

— Рауль Око носит, — сказал Гектор. — Как и вы, Валиен. А у меня в голове не укладывается. Я просто пытаюсь как-то понять, что происходит — и не очень понимаю. Вы меня здорово удивили, а Рауль просто поражает. Я не понимаю, как уживаются Дар и Око, я всегда видел это так: мы, проклятые твари, должны по возможности, избегать священных символов… даже если Звезда и Воды — ересь, Око — наш общий символ, он абсолютен.

— А мы и не прокляты, — сказал Рауль. — Вернее, люди-то могут нас проклинать, если есть желающие, а вот на небесах — нет, пока мы перед Вседержителем ничем не провинились. Со мной всё было ясно: я родился в семье военных, Дар у нас не наследственный, непонятно откуда прорезался… но выбора-то нет при таком раскладе, правда? Я в семинарию пошёл с чётким планом: наладить отношения между Даром и небесами — и в армию. Где некромант может принести максимум пользы, а?

— Вот понимаете же, Валиен? — сказал Гектор со смешком. — Некромант уходит в наставники, чтобы в армии служить… Я его уже долго слушаю — и у меня заходит ум за разум.

— А потом вы утонули, брат Рауль? — спросил я. — Да? Правду говорят, что на подводных кораблях все утопленники? Или врут?

— Утонул я, — сказал Айрис, снова отвлекаясь от книги. — Дело было давно, что уж… я когда-то был судовым медиком на фрегате «Отважный». Под парусами ещё ходили, да… фрегат разбился о скалы близ Русалочьего форта. Страшная была буря… Я, дорогой Валиен, ещё из тех моряков был, которых леди Карла подняла со дна перед той войной. Старый, да? Вот… духом моря был почти пятьдесят лет… и на первом «Мираже» вышел в море, матросом. Уже потом-потом доучивался — и на фельдшера-техника, и на медика… нынче с медиков совсем другой спрос. А «Миражи» люблю, грешный. Особые это корабли. Этот — уже «Мираж-3с», третья модель и специальный, значит. Приспособленный для живых.

По-моему, мы с Гектором оба слушали его историю, как сказку. А Айрис рассказывал таким тоном, будто и впрямь сказка — я у него в голосе слышал уютную улыбочку такую… мол, всё плохое давно кончилось, началось хорошее.

— А я не тонул, — сказал Рауль. — Меня, если честно, и не убивали, вот такая вот засада. Я лихорадку подцепил, а она перешла в тяжёлое воспаление. И помер я в лазарете, не сумели медики вытянуть. Печалька, конечно, зато у меня было время хорошо подумать и как следует себя настроить. Во-первых, когда я понял, что дело швах, рапорт подал, что хочу служить короне после смерти. А во-вторых, решил, что пойду туда, где всегда нужны и некроманты, и священники — и вечно не хватает. В общем, умирая, уже думал: ну лич и лич, так тоже можно сделать много всего хорошего… если Бог даст.

Когда говорят «лич» — представляется злобный мёртвый ведьмак. Рауль — лич?

— Я думал, «лич» — это нечто из древних легенд, — усмехнулся Гектор. — Перелесских, страшных и отвратительных, о злобных душах некромантов, привязанных к их гниющим трупам за страшные грехи…

— Ага, — сказал Рауль. — Лич — это впрямь мёртвый некромант. Прямо скажу: персонаж редкий. Но существующий и очень, очень ценный, — добавил он, улыбаясь. — Нарасхват по всему подводному флоту. «Брат Рауль, сделайте милость Господа ради…» — и получается, что живу на «Миражах», только изредка и схожу на берег.

Каучук позволял улыбаться только чуть-чуть, еле заметно раздвигать губы, наверное поэтому получалось на редкость мило.

— Живёте… — в тоне Гектора мне послышалась даже печаль.

— Ну да, — сказал Рауль. — Ждут на берегу, а я море люблю. Родители ждут, старший брат с женой… если бы не сан, так и невеста ждала бы, а так — только сестрички под Путеводной Звездой, поболтать о милости Господней, чтобы моряк себя не чувствовал забытым на земле…

Ждут девушки? Ну ясно, совсем святых наставников, которые выглядят лет на двадцать с хвостиком, наверное, и не бывает, но он же мёртвый…

— Невеста? — поразился Гектор.

— Ну вот меня-то супруга ждёт, — Айрис отложил книгу и блокнот, видимо, сообразил, что не дадим мы ему почитать своей болтовнёй.

Мы с Гектором на него уставились, отвесив челюсти, совершенно неприлично, а я ещё и ляпнул сдуру:

— Живая⁈

И Рауль расхохотался, а Айрис так «хе-хе», как и полагается серьёзному немолодому медику.

— Конечно, живая, молодые люди, — сказал он и разгладил усы. — Со мной ведь как вышло: я вернулся пятьдесят лет спустя после смерти… Узнал, что жена моя давным-давно уж померла, и сын помер, а нашёл я только внучку, взрослую уже даму, замужем… Звала она деда жить к себе, да я подумал, что совсем уже для её семьи незнакомый человек, чужой… И устроился жить сперва в офицерском приюте для фарфора, а потом снял меблированные комнаты у вдовы, в городе. Мэтресса Санра, — и в голосе такая светлая мечтательность появилась…

— Добрая хозяйка? — спросил Гектор.

— И добрая, и красивая, — сказал Айрис нежно. — Вдова моряка… кто ж лучше поймёт моряка! Вот, извольте взглянуть.

Он вынул старинный серебряный хронометр с крышкой и открыл крышку — а на её внутренней стороне оказалась светокарточка на эмали. Портрет полной темноволосой мэтрессы, немолодой уже, но правда приятной, с ямочками на щеках, с круглым добрым лицом.

— Да, красавица, — сказал Гектор.

— Ну вот, — вздохнул Айрис, пряча хронометр. — Так и вышло, что теперь и жена у меня, и дети… девочка совсем невеста, а мальчик — гимназист. Из моря ждут, всё, значит, правильно. Выходит, доживу свою человеческую жизнь так, как человеку положено.

А я подумал, что пожилой мессир Айрис с пожилой дамой, наверное… это самое… не особенно обнимаются… в смысле… ну вот Рауль-то как… беседует с сестричками о Божьей милости?

— Дайте руку, Валиен, — сказал Рауль весело. — Надо прояснить кое-что.

Я подал — и он подал. Странное ощущение: тёплая, почти совсем человеческая ладонь, только чуть другая на ощупь, более жёсткая, пожалуй. Виден металл на сгибах пальцев: когда держишь за руку, холодок, как от перстней. Вместо ногтей — стальные пластинки полированные. А так — совсем как настоящая.

И на каучуке цвета смуглой кожи — светлые рубцы. Как у некроманта, который режет себе ладонь привычно. И я тронул эти светлые полоски.

— Неужели и у вас затягиваются?

— Ага, — сказал Рауль. — Мы тут много интересного насмотрелись… Например, что и фарфоровые седеют. Парик можно легко поменять, а вот брови, усы, борода… Даже лица немного меняются. Вы ж чувствуете, да? Фарфор — не мёртвые, фарфор — живые, искусственные только.

Гектор кивнул. Взял другую руку Рауля, тоже разглядывать.

— Жертва через боль?

— Да. Кровь жалею и экономлю, — сказал Рауль, отнял у меня ладонь и приложил её к груди. — Кровь ношу с собой. Отца. Консервант Лайзора позволяет хранить долго, на поход хватает… Но я точно скажу, братья: кто придумает, как располагать её в теле более удобно — тот получит орден Звезды с Мечом. Потому что резать здесь очень больно, тяжело контролировать силу удара, чтобы не вытекло слишком много, а закрывается плохо, всё равно приходится заклеивать.

Он расстегнул форменную рубашку — и мы увидели эти белые шрамы у него под ключицей. Много.

— А я хотел вам крови предложить, брат Рауль, — сказал я. — Я, знаете, как-то в газете прочитал про этот консервант… У вас же есть, мессир Айрис?

— Конечно, — сказал Айрис. — В походе всяко бывает.

— А я бы взял вашу, — сказал Рауль. — Мы с вами здорово сработали ночью, у нас Дар в резонансе. Только не сейчас, да? Вам бы хорошенько отдохнуть для начала.

— Дам и я, — сказал Гектор. — Вижу в этом смысл.

Рауль на миг притормозил, задумался — будто хотел сходу отказаться. Я подумал, что с Гектором он не в резонансе… мне сходу сказал, что у меня светлый Дар, ну да… про Гектора такое категорически не скажешь…

Но Рауль неожиданно легко согласился:

— Хорошо. Но тоже не сейчас. Уж из вас-то кровь тянуть, Гектор, мне совсем не по нутру, если честно. Вы еле выжили… вам нужно окрепнуть, хорошо?

Ну вот. Он, оказывается, Гектора пожалел. А я-то уж подумал всяко инако… несправедливо.

А Гектор смотрел на Рауля задумчиво и странно — и, по-моему, всё равно огорчился.

И тут над столиком Айриса вспыхнул круглый огонёк.

— Нас зовут, — сказал Айрис. — Вы отдыхайте пока. Вернусь — измерим вам температуру, мессир Гектор.

Они ушли — и я хотел уйти, вернуться к августейшим и Рошеру, а Гектору дать отдохнуть, он заметно устал. Но только я попытался встать с его койки, как он поймал меня за локоть.

— Не торопись, Валиен, — сказал он еле слышно. — Сядь.

Я сел. Мне было очень не по себе.

— Если бы я мог, я бы отдал Дар тебе, Валиен, — тихо сказал Гектор. — И Дар, и опыт, и кое-какие мои особые возможности. Тебе или этому искусственному мальчику — но лучше тебе, ты наш, ты будешь с августейшими. Я бы тоже очень хотел быть с вами. Но я — вряд ли.

— Почему? — еле выговорил я.

— Твой друг Ричард мне объяснил кое-что, — сказал Гектор. — И этот маленький капеллан. И даже ты. У меня не было судьбы, Валиен, а вот теперь, полагаю, она есть. Похоже, это тело… лишь на время позволили мне… те силы, о которых мне страшно говорить. Позволили мне искупить… ну, скажем так, кое-что отменно мерзкое искупить… и на это искупление не хватило одной смерти. Они, — и он кивнул вверх, будто хотел на небеса намекнуть, — ждали сознательной жертвы. Может, и ещё ждут. В любом случае… я, скорее всего, задержался на юдоли очень ненадолго, Валиен.

Вот когда меня дёрнуло-то! Я схватился за его руки:

— Ой, пожалуйста, не умирайте, Гектор! С вами спокойнее, вы сильный… как же я один… августейшие… принцессы будут плакать же!

Гектор чуть улыбнулся, погладил меня по голове, едва коснувшись. Так странно было… Этот Отри, чьё тело — ровесник Рошера же, а Гектор — ровесник моего отца, и я вот это сейчас чувствовал очень. Что он старше. Что он сильнее. И что он принял всей душой, как за нас отвечает.

— Тише, Валиен, — сказал он даже ласково. — Я ж не умираю ещё. Видно, мне придётся ещё что-то сделать. Ты только должен знать, понять: это будет правильно и хорошо. Если мне придётся умирать, это тоже будет правильно. Вы меня уже спасли, впрямь спасли — и ты, и августейшие, и твой дружок Рошер… виноват я перед ним, виноват… не важно. Просто запомни: не бойся, не огорчайся. Я с вами пробуду, сколько мне позволят, а там… как выйдет. Как выйдет.

Мои августейшие спали.

Рошер тоже дремал. Глейза устраивалась спать на нём, как котёнок — на большой дворовой собаке, очень уютно — и они, по-моему, убаюкивали друг друга. Приходили в себя от ран и дикого нервного напряжения. Лэрик спал на нижней койке — и я тихонько радовался, что он расслабился наконец, его лицо теперь было совсем спокойным во сне. Ильсора забиралась наверх и как-то особенно там размещалась, так что ей не мешала даже качка. И в первый день я их будил только для того, чтоб они поели немножко.

Ужасно боялся, если честно, что августейшие не смогут есть. Всё-таки, еда совсем не для них — сухие галеты, консервированное мясо, консервированные фрукты… Для солдат еда, а не для высочеств вообще. Но они ели, даже принцессы, даже Ильсора, которая пристрастилась к сладким консервированным ягодам.

А стоило им поесть, как их снова тянуло спать. Может, ещё от мерного гула двигателей их в сон клонило, не знаю… хорошо, что у них морской болезни не было… но и сильная тряска пока была только один раз, а мы так перепугались, что забыли про морскую болезнь напрочь… Лэрик, задрёмывая, даже пробормотал:

— Как-то неловко всё время дрыхнуть, да?

— Вам же ничего не надо делать, — сказал я. — И аду здесь вас не достать. Поэтому спи и ни о чём не думай.

— А ты? — и посмотрел он на меня, еле держа глаза открытыми.

— Слушай, — сказал я, — я — другое дело, я тут могу понадобиться и я учусь. А у вас пауза, пользуйся. Совершенно неизвестно, когда вам удастся снова поспать.

— Хорошо, — успокоенно сказал Лэрик и плюхнулся на подушку.

Они спали, а я их закрывал в нашей каюте и уходил в лазарет. Ничего им на «Мираже» не грозило, я знал точно, они могли спать совершенно спокойно.

А я вправду уходил учиться.

К Гектору.

Если у Рауля была такая возможность, Рауль приходил тоже. Но обычно он был занят: он слушал море вместе с акустиком — только акустик ушами слушал, а Рауль — Даром. Потому что у побережья Заозерья встречались натурально адские твари, только морские.

— Как живая тварь может быть такой здоровенной? — спросил я, когда подвернулся моментик. — Это сколько же ему нужно сожрать, если он вдвое больше нашего «Миража»?

— Он не совсем живой, — сказал Рауль. — Он, как и демоны, тварь Межи. Мой учитель считал, что эти существа — отражение чужой реальности в нашем мире, они тут не совсем телесные. Но будь уверен, у них хватит телесности, чтобы раздавить «Мираж», как скорлупку.

— А в том храме… куда попали торпеды?

— А ты не ощутил? — спросил Гектор. — С моей точки зрения, уж не знаю, что об этом говорит современная прибережская наука, наши хозяева влепили торпедами по демону как минимум седьмого, а может, и восьмого круга. Я не знал, что бывает водяная разновидность… но, с другой стороны, сколько можно предположить, в аду всё равно совсем другая среда. Мне нравится идея неполной телесности подобных тварей в нашем мире. Я, конечно, не демонолог, но кое-какое представление имею.

— А как же можно пригреть торпедой не совсем телесного? — удивился я.

— Во-первых, — сказал Рауль, — Святое Слово и развоплощающие звёзды на все торпеды, да и на снаряды, наносятся на любом заводе ещё с прошлой войны. А во-вторых, я думаю, его держала… относительно здесь, в нашем мире… целая система оккультных знаков и жертв в том самом храме. Наша задача была — разрушить эту систему. Тварь оказалась в неблагоприятной среде сразу, без защиты и без подпитки силой. Я вообще думаю, что её из мира вынесло, остались только вот… бойцы эти. Сравнительно мелкие и гораздо менее опасные. То есть, для «Миража» — да. А вот для побережья уже нет.

Я слушал Рауля и думал: ну вот, у них, в Прибережье, на торпеды и снаряды наносятся оккультные знаки. От демонов. Люди собирались с демонами воевать — готовились. Их военные изучали предмет, умеют защищаться даже от таких кромешных кошмаров, как та морская тварь… А наши…

И вспоминал, как Рошер говорил о своих друзьях. И у меня живот скручивало от ужаса и тоски. Всё надежда — что государь Кеннет как-нибудь оттянет вступление в войну, потому что ведь впрямь же кранты иначе…

Нашим старым военным.

А когда Рауль уходил — меня учил Гектор.

Тетради Сэдрика он перелистал со странным выражением лица. И вернул.

— Что не так? — спросил я.

Я был морально готов обидеться за Сэдрика.

— Беленький, — сказал Гектор. — Вы, милые дети, можете героически сражаться против адских тварей, не спорю. Но против людей, которые в нашем мире свои и не стеснены сложностью и неудобством формы… Сожрут!

— Люди? — удивился я.

— А что, Рэнг — не человек, что ли? — хмыкнул Гектор. — Ладно, Валиен, ты можешь не использовать мои методы, если это претит твоей тонкой натуре. Но прислушайся.

Я прислушался.

Гектор учил меня только когда мы с ним оставались вдвоём — и мне аж худо делалось каждый раз. Но я запоминал.

Он меня учил поднимать и посылать вперёд волну смерти, которая истребляла всё живое шагов на двести. Наносить Даром прицельные точечные уколы — как можно, например, прикончить конкретного человека в толпе. Рассказал, как убить и сразу поднять труп — сильно жалел, что практически показать нельзя. Рассказал, как нанести скользящий удар, который убьёт не сразу, а чуть погодя — я совершенно не представлял, зачем мне это надо, зато узнал, что это делают ведьмаки, когда хотят аккуратно от кого-нибудь избавиться.

Я спросил, как ему удалось вышвырнуть живую душу из тела, когда он сам-то был духом. Гектор криво ухмыльнулся, мрачно отшутился в том смысле, что захочешь жить — и не так раскорячишься, а я так и не понял, он именно мне говорить не хочет или впрямь сам не знает, потому что случайно вышло.

Прибережская школа некромантии Гектору не нравилась. Он говорил:

— Маленький капеллан — очень мил, конечно, но в бою… — и корчил пренебрежительную мину, совершенно несправедливую, по-моему. — Что у южан сильно, так это некропротезы… Но хотел бы я себе такой или нет — большой вопрос.

Зато он с большой похвалой отзывался о школе Перелесья. О совершенно кошмарных штуках, предельно мерзких: рассказал, как перелесские ведьмаки насылают порчу и проклятия, как могут оккультным чертежом вызвать болезнь или увечье, много всякой дряни, в общем он рассказал. И мне показалось, что остановился не потому, что всё до конца изложил, а потому, что в какой-то момент сообразил, что меня сейчас вырвет.

И вовсе не от морской болезни.

Я запомнил. Я, кажется, начал понимать логику, по которой составляются оккультные щиты — а как зажечь звезду, теперь просто телом понимал, или Даром, может быть. Но когда я начинал думать, что можно материализовать собственную ненависть, превратить её в такую как раз, как Рауль говорил, не вполне телесную тварь и отправить убить недруга — мне становилось впрямь не по себе.

А Гектор говорил:

— Не будь чистоплюем. Тебе ещё понадобится защищать августейших — и кто знает, что потребуется сделать.

И я сделал вывод: рассказывай, я уже понимаю, как выстраивать щиты из звёзд призыва. И вообще: спасибо за науку, ещё я начал понимать, с кем мы будем иметь дело.

Что у наших противников никаких тормозов нет вообще.

Гектор легко говорил о всяких кошмарных вещах. Ему плевать было на всё вот это «да они ещё дети», «да он же белый» и прочую ерунду. И я этим воспользовался, насколько смог. Спросил, например, зачем нужна сушёная голова человека, которого сожгли живьём.

— Очевидно, его за предательство казнили, — хмыкнул Гектор. — Уроды какие-нибудь, может — уголовное отребье, по которому каторга плачет. Неважно. Голова предателя даёт возможность общаться с душами в аду.

Я вспомнил Шельда с головой в руках в своём видении. Интересно, с кем он в аду разговаривал… Но хоть что-то проясняется, по крайней мере.

Ещё я показал Гектору свои рисунки. Железную колонну на переезде, которую я из окна поезда видел.

— Проект «Холодное пламя», — сказал Гектор с отвращением. — Скажем сердечное спасибо нашим новым друзьям-прибережцам. Это та же самая метода, Валиен. Те же Узлы Церла, чтоб его в аду икота замучила. Любимый проект Гельдарна из дома Крадущегося Грома, герцога Чернокаменского — и банды его светлости. Как раз те милые люди, которые, я думаю, и организовали нам всем этот морской круиз — потому что у Гельдарна точно были дела с Рэнгом. А вообще… Есть те, кто боится Сэгла или твоего отца, есть немало народу, что боятся меня, есть те, кто боится клира — а этих уродцев и клир боится… натурально, та его часть, что на Гельдарна не работает. А в его ближайших друзьях прекраснейший мессир Наджел, генеральный прокурор, естественно…

— Почему? — ляпнул я, но тут же понял, почему.

— Потому что ИсПрав — его ведомоство, — фыркнул Гектор. — Очевидно же. У меня только один вопрос есть, на который я ответить не могу: кто станет правителем Святой Земли, начнись война. Сэгл — канцлер мирного времени. Будь уверен: Гельдарн или Наджел. Впрочем, Наджел, наверное. Вся настоящая военная мощь — в ведении ИсПрава. «Холодное пламя», всё, связанное с оккультными силами… А регулярную армию они возьмут под командование на раз-два. Маршал с Наджелом — старые враги. Стоит начаться войне — маршалу тут же и конец.

— Почему? — опять спросил я, хотя догадывался.

— Потому что маршал простец, дурак и фанатик, — с отвращением сказал Гектор. — Потому что клир обвёл его вокруг пальца, потому что он прислушивается к Иерарху… потому что он утверждал методы обучения будущих офицеров, потому что традиции, офицерская честь и истинная вера, а эти методы разрабатывали Гельдарн и Наджел.У блажных дураков нет шансов. Вообще никаких.

И я думал, что Гектор рассказывает именно о том, о чём догадался Рошер. И что Рошер умный, а нашу старую армию впрямь нужно спасать.

— А Псы Господни? На чьей они стороне? — спросил я. — Отец?

— Твой отец — личность своеобразная, — хмыкнул Гектор. — Он на собственной стороне, я бы сказал. Может, теперь ещё и на твоей. А Псы вообще по определению работают на клир, но сотрудничают с Наджелом, так всегда было. Они ведь, по существу, тоже часть ИсПрава, только с особыми привилегиями. Есть мнение… и я, пожалуй, его разделяю… так вот, есть мнение, что именно Псы станут новым генералитетом, когда Наджел расправится со старой военной аристократией.

Насчёт Шельда он, кажется, ошибался. Но насчёт остальных был прав, скорее всего.

Потом пришёл Рауль, весёлый. Удивительно, как быстро учишься это понимать, при том, что каучуковые лица же неподвижные почти… а всё равно они умеют улыбаться, и сердиться тоже умеют, какими-то крохотными чёрточками это показывают.

— Отец Вод будто на ладонях нас несёт, — сказал Рауль. — Идём в надводном положении, тихо, никого вокруг не слышно, погода хорошая, прямо на редкость. Вот бы ещё хотя бы сутки так было…

Гектор улыбнулся и кивнул — по-моему, немного даже снисходительно. А я сказал:

— Может, и будет. Раз на борту белые принц и принцессы…

— Страсть везучие, да, — не выдержал Гектор. — То-то их судьба хранила…

— Как бы ни было, — сказал Рауль, — они живы. Удивительно, как вырвались.

— А вас можно расспрашивать о вашем методе, брат Рауль? — спросил я. — Мессир Гектор мне о своём рассказывает.

— Запросто! — Рауль даже присел на койку. — Только я же капеллан Звезды над Водами, я даже не знаю, как вам, святоземельцам, придутся наши символы. Много языческих, если честно.

— А у Отца Вод правда две ипостаси? — спросил я. — Добрая и злая?

— Нет! — удивился Рауль. — Только одна. Это Великий Океан, он… не слишком добр… суров… порой жесток… но он чистый. Без ада. То, что заозерцы у себя развели — это демон, а не ипостась божества. Уж не знаю, как они додумались поклоняться демону… До чего гордыня доводит подлецов… Заозерье же ни к церкви Сердца и Розы не примкнуло вполне, потому, мол, что им благодати не отсыпали, ни к церкви Звезды над Водами — потому, мол, что паршивым южанам было знамение, а им нет. Всю свою историю крутят и вертят, мелко гадят соседям, пытаются к Святой Земле подлизаться… а попала в руки благодать, так решили аду её спустить. Гады.

Гектор слушал скептически. По-моему, не до конца поверил. А я подумал, что Раулю виднее — это ж его вера. И я прекрасно помнил, как подводный кошмар удрал от его молитвы. С жертвой любой призыв слышнее, да… но ведь Рауль и без моей крови таких гонял! А вот выгнал бы Гектор или нет — ещё вопрос.

Поэтому я несколько молитв Отцу Вод в свой блокнот записал. И прибережские знаки — не звёзды и не розы, а странные штуковины, округлые, напоминающие то ли рыбку-дракончика, то ли вовсе якорь — зарисовал.

И Гектор наблюдал с видом «ну-ну». А мне просто очень нравился Рауль, я ему верил. А ещё мне, если честно, страшно хотелось его рассматривать и трогать, потому что — любопытно же до невозможности! Я сам его разглядывал, как диковину, я даже у него рукав задирал — так металлического шарнира на запястье не видно, зато на каучуке делаются ровно такие же морщинки, складочки, как у живого человека… так интересно!

А Рауль, кажется, понимал, что мне интересно. И руку мне давал рассматривать, и вообще — вот парики у них снимаются, оказывается. Так проще. Хотя некоторые фарфоровые — форсят, как мессир Бриан, командир боевой части. Он при жизни был лысый, потом-то ему предлагали парик — а вот нет. Так лысый и ходил. В пилотке с дракончиком. Лысый и усатый — выглядел живописно и сурово.

— Рауль, — спросил я ещё, — а почему вы фарфор? Ну, мессир Айрис — понятно, капитан — понятно, мессир Бриан — понятно… они вправду с фарфоровыми лицами. Но вы же — нет?

— Мы все — королевский фарфор, — сказал Рауль. — Так уж повелось. И фарфоровые детальки у всех нас есть: глаза у нас на фарфоровой основе у всех… но это не так важно. Просто… кое-какие традиции уже у фарфоровой армии. Такие мы… хрупкие, но на нас многое держится.

Мне страшно хотелось обнаглеть и попросить Рауля сходить со мной к августейшим, просто посидеть с нами. Понятно же, что всем интересно, а он так спокойно относился к тому, что всякие обормоты на него глазеют… Но я никак не мог придумать, как это сказать, и решил, что как-нибудь попробую его поймать при случае.

Пришёл мессир Айрис, а с ним — матросы, которые принесли консервы. Наверное, было бы правильно поесть с Гектором, но… вот… почему-то у меня не получилось. Я сказал, что сам отнесу еду августейшим, забрал консервные банки, галеты, запакованные в вощёную бумагу, всем поулыбался и свалил.

Думал, сейчас разбужу их — а оказывается, они уже проснулись и ждали, когда я освобожусь. И только то ещё занятие себе придумали.

Лэрик собирал пистолет. Детали пистолета лежали на шёлковом платочке Ильсоры, на нашем крохотном столе. Рошер наблюдал с видом инструктора, а принцессам, кажется, просто было ужасно интересно.

Я их отвлёк, они обрадовались.

— Смотри, Валиен! — сказал Лэрик. — Чистить я научился, а собирать — почти.

— Обойму теперь надо вставить, — сказала Глейза. — Дай мне, заяц?

Взяла у Лэрика пистолет и лихо вщёлкнула обойму, будто всю жизнь только и делала, что заряжала пистолеты. И посмотрела на Рошера.

— Мы молодцы, мессир офицер?

— Да вообще! — восхищённо сказал Рошер. — Погодите, я ещё и автомат вас научу разбирать и заряжать. Один рожок есть.

— А когда ты вообще ухитрился раздобыться оружием? — спросил я, сдвинул платочек и поставил на стол консервы. — У тебя нервы — как стальные тросы. Мне бы не пришло в голову.

— Не смеши, — чуть улыбнулся Рошер. — Какие тросы… просто в меня же вбили поленом: оружие нужно подбирать… тем более что я весь вечер думал, где бы пистолет добыть. И я его ещё в круглом зале подобрал. Там два патрона осталось ещё. А потом ты убил этого… с автоматом… и я подумал: автомат — вещь, я всех прикрою, и тебя…

Меня замутило. Я попытался вспомнить лицо «этого, с автоматом», но вспомнил только автоматный ствол, как он глядел прямо на меня, будто чёрный пустой зрачок.

— Когда я увидел, как он поднимает автомат, — сказал Лэрик, — подумал: ну всё, тут сказке и конец.

— И я, — сказал я. — Как Рошер успел подобрать автомат — не понимаю вообще.

Лэрик вздохнул.

— Вы с сюпругом — настоящие бойцы. А я — вместе с девочками…

— Тебе и не положено, заяц, — сказала Глейза. — Ты не воин, ты целитель.

— Ага, — Лэрик сморщил нос. — Я вот научусь как следует собирать и заряжать… а потом ещё стрелять… Я не настолько благой, чтоб спокойно смотреть, как в тебя стреляют эти гады. В смысле — в нас. Да ладно — в людей! Вообще в людей! Мы же не первые, в кого они стреляли так-то!

— Я потом тоже попробую, — сказала Ильсора. — Собрать пистолет. Можно? Валиен, а ты можешь открыть банку с персиками? Достань мне персик?

Я открыл ей банку и подал ложку, а Рошер вскрыл банку с мясом. Глейза протянула мне галету.

— Спасибо, леди Глейза, — сказал я. — Аппетита нет.

Глейза кивнула.

— Тебя всё ещё это мучает? Мёртвые охранники Рэнга?

— Ага, — сказал я. — Нет. Не знаю. Что-то вдруг…

Лэрик обнял меня за плечи — сплошной благодатью. Внутри меня будто пружина разжалась — но именно поэтому я чуть не разревелся.

— Валиен, — сказал Лэрик, — прости. Может так оказаться, что и мне придётся. Может так оказаться, что нам всем придётся. Меня уже заранее мутит, мне об этом даже думать больно… но вполне может оказаться, что нам всем придётся. Похоже, что для благих просто обалдеть какое неудачное время… чтобы кого-то спасти, может понадобиться кого-то убить.

— Эральд не смог, — тихо сказала Глейза.

— А я вот смогу, — сказал Лэрик так же тихо и отчаянно. — Я всё смогу. И я доделаю, что у него не получилось — или меня убьют. И никаких больше вариантов.

Я подумал, что у его благодати должен бы появиться привкус горючки или пороха — но нет. Она горела ровным чистым пламенем. Как мой Дар иногда.

— Удивительно, как ты горишь, — сказал я и подумал, что Лэрик не поймёт, наверное.

Но он понял. Заглянул мне в лицо:

— Мы с тобой одной породы, ведьмак. Ну почти, — и улыбнулся.

О чём я сильно жалел, так это — что не бывает никаких щитов от снов.

Я сунул под подушку свой счастливый блокнот и тетрадки Сэдрика — но вся эта пачка разных защитных роз не работала вообще. Видимо, потому что дикие кошмары не из ада шли, а их сооружала моя бедная голова.

И мои страхи: за маму, за Шельда… за августейших. Интересно, что мне ни разу не приснилось, что меня самого убивают, а вот кого-нибудь из них — только так. И каждый раз мне во сне казалось, что взаправду…

Наверное, ещё и потому, что в «Мираже» всё-таки было душно. И жарко. В нашей каюте — здорово душно и чем дальше — тем жарче. Мы же дышим… фарфор-то нет…

В общем, выспался я той ночью довольно условно — и всё время думал, что Гектору, наверное, намного тяжелее, чем мне. Если ему тоже душно — так и дышать, наверное, трудно…

А утром нас разбудили холодный ветер и весёлый голос Рауля:

— Братья и сёстры мои под небесами! Через четверть часа на связь выйдет побережье! Такие новости! С мессиром Гектором уже говорили из Прибережья, но с вами будет разговаривать сама государыня!

Сказать, что нас это потрясло — ничего не сказать.

Как мы пытались привести себя в порядок! У Ильсоры нашлась расчёска — и этой расчёской мы кое-как причесались все… вернее, сначала парни, потому что Ильсора очень ядовито заметила, что нам и причёсывать-то особенно нечего, а потом принцессы причесали друг друга. Мы пытались с грехом пополам заменить умывание влажными салфетками, Ильсора заплетала Глейзе какую-то сложную косу — и я думал: вот интересно, на нас действует «Мираж» или что-то ещё? Как сильно всё изменилось…

Благодать же ровно никуда не делась! Я всё время чувствовал её как чистый и тёплый свет. Но она не сдирала мне крышу вместе со стропилами, я не пьянел и не шалел от неё, даже когда мы все сидели рядом, прижавшись друг к другу боками. И Рошер вёл себя совершенно нормально… ну как… влюблённые по определению совершенно нормально себя не ведут, но это же другое…

А Ильсора как-то ухитрилась ни разу не устроить сцену с тех пор, как лечила раны Гектора. И её благодать грела почти так же, как у моих августейших. Удивительное рядом… Даже в чём-то удивительнее, чем разговаривать с государыней Прибережья…

Или я пока не понял?

А Лэрик понял. Он, по-моему, нервничал.

— У меня морда очень унылая, а, Валиен? — спросил он, пытаясь как-то оправить довольно помятую форменную рубашку. — Старшая, а? Как думаешь?

— Мне кажется, — сказала Глейза, — унылость твоей морды, заяц, королеву Виллемину не смутит. Лучше скажи вот что… отец отозвался в письме о южанах как о союзниках… Я, честно говоря, слегка запуталась. Не понимаю, кто и против кого теперь. Прибережье — союзник Святой Земли? Против Заозерья? Да?

Лэрик мотнул головой.

— Нет. Они союзники короны Святой Земли. Отца и наши, понятно. Против Заозерья и той банды, о которой Валиен рассказывал, а ему — Гектор. Какая-то демонская путаница… По мне — корона и есть Святая Земля, а? Мы её представляем?

Глейза задумчиво поправила светлый локон. Невероятно красивая, аж сердце щемило: осунулась — и глаза казались огромными, как у благой девы на древней фреске.

— Знаешь, заяц, — сказала она медленно, — а ведь Святая Земля… Валиен и Рошер, Аглир и его мама…железные каторжники… работяги и простецы… они — Святая Земля. И мы, получается, представляем их. А банда представляет ад. Для неё мы все — и мы с тобой, и старые аристократы, как родичи Рошера, и простецы — одинаковый корм.

Лэрик слушал, внимательно разглядывая войлочное покрытие на полу — и поднял голову, когда Глейза замолчала.

— Да. Правильно. Из этого и будем исходить. Пойдёмте.

Рауль нас проводил, хотя мы знали, куда идти. В радиорубку, где зеркало. И я думал: вот, прибережцы умеют общаться через зеркала, а у нас все зеркала заколочены досками, чтобы никто не дай Бог… Боятся вампиров и Оуэра? Ну-ну…

Прибережцы вот не боятся почему-то.

А когда зеркало засветилось этим золотым, солнечным… меня вдруг осенило: это же впрямь та самая королева, Кукла, о которой всегда только и слышишь сплошные ужасы, и на проповедях, и по радио, и в газетах… Совершенно не увязывается…

Рауль открыл пузырёк с тёмной жидкостью и пальцами, ею, нарисовал очень простую, но какую-то неправильную звёздочку — и отражение в зеркале исчезло, растворилось в золотом свете.

А собралась из него милейшая гостиная в совершенно девчоночьем забавном стиле — и они обе! Кукла и Чёрная Карла! Ну полнейшая же фантастика, ну!

И она поразила меня, потрясла, фарфоровая женщина эта. С девичьей хрупкой фигуркой, с очень нежным фарфоровым лицом — и не девушка, точно. Женщина, взрослая, мудрая, непонятно, почему я это вижу. И это фарфоровое лицо осветилось лёгкой улыбкой — невозможно, вообще никак невозможно, но она улыбнулась! И её светлую косу держала в причёске стальная шпилька, стальные цветы её украшали, с острым холодным блеском, как блеск клинка — и таким же стальным цветком она заколола пуховую шаль на плече. Такая вот невероятность: тёплый фарфор, тёплые серые глаза, пух и сталь.

— Как же я рада видеть вас, драгоценные друзья мои! — сказала фарфоровая королева очень нежным и очень тёплым голосом. — Вас всех. Мне очень хотелось поблагодарить вас. Да здравствует зеркальная связь! — и снова улыбнулась. — Я могу хотя бы сказать вам: вы спасли множество жизней, это подвиг, о котором будут петь песни.

И коснулась стекла кончиками пальцев. Такой вид, будто и ладонь фарфоровая, фарфоровая и серебряная. Удивительная королева.

Мы поклонились так по этикету, как только получилось. Рубка просто тесная очень.

— А вы, государыня, и ваши моряки нас спасли, — сказал Лэрик. — Это же чудо просто, мы же почти потеряли надежду. Мы тоже благодарны.

— Нам с вами повезло, ваше прекраснейшее высочество, — ласково сказала королева. — И я счастлива. Нет для человека большей радости, чем спасти жизнь людям. Я надеюсь всей душой, что ваш путь будет так лёгок и безопасен, как только возможно… и что мы вскоре встретимся в нашем морском дворце, дорогие друзья со Святой Земли. Святоземельцев давно уже не было при нашем дворе — и это глубоко меня печалит.

— Если бы не вампиры — вовсе никакой бы связи, — сказала Чёрная Карла. — Посольств нет, мы общались с королём Кеннетом тайком — и он беседовал с нами украдкой… Святая Земля любит своих королей недоброй любовью.

Вот она — совсем ведь как на газетных картинках! Совершенно зловещая тётка. Лицо у Карлы оказалось ну вот в точности как я себе представлял: бледное и горбоносое, взгляд — как у тигрицы, жёлто-оранжевые кошачьи глаза, чёрные кудряшки торчат из причёски во все стороны. И манера говорить не аристократическая совсем… Но почему-то она у меня никакой особой неприязни не вызвала, хоть и странная, конечно, и говорит очень странные вещи.

Натуральная ведьма так-то… но не злая и не мерзкая.

А знаменитая игрушечная собачка подошла к зеркалу, как живая собака — и начала принюхиваться к стеклу. Из-за зеркала я почти ничего не чувствовал Даром, но догадался: эта собачка — как фарфор, в ней живёт настоящая живая собачья душа. В собачьих косточках и металлических детальках, ага. И глаза у неё, как у всех фарфоровых — живые, и замшевый розовый язык она вывесила, совсем как обычные собаки. При том, что очень потрёпанная собачка… как старая игрушка.

— Государь Кеннет — одинокий воин, — сказала Виллемина. — Его жизнь вызывает восхищение… и тревогу. Он — политик, который всегда ходит по лезвию.

— Вы общались с отцом? — Лэрик удивился не меньше, чем я.

Карла кивнула.

— Да, — сказала Виллемина. — Вы похожи на отца, дорогой принц… и в ваших сёстрах я вижу те же чудесные фамильные черты… государя Эральда, нашего с вами общего героя. И враги у нас с вами и с вашим отцом общие.

— Вы знаете? — спросил Лэрик. — Врагов?

— Да, — сказала Виллемина. — К сожалению, мы знаем их лучше, чем даже хотели бы.

— Я кое-кого знаю лично, — усмехнулась Карла. И я почему-то вспомнил, как Ричард сказал Гектору: «Не дай Господь стать вашим врагом». Подумал, что врагам Карлы, похоже, тоже не слишком вольготно живётся. — С некоторыми из них я ещё в ту войну пообщалась… в Перелесье. Вся гнусь со всего континента ведь бежит в Святую Землю, поближе к лазейке в ад. Все любители притащить на землю ад и назвать получившийся кошмар царством Божьим.

Я чуть не прыснул, еле удержался. Точно это она припечатала! И августейшим пришлось по душе.

— Сейчас ещё не окончательный кошмар, — сказал Лэрик. — Вот если они ввяжутся в войну… Государыня, а скажите, пожалуйста, что сейчас в мире делается? Мы… Святая Земля… вступили наши эти любители ада в войну? Или отец ещё держит? А вы что? А Перелесье?

Карла и Виллемина переглянулись — решили.

— Святая Земля пока держит нейтралитет, — сказала Виллемина. — По крайней мере, официально никому войну не объявляла. Хотя, конечно, представители Святой Земли осуждают вероломное и жестокое нападение прибережцев на Заозерье… и всей душой с Заозерьем… И, несомненно, будут снабжать заозерцев технологиями, оружием и деньгами. Девятиозерье предоставляет свою территорию для движения войск. Островитяне так негодуют, что мы предполагаем поставки со Святой Земли и в Островное королевство тоже. Приморцы пока молчат, очевидно выбирают сторону конфликта и никак не могут выбрать: всё такое привлекательное… Неожиданно недобры послы Запроливья. Что-то интересное им предложили, я полагаю.

— Я почти уверена, что Святая Земля не вступит в войну, пока наши старые знакомые либо не получат вас в загребущие лапы, либо не убедятся, что вы мертвы, — вдруг сказала Карла. — Вы ведь им игру сломали, потомки Эральда. Всё пошло наперекосяк и не по плану.

— Но почему⁈ — Ильсора так удивилась и возмутилась, что чуть не заплакала. — Как можно⁈ Не может же быть, чтобы они вправду! Всё-таки они наши же! Они же не знали, это всё Рэнг же!

— Они все думают, что Рэнг, — сказала Карла Виллемине. — Даже этот барон в чужом теле думает, что Рэнг. Что эта тля достаточно крута, чтобы спланировать боевую операцию ничего такого масштаба: смертельные удары по Прибережью, предупредительные оплеухи по Приморью — плюс радикальная смена династии в Святой Земле и удар по Перелесью. Их послушать, так Рэнг просто уникальный какой-то злодей. Идеальный завоеватель со стратегическим мышлением как у Рэдерика Справедливого.

— Наши старые знакомые очень умны, — печально сказала Виллемина. — Очень умны и очень расчётливы. Они уже обожглись однажды… стали чудовищно предусмотрительными, аккуратными и внимательными… — и вдруг улыбнулась. — И обожглись снова! Не везёт беднягам.

— Небо за нас, — сказала Карла.

Она это так сказала, что я понял: никакая она не ведьма. Такая же белая некромантка, как я — и всё про неё врут. Просто есть такие слова, каких ведьмак так никогда не скажет — у него просто с языка не пойдёт.

Но в остальном они обе говорили кошмарно странное.

— Мы правда думали, что Рэнг, — сказал Лэрик. — Мы думали, что нашим святоземельским упырям мы и самим нужны… они ж нас жрут! Простите. Если вы так всё знаете… вы же, наверное, и это знаете? Так что ж им Рэнгу отдавать свой корм?

Карла вздохнула. Её механическая собачка подошла и голову ей под руку подсунула — жалеть пришла. А я посмотрел на собачку — и увидел, какая у Карлы левая рука — уродливый кошмар, как будто две сросшихся ладони, как краб какой-то. И большого пальца нет. И одного мизинца нет, вместо него маленькая культя. И вся в тёмных шрамах. Рука некроманта.

И собачка ей нос засунула между пальцами, ласкала Карла её изуродованной рукой… вот это так клеймо, я понимаю! У неё Дар, наверное, как вулкан.

Виллемина снова дотронулась маленькой ладонью до стекла.

— Простите, дорогой принц, мы вправду знаем. Теперь — вне всяких сомнений, в деталях знаем. И, кроме прочего, мы знаем, что вы — довольно неудобоваримая пища для упырей Святой Земли и беглецов из Перелесья. Наверняка знаете и вы: прекраснейший государь Кеннет как-то печально сказал, что вас упрекают кровным родством с королём Эральдом в глаза.

— Ну да, — сказал Лэрик несколько ошарашенно. — Упрекают. Но других-то нет!

И Карла взмахнула руками так: «Господи, видишь ли эти цепи!» — как в светолентах изображают южанок. Оказывается, они правда так делают, прикинь!

— Так других нет, потому что вы есть! — выдала она с выражением «ну вот как можно быть таким бестолковым, скажи-ка?» — Вы совсем не представляете природу собственного дара, да? Королевского чуда? Не той благодати, уникальной, которую вы унаследовали от Эральда, а обычного нормального королевского чуда, что Рэдерик Справедливый и первый Иерарх привязали к короне Лугоземья тогда ещё? К короне, солнышко, привязали его! Не к крови! Не к роду! К венцу лугоземельских — а теперь святоземельских королей! Суть и смысл королевского чуда — законность власти. Всё.

Теперь уже августейшие мои переглянулись. Растерялись.

— Ну да, — неуверенно сказала Глейза. — Если даже королева Уэльма…

— Вот именно! — воскликнула Карла нетерпеливо. — Её законно короновали — и она обрела королевское чудо! А Далору королевское чудо, как и вам, передалось по наследству. К вам всем оно тоже перешло по наследству. Но что, скажите, будет, если умрёте вы все? И король Кеннет?

— К маме? — робко спросила Ильсора.

Карла мотнула головой так, что взметнулись кудряшки.

— Нет! — рыкнула она. — Никто королеве Вирелле официально трон Святой Земли не завещал! Она останется вдовствующей королевой, точка! Следующим королём, мои милые, станет герцог Сэгл! Откроем родовое древо, посмотрим: он — потомок Далора по прямой, его прадед — Наджел Снежнолесский. Которого едва не взгромоздили на трон в тот замечательный момент, когда Алвина уже объявили узурпатором, а Эральда ещё не признали!

Августейшие стояли, как громом ошарашены — и заговорили все разом.

— Боже, нет! — охнула Глейза.

— Что⁈ Сэгл⁈ — Лэрик чуть не задохнулся. — Да будь я проклят!

— Он⁈ — Ильсора сморщила нос.

Даже Рошеру, по-моему, стало худо. Только я не знал герцога Сэгла… но и я уже имел кое-какое представление.

— Оценили ситуацию? — спросила Карла.

Оценили они, оценили. Мы все оценили.

— Поэтому, дорогие мои, — сказала Виллемина, — вам совершенно необходимо выжить. Принципиально необходимо. Пока вы живы — у мерзавцев, что надеются забрать власть, связаны руки. Пока вы живы — государю Кеннету не угрожает смерть. Им просто незачем его убивать, понимаете? Им будет некем его заменить.

Лэрик чуть улыбнулся.

— Ну… мы постараемся, по крайней мере. Да, старшая?

— Если повезёт, — тихо сказала Глейза. — Если судьба. Если захочет Господь.

— Пока всё идёт замечательно, — сказала Виллемина. — Посольства Святой Земли в Прибережье всё ещё нет: оно сильно скомпрометировало себя после войны. Нам пришлось его заменить. Вампиры идеально передают дипломатическую почту, но при сложившемся в Святой Земле положении вещей им нужен посредник. Мы очень горевали, когда ваш батюшка, дорогие друзья, перестал выходить на связь. Потом мы узнали, что был убит мессир Доршан.

— Честно… я думал, он просто ведьмак, — растерянно сказал Лэрик.

— Отец подолгу с ним беседовал, — сказала Глейза. — Но да… Доршан был как все…

— Государь Кеннет прикрывал его, сколько мог, — сказала Виллемина. — Но для некромантов из свиты Иерарха в высшей степени опасно проявлять к королевскому дому большую лояльность, чем им позволено. Мессир Доршан был отважен и осторожен… и умер за государя и народ Святой Земли. Огромная потеря, которую государь Кеннет долго не мог возместить. И когда он снова связался с нами, мы были вне себя от радости. Благодаря вашему отцу, мессир Валиен!

У меня щёки вспыхнули — не столько от Дара, сколько…

— Он… вот тоже… отважен и острожен, государыня, — еле выговорил я.

— Это правда, — сказала Виллемина. — Но у мессира Шельда совсем другой подход. Он удивительно быстро стал нам другом. Если бы не он и не вы, дорогой мессир Валиен — мы все могли бы попасть в страшную беду.

— Неужели эти уроды из Заозерья впрямь могли затопить всё южное побережье? — спросил Лэрик.

— Не всё, — сказала Виллемина. — Всё — это могло бы быть опасно и для них самих. Нашу столицу. Несколько больших городов. До Жемчужного Мола — чтобы мыс, как щит, прикрыл от страшных волн само Заозерье. Но я думаю, что смерти мы бы считали десятками, если не сотнями тысяч.

Глейза содрогнулась, и я почувствовал, как Ильсора прижалась ко мне плечом.

— Государыня, — спросил Лэрик, — а почему вы-то? Почему именно Прибережье считается главным злом? Нет, насчёт ограбить — я понимаю… Но ведь такое чувство, что они прямо против вас, лично против вас что-то имеют. В газетах… ну… «кошмар, который они сделали с Прибережьем», ля-ля-ля… в чём кошмар-то? В Заозерье, что характерно, не кошмар…

— Вильма, — сказала Карла мрачно, — они вообще не в курсе.

— Я думаю, в Святой Земле избегают обсуждать вслух такие вещи, — сказала Виллемина. — Его величество, во всяком случае, уж точно не обсуждал их с детьми. Из страха за них… Понятно: чем старше ваши высочества становились, тем для противников вашего отца было очевиднее, что использовать в своих целях мессира Лэрика не получится. Даже в той степени, а какой им удавалось использовать государя. Насколько я понимаю, мессир Лэрик очень отважен, вспыльчив и не склонен к компромиссам…

— Это правда, — сказал Лэрик мрачно. — Я паршивый дипломат, да?

— Вы слишком честны для дипломата, — ласково и грустно сказала Виллемина. — Вы рыцарь. Государь боялся, что это вас погубит. Таким, как вы, дорогой принц, в стране, которую сделали бы из Святой Земли после вашей гибели — совершенно не место. Впрочем, с точки зрения их нового порядка, вам всем там не место. Эти люди считают вас предателями.

— Да кого мы предали-то⁈ — возмутился Лэрик совсем по-детски.

— Кровь и Дар, — сказала Виллемина. — Вы, леди принцессы, мессир Валиен… парадоксально прозвучит, но и мессир Рошер тоже.

— Я? — удивился Рошер.

— Вы — не чернокнижник, — сказала Виллемина. — Вы тоже рыцарь не ко времени, мессир Рошер. Впрочем, и я предательница, друзья мои. И Карла. Уже много лет мы заняты тем, что пытаемся поставить кровь и Дар на службу всем людям. Всем жителям побережья. Всем жителям Великих Лесов. Одарённым, простецам, бедным, богатым, больным, здоровым, умным, глупым — любым. Здесь у нас, на юге, считается, что каждый человек ценен и уникален — и каждый имеет право жить, как хочет и может.

Считается, что у нас на севере — тоже, подумал я. Святая Земля же… а по факту…

Железные каторжники — это те, кто не имеет права?

Ну, на побережье тоже нарушают закон ведь?

— Вы знаете, кто такой Гилрой Святоземельский? — спросила Карла.

— Философ, — выскочило у меня, как на уроке. — Жил двести лет назад, писал, что власть всегда даруется свыше, а Предопределённость… ну она буквальная совершенно. То есть, если тебе суждено… ну… в общем, ты можешь делать только то, что тебе суждено и позволено.

— Ой, любимый философ ведьмаков! — фыркнул Лэрик. — Предопределённость, ля-ля-ля, инстинкт власти, одарённость как знак свыше, вот это всё! И что одна из важнейших целей человечества — физическое бессмертие для высших и избранных. В ад неохота же!

— Про одарённость в учебнике не было, — сказал я. — И про физическое бессмертие — тоже.

— Так для простецов же учебник! Я его без цензуры читал. Помнишь, в поезде ещё Ричард говорил, что ведьмаки планируют сделать простецов рабами? Ну, вот тебе база! Знаешь, что удивительней всего? Что в городских школах вообще изучают Гилроя!

— Готовят почву, — кивнула Карла. — Он ещё станет главным философом Святой Земли, пророком и ясновидцем, который предсказал будущее, не сомневайтесь. И простецам будут объяснять, что им их положение даровано свыше, а мечтать о большем — грех. Нагберт любил говорить, что Гилрой — гений. Ещё бы! Он так увязал адские идейки с государственной пользой, что в храмах Сердца и Розы их будут проповедовать, а никто ничего и не заметит. Подменное священное Писание. С адской прокладкой. Их союзники это примут, а те, кто держит нейтралитет — не станут спорить. Только мы вот — нет, мы же еретики, мы язычники, мы будем возражать… Нас вообще не должно быть, мы мешаем перекраивать мир по их лекалам.

— Если так смотреть, даже грабёж побоку, — сказал Лэрик.

— Нет, что вы, принц, — хмыкнула Карла. — Ограбят обязательно, но уже потом. Когда нейтрализуют. Совместят, так сказать, приятное с полезным.

— Это странно прозвучит, — сказала Виллемина, — но вы не только сорвали им планы, друзья мои. Вы ещё и раскрыли их карты. До всей этой чудовищной истории мы не думали, что ваши упыри готовы так далеко зайти… но теперь вся расстановка сил видна как на ладони. Теперь мы все должны решить, что делать дальше.

— Для начала пусть доберутся до нашей базы, — сказала Карла. — При самом большом везении, даже если сам Отец Вод их на ладонях понесёт — дней десять пути, а?

— Оптимистично, — сказала Виллемина. — Я бы дала дней пять только до Русалочьего Форта. И думаю, что так и нужно сделать. Море опаснее, даже когда они войдут в наши воды… пусть «Мираж» идёт в Русалочий Форт, мы пришлём туда аэроплан.

— Плохая идея, — сказала Карла. — На границе с Заозерьем бои идут… неизвестно, что они завтра выкинут. И неизвестно, что Девятиозерье завтра выкинет. Там на границах тоже не травничек с мёдом пьют… до Русалочьего Форта — считанные мили.

— За десять дней в море, когда в море идёт охота на «Миражи», тоже может случиться что угодно, — сказала Виллемина. — Десять дней… в такое тревожное время десять дней — это слишком долго… Скажите, как вы думаете, дорогие друзья мои, не кажется ли вам Русалочий Форт и маршрут через него более привлекательным?

— Ну… — Лэрик чуть пожал плечами. — Лучше, конечно, если быстрее…

— И на аэроплане лететь? — прошептала Ильсора с явственным ужасом в голосе.

— Боитесь? — сочувственно спросила Карла и взглянула на свою королеву. — Вот и мне страшновато. Ты же знаешь, что там делается в воздухе…

Виллемина на миг опустила прекрасные ресницы — даже не скажешь, что кукольные — и выдохнула, как живая. Приняла решение.

— Что ж. Мы свяжемся с капитаном Соуром, когда «Мираж» будет подходить к Русалочьему Форту. Не стоит, конечно, сейчас прикидывать, какая обстановка будет у Жемчужного Мола через целых пять дней. А пока наберитесь мужества, мои дорогие. Я понимаю, что дорога, скорее всего, будет тяжёлой… подводный корабль — не прогулочная яхта… но это самый безопасный транспорт для вас, какой мы смогли выбрать.

— Чудесный транспорт, — сказала Глейза и тронула стекло, как Виллемина. — Замечательный транспорт. Каким счастьем было оказаться на борту «Миража», если бы вы могли знать, государыня!

— Это да, — сказал Лэрик. — Мы все так думаем.

— Что ж, счастливого пути! — сказала Виллемина с каким-то сожалением, будто ей было грустно прекращать разговор. — Знайте: мы все — и мы, прибережцы, и ваш отец, и ваши друзья в Святой Земле, на побережье и в Перелесье — мы все ждём вас, мы все за вас молимся.

— Счастливого пути, — сказала Карла. — Добрых вод.

— До встречи, — сказал Лэрик. — Спасибо вам за всё.

И мы все снова поклонились, как только позволила рубка. И зеркало погасло.

Мы ещё не сразу ушли. Только когда радист отодвинул фанерную перегородку, стало прямо совсем понятно, что мы уже мешаем — ну вот, ушли.

Вернулись в каюту. В растрёпанных чувствах и мыслях.

— Они так и не сели, — огорчённо сказала Глейза. — Мы стояли, потому что в рубку столько стульев не притащишь, да их, наверное, и нет на «Мираже» — и они стояли. А они старше… И мне всё время хотелось попросить их сесть, но я никак не могла придумать, как сделать правильно…

— Ага! — сказал Рошер. — И я! Но я-то как… я вообще из свиты… не посмел как-то…

— Ну и зря промолчали, — сказал я. Я не додумался, и мне было ужасно неловко.

— Я одно понял, — сказал Лэрик с лихой и мрачной ухмылочкой. — Я безнадёжный политик совершенно. Отец, отец настоящий политик! И леди Виллемина, — и вздохнул. — Леди Виллемина… она же вдова, да?

— Ты что, собрался на ней жениться? — хихикнула Ильсора.

— Нужна ей всякая мелочь… — отмахнулся Лэрик печально.

— Вдовствующие королевы не выходят замуж, — кивнула Глейза. — И потом, она же фарфоровая… и прибереженка.

— Да что вы в самом деле! — возмутился Лэрик. — Я вообще не об этом! Просто леди Виллемина… я просто чувствую, как она обо всём думает. Всё продумывает. Я так, наверное, никогда не научусь, даже в старости. Если доживу. Потому что был такой момент: я вообще ни о чём думать не мог, только о том, что Сэгла бы пристрелил лично! Они же правы, и леди Виллемина, и отец: я вспыльчивый.

— Это ничего, заяц, — сказала Глейза. — Мы же все вместе… ну и думать будем вместе.

— Утешила! — хихикнул Лэрик.

— Позволите войти, мессиры и леди? — тихонько окликнул из-за перегородки Гектор.

— Ого! — обрадовался Лэрик. — Вы пришли, можете ходить? Заходите, конечно.

— Благодарю, — сказал Гектор и вошёл, держась сначала за переборку, а потом за верхнюю койку.

— Садитесь! — сказала Ильсора и показала на койку, где обычно спали Рошер и Глейза.

Они прыснули оба, но даже не подумали возражать. Рошер только поправил шерстяное одеяло.

— Вам лучше, да? — спросила Ильсора.

Гектор поклонился. Кажется, ему и впрямь было лучше: лицо уже не выглядело как каучуковое, и губы не синие. Рошер подвинулся, чтобы он смог сесть.

Но садился Гектор тяжеловато — и чуть охнул, когда согнулся. В общем, ему было лучше, но ещё не совсем хорошо.

— У меня есть новости для вас, — сказал он, устроившись на койке. — Более или менее хорошие, сравнительно нейтральные и совсем скверные. Не могу не поделиться с вами… мы теперь… в одной лодке, буквально…

— Начните с хорошего, пожалуйста, — попросила Глейза.

— Хорошее вы все, наверное, знаете и так, — сказал Гектор. — Прибережцы — ваши союзники, ваши высочества. И относятся к вам предельно серьёзно.

— Наши же? — спросил я. — В смысле — союзники. Наши?

Гектор качнул головой.

— Нет, Валиен. Ты — быть может, и да. Но я… Я поговорил с леди Карлой, в присутствии Рауля… по-моему, капеллан присматривал за мной просто на всякий случай… и сделал вывод, что леди от меня отнюдь не в восторге. Признаёт некоторые мои заслуги перед вами, но не доверяет. Я чернокнижник, так они на побережье называют ведьмаков. Кроме того — я в чужом теле. И поэтому Карла считает, что мне нельзя сопровождать вас в Святую Землю, если вы туда отправитесь.

— Почему? — удивился Рошер. — Вы же впрямь вытащили всех…

— Да, — сказал Гектор. — Поэтому прибережцы не считают меня врагом и не прикончили на месте. Я полезный. Но леди Карла… во время их войны с Перелесьем она, оказывается, прямо участвовала в военных действиях. А потом помогала разбирать трофейные архивы. И в этих архивах она нашла много, по-настоящему много материалов, говорящих о том, что эти отморозки из Перелесья пытались ставить эксперименты по переселению души в чужое тело.

Лэрик свистнул.

— Ничего себе, — сказал я. — А как? Это ж надо самому убиться…

— Я так понял, что они пытались с помощью разных оккультных техник создавать некий мост сил между телом, скажем так, нужного человека и ненужного, — сказал Гектор. — Они использовали пленных. Цель поставили конкретно: безопасный переход в тот момент, когда инициатор перехода в своём уме, в здравой памяти и полностью контролирует ситуацию. Причём предполагалось, что переходить таким манером должны не только некроманты, но и простецы-ведьмаки… или даже не только ведьмаки… Такой, понимаете, возвратный Иерарх… или вечно обновляющийся король… Не знаю, как они собирались донести это до общественности, но ведь явно думали именно о таких вещах.

— И как? — спросила Глейза.

С невероятной мучительной брезгливостью на лице. Почти болезненной.

Вообще-то всем было интересно. И мерзко. И августейшим даже мерзее, чем мне, кажется.

— Никак, — сказал Гектор. — Они не нашли способ. Какой-то старый упырь даже рискнул тушкой ради юного тела какого-то несчастного южанина. Но эксперимент закончился полным провалом: гончие уволокли упыря раньше, чем он успел грязно ругнуться. Война, ад рядом… местечко было из приятных. Гончим не пришлось добираться туда долго. Поэтому бедолагам из перелесских элит пришлось продлевать себе молодость и жизнь, высасывая её самым простым и буквальным образом из подданных простецов. Что и кончилось дворцовым переворотом в итоге. И кровавой кашей.

— И вот эти удрали в Святую Землю, — Лэрик передёрнулся от гадливости. — Наши упыри их, наверное, долго целовали в задницу, чтобы увидеть материалы экспериментов… Вот интересно, чего добились.

— Что некоторых перелесцев в самых высших кругах целовали в задницу и целуют до сих пор — несомненно, ваше высочество, — поклонился Гектор. — Но поцелуи, похоже, не пошли им впрок. Я не слышал, чтобы эта программа сработала. Наши продлевают свои драгоценные жизни так же, как и перелесцы: за чужой счёт. Но не в чужих телах.

— А вы и про Сэгла не слышали, — буркнул Лэрик. — Не слышали же? Иначе сказали бы.

Смутил Гектора, тот замолчал.

— Что вы не слышали — ещё ничего не значит, — сказал Лэрик. — Они наверняка, наверняка ведут опыты! Прямо по Гилрою же!

— А леди Карла решила, что вы один из них, — понимающе кивнула Глейза. — Её можно понять.

— Да я клялся в рот и в нос, что мысль мне в башку стукнула случайно, — сказал Гектор с досадой. — Но она мне, кажется, до конца не поверила, и даже Рауль усомнился. Карла меня заставила рассказать в подробностях, что я и как делал — и, оказывается, такой способ уже описан в тех бумагах. Вообще-то таким образом можно пригласить дух в себя… на некоторое время… но обычно его в теле ничто не держит, даже простец легко вышвырнет, если чуть напряжётся. Задним числом я сам не понимаю, как этот дурной обряд мог сработать. Наверное, от ужаса за себя и за вас у меня удесятерились силы… так обычно это ни на что не влияет.

— А вы говорили, что это Промысел, — сказал я. — Что вам дано на время… всё такое…

Гектор усмехнулся.

— Сдуру я рассказал об этом и Карле. Вы бы видели, леди и мессиры, как она хохотала! Как артистка варьете! Хохотала и хлопала себя по коленям, вытирала слёзы и сказала Раулю: «Братец, ты когда-нибудь слышал такую отборную чушь?» С её точки зрения этот обряд до такой степени грязный, что ничего общего с Промыслом не может иметь в принципе. Карла считает, что я — законченный ведьмак, которому по какой-то причине повезло. Может, от ярости и страха — теоретически такое бывает. И Рауль, отметим, спорить не стал.

Вообще-то похоже на правду, если честно.

— Кратко говоря, — продолжал Гектор, — до моего сведения довели, что я сопровождаю вас только до Жемчужного Мола. Там, в городе Русалочий Форт вас посадят на поезд или мотор…

— Их государыня предложила аэроплан, — сказал Лэрик.

— Карла считает, что лучше по твёрдой земле. В любом случае, вас будут сопровождать проверенные люди. А что до меня… мне дадут пристанище до тех пор, пока международная обстановка не станет яснее. Я думаю, предложат повоевать за побережье… — Гектор скривился. — И не обязательно откажусь. У меня имеется несколько вопросов к заозерцам.

— Это сравнительно хорошие новости, — сказал Лэрик. — То есть… ну… мне будет грустно с вами расстаться, но ведь с вами не случится ничего плохого… кроме войны…

Гектор вздохнул.

— Миновало бы вас всех… — и вдруг насторожился.

Мы все услышали тихие «бип-бип» сигнала тревоги — и шум такой, скорее, шелест, с каким матросы спешно занимали свои места.

— Что это? — прошептала Ильсора, бледнея.

— Плохая новость, — Гектор напрягся и прислушивался, а его Дар полыхнул до горла. — Соглядатай.

Я попытался обшарить Даром море вокруг, почувствовать жуткую морскую тварь. Не почувствовал: море показалось мне пустым и спокойным. Но незнакомый тёмный ужас вдруг потянул за сердце.

— Я не чувствую, — шепнул я. — То есть, я не понимаю, где.

— Смотри вверх, — шепнул Гектор в ответ.

Вот тут меня и накрыло.

Если из моря в прошлый раз шли чудовищная стихийная сила и голод, то сверху — направленная такая, спокойная, целеустремлённая ненависть. Осмысленная. Намного, намного более осмысленная, чем у морского чудовища.

Сухое, жаркое, липкое, жадное нечто. Мёртвая жизнь какая-то.

Моя команда смотрела вопросительно: что, пугаться или не надо ещё? Лэрик тихо спросил:

— Опасное, да?

Гектор встал, всем поклонился и вышел из каюты. В центральный пост пошёл, подумал я — и ещё подумал, что и мне бы надо.

Встал — и Рошер взял меня за руку:

— Я с тобой, а?

Ему прямо мучительно было, что он — как пассажир, не участвует в защите «Миража» вообще никак. Но я руку освободил, помотал головой.

— Ты просто не можешь. Прости. Ребята, я — помочь.

И тоже вышел.

Они не в центральном посту были, я ошибся. Они были наверху.

В боевой рубке. Туда надо по трапу — и в люк.

Я подумал: можно ли мне туда? Там же самая война, вдруг я помешаю? И тут же подумал: нет, я не помешаю. Даже если толком не помогу — крови дам, поддержу резонансом и Рауля, и Гектора.

И поднялся туда, вообще не сомневаясь.

А там капитан прижался лицом к каучуковой штуковине наподобие тех, куда заглядываешь, чтобы диораму посмотреть в музее. Только эта была с ручками и закреплялась на трубе — капитан её поворачивал туда и сюда, рассматривал что-то.

— Почти над нами, — сказал он, отпустив ручки и отстранившись.

Ну да, там точно такая же маска была и стекло за ней.

— Эти безопасные, — сказал Рауль. — Разведчик. Есть время на погружение.

— И на том спасибо, — сказал капитан и снова заглянул в стекло. — Кружит… как ощущаешь, засёк он нас, Рауль?

— Пока не понимаю, — сказал Рауль. — Перископная глубина… опасно.

— Ищет, — сказал Гектор. — Простите. Но, по-моему, чует, что мы где-то здесь.

— Похоже, — сказал Рауль.

— Перископ убрать, — приказал капитан. — Погружение, — и начал диктовать экипажу про дифференты и градусы.

Я почувствовал, как «Мираж» валится в бездну. Но мне было очень понятно, что тот, наверху, нашим погружением не обманывается. Ровно как громадное морское чудовище: не видит, но чует, чует, что мы где-то поблизости — и бесит это его нестерпимо. До жаркой ярости.

— Он на аэроплане, да? — спросил я.

— Если бы… — Рауль вздохнул, как живой почти, и принялся выстраивать щит.

А мы с Гектором одновременно резанули ладони и протянули крови ему. Как полыхнуло! Я почувствовал, как Рауль раздвигает щит, раздвигает над «Миражом», как зонт… но тварь наверху оказалась сильно умнее, чем морское чудовище.

Никуда она не делась. Пока «Мираж» падал в глубину, и морская вода шумела прямо под ногами, и я слышал тот самый отвратительный хруст, будто металлический корпус хрустел, мы втроём стояли посреди боевой рубки и смотрели вверх. Будто могли рассмотреть тварь сквозь толщу воды и железо палубы подводного корабля. Не видели, конечно — но Даром чуяли, как она нарезает широкие круги: мол, ну не может же быть, чтобы вы были здесь и вдруг растворились в морской воде, как кусочек сахара в травнике! Где-то здесь вы и есть.

И подниметесь на поверхность в конце концов.

— А у него много горючки? — спросил я.

— Смотря сколько сожрал перед вылетом, — сказал Рауль.

— Достаточно, — сказал Гектор. — Бодро порхает. Мне кажется, что он квадрат засёк. Потому что сдвигается за «Миражом», по нашему курсу. Чувствуете?

Мы чувствовали.

Офицер, следящий за указателями глубины, тихо, но очень выразительно пожелал тому, сверху, много интересного. И «подавиться якорем» из всех пожеланий прозвучало приличнее всего.

— Нам крышка? — спросил Элис.

— Надеюсь, что нет, — сказал капитан. — Точное наше местонахождение он не засёк. Может, оторвёмся.

Рауль чуть качнул головой. Отрицательно.

— Будут гнать, как волки оленя. Этот, наверху — старичок. Ветеран. С опытом, хорошо соображает.

— Но квадрат — не меньше мили, — сказал Гектор.

— Если вздумают утюжить глубинными бомбами — шансов мало, — сказал Элис. — Я о таком слышал. Если им удаётся хоть как-то вычислить подводный корабль — они добивают.

— У нас есть запас глубины, — сказал каучуковый офицер, седой, сероглазый. Он рассматривал карты. — Можем идти на ста… на ста двадцати даже… Взгляните, мессир Соур: вот Чистая Гавань… вот мы, — и ткнул циркулем. — Им ведь из Чистой Гавани до нас добираться? Оттуда лететь столько, тут столько… надо ещё и назад попасть…

— Если бы на борту не было живых, меня бы вообще не беспокоила эта суета, — сказал капитан. — Я бы положил «Мираж» на грунт… сколько там, Тагрин? Сто пятьдесят? Наш корпус столько держит. Ну и полежали бы пару суток. Или трое. Но.

— Они на то и рассчитывают, — сказал Элис. — У нас на борту живые, живым нужно дышать… Как дела наверху, брат Рауль?

— Кружит, — сказал Рауль кратко.

Я тоже чувствовал, как он кружит. То приближаясь, то удаляясь. Когда он был ближе — на лицо будто липкая тень падала.

— А может, у них и в Запроливье база, — сказал седой Тагрин. — Воевать они не воюют, но с Заозерьем старинные приятели… Где-нибудь на Берегу Дельфинов, например…

— И мы, прибережцы, знаем, что Запроливье Рэнгу сапоги лижет… — задумчиво сказал капитан. — Поэтому предполагается, что западнее не сунемся, так и пойдём через пролив Гизеллы… нам же надо в базу, домой попасть… Поэтому гад даже не сомневается насчёт маршрута…

— Очень похоже, — сказал Элис.

— А мы сунемся, — сказал капитан. — Пойдём к Берегу Дельфинов, а там посмотрим. Потеряем время, но сейчас не это важно. Нам надо избегать боя. Прикиньте маршрут, Тагрин. Новый. Условно конечная точка — Берег Дельфинов, например, Весёлый мыс. И так, чтобы часов хотя бы восемь идти на максимальной глубине. Пока — самый малый ход.

Они углубились в карты, перешли на сплошные цифры: какая глубина, какие расстояния… А я в это время пытался ощутить грязный жар в небе — и вдруг понял, что он нас обогнал.

— Гектор, брат Рауль, — сказал я тихонько. — Он вроде уже дальше там кружит…

— Мы скорость скинули, — сказал Рауль. — А он уже рассчитывает на другую. Дорогие мои живые пассажиры, щит держит. Отлично держит.

«Мираж» между тем накренился на борт, поворачивая, и плавно выровнялся: курс поменяли.

— Скорость тридцать, — сказал капитан, так и разглядывая карту, которую ему Тагрин развернул. А чуть погодя: — Скорость сорок. Глубина восемьдесят пять.

Мне казалось, что я уже научился чувствовать движение «Миража» всем телом: будто он, словно кит, встрепенулся и быстрее пошёл вперёд, только что хвостом не плеснул. Ещё я слышал, как под ногами шелестела вода, как двигатели гудели низкой басовой струной — и чувствовал ступнями, как чуть заметно подрагивал пол.

А мы втроём так и стояли, уткнувшись взглядами в корпус над головой, будто можно было прямо глазами увидеть: как мы расходимся с этим шпионом гадским. Как «Мираж» начал забирать на запад, а тварь — южнее и восточнее.

— Йе-ха! — вырвался у Рауля пиратский какой-то и радостный возглас. — Обманули дурака!

Гектор хищно ухмыльнулся и стал на секундочку ужасно похож на Отри. А я просто оторваться не мог — я следил, как тварь кружит всё дальше и дальше, у меня просто отлегало от души. Небеса и тварь и лица моих друзей накладывались у меня в голове друг на друга, как на испорченной светокарточке.

И вдруг лицо Гектора окаменело, а Рауль насторожился. И я ощутил — аж ноги стали ватными, я чуть не плюхнулся на пол.

Волна, вал жаркой черноты катился по небу в нашу сторону. Нёс ровно то же самое: злобный голод, яростную ненависть и жажду убивать. Та небольшая тварь, которая уже крутилась где-то вдалеке, на пределе восприятия, просто в счёт не шла по сравнению с этой волной. У меня тошнота подкатила к горлу, я с трудом сглотнул и прошептал:

— Что это, а?

— Бомберы, — довольно спокойно сказал Рауль. — Их позвал наводчик.

Я очень постарался не зажмуриться. Хотелось. Но эти гады прошли над нами, обдав жирным жаром, как копотью — и ушли вперёд, туда, где ожидали нас достать. Они своему поверили! И нас не чуяли вообще!

И у меня случился совершенно дурной приступ щенячьего восторга.

— Мессиры! — сказал я. — А мы ж впрямь обманули дурака!

Рауль чуть-чуть улыбнулся, и капитан мне кивнул одобрительно, и Гектор показал два пальца… Но в общем-целом я, кажется, радовался здесь больше всех.

— Отбой общей тревоги, — сказал капитан. — Пока. Рауль, останься. Слушать небо.

— Есть, — сказал Рауль, как в принципе не полагалось бы говорить капеллану.

А мы с Гектором спустились в центральный пост — и он собрался в лазарет, где жил, а я потянул его в каюту.

— Поговорить же надо! Вы же всё понимаете, да, Гектор?

Он только вздохнул.

— Вы не хотите разговаривать, да?

— Видишь ли, Валиен, — сказал Гектор мрачно, — есть вещи, которые… очень… неприятно обсуждать… но — ладно. Некуда мне деваться.

И обрадовались же мне в каюте!

— Отбой, да? — спросил Лэрик весело. — Вы опять кого-то — того? Гоняли или грохнули? Тварюгу какую-то, да?

— Очень страшно, — улыбнулась Глейза даже, кажется, облегчённо. — Когда не видишь и не понимаешь, что происходит, так страшно, что вся леденеешь.

А Ильсора взяла меня за руку, заглянула в лицо, серьёзно:

— Я два раза думала, что всё, тонем… так здорово, что всё уже…

— Малютка каждый раз дёргается, когда быстро погружаемся, — сказал Лэрик.

— Кто её осудит, — немного смущённо сказал Рошер. — Я тоже дёргаюсь. Каждый раз просто сердце в желудок проваливается, а душа — в пятки.

— Вы тоже гоняли чудовище, Гектор? — спросил Лэрик. — Как дышится, ничего? Вид у вас не очень… не для боёв. Да, старшая?

— Гектор, дорогой, сядьте сюда, пожалуйста, — Глейза показала место на койке и, как только он сел, положила ладонь на его рану.

И сделалась сосредоточенной и тревожной.

— Что, худо? — спросил Лэрик.

— Нет… не совсем… хуже, чем могло бы… иди сюда, заяц, глянь.

Лэрик встал рядом, принялся, чуть касаясь, ощупывать грудь Гектора от плеча и ниже.

— Я всё испортила⁈ — чуть не со слезами спросила Ильсора.

— Что вы, принцесса! — возразил Гектор с нежностью. — Я бы без вас до утра не дожил. Верно, ваши высочества?

— Кстати, да, — сказал Лэрик. — Ты напрасно, малютка, ты хорошо полечила. Просто мессир уже работает, воюет. Много сил отдаёт. Ему рановато, ему бы в госпиталь дней хоть на пять…

— Это да, — сказала Глейза. — Гектор, вдохните, пожалуйста. Ещё разок, ладно? Знаешь, заяц, его лёгкое я очень хорошо чувствую, вдоху ничто не мешает. Просто какое-то странное тепло… не воспалилось бы. И организм на пределе, ты прав.

— Я — лев! — улыбнулся Лэрик и обнял Гектора за плечи. — Это ничего, старшая. Сейчас погреем — и полегчает. Не воспалится.

Благодать вокруг Лэрика стояла, как тёплое облако. Видимо, Гектору в этом тепле впрямь полегчало: у него лицо разгладилось, как у человека, которого боль отпустила. Но тревога и тоска в глазах так и остались.

— Признателен вам глубоко, мессир Лэрик, — сказал Гектор. — Ох, как жалею, что мы с вами здесь… всей душой жалею.

— Мессир Гектор, — сказал я, — вы простите меня, но мне правда надо же знать…

— Судьба, судьба… — пробормотал Гектор с мрачной усмешкой. — Пока я ещё с вами и не ввязался в какую-нибудь драку, мне, очевидно, придётся отвечать на любые вопросы.

— Это же были аэропланы? — спросил я немедленно. — А почему Рауль сказал «если бы»?

— Нет, — сказал Гектор.

Ему прям мучительно не хотелось говорить. До тоски.

— Но оно же… летало? — спросил я.

— Летало оно, летало! — Гектор очень старался как-то перестать раздражаться, но его очень всё это мучило и обсуждать категорически не хотелось. — Если бы аэропланы, то зачем бы здесь этот юный капеллан с задатками ведьмака! Аэропланы слышно, их слышит акустик, их и в перископ ловить не надо! Они опасны для подводных судов, кто спорит, но на демона нужны некроманты, чтобы засечь аэроплан⁈

И у моей команды сделались такие понимающие лица…

— Ага, — сказал Рошер. — Это ещё одна военная разработка, о которой офицерам знать не положено, да? Ну нормально, нормально всё…

— Такая секретная, что даже здесь нам нельзя сказать? — спросила Глейза наивно и ядовито.

— Надо спросить у Рауля, — сказал Лэрик. — Гектор гнётся и мнётся, будто мы у него выясняем, ходит ли он по девкам.

— Фу! — сморщилась Ильсора.

— Да что «фу», если так и есть! Оно, летающее это, нам должно на головы нагадить, чтоб мы узнали, да?

— Это демоны, — устало сознался Гектор. — Только не наполовину телесные, как морская тварь, а в телах. В совершенно плотских телах. Эти тела собираются с помощью адских сил из трупов разных существ… Чаще всего — людей и лошадей, но бывает всякое. Они очень удобны и выгодны для войны. Им не нужна горючка, их нужно просто кормить. И всё.

— Чем? — спросил Лэрик.

— Мясом! — огрызнулся Гектор. — Думаете, плюшками с вареньем, ваше высочество? Тут лошадиное не годится. Только человечина. В идеале — чтобы шевелилась ещё. Ещё вопросы?

Мы переглянулись. Ну сильно, что…

— Как-то странно звучит, — сказал Рошер. — Аэроплан… ну… он же большой. Бомбер — тем более. Не с лошадь размером и тем более не с человека. И какие же нужны крылья, чтобы полетела лошадь…

— Выращивать любую плоть до любого размера научились ещё в ту войну, — пояснил Гектор нехотя. — А какие крылья — совершенно неважно. В воздухе их держат совсем другие силы, не та подъёмная сила, которой требуется крыло. В момент полёта они практически лишаются веса, крылья им нужны для маневра, не для того, чтобы подняться в небо. Двигателей у них нет, они летят неслышно. И подводные корабли вроде нашего видят не глазами… я, повторюсь, не демонолог, в органах их чувств не разбираюсь… но чуют они отлично. Даже сквозь толщу воды. Мне кажется, что щит, который мы сегодня поставили, вернее, то, что он сработал — это какое-то сверхъестественное везение.

— Я не представляю, — признался Лэрик.

Я тоже не представлял. А принцессам, по-моему, уже было очень худо: Ильсора надула губы, будто собиралась плакать, Глейза привалилась к Рошеру плечом, бледная, с тошным отвращением на лице. Рошер обнял её за плечи и глубоко задумался.

— Я же говорил, не надо об этом, — сказал Гектор.

— Они вернутся? — спросил я тихо.

— Непременно, — сказал Гектор с тяжёлым вздохом. — Они примерно представляют, в каком мы районе, и будут искать «Мираж», как иголку в стоге сена. Искать, искать, искать… Они наверняка отбомбились по нашему прежнему курсу и сейчас разыскивают там следы уничтоженного подводного корабля. Пятна масла на воде или ещё что… Не найдут — поймут, что их надули, и начнут поиски снова. Я с трудом представляю себе, как от них отвязаться… то есть… ну, моряки-то могли бы.

— Как? — спросил Лэрик.

— Ещё с той войны искусственных солдат для летающих стражей… да и для нелетающих, в общем, для всех существ такого класса, просто не существует. Как и механизмов. Стражи чуют живое. Живую плоть. Человеческую. Сквозь любую броню. Поэтому фарфор неплохо справлялся с их отстрелом — они близко подпускали…

— Так они смертные⁈ — радостно сказал Рошер.

— Конечно, — снова вздохнул Гектор. — Запросто можно разрушить их, скажем, оболочку, так, чтобы выпали закрепляющие знаки. Но тебе не поможет, солдатик. С подводного корабля отбиваться тяжело, если вообще возможно. Наш шанс — здешний капитан очень хорош, экипаж опытен… но приготовьтесь: относительно спокойная жизнь закончилась.

— Это понятно, — сказал я.

— Слушайте, Гектор, — вдруг сказал Лэрик, — а что вас так напрягает в этих тварях-то? Вы, конечно, простите, но мне кажется, до нашего знакомства вы не маргаритки профессионально сажали. И обычно обо всём говорите без лишнего сантимента. Я до сих пор думал, что вас вообще слабо занимают всякие глупости, вроде этики… Что за личная неприязнь к летающим?

— Кстати, да, — сказал я. — Вы ведь рассказывали о… ну… о всяком разном, о порче, о проклятиях… Очень спокойно рассказывали, без напряжения…

Гектор вскинул бровь, смотрел на нас с любопытством.

— Наблюдательные дети? Хм… Но мы как будто не договаривались обсуждать мою сомнительную личную жизнь и мои, так сказать, юношеские травмы, не так ли, ваше прекраснейшее высочество?

Смутил меня, но смутить Лэрика — особые способности надо иметь.

— Я просто хочу понять, что в них такое особенное, — сказал мой принц. — А что, у вас от них травма? Прямо от этих? Реально?

— Я. Всего лишь. Очень. Не люблю. Таких демонов, — проговорил Гектор медленно и раздельно. — С вашего возраста, принц Лэрик. Я — как тот кот, которого пытались обучить ловить мышей тем, что вынимали мышь из мышеловки и тыкали ею коту в нос. После этого… обучения… у меня плохо ладится. Это одна из причин моей ссылки в Заозерское посольство. Мои коллеги в это время в ИсПраве и при клире карьеру делают.

— Хорошенькая карьера… — тихонько сказал Рошер.

Гектор коротко и опасно на него взглянул, но тут ему улыбнулась Глейза нежно:

— Гектор, дорогой, пусть вас это не волнует. Неужели вы всерьёз думаете, что кто-то из нас может поставить вам в вину нелюбовь к адским тварям? Поверьте, это совершенно неважно.

Гектор оттаял и поклонился.

— Леди Глейза… признателен весьма…

Влюблён он в неё, вот что, подумал я. И Рошера раздражает — и это Рошер ещё не знает, что Гектор…

А, неважно! Просто все любят Глейзу.

И тут мы все услышали сигнал тревоги.

— Возвращаются, — сказал Гектор, как выплюнул. — Говорил я.

И, повернувшись на каблуках, убежал в боевую рубку. Мне кинул уже на бегу:

— Останься. Пришлю за тобой, если что.

С этого момента и начался долгий кошмар.

Я даже не знаю, как нам удалось столько продержаться.

То ли это кровь — моя и Гектора. То ли это резонанс: ну так-то трое некромантов на одном подводном корабле встречаются нечасто. То ли это мастерство капитана Соура и экипажа «Миража». Может, всё вместе. Мы держались.

Но, такое чувство, всё время на грани.

Те, летающие, нас преследовали, просто наступая на пятки.

Чуяли.

Щит от них скрывал наше точное положение, но они чуяли, что мы где-то рядом, эти гады. Такое чувство, что всё время висели над нами — плюс-минус миля. Мне казалось, что какие-то невидимые огромные дымные руки обшаривают море, пропуская воду сквозь пальцы. Я буквально ощущал, как они проходят мимо «Миража» — липкий жаркий кошмар, накрывающий душной волной и потихоньку ослабевающий, потом — сходящий на нет.

— Это демоны, да? — спросил я тогда у Рауля и Гектора.

— Не похоже, — сказал Рауль.

— Нет, — отрезал Гектор. — Человек. Через них.

И у него сделалось такое лицо… ему просто худо было, тошно, мутно… Я в первый раз за время нашего с Гектором знакомства видел, чтоб его так ломало. Не от боли — от чего-то сильно другого.

А этот «человек через них» стирал своими этими дымными прикосновениями наши щиты, как ластиком. Раз волна, два волна — и мы чувствуем, как защита слабеет. Снова режем ладони, снова ставим… А у Гектора было такое отчаянное и больное выражение…

— Словно издеваются над нами, — сказал капитан, когда прошла шестая волна. — Мне уже кажется, что они знают точно, но играют, как кошка с мышью.

— Глубинные бомбы ещё не сыплются, — возразил Элис.

— Ждут, когда всплывём? — предположил Тогрин. — Чтобы наверняка…

— Ещё не нашли, — тихо сказал Гектор. — Когда найдут — крышка. Усиливаем щит, Рауль.

Ещё две волны мы удержали. Потом на некоторое время стало тихо, совсем тихо. Устал я ужасно, Гектор, по-моему — тоже. И капитан отослал нас отдохнуть до следующей атаки.

— Думаете, ещё будет? — спросил я, когда мы спустились из боевой рубки. Прям сильно надеялся, что не будет.

Ну потеряй уже нас, сволочь такая!

— Даже не сомневайся, — сказал Гектор мёртвым голосом.

— Пойдёмте в каюту, — сказал я. — Вы устали, вам августейшие помогут.

— Я в порядке, — сказал Гектор. — Мне нужно прилечь хоть на несколько минут.

Я пожал плечами, кивнул — и он ушёл в лазарет. А я пошёл в каюту и думал, что плохо Гектору, плохо. Почему-то ему плохо и именно от этих летающих тварей.

Шёл — и меня покачивало маленько. То ли просто устал, то ли крови и Дара вытекло много, но чувствовал себя таким замученным, что в глазах темнело. А как только отодвинул заслонку — меня сразу обняли принцессы.

Обе. И Лэрик — поверх их рук.

И я их. Мне сразу легче дышать стало от их благодати.

— Ну что вы? — сказал я. — Всё ведь, выкрутились…

— Так боюсь утонуть, — шепнула мне в ухо Ильсора. — Так боюсь!

— А Гектор где? — спросил Лэрик.

Жёстко спросил, я удивился.

— В лазарет пошёл, — я тоже удивился. — Сказал, ему надо лечь.

— Старшая!

— Да! — и Глейза кивнула как-то наотмашь. — Туда!

— Да что⁈ — я совсем удивился, обалдел прям.

А они отпустили меня и кинулись к лазарету бегом. Ну что — я за ними.

— Что случилось-то? — спросил я на бегу уже.

— Мы же его лечили все, — так же на бегу выдохнул Лэрик. — Худо ему. Совсем. Чувствую!

И в лазарет заслонку — раз!

А там Гектор стоит рядом со стеллажом, где хирургические инструменты, и в руке у него самый большой нож, больше моего скальпеля, и воротник расстёгнут, и вид у него отчаянный совершенно.

Лэрик рявкнул:

— Нож положи! Чокнутый!

А Глейза, почти так же, в ярости:

— Мы вас зря лечили, да⁈

Гектор выдохнул, звякнул нож обратно на стеллаж. И тут Айрис вошёл.

— Вы кричали? Кому-то плохо?

— Всё нормально, мессир медик, — сказал Лэрик. — У меня видение было просто. Вы простите, мы уходим… Пойдём, Гектор!

Злым металлом в голосе! Благой принц…

Гектор взглянул безнадёжно, чуть развёл руками, мол, нате меня ешьте — но пошёл. Мы с Лэриком его сопроводили до нашей каюты, как конвой какой-то.

Лэрик его в спину подтолкнул у каюты. И приказал:

— Сядь. Выкладывай.

А я на них смотрел — и никак в толк взять не мог, что за дурдом тут творится.

Гектор сел. А Лэрик остался стоять. Держался за верхнюю койку, смотрел сверху вниз — откуда что берётся… Ильсору и Рошера ошарашил, по-моему, до предела. И самого Гектора — лицо у Гектора стало беспомощное какое-то.

— Что у тебя за травмы? — спросил Лэрик. — Врать не пытайся даже. Я тебя очень сильно чувствую. Я уже пару часов чувствую, что ты умереть прям хочешь, изо всех сил хочешь. Почему?

Гектор вздохнул.

— Хорошо. У меня есть… впрочем, нет, не подозрения. Я уверен, что крылатые стражи наводятся на меня.

И все мои тут же посмотрели на меня. А я что, я сам обалдел, если честно.

Только и смог сказать:

— Э… ну а щит поставить?

Гектор закатил глаза и сделал гримасу «я же бреду по колено в идиотах!»

— Валиен, — сказал он, — я же не Отри. Я, конечно, ведьмак, но я не петый дурак, честное слово. Неужели ты думаешь, что я так уж рвусь на тот свет, где меня запросто может ждать ад? Я перепробовал всё. Понимаешь? Вообще всё.

— Сюпруг, — сказал Лэрик, — позови сюда Рауля, а? Быстро. Скажи: дело жизни и смерти.

Рошер вскочил, но его остановила Глейза.

— Я! У меня легче выйдет!

И проскочила мимо меня раньше, чем кто-то возразил.

— Умно, кстати, — сказал Рошер. — У меня бы он выяснять стал…

Действительно умно. Рауль влетел в нашу каюту через минуту буквально.

— Что⁈ — выпалил он. — Говорите быстро, у нас нет некроманта на вахте!

— Их навожу я, — сказал Гектор. — Пока я живой. Самое умное, что вы все можете сделать, чтобы уцелеть — немедленно покончить со мной. Я готов, альтернативы нет: я всё равно умру, для чего же мне умирать вместе с вами? Пусть спасётся хоть кто-то.

— Щит, — сказал Рауль. — Как это вышло, разберёмся потом. Пока тебя надо прикрыть.

— Нет, — сказал Гектор тускло. — Не суетись, маленький братец. В стародавние времена та мразь, которая пытается нас найти, поставила метку на мне. Я думал, эта метка пропала вместе… ну, в общем, я думал, что пропала. Но…

И снова расстегнул воротник, а потом ещё пару пуговиц. Показал.

Пониже места, где ключицы сходятся — знак наподобие того заозерского осьминога, только почему-то больше смахивает на паука. Ещё более угловатый. И как будто полустёртый… нет, вообще не то! Как будто кто проявляет светокарточку прямо у Гектора на коже — и она ещё до конца не проявилась. И смотреть нам всем на это — аж больно.

Как на рану.

Чернота сбоку и снизу уходила под бинты.

— Что за дрянь? — выдохнул Рошер. — Слушайте, этого же ещё вчера не было, точно! Я бы заметил!

Ильсора взглянула с отвращением, сморщилась и кивнула.

А мы с августейшими дружно потянули руки. Не сговариваясь.

Я дотронулся — а он прямо горячий. Как воспалённый. Но зла я от Гектора вообще не почувствовал, и от этой штуковины не почувствовал. Если что и было — оно уходило внутрь самого Гектора, вообще никак не проявлялось снаружи. Какая-то совершенно скрытая зараза.

— О-хо… — пробормотал Рауль, качая головой. — Никогда вообще не видал ничего такого…

— Давно? — спросил Лэрик. — Болит?

— Как раз два часа назад, — сказал Гектор. — Вы очень чувствительны, принц. Раньше… до сме… в общем, до всей этой истории — не болело. Сейчас — очень. Когда вы прикоснулись — стало жечь.

— Заяц, убери руку на минутку, — попросила Глейза, начала изучать сама. — Не на коже, ты почувствовал? Не сверху, а проступает… изнутри…

— Как рак, — кивнул Лэрик.

— Думаешь, из души? — Глейза морщилась и щурилась, будто пыталась рассмотреть что-то внутри. — Трудно… С телом просто, там сразу видно…

Лэрик водил кончиками пальцев по груди Гектора, подсунул пальцы под бинт. Гектор напрягся и зажмурился, у него кожа заблестела — пот выступил.

— Слушай, старшая… оно как-то с ранами связано… будто из них прорастает. Не из души, по-моему. Сверху прицеплено к ней…

— Вы можете отцепить, ваши высочества? — спросил Гектор с отчаянной надеждой.

Они переглянулись.

— Даже не представляю, — сказала Глейза. — Не представляю, как за это браться. Это же не рана…

— Это порча, — кивнул Лэрик. — Да, Гектор?

— Можно и так сказать, — еле выговорил Гектор.

— Очень болит? — спросил я. Глупость: по нему было видно, что очень.

— Ты же умеешь снимать порчу! — сказал Лэрик с досадой. — Почему не снял⁈

— Я пытался… это сделать… много лет, — проговорил Гектор. Пот по нему уже струйками тёк. — Не снимай ладонь… принц… может, боль… убьёт меня…

На что высочества немедленно отдёрнули руки.

Рауль наблюдал, обхватив себя за плечи. Думал.

— Брат Рауль, а вы? — спросил я. Где-то рядом с отчаянием уже.

— Как-то это связано с его кровью, — медленно сказал Рауль. — С кровью Гектора в наших обрядах… беда-то какая… Получается, мы вместе выстроили мощные щиты, но заодно… ерунда какая-то… ты вообще веруешь, Гектор?

— Куда ж я денусь… — Гектор мотнул головой. Когда августейшие перестали его трогать, боль немного отпустила, кажется. — Впрочем… я ж некромант… я просто знаю… это не вера…

И тут мне дичайшая мысль пришла в голову. Идиотская. Класса «ну Господь-то спасёт же!» — и я стащил цепочку с Оком со своей шеи и накинул на шею Гектора.

Сначала сделал, потом подумал, ну да.

Потому что Гектор заорал. Будто его раскалённым железом ткнули. Но Око оказалось прямо на этом месте практически, на пятне этом паучьем — и пятно поплыло, начало как-то на глазах меняться, буквально вот корчиться, дёргаться у Гектора под кожей, как живое.

Гектор потянулся сдёрнуть цепочку — но его тут же схватили за руки августейшие, а Рауль, который в этот момент, кажется, что-то понял, немедленно запел «Из глубин мрака взываю к милосердию Твоему».

И я — с ним. И августейшие присоединились, а потом подключились Рошер и Ильсора.

Ну вот да! Оккультными знаками Гектор свою порчу сводил, да. Но точно не молитвами! Потому что эта дрянь сначала корчилась и рвалась, а потом вдруг начала сжиматься и таять, таять…

Гектор даже не пытался вырываться. Он сидел, зажмурившись, слёзы у него текли, кровь из губы — прокусил, наверное, когда было совсем нестерпимо — но дал нам себя за руки держать. Я чувствовал, как у него мышцы напряжены, в струну просто — но он как-то с собой совладал.

А на том месте, где «не убоюсь зла, не предамся злу и приду на свет», чернота сошла совсем. И пока мы договаривали до конца, Гектор уже спокойно сидел, только прислушивался к тому, что делается у него внутри.

— Ничего себе, — сказал Рошер потрясённо.

— Ага, — сказал Рауль. — Обалдеть. Но я пойду. Мне в рубку надо. Боюсь, что пропустим.

— А какая разница, — хрипло сказал Гектор. — Что в рубке, что здесь, один демон мы учуем, когда он… тварей учуем. Ты же чувствуешь, братец капеллан: нет их.

Рауль кивнул.

— И ты чувствуешь, да, Валиен? — Гектор поднял на меня глаза, а глаза такие, будто его пытали в каземате. — Чисто ведь?

Я, во всяком случае, совершенно ничего плохого вокруг не ощущал.

— Ты как? — спросил Лэрик и ткнул Гектора пальцами под Око. — Болит?

Гектор посмотрел на него и издал такой звук, будто хотел рассмеяться или хоть хмыкнуть, но сил нет. И чуть мотнул головой.

— Я доложу, — сказал Рауль. — Я немного… в общем, мне просто надо.

— Доложите, пожалуйста, брат Рауль, — сказала Глейза. — Если Гектор прав, нам удастся оторваться, — и улыбнулась нежно.

Рауль ушёл — пожалуй, немного даже слишком быстро. А Глейза хихикнула:

— Брат капеллан не привык к чудесам, ему неуютно!

— Между прочим, мне тоже! — протянула Ильсора, надув губы. — Гектор, почему вы про это раньше не сказали?

— Это уже не важно, малюточка, — сказал Рошер. — Хотя, конечно, лучше б он сказал раньше.

— Пока не появились стражи, мне в голову не приходило, что это… может… снова произойти, — сказал Гектор.

По-моему, просто силой себя заставлял говорить. И всё время дотрагивался до Ока, просто не отвлечься ему было.

— Мешает? — спросил я.

— Очень… беспокойно, — сказал Гектор глухо. — Неуютно.

— С тварью под шкурой уютнее было? — спросил Лэрик якобы сочувственно.

Гектор опустил глаза, а Глейза взглянула на Лэрика укоризненно:

— Ну что ты, заяц… дай человеку прийти в себя.

— Я вот ему сейчас как дам… прийти в себя… — не согласился Лэрик. — Какого демона горбатого он нам сразу не рассказал? И потом, когда я его прямо спрашивал?

— Лэрик прав, — сказал Рошер. — Мы должны знать, понимать, чего ждать. И капитану надо было сказать.

— Я был уверен, что все проблемы остались… в том теле, — глухо сказал Гектор. — Но, оказывается, он прицепил эту штуку к душе каким-то образом… фантастическая мразь.

— Кто? — спросил Лэрик.

— Барон Замошный, — с омерзением сказал Гектор. — Нагберт из дома Тумана. Жив ещё, старая сволочь…

Я сел. Просто ноги подкосились.

— Карлик⁈ — поразился Лэрик.

— Карлик, — сказал Гектор. — Леди, я… буду рассказывать о вещах… как бы сказать… не для девичьих ушек… не для порядочных девиц… Возможно, вам лучше на время перейти в лазарет?

Ильсора встала и толкнула Лэрика:

— Ну пропусти же! Как всё-таки тесно… Глейза, ты пойдёшь?

— Я останусь, — сказала Глейза. — Я не девица и, видимо, не очень порядочная. Но ты права, малютка. Может быть страшно.

— Хм! — Ильсора задрала нос и выскочила за дверь.

— Не пожалейте, леди Глейза, — сказал Гектор.

— Я лечила бродяг с язвами на ногах, — сказала Глейза. — Думаете, меня можно напугать словами, Гектор?

И села рядом с Рошером, прижавшись к нему боком, а Рошер её обнял.

— Что ж, — сказал Гектор. — Вы снова меня спасли… и, видимо, имеете право знать. Что из всего этого нужно сообщить капитану — решите сами, принц.

Лэрик сел рядом со мной. Сказал:

— Не тяни, — но холода в его тоне поубавилось.

— Не буду, — сказал Гектор, хоть ему было заметно худо. — Что ж… начну с начала. Вам знаком дом Ночной Тишины, принц?

— Ведьмачьё, — кивнул Лэрик. — Не знаком, но имя дома у вас прямо да. Породистого ведьмака.

— Да, — сказал Гектор. — Я породистый ведьмак. В восьмом поколении — и некроманты в роду были всегда. Приличный дом, домашнее образование… В вашем возрасте, мессиры-леди, я считал себя потенциальным Псом Господним, меня учили боевым, я бы сказал, оккультным приёмам… Честно говоря, до политики и войны мне не было дела… Но после войны начались очень резкие перемены. В том числе — реформы армии и Исправа. Наджел внёс на Малом Совете предложение насчёт непременного специального образования для всех одарённых поголовно. Нас всех — внезапно и меня, и твоего отца, Валиен, и всех наших ровесников из высшего круга, золотую молодёжь первого сорта, резко загнали за парты.

— Тяжко было? — вырвалось у меня помимо воли почти.

— Мягко говоря, — сказал Гектор. — Мы, юные дураки, не понимали, что это проверка на лояльность новой системе. Из нас воспитывали элиту, мы приняли это за чистую монету, у нас было плоховато с дисциплиной… каждый из нас был сам себе господин. Мы считали, что это мы хозяева Святой Земли… ну и прочие глупости в этом роде. И нам, конечно, было неприятно, что нас заставляют гуртом учиться тому, что не мы выбирали…

Лэрик слушал и кивал. Похоже, о себе приблизительно так же и думал. А мы с Рошером только переглянулись. У Рошера было странное выражение лица, нельзя сказать, чтобы сильно сочувствующее — и я понимал, почему.

Нас с Рошером в эту мясорубку засунули ещё в детстве. А вот если ты бегал на воле всю сознательную жизнь, как конь в табуне, и вдруг на тебя седло, узду — и шенкелей…

— Внезапно оказалось, — продолжал Гектор, — что мы все на военном учёте. Как будто уже не вполне себе принадлежим. И теперь некие люди, отобранные на Малом Совете, будут решать, как использовать каждого из нас… не особенно принимая во внимание, чего мы сами хотим. А когда я… скажем даже «когда мы», так вот, когда мы попытались бунтовать, наши родители, все родители, как я понял, до нас донесли: мы должны заводить полезные связи, учиться гибкости и дисциплине и всё такое… если мы не хотим в двадцать лет отправиться в провинциальные гарнизоны в качестве особистов или оккультных консультантов… отставной козы барабанщиков… Мы впечатлились. И стали заводить связи, кто как мог. Твой отец, Валиен, очень преуспел. Ворон старше меня, умнее, обаятелен невероятно и до изумления легко ладил с людьми… как он ухитрился охмурить Гельдарна — не представляю. Но Гельдарн подал докладную записку, что видит в Вороне огромный потенциал для работы в группе пропаганды. И Ворон из нашей казармы упорхнул, как ещё несколько счастливчиков.

Я очень порадовался за Шельда. Ну да, он умел, тут ничего не скажешь!

— У меня было значительно хуже с этой самой политической гибкостью, — говорил Гектор. — Зато наши кураторы дружно восхитились силой моего Дара. И я оказался в группе тех, кого готовили на высшие должности в ИсПраве. Я ещё не знал, что это будущая новая армия… впрочем, меня бы не восхитило, даже если бы я знал. Тюремщиком⁈ Меня⁈ Уехать из столицы, чтобы где-то там, в рудниках, среди уголовников, чему-то учиться⁈ Охранять это отребье, чтоб не разбежалось⁈

Теперь понимающе кивал Рошер.

— Псина сутулая? — радостно уточнил Лэрик.

— Сторожевая шавка, — подхватил Гектор. — Бубчик, служи! Всё так. И в довершение всего нашим куратором оказался этот самый Нагберт. Карлик! Мне по… ну чуть повыше, ладно. На кривеньких ножках. Хорошо, пусть карлик, клеймо тьмы, мощный Дар, всё понимаю. Но перелесец! Акцент этот… манера просто нестерпимо мерзкая, неописуемо. Себя называл «папочкой Нагбертом», чтоб вы себе представили.

Рошер хотел заржать в голос, попытался сдержаться — и прыснул. И Глейза хихикнула.

— Вы влипли, да, — сказал Лэрик. — Я его один раз видел, так до сих пор забыть не могу.

— Я насмотрелся, — сказал Гектор. — Но в столице было ещё не настолько нестерпимо… и я научился немножко развлекаться за его счёт и развлекать товарищей по несчастью. Нагберт у нас назывался «наша ма-аленькая перелесская проблема» или «мелкая неприятность», например.

Теперь фыркнул уже Лэрик.

— Говорили мы примерно так: сегодня занятия Дэгера, Вильда и так, по мелочи, — сказал Гектор с мрачной усмешкой. — Нагберт преподавал демонологию, которая меня бесила, и я на каждом уроке пытался ввернуть что-нибудь о микродозах или о бесконечно малых величинах… В общем, видимо, в конце концов ему надоели мои шуточки. А я знать не знал, что играю с огнём. Я вообще не очень хорошо представлял себе тогда, на что Нагберт способен. Цыплёнок думал, что купается, пока бульон не закипел. Поэтому я здорово таки поразился, когда узнал, что меня отобрали для элитной группы. Будущих демонологов, ага. Адов карлик сообщил наверх, что у меня способности.

— Ого! — не выдержал я.

— Да, Валиен. И я поехал в Северные горы, как миленький. Я попытался поговорить с отцом, но отец был в полном восторге и от Нагберта, и от моей будущей блистательной карьеры. За демонологией будущее, сказал он. А Нагберт уникальный специалист, его переманивали из Перелесья много лет, это чудо и везение, что нам удалось его заполучить. Я должен радоваться, это готовая карьера.

— Но тебе было нерадостно, — понимающе сказал Лэрик.

— Настолько, что впору удавиться, — подтвердил Гектор. — И я оказался одним из первых, кого вписали в проект «Холодное пламя». Вот так, собственно, и получилось, что я… гхм… ну вот практически в свите вашего отца, принц, работал в этой адовой дыре, Заозерье, без семьи, в натянутых отношениях с родственниками… полнейший провал по всем направлениям. И вот это всё, — он обвёл руками окружающее пространство, нашу тесную каюту, освещённую довольно тусклой лампой, — вершина моей карьеры пока.

— С перспективой стать членом Малого Совета, — ухмыльнулся Лэрик.

— Я не доживу, — хмыкнул Гектор. — А если вдруг, то только через десяток трупов, главный из которых — дохлый Нагберт. В общем, мессиры-леди, вы имеете дело с законченным неудачником.

— Не преуспел ты в проекте с демонами, — предположил Рошер. — Я верно понял?

— Я, как выяснилось, чистоплюй, слабонервный, вдобавок подлец и потенциальный предатель, — сказал Гектор. — Нагберт хотел, чтобы всё это стало очевидным для наших кураторов… и стало, конечно. Нет, эта фабрика-кухня по изготовлению кадавров из живых людей всех нас потрясла. Рутина эта… прибывает этап, несчастных грешников кончают в тот же день… к вопросу о том, где я научился убивать толпу… с той только разницей, что души бедолаг тут же привязывали к костям… С костей сдирали мясо — корм для стражей, сами кости паковали и отправляли на завод, для изготовления механического корпуса. Эти сопроводительные записки: «заготовки — пятьдесят единиц, стандарт»…

Он обхватил голову руками и замолчал. Глейза погладила его по плечу.

— Больно об этом говорить, да?

Гектор взглянул на неё, как снизу вверх смотрят.

— Я для всех отщепенец, принцесса. Для тех — слишком чистый, для вас — слишком грязный…

Глейза покачала головой.

— Вы нас спасли, Гектор. Я этого не забуду. И я понимаю, что вы хотели убить себя, чтобы снова нас спасти. Вы не плохой.

— И не хороший, — Гектор махнул рукой. — Просто слаб в коленях, видимо. Остальные, те, кого отобрал Нагберт, адаптировались на удивление.

— Отборные упыри, да? — сказал Лэрик.

— Нагберт хорошо разбирается в людях, — сказал Гектор. — Меня он выбрал не по делу, а назло. Он хотел меня наказать — и преуспел. Меня хватило на неделю… он спровоцировал, правда. Отправил меня… как он говорил, «кормить птичек». Угощать его обожаемых стражей живыми каторжниками. И я его проклял.

Лэрик свистнул.

— Очень храбро, — сказал я. — Правда.

— Только бессмысленно, — сказал Гектор безнадёжно. — Срикошетило. Щиты у него… я думаю, не амулеты или что-то в этом роде, а защита, выстроенная адом. Зато это дало Нагберту повод меня наказать. Примерно. Он тут же приказал утюгам меня схватить, пока я ещё что-нибудь не отколол — и надел на меня серебряный ошейник. Как в древности — на некроманта, которого собирались казнить… Ну, собственно, и устроил показательную казнь. Сообщил всем своим ученикам, что я на него покушался — а потом утюг отлупил меня металлическим прутом.

Мы сидели, как оглушённые.

— Утюг? — спросил Рошер. Скорее, машинально, по-моему.

— Ну, кадавр железный. Одухотворённые кости назывались «заготовкой», а готовый кадавр — «утюгом»… секретность, видимо…

— Как ты выжил-то? — спросил Лэрик.

— Сам удивляюсь, — сказал Гектор. — Я не знаю, как я дожил до столицы. А вот в столице… надо благодарить вашего дядю Эскеля, принц. Он меня вытащил, как вы теперь. А рассказал ему Ворон… Принц Кеннет никогда не отлучался из Лилового Чертога, да за ним и следили в десять глаз, а вот принц Эскель порой ухитрялся… шлялся по городу… по девицам и кабакам… Пришёл в наш особняк, отец не посмел не впустить.

Совсем уж сногсшибательные новости.

Я просто в голове это всё уложить не мог, да и моя команда, кажется, тоже. Но у меня просто всё внутри болело, снова болело и ломалось. А Глейза плакала, тихо плакала, и Рошер гладил её по голове. У Лэрика был такой вид, будто сейчас и он заплачет, но он как-то взял себя в руки.

— Я думал, позвал твой отец.

— Мой отец тогда жалел, что я не сдох, — с горечью сказал Гектор. — Он потом часто говорил: Дар у тебя, мол, лучше, чем у Бриана, ну, у старшего брата, а мозгов, сил, души нет вовсе, слабак. Я его скомпроментировал и подставил, его этой историей несколько лет тыкали… Он мне до сих пор не простил, мы в предельно натянутых отношениях… Мать жалела, но не смела соваться.

— А Даурин работает на Нагберта, — вдруг вспомнил я.

Лэрик кивнул.

— Дядька мог друзей завести среди некромантов. Кажется, у меня теперь есть личный враг.

— Личные враги, — уточнил я. — Не один же Нагберт… но уж Нагберт — точно.

— Этот — общий у нас, — кивнул Гектор. — Подружиться с принцем Эскелем я не успел, не слишком-то у нас было много возможностей для общения… зато он успел, я думаю, замолвить слово королю. Некоторое время я проработал в личной охране короля Майгла… и остро жалел, что не успел побыть охранником принца Эскеля… а потом меня вышвырнули из страны. Я бывал в Святой Земле от случая к случаю… а так… охранял в Заболотье якобы дипломатов… которые занимались чем угодно, только не переговорами… Потом — в Девятиозерье. Год на Островах. Ну и вот, в Заозерье… все пути сошлись. Судьба, судьба…

К этому моменту я уже немного очухался и стал соображать. Чуть-чуть.

— Гектор, — сказал я, — а как вышло, что вас убили? Вы же, когда мы удирали, так сражались…

— Хочешь послушать ещё одну историю о том, насколько я паршивый политик, разведчик и… что там ещё? — спросил Гектор устало. — Всё так просто… я сидел в своей квартире, читал, был ещё не поздний вечер. Вошла прислуга, сказала, что в приёмной меня ожидает посольский курьер со свежей почтой… он мог и ближе к ночи притащиться, если информация срочная. Примелькался. Простец. Рутина. Он выстрелил, когда я вошёл. Две пули в корпус, контрольная — в лоб. Чудесная операция, только один прокол. Один. Он простец, он не убедился, что я в аду. А так — очень хорошо у них вышло. Чисто.

— А когда карлик прицепил к тебе эту штуку? — спросил Рошер.

Гектор вздохнул.

— Когда я подыхал. Смутно помню обряд, но как он сказал, что теперь и в аду за мной присмотрит — в память врезалось. Предположу, что Нагберт артефакт для общения с душами ада хотел сделать из моей башки… я предатель же… Но вот обломилось, принц Эскель меня вытащил, а метка осталась. И впрямь несколько раз Нагберт… ну, скажем, проявлялся. Голос. Но сегодня он ничего не говорил… я просто почувствовал. Ни с чем не перепутаешь… И начал действовать, как только окончательно убедился, что мне не померещилось. Хотя… да какое! Это ведь «птички» Нагберта.

В нашу перегородку стукнули — и тут же заглянул Рауль.

— Братья некроманты, капитан хочет поговорить… Можете идти, Гектор?

Гектор только вздохнул.

— Я всё могу. Только помогите мне встать.

И я помог, подал ему руку. Мы оставили августейших обсуждать и ушли, хотя мне очень хотелось остаться. Но капитана надо было успокоить. Эта история здорово всех встревожила.

— Брат Рауль считает, что вы все вместе с этой проблемой справились, — сказал капитан.

— Да, — сказал Гектор. — Эта история… она завязана на внутренних делах Святой Земли, мессир капитан. Я не могу… слишком распространяться. Скажу только, что с моей стороны больше ничто не угрожает.

— Мы заметили, — сказал капитан.

— Нигде поблизости я их не ощущаю, — сказал Рауль.

— Так нет их, — сказал я. — Видимо, они впрямь ориентировались на Гектора, а теперь нас потеряли.

— С помощью Божьей, — сказал Рауль.

Мне показалось, что искусственные моряки выдохнули, как живые.

— Славно, — сказал Тагрин. — Если история не повторится, скоро придём в Русалочий Форт.

— Пролив — опасное место, — заметил капитан. — Покажите мне, где мы сейчас. Хочу уточнить.

— Мы жмёмся к Берегу Дельфинов, — сказал Тагрин, раскрыл карту и взял циркуль. — Идём прямо вдоль берега. Считаем последние мили, скоро выйдем на простор, в Солнечные Воды.

— Ну что ж, — сказал капитан. — Всё верно, значит. Я так и думал: здесь нас не ищут и не ждут. Что ж. Отдыхать всем, кроме вахтенных. И к вам относится, мессиры, — сказал он нам с Гектором. — Отдыхайте, пока тихо. Можете понадобиться, мало ли что…

Мы ушли с центрального поста.

— Вам поспать надо, — сказал я Гектору. — Мы в резонансе… ну, почти, в общем, в приличном резонансе уже. Я чувствую: вы еле на ногах стоите.

— Мне надо отдать тебе Око, — сказал Гектор. — Оно очень твоё, я тоже это чувствую.

— На берегу отдадите, — сказал я.

— Пойдём со мной, — сказал Гектор. — Если принцесса Ильсора в лазарете, забери её оттуда. Девушки меня… нервируют. Это демоново тело… Отри… бугая заозёрского… нехорошо реагирует.

— Это от благодати, — сказал я. — Привыкнете.

Гектор только рукой махнул.

Я проводил его до лазарета, но там был только мессир Айрис, который снова штудировал какой-то медицинский трактат. Я сказал Айрису, что Гектору нужно поспать — и ушёл в полной уверенности, что оставляю его в надёжных руках. Заодно, быть может, ему и температуру измерят. Тоже хорошее дело.

А я вернулся к своей команде. И застал команду в глубокой печали.

— Что ж, там нормально всё, Валиен? — хмуро спросил Лэрик.

— Ага, — сказал я. — Штурман сказал: скоро пролив Гизеллы кончится, там дальше открытое море, свобода — и никто нас не достанет. Уже скоро доберёмся до Русалочьего Форта.

— Сначала до этого Форта, потом ещё — до прибережской столицы… Домой-то когда?

— Ты малость сбрендил, ваше высочество? — спросил я ласково-ласково. — Пойдём к Айрису, а? Он тебе, может, таблеточку даст какую-нибудь…

— Да иди ты! — фыркнул Лэрик. — У меня душа болит, как зуб, хоть на стенку лезь. Я так это всё представил… «заготовки»… пока у нас тут морской круиз, там людей убивают сотнями… а война начнётся? А победят в войне эти упыри, тогда как?

— Так нам потому и надо в столицу Прибережья же…

Лэрик кивнул и нахохлился. И к нему немедленно перешла Глейза, села с ним в обнимку — погреть и поделиться благодатью. Лэрик взглянул благодарно — но тут же вздохнул.

— Ладно. Прав ты. Королева Виллемина — да… серьёзный союзник. Девушек можно оставить при её дворе пока, да?

— Точно! — воодушевлённо выдал Рошер. — Вот это верно.

— Вот видишь, — сказал я, — девушек оставить, а самим…

— Девушка у нас, между прочим, одна только, — сказала Глейза. — И её было бы очень правильно оставить. Да, малютка?

Ильсора кивнула с некоторым даже энтузиазмом.

— И тебя, — тихонько сказал Рошер. — Подальше от войны.

Глейза улыбнулась, покачала головой.

— Простите, дорогие. Нет.

— Ещё как да, — сказал Лэрик. — Если меня убьют, у тебя останется… свет Эральда.

— Ты думаешь не о том, заяц, — сказала Глейза. Вид у неё был «ну вот что за глупости лопочет эта деточка!» — Начнём с того, что тебя убьют или тяжело ранят, а помочь будет некому.

— Если убьют — и ты не поможешь, — буркнул Лэрик. — Если только Валиен поднимет…

— Дуралей ты, заяц… А если ранят, как Гектора? Если ты будешь долго умирать, а помочь будет некому? А если Валиена и Рошера? Ты ж двоих не вытянешь, если что.

Лэрик сгорбился на койке, грыз костяшки пальцев. Глейза гладила его по голове, но он будто не замечал.

— Тобой рисковать нельзя, конфетка, — сказал Рошер. — Там смертельно опасно… хуже, чем смертельно… для юной женщины — вообще… мы всё время будем дёргаться, понимаешь?

— Всё я понимаю, — сказала Глейза. — Но мы — Четверо, мы давали клятву. Мы заключили союз. И если я останусь в Прибережье, а вы вернётесь домой — мы этот союз поломаем. Как вы думаете, что тогда получится, воины, а?

Рошер отчаянно затряс головой, несогласный вот прям в самой основе.

— Ты просто сумасшедшая, — сказала Ильсора. — Натуральная. И я всегда догадывалась.

— Так! — рявкнул Лэрик. — Валиен, скажи ей!

А что я ей скажу…

— Не могу я, — еле выговорил я. — Она права так-то. Мы клятву дали. Мне изо всех сил не нравится, мне очень плохо, мне страшно, ребята… но права она. Можете меня и прибить тут же.

И сам чувствую, что зареву сейчас. Потому что там война, случай не выбирает, упыри — страшные гады… и Глейзу уже хотели раз принести в жертву. И не факт, что просто убить. И мне об этом даже думать было совершенно нестерпимо. Но Дар, но чутьё… Как только она заикнулась — я уже и понял: деваться некуда.

И выхода никакого вообще.

Лэрик голову поднял, посмотрел мне в лицо:

— Это точно?

— Как в аптеке, — сказал я. — Вот смотри, принц: вот я весь. И если бы мне Господь сказал, что надо тут и сдохнуть, чтобы с леди Глейзой ничего дурного не случилось и чтобы Святая Земля жила — я бы только способ уточнил. Но вот это вот — судьба. И ничего мы тут не сделаем.

А Глейза мне так улыбнулась, что меня накрыло просто. И нежностью, и благодатью. И любовью.

Тут Рошера осенило:

— А Гектором её нельзя заменить⁈ Чтоб нас было четверо?

Как нам ни гнусно было — всё равно поржали.

— Представь, — сказал я, — что леди Джинера собирается ехать в Святую Землю, а Джанор послов спрашивает: а её бароном Дильбертом нельзя заменить?

Рошер возмутился:

— Ну ты сравнил тоже!

— А что, — сказал я, — ехать выходить замуж за одержимого было безопаснее? При том, что про Эральда она вообще не знала ещё!

Лэрик вздохнул как всхлипнул.

— Да, ребята. Дёргаться и лапками махать не приходится. Клятву дали — выхода нет.

— Я не давала, — сказала Ильсора.

— С тебя и не спросят, — сказал Лэрик.

В общем, мы все — ну, мужская часть всех — сильно огорчились. Но Глейза, похоже, была даже рада, поцеловала Рошера в угол рта, Лэрика — в нос, погладила меня по щеке и сообщила, что лично ей так будет гораздо спокойнее и лучше.

— Вы же меня в бою уже видели. Я не трушу и на руках у вас виснуть не буду.

— Ага, — отозвался Лэрик. — Тебя ранили.

— Тут ничего не поделаешь, — вздохнула Глейза. — Никто не застрахован. И тебя могли, бой ведь.

Заглянул Элис, сказал, что за эту ночь мы выйдем из проклятущего пролива Гизеллы на чистую воду — а там уже и до Русалочьего Форта рукой подать. И ещё сказал, что нам всем велено отдыхать.

Аппетита особого ни у кого не было, но нам принесли еду. Рыжий матрос Айк, который, кажется, заметил, что мы как-то без энтузиазма на неё смотрим, сказал таинственным тоном, что сейчас нам покажет кое-что — и притащил пару жестяных банок с бело-голубыми наклейками. И заговорщески сообщил:

— На флоте живые очень ценят.

Мы вскрыли банки, а в них оказалось консервированное молоко. С такой штукой мы раньше как-то не встречались никогда. Рошер, правда, заметил, что на армейских складах, на случай войны, наверное, и у нас есть — но лично он тоже не пробовал.

А консервированное молоко оказалось сладкое, очень-очень густое и тягучее — и вообще, даже для августейших, неожиданно прекрасное лакомство. Натурально лекарство: у всех, даже у девушек, всякая апатия прошла.

— Это же просто волшебство какое-то, мэтр Айк, — промурлыкала Глейза. — Живые на флоте разбираются в угощениях, вы нас убедили! Мы вам так признательны!

Если бы каучук мог краснеть, Айк точно покраснел бы от удовольствия.

В общем, получилось с отдыхом. И даже поспать получилось.

Правда, сначала меня разбудили еле слышные всхлипывания. Я ещё раньше, чем окончательно проснулся, понял, что это Ильсора плачет — и у меня просто сердце сжалось. Она же не вопила, не истерила и не ругалась, только чуть-чуть… в подушку.

Я сел — и она заметила. Спустилась сверху — и мы с ней вышли из нашей каюты в крохотный закуточек около радиорубки.

— Я могу помочь, леди Ильсора? — спросил я шёпотом.

Она вытерла слёзы кулаком, как совсем маленькая девочка.

— Чем-то ты уже помог… Мне так надо это кому-то сказать… а все спят…

— Ты боишься, да? — спросил я.

А Ильсора вдруг, как она всегда, резко, обняла меня за шею, ткнулась носом — нестерпимо. Не из-за её лихой благодати. Просто так жаль её стало… до боли.

Она меня вовсе не пыталась ловить. Она сама хотела погреться. И я её обнял, как кошку.

— Мне очень маму жалко, — прошептала Ильсора мне куда-то между шеей и плечом. — Мне так к маме хочется! Мне её не хватает так! И леди Олы! И леди Алики!

— А это кто?

— Гувернантка, — шепнула Ильсора и шмыгнула носом. — И учительница рисования. Они такие хорошие! Я с ними дружила. Их убили, да?

Она так плакала, что у меня рубашка промокла на этом месте. Горячие слёзы прям. А от волос уже духами почти не пахло, а пахло тоже котёнком…

— Да незачем их убивать, что ты, — сказал я. Не то чтобы сильно в это верил, но и так могло случиться. — Они же не охрана, они никому не опасные. Вот охрану очень жаль. А дам, наверное, просто заперли где-то… а сейчас вообще, наверное, выпустили. Если не совсем кошмар-кошмар, они ещё и домой вернутся. Придётся только продать что-нибудь, чтобы купить билеты на поезд…

Ильсора подняла на меня взгляд: ресницы мокрые и слиплись, глаза блестят… А у меня даже платка нет… а она милая, я даже не знаю, была она вообще хоть раз ещё такая милая, или это только теперь.

Я тогда понял, что Ильсору я тоже люблю. Не как Глейзу — ну так она и не Глейза. А я — вот что я за тип… а с другой стороны… я же ни о чём таком… я просто… Я мог бы её поцеловать в мокрую щёку, чтобы ей стало полегче… и всё вообще.

Потому что благодать её сейчас окружала почти совсем не колючая.

— Без мамы так плохо, — пожаловалась она. — Как будто я совсем-совсем одна, меня вообще никто не понимает…

— Я понимаю, — сказал я. — И Рошер понимает. И августейшие понимают. Так что ты не одна, ты со всеми… а без мамы плохо, я знаю. Мне тоже плохо.

— А потом я останусь вообще одна, — сказала Ильсора горестно. — В Прибережье. При чужом дворе. Страшно так…

— Это же не надолго, — сказал я. — Мы только победим — и ты вернёшься домой. А королева Виллемина… ну, она же хорошая, да?

— Я не знаю, — сказала Ильсора. — Я боюсь, я так боюсь… Я на аэроплане лететь ужасно боюсь. А вдруг он упадёт? И Чёрную Карлу боюсь. А если я умру и меня тоже фарфоровой сделают? Я иногда так боюсь, что у меня даже живот болит.

Я ей подул в макушку легонечко — и она сразу руку туда положила. И я поцеловал её пальцы, чуть коснувшись… ну, руку принцессе же целовать — это по этикету же, правда?

А Ильсора руку убрала и на меня посмотрела очень серьёзно.

— Ты же вернёшься за мной? Да?

— Все вернёмся, — сказал я как можно убедительнее.

— Все — понятно, — сказала она. — А ты?

— Я — да. Само собой.

Ильсора задумалась, лицо у неё сделалось интересное очень… мне даже показалось, что её благодать светится сквозь кожу, как у Глейзы… ну, не совсем, конечно… но чуть-чуть похоже.

— Знаешь, что? — сказала Ильсора медленно. — А ведь ты мой единственный настоящий друг. Старшие — не в счёт, они же семья, да? И Рошер не в счёт, он тоже как брат. А ты — другое…

— Может, и не единственный, — сказал я. — Разве Гектор тебе не друг? Или Рауль? Или капитан? Или мессир Айрис? Но мы с тобой, конечно, друзья.

Она чуть-чуть усмехнулась.

— Не понимаешь ничего… ну и пусть. Ты только за мной вернись, хорошо? Пообещай. Ты знаешь какую-нибудь страшную клятву?

Я помотал головой.

— Я ж некромант. Я не могу клясться страшной клятвой. А вдруг меня убьют, а я буду к тебе привязан мёртвый? Я просто так обещаю. Сделаю всё, что смогу, чтобы вернуться.

Ильсора вздохнула, и губы у неё надулись сами собой.

— Ну ладно… ты прав, вообще-то… — и встряхнулась, даже чуть улыбнулась. — Ну и пусть. Давай поспим. Всё равно хорошо получилось, — и вдруг спохватилась. — Слушай, Валиен, а ты же не думаешь, что я совсем дурочка?

— Нет, — сказал я. — Точно нет.

Полную правду сказал.

И она, кажется, опять хотела меня поцеловать, сделала такое движение, но вспомнила про благодать, наверное, и передумала. А я пожалел, что она передумала: я к благодати уже привык, я, наверное, не стал бы ржать, как последний слабоумный. Но, с другой стороны, она же права: подводный корабль, ночь… все спят, кроме вахтенных. Ещё бы не хватало тут ржать, как целый табун.

Так что мы просто спать пошли. И у меня на душе было странным образом очень тепло… хотя очень странно думать о принцессе Ильсоре как о друге и всё такое.

Но она за последнее время будто в следующий класс перешла. Изменилась сильно.

На нижней койке спал Лэрик, я тоже поднялся на верхнюю — и слышал, как Ильсора дышит. Слышал, как она заснула, быстро. Потом заснул сам — и опять не надолго.

Я даже начал видеть какой-то путаный сон… и вдруг во сне эта самая чистая струна: дзынь! Я проснулся сразу, обрадовался. Подумал: это Ричард пришёл через зеркало в радиорубке!

Спрыгнул вниз, как можно тише, выскользнул из каюты — в тот самый закуток, где стоял с Ильсорой, думал — Ричард, Ричард! — ужасно хотел видеть Ричарда… А чуть не налетел на…

Господи Вседержитель, какой он был огромный!

И на меня глянул сверху вниз — ой, какой я жалкий малёк-то… Если б он не ухмыльнулся, в общем, добродушно — я бы там же на месте и помер от ужаса, если честно.

А так у меня хватило духу сглотнуть и поклониться — и даже как-то пролепетать:

— Здравствуйте, адмирал Олгрен… очень… это… польщён и рад вас видеть.

А сам думаю: слава Богу, я его уже видел на вечеринке у Клиссы и знаю, что он друг Ричарда. Потому что вид у него ужасно пиратский.

А он мне волосы взъерошил — я едва на ногах удержался. Сила у него была… всё равно что волны в шторм: накрывает с головой, хоть барахтайся, хоть захлебнись. Но я удержался, а ему понравилось, что я удержался. И он снова ухмыльнулся, пожалуй, одобрительно. Как юнге.

И выдал басом:

— Я тоже рад тебя видеть, Валиен. Что ж, толк из тебя выйдет, пожалуй. Я тебе весточку и подарок принёс от Ричарда… Сам-то он не смог прийти и огорчался, что не смог.

Мне сразу стало холодно.

— Случилось что-то? — спросил я. Еле выговорил.

— Случилось, не без того, — сказал Олгрен. — Война. Со стороны Заболотья какая-то погань лезет, мразота… и на границах Девятиозерья редкостно нехорошо. Не только в мире живых, но и в Сумерках нехорошо, засада такая… В общем, занят Ричард. И клан его занят, близкие друзья. И он попросил меня. Вот, говорит, сходи. Эти, мол, ребята у нас самая последняя надежда, что с адом мы как-нить метафизически совладаем… малой кровью… — и вздохнул. — Верит, что можно малой кровью. Молодой ещё и светленький.

— А вы не верите, мессир? — спросил я.

Олгрен на дверь в каюту, на фанерочку эту, так взглянул, будто она стеклянная. И августейшие — стеклянные, и я — стеклянный. Посмотрел — и задумался.

— Древние силы, хм-м… Ох, шкет, как я это не люблю… Беленьких в аду… смотреть тяжело и неприятно… Всё понимаю: белые нужны Господу — вот он их и очищает до кристальной чистоты, пока с юдоли не отпустит. Шлифует, как бриллианты, или закаляет, как сталь лучшего качества… через сплошную боль, адова пучина… Ладно. Не спорю, не ропщу, не в средствах, всё принимаю. Держи.

И протянул мне Око на чёрном шнурке. Не то чтобы древнее или особенно прекрасное — по-моему, наоборот, довольно новое, фабричной работы. Но чистое и тёплое, прямо чувствуется. Не просто побрякушка.

— Отдашь вместо своего, — сказал Олгрен. — Это не наше. Вам, ни тебе, ни твоему Гектору, наше не подойдёт. Это перелесское, церкви Сердца и Розы. У Ричарда среди наставников полно задушевных приятелей, он отыскал какого-то чуть не благого старца, попросил благословить Око. Так что оно хорошее. Чистенькое.

— Спасибо, — сказал я. Немного выдохнул, перестал психовать и ноги уже не ватные.

— На здоровьице, — сказал Олгрен. — Рауль Ричарду сегодня вечером сказал, что вам Око нужно, так Ричард все дела на пару часов отложил ради него. Видишь, считает, что этот Гектор — ничего себе, неплохой парень… ну вот и пусть его защищает Господь, если так. А от меня — удачи вам всем. «Мираж» к утру выйдет в Солнечные Воды, а там уже и до Русалочьего Форта недалеко. Скоро в безопасности будете, если судьба разрешит.

И надел свою невероятную шляпу.

— Бывай, — сказал. Вроде на прощанье. — Святая Земля не воюет пока. Король жив, Ричард его видел. Держись. Дела не слишком хороши, но бывало и хуже.

Ещё разок ухмыльнулся, вошёл в рубку — а меня оставил как-то это всё переживать.

С Оком в кулаке.

Как мы ждали берега — я даже и описать не могу.

Извелись просто.

Гектор ещё как-то исхитрялся делать вид, что спокоен. Но меня-то уж ему не надуть, Дар-то он куда денет, а? Когда мы поменялись, он мне Око отдал фамильное, а я ему то, что Ричард прислал — у нас резонанс сделался вообще семейный какой-то. Так что я видел отлично, как он нервничает.

А августейшие — и подавно. Рошер ещё как-то держался, но он руки себе занимал всё время. То пистолет чистил, то пряжку на ремне чистил… А Лэрику хотелось ходить по каюте туда-сюда, а получалось по три шага вперёд и три назад, да ещё всё время тыкаешься в чьи-то колени…

А принцессам, по-моему, казалось, что они выглядят просто ужасно. Но не разглядеть же толком: свет тусклый. Мы все, мужская часть команды, думали, что дивно они выглядят, прекрасно и лучше всех, но… Ладно, всё ведь ясно: умывались условно, спали, почти не раздеваясь, помятые форменные рубашки подводных моряков — не дворцовые, конечно, туалеты… Глейза ещё не так огорчалась по этому поводу, а вот Ильсору просто убивало, что её белый костюм уже не такой уж и белый. И потому ей хотелось кусаться — просто чтобы немного отвлечься.

— Лэрик, не мелькай! Раздражает же!

— Послушай, малютка, — сказал Лэрик, прямо изо всех сил держал себя в руках, — давай уже до берега доживём, а?

— Интересно, как я сойду на берег⁈ — возмутилась Ильсора. — Я грязная, вонючая, лохматая, страшная… Если южане меня будут гонять, как облезлую кошку — нисколечки не удивлюсь, вот!

— Мы ведь живы, малютка, — сказала Глейза грустно. — Вспомни, как мы бежали… не до красоты же было… В общем, если хочешь немного развеселиться, можешь представить себе наши красивые и чистые трупы.

— Какая ты добрая и милая, — фыркнула Ильсора.

— В чём-то малютка права, — сказал Лэрик. — Я всегда говорил: эти белые костюмы — как насмешка. Даже во дворце к вечеру выглядишь так, будто тобой дымоход прочистили. Но на войне — не всё ли равно, какой на тебе наряд…

— Леди Ильсора, — сказал я, — не бери в голову. Ты и леди Глейза всё равно самые прекрасные принцессы на свете. Даже если вас в дерюгу завернуть и верёвочками завязать.

Лэрик, видимо, на нервной почве, заржал до слёз, Рошер сделал жест «о да!», Глейза хихикнула, а Ильсора возмутилась до последних пределов:

— И где же, по-твоему, должны быть верёвочки⁈

— На талии, — сказал я. — Если только на шее, то будет не по фигуре.

Теперь уже и Рошер с Глейзой закатились.

— Ну и гад же ты! — выпалила Ильсора, но и ей было смешно.

Я заметил: когда долго на взводе — любая пустяковина страшно смешит, это как лекарство.

Все, даже капитан, надеялись, что мы придём в порт в надводном положении, как обычный корабль. Ну вот так красиво «Мираж» придёт домой, его встретят с оркестром… но человек предполагает, а судьба располагает.

Нам с берега пришла радиограмма, что Русалочий Форт требует, чтобы «Мираж» шёл строго под водой, потому что там налёты авиации из Заозерья и с моря. Чтобы всплыли, сдали нас местным с рук на руки — и тихо ушли.

А без нас «Миражу» вообще никаких проблем не доставит тихо уйти, сказал Гектор. Вдобавок, у них приказ: оставить нас в Русалочьем Форте, за нами туда пришлют аэроплан. Поэтому будем пробираться как-то…

Ну и эти летающие твари три раза проходили у нас над головой. Мы с Гектором помогали Раулю раскрывать щиты — и в этот раз как по маслу прошло.

И крови мы Раулю оставили на всякий случай — если ему придётся использовать свою всё-таки, уже потом, когда они в базу пойдут. Я-то думал: резать руки, вся эта средневековая красота — а вот нет, у них обряд уже был немного рутинный даже. Мессир Айрис нам проколол вены на сгибе локтя толстой иглой с трубочкой — я думал, будет больнее, если честно — и налил немного нашей крови в специальные сосуды из каучука. На них рельефные звёзды — жизнь, охрана, усиление Дара — прямо фабричным способом были нанесены, как Рауль говорил. А внутри — прозрачная жидкость с еле-еле заметным алхимическим запахом. Консервант Лайзора.

— Скорее бы вам от нас отделаться, да, брат Рауль? — спросил я. — Вам сразу будет намного легче работать.

— И когда это военному кораблю было легче работать? — улыбнулся Рауль даже не уголками губ, а одним только голосом. — Расстанемся с вами — и в бой. И будем здорово скучать по живым на борту. Лишь бы высадить вас на берег благополучно.

— Всё получится, — сказал я. — Мы очень везучие.

А время шло, «Мираж» крался под водой, и нам почему-то было уже совершенно нестерпимо. Я же думал, что мы будем рядом с Русалочьим Фортом уже утром, понимаешь? А уже и обеденный час прошёл, и время шло дальше, и путь тянулся и тянулся… Я ушёл из боевой рубки к своей команде, а хотелось быть одновременно и в рубке, и в каюте. Приставать к штурману Тагрину хотелось, чтобы он через каждые пять минут показывал по карте, где сейчас находится наш корабль.

А так получилось, что Элис к нам заглянул и сказал: «Земля!» — когда мы почти даже и не ожидали. И мне вдруг стало очень страшно.

На «Мираже» мы уже как будто прижились и знали, чего ожидать. А там…

— На поверхность поднимаемся, — сказал Рошер. — Чувствуете?

— Мы почти дома, — сказал Элис.

Он, похоже, тоже здорово волновался.

А когда Гектор пришёл, застёгнутый на все пуговицы, без бинтов уже, с напряжённым выражением лица и Даром, который горел у него где-то в горле — ну всё, ясно. Я так подумал: сейчас уже выйдем на палубу «Миража», всё это увидим… Прибережье и войну.

Вот и вышли, вот и увидели.

Первое, что почувствовали — жутко холодно. Ледяной ветер режет аж. На юг приплыли, ага. Курортный город. А мы отвыкли, сидели в каюте, как в консервной банке, привыкли к тому, что тепло, почти жарко, и душновато.

А тут живой ветер с моря. И вечер идёт: Сумерки ещё только начинаются, но небо уже помаленьку темнеет. Мы друг к другу прижались, чтобы стало хоть чуть-чуть потеплее, стояли на мокрой палубе и смотрели на город.

Элис и Айк притащили снизу тёплые куртки, накрыли нас — добрые люди, трясти от холода перестало сразу.

А город был почти совсем тёмный с несколькими лишь тусклыми искорками фонарей — и что-то там горело, чёрный дым поднимался столбом в темнеющее небо, хоть огня и не было видно. Зато ещё было достаточно светло, чтобы мы рассмотрели силуэты военных кораблей на рейде и нескольких небольших судов в порту. Откуда-то из-за них, взметнув воду белой пенной дугой, выскочил маленький катер — и моментально оказался около тёмного китового борта.

Матросы с «Миража» скинули с борта трап — чтобы можно было перебраться на катер. А оттуда щеголеватый морской офицер-южанин сказал:

— Леди и мессиры святоземельцы, мы рады видеть вас живыми и здоровыми. Государыня передаёт вам наилучшие пожелания и ожидает в прибережской столице. Я — мичман Дорин из дома Прибоя, ваш сопровождающий.

— Мы тоже рады, — сказал Лэрик, и у него голос сорвался.

— Идите, ребята, — тихо сказал капитан. — Идите, удачи вам.

Как своим детям прямо. Грустно очень. Тревожился за нас, здорово заметно.

А Глейза вдруг повернулась, схватила его за руки и выдохнула:

— Мессир Соур, спасибо вам, спасибо! И вам, Рауль, дорогой! И… вам всем спасибо, мессиры моряки!

И мы потом всем руки пожимали. Лэрик капитану сказал: «Капитан Соур, вы лучший, мы так благодарны…» — а Соур: «Ещё увидимся в хорошее время, принц. Когда эта паршивая война кончится». Мессир Айрис Гектору несколько раз повторил: «Вы не забывайте про дыхательные упражнения, дорогой, с лёгкими шутить нельзя!» — а Гектор сначала страшно смутился, а потом просто обнял его и всё. А Рауль всё твердил: «Благослови вас Бог, счастливого пути», — и ему никак не отпустить нас было.

— Господа святоземельцы, — окликнул Дорин с катера, — вас ждёт аэроплан. В городе опасно, налёт был час назад. Пожалуйста, поторопитесь, и так придётся в ночь лететь…

И нам просто пришлось. Мы на катер спустились, чётко понимая, что от друзей уходим, а куда — непонятно пока.

— Для вас были приготовлены лучшие апартаменты в городском отеле, мессиры и леди, — сказал Дорин. — Но был налёт, отелю конец.Мы боимся оставлять вас в городе на ночь… никто не застрахован…

— Да вообще никто ни от чего не застрахован, — сказал Лэрик. — Но… ну, как скажете. Какая разница…

Ильсора взяла меня за руку, крепко ухватилась. Сидела, как подобает принцессе, даже лицо у неё казалось спокойным, но она так тискала мои пальцы, что почти больно.

— Автомат надо было забрать, — задумчиво сказал Рошер. — Но вот как-то…

— Мы ж не воевать собираемся, — сказал Лэрик. — Наверняка в аэроплан нельзя с автоматом.

— Ваше высочество совершенно правы, — сказал Дорин. — Нельзя, опасно.

— А с пистолетом можно? — спросил Рошер.

Пистолет он точно забрал. И зарядил.

— С пистолетом можно, — сказал Дорин. — Так обычно бывают вооружены наши авиаторы.

Катер подошёл к пристани, а на пристани встречали нас. Матросы подтянули катер канатами, прибережские офицеры подали нам руки, чтобы мы на берег легче перешли. На берегу раскланялись, мы с ними познакомились, они представились: морские офицеры, обычные сухопутные офицеры — и офицер-авиатор, настолько странный парень, что мы все поразились до полной потери речи, когда рассмотрели.

Нет, так-то южанин как южанин — в наступающих сумерках не особо и отличишь. Молодой, высокий, загорелый, темноволосый, в кожаной лётной куртке и галифе — как и наши авиаторы на светокарточках в газетах. Золотистый отблеск в глазах только. И хвост.

Драконий хвост. Как из острых медных деталей собран, с шипом на конце.

А представился капитаном Нуриэ из дома Горного Потока. Вот что это за имя такое? Прибережское имя? Звучит как языческое.

— Мессир Нуриэ, — не удержался Лэрик, — вы с Чёрного Юга, да? Вы дракон?

Нуриэ улыбнулся широко, зубы белоснежные — ну с Чёрного Юга же, точно!

— Нет, ваше высочество, я здешний. Вернее, мой отец — аглийе-полукровка, а матушка — прибереженка. Но — вы правы, я дракон, наш народ здесь зовут драконами. В Прибережье сейчас довольно много аглийе, и мы подданные государыни Виллемины, так вышло.

— Как интересно! — восхитилась Глейза. — А я думала, драконы никогда не живут вместе с людьми.

— Была древняя легенда, — сказал Нурлиэ. — Что бесплодный полукровка, который берёт в жёны девушку с северного побережья, угоден великой богине Нут и может вымолить себе детей. Многие решили проверить, мой отец — тоже. Оказалось, что это правда. Но рождаются птенцы, не человечьи дети, — и подмигнул. — Крылатые, вот.

— Господа святоземельцы, дорогие, — сказал другой офицер, сухопутный и обыкновенный, — пожалуйста, пойдёмте к моторам. Нам непременно нужно проводить вас сегодня, ночью будет бой, потом с драконами поговорите… Язык у них без костей…

Мы пошли. Прошли мимо зенитных пушек, стоящих прямо на пирсе, ящиков со снарядами, каких-то мешков, сваленных в груды… Моряки и солдаты отдавали честь, но, наверное, не нам, а своим офицерам: мы точно не выглядели, как гости здешней королевы.

Моторы, которые ждали на набережной, оказались мне незнакомы вообще, но выглядели очень представительно: большие, чёрные, линии плавные — красивые машины, ничего не скажешь.

Прибережцы, наверное, думали, что мы как порядочные аристократы разойдёмся по двум моторам и устроимся удобно. Но в другой ушёл только Гектор — а мы, как всегда, впихнулись в один, совершенно неприлично. Прибережцы не стали нам мешать садиться, как мы хотим. Так что Рошера устроили рядом с водителем, а мы с Лэриком и принцессы — сзади, рядом и в обнимку. Ильсора закинула мне руку на шею и в ухо дышит.

— Леди Ильсора, — сказал я, — ты жжёшься хуже любого дракона.

И стекло опустил, чтобы немного отдышаться. Не очень получилось: холодный ветер нёс запах моря и пожара.

— Я лучше любого дракона, — сказала Ильсора мне в ухо. — Мне страшно просто.

— Интересно, — сказал Лэрик, — этот парень, дракон… он, выходит, просто летает? Без аэроплана?

— Какой тёмный город, — тихо и невпопад сказала Глейза.

— Чтобы сверху было не видно, — сказал Рошер. — Если налёты с воздуха.

А мне было вообще ничего не сказать. Меня нестерпимо тянуло за душу что-то тоскливое и тревожное. И от этого затемнённого города, и от солдат на улицах, и от запаха дыма, и от того, что нам сейчас лететь, а я никогда не летал на аэроплане… и от того, что тут уже война, мы попали прямо в войну…

На аэродроме было светлее, чем в городе: электрические лампы освещали взлётную полосу, на которой стоял маленький пассажирский аэроплан. Я не очень-то хорошо в них разбираюсь, но газеты я читал, в газетах порой говорилось про большие пассажирские аэропланы, которые могли бы взять на борт человек двадцать, я видел их светокарточки. Этот был другой, сильно меньше. Такая летающая рыбка.

В стороне, в тени, я заметил ещё три аэроплана, но то другое. Уже почти стемнело, но всё равно я рассмотрел и подумал: это военные. Хищные боевые машины, рядом с пассажирским смотрелись, как соколы рядом с чайкой.

И рядом с взлётной полосой стоял белый мотор-фургон с ярко-зелёным трилистником в круге. И наши моторы остановились рядом. Мы вышли и сразу оказались в районе боевых действий.

— Вам в госпиталь надо, — говорил высокий человек в кожанке и лётном шлеме. — Если срочно.

— Мы только что оттуда! — рыкнула сурового вида тётка, плотная, гладко причёсанная и в форменном кителе с бело-зелёной нашивкой на рукаве. Военный медик, очевидно. — Это счастье и удача, что вы летите в столицу. Просто возьмите его с собой.

— Дорогая мэтресса… — начал пилот, но тётка его оборвала резко.

— Леди-капитан! Я не ваша подруга и не на свидание вас зову! Полковник Эгель — это уникальный Дар, понимаете? Это надежда Русалочьего Форта возможно! Но местный госпиталь не справится, а вы теряете время. И мы его жизнь можем потерять!

— Мессир Миль, — подходя, окликнул пилота наш сопровождающий. — Святоземельцы прибыли. Гости государыни.

— Добрый вечер, мы рады, — сказал пилот. — Поднимайтесь на борт.

Леди военный медик быстро и зло взглянула на нас.

— Святоземельцы? Из-за врагов нашего раненого не берёте⁈ Хм… гости…

— Во-первых, мы не довезём, — сказал Миль. — А во-вторых, я одного раненого не возьму, нужно брать сопровождающего медика, это значит восемь человек на борту, плюс груз, который нужно доставить в столицу, а моя машина рассчитана на восемь пассажиров…

Леди медик выхватила из кармана и раскрыла перед глазами Миля какую-то бумагу:

— Умрёт в полёте — в столице сделают протез тела! Вот его рапорт! А здесь что мы сделаем, если его потеряем⁈ Что⁈ Всё, конец ему здесь!

— Но я-то что могу⁈ Аэроплан разбить вместе с вами?

— Леди-капитан, — вдруг сказала Глейза, сделав шаг вперёд, — можно взглянуть на раненого?

Прибереженка окинула её взглядом — и благодать, по-моему, на неё как-то странно подействовала.

— Вас, святоземельский ангелочек, видимо, очень ждут во дворце?

— Я, быть может, смогу помочь здесь, — сказала Глейза. — Если Бог даст. Иди сюда, заяц.

— Кому? Умирающему? — у леди медика такой вид сделался… уже не злой, но безнадёжный. — Колыбельную споёте?

Миль взглянул на хронометр. Из аэроплана его окликнули:

— Темнеет, командир…

— Вы задерживаете всех, леди-капитан, — сказал Лэрик. — Ваш раненый умрёт и всё… тело в столицу повезём, да?

— Глупость, всё это глупость… — начала прибереженка, но перебила сама себя, махнула рукой. — Олин, несите носилки!

Солдаты вытащили носилки и поставили прямо на покрытие взлётной полосы. На носилках лежал высокий человек, прикрытый шерстяным одеялом. Его голова была замотана бинтами целиком и кровь шла сквозь бинты. Видно было только нос, подбородок и одну щёку — как будто у него уже каучуковая маска вместо лица. Из белёсого, желтоватого, неживого совсем каучука.

— Он ведь мёртвый, — сказал Миль с горечью.

А он не был мёртвый, я чувствовал. Он ещё дышал чуть-чуть, я чувствовал, как Дар догорал в раненом, тлел, как костёр, в который плеснули воды.

— Агония, — тихо сказал Гектор, подойдя.

— Вы тоже умирали, — шепнул я ему. — Может, обойдётся.

— Обойдётся, — сказал Рошер убеждённо и нежно.

Августейшие сели рядом с носилками на бетон.

— Голова разбита, — сказал Лэрик. — Кость в мозг воткнулась, гиблое дело.

Глейза мотнула головой.

— Нет, кость вытащили, заяц. Но, конечно…

И вдруг Ильсора очень робко сказала из-за моего плеча:

— А если и я тоже? Вдруг?

Старшие одновременно взглянули на неё — и переглянулись.

— Может, усилит? — сказал Лэрик. — Вались сюда, малютка.

— Давайте вместе, — сказала Глейза. — Поддержи сердце, малютка, а мы попробуем что-то сделать с головой… Господи, мой оплот, дай сил Твоих нашим рукам!

— Дай, Господи, — сказал Лэрик и скинул с плеч куртку. — Поехали.

Как прибережцы смотрели… ну да, они же не знали, они непривычные. Леди-медик просто пожирала моих августейших взглядом, и солдаты собрались вокруг, и пилоты, и те офицеры, что провожали нас до аэродрома. Я не знаю, видели они этот столб бледного света с тёмного неба, как какой-то потусторонний прожектор, видели или нет вспышку кроваво-красного цвета под бинтами, красные лучи у старших между пальцев, этот рдеющий свет от ладоней Ильсоры у раненого на груди, видели ли этот звёздный туман вокруг… но если и не видели, то чувствовали точно.

Августейшие отдохнули. Поспали, их никто не обижал, они нормально ели. У них были силы, я хочу сказать, даже больше сил, чем тогда, в столице. И Господь их, по-моему, хорошо услышал, или, может, этот раненый полковник был ещё нужен на юдоли, потому что он шевельнулся, как только свечение начало гаснуть. А когда погасло совсем, потянул руку к бинтам.

— Что вы, мессир! — вскрикнула Глейза и схватила его за руку. — Не надо, рано!

— Не вижу ничего, — пробормотал раненый. — Голова трещит… где я, милая девушка? В госпитале?

Леди-медик ахнула и прижала руки к губам, будто боялась закричать.

— Вот тут болит, да? — спросил Лэрик, чуть касаясь окровавленных бинтов.

— Да это ничего, — сказал раненый чётче. — Я помню, бомбили порт… осколком, да? Ничего не вижу, вот что плохо. Мне что, глаза вышибли?

— Сейчас, — Лэрик осторожно приподнял бинт, не слева, где рана, а справа. И ещё немного приподнял. — Болит?

А под бинтом обнаружился живой и зрячий тёмный глаз. Даже весёлый какой-то. Раненый вдруг улыбнулся — и его измученное лицо стало моложе.

— Да я ж вижу! — выдал он радостно. — Ночь просто! Темно. Но вижу!

И сделал движение, чтобы приподняться, но Лэрик удержал его на носилках.

— Псих вы, мессир! Куда вы… вы тяжело ранены ведь! Леди-капитан, вы объясните своему раненому, что ему хоть неделю бы полежать. Голова всё-таки…

Суровая прибережская леди-медик тут же принялась делать вид, что не плачет, а так… глаза слезятся от ветра.

— Его надо в тепло, — сказала Глейза. — А то простудится.

И зевнула. А Ильсора сидела на корточках с закрытыми глазами и, кажется, ухитрилась прямо так и задремать.

— Слов нет… — выдохнула леди-медик. — Просто слов нет. Мы все вам так…

И в этот момент взвыла сирена.

До чего мерзкий звук был! Отвратительный вой и стон самой войны, у меня мороз по спине пополз. И всё, прощаться уже некогда было.

— Быстро в аэроплан! — рявкнул Миль.

А солдаты забрали носилки с раненым в белый мотор — и мотор рванулся с места. Но чёрные моторы, на которых нас привезли, так и стояли, наша свита ждала, когда мы поднимемся на борт — поэтому мы поднимались бегом.

Я поднял Ильсору под мышки — Рошер подал руку Глейзе — ещё минута — штурман Миля крикнул из кабины:

— Пристегните ремни, они на креслах, сбоку!

Аэроплан, набирая скорость, понёсся по взлётной полосе — и вдруг разом кончилась тряска, а земля ухнула вниз.

Миг — и вокруг только темнеющее небо и далёкая белая луна. Мы улетали прямо навстречу ночи.