Глава 1

— Вась, ты торт забрала?! — мама крикнула так, будто дом уже горел, а мы спасались вплавь.

— Да забрала я! — отозвалась я, пытаясь удержать неповоротливую коробку и не запутаться в лентах.

Шары так и норовили прилипнуть к потолку. Их было слишком много. Серьезно, казалось, мне исполнялось не девятнадцать, а как минимум тридцать восемь. Они шуршали, тянули руки вверх, бестолково бились о люстру и создавали этот нервный, зудящий шепот.

Девятнадцать лет. Рубеж, за которым должно было начаться что-то грандиозное, но пока только зудела ладонь и невыносимо хотелось тишины.

Странно, но еще неделю назад я представляла этот день совсем иначе. Думала, что буду летать, а не таскать в себе этот тяжелый, неповоротливый комок. Внутри было пусто. Совсем не так я планировала встретить свое девятнадцатилетие.

С Мишей мы расстались ровно неделю назад. Вернее, это он ушел, а я осталась стоять посреди обломков того, что еще недавно считала своей жизнью.

Поразительно, как быстро один-единственный человек мог заставить тебя сомневаться в себе. Сначала это были просто слова, едва ли не заботливые. «Вась, тебе бы чуть похудеть». Или невзначай брошенное: «У Катьки, конечно, фигура — чистый огонь». Потом пошло это вечное: «Ты красавица, но вот если бы еще...»

В его мире всегда существовало это чертово «но». Всегда находился кто-то лучше, тоньше, ярче, звонче, быстрее, краше, умнее... Перечислять можно было бесконечно. А я только и делала, что пыталась дотянуться до планки, которую он задирал всё выше, пока у меня не начинали дрожать колени.

В какой-то момент я просто перестала смотреть на себя без этой внутренней лупы, выискивающей изъяны. Казалось, меня разобрали на детали и доходчиво объяснили, в каких местах я безнадежно бракована. Если кратко – во всех.

— Полина! — мама снова взорвалась где-то в недрах кухни. — Ты можешь хоть раз в жизни помочь?!

— Я помогаю, — лениво протянула сестра, не отрываясь от телефона. — Я морально с вами.

— Морально она с нами, — проворчал Саша со двора. Его голос донесся через открытое окно. — Физически бы кто помог, а не морально.

Я вышла в коридор, бережно прижимая к себе торт. В квартире стоял густой коктейль из маминых духов, свежего хлеба, маринованного мяса и этого специфического, приторного запаха латекса от шаров.

— Осторожно с торшером! — мама едва не влетела в меня, когда я обходила угол. — Это хрупкая вещь!

— Мам, ну он же не разобьется…

— Всё бьется! Особенно если к этому прикасаешься ты!

— Спасибо за доверие, — буркнула я себе под нос.

Во дворе Саша уже открыл багажник, и там царил настоящий хаос: мангал, пакеты, какое-то постельное белье, коробки и мамин парадный сервиз. И, конечно, вездесущие шарики.

Я пристроила торт на крышу автомобиля и машинально одернула юбку. Старая, въевшаяся в подкорку привычка. За последнюю неделю я вообще стала слишком часто поправлять одежду. Будто ткань могла спрятать всё то, что мне в себе внезапно разонравилось. Бедра. Талию. Колени.

Миша ушел, но его глаза остались внутри меня. И теперь они пристально рассматривали каждый лишний миллиметр на моих ногах, вынося приговор: «недостаточно». Раздражение от бритья – брак. Отпечатанная тушь на верхнем веке – брак.

Миша обожал сравнивать. Даже не специально, просто у него так выходило — между делом. И каждый такой комментарий прилипал ко мне намертво, куда сильнее, чем эти чертовы шарики к потолку.

— Вась, иди сюда! — позвал Саша. — Помоги с пакетами.

Я подошла, на ходу встряхивая головой, чтобы выкинуть из нее голос бывшего. И тут заметила его.

Артём.

Он стоял так, будто весь этот семейный бедлам его вообще не касался. Воздух вокруг него казался другим — более плотным, неподвижным. Я замерла, и в горле вдруг стало тесно, а пальцы, до этого судорожно терзавшие край юбки, безвольно разжались.

Он стоял чуть в стороне, прислонившись к крылу машины. Спокойный, до чертиков собранный. На нем была простая темная футболка с небрежно засученными до локтей рукавами, открывавшими крепкие предплечья.

И он смотрел прямо на меня.

Это не был дежурный или скользящий взгляд — Артём разглядывал меня так внимательно, будто видел впервые. Под этим тяжелым, нечитаемым прищуром я почему-то запаниковала и с удвоенной силой вцепилась в край своей юбки, пытаясь натянуть её пониже.

Раньше он был просто привычной частью семьи. Это младший брат моего отчима Саши. Помню его из детства: мне было лет семь, когда он приезжал к нам пару раз. И вот сейчас он взял отпуск и приехал аккурат на мой день рождения. Из детских воспоминаний всплыло, как я жутко стеснялась его и одновременно втюрилась. Мне семь, ему тогда вроде восемнадцать. Я два дня ходила за ним хвостиком, буквально вцепившись в руку. Знаете эту детскую фишку, когда мечтаешь выйти замуж за папу? Вот и у меня так было. Но мы не виделись почти одиннадцать лет, и за это время я вообще забыла, что он существует.

— Всё! — объявил Саша, громко захлопнув багажник. — Садимся. Поехали, пока торт не превратился в кашу.

И вот тут стало понятно: места нет. Вообще. Мама уже оккупировала переднее сиденье, Саша привычно устроился за рулем. Полина забаррикадировалась сзади у окна, обложившись сумками так, будто мы собрались в кругосветку, а не на дачу.

Я стояла посреди двора с этим тортом и понимала, что мне просто некуда деться. Все кресла заняты, а ехать на крыше в мои планы не входило.

— Ну… — мама оглядела салон. — Вась, придется как-нибудь.

— Как-нибудь — это как?

— Садись к Артёму, — спокойно бросил Саша.

Я замерла. Всего на секунду, но внутри всё успело перевернуться.

— Да нормально, — добавил Саха. — Доедем.

Я перевела взгляд на Артёма. Он уже открыл дверь и чуть отодвинулся, освобождая мне место.

— Иди, — сказал он тихо. — Поместимся.

Сердце почему-то забилось быстрее. Глупость какая. Всего лишь тесный салон, короткая дорога до дачи и необходимость сидеть почти вплотную. Ничего особенного.

Я села осторожно, боком. Юбка тут же задралась выше, чем мне хотелось бы, и я резко дернула ткань вниз, едва не выронив коробку с тортом. Дверь захлопнулась, отсекая суету двора. Внезапная тишина в салоне давила на уши, а близость Артёма ощущалась кожей — от него шло ровное, почти осязаемое тепло.

— Давай я уберу торт, — он прошептал это мне на самое ухо. По шее тут же рассыпались мурашки.

Я поняла, что вцепилась в коробку слишком сильно: от влажных ладоней на пластике остались мутные пятна. Артём перехватил упаковку. Чтобы дотянуться до багажника прямо из салона, ему пришлось привстать и почти навалиться на меня. В тесном пространстве его тело впечаталось в моё, не оставив между нами ни сантиметра воздуха.

Его ладони легли мне на талию — просто чтобы придержать, чтобы я не соскользнула с края кресла. От этого короткого, слишком плотного касания внутри всё скрутило тугим узлом.

— Осторожно, — выдохнул он мне прямо в макушку.

Знакомьтесь

Василиса - 19 лет

Глава 2

*318 дней назад*

— Ты опять без кепки? Солнце же печет, — раздался знакомый голос.

Я подняла голову и увидела Мишу у ворот универа. Он стоял в расстегнутой рубашке, щурясь от яркого света. В одной руке он держал запотевший стакан с холодным кофе, в другой — пакет с моим любимым круассаном.

— С ума сошел? — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал холодок от кондиционированного воздуха, который все еще веял из открытых дверей здания. — Ты как тут вообще?

— Решил украсть тебя сразу после универа. Пока ты окончательно не завяла в этом душном кабинете.

Я засмеялась, смахивая со лба прилипшую прядь волос. Воздух на улице был густым и горячим, пахнущим пылью и близким летом.

— У меня еще одна пара, Миш.

— Значит, подожду. Тут тень, я никуда не тороплюсь.

— Серьезно? Будешь торчать здесь полтора часа?

— Ну да.

И он правда ждал. Полтора часа сидел в машине, лениво листая ленту в телефоне и допивая уже теплый, невкусный кофе. Тогда это казалось мне чем-то запредельным. Сама мысль о том, что меня могут так преданно ждать, заставляла моих одногруппниц исходить завистью, а меня — пропадать в этой влюбленности еще глубже.

В тот период дома всё шло наперекосяк. Мы с мамой цеплялись друг к другу по любому поводу, я вечно огрызалась, злилась, а потом запиралась у себя и ревела от чувства вины. Казалось, меня либо не слышат, либо специально делают вид, что я — это просто набор подростковых проблем, которые сами рассосутся.

Миша тогда стал моим убежищем. Единственным местом, где можно было наконец опустить плечи и просто выдохнуть. Он появился именно тогда, когда кислорода в моей жизни стало катастрофически мало. С Мишей всё внутри наконец-то затихало. Я больше не ждала подвоха или косого взгляда, от которого хотелось вжать голову в плечи. Рядом с ним я разрешала себе расслабиться.

— Ты когда нервничаешь, у тебя нос смешно морщится, — заметил он как-то, лениво перебирая мои пальцы.

— Это сейчас был комплимент? — я прищурилась, стараясь скрыть улыбку.

— Конечно. Обожаю твой нос. Да я всё в тебе обожаю. Ты какая-то совсем нереальная… Можно до утра перечислять.

Он смотрел на меня так, будто я была центром его мира.

— Странный ты, — я рассмеялась, пряча лицо у него на плече. — Я же самая обычная.

Его слова всегда заставляли меня краснеть и замирать. Тогда мне казалось, что это и есть счастье — когда тебя превозносят. Я еще не знала, что за этим «обожаю всё» скоро последует длинный список того, что мне в себе стоит срочно исправить.

— Нет, ты, кажется, не поняла, Васька. Я втюрился в тебя по уши. Хочешь, прямо сейчас выйду в подъезд, буду стучать в каждую дверь и орать, как сильно тебя люблю?

Я просто покатилась со смеху. С ним я окончательно переставала ждать подвоха. Было физическое ощущение, что меня по миллиметру окутывают любовью, балуют и берегут. Миша готов был расшибиться в лепешку, лишь бы я улыбнулась.

Он всегда замечал перемены в моем настроении. Стоило мне вернуться из универа, уставшей или взвинченной, он тут же ловил мой взгляд.

— Ты в порядке? Тебя что-то беспокоит? — в его голосе было столько искренней тревоги, что я невольно сдавалась. — Можешь высказаться, я всё выслушаю.

И я вываливала на него всё: как бесит мама с ее контролем, как я злюсь на себя из-за результатов экзамена, которые оказались хуже, чем я планировала. Миша слушал внимательно. Кивал в нужных местах. И в такие моменты я чувствовала себя самой важной девчонкой на свете. Он готовил мне завтраки по утрам, приносил кофе, а я в ответ хотела вывернуться наизнанку, лишь бы сделать ему так же приятно.

Миша работал у друга в сервисе. Они перепродавали машины, и в тачках он соображал гениально. Иногда он подкидывал мне денег на карманные расходы, и это казалось мне верхом взрослости.

Он был пугающе внимательным. Замечал, как я кусаю губу, когда ухожу в свои мысли, и тут же допытывался, о чем я думаю. Видел, как я до покраснения кручу кольцо на пальце, когда нервничаю, и сразу лез с расспросами: что он может сделать, чтобы мне стало спокойнее? Я чувствовала себя в безопасности. Будто меня укрыли огромным надежным крылом, под которым не страшны никакие мамины истерики. Я только и жила мыслями о том, как перееду к нему. Представляла, как кину маму в ЧС, а она потом будет умолять о прощении за то, что так несправедливо на меня орала.

Даже то, как я машинально заправляла волосы за ухо, не ускользало от него. Он говорил, что у меня красивые мочки, и я таяла. Мне дико нравилось, что он видит эти мелочи. Будто я была не фоном, не просто Васькой, а главным человеком в его жизни.

У него была своя квартира — родители подарили на совершеннолетие. Для меня это был вход в настоящий взрослый мир. Свои ключи в кармане, своя кухня, где можно пить чай хоть в три часа ночи, своя ванная и, главное, своя тишина.

Когда я впервые пришла к нему, он открыл дверь, впустил меня внутрь и сказал:

— Ну всё. Теперь это твой второй дом.

Я тогда улыбнулась. В тот вечер мне действительно было некуда идти — я демонстративно хлопнула дверью перед носом родителей и была готова ночевать хоть на коврике в подъезде.

А познакомились мы с ним вообще нелепо.

Это случилось за пару недель до той ночи. Моя подруга бредила собакой, искала себе керн-терьера, и я пообещала ей разузнать всё об этой породе или похожих на нее. И вот, идя по улице, я увидела парня с небольшим псом на поводке. Он мне вообще не запомнился — ни лицо, ни одежда, — я смотрела только на собаку. Для меня это был вопрос жизни и смерти, нужно было срочно отчитаться перед подругой.

Я подошла и в лоб спросила:

— Не подскажете породу вашей собачки?

— Норвич-терьер, — он поднял на меня взгляд и как-то скромно, почти робко улыбнулся.

— Спасибо! — бросила я и убежала дальше, на ходу вбивая название в заметки телефона. Я даже не спросила, как его зовут.

Спустя пару месяцев я от скуки зарегистрировалась на сайте знакомств и лайкнула симпатичного парня. Честно? Я его даже не узнала. Это он сам напомнил мне про ту встречу и про терьера.

Я была уверена: это судьба. После того лайка всё закрутилось с бешеной скоростью. Спустя неделю я уже почти перебралась к нему, до одури тискала его терьера и пыталась спрятаться от гнетущей домашней атмосферы.

Может, это и был тот самый переходный возраст, но тогда мы с мамой и Сашей цапались по любому поводу. Каждый день превращался в поле боя. Миша на этом фоне казался спасением. Он меня слышал. Бережно обходился с моими эмоциями и не закатывал глаза, когда я плакала. Наоборот — пытался докопаться до сути, выслушать. Я в ответ впитывала каждое его переживание, стараясь стать для него такой же опорой.

Дома у него и правда было здорово. Мы сутками валялись на диване, смотрели всё подряд и ели еду прямо из коробок. Иногда я пыталась что-то изобразить на кухне. Он просто сидел на табуретке и наблюдал за каждым моим движением.

— Ты красиво режешь овощи, — выдал он однажды.

— Это вообще считается за комплимент? — я обернулась, едва не задев ножницами пакет с зеленью.

— У тебя всё красиво.

Я закатила глаза, стараясь скрыть, как мне приятно.

— Зачем ты сидишь и смотришь?

— Я хочу делать с тобой все, потому что влюблен в тебя.

Он бросил это вскользь, слишком быстро и буднично. Мы встречались-то всего недели три, от силы. Я замерла с ножом в руке, не зная, куда деться от этого признания.

— Что?

— Люблю тебя, Вась.

Я смотрела на него, и в голове было пусто. Ни одной подходящей фразы.

— Так быстро?

Его улыбка была спокойной и уверенной, будто наше будущее уже было решено. Мне хотелось ответить ему тем же, сказать, как сильно я его люблю. Мои чувства были зеркальным отражением его собственных.

— А сколько надо ждать по инструкции?

Действительно, может я ищу подвоха там, где его нет?

После домашних скандалов, когда мне казалось, что его признания действовали как доза анестезии. С ним становилось легче. Будто кто-то наконец протер запотевшее стекло и разглядел во мне что-то ценное.

Миша обожал травить байки о своем прошлом. Особенно доставалось бывшей. Как-то вечером мы валялись у него, он курил в открытое окно, лениво стряхивая пепел на улицу.

— Она была просто невменяемой, — бросил он, щурясь от дыма.

— В смысле?

Он коротко усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что мне сразу захотелось его пожалеть.

— Использовала меня. Без зазрения совести.

— Как это?

— Ну как обычно бабы делают. Бабки, нервы, время. Выкачивала всё до капли, а взамен — ничего.

— Прямо вот так?

— Вась, я ей мир к ногам клал, — он повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжелым. — А ей всё было мало. Хотела из меня сделать какого-то ручного песика.

Я слушала его, открыв рот. Каждое слово впивалось в меня.

— Подарки, поездки… я ведь помогал ей во всём, — продолжал он, глядя куда-то сквозь стену.

Внутри меня боролись два чувства. С одной стороны, я тоже хотела этой сказки: чтобы и подарки, и поездки, и чтобы кто-то так же сильно заботился обо мне. С другой — во мне проснулся азарт. Дикое, неистовое желание доказать Мише, что я — другая. Что я — «та самая», которая умеет ценить и беречь.

Я злилась на его бывшую так, будто она была моим личным врагом. Как можно было не ценить такого парня? Как можно было променять его на какого-то друга?

— И ведь врала постоянно. В глаза смотрела и врала, — добавил он тихим, надтреснутым голосом.

Я помню, как тогда судорожно сжала его руку, пытаясь передать всю свою поддержку.

— Жесть какая… — выдохнула я.

Миша медленно повернулся и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то такое… будто он наконец-то нашел тихую гавань после долгого шторма. По крайней мере, тогда я видела это именно так.

— Да.

Он замолчал, вглядываясь в темноту за окном.

— После неё я вообще думал, что нормальных не осталось. Думал, что всё это — одна сплошная фальшь. Но, похоже, мне нужно было пройти через это дерьмо, чтобы встретить тебя, Василиса.

И вот это его «после неё» почему-то сработало как капкан. В ту секунду я почувствовала себя невероятно, пугающе особенной. Будто я была единственной во всем мире, кому удалось пробиться сквозь его броню. Той, кого он выбрал после всей пережитой боли.

Мне было его жалко. До щемления в груди. Хотелось отогреть его, исцелить и доказать, что любовь бывает другой.

Миша иногда рассказывал и про мать. Редко, неохотно, но эти истории били в самое больное.

— Мы никогда не были близки, — бросил он однажды, глядя в потолок.

— Почему?

Он вспоминал, как мама покупала киндер-сюрприз младшей сестре, а ему — нет. Просто потому, что его отец задерживал алименты, а отец сестры платил стабильно. В мире его матери любовь, кажется, имела четкий прайс-лист.

— Я ей будто мешал, — его голос звучал так глухо, что мне хотелось зажать уши. — Лишний рот. Напоминание о неудачном браке.

Я помню, как смотрела на него тогда и думала: сколько же в нем этой черной, зияющей пустоты. Господи, ну как можно быть настолько жестокой к собственному сыну? У меня это в голове не укладывалось.

Мне было его жаль до дрожи. Я старалась стать для него идеальной. Делала массаж спины, когда он приходил из сервиса черный от мазута и едва держался на ногах. Привозила в гараж горячую еду, завернутую в полотенца. Вылизывала его квартиру до блеска, мыла и вычесывала его собаку, сама стригла ей когти. Я буквально окружила его собой, и тогда это казалось единственно верным путем.

Тем более что он платил тем же. Если я заболевала, Миша прилетал с целым пакетом лекарств. Если день не задавался, он просто забирал меня из универа и увозил к себе, подальше от всех проблем. После каждой ссоры с мамой я находила утешение в его руках — он просто обнимал меня, и мир за пределами его квартиры переставал существовать.

— Всё, иди сюда.

Я утыкалась ему в грудь, вдыхая запах бензина и его одеколона.

— Я так устала...

— Я знаю, — шептал он, и его голос действовал лучше любого успокоительного.

— Мне кажется, дома меня вообще никто не любит. Мама только требует, Саша ворчит... я там лишняя.

Миша медленно гладил меня по волосам, перебирая пряди.

— Зато я люблю. Слышишь? Я всегда на твоей стороне.

Мы были вместе всего месяц, но я ощущала словно прошла целая вечность. В те моменты я верила ему безоговорочно. Казалось, я наконец-то нашла того самого человека, который видит меня настоящую. Иногда, правда, он ронял странные фразы. Тогда они пролетали мимо, я списывала их на его тяжелое детство и ранимость. Как-то вечером, он вдруг произнес:

— Только не делай мне больно, Вась. Пожалуйста.

— Что?

— Не используй меня, — выдохнул он, и в его голосе было столько надрыва, что я едва не расплакалась от нежности и жалости.

А потом всё начало меняться. В один день, внезапно и необратимо. Мелкие ссоры стали другими. Я знала, что их не избежать, просто после них наступала тишина. Холодная, звенящая пустота, которая длилась до тех пор, пока я сама не приползала мириться.

Я смотрела на него и думала: сколько же в нем боли. Как сильно его изуродовали до меня. Мне до дрожи в руках хотелось доказать, что я не такая. Что я не уйду, не предам, не ударю в спину. Что со мной он наконец-то сможет выдохнуть.

Так, шаг за шагом, он стал для меня всем. Моим домом, моей главной привычкой, моим единственным смыслом. Человеком, к которому я летела со всеми радостями и бедами. Человеком, без которого я просто перестала понимать, кто я такая.

Тогда я свято верила, что это и есть любовь. Та самая — настоящая, огромная, на всю жизнь. Я не осознавала, что уже слишком глубоко вросла в него. А когда врастаешь в кого-то настолько сильно, уже не замечаешь, как тебя начинают выдирать по кускам.

Глава 3

Дорога становилась всё хуже. Каждая кочка отдавалась во мне слишком явно — и дело было не в неудобной позе, а в том, что я слишком отчетливо чувствовала, на чем именно сижу.

Я вцепилась в шарики и подалась корпусом вперед, в пространство между передними креслами. Я изо всех сил делала вид, что меня до безумия интересует трасса, но на самом деле просто выгибала спину, специально вжимаясь попой ему в пах.

С каждой ямкой, с каждым новым толчком я чувствовала, как внизу становится всё влажнее. Край юбки окончательно задрался, оголив кожу бедер, и теперь я притиралась к нему почти без преград. Это было безумие, но я буквально считала секунды до следующего ухаба, гадая, чувствует ли он, как я намеренно напрягаюсь всем телом, встречая каждый удар.

— Саш, давай остановимся, — вдруг подала голос мама. — Я кофе хочу. И в туалет.

— И я мороженое! — тут же вставила Полина.

Рука Артёма медленно переместилась с моей талии выше по спине. От его ладони шел ровный, почти наглый жар. Он был слишком спокоен для того пожара, который я сама же и раздувала.

Я усиленно делала вид, что тоже не прочь выпить кофе и ужасно заинтересована видом из лобового стекла. А его ладонь тем временем жгла кожу через тонкую ткань.

— Конечно, — буркнул Саша. — Мы же не ехать собрались, а дегустировать придорожный сервис.

Машина свернула к какому-то кафе. Я даже не взглянула на вывеску — мне просто нужно было немедленно встать. Когда мотор наконец заглох, я почти выдохнула. Осторожно, стараясь лишний раз не задеть его, я начала сползать с колен Артёма, упорно глядя куда угодно, только не на него.

В том, что на его штанах осталось влажное пятно, я не сомневалась. Он обязан был его чувствовать. К счастью, черная ткань джинсов надежно хранила этот постыдный секрет от посторонних глаз.

— Пошли, — скомандовала мама, уже открывая дверь и впуская в салон свежий воздух.

Мы все вышли на улицу. После душного, наэлектризованного салона прохладный ветер хлестнул по лицу, но это не помогло. Ноги слегка подкашивались, а между бедрами всё еще сохранялась горячая влажность.

Воздух снаружи был прохладнее, чем в душном салоне. Я глубоко вдыхала, пытаясь прийти в себя и унять дрожь в коленях, но выходило плохо. Я чувствовала Артёма рядом, кожей ощущала его присутствие, даже не поворачивая головы.

Мы зашли в кафе всей толпой. Как-то само собой вышло, что мы вдвоем оказались чуть позади остальных. В очереди мы встали плечом к плечу — так близко, что я снова уловила его запах, теперь смешанный с ароматом свежего кофе.

— Помнишь, как ты здесь истерику устроила? — вдруг обернулся Саша, весело прищурившись.

Я непонимающе моргнула, вырванная из своих мыслей.

— Я?

— Ну да. Тебе лет семь было. Рыдала на всё кафе, потому что тебе не купили огромный леденец. Артёму пришлось тащить тебя на шее до машины, чтобы ты хоть немного успокоилась.

Я почувствовала, как лицо снова начинает гореть. Это воспоминание из детства, такое чистое и правильное, сейчас казалось почти издевательством. Я украдкой взглянула на Артёма.

Артём не выдержал и негромко рассмеялся, качнув головой.

— Сейчас она, кажется, стала поспокойнее, — добавил Артём, и я готова была поклясться, что в его голосе прозвучала издевка. — Или просто научилась лучше скрывать свои желания.

Я быстро отвернулась к витрине с пирожными, чувствуя, как пылают уши. Скрывать желания? Он издевался? Он ведь точно чувствовал, как я ерзала на нем, как цеплялась за его плечи.

— Мне двойной эспрессо и мороженое, — бросила я подошедшей официантке, хотя на самом деле больше всего на свете сейчас хотелось ледяной воды. Чтобы хоть как-то затушить этот пожар.

Я вышла на улицу первой. Мама с Полиной всё еще копошились у витрин, а Саша возился у капота, заливая омывайку.

Артём притормозил у первой же урны и достал пачку сигарет. Чиркнуло колесико зажигалки.

— Тут нельзя курить, — я указала на табличку прямо над его головой. — Вон место для курения, на углу.

Я махнула рукой в сторону, подальше от нашей машины и лишних глаз. Мы отошли в курилку. Он затянулся, выпуская густой дым, и посмотрел на меня как-то совсем иначе — сверху вниз, медленно и оценивающе.

— Девятнадцать лет… — проговорил он, и в его голосе проскользнула странная, воодушевленная нотка. — Жизнь только начинается, понимаешь?

Он стоял, привалившись плечом к стене, и выпускал дым в сторону.

— Ты молодая, красивая, сочная… — его взгляд на мгновение задержался на моих губах, а потом скользнул ниже. — Кайфуй, Вась.

Я замерла, не зная, куда деть руки. Слово «сочная» из его уст прозвучало не как комплимент дяди, а как вердикт мужчины, который только что пробовал тебя на вкус через тонкую ткань джинсов.

— Дашь затянутся? — неожиданно вырвалось из меня.

Артём посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Он на секунду замер с сигаретой у губ, будто соображал, не ослышался ли.

— Ты же не куришь.

— Только не говори никому, — я постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Но иногда балуюсь.

— Так ты плохая девочка, получается, — он медленно выдохнул дым и протянул мне сигарету фильтром вперед.

Когда я забирала её, он не отпустил фильтр сразу, заставив мои пальцы соприкоснуться с его. Я сделала две короткие затяжки. Горло тут же обожгло, но я не поморщилась — продолжала смотреть на него, чувствуя, как на фильтре остается след моей помады.

— День рождения. Новая жизнь, — он подмигнул мне, но тут же посерьезнел. — А ты чего такая не воодушевленная?

— Да так, — я неопределенно пожала плечами, рассматривая тлеющий кончик сигареты.

— Из-за парня какого-то, что ли?

Я вскинула голову:

— Тебе мама сказала?

Артём рассмеялся — открыто, так, что на щеках проступили морщинки.

— Ты думаешь, я сам не в силах догадаться? Да забей. Таких полупокеров еще встретишь не раз. Будешь ты еще ради каких-то чмошников страдать. Посмотри на себя, ты шикарна.

— Он считал по-другому, — тихо буркнула я, и в горле снова встал тот самый комок.

— А ты не задумывалась, что он просто сам под хвост дает? Вот ему девушки и не нравятся, — выдал он с такой невозмутимостью, что я не выдержала и коротко рассмеялась.

Напряжение в груди немного отпустило.

— Нормальному мужику всегда нравятся такие красавицы, как ты, — продолжил Артём, уже без тени улыбки. — А если он придирался, значит, у него с кукухой не в порядке. Или со зрением.

Он чуть склонил голову, беспардонно рассматривая меня в упор, а потом забрал сигарету из моих пальцев.

— Пошли, — бросил он.

Артём затянулся в последний раз — глубоко, почти до самого фильтра, — и точным щелчком отправил бычок в урну. Я допила свой кофе, стаканчик отправился следом за бычком. По дороге к машине он шел чуть впереди, и я не могла оторвать взгляд от его широких плеч, думая о том, что Миша рядом с ним действительно казался каким-то недоразумением.

Я села так же, как и раньше. И всё равно меня прошибло вновь, когда я снова ощутила его бедра.

Сначала его рука легла на привычное место — на талию. Но стоило Саше нажать на газ и вырулить на трассу, как я снова почувствовала это колючее, запретное желание: выкинуть из машины всех лишних и остаться с ним вдвоем.

Юбка снова задралась, открывая ноги. Его рука была горячей, тяжелой, и это прикосновение мгновенно выжгло во мне все мысли о дороге, кофе и семейном празднике.

Я смотрела прямо перед собой, чувствуя, как лицо заливает краска. Артём не шевелился, просто держал руку там, где её не должно было быть, и этот жест собственности пьянил сильнее любого алкоголя.

— Тебе комфортно? — тихо спросил он. Я не видела его лица, но отчетливо слышала в голосе улыбку.

— Ага, — я скромно кивнула, продолжая играть в эту дурацкую игру «ничего не происходит».

Мы оба ввязались в нечто запретное, но упорно притворялись, что всё в рамках приличий. На самом деле я уже давно промочила его брюки, и он не мог этого не чувствовать. Но Артём по-прежнему хранил невозмутимость.

Его рука снова уверенно обхватила мою талию. На каждой кочке я невольно притиралась к нему, буквально насаживаясь на твердый бугорок под его джинсами. В ответ он медленно спустил ладонь ниже, на мое абсолютно голое бедро. Кожа к коже.

Мы свернули в садовое товарищество, и нормальная дорога закончилась. Понеслась кочка за кочкой. Чтобы не свалиться, я подалась вперед и уперлась руками в спинку Сашиного кресла, положив на руки свою голову.

Рука Артёма под юбкой вцепилась в мою тазовую кость, как бы придерживая меня.

— Василиса! — мама обернулась. Из-за горы шариков она видела только мою голову. — Тебя укачало, что ли?

Она нахмурилась, глядя на мои поплывшие глаза и красное лицо.

— Немного… — выдохнула я, из последних сил стараясь не застонать.

— Артем, а ты там живой? — Саша повернул зеркало заднего вида так, чтобы видеть его.

«Живее всех живых, поверь»

— Да у меня все отлично, — отозвался он, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. — Уже мечтаю о речке. Вы же говорили, что у вас там купаться можно?

Когда же уже кончится эта пытка…

— Да, — подхватила мама. — Вода там чистая. Ты шорты для плавания взял?

Я закусила губу, чтобы не издать ни звука. В этот момент я больше всего на свете хотела бы стать его штанами — чтобы так же плотно облегать его тело и чувствовать этот невыносимый жар каждой клеточкой кожи.

Шары были моим спасением.

— Конечно, жду не дождусь. А то жара такая, — он усмехнулся, пока мы поворачивали к воротам СНТ «Ромашка».

От долгого дорожного напряжения я едва не потеряла сознание. Казалось, еще секунда — и я сорвусь, кончу прямо здесь, на его коленях, под аккомпанемент маминых разговоров о даче.

— Ну всё, выгружаемся! — объявил Саша, и мотор наконец заглох.

Все начали суетиться: хлопали двери, слышались громкие голоса мамы и Полины, какие-то споры из-за сумок. Я выждала паузу и только потом осторожно поднялась с его колен.

Сердце колотилось в самом горле, мешая нормально дышать. Я быстро схватила ближайшую сумку и прижала её к груди — этот нелепый щит был мне сейчас жизненно необходим, чтобы скрыть и дрожь, и всё то, что творилось ниже. Не глядя на Артёма, я буквально вывалилась из машины на улицу.

Воздух снаружи был по-настоящему прохладным, свежим, пахнущим лесом и нагретой землей. Я глубоко втянула его в легкие, но мне совсем не было холодно.

Глава 4

*225 дней назад*

Я, кажется, даже не заметила, в какой момент всё начало киснуть. Наверное, потому что это не случилось резко. Не было того самого дня, когда можно было бы ткнуть пальцем в календарь и сказать: вот здесь всё пошло по швам.

Сначала просто начали вымываться привычные вещи. Миша перестал встречать меня у универа так, как раньше. Перестал закидывать сообщениями первым. Перестал замечать, что я вообще-то вылизывала квартиру к его приходу и по три часа торчала у плиты.

Раньше он мог тихо подойти со спины, пока я что-то жарила, обхватить за талию и, уткнувшись носом в шею, прошептать:

— Ты у меня невозможная.

От этого шепота у меня всегда подгибались колени. Я чувствовала себя нужной, единственной и самой любимой на свете. А потом эти объятия стали короче. Поцелуи — суше. Как будто из наших отношений по капле выкачивали воздух, а я всё пыталась дышать по привычке.

А потом это стало обыденностью. Привычным фоном, на который со временем перестаешь обращать внимание. И я, как сумасшедшая, выжимала из себя максимум, чтобы вернуть всё на круги своя. Казалось, если я приложу еще немного усилий, если приготовлю что-то повкуснее или промолчу там, где хотелось закричать, то всё исправится. Будто это я что-то делала не так. Будто во мне внезапно обнаружился какой-то дефект, который его оттолкнул. Может ему моя родинка не понравилась на спине? Или у меня появился целлюлит? Может с того момента, когда я нарезала колбасу для бутербродов чуть толще, все пошло нет так?

И самое паршивое заключалось в том, что иногда он возвращался. Внезапно снова становился «тем самым» Мишей из первых недель.

Он мог ввалиться ко мне среди ночи с моим любимым кофе. Мог прижать к себе так крепко, что трещали ребра, и выдохнуть:

— Скучал по тебе. С ума сходил.

Он гладил меня по волосам, целовал в висок и смотрел с такой нежностью, что все мои обиды и подозрения рассыпались в прах. Внутри всё мгновенно отпускало. Я таяла и думала: «Вот же он. Это мой Миша. Просто у него был сложный период, но теперь-то он точно вернулся».

А потом это снова исчезало. Будто кто-то щелкал выключателем, и в комнате становилось темно и холодно. Светло, темно, светло, темно, светло, темно… светло… темно… Да что же со мной не так…

Вместо моего Миши в дверях появлялся чужой человек. Резкий, отстраненный, колючий.

И я до изнеможения копалась в себе, пытаясь понять — за что? В чем я опять провинилась?

Помню один вечер. Я решила устроить ему праздник просто так. Два часа простояла у плиты, выготавливая его любимое жаркое. Накрыла стол, зажгла свечи, даже музыку какую-то фоном включила. Ждала его с работы, как верная собачонка, предвкушая, как он обрадуется.

Миша пришел, бросил ключи на тумбочку и, даже не переодевшись, сел за стол. Посмотрел на всё это великолепие так, будто я не ужин приготовила, а пыль на полках протерла. Ковырнул вилкой в тарелке, отправил кусок в рот и, глядя в телефон, бросил:

— Нормально.

Я замерла с натянутой улыбкой, которая тут же начала сползать. Я ведь ждала совсем другого. Хотя бы простого «вкусно». Хотя бы одного взгляда в мою сторону.

Но он продолжал листать ленту. Я не выдержала и спросила:

— Тебе не нравится?

Он даже не поднял глаз от экрана.

— Нравится.

— Ты даже не сказал ничего... — голос дрогнул, и это прозвучало жалко.

Миша медленно отложил вилку. Звук металла о тарелку показался мне оглушительным. Он поднял на меня взгляд — холодный, усталый, будто я была назойливой мухой, которая мешает ему ужинать.

— Вась, тебе обязательно нужно постоянное одобрение? — бросил он, и в его интонации сквозила такая неприкрытая скука, что я осеклась.

В ту же секунду меня накрыло жгучим стыдом. Горло перехватило. Казалось, я действительно занимаюсь чем-то постыдным: стою и вымаливаю похвалу, как собачонка — кость. Это было унизительно.

— Извини, — буркнула я и начала быстро собирать тарелки, лишь бы он не видел, как у меня дрожат руки.

Потом пошли сравнения. Сначала вскользь, как бы между прочим.

— Видел сегодня девчонку в зале, — бросал он, не отрываясь от приставки или телефона. — Вот там орех, конечно… И затыкался.

Я, как дура, велась на эту наживку:

— И? Что дальше?

Я пыталась понять, что именно ему понравилось. Ее попа была шире, меньше, уже, больше, верхний полюс больше? Я взглянула на свои «ушки». Это был намек, чтобы я пошла в зал? Он просто пожимал плечами, даже не глядя в мою сторону:

— Да ничего. Просто, к слову, пришлось.

Но этого «ничего» было более чем достаточно, чтобы я полночи разглядывала себя в зеркале. Или вот это его коронное:

— Тебе бы подсушиться капельку, Вась.

— Что?

— Ну, просто. Была бы вообще идеальной.

Это чертово «идеально» впивалось в меня глубже любого оскорбления. Потому что в тот момент я кожей чувствовала: прямо сейчас я для него какая-то бракованная, недотянувшая и недостаточная.

Я начала панически выискивать в себе изъяны, которые он так «заботливо» подсвечивал. В каждом его слове сквозило: «Я люблю тебя, но...» И это «но» с каждым днем становилось всё жирнее, вытесняя саму любовь.

Однажды он поставил меня перед зеркалом. Это было вечером, мы собирались куда-то. Он сидел на кровати и вдруг бросил:

— Подойди.

Я подошла, думая, что он хочет обнять или просто коснуться. Миша встал, присел передо мной и положил ладони мне на бедра. Я даже улыбнулась, ожидая какой-нибудь нежности, но он смотрел иначе. Оценивающе, как смотрят на машину перед покупкой.

— Ноги вместе поставь, — скомандовал он.

Я послушно сдвинула стопы, всё еще не понимая, в чем дело. Он медленно провел взглядом сверху вниз и едва заметно нахмурился.

— Видишь?

— Что именно, Миш?

Он ткнул пальцем во внутреннюю сторону моего бедра, чуть выше колена.

— Вот здесь. Можно бы убрать.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё начинает каменеть от унижения.

— В смысле?

— Ну, если скинешь пару килограммов, будет лучше. Сама посмотри — так линия станет чище.

Я смотрела в зеркало, и впервые в жизни мне захотелось от него отвернуться. Он стоял рядом, такой заботливый, такой внимательный, а я чувствовала себя куском мяса, который только что забраковали в мясном отделе.

«Лучше». Не красивее. Не желаннее. Просто — лучше. Будто я была каким-то сырым черновиком, который нужно бесконечно править.

Я нервно хохотнула, пытаясь превратить всё в шутку.

— Ты сейчас серьезно, Миш?

Он просто пожал плечами, не убирая рук с моих бедер.

— Я же для тебя стараюсь, Вась. Хочу, чтобы ты была лучшей версией себя.

И это его «для тебя» прозвучало так логично, так правильно, что я почти поверила. Я начала смотреть на себя иначе. В зеркале я видела уже не молодую девчонку, а набор зон, над которыми нужно работать. Живот, ноги, лицо — всё стало требовать исправлений.

Миша не просто критиковал, он поселил внутри меня чужого, враждебного цензора, который не затыкался ни на минуту.

Я начала замечать в себе всё. Живот, бедра, руки. Стала дотошно проверять, как сидит одежда и не торчит ли что-то лишнее, когда я поворачиваюсь боком. Я постоянно сравнивала себя с другими — и почти всегда проигрывала.

Особенно «помогал» в этом Миша. Он мог часами листать ленту соцсетей прямо при мне, демонстративно задерживаясь на фотографиях определенных девушек.

— Вот у неё, конечно, кожа — огонь. Как персик, — бросал он как бы невзначай.

Или, прищурившись, выдавал:

— Вот такой цвет волос тебе бы подошел больше.

А потом добивал:

— Тебе бы просто чуть больше дисциплины, Вась. И в зале, и в еде, - это было сказано очень нежным голосом. Впрочем, как и всё остальное.

Слово за словом. День за днем. Он вбивал эти клинья в мою уверенность, пока от неё не остались одни щепки.

Я начала меняться. Сначала по чуть-чуть, а потом всё сорвалось в пике. Я стала меньше есть, высчитывая каждый кусок, и приучила себя втягивать живот даже дома, когда рядом никого не было. Постоянно поправляла одежду, сутулилась, пытаясь стать меньше, незаметнее. Рядом с ним я просто начала себя стыдиться.

Миша будто кожей чувствовал мою слабость и податливость. И вместо поддержки становился только холоднее, монументальнее в своей правоте.

Пошли бесконечные разговоры про «старание». Словно любви самой по себе уже было мало. Будто это не чувства, а зачетка, в которую мне всё время нужно было выклянчивать оценки. С каждым днем я заслуживала его внимание всё более высокой ценой.

Однажды он просто отставил тарелку и посмотрел на меня с нескрываемым разочарованием:

— Ты недостаточно стараешься, Васька. Для отношений. Для себя.

Эта фраза стала приговором. Я расшибалась в лепешку, вылизывала его квартиру, следила за каждым своим вздохом, а ему всё равно было «недостаточно».

Я тогда даже не сразу сообразила, о чем он.

— В смысле? — переспросила я, застыв с полотенцем в руках.

— В отношениях, Вась. Вообще.

— Но я стараюсь, Миш. Я всё делаю…

Он усмехнулся — так снисходительно, будто объяснял прописную истину ребенку.

— Нет. Ты только думаешь, что стараешься. На самом деле ты просто плывешь по течению.

И вот это было хуже всего. Эти слова работали как медленный яд. Я начинала всерьез сомневаться в собственной адекватности. А вдруг он прав? Вдруг я действительно ленюсь? Вдруг я недостаточно вкладываюсь, а он, бедный, тянет всё на себе?

Потом в его лексиконе появилось модное слово «ресурсы». Он постоянно рассуждал о том, кто и сколько тратит сил, времени и денег. Я к тому моменту почти перебралась к нему насовсем — просто потому, что дома дышать было нечем. Мама, Саша, вечные претензии… квартира Миши казалась мне единственным спасением, островом тишины.

Я не понимала, что этот остров медленно превращается в клетку, а за вход мне придется платить всем, что у меня есть.

И однажды, когда я жила у него четвертый день кряду, он бросил между делом:

— Что-то ты зачастила.

Я улыбнулась, приняв это за очередную попытку подколоть:

— Что, мешаю тебе?

Миша усмехнулся, но в глазах не было ни грамма веселья.

— Нет. Просто забавно наблюдать.

— Что именно?

— Как много я тебе даю, — он лениво обвел комнату рукой. — Пространство. Еду. Свое время.

Он смотрел на меня в упор. Слишком спокойно. Так смотрят на счет в ресторане, проверяя, не обсчитали ли их. Внутри у меня всё сжалось от этого взгляда.

— И что из этого? — голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы.

— Ничего.

Наступила тишина. Холодная и вязкая.

— Просто иногда кажется, что у нас какой-то кривой баланс, — добавил он, возвращаясь к своему телефону.

Я тогда вообще не врубилась, о чем он.

— Какой еще баланс, Миш?

Он посмотрел на меня так, будто я была безнадежно тупой и не понимала очевидных вещей.

— Баланс ресурсов, Вась. Я вкладываюсь в нас слишком сильно. Один. А ты?

— А что я?

— Вот именно.

После этого разговора я несколько дней ходила как прибитая. Постоянно что-то прикидывала, считала в уме. Что я ему даю? Любовь? Заботу? Время? Да я его обожаю! Разве этого мало? Но рядом с ним мне начало казаться, что всего этого — недостаточно. Что на мне висит огромный долг, который я никогда не закрою.

Он полюбил эту фразу: «Я тебе очень много даю». Она всплывала везде — когда он покупал продукты, когда вез меня домой, когда просто разрешал остаться на ночь. Каждый раз это звучало как напоминание, что я здесь на птичьих правах.

Я начала судорожно искать, чем бы отплатить. Еще чище выдраивала полы, еще дольше делала ему массаж, старалась быть тише, удобнее, незаметнее. Я превращалась в обслуживающий персонал, который боится, что его уволят за плохой «баланс ресурсов».

Как счет, который однажды обязательно предъявят к оплате.

Иногда он снова вспоминал бывшую, но теперь это звучало иначе. В голосе больше не было боли — только холодное предупреждение.

— Она тоже сначала была хорошей, — бросал он, глядя куда-то мимо меня.

— И что?

— А потом села на шею. Решила, что так и должно быть.

Миша поворачивался и смотрел на меня. Долго, не мигая, словно выискивал во мне первые признаки этой «болезни». Смысл был понятен и без слов: «Только попробуй сделать так же. Только попробуй расслабиться и просто принимать мою заботу».

Я съеживалась под этим взглядом. Мне хотелось закричать, что я не такая, что я никогда не сяду ему на шею, что я буду самой удобной и полезной. Я сама не заметила, как начала бояться просить его о чем-то. Бояться, что любая моя просьба — о шоколадке, о помощи в универе, о простом внимании — будет подшита к этому невидимому делу о моем «потребительстве».

И я старалась еще сильнее. Чтобы не стать «той самой». Чтобы наконец заслужить право на спокойствие. Но планка всегда двигалась дальше — как горизонт, к которому бесполезно бежать.

Если я молчала, он цедил: «Ты какая-то холодная, тебе на всё плевать». Стоило заговорить о чувствах — «Опять ты на меня давишь». Плакала? «Ты слишком эмоциональная, это невыносимо». Пыталась злиться и защищаться — «Боже, Вась, с тобой так тяжело».

Когда я пыталась объяснить, что мне больно, Миша просто устало вздыхал, закатывая глаза:

— Ты опять всё преувеличиваешь. Делаешь из мухи слона.

И я оставалась одна в этой звенящей тишине. Сидела и думала: а может, и правда? Может, я действительно всё раздуваю, а он — человек, который терпит мою истеричность?

Я ведь с ним соглашалась. Да, я могла вспылить. Могла обидеться на ровном месте. Я была живой! Но я ведь всегда была такой. Почему раньше он называл это «обаятельной спонтанностью», а теперь — «неадекватностью»? Куда делся тот парень, который обожал мой «смешно морщащийся нос»?

Почему раньше он называл это живостью, а теперь — проблемой?

Мне некому было об этом рассказать. Да и что я могла сказать? Что мой парень иногда смотрит на меня так, будто я — досадная помеха? Что он вздыхает, когда я прошу внимания? Это казалось слишком мелким, да и слишком банальным, чтобы жаловаться. Такие жалобы я уже слышала от своих подруг. Я и сама не понимала, что происходит, только кожей чувствовала: что-то ломается.

Но я всё еще ждала. Ждала того первого Мишу. Того, который торчал около универа под палящим солнцем. Того, который привозил кофе и шептал, что со мной ему наконец-то спокойно. Я верила, что тот Миша — настоящий, а этот холодный чужак — просто временная тень, наведенная усталостью или проблемами на работе.

И он возвращался. На день, на вечер, иногда всего на пару часов. В такие моменты он снова становился прежним, и я вцеплялась в эти крохи нежности, как в единственное доказательство того, что всё еще можно спасти.

Это были мои первые серьезные отношения. У меня не было чертежа, по которому можно было проверить — норма это или нет. Может, все пары проходят через такое? Может, любовь и должна быть такой — через боль и терпение?

В голове постоянно крутился один и тот же вопрос, как заевшая пластинка: а вдруг проблема правда во мне? Вдруг я действительно слишком «много», слишком громко, слишком эмоционально?

Глава 5

— Осторожно, не урони! — мама была уже на пределе, когда я вытаскивала из багажника очередной пакет.

Банки внутри звякнули, и я едва не выронила их себе на ноги. Мама тут же обернулась с таким лицом, будто я только что разбила фамильный хрусталь.

— Василиса, аккуратнее! Там же стекло!

— Мам, это просто банки с вареньем, — буркнула я, чувствуя, как тяжелые ручки врезаются в ладони.

— Какая разница? Разбила бы — всё залила!

Саша уже возился у мангала, матерясь себе под нос и пытаясь разжечь угли.

— Где розжиг? Кто его вообще убрал?

— Я ничего не трогала! — крикнула мама уже откуда-то из дома.

— Конечно, — огрызнулся он, швыряя пустую коробку спичек в траву. — Само испарилось.

Весь этот привычный семейный хаос обрушился на меня, вырывая из мыслей о Мише. Я стояла с тяжелым пакетом, чувствуя, как затекают руки, и тут рядом возник Артём. Он забрал у меня ношу так легко, будто она ничего не весила. Его пальцы на секунду накрыли мои, и этот короткий контакт обжег сильнее, чем июньское солнце.

— Иди в дом, Вась, — негромко сказал он. — Дальше я сам.

Полина давно скрылась в доме, громко хлопнув дверью своей комнаты. Суматоха постепенно расползлась по участку: мама звенела тарелками, Саша наконец справился с мангалом и ворочал шампуры с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба семьи.

И впервые за неделю я немного расслабилась. Совсем чуть-чуть.

После расставания с Мишей прошло всего семь дней, в которых я будто и не жила. Просто существовала по инерции: ходила, ела, спала, что-то отвечала в мессенджерах. Всё это происходило как в тумане, словно я отделилась от собственного тела и наблюдала за собой со стороны.

Но сейчас, под запах жареного мяса, дыма и нагретой древесины, мир снова начал обретать четкие контуры. Летний воздух врывался в легкие, вытесняя застоявшуюся пыль моих мыслей.

Я стояла у крыльца, когда Артём прошел мимо, направляясь к Саше у мангала. Он не смотрел на меня, но, проходя, намеренно задел своим локтем мою руку. Коротко, почти грубо, но так ощутимо, что по телу пробежал ток. Этот жест выбил из меня остатки оцепенения.

— Вась, не стой столбом, — крикнула мама из окна. — Неси овощи на стол!

Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение.

Дача была старой. Скрипучей, насквозь деревянной. Зелёные ставни с облупившейся краской, покосившееся крыльцо и густые кусты смородины, которые, казалось, пытались подмять под себя дом. Внутри пахло сухими травами и старым бельём. Само это место будто хранило в себе слишком много лишних разговоров.

Я тихо отошла за сарай, где меня не было видно из окон кухни. Достала сигарету. Покрутила её в пальцах, чувствуя, как немеют кончики от волнения. Полезла в карман за зажигалкой, но там было пусто. Во втором — тоже.

— Потеряла?

Глава 6

Своего отца я не помнила совсем. Он ушёл, когда мне был месяц, и для меня это всегда было чем-то вроде чужой истории — как будто это случилось не со мной, а с кем-то другим. Я знала это только по маминым обрывкам фраз, по бабушкиным вздохам и по редким фотографиям, которые никто никогда не доставал просто так.

До пяти лет мы с мамой жили вдвоём, и мне казалось, что это и есть нормальная жизнь. У нас был свой мир. Маленький, понятный и уютный.

Я помнила наши вечера: мама на кухне, я рядом с ней на табуретке, болтаю ногами и рассказываю какую-нибудь ерунду из садика. Помнила, как она заплетала мне волосы перед садиком, как мы вместе ходили в магазин за мороженым, как в воскресенье валялись в кровати до обеда и ели бутерброды прямо под сериал.

До этого момента мне не с кем было делить маму. Наверное, я привыкла к нашей исключительной близости слишком сильно, поэтому, когда в нашей жизни появился Саша, я восприняла его как прямую угрозу.

Сначала мама подготавливала почву осторожно:

— Сегодня вечером к нам зайдёт один мой знакомый, — говорила она, не глядя мне в глаза.

Потом всё чаще стало звучать:

— Саша нас подвезёт.

А затем:

— Саша останется на ужин.

И как-то незаметно этого Саши в нашей жизни стало слишком много. Он занял место за нашим столом, вешал свою куртку на наш крючок в прихожей и забирал мамино внимание, которое я привыкла считать безраздельно своим. Я злилась, я закрывалась в комнате, я видела в нём захватчика, который пришел разрушить мой привычный мир.

Я помню его первое появление. Высокий, худой, в очках и какой-то нескладный — он выглядел так, будто вечно куда-то опаздывал, даже когда просто сидел в кресле.

Саша постоянно что-то поправлял: то дужку очков, то рукава рубашки, то перекладывал ключи в кармане. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, словно боялся, что его перебьют и не дадут договорить. И меня это ужасно раздражало.

Он казался мне инородным телом в нашей квартире. Даже звук его голоса в коридоре вызывал у меня зуд под кожей. Но больше всего бесило то, как мама рядом с ним смеялась. Я заметила это сразу. Громко, как-то по-особенному, как никогда не смеялась со мной. И мне это чертовски не понравилось. Всё её внимание, которое раньше безраздельно принадлежало мне, теперь утекало к этому суетливому человеку в очках.

В детстве ревность не похожа на взрослую. Ты не называешь её так, ты просто захлебываешься злостью. Помню, как однажды он притащил огромный пакет продуктов, выставил его на кухне и сказал:

— Я подумал, вам тяжело самим всё таскать.

Я тогда специально буркнула, не поднимая глаз:

— Мы и без тебя справлялись.

Он посмотрел на меня, потом на маму и просто молча кивнул. Без тени обиды. И эта его невозмутимость бесила еще больше — мне хотелось его задеть, а он просто не замечал моих колючек.

Когда мама объявила, что Саша переезжает к нам, я устроила истерику. Но не ту громкую, с топотом ног, а тихую. Я просто закрылась у себя и плакала в подушку, чувствуя, как мой привычный мир трещит по швам и рушится. Мне казалось, что меня предали.

Помню, как мама пришла ко мне тем вечером, села на край кровати и долго гладила по спине.

— Василис, ну что ты? Что случилось?

А я только и смогла выдавить сквозь слезы:

— Я не хочу, чтобы он жил здесь.

— Почему?

— Потому что это наш дом, — ответила я, и в этом слове было всё. Наш. Не мой, а наш с ней. Двоих. И я не собиралась никого туда впускать.

Сейчас я понимаю, как глупо и эгоистично это звучало. Но тогда я была уверена: если в квартире появится кто-то третий, для меня просто не останется места. Мамина любовь казалась мне ограниченным ресурсом, который этот чужой человек в очках собирался у меня отобрать.

Первое время я вела настоящую партизанскую войну. Цеплялась к Саше по каждой мелочи. Он переставлял мою кружку — я тут же возвращала её на место с демонстративным стуком. Если он по ошибке садился на мой стул на кухне — я стояла над душой и молча ждала, пока он встанет. Любые его попытки что-то мне купить я обрывала резким «мне не надо».

Однажды мама попросила его забрать меня из садика, и я устроила там такой концерт, что воспитательница перепугалась. Я орала, что не знаю этого дядю, и вцепилась в дверной косяк мертвой хваткой.

Я хорошо запомнила его тогда на площадке: с каким-то растерянным лицом и пакетом мандаринов в руках. Он стоял и понятия не имел, что со мной делать.

А потом мама забеременела Полиной. И вот это я переживала даже тяжелее. Саша — ладно. Он взрослый, чужой, его можно было просто игнорировать. Но ребёнок — это уже навсегда.

Помню тот вечер на кухне. Я сидела, ковыряла йогурт, а мама улыбалась так осторожно, будто боялась моей реакции.

— У тебя будет сестра, Вась.

Я положила ложку.

— Зачем?

Мама рассмеялась, а мне было совсем не смешно. Позже я рыдала в подушку. Не потому, что ненавидела Полину — я её тогда в глаза не видела. Просто это было финальное доказательство: теперь мама точно не только моя.

Когда сестра родилась, все мои страхи подтвердились. Мама была вечно занята. Полина орала сутками, мама качала её до изнеможения, а Саша носился по квартире с бутылочками, пелёнками и градусниками.

Саша оказался тревожным до колик. Он мог среди ночи влететь в комнату и паническим шёпотом выдать:

— Мне кажется, она горячая!

Мама сонно касалась Полины и вздыхала:

— Саша, это ребёнок. Она живая и тёплая.

Но он всё равно продолжал мерить температуру и проверять дыхание. Сначала меня это дико бесило. Казалось, они оба теперь вращаются вокруг этого маленького кричащего центра. А я где? Где моё место в этой новой системе координат?

Однажды я не выдержала и спросила маму в лоб:

— Ты меня теперь меньше любишь?

Она замерла. Посмотрела на меня с такой неприкрытой болью, что мне до сих пор неловко за тот вопрос. Мама притянула меня к себе, обняла и тихо сказала:

— Конечно люблю, моя девочка. Очень люблю. Просто любви стало больше, Вась. Она не делится на части. Она растёт.

Тогда я не поняла, а сейчас всё встало на свои места. К Полине я привыкала мучительно долго. Она была как маленькая стихийная катастрофа: лезла в мои вещи, без спроса таскала заколки, растягивала футболки. Однажды она изрисовала мой учебник по химии, и я думала, что прибью её прямо там. Я орала до хрипоты, она визжала в ответ. Мы мирились, а через час снова грызлись из-за какой-нибудь ерунды.

Восемь лет разницы — это действительно странно. Ты вроде уже не на одной волне, у тебя свои секреты, но при этом вы всё равно прошиты одной нитью.

Я посмотрела на Полину, которая в очередной раз потянулась к общему блюду. Но в этот раз моё внимание привлекло не мясо. Когда её рука вытянулась над столом, из-под широкого рукава толстовки блеснуло золото.

— Поля, это что, мой браслет? — я осеклась, узнав тонкое плетение, которое Миша подарил мне полгода назад.

Полина замерла на полпути, быстро отдернула руку и попыталась спрятать её под стол, но было поздно.

— Я просто примерила! — выпалила она, состроив невинную мордашку.

— Он так красиво лежал на комоде…

— Он лежал в моей шкатулке, Поля. Под горой других вещей.

— Ну, я просто хотела посмотреть, как он с моими кольцами сочетается! — она перешла в наступление, как всегда делала, когда попадалась. — Ты его всё равно не носишь после расставания. Чего добру пропадать?

— Это не даёт тебе права его брать!

Саша вздохнул, переводя взгляд с одной дочери на другую.

— Так, девчонки, началось… Поля, верни вещь. Вася, не кипятись, она же не съела его.

— Она всегда так делает! — я злилась, потому что этот браслет был последним, что я хотела видеть сегодня.

С Сашей всё как-то само собой улеглось. Он оказался умнее, чем я думала: никогда не лез с нравоучениями, не пытался воспитывать или строить из себя «нового папу». Наверное, поэтому я и перестала видеть в нём захватчика.

Он просто стал частью дома. Тем самым человеком, который молча отвезёт, починит, купит или выручит. Тем, кто переживает за всех сразу — даже за тех, кто об этом совсем не просил.

Я до сих пор иногда называла его не «папа», а просто Саша. Иногда — Саха, чтобы позлить.

Я посмотрела на него. Саша сейчас что-то увлеченно рассказывал маме, активно жестикулируя, и в его движениях была та самая уверенность хозяина дома, которая когда-то меня так пугала, а теперь дарила покой.

— Саша у вас скала, — вдруг негромко произнес Артём.

Я вздрогнула. Его рука, скользнувшая невзначай по моему бедру, теперь лежала на столе, совсем рядом с моей.

Сейчас, если честно, мне трудно представить, что когда-то их обоих — и Саши, и Полины — в моей жизни не было. Странно, как люди, которых ты когда-то не хотела впускать в свой мир, становятся его основой.

Просто в какой-то момент ты перестаёшь замечать, где заканчиваешься ты и начинается дом. А дом — это уже не только мама. Это Саша, который сто раз проверит, закрыта ли дверь. Это Полина, которая вечно ворует мой шампунь. Это шум. Ссоры. Чайник на плите. Чужие вещи на твоём стуле. И ощущение, что ты не одна.

Наверное, в детстве мне казалось, что любовь — это когда всё принадлежит только тебе. Потом я выросла и поняла: любовь — это когда в твоей жизни становится больше людей, а места внутри почему-то хватает всем.

Глава 7

У мамы даже отдых всегда был похож на стратегическое планирование. Ещё вечером, перед сном, она стояла посреди кухни, загибала пальцы и повторяла план так, будто без этого мы рисковали не дожить до утра.

В первый день — приехать, разобрать вещи, накрыть стол, пожарить шашлыки и отпраздновать мой день рождения. Во второй — речка, солнце, вода, остатки шашлыка в контейнерах, фрукты, отдых и официальное разрешение ничего не делать. А утром следующего дня — быстро собраться и домой. Почти три дня. Всего ничего. Но почему-то именно такие короткие вылазки всегда казались отдельной жизнью. Как будто тебя на время выдёргивали из обычной реальности и пересаживали в другую — шумную, тесную, пахнущую дымом, травой и мамиными бутербродами.

После расставания с Мишей прошла всего неделя. Неделя — это смешно. Семь дней — вообще не срок. Но мне казалось, будто миновало полгода. Время за эту неделю стало вязким. Оно тянулось, как жвачка под подошвой.

Я вставала, ложилась, кому-то отвечала, что-то ела, куда-то ходила, но всё это происходило словно не со мной. Кто-то отодвинул меня от самой себя и оставил просто наблюдать. И вот здесь, на даче, в этом бардаке, среди криков, запаха жареного мяса, хлопающих дверей и маминой паники, я впервые поймала странное ощущение — будто снова возвращаюсь в своё тело.

Утром солнце било прямо в окна так ярко, что невозможно было делать вид, будто хочешь ещё поспать. Дом проснулся рано. На кухне уже стучал нож — мама собирала еду на пляж с таким видом, будто мы уезжали в лес минимум на неделю.

— Полотенца кто взял? — крикнула она, не оборачиваясь.

— В сумке, — отозвался Саша из прихожей, шурша какими-то пакетами.

— В какой сумке?

— В синей.

— У нас три синие сумки, Саш!

— В большой синей.

— Они все большие!

Саша появился в дверях с бутылками воды в руках, наткнулся на мой сонный взгляд и только обреченно вздохнул.

— Ты специально усложняешь мне жизнь, — вздохнул Саша.

— Я? — мама вскинула брови, не прекращая упаковывать контейнеры. — Это ты в третий раз спрашиваешь, взяли ли мы воду.

— Потому что без воды люди умирают, — назидательно напомнил он, укладывая бутылки в багажную сумку.

Полина, даже не поднимая глаз от экрана, буркнула:

— Без вайфая тоже.

— На речке нет вайфая, Поля, — отрезала мама.

— Тогда я остаюсь тут.

— Нет, не остаёшься, — мама захлопнула последний контейнер. — Марш одеваться.

Я зависла над сумкой дольше, чем планировала. Купальник лежал прямо сверху. Желтый. Ослепительно-яркий, летний — в магазине он показался мне просто симпатичным.

Но когда я переоделась и взглянула в зеркало, мне захотелось провалиться сквозь землю. Он оказался… куда смелее, чем я запомнила. Открытый живот, тонкие полоски ткани, а верх держался будто исключительно на честном слове и моем везении.

Я медленно повернулась боком, потом снова прямо, машинально поправила лямку и вдруг тихо усмехнулась. Странно. Еще пару недель назад, когда я была «проблемной» и «недостаточно старающейся» версией себя, я бы сорвала его с тела через секунду. В голове бы сразу зазвучал голос Миши — все эти его случайные замечания, после которых хотелось замотаться в мешок из-под картошки и вообще не выходить на свет.

Я вспомнила, как он смотрел на мои бедра в зеркало. «Здесь можно убрать». «Тут подсушиться».

Натянув сверху короткие шорты и белую укороченную футболку с ярким принтом, я вышла из комнаты.

На столе уже выстроилась целая гора запасов: бутерброды, плотно уложенные в пластик, яблоки, нарезанный арбуз и пачки печенья, которые мама всегда брала «на всякий случай» — на тот самый случай, если мы вдруг проголодаемся через пять минут после завтрака.

Я молча резала огурцы, чувствуя на себе взгляд Артёма. Он по-прежнему сидел за столом, и эта привычная семейная перепалка, казалось, его только забавляла.

— Вась, — тихо позвал он, когда мама с Сашей вышли на веранду с очередной порцией сумок. — Тебе помочь?

Я обернулась. Артём кивнул на гору продуктов, но смотрел совсем не на них. Его взгляд медленно скользнул по моей шее, задерживаясь на ключицах, где под тонкой футболкой угадывались завязки купальника.

— Сама справлюсь, — ответила я, стараясь, чтобы нож не дрогнул. — Тут по плану всё просто.

Он продолжал осматривать мое лицо, медленно, сантиметр за сантиметром, игнорируя всё, что происходило вокруг. Напряжение стало физическим, и я, не выдержав, крикнула маме — просто чтобы в помещении был еще кто-то, чтобы разрушить этот кокон, который Артём выстроил вокруг нас.

— Мам, мы едем купаться, а не зимовать! Хватит уже этих еды!

— На свежем воздухе всегда хочется есть, — отрезала она из коридора. — Потом спасибо скажешь, когда после заплыва у тебя живот заурчит.

Артём тихо хмыкнул, так и не сдвинувшись с места, но когда на кухню зашел Саша за последней упаковкой воды, он наконец отстранился.

Когда я вышла на улицу, мама уже захлопывала багажник с таким видом, будто запечатывала банковское хранилище.

— Ну наконец-то. Все готовы?

— Нет, — отозвалась Полина из дома. — Но это, как я понимаю, никого не волнует.

— Абсолютно, — отрезала мама, забираясь на переднее кресло.

Саша в очередной раз обходил машину кругом, проверяя колёса, фары и чёрт знает что ещё. Его дотошность сейчас только играла мне на руку — это давало лишнюю минуту, чтобы просто подышать.

— От комаров взяли? — снова подал голос он.

Мама медленно повернулась к нему, и в её взгляде читалось опасное спокойствие.

— Саша, клянусь, если ты ещё раз спросишь про что-то, поедешь пешком.

— Я просто проверяю.

— Ты проверяешь уже как пограничник! — отрезала она, забираясь в салон.

Артём стоял чуть в стороне с кофе в руках, будто всё это вообще его не касалось. Когда я подошла ближе, он скользнул по мне взглядом. Но почему-то от этого спокойного осмотра я машинально потянула край короткой футболки ниже, пытаясь закрыть лишний сантиметр открытой кожи.

Он заметил. Конечно, заметил. И уголок его губ едва заметно пополз вверх.

— Садись уже, — бросил он, кивнув на распахнутую заднюю дверь. — На трассе трясти будет ещё сильнее, чем вчера.

Я залезла внутрь, понимая, что в середине мне не спрятаться. Артём сел следом. Как только он закрыл дверь, в салоне стало невыносимо тесно. От него пахло свежим кофе и приятным мужским ароматом, что мгновенно вытеснило запах маминых бутербродов.

Машина тронулась, и на первом же ухабе меня качнуло в его сторону. Его плечо прижалось к моему, и я почувствовала, как под тонкой белой тканью моей футболки кожа отозвалась на это касание мелкой дрожью.

— Замёрзла? — негромко спросил он, когда я в очередной раз повела плечами.

— Наоборот. Жарковато. — Я закатила глаза и вжалась глубже в сиденье, стараясь создать хотя бы видимость дистанции между нами.

До речки оставалось минут пятнадцать. Саша ругался на разбитую колею, поминая дорожные службы. Мама комментировала каждую яму с таким видом, будто Саша сам их там выкопал назло всем присутствующим. Полина тем временем пыталась что-то записывать на телефон.

— Да не трясите вы машину! — возмутилась она. — У меня кадр скачет.

— Это дорога трясёт, а не мы, — огрызнулся Саша, выруливая между двух глубоких рытвин.

— Для моего блога разницы никакой!

Место в итоге оказалось отличным. Почти пустой пляж, песок желтел на солнце, а вода блестела так ярко, что было больно смотреть. Правда, машину пришлось оставить у самого входа на территорию — дальше проезда не было, начиналась узкая лесная тропа.

Саша сразу возмутился:

— Конечно. Идеально. Машину бросили за километр, теперь все вещи на себе тащить.

Пледы мама достала, как только мы вышли к песку. Один был старый, клетчатый, а второй — наш любимый, сине-голубой в полоску. Именно его я и выбрала, чтобы расстелить поближе к воде. Саша, как обычно, возился с ним целую вечность, пытаясь разложить ткань идеально ровно, без единой складочки. Мама смотрела на это с явным раздражением, притаптывая песок своими шлепками.

— Ты его на выставку стелешь? — не выдержала она.

— Я просто люблю порядок, — невозмутимо ответил Саша, расправляя очередной угол.

— На песке? Саш, это пляж!

— Порядок везде важен, — стоял он на своем.

Я рассмеялась, глядя на них. Полина уже вовсю обустроилась на краю: она вытянула свои ноги и снимала сторис, выбирая лучший ракурс для воды.

— Только не ходите в кадре! — крикнула Полина, выставляя телефон под нужным углом.

— Никто и не собирался, звезда, — проворчал Саша, усаживаясь в раскладное кресло.

Я стянула шорты и осталась в желтом купальнике и белой футболке. Легла на сине-голубой плед, вытянулась во весь рост, подставляя ноги жадному солнцу. Песок под тканью был обжигающе горячим, но сама ткань приятно охлаждала спину. От воды тянуло свежестью и легкой тиной.

И впервые за долгое время я просто слушала: как ритмично шумит вода, как Полина ворчит, что солнце слишком яркое для её экрана.

Я закрыла глаза и почти убедила себя, что всё наконец-то нормально. Что я просто приехала на дачу с семьей.

Саша и Артём ушли в воду. Я лениво наблюдала, как они ныряли и пару раз специально обрызгали нас, подняв тучу холодных брызг. Но идиллия длилась недолго. Через какое-то время мама начала лихорадочно рыться в первой сумке и внезапно замерла. Потом в ход пошла вторая, третья...

— Нет, — выдохнула она, оседая на плед.

Саша, который как раз выходил из воды, выжимая волосы, сразу напрягся.

— Что «нет», Ира?

— Крем.

— Какой еще крем? — не понял он.

— От солнца! — почти прокричала мама.

Саша остановился и медленно закрыл глаза, словно молился.

— Ты шутишь.

— Я не шучу! Я же его на комоде оставила, прямо рядом с ключами!

Полина, не меняя позы, ехидно хмыкнула:

— Ну всё, поздравляю. Сгорим к чертям. Через час будем как вареные раки.

Артём, стоявший по колено в воде, обернулся и посмотрел на маму. Вода стекала по его крепкому торсу. Он вышел на берег, подошел к нашему пледу и, ни на кого не глядя, произнес:

— Я могу до магазина съездить. За одно – мороженное возьму.

Мама воспрянула духом:

— Ой, Артём, спаситель! Купи, пожалуйста, а то у Василисы кожа нежная, она в первую очередь облезет.

Я поднялась следом.

— Я с тобой проветрюсь, — бросила я в сторону Артема, который уже успел скрыться в высокой траве.

Мы пошли обратно по тропинке. Сосны шумели над головой, наполняя воздух густым ароматом смолы. Песок неприятно прилипал к мокрым ступням, а трава щекотала щиколотки. Машина уже виднелась между деревьями — белое пятно в тени леса.

Артём шёл рядом молча, его плечо иногда задевало моё, когда тропинка становилась слишком узкой. Он покосился на меня, и в уголках его глаз промелькнула усмешка.

— И что, настолько испугалась солнца?

Я усмехнулась в ответ, чувствуя, как вчерашняя наглость снова возвращается ко мне.

— Нет.

— Тогда зачем увязалась? — он остановился у самой машины и нажал на кнопку ключа. Машина коротко пискнула, подмигнув нам фарами.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть максимально равнодушно.

— Курить хочу.

Он тихо засмеялся.

Глава 8

До магазина оказалось ближе, чем я думала. Минут семь по узкой дороге, зажатой соснами с двух сторон, где солнце пробивалось сквозь ветки рваными кусками света. В машине было прохладно — кондиционер работал на полную, и после пляжной жары это ощущалось почти спасением.

Я сидела, подтянув одну ногу под себя, смотрела в окно и чувствовала странное спокойствие. Такое редкое, почти забытое. Артём вёл одной рукой, второй лениво барабанил пальцами по коробке передач.

— О чем молчишь? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Ни о чем, — соврала я.

— С парнем, говорят, рассталась?

— Ну да.

— Поэтому грустишь?

— Да не скажу, что именно по нему, — я запнулась, подбирая слова. — Просто странное ощущение. Пусто как-то.

Артём кивнул, плавно входя в поворот к магазину.

— Это нормально. Тебе нужно время, чтобы прийти в себя.

Я заинтересованно повернулась к нему:

— Ты это проходил? — спросила я, стараясь не выдать, как сильно меня зацепила эта тема.

— Что именно?

— Расставание.

Артём припарковался у входа, заглушил мотор и посмотрел на меня с легкой усмешкой.

— Да, Вась. Только давай я сначала в магазин сбегаю, а потом расскажу.

Как только дверь за ним закрылась, я тут же выудила из кармана пачку. Щёлкнула зажигалкой, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Я полностью открыла окно и высунулась локтями наружу, подставляя лицо слабому сквозняку.

Первая затяжка всегда била прямо в голову, а после липкой пляжной жары это ощущение стало еще острее. Я медленно выпускала дым, разглядывая скучную жизнь парковки: как люди лениво заходят в магазин, как где-то за забором надрывается собака, как ветер гоняет серую пыль по щербатому асфальту.

Я пыталась понять, что со мной происходит. Рядом с Артёмом всё внутри жило иначе — будто тело соображало быстрее головы, откликаясь на каждый его жест.

Он вышел через несколько минут. Открыл дверь, и в салон вместе с ним ворвался запах его парфюма. Артём протянул мне мороженое-рожок. Я молча приняла его, сорвала обертку и вгрызлась в холодную сладость, чувствуя, как она обжигает горло после горячего дыма.

— Ну так что? — спросила я, когда он завел мотор. — Рассказывай. Ты проживал расставание?

— Конечно, Вась. И не раз, — он усмехнулся, но взгляд остался серьезным. — Не буду тебя обманывать и говорить, что каждое следующее легче предыдущего. Каждый раз это больно.

— Супер, — выдохнула я, но он не дал мне закончить.

— Нет, дослушай. Каждый раз, когда проходит время, жизнь показывает, что всё это было не зря. И как бы банально это ни звучало — всё, что ни делается, к лучшему. Спустя время уже трезвыми глазами понимаешь: это было не просто так. Сама судьба тебя отвела от этого человека, пока ты была в розовых очках. Понимаешь?

— Скорее да, чем нет, — я смотрела на его профиль, удивляясь тому, как просто он об этом говорит.

— Тебе нужно время, это нормально.

— Мне уже легче, правда.

— Тебе просто нужно побольше эмоций! Не время лечит, а эмоции, Вась. Можно страдать пару лет и лежать лицом в подушку. А можно за месяц вытравить поганый дух бывшего новыми впечатлениями!

Он замолчал, и в этой тишине его слова повисли как вызов. Артём неожиданно рассмеялся, и этот смех прозвучал почти хищно. Вместо того чтобы затормозить у поворота, он резко ударил по газу, вжимая педаль в пол.

Машина взревела, вылетая на пустую трассу. Цифры на спидометре начали мелькать с бешеной скоростью: 110, 120, 130, 140… когда стрелка перевалила за 200, у меня окончательно перехватило дух. Ветер свистел за окнами, превращая сосны вдоль дороги в сплошную зелёную стену.

Артём виртуозно играл в «шашки» на трассе. Машина на скорости 240 км/ч превратилась в неуправляемую пулю, которая прошивала редкий поток машин. Каждый раз, когда мы в миллиметрах пролетали мимо чьего-то багажника, я зажмуривалась и начинала молиться всем богам сразу.

Сначала мне было жутко страшно. Желудок подкатил к горлу, а пальцы, вцепившиеся в ручку, онемели. Я хотела крикнуть «Стой!», но горло перехватило спазмом. Казалось, ещё секунда — и нас просто размажет по асфальту.

Но Артём вёл так уверенно, с таким ледяным спокойствием на лице, что страх внезапно лопнул, как перетянутая струна. Вместо него из самой глубины груди вырвался дикий, хриплый смех.

Вместо ужаса в груди вскипело что-то другое. Дикое, первобытное. Я открыла глаза и увидела, как стрелка спидометра замерла на немыслимой отметке. В какой-то момент я поняла, что больше не хочу, чтобы он тормозил.

Я начала визжать как ненормальная. Это был не крик ужаса, а чистый восторг. Адреналин бил в голову, выметая из неё всё. Осталась только эта сумасшедшая скорость и мужчина рядом, который, кажется, действительно знал, как вытравливать из людей серую пыль.

— Ещё! — закричала я, перекрывая рёв мотора.

Артём мельком глянул на меня, и в его глазах вспыхнул такой азарт, что я поняла: он только этого и ждал. Он не сбавил газ, а я продолжала смеяться, чувствуя, как с каждым резким маневром внутри меня наконец-то что-то оживает.

— Вот это и называется — жить, Вась! — крикнул он, закладывая очередной крутой вираж.

Артём плавно сбросил скорость, когда впереди показался поворот. Стрелка спидометра послушно упала до сотни, потом до шестидесяти, и мы съехали с гладкого асфальта на просёлочную дорогу. Машина мягко качнулась, съедая неровности, и рёв мотора сменился уютным шуршанием гравия под колёсами.

Я всё ещё не могла отдышаться. Сердце колотилось в рёбра так сильно, что, казалось, его было слышно в салоне. Пальцы постепенно разжимались, но по телу всё ещё пробегали электрические разряды. Я повернулась к Артёму. Он выглядел абсолютно спокойным, только желваки на скулах едва заметно ходили ходуном, выдавая остатки того бешеного азарта.

— Живая? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ощущение, что меня заново собрали, — выдохнула я и неожиданно для самой себя рассмеялась. — Это было… безумно!

— Я же говорил. Эмоции выжигают всё лишнее лучше любого времени.

— Ты же не думала, что я женюсь на тебе, Акула? — кривится он в усмешке. — Я? На тебе?

Столько презрения в одном взгляде я не встречала даже у пафосных подружек моей хозяйки, когда те косились на девушек с айфоном не последней модели.

— С чего ты взял, Голицын? — мой голос старается дрожать равнодушно.

— А это что за слёзки на колёсиках? — смотрит на меня с опаской, оглядываясь. — Сцены ревности обираешься закатывать?

Какие сцены? Я себя не чувствую. Меня раздавили. Выжали. Выпотрошили. Начисто.

— Мошка в глаз попала, — отпихиваю его от себя. — Я всё поняла.

— Какие мошки? Мы в Эмиратах… — доносится мне в спину, но я не обернусь. Ни за что. Никогда.

Глава 9

*Артём*

Глава 10

*187 дней назад*

В тот день всё началось с ожидания. Мы собирались в театр на «Маленького принца». Я представляла, как мы будем сидеть рядом в полумраке, как он возьмет меня за руку, и всё вокруг перестанет существовать.

Я готовилась всё утро. Выбирала платье — чтобы и не кричащее, и не совсем уж простое. Красилась медленно, аккуратно, разглядывая себя в зеркало и гадая, какой он меня увидит. Днем от Миши пришло сообщение:

— Постараюсь заехать через час. Не ешь, может, перекусим где-нибудь перед спектаклем.

Эти слова звучали как настоящее обещание. Я сидела у окна, готовая выскочить на улицу по первому звонку.

Час прошёл. Я сидела, полностью погружённая в мысли о том, как мы будем вместе, но Миши всё не было. Сначала я пыталась найти этому оправдание — занят, не услышал, вот-вот перезвонит. Но когда стрелка часов поползла дальше, внутри стало тревожно.

Я звонила ещё. И ещё раз. Уже не для того, чтобы напомнить о себе, а потому что нервы начали сдавать. В какой-то момент я просто замерла посреди комнаты, не понимая, что делать дальше. Праздничное платье вдруг стало неудобным, чужим, будто оно больше не принадлежало мне.

Я стояла и смотрела на часы. Время до начала спектакля таяло, и я понимала: никакого кафе уже точно не будет. Да и поездка в театр теперь висела на волоске. Я чувствовала себя глупо в этом наряде, в этой пустоте, в этом бесконечном ожидании человека, который обещал быть через час.

Звонок, еще звонок, и еще… Длинные гудки били по ушам, превращаясь в издевательство. Платье, которое я так тщательно выбирала, и макияж теперь казались клеймом позора. Я чувствовала себя дурой.

Я сорвала с себя это платье, стерла косметику так сильно, что кожа запылала. Перелезла в растянутую домашнюю одежду и пошла на кухню жарить яичницу. Сил на разборки, на выяснение, кто прав, а кто виноват, просто не осталось. Я чувствовала себя выпотрошенной и высосанной.

Я тупо смотрела, как на сковороде шипит белок, и не понимала, что делать. Закатить скандал? Игнорировать его, пока сама не сойду с ума от тишины? Или понять и простить?

Я пошла на кухню, пожарила яичницу. Ела быстро, почти не чувствуя вкуса. Было ощущение, что я делаю что-то не так, хотя я просто была голодной. Мне было стыдно за то, что я ем, он же попросил не есть, хотя я понимала, никакого кафе уже не светит.

Я смотрела на телефон так пристально, будто могла заставить его ожить силой мысли. Экран оставался черным.

«Миша, ты где? Я поела, потому что мы уже не успеваем в кафе. Ты надо мной издеваешься? Я что-то сделала не так? Ты где?» — мои сообщения улетали в пустоту.

Сначала я пыталась убедить себя, что он просто застрял в пробке или не слышит звонок из-за музыки в машине. Но время шло, а его всё не было. Прошло два часа. Я уже успела пожарить себе эту несчастную яичницу, механически съесть её и теперь просто сидела, глядя на остывшую сковородку и постоянно проверяя время.

Наконец я набрала его номер в десятый раз. Длинные, равнодушные гудки. Он снова не ответил. Внутри всё вибрировало от липкой, удушающей тревоги. Я чувствовала себя брошенной посреди собственной комнаты.

И вот, когда прошло уже больше двух часов от назначенного времени, телефон внезапно ожил.

— Ты чего наезжаешь? — его голос в трубке прозвучал так раздраженно, будто это я сорвала ему вечер, а не он мне.

— Ты обещал приехать через час... еще два часа назад, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Я сказал, что постараюсь, — отрезал он. — Я занят был. И что? Что ты там мне строчишь? Кто над тобой издевается? Ты сама над собой поиздевалась.

Меня накрыло жгучей смесью обиды и стыда. Я стояла на кухне в домашней футболке, глядя на размазанный по тарелке желток, и чувствовала себя последней идиоткой.

— Я просто ждала тебя… — попыталась я оправдаться, но он не дал мне закончить.

— Ты сама себе придумала, что я тебе что-то должен, — грубо прервал он. — Я сказал: «постараюсь». Это не обещание. Не надо вешать на меня свои ожидания, Вась. Это твои проблемы, что ты сидишь и караулишь телефон.

В этот момент я поняла, что в его мире виновата всегда я. Даже когда он опаздывает, даже когда он молчит — виновата я, потому что «не так поняла» или «слишком многого хотела». Он мастерски перевернул всё так, что моё законное возмущение превратилось в мою же неадекватность.

Я почувствовала, как всё внутри скручивается в тугой узел.

— Но я ведь просто хотела провести с тобой время… — прошептала я, чувствуя себя виноватой за собственное желание.

— Если ты сейчас начнешь давить на жалость, я вообще никуда не поеду! — отрезал он.

Я уже давно переоделась в джинсы и какую-то старую футболку. Не потому, что так было удобнее, а потому, что внутри всё выгорело. Желание наряжаться, быть красивой для него, да и вообще этот чертов театр — всё стало казаться бессмысленным и позорным.

Когда он наконец приехал, во мне не осталось даже злости. Только тупая пустота. Я спустилась и села в машину, стараясь не смотреть в его сторону. В салоне пахло его одеколоном и табаком, но этот запах больше не приносил покоя.

— Ну и чего ты молчишь? — начал он, едва я захлопнула дверь. В его голосе не было раскаяния, только раздражение, будто это я заставила его ждать.

— Ничего, — ответила я, глядя в окно на проносящиеся мимо фонари.

— Надулась? — он усмехнулся и завел мотор. — Вась, ну серьезно, хватит быть такой проблемной. Я же приехал. Мы едем. В чем вопрос? Ты опять что-то выдумываешь себе?

— Ты слишком много требуешь и истеришь, — он обрубил мою попытку объясниться, даже не дослушав. — Ты ведь знаешь, что бывшая тоже от меня требовала, но даже она не была такой, как ты. Тормози! Я не буду это терпеть.

Его слова ударили наотмашь. Я чувствовала, как они наваливаются на меня, как тяжелый, липкий груз. Всю дорогу до театра я сидела, вжавшись в сиденье, и пыталась не дышать слишком громко, чтобы снова не стать «проблемой».

В зале погас свет, начался спектакль, но я не видела «Маленького принца». В голове по кругу крутились его фразы. Сравнение с бывшей — это было самое больное. Он выставил меня монстром на фоне той, которую сам же раньше называл ужасной.

В тот вечер я приняла самое разрушительное решение: я решила, что проблема во мне. Что я действительно «чересчур». Что если я стану проще, тише, если научусь аккуратно обрезать свои ожидания под его настроение — всё наладится.

После театра он довез меня до дома и даже не поцеловал в щеку. Просто кивнул, и я вышла в холодную пустоту.

Потянулась неделя тишины. Он не отвечал на звонки, не писал, хотя я видела его в сети. Я не знала, куда себя деть от этого молчания. Мне казалось, что я действительно всё испортила своей «истерикой», и мне во что бы то ни стало нужно было извиниться. Я приходила к его двери и оставляла записки на стикерах: «Я тебя люблю. Прости», «Я хочу быть с тобой. Мне жаль, что так произошло». Я надеялась, что он увидит, как он мне дорог, и поймет, что я всё осознала.

И меня наконец простили. Дверь открылась, и мне разрешили вернуться.

С тех пор я начала контролировать себя еще сильнее. Следила за каждым словом, чтобы не сказать лишнего, не «надавить», не спровоцировать. Огонь в глазах постепенно гас. Я чувствовала себя пустой серой оболочкой, из которой вытащили душу. Я старалась не нарываться, быть самой лучшей и удобной, но, к сожалению, история повторялась, просто с другими поводами…

Сначала в её глазах — пустота и непонимание. Потом — растерянность. Она всматривается в моё лицо и щурится. Затем — подозрение. Кажется, Злата не уверена. Переводит взгляд с моих глаз на губы, потом снова на глаза. Наверное, сравнивает с тем, что хранится в памяти.

И только потом в её глазах вспыхивает чёткое осознание.

Я еле сдерживаюсь, чтобы торжествующе не улыбнуться. Но торможу себя. Рано. Пусть сначала переварит и примет новую реальность.

— Рустам?.. — шепчет растерянно.

Первый раз за семь лет слышу её голос. Не в записи, не в воспоминаниях — вживую. Он почти не изменился. Но сейчас в нём столько всего — неверие, страх, надежда. Но больше всего — напряжение. Как у дикого зверька, который не понял, капкан перед ним или спасение.

Молчу несколько секунд. Просто смотрю на неё. Вспоминаю наш последний разговор перед выпускным. Её колючие, насмешливые слова. То, как она выкинула меня из своей жизни. Даже не объяснив.

О да. Я всё ещё это помню. И до сих пор хочу спросить — почему?

Глава 11

Дождь начался неожиданно. Сначала по крыше ударили редкие, тяжёлые капли, а через минуту ливануло так, будто небо решило выговориться разом.

Мы вбежали в дом почти бегом. Полина визжала, мама ругалась на оставленные под дождём ножи, а Саша пытался одной рукой удержать поднос с кружками, прикрывая голову другой, будто это могло хоть как-то помочь.

Внутри сразу стало тепло и тесно. Домик во время ливня всегда пах по-особенному: мокрым деревом, сыростью от старых половиц и дымом от мангала, который всё ещё тянуло с улицы через открытую форточку.

Я стояла у порога, выжимая край мокрой футболки. Артём зашёл последним. Он был промокшим насквозь, ткань его одежды облепила плечи, делая его фигуру ещё внушительнее в этом маленьком пространстве. Мы оказались зажаты между шкафом и вешалкой, пока Саша с мамой возились на кухне.

В полумраке коридора Артём поймал мой взгляд. От него шёл пар, и этот жар, смешанный с запахом озона, бил в нос сильнее любого парфюма.

— Ну вот и озеро не понадобилось бы, — прошептал он, смахивая каплю воды с моего носа. — Достаточно было просто выйти во двор.

— Всё, никаких больше подвигов. Сейчас кино и отдых. Все накупались, нагулялись, наелись — сидим спокойно.

— Командир отдал приказ, — пробормотал Саша, стягивая мокрую футболку через голову.

Мы разбрелись по комнатам и быстро переоделись в сухое. Артём вышел в гостиную в домашних серых штанах в клетку и серой кофте — в этой одежде он выглядел непривычно по-домашнему, но это только подчёркивало его габариты в нашей тесной комнате.

Полина уже развалилась в кресле, листая телефон.

— Только не старый фильм, пожалуйста.

— Именно старый, — сказала мама, включая какой-то детектив. — В новых все орут и бегают как полоумные, а здесь люди хотя бы думают.

Мы расселись в гостиной так, как обычно рассаживаются люди, которые давно живут вместе: без церемоний, кто куда успел. Мама устроилась слева с краю дивана, Саша — рядом с ней. Артём сел посередине, широко вытянув ноги, а я пристроилась с правого края.

В комнате было полутемно, только экран телевизора освещал наши лица мерцающим синеватым светом. Шум дождя за окном создавал иллюзию полной изоляции. На экране кто-то в плаще вел неспешный допрос, а я не могла сосредоточиться ни на одной реплике.

После того, что произошло днём, я думала, что успокоюсь. Что это напряжение спадёт, растворится и уступит место приятной усталости. Но вышло наоборот. Тело запомнило его слишком хорошо — каждую линию, каждое движение. И теперь, сидя рядом на диване, я ощущала его присутствие каждой клеткой кожи, даже не касаясь.

Между нами висел огромный секрет, который зудел и не давал покоя. Это одновременно и раззадоривало, и заставляло сгорать от смущения каждый раз, когда он напоминал о себе. Я чувствовала его по движению воздуха, по исходящему от него теплу, по тому, как он иногда поворачивался к экрану и его плечо в мягкой серой кофте почти задевало моё.

Я честно старалась смотреть фильм, правда. Но всё равно время от времени взгляд предательски соскальзывал на него. На его руки, расслабленно лежащие на коленях в клетчатых штанах. На резкий профиль в синеватом мерцании телевизора. На то, как он едва заметно усмехался каким-то репликам Саши. И самое невыносимое — он это замечал. Артём не ловил мой взгляд специально, не поворачивался резко, но в какие-то моменты наши глаза всё равно пересекались. И тогда внутри всё сжималось так круто, будто меня поймали на месте преступления.

Полина ушла первой. Её хватило минут на двадцать.

— Всё, скука смертная, я к себе.

— Конечно, — бросил Саша ей в спину. — Как только на экране нет взрывов, тебе уже неинтересно.

— Пап! Тут два мужика сорок минут обсуждают отпечатки ботинок!

— Это интрига!

Она ушла наверх, громко хлопнув дверью. Мама держалась дольше, но после бокала вина и тяжелого дня её начало клонить в сон. Она положила голову Саше на плечо, посидела так минут пять, а потом решительно поднялась.

— Всё. Я спать.

— А убийца? — спросил Саша, приподняв бровь.

— Завтра узнаю. Ты же всё равно не утерпишь и всё мне расскажешь.

Она ушла, оставив на диване свой мягкий плед. Саша ещё сидел, но уже зевал так, что едва не выворачивал себе челюсть. Я взяла мамин плед и укуталась в него с головой, поджав ноги. В гостиной стало совсем тихо — только шум дождя за окном и приглушённый бубнёж телевизора. И Артём.

Он чуть сдвинулся, освобождая мне больше места на диване.

— Замёрзла?

— Немного.

— Ложись тогда нормально, а не как воробей на проводах, — негромко сказал он.

Я усмехнулась. Саша был слишком занят фильмом и своей кружкой чая, поэтому я просто повернулась и осторожно устроилась головой у Артёма на коленях, подтянув плед почти до подбородка. Это выглядело невинно. Даже естественно для семейного круга: именинница устала, хочет полежать, ничего такого.

Но стоило мне улечься, как всё внутри сладко заныло. Он был слишком близко. Я чувствовала его тепло даже через ткань его домашних штанов. Вдыхала его запах — смесь солнца, табака и мяты от жвачки.

Артём положил ладонь мне на спину и начал медленно, почти лениво поглаживать, будто действительно просто хотел меня успокоить. От этого простого движения дышать становилось всё труднее. Я лежала неподвижно, делая вид, что смотрю на экран снизу вверх, но на самом деле все мои чувства были сосредоточены в одной точке — там, где его рука касалась моей лопатки.

И я понимала, что мне этого хочется. Очень. Что я буквально плавилась под этой ладонью, игнорируя всё, что происходило на экране.

Саша вдруг шумно потянулся, заставив меня вздрогнуть.

— Пойду кофе поставлю, — пробормотал он, поднимаясь с дивана. — А то усну раньше, чем они найдут убийцу. Вам сделать?

Глава 12

Я лежала головой у него на коленях, свернувшись калачиком под мягким пледом. На мне была моя пижама — короткая майка и шорты. Артём сидел вальяжно, откинувшись на спинку дивана. Его домашние штаны в клетку сидели низко на бёдрах, и каждый раз, когда я чуть запрокидывала голову, я видела тёмную дорожку волос, уходящую глубоко под резинку.

Как только Саша встал и ушёл на кухню, я окончательно осмелела. Перевернулась на живот прямо у него на коленях, завела руку за его спину и приподняла голову, заглядывая ему прямо в глаза. Артём коснулся пальцами моего подбородка, и его ответный взгляд пробил меня насквозь.

— Мне тоже, — негромко сказал он, отвечая Саше, но не сводя глаз с моих губ.

А на кухне в это время вовсю колдовал отчим. Было слышно, как он возится с туркой, как стучит ложка о металл. Он что-то ворчал себе под нос про радиоактивных комаров, которые повылазили после дождя, и про то, что «клещей сейчас — как грязи, надо будет потом друг друга внимательно осмотреть».

Артём усмехнулся, услышав это, и его ладонь медленно скользнула с моего подбородка ниже, забираясь под вырез майки.

— Слышала? — прошептал он, и его пальцы начали дразняще очерчивать ключицу.

Я замерла, прислушиваясь к звукам из кухни. Саша начал напевать какой-то старый мотив, явно не собираясь возвращаться в ближайшие пять минут. Это время было нашим.

— Тебе с сахаром? — рявкнул Саша из кухни, не оборачиваясь. Послышался грохот открываемого холодильника. — Или как? А молоко где? Опять всё вылакали!

Артём не ответил сразу. Он смотрел на меня сверху вниз — тяжело, с тем самым опасным прищуром, от которого у меня перехватывало дыхание. Указательным пальцем он медленно провёл по моей скуле, спустился к губам и большим пальцем чуть надавил на нижнюю, заставляя их приоткрыться.

Я прикрыла глаза от удовольствия и прильнула щекой к его твёрдому животу, ощущая кожей каждое его рваное дыхание. Под прикрытием маминого пледа я медленно повела рукой по его бедру вверх.

— Да, с сахаром! — Артём ответил Саше непривычно сбивчиво, когда мои пальцы коснулись его.

Сначала я просто погладила его через мягкую ткань штанов. Он уже был готов — твёрдый, обжигающе горячий, словно только и ждал, когда я наконец решусь. Артём выдохнул резко, почти со стоном, но вовремя сдержался.

Я осмелела. Осторожно зацепила пальцами резинку его штанов и потянула её вниз — на сантиметр, потом ещё на один. Когда мои пальцы наконец скользнули по гладкой, бархатистой коже его окончания, по моему телу прошла такая горячая волна, что я едва не вскрикнула.

— Нашёл! — победно крикнул Саша с кухни, и послышался звук наливаемого в кружку молока.

— Сань, я буду с молоком! — громко ответил Артём. Голос у него был слишком бодрый для человека, с которым в эту секунду происходило такое.

Я не сдерживала улыбку. Пока отчим шумел на кухне, заваривая вторую порцию кофе, я накрыла свою голову пледом и взяла его в рот. Медленно, с наслаждением. Сначала коснулась языком самого края, там, где кожа была особенно нежной, и провела влажную дорожку по всей длине. Он вздрогнул.

Моя рука сжала основание, а губы работали ритмично и глубоко. Я чувствовала, как он наливался силой с каждым моим движением, как он пульсировал на языке, и от этого кружилась голова.

Из кухни доносилось ворчание отчима: «Опять соль не там стоит… москиты… чёрт бы их драл, всю кожу изъели, надо фумигатор новый купить».

Артём до боли стиснул зубы, сдерживая рвущийся наружу стон. Его ладонь нырнула под плед и крепко сжала мой затылок — он не толкал, просто держал меня так, как держат самое дорогое и запретное.

Я почувствовала этот безмолвный приказ и ускорилась. Тихие, влажные звуки моих движений полностью тонули в шуме закипающей на кухне турки. Я ловила сумасшедший кайф от того, как он, теряя контроль, начинал едва заметно подавать бёдра навстречу, подстраиваясь под мой ритм. Сквозь тонкую ткань пижамы я ощущала, как до каменного состояния напряглись мышцы его пресса.

Каждый мой вдох был пропитан его запахом, а близость Саши, который что-то продолжал бормотать в паре метров от нас, только подстегивала. Артём закинул голову назад, его кадык судорожно дернулся, а пальцы на моем затылке сжались ещё сильнее. Он был уже на грани, балансируя между оглушительным удовольствием и страхом быть пойманным.

— Да где этот сахар… — послышался голос Саши, и звук выдвигаемого ящика прозвучал как выстрел.

Я не остановилась. Наоборот, я сделала глубокий, тягучий глоток, заставляя Артёма судорожно выдохнуть через нос.

Я сделала глубокий, тягучий глоток, принимая его почти до самого предела, и на несколько секунд замерла, ошеломлённая тем, как мощно и часто он бился у меня во рту. Казалось, он заполнял всё пространство внутри, не оставляя места даже для вдоха. Потом я снова пошла вперёд. И ещё раз. И ещё.

Горячая слюна, смешанная с его солью, потекла по подбородку, но я не обращала на это внимания — лишь на мгновение прижалась лицом к ткани пледа и снова взяла его, теперь уже с какой-то отчаянной жадностью, окончательно перестав осторожничать.

Артём тоже сорвался. Его дыхание превратилось в сдавленный хрип, а движения стали рваными и неистовыми. Он начал интенсивно подаваться навстречу, выбивая из меня последние капли самообладания. Одной рукой он мёртвой хваткой вцепился в мой затылок, пальцами запутываясь в волосах и буквально насаживая мою голову до самого упора, до боли. Другой рукой он с силой массировал моё горло снаружи, помогая себе входить ещё глубже, заставляя меня принимать его всего, до последнего миллиметра.

В финале его тело выгнулось, мышцы под моей щекой превратились в сталь, и он с глухим, утробным рыком разрядился. Горячая, густая волна ударила прямо в глотку, заполняя меня изнутри. В глазах на мгновение полыхнуло белым светом, а по позвоночнику пробежала такая судорога, что я едва не захлебнулась этим обжигающим чувством.

Я замерла под пледом, прижавшись губами к его коже, чувствуя, как он всё ещё пульсирует, постепенно затихая.

— Несу! — голос Саши раздался уже совсем близко, у самого входа в гостиную.

Я в панике быстро натянула резинку домашних штанов Артёма повыше и наотмашь вытерла подбородок тыльной стороной ладони. Сердце колотилось так, что, казалось, плед над моей спиной подпрыгивал в такт ударам.

— Василиса, ты спишь? — спросил отчим, уже звеня ложечкой в чашке прямо над нами.

Я высунула лицо из-под края пледа и нарочито сонно моргнула, с трудом переключаясь из того безумия, в котором только что тонула. Мой рот был мокрым и неприлично припухшим, но я просто облизала губы и зевнула — громко, театрально, прикрывая лицо ладонью.

— Сплю… — пробормотала я севшим голосом и снова уткнулась носом в бедро Артёма, прямо туда, где на серой ткани штанов расплылось влажное пятно.

— Ты бы спать пошла в кровать, — Саша поставил кружку на столик. — И вообще, я говорю — надо провериться на клещей. Всем. Принесло их с пляжа, наверняка. Артём, слышишь меня?

Артём взял чашку, сделал медленный глоток, и я кожей почувствовала, как его рука под пледом больно сжала моё плечо — то ли предупреждая, то ли пытаясь привести в чувство себя.

— Слышу, Сань. Проверимся, — ответил он, и его голос звучал на удивление твердо, хотя я чувствовала, как под моей щекой всё еще дрожит его мышца. — Вась, просыпайся, — он наигранно «разбудил» меня, легонько тряхнув.

Глава 13

*10 дней назад*

Глава 14

Меня выдернуло из воспоминаний резко, словно кто-то задел оголённый нерв. Я открыла глаза в темноте дачной комнаты, прислушиваясь к тихому сопению Полины и скрипу половиц за стеной — должно быть, Саша ворочался во сне.

Телефон на тумбочке светился. Одно-единственное уведомление, но сердце уже забилось быстрее. Я потянулась к нему, щурясь от резкого света экрана.

Миша.

Меня будто током прошило. Пальцы сразу похолодели, стали ватными, а в груди дёрнулось так резко, что на секунду перехватило дыхание. Всю эту чёртову неделю я жила в режиме ожидания. Каждый день я открывала наш чат, писала сообщения и тут же стирала их, боясь показаться навязчивой или слабой. Это желание написать было почти физическим — настоящая ломка, когда всё внутри кричит: «Верни, верни всё назад».

Я открыла сообщение.

«Ты спишь?»

И всё. Всего два слова, а меня уже трясло крупной дрожью. Я уставилась в экран, до боли кусая губу. В голове пульсировало: не отвечать, подождать, не показывать, что я всю неделю караулила этот чёртов телефон. Хотя именно это я и делала.

Я открыла часы и смотрела, как ползут минуты. Одна. Две. Три. На четвёртой нервы начали сдавать. На пятой я сорвалась и напечатала: «Нет. Не сплю».

Ответ прилетел мгновенно. Слишком быстро — будто он всё это время сидел с телефоном в руках, выжидая.

«Я скучаю, Вась».

Я перестала дышать. В комнате стало так тихо, что я слышала собственный пульс. А потом экран снова мигнул:

«И, если честно, мне кажется, я поторопился».

«Мне кажется, у нас с тобой есть шанс».

«Мы же хорошо друг другу подходим. У нас реально могло бы всё получиться. Семья. Дом. Собака, как ты хотела. Дети».

Я читала и чувствовала, как у меня физически потеют ладони. Телефон буквально скользил в руках. В груди всё начало зудеть и чесаться — странное чувство, когда внутри одновременно оживают надежда, страх, радость и паника.

«Всё нормально. Я готов попробовать ещё раз», — писал он.

А потом прилетело последнее сообщение. Обухом по голове.

«Но только если ты научишься держать эмоции под контролем. Тогда всё получится».

Я смотрела на эту строчку долго. Очень долго. И, честно? В ту секунду я была готова на всё. Сказать: «Да, конечно. Я буду спокойнее. Тише. Удобнее. Легче». Лишь бы он вернулся. Лишь бы всё стало как раньше.

Хотя... как раньше — это как?

И вдруг внутри, сквозь всю эту липкую радость от того, что он написал, пробилась одна маленькая, но очень неприятная мысль.

Почему он ни разу не сказал, что тоже был неправ? Почему всегда только я? Почему каждый наш разговор сводится к тому, что исправляться, подрезать себе крылья и контролировать каждый вздох должна именно я?

Я уставилась в экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Впервые за всё это время мне захотелось спросить. По-настоящему. Не оправдываясь, не вымаливая прощения за свое существование. Просто спросить.

Мне понадобилось минуты три, чтобы решиться. Даже такой простой вопрос казался мне тогда чем-то почти преступным. Будто я не имею права голоса. Будто я сейчас обвиняю его в чём-то ужасном, перегибаю палку и снова — в сотый раз — «всё порчу».

Но я всё-таки набрала и нажала «отправить»:

«А ты готов тоже меняться?»

Я смотрела на это сообщение и не узнавала саму себя. Раньше я бы такого не написала. Никогда. Я бы уже строчила десять сообщений о том, как я его люблю и как буду стараться.

Я тихо выбралась из комнаты, чтобы не разбудить Полину, и вышла на кухню. Включила только маленький свет над столом — тусклое пятно в ночной темноте. Села на диван, сжимая телефон так, будто от него зависела вся моя жизнь. Наверное, так оно и было.

Ладони стали совсем мокрыми, колени мелко дрожали. Я то поджимала ноги под себя, то опускала их обратно, не находя места. Тело жило отдельно от меня, оно вибрировало изнутри от дикой смеси ожидания, страха и какой-то жалкой надежды.

Скрипнула дверь. Я вздрогнула всем телом, едва не выронив телефон. На кухню вышел Артём — сонный, с растрёпанными волосами, в тех самых домашних штанах. Он остановился в дверях и посмотрел на меня своим тяжелым, проницательным взглядом.

— Чего не спишь? — негромко спросил он.

Я не успела ответить. В руке коротко и зло завибрировал телефон. Ответ от Миши.

Я опустила глаза на экран.

«Вась, я предложил тебе шанс, а ты опять начинаешь свои условия ставить. Видимо, ты так ничего и не поняла. Спокойной ночи».

— Да так… — прошептала я, чувствуя, как мокрый холодный пот прошиб всё тело.

Я быстро заблокировала экран, пряча светящееся сообщение, будто совершила преступление. Артём молча подошёл к раковине, достал стакан и налил себе воды. Он пил медленно, делая несколько долгих глотков, но я кожей чувствовала, что всё его внимание сосредоточено на мне.

Он поставил стакан и посмотрел на меня. Долго. Слишком внимательно, словно просвечивал рентгеном.

— Переписываешься? — спросил он, и в тишине кухни его голос прозвучал неожиданно густо.

— Ага.

— С ним?

Я не ответила. Смысла врать не было — по моим дрожащим рукам и лихорадочному блеску в глазах всё и так было понятно. Артём отошёл от раковины и сделал шаг в мою сторону, сокращая расстояние.

— И что пишет? — он остановился прямо напротив дивана, нависая надо мной своей огромной тенью.

Телефон в руке завибрировал снова. Я тут же открыла. Ответ прилетел вдогонку, без пауз.

«А что я сделал не так?» — гласила строчка на экране.

Я нахмурилась, не успев даже осмыслить вопрос, как прилетело следующее:

«У меня всё нормально. Я веду себя нормально. У нас были конфликты в основном из-за того, что ты меня не понимаешь».

Я перечитала. Раз. Второй. Третий. И вдруг меня просто накрыло. Слёзы пошли сами собой — они просто потекли горячими дорожками по щекам. Я сидела, смотрела в экран и чувствовала, как внутри всё опять проваливается. Будто меня только что аккуратно подняли с пола… чтобы снова уронить с еще большей высоты. Его непробиваемое «я нормальный» ощущалось как бетонная стена.

Артём не стал ничего выспрашивать. Он просто сел рядом — молча, без всей этой суеты и дежурных нотаций. И именно от того, что он не давил и не учил меня жить, я сломалась окончательно.

— Я не понимаю, — выдохнула я, судорожно вытирая лицо ладонями. — Я правда не понимаю, Артём. Почему он так? Почему всегда только я должна что-то понимать? Почему никто не хочет понять меня?

Голос дрожал, срываясь на хрип.

— Может, это правда я всё порчу? Может, я реально слишком нервная? Слишком эмоциональная? Может, я просто не умею нормально разговаривать?

Слова летели сами, сбивались в кучу, путались. Мне нужно было это вывалить, выскрести из себя этот липкий бред.

— У нас был случай… в театре…

Я запнулась. Ловила ртом воздух, не зная, как это нормально объяснить. Потому что в голове уже всё перепуталось. Я помнила только то, как мне было хреново. Эту обиду, вину, липкий стыд. Но где там была правда, а где его выдумка — я уже сама не знала.

— Я тогда подумала одно… а он сказал, что всё было вообще не так… и в итоге получилось, что я сама себя накрутила. Что я сама всё придумала и всё испортила.

Я закрыла лицо руками, прячась от этого тусклого кухонного света.

— И таких ситуаций было много. Я уже вообще не понимаю, где я права, а где нет. Всё просто перемешалось в какую-то кашу.

Я опустила руки и посмотрела на Артёма. Слёзы вовсю текли по подбородку, на футболке уже расплывались мокрые пятна.

— Я как будто в болоте, понимаешь? И чем больше пытаюсь во всём этом разобраться, тем глубже тону.

Он смотрел на меня очень спокойно. Никакой жалости в глазах, только эта его привычная, железобетонная уверенность.

— Дай прочту, — он протянул руку к телефону, который так и лежал в моих руках экраном вверх.

Всё началось в клубе – том самом месте, где я обычно лишь флиртовала, но никогда не пересекала черту. В тот вечер я жаждала отчаянно стереть из памяти всё: лицо мужа, его предательский взгляд прикованный к нашей домработнице, фальшивые стоны. Мне нужно было почувствовать себя живой — хотя бы на одну ночь.

И ко мне подсел он – дерзкий, опасный, самоуверенный. Такие обычно вызывали у меня лишь раздражение. Здоровяк перепутал меня с другой, и между нами моментально что-то вспыхнуло. Мне не понравился его тон, манера и взгляд, который будто бы раздевал меня. Но вместо того, чтобы оттолкнуть этого нахала, во мне проснулся хищный азарт. И тогда я решила: использую этого мужчину. Пусть муж увидит, что я могу заполучить любого — даже такого наглого мерзавца.

Глава 15

Я молча отдала телефон. Он пробежался глазами по переписке, хмыкнул и вернул трубку назад.

— Ну и долбоёб.

Я невольно усмехнулась.

— Круть

— А чё тут ещё говорить? — он пожал плечами. — Человек сначала выносит тебе мозг, потом выставляет тебя же крайней, а под конец уходит с таким видом, будто сделал одолжение.

Я опустила глаза, разглядывая свои пальцы.

— Может, я правда где-то косякнула...

Артём повернулся ко мне так резко, что я инстинктивно вскинула голову.

— Стоп. Вот этот бред даже не начинай.

Он легонько ткнул пальцем мне в лоб.

— Вот сюда себе забей одну вещь. Раз и навсегда.

Я молча смотрела на него, боясь даже моргнуть.

— Никогда не позволяй кому-то объяснять тебе, сколько ты стоишь.

Я шумно сглотнула. Он говорил совершенно спокойно, но так весомо, будто каждое слово отливали из чугуна прямо здесь, на этой тёмной дачной кухне.

— Понимаешь, Вась, люди обожают раздавать оценки, — он криво усмехнулся. — Ты для них вечно какая-то «недостаточно». Недостаточно красивая. Недостаточно удобная. Недостаточно спокойная. Недостаточно понимающая. И знаешь, что самое смешное? Завтра придёт другой человек и скажет, что ты слишком красивая, слишком яркая, слишком живая.

Он замолчал, вглядываясь в моё лицо, и его взгляд стал мягче, но не потерял своей силы.

— Люди всегда будут говорить что-то своё. Они видят в тебе либо своё отражение, либо то, чего не хватает им самим. Они все смотрят на тебя и судят через собственную призму. Через призму своего опыта, своих страхов и своих болей. К тебе настоящей это вообще не имеет никакого отношения.

Я молчала. Потому что это было чистой правдой. Миша ведь тоже постоянно это твердил. Слишком громкая. Слишком эмоциональная. Слишком обидчивая. Недостаточно стараюсь. Недостаточно слежу за собой. Недостаточно... Всегда какое-то чертово «недостаточно». Будто мне всё время нужно было куда-то дорасти, переделать себя, сломать. Будто в текущей версии меня любить было просто нельзя.

Артём будто прочитал всё это по моему лицу.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, и его голос стал заметно мягче. — Опора должна быть не в мужчине.

Он пару раз постучал костяшками пальцев себе по груди.

— И не в маме.

Потом легко, едва ощутимо коснулся моего плеча.

— И даже не во мне.

Я подняла на него глаза, не до конца понимая, к чему он клонит.

— В тебе тоже нет?

— Во мне тоже нет, — подтвердил он.

— Почему?

Он коротко усмехнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Потому что я тоже человек. Сегодня скажу одно, завтра другое. Послезавтра мы с тобой можем вообще не разговаривать. Люди меняются, злятся, косячат, уходят.

Он наклонился ближе, заглядывая мне прямо в глаза.

— А ты у себя одна.

От этих слов у меня внутри будто всё замерло.

— И вот это у тебя должно быть прямо под кожей, — продолжил Артём. — На подкорке забито. Понимание, что ты нормальная. Цельная. И ценная сама по себе. Даже когда тебя не любят. Даже когда тебя бросают. Даже когда какой-то придурок пытается внушить, что с тобой что-то не так.

Я отвела взгляд в сторону, разглядывая край кухонного стола.

— Но, если человек, которого ты любишь, талдычит тебе это постоянно… в какой-то момент ведь реально начинаешь верить.

— Конечно, начинаешь, — кивнул он без всякого осуждения. — Потому что, когда тебе капают на мозги каждый день, эта дрянь внутри оседает.

Он сделал паузу, давая мне переварить сказанное.

— Но чужие слова — это же не истина в последней инстанции. Это просто чужие слова, Вась.

Я как-то нервно усмехнулась, шмыгнув носом.

Он откинулся на спинку дивана и уставился в потолок.

— Знаешь, в чём вообще самая большая лажа? Думать, что любовь нужно как-то заслуживать. Отрабатывать её.

Я замерла, боясь шелохнуться. Артём повернул голову и посмотрел прямо на меня.

— Нормальные отношения — это не вечный экзамен, где тебя постоянно пытаются завалить.

У меня нестерпимо защипало в глазах. Слёзы снова подкатили, но теперь от них внутри наконец-то становилось легче, будто этот узел в груди начал понемногу распускаться. Я просто закрыла лицо ладонями.

Он едва заметно улыбнулся. Потом добавил уже тише, но с какой-то особенной злостью:

— И не смей вообще ни одной падле в жизни позволять внушать тебе, что тебя нужно как-то переделывать, чтобы любить.

На кухне стало тихо. Настолько, что я отчётливо слышала, как тикают настенные часы. Но впервые за всю эту неделю мне не хотелось судорожно соображать, что со мной не так. Я просто сидела, дышала и слушала. И понемногу возвращалась в нормальное состояние.

— Женщины… — сказал он вдруг и коротко качнул головой. — Когда же вы уже поймёте, насколько вы крутые?

Я нахмурилась, ещё не соображая, к чему он вообще клонит. А Артём продолжил:

— Серьёзно. Вы же намного сильнее и цельнее, чем мужики. Сами по себе. Но почему-то постоянно отдаёте всю эту свою силу какому-то первому попавшемуся придурку.

Я вытерла щёки ладонями и как-то нервно хмыкнула.

— Ты сейчас это серьёзно?

— Более чем, — он пододвинулся ещё ближе. — Поэтому я призываю тебя становиться служительницей культа своего прекрасного тела и своей души.

Я уставилась на него во все глаза. Артём говорил спокойно и уверенно, будто давно это всё для себя понял.

— Потому что, если счастливо твоё тело — счастлива и ты. Если ты в ладу с собой, тебя не сломает ни один человек. Ни один.

Я опустила глаза, разглядывая свои колени, а он продолжал:

— И посылать к своему телу нужно умелых, нежных мужчин. Тех, кто понимает, что перед ними сокровище. А не вот этого... балабола, который сам не знает, чего хочет.

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы. Артём заметил это и тоже усмехнулся.

— Пойми одну простую вещь, Вась. Женщина пришла в этот мир не для того, чтобы растворяться в ком-то. — Он говорил медленно, будто специально, чтобы каждое слово дошло. — Женщина пришла в этот мир, чтобы хорошо жить. Хорошо кончать и много тратить. Получать удовольствие от жизни, от себя, от мира.

Я слушала и почему-то даже не пыталась спорить. Внутри уже вовсю шевелилось что-то до боли знакомое. Его слова били точно по тем местам, которые ныли сильнее всего.

— Ты пришла в этот мир не для того, чтобы крутиться вокруг одного непонятного парня, который сам понять не может, чего хочет. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Приходи в себя, Василиса. Поигралась — и хватит.

Я отвела взгляд в сторону. На секунду мне стало дико стыдно. И самое паршивое — не за сами эти отношения, а за то, насколько сильно я в них растворилась, потеряв себя.

Артём будто почувствовал этот укол.

— Твоё желание жить, развиваться, строить свою жизнь не должно зависеть от тех крошек внимания, которые тебе кто-то кинул.

Он легонько постучал пальцем по столу.

— Мужик не должен быть градообразующим предприятием твоей жизни.

Я тихо засмеялась сквозь остатки слёз. Фраза прозвучала смешно, но попала прямо в цель. Потому что это было чистой правдой. Всё последнее время мой мир реально крутился только вокруг Миши. Его дурацкое настроение, его сообщения в чате, его одобрение, его вечное недовольство, его редкая любовь и постоянный холод. Будто без него меня вообще не существовало.

— Сначала ты, — сказал Артём. — Твоя учёба. Твои родители. Твоя жизнь. Твои подруги. Твои деньги. А потом уже, по остаточному принципу, мужик.

Я подняла глаза.

— А вы что делаете? — продолжил он. — Влетаете в отношения и забываете обо всём. О себе, о своих целях, о своей жизни. Вкладываете весь свой капитал — время, силы, молодость, красоту, энергию — в очень сомнительный проект с почти нулевыми гарантиями.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно увидела себя со стороны. Артём наклонился ко мне чуть ближе.

— Запомни. У тебя должны быть три апостола счастливой жизни.

Я моргнула.

— Какие?

Он загнул пальцы на руке:

— Первое — удовольствие от жизни. Второе — деньги, которые ты можешь тратить без чувства вины. Третье — твоя собственная реализация.

Он легонько ткнул пальцем мне в грудь:

— Твоя. Собственная. Не чья-то.

У меня внутри всё сжималось от его слов. Потому что до меня наконец дошло — прямо по-настоящему дошло, сколько себя я тупо слила за этот год. Сколько всего отдала и, главное, ради чего. Ради парня, который даже когда попытался «вернуться», опять талдычил только о том, что мне нужно в себе исправить.

Артём будто дочитал мои мысли.

— А теперь представь, — сказал он, — что всю ту энергию, которую ты тратишь на него… всю, без остатка… ты вложила бы в себя.

Он сделал паузу.

— Где бы ты сейчас была?

Я молчала. В голове один за другим начали всплывать обрывки. Моя учёба, работа, старые идеи и планы. Вся моя нормальная жизнь, которую я тупо забросила, потому что круглосуточно занималась спасением этих дохлых отношений.

— Вася, пора просыпаться от этого сна, — тихо сказал Артём. — Давай. Просыпайся.

И почему-то именно эти слова зацепили сильнее всего. «Просыпайся». Ведь это и правда было один в один как кошмар — тяжёлый, липкий, где я без конца пыталась выслужить хоть каплю любви.

А он продолжил:

— Ты решила для себя, что по определению не можешь быть счастливой сама.

Я внутренне напряглась, потому что это тоже было стопроцентным попаданием.

— Будто полноценной ты становишься только тогда, когда тебя выбирают. — Он покачал головой. — Это логика товара на полке, Вась. Стоять и ждать, пока тебя выберут.

Я почувствовала, как внутри что-то с треском ломается и одновременно собирается заново, вставая на правильные места.

— Понимаешь, в какую позицию ты себя загнала?

Я молча смотрела в пол, не зная, что на это сказать. Артём поднялся с дивана.

— Всё, хватит на сегодня самокопаний.

— И что теперь? — спросила я, поднимая на него глаза.

Он улыбнулся — открыто, без своей обычной ухмылки:

— Теперь живи, кайфуй, тусуйся, наслаждайся жизнью.

У самой двери он остановился и обернулся:

— И, Вась.

— Что?

— Ты ахуенная. Не держи рядом людей, кто пытается доказать тебе обратное. Это токсины твоей жизни. Фильтруй окружение.

Как только за ним закрылась дверь, я разблокировала телефон, открыла чат с Мишей и быстро, не думая, напечатала: «Иди нахуй». Нажала «отправить» и тут же кинула его в чёрный список. Телефон полетел на стол экраном вниз.

Той ночью я спала так крепко, как не спала весь последний год. Мне снились яркие, цветные сны, а лёгкие наконец-то до краёв наполнялись чистым, свежим воздухом.

Глава 16

Утро наступило слишком быстро, буквально по щелчку пальцев. Казалось, я только закрыла глаза, а мама уже вовсю барабанила в дверь и своим фирменным, невыносимо бодрым голосом выдавала: «Подъём! Собираемся! Через час выезжаем!»

Я кое-как разлепила веки, тут же уткнулась лицом обратно в подушку и пару секунд пыталась сообразить, где вообще нахожусь. В комнате пахло деревом, сыростью после вчерашнего ливня и немного — дымом от мангала. Точно. Дача.

Это было наше последнее утро здесь. Последние сборы, чертов чемодан и финальный кофе на старой кухне. Осталось всего несколько часов этого странного, сумбурного, слишком эмоционального мини-отпуска

Я медленно села на кровати и провела ладонями по лицу. Внутри, как ни странно, было тихо. Вот прямо по-настоящему тихо, без привычного фонового пресса и того вязкого дерьма, которое тянулось за мной всю последнюю неделю после расставания с Мишей. Будто всё это время в голове стоял невыносимый гул, а теперь кто-то наконец нажал на кнопку «выкл».

На кухне вовсю кипела привычная утренняя суета. Мама металась от холодильника к столу, паковала остатки еды в контейнеры, шуршала пакетами и одновременно строила всех вокруг. — Саша, кружки помыл? — донеслось до меня. Полина сидела абсолютно вареная, обняв кружку с чаем, и смотрела на этот хаос с таким видом, будто её в шесть утра отправили разгружать вагоны. — Можно я останусь тут жить? — буркнула она в никуда. — Можно, — отрезала мама, даже не оборачиваясь. — Только еду добываешь себе сама.

— А чё, даже ради любимой доченьки не сможете приезжать раз в неделю и привозить продукты? — Полина мученически закатила глаза. — Родная, если хочешь быть взрослой, будь ей во всём, — отчеканила мама. — Ну ладно, уговорили. Ради того, чтобы не ходить в эту бесячую школу, я даже научусь выращивать картошку. Где тут у нас грабли?

Пока на кухне продолжались эти торги, Саша уже вытаскивал первые сумки на улицу. Я проскользнула мимо него во двор. Артём стоял у машины и курил, слегка щурясь от яркого утреннего солнца. Я подошла ближе, держа в руках горячую чашку, и остановилась рядом, ловя плечом его тепло.

— Не верится, что мы уже возвращаемся домой, — тихо сказала я, глядя на растворяющийся в воздухе дым. Он затянулся, выдохнул сизый шлейф в сторону и повернулся ко мне: — Всё хорошее слишком быстро заканчивается.

Артём понимающе подмигнул, и я не выдержала — улыбнулась. — Знаешь, после нашего вчерашнего разговора меня будто перезагрузило. Реально. Словно ты мне все мозги на место поставил и вытряхнул оттуда весь мусор. В голове наконец-то пусто, и это так круто. — Опыт, — усмехнулся он, скользнув по мне внимательным взглядом. — Глядишь, когда-нибудь и ты кому-то так поможешь. Иногда стоит просто на три дня сменить атмосферу и окружение, чтобы полностью вылечиться.

Когда все вещи наконец погрузили, оказалось, что на обратном пути машина будет полупустой. Все эти бесчисленные пакеты уменьшились вдвое, контейнеры с домашней едой мы благополучно доели, шашлыки бесследно исчезли, а пустые банки, которые мама с таким упорством тащила сюда, теперь сиротливо звенели на самом дне багажника. Места в салоне стало заметно больше.

Полина первым делом запрыгнула назад и заняла своё законное место у окна. Мама привычно устроилась на переднем сиденье пассажира, а Саша сел за руль. Я открыла заднюю дверь и с облегчением проскользнула внутрь — слава богу, теперь сиденье было полностью свободным, а не заваленным до самого потолка грудой сумок и шариками, как по дороге сюда.