Два года назад

Мы стояли на берегу нашего озера. Вечернее солнце уже коснулось края дальнего леса, растянув по водной глади длинную, дрожащую дорожку из расплавленного золота и меди. Вода у наших ног была тёмной и спокойной, лишь у самого берега лёгкая рябь набегала на гладкие, отполированные годами камни, с тихим шёпотом облизывая их округлые бока. Где-то в прибрежных камышах встревоженно вскрикнула проснувшаяся птица, и этот звук подчеркивал ту особую, звенящую тишину, которая бывает только на закате у большой воды.

Тим обнимал меня со спины — крепко и надёжно, как делал это всегда. Он уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала его тёплое, размеренное дыхание: оно путалось в прядях, щекотало кожу головы и смешивалось с запахом озера, тины и дикой мяты, растущей неподалёку. Так мы могли стоять часами — я любила эти моменты абсолютного единения, когда весь мир затихает, а слова становятся не нужны, уступая место чему-то большему.

— Ась, — начал он, и его голос — низкий, чуть хриплый — грубо вторгся в эту идиллию. Я сразу напряглась, всем телом ощутив этот знакомый, въевшийся в подкорку тон. Тон, который не предвещал ничего хорошего. — Может, ну его, этот университет? Отец дом обещал ставить осенью. Сруб уже заказан, место под фундамент расчистили. Заживём своей семьёй. Своим домом. Чего тебе не хватает?

Я медленно развернулась в его руках, чувствуя, как жёсткая ткань его рубашки скользит по моей коже. Мне нужно было видеть его глаза.

— Тим, мы это обсуждали сто раз.

— Сто один будет. — Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. В их серой глубине, отражавшей закатное небо, плескалась холодная решимость и даже злость. Губы улыбались, пытаясь смягчить удар, но взгляд выдавал его с головой. — Там город, там эти... танцоры твои. Педагоги, студенты, вечные репетиции. А если ты поймёшь, что я — это слишком мало? Что там, в этом круговороте огней и аплодисментов, я покажусь тебе простым деревенским парнем?

— Глупый. — Я прижалась щекой к его груди, к тому месту, где под тонкой тканью футболки ровно и сильно билось его сердце. Я чувствовала его тепло, его знакомый запах — смесь древесного дыма, речной воды и чего-то родного, что не передать словами. — Ты — это первое, о чём я думаю утром, ещё не открыв глаза. И последнее — перед тем, как провалиться в сон. Но танец — это то, что я вижу во сне. Это воздух, это музыка в крови. Отказаться от него — всё равно что перестать дышать. Зачем ты предлагаешь мне выбирать, когда я хочу и то, и другое?

Он молчал долго. Так долго, что я уже решила — сейчас снова начнёт давить, спорить, доказывать. Напряжение росло, я чувствовала, как его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее. Но Тим только шумно выдохнул, и вместе с выдохом ушла часть его жёсткости. Он поцеловал меня в висок — легко, едва касаясь губами.

— Возвращайся, — сказал тихо, и в этом шёпоте было столько боли и надежды, что у меня сжалось сердце. — Просто возвращайся всегда. Хорошо?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы — обжигающие, солёные, которые я отчаянно пыталась сдержать. Я смотрела на закат, размытый пеленой, и только потом, спустя месяцы, вспомнила эту странную фразу: он не сказал «Я верю тебе». Он сказал «Возвращайся». Словно уже тогда знал, что вера — это то, что нам только предстоит пройти.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — Я снова прижалась щекой к его груди, слушая уже знакомый ритм его сердца, стараясь запомнить его. — Не того, что встречу кого-то в городе. Там правда будет не до этого. А того, что мы разучимся разговаривать. Ты начнёшь подозревать, я начну оправдываться, а в трубке будут одни паузы — и между нами вырастет стена. Невидимая, но глухая.

Я подняла голову, заглянула ему в глаза, пытаясь достучаться до самой глубины.

— Я не хочу стену, Тим. Я хочу, чтобы мы были командой. Если ты мне веришь — докажи делом. Просто будь со мной эти последние дни — без споров, без упрёков. Хорошо?

Он молча кивнул, снова уткнувшись носом в мои волосы, и я почувствовала, как его хватка чуть ослабла — словно он наконец решил отпустить ситуацию, доверившись моменту.

Мы рухнули на покрывало, расстеленное на тёплой, ещё хранящей дневное тепло земле, — и я перестала думать. Жёсткая трава колола голые щиколотки, муравей деловито пробежал по руке, но мне было всё равно. Надо мной нависало бездонное, светлеющее к зениту небо, по которому медленно плыли розовые перья облаков. Тим нависал сверху, закрывая собой этот небосвод, и я тонула в его глазах, ставших почти чёрными от расширенных зрачков. Дыхание сбито, на скулах ходили желваки — такой Тим нравился мне больше всего. Настоящий. Без масок. Без той показной уверенности, которую он так старательно носил.

Я вцепилась в его плечи. Под пальцами — жар разгорячённой кожи, твёрдость мышц. Я притягивала его ближе. Поцелуй — жадный, глубокий, отчаянный, будто мы не виделись год, хотя расстанемся только завтра. Губы горели, немели, и это было правильно. Я хотела чувствовать его каждой клеткой, вобрать в себя его тепло, его вкус, его запах — пока можно. Пока есть это «сейчас».

Вокруг — ни души. Только ветер, который мягко шумел в кронах старых берёз, обступивших поляну полукругом. Только нагретая земля под спиной и терпкий запах увядающих трав. Только руки Тима, которые медленно и бережно блуждали по моей талии — словно слепой, читающий книгу, пытался запомнить каждую линию пальцами, каждую впадинку, каждую родинку.

Когда мы оторвались друг от друга, в голове шумело, словно в уши набрали воды. Губы саднило, и я провела по ним языком — привкус крови и соли, его и моей, смешавшихся в одно целое.

— Если ты там... — начал Тим, но я закрыла ему рот ладонью. Его губы были горячими и влажными.

— Не надо. Давай просто будем здесь. Сейчас.

Он кивнул, и мы оба послушно замерли. Мы лежали, глядя в небо, которое постепенно темнело, наливаясь густой синевой, и я считала удары его сердца — они гулко и сильно отдавались в мою спину, потому что он прижимал меня к себе так, будто боялся, что если отпустит хоть на миг, я растворюсь в этом сгущающемся сумраке.

Потом мы молча собрали покрывало, стряхивая с него сухие травинки и песок. Молча дошли до тропинки, петляющей между сосен. И только у самого выхода с тропы на дорогу, там, где воздух уже не пах озером, а наполнился запахом пыли и полыни, Тим остановился, резко развернул меня к себе.

— Я правда постараюсь, — сказал он жёстко, даже зло, впиваясь взглядом в мои глаза. — Принять твой отъезд. Смириться. Но если кто-то там посмеет к тебе прикоснуться — я убью. Просто предупреждаю.

Я улыбнулась. Дурак. Ревнивый, нелепый, мой. Самый родной на свете.

— Никто не посмеет. Я не позволю. Я же твоя, забыл?

Он выдохнул, и я физически ощутила, как с его плеч свалилась ещё одна тяжесть. И мы пошли дальше — уже не сжимая кулаки, а просто держась за руки, в полной тишине, под удивлённое уханье проснувшейся совы.

Этот день настал

Утро встретило меня запахом маминых блинчиков — тонким, сладким, родным до мурашек — и предательским комом в горле, который рос с каждой минутой, душил, не давая глотнуть воздух. Солнце уже золотило верхушки старых яблонь в саду, заливало кухню тёплым, медовым светом, в котором плясали пылинки, но этот свет почему-то не грел.

Я прощалась с домом. С каждой трещинкой на потолке, которую знала с детства. Со скрипом половиц в коридоре. С родителями — мама суетилась у плиты чаще обычного, пряча глаза, а папа молча пил чай и только оглаживал бороду, словно боялся, что голос дрогнет. С братом, который делал вид, что очень занят ремонтом в своей комнате — громыхал инструментами, хотя я знала, что он просто не хочет подходить, чтобы не разреветься. Даже с его вечно недовольной женой — с ней тоже прощалась, хотя она наверняка вздохнёт с облегчением, когда я уеду. В их маленькой кухне, пропахшей вчерашними щами и табаком, было душно, и я поняла: не буду скучать по этому запаху.

Я уговаривала себя: это ненадолго. Буду приезжать каждые выходные. Садиться на первую электричку. Мчаться сюда. Но сумки в прихожей — собранные до отказа, пухлые и неуклюжие — стояли как три немых укора. Они говорили другое: я уезжаю. В другой город. В другую жизнь. В неизвестность, которая пугала и манила одновременно, щекотала нервы предвкушением чего-то большого, настоящего.

Интересно, какая она будет, эта жизнь? Из чего соткана — из брусчатки городских площадей, из запаха театрального закулисья, из бесконечных репетиций у станка? Или из одиночества в чужой общажной комнате?

Тим не пришёл. Я всё выглядывала его в окно, пока грузили вещи в старый отцовский универсал, — вглядывалась в даль улицы, туда, где за поворотом начиналась тропинка к его дому. Но нет. Только куры соседские копошились в пыли да старая овчарка Пальма дремала в тени забора. «Долгие проводы — лишние слёзы», — сказал он вчера, когда мы прощались на крыльце, целуя меня в лоб сухими, горячими губами. Наверное, прав. Наверное, так легче — резать по живому одним махом. Но внутри всё равно саднило, ныло тупой болью: я бы пришла. Я бы стояла до последнего, махала рукой, бежала за машиной по пыльной дороге, даже если б пришлось бежать за поездом до самой станции.

В машине играет «Король и Шут». Папин вкус — папина музыка, и я её обожаю, хоть и смешно признаваться: балерина, мечтающая о классике, подпевает панк-року. Я смотрю на отца в зеркало заднего вида — он сосредоточенно крутит баранку, хмурится, и только пальцы, чуть подрагивающие на рычаге передач, выдают волнение.

За окном плывут поля. Бескрайние, золотисто-зелёные, они уходят за горизонт, сливаясь с бледным утренним небом. Встречный ветер треплет высокую траву, гонит по ней волны, и кажется, что земля дышит — глубоко и ровно. Я знаю здесь каждый поворот, каждый холмик, каждую рощицу. Дорога впитана с детством, прочитана наизусть, как любимая книга.

Вот то самое поле, сразу за логом, где мы с Тимом застряли на старой отцовской «шестёрке». Он тогда тайком взял машину, хотел впечатлить меня, показать, какой он взрослый и умелый. Впечатлил, конечно. Мы потом до полуночи её толкали, увязая в глине по колено, вымазались так, что родная мать не узнала бы, чертыхались на весь лес, а домой пришли пешком — грязные, злые и счастливые одновременно, — и нас уже собиралась искать вся деревня с фонарями. Сейчас поле мирно зеленеет, пряча в себе ту историю, и только старый придорожный валун, на котором мы тогда отмывали руки, стоит на месте, покрытый пятнами рыжеватого мха.

А вот озеро. Наше. Вода сегодня тёмно-синяя, почти чёрная, с редкими барашками ряби от утреннего ветра. Знакомая изогнутая линия берега, где мы любили сидеть вечерами, слушая лягушек. Кусты ивняка, склонившиеся к самой воде, словно пьют её. То место, где Тим впервые поцеловал меня, — помню, как пахло тиной и было немного страшно и очень сладко. Столько всего здесь было — не перечесть. Первые поцелуи, первые ссоры, глупые обиды и жаркие примирения, обещания, которым, кажется, ещё вчера верилось безоговорочно, без единой мысли, что может быть иначе.

Сейчас озеро остаётся позади. Машина набирает ход, выезжает на асфальт, и гладь воды тает в утренней дымке, становится маленькой, как лужица, а потом и вовсе исчезает за поворотом. Как и всё, что с ним связано. Я отворачиваюсь от окна и смотрю прямо перед собой, на убегающую ленту дороги. Впереди только она — новая, неизвестная, пугающая. И почему-то хочется плакать.

Из магнитолы доносится:

«Ты осталась с ним вдвоём,

Не зная ничего о нём.

Что для всех опасен он —

Наплевать тебе!

И ты попала

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклою, в час ночной

Теперь он может управлять тобой!»

М-м-м… Как же всё-таки обожаю «Король и Шут».

Два часа пролетели как один. Мелькали за окном перелески, деревушки с покосившимися колодцами, мосты через узкие речушки — и я даже не заметила, как лес кончился. Сосны расступились, словно нехотя открывая дорогу чему-то новому, и потянулись городские улицы. Сначала окраины — унылые, серые пятиэтажки-«хрущёвки» с облупившейся краской на балконах, бельевые верёвки, натянутые между голых деревьев, бесконечные ларьки и рынки, где торговали овощами, дешёвой одеждой и пирамидами арбузов. Воздух в машине стал другим — тяжелее, с примесью бензина и выхлопных газов.

Потом город менялся на глазах. Улицы становились шире, чище, каменнее. Вместо панельных многоэтажек вырастали сталинские дома с лепниной и высокими потолками, вместо ларьков — витрины кафе и бутиков. Замелькали офисные здания из стекла и бетона, отражающие хмурое небо, широкие проспекты с троллейбусами и вечно спешащими людьми на переходах. Отец сбавил скорость, вливаясь в плотный поток машин, и я впилась взглядом в окно, стараясь вобрать в себя этот новый, огромный мир. Мир, в котором мне теперь предстояло жить.

Вот и он. Университет культуры.

Машина остановилась у массивных кованых ворот. Здание было величественным и немного пугающим — старинный особняк с колоннами и лепниной на фасаде, выкрашенный в благородный светло-бежевый цвет. Высокие арочные окна отражали серое небо, широкая гранитная лестница вела к тяжёлым дубовым дверям, над которыми гордо реял флаг. Напротив главного входа шумел фонтан, разбрасывая брызги на мощеную площадь, а студенты — такие же растерянные или, наоборот, уверенные в себе — сновали туда-сюда с планшетами и папками.

«Кулёк», — говорят в народе. Смешное название для места, где решаются судьбы. Я выдохнула, сжимая в руках паспорт и сумку с документами. Где-то внутри, под этими сводами, решалась и моя.

Я здесь. Посмотрим, кто кого.

За величественным зданием университета, спрятавшись в тени его монументальных колонн и лепных карнизов, стояло общежитие, в котором мне предстояло жить пять лет. Если университет встречал абитуриентов парадным величием — мраморными ступенями, высокими дверями из тёмного дуба, блеском зеркальных витрин в холле, — то общежитие было его полной противоположностью, его изнанкой, о которой не пишут в рекламных буклетах.

Девятиэтажная башня из серого, обветренного кирпича вздымалась к небу унылым прямоугольником. Когда-то, наверное, в год постройки, её стены были светло-бежевыми, но десятилетия дождей и ветров сделали своё дело: фасад покрылся тёмными разводами, местами штукатурка облупилась, обнажая неровную кирпичную кладку, а кое-где проржавели и покосились водосточные трубы. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды балконов — узких, бетонных, огороженных хлипкими перилами. На некоторых сушилось бельё, пестрели разноцветные тряпки, на других громоздились коробки и старые лыжи, третьи зияли пустотой и запустением.

Я остановилась у входа, задрав голову. Окна — сотни одинаковых окон, обрамлённых облупившимися белыми рамами — смотрели на меня слепо и равнодушно. Кое-где стекла были мутными от времени, кое-где занавешены дешёвыми шторками, в некоторых этажах горел свет, несмотря на ясный день. За одним из таких окон, где-то там, на пятом или шестом этаже, мне теперь предстояло жить, учить роли, плакать от усталости, мечтать о сцене и считать дни до выходных, когда можно будет уехать домой.

Вокруг здания росли старые тополя — высокие, раскидистые, с мощными стволами в обхват. Они уже начали желтеть, и кое-где на асфальт опустились первые сухие листья. Тополя заслоняли свет, и возле общежития всегда было сумрачно, даже в солнечный день. Под ногами хрустел гравий, смешанный с окурками и мелким мусором. У крыльца, на скамейке, выкрашенной облупившейся зелёной краской, сидела компания студентов — кто-то курил, кто-то листал ленту в телефоне, кто-то просто щурился на солнце, подставив лицо редким лучам. Они проводили меня равнодушными взглядами и тут же отвернулись — свои, местные, уже прошедшие этот этап.

Само крыльцо было узким, с разбитыми бетонными ступенями, края которых стёрлись от тысяч ног. Тяжёлая железная дверь, обитая дерматином, держалась на мощных петлях и открывалась с трудом, со скрежетом, от которого закладывало уши. Над входом висела старая табличка с номером дома и названием улицы — буквы выцвели, кое-где стёрлись, и её приходилось разглядывать, чтобы понять, что там написано.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя запах — смесь сырости, табачного дыма, жареной картошки из столовой на первом этаже и чего-то ещё неуловимо казённого, больничного. Запах, который, наверное, намертво въестся в одежду и волосы за эти годы.

— Пять лет, — прошептала я одними губами, перехватывая лямку сумки поудобнее.

Где-то внутри, за этой железной дверью, гудела своя жизнь: слышались приглушённые голоса, музыка, лай собаки, звон посуды. Меня ждала моя комната, моя соседка, моя новая жизнь. Страшно? Безумно. Но отступать было некуда. Я толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь, в сумрак общей прихожей, где пахло хлоркой и где на стене висело кривое зеркало в облупившейся раме, отражающее моё бледное, решительное лицо.

В коридоре общежития пахло краской и побелкой — тем особенным, едким, но почему-то приятным запахом свежего ремонта, который обещает начало чего-то нового. Стены после ремонта радовали глаз ровным салатовым оттенком, на полу блестел свежий линолеум, местами ещё присыпанный строительной пылью, и я мысленно поблагодарила вселенную — мама будет спокойна, что я не в подвале живу с облупившимися стенами и вечно гудящими трубами.

Очередь к коменданту двигалась медленно, будто специально испытывая наше терпение. Вдоль стены выстроилась пёстрая вереница абитуриентов и их родителей — кто-то нервно переминался с ноги на ногу, кто-то вполголоса обсуждал документы, кто-то просто устало смотрел в потолок, где мерно гудели длинные лампы дневного света. Мама, конечно, уже с кем-то познакомилась. Я заметила её не сразу — она стояла чуть поодаль, у высокого окна с подоконником, заставленным чахлыми цветами в пластиковых горшках, и оживлённо беседовала с незнакомой женщиной.

— Асенька! — позвала она, заметив мой взгляд, и помахала рукой. — Иди сюда! Это Зоя, она тоже на хореографический поступает! Представляешь? Вот было бы здорово, если б вы жили вместе!

Я подошла ближе, вглядываясь в девушку, которую мне прочили в соседки. Мы встретились взглядами — и обе, кажется, оценивали друг друга. Зоя была чуть выше меня, с длинными тёмными волосами, собранными в тугой пучок на затылке, с цепкими карими глазами и тонкими, чуть насмешливыми губами. Одета просто, но со вкусом: чёрные лосины, свободная футболка, балетки через плечо. В ней чувствовалась та особая стать, которая бывает только у танцовщиц, — даже когда она просто стояла, прислонившись к стене.

— Очень приятно, — сказала я вежливо, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала.

— Взаимно, — кивнула Зоя, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство. Она тоже разглядывала меня, и я поймала себя на мысли, что мне важно ей понравиться. Или хотя бы не показаться полной провинциалкой.

Мамы уже вовсю обсуждали условия и соседей, перебирая списки этажей и варианты блоков, а я оглядывалась по сторонам, впитывая новую обстановку. Коридор жил своей жизнью: мимо сновали студенты, кто-то тащил матрас, кто-то — стопку книг, перевязанную бечёвкой. Первокурсники пестрели красками — пёстрыми, яркими, иногда шокирующими. Парень с зелёными волосами, собранными в пучок, и пирсингом в носу, девушка с розовым ирокезом, торчащим во все стороны, словно у взъерошенного попугая, компания в широких штанах и с разноцветными дредами. Они говорили громко, смеялись легко, и от них веяло той свободой, которой я в себе не чувствовала.

Я вдруг остро, почти физически ощутила, какая я обычная. Светлые кудри, которые мама уложила феном, скромная джинсовая юбка и простая хлопковая блузка, никакой эпатажности, никаких ярких деталей. На их фоне я казалась себе серой мышкой.

«Балерина — это классика, — напомнила я себе, сжимая лямку рюкзака. — Строгость. Линии. Грация. В этом наша сила, а не в розовых патлах».

Я представила сцену. Залитый софитами зал, темнота зрительного зала, тяжёлый бархат кулис. Я в центре, в белоснежной пачке, и свет выхватывает только меня. Мурашки побежали по рукам — уже не от страха, а от сладкого предвкушения, от того знакомого с детства чувства «я там, где должна быть». И это помогло расправить плечи.

Заселили нас быстро, вопреки медленной очереди. И да, нам с Зоей дали одну комнату — двушку, как говорят в общежитии. Дверь открылась со скрипом, и я перешагнула порог. Комната оказалась небольшой, но светлой. Две кровати с панцирными сетками, заправленные свежим, пахнущим стиркой бельём, два деревянных стола с облупившейся краской, два шкафа-купе с зеркалами, в которых отражалось окно с видом на город.

За окном, за пыльным стеклом, шумел незнакомый проспект, мелькали машины, спешили люди. Я подошла к подоконнику, провела пальцем по гладкому пластику — внутри всё замерло в сладком ужасе и ожидании. Пока я рассматривала своё новое жильё, впитывая каждую деталь, дверь с грохотом распахнулась.

— Ну, здравствуй, соседка! — Зоя влетела в комнату как вихрь, таща за собой огромную, явно тяжёлую сумку, которая с глухим стуком упала на пол у её кровати. От неё пахло улицей и духами с нотками ванили.

Я улыбнулась, глядя на её энергичную фигуру. Кажется, с ней не соскучишься. И это, наверное, даже хорошо — слишком много тишины я бы, наверное, не выдержала.

Родители помогли разобрать вещи — распаковать постельное, расставить книги на полке, повесить в шкаф мои немногочисленные платья. Мама дала последние наставления, которые я слушала вполуха: «Не забывай есть», «звони каждый вечер», «если что — сразу домой». Папа молча поцеловал в лоб, и в его глазах стояла непролитая тревога. Когда за ними закрылась дверь и стихли шаги в коридоре, в комнате стало непривычно тихо. Только шум города за окном да мерное гудение холодильника где-то в конце коридора.

Мы с Зоей переглянулись. В этом взгляде было всё: и неловкость первых минут, и любопытство, и понимание, что отныне мы здесь заодно.

— Ну что, — сказала она первой, улыбнувшись чуть шире. — Будем знакомиться заново? Без мам?

— Будем, — кивнула я, чувствуя, как уходит последнее напряжение.

За окном шумел незнакомый город — гудели машины, звенели трамваи, где-то играла музыка. Внутри — всё замерло в ожидании. Но это было уже не тоскливое замирание, а тишина перед первым шагом.

Я здесь. Я справлюсь. Я не для того мечтала, чтобы сдаться на старте.

Наши дни

— За Ларису Леопольдовну! — Гала подняла стакан с лимонадом, и мы дружно потянулись следом. Пластиковые стаканчики жалобно стукнулись друг о друга.

— Она договорилась включить нас в отчётник с третьим курсом, — пояснила староста. — Так что экзамен по практике принят досрочно. У нас на неделю раньше каникулы!

Группа радостно загудела. Кто-то чокался, кто-то уже строил планы. А я поймала себя на мысли, что впервые за полгода не думаю о танце. Я думаю о доме.

— Я домой поеду, — сказала я, и внутри что-то тёплое шевельнулось от этих слов. — Хочу сюрприз сделать. Тим даже не знает, что сессия сдана. Я ему только писала, что репетиций много.

— А если он там... ну, занят? — хитро прищурилась Гала.

— Пусть тогда учится делать удивлённое лицо, — усмехнулась я.

— Ась, ты серьёзно? — Ленка, с которой мы обычно репетировали в паре, уставилась на меня как на сумасшедшую. — Ты в курсе, что после второго курса лагерь открывают? Практика — огонь, старшекурсники в очереди стоят. А нас уже пригласили!

Я замерла с недопитым стаканом.

Лагерь. Дети. Целое лето практики, которая потом в диплом пойдёт. Это же...

— Лен, я понимаю. Правда. — Я поставила стакан и посмотрела на неё. — Но я Тиму обещала. Мы всё лето вместе. Может, даже к морю съездим, если получится.

— Море подождёт, — отрезала Ленка. — А такая практика — раз в жизни. Ты же балерина, ты должна понимать.

— Ась, — Ленка схватила меня за руку. — Ты хоть подумай. Серьёзно. Тим подождёт. А такое предложение — нет.

Я замерла. Внутри всё сжалось — оттого, что она права. И оттого, что я всё равно не могу. Не после того, как Тим сказал «возвращайся». Не после того, как я обещала.

— Лен, я… — Я мотнула головой, отбрасывая сомнения. — Мне пора. Правда. Автобус вечером, а я ещё не собиралась.

Я чмокнула её в щёку, на ходу махнула остальным и выскочила в коридор, пока не передумала.

— Пока, Ась! До сентября!

В коридоре общежития пахло привычной смесью борща и сырости. Я почти бегом поднялась на третий этаж — к Зойке. У неё послезавтра последний экзамен, и она, наверное, уже паникует. А мне ещё с ней прощаться на всё лето. И уговаривать не психовать.

Наше общежитие встретило меня привычным запахом — смесью капустных пирожков из столовой на первом этаже, свежевымытых полов и ещё чего-то неуловимо родного, что бывает только в местах, которые успел полюбить. Я взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и, не сбавляя скорости, ворвалась в нашу комнату.

— Зойка-а-а, ты дома? Зойка, зайка, ты где? А-у-у-у-у! — мой голос разнёсся по комнате гулким эхо, отражаясь от стен, которые за два года успели стать для меня почти родными.

Солнечный свет заливал наше небольшое королевство, играя бликами на смешных обоях с единорогами — это Зойка уговорила меня их поклеить, сказала, что «позитивнее будет». На подоконнике, где мы устроили целый сад из кактусов и фиалок, дремал толстый рыжий кот, принадлежащий, кажется, всей общаге сразу. Он лениво приоткрыл один глаз, неодобрительно глянул на моё вторжение и снова закрыл.

— Здесь я, здесь, — раздался приглушённый голос из ванной. Дверь приоткрылась, и оттуда показалась голова Зойки, замотанная полотенцем. Из-под тюрбана выбивались мокрые тёмные пряди, а сама она была похожа на рассерженного ёжика. — Чего разоралась? Можно поздравлять с успешной сдачей?

— Д-а-а-а! — я закружилась посреди комнаты, раскинув руки в стороны, как та самая балерина, которой мечтала стать. — Я сейчас собираюсь и «гоу хом»!

Я пританцовывала, не в силах сдержать радость, и мои кеды отбивали дробь по старому, видавшему виды линолеуму. Рюкзак, который я швырнула на кровать, жалобно скрипнул молнией.

— Может, подождёшь меня? — Зойка вышла из ванной полностью, запахивая на груди старенький, но любимый халат. От неё пахло кокосовым гелем для душа и той особенной свежестью, что бывает только после водных процедур. — Я послезавтра отстреляюсь, и отметим как следует. Меня в такой крутой клуб позвали — просто отвал башки! Зажжём, покажем, кто здесь мама!

Она подошла к своему зеркалу, которое мы гордо именовали «туалетным столиком», и начала сосредоточенно рассматривать отражение, покусывая губу. За два года, проведённые в этой небольшой комнате с высокими потолками и скрипучей дверью, мы стали не просто соседками. Мы стали семьёй. Зойка знала всё. Ну или почти всё.

Она первая узнала о том, что Тим сделал мне предложение. Это случилось месяц назад, когда мы сидели в нашей любимой шаурмичной неподалёку от универа, и я, давясь от счастья и острого соуса, выпалила эту новость. Зойка тогда взвизгнула так, что официант уронил поднос. Она же знала и про планы Тима: по моему приезду домой он пойдёт официально просить моей руки у родителей.

Я опустилась на край своей кровати, застеленной пледом, который мама связала мне ещё в первый курс. Под пальцами — мягкая вязка, знакомая до каждой петельки. Тим планировал переезд в город следом за мной. Хотел поступать на управленца, чтобы со временем перенять от отца управление фермой. И у него получалось. За эти два года, благодаря его идеям и упорству, отцовское хозяйство разрослось, начало сотрудничать с соседними регионами. Тим даже ездил перенимать опыт — представляла его, такого серьёзного, в деловом костюме, и улыбалась. У него обязательно всё получится.

— Зойка, — я подскочила к подруге и обняла её со спины, прижимаясь щекой к мокрому полотенцу на её голове. — Я уверена: повод отметить у тебя будет. Даже на минуту не сомневаюсь! Ты у меня умничка!

Она фыркнула, но в зеркале я видела, как дрогнули уголки её губ — пытается не улыбаться, но получается плохо.

— Зоечка-заечка, — я заговорила самым просительным тоном, на который только была способна, и развернула её к себе лицом. — Не могу я остаться. Хочу сделать сюрприз. Тиму, родителям... Понимаешь?

Я умоляюще сложила ладони перед собой и для пущего эффекта округлила глаза, надула губы, изобразив того самого кота из «Шрека», который умел делать жалобное лицо так, что ему отдавали последнее. Зойка всегда велась на этот номер. Всегда.

— Аська, ты нечестная! — простонала она, отворачиваясь к зеркалу, но я видела, что она сдаётся. — Сколько раз ты мне такую морду строила? И каждый раз — в клуб со мной не шла!

Я виновато закусила губу. Да, было дело. Стыдновато, конечно. Но у меня было оправдание, и она о нём знала. Я обещала Тиму, что не буду ходить по клубам и подобным заведениям. Тот случай на посвящении в студенты до сих пор стоял у меня перед глазами. Как он приехал, как нашёл нас в толпе танцующих, как смотрел... Никогда не видела Тима таким злым. Таким чужим. Мы просто танцевали, честное слово! Я даже не пила. Но когда он увидел меня, в этом дурацком блестящем топе, который мне одолжила Зойка, в окружении незнакомых парней... В общем, неловкая ситуация. Но посвящение — это святое. Традиция. Я пыталась ему объяснить, но он не слушал. Просто поставил условие: либо клубы, либо мы.

Я выбрала «мы».

— Зой, прости-прости-прости! — я снова включила кота, сложив руки в молитвенном жесте. — В этот раз — точно не могу. Сюрприз же! Он не получится, если я останусь.

— Ладно, — Зойка вздохнула так тяжело, словно несла на плечах всю мировую скорбь. — Иди уже, сюрпризчик. Но учти: с меня причитается! Потом, когда вернёшься, — в клуб со мной. И никаких «Тим не разрешил». Договорились?

— Договорились! — радостно выпалила я, чмокнув её в щёку.

Ну а что? Будет потом — тогда и будем думать. А сейчас — сборы. Метеором я заметалась по комнате, хватая вещи и бросая их в раскрытый рюкзак. Джинсы? Взять. Любимую толстовку? Обязательно. Планшет с конспектами? Нет, дома оставлю — каникулы же. Телефон, наушники, косметичка с самым необходимым.

Я мысленно прокручивала маршрут: общежитие, потом быстренько заскочить в магазин нижнего белья на первом этаже торгового центра, прикупить себе что-нибудь красивое, и — на автобус. Два часа дороги, и я дома.

Много вещей брать не стала. Если что-то забуду — у мамы есть, да и Тим, наверное, что-то привозил в своей холостяцкой квартире. Да и вообще, главное — это сюрприз. Остальное — неважно.

— Зойк, я всё! — крикнула я, закидывая рюкзак на плечо. — Ты — умничка, завтра удачи! Я буду за тебя кулачки держать!

— Ага, держи, — Зойка уже рылась в своём шкафу, выбирая наряд на вечер. — Пока, Аська! Напиши, как доедешь!

— Обязательно! — я вылетела в коридор и захлопнула за собой дверь, оставляя внутри рыжего кота, запах кокоса и моего самого близкого человека в этой огромной, шумной общаге.

Клим

Какого чёрта я здесь делаю?

Я оглядел бесконечные ряды кружев, ленточек и прочей девичьей ерунды. Рюшечки. Бантики. Силиконовые манекены с несуразными формами. Если честно, я в этом разбираюсь примерно как свинья в апельсинах. Но карточный долг — дело чести. Даже если долг идиотский. Даже если вместо нормального проигрыша — выбирать комплект белья.

Для кого, спрашивается? Для какой-то стриптизёрши, имени которой я даже не запомнил.

И надо же было вчера так нажраться, чтобы согласиться играть с ней на желание. С чего я вообще взял, что это хорошая идея? Лучше бы она просто делала свою работу, и я бы сейчас досыпал в нормальной постели, а не торчал посреди этого кружевного ада.

«Желание босса — закон», — ухмыльнулась она вчера, тасуя колоду.

Я тогда ещё подумал: откуда, чёрт возьми, у неё карты? В баре их не было. Я точно помню. Я их не приносил. Она не могла...

Ладно. Поздно думать. Проиграл — плати.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с него выражение полного охренения. Продавщица за стойкой косилась на меня с нескрываемым любопытством. Мужик в моём костюме (итальянское шьют на заказ, между прочим) посреди магазина «Всё для милых дам» — зрелище, конечно, то ещё.

— Может, помочь с выбором? — мурлыкнула она, явно забавляясь ситуацией.

— Не надо, — процедил я сквозь зубы. — Я сам. Как-нибудь.

Больше никогда в жизни не пью с подчинёнными. И в карты не играю. Особенно с женщинами, которые улыбаются так, будто уже знают, что выиграют.

Ася

— О, вот это то, что нужно.

Я взяла в руки комплект. Нежно-мятный, почти прозрачный, с тонким кружевом. Такое бельё не столько скрывает, сколько дразнит — оставляя пространство для воображения.

— Пойду примерю.

В примерочной оказалось огромное зеркало и мягкий, ровный свет — такой сразу показывает все достоинства и недостатки. Я посмотрела на своё отражение и на секунду замерла.

На меня смотрела незнакомая девушка. Длинные светлые волосы волнистыми прядями спадали на плечи, тонкие черты лица, чуть припухшие губы, ключицы, которые так любят фотографы, и глаза — сегодня они казались ярче обычного. Лёгкое голубое платье с рукавами-фонариками обтягивало грудь и расходилось мягкими складками к коленям. Сандалии с плетением довершали образ.

Я заворожённо разглядывала себя. Неужели я всегда была такой и просто не замечала? Или это место обладает магией?

Ладно. Не о том думаю.

Я стянула платье через голову и взяла в руки лиф. Кружево мягко скользнуло по пальцам — лёгкое, почти невесомое. Я застегнула его и посмотрела в зеркало.

Господи. Он действительно был как облако — нежный, прозрачный, он обтягивал грудь, не скрывая, а подчёркивая. Для моего скромного размера — идеально.

Я рассматривала себя в зеркале, поворачиваясь то так, то этак. И вдруг поймала себя на мысли, что представляю, как это бельё будет смотреться под рукой Тима. Как он будет снимать его с меня — медленно, спуская одну лямку, потом другую, касаясь губами шеи, ключиц, опускаясь всё ниже...

Я провела рукой по груди, чувствуя, как соски твердеют под тонкой тканью, и непроизвольно выдохнула — томно, чуть слышно.

И только в этот момент заметила взгляд в зеркале.

Я подняла глаза — и замерла.

На меня смотрел мужчина. Он стоял в проёме примерочной, прислонившись плечом к косяку, и в его взгляде было что-то такое, отчего воздух в комнатке кончился. Тёмные глаза, жаждущие, голодные — они буквально раздевали меня, не оставляя ни сантиметра ткани.

Я не могла пошевелиться. Никогда в жизни я не видела такого желания — обнажённого, прямого, без намёков. Цвета вокруг поблёкли, звуки стёрлись. Остались только эти глаза.

Он сделал шаг вперёд.

— Эй, — мой голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Ты ошибся кабинкой. Выход там.

Я схватила платье, прижимая его к груди, и свободной рукой сделала жест — «пошёл вон».

Он усмехнулся. Медленно, не разрывая зрительного контакта, сделал ещё шаг.

— А если я не хочу уходить? Что тогда?

Он приближался — плавно, хищно, как зверь, загоняющий добычу. Я попятилась и через секунду упёрлась лопатками в холодное зеркало.

Я наконец смогла рассмотреть его. Высокий, широкоплечий, в дорогом тёмном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. Тёмные волосы небрежно зачёсаны назад, жёсткая линия челюсти, чуть прищуренные глаза. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и чем-то ещё — опасным, мужским, от чего внутри всё сжималось.

Я поёжилась. Не от страха — от странного, незнакомого волнения.

— Я живу по принципу «смотри страху в глаза», — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я вздёрнула подбородок. Если он ждёт, что я буду визжать и закрываться — зря. Я спокойно, словно его здесь не было, натянула платье поверх лифа. В конце концов, я всё равно собиралась его купить.

— Ты уйдёшь, даже не познакомившись? — спросил он. Голос с хрипотцой, низкий, обволакивающий. От этого голоса по спине побежали мурашки — и я разозлилась на себя за эту реакцию.

— Знаешь, — я попыталась проскользнуть мимо него, но его рука перехватила моё запястье. Легко, почти невесомо — но я почувствовала, сколько силы скрыто в этом прикосновении. — Желания нет.

Мне повезло. Из соседней примерочной выпорхнула женщина — эффектная, в дорогом платье, с идеальной укладкой. Она обратилась к нему, коснувшись локтя:

— Клим, я не отвлекаю?

Клим. Значит, Клим.

Пока она переключала его внимание, я высвободила руку и почти бегом направилась к кассе. Сердце колотилось где-то в горле.

Надеюсь, мы больше не встретимся. Ты опасен. Я это чувствую каждой клеткой.

Я расплатилась, сунула пакет с бельём в сумку и вылетела из магазина. Несколько раз оглянулась, проверяя, не идёт ли он следом.

На вокзал. Быстрее. Там автобус, который через пару часов доставит меня домой. К Тиму.

Я так ждала этой встречи. Так почему сейчас, вбегая в здание вокзала, я всё ещё чувствую на себе этот взгляд?

Клим

Чёртова баба. Сколько можно?

Я в пятый раз глянул на часы. Пятнадцать минут. Пятнадцать минут она выбирает бельё. Серьёзно?

Если через минуту не выйдет — пойду сам. Вытащу её из примерочной в чём есть. Ей не привыкать светить телом.

Я толкнул дверь в зону примерочных и зашагал по узкому коридору. Ну и где она?

Я распахнул первую попавшуюся дверь — и застыл.

Передо мной стояла девушка. Длинные светлые волосы струились по плечам, падали на грудь, едва прикрытую тонким кружевом. Она стояла перед зеркалом, чуть склонив голову, и рассматривала себя — но не так, как рассматривают обычно. Медленно. Чувственно. Провела рукой по соскам, которые уже затвердели под прозрачной тканью, и прикрыла глаза, издав тихий, томный вздох.

У меня перехватило дыхание.

Я смотрел, как её пальцы скользят по кружеву, как вздымается грудь, как приоткрываются губы — и понимал, что не могу отвести взгляд. Это юное создание, почти девочка, делало то, от чего у любого мужика крышу сорвёт. Даже монах тут бы согрешил.

Соски — твёрдые, налившиеся — так и манили прикоснуться к ним губами. Я поймал себя на этой мысли и едва не задохнулся от желания. Оно накрыло с головой, горячее, липкое, неконтролируемое.

Я переминался с ноги на ногу, как пацан перед первым поцелуем. И в этот момент наши взгляды встретились в зеркале.

Я сделал шаг вперёд.

— Эй, ты попутал. Заглянул не туда. На выход.

Её голос выдернул меня из наваждения. Но желание не прошло — оно стало только сильнее, горячее, требовательнее. Я хотел её. Прямо здесь. Прямо сейчас. В этой дурацкой кабинке, среди этих рюшечек и зеркал.

Но она уже хватала платье, прижимала к груди, пятилась к выходу.

Нет. Она не ангел. Ангелы так не смотрят. Ангелы не будят в мужиках зверя. Она — дьявол. В ангельском обличье.

Я шагнул за ней, но в этот момент передо мной нарисовалась Мари.

— Клим, я не отвлекаю?

Я дёрнулся, пытаясь освободить руку, но она вцепилась мёртвой хваткой. А когда я поднял глаза — кабинка была пуста.

Чёрт!

Я рванул к выходу из примерочных, влетел в зал — но там уже мелькали только чужие лица. Её не было.

Упустил. Из-за этой идиотки упустил.

Ася

Может, у меня уже паранойя?

Я пропетляла по торговому центру такими зигзагами, что любой преследователь отстал бы на первом же повороте. Вышла за три остановки до вокзала, зачем-то заходила в павильоны с безделушками, рассматривала дешёвые серёжки и постоянно оглядывалась.

Никого. Слежки не было.

Или я просто не заметила? Глупая мысль закралась в голову: а вдруг он ищет меня? Вдруг Клим...

Я тряхнула головой, прогоняя эту чушь. С какой стати ему меня искать? У него там женщина — с такими формами, что мне до неё... ну, разве что капустой питаться год и подкладывать в лиф носки.

Из-за своей паранойи я благополучно пропустила предпоследний рейс. Но последний ещё был — и это уже счастье. Возвращаться в общагу и терять эффект неожиданности совсем не хотелось.

Билет в кармане. До посадки полчаса.

Я достала телефон, на секунду задумалась и набрала Тиму: «Устала как собака, сейчас в душ и спать. Хочу выспаться перед экзаменом. Спокойной ночи, люблю».

Отправила и улыбнулась. Если бы он знал...

Я убрала телефон и оглядела зал ожидания.

Здание вокзала — двухэтажное, с большой картой области на стене. Крупные города отмечены жирными точками, мелкие — едва заметными. Я всегда, когда жду автобус, разглядываю людей и пытаюсь угадать, кто куда едет. Глупая игра, но время летит быстрее.

Вон тот мужчина с чемоданом — наверное, в командировку. А женщина с цветами — точно к дочери. Я люблю думать, что все эти поездки — счастливые. Встречи, возвращения, сюрпризы.

Я оглядела зал. Люди — удивительные. Сидят в одном помещении, а у каждого свой мир.

Вот я, например: сижу и представляю, как через пару часов увижу Тима. Его улыбку, его глаза. Как он обнимет меня, прижмёт к себе... Как будет целовать — сначала губы, потом шею, спускаясь всё ниже...

Ася, прекращай. А то к концу поездки сама не своя буду.

Рядом дедушка с внуком. Мальчишка лет пяти, круглоглазый, вертится на месте, а дед терпеливо рассказывает, что их дома ждёт бабушка с пирожками и кошка Муська, которая принесла пятерых котят. Малыш уже придумывает им имена — серьёзно, как взрослый. Я улыбнулась. Почему-то сразу стало тепло.

Чуть дальше — женщина с папкой. Очень серьёзная, сжимает документы так, будто боится, что они убегут. Может, важную сделку заключила? И теперь скрывает ликование за этой маской строгости. А может, просто устала. Но мне хочется верить в первое.

— Рейс 535, отправление через пять минут, посадка у четвёртой платформы.

Я вздрогнула. Мой.

Подхватила сумку, поправила лямку и направилась к выходу на платформу.

Через пару часов я буду дома.

Интересно, Тим уже спит? Или, может, смотрит телевизор и думает, как я там, в своей общаге?

Скоро узнаю.

Автобус мягко тронулся, выруливая с вокзальной площади. За окном поплыли редкие огни — фонари, витрины закрытых магазинов, тёмные силуэты деревьев. Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза. Усталость навалилась сразу, как только закончилась суета. Теперь можно просто сидеть, смотреть в темноту и думать.

Думать о Тиме.

Я улыбнулась, представляя его лицо, когда я позвоню в дверь. Он откроет — заспанный, взъерошенный, в старых трениках, — и сначала ничего не поймёт. А потом... Потом схватит в охапку и начнёт кружить по коридору, как в тот раз, когда я вернулась после первой сессии. Мы тогда чуть не разбили мамину любимую вазу.

Тёплое, сладкое чувство разлилось в груди.

Я так скучала. Уже полтора месяца не была дома. Последний раз выбиралась в середине семестра, а потом — как отрезало. Сессия, репетиции, бесконечные прогоны...

Тим приезжал сам. Но не каждые выходные — у него тоже жизнь. Встречи, дела, планы, которые нельзя отменить. Несколько раз срывался, трясся в этих дурацких автобусах несколько часов, чтобы провести со мной день. Мы даже гулять толком не ходили — просто сидели в общаге, обнявшись, и я засыпала у него на плече под бормотание телевизора.

Созванивались каждый вечер. Но это совсем не то. Телефон не передаёт тепло рук. В трубке не слышно, как он смешно сопит, когда засыпает. Не заменит живого — его улыбки, его объятий, его запаха.

Я еду к нему. Наконец-то.

И тут же, как назло, перед глазами возникли другие глаза. Тёмные, тяжёлые, с прищуром. Взгляд, от которого воздух кончился в примерочной.

Я вздрогнула и открыла глаза.

— Нет, — прошептала я вслух. — Только не это.

Зачем я о нём вспомнила? Зачем он лезет в голову?

Я сердито уставилась в окно, пытаясь отогнать наваждение. Ночное шоссе, фары встречных машин, редкие огоньки деревень — вот на чём надо сосредоточиться. На том, что скоро будет дома. На Тиме.

Но мысли, как назойливые мухи, возвращались.

Как он смотрел на меня. Как шагнул в кабинку. Как сказал: «А если я не хочу уходить?» Голос с хрипотцой — от него мурашки по спине побежали, хоть я и злилась на себя за это.

Я тряхнула головой. Волосы рассыпались по плечам, закрыли лицо.

Глупо. Как глупо! Я даже не знаю этого человека. Он — кто? Какой-то тип с женщиной, которая явно не просто коллега. Ходит по магазинам, заглядывает в чужие примерочные... Наверное, у него таких девушек — десятки. А я тут сижу, думаю о нём, как дурочка.

Стыдно стало. Перед Тимом. Перед собой.

Я сжала кулаки, впилась ногтями в ладони.

Тим — это моё. Надёжное, тёплое, родное. Мы вместе со школы, через столько всего прошли. Он меня ждёт. Любит. Сказал «возвращайся» — и я возвращаюсь. А этот... Клим...

Я даже имя его не хотела запоминать, а оно отчего-то врезалось.

— Хватит, — приказала я себе шёпотом. — Просто хватит.

Я закрыла глаза и заставила себя представить Тима. Его улыбку. Его ямочки на щеках. Как он смешно морщит нос, когда задумывается. Как пахнет его свитер — деревом, табаком и чем-то родным.

Постепенно дыхание выровнялось, мысли успокоились.

Автобус мерно гудел, укачивая. Где-то впереди, за темнотой и километрами дороги, меня ждал дом. Мой дом. Мой Тим.

Я почти поверила в это.

Почти.

Потому что стоило провалиться в дрёму — и перед глазами снова возникли они. Тёмные, жадные, с прищуром. Глаза, которые видели меня насквозь.

— Чёрт, — выдохнула я, открывая глаза.

За окном всё так же тянулась ночная трасса. А я всё так же пыталась забыть того, кого видела впервые в жизни.

Клим

— Чёрт, — выругался я сквозь зубы, когда мы вышли из магазина. — Как я теперь найду тебя, ангел?

Мари что-то щебетала рядом, но я её не слушал. Прокручивал в голове эту картинку снова и снова: светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, тонкое кружево на груди, этот томный вздох, от которого у меня тогда всё внутри перевернулось. И взгляд. Когда она подняла глаза в зеркало и встретилась со мной — ни страха, ни паники. Только удивление, а потом... вызов? Или мне показалось?

— Клим, ты меня слышишь? — Мари дёрнула меня за рукав.

— А? — я мотнул головой, возвращаясь в реальность.

— Я говорю, спасибо за компанию. Ты куда теперь?

Мы остановились у входа на парковку. Я посмотрел на неё — идеальная укладка, дорогое платье, довольная улыбка. Выиграла спор, получила своё бельё. Счастлива.

— Мне надо в офис, — соврал я. Просто чтобы не объяснять.

Мари пожала плечами, чмокнула меня в щёку и упорхнула к своей машине. А я остался стоять, глядя в сторону торгового центра, где всего десять минут назад видел её.

Дурак. Надо было не отпускать. Надо было схватить, спросить имя, телефон, хоть что-то. А я как мальчишка застыл, когда эта женщина появилась.

Я достал сигарету, закурил, глядя в вечернее небо.

— Ну ничего, — сказал я вслух. — Город не такой уж большой. Найдём.

Хотя кого я обманываю? Ни имени, ни фамилии. Только ангельское лицо и кружево, которое теперь будет сниться.

Я сел в машину, завёл двигатель и вырулил с парковки. В зеркале заднего вида мелькнула вывеска магазина. Я усмехнулся.

Никогда не думал, что буду жалеть, что выиграл спор. Лучше бы я тогда проиграл и не приезжал сюда. Не увидел бы её. Не почувствовал бы этого дурацкого... чего?

Я так и не понял, чего именно. Но знал точно: эту девчонку я теперь не забуду.

Домой решила не заходить — сразу к Тиму. Родители меня сегодня не ждут, а значит, не будут волноваться, когда я не появлюсь. Для них я хоть и совершеннолетняя, а всё равно маленькая. Перенесу радость встречи на завтра. А у нас с Тимом... Я сглотнула, предвкушая. Целая ночь впереди.

Улицы уже освещали фонарные столбы, и я шла по мягкому свету, разлитому на асфальте. Тёплый летний ветер обдувал плечи, играл с подолом платья, путался в волосах. Как же здесь хорошо после городской духоты! Ни тысяч машин, ни вечной спешки, ни этого белого шума, от которого через месяц начинала болеть голова. Здесь можно просто идти, дышать полной грудью и слушать тишину. Где-то вдалеке лаяли собаки, стрекотали сверчки, а над головой уже зажигались первые звёзды — робкие, ещё по-летнему неяркие.

Я засмотрелась на небо и не заметила, как подошла к дому Тима.

Остановилась у калитки, любуясь. Двухэтажный красавец из белого кирпича с необычной для деревни квадратной крышей. Терраса из тёмного дерева — цвета венге, моего любимого. По периметру дома мягко светилась подсветка, словно прожекторы подчёркивали каждую линию, каждую деталь. Этот дом Тиму построил отец, когда сын начал работать с ним. Строили вместе, с любовью, на совесть.

Я окинула взглядом участок: аккуратные дорожки, молодые деревца, которые Тим сажал прошлой весной, место под будущий цветник. Скоро закончу университет, мы поженимся, и я буду здесь жить. Надо будет сказать Тиму про беседку — чтобы в летние вечера ужинать на свежем воздухе. И мангальную зону сделать. Эх, красота...

Только потом заметила: в доме темно. Все окна чёрные, ни огонька. Странно. В это время Тим обычно дома. Может, к родителям зашёл? Ничего страшного, подготовлюсь, зайду — ключи-то у меня есть. А если долго не будет — позвоню, скажу, что я уже здесь. Представляю его лицо!

Я подошла к двери, потянулась к ручке и замерла.

Дверь была открыта.

Толкнула — поддалась легко, без скрипа. Тим всегда тщательно проверял замок перед уходом, это въелось в привычку. Может, он дома и просто в душе? Тогда темнота объяснима — не включал свет, чтобы не слепить глаза, пока идёт из ванной. Если так... я улыбнулась своим мыслям. Присоединюсь к нему. Будет сюрприз так сюрприз.

Перешагнула порог и сразу наткнулась на вещи. На полу в прихожей валялась ветровка Тима, рядом футболка, обувь — один кед под лавкой, другой посередине коридора. Я покачала головой. Ну Тим, получишь у меня! Как меня нет — разделся и бросил, будто в гостинице.

Я начала собирать вещи в стопку, машинально, на автомате, всё ещё улыбаясь. Футболку — на сгиб, ветровку — сверху, кеды пододвинула друг к другу. Так, вещи здесь. А где сам хозяин?

Наверху, в душе. Внизу ни звука.

Я двинулась к лестнице, стараясь ступать бесшумно. Кралась как героиня шпионского фильма, которой во что бы то ни стало нужно проникнуть из пункта А в пункт Б незамеченной. Каждая ступенька предательски поскрипывала, и я замирала, прислушиваясь. Тишина.

Почти на вершине лестницы я услышала звуки. Они доносились из спальни.

Я замерла, пытаясь идентифицировать. Стон? Вздох? Нет, показалось. Наверное, вода шумит...

Я ускорилась, забыв про конспирацию. Распахнула дверь спальни одним движением — и застыла.

То, что я увидела, нельзя было трактовать иначе.

Мой Тим. На постели. И под ним — какая-то женщина. Он не проводил реанимацию, нет. Он делал прямо противоположное.

Я впала в ступор. Рот открылся сам собой, но ни звука не вырвалось. Вещи, которые я так старательно собирала по дому, выпали из рук и с глухим стуком рассыпались по полу.

Тим обернулся на звук. Его лицо — сначала расслабленное, блаженное — исказилось ужасом. Он смотрел на меня, и в его глазах я читала всё: страх, вину, и где-то глубоко — раздражение, что его прервали.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. С гулким звуком, как лопается слишком туго натянутая струна. Мир вокруг не рухнул, нет. Он просто... остановился. Замер в одной точке, как стоп-кадр.

А потом внутри всё взорвалось. Гнев, обида, боль, желание крушить, ломать, выцарапать глаза этой женщине, вырвать волосы, закричать так, чтобы стены рухнули. Но я не кричала. Я смотрела на них и молчала.

— Однако интересная картина, — выдавила я. Голос прозвучал удивительно ровно, даже спокойно. Только внутри всё дрожало мелкой противной дрожью.

— Ася? — Тим спрыгнул с кровати, натягивая на ходу простыню. Хоть это догадался сделать. — Что? Что ты здесь делаешь? Ты же должна была приехать завтра!

— Да, должна была завтра. — Я говорила так же ровно, будто обсуждала погоду. Про себя успела посчитать до пяти, потом до десяти. — Сюрприз хотела сделать. Но сюрприз сделали мне.

Я перевела взгляд на женщину, которая теперь натягивала одеяло до подбородка и делала вид, что её не существует.

— Я пойду, — сказала я Тиму. — Не буду вас отвлекать.

Развернулась и пошла к лестнице. Сначала медленно, шаг за шагом. А потом побежала. Вниз по ступенькам, через прихожую, мимо брошенных вещей, которые уже не имели значения.

Слёзы хлынули, как только я выскочила на крыльцо. Они душили, не давали вздохнуть, текли по щекам, по шее, заливали платье. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкалась, поднималась и снова бежала. Как? Как он мог? Зачем тогда предложение? Зачем эти клятвы в любви, наши планы, разговоры о будущем, о детях, о беседке в саду? Зачем он сказал «возвращайся», если сам...

Я не заметила, как ноги принесли меня к озеру. К нашему месту. Тому самому, где мы сидели два года назад, где он просил меня не уезжать, где я обещала возвращаться. Где мы были счастливы.

Я опустилась на траву, прямо у кромки воды, обхватила колени руками и дала себе волю. Плакала долго, навзрыд, пока слёзы не кончились. Вода была тёмной, спокойной, равнодушной к моему горю. В ней отражались звёзды — те самые, на которые я смотрела час назад, мечтая о будущем.

Я не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час. Время здесь текло иначе — тягуче, как смола, или вовсе остановилось.

— Ась!

Голос Тима разорвал тишину. Я не обернулась. Он подбежал, запыхавшийся, и плюхнулся рядом на траву.

— Ась, наконец-то я тебя нашёл. Прости меня, я не знаю, как так вышло...

Он потянулся к моей руке. Я отдёрнула, как от огня.

— В смысле «не знаешь»? — Я повернулась к нему. Слёз больше не было, только холодная, тяжёлая злость. — По-моему, тут всё предельно ясно. Ты притащил кого-то домой и трахнул. Трахнул на постели, где мы спали с тобой. И сейчас ты приходишь и говоришь «прости»? Ты серьёзно? Что ты хочешь от меня услышать?!

— Я хочу, чтобы ты забыла об этом. — Тим смотрел на меня умоляюще. — Это ошибка. Больше не повторится. Давай просто обсудим...

— Обсудим? — я рассмеялась, но смех вышел невесёлым. — Обсудим, как ты мне изменял?

— Это дочь партнёра отца, — затараторил он. — Они приехали налаживать сотрудничество, он взял её с собой, и как-то само... Ась, прости меня.

— Ты не понимаешь? — медленно повторила я. — А я поняла. Зачесалось — и прыгнул в койку. Мне вот интересно, это первый раз или уже нет? Хотя знаешь... — я посмотрела в его глаза, когда-то любимые, такие родные, и вдруг поняла: ничего не чувствую. Даже боли больше нет. Только пустота. — Мне это уже не интересно. Всё, давай заканчивать. Вместе мы не будем. Предательство я не прощаю.

— Не прощаешь? — Его голос вдруг стал жёстким. — А кто ты такая, чтобы прощать? Ты уехала. Ты выбрала свои танцы, свою учёбу, свою дурацкую мечту. А я остался здесь. Один. И знаешь что? — он вскочил на ноги, нависая надо мной. — Она была не единственная. Их было много. Пока ты там жопой крутила на сцене, я находил утешение в других. Ты сама виновата. Ты решила, что тебе важнее танцы. Ты меня бросила.

Я смотрела на него снизу вверх и не верила своим ушам. Это Тим? Мой Тим? Ласковый, заботливый, который обещал ждать?

— Ты ещё прибежишь ко мне, — продолжал он, распаляясь. — Никому не нужна баба, которая только о карьере думает. Потанцуешь год-два, а потом ты будешь старая и никому не нужная. Мечту свою без денег не откроешь, а где ты их возьмёшь? Была бы со мной — отец бы дал. А сейчас нет. Ты приползёшь на коленях, будешь умолять вернуться. И я ещё подумаю, нужна ли ты мне.

Я медленно поднялась, отряхнула платье от травинок и посмотрела ему прямо в глаза.

— Слушай меня, парень. — Голос мой звучал тихо, но твёрдо. — Ползать перед тобой на коленях я не буду. Ни сейчас, ни потом. Деньги твоего отца мне не нужны. Я сама свою мечту построю. А счастье — оно не в деньгах. Счастье — быть человеком, который не предаёт. Которому можно доверять. Ты на это не способен. Прощай.

Я развернулась и пошла прочь. К дому. К родителям. К той жизни, где меня ещё любят.

Ноги не слушались, подкашивались, но я заставляла себя идти. Дышать. Не думать. Каждый шаг давался с трудом, будто я шла не по знакомой дороге, а по колено в воде. Только вперёд. Не оглядываться.

По пути я окончательно взяла себя в руки. Родители не должны видеть моих слёз. Им незачем знать. Я досчитала до десяти, потом до двадцати, расправила плечи, улыбнулась — сначала криво, потом нормально.

У калитки остановилась. Сжала и разжала кулаки. Проверила лицо — улыбка на месте? Кажется, да. Глаза не опухли? В темноте не видно. Значит, прорвёмся.

Толкнула калитку.

— Мам! Пап! Сюрпри-и-из! Я приехала!

Я влетела в дом, сияя самой лучезарной улыбкой, на которую была способна. Спасибо актёрскому мастерству — хоть где-то пригодилось.

— Доченька! — мама выбежала из кухни, вытирая руки о фартук. — Ты же только завтра должна была! А дома ничего не готово!

Она обняла меня, прижала к себе, и на секунду я позволила себе расслабиться, вдохнуть родной запах. Дома. Я дома.

— Да, дочь, — папа вышел следом, нахмурившись, но в глазах плясали смешинки. — Надо было позвонить, мы бы встретили. А то пешком шла в темноте. И вообще, почему сегодня?

— Да ну бросьте! — я чмокнула маму в щёку и прошмыгнула на кухню. — Не сахарная, не растаю. А приехала раньше, потому что наш декан договорилась — нас включили в отчётник с третьим курсом. Концерт прошёл на ура, сессию закрыла на отлично. Скоро видео пришлют — покажу обязательно!

Я тараторила, чтобы заполнить тишину, чтобы не дать им задать лишний вопрос.

— А Тим? — как назло, мама спросила. — Он-то как? Вы же планы строили на лето...

— А Тим... — я на секунду запнулась, но тут же нашлась: — У Тим курсы в городе. Тренер крутой приезжает, так что планы перенесли на конец августа.

Мама кивнула, удовлетворённая ответом. А я мысленно выдохнула.

— Чай будем пить? — спросила я, садясь за стол. — Ужасно есть хочу, а готовить ничего не надо, правда!

— Будем, будем, — засуетилась мама. — Отец, ставь чайник. А я оладьи сейчас нажарю.

Вечер прошёл в тепле и заботах. Я рассказывала про учёбу, про Зойку, про смешные случаи в общаге. Даже устроила мини-концерт — показала, чему научилась. Родители смеялись, хлопали, и на время я забыла. Отвлеклась. Но когда ложилась спать, в своей старой комнате, среди игрушек и книг, — темнота навалилась снова.

Слёзы, которые я так старательно прятала, хлынули наружу. Я зарылась лицом в подушку, чтобы никто не услышал, и дала им волю. Плакала долго, пока не кончились силы, пока не провалилась в тяжёлый, без снов, сон.

Утром проснулась от головной боли. Села на кровати, оглядела знакомую комнату и вдруг поняла: ничего не будет, как прежде. Никогда.

Я подошла к зеркалу. Видок был тот ещё — опухшие веки, красные глаза, бледная кожа. Срочно приводить себя в порядок, пока родители не видят. Умылась ледяной водой, сделала массаж ложками — гугл в помощь, — кое-как замаскировала следы слёз.

На кухню вошла, когда мама уже жарила сырники. Просторная комната была залита утренним солнцем, в воздухе витал запах ванили и топлёного масла. Папа сидел за столом с газетой — в наше время это казалось чем-то архаичным, но он любил шуршать страницами по утрам.

— Доча, а когда Тимофей зайдёт? — спросила мама, переворачивая сырники.

Я открыла рот, судорожно соображая, что ответить. Но папа, слава богу, пришёл на помощь:

— Отстань от дочки, дай поесть нормально. Успеет ещё твой Тимофей.

Я жевала сырник, запивала чаем и чувствовала, как тепло растекается по телу. Домашняя еда, родные лица, утреннее солнце на скатерти — всё это создавало иллюзию, что ничего страшного не случилось. Что я просто приехала в гости, как обычно.

— Мам, пап, — я отставила чашку и посмотрела на родителей. — Я тут подумала... Мне завтра возвращаться в город.

Мама замерла с лопаткой в руке.

— Как завтра? Только приехала — и сразу обратно?

— Понимаете, — я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Наш декан договорилась насчёт летней практики. Лагерь при университете, работа с детьми. Это очень хороший опыт, и потом это зачтётся в диплом. Старшекурсники говорят, такие места с руками отрывают.

Папа отложил газету и внимательно посмотрел на меня.

— А Тим? Вы же вроде лето вместе планировали?

— Тим... — я отвела взгляд, делая вид, что поправляю салфетку. — Тим поймёт. У него тоже дела, курсы эти. Мы договорились, что встретимся позже, в конце августа.

Мама выключила плиту и села напротив, обеспокоенно вглядываясь в моё лицо.

— Асенька, ты хорошо себя чувствуешь? Какая-то ты бледная сегодня.

— Выспаться не успела, — отмахнулась я и натянула улыбку. — С дороги, переживания перед концертом... Всё нормально, мам. Правда.

— Ну смотри, — папа поднялся из-за стола, подошёл и потрепал меня по макушке, как в детстве. — Если это для твоего диплома — значит, надо ехать. Мы с мамой гордимся тобой, дочь.

— Спасибо, пап.

Я обняла его, уткнувшись носом в знакомый свитер. И подумала: хорошо, что они не видят моих глаз. Хорошо, что не знают.

Я разобрала постель, достала из шкафа старую пижаму — ту самую, с мишками, в которой спала ещё в школе. Всё здесь было родным, знакомым до мелочей. Полка с книгами, которые я читала в выпускном классе. Фотография на стене — мы с Тимом на выпускном, обнимаемся и смеёмся. Тогда я была счастлива. Тогда я верила, что так будет всегда.

Я отвела взгляд. Не смотреть. Не вспоминать.

Полезла в рюкзак за зарядкой для телефона и наткнулась на что-то твёрдое в боковом кармашке. Нащупала пальцами — маленькая бархатная коробочка. Сердце пропустило удар.

Я вытащила её, включила свет и долго смотрела, не решаясь открыть. Глупо. Я и так знала, что там.

Крышка поддалась с лёгким щелчком. На белой атласной подушечке лежало кольцо — тонкое, золотое, с маленьким прозрачным камешком. Не бриллиант, конечно, скромное, но такое... такое, о котором я мечтала. Мы вместе выбирали его в ювелирном, когда Тим приезжал в город. Он сказал: «Присмотри пока, а потом я куплю и сделаю сюрприз». Я и присмотрела. А он купил.

Когда он успел подложить его в мой рюкзак? Наверное, в один из приездов, пока я отвлеклась. Хотел сделать сюрприз. Хотел, чтобы я нашла его дома, когда вернусь.

Я смотрела на кольцо, и слёзы снова подступали. Сколько в этом было любви. Сколько надежды. А теперь...

Я захлопнула коробочку и сжала её в кулаке. Больно. До хруста, до онемения пальцев.

— Ну зачем ты так, Тим? — прошептала я в пустоту. — Зачем всё испортил?

Ответа не было. Только тишина, только свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь занавеску.

Я положила коробочку на стол, рядом с фотографией. Пусть лежит. Как напоминание. О том, что даже самая красивая мечта может разбиться.

А завтра я уеду. В город, в лагерь, в новую жизнь. Где не будет Тима. Где будет только работа, дети, танцы и попытки забыть. Кольцо я заберу с собой. Чтобы помнить: я достойна большего, чем ложь и предательство.

Я справлюсь.

А потом легла, накрылась одеялом с головой и долго смотрела в темноту, пока сон не забрал меня в своё беспамятство.

Приехав в город, я сразу направилась в общежитие. Рюкзак больно резал плечо, но я не замечала — внутри было пусто и холодно после вчерашнего. Подожду Зойку с экзамена, а потом... может, рванём куда-нибудь. У неё же есть те пригласительные в крутой клуб. Кажется, именно это сейчас нужно — выпустить пар, вытрясти из себя всю боль, забыться в музыке.

Решено. Составлю Зойке компанию, как она и хотела. Сидеть в четырёх стенах невыносимо, а теперь, когда стоп-фактора нет... Я усмехнулась своим мыслям. Это не значит, конечно, что я пущусь во все тяжкие. Но хотя бы подруге отказывать не придётся — два года я кормила её отмазками, которые уже по второму кругу заездила. «Тим не разрешил», «Тим ревнует», «Тим ждёт»... Теперь можно себе признаться: я и сама устала от этих оправданий. Я люблю танцевать. Не только балет, но и просто двигаться под электронную музыку, растворяться в ритме, чувствовать, как тело живёт.

Об инциденте в примерочной я старалась не думать. Ну было и было. В городе-миллионнике встретить незнакомого человека, если специально его не искать? Практически невозможно. Так что выкинула из головы. Тем более сейчас другие заботы.

В комнату я влетела, бросила рюкзак на кровать и только тогда заметила, что дверь в коридор осталась открытой. Ладно, потом закрою.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать дверь распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель.

— Тра-ля-ля-ля! Я сдала! Я сдала-а-а! — Зойка ворвалась в комнату, размахивая зачёткой, и только через пару секунд заметила меня. Замерла на месте, моргая. — Ой... А ты чего это тут?

— Просто здравствуй, просто как дела? — пропела я, разводя руки в стороны. — Приехала. Решила в лагерь пойти, опыта набираться. А что, не рада?

— Рада, конечно, — Зойка прищурилась и окинула меня подозрительным взглядом. — Но всё как-то... странно. У тебя же планы на лето были. Ты даже вчера не осталась, а сегодня уже тут. Что случилось?

Я молчала, глядя в пол. Зойка умела читать меня как открытую книгу. Сколько ни прячь — увидит.

— Ась? — она подошла ближе, голос стал тише. — Говори.

И я сдалась. Весь день отгоняла от себя дурные мысли, а перед подругой не выдержала.

— Тим... — голос дрогнул, и я всхлипнула. — Он... я сюрприз хотела сделать... приехала, а он... — слёзы потекли сами собой, я уже не могла их сдерживать. — Я зашла в дом, а он на девушке... Я ушла.

— Просто ушла? — Зойка округлила глаза. — Даже об его смазливую головку ничего не разбила?

Я покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Гордость не позволила выяснять отношения таким образом.

— А оправдание? Что он придумал?

— Оправдание... — я горько усмехнулась. — Его слова даже не оправданием было. Это обвинение. Что я виновата, что уехала. Что он мужчина, ему нужно удовлетворять потребности. И что я ещё приползу к нему на коленях.

Зойка присвистнула, села рядом и обняла меня за плечи.

— М-да, подруга. Редкостный мудак твой Тима.

— Уже не мой. — Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри что-то отпускает. — Простить не смогу. И знаешь, даже сожаления нет. Хорошо, что это выяснилось до того, как семью создали.

Мы помолчали. Потом я подняла на неё глаза и спросила:

— Предложение отметить закрытие сессии ещё в силе?

— Конечно в силе! — Зойка просияла. — Я мигом душ, и начинаем сборы!

Больше к этой теме мы не возвращались. Зойка знала: если мне нужно будет — я сама начну разговор. Лезть в душу не станет. Как хорошо, что она у меня есть. Понимающая, поддерживающая, не лезущая с вопросами.

Пока Зойка мылась, я сидела на кровати и смотрела в стену. Мысли ворочались тяжёлыми камнями, но я старалась их не слушать. Потом будет время подумать. А сегодня — только музыка и танец.

— Так, — Зойка вылетела из ванной, замотанная полотенцем. — С твоим гардеробом беда. У тебя же нет ничего клубного?

Я развела руками.

— Сама понимаешь, Тим не одобрял...

— Вот и чудненько, что теперь не одобряет! — Зойка распахнула свой шкаф и начала копаться в вещах. — Будем колдовать.

Через полчаса я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Платье на тонких бретелях, состоящее из крупных переливающихся пайеток, сидело идеально — не в обтяжку, но и не мешковато, позволяло двигаться свободно. Чёрный чокер дополнил образ. Волосы Зойка убрала в объёмный пучок, выпустив по бокам тонкие прядки, которые обрамляли лицо. Макияж — лёгкий, с акцентом на глазах — сделал их ещё ярче, ещё голубее. Блеск для губ завершал картину.

— Зойка, — выдохнула я, разглядывая себя. — Это волшебство какое-то.

— Погоди, это ещё не всё! — Зойка протянула мне мои собственные босоножки — чёрные, на высоком каблуке, которые я купила год назад и ни разу не надела. Они идеально подходили к платью.

Сама Зойка тоже блистала. Платье цвета металлик обтягивало её стройную фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Тот же высокий каблук, яркий акцент на губах, волосы забраны в высокий хвост.

— Зойка, какая же ты красотка, — я смотрела на подругу с восхищением. — Глаз не оторвать.

— Спасибо, Асечка, — она подмигнула мне в зеркало. — Ты тоже прекрасна! Готова зажигать?

— С чистой совестью готова сказать да-да-да! — я рассмеялась. — Порвём танцпол!

Может, это неправильная реакция на расставание? Может, надо было сидеть дома и страдать? Но мне почему-то хотелось в клуб. Хотелось раствориться в музыке, забыться, почувствовать себя живой. Если так хочется — значит, так и надо.

Ещё полчаса мы крутились у зеркала, сделав несколько десятков фотографий. Зойка щёлкала без остановки, ловя ракурсы, а я позволяла себе улыбаться. Настоящей улыбкой.

Потом вызвали такси и поехали.

Уже на подъезде к клубу я услышала музыку. Глухие ритмы пульсировали в темноте, проникали в кожу, заставляли сердце биться чаще. Тело откликалось — пальцы начинали отбивать ритм, плечи покачивались в такт. Я готова была начать танцевать прямо здесь, в машине. Но танцевать перед клубом, на глазах у толпы — это уже перебор. Пришлось взять себя в руки и выходить с достоинством.

Перед входом собралась огромная очередь. Девушки в коротких платьях, парни в модных рубашках, вспышки телефонов — все хотели запечатлеть себя на фоне неоновой вывески клуба «Ночь». Мы пристроились в хвост вереницы людей и приготовились ждать.

— Ась, давай фото! — Зойка уже достала телефон.

— Зой, ну сколько можно...

— Столько, сколько нужно! Давай-давай, улыбнись!

Я не смогла устоять перед её напором. Мы сделали несколько кадров — я криво улыбалась, Зойка сияла. Себе я эти фото решила не выставлять, но подруге не откажешь. Пусть её соцсети пополнятся.

И вдруг я почувствовала взгляд. Тот самый, который не спутаешь ни с чем — он будто касается кожи, окликает, заставляет обернуться. Я начала оглядываться по сторонам и заметила молодого парня у входа. Он стоял у стойки фейс-контроля и смотрел прямо на меня. А потом жестом пригласил подойти.

— Зойка, — я тронула подругу за руку. — Пошли.

Мы двинулись сквозь толпу, обходя нетерпеливых тусовщиков. Несколько завистливых взглядов проводили нас — не многие удостаивались войти без очереди. Парень у входа встретил меня улыбкой и надел на запястье бумажный браслет с логотипом клуба.

— Добро пожаловать в «Ночь», — сказал он, чуть задерживая взгляд на моём лице.

— Спасибо.

Мы прошли внутрь, и музыка накрыла с головой. Тяжёлый бас пульсировал в груди, разноцветные огни мелькали в такт, танцпол уже заполнялся людьми. Тело сразу откликнулось — захотелось двигаться, раствориться в этом море звуков.

— Ты заметила? — Зойка крикнула мне в ухо, перекрывая музыку. — Как он на тебя смотрел!

— Заметила, — ответила я. — Но, честно, мне не до этого. Я пришла танцевать. Знакомства подождут.

— Понимаю, — кивнула Зойка. — Тебе нужно выдохнуть после этого мудака. Пошли, припудрим носик?

— Пошли.

Дамская комната оказалась королевских размеров. Хрустальная люстра на потолке переливалась тысячами огней, а её детали были стилизованы под звёзды. Тёмный потолок создавал иллюзию ночного неба — завораживающе, волшебно. Мы подошли к зеркалу и стали невольными свидетельницами разговора двух девушек, которые, кажется, наносили уже десятый слой помады.

— Катюха, видела на входе стоял Андрей? — щебетала одна. — Эх, красавчик, да ещё и при деньгах. Управляющий клуба — это тебе не шутка. Наверное, сегодня кто-то важный придёт. Может, сам хозяин?

— Было бы здорово подцепить кого-нибудь из них, — вторая поправила причёску, критически оглядывая себя в зеркале. — Давай быстрей, а то пропустим!

Девушки выпорхнули, а мы с Зойкой переглянулись и прыснули.

— Удачи, девочки, — хмыкнула Зойка. — Биг-боссы не ищут постоянных отношений в клубах. Ну, если только перепихон на одну ночь.

— А вдруг? — я подыграла, изображая мечтательность. — Как в добрых любовных романах? Он — властный хозяин клуба, она — скромная девушка. Встретились, влюбились, жили долго и счастливо, рожали детей, умерли в один день.

— Асечка, такая взрослая, а в сказки веришь! — Зойка засмеялась, поправляя макияж.

— Пошли уже, — я показала ей язык. — Танцевать хочу!

Танцпол встретил нас зажигательным треком. Мы ворвались в толпу и сразу отдались музыке. Я закрыла глаза и позволила ритму вести меня. Движения рождались сами собой — плавные, резкие, чувственные. Я пропускала музыку через себя, становилась её частью, растворялась в ней без остатка.

Мы танцевали долго, подряд несколько треков. Я замечала направленные на нас взгляды — девушки смотрели с завистью, парни с нескрываемым желанием. Несколько раз к нам пытались подкатить, но мы вежливо, а иногда и не очень, отшивали всех. Я не за этим сюда пришла.

Когда мы выдохлись, я поняла, что ноги гудят. Каблуки — это красиво, но жестоко. Если не посидеть, из клуба придётся выползать. Я представила эту картину: такая вся из себя леди, в шикарном платье, в зубах туфли, ползком к выходу. Зойка бы оценила.

— Ась, что будешь? — крикнула Зойка, пробиваясь к бару.

— Безалкогольный мохито!

Она обернулась и посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Безалкогольный? А отметить закрытие сессии? А избавление от мудака? Два повода!

— Алкоголь не хочу, — я пожала плечами. — Хочу расслабиться под музыку, а не от выпивки. Может, позже. Но не сейчас.

Пока Зойка делала заказ, я стояла у стойки и вдруг почувствовала чужую руку на своей талии. Резко развернулась, сбрасывая её, и увидела того самого парня, который пропустил нас без очереди.

— А руки обязательно распускать? — спросила я в лоб, глядя ему прямо в глаза.

— Ой, извини, — он поднял ладони в примирительном жесте. — Я хотел привлечь твоё внимание. Я Андрей. А тебя?

— Андрей, — я старалась говорить спокойно, но холодок в голосе остался. — Внимание ты привлёк. Но давай как-нибудь без этого.

Я выразительно посмотрела на его руки, давая понять, что повторять не стоит.

— Хорошо, понял, — он улыбнулся, но взгляд остался серьёзным. — Я хотел тебя с подругой пригласить за свой столик. Пойдёте?

— Я пришла танцевать, — я покачала головой. — Если бы хотела сидеть — сидела бы дома. Спасибо за приглашение, но оно не актуально.

Я постаралась улыбнуться, чтобы не выглядеть грубой. В конце концов, он пропустил нас без очереди.

— Ты так и не сказала, как тебя зовут, — напомнил Андрей.

— Ася.

В этот момент подошла Зойка с коктейлями, и я переключила внимание на неё. Андрей исчез так же незаметно, как появился.

— Асечка, тебя на минуту оставить нельзя! — Зойка протянула мне стакан. — Что он хотел?

— За столик приглашал. Я отказалась.

— Ну, он красавчик... — протянула Зойка.

— Зой, я дорасслаблялась уже. Имею теперь то, что имею. Предательство не лечится за одну ночь.

Мы ещё немного потанцевали, а потом встретили ребят из группы Зойки. Среди них был Кирилл — тот самый, что оказывал мне знаки внимания с первого курса. Раньше я жёстко пресекала все его поползновения — Тим бы не понял. Но сегодня, когда Зойка случайно ляпнула про «освобождение от кабалы», Кир оживился.

— Ась, может, потанцуем? — он подошёл слишком близко.

— Кир, я танцую одна, — я сделала шаг назад.

— Ну чего ты ломаешься? Теперь же можно!

— Можно, но не с тобой.

Он не отставал. Лип, подбирался, трогал за плечи. Мне стало до жути неприятно, и в какой-то момент я не выдержала.

— Кир, отвали! — сказала я громко, может, даже грубее, чем стоило. — Я сказала нет — значит нет.

Он отшатнулся, но в глазах мелькнуло что-то нехорошее.

После этого настроение окончательно испортилось. К тому же разболелась голова — сказывалась усталость и пережитые эмоции. Я решила ехать домой.

— Зой, я поеду, — сказала я подруге. — Ты со мной или остаёшься?

— Остаюсь, — она чмокнула меня в щёку. — Ты точно доберёшься?

— Да, вызову такси.

Я пошла к выходу, на ходу вызывая машину. И только выйдя на улицу, заметила, что за мной увязался Кирилл.

— Асечка, давай я тебя подвезу! — он схватил меня за руку.

— Кир, ты выпил, — я попыталась выдернуть руку. — Я с тобой не поеду. Иди отдыхай или вызывай такси. Машину заберёшь завтра.

— Знаешь что? — его пальцы сжались сильнее. — Я тебя больше не спрашиваю. Ты едешь со мной — и точка.

Он потащил меня к парковке. Вокруг ни души. Только редкие машины проезжали мимо, и ни одна не остановилась. Фонарь над головой мигал, бросая рваные тени на асфальт. Я закричала — но музыка из клуба заглушала всё.

— Отпусти! Немедленно! Я сказала — не поеду!

Паника поднималась волной. Мы почти дошли до его машины, когда за спиной раздались шаги.

— Девушку отпустил. Она не хочет с тобой ехать.

Кир резко развернулся, увлекая меня за собой. Я не удержала равновесие на каблуках и рухнула на асфальт, больно ударившись коленями. Слёзы брызнули из глаз — не столько от боли, сколько от унижения.

Андрей, а это был он, врезал Кириллу под дых. Тот согнулся, разжал руку, и я наконец освободилась. Андрей свистнул — подбежала охрана, быстро скрутила Кирилла и оттащила в сторону.

— Сильно больно? — Андрей опустился рядом, осторожно касаясь моего плеча. — Давай в травмпункт. Надо обработать, посмотреть, нет ли серьёзных повреждений.

— Нет, спасибо, — я вытирала слёзы, пытаясь успокоиться. — Я вызову такси, дома обработаю. Не столько больно, сколько обидно.

— Давай я тебя подвезу?

Я посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них читалось искреннее беспокойство.

— Не думаю, что после такого я готова согласиться на «подвезу», — я попыталась улыбнуться. — Вызову такси и спокойно доеду.

— Хорошо, не буду настаивать. — Он помог мне подняться. — Тогда оставь свой номер.

— Зачем?

— Позвоню, узнаю, как доехала.

Я смотрела на него и понимала: он начинает мне нравиться. Не навязывается, проявил заботу, спас от придурка. Но давать ложные надежды не хотелось. Я ещё сама не разобралась в себе.

— Записывай. — Я продиктовала номер. — Но я сразу сказала — знакомств с продолжением не ищу.

— Просто позвоню, — он улыбнулся.

Подъехало такси. Я села в машину, обернулась на прощание. Андрей стоял у входа в клуб и смотрел вслед.

Только в машине меня затрясло. Руки дрожали, зубы выбивали дробь. Я зажала ладони между коленями и закрыла глаза. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Я в безопасности. Всё позади.

Телефон пиликнул. Зойка: «Ты как? Добралась? Я тут нашла компанию, но если что — сразу вылетаю». Я улыбнулась и набрала: «Всё норм, отдыхай».

Всю дорогу до общаги я прокручивала в голове события вечера. Кир... Странно. Я знала его спокойным, рассудительным. А сегодня будто подменили. И выпил он не так много, чтобы так озвереть. Надо будет поговорить с ним, объяснить, чтобы не питал надежд. А то ещё нафантазирует себе невесть что.

Андрей... Интересный. Но не вовремя. Я ещё не отошла от предательства Тима, не разложила по полочкам свои чувства. Хорошо хоть сразу предупредила, что ничего не ищу. Честно — всегда лучше.

Выйдя из такси у общежития, я вдохнула воздух. Насколько он может быть свежим в городе — но после душного клуба даже это казалось глотком свободы. Внутри было тихо, лишь пару студентов слонялись по коридору. Я быстро проскочила в комнату, разделась и зашла в ванную.

Из зеркала на меня смотрела девушка с размазанной тушью под глазами. Красотка, блин. И как только Андрей с таким видком номер попросил?

Ладно. Перекись где у нас?

Я быстро приняла душ, обработала колени и рухнула в кровать. Только начала засыпать — телефон пиликнул.

«Доехала? Андрей»

Я набрала ответ: «Да, спасибо за беспокойство»

«Увидимся?»

«Не могу обещать»

«Спокойной ночи»

Пальцы уже не слушались, глаза слипались. Я не ответила.

Утром проснулась от странного чувства — будто что-то не так. Сон... Мне приснился странный сон. Помню только отрывок: стою на набережной, рядом Андрей. И ещё кто-то. Лица не вижу.

— Так ты всё-таки выбираешь его? — спрашивает Андрей и кивает в сторону того, второго. — Это чудовище?

И всё. Проснулась.

Что бы это значило? Понятия не имею. Наверное, стресс, переутомление, фантазия разыгралась.

Разбудил меня запах кофе. Зойка уже не спала — сидела на своей кровати с чашкой и смотрела на меня.

— Ну и вчера было, — сказала она. — Рассказывай.

Я села, потёрла лицо. Голова уже не болела, колени саднили, но в целом было лучше.

— А что рассказывать? Кир — мудак. Андрей — спас. И всё.

— Ась, — Зойка прищурилась. — Андрей тебе номер дал?

— Я ему дала.

— О-о-о! — она заулыбалась. — А говорила, знакомства не ищешь.

— Я и не ищу. Он сам попросил. Сказал, позвонит, узнает, как доехала.

Зойка хмыкнула, но комментировать не стала. Только подмигнула и протянула мне кружку.

Посмотрела на часы — шесть утра. Рано. Можно ещё поспать.

Закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Клим

Ночной город проплывал за окном машины — неоновые вывески, редкие прохожие, вспышки такси. Я откинулся на сиденье, массируя переносицу. День выдался тяжёлый: встречи, переговоры, бесконечные звонки. Хотелось только одного — завалиться в кресло с бокалом виски и выдохнуть.

Но когда мы подъезжали к клубу, я заметил какое-то движение у входа.

— Останови, — бросил водителю.

Присмотрелся. Андрей, мой управляющий и по совместительству друг, стоял над каким-то парнем, который валялся на асфальте. Драка? Не похоже — скорее, одна хорошая оплеуха. Андрей что-то говорил, наклонившись, потом выпрямился и, не оглядываясь, скрылся в дверях клуба.

— Заезжай, — сказал я водителю. — И чтобы машина была на месте.

В клубе уже вовсю кипела жизнь. Из-за дверей доносились приглушённые ритмы музыки, в коридорах мелькали официанты с подносами, пахло духами, алкоголем и чем-то сладковатым — типичный запах клуба. Я прошёл мимо танцпола, даже не взглянув на толпу, поднялся на второй этаж, где располагался мой личный кабинет.

Просторное помещение встретило тишиной и полумраком. Только настольная лампа горела на массивном столе из тёмного дерева — моём рабочем месте, когда я бываю здесь. Я обошёл стол, опустился в кресло и откинулся на спинку, прикрыв глаза.

Тишина. Наконец-то.

Посидел так некоторое время, потом нажал кнопку вызова на телефоне.

— Пришлите ко мне Андрея, — коротко бросил я появившейся в дверях официантке.

Она бесшумно исчезла — вышколенный персонал, люблю это.

Я поднялся, подошёл к бару в углу кабинета, достал бутылку выдержанного виски и плеснул на два пальца в тяжёлый стакан. Лёд решил не добавлять — хотелось чистой, обжигающей горечи. Сделал глоток, прислушиваясь, как тепло растекается по груди.

В дверь постучали.

— Входи.

Андрей появился на пороге — чуть взъерошенный, но в целом довольный. Улыбнулся, увидев меня.

— Привет, Клим! Рад, что ты приехал. Хоть посмотришь, что мы тут сделали после ремонта.

— Посмотрю, конечно. — Я поставил стакан на стол и повернулся к нему. — Только ты мне сначала объясни: какого хрена управляющий моего клуба участвует в драке у входа?

Андрей смутился, опустил взгляд, потом снова поднял.

— Это... обстоятельства потребовали.

— Обстоятельства? — я усмехнулся, но в голосе осталась сталь. — Надеюсь, обстоятельства были серьёзные, раз ты лично полез в разборки?

Он помялся, переступил с ноги на ногу.

— Для меня — да. Личное.

Я ждал продолжения. Андрей не торопился объяснять, и это начинало раздражать.

— И что за личное? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Тот парень... приставал к девушке. В прямом смысле тащил силой. Она вырывалась, кричала. Пришлось вмешаться.

Я смотрел на него, пытаясь понять, не врёт ли. Андрей не врал. Я знал этот его взгляд — упрямый, чуть виноватый.

— И поэтому ты решил лично исполнить роль рыцаря? Охрана на что?

— Охрана подоспела потом. А сначала — я.

Я хмыкнул, взял стакан и сделал ещё глоток.

— Ты хоть трахнул её, что ли, раз так впрягся? — усмехнулся я, скорее чтобы разрядить обстановку, чем из реального интереса.

Андрей отмахнулся, даже не удостоив вопрос ответом. Отвернулся к окну, за которым переливалась неоновая вывеска клуба.

— Ладно, — я вздохнул. — Чтобы больше такого не было. Нужно вправить мозги этому придурку — отправь парней. Пусть объяснят, как себя вести с девушками, которые не хотят с ним ехать.

— Понял. — Андрей кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Сделаем.

— Иди уже. Завтра покажешь мне ремонт. Сегодня сил нет.

Андрей вышел, прикрыв за собой дверь. Я остался один, допил виски и снова сел в кресло.

Мысли почему-то вернулись к той девушке в примерочной. Странно, с чего бы? Прошло уже сколько... А она нет-нет да и всплывёт в памяти. Светлые волосы, испуганный взгляд в зеркале, кружево на груди. И этот её голос: «Ты ошибся кабинкой».

Я помотал головой, отгоняя видение. Хватит. Работа есть работа.

Но, засыпая в кресле, я поймал себя на мысли, что хочу увидеть её снова. Дурацкое, бессмысленное желание. В городе-миллионнике найти незнакомку, у которой даже имени не знаешь?

Нереально.

Но почему-то это не успокаивало.

Завтра будет новый день.

Повторное пробуждение уже не вызывало странных предчувствий. За окном светило солнце, по потолку плясали блики отражённого света, где-то во дворе кричали дети. Я потянулась, зевнула и решила: хватит валяться. Пора брать жизнь в свои руки.

Достала из рюкзака блокнот, нашла ручку и снова завалилась на кровать, подложив подушку под живот. На чистом листе аккуратно вывела:

Планы на сегодня:

Пойти к декану, узнать про лагерь.

Подготовить необходимые документы.

Перебрать вещи — что можно отвезти домой.

Сходить в магазин (список продуктов).

Я задумалась, покусывая колпачок ручки. Вроде всё. Если деканат работает, успею.

В этот момент зазвонил телефон. Мама.

— Асечка, доченька, привет! — голос мамы звучал бодро, но я уловила в нём знакомые нотки — она что-то хотела сказать, но не знала как.

— Привет, мамуль. Что случилось?

— Да ничего не случилось... Ну, почти. — Она вздохнула. — Твой брат с женой к нам перебираются. Хозяин продаёт квартиру, которую они снимали, а вариантов других пока нет. А у нас дом большой, всем места хватит. Вот... решили у нас пожить.

Я мысленно закатила глаза. Зная сволочной характер жены брата, я искренне посочувствовала родителям. Они у меня люди добрые, терпеливые, но доброте иногда приходит конец. Эта дамочка умела выводить из себя даже святых.

— Мам, вы как хотите, конечно, — осторожно сказала я. — Но если что — я на вашей стороне.

— Ой, доченька, прорвёмся, — мама попыталась улыбнуться голосом. — Ты-то как? Когда домой собираешься?

— Я, мам... — я замялась, но решила сказать правду. — Я, наверное, это лето в городе проведу. Работу ищу, опыт нужен. Ты не обижаешься?

— Обижаюсь, конечно, — вздохнула мама. — Но понимаю. Ты у меня умница, всё правильно делаешь. Только звони почаще, ладно?

— Обязательно, мамуль. Целую.

Мы попрощались, и я отложила телефон. Если честно, даже немного рада, что это лето проведу в городе, а не под одной крышей с не очень приятной дамочкой. Как брат на ней женился — загадка.

Пока я разговаривала, Зойка даже не пошевелилась. Так и спала, уткнувшись носом в подушку, раскинув руки и ноги в разные стороны. Из-под одеяла торчала только лохматая макушка. Видимо, вчера потусили знатно, раз она дрыхнет без задних ног.

Я встала, умылась холодной водой, чтобы проснуться окончательно, и зашла на кухню. Чайник вскипел быстро, но еда в горло не лезла — кусок хлеба застревал, хоть ты тресни. Когда нервничаю, аппетит пропадает напрочь. Впихнула в себя пару глотков чая и начала собираться.

Оделась просто, но аккуратно: лёгкое летнее платье, балетки, рюкзак за плечи. Перед выходом глянула на себя в зеркало в коридоре — вроде нормально, не стыдно к декану идти.

Деканат находился в главном корпусе, куда я дошла за пятнадцать минут. Знакомые коридоры, запах бумаги и полироли для мебели, тишина — летом университет вымирал. Только где-то далеко гудел пылесос, да собственные шаги гулко отдавались от стен. Я поднялась на второй этаж, постучала в дверь с табличкой «Декан хореографического факультета Л.Л. Соколова».

— Войдите.

Лариса Леопольдовна сидела за массивным столом, заваленном папками и отчётами. На ней были очки для чтения, которые она сняла, когда я вошла.

— Лариса Леопольдовна, добрый день, — я улыбнулась, стараясь выглядеть уверенно.

— Здравствуй, Асечка, — она отложила ручку и внимательно посмотрела на меня. — По какому ты вопросу?

Я глубоко вздохнула и выпалила:

— Я хотела бы узнать про работу в лагере при вузе. Решила опыта набраться и провести каникулы с пользой.

Лариса Леопольдовна покачала головой, и у меня внутри всё опустилось.

— Асечка, сейчас как раз занимаюсь этим вопросом. Но, к сожалению, места сократили. В приоритете те ребята, которые подали заявки ещё в марте. Остальные — в резерве. Пока так.

— Ох... — я почувствовала, как надежда тает на глазах. — Очень жаль. Я так надеялась...

— Если освободятся места, я тебя обязательно буду иметь в виду, — пообещала декан.

— Спасибо, Лариса Леопольдовна. До свидания.

Я уже повернулась к двери, когда она окликнула:

— Ась, подожди!

Я замерла.

— Моя дочь работает в частной школе, — Лариса Леопольдовна снова надела очки и начала что-то искать в записях. — Ей требуется помощник в младшую группу. Детки маленькие, только начинают учиться. Ответственности там даже больше, чем в лагере, потому что они совсем крохи, нужен постоянный присмотр. Деньги не особо большие — помощница всё-таки, — но опыта наберёшься. Пойдёшь?

Я просияла.

— Да! С удовольствием!

— Я созвонюсь с дочерью, потом тебе позвоню. Или она сама. Договорились?

— Спасибо огромное! — я лучилась счастьем, готовая обнять весь мир.

Вышла из деканата окрылённая. Пусть работа с малышами — это даже лучше! Я же хочу открыть свой танцевальный класс, а туда будут приходить дети разных возрастов. Опыт работы с самыми маленькими — бесценен. Всё складывается даже лучше, чем я планировала.

По дороге домой я улыбалась всем прохожим. Пожилая женщина с авоськой удивлённо посмотрела, но потом тоже улыбнулась, обнажив золотые зубы. Мужчина в деловом костюме прошёл мимо с каменным лицом — ну и ладно. Парочка влюблённых, сидевшая на лавочке, проводила меня взглядами. Мне было всё равно. Настроение было таким, что я готова была танцевать прямо на тротуаре.

И тут я увидела вывеску кондитерской. Ту самую, где пекут мои любимые фисташковые эклеры.

Я замерла. С одной стороны, надо следить за питанием, балетная форма — штука капризная. С другой... фисташковые эклеры. Моя слабость. Мой грех.

— А была не была, — сказала я вслух и нырнула в дверь.

Внутри пахло ванилью, шоколадом и счастьем. За стеклянной витриной рядами лежали пирожные — изящные, как маленькие произведения искусства. Я купила два эклера (один мне, один Зойке, если она когда-нибудь проснётся) и довольная пошла домой.

В комнате Зойка только продрала глаза. Сидела на кровати, лохматая, как воробей после драки, и пыталась сообразить, где находится. Одеяло сползло на пол, подушка валялась в ногах.

— Зойка, доброе утро, тусовщица моя! — бодро пропела я, ставя чайник. — Давай быстрее, эклеры сами себя не съедят!

— Аська, — Зойка зевнула так, что челюсть хрустнула. — Ты чего такая радостная в такую рань? Я пришла в пять утра! Вчера такое было, когда ты ушла — просто трэш.

— Я была в деканате, — я разложила эклеры на тарелке и поставила на стол. — Лариса Леопольдовна предложила мне работу в частной школе, помощницей её дочери. Так что я теперь официально трудоустраиваюсь!

— Ого, круто! — Зойка оживилась и потянулась к эклеру. — А у нас что произошло...

Она замолчала, откусывая сразу половинку.

— Ну? — поторопила я.

— Если короче, — Зойка прожевала, — когда ты ушла, мы заметили, что Кирюхи нет. Он нас не предупреждал. Обыскали весь клуб — пусто. А потом до нас дошло: позвонить! Он, конечно, не спешил отвечать. А когда ответил, голос был такой себе. Короче, на него напали. Он отсиживался в машине перед клубом. Губа разбита, глаз заплыл от синяка. Но ничего не сломано, слава богу.

Я замерла с чашкой в руке.

— Нет... Этого не может быть.

— Чего не может?

Я поставила чашку и обхватила голову руками.

— Зойка... Когда я вышла, он пошёл за мной. Начал приставать, тащил к машине. А Андрей заступился, ударил его, вызвал охрану... Я была в таком шоке, что даже не проследила, что с ним дальше. Просто села в такси и уехала. Я не думала, что его так... Зойка, что же делать?

Зойка смотрела на меня, и в её глазах читалось понимание.

— Ась, слушай. Если он распускал руки — значит, получил за дело. Хорошо, что сессия сдана и его с таким лицом в универе не увидят. Не переживай, он получил по заслугам.

— Но всё равно... — я вздохнула.

— Где там твои эклеры? — Зойка решительно перевела тему. — Есть хочу, слона бы съела.

— Слона нет, — я улыбнулась, оценив попытку подруги меня отвлечь. — Так что даже не знаю, наешься ты или нет.

Мы вкусно позавтракали, болтая о всякой ерунде. Эклеры таяли во рту, кофе согревал, и на какое-то время я забыла о проблемах. Потом развалились на своих кроватях — я на своей, Зойка на своей, — и начали обсуждать планы на лето.

— Я думала домой поехать, — Зойка закинула руки за голову. — Но теперь, раз ты остаёшься, может, тоже останусь? К родным на пару дней съезжу, а так — подработку найду. Гардероб обновить надо, на честно заработанные. А в конце лета, может, и отдохнуть куда-нибудь махнём?

— Классная идея! — я подпрыгнула на кровати. — Зарплату же и мне будут платить!

— А ещё, — я замялась, но решила поделиться, — я вчера сглупила и дала свой номер Андрею.

— Ну и че? — Зойка приподнялась на локте. — Он уже писал?

— Писал. Спрашивал, как доехала, предложил увидеться. Я сказала, что не могу обещать. Не соврала же. Но после случая с Киром... — я помолчала. — Я вспомнила, что при мне удар был только один, и не по лицу. Значит, после моего отъезда было продолжение. А ещё он вызвал охрану. Может, это была не драка, а избиение. Я не смогу с таким общаться.

— А может, когда ты уехала, они просто ушли, а Кирюха на кого-то другого нарвался?

— Всё может быть, — я пожала плечами. — Но быть уверенной я не могу. Не хочу об этом думать. Ты когда поедешь домой?

— Поеду сегодня, вернусь после выходных.

— Значит, оставляешь меня почти на неделю! — я надула губы. — Ай-яй-яй, Зоечка!

— Не на неделю, а на три дня, — засмеялась Зойка. — Доживёшь как-нибудь.

Мы обнялись на прощание, Зойка чмокнула меня в щёку и выпорхнула за дверь, пообещав звонить. Я осталась одна в непривычно тихой комнате.

Зойка уехала, и я осталась одна. Надо было чем-то себя занять, чтобы не думать о плохом. Работа закипела. Я решила сделать перестановку — и, как это всегда бывает, когда берёшься за одно дело, вылезает ещё десять.

Сначала я переставила кровати. Потом подвинула рабочий стол к окну — так свет падает лучше. Вымыла окно (пылища была неимоверная), постирала занавески, протёрла пыль везде, где только можно, и даже добралась до антресолей. В углу нашла старую фотографию нас с Тимом — замерла на секунду, но потом убрала её в ящик, подальше. Не сейчас.

Когда поняла, что устала окончательно, часы показывали уже вечер. За окном темнело, в комнате стало уютно от мягкого света настольной лампы.

Я рухнула на кровать, чувствуя приятную мышечную усталость. И тут зазвонил телефон. Незнакомый номер.

— Ася, добрый день, — приятный молодой голос. — Мне вас порекомендовала помощником Лариса Леопольдовна. Меня зовут Анастасия. Завтра сможете подъехать? Адрес скину смс.

— Анастасия, здравствуйте! — я подскочила, будто меня током ударило. — Я обязательно буду!

Мы попрощались, и я, забыв об усталости, закружилась по комнате, исполняя победный танец. Получается! Всё получается!

Утром меня разбудили яркие лучи, заливавшие комнату. Спасибо вчерашнему мне — окна теперь сияли чистотой, и солнце врывалось без помех. Я умылась, позавтракала и начала собираться на встречу с Анастасией. Волновалась ужасно.

Что надеть? Надо, чтобы было удобно, но не слишком открыто. Я выбрала лёгкие брючки и топ — и вроде не жарко, и прилично. Посмотрела в зеркало: из отражения на меня смотрела милая девушка, немного взволнованная, но симпатичная.

В рюкзак положила спортивный костюм — вдруг нужно будет показать, как я танцую. Подготовилась ко всем возможным вариантам.

Волновалась так, что не словами описать, ни пером написать. Но волнение нужно отбросить — и вперёд.

Адрес, который прислала Настя, вёл в необычное место. Я ожидала увидеть типовую школу, но передо мной предстало современное трёхэтажное здание с панорамными окнами, отражающими солнце. Фасад был отделан светлым камнем и деревом — стильно, дорого, совсем не похоже на мою старую школу с облупившейся краской и скрипучими партами.

Перед входом — ухоженная лужайка с аккуратно подстриженной травой, несколько скамеек в тени деревьев и детская площадка, которая заставила меня замереть от удивления. Пол на площадке был покрыт мягким прорезиненным материалом — безопасно для малышей. Горки, качели, домики — всё новое, яркое, продуманное до мелочей. Я вспомнила своё детство: мы развлекали себя катанием на железных воротах школы, которые скрипели на всю улицу. Здесь дети росли в другом мире.

Я зашла внутрь. В холле было прохладно и тихо — работали кондиционеры. На стенах — рисунки учеников в рамках, информационные стенды с расписанием, мягкие диваны для ожидания. Охранник за стойкой внимательно посмотрел на меня.

— Здравствуйте, я к Анастасии, — сказала я, стараясь звучать уверенно.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Ася.

Он сверился со списком и кивнул.

— Второй этаж, кабинет 27.

Я поднялась по широкой лестнице, рассматривая фотографии на стенах — улыбающиеся дети, выпускные, праздники. Коридоры были пустыми — учебный год уже закончился, и сейчас, видимо, шёл набор в новые группы. Тишина нарушалась только моими шагами и отдалёнными голосами где-то в конце коридора.

Кабинет 27 оказался открытым. Я заглянула и увидела девушку, сидящую за столом у окна. Солнечный свет заливал комнату, делая её ещё светлее и уютнее. Девушка что-то писала в журнале, склонив голову. Тёмные волосы собраны в тугой пучок, на носу очки в тёмной оправе, которые придавали ей серьёзный вид. Одета в лёгкий спортивный костюм — удобно и не сковывает движения. Примерно такой же лежал у меня в рюкзаке.

Я улыбнулась про себя. Вкусы совпадают. Может, это добрый знак?

— Добрый день, — сказала я, чтобы привлечь внимание.

Девушка подняла голову и улыбнулась.

— О, привет! Ася? Я Настя. Давай сразу на ты, а то от «Вы» я себя пенсионеркой чувствую.

— Договорились, — я улыбнулась в ответ. — Приятно познакомиться, Настя.

Она отложила ручку и жестом пригласила меня присесть на стул рядом со столом.

— Давай я расскажу, в чём будет заключаться работа. — Настя говорила быстро, но чётко, видно было, что она привыкла объяснять. — Сейчас идёт набор детей от трёх лет. У нас школа на зарубежный манер: обучение начинается с трёх лет. Но это не нагрузки, как в школе, а скорее игровая форма, прививание навыков и адаптация. От садика отличается разнообразием занятий: есть и танцы, и английский, и арифметика в игровой форме. Так же есть ученики с первого по одиннадцатый класс, но ты мне нужна именно в малышковую группу.

Она сделала паузу, давая мне переварить информацию.

— Детям нужен индивидуальный подход, больше времени и внимания. От тебя не требуется учить их чему-то профессионально, но помогать, поддерживать, быть рядом — да. Работа не сложная, но ответственная. Сейчас покажу, что надо делать, как заполнять журналы.

Мы ещё около часа разбирали документацию, планы занятий, расписание. Настя показывала, объясняла, отвечала на мои вопросы. Я старалась всё запоминать, но в голове уже начинало путаться.

— Не переживай, — Настя заметила моё состояние. — На практике быстрее разберёшься. Главное — не бояться спрашивать.

— Спасибо, я постараюсь.

— Значит так, — Настя закрыла журнал и посмотрела на часы. — В понедельник приезжай пораньше, к восьми. Оформим тебя официально, подпишем документы. Дети приходят с 8.30 до 9.30, у них завтрак. В это время ты не нужна, так что рабочий день у тебя будет с 9.30 до 16.00. И отдохнуть успеешь, и не слишком поздно освободишься.

— Мне кажется, это идеально! — я искренне улыбнулась.

— Да не за что, — Настя потянулась, хрустнув плечами. — Слушай, — она посмотрела на меня с интересом, — ты занята вечером? Пошли выпьем кофе? Мой парень уехал на соревнования, дома одной скучно.

— Вечером абсолютно свободна, — обрадовалась я. — Соседка уехала на выходные домой, так что вечер тоже обещал быть грустным. Спасибо, что позвала.

Я подождала, пока Настя переоденется — она сменила спортивный костюм на лёгкое летнее платье, и мы вышли из школы.

Кафе оказалось рядом — уютное местечко с маленькими столиками на улице под полосатыми зонтиками. Мы заказали по чашке капучино и ещё долго сидели, болтая обо всём на свете. У нас оказалось много общего: любимые фильмы, музыка, даже отношение к учёбе. Настя была старше всего на пару лет, но разница почти не чувствовалась.

— А ты как сюда попала? — спросила я.

— Мама же у меня декан, — Настя улыбнулась. — Она всегда говорила, что с детьми надо работать по призванию. Я сначала сомневалась, а потом втянулась. Сейчас не представляю себя в другой профессии.

— Здорово, когда находишь своё.

— А ты? Танцы — это навсегда?

— Навсегда, — кивнула я. — Мечтаю открыть свою школу. Для детей. Чтобы они могли приходить и просто радоваться движению.

— Мечта — это круто, — Настя допила кофе. — Осуществишь обязательно.

Мы разошлись уже затемно, довольные и немного уставшие от болтовни. Я шла домой и чувствовала, как внутри разливается тепло. Новый человек, новая работа, новые планы. Жизнь налаживалась.

Дома я первым делом приняла душ, смывая с себя городскую пыль и усталость. Вода была горячей, почти обжигающей — я любила так расслабляться после долгого дня. Потом устроила настоящий вечер релакса: нанесла маску для волос, маску для лица, улеглась на кровать, обложившись подушками, и открыла на телефоне книгу, которую нашла в интернете.

Тишина. Только шум города за окном да мерное гудение холодильника. Где-то в соседней комнате играла музыка, но здесь, в моём маленьком убежище, было спокойно.

Трыньк.

Смска.

Я потянулась к телефону.

«Привет»

«Привет, Андрей»

«Как прошёл твой день?»

«Прекрасно»

«Не будешь вежливой девочкой, не спросишь, как прошёл мой?»

Я усмехнулась. Настырный.

«Ну и как прошёл твой?»

«Скучал... Скучал по тебе;-)»

«Мне кажется, я не давала повода испытывать столь сильные чувства»

«А тебе и не нужно давать повод, чтобы по тебе скучали. Ты сама этот повод»

«Хм. Мило»

«Когда увидимся?»

Я задумалась, глядя в потолок. Андрей... С одной стороны, спас меня, проявил заботу. С другой — эта история с Кириллом. И вообще, я не готова.

«Не думаю, что это хорошая идея. Я всё знаю»

«Что же всё?»

«Про Кира»

«Этот сосунок пожаловался? Трудно ему будет»

«Это не он сказал. Да и не он главная причина»

«Не поверю, что ты по девочкам»

«Не по девочкам. Но в настоящий момент — и не по мальчикам»

«Ну нет! Животные!»

Я прыснула.

«Хаха, балда. Нет, по мне малость потоптались, и я, как феникс, восстаю из пепла»

«Так я могу тебе помочь...»

«Секс без обязательств меня не интересует. А для отношений я не готова»

«Ох, сразу секс да секс. А может, я не такой, и до свадьбы — ни-ни?»

«Да-да, рассказывай =)))»

«Ну так что, когда встретимся?»

«Как только»

«Может, ко мне в клуб? Я заеду, куда скажешь»

«Не»

«Плохая девочка»

Я смотрела на экран и не знала, что ответить. Вернее, знала — но это было бы заигрывание. А повода я не даю.

Отложила телефон.

Полежала минуту, потом взяла снова — проверить, не написал ли ещё.

Не написал.

Правильно. Я сама так решила. И не жалею. Наверное.

Но на душе почему-то стало чуть грустно. Как бывает, когда закрываешь книгу на самом интересном месте.

Зойка бы меня убила, если бы узнала, что я отказалась от похода в клуб. Она-то любительница тусовок, не то что я. Но у меня сейчас другое. Мне нужно разобраться в себе, понять, чего я хочу. И только потом пускать кого-то в свою жизнь.

Я выключила свет, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Продуктивный, спокойный, мой.

Выходные пролетели как один миг. Я позволила себе просто расслабиться — никакой беготни, никаких планов. Читала книгу, которую давно откладывала, рисовала в старом блокноте, нашла даже спицы и попыталась вспомнить, как вязать. Мама когда-то учила, но навык, кажется, утрачен безвозвратно. Таких выходных у меня никогда не было — всё время раньше занимали поездки домой, встречи с родителями, свидания с Тимом.

Теперь всё иначе.

Мама, конечно, расстроилась, что я не приехала. Я слышала в её голосе эту мягкую, привычную обиду. Но объяснила, что нужно подготовиться к первой в жизни настоящей работе. И мама оттаяла — как никак, у дочери серьёзный шаг.

Понедельник, 07:50

Я стою перед школой. Здание кажется ещё красивее, чем в прошлый раз. Утреннее солнце золотит фасад, играет бликами в огромных окнах, отражается в них так, что кажется, будто школа светится изнутри. Воздух свежий, прозрачный, пахнет зеленью и утренней прохладой. Где-то щебечут птицы, и этот звук смешивается с отдалённым шумом просыпающегося города.

— Здравствуйте, трудовые будни, — шепчу я, глядя на вход и улыбаясь.

— Ася, привет!

Я оборачиваюсь. Настя стоит за спиной с двумя стаканчиками кофе в руках. На ней лёгкое летнее платье, волосы распущены, очки в тёмной оправе придают ей серьёзный вид.

— Ну что, готова? — она протягивает мне кофе. — Пошли оформляться?

— Привет, — я принимаю стаканчик, чувствуя сквозь картон приятное тепло. — Если честно, немного волнуюсь. Но готова. Ты мне всё объяснила, а если вопросы будут — я не постесняюсь спросить.

— Умница, — улыбается Настя. — Пошли!

Внутри школы всё так же тихо и прохладно. Наш кабинет находится на втором этаже, в конце коридора. Пока идём, я снова рассматриваю рисунки на стенах — новые, яркие, детские. На одном — огромный дракон, на другом — принцесса в замке.

Кабинет встречает нас уютом. Здесь совсем не так, как в обычных школьных классах. Никаких парт, никакой строгой расстановки. Пол застелен мягким ковролином приятного зелёного цвета — на нём, как островки, разбросаны яркие подушки в виде зверей и цветов. У окна — небольшие столики с крошечными стульчиками, точно под рост трёхлеток. На подоконниках — горшки с цветами, за которыми явно кто-то заботливо ухаживает.

Вдоль стены — целый стеллаж с игрушками и книжками. Чего там только нет! Плюшевые мишки, куклы, машинки, разноцветные кубики, пазлы с крупными деталями. Ниже — коробки с развивашками: шнуровки, сортеры, мозаики.

Но больше всего меня впечатлили стены. Они расписаны так, что кажется, будто ты попал в сказку. Густой лес с мхом и грибами, избушка на курьих ножках, сказочные птицы на ветках. Глаз не оторвать — можно рассматривать бесконечно.

— Красиво, правда? — Настя перехватывает мой взгляд. — Сама рисовала. Два месяца убила.

— Ты? — я смотрю на неё с уважением. — Насть, это гениально.

— Да ладно, — она отмахивается, но я вижу, что ей приятно. — Давай чай пить, пока дети не пришли.

Мы усаживаемся на подушки, разливаем чай по кружкам. За окном уже вовсю светит солнце, по ковролину ползут тёплые лучи. Я делаю глоток и чувствую, как уходит напряжение.

И тут слышится топот маленьких ножек в коридоре, детские голоса, смех.

— Началось, — Настя допивает чай одним глотком и встаёт.

Дети начинают заходить в класс. Они такие смешные! Мальчишки в шортиках и футболках с супергероями, девчонки в пышных платьицах, с бантиками и хвостиками. Кто-то идёт уверенно, кто-то жмётся к маме, кто-то уже вовсю разглядывает игрушки.

Я считаю: четырнадцать. Четырнадцать крохотных человечков, которые смотрят на нас с Настей с любопытством и ожиданием. И на мгновение меня накрывает сомнение: справлюсь ли? Я ведь никогда не работала с детьми, тем более с такими маленькими.

Но тут же одёргиваю себя. Справлюсь. Быстро разберусь. Только так и никак иначе.

— Давайте знакомиться! — Настя хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Меня зовут Настя. А это Ася. Мы с вами сегодня отправимся в волшебную страну. Готовы?

— Дя-я-я! — хором отвечают малыши, и этот дружный возглас разгоняет остатки моих сомнений.

Настя начинает игру — легко, непринуждённо, будто всю жизнь только этим и занималась. Она умеет говорить с детьми на их языке, умеет сделать так, чтобы каждый почувствовал себя важным. Мальчик в очках получает задание быть капитаном, девочка с косичками — хранителем ключей. И дети тянутся, открываются, включаются.

Я тоже постепенно вливаюсь. Сначала робко, потом смелее. Подсказываю, помогаю, подыгрываю. К концу знакомства я уже знаю, что Соня любит розовый цвет, а Ваня боится пауков, но ни за что в этом не признается.

Потом начинаются занятия — тоже в игровой форме. Мы лепим из пластилина, рисуем, учим стишок про мишку. Дети старательно выводят каракули, показывают друг другу свои шедевры.

После занятий — обед. Детей уводят в столовую, а мы с Настей остаёмся наводить порядок.

— Ну как тебе? — спрашивает она, собирая карандаши.

— Я в восторге, — честно признаюсь я. — Детки такие умнички. Я знала, что будет круто, но чтобы настолько... Даже представить не могла.

— То ли ещё будет! — улыбается Настя. — Подожди, когда они совсем освоятся и начнут показывать характер.

Мы относим посуду и возвращаемся в класс. Детей уже уложили спать в соседней комнате. Там работают нянечки, но мы можем зайти, если нужно.

Я сажусь на подушку, собираясь отдохнуть, и вдруг слышу из спальни тихое всхлипывание.

— Пойду посмотрю, — говорю Насте.

— Давай, а я пока отнесу тарелки.

Я вхожу в спальню. Здесь полумрак, приглушённый свет ночников. Вдоль стен стоят маленькие кроватки, в каждой — спящий ребёнок. Тишина, только ровное дыхание.

И одинокий всхлип из угла.

Я подхожу ближе и вижу маленькую черноволосую девочку. Она сидит в кроватке, обхватив коленки руками, и тихонько плачет. Большие тёмные глаза блестят от слёз, на пухлой щёчке — мокрая дорожка.

И в этот момент что-то кольнуло меня в сердце. Странное, смутное чувство — будто я уже видела её раньше. Или она похожа на кого-то... Я не могу понять, но внутри разливается тепло и щемящая нежность.

— Крошка, что ты плачешь? — я сажусь на корточки рядом с кроваткой, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить других.

— Я не квошка, — всхлипывает девочка. — Я Маузя. И я хочу к маме.

— Маруся, — улыбаюсь я. — Сейчас ты поспишь, а потом мама придёт за тобой, и вы вместе пойдёте домой.

— Не плидёт, — голосок срывается. — Она у ангелков.

Я замираю. Воздух будто становится гуще. К такому меня не готовили. Что говорить? Как успокоить ребёнка, который потерял самое главное?

Маруся смотрит на меня, и в её глазах — такая бездонная детская печаль, что у меня сжимается сердце.

— Маруся, — я беру её маленькую тёплую ладошку в свою. — А ты хочешь увидеть маму?

Девочка кивает, и новая слеза скатывается по щеке.

— Тогда закрой глазки, — шепчу я. — Закрой и представь её. Самую красивую, самую добрую. А я посижу с тобой, хорошо?

— Холошо.

Маруся послушно закрывает глаза. Я сижу рядом, держу её за руку и чувствую, как постепенно её пальчики расслабляются, дыхание становится ровнее. Минута, другая — и она тихонечко засопела, проваливаясь в сон.

Я ещё долго сижу, боясь пошевелиться. Потом осторожно высвобождаю руку, поправляю одеяльце и выхожу в класс.

Настя уже вернулась.

— Насть, — тихо спрашиваю я. — А ты знаешь, что случилось с мамой Маруси?

Настя вздыхает, откладывает журнал.

— Подробностей не знаю. Знаю только, что её воспитывает дядя. Он много работает, очень много. За ней приходит няня, забирает из школы.

— Так жалко малышку, — я сажусь на подушку, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Такая маленькая, а уже потеряла маму...

Мы молчим. За окном светит солнце, по ковролину всё так же ползут лучи, где-то в спальне ровно дышат дети. А на душе у меня тяжело и светло одновременно.

После сна мы полдничаем, играем, рисуем. Маруся просыпается уже весёлая, будто и не было утренних слёз. Она подходит ко мне, трогает за руку.

— Ася, а ты плидёшь завтла?

— Приду, — обещаю я. — Обязательно приду.

— Я буду ждать, — она улыбается беззубым ртом и убегает к другим детям.

В четыре часа рабочий день заканчивается. Я прощаюсь с Настей, с детьми, выхожу из школы. На душе — странная смесь усталости и тепла.

Домой лечу на крыльях. Зойка должна была уже приехать — и это значит, что скучные вечера закончились. Я представляю, как мы будем болтать, пить чай, валяться на кроватях и обсуждать всё на свете.

Подхожу к двери комнаты, дёргаю ручку — открыто. Ура, Зойка здесь!

Я распахиваю дверь и влетаю внутрь.

— Зойка! Зоечка! Зоюльчик! Я дома-а-а! — выпаливаю я с порога.

И застываю.

На Зойкиной кровати сидит Тим.

— А он тут что делает? — мой голос становится холоднее.

Зойка смотрит на меня виновато.

— Асечка, я не могла не пустить, — она разводит руками. — Он стоял под дверью и не давал мне пройти. Честно! Я пыталась его выставить, но...

Она замолкает, и я слышу, как она шепчет:

— Прости.

Тим поднимается, смотрит на меня. Взгляд серьёзный, без обычной улыбки.

— Ну и зачем ты пришёл? — я складываю руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Что тебе нужно?

В комнате повисает тишина. Только шум города за окном и стук моего собственного сердца.

— Ася, милая, прости меня, давай поговорим наедине? — Тим стоял в дверях, и в его глазах читалась вселенская скорбь. Только я на это не поведусь. Предал раз — предаст и второй.

— Тим, нам не о чем говорить, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зойка, не уходи! — окликнула я подругу, которая уже направилась к выходу, явно желая оставить нас вдвоём.

— Ась, я не хочу вам мешать...

— Зойка, если бы было что обсуждать. А тут нечего. Он мне изменил — пусть обсуждает хоть что и хоть с кем, но точно не со мной.

Я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает злость. Комната, ещё недавно такая уютная, теперь казалась тесной — этот человек заполнил собой всё пространство, от него некуда было деться.

— Ась, не хочешь наедине — ладно, — Тим переступил с ноги на ногу и опустил голову, изображая раскаяние. — Тогда послушай, пусть и при Зое. Я был не прав. Всё, что я наговорил тебе тогда, — ошибка. Я люблю тебя. То, что произошло, не исправить, но я не хочу тебя терять. Я буду добиваться твоего прощения. Я снял квартиру в городе, буду приходить, пока ты меня не простишь. Мы должны всё исправить. Наша любовь сильнее этой... неприятности. Я виню себя, свою слабость, но постарайся меня понять.

— Неприятностью? — меня буквально затрясло. — Ты называешь неприятностью то, что трахал другую бабу?! Серьёзно?! Да ты вообще с ума сошёл?! Как у тебя наглости хватает?!

Я повысила голос, уже не в силах сдерживаться. Зойка за моей спиной замерла, не зная, вмешиваться или нет.

— Либо ты уходишь, либо ухожу я. Выбирай, но имей в виду — нам с тобой всё равно обсуждать нечего.

— Ася, я никуда не уйду! — Тим шагнул ко мне, протягивая руки. — Выслушай меня, прошу!

И тут в моей голове мелькнула мысль. Может, не гениальная, но другого выхода я не видела. Я достала телефон и быстро набрала сообщение.

— Приезжай... Адрес скину.

— Кто приезжай? Кому ты позвонила? — Тим дёрнулся ко мне и схватил за руку. — Почему все хватают меня за руки? — вырвалось у меня. — Ответь мне!

— Я не обязана тебе отвечать! — я попыталась выдернуть руку. — Ты утратил это право! Отпусти меня немедленно!

— Я тебя никуда не отпущу! — он сжал пальцы ещё сильнее, и я почувствовала, как начинает затекать кисть.

Свободной рукой я отправила Андрею смс с адресом, не глядя на бывшего. А потом, недолго думая, пнула его в пах. Со всей силы, на которую была способна.

Тим охнул, согнулся пополам и разжал руку.

— Куда ты денешься? — выдохнула я, хватая Зойку за локоть. — Пошли!

Я потащила её к выходу. Мало ли что Тим может сделать, когда придёт в себя. Хорошо, я даже не успела раздеться после работы — так и была в лёгких брючках и топе. Сунула ноги в шлёпанцы, которые стояли у двери, и выскочила в коридор, таща за собой Зойку в её домашних тапочках с зайчиками.

— Ась, куда мы идём? — запыхалась подруга, когда мы вылетели на лестничную клетку.

— Я позвонила Андрею.

— Ась, я не поеду с тобой! — Зойка замахала руками. — Я к ребятам пойду. Дверь открыта, вернусь, когда этот свалит. Хорошо?

— Хорошо. Я тебе позвоню.

Я выбежала на улицу и чуть не задохнулась от ночного воздуха — после духоты комнаты он казался невероятно свежим. Фонари у входа в общежитие горели жёлтым светом, разгоняя темноту, на парковке несколько машин — и среди них огромный тёмный внедорожник, которого раньше не было.

Андрей стоял, прислонившись к капоту, и курил. Увидев меня, он выбросил сигарету и шагнул навстречу.

Я бежала к нему, не чувствуя ног. Эмоции накрывали с головой: злость, обида, облегчение, надежда — всё перемешалось в один клубок. Я летела, не разбирая дороги, и на полпути потеряла один шлёпанец — он слетел с ноги и остался валяться на асфальте. Но останавливаться было некогда.

Андрей быстро пошёл мне навстречу и буквально поймал меня в свои объятия. Я уткнулась лицом в его твёрдую грудь и на секунду позволила себе просто дышать. От него пахло кожей, табаком и чем-то надёжным.

— Тише, — сказал он негромко, гладя меня по спине. — Я здесь.

Но через мгновение нас нагнал Тим.

— Так вот как?! — заорал он, подлетая. — Ты из-за этого ебыря меня простить не хочешь?! А может, ты с ним уже раньше ебалась и просто ждала повода меня виноватым сделать?!

Андрей напрягся всем телом, но меня не отпустил. Я чувствовала, как под моими ладонями каменеют его мышцы.

— Рот закрой, — процедил он сквозь зубы. — Если не хочешь, чтобы я помог тебе оказаться на больничной койке.

— Ты вообще кто такой?! — Тим брызгал слюной, но нападать не решался. Андрей был выше, шире, и в его спокойной уверенности чувствовалась опасность. — Я с тобой разговариваю?!

— Если ты не умеешь ценить женщину, значит, не дорос, — Андрей говорил тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Вали отсюда, пока здоров.

Мне стало страшно. Не за себя — за Тима. Андрей мог раздавить его одним движением. И я не хотела этого.

— Андрей, — я подняла на него глаза. — Поехали. Увези меня отсюда.

Потом повернулась к Тиму:

— Надеюсь, ты не будешь лезть на рожон. С тобой всё кончено. Не появляйся больше в моей жизни.

Тим открыл рот, чтобы что-то сказать, но перехватил взгляд Андрея — и осекся. В этом взгляде было что-то такое, отчего любой бы понял: лучше отступить.

Мы пошли к машине. Андрей открыл передо мной дверь, я забралась на высокое сиденье, и только когда он обходил автомобиль, чтобы сесть за руль, меня накрыло.

Слёзы хлынули потоком. Неделя, целая неделя я гнала от себя тот день, старалась не вспоминать, заглушала боль работой, перестановкой, новыми знакомствами. И надо же было ему нарисоваться — чтобы снова разбередить рану.

Я ревела в голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на обивку сиденья. В машине пахло кожей и чем-то мужским, приятным, и этот запах почему-то успокаивал, давая возможность выплакаться до дна.

Андрей сел рядом, завёл двигатель и тронулся с места. Он ничего не говорил — и я была благодарна ему за это молчание. Я ревела, не обращая внимания на то, куда мы едем. Город за окном расплывался разноцветными огнями, превращаясь в абстрактную картину.

Наконец слёзы кончились. Я шмыгнула носом, вытерла щёки и только тогда заметила, что мы уже давно отъехали.

— Извини, — сказала я хрипло. — И спасибо. В очередной раз ты меня выручил.

— Не извиняйся, — Андрей покосился на меня, но глаз с дороги не свёл. — Как я понимаю, этот тот, кто «потоптался»?

— Правильно понимаешь, — я вздохнула. — Мне так неловко. Я не знала, кому позвонить, догадалась только тебе набрать.

— Правильно сделала, — он усмехнулся. — Не сосунку же звонить, как там его... Кирилл?

Я невольно улыбнулась.

— Я, наверное, отвлекла тебя от дел?

— Нет, — Андрей помедлил. — Я как раз собирался тебе звонить... был недалеко.

— Так стоп. — Я резко повернулась к нему. — Ты знал, где я живу?

— Э-э-э... знал. — Он почесал затылок, и это выглядело так по-мальчишески, что я чуть не рассмеялась сквозь остатки слёз.

— Не буду спрашивать откуда, — я надула губы, но тут же сообразила. Такси! Он же видел, на какой машине я уезжала из клуба, мог запомнить номер или просто спросить у водителя. Блин, всё же просто.

— Кстати, — я огляделась. — А куда мы едем?

— Искать туфельку для Золушки.

— Что? — я уставилась на него, не понимая. А потом до меня дошло. Одна нога была босая. Шлёпанец остался валяться на парковке у общаги. Позорище!

Я посмотрела вниз и прыснула. Потом засмеялась громче, потом уже хохотала в голос, запрокинув голову. Нервный смех — он всегда такой, неконтролируемый.

— Ой, не могу! — выдавила я сквозь смех. — Есть влажная салфетка? Ногу вытереть!

Я смеялась так, что, наверное, в радиусе километра было слышно. Андрей молча протянул мне бутылку воды и пачку салфеток.

Когда я наконец успокоилась, он сказал:

— Ну всё, осталось только напиться — и ты увидишь все мои эмоциональные состояния. Гнев, слёзы, истерику... Мы видимся всего второй раз, а ты уже... везунчик! Тебе нужно написать книгу: «Познай девушку и не заработай инфаркт».

— Приписка: «Пособие для чайников», — подхватила я.

— Ага! — он засмеялся. — Или: «Врежь назойливому поклоннику незнакомой девушки и начни решать все её проблемы по умолчанию».

— Или: «Влюбись в девушку и стань её рабом навеки», — я решила подыграть.

— Это как-то скучно, — я пожала плечами и развела руки.

— Зато правда, — спокойно ответил Андрей, глядя на дорогу.

— Андрей, стоп. — Я замерла. — Какой «влюбись»?

Теперь он пожал плечами и развёл руки в стороны — точь-в-точь как я минуту назад.

Ёжкин кот. Влюблённого мне ещё не хватало.

Я достала телефон, чтобы отвлечься, и набрала Зойку.

— Зой, я в порядке. Не волнуйся, завтра всё расскажу. Тот... ну, он ушёл?

— Ушёл, — голос подруги был встревоженным. — Я видела в окно, как ты с Андреем уехала. Ты точно в порядке?

— Точно. Завтра поболтаем.

Я отключилась и только тогда заметила, что мы подъезжаем к огромному торговому центру. Он стоял в центре города, сверкая тысячами огней — здание из стекла и металла, подсвеченное так, что казалось, будто оно парит в воздухе. Подсветка переливалась разными цветами, создавая сказочную атмосферу. Хотелось просто стоять и любоваться, даже не заходя внутрь.

Ценники здесь, я знала, были заоблачные. Мой бюджет такие покупки не осилил бы даже под страхом смерти.

Андрей, видимо, заметил моё смущение.

— Услуга за услугу, — сказал он, выключая двигатель. — Ты поможешь мне выбрать рубашку, а я оплачиваю тебе обувь. Договорились?

— Мне как-то неудобно, — я опустила взгляд.

— Неудобно трахаться зимой в «Оке», — хмыкнул он. — Хотя если постараться... Пошли уже.

Он вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверь. И тут мы вспомнили о маленькой проблемке: на мне был один шлёпанец. Но Андрей, не долго думая, подхватил меня на руки, и я поняла: проблема решилась сама собой.

Я чувствовала себя героиней фильма. Мы шли через парковку, он нёс меня на руках, а я думала: сколько же должков перед ним у меня накопилось? И как расплачиваться, если он не берёт ничего в ответ?

В магазине обуви продавщицы смотрели на нас с умилением. Андрей поставил меня на пуфик, и я начала мерить. Кеды сели идеально — мягкие, удобные, как раз для лета. Я глянула на ценник и чуть не поперхнулась. Три мои стипендии, а она у меня, между прочим, повышенная.

— Андрей, это слишком дорого, — зашептала я.

— Ты хочешь сказать, что я не могу купить девушке обувь? — он приподнял бровь. — Какого же ты мнения обо мне?

— Ты можешь, — я замялась. — Но могу ли я принять? Другой вопрос.

— Ты забыла? — он наклонился к моему уху. — Услуга за услугу.

— Ах, точно! — я выдохнула. — Сразу легче стало.

Вру. Всё равно было неловко. Но я решила не спорить — тем более что кеды были идеальными.

— Ну что, — я встала, покрутилась перед зеркалом. — Веди меня, рубашечный гуру. Подберём тебе что-то потрясное.

Подбирать рубашку Андрею оказалось неожиданно приятным занятием. Мы ходили по магазину, я прикладывала к нему разные варианты, он терпеливо ждал, пока я вертела его перед зеркалом. И я невольно залюбовалась.

Когда ещё представится случай рассматривать красивого парня без стеснения? Высокий, подкачанный, с лёгкой небритостью, которая только подчёркивала мужественность. Светлые волосы с классической стрижкой, ярко-зелёные глаза, выразительные скулы, прямой нос. Хоть сейчас на обложку журнала.

Мы выбрали тёмно-синюю рубашку с воротником-стойкой. Когда Андрей вышел из примерочной, у меня перехватило дыхание. Из красавчика он превратился в ходячий секс.

— Ну как? — спросил он, поворачиваясь перед зеркалом.

— Сойдёт, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Он усмехнулся, явно заметив мою реакцию.

— Поехали, поужинаем? — предложил он, когда мы вышли из магазина. Я была в новых кедах, а старый шлёпанец Андрей торжественно выбросил в урну.

— Честно? — я покачала головой. — Не очень хочется. День был слишком эмоциональный.

— Хорошо, — он не стал настаивать. — Но обещай, что мы обязательно поужинаем как-нибудь?

— Посмотрим, — я улыбнулась, но в этой улыбке не было обещаний.

Может, я казалась неблагодарной. Но врать и давать ложную надежду не умела. Ложная надежда... Корона, смотрю, на мне? Или он просто проявляет интерес потому, что я не прыгнула к нему в постель при первой же возможности?

По дороге домой мы болтали обо всём и ни о чём. Мне было удивительно спокойно, будто мы друзья сто лет.

— Этот больше не побеспокоит? — спросил Андрей, когда мы уже подъезжали к общаге.

— Думаю, нет, — ответила я. — Особенно после того, как тебя увидел. Да и я теперь не буду такой растерянной. Не думала, что он приедет — после того, как все точки расставлены. Не понимаю, как у него совести хватило.

— Дай его контакты, поговорю, — предложил Андрей.

— Не стоит. — Я покачала головой. — Знаю я твои разговоры. Не хочу этого.

Мы остановились на парковке. Я потянулась к ручке двери.

— Спасибо. Я пошла. Пока.

— Пока, — Андрей вдруг потянулся ко мне, явно намереваясь поцеловать. Но я быстро подставила щёку.

— Ух, — он усмехнулся. — Это не то, на что я рассчитывал.

— Ничем не могу помочь, — я развела руками в стороны, пожимая плечами. Кажется, у меня появилась новая привычка так реагировать на сложные вопросы.

Я выскочила из машины и на прощание помахала рукой.

Перед тем как подняться в комнату, я зашла на пост охраны. Наши охранники — мужики добрые, но сегодня они явно сплоховали.

— Ребята, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Того парня, который сегодня прошёл без моего ведома, пожалуйста, больше не пускайте. Ко мне вообще никого не пускайте без моего согласия.

— Асенька, извини, — закивал пожилой охранник. — Он сказал, что ты ждёшь, что вы помирились... Мы думали, всё хорошо.

— Ничего страшного, — я вздохнула. — Но больше так не надо.

— Обещаем.

В комнате меня ждала Зойка. Она сидела на кровати, поджав ноги, и при виде меня подскочила.

— Асечка, ты как?! — затараторила она. — Я так испугалась! Я только приехала, поднимаюсь, а он возле дверей стоит. И следом ты заходишь! Я даже не успела предупредить!

— Зой, забей, — я обняла её. — Ты бы всё равно не успела. Да и если бы предупредила, этот баран сидел бы и ждал. Всё нормально. — Я улыбнулась, чтобы её успокоить. — Лучше рассказывай, как съездила домой?

— Ась, это трэш! — Зойка закатила глаза и рухнула обратно на кровать. — Моя маман решила познакомить меня с сыном коллеги по работе!

— И что в этом такого? — я присела рядом. — Новые знакомства. Вдруг человек хороший?

— Может и хороший, — Зойка надула губы. — Но ты прикинь: мне только двадцать, а она уже женихов ищет! Как будто мне сорок и у меня сорок кошек! И главное — не отвертишься. Пришлось пообещать, что встречусь. После третьего стакана корвалола и сетований, что я неблагодарная дочь, довожу мать до сердечного приступа... Сложно отказывать.

— Бедная, — я посмеялась. — И что за жених?

— Учится в нашем универе, только в другом корпусе, на визуалке. Я нашла его страницу в соцсети, а там вместо фоток — рисунки. По-любому прыщавый задрот! — она театрально вздохнула. — Но рисует красиво. Двоякое чувство.

— Может, мы его знаем? — я задумалась. — Он в общаге живёт? Сходили бы на разведку.

— Нет, он снимает квартиру. Так что разведка отменяется.

— Эх... — я разочарованно вздохнула. — А вдруг он не прыщавый?

— А что фоток тогда нет? — Зойка махнула рукой и вдруг переключилась: — Кстати, куда ты поехала с Андреем?

— Искали Золушке туфельки, — я усмехнулась.

— Чего-о?

Я рассказала про побег, про потерянный шлёпанец, про ТЦ и новую обувь. Зойка слушала, открыв рот.

— Аська, ну ты даёшь! — она покачала головой. — Слушай, я из дома привезла еды. Давай есть? Я проголодалась.

— Давай!

Зойка начала распаковывать сумку. Оттуда появились пирожки с капустой, зажаренная курица, варёные яйца, огурцы, помидоры. Её мама собирала так, будто Зойка едет в экспедицию на Северный полюс, а не возвращается в общагу.

— Ничего себе приданое! — присвистнула я. — Твоя мама тебя явно любит больше, чем моя меня.

— Ещё бы! — Зойка гордо выпрямилась. — Я же её любимая доченька.

Мы немного поели, остатки убрали в холодильник. Завтра как раз придёт этот таинственный жених — поможет с поеданием. А то продукты испортятся, пока мы тут вдвоём.

Я легла на кровать и уставилась в потолок. День был сумасшедший. Тим, Андрей, новые кеды, разговоры о любви и женихах. Голова шла кругом.

— Зой, — позвала я. — А ты веришь, что можно влюбиться с первого взгляда?

— Нет, — отрезала она. — Это гормоны. А что?

— Да так, — я закрыла глаза. — Просто подумала.

За окном шумел город, в холодильнике ждали своей участи пирожки, а я думала об Андрее. О его зелёных глазах и о том, как он сказал: «Зато правда».

Влюбился, значит.

Ёжкин кот.

Вот и наступил мой второй рабочий день. Что он мне готовит?

Почему-то я не сомневалась, что день будет прекрасным. Утро встретило меня солнцем, которое уже вовсю золотило верхушки деревьев за окном. Птицы заливались где-то в кронах, их щебет смешивался с отдалённым шумом города. Тёплый ветерок залетал в приоткрытую форточку, щекотал кожу, играл с занавесками.

Я собрала волосы в небрежный пучок — так, чтобы пара прядок выбивалась и обрамляла лицо. Надела лёгкое платье, а к нему — вчерашние новые кеды. В зеркало на меня смотрела довольная девушка, готовая покорять мир.

На остановку я пришла как раз вовремя — трамвай уже показался вдали. Я зашла, села у окна, достала наушники. Город проплывал за стеклом: дома, люди, машины, деревья. В наушниках заиграл плейлист, и вдруг — знакомая мелодия. Та самая песня, что играла в машине отца, когда я уезжала из дома.

«И ты попала к настоящему колдуну, он загубил таких, как ты, не одну!»

Я вздрогнула. Странное совпадение. Или не совпадение? Песня всегда начиналась с этих слов, сколько раз ни включай. Приходилось перематывать на начало, чтобы послушать целиком.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Просто песня.

К школе я подошла в 9.15. Знакомое здание сияло в лучах утреннего солнца, детская площадка уже была залита светом. Я вдохнула полной грудью и шагнула внутрь.

Настя уже ждала меня в кабинете. Мы быстро обсудили планы на день, и начался наш сказочный рабочий день.

Мы играли, занимались, рисовали. Детки сегодня были особенно активными — видимо, солнце действовало и на них. А впереди ждало особенное событие: первое занятие в танцевальном зале.

— Как думаешь, они справятся? — спросила я Настю, переодеваясь в чёрные лосины и балетный купальник с юбочкой.

— Конечно, — улыбнулась она. — Главное — заинтересовать.

Я поправила пучок, подколола выбившиеся пряди и вышла к детям. Малыши уже ждали, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Детки, сейчас мы пойдём в волшебную комнату, где будем танцевать! — объявила Настя. — Разбивайтесь на пары.

— Я пойду с Азей! — тут же заявила Маруся, моя вчерашняя знакомая. Она подбежала и вцепилась в мою руку.

Ну и как тут спорить?

Втроём — я, Маруся и малыш Мишаня, который тоже прибился к нам, — мы отправились в танцзал. Это была светлая просторная комната с зеркалами во всю стену и станками. Пол покрыт специальным покрытием, чтобы ножки не скользили.

— Смотрите, тут зеркала! — закричал кто-то из детей.

Мы начали с разминки. Походили на носочках, как маленькие мышки, потянулись к солнышку, помахали крылышками. Детки старались изо всех сил, смешно копируя мои движения. Маруся то и дело поглядывала на меня в зеркало и улыбалась беззубым ртом.

Потом мы начали разучивать лёгкие движения — танец к первому сентября. Несложная комбинация, но для трёхлеток это целое испытание. Конечно, не всё получалось сразу. Мишаня всё время путал правую и левую ногу, Маруся забывала вовремя присесть. Но они так старались, так сосредоточенно хмурили бровки, что у меня сердце заходилось от умиления.

— Молодцы! — хвалила я. — У вас отлично получается!

К концу занятия уже было видно: главное — заинтересовать. А с этим мы с Настей справились. Все были увлечены, никто не капризничал, не просился обратно.

После обеда — тихий час. Детки уснули, и мы с Настей устроились в кабинете с чаем. Обсудили планы на завтра, а потом я рассказала про вчерашнее.

— Представляешь, он заявился прямо в комнату! — говорила я, помешивая сахар. — Сидел и ждал меня. А потом такая сцена...

Настя слушала, открыв рот.

— Ничего себе наглость! — возмутилась она, когда я закончила. — А ты его заблокировала? Везде, где только можно?

— Да он на связь не выходил, — я пожала плечами. — Ни звонков, ни смс. Пока не беспокоит.

— Всё равно заблокируй на всякий случай, — посоветовала Настя. — Мало ли.

— Учту, — кивнула я.

Ещё немного поболтали — о работе, о планах, о жизни. Настя рассказала про своего парня, который всё ещё на соревнованиях, я — про Зойку и сегодняшнее знакомство с потенциальным женихом.

— Держи меня в курсе! — попросила Настя. — Очень интересно, что из этого выйдет.

— Обязательно! — засмеялась я.

Детки начали просыпаться. Мы накрыли полдник, потом вышли на улицу — гулять. Погода была чудесная: солнце, лёгкий ветерок, в небе ни облачка. Малыши носились по площадке, визжали от восторга, а мы с Настей сидели на скамейке и просто наслаждались моментом.

Рабочий день пролетел незаметно.

Распрощавшись с Настей, я поспешила домой. Сегодня нельзя опаздывать — знакомство Зойки с сыном маминой коллеги! Я пропустить это не могла. Иначе подруга обидится.

— Насть, извини, сегодня не могу с тобой кофе, — сказала я на прощание. — У нас важное событие.

— Понимаю, — улыбнулась она. — В другой день — обязательно?

— Всеми руками и ногами за! — пообещала я. — И я тебя обязательно познакомлю с Зойкой. Вы друг другу понравитесь, я уверена.

— Посмотрим, — засмеялась Настя.

До общаги долетела на крыльях. Влетела в комнату и застала Зойку в режиме электро-веника. Она металась между шкафом, столом и зеркалом, одновременно пытаясь накрывать на стол, поправлять причёску и выбирать наряд.

— Привет, Зоечка! — я чмокнула её в щёку. — Как ты? У тебя всё готово? Помощь нужна?

— Привет, Асек! — выдохнула она. — Да вроде всё. Осталось только картошку отварить, но я сама. Ты отдыхай после работы. Костя через час придёт.

— Тогда я в душ, — я скинула кеды и стянула платье. — День был насыщенный.

Горячая вода смыла усталость, расслабила мышцы. Я быстро ополоснулась, высушила волосы феном и собрала их в высокий хвост. Оделась в любимые джинсы и просторную футболку — удобно и по-домашнему.

Мы с Зойкой накрыли стол. Получилось даже красиво: салфетки, приборы разложены, в центре — вазочка с цветами.

— Всё, — выдохнула Зойка, оглядывая результаты трудов. — Я готова.

— Отлично! — я похлопала. — Теперь можно и прилечь.

Но не тут-то было. Телефон Зойки зазвонил.

— Алло? — она ответила и сразу заулыбалась. — Да, Костя, уже иду.

Она выпорхнула за дверь, а я встала, поправила кровати и подошла к окну. Вечер опускался на город, зажигались фонари, по проспекту неслись машины.

И вдруг я замерла.

На парковке, прямо напротив входа в общежитие, стояла знакомая машина. Серая, с характерной царапиной на заднем бампере. Машина Тима.

Сердце пропустило удар. Какого чёрта он тут делает? Я же ясно сказала — всё кончено.

Злость вскипела мгновенно. Я схватила телефон и набрала смс. Звонить не хотела — голос его слышать было противно.

«Что ты делаешь возле моей общаги? Тебе не ясно? Я знать тебя не хочу!»

Ответ пришёл почти сразу.

«Ась, ты не серьёзно. Я хочу с тобой поговорить. Я прощу тебе того бычару, я люблю тебя»

Я задохнулась от возмущения. Простит он?! Мне?!

«Я тебе не прощу ничего. Уезжай. Говорить, а тем более видеть я тебя не хочу»

Отправила и отбросила телефон, будто он мог укусить.

В этот момент дверь открылась — вошли Зойка и Костя.

Я быстро отошла от окна, натянула улыбку и пошла знакомиться.

Костя оказался высоким, худощавым, с острыми, но приятными чертами лица. Тёмные волосы, очки в модной чёрной оправе, которые делали его похожим на молодого учёного. Одет просто, но со вкусом: синие джинсы, футболка-поло такого же цвета. На прыщавого задрота, которого боялась Зойка, он совсем не походил. Скорее наоборот — именно такой типаж ей всегда нравился.

«Может, эта встреча судьбоносна?» — подумала я и улыбнулась.

Ужин прошёл отлично. Костя оказался интересным собеседником, много шутил, рассказывал забавные истории. А главное — он смотрел на Зойку так, что сомнений не оставалось: она ему тоже понравилась. У Зойки глаза горели, она то краснела, то бледнела, то смеялась над каждой его шуткой.

«Хороший знак», — отметила я про себя.

Но постепенно начала чувствовать себя третьей лишней. Костя и Зойка смотрели друг на друга так, что между ними, казалось, протянулась невидимая нить. И мне в этой картине места не было.

— Ладно, — я встала из-за стола. — Я обещала зайти к подруге. Вы тут не скучайте.

— Ась, может, останешься? — неуверенно предложила Зойка.

— Нет-нет, — я махнула рукой. — Всё хорошо. Развлекайтесь.

Я быстро обулась, схватила рюкзак и телефон и выскользнула за дверь.

В коридоре я остановилась. А если Тим всё ещё там, на парковке? Блин, я в своём гениальном плане объединения птенчиков совсем не учла этот момент.

Достала телефон. Сообщений от Тима не было. Может, уехал?

Я осторожно выглянула из двери общежития. Машины на парковке было много, но серой «Тойоты» с царапиной среди них не наблюдалось.

Фух. Пронесло.

Я вышла на улицу и глубоко вдохнула вечерний воздух. Тёплый, пахнущий пылью и цветами. В такую погоду грех сидеть дома.

Я направилась к бульвару. Он находился в десяти минутах ходьбы — широкая аллея с фонтанами, лавочками и уютными кофейнями. Вечером здесь всегда много народу: влюблённые парочки, мамы с колясками, пенсионеры с книжками.

Я зашла в кофейню, купила большой латте с корицей и устроилась на свободной лавочке. Вставила наушники, включила спокойный плейлист и просто смотрела на людей.

Музыка обволакивала, уносила куда-то далеко. Я расслабилась и позволила себе помечтать.

Представила себя на сцене. Огромный зал, софиты, темнота зрительного зала. Я танцую главную партию — каждое движение отточено, каждое па идеально. Музыка затихает, и я замираю в финальной позе. А потом — шквал аплодисментов, крики «браво», и на сцену выносят огромный букет. Жёлтые хризантемы. Мои любимые.

На душе стало так тепло и уютно, что я зажмурилась от удовольствия.

Очнулась от вибрации телефона. Посмотрела на экран — время близилось к одиннадцати. Ничего себе, засиделась!

Написала Зойке: «Возвращаюсь». Она ответила почти сразу: «Ок, Костя уже ушёл».

Я допила остывший кофе и быстрым шагом направилась к общежитию. Город уже засыпал, машин стало меньше, фонари горели ярче.

В комнате меня ждала чистота. Зойка не только убрала со стола, но и помыла посуду. Настоящее золото, а не подруга!

— Асечка! — она сияла, как новогодняя ёлка. — Он мне так понравился!

— Зоечка, это же здорово! — я обняла её. — Я очень рада!

— Мы договорились пойти в кино, — затараторила она. — Пойдёшь с нами?

— Зой, ты как маленькая, — засмеялась я. — Сама справишься с походом в кино, это не сложно.

— Ой, справлюсь-то справлюсь, — она замялась. — Но тебе не будет скучно?

— Не будет, — заверила я. — Но если фильм тебе понравится, ты со мной потом на него сходишь. Договорились?

— Если понравится — да, — кивнула Зойка. — А если не понравится, выберем что-то другое. Хорошо?

— Хорошо!

Мы ещё немного поболтали, обсудили Костю, его манеры, его шутки. Зойка была на седьмом небе. Я легла в кровать с чувством, что день прошёл не зря.

Завтра снова на работу. Кто бы мог подумать, что на работу можно ходить с таким удовольствием? Но у меня получалось.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Ночью мне приснился странный сон. Я помню только отрывок: огонь, много огня, и густой чёрный дым, от которого нечем дышать. Кто-то звал меня, но голос тонул в треске пламени.

Я проснулась резко, будто от толчка. Сердце колотилось. Часы показывали 4 утра.

Я встала, прошла в ванную, умылась прохладной водой. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, глаза испуганные.

— Просто сон, — сказала я вслух. — Просто плохой сон.

В комнате было тихо. Зойка мирно посапывала, уткнувшись носом в подушку. За окном уже серело — приближалось утро.

Я легла обратно, укрылась одеялом и закрыла глаза.

Попробую уснуть.

Уснула я с трудом — мысли о странном сне ещё долго крутились в голове, не давая провалиться в темноту. От этого утро выдалось тяжёлым. Будильник прозвучал как приговор, и пришлось заставить себя встать.

Но впереди новый день. Новые свершения!

Я собралась быстро — привычный ритуал уже отточен до автоматизма. Умылась, на скорую руку сделала бутерброд, натянула удобную одежду и вылетела за дверь. Настроение, несмотря на недосып, было бодрым.

Однако судьба решила испытать меня на прочность. Я вышла из дома по расписанию, но транспорт, как назло, не пришёл. На остановке собралась небольшая толпа, люди начинали нервничать, поглядывать на часы. Потом кто-то сказал: там, впереди, авария, всё стоит.

Я мысленно застонала. Терпеть не могу опаздывать. Пришлось ловить такси — благо, водитель попался шустрый, и мы объехали пробку дворами.

В школу я влетела без двух минут девять. Успела!

— Ася, ты сегодня прямо Железный человек! — встретила меня Настя улыбкой.

— Еле выжила, — выдохнула я, вешая рюкзак. — Там такое на дорогах...

Рабочий день пролетел незаметно. Детки были послушными, занятия шли по плану, даже Маруся сегодня не капризничала. К концу дня настроение поднялось до максимума, и когда мы с Настей остались вдвоём, я сама предложила:

— Может, кофе? Поболтаем?

— С удовольствием! — она просияла.

Мы выбрали наше любимое кафе — то самое, с книжными стеллажами и панорамными окнами.

— А Зоя придёт? — спросила Настя, когда мы устроились за столиком. — Ты обещала нас познакомить.

— Ой, не, — я махнула рукой. — Зойка не придёт. Тот парень, Костя, оказался не прыщавым задротом, а вполне симпатичным и интересным. Так что они сегодня в кино. Но я тебя обязательно познакомлю! Вы понравитесь друг другу, я уверена.

— Ну, если ты так говоришь... — Настя улыбнулась, но в глазах мелькнула грусть. Наверное, вспомнила, что её парень до сих пор на соревнованиях.

В этот момент телефон тренькнул. Андрей.

«Может, поужинаем сегодня?»

«А я уже поужинала, мы с подругой в кафе после работы»

«Может, тогда за тобой заехать?»

«Я с подругой, расходиться не собирались =)»

«Может, я тогда присоединюсь? Где вы?»

Я подняла глаза на Настю.

— Тут мой знакомый напрашивается присоединиться. Ты как?

— Я не против, — она пожала плечами. — Но не буду ли я третьей лишней?

— Не будешь, — заверила я. — Это просто знакомый. Тот самый Андрей, я тебе про него рассказывала. Ну, который в клубе заступился, а потом перед Тимом...

— А, тот самый... — Настя задумалась на секунду, потом кивнула. — Если не буду лишней, пусть приезжает.

Я набрала:

«Приезжай. Мы в кафе на Зелёной»

«Буду через полчаса»

Мы продолжили болтать, потягивая кофе. Кафе сегодня было особенно уютным. В интерьере преобладали кремовые и серые тона, приглушённый свет создавал камерную атмосферу, а над каждым столиком горела отдельная лампа — как в игре «Что? Где? Когда?», только волчка не хватало. Панорамные окна открывали вид на вечернюю улицу: там кипела жизнь, спешили люди, мелькали огни машин. А здесь, внутри, время будто замедлялось.

Я снова залюбовалась стеллажами с книгами. Отдельный стеллаж был отдан под буккроссинг — можно принести свои книги и взять чужие. И даже оставить записку с контактами, чтобы найти друга по интересам. Интересно, кто-нибудь так делает? Я подумывала принести пару своих — всё равно пылятся без дела.

— Ты зависла, — Настя помахала рукой перед моим лицом.

— Мечтаю, — улыбнулась я. — Смотрю на книги и думаю, что бы взять.

— О, я недавно классный детектив прочла, могу порекомендовать...

Но договорить она не успела. К столику подошёл Андрей.

В руках у него были два небольших букета — по одному для каждой.

— Здравствуйте, девушки, — он улыбнулся своей обаятельной улыбкой и протянул цветы. Романтик, однако.

— Привет, Андрей, — я взяла букет и чуть смутилась. — Это Настя. Настя, это Андрей.

— Здравствуй, — Настя поздоровалась скованно, почти не глядя на него.

— Может, по бокалу вина за встречу? — предложил Андрей, усаживаясь.

Я прищурилась:

— Так-так-так. Вино? А ты, случайно, не за рулём?

— Подловила, — он рассмеялся. — За рулём.

— Так что гоу за кофе, и никакого вина. Здесь очень вкусный кофе, между прочим, — я подняла указательный палец в жесте «ай-яй-яй».

— Эх, умеешь ты строить, — вздохнул он.

— Папа военный, строить у меня в крови, — я рассмеялась, и напряжение чуть спало.

Мы поболтали ещё немного. Андрей расспрашивал про работу, про детей, шутил. Настя потихоньку оттаяла, даже улыбнулась пару раз. Я решила, что пора припудрить носик.

— Ребят, я на минуту, — я встала и направилась в дамскую комнату.

Вернулась я минут через пять. И то, что увидела, заставило меня замереть.

Андрей сидел близко к Насте, почти вплотную, и держал её за плечо. Лицо у него было искажено злостью, он что-то говорил сквозь зубы. Настя сидела белая как мел, вся сжавшись.

Я ускорила шаг и успела услышать последнюю фразу:

—...что-нибудь ей скажешь — пеняй на себя. Поняла?!

— Поняла, — еле слышно ответила Настя.

Я подошла вплотную.

— Что здесь происходит?

На мгновение повисла тишина. Андрей переглянулся с Настей, потом отпустил её плечо и, как ни в чём не бывало, провёл рукой по её рукаву, будто смахивая пылинку.

— Ничего, — улыбнулся он мне. — У Насти плечо было в чём-то замарано, я помог почистить.

— Понятно, — кивнула я, хотя внутри всё заледенело. Плечо? Серьёзно? И для этого нужно было так на неё шипеть?

Но почему-то я не стала задавать вопросы. Какой-то внутренний голос подсказал: не здесь, не сейчас. Потом у Насти выпытаю.

Мы посидели ещё немного. Но прежней лёгкости уже не было. Воздух будто сгустился, разговор не клеился. Настя погрузилась в свои мысли, отвечала односложно, а вскоре начала собираться.

— Я, наверное, пойду, — сказала она, поднимаясь. — Завтра рано вставать.

— И мне пора, — подхватила я. — Тоже на работу.

— Давайте я вас подвезу, — предложил Андрей.

— Нет, не надо! — Настя ответила слишком быстро, почти испуганно. — Я живу через пару домов, пешком дойду.

Я насторожилась. Через пару домов? Она живёт совсем в другом районе, и она знает, что я это знаю. Тревожный звоночек превратился в набат.

— Настя, — я повернулась к ней, — я у тебя методичку хотела забрать, чтобы к завтра подготовиться. Давай я сейчас с тобой зайду?

— Конечно, — она едва заметно выдохнула. — Я сама хотела предложить.

— Андрей, спасибо за компанию, — я обернулась к нему. — Нас провожать не надо, мы сами.

— Я довезу до Насти, потом подожду, доставлю домой в целости, — попытался настоять он.

— Не стоит, — твёрдо сказала я. — Нам ещё методичку обсуждать. Мы бы и здесь обсудили, но она у Насти дома. Так что не надо.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Хорошо. Напиши, как доберётесь.

— Конечно.

Мы вышли из кафе. Андрей сел в машину и уехал. А мы с Настей молча прошли несколько домов, пока я не убедилась, что нас никто не видит. Потом я достала телефон и набрала ему смс: «Добрались». Ответ пришёл почти сразу: многословное «ок».

— Настя, — я повернулась к подруге. — Рассказывай. Что это было?

Она молчала, глядя в землю.

— Не думай, что я ничего не заметила. Я не сразу подошла и достаточно увидела и услышала, чтобы понять: вы знакомы. Скажи мне правду.

— Ась, я не могу, — голос у неё дрогнул.

— Почему?

— Я... я его боюсь.

Я взяла её за руку. Рука была ледяная и дрожала.

— Ты хочешь, чтобы я ничего не узнала и влипла в историю?

— Нет, — она подняла на меня глаза, полные слёз. — Не хочу.

— Тогда рассказывай. Он от меня ничего не узнает. Обещаю.

— Поехали ко мне, — выдохнула Настя. — Там расскажу. И ты правда можешь остаться у меня, если хочешь.

— Поехали. — Я достала телефон, быстро набрала Зойке: «Остаюсь у Насти, не жди».

Мы поймали такси. Настя жила в спальном районе — шестнадцатиэтажный дом среди деревьев и детских площадок. Квартира оказалась современной, с хорошим ремонтом, видно, что хозяева со вкусом. Я прошла в зал, Настя предложила чай. Я согласилась — чувствовала, что разговор будет долгим.

Мы устроились на мягком диване с кружками. Настя молчала, глядя в одну точку. Я ждала.

— Это было два года назад, — наконец начала она. Голос звучал глухо, будто издалека. — Я училась на последнем курсе. Мне безумно хотелось самостоятельности, понимаешь? Уйти из-под маминого контроля, который душил. «Где? С кем? Куда?» — каждый день. Я решила пойти работать, чтобы снимать жильё и ни от кого не зависеть.

Она сделала глоток чая, хотя видно было, что ей не хочется.

— Моя однокурсница работала в клубе гоу-гоу и позвала меня. Я согласилась. Это же не стриптиз, ничего такого — просто танец, просто красивое шоу. Деньги платили хорошо, приставаний не было. Всё было нормально. А потом клуб перепродали, и пришло новое руководство. Появился Андрей.

Она произнесла его имя с таким отвращением, что у меня мурашки побежали по коже.

— Он был... красивый. Очень. Все девчонки по нему сохли, вешались на шею. А я... я не хотела. У меня была цель — заработать и съехать, а не прыгать в постель к каждому красавчику. И он, видимо, привык, что все его, а тут я — как бельмо на глазу. Начал ухаживать, я отказывала. Старалась брать смены, когда его нет, пересекаться поменьше. Думала, пронесёт.

Она замолчала, сжимая кружку так, что побелели костяшки.

— В один из дней меня попросили подменить девочку. Время смены совпало с его выходным, я думала, что не пересечёмся. Но когда я заканчивала, он тоже был в клубе. Мы столкнулись у входа в раздевалку, рядом с туалетом. — Голос её дрогнул, по щеке потекла слеза. — Он... он затащил меня туда. Я даже пикнуть не успела. Силы были неравны, понимаешь? Кричать бесполезно — музыка орёт так, что стенки дрожат. Он...

Она всхлипнула, закрыла лицо руками. Я пересела ближе, обняла её за плечи. Она вздрагивала, как от холода.

— Он изнасиловал меня. Прямо там, в этом грязном туалете. А когда закончил, кинул пачку денег, как шлюхе. И ушёл.

Я сидела, ошеломлённая. В голове не укладывалось. Тот самый Андрей, который спасал меня от Кирилла, который защитил от Тима, который дарил цветы и говорил комплименты... Неужели это один и тот же человек?

— Я вышла оттуда другим человеком, — продолжала Настя, вытирая слёзы. — До него у меня был только один парень, и опыта почти никакого. А тут такое... Это было дико. Больно. Унизительно. Я долго не могла прийти в себя, вообще перестала доверять мужчинам. Из клуба уволилась сразу, деньги его не взяла. Сменила номер, удалила все соцсети. К счастью, он меня не искал. От подруги слышала, что он поднялся — из охраны в начальники службы безопасности, а потом, видимо, стал управляющим. А сегодня мы встретились впервые за два года.

— Настя... — прошептала я. — Мне так жаль. Я даже представить не могла.

— Я не жалею, что рассказала, — она подняла на меня покрасневшие глаза. — Если это убережёт тебя от него, я буду счастлива.

— Но как же... — я запуталась в мыслях. — Он столько раз мне помогал. Ничего не требовал взамен. Я даже поужинать с ним отказывалась, а он всё равно был рядом. Может, он изменился?

— Может, — горько усмехнулась Настя. — А может, и нет. Решать тебе. Только помни: я тебя предупредила.

— Отношений с ним я и не планировала, — твёрдо сказала я. — А теперь и общаться не хочу. Только нужно придумать, как от него отделаться, не спалив, что я всё знаю.

— Не знаю, — Настя покачала головой. — Но я рада, что ты не осталась с ним наедине сегодня.

— Надо обмозговать... — я вздохнула. — Утро вечера мудренее. Давай спать.

— Я постелю тебе здесь, — Настя поднялась. — Сейчас принесу бельё.

— Отлично. Я пока в душ.

Только я зашла в ванную, как телефон тренькнул.

«Уже спите?» — Андрей.

Я вытерла руки и показала сообщение Насте, когда вышла.

— Легок на помине. Что отвечать?

— Отвечай, как бы ответила, если бы не знала.

Я набрала: «Да, Андрей, ложимся».

Ответ прилетел мгновенно: «Пусть тебе приснюсь я».

Я прочитала вслух. Настя поморщилась.

— Надеюсь, не приснится, — сказала она. — А то кошмары всю ночь будут.

— Тоже надеюсь.

Мы улеглись. Но сон не шёл.

Я ворочалась, перебирая в голове всё, что узнала. Андрей, такой внимательный, такой заботливый... Неужели всё это была маска? Или люди действительно могут меняться? Но Настя не могла врать. Её боль была настоящей.

Как теперь быть? Как отвязаться от него, чтобы он ничего не заподозрил и не навредил Насте?

Мысли путались. Я решила, что завтра обязательно поговорю с Зойкой. У неё трезвый взгляд, может, подскажет что-то дельное.

С этой мыслью я наконец провалилась в сон.

Андрей на связь не выходил несколько дней. И это не могло не радовать. Я даже начала надеяться, что до него наконец дошло: ничего не светит, пора переключиться на кого-то другого. Мысль об этом грела где-то внутри, как тёплый чай в холодный день.

А ещё близились выходные. Я планировала поездку к родителям — первую после разрыва с Тимом. И если сам факт расставания скрывать я не собиралась, то причину... Причину озвучивать не хотелось совсем. Слишком больно, слишком лично. Я надеялась, что родители поймут и не станут задавать лишних вопросов. Они у меня чуткие, должны почувствовать.

С Зойкой за эти дни мы почти не пересекались. Она нашла подработку в магазине одежды — менеджером, и после работы убегала гулять с Костей. Когда она возвращалась, я уже спала. Утром мы сталкивались в коридоре, обменивались парой фраз и разбегались по своим делам. Обсуждать по смс такие серьёзные темы, как Андрей, не хотелось. Поэтому разговор откладывался.

Наступила пятница. Я с утра подготовила вещи для поездки домой и сразу взяла их на работу — чтобы не тратить время на забег в общагу. Сумка была не тяжёлой, но неудобной, всё время норовя сползти с плеча. Но я упрямо перекидывала её и шагала дальше.

Рабочий день покатился по привычной колее. За эту неделю я уже освоилась, привыкла к ритму, к деткам, к их смешным просьбам и неожиданным вопросам. Они тянулись к нам с Настей, ловили каждое слово, и от этого на душе становилось тепло.

С Настей мы к разговору об Андрее не возвращались. Да и нечего было обсуждать — он не объявлялся, а я всё ещё не придумала, как от него избавиться. Единственное, что поняла твёрдо: делать это нужно как можно быстрее. Но может, он сам передумал? Раз не выходит на связь... Если быть совсем откровенной, я на это надеялась.

Во время тихого часа я опять услышала знакомое хныканье. Маруся. Я тихонько поднялась, подошла к её кроватке, присела на корточки. Погладила по головке, поправила одеяльце. И почти сразу дыхание девочки выровнялось, она засопела, уткнувшись носиком в подушку.

В этот момент телефон тренькнул. Я глянула на экран и мысленно застонала. Андрей.

Надежда, что он отстанет сам, ушла в отпуск. Или в отставку.

«Привет, увидимся вечером?»

«Привет. Не могу, я уезжаю»

«Далеко?»

«Нет»

«Так всё же куда?»

Я почувствовала, как внутри закипает раздражение. Что за допрос? С какой стати я должна перед ним отчитываться?

«Какая разница? Что за вопросы? Я разве должна перед тобой отчитываться?»

«Мне просто хотелось знать, где будет девушка, которая мне нравится»

«Андрей, я по-моему тебе уже говорила: я не ищу отношений. Повода на взаимность я тебе не давала. Переспать с кем-то мне не горит. Так что твои вопросы, мне кажется, неуместны»

«Услышал»

«Очень на это надеюсь. Хочешь общаться со мной? Не против. Но не больше чем как с другом»

«А может, я у тебя как друг спросил?»

«Тогда бы ты не говорил о симпатии. Извини, мне некогда, пошла работать»

«Ок»

Вот прям взбесил. Король, блин, мира — все перед ним отчитываться должны. Я представила, как ответила бы ему, если бы не знала про Настю. И поняла: я сработала чисто. Жёстко, но без лишнего. Именно так и надо — держать дистанцию и не встречаться с ним наедине.

Избегать. Первый пункт моего плана по избавлению. Может, это и по-детски, но пусть будет так.

После работы, как и планировала, я поехала на вокзал. Автобус был полупустой, я устроилась у окна, вставила наушники. Город медленно уплывал назад, сменяясь полями и перелесками. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё в тёплые золотистые тона.

Телефон пиликнул. Снова Андрей.

«Меня не будет в городе несколько дней. Уезжаю в воскресенье. Не скучай»

Я хмыкнула и набрала короткое «Ок». Пусть знает, что мне безразлично. Ответила на его же манер.

Наушники в уши — и я абсолютно счастлива. Даже не буду придумывать, как сказать родителям про расставание. Как-нибудь само сложится.

Домой приехала в прекрасном расположении духа. Надеюсь, так выходные и проведу. Улыбнувшись, я вошла во двор.

И, конечно, первым делом нос к носу столкнулась с моей «любимой» невесткой. На радостях, что еду домой, я совсем забыла: она и брат теперь живут здесь.

— О, Аська, привет! — Катя сощурилась, разглядывая меня с ног до головы. — А где твоя собачонка? Ты приехала, а его нет. Странные дела...

Меня аж передёрнуло от её интонации. До сих пор не понимаю, что брат в ней нашёл. Они женаты уже два года, а добрых чувств к ней я так и не испытываю.

— Привет. Не поняла?

— Чего не поняла? — она хмыкнула. — Я про этого, как там его... Тимофея.

Я закатила глаза про себя. Она училась с ним в одном классе девять лет, бегала за ним, пока он её не послал, когда мы начали встречаться. И теперь делает вид, что не помнит имени?

— Так стоп, — я остановилась и посмотрела на неё в упор. — А с чего это ты его собачонкой называешь? Берега не попутала?

Несмотря на то, что мы с Тимом расстались, слушать оскорбления в его адрес, тем более от неё, было противно.

— А что нет? — Катя скрестила руки на груди. — Вечно за тобой бегает, а тут его всё нет. Странно.

— Тебя это не касается, — отрезала я. — Отстань. Лучше грядки продолжай полоть, толку больше, чем от того, что языком треплешь.

— Хамка!

— Не хлеще некоторых, — я усмехнулась и, не оборачиваясь, направилась к дому.

Запах пирожков накрыл меня ещё на крыльце. Свежие, только из печи, с капустой — мои любимые. Мама крутилась у плиты, дожаривая последнюю партию. Папа сидел за столом и мариновал шашлык, сосредоточенно натирая мясо специями. Брат стоял на стремянке, пытаясь дотянуться до верхней полки кухонного гарнитура, где хранились шампуры.

— Та-дам! — я встала в дверях, раскинув руки. — Привет, семья! Я смотрю, у вас работа кипит! Ждёте, наверное, кого-то?

Первой опомнилась мама.

— Ася, доченька! — она поставила противень, вытерла руки о фартук и бросилась ко мне обниматься. — Ждём, конечно!

Папа страдальчески посмотрел на меня, потом на свои руки, перепачканные в маринаде, потом снова на меня. Я чмокнула его в щёку, и он довольно улыбнулся.

А брат... Брат у меня отдельный кадр. Кто же не придерживая руками то, что может разлететься, резко поворачивается? Шампура со звоном посыпались на пол, и я невольно рассмеялась.

— Это не я виновата! — крикнула я, прячась за маму.

— А кто? — брат спрыгнул со стремянки, подхватил меня на руки и закрутил по кухне так, что пятки замелькали.

— Братик! — заливалась я смехом. — А когда нам будет глубоко за шестьдесят, ты тоже будешь меня так крутить?

— Конечно, мелкая! — он опустил меня на пол и взлохматил волосы.

— Даже если хондроз, радикулит?

— Даже если! Ты ж моя сестрёнка.

— Ну не особо и мелкая, — я с умным видом поправила воображаемые очки. — Метр шестьдесят шесть на дороге трудно не заметить.

Мама легонько шлёпнула меня полотенцем пониже спины.

— Иди уже руки мой и перекуси, пока шашлык жарится. Поди, не ела с обеда. Быстро-быстро!

— Уже бегу, мам!

Во дворе у нас стояла беседка — деревянная, резная, с лавочками и столом. В летнее время мы всегда обедали там. На свежем воздухе еда казалась вкуснее, а разговоры — душевнее.

Мы с мамой накрывали на стол. Брат колол дрова для мангала, папа сосредоточенно жарил мясо, переворачивая шампуры. Катя копошилась в доме — наверное, прихорашивалась.

— Ась, а Тим где? — спросила мама, расставляя тарелки.

— Не знаю, — я пожала плечами.

— Поссорились, что ли? — мама вздохнула. — Не переживай, помиритесь.

— Нет, — я покачала головой. — Не поссорились. Мы расстались. И не помиримся.

Я улыбнулась, чтобы мама не волновалась.

— Ох... — она на мгновение замерла. — Как же так?

— Мам, всё хорошо. Правда. — я подошла и обняла её за плечи. — Я не переживаю. Случилось, видимо, то, что должно было. Давай не будем об этом, ладно?

— Хорошо, — мама погладила меня по голове. — Но если захочешь поделиться, ты знаешь, я всегда готова выслушать. Если совет нужен — обращайся.

— Спасибо, мамуль. — я чмокнула её в щёку. — Люблю тебя. Пойду Катю позову, а то папа уже заканчивает.

— Иди, дочка.

Я пошла в дом. На первом этаже Кати не было. Поднялась на второй — там, где раньше была моя комната, а теперь спальня брата и его жены. Я всегда ходила тихо, привыкла с детства, чтобы не беспокоить родителей. И сейчас моя привычка сыграла злую шутку — Катя меня не услышала.

Зато я услышала её.

—...да, видимо, разбежались с этой курицей. Не появлялся сегодня. Если честно, я даже рада. Так ей и надо, нечего нос задирать. Ага, овечка.

Я застыла на месте. В груди неприятно кольнуло. Обсуждает меня за спиной? Ещё и оскорбляет? И это после всего, что для неё сделала наша семья.

Я вспомнила, как брат на ней женился. Она сказала, что беременна. Мы все обрадовались, уже полюбили малыша, хоть он ещё не родился. А потом она потеряла ребёнка. И мы горевали вместе с ними. А теперь...

Подслушивать дольше не было желания. Пусть это останется при ней.

— Кать! — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мясо почти готово, пошли к столу!

— Сейчас спущусь! — донеслось из комнаты.

Я развернулась и пошла вниз.

Ужин прошёл хорошо. Мы сидели в беседке, ели шашлык, пили чай с пирожками. Потом играли в карты, а папа с братом достали нарды и устроили турнир. Я старалась не думать о том, что услышала. Ну, овечка. Ну, курица. Пусть говорит. Я живу здесь и сейчас, по совести.

Выходные пролетели незаметно. Родители и брат ни разу не спросили про Тима — спасибо им, почувствовали. Катя ещё пару раз пыталась меня подколоть, но когда поняла, что мне всё равно, тоже отстала.

В город я возвращалась с полными пакетами: мама напихала столько еды, будто я уезжаю на Северный полюс. Пришлось просить Зойку встретить меня. Она приехала с Костей — эти птенчики уже неразлучники, такие милые.

Костя проводил нас до общаги и уехал, даже не зашёл. Мы с Зойкой наконец-то смогли нормально поговорить. Она взахлёб рассказывала о Косте — какой он замечательный, умный, внимательный. Я поделилась впечатлениями от выходных, не забыв упомянуть подслушанный разговор.

— Что?! — Зойка аж подскочила. — Да я ей сейчас наваляю! Пусть только попробует язык распускать!

— Зой, успокойся, — я положила руку ей на плечо. — Не стоит.

— Пусть только на глаза мне попадётся, — буркнула Зойка, но остывать не спешила.

— Ладно, — я вздохнула. — Зой, я хотела спросить совета.

— Функция советчика активирована, — она изменила голос, изображая робота, и я невольно улыбнулась.

Я пересказала всё, что узнала от Насти про Андрея. Глаза у Зойки становились всё круглее и круглее.

— Ничего себе история... — выдохнула она. — Короче, тебе нельзя оставаться одной. Если надо встретить — мы с Костей встретим, я уверена, он не откажется. А от встреч с ним надо отмазываться... Какой бы повод придумать?

— Зачем мы вообще пошли в тот клуб? — я обхватила голову руками. — Можно же было в другой пойти!

— Ась, не смей себя винить! — Зойка тряхнула меня за плечи. — Хватит самобичеванием заниматься. Лучше подумаем, что делать.

— Я тут наткнулась в интернете на курсы самообороны, — сказала я. — Вот и запишусь. Первое: смогу дать отпор. Второе: всегда есть отмазка — «не могу встретиться, я на курсах».

— Божечки-кошечки! — Зойка просияла. — Это же идеально! А знаешь что? Я буду ходить с тобой!

— Зойка, — я обняла её. — Я тебя обожаю!

Мы ещё немного посидели, обсуждая детали, а потом залезли в интернет и записались на первое занятие. Легли спать с чувством, что всё будет хорошо.

Завтра новый день. А с подругой, как у меня, ничего не страшно.

Утро встретило меня прохладой — после череды тёплых дней резкое похолодание чувствовалось особенно остро. За окном небо затянуло лёгкой дымкой, ветер шевелил листья, и даже птицы сегодня пели не так звонко. Я наскоро позавтракала, натянула любимое жёлтое худи с капюшоном — оно всегда поднимало настроение, словно маленькое солнце, — чёрные джинсы и удобные кроссовки. В рюкзак, поверх всего, закинула спортивную форму: сегодня вечером первое занятие по самообороне.

Мысль об этом щекотала нервы. Всё новое всегда волнительно, но я знала: справлюсь. Наверное, это главное, чему я научилась за последние недели, — верить в себя.

На работе день пролетел незаметно. Во время обеда мы с Настей уединились в нашем любимом уголке кабинета, и я рассказала про планы на курсы. Она слушала внимательно, потом улыбнулась:

— Отличная идея. Только надеюсь, что применять навыки не придётся.

— Я тоже на это надеюсь, — вздохнула я. — Но лучше быть готовой, чем потом жалеть.

Она кивнула, и мы вернулись к детям.

После работы я зашагала по адресу, указанному в объявлении. Район был мне незнаком — тихие улочки, старые деревья, мало машин. Наконец показалось двухэтажное здание, ничем не примечательное: серый кирпич, узкие окна, неприметная вывеска. Внутри пахло свежим ремонтом и почему-то кофе. У стойки администратора уже ждала Зойка — увидев меня, она помахала рукой.

— Готова? — спросила с хитринкой.

— Рождена для этого, — усмехнулась я, хотя внутри всё трепетало.

Мы взяли ключи от кабинок, переоделись и направились в зал. Туда уже подтягивались другие ученики — разного возраста: от совсем юных девчонок до женщин постарше. Кто-то пришёл с подругой, кто-то одна. Все немного стеснялись, переглядывались.

Зал оказался светлым, с большими зеркалами во всю стену и мягкими матами на полу. На стенах — плакаты с техниками защиты, на стойке — груши разного размера. Обстановка внушала серьёзность, но не пугала.

Вскоре вышел тренер. Высокий, подтянутый, с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Представился — Руслан Тимурович. Голос спокойный, уверенный.

— Рад видеть столько желающих, — начал он, обводя взглядом группу. — Коротко о себе: я занимаюсь единоборствами больше пятнадцати лет, обучаю девушек самообороне уже пять лет. Наши занятия будут состоять из двух частей. Первая — боевая подготовка. Мы будем изучать приёмы, взятые из тайского бокса, кикбоксинга, рукопашного боя — всё, что реально работает в уличной ситуации. Вторая часть — психологическая подготовка. Научу не бояться применять эти приёмы, быстро включаться в критический момент.

Он сделал паузу, давая нам осмыслить.

— Девочки, главное, что нужно усвоить: когда вы не боитесь, это считывают окружающие. Ваша уверенность делает вас нежертвой. А теперь давайте разомнёмся и перейдём к упражнениям.

Страх, который сидел где-то в животе, начал отпускать. Я, конечно, переживала: всю жизнь танцы, а тут единоборства. Но с выносливостью у меня порядок, с координацией тоже. А вот силы... Тренер словно прочитал мои мысли:

— Для самообороны грубая сила не главное. От девушки не ждут серьёзного сопротивления. Это и есть наш секрет. Нападающий расслаблен, а вы в этот момент действуете быстро и жёстко.

Гора с плеч. Я выдохнула и с новыми силами включилась в разминку.

Занятие пролетело на одном дыхании. Мы отрабатывали базовые стойки, учились освобождаться от захватов, бить в уязвимые места. Руслан Тимурович шутил, подбадривал, и группа постепенно раскрепощалась. К концу я чувствовала себя не вымотанной, а заряженной энергией.

Из зала мы с Зойкой вышли раскрасневшиеся, но довольные. На щеках румянец, в глазах азарт.

— Круто! — выдохнула Зойка. — Я даже не думала, что так понравится.

— А я вообще молчу, — улыбнулась я. — Теперь чувствую себя немножко супергероем.

В этот момент телефон тренькнул. Я глянула на экран и скривилась.

«Что же ты приезжала и даже не зашла к старому знакомому?»

— Андрей? — заглянула через плечо Зойка.

— Не, Тим.

— А этому-то что надо?

— Спрашивает, почему в гости не зашла, — я закатила глаза и набрала ответ: «Ты забылся. Пока».

— Идиот, — резюмировала подруга.

— Согласна. Зой, а пошли в кино? Или у тебя встреча с Костей?

— Пошли! — обрадовалась она. — Костя сегодня заканчивает проект, так что я полностью в твоём распоряжении. — Она чмокнула меня в щёку. — Пошли в ТЦ, он как раз недалеко?

— Отлично, там и перекусим.

По пути мы взахлёб обсуждали тренировку, то и дело вспоминая наши «успехи». Конечно, для первого раза вышло неплохо — это не только мы так думали, тренер похвалил.

— Зой, а давай Настю позовём? — осенило меня. — Я же хотела вас познакомить.

— Давай! — подруга загорелась. — Интересно, какая она.

Я быстро набрала Насте. Та обрадовалась, сказала, что подойдёт через час. Идеально — как раз успеем не торопясь дойти, перекусить, поболтать.

Мы подошли к торговому центру. Стеклянные двери, яркие вывески, вездесущая реклама. И вдруг меня накрыло. Сердце забилось часто-часто, дыхание перехватило. Воспоминания о том дне, когда я примеряла бельё, а в дверях стоял ОН, нахлынули с такой силой, что я замерла на месте.

Ситуация в примерочной отошла на второй план за последние недели — слишком много всего случилось. Но сейчас, стоя перед этим зданием, я снова почувствовала тот липкий страх и странное волнение. Я машинально огляделась по сторонам, проверяя, нет ли где тех тёмных глаз. Конечно, думать, что меня здесь поджидают, глупо. Но осторожность лишней не бывает.

Никого. Я выдохнула и шагнула внутрь.

Зойка, как всегда, не упустила момента пройтись по магазинам. Мы заскакивали в каждую вторую витрину, разглядывали вещи, примеряли, спорили, идёт или нет. Я даже нашла платье — кремовое, в тёмный горошек, расклешённое, длиной до колена. С пояском и прозрачными рукавами-сеточкой, на груди объёмные рюши — можно и на работу, и на свидание. Я крутанулась перед зеркалом, Зойка одобрительно свистнула.

— Берём! — скомандовала она.

— Ага, сейчас немного загорим — и вообще огонь, — я довольно улыбнулась. Надо будет позвать девчонок позагорать.

С пакетом вышли на фудкорт.

— Асечка, а где здесь слонов продают? — простонала Зойка, падая на стул. — Я бы съела целого слона. Походы по магазинам — это энергозатратное мероприятие!

— Не знаю, где слонов, — я огляделась, — но вижу суши.

— Суши тоже подойдут! — оживилась подруга.

Мы сделали заказ и устроились ждать. Зойка взахлёб рассказывала про выходные: они с Костей ходили на выставку его друга-фотографа.

— Я влюбилась в его работы! — щебетала она. — Он так живо передаёт эмоции! Ты обязательно должна сходить, уверена, тебе понравится.

В этот момент на фудкорте появилась Настя. Я помахала рукой:

— Насть, мы здесь!

Она подошла, и я представила девчонок друг другу. Те обменялись приветствиями, оценивающе, но доброжелательно оглядели друг друга.

— Ну что, пошлите смотреть, что показывают? — предложила Зойка. — Я голосую за романтическую комедию.

— Поддерживаю, — кивнула Настя. — Хочется чего-то лёгкого, доброго.

— Решено, — подытожила я, и мы двинулись к кинотеатру.

Но, как назло, на восемь вечера ничего романтично-комедийного не было. Огорчённые, мы переглянулись.

— А может, в парк? — предложила я.

— Точно! — обрадовалась Зойка. — Погода к вечеру наладилась.

Действительно, тучи рассеялись, воздух стал мягче, и вечер обещал быть тёплым. Мы направились к парку.

Придя, я первым делом потащила всех на свой любимый аттракцион — «Вальс». Ни одно посещение парка не обходится без него. Карусель закружилась: раз-два-три, раз-два-три. Внутри запорхали бабочки, я закрыла глаза и отдалась ритму. Жаль, время пролетело слишком быстро.

Сойдя с аттракциона, мы пошли вглубь парка, по дорожкам меж старых деревьев. Откуда-то издалека доносился голос под гитару. Мы двинулись на звук и вскоре увидели молодого парня, который пел, аккомпанируя себе. Рядом стоял открытый чехол — кто хотел, кидал туда мелочь. Мы задержались, слушая песни, некоторые даже подпевали. В тёплой, уютной атмосфере вечер пролетел незаметно.

Попрощавшись с Настей, мы с Зойкой потопали на остановку.

— Как тебе Настя? — спросила я.

— Прикольная, — Зойка улыбнулась. — Простая, и не скажешь, что она дочь железной леди.

— Ага, Лариса Леопольдовна хорошая, но требовательная — шаг влево, шаг вправо — расстрел. — Я усмехнулась. — Но я ей очень благодарна. Если бы не она с этим отчётником, я бы до сих пор не знала, какой Тим на самом деле.

— Не знала бы, — задумчиво протянула Зойка. — И не встретилась бы с Андреем...

— Ну, с Андреем мы решим, — твёрдо сказала я. — Главное — сделать это плавно. А вот с Тимом было бы сложнее. Узнала бы об изменах, когда уже семеро по лавкам — и деваться некуда.

— Что не делается — всё к лучшему, — философски заметила подруга.

— Ага, — я улыбнулась. — Давай сменим тему? Не хочу больше о Тиме. Расскажи лучше, чем это Костя занят?

— О-о-о, — глаза Зойки загорелись. — Это вообще улёт! Он занимается оформлением нового клуба, который скоро откроется. Там всё будет на высшем уровне! Костя показывал проект — это надо видеть! Два этажа. Первый — обычный танцевальный, с шоу-программой, будут приглашать группы. А на втором этаже — зона для избранных. Вход только для тех, кто может позволить себе купить его. Ценник, сам понимаешь, приличный. А там уже... — она понизила голос, — стриптиз, приват, всё, что можно купить за деньги. Это мне по секрету Костя рассказал. В общем, клуб нового уровня для нашего города. Ещё будут тематические вечеринки, так что Костя будет с ними сотрудничать и дальше. Кстати, этот клуб — тот самый, где у нас было посвящение, помнишь? Там новый хозяин, вот и переделывают под него.

— Воу, — присвистнула я. — Интересные изменения.

— Надо будет сходить, когда откроется! — Зойка аж подпрыгнула. — На открытие какая-то известная группа приезжает, название вылетело из головы. У Кости будут билеты. Пойдёшь?

Она вдруг осеклась, вспомнив наш прошлый поход в клуб.

— Зойка, не гони, — я легонько толкнула её плечом. — Всё нормально. Не каждый же мой поход в клуб будет приключением?

— А если и приключением, то приятным! — подхватила она, подмигнув.

— То-то же, — улыбнулась я.

Дома я рухнула на кровать, чувствуя, как отваливаются ноги и руки. Тело гудело приятной усталостью. Быстро приняла душ и нырнула под одеяло. Зойка ещё болтала по телефону с Костей, её тихий смех доносился из темноты, а я уже проваливалась в сон.

Завтра снова на работу. Но теперь я знала: после работы меня ждут новые занятия, новые знакомства и, возможно, что-то ещё. Жизнь продолжалась, и она была удивительной.

Клим сидел в своём новом кабинете на втором этаже строящегося клуба. Отсюда, сквозь огромное панорамное окно, открывался вид на вечерний город — огни проспектов, крыши домов, далёкие вспышки рекламных экранов. В кабинете ещё пахло свежей краской и деревом, но мебель уже стояла на своих местах: массивный стол из тёмного дуба, кожаное кресло, стеллажи с папками. На столе — ноутбук, стакан с недопитым кофе и несколько распечаток.

Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. День выдался долгим. В голове крутились цифры, списки, имена. Открытие — дело ответственное, особенно когда ждут серьёзных людей.

В дверь постучали, и в кабинет вошла его помощница, Вероника — молодая, но уже опытная, с неизменным планшетом в руках и собранным пучком на затылке.

— Клим Георгиевич, — начала она, подходя к столу и раскладывая перед ним несколько листов. — По всем направлениям работы завершены. Художники сегодня закончили оформление второго этажа, осталось только расставить мебель — столы, стулья, барную стойку. На кухне всё готово, оборудование проверено, поставщики подтвердили наличие продуктов. Свет и музыка настроены, можем прямо сейчас подключить, если хотите убедиться лично.

Клим открыл глаза, посмотрел на неё внимательно.

— Амбассадор?

— Лучший в городе, — Вероника улыбнулась. — Контракт подписан. Диджеи тоже отличные, все проверенные. Набор танцовщиц идёт полным ходом. Гоу-гоу для шоу на первом этаже набраны полностью. На второй этаж пока только один состав, но девочки готовы работать, оплата их устраивает. Времени до открытия ещё достаточно, успеем добрать.

— Репетиции идут?

— Да, уже неделю. Если хотите посмотреть, можем организовать просмотр в любое удобное время.

Клим кивнул, провёл рукой по подбородку.

— Хорошо. Посмотрю завтра. Открытие должно пройти на высшем уровне. Ты понимаешь, там будут серьёзные люди. Не только наши, но и из других городов. Всё должно быть безупречно.

— Я понимаю, — Вероника сделала пометку в планшете. — Сценарий открытия я направила вам на электронную почту, как вы и просили. Там расписано всё по минутам: встреча гостей, фуршет, шоу-программа, выступление хедлайнера.

— Хорошо, — повторил Клим. — Сегодня посмотрю. Если будут правки, скажу.

Она кивнула, собрала листы и направилась к двери.

— Вероника, — окликнул он. — Молодец. Работаешь хорошо.

— Спасибо, Клим Георгиевич, — она чуть заметно улыбнулась и вышла.

Клим остался один. Повернулся к окну, за которым уже зажглись фонари. В отражении стекла мелькнуло его собственное лицо — усталое, но довольное. Он открыл ноутбук, нашёл письмо с вложением, пробежался глазами по сценарию. Всё грамотно, продуманно. Можно расслабиться.

Но вместо этого мысли почему-то свернули не туда. Перед глазами снова возникла та девушка из примерочной. Светлые волосы, испуганный взгляд, тонкое кружево на груди. Он уже и забыл, когда его так цепляло.

Клим тряхнул головой, отгоняя наваждение. Хватит. Работа есть работа.

Он захлопнул ноутбук, поднялся и подошёл к бару, налил себе немного виски. Сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Завтра новый день. Репетиции, просмотры, встречи. И, возможно, очередная попытка забыть ту, чьё имя он даже не знал.

Проснулась я от настойчивой вибрации телефона. В темноте комнаты экран светился неоновым пятном, и цифры на часах — три ночи — резанули по глазам. Тим. Опять.

Что этому придурку надо? Я же ясно дала понять: между нами всё кончено. Сбросила звонок. Телефон тут же завибрировал снова. Сбросила — опять. Это повторялось раз за разом, и я поняла: просто так он не отстанет. Придётся выйти в коридор и в последний раз объяснить ему, куда именно он должен отправиться.

С трудом нащупала в темноте халат, проклиная Тима на все лады. В коридоре общежития горел тусклый дежурный свет, пахло привычной смесью пыли и старого линолеума. Я прислонилась к стене и нажала ответ.

— Алло! Ты время видел? Какого чёрта ты звонишь среди ночи?

— Ась... — голос Тима был странным, сдавленным. — У вас дома пожар. Сейчас ещё тушат.

Мир рухнул.

— Что? Какой пожар? — голос мой превратился в хрип. Ноги перестали держать, руки онемели, я медленно сползла по стене на холодный пол. В груди что-то сжалось в тугой, болезненный ком, дышать стало нечем.

— У вас, Ась, у вас пожар. — Тим говорил быстро, взволнованно. — Мне родители позвонили, я сразу тебе набрал. Я уже еду к вам, посмотрю, что там. Буду держать в курсе. Может, моя помощь понадобится.

— Ти-тим... — слёзы хлынули градом, я задыхалась, хватала ртом воздух, но он не проходил в лёгкие. — Не клади трубку... пожалуйста...

— Ася, милая, попробуй взять себя в руки, — в его голосе прорезались знакомые командирские нотки, но сейчас они не раздражали, а давали какую-то соломинку. — Я уже почти на месте.

— Тим, я не могу... не могу дышать...

— А Зойка? Где Зойка? Пусть окно откроет!

— Она спит... я в коридоре... не могу встать...

— Ась, я сейчас отключусь и перезвоню, как только узнаю. Держись, родная!

Трубка замолчала. Я осталась одна в полупустом коридоре, прижатая к стене ледяным приступом паники. Воздух кончился. Перед глазами поплыли тёмные круги, веки тяжелели. Я поняла, что теряю сознание, и ничего не могла с этим поделать.

Вдруг где-то рядом щёлкнул замок, дверь нашей комнаты распахнулась, и на пороге возникла Зойка — заспанная, лохматая, в смешной пижаме с единорогами. Увидев меня на полу, она мгновенно проснулась.

— Ася! Господи, что с тобой?!

Она подхватила меня под мышки, пытаясь поднять. Я кое-как помогла ей, ноги слушались плохо, но вместе мы добрались до окна в конце коридора. Зойка распахнула створку — ночной воздух, холодный и свежий, ударил в лицо. Я жадно глотала его, чувствуя, как понемногу отпускает.

Зойка метнулась в комнату, выскочила со стаканом воды и влажным полотенцем. Накапала валерьянки прямо в стакан, сунула мне.

— Пей! — скомандовала она. — Всё, пей давай!

Я послушно сделала глоток, потом ещё. Зойка приложила холодное полотенце к моему лбу, к щекам. Её руки дрожали, но движения были уверенными.

— Асенька, солнышко, сейчас полегчает, — приговаривала она, растирая мне виски. — Дыши глубже. Вот так. Молодец.

Я смотрела на неё как в тумане, но постепенно дыхание выравнивалось. То ли валерьянка, то ли свежий воздух, то ли присутствие Зойки — но паника отступала. Я смогла набрать Тима.

— Тим... что там? — голос всё ещё дрожал.

— Пожарные тушат, — ответил он, и я услышала на фоне сирены и крики. — Родители твои без сознания, надышались дымом, но, слава богу, выбрались. Сейчас в скорой. Отвозят в больницу.

— А брат? — сердце ухнуло куда-то вниз. — Паша с Катей?

— Они были в доме?

— Да!

Я услышала, как Тим закричал кому-то: «Там ещё люди, в доме люди!» Потом снова заговорил в трубку:

— Ась, сейчас как только узнаю — сразу перезвоню. Жди.

— Я буду ждать, Тим. Перезвони.

Я отключилась и посмотрела на Зойку. В её глазах стояли слёзы, но она держалась.

— Зой, что делать? Я не могу просто сидеть!

— Ась, — она взяла меня за руки, — надо ехать домой. Там, на месте, всё узнаешь быстрее.

— Точно! — я вскочила, но голова закружилась, и пришлось схватиться за подоконник. — Да, поеду. Вызову такси и поеду.

— Оденусь только, — Зойка уже тащила меня в комнату. — Я не смогу с тобой, завтра на работу, некого предупредить. Но как только смогу отпроситься — сразу приеду. Обещаю.

Я натянула джинсы, свитер, сунула ноги в кроссовки. Зойка сунула мне в рюкзак бутылку воды и пузырёк с валерьянкой. Мы обнялись на пороге, и я выбежала на улицу.

Такси уже ждало. Я села на заднее сиденье и всю дорогу пыталась дозвониться до Тима, но телефон упорно выдавал: «Абонент недоступен». Наверное, разрядился. Или сеть перегружена. Я сжимала телефон в руках, глядя в одну точку за окном. Ночной город проплывал мимо — пустые улицы, редкие машины, жёлтые огни фонарей. Время тянулось бесконечно.

В груди снова начало давить. Я чувствовала, как паника поднимается, как ком подступает к горлу. Открыла окно, впустила холодный воздух. Дыши, сказала я себе. Просто дыши. Вдох-выдох. Медленно. Ещё раз.

Наконец такси остановилось. Я вышла и замерла.

То, что я увидела, не укладывалось в голове.

Дома больше не было. Вернее, он стоял, но почерневший, с проваленной крышей, с выбитыми окнами, из которых всё ещё тянулся едкий дым. Пожарные заканчивали работу, сматывали рукава. «Скорой» уже не было — только её красные отблески ещё мерещились на мокром от воды асфальте.

Я искала глазами родителей, брата, Катю — но вокруг были только чужие люди в форме. Сердце колотилось где-то в горле.

Кто-то взял меня за руку.

Я обернулась. Тим. Уставший, с чёрными разводами на лице, в куртке, на которую налипла сажа. Но глаза его были полны такой горечи и боли, что я поняла: ничего хорошего он не скажет.

— Тим? — выдохнула я.

— Ась, — он сжал мои пальцы. — Всё очень серьёзно. Родители надышались сильно, но угрозы для жизни нет. Сейчас в больнице, приходят в себя. А вот брат... — он запнулся.

— Что брат?! Говори!

— Паша с Катей пострадали сильнее. Врачи борются за их жизни. Их отправили в Федеральный ожоговый центр. Они сейчас в дороге. Подробностей пока нет.

Я смотрела на него, не в силах осмыслить. Как? Как такое могло случиться? Ещё вчера мы сидели в беседке, пили чай, смеялись...

— Что мне делать? — спросила я, и мой голос прозвучал жалобно, по-детски.

— Пока не знаю, — Тим обнял меня за плечи. — Сейчас поедем в больницу к родителям. А потом будем связываться с центром, узнавать про Пашу.

Я кивнула, пытаясь собраться. И тут эмоции, которые я сдерживала всю дорогу, накрыли меня с головой. Ноги подкосились, и я провалилась в темноту.

Очнулась я от яркого света. Солнце било в окно, заливая комнату золотистым теплом. Где я? Повернула голову — знакомая обстановка. Комната Тима. Та самая, где я когда-то чувствовала себя как дома.

Тимофея рядом не было. Я осторожно встала — голова чуть кружилась, но терпимо. Дошла до ванной, умылась ледяной водой, посмотрела на себя в зеркало: бледная, с красными глазами, но живая.

Телефон нашёлся на прикроватной тумбочке. Я схватила его и спустилась на первый этаж.

Тим стоял у окна и говорил по телефону. По обрывкам фраз я поняла — с больницей. Увидев меня, он кивнул и через минуту закончил разговор.

— Тим, — я подошла ближе. — Новости есть?

— Ася... — он повернулся, и я увидела, как он устал. — Как ты?

— Нормально. Что в больнице?

— Я только что звонил. Родителям ничего не угрожает, — он говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — Сейчас делают вентиляцию лёгких. Как только смогут дышать сами — снимут с аппаратов, и можно будет их навестить.

Я выдохнула. Хоть что-то хорошее.

— А Паша? Катя?

Тим помолчал, и это молчание было страшнее любых слов.

— У Паши сильный ожог ноги, — наконец сказал он. — На него упала горящая балка. Он потерял сознание от боли, поэтому не смог выбраться сам. Врачи сейчас пытаются спасти ногу. Катя... у неё ожоги, но не такие тяжёлые. Проблема в другом: она беременна. Очень высокая вероятность, что она потеряет ребёнка. Но прогнозы пока никто не даёт — слишком рано. Надо ждать.

— Ждать? — я почти выкрикнула это слово. — Я не могу просто ждать! Что мне делать?

Тим подошёл, взял меня за плечи.

— Ась, сейчас ничего не сделаешь. Только ждать. Малышка, — он говорил тихо, успокаивающе, — давай я заварю тебе чай. Посидим. А потом будем дальше узнавать.

Я кивнула, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я не находила себе места, металась между больницей и домом Тима. В конце концов решила: надо возвращаться в город, на работу. Нельзя сидеть сложа руки.

Я вышла на смену, но телефон не выпускала из рук ни на минуту. Настя взяла на себя большую часть обязанностей, только молча кивая, когда я отходила ответить на очередной звонок. Зойка с Костей каждый вечер встречали меня после работы — водили в кафе, заставляли есть, пытались отвлечь разговорами. Я была им бесконечно благодарна.

Родителей перевезли в областную больницу — там оборудование лучше. Мы с Тимом каждый день ходили к ним. Мама уже улыбалась, папа шутил, хотя шутки выходили слабыми. Но они жили, и это было главное.

А Паша... Паша всё ещё боролся. Врачи не давали прогнозов. Мы только знали, что ногу пока удалось спасти, но впереди долгое лечение. Катя потеряла ребёнка. Она молчала, никого не хотела видеть, и я не знала, чем ей помочь.

Жизнь разделилась на «до» и «после». Но я держалась. Потому что выбора не было.

Эта неделя слилась в один бесконечный, тягучий день. Я перестала замечать смену света и темноты — всё вокруг подёрнулось серой пеленой усталости и тревоги. Тимофей звонил каждый день. Короткие фразы, дежурные вопросы, обещания быть рядом. Я позволяла ему оставаться в моей жизни, потому что сил отталкивать не было. Андрей молчал — и это радовало. Чем дальше он был, тем спокойнее.

Поздно ночью, когда прошла ровно неделя с того кошмара, телефон зазвонил с незнакомого номера. Больница. Голос медсестры звучал устало, но в нём проскальзывали тёплые нотки: мама начала дышать самостоятельно. Её снимали с аппарата, и врачи обещали, что скоро она придёт в себя. Я вскочила с кровати, прижала телефон к груди и впервые за семь дней улыбнулась.

Утром первым делом нужно было ехать к ней. Я набрала Тима, и он отозвался сразу:

— Я заеду рано утром, поедем вместе.

В тот момент я почти забыла о его предательстве. Слишком много тяжёлых мыслей заполняло голову.

Состояние брата оставалось подвешенным. Врачи не давали прогнозов: ногу, возможно, придётся ампутировать, если не поможет лечение. Скорее всего, Пашу отправят в столицу. Катя, несмотря на ожоги, уже пришла в себя. Её спасло то, что в момент пожара она оказалась в ванной — успела намочить полотенце и закрыть дыхательные пути. Но когда выбиралась, одежда загорелась. Ребёнок, к счастью, был жив. Маленькое чудо среди пепла.

Тим заехал за мной на рассвете. Мы молча доехали до больницы. Мама ещё не открыла глаза, но дыхание стало ровным, спокойным. Я сидела у её кровати, держа за руку, когда прибежала медсестра:

— У вашего отца осложнение. Отказывают почки. Нужна срочная операция.

Земля ушла из-под ног. Операция. Деньги. Много денег.

Мы вышли в коридор. Тим взял меня за плечи, развернул к себе.

— Ась, я найду деньги. Не переживай.

Я кинулась ему на шею, разрыдалась:

— Спасибо! Я отдам, обязательно отдам, всё до копеечки!

— Ась, — он отстранился, посмотрел в глаза. — Есть одно условие.

— Какое?

— Ты должна выйти за меня замуж.

Слова упали между нами тяжёлым камнем. В голове закрутился хоровод мыслей: предательство, его измены, страх снова быть обманутой. Но жизнь отца висела на волоске.

— Выйду, — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то безвозвратно ломается. — Отвези меня на работу, пожалуйста.

— Поехали.

Всю дорогу мы молчали. Я смотрела в окно, не видя улиц, и лихорадочно искала выход. Выйти замуж за человека, который предал, который может предать снова? Бросить учёбу, мечту, вернуться в деревню? Нет. Я должна найти другой способ. Сделать операцию, а там будь что будет.

Очнулась, только когда машина остановилась у школы. Тим повернулся ко мне:

— Вечером заеду, отвезу домой.

— Спасибо, — я открыла дверь. — Мне нужно время побыть одной. Я уже сказала — выйду. Позже обсудим, хорошо?

— Хорошо. Время есть.

Я вышла и поплелась к входу. Руки опускались, ноги еле двигались, но внутри зрела решимость: я справлюсь. Обязательно справлюсь.

В кабинете меня уже ждала Настя. Увидев меня, она отложила бумаги, подошла и крепко обняла. Без слов. Это стало нашим утренним ритуалом — в эти минуты поддержка не нуждалась в объяснениях.

Присутствие Тима в тяжёлый момент могло бы смягчить боль предательства, но я чувствовала: простить не смогу. Позволяла ему быть рядом, потому что сил не хватало на одиночество. Но внутри для себя я уже всё решила.

Работа стала спасением. Я запретила себе думать о плохом — нельзя показывать детям своё состояние. Они хоть и маленькие, но чувствуют всё.

Когда после завтрака в кабинет забежала Маруся, я впервые за день улыбнулась по-настоящему. Она пропустила всю тяжёлую неделю — была на больничном. Увидев меня, кроха бросилась навстречу и затараторила: «Азя, я скучава!» Я прижала её к себе и вдруг поняла: если Тим поставит условие бросить работу и универ — я не смогу. Ни за что.

В этот момент в голове вспыхнула идея. Безумная, рискованная, но другого выхода я не видела. Заработать деньги самой, отдать долг Тиму — и тогда замуж идти не придётся.

Быстрее бы вечер, чтобы всё обсудить с Зойкой.

Остаток дня пролетел незаметно — мысль о возможном спасении придавала сил.

Вечером, вернувшись домой, я заставила себя приготовить ужин. Когда Зойка вошла, я уже ждала её.

— Зойка, Тим согласился дать деньги на операцию, но взамен я должна выйти за него замуж. Я согласилась — выбора не было. Но замуж не хочу. Поэтому... — я глубоко вздохнула. — Я хочу устроиться танцевать в клуб. Копить и отдать долг. Ты говорила, что в тот новый клуб, который оформлял Костя, требуются танцовщицы? Настя сказала, там можно хорошо заработать.

Зойка смотрела на меня, расширив глаза.

— Ась, туда требуются танцовщицы стриптиза. Гоу-гоу уже набрали. Ты понимаешь, на что идёшь?

— Понимаю, — я старалась, чтобы голос звучал твёрдо. — Всю жизнь с предателем, которому ещё и обязана? Это хуже.

Она помолчала, потом кивнула:

— Я спрошу у Кости. Раз ты решила... У него там есть знакомые. А если узнают в универе?

— Изменю внешность: макияж, цветные пряди. Кто в таком виде меня узнает? Да и в такие места ходят не те, с кем я общаюсь.

— А работа в школе?

— Буду успевать. Днём — там, вечером — в клубе.

— Уверена?

— Абсолютно. Выбора нет. Позвонишь Косте?

— Он занят, сказал, перезвонит, как освободится.

— Отлично. Давай пока ужинать.

За едой мы почти не разговаривали — каждая думала о своём. Я корила себя: правильно ли поступаю? Но танцевать стриптиз — это не спать за деньги. Спать за деньги я бы не смогла никогда.

Помыв посуду, Зойка взяла меня за руку и посмотрела в глаза:

— Ась, знай, я тебя не осуждаю. Я бы тоже искала варианты на твоём месте.

— Спасибо, — голос дрогнул. — Мне важна твоя поддержка.

Мы обнялись. Слёзы сами покатились по щекам. Нас прервал звонок Кости. Зойка обрисовала ситуацию, поставила на громкую. К моему удивлению, Костя без тени осуждения сказал, что узнает о вакансии. Поддержка близких в такие минуты — лучшее лекарство.

Перед сном пришло сообщение от Кости: время и место собеседования. Зойка предложила пойти со мной, но я отказалась. С этим я должна справиться сама.

На следующий день, закончив работу в школе, я быстро распрощалась с Настей и поспешила переодеться. Лёгкое платье в цветочек для собеседования в клуб не подходило категорически.

Нервничала я сильнее, чем перед устройством в школу. Ещё бы — от этого зависела моя свобода.

Пока ехала, позвонил Тим. Сказал, что ему пришлось срочно уехать. Я обрадовалась — отсрочка давала возможность не врать ему прямо сейчас.

Оставалось время. Я присела на лавочку в парке недалеко от клуба и взялась за макияж. Широкие стрелки сделали взгляд глубже и загадочнее. Блеск сменила на матовую помаду тёмного оттенка. Я поймала своё отражение в зеркальце и не узнала себя — из-под чёрных стрелок на меня смотрела другая девушка, готовая на всё.

Образ завершали: чёрная юбка-карандаш, обтягивающая фигуру, с замком ровно по линии, которая притягивала взгляды; кроп-топ с чашечками, как элемент нижнего белья, подчёркивающий грудь, декорированный цепями на бретелях; пиджак и туфли-лодочки. Я поймала на себе несколько оценивающих взглядов прохожих — значит, выгляжу соответственно.

Что ждёт меня за этой дверью? Свобода? Или болото, из которого не выбраться? Но выбора нет. Сначала нужно помочь родным и разорвать долг перед Тимом.

Я вошла внутрь. Первое, что поразило — свет. Днём помещение заливали солнечные лучи из окон под потолком. Там были жалюзи, которые опускались к ночи.

Меня встретила девушка в строгом брючном костюме.

— Ася? — уточнила она доброжелательно.

— Да, добрый день.

— Поднимайтесь на второй этаж. Сейчас подойду с нашим хореографом Ангелиной.

Я стала подниматься по лестнице, отмечая перемены. Клуб преобразился: стало просторно, продуманно, стильно. Уровень заведения вырос сразу на глазах.

— Привет, я Геля. Давай сразу на ты, — обратилась ко мне хореограф с разноцветными косичками-зизи. — Расскажи о себе и покажи, что умеешь.

Мы зашли в помещение со сценой, вокруг которой располагались диваны и столики.

— Танцами занимаюсь с четырёх лет. Учусь на хореографическом факультете, направление — балет.

— Балет? — брови Гели взлетели вверх. — Ты понимаешь, что здесь другое направление?

— Понимаю. И я готова. Если бы сомневалась, меня бы здесь не было.

— Мне нравится, — улыбнулась Геля. — Парень есть?

— Расстались недавно.

— Месть бывшему?

— Нет, деньги. Мне нужны деньги.

— Опыт танца был?

— Брала уроки pole dance. Чувство музыки есть.

— Раздевайся.

Вот оно. Началось.

Я замерла на секунду. Потом решила: если уж раздеваться, то сделать это красиво. Достала телефон, включила первую попавшуюся музыку — тяжёлый, чувственный бит с восточными нотками.

Я закрыла глаза, позволяя ритму войти в тело. Балетная школа въелась в каждую клеточку: спина прямая, шея открыта. Но сейчас классика должна была слиться с чем-то животным, свободным.

Шаг вперёд. Бёдра качнулись в такт. Руки поднялись, пальцы скользнули в волосы, нащупали резинку. Одно резкое движение — и волосы рассыпались по плечам, по спине, тяжёлой светлой волной упали на грудь.

Пиджак сполз с одного плеча. Я повела им, дразня, потом сбросила совсем. Руки скользнули по груди, очерчивая формы. Кончики пальцев замерли на сосках, я чуть надавила, позволяя себе эту откровенность.

Бит стал быстрее. Движения — резче, но балетная выучка не отпускала: каждый жест начинался из центра, из глубины живота. Я прогнулась в спине, откинув голову. Волосы хлестнули по обнажённым плечам. Пальцы скользнули по бедру, по юбке, замерли на замке.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я расстегнула молнию. Ткань разошлась, открывая взгляду полоску кожи, край стрингов. Потом резко дёрнула — юбка упала к ногам.

Я осталась в топе и крошечных стрингах. На мгновение замерла, давая зрителям насладиться картинкой.

Разворот — и я пошла вдоль воображаемой рампы, как по подиуму, но с балетной осанкой. Каждое движение отточено, но в нём пульсирует страсть. Я провела рукой по внутренней стороне бедра, выше, дразня, обещая.

Остановилась у пилона, обхватила его ногой, сделала оборот, прогибаясь в спине до предела. Одна рука скользнула по животу, по груди, сжала её, другая зарылась в волосы. Я закусила губу, глядя в своё отражение.

Музыка стихла на секунду — и я сняла топ. Медленно, через голову, позволяя груди освободиться от ткани. Я осталась в одних стрингах. Руки скрестились на груди, прикрывая соски, потом медленно разошлись в стороны, открывая себя полностью.

Финал. Я опустилась на колени, прогнулась в спине, откинув голову назад так, что волосы коснулись пола. Грудь вздёрнулась вверх, соски затвердели. Я провела руками по себе — от груди до живота, до стрингов, — и замерла в этой позе, тяжёлая от страсти, от дыхания, от желания.

Тишина.

Я подняла глаза на Гелю. Внутри всё дрожало, но снаружи — маска спокойной уверенности. Сердце колотилось где-то в горле, по спине текла струйка пота.

— Ну как? — спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.

Тишина длилась секунду, другую. Потом Геля медленно захлопала.

— Твою ж... — выдохнула она. — Ты где так научилась? Это надо видеть. Ты принята.

Я выдохнула. Путь назад отрезан. Но вместе со страхом пришло странное облегчение — я сделала первый шаг к свободе.

Теперь нужно только не сломаться.

Глава 13

Репетиции в клубе захватили меня с головой. Я провалилась в этот мир, как в омут, — без оглядки, без сомнений. Каждый вечер я приходила в зал, и время исчезало. Геля оказалась жёстким, но справедливым хореографом: она гоняла нас до седьмого пота, заставляя повторять одни и те же движения сотни раз, пока каждое из них не становилось идеальным. «Рука выше! Прогиб глубже! Ты не деревянная, ты — вода!» — кричала она, и я чувствовала, как внутри что-то меняется, плавится, обретает новую форму. А когда видишь результат в зеркале — эту текучесть, эту силу, эту свободу, — понимаешь, что оно того стоило.

Я впитывала новую пластику как губка. Текучие движения бёдер, чувственные прогибы, умение играть с пилоном, превращая холодный металл в продолжение своего тела. Балетная выучка помогала — тело слушалось, мышцы помнили, что такое дисциплина. Но здесь требовалась другая свобода, другая смелость. Не строгость классики, а текучесть воды, гибкость пламени, способность гореть, не сгорая.

Вопрос с маской решился сам собой. Я уже несколько дней думала о том, как скрыть лицо — мало ли кто из посетителей может меня узнать. Кошмаром было представить, что кто-то из знакомых, из универа, увидит меня здесь. Или, хуже того, Тим. Но не успела и рта раскрыть — Геля заговорила первая.

— Слушай, Ась, — сказала она после одной из репетиций, разглядывая меня в зеркало. — Ты новенькая, внешность у тебя запоминающаяся, да ещё и балетная выправка. Я бы посоветовала тебе поработать в маске, пока не освоишься. И для образа круто, и безопаснее. Сама как?

— Я только «за», — выдохнула я с облегчением. — Думала об этом, но не знала, как предложить.

— Значит, решено, — Геля довольно кивнула. — Закажем тебе полумаску из кружева, под цвет твоих нарядов. Будет смотреться шикарно.

Полумаска из чёрного кружева закрывала верхнюю часть лица, оставляя лишь губы и подбородок. В ней я чувствовала себя неуязвимой — и одновременно чужой. Когда я впервые увидела себя в зеркало в полном образе, сердце забилось чаще: из-под кружева на меня смотрела совсем другая девушка — загадочная, опасная, готовая на всё. Даже я сама с трудом узнавала себя.

Вечер первого выхода настал слишком быстро. Я стояла за кулисами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За тонкой тканью гудел зал — сотни голосов, звон бокалов, приглушённые ритмы музыки. Всё это смешивалось в один тягучий, липкий звук, от которого по коже бежали мурашки. Сквозь щель в занавесе я видела море лиц, мелькание огней, снующих официантов. Пахло духами, алкоголем и чужим весельем — приторным, далёким, чужим. Громкая музыка вибрировала в груди, отдаваясь в каждой клеточке.

— Выходишь через пять, — Геля подтолкнула меня в плечо. — Ты готова. Просто делай то, что мы учили. И не думай ни о чём.

Я кивнула, хотя мысли скакали диким табуном: деньги, папа, операция, Тим, свобода. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта боль отрезвляла, возвращала в реальность.

Музыка грянула, и я шагнула в свет.

Сцена ослепила прожекторами — белые лучи резанули по глазам, но я уже знала, куда двигаться. Тело работало само, освобождённое от контроля разума. Разученные движения, плавные переходы, чувственные изгибы. Я скользила по пилону, обвивала его ногами, парила в воздухе, чувствуя, как мышцы поют от напряжения. Металл холодил кожу, но я не замечала — только ритм, только музыку, только собственное дыхание, срывающееся в такт.

Зал гудел, где-то свистели, но я не слышала. Был только я и этот момент. Я и моё тело, которое делало то, что должно.

Номер пролетел как одно мгновение. Музыка стихла, и я замерла в финальной позе, тяжело дыша. Грудь вздымалась, по спине текла струйка пота, волосы прилипли к вискам. Зал взорвался аплодисментами, где-то кричали «браво». Сквозь маску я улыбнулась — получилось.

Я уже собралась уходить за кулисы, как вдруг заметила в первом ряду троих мужчин, которые смотрели на меня с такой откровенной жадностью, что внутри всё похолодело. Они переглянулись, заулыбались, и один из них поднял руку, подзывая официанта.

— Ася, быстро уходи, — в наушнике раздался голос Гели. — Эти трое — местные мажоры, вечно буйные. Не дай им себя перехватить.

Я рванула за кулисы, но не успела сделать и трёх шагов по коридору, как меня нагнали.

— Эй, красотка, ты куда? — тяжёлая рука легла на плечо, разворачивая меня. — Мы хотим познакомиться.

Передо мной стояли те самые трое. Дорогие костюмы, часы за сотни тысяч, но глаза — мутные, пьяные, наглые. От них разило перегаром и дорогим парфюмом, смешанным с потом. Коридор вдруг стал узким, душным, стены будто сдвинулись.

— Мне нужно в гримёрку, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пропустите.

— А мы проводим, — второй шагнул ближе, практически вжимая меня в стену. — Ты как танцевала — огонь. Мы хотим продолжить банкет. В приватной комнате.

— Я работаю только на сцене, — руки сжались в кулаки, ногти снова впились в ладони. — И сейчас мой номер закончен.

— Ой, да брось, — третий засмеялся, и от этого смеха по коже побежали мурашки. — Все вы так говорите, а потом... — он сделал непристойный жест.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но первый схватил меня за запястье так сильно, что, казалось, кости хрустнули.

— Не дёргайся, — прошипел он, наклоняясь к моему лицу. — Мы заплатим. Ты же за деньгами сюда пришла, верно? Так чего ломаться?

Паника накрыла липкой волной. В глазах потемнело, дыхание перехватило. Я снова оказалась в том коридоре, где задыхалась неделю назад — только сейчас рядом не было Зойки, только эти трое и их мерзкие руки, от которых не убежать, не спрятаться.

— Отпустите, — мой голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста...

— Я сказал — отпусти.

Голос раздался откуда-то из темноты — низкий, холодный, не терпящий возражений. Мужчина вышел из тени так внезапно, будто материализовался из воздуха. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем тёмном костюме. Я не видела его лица — только силуэт в полумраке, но от одного его вида у меня перехватило дыхание. В нём чувствовалась такая властная уверенность, что воздух вокруг будто загустел.

— А ты кто такой? — один из пьяных развернулся к нему, отпуская мою руку.

— Тот, кто сейчас вызовет охрану. Или рискнёшь решить вопрос по-другому?

В его голосе было столько стали, что даже у меня по спине побежали мурашки. Пьяные переглянулись, и их наглость начала испаряться.

— Пошли отсюда, — буркнул главный, и они, бормоча проклятия, растворились в темноте коридора.

Я стояла, прижавшись к стене, и дрожала. Крупной, противной дрожью, от которой сводило мышцы. Воздух не хотел входить в лёгкие.

— Ты в порядке? — голос стал мягче, ближе.

Я подняла глаза и встретилась с тёмным взглядом, в котором читалось беспокойство. Мужчина смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то такое, отчего сердце пропустило удар. Но я не могла думать, не могла говорить — перед глазами снова поплыли тёмные круги.

— Эй, тихо-тихо, — он шагнул ближе, медленно, чтобы не напугать. — Ты сейчас упадёшь. Давай я помогу.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только всхлип. Слёзы хлынули градом, размазывая тушь по щекам. Всё, что я сдерживала последние дни — страх за отца, унижение от условий Тима, отвращение к себе, к этой работе, — всё выплеснулось наружу.

— Чёрт, — тихо выдохнул он. — Пойдём. Тебе нужно успокоиться.

Он взял меня за локоть — осторожно, почти невесомо, и повёл по коридору. Я не сопротивлялась. Ноги сами переставлялись, мысли отсутствовали. Было всё равно.

Мы вышли через служебный выход на улицу. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пахнущий асфальтом и близкой рекой. Но это не помогло. Я всё так же дрожала, всё так же задыхалась.

— Моя машина рядом, — сказал он. — Я отвезу тебя домой. Говори адрес.

Я мотнула головой. Не могу. Не туда. Не сейчас. Там Зойка, там вопросы, там всё, от чего я пыталась сбежать.

— Не могу, — выдавила я сквозь всхлипы. — Не домой.

Он помолчал секунду, потом кивнул:

— Хорошо. Тогда ко мне.

Я даже не нашла в себе сил удивиться. Просто позволила усадить себя в огромный тёмный автомобиль и провалилась в полубессознательное состояние. В машине он что-то говорил — я слышала голос, но слова не складывались в смысл. Что-то про то, что всё будет хорошо, что он рядом. Или мне казалось? Я только чувствовала, как его рука сжимает мою, и это было единственным якорем в тонущем мире.

Очнулась я в незнакомой гостиной. Мягкий, приглушённый свет от напольных ламп, высокие потолки с лепниной, дорогая мебель из тёмного дерева. На стенах — картины с абстрактными сюжетами, на журнальном столике — стопка глянцевых журналов и тяжёлая стеклянная пепельница. За панорамным окном открывался вид на ночной город — тысячи огней, мерцающих в темноте. Дорого, стильно, безлико.

Я лежала на диване, укрытая мягким клетчатым пледом. Кто-то снял с меня туфли и стёр размазанную тушь — лицо было чистым, и это прикосновение, такое бережное, отозвалось где-то внутри странным теплом.

Где я? Воспоминания накатывали обрывками: клуб, танец, пьяные, он.

Я села, прижимая плед к груди. Одежда была на мне — та же, в которой я танцевала, только пиджак висел на спинке стула. За окном уже серело — близился рассвет.

В комнату вошёл мужчина. Теперь я могла рассмотреть его: высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, чуть взлохмаченными, будто он провёл рукой не раз и не два. Пронзительные глаза — тёмные, глубокие, смотрели на меня в упор. В них читалась усталость и что-то ещё, что я не могла определить.

— Очнулась, — он поставил на столик кружку с чем-то горячим. — Выпей.

— Спасибо, — голос хрипел.

— Клим, — сказал он. — Меня зовут Клим.

Клим

Он сидел в кресле у окна, глядя на спящий город, но не видел ничего — перед глазами стояла только она. Её лицо, такое беззащитное во сне. Её слёзы, которые она пыталась скрыть. Её голос, дрожащий, когда она сказала «спасибо».

За окном медленно занимался рассвет, окрашивая небо в серо-розовые тона, но он не замечал. В голове пульсировала одна мысль, тяжёлая, как молот: это она. Та самая.

Он узнал её в тот момент, когда маска сползла, обнажая верхнюю часть лица. Эти глаза, эти скулы — он прокручивал их в памяти сотни раз, и теперь сомнений не осталось. Девушка из примерочной. Его наваждение.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Клим замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Она спала — такая хрупкая, такая беззащитная, — и он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд.

Тушь потекла от слёз — чёрные разводы тянулись от глаз к вискам. Она плакала даже во сне. Это зрелище резануло по сердцу острее ножа. Клим осторожно, стараясь не шуметь, прошёл в ванную, вернулся с мягким влажным полотенцем и присел на корточки рядом с диваном. Несколько секунд просто смотрел, боясь прикоснуться. А вдруг это сон? Вдруг он моргнёт, и она исчезнет?

Но она была здесь. Настоящая. Тёплая.

Очень бережно, почти невесомо, он провёл полотенцем по её щеке, стирая чёрные разводы. Она вздохнула во сне, но не проснулась. Он замер, давая ей время успокоиться, и продолжил. Движения были медленными, осторожными — он будто боялся разбудить не столько её, сколько себя в этой нереальной реальности.

И чем дольше он смотрел, тем сильнее закипала в нём злость. Горячая, обжигающая, от которой перехватывало дыхание.

Не на неё. На себя. На ситуацию. На этих ублюдков, которые посмели к ней прикоснуться. Но когда злость не находила выхода, она начинала искать другую мишень — и находила. Ту, которую он искал неделями. Ту, чей образ не давал ему покоя. Ту, которую он представлял себе в совершенно иных декорациях — не в этом чёртовом клубе, не на пилоне, не в окружении похотливых взглядов.

— Какого чёрта? — прошептал он в темноту, сжимая подлокотники кресла.

Она танцевала стриптиз. Его нежная, хрупкая девушка из примерочной — раздевалась на сцене перед толпой пьяных мужиков. Изгибалась на пилоне. Позволяла им смотреть на себя.

— Да твою ж мать, — выдохнул он и со всей силы ударил кулаком по стене.

Боль отрезвила на секунду, но злость вспыхнула с новой силой. Он подошёл к двери, за которой она спала, и замер. Ручка холодила ладонь.

Что она здесь делает? Почему? Неужели она такая же, как все эти девки? Неужели его ангел — всего лишь очередная танцовщица?

Но тут же в памяти всплыли её слёзы, дрожащие плечи, беспомощность в коридоре. Та паника в глазах, когда эти уроды к ней приставали. Это не было игрой. Это была настоящая, неподдельная боль.

И злость сменилась чем-то другим — горьким, тягучим, похожим на разочарование.

Он вернулся в кресло и уставился в потолок.

— Ангел, значит, — усмехнулся он горько. — Ангелы по стриптиз-клубам не танцуют.

Но чем больше он злился, тем отчётливее понимал: он всё равно не сможет выкинуть её из головы. Теперь, когда она так близко, он не отпустит. Пусть даже она оказалась совсем не той, кого он искал.

Пусть даже его ангел пал. Он должен знать правду.

Утром он спросит, какого дьявола она здесь делает, почему плачет, кто её обидел. Утром он получит ответы.

А пока пусть спит.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя колючую щетину, и в сотый раз посмотрел на дверь, за которой — его наваждение, его боль, его злость и его бессилие.

В одной маленькой спящей девушке уместилось всё сразу. И это бесило больше всего.

Глава 14

Солнце уже вовсю заливало гостиную, когда я окончательно пришла в себя. За панорамным окном шумел город — где-то внизу сигналили машины, слышались приглушённые голоса прохожих. Я сидела на диване в чужой квартире, укрытая чужим пледом, и пыталась собрать мысли в кучу.

Вчерашний вечер возвращался обрывками: танец, свет софитов, пьяные рожи, паника, а потом — он. Тот, кто появился из темноты и одним голосом разогнал уродов.

Я провела рукой по лицу — кожа была чистой. Кто-то стёр размазанную тушь. Это прикосновение, такое бережное, до сих пор отзывалось внутри странным теплом.

— Проснулась?

Я вздрогнула и подняла голову. Клим стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. В руках — две кружки с кофе. На нём была простая чёрная футболка и джинсы, волосы всё ещё влажные после душа. Выглядел он одновременно расслабленно и напряжённо — как хищник, затаившийся перед прыжком.

— Держи, — он поставил кружку на столик и опустился в кресло напротив. — Поговорим?

Я обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло разливается по телу. Кофе был крепким, почти обжигающим.

— Спасибо, — тихо сказала я. — За всё.

Он кивнул, но в глазах не было благодушия. Только холодная, расчётливая сосредоточенность.

— Ася, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Красиво. А теперь расскажи мне, Ася, что такая девушка, как ты, делает в стриптиз-клубе?

Я опустила взгляд. Не потому что стеснялась — просто не знала, сколько можно ему рассказать.

— Работаю, — ответила коротко.

— Я вижу. — В голосе прорезались жёсткие нотки. — Но почему? Такие, как ты, не идут в стриптиз от хорошей жизни. Что случилось?

— Какая разница? — я подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. — Это моя жизнь и мои проблемы.

— Твои проблемы вчера чуть не кончились очень плохо. Если бы я не подошёл...

— Но вы подошли. Спасибо. — Я поставила кружку и встала. — Мне пора.

Я сделала шаг к выходу, но его голос остановил меня:

— Сядь.

В этом слове было столько стали, что ноги сами подкосились. Я замерла, но не села.

— Я не обязана тебя слушаться, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Внутри всё дрожало, но я не могла показать ему эту дрожь.

— Нет, не обязана. — Он тоже встал, и теперь между нами было всего пара шагов. — Но ты забыла: я хозяин этого клуба. И если я скажу, что ты больше там не работаешь, ты не будешь там работать.

— Что? — я развернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты не имеешь права!

— Имею. — Он смотрел в упор, без тени сомнения. — Я владелец. Контракты подписываю я. И я не позволю тебе там танцевать.

Он говорил спокойно, будто решал рабочую задачу. Но я видела, как на скулах заходили желваки — его что-то бесило. И это что-то была я.

— Ты видела, что случилось в первый же вечер? — продолжил он, не давая мне вставить слово. — Думаешь, это случайность? Такие, как эти трое, будут приходить каждую ночь. И каждая ночь будет превращаться в ад для тебя.

— Это моё дело! — я повысила голос, уже не сдерживаясь. — Мне нужны деньги! Ты понимаешь? Очень нужны! И я буду работать там, где могу их заработать!

— Сколько? — резко спросил он.

— Что?

— Сколько тебе нужно денег? Назову сумму — я дам их тебе. Прямо сейчас. И ты забудешь дорогу в этот клуб.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения. Опять. Опять какой-то мужик предлагает мне деньги. В обмен на что? На мою свободу? На мою гордость?

— Нет, — сказала я твёрдо. — Я не возьму. Я уже должна одному, хватит с меня должников.

— Кому? — его глаза сузились.

— Не твоё дело.

Мы стояли друг напротив друга, и воздух между нами, казалось, искрил от напряжения. Клим смотрел на меня так, будто пытался прочитать мои мысли. Я видела, как он борется с собой — внутри него явно бушевала буря, но внешне он оставался ледяным.

— Упрямая, — сказал он будто самому себе. — Чёрт.

Он отошёл к окну, повернулся спиной. Несколько секунд молчал, глядя на город. Я смотрела на его широкие плечи, на напряжённую спину и понимала: этот человек привык побеждать. Всегда и во всём.

— Хорошо, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Работай. Но не на публике.

— Что значит — не на публике?

Он обернулся. В глазах — твёрдая решимость, но где-то в глубине мелькнуло что-то, что я не успела понять.

— Я предлагаю тебе договор. Официальный. Ты будешь танцевать только для меня. Приватные выступления. Без зрителей. Без пьяных уродов. Только я и ты.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. В голове пронеслась тысяча мыслей: это ловушка? Он ревнует? Или просто хочет контролировать?

— Ты... серьёзно? — выдавила я.

— Абсолютно. — Он подошёл ближе. — Ты получаешь деньги. Я получаю уверенность, что с тобой ничего не случится. Взаимовыгодное сотрудничество.

— А если я откажусь?

— Тогда я аннулирую твой контракт. И ты не будешь работать нигде в этом городе — у меня связи. — Он говорил спокойно, без угрозы, просто констатируя факт. — Выбор за тобой.

Я стояла и смотрела на него, чувствуя, как в голове проносятся тысячи мыслей. Это безумие. Но если я буду танцевать только для него, никакие пьяные уроды меня больше не тронут. Никакой Тим не сможет меня достать. И деньги... деньги будут.

— Почему? — спросила я тихо. — Почему ты это делаешь?

Клим смотрел на меня долго, очень долго. В его глазах мелькнуло что-то — усталость, раздражение, а может, то, что он тщательно прятал за маской безразличия.

— Потому что я так решил, — ответил он ровно.

Это прозвучало как приговор. Как точка, после которой не обсуждают.

— Ты всегда так решаешь за других? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает новая волна злости.

— Всегда. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — И обычно я оказываюсь прав.

Я смотрела на него и понимала: этот человек не отступит. Если я сейчас уйду, он действительно сделает так, что меня никуда не возьмут. И папа... папа умрёт.

— Хорошо, — сказала я, и это слово далось с трудом. — Я согласна.

Он кивнул, будто другого ответа и не ждал.

— Завтра привезут договор. Прочитаешь, подпишешь.

— Зачем тебе это? — вырвалось у меня снова. — Правда. Я хочу понять.

Клим подошёл почти вплотную. Я чувствовала его запах — древесный, терпкий, с нотками табака. Чувствовала тепло, исходящее от его тела. И сердце забилось быстрее.

— Ты мне небезразлична, — сказал он тихо, и в этих словах было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание. — Но не надейся на большее. Я просто... не хочу, чтобы ты исчезла.

Я не знала, что ответить. Слишком много всего навалилось за последние дни. Слишком много боли, страха, неожиданных поворотов.

— Мне нужно в душ, — сказала я первое, что пришло в голову. — И одежда. Моя осталась в клубе.

— Ванная там, — он кивнул в сторону двери. — А вещи я привезу. Скажи, что и где искать.

Я назвала номер гримёрки, и он кивнул.

— Иди. Приведи себя в порядок. Потом позавтракаем.

Я пошла в ванную, чувствуя его взгляд спиной. Закрыла дверь, прислонилась к ней и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

Что я наделала? Во что ввязываюсь?

Но другого выхода не было. Папа, операция, деньги — это главное. А с Климом... разберусь позже.

Я открыла глаза и посмотрела в зеркало. На меня смотрела девушка с покрасневшими глазами, бледная, но в них горела решимость. Я справлюсь. Обязательно справлюсь.

А Клим в это время стоял в гостиной и смотрел на дверь, за которой она скрылась. В груди разливалось странное, давно забытое чувство. Он не хотел его признавать, но оно было.

— Идиот, — сказал он себе тихо. — Какой же я идиот.

Он провёл рукой по лицу и заставил себя думать о делах. Договор, условия, безопасность. Всё остальное — под запрет.

Но мысли возвращались к ней снова и снова. К её глазам, полным слёз, но таким гордым. К её голосу, дрожащему, но твёрдому. К тому, как она смотрела на него — с вызовом, с болью, с надеждой.

— Чёрт бы тебя побрал, Ася, — прошептал он в пустоту.

И пошёл звонить юристу.

Солнце уже давно поднялось высоко, заливая гостиную золотистым светом. Тёплые лучи скользили по паркету, по стенам, по дорогой мебели, создавая иллюзию уюта и покоя. Но внутри меня не было ни уюта, ни покоя. Я сидела на диване, обхватив руками чашку с остывшим кофе, и смотрела в одну точку. Мысли путались, натыкались друг на друга, не желая складываться в стройную картину.

Клим ушёл в свой кабинет сразу после завтрака, и я слышала приглушённые голоса — он с кем-то говорил по телефону. О чём — не разобрать, но тон был деловой, резкий, привычный для человека, который привык отдавать приказы. Голос доносился глухо, сквозь закрытые двери, и от этого чувство нереальности происходящего только усиливалось.

Я вздохнула и отставила чашку. Хорошо хоть, что меня не стошнило от этой смеси надежды и страха. Вчерашний вечер до сих пор стоял перед глазами: танец, свет софитов, эти трое, их липкие руки, запах перегара и дорогого парфюма, а потом — он. Клим, возникший из темноты, как рыцарь в сверкающих доспехах, только вместо меча — холодный, не терпящий возражений голос.

Интересно, что сейчас делает Зойка? Наверное, с ума сходит от беспокойства. Я представила, как она мечется по комнате, названивает Геле, строит самые страшные догадки. Вот бы увидеть её лицо, когда она узнает, где я и с кем. И ничего не могла поделать — телефона у меня не было, он остался в гримёрке вместе с сумкой. А Клима просить... как-то неловко. Да и не до того сейчас.

— Ася.

Я вздрогнула и подняла голову. Клим стоял в проёме, уже переодетый в свежую рубашку и брюки. В руках он держал ключи от машины. Вид у него был собранный, деловой, но в глазах читалась какая-то напряжённость, будто он всё время что-то просчитывал.

— Мне нужно уехать в клуб. Срочные вопросы, — сказал он коротко. — Ты пока останешься здесь.

— Что? — я вскочила с дивана, едва не опрокинув чашку. — Нет, мне тоже нужно ехать. Меня там потеряли, Зойка с ума сходит, я должна...

— Подожди, — перебил он. — Я знаю, ты волнуешься за подругу. Но пока договор не подписан, мне спокойнее, если ты будешь здесь. Твои вещи я заберу сам и пришлю с водителем, как только разберусь с делами. Так что формально тебе незачем туда возвращаться.

— В смысле — незачем? — я повысила голос, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. — Клим, мне нужно домой! У меня там жизнь! Работа, подруга, в конце концов!

— Вещи тебе привезут, — он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которую не согнуть. — Договор ещё не подписан. Я не хочу, чтобы ты исчезла, передумала или наделала глупостей.

— Я не собираюсь исчезать! — я сделала шаг к нему, сжимая кулаки. — Мне нужны деньги, я же сказала. Но мне нужно хотя бы поговорить с Зойкой лично, объяснить, что я жива!

— Напишешь ей позже, — отрезал Клим. — Когда я вернусь, дам тебе телефон. А пока — потерпишь.

Я задохнулась от возмущения. Воздух, казалось, стал гуще, и его не хватало.

— Ты не имеешь права держать меня здесь! Это называется похищение, если ты не знал!

Он усмехнулся, но усмешка вышла холодной, почти ледяной.

— Я тебя не похищаю. Я прошу подождать несколько часов. Дверь не заперта, можешь уйти прямо сейчас. Но тогда забудь про работу в моём клубе и про деньги, которые тебе так нужны. Выбор за тобой.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё кипит. Он прав. Чёрт бы его побрал, он прав. Если я уйду сейчас — всё рухнет. Папа, операция, всё, ради чего я на это пошла. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила на секунду, но не помогла.

— Ты невыносим, — выдавила я сквозь зубы.

— Знаю, — он направился к выходу. — В холодильнике есть еда, вино, вода. Телевизор, интернет, книги. Не скучай. Я вернусь через пару часов.

— А если я сбегу? — крикнула я ему в спину.

Клим остановился у двери, обернулся. В глазах мелькнуло что-то — то ли насмешка, то ли грусть, то ли усталость от всего этого.

— Не сбежишь, — сказал тихо. — Ты слишком ответственная для этого. И потом... — он помолчал, и в этой паузе было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание. — Я ведь всё равно тебя найду.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

Несколько минут я стояла посреди гостиной, сжимая кулаки и пытаясь успокоиться. Где-то внутри дрожала мелкая, противная дрожь — то ли от злости, то ли от страха, то ли от всего сразу. Потом плюхнулась на диван и уставилась в потолок.

Ну и влипла.

Сидеть и ждать было невыносимо. Мысли лезли в голову одна мрачнее другой: папа, операция, Тим, деньги, этот дурацкий контракт, Клим с его стальными глазами и привычкой командовать. Тишина в квартире давила на уши, нарушаемая только отдалённым гулом города за окном.

Чтобы отвлечься, я встала и пошла на кухню.

Пространство поражало своими масштабами — светлое, современное, с панорамным окном во всю стену, за которым открывался захватывающий дух вид на город. Белоснежные фасады гармонировали со столешницей из чёрного мрамора, остров посередине с встроенной варочной панелью выглядел как произведение дизайнерского искусства. Всё сверкало идеальной чистотой, будто здесь никогда не готовили, будто это не кухня, а выставочный образец. Холодильник — огромный, во всю стену — оказался до отказа заполнен продуктами: овощи, фрукты, мясо, сыры, йогурты, бутылки с водой и дорогим вином. Кто-то явно заботился о том, чтобы в этом доме было всё.

Я задумалась. Чем себя занять? Можно приготовить обед. Во-первых, отвлечёт. Во-вторых, я была голодна, хоть и не чувствовала этого. А в-третьих... чёрт с ним, пусть видит, что я не только танцевать умею.

Я достала курицу, овощи, зелень, нашла форму для запекания в одном из шкафов. Посуда здесь была дорогой — керамика ручной работы, тяжёлые сковороды, ножи, которые резали сами собой, едва касаясь продуктов. Пока возилась с ними, мысли постепенно успокоились. Ритмичные движения: нарезать лук, морковь, натереть специи, уложить курицу в форму, отправить в духовку. За этим занятием время текло незаметно, и впервые за утро я почувствовала что-то похожее на покой.

Когда курица отправилась запекаться, я вытерла руки и огляделась. Чем бы ещё заняться? В гостиную возвращаться не хотелось — там меня снова начинали грызть мысли.

Я вышла в коридор и задумалась. Вчера, когда Клим вёл меня, я почти ничего не запомнила — было не до того. Теперь, рассматривая квартиру при свете дня, я поняла, насколько она велика. Длинный коридор, несколько дверей, высокие потолки, идеально белые стены.

Первая дверь — ванная, я уже знала. Вторая — спальня, судя по всему, хозяйская. Я не решилась туда заходить. Третья — кабинет, где Клим разговаривал по телефону. А четвёртая дверь была чуть приоткрыта, и оттуда тянуло чем-то неожиданным — сладковатым запахом, похожим на детскую присыпку или ваниль. Такой запах не вписывался в этот стерильно-роскошный интерьер.

Я толкнула дверь и замерла.

Это была детская комната.

Розовая. Вся в розовых тонах — стены, мебель, игрушки. У стены стояла кроватка с балдахином, застеленная кружевным бельём. На полках — мягкие игрушки, книжки, куклы. В углу — небольшой столик со стульчиком, на столике — раскраска и коробка с карандашами. Аккуратно, уютно, по-настоящему жилое пространство.

Комната была явно не просто для гостей — здесь жил ребёнок. Живая, настоящая комната с недопитой чашкой на столике, с плюшевым зайцем, сидящим на подушке, с маленькими тапочками у кровати. Кто-то совсем недавно был здесь, играл, пил из этой чашки.

Я опустилась на пуфик возле окна, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

У Клима есть дочь. Он женат? Или разведён? Неважно. Важно, что он — отец, у него есть семья, ребёнок. А он предлагает мне контракт на приватные танцы. Требует, чтобы я оставалась здесь, одна, в его квартире.

В голове пронеслась тысяча мыслей, одна другой мрачнее.

Он что, считает это нормальным? Женатый мужчина, отец — и такие игры? Или его жены нет? Может, она умерла? Но тогда почему он не сказал? Почему не предупредил, что здесь живёт ребёнок? И где эта девочка сейчас? С кем она?

Я вспомнила его взгляд сегодня утром, его слова: «Ты мне небезразлична». И теперь это... Это всё выглядело иначе. Грязно. Неприемлемо.

Я не знала, сколько просидела в этой розовой комнате, глядя на игрушки и пытаясь унять дрожь. В голове билась одна мысль: я не могу. Не могу участвовать в этом, если у него есть семья. Не могу быть той женщиной, из-за которой рушатся браки и плачут дети. Даже если очень нужны деньги. Даже если от этого зависит жизнь отца. Где-то должна быть другая дорога.

Запахло горелым. Курица!

Я вскочила и побежала на кухню, едва не споткнувшись о порог. Духовка работала исправно, курица подрумянилась, но ещё не сгорела. Я выключила огонь, открыла дверцу, и по кухне разлился аромат запечённого мяса с травами — пряный, домашний, уютный.

Но аппетит пропал окончательно.

Я села на высокий стул у острова и уставилась в окно. Город внизу жил своей жизнью — машины, люди, чужие заботы, чужие радости, чужие проблемы. А у меня внутри всё перевернулось, смешалось в один липкий комок боли, страха и обиды.

Что мне делать? Уйти? Но тогда папа... деньги... операция. Остаться? Но как остаться, зная, что у Клима есть дочь? Как смотреть ему в глаза после этого? Как смотреть на себя в зеркало?

Я сжала голову руками. В висках стучало так сильно, что, казалось, ещё немного — и голова взорвётся.

Через полчаса в дверь позвонили. Я вздрогнула, подошла к домофону.

— Доставка, — раздался мужской голос. — Клим Георгиевич просил передать.

Я нажала кнопку, открывая дверь подъезда, и через пару минут в дверь квартиры постучали. На пороге стоял молодой человек в форме курьерской службы с большим пакетом из плотной бумаги.

— Ваши вещи, — он протянул мне пакет. — Распишитесь, пожалуйста.

Я машинально расписалась в планшете, забрала пакет и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, прижимая пакет к груди, и перевела дух.

Внутри лежала моя одежда, косметичка, даже туфли, которые я вчера сняла в гримёрке. Аккуратно сложенные, будто кто-то заботливо упаковывал самую дорогую посылку в мире.

Клим сдержал слово. Я перебрала вещи в надежде найти телефон, но его не было — видимо, забыли в машине или он остался где-то ещё. Ладно, потом спрошу.

Эта маленькая забота — она сбивала с толку, сбивала весь мой настрой на жёсткий разговор. Зачем он это делает? Если ему нужны только деловые отношения, почему он так трепетно относится к таким мелочам?

Я отнесла пакет в гостиную и как раз успела сесть на диван, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Шаги в коридоре, приближающиеся ко мне. Уверенные, твёрдые, хозяйские.

— Привет, — Клим заглянул в комнату. — Вижу, вещи уже доставили. Хорошо.

Я кивнула, чувствуя, как внутри снова закипает всё, что я пыталась успокоить за часы одиночества. Слова сами рвались наружу, и я не стала их сдерживать.

— Клим, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я была в детской.

Он замер. Всего на секунду, но я заметила — его челюсть сжалась, в глазах мелькнуло что-то, чего я не могла прочитать. Холодное, отстранённое. Будто он захлопнул внутреннюю дверь.

— Ты зачем туда заходила? — спросил он ровно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение.

— Случайно, — я встала, чувствуя, как ноги дрожат, но стараясь не показывать этого. — Дверь была приоткрыта. Я не знала... Ты не сказал.

— Не сказал что? — в его голосе появились стальные нотки.

— Что у тебя есть дочь, — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Что ты... женат? Или был женат? Неважно. Важно, что ты отец. И предлагаешь мне такой контракт. Ты понимаешь, как это выглядит?

Клим смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было ни смущения, ни вины — только холодная, отстранённая решимость. Будто он уже давно для себя всё решил и не собирается обсуждать.

— Это не твоё дело, — сказал он жёстко. — Моя личная жизнь тебя не касается.

— Как это не касается? — я не верила своим ушам. Голос сорвался, но я продолжила: — Ты предлагаешь мне... Ты хочешь, чтобы я оставалась здесь, в твоей квартире, а у тебя...

— Ася, — перебил он. Голос прозвучал как пощёчина — резко, холодно, отрезвляюще. — Запомни одну вещь: наши отношения — исключительно деловые. Я плачу тебе деньги за приватные танцы. Что происходит в моей жизни, кого я люблю, есть ли у меня семья — тебя не касается. Это никак не повлияет на наш договор.

Я задохнулась от возмущения. Внутри всё кипело — от обиды, от злости, от бессилия. Воздух снова стал вязким, его не хватало.

— Ты... ты серьёзно? — выдавила я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы, которые я отчаянно пыталась сдержать. — Ты считаешь это нормальным?

— Я считаю нормальным, — он шагнул ближе, и в его глазах не было ни капли сомнения, только сталь и ледяное спокойствие, — что взрослые люди заключают сделки и не лезут в личную жизнь друг друга. Ты хочешь денег — ты их получишь. Будешь танцевать для меня — и никто тебя больше не тронет. А всё остальное... — он сделал паузу, и в этой паузе было столько жестокости, что у меня перехватило дыхание, — остальное тебя не касается.

Я смотрела на него и не узнавала того мужчину, который всего несколько часов назад привёз мне вещи, который стирал с моего лица потекшую тушь такими бережными движениями, который смотрел на меня с такой... неужели мне всё показалось? Неужели это был просто сон?

— Значит, деловые отношения, — проговорила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой болезненный комок. — Просто контракт.

— Просто контракт, — подтвердил он. — И советую тебе запомнить это раз и навсегда. Если хочешь работать — работай. Не хочешь — дверь открыта.

Он развернулся и пошёл в сторону кабинета, но на пороге остановился. На секунду мне показалось, что он хочет добавить что-то ещё, что-то важное. Но он лишь бросил через плечо:

— Курица, кстати, вкусная. Спасибо.

И скрылся за дверью.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я осталась стоять посреди кухни, глядя на остывающую курицу, на пустую тарелку, на этот чёртов пакет с моими вещами. Внутри боролись обида, злость и какое-то странное, неуместное разочарование. Я моргнула, и по щеке покатилась слеза. Я размазала её тыльной стороной ладони.

О чём я вообще думала? Что он растает? Что между нами что-то возникнет? Что этот холодный, расчётливый человек, который привык командовать и получать всё по первому требованию, вдруг станет другим? Глупая. Какая же я глупая.

Он прав — это просто сделка. Деньги за танец. И ничего больше. Никаких чувств, никаких «небезразлично», никакой нежности.

Я убрала посуду, накрыла курицу фольгой и ушла в гостиную. Села на диван, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене. За панорамным окном догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Город внизу зажигал огни.

В розовой комнате за стеной спали игрушки. А я сидела и думала: кто же ты такой, Клим? И почему при одной мысли о твоих ледяных глазах у меня так сильно бьётся сердце, даже когда ты делаешь мне больно?

Клим

Днём, когда Ася возилась на кухне с курицей, Клим уже был в клубе. Формально — по делам, которые действительно требовали его внимания. Но прежде чем подняться в кабинет, он свернул в служебный коридор, ведущий к гримёркам.

Он толкнул дверь под номером, который она назвала, и замер на пороге.

Маленькая комната, залитая холодным светом зеркал, ещё хранила её запах — тот самый, что он почувствовал, когда нёс её к машине. Сладковатый, с нотками ванили и чего-то неуловимо свежего. На столике в беспорядке лежали вещи: джинсы, футболка, косметичка, туфли сброшены в углу. Всё такое простое, почти наивное.

Клим подошёл к столику и начал аккуратно складывать вещи в пакет. Джинсы — сложил ровно. Футболку — тоже. Косметичку положил сверху. Туфли поставил на дно, чтобы не помялись. Руки двигались размеренно, но мысли были далеко.

Он вспомнил её лицо, когда маска сползла. Те самые глаза, которые снились ему месяцами. Голубые, бездонные, смотревшие на него тогда, в примерочной, с испугом и вызовом. А теперь — полные слёз и такой отчаянной усталости, что у него внутри всё переворачивалось.

— Чёрт, — выдохнул он тихо, проведя рукой по лицу.

Он нашёл её. Случайно, нелепо, в собственном клубе. Его ангел танцевала стриптиз. И сейчас сидела на диване в его квартире, готовила обед и, наверное, ненавидела его за тот разговор.

Клим сжал челюсть, прогоняя наваждение. Хватит. Никаких «ангелов». Она — девушка, которой нужны деньги. Он — хозяин клуба, который может эти деньги дать. Всё просто. Деловые отношения.

Он уже хотел завязать пакет, когда взгляд упал на телефон, лежащий на стуле. Старенький, в силиконовом чехле с потёртым единорогом. Детский, почти смешной.

Клим взял телефон в руку, повертел. Экран погас, но он знал, что там, внутри — десятки пропущенных, сотни сообщений от той самой Зойки. Подруга, которая ищет её, волнуется, готова рвать и метать.

Он мог бы положить телефон в пакет. Честно выполнить обещание. Но пальцы сами собой сжались на корпусе.

Если она получит телефон сейчас, то начнёт отвечать, успокаивать, объяснять. А потом, возможно, захочет уехать. Исчезнуть. А он... он не мог этого допустить. Не сейчас. Не когда она так близко.

Клим усмехнулся своим мыслям. Рационализация чистой воды. Он просто хотел увидеть её снова. Хотел, чтобы она сама пришла к нему, а не ждала, когда он принесёт вещи. Чтобы между ними было ещё одно взаимодействие, ещё один разговор. Даже формальный.

Он сунул телефон в карман пиджака и завязал пакет.

— Прости, маленькая, — сказал он тихо, обращаясь к пустой комнате. — Так будет лучше. Для дела.

Врал сам себе и знал это.

Выйдя из гримёрки, он передал пакет водителю:

— Отвезёшь по адресу. Скажешь, что от Клима Георгиевича. — Помолчал. — Если спросит про телефон — скажи, что не видел. Наверное, в клубе остался.

Водитель кивнул и уехал. А Клим поднялся в кабинет и ещё час смотрел в бумаги, не видя ни строчки. В кармане пиджака лежал телефон с единорогом. А в голове крутилась одна мысль: она там, у него дома. И он сделает всё, чтобы она осталась.

Хотя бы на время.

Потом он вернулся домой. Услышал запах курицы, увидел её — живую, настоящую, стоящую у плиты. И когда вечером она пришла в кабинет с вопросом о телефоне, он спокойно достал его из ящика стола.

— Чёрт, извини, — сказал он ровно. — Водитель оставил его мне, сказал, что не знал, в какой пакет положить. Я закрутился с делами и забыл.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Никто бы не догадался, что этот телефон он носил с собой весь день, ожидая момента, когда она придёт за ним сама.

И она пришла.

За окном давно стемнело. Город внизу переливался тысячами огней — золотистые нити проспектов, пунктиры фонарей на набережной, разноцветные неоновые вывески, мерцающие где-то вдали. С высоты двадцать пятого этажа это море света казалось одновременно и прекрасным, и пугающе чужим. Где-то там, внизу, кипела ночная жизнь: спешили по делам люди, смеялись, ссорились, влюблялись. А я сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги, и смотрела на тёмное небо за панорамным окном. Вечер опустился на город неожиданно быстро — или это время тянулось так медленно из-за того, что внутри всё бурлило, не давая покоя?

После разговора с Климом я просидела в гостиной несколько часов. Сколько именно — не знаю, часы будто остановились. Я перебирала в голове каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд. «Просто контракт», «тебя не касается», «деловые отношения» — эти фразы въелись в память, как заноза, как осколки стекла, которые не вытащить. Но чем больше я думала, тем отчётливее понимала: он прав. Какой бы горькой ни была эта правда, он прав. Я здесь не для того, чтобы разгадывать его тайны. Я здесь не для того, чтобы строить иллюзии или ждать чуда. Я здесь ради денег. Ради папы. Ради операции.

Всё остальное — не моё дело. Я повторяла это как мантру, пытаясь убедить саму себя.

В гостиной было темно — только свет от окон да редкие огни пролетающих внизу машин освещали комнату. Дорогая мебель отбрасывала причудливые тени, на журнальном столике одиноко стояла моя вчерашняя чашка с давно остывшим кофе. Тишина здесь была особенной — не такой, как в общаге, где всегда слышны шаги соседей или музыка из соседней комнаты. Здесь она давила, обволакивала, заставляла прислушиваться к собственным мыслям, которые эхом отдавались в пустоте.

Я встала с дивана и подошла к креслу, где всё ещё лежал пакет с вещами. Вытряхнула содержимое на диван: джинсы, футболка, косметичка, туфли. Всё, что было в гримёрке. Я перерыла пакет дважды, потом третий раз, заглянула во все кармашки, перетрясла каждую вещь — телефона не было.

Сердце тревожно ёкнуло, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

Без телефона я как без рук. Там же Зойка, Настя, работа... Да и просто — это единственная ниточка к моей настоящей жизни, к той Асе, которая была до этого кошмара с пожаром, до Тима, до клуба. Клим, наверное, забыл его в машине или в клубе. Или телефон вообще остался в гримёрке, а водитель просто не заметил его среди вещей. Мысль о том, что я могу потерять все контакты, все фотографии, всю историю, была невыносимой.

Я натянула джинсы и футболку, пригладила волосы рукой и вышла в коридор. В квартире стояла всё та же напряжённая, звенящая тишина, нарушаемая только отдалённым шумом города за окнами. Лампы в коридоре не горели, только слабый свет пробивался из-под двери кабинета, рисуя на паркете узкую золотистую полоску. Клим там.

Я подошла к двери, постояла несколько секунд, собираясь с духом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всей квартире. Что я скажу? Как посмотрю ему в глаза после того, что было? Я глубоко вздохнула и постучала.

— Войдите, — раздался знакомый голос. Спокойный, ровный, но в нём явственно чувствовалась усталость.

Я толкнула дверь и замерла на пороге.

Кабинет Клима оказался именно таким, каким я его себе и представляла — строгим, дорогим, продуманным до мелочей. Массивный стол из тёмного дерева занимал центральное место, заваленный бумагами, папками, распечатками. На стене напротив висела огромная плазменная панель, сейчас погашенная. Стеллажи с книгами и папками занимали всю левую стену. Тяжёлые портьеры на окнах были задёрнуты, скрывая ночной город. В кабинете горел только настольный светильник с зелёным стеклянным абажуром, создавая полумрак, в котором его лицо казалось ещё более резким, ещё более непроницаемым. Воздух пах кожей старых книг, табаком и тем особенным, едва уловимым ароматом — древесным, терпким, — который я уже начала ассоциировать с ним самим.

Клим сидел за столом в той же рубашке, что и днём, но теперь верхние пуговицы были расстёгнуты, обнажая шею и ключицы, рукава закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые руки. Вид у него был усталый, почти измождённый, но в глазах горела сосредоточенность человека, который привык работать, не жалея себя. Тёмные волосы слегка взлохмачены, будто он несколько раз проводил по ним рукой. На столе рядом с ним стояла чашка с чем-то тёмным — скорее всего, остывший кофе или коньяк.

Он поднял на меня глаза и вопросительно приподнял бровь. В этом жесте не было насмешки, только усталое ожидание.

— Чего не спишь? — спросил он. Голос звучал хрипловато, будто он долго молчал.

— Клим, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало, — у меня нет телефона. В пакете с вещами его не оказалось. Ты не знаешь, где он?

Клим нахмурился, отложил ручку, которую всё это время вертел в пальцах. Несколько секунд он смотрел на меня, будто переваривая информацию, потом открыл верхний ящик стола.

— В пакете? Я же сказал, что передам с водителем. Он должен был забрать всё из гримёрки. Телефон тоже, — сказал он, роясь в ящике.

— Его там нет, — повторила я. — Я всё перерыла.

Клим помолчал, потом его рука нащупала что-то, и он достал знакомый мне чехол — мой старенький, с потёртостями, силиконовый чехол с дурацким единорогом, которого когда-то наклеила Зойка.

— Чёрт, — сказал он коротко, и в этом слове прозвучала искренняя досада. — Извини. Водитель оставил его мне, сказал, что не знал, в какой пакет положить. Я закрутился с делами и забыл.

Он протянул мне телефон через стол. Я взяла его, чувствуя, как ладонь сжимает знакомый, почти родной корпус. Тёплый оттого, что лежал в ящике. Родной, почти живой.

— Спасибо, — выдохнула я, и в этом слове было столько облегчения, что даже он, кажется, это заметил.

Я нажала на кнопку — экран загорелся. И тут же телефон завибрировал, замигал, запрыгал от уведомлений, зазвенел на разные голоса. Казалось, он сошёл с ума. Я даже растерялась от такого количества.

— Ничего себе, — пробормотала я, листая бесконечную ленту.

Зойка — двадцать семь пропущенных вызовов. Геля — восемь. Несколько от Насти. И даже одно от Кости, с вопросом, всё ли в порядке. Сообщения сыпались одно за другим, заполняя экран: «Ась, ты где?», «Ответь, умоляю!», «Я звоню в полицию!», «Геля сказала, тебя какой-то мужик забрал, это правда?», «Если это тот тип из клуба, я его найду и убью!», «Ася, блин, я серьёзно, мне страшно!», «Трубку возьми, пожалуйста!»

Последнее сообщение от Зойки было отправлено пятнадцать минут назад: «Если ты не ответишь через полчаса, я иду в полицию. Клянусь!»

Я невольно улыбнулась, читая это. Зойка — она такая. Спасать будет, даже если придётся самой спасаться. Готова перевернуть весь город, найти меня и надавать по щщам тому, кто меня обидел. От этой мысли стало тепло и немного щекотно в груди.

— Похоже, тебя потеряли, — заметил Клим, наблюдая за мной. В его голосе не было насмешки, скорее какая-то странная усталость и, может быть, даже тень понимания. Он откинулся на спинку кресла, и оно тихо скрипнуло под его весом.

— Да уж, — я подняла на него глаза, чувствуя, как улыбка всё ещё блуждает на губах. — Можно я сейчас ей отвечу? А то она правда в полицию позвонит. И ведь позвонит, я её знаю.

Клим кивнул, и в этом жесте не было ни раздражения, ни нетерпения:

— Конечно. Можешь идти в гостиную, там удобнее. Или здесь, если хочешь. Я не подслушиваю.

Я уже повернулась к выходу, но на пороге остановилась, вспомнив самое главное. Развернулась обратно.

— Клим, а договор? Ты говорил, сегодня привезут.

Он откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу — жест, который я уже начала замечать за ним, когда он уставал или о чём-то напряжённо думал. Тени под глазами стали заметнее, скулы заострились.

— Не готов, — сказал он устало. — Твой случай... нестандартный. Юристы готовят, но нужно время, чтобы всё оформить правильно, без подводных камней. Для тебя же стараются, между прочим. Завтра, скорее всего. К обеду.

— Завтра, — повторила я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Ещё один день в подвешенном состоянии. Ещё одна ночь в чужой квартире.

— Как будет готов — сообщу, — он кивнул на телефон в моей руке. — Теперь есть кому. А пока... — он помолчал, и в этом молчании было что-то, отчего у меня снова защемило сердце, — располагайся. Ты знаешь, где что. Если голодна — курица в холодильнике, ты сама готовила. Я не ем.

Я кивнула и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре я прислонилась к стене и перевела дух. Разговор был странным — почти обыденным, почти человеческим. Без той ледяной стены, которую он возвёл между нами всего несколько часов назад. Или мне снова показалось? Я поймала себя на мысли, что начинаю искать в его словах скрытый смысл, надеяться на что-то большее. Глупая. Нельзя.

В гостиной я плюхнулась на диван, поджала под себя ноги и уставилась в экран. Пальцы сами набрали Зойку. Долго думать не пришлось — ответ пришёл мгновенно, даже не успела моргнуть. Видеозвонок.

Я приняла вызов, и на экране появилась Зойка — взлохмаченная, с красными, припухшими глазами, в своей любимой пижаме с котиками. Она сидела на своей кровати в общаге, и по тусклому свету я поняла, что включен ночник, и она не спит. Она была живая и, кажется, очень, очень злая.

— ТЫ! — заорала она так, что мне пришлось отдёрнуть телефон от уха. Её голос, казалось, разнёсся по всей тихой квартире. — ГДЕ ТЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?!

— Зой, тихо, тихо, — зашептала я, хотя кто здесь мог меня услышать? — Я жива, всё нормально, честно...

— Нормально?! — она почти плакала, голос срывался на визг и всхлипы одновременно. — Я тут с ума схожу вторые сутки! Геля сказала, тебя какой-то мужик увёл! Я уже думала, тебя в рабство продали, или того хуже — убили и в реке утопили! Я уже мысленно прощалась с тобой! Где ты?! С кем ты?!

— Я... — я замялась, не зная, с чего начать. Сказать, что я у хозяина клуба? Что он предлагает мне контракт на приватные танцы? Что у него есть дочь и он запретил мне совать нос в его дела? — Я у Клима.

Зойка замерла. Её лицо вытянулось, глаза стали размером с блюдце. Челюсть отвисла.

— У КЛИМА?! — теперь её голос взлетел до таких высот, что, кажется, зазвенели стёкла. — Того самого, хозяина клуба?! Который тебя от тех уродов отбил?!

— Да.

— И ты там... что делаешь? — она подалась вперёд, вглядываясь в экран, будто пыталась прочитать ответ на моём лице. На её лице сменилась целая гамма эмоций: шок, недоверие, страх, любопытство.

Я вздохнула. Как объяснить всё это? Как рассказать про папу, про Тима, про отчаяние, которое толкнуло меня на этот шаг?

— Долгая история, Зой. Очень долгая. Зой, я в порядке, честно. Со мной всё хорошо, меня не обижают, не насилуют и не держат в подвале. Завтра всё расскажу. Или послезавтра. Как выберусь.

— Ты там заперта, что ли? — в её голосе снова появились панические нотки, брови сошлись на переносице. — Он тебя не выпускает?

— Нет-нет, — поспешила успокоить я, — что ты! Дверь не заперта. Просто... много всего. Мне нужно здесь быть. Пока. Но я жива, здорова, меня не обижают. Честно. Зой, я клянусь.

Зойка смотрела на меня несколько секунд, буравя взглядом. В её глазах боролись страх, недоверие и облегчение. Она кусала губы, как всегда делала, когда сильно переживала. Потом выдохнула, и плечи её поникли.

— Ладно, — сказала она тихо, устало. — Верю. Но если что — я тут. Ты только позвонишь, и я приеду. Хоть ночью, хоть утром, хоть посреди учебного дня. Позвоню Косте, и мы приедем вдвоём. И этому твоему Климу так наваляем, что своих не узнает. Поняла?

Я улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не от боли — от облегчения. От того, что кто-то есть. Кто-то, кто будет спасать, даже если не надо спасать. Кто-то, кому не всё равно.

— Поняла, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Спасибо, Зой. Ты лучшая. Правда.

— Я знаю, — фыркнула она, но в глазах блестели слёзы. Она быстро смахнула их рукой, шмыгнула носом. — Завтра жду подробностей. Всех. До мельчайших деталей. А теперь иди спать, на тебе лица нет. Выглядишь как зомби после апокалипсиса.

— Иди ты, — усмехнулась я. — Спокойной ночи.

— Ага. Целую.

Она отключилась, и я осталась одна в тишине. Экран погас, но я ещё несколько секунд смотрела в него, глупо улыбаясь. Потом быстро набрала короткие сообщения: Геле: «Жива, всё хорошо, позже объясню». Настя получила такое же. Косте: «Спасибо за беспокойство, я в порядке, Зойке привет».

Телефон, наконец, затих. Экран погас, и комната снова погрузилась в полумрак, освещаемый только огнями большого города за окном.

Я сидела на диване, сжимая телефон в руках, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Тёплые, солёные, они капали на футболку, на руки, на телефон. Я не вытирала их. Я просто сидела и плакала — тихо, без всхлипов, позволяя себе эту слабость, эту единственную минуту, когда можно не держать лицо.

Кто-то меня искал. Кто-то за меня переживал. Кто-то готов был мчаться спасать посреди ночи, посреди своей жизни, бросая всё. Я не одна. Даже здесь, в этой чужой, холодной квартире, на двадцать пятом этаже, в окружении дорогой, но бездушной мебели, я не одна.

В розовой комнате за стеной спали игрушки. Где-то в кабинете, за закрытой дверью, работал Клим. А я сидела и думала: как же сложно, когда в твоей жизни смешиваются такие разные чувства — страх и надежда, обида и благодарность, одиночество и понимание, что ты не одна. Что кто-то готов сражаться за тебя.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, положила телефон на столик и укрылась пледом. Плед пах чем-то неуловимо знакомым — может быть, тем же кондиционером, каким пахло бельё в детской. А может, это просто успокаивающий запах чистоты и тепла, которого мне так не хватало.

Завтра будет новый день. Завтра будет договор. Завтра, возможно, появятся ответы на вопросы, которые я боялась задавать. А сегодня — просто ночь, в которой можно поспать и ничего не решать. В которой можно позволить себе быть слабой, потому что никто этого не видит.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но всё же сон. Последней мыслью перед тем, как сознание отключилось, было удивление: я здесь всего второй день, а кажется, что прошла целая жизнь. И в этой жизни есть место и страху, и надежде, и странному, пугающему теплу от человека, который смотрит на меня своими ледяными глазами и говорит, что всё это — просто контракт.

Телефон завибрировал, вырывая меня из небытия. Я вздрогнула, села, не понимая, где я и который час. Комната тонула в темноте, только огни города за окном подсвечивали потолок тусклым золотистым отсветом. Телефон продолжал вибрировать на журнальном столике, и каждая вибрация отдавалась в висках.

Я потянулась к нему, ещё не проснувшись, и экран обжёг белым светом.

Тим.

Сердце пропустило удар. Я смотрела на имя, которое когда-то было самым родным, а теперь вызывало только глухое раздражение и какую-то тянущую боль. Часы на телефоне показывали начало второго. Что ему нужно в час ночи? Чего он от меня хочет?

Я сбросила вызов. Нажала кнопку отбоя и зажала телефон в кулаке, будто он мог взорваться. Тишина вернулась, но она была обманчивой. Сердце колотилось где-то в горле, и я слышала его гулкие удары.

Экран снова загорелся. Снова звонок.

Я отбросила телефон на край дивана, подальше, накрыла голову подушкой, зажмурилась. Не сейчас. Не сегодня. Я не готова. Я не знаю, что ему сказать. Что я здесь делаю? Почему не вернулась домой? Почему не бросилась к нему, как раньше, когда всё было просто и понятно?

Подушка не спасала. Звонки прекратились, но напряжение не уходило. Я села, обхватила колени руками и уставилась в темноту. Глаза привыкли к полумраку, и теперь я видела каждый предмет в комнате — диван, кресло, журнальный столик, мои туфли, брошенные вчера у входа. И этот пакет с вещами, который привёз курьер. Всё чужое. Всё не моё.

И я сама здесь — чужая.

Мысли поползли, липкие, тяжёлые. Что я скажу Тиму, когда мы всё-таки встретимся? Что у меня есть деньги? Но есть ли они на самом деле? Клим сказал, что даст. Сказал, что договор будет завтра. Но что, если это просто слова? Что, если он передумает? Что, если всё это — проверка, игра, способ удержать меня здесь?

Я посмотрела в сторону коридора, где за дверью кабинета уже не горел свет. Клим, наверное, ушёл спать. Или всё ещё сидит в темноте, обдумывая свои дела. Свои тайны. Ту жизнь, которую он так тщательно скрывает за ледяным тоном и деловыми фразами.

Я снова вспомнила розовую комнату. Маленькие тапочки у кровати. Плюшевого зайца на подушке. Недопитую чашку на столике. Где она сейчас, эта девочка? Спит ли в своей кроватке, или её увезли, чтобы я не увидела? Может, Клим вдовец, и эта комната — память о том, что он потерял? А может, он просто предатель. Такой же, как Тим.

Эта мысль обожгла, как пощёчина.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать её. Не моё дело. Я здесь ради денег. Ради папы. Ради операции. Всё остальное меня не касается. Я повторяла это как мантру, но слова не работали. Слишком много вопросов копилось внутри, слишком много противоречий, которые не укладывались в простую схему «деловые отношения».

Как можно доверять человеку, который скрывает собственную семью? Который говорит «просто контракт», но оставляет меня здесь, в своей квартире, наедине с детскими игрушками? Который требует, чтобы я танцевала только для него, но при этом, возможно, каждую ночь возвращается к жене?

Или он не возвращается? Может, она ушла? Может, умерла?

Я не знала. И это незнание сводило с ума.

Телефон лежал на краю дивана, тёмный, безмолвный. Тим больше не звонил. Может, понял, что я не отвечу. Может, решил, что утро вечера мудренее. А может, обиделся. Ему ли обижаться?

В темноте гостиной было слышно только моё дыхание. Я уже начала успокаиваться, когда телефон снова ожил — короткая вибрация, оповещение о сообщении. Я не хотела брать его в руки, но пальцы сами потянулись.

«Ася, я знаю, что ты не спишь. Ответь. Ты не можешь просто так исчезнуть. Мы должны поговорить»

Я смотрела на экран, и внутри закипала знакомая злость. Он не имел права. После всего, что сделал, после той ночи, после его слов на озере — он не имел права требовать от меня ответа.

Телефон снова пиликнул.

«Я волнуюсь. Что с тобой? Где ты?»

Я усмехнулась. Волнуется он. Смешно. Он не знает, где я, не знает, что я здесь, в чужой квартире, на двадцать пятом этаже, в окружении чужих тайн. Он не знает, что я решила отдать ему долг и не выходить замуж. Он вообще ничего обо мне не знает. Не знал никогда.

Сообщение за сообщением заполняло экран.

«Ася, ответь!»

«Я всё равно тебя найду. Ты не отделаешься от меня смсками»

«Ты обещала выйти за меня. Я жду ответа»

«Я дал деньги на операцию твоего отца. Ты мне обязана. Ты не можешь просто исчезнуть»

«Ты думаешь, кто-то ещё тебе поможет? Я единственный, кто был рядом. Я заплатил за операцию. Теперь твоя очередь держать слово»

«Не строй из себя недотрогу. Мы всё решили. Ты выйдешь за меня, и точка»

«Я не отпущу тебя. Ты никуда от меня не денешься. Поняла?»

Я зажала телефон в кулаке, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Обязана. Да, обязана. Именно поэтому я согласилась на этот контракт с Климом. Именно поэтому я здесь и буду танцевать перед малознакомым мужчиной, чтобы отдать долг и не быть никому обязанной. Чтобы не выходить замуж за человека, который предал меня.

Я представила его лицо — злое, растерянное, не понимающее, почему я не бросаюсь в объятия. Он привык, что я всегда рядом. Что я жду. Что я прощаю. Но больше я не жду и не прощаю. И деньги, которые он дал, я верну. Скоро. Как только договор вступит в силу.

Я не ответила. Отложила телефон экраном вниз, чтобы не видеть больше этих сообщений. Пусть пишет. Пусть злится. Ему не откуда узнать, где я. Зойка не расскажет, а больше никто не знает. Он даже не догадывается, что я была в клубе, что танцевала на сцене, что меня чуть не изнасиловали, что меня спас человек, который сейчас спит где-то в соседней комнате, закрывшись от всего мира дверью спальни.

Телефон затих. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Мысли о Тиме мешались с мыслями о Климе, о детской комнате, о папе, об операции. И о деньгах, которых ещё нет, но которые должны появиться завтра. Должны.

Я снова посмотрела в сторону коридора. Клим не выходил. Не включал свет. Может, он уже уснул. Или сидит в темноте и думает о своём — о том, что я для него всего лишь контракт, деловые отношения, способ получить то, что он хочет.

А что он хочет? Чтобы я танцевала для него. Чтобы была здесь. Чтобы не исчезала. Этого достаточно, чтобы держать меня в своей квартире, кормить, заботиться, стирать с моего лица размазанную тушь? Или за этим стоит что-то ещё?

Я откинулась на подушки, уставилась в потолок. Глаза слипались, но сон не шёл. Слишком много всего навалилось. Тим, Клим, папа, деньги, контракт, детская комната. И этот странный, пугающий человек, который одним взглядом заставляет сердце биться чаще, а потом одним словом превращает тебя в лёд.

Я не знала, кому верить. Не знала, чего ждать. Не знала, проснусь ли завтра в той же реальности, или всё снова изменится.

Я не заметила, как сон утянул меня в свою глубину — туда, где не было ни Тима с его требованиями, ни ледяных глаз Клима, ни этой чужой квартиры. Там был только я и свет.

Я стояла на сцене. Не на той, где вчера крутилась на пилоне, а на настоящей — большой, залитой мягким золотистым светом. Зрительный зал утопал в полумраке, но я знала, что он полон. Тысячи глаз смотрели на меня, и я не чувствовала страха — только лёгкое, пьянящее волнение.

В руках я держала белую пачку — ту самую, о которой мечтала с детства. Тюлевая юбка, воздушная, как облако, мягко покачивалась при каждом движении. Я провела пальцами по корсажу, чувствуя под рукой гладкую ткань, и улыбнулась. Моё тело знало эту музыку. Оно помнило.

Музыка зазвучала — медленная, тягучая, как утренний туман над озером. Я поднялась на пуанты и сделала первый шаг. Движения рождались сами собой — плавные, отточенные, наполненные той самой строгостью и свободой, которые я так любила в классике. Я не думала о технике, не боялась ошибиться. Я просто танцевала.

Сцена под ногами казалась бесконечной, свет софитов ласкал плечи, и я летела по этому пространству, как по воздуху. Арабески, фуэте, прыжки — каждое движение было идеальным. Я чувствовала, как мышцы поют, как сердце бьётся в такт музыке, как всё внутри наполняется светом и теплом. В зале не было слышно ни шороха — только моё дыхание и звуки рояля.

Когда музыка стихла, я замерла в финальной позе — голова поднята, руки раскинуты в стороны, кончики пальцев тянутся к небу. Тишина длилась секунду, а потом зал взорвался аплодисментами. Тысячи ладоней хлопали в унисон, кто-то кричал «браво», и я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как по спине течёт струйка пота, как волосы прилипли к вискам.

Я вышла на поклон. Раз, другой, третий. Букеты летели на сцену, падая к моим ногам — красные розы, белые лилии, алые гладиолусы. Я улыбалась, не веря своему счастью.

И тут из темноты вышел мужчина.

Я не видела его лица — свет софитов бил прямо в глаза, а он стоял в тени, так что я различала только силуэт. Высокий, широкоплечий, в тёмном костюме. В руках он держал огромный букет — жёлтые кустовые хризантемы, мои любимые. Они сияли в полумраке, как маленькие солнца.

Он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах — древесный, терпкий, с нотками табака. Сердце забилось чаще. Я хотела посмотреть ему в лицо, но свет слепил, и я видела только тени, только очертания.

— Для тебя, — сказал он, протягивая букет. Голос был низким, хрипловатым, и от этого голоса по спине побежали мурашки.

Я взяла цветы, чувствуя, как лепестки щекочут пальцы. Тёплые, живые, пахнущие солнцем и чем-то ещё — тем самым, что я уже начала ассоциировать с ним.

— Спасибо, — прошептала я, пытаясь разглядеть его лицо.

Но свет становился всё ярче, и он таял, растворялся в этой белизне, оставляя только запах, только голос, только ощущение тепла на ладонях.

— Ты справилась, — услышала я перед тем, как проснуться.

Я открыла глаза. В гостиной было тихо, за окном серел рассвет. Букета в руках не было, только телефон, зажатый в кулаке, да плед, сползший на пол.

Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как на губах ещё остаётся улыбка. Сон был таким реальным, таким тёплым, что хотелось закрыть глаза и вернуться туда, на сцену, в свет софитов, к этому букету жёлтых хризантем и голосу, который обещал, что я справлюсь.

Кто это был? Кто принёс мне цветы в моём сне?

Я закрыла глаза и снова представила его силуэт — высокий, широкоплечий. И запах — древесный, терпкий, с нотками табака. Тот же самый, который я чувствовала здесь, в этой квартире, каждый раз, когда он проходил мимо.

Может, это просто сон. А может, моё сердце знает то, что я пока боюсь себе признать.

Я повернулась набок, укрылась пледом и закрыла глаза. Скоро утро. Скоро договор. Скоро деньги. А пока — просто тишина и этот странный, сладкий след от сна, который никак не хотел отпускать.

Утро ворвалось в гостиную неожиданно — не резким будильником, а мягким золотистым светом, который просачивался сквозь панорамные окна, ложась на паркет длинными, тёплыми полосами. Я лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела, как солнце поднимается над городом, окрашивая небо в нежные персиковые тона. За окном просыпалась жизнь — где-то внизу загудели машины, зашумели первые трамваи, но здесь, на двадцать пятом этаже, было тихо и безмятежно.

Я потянулась, чувствуя, как хрустят плечи после ночи на чужом диване. Сон ушёл, оставив после себя странное послевкусие — смесь умиротворения и смутной тревоги. Букет жёлтых хризантем, софиты, сцена. И тот силуэт в темноте, который растворился, как только я попыталась разглядеть лицо. Я помнила запах — древесный, терпкий, с нотками табака, — но решила, что это просто моё воображение дорисовало детали.

Я села, провела рукой по волосам, пытаясь привести себя в порядок. Вчерашняя футболка сбилась, джинсы валялись на спинке кресла. Тишина в квартире казалась плотной, почти осязаемой. Из спальни Клима не доносилось ни звука.

Вставать не хотелось, но желудок напомнил, что я так и не поужинала. Я заставила себя подняться, натянула джинсы, заправила футболку и, стараясь ступать бесшумно, направилась на кухню.

Вчерашний бардак, устроенный мной во время готовки, исчез — кто-то (Клим? Или уборщица?) привёл всё в идеальный порядок. Посуда сияла, столешница блестела. Я решила не мудрить с завтраком — омлет, тосты, свежие овощи. Нашла в шкафу сковороду, яйца в холодильнике, масло, зелень. Включила плиту, разогрела сковороду и принялась нарезать помидоры. Размеренные движения успокаивали, отгоняли тревожные мысли о Тиме, о деньгах, о договоре, который должен появиться сегодня.

Я взбила яйца с молоком, добавила соль, перец, вылила на сковороду. Воздух наполнился ароматом топлёного масла и свежей зелени. Я стояла у плиты, помешивая омлет лопаткой, и чувствовала, как впервые за последние дни что-то похожее на покой оседает в груди.

Шаги за спиной я услышала не сразу — слишком увлеклась готовкой.

— Доброе утро, — раздался низкий, чуть хрипловатый голос, и я вздрогнула, едва не выронив лопатку.

Я обернулась и замерла.

Клим стоял в дверях кухни. Волосы были влажными — он, видимо, только что из душа, тёмные пряди ещё не успели высохнуть, вода стекала по вискам, оставляя тёмные дорожки на коже. На нём были только джинсы? Тоже нет. Полотенце. Белое махровое полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, держалось на одном упрямом узле. Влажное, тяжёлое, оно сползало так низко, что у меня перехватило дыхание.

Он был красивым. Не просто красивым — идеальным, как статуя, сошедшая с пьедестала. Широкие плечи, рельефная грудь, которую я помнила по той ночи, когда он нёс меня к машине, но сейчас, при свете дня, всё это выглядело иначе — отчётливее, осязаемее. Кожа, чуть смуглая, ещё хранила капельки воды, которые скатывались по ключицам, по мышцам пресса, складывавшимся в жёсткие кубики. Косые мышцы живота, тёмные, напряжённые, уходили вниз, под край полотенца, и я не могла отвести взгляд от этой линии — опасной, запретной, манящей.

Полотенце держалось на честном слове и, кажется, на одном только его желании. Я чувствовала, как щёки начинают гореть, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле.

Он не спеша прошёл к холодильнику, достал бутылку воды. Каждое его движение было плавным, текучим — мышцы перекатывались под кожей, и я, как заворожённая, следила за ними. Он открутил крышку, поднёс бутылку к губам. Горло двинулось — кадык резко дёрнулся, и я поймала себя на том, что задерживаю дыхание, глядя на это.

Тёплая волна прошла по телу, от макушки до кончиков пальцев. Я сделала вдох, который должен был меня успокоить, но вышел он прерывистым, почти судорожным. Губы сами собой приоткрылись, и я прикусила нижнюю — сильно, до лёгкой боли, чтобы взять себя в руки.

Он опустил бутылку и посмотрел на меня. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах — всего на секунду, но я успела заметить, как потемнели его глаза.

— Омлет? — спросил он, и голос его прозвучал чуть хриплее, чем минуту назад.

Я сглотнула.

— Ага. Омлет. С помидорами и зеленью. Я подумала... ты, наверное, голоден.

— Голоден, — сказал он, и в этом слове прозвучало что-то ещё, что-то не про завтрак.

Мои пальцы сжали лопатку. Я отвернулась к плите, но всё равно чувствовала его взгляд на своей спине. И в голове, против воли, пронеслась картинка: он подходит ко мне вплотную, одной рукой убирает прядь волос с моего плеча, другой — касается талии. Я чувствую его дыхание на шее, его пальцы, скользящие по моему бедру. Он приподнимает меня — легко, словно я ничего не вешу, — и сажает на край стола. Я вижу его лицо совсем близко, чувствую запах его кожи, и он целует меня — медленно, глубоко, так, что у меня подкашиваются ноги. Его руки сжимают мои бёдра, притягивают ближе, а я обхватываю его плечи, запускаю пальцы в ещё влажные волосы...

Я резко выдохнула, прогоняя видение. Жарко. Мне стало невыносимо жарко.

— Сейчас будет готово, — сказала я, и голос дрогнул.

Он кивнул, отошёл к столу, сел на высокий стул у острова. Полотенце при этом чуть сползло, и я увидела ещё кусочек его бедра — напряжённое, сильное. Я резко отвернулась к плите, чувствуя, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди.

Всё это — просто контракт, напомнила я себе. Деловые отношения. Он — Заказчик, я — Исполнитель. Ничего личного. Я буду танцевать для него, он будет платить деньги. И всё.

Только почему тогда сердце бьётся так, будто я пробежала марафон? Почему пальцы дрожат, когда я перекладываю омлет на тарелку? Почему, когда я поворачиваюсь, чтобы поставить тарелку перед ним, я снова смотрю на его плечи, на его руки, на эту линию, уходящую под полотенце, и чувствую, как внутри всё переворачивается?

— Спасибо, — сказал он, принимая тарелку. Наши пальцы почти коснулись, и я отдёрнула руку, будто обожглась.

— Я... я себе тоже возьму, — пробормотала я и снова отвернулась к плите.

За спиной послышался лёгкий стук вилки о тарелку. Я налила себе чай, отрезала кусочек омлета, поднесла ко рту, но не чувствовала вкуса. Только запах его кожи, только этот пульсирующий ритм в висках, только образ — влажные волосы, напряжённые мышцы, кадык, движущийся в такт глоткам.

Я сидела к нему спиной, сжимая кружку, и понимала: этот контракт будет сложнее, чем я думала. Гораздо сложнее.

— Ася, — услышала я его голос.

— М? — я не обернулась, боясь, что он увидит мои глаза.

— Омлет отличный.

Я выдохнула.

— Спасибо.

В его голосе, кажется, мелькнула улыбка. Или мне снова показалось?

— Когда договор будет готов? — спросила я, чтобы сменить тему, чтобы напомнить себе и ему, зачем я здесь.

— Юрист обещал к обеду, — ответил он спокойно. — Я позвоню.

— Хорошо, — кивнула я.

И продолжила смотреть в окно, на город, на солнце, на чужую жизнь за стеклом. Но перед глазами всё ещё было только одно — влажное полотенце, обёрнутое вокруг его бёдер, и кадык, движущийся вверх-вниз, вверх-вниз.

Я закрыла глаза и заставила себя думать о папе. Об операции. О деньгах. О всём, кроме него.

Не получилось.

Я уже успела подумать, что мы так и будем сидеть в этой странной, напряжённой тишине, когда звук домофона разорвал утро, заставив меня вздрогнуть так сильно, что чай плеснулся на блюдце. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то в горле.

Клим поднялся со стула. Уже в джинсах и свежей рубашке, застегнутой лишь наполовину. Волосы высохли, но всё ещё были чуть влажными на концах. Утренний свет падал на его плечи, и я снова заметила, как красиво он двигается — плавно, уверенно, будто каждое движение было отточено годами.

— Это, наверное, договор, — сказал он спокойно и направился к выходу из кухни.

Я осталась сидеть, сжимая кружку, и слушала, как он идёт по коридору, как щёлкает замок, как раздаётся приглушённый голос в прихожей. Мужской, чужой. Потом звук закрывающейся двери, шаги обратно.

Клим вернулся с толстым белым конвертом в руках. Без логотипов, без опознавательных знаков — просто плотная бумага, запечатанная аккуратно, будто внутри было что-то очень важное.

— Прочитай, — он положил конверт на столешницу передо мной. — Не спеши. Если будут вопросы — спросишь.

Я смотрела на конверт, и внутри всё сжималось. Это оно. То, ради чего я здесь. То, что должно дать мне деньги, свободу от Тима, надежду для папы. Но почему тогда пальцы не слушаются? Почему так трудно поднять руку?

Клим сел напротив, не торопил. За окном медленно поднималось солнце, золотило столешницу, играло бликами на его лице. Он смотрел на меня спокойно, выжидающе.

Я взяла конверт, открыла клапан, достала плотные листы. Бумага пахла типографской краской и чем-то ещё — новизной, официальностью, необратимостью.

*ДОГОВОР О ПРЕДОСТАВЛЕНИИ УСЛУГ № 01/КЛ*

Я пробежалась глазами по первым пунктам. Всё чётко, сухо, юридически выверено. Заказчик — ООО «Авангард-Клаб», Исполнитель — я. Предмет договора — танцевальное сопровождение, приватные выступления.

Дальше — больше.

2.1.3. Проживать в жилом помещении, предоставленном Заказчиком, на весь срок действия Договора. Адрес помещения: [адрес съёмной квартиры].

Я подняла глаза на Клима. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня спокойно, почти безразлично.

— Это обязательно? — спросила я.

— Да, — коротко ответил он. — Безопасность. И для тебя, и для меня. Ты должна быть в надёжном месте.

Я кивнула. В съёмной квартире. Не у него. Это было неожиданно, но почему-то... облегчало. Я представила пустую, чужую квартиру, где буду ждать. Ждать его.

Читала дальше.

2.1.6. Воздерживаться от любых интимных и романтических контактов с третьими лицами на срок действия Договора.

Я подняла взгляд. Клим ждал.

— И это обязательно?

— Да, — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Я читала дальше, и каждый следующий пункт обдавал то жаром, то холодом.

2.1.7. Не посещать увеселительные заведения (клубы, бары) без письменного согласия Заказчика.

2.1.8. Информировать Заказчика о своём местонахождении в любое время по его запросу.

5.1. Условия настоящего Договора, а также вся информация, ставшая известной Исполнителю о частной жизни Заказчика (включая сведения о членах семьи, имуществе, здоровье), являются конфиденциальными и не подлежат разглашению.

Я смотрела на эти строчки, и внутри закипало. Он хочет контролировать всё. Мою жизнь, мои контакты, моё тело. Купить меня целиком, со всеми моими мыслями и желаниями. И я позволю ему это? Ради денег? Ради папы?

Я перелистнула страницу и увидела пункт, от которого кровь застыла.

4.2. Исполнитель обязуется приостановить обучение в образовательном учреждении на срок действия Договора.

Я подняла голову, чувствуя, как внутри всё закипает. Пальцы сжали листы, бумага захрустела.

— Это что? — мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Ты хочешь, чтобы я бросила универ?

— Приостановила, — поправил он спокойно. — На время действия договора. Чтобы ничто не отвлекало.

— Не отвлекало от чего? От танцев для тебя? — я повысила голос, не в силах сдерживаться. Внутри всё клокотало, слова рвались наружу. — Клим, учёба — это моя жизнь! Моя мечта! Ты не понимаешь, что это для меня значит.

— Объясни, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только спокойное, ровное внимание.

Я сжала листы, собираясь с мыслями. За окном солнце поднималось всё выше, заливало кухню светом, но мне было не до него.

— Это не просто диплом, — начала я, чувствуя, как голос дрожит. — Это то, ради чего я жила последние годы. Я с четырёх лет танцую. Я прошла через столько... А потом поступила в университет, чтобы стать хореографом, чтобы открыть свою школу. Это моя мечта. И если бы не она...

Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. В горле пересохло, и я сделала глоток чая, чтобы успокоиться.

— Если бы не учёба, я бы сейчас сидела в деревне, — продолжила я тише. — Вышла бы замуж за Тима, родила бы детей и... и всё. Никакого клуба, никакой сцены, никаких танцев. Я бы просто... растворилась. Стала бы чьей-то женой. Чьей-то собственностью.

Клим смотрел на меня внимательно, не перебивая. В его глазах, кажется, что-то изменилось — но я не могла понять, что именно.

— А когда я узнала, что он мне изменил, — голос дрогнул, но я заставила себя продолжать, — когда я поняла, что вся моя жизнь с ним была ошибкой... у меня осталась учёба. Моя мечта. То, что я строила сама. Без него. Если бы я бросила универ, если бы согласилась быть просто женой, я бы сейчас... не знаю, что бы со мной было. Наверное, я бы сломалась. А так... у меня есть цель. Есть ради чего просыпаться по утрам. Даже сейчас. Даже здесь.

Я подняла на него глаза, чувствуя, как они горят. Внутри всё дрожало, но я не отводила взгляда.

— Ты говоришь, что даёшь мне деньги, чтобы я могла расплатиться с Тимом и помочь отцу. Это важно, я не спорю. Но если ты заберёшь у меня учёбу — заберёшь то, ради чего я всё это делаю. Зачем мне тогда свобода от Тима, если я потеряю себя?

Клим молчал. Долго. Так долго, что я уже начала думать — он откажет. Что скажет: или так, или ничего. Я сжала кулаки, готовясь к удару.

— Если бы не учёба, — сказала я тихо, почти шёпотом, — меня бы здесь не было. Я бы не пошла в клуб. Я бы не встретила тебя. Не было бы этого договора. Я бы просто... вышла замуж и забыла о своих мечтах. А теперь ты хочешь, чтобы я их всё равно бросила? Ради чего тогда всё это?

В комнате повисла тишина. Я смотрела на Клима, и в его глазах, кажется, мелькнуло что-то — удивление? Или, может быть, уважение? Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. Я видела, как он размышляет, взвешивает.

— Ты действительно так этого хочешь? — спросил он наконец.

— Очень, — сказала я твёрдо. — Это единственное, что я не готова отдать. Ни за какие деньги. Ни за какую свободу.

Он помолчал ещё немного, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ты будешь учиться. Очно. Как и раньше.

Я замерла, не веря своим ушам. В груди разлилось тепло, смешанное с облегчением. Но он ещё не закончил.

— Но, — добавил он, и его голос стал жёстче, — утром водитель будет отвозить тебя в университет. Вечером — забирать. Никаких опозданий, никаких лишних маршрутов. Только дом — университет — дом.

— А если у меня занятия заканчиваются в разное время? — спросила я, уже понимая, что спорить бесполезно, но всё равно пытаясь отстоять хоть какую-то свободу.

— Водитель будет ждать, — отрезал Клим. — Ты позвонишь, когда будешь готова. Он приедет. В любое время.

— Это что, слежка? — вырвалось у меня.

— Это безопасность, — он сказал это так, будто объяснял ребёнку очевидные вещи. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело? В клубе тебя чуть не изнасиловали. Твой бывший угрожает. А теперь ты будешь ходить по городу одна? Нет. Я не допущу этого.

Я хотела возразить, сказать, что он не имеет права, что это моя жизнь, что я не собственность. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Тим обещал найти меня. И я не знала, что он сделает, когда это случится.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я согласна.

Клим кивнул.

— Тогда пусть юрист переделает пункт. Обучение разрешено при условии, что Исполнитель пользуется услугами водителя, предоставленного Заказчиком. Маршрут и время передвижений согласовываются с Заказчиком.

— Это унизительно, — сказала я, но в моём голосе не было злости. Только усталость.

— Это необходимо, — ответил он.

Я посмотрела на него. В его глазах не было торжества. Только спокойная, непоколебимая уверенность человека, который привык отвечать за всё и всех. На мгновение мне показалось, что за этой уверенностью скрывается что-то ещё — что-то, что он не показывал.

— Ты всегда так всё контролируешь? — спросила я.

— Да, — сказал он. — И это спасает жизни. Поверь, я знаю, о чём говорю.

Я вспомнила детскую комнату. Розовые стены, игрушки, маленькие тапочки у кровати. И подумала: кого он не уберёг? Кого потерял, что теперь пытается уберечь меня? Но спросить не решилась.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Клим взял договор, сделал пометки на полях. Потом поднял на меня глаза.

— Что-то ещё?

Я покачала головой. Хотя внутри всё кричало: да, ещё! Почему ты это делаешь? Зачем тебе это? Что ты получишь, кроме танцев?

Но я промолчала. Не моё дело. Я здесь ради денег. Ради папы. Ради того, чтобы потом жить своей жизнью.

— Тогда подписывай, — он протянул мне ручку. — Исправленный экземпляр привезут завтра. Но пока можешь подписать этот, а я внесу изменения в электронную версию. Официально будет считаться с сегодняшнего дня.

Я взяла ручку. Пальцы дрожали, но я заставила себя успокоиться. Посмотрела на строчку, где должна была поставить подпись. Бумага под пальцами казалась холодной, почти ледяной. В голове пронеслось: с этого момента моя жизнь перестанет быть моей. Она станет его. На год. А потом?

Потом я смогу начать сначала. Без долгов. Без Тима. С дипломом. Свободной.

Я подписала.

Буква за буквой, выводя своё имя. Ручка скользила легко, оставляя чёткие линии, и каждый росчерк отдавался в груди глухим, болезненным ударом. Когда я поставила точку, в комнате стало тихо — так тихо, что я слышала собственное дыхание и, кажется, даже стук своего сердца.

Клим взял договор, посмотрел на подпись. Его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем нужно было, пальцы, державшие листы, чуть заметно сжались. Потом он поднял глаза на меня. В них мелькнуло что-то — облегчение? Удовлетворение? Или что-то другое, что я не могла прочитать? Он быстро спрятал этот взгляд, и лицо снова стало непроницаемым.

— Теперь это официально, — сказал он и протянул мне один экземпляр. — Твой.

Я взяла листы, чувствуя, как бумага холодит пальцы. Путь назад отрезан.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь ты переезжаешь в квартиру, которую я снял для тебя. Это недалеко отсюда, в новом доме на набережной. Там есть всё необходимое. Можешь распоряжаться пространством как хочешь.

Я кивнула. Набережная. Дорогой район, большие окна, вид на реку. Я представила пустую, стерильно-чистую квартиру, где меня будут ждать чужие стены и тишина.

— Мои вещи? — спросила я. — Они в общаге.

— Я отправлю водителя. Скажи Зойке, что переезжаешь. Назови любую причину. Стажировка, практика, работа... что хочешь. Но договор — никому.

— Я знаю, — кивнула я. — А когда... первый танец?

— Завтра, — сказал он. — Вечером. Я заеду за тобой. На сегодня — отдыхай. Осваивайся.

Он встал, забрал свою кружку, отнёс в мойку. Я смотрела на его спину, на то, как уверенно он движется в этом пространстве, и думала: что я наделала? И одновременно — что я сделала правильно.

— Клим, — окликнула я.

Он обернулся.

— Спасибо... что согласился на учёбу. Это для меня важно. Ты мог бы запретить, но... ты не стал.

Он кивнул, но ничего не сказал. Только на секунду задержал на мне взгляд — и я снова увидела в его глазах что-то, чего не могла понять. Потом он вышел, оставив меня одну.

Я сидела за столом, сжимая в руках договор, и смотрела в окно. Город внизу жил своей жизнью, такой далёкой, такой свободной. А я сидела здесь, на двадцать пятом этаже, и чувствовала, как внутри всё замирает в ожидании чего-то нового. Страшного. И невероятно манящего.

Я взяла телефон, нашла Зойку в списке контактов. Пальцы замерли на кнопке вызова. Что я ей скажу? Что я в порядке? Что у меня всё хорошо? Что я только что подписала договор, который на год изменит мою жизнь?

Я набрала. Гудки. Потом её голос — сонный, взволнованный, сразу перешедший на крик:

— Аська?! Ты где?! Ты чего не отвечала?! Я тут с ума сошла!

Я закрыла глаза, прижала телефон к уху.

— Зой, — сказала я тихо. — Всё хорошо. Я в порядке.

— Где ты?! Я приеду, говори адрес?!

Я посмотрела на дверь, за которой скрылся Клим. В голове путались мысли, но я заставила себя говорить ровно.

— Зоечка, я тебе обязательно всё расскажу. Мне сейчас нужно самой всё осмыслить. Знай одно: Тима в моей жизни не будет. Но в моей жизни произойдут изменения.

— Ася, когда мы увидимся? — в её голосе слышались слёзы. — Ты точно не против своей воли там находишься?

— Надеюсь, в течение пары дней, — ответила я, чувствуя, как голос дрожит.

— Ладно, — она вздохнула, и я услышала, как она пытается успокоиться. — Но если что — я приеду. Хоть ночью, хоть утром. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась я, хотя она этого не видела. — Спасибо.

Я положила телефон, посмотрела на договор, на свои руки. Внутри было пусто и одновременно — полно. Страшно и спокойно. Я сделала шаг. Теперь оставалось только идти дальше.

Я встала, взяла договор и вышла из кухни. В коридоре было тихо — только отдалённый шум города за окнами напоминал, что жизнь продолжается. Дверь в кабинет закрыта. Я прошла в гостиную, положила листы в свой пакет, на самый низ, под одежду. Спрятала. Как свою новую жизнь, которая только начиналась.

И села на диван, глядя в окно. Солнце уже поднялось высоко, заливало комнату светом, но мне казалось, что я смотрю на всё это откуда-то издалека. Скоро мне предстояло переехать в квартиру на набережной — с большими окнами и видом на реку. Я почти могла её представить: светлые стены, тишина, ожидание. И его визиты, когда он придёт за тем, что ему принадлежит по договору.

Завтра будет первый танец. А сегодня — просто день. День, когда всё изменилось. И когда я, кажется, перестала бояться.

Утро в общаге встретило Зойку серым, тяжелым светом, который едва пробивался сквозь плотные занавески. Комната казалась промозглой, будто и стены, и мебель, и даже воздух пропитались тоской. Зойка лежала на кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как внутри всё ноет, тянет, сжимается в тугой комок. Нехорошее предчувствие — липкое, назойливое — не отпускало её с того самого момента, как вчера вечером замолк телефон.

Она повернула голову на Асину сторону. Кровать подруги была аккуратно застелена — простыня натянута, одеяло сложено, подушка взбита. На спинке стула висела та самая футболка с «Королём и Шутом», которую Ася всегда надевала, когда готовилась к экзаменам: чёрная, потёртая на локтях, с выцветшим логотипом. На тумбочке стояла её кружка — та, с единорогом, подаренная Зойкой на прошлый день рождения. Всё было на своих местах. Каждая вещь хранила отпечаток Асиной жизни.

Но самой Аси не было.

Комната, которая всегда казалась тесной из-за двух кроватей, двух столов, двух вечно разбросанных пар обуви, сейчас выглядела слишком большой. Слишком пустой. Слишком чужой.

Зойка потянулась за телефоном, лежащим на тумбочке. Экран загорелся, высветив последнее сообщение от Аси, отправленное ещё вчера вечером:

«Поняла, спасибо:)»

Зойка перечитала эти слова в десятый, наверное, раз. Смайлик. Ася поставила смайлик. Как будто ничего не случилось. Как будто она просто ушла в магазин за хлебом. Как будто её голос не дрожал, когда она говорила о каких-то «изменениях». Как будто всё было нормально.

Но ничего не было нормально.

Волна тревоги снова захлестнула Зойку, поднимаясь откуда-то из груди, перехватывая дыхание. Она села, обхватила колени руками и уставилась в окно. За стеклом медленно разгорался хмурый рассвет, но свет не проникал в комнату — он застревал в мутной пелене облаков, не в силах разогнать серость.

В дверь постучали. Три коротких, сухих удара.

Зойка вздрогнула, словно от удара током. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и тревожно. Она не ждала никого. С Костей они договорились встретиться в кафе через час, а больше никто не должен был прийти. Никто вообще не знал, что она одна.

— Кто? — крикнула она, и голос прозвучал хрипло, будто она долго молчала.

— Мы от Клима Георгиевича за вещами Аси Николаевны, — ответили из-за двери. Голос был ровным, бесцветным, как и этот хмурый день.

Зойка замерла. Клим Георгиевич — это имя она слышала от Аси всего раз, и то вчера, когда та обмолвилась о нём, словно невзначай. Но что-то подсказывало Зойке — именно этот человек был тем самым «мужиком из клуба», который увёз Асю той ночью. Тот, кто смотрел на подругу так, что даже по телефону было понятно — он не просто так забрал её вещи.

Она встала, поправила халат, провела рукой по волосам, пытаясь привести себя в порядок. Пальцы дрожали, и она не могла понять — от холода или от страха.

— Сейчас, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она подошла к двери, перевела дыхание и открыла.

На пороге стояли двое. Первый — высокий мужчина в строгом тёмном костюме, с безучастным лицом и цепким взглядом, который, казалось, просвечивал насквозь. За его спиной маячил ещё один — в форме охранника, с мощной фигурой и квадратной челюстью. Они не входили, просто стояли, ожидая.

— Здравствуйте, — сказал первый, чуть кивнув. — Нам нужно забрать личные вещи Аси Николаевны. По поручению Клима Георгиевича.

Зойка вытаращила глаза. Ей вдруг стало нечем дышать. Она перегородила проход, хотя внутри всё кричало, что надо отступить, спрятаться, захлопнуть дверь.

— Что? — голос сорвался. — Какие вещи? Ася ничего не говорила!

— Ася Николаевна должна была вас предупредить, — мужчина достал телефон, что-то набрал. — Можете связаться с ней сами. Мы подождём.

Зойка выхватила свой телефон, прижала его к уху. Гудки. Длинные, тягучие, как резина. Сердце колотилось так, что она слышала его стук в собственных ушах. Гудки не кончались. Потом — щелчок, и родной голос, такой далёкий, такой спокойный, что это спокойствие пугало больше, чем если бы она кричала.

— Аська! — закричала Зойка, и голос её сорвался на всхлип. — Что происходит?! Ко мне пришли какие-то люди, говорят, что забирают твои вещи! Что за хрень?! Кто они?! Где ты?!

— Зой, тихо, — голос Аси был ровным, но Зойка, знавшая её тысячу лет, услышала в нём дрожь. — Всё в порядке. Это правда. Я переезжаю. Им нужно забрать мои вещи. Я не могу сама.

— Куда переезжаешь?! — Зойка почти плакала, чувствуя, как слёзы душат её, как ком подступает к горлу.

— Зоечка, — Асин голос дрогнул, и Зойка поняла — она тоже плачет. — Прости. Я всё объясню, когда смогу. Но сейчас... пожалуйста, отдай им вещи.

— Нет! — Зойка сжала телефон так, что побелели костяшки. — Я не отдам, пока не скажешь, куда ты едешь! Пока не скажешь, что это за люди! Пока не...

— Зой, — голос Аси вдруг стал твёрже, и в этой твёрдости была такая усталость, что Зойка растеряла весь свой пыл. — Я с Климом. Мы... мы вместе. Он уговорил меня переехать в квартиру, которую снимает для меня. У него нет жены, Зой. Я не любовница. Я сама была против жить с ним, потому что хочу сначала узнать его получше. Поэтому мы договорились, что я буду жить отдельно. Всё честно, всё официально.

Зойка замерла. Слова повисли в воздухе, и она переваривала их, как тяжёлую пищу. Вместе? С этим... с хозяином клуба? Который вытащил её из лап тех уродов? Который потом забрал к себе?

— Ты... ты серьёзно? — выдохнула она.

— Серьёзно, — голос Аси звучал устало, но в нём чувствовалась та самая уверенность, которая появлялась у неё, когда она принимала важное решение. — Зой, я не дура. Я всё взвесила. Он... он другой. Не такой, как Тим. Я бы не согласилась, если бы не была уверена.

— Но ты же его почти не знаешь! — вырвалось у Зойки.

— Узнаю, — Ася усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то тёплое. — Для того и жить отдельно, чтобы не торопиться. Если что — я всегда смогу уйти. Дверь не заперта.

Зойка молчала. Смотрела на мужчину в костюме, который стоял в коридоре с непроницаемым лицом, на его спутника, который замер у стены. Потом перевела взгляд на Асину кровать, на её футболку с «Королём и Шутом», на кружку с единорогом, на всё, что осталось от подруги в этой комнате.

— Ты уверена? — спросила она тихо.

— Уверена, — так же тихо ответила Ася. — Зой, ты же знаешь, я не умею врать. Если бы что-то было не так, я бы сказала.

Зойка глубоко вздохнула, чувствуя, как слёзы всё ещё текут по щекам, но внутри начинает отпускать.

— Ладно, — сказала она глухо. — Я отдам. Но если что — я приеду. Хоть ночью, хоть утром. Ты меня знаешь.

— Знаю, — в голосе Аси мелькнула улыбка, та самая, которую Зойка так любила. — Спасибо, Зой. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже, дура, — прошептала Зойка и сбросила вызов.

Она повернулась к мужчине, чувствуя, как внутри всё замирает.

— Заходите, — сказала она, отступая от двери. — Но я сама всё соберу. Вы будете ждать там.

Она показала на коридор. Мужчина кивнул, сделал шаг назад, и Зойка захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной.

Комната вдруг стала совсем маленькой. Тесной. Душной. Зойка смотрела на Асины вещи, и всё, что она сдерживала, вырвалось наружу. Она сползла по двери на пол, обхватила колени руками и разрыдалась — тихо, беззвучно, чтобы не слышали те, кто ждал в коридоре.

А потом встала. Вытерла слёзы. И пошла собирать вещи. Потому что Ася сказала: «Я уверена». И Зойка верила.

Новая квартира встретила меня тишиной. Такой густой, что звон в ушах казался оглушительным. Я стояла посреди гостиной, обхватив себя руками, и пыталась привыкнуть к этому пространству, которое отныне должно было стать моим домом.

Квартира оказалась именно такой, как я представляла, когда Клим сказал «на набережной». Высокий потолок, панорамные окна, из которых открывался вид на вечернюю реку — тёмную, маслянистую, отражающую огни моста. Стены выкрашены в светлые тона, мебель новая, пахнущая деревом и обивкой. На кухне сверкала техника, в спальне — огромная кровать, застеленная свежим бельём. Всё идеально. Всё чужое.

Я прошла по комнатам, трогая стены, подоконники, ручки шкафов. Мои вещи водитель привёз ещё днём — сумки стояли в прихожей, ждали, когда я разберу их. Но руки не поднимались. Казалось, стоит мне разложить футболки в шкаф, поставить кружку на кухонный стол, и это станет окончательным. Я признаю, что теперь это моя жизнь.

Часы на стене показывали половину седьмого. Клим сказал, что приедет в восемь. Первый танец.

Я вспомнила, как дрожали его пальцы, когда он передавал мне договор. Как смотрел на мою подпись чуть дольше, чем нужно. Как сказал: «Теперь это официально». И в его голосе было что-то, что я не могла расшифровать.

— Соберись, — сказала я себе в пустоту. — Ты сама на это пошла.

Я разобрала вещи. Быстро, механически, не глядя. Футболки в шкаф, джинсы на полку, косметичку в ванную. А потом открыла ту самую сумку, которую водитель привёз отдельно — с вещами из клуба. На самом верху лежало оно. То самое платье, в котором он увидел меня в первый раз. Мятное, почти прозрачное, с тонким кружевом. То, которое я примеряла тогда, в примерочной, когда его взгляд в зеркале остановил моё сердце.

Я взяла его в руки, чувствуя, как ткань скользит между пальцами — лёгкая, прохладная, почти невесомая. Лёгкое, как облако, дразнящее, как обещание. Кружево щекотало кожу, напоминая о том дне, о его взгляде, о том, как он смотрел на меня тогда. Почему-то захотелось надеть именно его. Не то, что было в договоре. Не то, что он ждал. А то, что напомнит ему о той первой встрече. Пусть помнит. Пусть видит.

Я надела платье, поправила бретельки, провела рукой по кружеву. В зеркале отражалась девушка, которую он видел тогда — испуганную, но с вызовом в глазах. Теперь вызов стал другим. Я хотела, чтобы он знал: я помню. И не боюсь. Я провела ладонями по бёдрам, поправила ткань, и сердце забилось чаще — от anticipation, от страха, от того, что я делала.

— Ты справишься, — прошептала я.

Ровно в восемь раздался звонок в дверь.

Я подошла, перевела дыхание, одёрнула платье. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя успокоиться. Открыла.

Клим стоял на пороге в тёмных брюках и белой рубашке, расстёгнутой у ворота. Волосы чуть влажные, как в то утро. В руках — бутылка вина. Он поднял глаза, и я увидела, как его взгляд скользнул по платью. Как замер на кружеве, на бретельках, на том месте, где ткань почти ничего не скрывала. В его глазах мелькнуло узнавание. А потом что-то ещё — то самое, что я видела в зеркале тогда, в примерочной.

Внутри всё сжалось, и по телу пробежала горячая волна. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

— Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучало ровно, хотя в горле пересохло.

— Привет, — ответил он, и голос его прозвучал чуть хриплее обычного.

Он шагнул внутрь, и запах его одеколона заполнил прихожую — свежий, терпкий, с нотками табака и чего-то ещё, древесного, глубокого. Я закрыла дверь и вдруг поняла, что не знаю, куда себя деть, что сказать, как себя вести. Всё, что было в его квартире, казалось естественным. Здесь же, в моём пространстве, он выглядел чужим. И пугающим.

И слишком близким.

— Как устроилась? — спросил он, проходя в гостиную. Но я заметила, как его взгляд снова вернулся к платью, скользнул по спине, по талии, задержался на изгибе бёдер.

— Хорошо, — я пошла следом, чувствуя, как его глаза жгут кожу. — Всё очень... красиво.

Он огляделся, и я снова поймала себя на мысли, что это его вкус, его деньги. Всё здесь было выбрано им. Даже я.

— Вино, — он протянул бутылку, и наши пальцы почти коснулись.

— Приятного, — зачем-то ляпнула я и тут же почувствовала, как краска заливает щёки. Приятного? К чему? К вину? К вечеру? К тому, что должно случиться?

Я резко развернулась, чтобы он не увидел, как я покраснела, и направилась на кухню. Спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, ждущий.

Клим усмехнулся.

— Аппетитного, — тихо сказал он мне в спину, и в голосе его было столько скрытого смысла, что я споткнулась на ровном месте, едва не выронив бутылку.

Я поставила её на столешницу и замерла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он подошёл ближе — я слышала его шаги, чувствовала тепло его тела, разливающееся по спине. Он остановился в полушаге, не касаясь, но от этого становилось только хуже. Воздух между нами загустел, стал вязким, как мёд.

— Это платье, — сказал он тихо, и я услышала, как он сглотнул. — Ты специально его надела?

Я медленно повернулась. Он стоял так близко, что я видела, как поднимается его грудь, как напряжены мышцы на шее, как расширены зрачки. В глазах — тот самый голод, который я запомнила навсегда. Тот, что я видела в зеркале примерочной.

— Может быть, — ответила я, и голос мой прозвучал хрипло, почти шёпотом. — А ты помнишь?

— Я всё помню, — сказал он. — Каждую секунду.

Он поднял руку и коснулся края кружева на моём плече. Пальцы были горячими, почти обжигающими. Я замерла, чувствуя, как под этим прикосновением плавится кожа, как по позвоночнику бежит ток.

— Ты хотела подразнить меня? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только желание, с трудом сдерживаемое, пульсирующее в каждом слоге.

— А получилось? — выдохнула я, не отводя взгляда.

Вместо ответа он провёл пальцем по краю кружева, по ключице, вниз, к ложбинке. Я вздрогнула, задержала дыхание, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле.

— Что скажешь? — спросила я, стараясь не показывать, как сильно дрожат колени.

— Скажу, что это была плохая идея, — его голос стал глубже, тяжелее, в нём появилась хрипотца, от которой по спине побежали мурашки. — Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я забыл про договор.

Он убрал руку и отошёл к окну. Я осталась стоять, чувствуя, как воздух, которым он дышал, холодит кожу, как пустота между нами становится невыносимой.

— Музыка? — спросила я, чтобы разрядить тишину.

— Да, — ответил он, не оборачиваясь.

Я подошла к колонке и включила плейлист, который всегда помогал мне расслабиться. Сейчас это было необходимо как никогда. Тяжёлые, чувственные звуки заполнили комнату, обволакивая пространство, делая его плотным, почти осязаемым. Я закрыла глаза на секунду, представив, что нахожусь одна в своей комнате в доме родителей, где никто не видит, где можно быть собой. В моём воображении лучи солнца проникали сквозь занавески, лаская кожу теплом, безмятежным и далёким. Но когда я открыла глаза, солнца не было — только вечерний полумрак, только он, стоящий у окна, и эта тишина, наполненная ожиданием.

Клим не двигался. Он стоял, прислонившись плечом к стеклу, и смотрел. В его взгляде не было торопливости, только напряжённое, почти хищное внимание. Свет от уличных фонарей падал на его лицо, высвечивая резкие скулы, впалые щёки, жёсткую линию подбородка. Тени ложились на его плечи, на руки, сжатые в кулаки. Я чувствовала его кожей, каждой клеточкой, и это знание придавало сил.

Я сделала первый шаг. Медленный, плавный, от бедра. Руки поднялись, скользнули по шее, по плечам, спустились ниже, к талии. Кружево платья мягко касалось кожи, напоминая о той первой встрече в примерочной, о его взгляде в зеркале, который изменил всё. Сегодня я хотела, чтобы он снова увидел меня такой — но теперь уже по моей воле.

Музыка текла в такт движениям. Я обводила руками контуры своего тела, не спеша, словно знакомилась с ним заново. Пальцы скользили по ключицам, по ложбинке, по рёбрам, очерчивая каждый изгиб. Я чувствовала, как под этим взглядом оживает кожа, как внутри разгорается медленный, тягучий огонь.

Клим не сводил с меня глаз. Я видела, как его пальцы сжались на подоконнике, как напряглись скулы, как вздымается его грудь в такт музыке. Но он не двигался, позволяя мне вести эту игру. Свет от окна падал на него сбоку, и его тень скользила по стене, повторяя каждое моё движение, будто мы танцевали вместе.

Я отступила в центр комнаты, закружилась. Волосы взметнулись, платье взлетело, открывая ноги, и я поймала его взгляд — тёмный, жадный, но сдерживаемый. Улыбнулась краем губ и сделала шаг к нему, потом ещё один, сокращая расстояние до опасного предела.

Я остановилась в шаге от него. Подняла руку и медленно, почти касаясь, провела пальцами по его плечу, по руке, по сжатому кулаку. Он не шелохнулся, но я чувствовала, как напряжены его мышцы, как тяжело он дышит, как под кожей бьётся пульс.

Развернулась и отошла, оставляя позади тепло его тела.

Танец продолжался. Я двигалась по комнате, как по сцене, где зритель был один, но его внимание заменяло целый зал. Каждое движение — наклон головы, взмах руки, изгиб спины — я дарила ему, и он принимал это, не отводя взгляда. Тени от уличных фонарей скользили по стенам, по полу, по моему телу, создавая причудливый узор. Я чувствовала себя героиней древнего танца — завораживающей, недоступной, желанной.

Я подошла к стене, оперлась ладонью, прогнулась, чувствуя, как платье натягивается на груди. Замерла на секунду, ощущая его взгляд на своей спине, на изгибе бёдер, на том, как свет падает на открытые плечи. Потом резко выпрямилась, сделала круг, снова приблизилась к нему. На этот раз я встала почти вплотную, так близко, что чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала, как его грудь поднимается и опускается, как его сердце колотится где-то рядом с моим.

— Ты играешь с огнём, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— А ты боишься обжечься? — спросила я, глядя ему в глаза.

Вместо ответа он резким движением направился к выходу.

Я смотрела на его спину — широкие плечи, напряжённая линия спины, пальцы, сжатые в кулаки. Он шёл так, будто хотел пройти сквозь стены, не оглядываясь, не замедляясь. Дверь была в трёх шагах, и каждый его шаг отдавался в груди глухим, болезненным ударом.

В этот момент я вспомнила: это официально. Это договор. Я здесь не для того, чтобы ждать от него нежности или объяснений. И поэтому я не позволила себе обижаться на то, что он проехался по моему самолюбию, не обернувшись, не сказав ни слова. Я не покажу ему, что внутри всё переворачивается от пустоты, которую он оставляет за собой.

— Клим, — окликнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно встретиться с друзьями и выйти на работу. Пока меня прикрывает Настя, но долго это продолжаться не может.

Он замер. Рука уже лежала на дверной ручке, но он не нажал. Секунда, другая — он медленно развернулся, и я увидела его лицо. Глаза сузились, скулы заострились, на лбу залегла глубокая складка. Он явно переваривал услышанное, и я видела, как внутри него закипает раздражение.

Возможно, он думал, что я должна сейчас стоять растерянная, обиженная, что он развернулся и оставил меня после танца. Что я буду ждать его звонка, его возвращения, его милости. Но не на ту напала. Я не покажу ему истинного положения дел. Я подняла подбородок, выдержала его взгляд и не отвела глаз.

— Ты забыла о договоре? — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине было столько стали, что воздух, казалось, загустел. Тени в комнате сгустились, звуки города за окном стали глуше, будто и они боялись нарушить эту тишину. — Тебе напомнить?

Он сделал шаг в мою сторону, и я почувствовала, как комната стала меньше. Как стены сдвинулись, как свет померк. Он был опасен в этом состоянии — сдерживаемый, готовый взорваться. Но я не отступила.

— Не забыла, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Но прошу обратить внимание, что в условиях договора написано только про обучение. Мои встречи и работа там не указаны.

Я видела, как Клим начал закипать. Желваки заходили на скулах, пальцы сжались в кулаки, и он сделал ещё шаг ко мне — такой, что я почувствовала жар его тела, даже не касаясь. В воздухе запахло озоном, будто перед грозой.

— Ты что, решила, что я отпущу тебя болтаться по городу одну? — процедил он сквозь зубы. — После того, что случилось в клубе? После того, как твой бывший угрожает тебе?

Он говорил тихо, но каждое слово било как хлыст. Я видела, как он сдерживается, как борется с собой, чтобы не сорваться. И это знание почему-то придало мне сил.

— Я не собираюсь «болтаться по городу», — сказала я, чётко выговаривая слова. — Я собираюсь встретиться с подругой, с которой не виделась несколько дней. И выйти на работу, где меня ждут дети. Это моя жизнь, Клим. Даже по договору.

— Твоя жизнь теперь — это я, — вырвалось у него, и в этих словах было столько собственнического, что я замерла на секунду.

Он тоже замер, будто сам удивился тому, что сказал. Между нами повисла тишина — густая, напряжённая, наполненная чем-то, что оба не могли назвать. Слышно было только наше дыхание и глухой стук сердец.

— Нет, — сказала я тихо, но твёрдо. — Моя жизнь — это я. А договор — это работа. Я буду танцевать для тебя, я буду соблюдать условия, которые подписала. Но я не собираюсь отказываться от своей жизни.

Он смотрел на меня долго, очень долго. В глазах боролись злость и что-то ещё — что-то, что я не могла прочитать. Потом он шагнул назад, провёл рукой по лицу, и напряжение в его плечах чуть спало. Свет в комнате будто стал ярче, воздух — легче.

— Водитель будет отвозить тебя и забирать, — сказал он жёстко. — И ты не выходишь из квартиры без моего ведома. Это не обсуждается.

— Я не могу приехать на работу с водителем, — возразила я. — Настя... она не знает. Никто не должен знать.

— Тогда ты не едешь.

— Клим!

— Я сказал — не едешь, — его голос не терпел возражений. — Твоя безопасность для меня важнее, чем чьи-то вопросы.

— А моя жизнь? — вырвалось у меня. — Ты подумал, что я чувствую, когда сижу здесь одна, в чужой квартире, и жду, когда ты соизволишь приехать? Я не вещь, Клим. Я человек.

Он замер. Смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, понимание, может быть, что-то ещё.

— Ты права, — сказал он тихо. — Ты человек. И ты... не вещь.

Он отвернулся к окну, и я смотрела на его спину, на то, как напряжены плечи, как пальцы сжимают подоконник, как свет от уличных фонарей падает на его лицо, делая его тени глубже, а черты — острее.

— Водитель будет ждать в машине за углом, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты позвонишь, когда будешь готова, он подъедет. Никто не узнает.

— А если меня кто-то увидит? — спросила я. — Если Тим...

— Если ты увидишь Тима или кого-то, кто тебе угрожает, ты звонишь мне. Сразу. И ждёшь, пока я приеду.

Он повернулся, и в его глазах я не увидела злости. Только усталость и что-то, что я не могла назвать.

— Это не обсуждается, — сказал он, но в его голосе не было прежней жёсткости.

— Хорошо, — кивнула я. — Я согласна.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и направился к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Я заеду завтра в это же время, — сказал он. — Будь готова.

— Я всегда готова, — ответила я.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Я осталась одна. Смотрела на дверь, на пустую прихожую, на бокал с недопитым вином. Внутри всё дрожало, но я не позволила себе расплакаться. Я выпрямила спину, подошла к окну и посмотрела вниз.

Через несколько минут из подъезда вышел Клим. Он сел в машину, и я смотрела, как она отъезжает, пока огни не скрылись за поворотом.

Потом я отошла от окна, села на диван и обхватила колени руками. В квартире было тихо. Слишком тихо. Пахло его одеколоном, его кожей, его присутствием. Я вдохнула этот запах, зная, что к утру он выветрится, исчезнет, как и он сам.

Я закрыла глаза и заставила себя думать о завтрашнем дне. О встрече с Зойкой. О работе, где меня ждут дети. О том, что я не позволю ему сломать меня. Даже если он будет стоять рядом и смотреть на меня так, что внутри всё замирает.

Я справлюсь. Я всегда справлялась.

А завтра будет новый танец. И новая битва. За мою жизнь. За мою свободу. За то, чтобы оставаться собой.

Я уже почти провалилась в сон, когда телефон на тумбочке коротко дрогнул. Одно уведомление. Я не хотела смотреть, но пальцы сами потянулись.

Незнакомый номер. Короткое сообщение.

«Ася, я знаю, что ты переехала. Ты не спрячешься. Мы ещё не закончили. Я тебя найду»

Сердце пропустило удар. Я вскочила, прижала телефон к груди, будто он мог взорваться. Вгляделась в темноту за окном. Внизу, у подъезда, горели редкие фонари. Вроде никого. Вроде.

Я набрала ответ: «Кто это?»

Отправила. Тишина. Только зелёная галочка, сменившаяся двумя — прочитано.

Я ждала. Секунду, другую, минуту. Ответа не было.

Я перечитала сообщение снова. «Мы ещё не закончили». Это мог быть только он. Тим. Я думала, после той сцены у общаги он отступит. Думала, что он понял.

Я ошиблась.

Дрожащими пальцами я заблокировала номер, отключила звук, перевернула телефон экраном вниз. Села на кровати, обхватив колени, и долго смотрела в окно, вглядываясь в тени между фонарями.

Клим сказал, что если я увижу Тима, я должна звонить. Но сообщение — это ещё не встреча. Я не буду звонить. Я справлюсь сама.

Я легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Но сон не шёл.

Завтра будет новый день. Я встречусь с Зойкой. Выйду на работу. Сделаю вид, что ничего не случилось.

А потом приедет Клим. И снова будет танец.

Но в темноте, за тонкими стенами новой квартиры, я чувствовала, что тишина вокруг стала другой — тягучей, настороженной. Будто кто-то ждал...