Мой «нью-йоркский обход» начался в июне 1998 года, когда я, студент второго курса, устроился на двухмесячную стажировку в Рокфеллерском университете – и таким образом попал в город, с которым с тех пор неразрывно связана моя жизнь. В то лето, слоняясь по Чайна-тауну, Маленькой Бразилии и греческо-арабской Астории, я придумал себе игру: в каждом этническом районе я должен попробовать национальное блюдо (любовь к кулинарной экзотике у меня с детства). Мне даже пришла в голову мысль написать эдакий путеводитель по разным кухням Нью-Йорка. Не Zagat's Guide[1], конечно, а что-то вроде цикла рассказов или очерков, где тематическим стержнем было бы гастрономическое разнообразие города, а вокруг этого толпились бы истории его обитателей. Каждая глава была бы посвящена одному району, одной составляющей нашего «плавильного котла», а названием послужило бы то самое национальное блюдо.

Таков был замысел, но дальше него я не продвинулся, потому что а) в ту пору писал только стихи и не знал, как подступиться к прозе, и б) слишком мало знал о предмете, то есть о городе. Мое существование в нем было беспечным, как бывает только в юности или в туристических поездках (в сущности, в то лето я и был в Нью-Йорке туристом). Разумеется, у такой беспечности есть преимущество, обычно называемое свежестью взгляда: все интересно, все внове. Но сочинительству нужен еще и драматизм, и самое худшее, что можно сделать, – это высасывать его из пальца. Драматизм появился позже, его обеспечил мне выбор профессии, и в конце концов я написал книгу, построенную по тому самому принципу, который пришел мне в голову летом 1998-го: портрет города и его обитателей, точнее сказать галерея портретов, а заодно – кругосветное путешествие по этническим районам, то есть все как было задумано, с той разницей, что «путеводитель» получился не по ресторанам Нью-Йорка, а по его больницам. Впрочем, и интерес к национальным кухням никуда не делся – он нашел себе применение в одной из частей «Африканской книги».

В наше время драматизма столько, что и не снилось, и лучше бы без него, а беспечность осталась в далеком прошлом, вечно искавшем достойный повод для говорения. Как писал когда-то Сергей Гандлевский, «А что речи нужна позарез подоплека идей / И нешуточный повод, так это тебя обманули». Теперь, кажется, можно писать о чем угодно: все незначительное, лишенное драматизма воспринимается уже не само по себе, а как контрапункт к тому страшному, что определяет наше сегодня и висит над нашим завтра. Год назад, ощущая эту безысходность, я неожиданно для себя вернулся к своему юношескому замыслу почти тридцатилетней давности. В каком-то смысле это – продолжение «Нью-йоркского обхода», его сиквел и приквел, написанный в том же городе, но в другом, навсегда изменившемся мире. В навсегда изменившемся и непрерывно меняющемся. Второе было бы трюизмом («все течет»), не будь оно сопряжено с первым: каждая из перемен последнего времени отчетливо ощущается точкой невозврата. Каждый новый катаклизм не только переворачивает предыдущую картину мира, едва начавшую обретать очертания, но и меняет правила, по которым этот мир существует. От вчерашней действительности не остается и следа, как завтра не останется от сегодняшней. Сознание не успевает перестраиваться. Стало быть, ни о каком зрелом размышлении или основательном высказывании не может быть и речи. Максимум – серия зарисовок, свидетельство момента, попытка ухватиться за что-нибудь, что нас до сих пор объединяет.

Нью-Йорк, июнь 2025

Уткнувшись в телефонное приложение Uber (когда же наконец подъедет заказанная машина?), я чуть не попадаю под колеса старого «мерседеса». Он резко тормозит в последний момент, и я, шарахнувшись, понимаю: это и есть мой убер.

– Я бы предпочел, чтобы ты оказался внутри машины, а не под ней! – хохочет водитель, крупный человек средних лет с бритой головой и пышными усами, откуда-то с Ближнего Востока.

Из динамиков орут на арабском ведущие «Аль-Джазиры». Я то и дело выхватываю из их возбужденной речи слова «Израиль», «Нетаньяху», «сионизм», «Хезболла». Сегодня Иран выпустил больше двухсот ракет по Израилю.

– Слушаю новости, – поясняет водитель, которого зовут Хашим (тезка Хашима Сафи ад-Дина, лидера «Хезболлы»!). – Весь день говорят о том, что произошло в Израиле. Невозможно поверить, да?

– Угу, – бормочу я и тут же звоню по телефону кому-то из друзей, чтобы весь остаток пути говорить с абонентом по-русски. Это мой излюбленный способ уйти от беседы с водителем. Во-первых, пока я говорю по телефону, меня нельзя трогать, а во-вторых, он наверняка не понимает по-русски. Таким образом я выстраиваю между нами двойной коммуникационный барьер – надежное ограждение от слушателя «Аль-Джазиры».

Ирония ситуации состоит в том, что едем мы в арабский магазин (в марокканский, если быть точным), где я планирую закупиться для еврейского праздника. Последние несколько дней я нахожусь в Вашингтоне – на ежегодной медицинской конференции. В Нью-Йорк вернусь завтра днем, а завтра вечером начинается Рош ха-Шана. На этот праздник я всегда готовлю марокканские блюда – дань моим сефардским корням. Сефардская кухня и пышней, и сложней ашкеназской, а значит, больше подходит к празднованию Нового года. Песах – другое дело, на Седер на столе должно быть привычное ашкеназское: фаршированная рыба, кугл, кнейдлах. А на Рош ха-Шана – только марокканское. У меня даже тажины в хозяйстве имеются, целых три штуки. Можно приготовить тажин с бараниной, айвой, курагой и квашеным лимоном. Можно – кускус-рояль, бастиллу[2], хариру[3] и разнообразные марокканские салаты. Но для этого мне нужны правильные ингредиенты, которых нигде, кроме марокканской лавки, не достать.

В Нью-Йорке я в таких случаях всегда отовариваюсь на улице Стейнвей, в районе Квинса, известном как «Маленький Египет». Этот анклав заслуживает отдельного рассказа. Почему бы и нет? Пока Хашим слушает «Аль-Джазиру», а я трясусь на заднем сиденье в ожидании спасительного звонка от русскоязычного друга («Перезвоню через секунду!»), позволю себе небольшое отступление в духе историй-вкладышей из «Тысячи и одной ночи». Итак, улица Стейнвей, или, как ее иногда называют, улица тажинов. Египет там, как и на карте Африки, соседствует с Магрибом. Я люблю там гулять – вдыхать запахи шашлыка и кальяна, с грехом пополам читать арабские вывески. Из всех этнических районов-трансплантатов этот, пожалуй, легче других перенес пересадку: дряхлые кирпичные пятиэтажки Квинса, украшенные арабской вязью, в первом приближении напоминают медины[4] североафриканских городов с их соуками[5] в виде караван-сараев. То же прилавочное столпотворение кувшинов, шкатулок, тажинов, светильников, ведерок со специями. Те же турагентства, предлагающие скидки на умру и хадж. Те же коранические школы на цокольных этажах. Те же группы пряно надушенных мужчин в кожанках и «вареных» джинсах, что толкутся на углу, деловито о чем-то беседуя. Те же лоточники (худощавые, смуглолицые, остроглазые), что торгуют стритфудом в касбах Константины и Суса. И тот же стритфуд: алжирские махаджеб и карантика, ксра[6] и пицца-кари; тажин зитун, тажин довара, тажин мтевем[7], шехшуха, решта[8]. Тот же звук алжирской лютни, аккомпанирующий полифоническому пению, которое ожидаешь услышать скорее в Грузии, чем в Магрибе. Те же шумно-прочувствованные, хоть и безалкогольные празднества в тесных кафе (хозяйка кафе, обнося гостей сладким чаем и одновременно слушая заздравную речь в честь виновника торжества, вдруг утирает рукавом глаза – и тотчас извиняется: расчувствовалась). Те же внимательные взгляды, пытающиеся определить, свой ты или не свой. Вспыхивают, просвечивают тебя насквозь и тут же затухают: не свой, хоть и похож. Похожий, но чужой. Максимально чужой мир, столько лет находящийся по соседству, что уже почти свой или, по крайней мере, привычный – привычно непонятный. «Это у нас вражеская территория под боком», – некорректно пошутил один мой знакомый, в прошлом солдат израильской армии, а ныне тренер по фехтованию.

Между алжирской частью улицы и египетской расположилось одно-единственное тунисское кафе. Для тунисцев слово «тажин» означает нечто совсем иное, чем для марокканцев или алжирцев. Не мясные и овощные блюда, тушенные в керамическом горшке с высокой конической крышкой, а печеный омлет с картофельно-мясной начинкой, щедро приправленной магрибинскими специями и хариссой[9]. Эти два «тажина» пишутся по-разному, хотя оба происходят от древнегреческого «тагинон». И, чтобы совсем сбить с толку непосвященных, левантийский соус из тхины по-английски часто транскрибируется как tajen. Поди разберись! Тунисское кафе – самое интересное. Оно, в сущности, и не кафе вовсе, а тесная квартира с профессионально оснащенной кухней, на которой хозяйничают Абид, приземистый бородач с залысинами и молитвенной шишкой на лбу, и его закутанная в хиджаб жена. Абиду нужно звонить заранее. Заказы он принимает только от знакомых, да и то со скрипом. «Кускус с кальмарами? К следующим выходным? Не знаю, подумаю. Чуть позже позвоню и скажу, сможем ли выполнить». Проходит неделя, а от Абида ни слуху ни духу. Но в назначенный день звонит и сообщает бодрым голосом: «Все готово. Кроме кускуса с фаршированными кальмарами, мы вам приготовили еще камунию и брик. Думаю, вам понравится». Несколько раз повторяет, что все блюда – халяльные, хотя прекрасно знает, что я не мусульманин. А главное – требует обстоятельного отзыва. «Пожалуйста, позвоните мне потом и скажите, как все было». Если не позвонить или попытаться отделаться общими фразами вроде «Все было очень вкусно», он может обидеться и в следующий раз заказ не принять. Бывает, что и подробным устным отчетом не отделаешься: «А вы не могли бы прислать фотографии, чтобы я видел, как вы мои блюда на стол подавали?» В общем, повар-эксцентрик. Но я не возражаю, потому что готовят они с женой великолепно и всегда разное. Холодные креветки в соусе керкенез, слегка напоминающем испанский суп гаспачо. Камуния – жаркое из говядины и говяжьих потрохов с зирой. Лаблаби – густой суп из нута с хариссой, яйцом, лимоном и ломтиками багета. Кускус с кальмарами, фаршированными сложной смесью морепродуктов, зелени и риса. Жареные пирожки «брик», внутри которых – яичница-глазунья с зеленью и тунцом. Пирожки из сдобного теста, которые сначала обжариваются, а потом разрезаются, как пита, и начиняются яйцом, картошкой, тунцом, оливками и хариссой. Никакой мишленовский ресторан не сравнится по аутентичности с этой изысканной домашней кухней. И чудачества хозяина только добавляют перцу. При ближайшем знакомстве оказывается, что поваром-эксцентриком он стал уже в эмиграции, а в Тунисе был журналистом и радиоведущим, активным участником событий Арабской весны. Демонстрации в Сиди-Бу-Зиде, самосожжение уличного торговца Мохаммеда Буазизи, свержение диктатора Бен Али… Абид там был, все видел. Может, и не только видел? Был одним из зачинщиков, бросал коктейли Молотова? Я не задаю лишних вопросов.

Удивительное все-таки место – улица Стейнвей. Северная Африка в миниатюре. Выходишь из метро, проходишь несколько кварталов, и вот тебе, пожалуйста: налево Алжир, направо Египет. А через дорогу у марокканки Сихам, по странному совпадению тоже бывшей журналистки, можно заказать не только тажин с кускусом, но и такую невидаль, как рфисса, хергма, танжия[10]. Или, если надо совсем по-быстрому, есть ливийский фудтрак – там продают блюдо со смешным названием «мбакбака»: это итальянские макароны (дань колониальному прошлому) c бараниной и специями «бзаар» (ливийский аналог карри). Что же касается «вражеской территории», никакой враждебности в магрибинском районе я не чувствую, потому что Нью-Йорк для меня до сих пор безопасное пространство, где любая национальная вражда отметается как нечто бессмысленное и неуместное. Впрочем, то же самое наверняка чувствовали и жители Амстердама, где недавно случился еврейский погром. Но Нью-Йорк – safe space, мне важно продолжать в это верить.

А сейчас мы с пышноусым водителем петляем по незнакомым окраинам Вашингтона, и навигатор показывает нам, что до места назначения осталось две минуты, но вокруг не то что магазинов – ни одного фонаря! И вправду какая-то «вражеская территория». Может, надо мной будут чинить расправу или похитят, чего доброго? Я своей русской речью никого не проведу, у меня на роже написано «ам Исраэль хай»! По радио все больше распаляется обозреватель арабского новостного ресурса (по интонации скорее проповедник, чем обозреватель), и мне становится не по себе.

– Заблудились! – весело поясняет Хашим. – Навигатор попутал.

– И что теперь делать?

– Разберемся! – обещает он и газует.

Приемистая машина уносится в темноту. В мозгу гремит непонятными угрозами возбужденная речь обозревателя-проповедника: «Эсроиль… шайтан Нетаньяху!.. Яхья[11] Хезболла!»

Я звоню в марокканский магазин, говорю, что мы заблудились. На другом конце провода хозяин магазина тоже слушает арабские новости и, перекрикивая призывы к расправе над сионистами, объясняет, что у них нет вывески, поэтому мы наверняка проехали мимо.

– Дай мне трубку, я сам с ним объяснюсь, – требует Хашим.

Я послушно передаю ему телефон, и они долго договариваются о чем-то по-арабски. Кажется, мне хана.

– Что он говорит? – не выдерживаю я.

– Он магрибинец, я его плохо понимаю, но кое-что вроде бы понял, – уклончиво отвечает Хашим. – Сейчас разберемся.

Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю отныне готовить исключительно ашкеназские блюда. Только дайте мне вернуться в гостиницу целым и невредимым!

– Ну, вот и приехали.

Магазин без вывески, как и было заявлено. Вопрос, что там внутри. Склад боеприпасов?

– А вы после того, как закупитесь, поедете обратно в гостиницу? – интересуется Хашим.

– Да, план такой.

– Тогда у меня к вам предложение. Чем вам снова убер вызывать и ждать его неизвестно сколько, я вас тут подожду и, когда будете готовы, отвезу вас обратно за наличку. Ваша поездка сюда сколько стоила, долларов пятнадцать?

– Да, где-то так.

– Так я вас обратно за десять отвезу. Идет?

Ну уж нет. По дороге сюда, пока мы петляли по темным улицам и они с хозяином лавки подозрительно долго договаривались о чем-то на непонятном мне языке, я был уверен, что стану жертвой похищения. Кажется, обошлось, но повторять этот опыт, дважды испытывать удачу? Нет уж, не такой я любитель острых ощущений. Подожду другого водителя и заплачу чуть больше… Так я думаю – и тут же слышу собственный голос:

– Да, конечно, отлично. Большое спасибо!

«Яскуту альяхуд, яскуту Нетаньяху!»[12] – рвет глотку неугомонный проповедник.

– Знаете, что делать с мсемменом[13]? – строго спрашивает хозяин магазина.

– Знаю, конечно. Быстро обжарить и подавать к столу в горячем виде – с медом, например.

– Вы бывали в Марокко?

– Да, трижды.

– А где вы там были?

– В Касабланке, в Марракеше, в Рабате…

– Я из Рабата!

– Знаете, из всех городов, которые я видел в Марокко, Рабат – мой любимый.

– Вы не просто так это говорите? Не только потому, что я оттуда?

– Нет-нет, это действительно так. В Марракеше слишком много туристов, и там тебя на каждом шагу осаждают попрошайки и жулики. В Касабланке слишком мало истории. А Рабат поистине прекрасен.

Уроженец Рабата глядит растроганно, вот-вот прослезится.

– Хотите мятного чаю? Я его завариваю точь-в-точь как в Марокко, сразу вспомните.

– Спасибо, с удовольствием.

И правда, точно такой же, каким меня поили пятнадцать лет назад в медине Касабланки.

– А в Танжере вы бывали?

– Нет, к сожалению, не доехал. Только много читал про него.

– Читали?

– Да, у Боулза, у Берроуза…

– Кто это?

– Американские писатели. И марокканских я тоже читал: Мохаммада Шукри и Мохаммада Зефзафа. Они ведь оба в Танжере жили, если я правильно помню.

– Не знаю, впервые о них слышу. Но в Танжер вы в следующий раз обязательно съездите, это замечательный город. А в последние годы все отстроили, стало еще лучше. У нас вообще сейчас идет большая стройка, вы же знаете.

– Нет, не знал.

– Ну как же, готовимся к 2030 году!

– А что будет в 2030-м?

– Неужели не знаете? В Марокко все только об этом и говорят.

– Ну я же не марокканец.

– Странно. А я почему-то подумал, что вы марокканских кровей. Может, кто-то из родителей из Марокко. Нет?

– Нет. Но есть вероятность, что кое-кто из моих предков жил в Мекнесе. Я об этом недавно узнал.

– Вот видите. Значит, я угадал.

– Так что же будет в 2030-м?

– Чемпионат мира по футболу! В Марокко! Странно все-таки, что вы ничего не знали. Вы что, новости не слушаете? Это же сейчас одна из главных новостей!

– Скажите, а чебакия[14] у вас есть?

– Есть, дорогой, конечно, есть. Вот, пожалуйста. И-и, сколько вы всего набрали… Давайте помогу вам донести до машины. Это же вас там дожидаются?

– Да, это тот самый водитель, с которым вы по телефону говорили.

– А-а, египтянин. Я ему пытался объяснить, как до меня добраться, а он ничего не понимал. Или делал вид, что не понимает. Дескать, я по-арабски не так говорю, выговор не тот. Тоже мне! Пусть еще скажет спасибо, что я на берберский не перешел! Честно вам скажу, они, египтяне, все такие.

И вот я выплываю из дверей магазина со стаканом дымящегося мятного чая в руке и направляюсь к ожидающему меня черному «мерседесу». За мной плетется хозяин магазина, нагруженный купленным мною товаром. Еще полчаса назад я думал, что меня возьмут в заложники, а теперь чувствую себя эдаким мистером Твистером – тоже не самое приятное чувство. Оборачиваюсь, беру у марокканца пакеты, говорю «Шукран!», и он расплывается в нежной улыбке: «Хабиби!»

В Новый год на столе тажины с бараниной, айвой и сухофруктами, кускус с мергез[15] и курицей, бастилла, харира, залук[16]. К нам пришли гости – подруги моих дочерей, Сони и Даши, с родителями. Мы зажигаем свечи, благословляем виноградную лозу, разламываем пышную круглую халу, макаем яблоки в мед, передаем по кругу ломтики питахайи (обязательный «новый фрукт»[17]) и зерна граната. Поднимаем тосты за мир и благополучие еврейского народа. Кажется, теперь, как и во времена моего детства, это желательно произносить вполголоса и только за закрытыми дверями, у себя дома. Я развлекаю всех историей о поездке в марокканскую лавку. «Вот до чего доводят кулинарные изыскания! – восклицает кто-то из гостей. – Кстати, как бы ты описал свой интерес ко всяким экзотическим кухням? Исследовательский? Эстетический? Ты что больше любишь, есть или готовить?» Я отвечаю: готовить, конечно. Процесс приготовления еды увлекает так же, как процесс письма (свои стихи и прозу ты любишь, пока их пишешь). Краткосрочное выпадение из времени, из повседневности, из новостей, которые с каждым днем все тревожней.

Семнадцатиэтажное здание Нью-Йоркского Пресвитерианского госпиталя устроено так же, как большинство госпиталей в Америке, а может, и в мире: разные этажи – разные отделения. Пользуясь больничным лифтом, который останавливается на каждом этаже, ты всякий раз как бы совершаешь «обход» человеческого организма: вот голова (отделение неврологии и нейрохирургии), вот сердце (кардиология и кардиохирургия), вот конечности (ортопедическое отделение) и так далее. А заодно проезжаешь все стадии жизни, от акушерства до геронтологии. Когда я начинал писать «Нью-йоркский обход», у меня была идея выстроить книгу не только по географическому принципу (разные главы – разные районы города), но и по принципу больничных этажей (разные главы – разные отделения, то есть разные части человеческого тела и разные фазы жизни). В конце концов я отказался от этой чересчур сложной конструкции, оставив только географию.

Может быть, когда-нибудь, впав в старческий маразм, я еще напишу сиквел под названием «Обход–2: Анатомия» или что-то в этом роде. Но для идеального построения мне придется изменить существующий порядок, потому что в реальном Нью-Йоркском Пресвитерианском госпитале отделение «головы» находится на девятом этаже, а верхний этаж, семнадцатый, вообще стоит особняком, и туда не так просто попасть. Это этаж для ВИПов. Здесь – только отдельные палаты, каждая из которых по площади вдвое больше моей нью-йоркской квартиры. Стоимость пребывания – двадцать тысяч долларов в день. Доступ сюда открыт только для семьи пациента, его личных помощников (хочется написать: для его слуг) и лечащих врачей. Выйдя из лифта, врач называет свою фамилию и фамилию пациента, после чего ждет, пока о нем доложат. Наконец щелкает дверной замок, и вам позволяют зайти в предбанник. Фарфоровые вазы, мебель из красного дерева. На стене – табло с полным списком нынешних постояльцев ВИП-этажа. Кто они? Саудовские принцы, нефтяные магнаты из Катара. Все до единой фамилии в списке – арабские. Когда моя приятельница, эфиопская писательница Мети Бирабиро, жила в Саудовской Аравии, она рассказывала про закрытые комплексы, где за деньги можно все: никакие из бесчисленных запретов и правил, по которым существует страна за оградой, на них не распространялись. Кажется, выйдя из лифта на семнадцатом этаже, ты попадаешь в один из таких закрытых комплексов – отдельный мир, живущий по своим законам и не подчиняющийся никаким другим.

С тех пор как наш госпиталь заключил соглашение с правительством Катара и открыл филиал в Дохе, поток ближневосточных ВИПов не ослабевает. Саудовцы и катарцы летают к нам лечиться на частных самолетах. Их дети учатся у нас в ординатуре, а наша профессура читает лекции в Эр-Райянском мединституте, где их принимают со всеми почестями. Заведующий отделением торакальной хирургии в нашем госпитале – тоже саудовец, и, хотя он переехал в США много лет назад, в Саудовской Аравии его фамилия до сих пор на слуху. Там его знают как звезду мирового уровня, одного из лучших торакальных хирургов в Америке, каковым он и является.

Словом, нефтяные деньги льются в больничную казну рекой. Казалось бы, что может быть лучше? Но получить одного из этих ВИПов в качестве пациента – то еще удовольствие. Во-первых, каждый из них обязательно приезжает со своим личным врачом. Личный врач ВИПа строит из себя специалиста, изо всех сил стараясь показать, что он знает больше тебя. При этом знает он куда меньше, чем должен бы, даже не будучи специалистом. Это и определяет род ваших отношений: его нужно поставить на место, но ни в коем случае не унижать, особенно в присутствии ВИПа. Иначе говоря, постараться не нажить себе врага. Начнешь враждовать – будешь отстранен от лечения ВИПа и, соответственно, получишь взбучку от начальства. С другой стороны, ты изначально в выигрышной позиции: личный врач ВИПа, хоть заранее тебя и не любит, видя в тебе угрозу, тем не менее прекрасно понимает, что без тебя ему не справиться. Стало быть, воевать с тобой не в его интересах. Все, что от тебя требуется, – это понять: его дурацкий апломб – часть игры; если б он не хорохорился, его бы самого давно выгнали. Не надо выставлять его дураком, но и на поводу идти нельзя. Важно нащупать эту грань. Прежде чем тебя допустят к самому ВИПу, ты должен пройти собеседование.

Я представлял себе бородатую свиту в белых туниках до пят и белых в красную клетку платках (беи в галабеях). Оказалось, ничего подобного. Ни головных уборов, ни молитвенных шишек на лбу. Вместо белых балахонов – черные кожанки, вместо окладистых бород – трехдневная щетина. В воздухе – густой запах аттара[18], на столе – блюдо с финиками. Эта компания коренастых небритых мужчин в кожаных куртках походила скорее на сходняк из бандитских фильмов девяностых, чем на придворную свиту саудита. При других обстоятельствах их бы часами шмонали на границе, но эти летают на частных «боингах». Один из этих мордоворотов и есть личный врач ВИПа. Какой именно, стало понятно в первые тридцать секунд нашей «стрелки»: вместо приветствия он тотчас приступил к допросу. Что и как мы собираемся лечить? Гарантируем ли успех? Какой у меня медицинский стаж, где получал образование? Со стажем и дипломом все в порядке, а в остальном ответы неутешительны: коллега ведь и сам понимает, что у нашего пациента четвертая стадия. Эту болезнь можно лечить, а вылечить, увы, нельзя. В лучшем случае рак с метастазами можно попытаться превратить в хроническое заболевание: поддерживать в течение довольно длительного времени. Если же не получится, речь пойдет об исключительно паллиативных мерах.

– Это еще почему?

– Что почему?

– Почему нельзя вылечить?

– Как я уже сказал, у мистера Альхарби метастазы в легких и печени. Стало быть, болезнь не курабельна.

– Но почему? – повторяет свой вопрос человек с медицинским дипломом.

– Почему что?

– Почему нельзя вылечить? – В голосе упрек с тенью угрозы.

Ломает комедию? Или действительно не понимает? Надеюсь, что первое. Если комедия, значит, надо подыгрывать, но как? Какого ответа от меня ждут? Так в тех же бандитских фильмах из девяностых арестант-первоход тщится подобрать верный ответ на хитрые вопросы матерых урок вроде «Слышь, ты кто по жизни будешь?». «Я человек». Нет, неправильно. «Честный бродяга вроде вас». Еще хуже. «А ты с какой целью интересуешься?» Совсем плохо. Ты попал. Собеседования не прошел. Вон отсюда.

Другой саудовский принц предпочитает оговаривать все сразу: он не хочет, чтобы его лечили женщины и евреи. Я такому раскладу только рад. Дело в том, что принц также настаивает, чтобы его лечили после окончания рабочего дня, когда в амбулаторном отделении нет других пациентов. Вот пусть другие, не евреи, и покрывают, а я домой пойду. Очень мне охота по вечерам здесь торчать. Но не тут-то было! От вечерних дежурств меня никто не освобождал. Или так: чтобы я не чувствовал себя ущемленным в правах, мне разрешают отбывать эту повинность наравне со всеми. А как же пожелания ВИПа? Ерунда! Просто не надо показываться ему на глаза. Ведь в любом случае аппарат включаю не я, а техники. А я буду следить из-за кулис, то есть из своего кабинета. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы. Я согласен? Я бы сказал им, что думаю об их идеях социальной справедливости и равенства; о готовности потакать антисемитизму и мракобесию нефтяного магната. У меня в голове уже созрела целая речь в духе катилинарий Цицерона. Но, с другой стороны, краткость – сестра таланта, и потому я отвечаю кратко: «Согласен».

Итак, каждый вечер в 19:00 его высочество удостаивает своим посещением отделение лучевой терапии. Пока он не спеша переоблачается в больничный халат, придворные усыпают розовыми лепестками путь от раздевалки до бункера с линейным ускорителем. Розовые лепестки… Прежде я видел такое только в фильме «Поездка в Америку», где Эдди Мерфи играет наследного принца вымышленной африканской страны. Кто бы мог подумать, что это и вправду бывает! Мало того, этот ритуал повторяется изо дня в день в течение шести недель (тридцать сеансов лучевой терапии, по пять в неделю). Самого принца я за это время ни разу не видел. Не видел, как он, утопающий в безразмерном больничном халате (это вам не тоба, пошитая на заказ королевским портным), шлепает босыми ногами по холодному полу, усыпанному лепестками. Или халат тоже пошит на заказ? Не могу знать. Мне, еврею, полагается прятаться, дабы не предстать ненароком пред очи королевской особы, не оскорбить его взор. Но зато во время последнего сеанса один из придворных стучится в мой кабинет и предлагает мне стакан верблюжьего молока. Небольшой гостинец в знак благодарности, пока принц не видит.

Разумеется, не все пациенты с семнадцатого этажа столь карикатурны. Большинство научилось обходиться без розовых лепестков. Но некоторые атрибуты неизменны – например, одуряющий запах дорогих восточных духов. На консультациях неизменно присутствует вся семья, не семья даже, а целый клан. Семидесятилетнюю пациентку с глиобластомой сопровождают пять дочерей. Все как на подбор красавицы и одеты по последней моде, будто сошли с обложки глянцевого журнала. «Удивительно, насколько они похожи на нас, – говорит моя напарница, нейрохирург Хана Гольдстин, когда мы выходим с совместной консультации. Она у нас тоже большая модница. – И отношения в семье похожие, и вообще… Как ни крути, арабы – наши двоюродные братья». Все так, но к Хане, да и ко мне, эта красивая семья относится с явным недоверием, хотя внешне они улыбчивы и вежливы. Подчеркнутая вежливость, граничащая с приторностью, очень вяжется с приторным запахом их духов. Во время консультации они задают много дельных и вдумчивых вопросов (это не амбал в кожанке, талдычащий свое «но почему?»), пытаются во всем разобраться и вроде бы понимают все, что ты им объясняешь, соглашаются, благодарят, но на следующий день требуют консультации с другим врачом, требуют второго мнения, третьего, четвертого… и в конце концов принимают неправильное решение. Что тут скажешь?

– Если бы это была моя мать, я бы лечил ее ровно по той схеме, которую я вам предложил с самого начала. Все остальное заведомо хуже.

– Спасибо, доктор, мы очень ценим.

Вышеупомянутая Мети Бирабиро, которая прожила в Саудовской Аравии несколько лет, преподавая писательское мастерство в женском лицее, говорила: «Саудовцы – очень семейные люди, любящие и заботливые. Семья для них все». Это совпадает и с моими наблюдениями. При виде того, как тридцатилетний Хассан, тоже слегка смахивающий на головореза (черная кожанка, щетина, шрам в пол-лица), неустанно печется о слепом младшем брате, умирающем от синоназальной карциномы, у меня комок подступает к горлу. Но есть и оборотная сторона медали: отношение к женщинам. Случай Надии, у которой нашли рак яичника на поздней стадии. Муж привез ее к нам на лечение, но, узнав, что болезнь неизлечима, попросту бросил ее в больнице и укатил обратно в Саудовскую Аравию. Я позвонил Мети, описал ей ситуацию и спросил, сталкивалась ли она с таким. «Вероятно, все дело в том, что у бедной Надии нет братьев», – предположила Мети.

Есть у нас в госпитале и «служба гостеприимства», созданная специально для пациентов с семнадцатого этажа. Она предоставляет им круглосуточные услуги переводчика с арабского. Заодно переводчик выполняет функции координатора и посредника. К нему можно обратиться по любому вопросу. Вернее, не к нему, а к ней. Все работники службы гостеприимства – привлекательные молодые девушки, в основном египтянки, из коптов. Будучи христианками, они не просто не носят хиджаб, а, наоборот, ходят в мини-юбках и блузках с декольте. Как объяснила мне Мэгги, одна из сотрудниц службы, эта форма одежды – требование самих ВИПов.

– Когда меня брали на работу, сразу предупредили, что мне придется так одеваться.

– А что об этом думают их жены?

– Жены осуждают и смотрят на меня свысока, конечно. Хотя у меня высшее образование, а у них от силы три класса начальной школы. Но они правоверные мусульманки и жены саудитов, а я египтянка и неверная. Низшая каста, по их понятиям. Жены осуждают, а мужья облизываются. Но платят много, потому до сих пор и терплю. Да и не все они такие. Вон мистер Абдель, например. Он хороший, и семья его тоже.

– Да, – соглашаюсь я, – они очень приятные.

Абдель – восьмидесятилетний патриарх в инвалидном кресле. Он проходит у нас курс лучевой терапии после частичной резекции и реконструкции мягкого нёба. Его семья не устраивает допросов, не гнушается лечиться у врача-еврея и не смотрит с презрением на переводчицу-коптку. Они искренне доброжелательны и к тому же не в пример щедрее того принца: их жест благодарности – не поднесенный втихаря стакан верблюжьего молока, а целый ланч, накрытый в одной из переговорных комнат на семнадцатом этаже специально для нас с Мэгги! Таким образом я узнал, что такое кабса, национальное блюдо Саудовской Аравии. В других странах Персидского залива его называют «макбус» и готовят неправильно. Настоящая кабса – саудовский плов с верблюжатиной, морковью, изюмом, миндалем и сложным набором специй (кориандр, мята, имбирь, черный перец, чеснок, куркума, корица, мускатный орех, сушеный лайм, кардамон, бадьян, лавровый лист, гвоздика, зира, барабар). Как и в приготовлении узбекского плова, тут важно все – и сорт риса, и сорт моркови, и масло… То есть нет, не масло. Вместо масла используется вытопленный жир из верблюжьего горба. А прямо перед подачей блюдо заправляется небольшим количеством томатного соуса «даккус».

Позже мне довелось попробовать и другие блюда восточноаравийской («халиджской») кухни: матазиз, салиг и сарид. Матазиз – густая и пряная похлебка с бараниной, овощами и клецками в томатном соусе. Это блюдо вполне могло бы вписаться в какую-нибудь из региональных кухонь Испании или Португалии, если бы не способ приготовления мяса: европейцы мясо и птицу, как правило, сначала обжаривают, потом тушат, а на Ближнем Востоке – сначала варят, потом обжаривают или запекают. Для приготовления салига, например, отваривают курицу, а затем в получившемся бульоне варят рис, добавляя соль, перец, кардамон, корицу, чеснок и шафран. Когда рис приготовится, в него добавляют молоко и масло гхи и продолжают варить, пока он полностью не разварится. Тем временем курицу обжаривают на сильном огне. При подаче жареную курицу с шафраном выкладывают поверх рисовой каши.

Одно из самых древних блюд саудовской кухни – сарид. По преданию, сарид был любимым блюдом пророка Магомета. В базовом варианте это бульон из баранины, которым заливают черствые лепешки «регаг». Это незатейливое сочетание – мясо, бульон и тесто – можно встретить и в кавказской кухне (хинкал), и в казахской (бешбармак), и в португальской (асорда). Не оттого ли, что все эти народы – в ареале распространения религии, чей пророк ценил сарид выше всех остальных кушаний («так же как Аишу – выше всех прочих женщин»)? Или просто мясо-тесто-вода – самое доступное сочетание, древняя «comfort food»? Так или иначе, современные саудовцы несколько усложнили блюдо, добавив в него множество специй, томатную пасту, морковь, нут и даже сухофрукты. Теперь это уже не доисторический бешбармак, а эдакий плов без риса.

Когда пациенты приносят в отделение еду, это символ надежды на выздоровление. Не знаю, доведется ли мне когда-нибудь побывать в Саудовской Аравии, но, если и доведется, вряд ли я попробую там что-либо лучше той кабсы, которой угостила нас семья Абдель.

Единственное требование, которое они предъявили с самого начала, еще до консультации: никогда не произносить при больном слова «рак» и «опухоль». Говорить «инфекция». Неужели он и впрямь верит, что это всего лишь инфекция? Да, именно так он и думает. И если он, восьмидесятилетний, узнает, что у него рак, это его убьет. Что ж, инфекция так инфекция. Говорю как велено. Изо дня в день с помощью Мэгги обсуждаю с ними текущее состояние дел, отвечаю на их вопросы, уменьшилась ли «инфекция» в результате лечения. Но в один прекрасный день после осмотра, когда семья уже вышла из кабинета, старик подзывает Мэгги и шепчет ей что-то на ухо.

– Что он тебе сказал?

– Он сказал: «Дочка, я прекрасно знаю, что у меня рак, а не инфекция. Только ты ни в коем случае не говори об этом моей семье. Если они узнают, что я знаю, их это убьет».

Новый пациент – пожилой итальянец в инвалидном кресле. Записался ко мне на прием по настоянию жены, но не думает, что я могу ему чем-то помочь. Дело в том, что его болезни, наверное, столько же лет, сколько и мне. Сколько мне лет? Около тридцати? Нет, говорю я, спасибо за комплимент, но уже сильно за сорок. Что ж, значит, я старше, чем его болезнь. Но все равно вряд ли смогу ему помочь. Дело в том, что тридцать лет назад у него нашли лимфому Ходжкина. Лечили, как положено, химией и лучевой. И вылечили. Но вот c лучевой все пошло не так, как надо: слишком высокая доза на позвоночник. Медицинская ошибка. Через год появились признаки миелопатии, и вскоре он уже сидел в кресле. С лучевой миелопатией ничего не поделаешь, если уж парализовало, то навсегда. Он это прекрасно знает. Как уже говорил, записался ко мне исключительно, чтобы жене угодить. Happy wife, happy life. Она говорила, я прекрасный специалист. Слышала от подруги, та у меня не так давно лечилась от рака молочной железы. Но, будь я хоть лучший специалист в мире, в его случае медицина бессильна, верно он говорит? Я подтверждаю: к сожалению, да, бессильна. Ни его, ни жену мой ответ не удивляет. Кажется, они пришли просто так, поболтать. Точнее, не они, а она. Немолодая восточная красавица. Тоже итальянка? Нет-нет, даже не близко. Она из Ирака. Зовут Майсун. Я говорю, что мечтал бы побывать в Ираке, если бы только это было возможно. Она удивлена: никогда еще не встречала американца, которому интересна ее родина. Как же она может быть не интересна? Колыбель цивилизации же, Междуречье, Шумер и Аккад, Ассирия и Вавилон. Плюс Багдад, сказочный город из «Тысячи и одной ночи». Майсун кивает: так и есть, так и есть. А вот для ее мужа Ирак – это Саддам Хусейн, ИГИЛ[19], жопа мира. То ли дело Италия, где он даже толком не жил никогда. Он ведь больше американец, чем итальянец, увезен родителями в детстве. Но все равно только и слышишь от него: о, Италия, il bel paese[20], культура. А что у иракцев тоже культура, куда древнее итальянской, этого ему не объяснишь. За двадцать лет супружеской жизни он не потрудился выучить ни слова по-арабски. Все это подается в качестве шутливого смол-тока, но я чувствую, что вдруг оказался в роли не онколога, а семейного психотерапевта. Итальянцу, по-видимому, приходят в голову те же мысли, что и мне. Он тоже как бы в шутку замечает, что разрешать их семейные споры не по моей части, они и так отняли у меня слишком много драгоценного времени.

Через три месяца она снова появляется в моем кабинете – на сей раз уже без мужа. Теперь она попала по назначению: два месяца назад у нее нашли рак молочной железы, к счастью на самой ранней стадии, и после лампэктомии направили ко мне на облучение. «Доктор, только обещайте мне, что не будете калечить меня, как ваши когда-то искалечили моего мужа. Я этого не переживу». Я говорю, что за тридцать лет лучевая терапия сильно продвинулась и мы очень следим за тем, чтобы доза на спинной мозг не превышала того, что считается безопасным. Ее мой ответ устраивает. Я же безуспешно пытаюсь отогнать от себя дурное любопытство: его парализовало тридцать лет назад, а поженились они двадцать лет назад. Стало быть, Майсун вышла замуж за инвалида. По расчету, ради грин-карты? Или все-таки любовь, не знающая физических преград, но за двадцать лет успевшая сойти на нет, превратиться в привычные жалобы друг на друга? Он ведь тоже успел в прошлый раз шепнуть мне на ухо: если бы двадцать лет назад знал то, что знает сейчас, ни за что бы не женился. Как это меня угораздило стать невольным свидетелем их семейной драмы? Это же и правда не по моей части!

«А иракскую кухню вы пробовали, доктор?» Кажется, нет, то есть не знаю… Ближневосточную, разумеется, пробовал, но вот специфически иракскую… разве она так уж сильно отличается? Этот наивный вопрос приводит Майсун в негодование: отличается, конечно, отличается! То, что в Америке называют ближневосточной кухней, – это Левант. А иракская кухня совсем другая. Их традиции – еще со времен Вавилона и Ассирии. Ведь современные иракцы – прямые потомки древних жителей Междуречья, это на уровне ДНК доказано. У них особенная стать, и кухня особенная. На всем Восточном побережье есть один-единственный настоящий иракский ресторан. «Альмазак» в городе Патерсоне, штат Нью-Джерси. Туда аж из Вирджинии ездят! Там, и только там можно попробовать масгуф, национальное иракское блюдо. «Как знать, доктор, может, мы с вами подружимся и я вас туда свожу на ужин!» Я снова чувствую неловкость и, пытаясь деликатно увести разговор в сторону, отвечаю, что не очень часто бываю в ресторанах, предпочитаю домашнюю пищу и готовлю сам. «Вы умеете готовить? Доктор, вы женаты? Как же повезло вашей жене!» На этом месте я заканчиваю наш разговор, говоря, что меня ждет следующий пациент, и напоминаю, что ее КТ-симуляция («разметка») назначена на следующий вторник. О, она не забудет!

Стандартный курс адъювантной[21] лучевой терапии занимает четыре недели. В течение этого времени я смотрю ее раз в неделю, и никаких неуместных разговоров она больше не заводит. Разве что после последнего сеанса, когда ей вручают стандартную выписку и записывают на штатный прием через три месяца, ни с того ни с сего говорит: «А в „Альмазак“ вы, доктор, все-таки сходите при случае, оно того стоит». Я обещаю непременно сходить, и мы прощаемся. «Что-то она давно с вами не заигрывала», – ехидничает моя медсестра Маргарет. Только бы не сглазить!

В следующий раз Майсун приходит на прием не через три месяца, а через две недели.

– Ой-ой-ой, – качает головой Маргарет, – хоть стой, хоть падай.

– В смысле?

– Сейчас сами увидите.

Захожу в кабинет и вижу: Майсун сильно подшофе, глаза блестят, воздух пропитан перегаром. Что-то случилось? Конечно, нет, что могло случиться? Я провел лечение отлично, никаких побочных эффектов, и она, чтобы отблагодарить, приглашает меня сегодня вечером в ресторан пить арак и танцевать. Я пячусь к двери, бормочу, что не смогу принять ее приглашение, и рекомендую прийти на прием не раньше чем через два с половиной месяца, в соответствии с больничным протоколом.

На следующее утро Маргарет встречает меня словами:

– А Майсун-то наша в приемном покое сидит.

– Как? Что с ней?

– Муж вчера вечером вызвал скорую. Сказал, что она пытается покончить с собой и ей нужна срочная госпитализация в психиатрическом отделении.

– Она пыталась покончить с собой?!

– Нет, просто напилась и била посуду. А он решил упечь ее в психушку. Но это хорошо, что она тут. Психушка ей, может, и не нужна, а вот вытрезвитель явно не помешал бы.

На штатный прием через три месяца Майсун не пришла.

– Вряд ли она здесь еще появится, – сказала Маргарет. – Думаю, ей, бедняжке, стыдно.

И действительно, с тех пор я не видел Майсун. Каждые несколько месяцев Маргарет проверяет ее медкарту, чтобы удостовериться: на маммограммы и УЗИ ходит исправно, и там, тьфу-тьфу-тьфу, все чисто, никаких рецидивов.

Через некоторое время в отделении нейрохирургии, с которым мы, онкологи-радиотерапевты, тесно сотрудничаем, появился ординатор иракского происхождения, и я снова услышал о ресторане в Нью-Джерси, куда съезжаются иракские иммигранты со всей Америки.

– Название ресторана, «Альмазак», вам будет нетрудно запомнить, оно рифмуется с моей фамилией: Разак.

Еще, добавляю я про себя, рюкзак, казак и автозак.

– У нас вообще все главные вещи рифмуются: Ирак и арак, например. Хотя арак в Америке достать проще, чем в Ираке. Мусульманская страна все-таки.

– А мне почему-то казалось, что в Ираке не так все строго. К тому же у вас там разные религиозные меньшинства есть. Для них-то алкоголь – не харам.

– Все так, у нас не Саудовская, конечно. Но все равно мусульманская культура. Все вращается вокруг еды, а не вокруг выпивки.

– Забавно: у меня не так давно была пациентка из Ирака. Она была очень даже по части выпивки.

– Ну, иракцы, которые в Америке живут, – это совсем другое. Я, например, тоже арак уважаю. Но вот если б вы в Ирак поехали, там только жратва, и больше ничего.

– Ну уж прямо ничего. А руины? Ур, Вавилон, Ниневия, парфянские города? А средневековые и османские мечети?

– Мечети – да, а вот с древними памятниками все плохо. Сначала Саддам их реставрировал, но так, что лучше бы он этого не делал. Особенно развалины Вавилона пострадали, он их превратил в какой-то Диснейленд. Но это еще полбеды. Потом была война, и всем стало пофиг на исторические памятники. А потом пришел ИГИЛ и стал вообще все рушить и грабить. Я даже не уверен, что там еще что-то осталось.

– Все равно хотелось бы когда-нибудь побывать. Увидеть все, что осталось.

– Говорю вам, поезжайте в Патерсон, сходите там в «Альмазак», и можете считать, что побывали в Багдаде. Еда – наше главное развлечение и достопримечательность. Ну и атмосфера, конечно. Там вся наша диаспора собирается, очень аутентично.

И вот я еду в далекий штат Нью-Джерси взглянуть на кулинарное чудо света под названием «Альмазак». Возможно, это и впрямь самое близкое к поездке в Багдад, что случится на моем веку. Со мной мой иранский друг Мехди. Сегодня вечером у меня будут гости, и я решил воспользоваться случаем – заказать у иракцев кейтеринг. А Мехди, ученого и кулинара, взял с собой для моральной поддержки.

– Ты, надеюсь, помнишь, что мы восемь лет воевали с Ираком? Все мое детство в Тегеране прошло под свист иракских ракет. Осадок остался. Можно я тебя в машине подожду? – шутит Мехди.

– Как ты думаешь, кого иракцы больше ненавидят, иранцев или евреев? Надо будет у них выяснить.

– Короче, мы оба – на территории врага. Безан берим![22]

Бывшее складское помещение, в котором расположился иракский ресторан «Альмазак», находится в нью-джерсийской промзоне, среди фабричных зданий и неприметных закусочных для тех, кто работает на этих фабриках. Интерьер непритязателен: белые стены скупо украшены музейными снимками старого Багдада (копии редких дагеротипов, сепии начала прошлого столетия). Пахнет бараниной и свежевыпеченным хлебом. Владельцы ресторана – большая иракская семья, четверо сыновей и четыре дочери. Они и готовят, и обслуживают посетителей, и ведут бухгалтерию – настоящий семейный подряд. В Америке такие заведения называются «mom and pop shop». С каждым годом их становится все меньше: индустрия полуфабрикатов и франшиз берет свое. Но здесь до сих пор все домашнее: каждое утро в тандыре пекут свежие лепешки, в деревянных плошках настаивают каймак, в пятилитровых банках квасят овощи. На завтрак (мы приехали аккурат к завтраку) подают выпечку из слоеного теста с каймаком и медом, а также многослойное блюдо под названием «багила бил дихин». Нижний слой – лепешка, вымоченная в мясном бульоне, на лепешке – яичница, а поверх яичницы – бобы и зелень. Мехди заверил, что у них в Иране тоже едят на завтрак нечто подобное.

– А у вас сколько гостей намечается? – спросила Хиям, одна из дочерей хозяина.

– Человек тридцать, наверное.

– Тогда советую вам заказать «все девять ярдов».

– Это как в том анекдоте, где богач приходит в мишленовский ресторан, листает меню и, возвращая его официанту, говорит «беру»?

– Ну да, это дегустация всех наших блюд… Спецзаказ для больших столов. Чтобы ваши гости смогли попробовать всего понемножку. И это не очень дорого выходит. Но если вы не хотите, мы можем придумать что-то еще…

– Почему же не хочу? Этакий обзор иракской кухни – я такое люблю. Давайте спецзаказ.

Этот разговор состоялся у нас две недели назад. А теперь мы приехали забирать наш «спецзаказ», но он еще не готов, и, пока мы ждем, нас кормят бесплатным завтраком, поят кофе и копченым айраном (вот поистине странный напиток!).

– Совсем как в тех старых багдадских кофейнях, о которых я столько читал, – говорю я.

– Да, очень похоже на гахвехунэ багдади[23], – соглашается со мной Мехди, который, как и я, никогда не бывал и вряд ли когда-нибудь побывает в Багдаде.

– Это не совсем так произносится, правильно говорить «магаа альбагдади», – поправляет его Хиям, которая не понимает, что он говорит на фарси, и решила, что он просто странным образом коверкает арабский. Мехди не обижается: Хиям приехала в Америку, когда была практически ребенком, так что ей позволительно.

Затем один из сыновей хозяина начинает выносить поднос за подносом, и Хиям растолковывает нам, что есть что. Некоторые из блюд знакомы по армянской кухне: долма, бастурма, лахмаджун, харисса, гранатовый суп. Правда, все они довольно сильно отличаются от того, что я пробовал в Армении. Например, для иракской долмы используются не только виноградные листья, но и капуста, кабачки, перцы и даже лук. Все это фаршируется рисово-мясной начинкой, готовится в томатном соусе и приправляется гранатовыми зернами. Гранатовый суп тоже отличается: в Армении в него добавляют фасоль и кинзу, а здесь – желтый горох, чечевицу, свеклу, изюм. Густые похлебки марго из бамии, фасоли и чечевицы заправлены чесноком, специями бахарат[24] и сухими плодами нуми-басра[25]. Бараньи шашлыки и кебабы из рубленой баранины, сочные и нежные, посыпанные красным луком, сумахом, петрушкой и острым перцем, завернутые в обугленный лаваш, не уступают тем, что готовит мой друг Мехди. Из незнакомого – тепси байтинджан (запеканка из нарезанных ломтиками баклажанов, помидоров, лука, чеснока, картофеля и бараньих фрикаделек, обильно политых томатным соусом), узи (приготовленная в печи баранья нога, фаршированная рисом басмати, кедровыми орешками, чесноком, корицей и изюмом), куба (шарики из риса и картофельного пюре, начиненные мясным фаршем, политые манговым чатни).

– Да, здорово, но, в сущности, все это иранская кухня, только без шафрана, – заключает Мехди, для которого любая кухня, да и любая культура вообще, вторична по отношению к персидской. Если послушать его, все лучшее, что есть у грузин, армян, евреев, арабов и даже русских, заимствовано у иранцев. По-другому и быть не может.

Но тут приносят масгуф – главную гордость иракской кухни. Целый карп, разрезанный вдоль спины и распластанный в единый плоский кусок, замаринованный в смеси из оливкового масла, тамариндового пюре, каменной соли, куркумы и кориандра, а затем зажатый в специальной железной решетке и зажаренный на костре. Для костра обязательно использовать ветки абрикосового дерева. Кроме того, для масгуфа годен не любой карп, а только тот, что плавал в водах Тигра. Как карп из Тигра попал на кухню ресторана в Нью-Джерси, лучше не спрашивать. Так или иначе, «Альмазак» – чуть ли не единственное место в Америке, где можно попробовать настоящий масгуф. И – да, пожалуй, это одно из самых вкусных блюд, которые я в жизни пробовал. Недаром мааданы, жители болот Месопотамии, пронесли рецепт через века – возможно, еще со времен шумеров, от которых они вроде бы ведут свою родословную. По словам Хиям, «мудыф, машуф и масгуф»[26] – три главных атрибута их уникальной бытовой культуры. А иракские евреи в обязательном порядке брали с собой решетки для масгуфа, когда эмигрировали в Израиль.

– Нет, такого в Иране нет, – признает Мехди.

– Вот если вы поедете в Багдад, – говорит Хиям, – увидите, как масгуф жарят на берегах Тигра. Это наша традиция со времен Вавилона!

– А разве в Багдад можно ездить? – удивляюсь я. – Разве это не опасно?

– Нет, что вы, совсем не опасно. Я была там год назад. Я, конечно, когда туда приезжаю, всегда закрываюсь. И спокойно хожу себе по улице в хиджабе, никто меня не трогает. Если навстречу идет мужчина, он опускает глаза, никогда мне в глаза не смотрит. Нет-нет, там очень хорошо сейчас, абсолютно спокойно. А вы сами-то откуда?

– Изначально – из России.

– А по национальности кто? Может быть, армянин? Просто у вас такая внешность… В Ираке много армян вообще-то. У нас тут рядом кальянная есть, называется «Зеленая зона». Ну, в честь нашей, багдадской Зеленой зоны[27]. Так вот хозяин кальянной, он – иракский армянин. Он такие коктейли c араком делает, пальчики оближешь! Мне-то нельзя, я мусульманка, так он мне в безалкогольном варианте всегда готовит. Вы зайдите как-нибудь попробуйте, не пожалеете! А еще там рядом магазин есть: книги и специи. У них лучший заатар[28], я там всегда закупаюсь и вам рекомендую.

Я видел этот магазин, мы проходили мимо него по дороге с парковки. На витрине – последние книжные новинки, бестселлеры с названиями вроде «Заговор радикальных раввинов» и «Тридцать три уловки сиониста». К слову, сам город Патерсон, воспетый великим Уильямом Карлосом Уильямсом и увековеченный на экране Джимом Джармушем, в народе давно называют «Маленькой Палестиной». Несколько лет назад здесь даже установили дорожный указатель: «Добро пожаловать в Маленькую Палестину».

– Так вы, значит, в Армении родились, да?

– Нет, я же сказал, я изначально из России. Родился в Москве.

– Но по национальности армянин, я правильно догадалась?

– Армянин, армянин.

Когда мы прощаемся, я вдруг замечаю, что под потолком по всему периметру помещения установлены камеры наблюдения. Над входной дверью – тоже камера, и на зарешеченных окнах – тоже. Зачем столько камер? Меры предосторожности. По рассказам тех, кто бывал в самом Ираке, там буквально на каждом шагу размещены полицейские блокпосты. Начиная с прошлого года в американских синагогах тоже везде висят камеры, а на дверях стоит вооруженная охрана. Меры предосторожности, посильная оборона от человеческой ненависти и предрассудков. Глазок подпотолочной камеры наблюдения – вроде того «синего глаза» («назар», «глаз Фатимы»), который на Ближнем Востоке вешают в домах, в магазинах, в машинах или даже прикалывают к одежде в качестве брошки, – верный амулет от дурного глаза.

Мехди – мой друг и напарник по исследованиям. После трехлетнего перерыва я решил наконец попробовать возродить свою лабораторию. Если получится, она станет частью уже существующей большой лаборатории, которой руководит Мехди.

Мы живем рядом и проводим много времени вместе. Наши дети дружат: Соня и Элиса – одногодки, а Даша на год старше Эмилии. Они целыми днями играют впятером: четыре девочки и Джои, пес породы чивини, которого Мехди трогательно называет своим сыночком. «Пэсар бад! – ругает он Джои, когда тот рычит на прохожих или ввязывается в драку с другими собаками. И тут же оправдывает: – Просто он – немецкая овчарка в теле маленькой моськи. Инстинкт подсказывает ему, что он – огромный сторожевой пес». Выговаривает: «Если будешь так себя вести, у тебя не появится подружки…» Но Джои не перевоспитать. Насколько он игрив и ласков к своим, настолько беспощаден к чужим. Рычит, лает. Соня с Дашей в нем души не чают. День-деньской гоняют с ним по двору, пока мы с Мехди пишем заявку на грант.

Вместе писать веселее, особенно с Мехди. Срок подачи через неделю, а у нас еще конь не валялся. Рассказываю ему бородатый анекдот про разницу между капиталистическим и социалистическим адом. В капиталистическом аду грешнику каждое утро вбивают в задницу по гвоздю. В социалистическом – по идее то же самое. Но случаются перебои с гвоздями, бывает, что забойщик гвоздей не выходит на работу по причине запоя; а когда выйдет, обнаружит, что кто-то спер молоток… и так далее. Однако к концу месяца все тридцать гвоздей обязательно вобьют. «Да-да-да, – трясет головой Мехди, – у нас в Иране есть точно такой же анекдот. Только на фарси он звучит смешнее». За то время, что мы дружим с Мехди, я открыл для себя удивительную вещь. Оказывается, иранцы любят рассказывать анекдоты не меньше нашего. В отличие, например, от американцев, для которых этот жанр, как правило, ограничивается катехизической формой вопроса – ответа («Как называется переходный период от капитализма к коммунизму? – Алкоголизм») или привычной фабулой «Мужик заходит в бар…». У американцев, французов, немцев анекдот может изредка промелькнуть в беседе в качестве необязательного орнамента. Иранцы же рассказывают анекдоты взахлеб, как русские, спонтанно вступая в застольные состязания – кто больше вспомнит. Вероятно, этот особый жанр, застольный шквал анекдотов, пришел в Россию с Востока, вместе со сказками Шахерезады. Так же как африканцы могут часами обмениваться пословицами и этот обмен превращается в своеобразный иносказательный диалог, русские и иранцы перебрасываются анекдотами. Но удивительней всего то, что половина моих любимых советских анекдотов, оказывается, имеет персидский аналог. В чем причина? Длительная история репрессий в обеих частях света или глубинное родство культур? Юмор – вещь непостижимая; транспортировку из одной культурно-языковой среды в другую он переносит еще хуже, чем стихи. Стало быть, если паче чаяния наши шутки понятны им, а их шутки – нам, это говорит о близости двух культур красноречивей, чем что-либо еще. С нашими иранцами мы смеемся до упаду.

Но мы здесь не ради анекдотов. Мы пишем заявку на грант. Вколачиваем все тридцать гвоздей за одну смену. Сегодня – суббота. «За эти выходные мы должны все успеть», – объявляет Мехди и смотрит на часы. На часах – полдень. До часа «Ч», до «соб душанбе»[29], еще уйма времени. «Может, по пивку?» – предлагает мой ответственный напарник. Я делаю строгое лицо, укоризненно качаю головой. Но перед его напором не устоять. Через две минуты он уже разливает по кружкам хефевайцен. Кстати, музыка нам тоже не помешает. Она, как известно, очень способствует грантописательному процессу. Мехди ставит Алирезу Горбани. Песня «Чера, чера?». И действительно, «чера»?[30] Но я не спорю, Горбани так Горбани. С тех пор как Мехди сводил меня на концерт по случаю Мехрегана, я поклонник иранской музыки. Итак, Горбани, хефевайцен… Мехди снова смотрит на часы: «Уже обедать скоро пора, дети небось проголодались. Может, шашлыки пожарим?»

И все же ко второй половине дня мы входим в рабочий ритм. Теперь мы пьем только крепкий персидский чай. Почти что чифирь. Он снимает сонливость, вызванную шашлыками и пивом. Мы испытываем прилив творческой энергии, отчаянно стучим по клавиатурам ноутбуков, пока вокруг носятся и галдят наши неугомонные дети.

– Страница четырнадцатая, абзац второй… Тут мы пишем про динамику иммунного ответа в опухолях, нечувствительных к ЛТ… Эмилия, сейчас же прекрати таскать Джои за хвост!.. Вот тут у меня вопрос: как мы определяем чувствительность к ЛТ на этих образцах?.. Эмилия, я кому сказал?

– На этих образцах – никак. Мы просто экстраполируем результат по органоидам того же рецепторного профиля… Соня, положи на место печенье, ты уже достаточно сладкого съела… А эти образцы используем исключительно для мультиплексной ИГХ… Соня, я кому сказал?

– А это нормально – экстраполировать? Рецензенты не придерутся? Эмилия, если сейчас же не перестанешь, я тебя накажу.

К полуночи галдеж наконец утих. Дети и пес спят вповалку у Элисы в комнате. А мы с Мехди все еще чифирим и топчем клаву.

– Так, давай, может, прервемся? Надо Соньку с Дашкой домой отвезти и уложить как следует. Моя жена, наверное, уже решила, что нас похитили.

– Давай, конечно, дуй скорее домой. Я еще чуть-чуть поработаю и тоже лягу. Завтра с утра продолжим.

Трудоголик Мехди, когда войдет в раж, может работать без перерывов и сутки, и двое суток. Чем бы он ни занимался, наукой ли, персидской каллиграфией или жаркой шашлыков, он ко всему подходит с перфекционистским усердием и запалом. Его лаборатория – самая технически оснащенная из всех, что я когда-либо видел. Причем часть этого оборудования он, кажется, собрал своими руками. Он – генетик, изучающий эволюционные процессы в раковых клетках. Его жена Наргес – иммунолог. Они познакомились на биофаке – как говорит Мехди, в очереди к ламинару[31]. По окончании университета Мехди уехал из Ирана, поступив в аспирантуру в Институте Макса Планка. После аспирантуры несколько лет постдочил в Швейцарии, там к нему присоединилась и Наргес. Затем он получил ставку ассистента в Научно-исследовательском институте Ли Моффитта. А пару лет назад перебрался к нам. Наргес устроилась на работу в Йельском университете; не ближний свет, от Грейт-Нека – полтора-два часа в один конец. До ковида я тоже так мотался: из Нью-Йорка в дальний конец Лонг-Айленда. Шесть лет бесконечного стояния в пробках под аудиокниги. К счастью, Наргес дают часть времени работать из дому.

На следующее утро я прихожу к ним ни свет ни заря. С минуту топчусь у двери, решая, звонить ли в звонок. Не хочется будить весь дом. Заявляться в такую рань – как это с точки зрения иранского этикета? «Мохем нист»[32], Мехди с Наргес уже встали. Наргес, еще заспанная, открывает дверь: «Собх бехейр!»[33] Мехди сидит на диване, уткнувшись в компьютер, на экране – файл с грантом. Что-то усиленно печатает – видать, правит, в который раз все меняет. Никого и ничего не замечает. Спрашиваю: «Ну как там?» Поднимает голову: «Шашлыки нам на обед уже маринуются». Но сегодня распорядок другой. Никакого хефевайцена. Сегодня у нас в планах хайкинг. Мы должны забраться на горку в районе Колд-Спринг-Харбора. Маршрут не длинный, занимает чуть больше часа. Мехди говорит, что эта разминка нам необходима, без нее грант не напишется.

В юности Мехди был чуть ли не мастером спорта по тяжелой атлетике. С тех пор у него остались огромные грудные мышцы и бицепсы, но со временем к ним присоединился большой живот. Кажется, так бывает со многими качками. Взрослая жизнь оставляет мало времени и места для штанги, зато для шашлыков время всегда найдется. Мехди – великий кулинар. Ужины, которые он нам готовит, – это целые гастрономические экскурсии. Вот что я узнал: в центре иранской кухни – хореши, пряные рагу с мясом, где за основу берется какой-нибудь овощ или фрукт. Есть хореш из баклажана, есть из ревеня, из чечевицы «гейме», из бамии и нута в тамариндовом соусе. Есть жаркое с маринованным неспелым виноградом («гурэ»), придающим блюду вкус солянки. Есть и такие необычные сочетания, как курица, тушенная с горьким апельсином и сушеным лаймом («хореш наренджи»), или, например, жаркое с гунделией – импортированным из Ирана дикоросом с фасолевым вкусом и, если верить Мехди, какими-то невероятными целебными свойствами. «Если бы все человечество регулярно питалось гунделией, наша наука была бы никому не нужна. Лечит от любой болезни, даже от рака!» Чтобы хореш был хорешем, в него нужно добавить шафран, что-нибудь кислое вроде «аб гурэ» (рассол от маринованного винограда), цедру и смесь специй адвьех – иранский ответ индийскому карри. Обязательный спутник хореша – рис. Чело или поло. Чело – просто рис, предпочтительно его иранская длиннозерная разновидность «домсиа». Поло – рис с прибамбасами, придающими ему цвет для праздничного орнамента. Чтобы рис стал зеленым, в него добавляют укроп и бобы; красный рис – с сушеной черешней и вишней, желтый – с шафраном, оранжевый – с шафраном, смородиной, цедрой и барбарисом. Из разноцветного риса можно составить целую композицию в духе великолепной мозаики средневековых айванов. Мехди – мастер рисовых орнаментов, у меня в телефоне – с десяток фотографий его шедевров.

Один раз, когда у нас гостили мои родители, Мехди устроил целую церемонию-презентацию блюда калепаче – густого супа из бараньих голов и ножек. Этот суп, иранский вариант хаша, варится в течение суток. Едят его обычно на завтрак, причем разные части супа едят отдельно, в определенном порядке. Сначала пьют жидкость, добавляя в нее немного уксуса и измельченные до пюреобразного состояния бараньи мозги. Затем – язык и щековину, завернутые в тонкую лепешку. И наконец, главный деликатес – бараний глаз. Колдуя над своим сложносочиненным блюдом, подкладывая всем на тарелки того и этого, наставляя, как правильно все это есть, Мехди попутно рассказывал истории, связанные с калепаче (тоже, кажется, часть ритуала). Так мы узнали, что калепаче – любимое блюдо Наргес. Когда они только познакомились, гурман Мехди водил свою субтильную подругу на свидание в «калепачейную», чем вызывал у нее восторг (Наргес все подтверждает).

В другой раз, когда мы всей семьей заболели ковидом, Мехди лечил нас супом аш-э реште, бухнув в него неимоверное количество имбиря и куркумы. При этом он долго и не слишком доходчиво объяснял что-то про иранскую концепцию холодной и горячей еды, детище непревзойденного Авиценны. Великий философ и врач Средневековья выделял четыре «мизаджа»: холодный, горячий, сухой и влажный. Эти элементы определяют как человека, так и еду, которой он питается. Организм каждого человека содержит мизаджи в том или ином соотношении. Задача врача состоит в том, чтобы точно определить мизаджевый тип пациента, обнаружить дисбаланс, если таковой имеется, и предписать правильные продукты питания. Удивительно: система, изобретенная Авиценной одиннадцать веков назад, настолько прочно вошла в персидскую бытовую культуру, что и в современном Иране каждый взрослый человек назубок знает, к какому мизаджу относится любой продукт. Холодные влажные: айран, рыба, лимон, огурец, шпинат… Холодные сухие: мушмула, чечевица, кинза, говядина… Теплые сухие: хурма, баклажаны, шафран, базилик… Теплые влажные: инжир, кабачок, баранина, яйца… Никакой очевидной логики тут не прослеживается, и, казалось бы, запомнить бесконечный список продуктов в каждой категории невозможно. Но у иранцев от зубов отскакивает.

Итак, во время ковида – аш-э реште с куркумой. А в жаркий летний вечер – абдог хиар, холодный суп на кефире с чесноком, укропом, зеленым луком, грецкими орехами и изюмом. Экзотический вариант окрошки. Крепко усвоив, что иранская культура – воплощение Другого, ты ждешь экзотики, готов к ней и не удивляешься, принимая ее как данность. Удивляют, наоборот, сближения. Например, когда узнаешь, что в каждом персидском доме есть самовар. «Йеливан чай мель дорид?» – «Аге лотф конид»[34]. Как будет на фарси «самовар»? Так и будет: самовар. Другие знакомые слова, неожиданно выпадающие, как закладки, из иностранного словаря: «салат оливье», «пирожки», «котлеты». Все это – традиционные блюда иранской кухни. «Другое» оказывается куда ближе, чем можно было предположить. Вот пирожки, вот соленья. Правда, персидские соленья имеют мало общего с русскими (вместо привычной квашеной капусты и помидоров – черный чеснок «сир-торши», квашеный лук и прочая невидаль). Да и персидские котлеты заметно отличаются от бабушкиных: в них, как и в персидскую долму, добавляют чечевицу в пропорции один к одному с мясом. Зато салат оливье вполне похож на себя. Пирожки тоже в целом узнаваемы. Узнаваемо и праздничное блюдо «озунбрун»: осетрина (Каспий как-никак). Но обольщаться на предмет гастрономических параллелей все же не стоит: при всех пересечениях русская кухня для иранцев – самая что ни на есть экзотика. Когда я впервые приготовил для семьи Мехди традиционный русский ужин, его мать бросилась фотографировать диковинные яства (селедка, щи, гречневая каша, брусничный морс), чтобы потом рассказывать и показывать родным в Тегеране. «Мама говорит, что ничего более странного в жизни не пробовала».

Любовь к еде не то чтобы заменила моему другу любовь к спорту, но как бы уравновесила ее. Теперь он выглядит как толстый атлет. И хотя он больше не тягает штангу, тяга к физическим нагрузкам никуда не делась. Страстный походник, он готов в любой момент сорваться с места. Наспех собрав рюкзаки, упаковать семью во внедорожник «субару» и отправиться в какую-нибудь канадскую или пенсильванскую глушь. Часами бродить по лесам и горам, а вечером разбить лагерь на лоне природы, развести костер и, хлебнув лишнего из походной фляги, подбивать друзей-собутыльников на состязание: кто больше раз отожмется.

Сегодня ни до Канады, ни до Пенсильвании нам не добраться. «Но горка в Колд-Спринг-Харборе – это тоже неплохо», – утешает не то меня, не то самого себя Мехди. Он забирается на эту горку всякий раз, когда пребывает в растрепанных чувствах или когда ему нужно подумать о науке. При этом он предусмотрительно берет с собой диктофон. Лезть в гору, через одышку наговаривая на диктофон внезапные озарения, – в этом он весь. Мне этот подход очень созвучен. Одышка с диктофоном. За три с половиной часа на горе мы додумываем все, чего нам не хватало. Вечером дописываем основную часть гранта, уже ни на что не отвлекаясь, пока в соседней комнате мать Мехди читает детям «Хезаройек шаб» – персидские сказки на ночь. Скоро все уснут. После горки в Колд-Спринг-Харборе я и сам мечтаю принять горизонтальное положение. Если бы не крепкий иранский чай, я бы сейчас отрубился прямо тут, за рабочим столом. Может, и мне приснились бы герои восточных сказок, дивы, джины и пери, быстроногий конь Рахш и волшебная птица Симург, визири, гулямы, мобеды и дервиши, дружно колдующие над мультиплексной иммуногистохимией… «Эй, а ну не спать! Пойдем прогуляемся до „Джордан-маркета“, купим халвы к чаю».

«Джордан-маркет» – иранский продовольственный магазин через дорогу от дома Мехди. Мы наведываемся туда чуть ли не всякий раз, когда я прихожу к ним в гости. И всякий раз Мехди сообщает мне по большому секрету, что недолюбливает владельцев магазина.

– Понимаешь, это старые эмигранты, из предыдущей волны. Мы с ними не очень ладим. Для них последние сорок лет в Иране – беспросветный мрак, а мы, приехавшие позже, чем они, как бы олицетворение этого мрака. С одной стороны, они правы: исламская республика – это мрак. Но у мрака есть оттенки, в которых они не разбираются. Зато они все обожают шаха и мечтают о его возвращении.

– А шах был совсем плохой?

– Ужасный. Не лучше, чем муллы. Я, честно говоря, вообще не знаю, когда было хорошо. При Каджарах? При Мосаддыке? Может, при Мосаддыке. При Пехлеви[35] – точно нет. При англичанах – тоже. Про нынешних и говорить нечего. Из огня в полымя.

Я вспоминаю, как три месяца назад, когда мы отмечали Шаб-е Ялда, Мехди иронично перефразировал зороастрийскую подоплеку зимнего праздника: «В общем, в этот день силы зла отступили, решив, что люди и без них справятся».

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий я всегда бросаюсь учить новый язык. Фарси – одиннадцатый по счету. И первый, для изучения которого необходимо освоить новый, отличный от кириллицы и латиницы, алфавит (ни c корейским хангылем, ни с амхарской письменностью у меня толку не вышло). Алфавит – это отдельный челлендж. Но я упорен: пять раз в неделю занимаюсь с преподавателем в зуме, плюс домашняя работа и ежедневное прослушивание аудиокурсов. Если уж учить, то всерьез. Моя учительница Махназ – иранка, живущая на Сицилии. Спрашивает: «А у вас там есть знакомые иранцы?» Я объясняю, что живу на Лонг-Айленде, где расположилась одна из самых больших иранских общин в Америке. Тут и магазины есть, и рестораны, и культурные мероприятия. И – да, конечно, персоязычные друзья и знакомые. «Везет вам, – вздыхает Махназ, – а у нас тут ничего нет. Ни общения, ни магазинов. Наши знакомые итальянцы все уверены, что персидская кухня – это хумус и бабагануш».

Есть такая теория: после пятого или шестого языка все последующие даются гораздо легче. Дескать, тому, кто учил десять языков, освоить одиннадцатый – раз плюнуть. Может, для кого-то это и так, для меня – точно нет. После полугода усилий я начал читать на уровне двоечника-первоклашки. Из еженедельного списка новых слов запоминаю процентов десять, да и те тут же забываю. С грамматикой… Казалось бы, грамматика – это еще полбеды, индоевропейский язык все-таки. Но как не запутаться в глаголах? Во всех этих «шенидан», «нешастан», «шостан»[36]? Или, скажем, как запомнить, где используется вспомогательный глагол «кардан», где «задан», где «шодан», а где «додан»? Черт ногу сломит! И все же, все же… Никогда бы не поверил, что однажды начну понимать вязь; буду хоть и со скоростью улитки, но все же читать «Маснави», учить наизусть рубаи Хайяма в оригинале. А главное – смогу кое-как понимать и кое-как вести беседу с Санам, матерью Мехди, не говорящей по-английски. Она живет между Нью-Йорком и Тегераном, проводит полгода здесь, полгода там. Здесь у нее старший сын, Мехди, внучки Элиса и Эмилия. Там – младшие сыновья и их семьи. В Нью-Йорк она всегда приезжает в начале учебного года, а уезжает перед Наврузом. Сидит с детьми – уже не с двумя, а с четырьмя. Соня с Дашей ее любят, говорят, она готовит лучшую на свете лазанью.

Подав наконец заявку на грант, мы разводим костер во дворе у Мехди и Наргес, как делают все иранцы в преддверии праздника. «В детстве я больше всего любил, когда ранней весной во дворе разводили большой костер и пекли в нем картошку», – говорит Мехди, и я тут же вспоминаю свой московский двор. «…А зимой на улицах продавали горячую печеную свеклу, посыпанную гольпаром[37]… Вот что такое счастье». Печеная свекла с гольпаром, хрустящий теплый сангак[38]. Или квас из бочки, беляши, завернутые в газету. Запах весны на улице Демьяна Бедного. Вот о чем невозможно теперь думать, вот чего мы внезапно лишились: возможности ностальгии. К тоске по детству больше нет доступа.

Но есть Грейт-Нек, где петарды взрывают не только на Четвертое июля, но и на Навруз. Все готовят хафтсин – традиционный праздничный стол, на котором выложены обязательные атрибуты, чьи названия начинаются на букву «син»: яблоко («сиб») символизирует красоту, чеснок («сир») – здоровье, ростки чечевицы («сабзе») – возрождение природы, гиацинты («сомбол») – любовь, хлебный пудинг («саману») – достаток, уксус («серке») – терпение и мудрость, сумах («сомаг») – рассвет. Нарядный хафтсин, символ главного иранского праздника, кажется мне чем-то средним между новогодней елкой и тарелкой для Песаха. Я хожу по гостям, сравнивая хафтсины. Мехди говорит: «Некоторые используют в качестве сабзе ростки пшеницы или чеснока, но это неправильно. Лучшее сабзе для хафтсина – из чечевицы».

Субботним утром мы ведем детей на «большой хафтсин» в нью-йоркском Центре азиатских культур: детское представление, очень напоминающее елки из моего детства. Те же игры, конфеты, музыкальный спектакль. Родители фотографируют детей на фоне роскошного хафтсина в центре зала. Кроме обязательной семерки, этот хафтсин включает в себя дополнительные элементы: монеты («сэкке»), часы («са-ат»), крашеные яйца, печенье в форме золотых рыбок. Но пурист Мехди не признает этой отсебятины, его домашний хафтсин – по букве, всем хафтсинам хафтсин. После детского представления мы идем есть «кюкю сабзи» – новогодний омлет с зеленью, орехами и барбарисом. А вечером устраиваем прыжки через огонь. Тут мы, конечно, нарушаем традицию: через костер надо было прыгать три дня назад, в последнюю среду уходящего года («чахаршанбе сури»). Но в среду нам было не до того, мы дописывали заявку на грант. Дописали и сдали в самый последний момент, еле-еле успели забить тридцать гвоздей в один присест. Теперь, значит, будем праздновать «красную среду» в субботний вечер. Все от мала до велика, то бишь от Эмилии с Дашей до нас с Мехди, прыгают через костер со словами «Сорхи-е то аз ман, зарди-е ман аз то» («Румянец мой – от тебя, желтизна твоя – от меня»). Гори, гори ясно, забери желтизну, дай румянец, и да будет повержен Ахриман[39], да восторжествуют силы света, добра, человечности…

…Через два года Иран и Израиль вступят в полномасштабную войну. Мои родные и близкие будут прятаться в миклатах от ударов иранских ракет, а семьи Мехди и Наргес, включая бабушку Санам, которая готовит лучшую на свете лазанью, будут пытаться выбраться из Тегерана, но – все дороги перекрыты, на заправках нет бензина, всюду паника… Наргес будет не спать ночами, а Мехди «уйдет в себя», как случается с ним каждый раз, когда происходит какое-нибудь несчастье (в прошлый раз – когда умерла его тетя, а отец попал в реанимацию). В течение нескольких дней с их родными в Тегеране не будет никакой связи, и за эти несколько дней борода у Мехди полностью поседеет. Мы будем звонить друг другу, растерянно бормотать что-то о любви и дружбе, уверять, что мы – тут, рядом… Но, как бы нам ни хотелось этого избежать, в отношениях появится дистанция, неловкость, невозможность говорить без оглядки.

До поры до времени мир новостной ленты, затягивающий и сводящий нас с ума, как телевизионная «семья» сводит с ума Милдред из антиутопии «451 градус по Фаренгейту», на самом деле не соприкасается с нашей отдельной, каждодневной реальностью. И, вероятно, лучшее, что можно предпринять, – это возделывать свой огород, сосредоточиться на том, что (тех, кто) тебя окружает, не давать виртуальной «семье» свести тебя с ума. Можно даже пытаться противостоять тотальной войне из виртуального мира, идя на сближение с Другим. Три года назад Мехди ввел меня в микрокосм персидской диаспоры с их шумными праздниками, модными нарядами, экстравагантными танцами, бешканом, таарофом[40], политическими спорами и манерой общения, так сильно напоминающей нашу, русско-еврейскую. Вот уже три года я учу фарси и теперь, когда смотрю иранские фильмы, при подсказке субтитров на удивление много понимаю. Иранская культура и персидский язык – уже совсем не чужие. Но вот на другом конце света вспыхивает новая война, и «виртуальное» моментально становится самым что ни на есть реальным. Все рушится. Даже близкая дружба вдруг рискует перейти в приязненные, но несколько натянутые отношения, где нет уже никакого общего «мы», а есть мы и они. Так во многих языках мира (например, в малагасийском, который я пытался учить десять лет назад) существует понятие клюзивности – различие между местоимениями, означающими «мы с вами» и «мы без вас». Этот переход от одного «мы» к другому мне всегда нелегко давался.

Когда в начале рабочего дня я вижу в списке новых пациентов африканскую фамилию, сразу начинаю отгадывать, из какой человек страны. Ганцев и нигерийцев я почти всегда определяю безошибочно. Эфиопов и малагасийцев – тоже: их фамилии не спутаешь ни с какими другими. Несколько фамилий легко опознаются как кенийские. Траоре, Сиссе и Кейта – скорее всего, из Мали; Фаль и Диоп – из Сенегала. С остальными сложнее. Как быть, например, с фамилией Мамаду? Тут можно угадать только регион: Западная Африка. Сенегал? Гвинея? Буркина-Фасо? Из мусульманских стран Западной Африки в плавильном котле нью-йоркских диаспор больше других представлены Сенегал и Мали. Но для малийцев фамилия Мамаду менее типична. Значит, с наибольшей вероятностью – Сенегал.

– Из Сенегала, – уверенно сообщаю я своей медсестре Маргарет.

– Хм. В медкарте написано: родилась в Судане. Это рядом с Сенегалом?

– Не совсем… Судан – северо-восток, а Сенегал – самый запад.

– То есть на противоположном конце континента. Поздравляю, вы снова в точку.

Странно все-таки: у суданцев, сомалийцев, занзибарцев, то есть у мусульман из Восточной Африки, часто встречается фамилия Мохамед, а вот Мамаду (другой, более «африканизированный» вариант той же фамилии), кажется, почти никогда. Или просто мне не попадалась?

В Судане я не бывал. Был на границе Эфиопии с Суданом и даже пытался эту границу пересечь, но получил от ворот поворот из-за израильского штампа в паспорте. Пожалуй, эту историю рассказывать новой пациентке я не стану. Лучше вспомню, как почти десять лет назад попал в гости к суданской «чалту» (тетушке), устроившей «ресторан на дому» в Олбани, где живут мои родители. Там я попробовал асиду и киссру с разнообразными мула[41]. Опыт подсказывает, что самый простой способ войти в контакт с выходцами из какой-нибудь далекой страны – это сказать пару фраз на их языке или назвать какое-нибудь блюдо, а лучше два-три, из их национальной кухни. Неказисто, зато работает безотказно. Вот и тут: услышав про асиду и киссру, суданка засмеялась и захлопала в ладоши с такой готовностью, как будто только этого и ждала. Почему такой бурный восторг? Чтобы понравиться доктору? Или, наоборот, чтобы убедить себя в том, что этот доктор нравится ей? Или ни то ни другое, а просто некий культурный код, сочетание африканской экспансивности с восточным стремлением сделать собеседнику комплимент? Скорее так. Мне же понравиться новой пациентке несложно: у меня для нее хорошие новости. Хотя у нее сразу два онкологических заболевания, рак щитовидки и рак молочной железы, оба выявлены на самой ранней стадии, стало быть, излечимы в девяноста пяти процентах случаев. «Мы вас вылечим, это я практически могу гарантировать. Настолько, насколько в жизни вообще можно что-либо гарантировать». Суданка снова захлопала в ладоши, на глазах у нее выступили слезы. Теперь это уже точно был не культурный код, а искренняя реакция – та, ради которой я выбрал свою профессию. Нет ничего драгоценней счастья тех, кого ты способен вылечить.

В конце консультации я все-таки не удержался:

– А можно я вам задам вопрос на другую тему? Ваше имя, Амани Мамаду… Правильно ли я понимаю, что Мамаду – не очень распространенная в Судане фамилия?

Снова аплодисменты и смех.

– О, доктор, вы знаете Африку так, как будто вы сами африканец! Мое девичье имя – Амани Хамид. А Мамаду – фамилия моего бывшего мужа. Он – сенегалец, мы с ним сошлись, когда я жила во Франции. Скажите, вы сами, случайно, не из Африки? Может быть, из Алжира или из Марокко?

– Нет, я родом из России.

– Правда? Моего младшего брата зовут Гагарин. Гагарин Хамид. Это ведь русское имя, да? У нас в Судане тоже так иногда называют мальчиков.

Тут уж мной овладело любопытство, и я, вопреки правилам, расспросил ее во всех подробностях – не про суданское имя Гагарин, а про то, как ее занесло сначала во Францию, а затем из Франции – в Америку. Я не ошибся: биография и правда необычная. Родилась в Хартуме в семье адвоката-правозащитника, в подростковом возрасте переехала с семьей в Бельгию (вынужденная эмиграция – следствие правозащитной деятельности ее отца). Училась в Льежском университете, на факультете международных отношений. Затем перебралась в Гренобль, где поступила в магистратуру, но не окончила («Это все сенегалец виноват»). Родила двух дочерей, развелась с сенегальцем, устроилась на работу в какую-то международную НПО и таким образом попала в Нью-Йорк, но быстро ушла с этой работы (то ли она ушла, то ли ее ушли) и… полностью сменила профиль, организовав первый в Нью-Йорке кейтеринг суданской кухни.

– Моя компания называется «Хартум кейтеринг». Скажу вам по секрету, вся компания – это я сама. Сама все готовлю, пеку, доставляю. Раньше со мной мои дочки работали, а потом им надоело. Но я и сама справляюсь, даже с большими заказами научилась дело иметь. Тамию[42] готовлю, кефту, красный рис, асвад[43]. Но основная моя специальность – это самбуса. Знаете, что это такое? Пирожки такие, их и арабы готовят, и эфиопы. В Индии их называют «самоса», а еще где-то, я уж не помню где, называют «самса». Они у разных народов по-разному получаются, у каждого свой рецепт. Наши, суданские, – самые лучшие. Тесто тонкое, легкое. Хрустящее. А начинка может быть мясной, а может и овощной. Или из сыра, например… Вообще-то, доктор, я – царица. Нубийская царица самбусы, так меня называют. Потому что моя самбуса похожа на пирамиды. Не египетские пирамиды, конечно, а наши, нубийские. Надеюсь, вы знаете, что в Судане тоже есть пирамиды?

– А вы бывали в Судане с тех пор, как уехали?

– Конечно! Пока можно было, каждый год ездила. Иногда по несколько раз в год.

– Но ведь, насколько я понял, вашего отца там преследовали…

– Ну, у нас знаете как? Вчера преследовали, сегодня – нет. Сегодня – враг народа, завтра, иншалла, лучший друг, а послезавтра – снова враг. Когда я ездила, все было спокойно. Мне другое там не нравилось: как только люди узнают, что ты из Америки приехал, все сразу начинают тянуть из тебя деньги. В очередь за подачками выстраиваются. И это нам оплати, и то. Думают, в Америке все в золоте купаются. А что я здесь самбусу леплю, спины не разгибая, и при этом еле-еле свожу концы с концами, этого им никак не объяснишь. Зато знаете, что я вам скажу, доктор? В Америке со мной все время что-то не так. Аллергии какие-то, боли в суставах. Все время. А как только в Судан приезжаю, сразу, машалла, все как рукой снимает… Но это раньше было… А теперь в Судан уже не поедешь. Теперь там война и голод. Нет ничего страшнее голода. Все, кто в Судане вырос, это знают. Может, потому я все эти годы так продвигаю суданскую кухню, готовлю днем и ночью… Чтобы голод отвадить. Моя бабушка так делала: чем скуднее у нас запасы, тем она пышнее пир готовила. Из суеверия. Чтобы ни голода не было, ни войны. Помните, как хиппи говорили: «Занимайся любовью, а не войной». Вот и я говорю: «Готовь еду, а не войну». В следующий раз принесу вам самбусы.

На следующий прием Амани действительно пришла с двумя огромными подносами, которые ей помогала нести ее подруга, степенная африканская женщина в цветистом шелковом платке.

– Это Фату, она ваша коллега, доктор.

– Очень приятно. Вы тоже врач?

– Нет, я психолог.

– Она – профессор психологии, доктор, преподает в вашем же университете! Когда мы с дочками приехали в Америку, Фату стала здесь моей первой подругой. И до сих пор у меня никого нет ближе.

– Обещайте, доктор, что позаботитесь о нашей Амани. Она нам нужна здоровая и бодрая.

– Не волнуйтесь, Фату, все будет хорошо.

– Вот видишь, Фату, я тебе говорила, что я в надежных руках. Смотрите, доктор, здесь самбуса, ее желательно чуть-чуть подогреть в духовке, только не пересушите. А здесь – асвад, его греть не нужно. Надеюсь, вам понравится. И подумайте, что бы вы хотели, чтобы я приготовила в следующий раз.

– Спасибо, Амани, это выглядит невероятно вкусно. Но, честное слово, не надо больше ничего готовить, тут и так еды на целый полк!

Но на следующий прием Амани снова принесла огромный поднос самбусы.

– Мне очень неловко, Амани, прошу вас, не надо больше самбусы…

– Вам она не нравится?

– Как же она может не нравиться? Очень нравится! Просто…

– Вот и прекрасно. Пока я у вас лечусь, буду готовить вам самбусу. Я же это не только для вас делаю, но и для себя. Чтобы выздороветь. Пожалуйста, не запрещайте мне.

Этих подносов хватало на все отделение. Дошло до того, что наши техники с вечера проверяли запись в регистратуре и, увидев ее имя в списке пациентов, записанных на утренний прием, кидали клич: завтра ланч с собой не приносим. При этом один из них, набожный пакистанец, на всякий случай уточнил: «А она у вас из Южного Судана или из Северного?» Я сказал, что из Северного, и он выдохнул с облегчением: «Тогда – окей, халяль».

Суданская кухня – на удивление органичная смесь африканского c арабским. Экзотичная, но не настолько, чтобы быть «на любителя», а ровно настолько, чтобы заинтересовать и всем понравиться. Фалафель, но не из нута, а из черноглазого горошка. Бараньи шашлыки, но обвалянные в арахисовой крошке (агаше). Бабагануш, но с добавлением арахисовой пасты (асвад). Арахисовые соусы (даква) – это африканское. Как и асида: колобки из рисовой муки, напоминающие нигерийское фуфу или кенийское угали. А фалафель, кефта, махши – арабское. Жаркое из баранины (шайя), похлебка из портулака с чечевицей (ригла), густой суп из конских бобов или из бамии – и арабское, и африканское одновременно (хотя в суданских блюдах бамия – скользкая и липкая, как любят африканцы, а у арабов ее, наоборот, предварительно вымачивают в уксусе и не режут во время тушения, чтобы избавиться от склизкости). Блюдо гима, представляющее собой рис с овощами и бараньим фаршем, напоминает арабский макбус, а блюдо из риса с томатом и перцем – куда ближе к западноафриканскому джолофу. Но главная гастрономическая достопримечательность – самбуса. Мероитские пирамиды в миниатюре.

После того как пациент заканчивает курс лучевой терапии, он продолжает наблюдаться в течение нескольких лет. Я назначаю плановые проверки раз в три, шесть или двенадцать месяцев, в зависимости от степени вероятности рецидива. Некоторые предпочитают приходить на прием чаще, чем того требует клинический протокол. Я не возражаю: душевное спокойствие пациента – это тоже важно. Кроме того, я часто даю пациентам свой номер мобильника: это уже для моего собственного спокойствия. Большинство людей не станет дергать врача без повода. Если же человеку неожиданно стало плохо, мне важно узнать об этом сразу, а не в начале следующего рабочего дня.

Амани приходила со своими подносами каждые три месяца. С точки зрения онкологии все было в порядке: лечение прошло успешно, шансы рецидива минимальны. Но в какой-то момент у нее появились странные симптомы, которые невозможно было объяснить ни ее онкологическими диагнозами, ни побочными эффектами лечения. Я направил ее к ревматологу, и тот после длительного обследования поставил редкий диагноз: склеродермия[44].

– Знаете, доктор, я всегда гордилась тем, что у меня такая хорошая кожа, совсем без морщин. Я ведь в свои пятьдесят семь выгляжу максимум на сорок, мне все так говорят. А теперь выяснилось, что это – тоже симптом болезни. Скажите, у вас много пациентов с такой болезнью?

– Нет, склеродермия – довольно редкое заболевание.

– А в сочетании с раком груди и раком щитовидки?

– Еще реже.

– За что же это мне, а, доктор? Чем я заслужила? Может, Аллаху неугодна моя самбуса?

В другой раз она позвонила мне по вотсапу из Европы, где гостила у каких-то родственников.

– Доктор, простите, что вам трезвоню… у меня какие-то шишки повыскакивали, я очень волнуюсь… можно я вам по видео покажу?

Ревматология – совсем не по моей части, но тут из дальнего ящика памяти, где уже двадцать лет пылятся никогда не вспоминаемые латинские названия (ворох мединститутских познаний), я достал наудачу диагноз – и диагноз оказался верным. Erythema nodosum, узловатая эритема. Одно из проявлений саркоидоза или, в редких случаях, склеродермии.

– Мне кажется, это просто симптом вашей аутоимунной болезни.

– То есть мне не надо прямо сейчас мчаться в больницу? Я еще не умираю? Машалла!

А потом настал день, когда Амани впервые пришла на прием без подноса: забыла.

– Знаете, доктор, я что-то последнее время все забывать стала. Сажусь за руль, выезжаю на шоссе и вдруг понимаю, что я совершенно не помню, куда и зачем я еду. Если пеку самбусу, всегда забываю включить духовку. Или, наоборот, выключить. В общем, все забываю.

– Мне кажется, нам придется сделать МРТ мозга…

– Ах да, вот видите, забыла вам сказать! Я же у невропатолога была недавно. Он сделал какие-то тесты. Я вам выписку принесла. Попыталась прочесть сама, но ничего не поняла. Вот, посмотрите. По-моему, там что-то серьезное…

Заключение ПЭТ-МРТ: признаки лобно-височной деменции или, с меньшей вероятностью, ранней болезни Альцгеймера. Господи… Я позвонил Фату.

– Понимаете, судя по тому, что Амани описывает, болезнь прогрессирует быстро. Я боюсь, она больше не сможет жить одна. Это просто опасно. Ей нужен постоянный уход. Я попросил ее дать мне телефоны дочерей, но она почему-то отказалась.

– Ох, доктор, дело в том, что они поссорились и она с ними уже почти год как не общается.

– Ни с той ни с другой?

– Да. Кроме меня и моего мужа, у нее никого нет.

– Тогда, может быть, вы могли бы связаться с ее дочерьми, объяснить ситуацию. Тут ведь уже не до обид…

– Я попробую.

Повесив трубку, я вернулся в кабинет.

– Ну что, поговорили с моей подругой?

– Да.

– Доктор, что со мной будет?

Я обнял Амани, пробормотал, что все будет хорошо, и у нее на лице появилась отсутствующая улыбка, смесь растерянности и спокойствия. Я подумал, что она и правда выглядит намного моложе своего возраста. От силы на сорок пять.

Каждую осень я просматриваю несколько сотен заявлений в ординатуру. Примерно две трети поступающих – американские врачи и студенты-медики, а треть – из других стран. В основном из Азии, Африки и Латинской Америки. Большинство из них я отсеиваю – не потому, что считаю их заведомо менее квалифицированными, а просто потому, что им, как правило, требуется визовая поддержка. А это по нынешним временам дело нелегкое. Администрация нашего госпиталя советует проявлять крайнюю осторожность при рассмотрении кандидатов, не имеющих американского гражданства или хотя бы вида на жительство. Помимо того, что Госдеп с большой долей вероятности не выдаст им визу, в большинстве случаев мы ничего не знаем о тех учебных заведениях, которые они оканчивали. Иначе говоря, перед нами кот в мешке, да еще на птичьих правах. Одно из исключений – Американский университет Бейрута, который в Штатах котируется не ниже собственно американских вузов. Тех, кто окончил медицинский факультет АУБ («ближневосточный Гарвард»), принимают везде.

История АУБ примечательна. Университет был основан американским миссионером Даниэлем Блиссом в 1866-м (изначальное название – Сирийский протестантский колледж). Первые двадцать лет преподавание велось на арабском, но от студентов требовалось также свободное владение турецким, французским и английским; с 1887-го все занятия – исключительно на английском. В 1945-м двадцать выпускников АУБ оказались в числе тех, кто разработал и подписал Устав ООН. В годы гражданской войны в Ливане террористы «Хезболлы» убили ректора университета и похитили около тридцати профессоров. В 1991-м, предположительно, они же взорвали главное административное здание. В 2020-м администрация объявила, что университет находится на грани банкротства и вынужден увеличить плату за обучение на 160 процентов. Это повлекло за собой студенческие демонстрации, которые разгоняли со слезоточивым газом. Но, несмотря ни на что, фабрика звезд под названием Американский университет Бейрута продолжает поставлять миру знаменитых ученых, врачей, политиков и писателей. Список выпускников выглядит как «Who is who» арабского мира.

Вот почему к врачам с дипломом из АУБ – особое отношение. Это альма-матер многих моих коллег. Кардиохирург Шамседдин, завотделением хирургии головы и шеи Обейд, гематолог Салман и другие – все оттуда. Среди моих партнеров по биомедицинским исследованиям тоже полно «АУБшников». Ливанцы, сирийцы, палестинцы – весь многоликий Левант, от друзов и маронитов до суннитов, шиитов и алавитов. У многих из них за спиной ужасы войны. Взять хотя бы нашего с Мехди аспиранта Раафата, бежавшего из Сирии с матерью, младшим братом и младшей сестрой. Отец Раафата погиб во время бомбежки. После того как семья оказалась в лагере для перемещенных лиц, у матери случился инсульт, и двадцатилетний Раафат остался за старшего. Вывез парализованную мать, брата и сестру в Америку. Работал здесь сиделкой и парамедиком, пока не поступил к нам в аспирантуру. Удивительное дело: быть сиделкой куда прибыльней, чем аспирантом. На стипендию семью не прокормишь, приходится крутиться. Но Раафат не жалуется.

В 2024-м «ближневосточный Гарвард» не отстает от Гарварда американского по части пропалестинских демонстраций. И тут и там студенты скандируют «From the River to the Sea», призывая к расправе над сионистами. В Ливане врачи из АУБ делают все возможное для спасения боевиков «Хезболлы», пострадавших при взрывах пейджеров. А в Нью-Йорке евреям советуют не ходить по улицам в кипах, не выпячивать свое еврейство. Во время демонстраций в Колумбийском университете администрация просит студентов-евреев покинуть кампус и перейти на удаленное обучение – ради их же безопасности. Во время благотворительного ужина волонтерской организации, в которой я состою уже много лет (той, что отправляет американских врачей в Африку), ко мне, перегнувшись через стол, обращается профессор-африканист из Пенсильванского университета. Он услышал, как я сказал официанту, что не ем свинины. «Можно я задам вам неловкий вопрос? – начинает он вкрадчивым полушепотом. – Вы не едите свинину, потому что вы… еврей?» Последнее слово он не произносит вслух, а обозначает беззвучным шевелением губ, при этом заговорщицки подмигивая: мол, он не выдаст. «Да, именно так. Потому что я еврей», – подтверждаю я во весь голос. И он начинает махать на меня руками: тише, тише, он-то, конечно, ничего не имеет против, но зачем же привлекать внимание, ведь это же… ну, сам должен понимать… Нет, я не понимаю. Не могу понять, в каком мире вдруг очутился и кто все эти люди, так отчаянно ратующие за равноправие всех рас, полов и ориентаций – и столь же отчаянно выкрикивающие лозунги, равноценные извечному «бей жидов». Кто они, эти новые черносотенцы? Кажется, некоторых из них я еще совсем недавно считал своими друзьями. Сколько их помню, они всегда выступали за все хорошее и против всего плохого. Кто же мог знать, что быть евреем – из плохого? Думаю, они и сами узнали об этом недавно. Или догадывались и раньше, но боялись поверить? Теперь верить можно и нужно. Убедить себя в том, что ХАМАС – борцы за справедливость и равенство, а Насралла – новый Нельсон Мандела. Верить Би-би-си и прочим СМИ, выдающим боевиков за мирное население, многоэтажные дома за палаточные лагеря для беженцев, а Халеда Машаля[45], чье состояние оценивается в три миллиарда долларов, за вождя обездоленных. Верить, quia absurdum est.

К счастью, всего этого до сих пор удавалось избежать в общении с коллегами из мира науки и медицины – в том числе с ливанцами, сирийцами, палестинцами. Особенно с ними. Все они подчеркнуто доброжелательны. Меня поздравляют с Рош ха-Шана, я поздравляю с Ид аль-Фитром[46]. Политика остается за дверями госпиталя. Мы делаем общее дело, и это важней. Кто-нибудь мог бы задать каверзный вопрос, насколько она искренна, наша взаимная доброжелательность. Но это был бы глупый вопрос. При чем тут искренность – неискренность? Все всё прекрасно понимают, у каждого своя боль. Мы сидим за ужином с биоинформатиком Нашаатом, обсуждаем науку. Он знает, что у меня – друзья и родня в Хайфе, в Ришон-ле-Ционе. Я же ни на секунду не забываю, что у него половина семьи – на Западном берегу. «Как там твои?» – «Вроде живы. А твои?» – «Вроде тоже». В конце вечера мы по-дружески обнимаемся, договариваемся о следующей встрече. Все всё понимают. Когда рабочие отношения переходят в приятельские, мы изо всех сил стараемся поддерживать взаимную приязнь, держимся за эту соломинку. Возможно, когда меня нет рядом, они тоже повторяют «From the River to the Sea», хотя вряд ли. В любом случае мое негодование направлено не против них, а против тех, кто «за все хорошее и против всего плохого»: у тех-то нет родни ни на Западном берегу, ни в Газе, только уютная уверенность в собственной правоте.

Некоторое время назад Раафат привел нас в сирийское кафе «Лайла», и с тех пор мы с Мехди периодически устраиваем там «лабораторные собрания». По словам Раафата, это единственный сирийский ресторан во всем Нью-Йорке. Ливанских и палестинских – пруд пруди, а сирийский всего один. «А разве сирийская кухня так уж сильно отличается от ливанской?» – спрашиваю я. Не сильно, но отличается.

– Вообще-то еще сто лет назад Ливан был частью Сирии, – напоминает Раафат, – пока французы его не оттяпали. Мы – один народ. Но Ливан – это малая часть Сирии. Вот и ливанская кухня – малая часть сирийской. В Дамаске готовят одно, в Алеппо – другое.

– А разве сама Сирия не была до начала двадцатого века частью Османской империи? – спрашиваю я, и в воздухе повисает пауза.

– Знаешь, наша история – такая древняя и сложная, что мы сами в ней путаемся, – отвечает наконец Раафат. – Есть такой сирийский писатель, Закария Тамер, я его очень люблю. Так вот он написал одну вещь, я ее помню наизусть и всегда цитирую: «Кто такой сириец? Неизвестный гражданин, он не стал ни узником совести, ни святым мучеником, безропотно сносившим унижения и пожертвовавшим собой во имя борьбы за свободу. Сириец – это тот, кто живет за пределами Сирии, или тот, кто, живя в ее пределах, готовится покинуть ее, как только это станет возможно. И объединяет этих двоих – того, что снаружи, и того, что внутри, – ненависть к тиранам и их режимам от А до Я».

Снова – пауза.

– Я только знаю, что у нас в Иране всегда была веротерпимость, – невпопад заявляет Мехди, – пока не пришли муллы, конечно.

– Сирийцы и ливанцы не один народ, – вступает в разговор ливанец Ашраф. – Кажется, во время «Кедровой революции» мы это доходчиво объяснили. Сирийцы – это сирийцы, а ливанцы – потомки финикийцев, жителей побережья. Бейрут всегда был культурным центром, а про Сирию у нас говорят, что она большая, но провинциальная. Кстати, по площади-то она раз в двадцать больше Ливана, но в численности населения разница не так уж велика.

– Это потому, что половина населения Сирии бежала из страны во время войны. Причем многие из них осели в Ливане. У нас же всегда так: когда у нас война, мы к вам бежим, а когда у вас бомбят, вы – к нам. Так и бегаем туда-сюда.

– Нет, ливанцы в Сирию не бегают.

– А куда бегают? Короче, большинство ливанцев тоже живет не у себя на родине. Сейчас проверим в Гугле… Вот, пожалуйста: в мире восемнадцать миллионов ливанцев, большинство живет за пределами Ливана. Между прочим, тут написано, что в Америке восемьдесят тысяч сирийцев и больше двух миллионов ливанцев. Неудивительно, что ливанских кафе – как грязи, а сирийское – всего одно.

– Я же сказал, мы – мореходы, потомки финикийцев. Поэтому нам и дома не сидится. Между прочим, финикийцы и открыли Америку, за две тысячи лет до Колумба.

– Это где сказано?

– Это все знают. Могу прислать ссылку.

Владельцы «Лайлы» – из Дамаска. И внутри кафе все пропитано ностальгией по старому Дамаску. Фотографии в рамках, светильники, безделушки. Как писал Халиль Джебран[47], «воспоминание – род встречи, забвение – род свободы». Эмигрантская ностальгия – смесь того и другого. Хозяин, пожилой сухопарый человек, удивительно похожий чертами лица на Сергея Юрского, излучает грустное спокойствие. Не суетится и не кипятится. Его сын – смуглолицый качок, с головы до ног покрытый татуировками, – говорит так, как говорят жители Бронкса. Эдакий «street talk» c характерным произношением. Если бы я встретил его на улице Бронкса, решил бы, что он пуэрториканец. Эти бицепсы, эти татухи и эта манера речи совершенно не вяжутся с той трогательной почтительностью, с которой он относится к отцу-эмигранту. Отец рассказывает: жена умерла от рака, когда сын был совсем маленьким, и с тех пор они тут вдвоем, он и сын. «Слава Аллаху, что он у меня такой хороший мальчик».

Мехди заказывает «поляну», и нам начинают выносить блюдо за блюдом: лабне, хумус, бабагануш, мухаммара (острый соус из алеппского перца и грецких орехов), фаттех (йогурт с хумусом, чесноком, орехами и кусочками лепешки), долма (она же – сарма и ябрак), макдус (фаршированные баклажаны), тошка (пита, начиненная сужуком и козьим сыром), рыба в соусе из тхины и даже традиционное блюдо алавитов – мсаббаха (картофельное пюре с лабне, лимонным соком, чесноком, мятой и жареными кедровыми орешками). Все это – мезе, то есть закуски. По левантийской традиции, мезе на столе должно быть как можно больше. За соседним столом сидит большая компания – у них на столе, наверное, тридцать или сорок разных закусок. У нас – поскромнее, но тоже глаза разбегаются. Одного киббеха – четыре вида.

Киббех – национальное блюдо Сирии и Ливана. Шарики из баранины и крупы булгур с разнообразными специями. Четыре вида – далеко не предел. В Алеппо знают семнадцать классических способов приготовления киббеха. Это не блюдо, это целая наука. А наука – это то, что поверх национальных границ, она как ничто другое сближает тех, кому положено враждовать (сидящие за этим столом – наглядное тому подтверждение). В науку киббеха посвящены не только сирийцы и ливанцы, но и израильтяне: суп с киббех – сефардский ответ ашкеназскому супу с кнейдлах. Разница, однако, в том, что суп с кнейдлах всегда готовится примерно одинаково, а у супа с киббехом, как и у самого киббеха, есть много вариантов: есть зеленый суп «хамуста» с лимоном и кабачками, есть свекольный «селек», он же – «куббех адомах», есть желтый «куббех хаму» (желтизна – от куркумы), есть «куббех нуах» с листьями турецкого щавеля. Израильский суп «хамуста» – это как если бы в обычный щавелевый суп добавили восточных специй, и в этом супе плавают клецки с мясной начинкой, похожие на литовские цеппелины. «Селек» же похож на свекольник, но тоже с восточным обертоном. Удивительно, как далекое левантийское вдруг оказывается знакомым, похожим на восточноевропейское.

В меню «Лайлы» имеется киббех классический (жареный), тушенный в йогурте («киббех лабанье»), сырой («киббех найе», левантийский вариант бифштекса по-татарски) и приготовленный в вишневом соусе с тамариндом (рецепт из Алеппо). Жареный киббех, как и многие другие блюда, обильно полит тхиной. «Вот главное отличие сирийской кухни от нашей, – поясняет Ашраф. – Они все топят в тхине».

В другой раз мы отправляемся в ливанский ресторан «Бейт зайтун». Тут на стенах – фото развалин Сидона, Библоса и Тира. Чем не повод для трепа про древнюю историю? Эту топонимику я помню с детства: города из любимой книги Василия Яна «Финикийский корабль». Ливанцы – потомки финикийцев. Но кем были финикийцы? Великая цивилизация, начисто стертая с лица земли. Правда ли, что они за две тысячи лет до испанцев и португальцев проложили путь в Индию, обогнули Африку (как свидетельствует «Перипл» Ганнона) и доплыли до Америки? Правда ли, что греческие досократики были учениками финикийских натурфилософов? Что Демокрит и Левкипп восприняли атомистическую теорию от Моха Сидонского, а первым пифагорейцем и основателем социальной философии был Санхунйатон? Что и многие библейские притчи – наследие финикийцев? Пифагорейское переселение душ, иудейский буквенно-числовой мистицизм и даже первый намек на теорию эволюции – все оттуда. Но римляне сожгли библиотеку Карфагена, и из всей, по-видимому, огромной финикийской литературы нам остались лишь практические советы Магона по части агрономии и виноделия.

Правда ли, что финикийцы и древние евреи – один народ? Что между ними практически не было культурных и языковых различий (не больше, чем между современными ливанцами и сирийцами)? Есть такая теория: не близкородственные, как жители Моава, Угарита и Аммона, а именно один народ (недаром и некоторые жители североафриканских колоний Финикии обратились в иудаизм). Почему бы и нет? Конечно, в генезисе ближневосточных народов черт ногу сломит. Откуда происходят самаритяне или, например, мандеи? Кто тут потомки Хама, смеявшегося над наготою Ноя, а кто – от благочестивого Сима? От библейского хитросплетения родственных связей голова идет кругом. Но, в конце концов, все они – аммонитяне, моавитяне, эдомитяне, израильтяне – были ближайшей родней. Это только в представлении «борцов за все хорошее и против всего плохого» нынешняя война в Израиле есть расовый конфликт между белыми евреями-колонизаторами и темнокожими аборигенами. «Но, по новым данным разведки, мы воевали сами с собой». Кстати, один из главных доводов в пользу изначального тождества евреев и финикийцев – в том, что последние были чуть ли не единственным народом Ханаана, с которым древние израильтяне никогда не воевали. Античная мудрость гласит, что нельзя воевать с теми, с кем ты делил пищу. А пища, как и язык, у них была общая.

Вот и сегодня национальная кухня – практически одна и та же, о чем свидетельствует название популярного израильского кафе в Гринвич-Виллидже: «Киббех». Впрочем, самый вкусный в городе киббех готовят не там, а в «Газале», чья хозяйка – из израильских друзов. Кроме киббеха, это место славится своими друзскими лепешками, жареными фрикадельками в разных соусах и многочисленными разновидностями хумуса. «Скажите, а друзы произносят благословение перед едой?» «У нас очень красивая религия, – уклончиво отвечает хозяйка, Газала Халаби, – но, как вы знаете, нам запрещается говорить о ней с посторонними. Могу только сказать, что иудаизм – тоже прекрасная религия, мне очень нравятся ваши традиции. Берегите их». После 7 октября Газала Халаби, будучи, как и многие друзы, патриоткой Израиля, вывесила над входом израильский флаг, и с тех пор у нее неоднократно разбивали окна и малевали на стенах антисемитские граффити.

В меню «Бейт зайтуна» тоже присутствует обязательный киббех (на сей раз – в соусе из айвы), а также сфиха, манакиш[48], маканек, печенка в гранатовом соусе, разнообразные мезе и разнообразные блюда из баранины. Все мясные блюда щедро приправлены ливанской смесью из семи специй (мускатный орех, имбирь, душистый перец, черный перец, гвоздика, пажитник, корица). Хозяин, молчаливый человек с сердито опущенными уголками рта, похожий на персонажа Суп-наци из телесериала «Сайнфелд», готовит все у нас на глазах: он и шеф-повар, и официант. Теперь я и сам могу судить, насколько сильно сирийская кухня отличается от ливанской. Думаю, куда меньше, чем Дамаск – от Бейрута. Но одно отличие налицо: в «Бейт зайтуне» половину меню занимает выпивка. Ливан, объясняют нам, славится своими винами и араком. Сирия – светская страна, и многие сирийцы, включая нашего Раафата, тоже не дураки выпить. Но Бейрут имеет репутацию самого разгульного города в арабском мире.

– Даже во время кризиса, а кризис у нас длится дольше, чем я живу на этом свете, – говорит Ашраф, – в бейрутских барах и ночных клубах всегда были толпы. Только когда нас начинают бомбить, все слегка затихает. Но как только бомбежки закончатся, один садик скажет другому: хабиби, чё-то нас давно не бомбили, бомбоубежище простаивает, почему бы нам не устроить там пати? Подсуетятся, договорятся с кем надо, и – раз, в помещении бомбоубежища новый клуб открылся. Вот что такое Бейрут.

– А я вот что хочу заметить: у вас, арабов, Ливан и Сирию называют «Аль-Шам», а по-персидски «шам» означает «ужин». Стало быть, мы пришли на ужин в правильное место! – говорит Мехди, и мы все чокаемся араком.

После арака языки развязываются – теперь разговора о войне не избежать. Мехди говорит:

– Израильтяне наконец-то сделали то, с чего следовало начинать, – убрали Насраллу, убрали Синвара. Молодцы, чего уж там. Мы все теперь ждем, когда они нашего аятоллу грохнут. Надеемся. Единственное, чего я не понимаю, – это зачем было вырезать столько мирного населения. Женщин, детей… То есть понимаю, конечно, око за око. Но не принимаю. Я потому и против всякой религии, что они все мстительные – что ислам, что иудаизм…

– Мехди, о чем ты говоришь? Какое «око за око»? Там под каждой школой и каждой больницей – склад боеприпасов, ХАМАС специально так все устроил, у них мирное население в качестве щитов…

– Да, я все это понимаю, но все равно… Если мой сосед-маньяк ворвался ко мне в дом, изнасиловал и убил мою жену, его нужно арестовать и судить. Но это не значит, что я теперь должен вломиться к нему в дом и убить его жену, правда? Это ставит нас на одну доску, вот я о чем.

– Ага, а что, если он не только убил твою жену, но еще взял в заложницы твоих дочерей? Наверняка ведь ты к нему постучишься. И тут обнаружится, что он заставляет собственных детей стоять в дверях в качестве живого заслона. Что ты будешь делать в таком случае? Тебе жалко его детей, но и своих дочерей бросать ты, наверное, не захочешь. Что же делать? Предложить ему денег? Но ему не нужны твои деньги. А что нужно? Чего он хочет? Очень просто: он хочет, чтобы ты сдох. Он это говорит напрямую: пока ты не сдохнешь или пока я сам не сдохну, я буду продолжать вламываться к тебе в дом и убивать твоих родственников. А тут еще из соседних домов высыпают зеваки и принимаются кто во что горазд комментировать ситуацию. И комментарии примерно такие: маньяк на самом деле не виноват, он ведь, наверное, неспроста убил твою жену и взял в заложницы твоих дочерей. Наверно, он это сделал в отместку за то, что твоя родня плохо относилась к его родне. Он – жертва. И тебе, по справедливости, следует покориться и сделать то, чего он требует, то есть сдохнуть. А пока они галдят, твои дочери остаются в плену у маньяка, и он их, надо полагать, там не сладостями кормит. Вот такая ситуация, и «око за око» тут ни при чем. И, уж если на то пошло, может, ты мне объяснишь, Ашраф, почему в твоей альма-матер все так сочувствуют «Хезболле»?

– Кто им сочувствует? С чего ты взял? Или, по-твоему, когда в больницу поступает раненый боевик «Хезболлы», его не надо лечить? Что-то я не помню, чтобы в клятве Гиппократа оговаривался этот момент.

– Хорошо, а протесты на кампусе АУБ?

– А что протесты? Ты всерьез считаешь, что Израиль в этой войне не совершает ничего предосудительного?

– Я считаю, что, когда в конце Второй мировой войны союзники бомбили города в нацистской Германии, там погибло огромное количество мирного населения, и это было ужасно. Но что-то я не помню, чтобы Международный суд на этом основании признал Англию, Францию, США и СССР виновными в военных преступлениях…

– При чем тут Вторая мировая? Вспомним лучше предыдущую войну в Ливане. Между прочим, я из маронитов, а марониты – это фалангисты. Во время прошлой войны фалангисты были на стороне Израиля. А потом Израиль их бросил. Оставил на растерзание той же «Хезболле».

В этот момент в кафе входят две женщины, мать и дочь. Матери лет сорок, дочери около шестнадцати. Обе в хиджабе, в демисезонных пальто и длинных нарядных юбках. В руках у каждой из них – маркерная доска вроде тех, на которых пишут дежурное меню в некоторых кафе. Они волочат за собой эти доски, и поначалу я принимаю их за работниц кафе или уличных торговок. Но, приглядевшись, различаю, что на досках вовсе не меню, а обращение к добрым людям. Эти нарядные женщины – попрошайки. К ним тут же подходит одна из посетительниц – высокая худая девушка – и предлагает купить им ужин.

– Спасибо, дочка, прости нас, мы не от хорошей жизни побираемся. Тебя как звать?

– Сара.

– Буду за тебя молиться, Сара.

Мехди, Рафаат и Ашраф как по команде прикрывают ладонями свои стопки с араком и тянутся за кошельками. Я тоже достаю бумажник.

Вечером я читаю роман Гады ас-Самман «Кошмары Бейрута». Эту книгу мне посоветовал Ашраф. «Между прочим, – сказал он, – все, что сейчас наблюдается здесь и вообще на Западе, мы в Ливане проходили еще пятьдесят лет назад. Я имею в виду войну крайне левых с крайне правыми. У нас эта война пятнадцать лет длилась, да еще и с религиозной подоплекой. Крайне левые – это мусульманские фракции, из которых потом „Хезболла“ выросла, а крайне правые – это мы, марониты, под предводительством Пьера Жмайеля, чьими кумирами были Гитлер и Франко. Почитай „Кошмары Бейрута“, там все описано. Кстати, автор – тоже выпускница АУБ, одна из нас!»

Действие романа происходит в разгар той войны, когда велись бои за центр Бейрута, и жители нескольких фешенебельных многоэтажек, расположенных рядом с гостиницей Holiday Inn, превратились в заложников, в течение длительного времени лишенных возможности выйти из дому из-за непрерывных уличных перестрелок. Главная героиня романа – одна из таких заложниц. Будучи запертой в собственной квартире и отрезанной от внешнего мира, она постепенно сходит с ума от одиночества и голода, круглосуточно вслушиваясь в свист пуль и грохот артиллерии. В голову лезет сравнение с «Теорией общего забвения» Жузе Эдуарду Агуалузы. Но роман Агуалузы – аллегория в стиле магического реализма, а «Кошмары Бейрута» – автофикшен, где преобладает именно «авто», а «фикшена» как такового, кажется, не так уж много. Кровоточащая проза, феноменология войны с уходом то в галлюцинаторные видения, то в сбивчивые попытки осмысления. «…Война – цена, которую уплачивают за мир, а мир слабых – это всего лишь передышка для врага, во время которой он собирает силы для новой агрессии…» «…Ад людей, именуемый войной, более безобразен и дик, чем ад богов…» «…Кровь обладает одной магической особенностью – пролитая однажды, она требует новых кровопролитий…» И так далее.

Чем закончится эта война? Не знаю, боюсь думать об этом. И в то же время изо всех сил стараюсь не слушать популярных экспертов, твердящих, что война бесконечна. Кадры страданий непрерывно мелькают в новостной ленте, приучая нас к бесконечности войны. Впрочем, я помню и другие кадры. Неухоженного, обросшего и трясущегося Саддама Хусейна вытягивают из «лисьей норы» в пригороде Эд-Даура, где он прятался от американских солдат. А три года спустя он выкрикивает проклятия во время оглашения смертного приговора, вынесенного ему иракским судом. Дьявол-невидимка Яхья Синвар сидит один среди обломков, сгорбившись в кресле, в разбомбленном здании (кажется, это кресло – единственный уцелевший предмет мебели). За минуту до смерти он оборачивается в сторону подлетающего к нему дрона и запускает в него отломанным подлокотником. Окровавленный Каддафи молит о пощаде разъяренную толпу. Непобедимое зло неожиданно оказывается беспомощным и жалким. Так миру наглядно показывают: победа возможна. И мне становится страшно, когда я думаю о том, что зрелищность этой победы – не более чем утешительный приз, еще один намек на бесконечность войны. И вновь, и вновь одни читают кадиш, другие – фатиху…

«Заключаем такой договор: онкология – не приговор». «На семейном решили совете: доктор А. – лучший врач на свете». «Никогда, никогда, никогда… не сдавайся». «Верить в выздоровление… необходимо». Интересно, кто придумывал все эти лозунги, развешанные по стенам приемной? Те, что в рифму, – тошнотворно слащавы, а те, что без рифмы, – многозначительно банальны, да еще с этими дурацкими многоточиями. И те и другие вызывают чувство неловкости. Это неуклюжий маркетинг нового эмигранта, тщетно пытающегося попасть в тон, не чувствующего местную эстетику, не понимающего психологию. Чем больше старается, тем хуже получается. Хочется, чтоб было просто и эффектно, а выходит как у тех назойливых зазывал, торгующих безделушками возле пирамид Гизы. Дешевка, дурновкусие. Удивительно: на родном языке человек может быть сколь угодно тонок и остроумен, обладать безупречным вкусом и чутьем на пошлость, но, перейдя на чужой, немедленно сесть в лужу, стать тем, от чего всю жизнь шарахался. Кто сочинял рекламные лозунги? Сам Тадрос Аттиа, «доктор А.», и сочинял, больше некому. Мне, выросшему в эмигрантской среде, эта приобретенная неуклюжесть знакома до боли. Как знакомы и невероятные сочетания, защитные механизмы эмиграции: несколько наигранная открытость сочетается с пугливой зашоренностью; неистовое желание вписаться в новый, незнакомый мир – с естественной потребностью держаться своих; а тяга к своим – с невозможностью с ними уживаться в этих новых условиях, где каждый борется за место под солнцем. В этом смысле все эмигрантские общины если не одинаковы, как счастливые семьи у Толстого, то уж точно похожи друг на друга. Есть и еще кое-что, в чем выходцы из бывшего Советского Союза схожи с эмигрантами из Египта и Ливана. До сравнительно недавнего времени подавляющее большинство «русских» в Америке были евреями, большинство американских египтян – коптами, большинство ливанцев – маронитами. Те, кто в своей стране всегда ощущал себя этнорелигиозным меньшинством, внезапно оказались большинством среди выходцев из той страны, оставаясь при этом одним из многочисленных меньшинств в американском плавильном котле. Таким образом, они волей-неволей (одни охотно, другие – нет) взяли на себя роль культурных представителей оставленной ими страны. Роль, которая до эмиграции, скорее всего, показалась бы им несуразной. Это именно то, что роднит двух нью-йоркских жителей, советского еврея и египетского копта.

Несмотря на нелепость саморекламы, расклеенной по стенам приемной, доктор А. – пример успешной интеграции. Он – завотделением лучевой терапии в большой нью-йоркской больнице, президент египетско-американского онкологического сообщества. В коптской общине он известен как подвижник и духовный наставник, его часто зовут выступать в качестве приглашенного спикера на церковных мероприятиях. Его жанр – нечто среднее между проповедью и лекцией, а темы – остросоциальные, не связанные с медициной, но подход медицинский: за внимательным диагностированием недуга следует назначение лечения. Лечение, впрочем, всегда одно и то же: слово Христово. Как бороться с сексуальными извращениями? Как защитить детей от порнографии? Как создать здоровую семью? Чем опасны компьютерные игры? Как помочь близким пережить травму? В чем смысл страдания? Все ответы можно найти в Священном Писании; Библия – медицинский справочник для врачевателя духа.

Впрочем, за пределами церкви Аттиа ссылается не только на Библию. «Велик великий, чьи великие велики», «Набирай на службу молодых, и будет любить тебя столица». Эти изречения я услышал от него, когда он предлагал мне работу у себя в отделении. Поначалу я подумал, что эти афористичные наставления – тоже из Библии. Но нет, на сей раз доктор А. цитировал «Поучение гераклеопольского царя своему сыну Мерикаре». Как-никак египетские копты – прямые потомки древних египтян.

По правде сказать, неожиданная перспектива трудоустройства в отделении у Аттиа меня озадачила. Больница хорошая, но на кой черт я им нужен? Ведь все остальные врачи, работавшие под его началом, были выпускниками Каирского университета. Более того, хотя Аттиа занимал должность начальника, он был чуть ли не самым молодым врачом в отделении. То ли он, вопреки провозглашенному им девизу «Набирай на службу молодых», до сих пор нанимал только старших, предпочитая окружать себя учителями, а не учениками (вот он, секрет вечной молодости!), то ли это они наняли его, своего ученика, в качестве главного, так как он лучше них владел английским, умел общаться с местной клиентурой и вообще подходил на роль «лица отделения». Так или иначе, тридцатипятилетний врач русско-еврейского происхождения явно выглядел бы здесь белой вороной. Но, может быть, ровно в этом и заключался расчет: своеобразная попытка вписаться в повсеместную повестку инклюзивности. Я же в ту пору как раз писал «Нью-йоркский обход», и «египетское» отделение отлично укладывалось в общую парадигму книги. Но устраиваться на работу только ради того, чтобы добавить еще одну главу к книге, – это уже чересчур. Словом, я сомневался.

Отцом-основателем отделения был доктор Хосни Рафла – улыбчивый старичок с палочкой, в очках на шнурке, вечно сползавших на крючковатый нос. Он слыл гуру по части брахитерапии. Говорили, что в восьмидесятых годах он первым в Каире стал использовать радиоизотопы для лечения гинекологических опухолей и прославился на весь Египет. Я застал его в роли свадебного генерала: к тому моменту он давно уже не принимал пациентов, зато продолжал принимать живое участие в консилиумах, где предлагал самые неожиданные и неоправданные клинические решения. Иногда казалось, что это чистой воды эпатаж. Ведь не мог же он всерьез верить, что предложенное им решение может сработать! «Скажите, доктор Рафла, а разве есть данные, подтверждающие эффективность такого подхода?» – осторожно спрашивал Аттиа. И Рафла, который не очень дружил с доказательной медициной, обиженно поджимал губу: «Конечно, есть, доктор Аттиа, конечно, данные есть. В последнем номере „Ланцета“ была большая статья, да-да. Не понимаю, как вы все могли ее пропустить». Я как прилежный ученик принимался рыться в «Ланцете» в тщетных поисках означенного исследования, пока мне не объяснили, что «статья в „Ланцете“» у Рафлы – фигура речи. Были и другие причуды: например, наставления ординаторам, как правильно проводить процедуру брахитерапии для гинекологических опухолей: только сидя, потому что этого якобы требуют правила приличия. «Стоя женщину оперирует хам, а истинный джентльмен – только сидя». Тогда это все то смешило, то раздражало, а сейчас вспоминается с грустью и даже нежностью, потому что Рафлы давно уже нет в живых.

Следующим по старшинству шел щеголевато-галантный Самир Селим, высокий человек с вытянутым, как у Пастернака, лицом, холеный и одетый с иголочки, похожий скорее на политика, чем на врача. Его жена Сана занимала странную, чуть ли не специально для нее созданную должность: внеконфессиональный священнослужитель. Что именно это значит, никто толком не понимал, но, во всяком случае, сложа руки она не сидела – принимала участие во всем и всегда, выполняя функции социального работника, психотерапевта и воспитателя молодежи. Несколько раз мы с ней подолгу беседовали «за жизнь», и во время этих бесед она интересно и подробно рассказывала про каирскую интеллигенцию, из которой вышла. Дочь Самира и Саны проходила хирургическую интернатуру параллельно со мной. Она была исключительно мила, но все ординаторы знали, что она имеет обыкновение спать сном младенца во время ночных дежурств и на нее нельзя положиться.

Затем – Бахаа Челеби. Он нравился мне больше всех: исключительная эрудированность сочеталась в нем со светскостью, так что с ним можно было часами болтать о чем угодно, и чем успешнее он располагал тебя к себе, тем больше ты сам ему нравился. Во время разговора он непрерывно дрыгал ногами, но мне, которого всегда раздражают подобные нервные привычки, это почему-то совсем не мешало. На прощание мы всегда обнимались и договаривались сходить вместе на ужин в районе Квинса, известном как «маленький Египет», – да так и не сходили. Еще был профессор Мунзер Мухтар с несколько хищной улыбкой и взглядом исподлобья – я инстинктивно держался от него подальше, хотя он всегда был сама любезность. В Египте он был хирургом и, переквалифицировавшись в онкологи-радиотерапевты, продолжал творить хирургические чудеса в области брахитерапии: вживлял радиоизотопы в опухоли головы и шеи, желчных протоков и так далее.

И наконец, колоритный персонаж по имени Магди Абдель, работавший одновременно в радиотерапии и нейрохирургии. Посредственный нейрохирург и вообще сомнительный тип, сколотивший огромное состояние на купле-продаже недвижимости, он все время подкатывал к медсестрам, предлагал им махнуть с ним на выходные в Марокко или Париж, а когда получал отказ, обращался с тем же предложением к своему единственному другу, радиологу Давиду Шапиро, тоже скользкому типу. Он, Магди, был очевидным проходимцем, но каким-то очень одиноким проходимцем. Мне его всегда было жалко.

Помимо работы в больничном отделении, у этих шестерых была совместная частная практика. Во многих странах мира это обычное дело: утром врач «отбывает повинность» в государственном госпитале, а во второй половине дня зарабатывает деньги в частной клинике. Но в Америке такое практически неслыханно. Тем не менее им каким-то чудом удавалось «проходить под радаром», и в этом смысле они опять-таки напоминали советских эмигрантов: кажется, предприниматели с Брайтон-Бич тоже умудряются с завидной легкостью прокручивать дела, за которые других давно бы уже взяли с поличным. И снова несколько неуклюжая самореклама, но в гораздо более развернутом виде. Вводный текст на веб-странице их частной клиники выглядел так:

Текст, прямо скажем, диковатый. Но может быть, это просто наглядный пример культурных различий? Может, на другом языке и в другом контексте он воспринимался бы совершенно иначе – пропущенные звенья казались бы самоочевидными, а цветистость и странные высказывания про друзей, врагов и деревню – чем-то вполне стандартным? Если так, тогда вообще непонятно, что мне делать в этом отделении, – слишком уж велика разница в менталитете. С другой стороны, мало что в этой жизни увлекает меня больше, чем возможность погружения в совершенно чужую культуру. К тому же многие культурные различия преодолеваются сами собой, когда вы заняты общим делом, завязанным на вопросах жизни и смерти. Эта работа как ничто другое сближает и уравнивает людей из разных миров.

Накануне знакомства с доктором А. я и сам побывал в Египте. Вместе с другом и напарником по ординатуре Прашантом заехал в Каир по пути в Эфиопию – и попал в самое пекло. Чрезвычайное положение, кровавые стычки оппозиционеров с «мусульманскими братьями» на площади Тахрир. Заброшенные пирамиды Гизы (кажется, во всей стране – ни одного туриста кроме нас). «Гляди, Прашант, эти пирамиды строили мои предки!» – «То-то я смотрю, кирпичи все криво уложены», – предсказуемо сострил Прашант.

После Каирского военного переворота 2013 года, когда сторонники и противники Мурси крушили все подряд вплоть до древнеегипетских памятников, в интернете ходил мем: «Израильское правительство официально заявляет, что народ Израиля отказывается заново строить пирамиды Гизы в случае их разгрома». На всякий случай я решил не пересказывать эту шутку доктору А., хотя он бы, скорее всего, не обиделся. Несмотря на все лозунги, цитаты и назидательные речи за кафедрой, в обычном общении он был достаточно легок.

«Ну, у нас в отделении, к счастью, ни революций, ни войн не бывает, все живут в мире и согласии», – заверил он, когда я рассказал ему, что недавно был в Египте и застал там революцию. Но пока я решал, стоит ли мне принять предложение доктора А., у них в больнице произошел самый настоящий переворот – из тех, что в мире бизнеса эвфемистично называют «слияниями и поглощениями». Один онкологический центр проглотил другой, и завотделением Тадрос Аттиа внезапно оказался в подчиненных у деспотичной итальянки Федерики Галетти. Вопрос с моим наймом отпал сам собой. Вскоре я устроился в Рокриверский госпиталь, где этническое большинство в отделении лучевой терапии на тот момент составляли корейцы. А семь лет спустя мы наняли на работу Джона Аттиа, старшего сына доктора А., и круг замкнулся. К тому моменту наше отделение уже не было «Сеулом-на-Гудзоне», как и отделение Тадроса Аттиа давно перестало быть «Маленьким Египтом». Старая гвардия выходит на пенсию, и сами этнические анклавы Нью-Йорка понемногу уходят в прошлое. Теперь со мной работают те, кто, как и я, попал в Америку в раннем возрасте и по-английски говорит без акцента. Все они – греки, поляки, корейцы, китайцы, индийцы, египтяне – в сущности, американцы.

В том, что остается у поколения next от доамериканской идентичности, центральное место занимает кухня. Даже для моих детей, никогда не бывавших на одной шестой, самая привычная и любимая еда – это борщ, пельмени, хачапури и шашлыки. А Джон Аттиа и его жена Кристина предпочитают фуль, молохею, мусаку, момбар, кошари, махши и хававши[49]. Знают правильные места. «Встречаемся завтра в семь вечера у Гора».

Какой еще Гор? Не Эл и не Геннадий. Речь о кафе «Гор», названном в честь древнеегипетского бога с соколиной головой. Посетителей приветствует его статуя в человеческий рост. Хозяин кафе – Мустафа, энергичный старик в хипстерском берете. Среди нью-йоркских фуди он – легендарная личность, в свое время Энтони Бурден и Эндрю Циммерн показывали его кафе в своих шоу. Он угощал их коронными блюдами из бараньих субпродуктов, сопровождая каждое блюдо какой-нибудь байкой или в меру остроумным комментарием. Бурден и Циммерн на все лады расхваливали кулинарные таланты Мустафы. Повторяли, что таких вкусных почек, щечек, мозгов, печенки и зобной железы никогда не едали. Хочется попробовать. «Можно и нам всего того же?» Нет, того же нельзя. Меню кафе меняется изо дня в день. Посетители узнают о выборе блюд уже на месте. Цены – тоже сюрприз: никакого прейскуранта нет, просто в конце трапезы Мустафа называет от балды какую-нибудь сумму. «С вас… ну, скажем, сто двадцать долларов». Никто с ним не спорит, ведь за тем и пришли: непредсказуемое меню и взятые с потолка цены – его конек. Зал от кухни отделяет только занавеска, да и та никогда не бывает задернута. Поэтому вы можете наблюдать за приготовлением заказанных вами блюд от начала и до конца, заодно попивая принесенное вами вино (у кафе нет лицензии на продажу спиртного, нужно приносить с собой) и непринужденно болтая с хозяином (то ли он развлекает вас беседой, то ли вы его).

– Сегодня у меня есть домашний хумус, фуль медамес, баранья голяшка в гранатовом соусе, фаршированные голуби, бешамель и молохея с кроликом, – сообщает хозяин, он же шеф-повар и официант.

Как он один со всем справляется, ума не приложу. Конечно, обслуживать сразу много клиентов ему не приходится, так как в кафе всего пять столиков. Но и этого достаточно, тем более что готовит он вдумчиво, неторопливо. На быстрое обслуживание не надейтесь. С теми, кого он видит впервые, Мустафа бывает не слишком приветлив, а если устал или не в духе, может и нагрубить. Он обидчив, вспыльчив, непредсказуем, как его меню. Зато когда он в хорошем настроении, Мустафа – само радушие, особенно по отношению к завсегдатаям вроде Джона и Кристины. Я с ними, так что ко мне он тоже вроде бы расположен. Спрашиваю его про название кафе, силюсь припомнить что-то из школьных познаний в области древнеегипетской мифологии. Он охотно поддерживает эту беседу.

Гор – сын Исиды и Осириса, олицетворение человеческой мысли и царской власти. Те, кому интересно узнать больше, могут ознакомиться с копиями папирусов, украшающих стены кафе. На них Осирис, сын Геба, женится на своей сестре Исиде, и та рожает сына. Гор рождается со слабыми ногами, Осирису приходится долго учить сына ходить. На двадцать восьмом году жизни Осириса убивает его брат Сет. Исида находит сундук с телом Осириса в Библосе, воскрешает его, но Осирис отказывается снова жить на Земле и уходит править Западной страной. Гор посвящает себя мести за отца, он изображен в виде одноглазого ребенка, сидящего внутри лотоса. Второй глаз он пожертвовал ради спасения своего отца Осириса. Гор размыкает мертвому Осирису уста и дает ему поглотить свое око (символ творения), после чего Осирис воскресает. Отныне Осирис – судья в Царстве мертвых и одновременно бог плодородия, умирающий каждую зиму и воскресающий по весне. Гор же, вечно пребывающий на Земле во имя борьбы со злом, имеет двойственную природу: бог и человек, великий Гор-ур, соколиное сердце Птаха, и Гор-пакрат, слабоногий ребенок. Гор-пакрат – сын Осириса, а Гор-ур – метафизический отец Осириса, давший последнему жизнь через око. Гор пришел в этот мир, чтобы спасти пораженное смертью человечество в лице Осириса. И каждый, кто заботится об отце и живет по законам богини истины Маат, при жизни становится Гором, а после смерти – Осирисом. Ибо человек – живая статуя божества.

– Это доказывает, что древние египтяне предвидели пришествие Христа, – говорит Мустафа. – Все сходится: богочеловек, отец и сын… Индийская религия, между прочим, тоже вся – от нас. И евреи – тоже. У евреев даже фамилия такая есть: Горовиц. Тот, кто поклоняется Гору.

– По-моему, у этой фамилии совсем другое происхождение, – осторожно замечаю я и тут же жалею о сказанном. Мустафа бросает на меня презрительный взгляд. – А расскажите, пожалуйста, о связи с индуизмом, – быстро добавляю я.

И он благосклонно отвечает, хотя смотрит уже не на меня, а на Джона, как будто обращается теперь только к нему. О связи с индуизмом? Вот, пожалуйста: Осирис – творение – соединяет небо с землей, а Сет – разрушение – разделяет. Значит, Осирис – это Брахма, а Сет – Шива, и они должны пребывать в равновесии. Без разрушения невозможно творение, без смерти – жизнь. Символ творения – глаз, то есть созерцание, совсем как у индусов. Нун – вседержитель, то есть Вишну. Кроме того, есть воплощения, то есть аватары. Птах – акт, деяние. Атум – материя, полнота мира. Септепи – сотворение времени. Гор – сердце Птаха. Птах и Ра – две природы человека. Ху – творящее слово, создатель мира, находящийся за пределами сознания. Тот – бог письма, он читает Книгу жизни в инобытии и помогает Гору в борьбе с Сетом. Гор – мысль, а Тот – речь.

В египетской мифологии между Гором и Тотом нет прямого родства, зато на улице Стейнвей они – кафе-побратимы. Кафе «Тот» находится через дорогу от «Гора», и владеет им Али, младший брат Мустафы. Там тоже всего несколько столиков, но интерьер еще причудливей, чем в «Горе». Все тесное пространство кафе захламлено пыльными вещами и вещицами, как если бы весь товар с какого-нибудь блошиного рынка запихнули в один огромный мешок, а затем вывалили содержимое этого мешка здесь прямо посреди комнаты или разложили и расставили в неочевидном порядке, так что получилась трехмерная скульптурная композиция в духе тех безумных коллажей из подручных материалов, которые делал Параджанов. Сам Али куда менее экспансивен, чем его брат, но, кажется, не менее эксцентричен.

– Что у вас есть из субпродуктов? – со знанием дела осведомляется Джон.

– Сегодня – язык, печенка по-александрийски и бараньи яички, – с лукавым прищуром отвечает Али. – Едите такое?

– Мы все едим, – говорит Джон, – кроме фесиха.

Фесих – демаркационная линия, граница их египетской идентичности. Впрочем, и египтяне, живущие в Египте, далеко не все жалуют это блюдо. В каком-то смысле это квинтэссенция не просто Египта, а именно Древнего Египта – того, что осталось от его ритуалов и церемоний. Это блюдо описано еще у Плутарха: серую кефаль сушат на солнце, солят и квасят в течение долгого времени, пока не получится зловонный деликатес из той же серии, что шведский сюрстрёмминг, исландский хакарл, корейский хонгеохэ и эскимосская тепа. Блюда из ферментированной рыбы – не для слабонервных. К тому же, если фесих неправильно приготовить, в нем могут расплодиться смертоносные бактерии ботулизма. В этом смысле древнеегипетский деликатес сродни японскому фугу и чукотскому копальхену: пища, которая может убить. Каждый год в Египте от неправильного фесиха умирает несколько гурманов. Тем не менее спрос на это странное яство не ослабевает. В Древнем Египте фесих был связан с культом Осириса, а сейчас ассоциируется с весенним праздником Шам Эль-Нессимом, наследующим древнеегипетскому празднику начала сезона шему[50]. В этот день копты устраивают пикники на берегах Нила и лакомятся излюбленным блюдом своих далеких предков.

Итак, при слове «фесих» на лицах Джона и Кристины выражается смесь отвращения и испуга. Я – другое дело, я пробовал и сюрстрёмминг, и хакарл, и хонгеохэ, и тепу, и фугу. По части странной еды я мог бы потягаться с самим Эндрю Циммерном[51]. Фесих – последнее в списке национальных блюд из ферментированной рыбы, рядом с которым у меня еще не проставлена галочка. Несите эту гадость сюда, я готов дегустировать за всю компанию!

– Может, вы и миш хотите попробовать? – предлагает Али, с любопытством глядя на меня.

Я энергично киваю. Миш – еще одно блюдо, дошедшее до нас со времен фараонов. Жидкий козий сыр кораллового цвета, изготавливаемый путем брожения в течение нескольких лет. Остатки миша были найдены в гробнице одного из фараонов Первой династии (около 3200 года до н. э.). На вкус этот сыр очень солон и вяжет до такой степени, что весь рот немеет. Чтобы приглушить эту резкость, его принято смешивать со свежими помидорами, перцем, лимоном, оливковым маслом и вдобавок заедать арбузом.

– Да-да, и миш тоже.

– Хорошо, – соглашается Али, – но в помещении все это пробовать нельзя, слишком сильный запах, вы меня лишите клиентуры на неделю вперед. Лучше пройдемте на задний двор.

Хакарл и хонгеохэ полюбить трудно из-за аммиачности, а сюрстрёмминг – самое отвратительное из всех странных блюд, какие мне когда-либо приходилось пробовать. Фесих же есть можно, и даже с удовольствием: на вкус это – селедка, очень нежная, с дополнительной вонючестью, но вонючесть по-своему приятная, напоминающая вьетнамский соус из анчоусов. Что-то в этом есть очень древнее, рудиментарное. Ведь недаром и у древних римлян с финикийцами был гарум, а у ассирийцев – сикку, жидкая приправа из ферментированных кузнечиков. Все это – «умами» в чистом виде. Не просто съедобно, а даже на удивление вкусно… Но запах, запах! Он липнет ко всему, передается воздушно-капельным способом, как какая-нибудь тропическая зараза, не выветривается, а, наоборот, со временем делается все резче.

Когда мы вернулись с дегустации на заднем дворе, я обратил внимание на фотографии, расклеенные по стенам. На одной из них Али был запечатлен в обнимку с братом Мустафой и Энтони Бурденом. А на другой я неожиданно узнал… Тадроса Аттиа!

– Джон, смотри, это же твой отец!

– Где? Кто? – отозвался вместо Джона сам хозяин заведения. – А, это? Это – мой доктор, он спас мне жизнь. Вылечил от рака простаты. Уже лет десять как. Как там у него было? «Заключаем такой договор: онкология – не приговор». «На семейном решили совете: доктор А. – лучший врач на свете». Это у него на стене были такие надписи. Здорово придумано, правда? Каждый день, сидя в приемной в ожидании сеанса, я читал эти надписи, и мне становилось спокойно.

В Нью-Джерси, в городке Уэйн, есть архитектурная достопримечательность, выделяющаяся на фоне привычных фасадов пригородной Америки: длинное многочастное здание из светлого кирпича, с темными арочными окнами, напоминающее средневековую крепость с куртиной и бастионами. Не здание даже, а целый архитектурный комплекс смежных построек, одну из которых покрывает яйцевидный купол, увенчанный мусульманским полумесяцем. Ратуша? Мечеть? Медресе? И то, и другое, и третье, и много чего еще, вплоть до танцевальной студии. Все вместе называется Черкесская благотворительная ассоциация. Кажется, большинство жителей Уэйна не подозревают ни о существовании этой организации, ни о том, что у них под боком находится одна из самых больших черкесских общин в Америке: порядка пяти тысяч человек. Первые черкесские эмигранты прибыли сюда из Османской империи в середине XIX века. Опасаясь дискриминации мусульман, они выдавали себя за армян (так и я за последнее время несколько раз представлялся армянином во избежание лишних вопросов). Затем было еще несколько волн – из Турции, из Сирии, из Иордании. Вот уже несколько веков черкесы – народ диаспоры. Нация, большинство представителей которой живет за пределами своей исторической родины и при этом каким-то образом умудряется сохранять язык и традиции. Эта тема интересует меня все больше. В современном мире очевидные «нации диаспоры» – евреи, армяне, ассирийцы. И, как выяснилось, черкесы. Все они нашли приют в Нью-Йорке и его окрестностях: черкесы – в Уэйне, ассирийцы – в Йонкерсе, ортодоксальные евреи – в Лейквуде, Манси и Боро-Парке (чуть ли не последние общины на свете, где основной язык общения – идиш!). При всех культурных различиях эти анклавы, населенные народами диаспор, удивительно похожи друг на друга своими способами адаптации, тем, как они вписываются и не вписываются в окружающую их жизнь.

Вот и штаб-квартира Черкесской благотворительной ассоциации сразу напомнила мне один из тех Центров еврейской общины («джэйсиси», «джуйка»[52]), в которых мы часто бывали, когда только приехали в Америку. В свое время эти «джуйки», выполняющие функции райклуба, ДК и Дворца пионеров, были обязательной частью жизни всех новоприбывших из СССР. А в черкесскую «джуйку» меня занесло почти случайно: как-то вечером я читал в телефоне про историю черкесской диаспоры, а наутро хитроумный интернет подсунул мне рекламу культурного мероприятия по принципу «на ловца и зверь бежит». «Черкесская благотворительная ассоциация приглашает всех на незабываемый вечер халивы и джэгу… Не пропустите!» Впечатав непонятные слова в поисковик, я узнал, что джэгу – традиционные черкесские танцы, а халива – традиционное блюдо, что-то вроде чебуреков, но с начинкой из адыгейского сыра или из картофеля. Стало быть, вечер черкесской кухни и танцев. Готовь халиву, а не холивар. Звучит заманчиво. Тем более что мои дорогие друзья Боря Лейви с Лизой Айзенберг и Гриша с Ирой Стариковские все обитают в Нью-Джерси, неподалеку от этого самого Уэйна. Я обзвонил их и предложил наведаться на черкесский праздник.

Я представлял себе смотр художественной самодеятельности в актовом зале, а в предбаннике – буфет, где продаются эти самые чебуреки и какие-нибудь поделки. То есть нечто вроде персидских «елок» в преддверье Навруза, на которые несколько раз таскал нас Мехди. Но все было совершенно иначе. Ни зрительного зала, ни буфета с розничной торговлей народными промыслами. Вместо этого – круглые банкетные столы с белой скатертью, праздник для своих. Как будто попал на чужую свадьбу или бар-мицву. Оглядевшись, мы попятились было к выходу, но кто-то из устроителей, заметив нас и поняв наше замешательство, тотчас проявил гостеприимство: нам налили чаю, усадили за отдельный стол, поставили перед нами два блюда с халивой, после чего тактично оставили нас в покое. Тем временем тамада взял в руки микрофон и произнес речь – сначала по-черкесски, затем по-английски. В своей речи он чествовал гостей, приехавших отовсюду, даже из других штатов (такой-то прилетел на этот праздник аж из Калифорнии), и отмечал важность подобных мероприятий для поддержания духа единства и сплоченности всех черкесов. Гостей собралось действительно много – человек двести, а то и больше. Всех возрастов и всех мастей, от жгучих брюнетов до голубоглазых и русоволосых, но по всем как-то видно, что они – одного и того же происхождения. Кажется, большинство из них – эмигранты в первом поколении, по-видимому с Ближнего Востока; выходцы из России если и есть, то их совсем мало. Половина женщин – в хиджабе, другая половина – без. Кто-то из стариков – в традиционных папахах; танцоры – тоже все в папахах, бешметах и черкесках. По стенам зала развешаны адыгские флаги (три скрещенных стрелы и двенадцать золотых звезд на зеленом фоне), какие-то грамоты, непонятные надписи на смеси кириллицы и арабской вязи, кинжалы, а под одним из флагов – рог для вина, точь-в-точь как те, что продаются в Тбилиси на Сухом мосту (непременный подарок для начальства). Сам банкетный зал находится на втором этаже здания, а на первом – игровая комната для детей и «социальный клуб», где старики режутся в нарды. «Чебуреки неплохие, но не выдающиеся», – вынес вердикт Боря. Мы с Лизой согласились.

Разумеется, мы избалованы жизнью в Нью-Йорке, где при желании можно найти любую экзотику, даже такую, о какой средний американец никогда не слыхал. На Кони-Айленд-авеню есть палатка, где продают татарский эчпочмак, зур бэлиш и губадию[53]. В брайтонском кафе «Цоб-цобе» лепят дагестанские курзе[54]. В соседнем кафе, чья хозяйка Муминат родом из Избербаша, кормят даргинским хинкалом и кашей из кураги с урбечем[55], а заодно – альтернативной версией истории переселения народов Северного Кавказа («Ну, это все Сталин, вы же знаете, он евреем был, вот и решил отобрать у кавказцев земли, чтобы отдать их своим, евреям…»). А если вы соскучились по настоящим осетинским пирогам, тем самым, которые, по верованиям осетин, нельзя крутить[56], а резать разрешается только по диагонали, есть Алан – у него можно заказать и картофджин, и цахараджин, и фиджин[57]. Он живет в Северной Каролине, где они с женой организовали кустарное производство осетинских пирогов и молочных продуктов. Раз в месяц он приезжает в Нью-Йорк, а в остальное время колесит по Америке в своем авторефрижераторе, собственноручно развозя заказы по тридцати из пятидесяти штатов. Человек с богатым прошлым, он служил в советских войсках в Германии, был аудитором и столяром-краснодеревщиком во Владикавказе, а теперь отвечает за аутентичную осетинскую кухню в Америке. Удивительно. Не исключено, что где-нибудь, на другой ферме в Северной Каролине или на задворках Южного Бруклина, сейчас стряпают и балкарские хычины, и дагестанские чуду, и карачаевские береки, и вайнахский чепалгаш[58] – бесконечные варианты кулинарной тоски по дому. И уж если речь зашла о народах с трагической историей, полной гонений и переселений, нельзя не упомянуть и пять тысяч уйгуров, живущих в Нью-Йорке и окрестностях. В последние годы уйгурские лагманные растут как грибы по всему Бруклину и Квинсу. А недавно я побывал на якутском празднике Ысыах, который уже третий год проводят в одном из нью-йоркских парков в день летнего солнцестояния. Проводят, надо заметить, по всем правилам: мужские и женские сэргэ с украшениями в виде журавля и саранки, белые платья и бастынга, хомус и кырыымпа, хапсагай и осуохай, благословение айыы и рецитация отрывков из «Олонхо»[59], окропление огня кумысом и большой пикник на траве с саламатом, кёрчехом[60] и прочими традиционными яствами. В 2006-м, почти двадцать лет назад, я видел все это в Якутии, а теперь – в Нью-Йорке. Хорошо, что, несмотря на все кордоны и угрозы депортации, это все еще можно – проехать несколько остановок на метро и оказаться в совершенно другой части мира, увидеть нечто столь непредставимое, как Саха на Гудзоне.

Иначе говоря, черкесскими жареными пирожками нас не удивить. Но для меня эти чебуреки с адыгейским сыром неожиданно сыграли роль печенья мадлен: я вспомнил, что уже пробовал их много лет назад в гостях у университетского приятеля Аслана. Того самого, чье просроченное удостоверение я успешно предъявлял при входе в местные бары и клубы, пока мне не исполнился двадцать один год – питейный возраст в Америке. Аслан был меня на два года старше, а внешне мы и впрямь были похожи – оба чернявые, бровастые, так что у вышибал вопросов не возникало. Оно и немудрено: меня ведь всю жизнь принимали за кавказца. Правда, не за черкеса, а за грузина или армянина. Про черкесов же я, пока не познакомился с Асланом, знал только, что это одна из малочисленных народностей Северного Кавказа. Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Чечено-Ингушетия – все эти названия советских автономных республик сливались в одно смутное географическое пятно. В детстве я отдыхал с родителями в Адыгее – запомнил горы, адыгейский сыр, оказавшийся творогом, и адыгейскую соль, которую мама привезла в Москву в качестве отпускного трофея, а про самих адыгейцев – шовинистскую реплику папиного друга, с чьей семьей мы вместе отдыхали: «Адыгейцы? Да они же совсем дикие!» Но о том, что «дикие» адыгейцы и черкесы – один народ, я тоже не догадывался до знакомства с Асланом на первом курсе Университета Баффало.

Это уже потом я узнал, что адыги – не малочисленная народность, а многомиллионная нация, но девяносто процентов этой нации составляет диаспора, то есть те, кто никогда не бывал на исторической родине. Принудительное выселение адыгов в Османскую империю началось еще при Екатерине и достигло своего апогея при Александре II в последние годы Кавказской войны. В результате этнических чисток в те годы погибло до полутора миллионов черкесов. Сохранились свидетельства массового насилия над черкесскими женщинами и даже медицинских экспериментов на представителях «низшей расы». Все это осталось в исторической памяти народа как «цыцэкун» – слово, которым адыги обозначают свою национальную трагедию. Но для окружающего мира, по которому они рассеялись, их история покрыта мраком. Если про Холокост знают все, а про геноцид армян все или почти все слыхали хотя бы краем уха, то черкесский геноцид – не на слуху. Согласно американскому историку Уолтеру Ричмонду, это один из самых малоупоминаемых геноцидов в новейшей истории человечества. Но в наши дни, когда слово «геноцид» употребляется в основном в связи с войной в Газе, оказывается, что само определение этого слова требует уточнения и, возможно, расширения. При желании сюда можно отнести все известные случаи массовых жертв среди мирного населения в ходе военных действий или даже такие события, как убийство шестидесяти индейцев-осейджей в штате Оклахома, организованное местным нефтедобытчиком Уильямом Хэйлом. Новый список геноцидов, выложенный в Википедии с предуведомлением «это еще не все», кажется бесконечным, и в этом бессмысленном всеобъемлющем списке, как в братской могиле, погребены шесть миллионов евреев, полтора миллиона цыган, миллион армян, полтора миллиона черкесов.

Все эти трагические подробности черкесской истории я узнал не от Аслана, а много позже, когда познакомился с американскими черкесами, никогда не бывавшими на Кавказе, и, задавшись наивным вопросом об их происхождении, залез в интернет и стал читать. Аслан же был, как и я, родом из советского детства, и мы говорили с ним на одном языке. Вероятно, он и сам не знал многого – так же как я, например, не знал, что мой дедушка прошел через сталинский ГУЛАГ. Я даже не знаю, говорил ли мой приятель по-черкесски, но помню, что он гордился своим происхождением, называл себя «горским мальчиком» и уверял, что его, как настоящего горца, не берут никакие болезни. «Вот только желудок у меня слабоват, ничего не признает, кроме домашней пищи». Мне было любопытно, что является для него домашней пищей. Воображение рисовало сцены вроде той, которой открывается «Хаджи-Мурат»: «Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чурек – тонко раскатанный хлеб – и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце». То, что у Толстого речь шла не о черкесах, а об аварцах и чеченцах, не имело значения – в то время я не слишком вникал в эти тонкости. Но «Хаджи-Мурата» любил, как люблю до сих пор.

Стоит хоть немного углубиться в историю, и уже невозможно оторваться, столько всплывает интересного – не только трагического. Про шапсугов, абадзехов и убыхов (в прошлом могущественные адыгские народы, ныне почти исчезнувшие). Про убыхский язык, один из самых уникальных языков на Земле с точки зрения фонетики: 84 согласных звука и всего два гласных! И про нартский эпос, и про адыгский морально-нравственный кодекс, и про сложную религиозно-философскую систему под названием «хабзеизм», сохранившуюся по сей день, несмотря на исламизацию.

Но все это, как уже сказано, я узнал потом, а во времена университетской дружбы с Асланом я больше интересовался его двоюродной сестрой Жанной. Однажды она пригласила меня к себе в гости, но, как только я появился на пороге, ее отец, решив, что гость пришел к нему, а не к дочери, тут же прогнал ее на кухню, чтобы не мешала мужской беседе. Я попытался было возразить, что я пришел как раз в гости к Жанне и был бы рад, если бы она тоже с нами посидела, а не возилась на кухне. Но глава семьи ничего не хотел слышать: «Чтобы с нами посидела? Зачем? Она плохой собеседник. Зато готовит хорошо. Ты когда-нибудь пробовал нашу еду? А? Щипс пробовал? А? Знаешь, что это такое? Жанна, приготовь нам гедлибже! И коньяку нам принеси срочно! Понимаешь, у меня тут жена и три дочери, это значит, я окружен одними женщинами, это же свихнуться можно! Совершенно не с кем поговорить!»

Там я впервые попробовал блюда черкесской кухни: гедлибже, джешлибже, лягур щипс. Жанна, к которой я пришел в гости, провела весь день на кухне, а ее отец развлекал меня светскими беседами, из которых я узнал, что Фазиль Искандер был евреем. Я снова попытался возразить: насколько мне известно, он – наполовину перс, наполовину абхаз. Но отец Жанны снова не захотел ничего слышать и продолжал сокрушаться: «Нет, я, конечно, не против евреев, но Фазиль! Искандер! У меня же на полке его трехтомник стоит! И тут я узнаю такое…» Я мечтал уйти от этой беседы на кухню, где я мог бы пригодиться в качестве поваренка и выведать рецепты национальных блюд. Но уйти никак было нельзя.

Блюда же оказались феноменально вкусными. Гедлибже – курица, тушенная в сметанно-луковом соусе с паприкой и адыгейской солью, а к ней – густая каша из смеси пшенной крупы и манки. Джешлибже – адыгский аналог грузинского лобио, сытная каша из толченой фасоли с жареным луком, сметаной и брынзой, приправленная паприкой и чабрецом. Отец Жанны уверял, что это еще и очень полезно и, в сущности, диетический продукт, но что-то уж слишком было вкусно, чтобы это могло быть полезным и диетическим. Лягур – вяленое мясо, что-то вроде бастурмы, припущенное в соусе щипс, который, кажется, и считается главным блюдом адыгов. Этого щипса существует множество разновидностей, но базовые компоненты – мясной бульон, мука, жареный лук, паприка, чабрец, адыгейская соль. Совпадает ли все это с кухней черкесской диаспоры? В эмиграции меняется все, в том числе и кухня. Вот и гедлибже постепенно превратилось в популярное в Турции блюдо «курица по-черкесски». В отличие от исходного рецепта в турецком варианте курица сначала варится, затем охлаждается и перетирается с соусом, состоящим из грецких орехов, лимона, йогурта, паприки, жареного лука и куриного бульона. Получается холодная закуска – прекрасная, но похожая скорее на сациви, чем на традиционное гедлибже.

Если бы не навязчивое гостеприимство патриарха и его дурацкая болтовня, я бы мог узнать о черкесской кухне гораздо больше, а главное – мог бы пообщаться с Жанной. Но никакого общения не получилось. Возможно, в том и состоял хитроумный план ее отца, который вместо того, чтобы спустить нежеланного ухажера с лестницы, решил вымотать его антисемитскими байками, проявляя при этом обязательное гостеприимство, предписанное адыгским этикетом. Как знать. Во всяком случае, больше в гости я к ним не приходил. А через год окончил университет, уехал во Францию и с тех пор ни разу не видел ни Аслана, ни Жанну. Много лет спустя она нашла меня в соцсетях, и мы обменялись несколькими письмами. Она писала в слегка канцелярском стиле, который в юности не был ей свойствен, что состоит в счастливом браке (вместо «мужа» – неизменное слово «супруг») и растит дочь, а вот с карьерой не получилось: она всегда хотела заниматься международными отношениями, но потом у нее обнаружилась серьезная аутоиммунная болезнь, и ей пришлось уйти из магистратуры. «Так что теперь я – домохозяйка. Гедлибже готовлю. Помнишь мое гедлибже?» Как не помнить.

– Мы-то все мечтаем, что наш баба откроет собственный ресторан, – говорит Минна. – Он давно мог бы это сделать, если б не его босс. Это очень плохой человек, он все время ставит нам палки в колеса. Нашему бабе всегда не везет на боссов. Мы потому из Афганистана уехали. Там бабу преследовал бывший босс, ему не нравилось, что баба решил сам делать бизнес. И здесь, в Америке, все то же самое.

Говоря это, Минна бросает вопросительные взгляды на отца. Тот сначала кивает, но затем отворачивается, смотрит в пол и наконец раздраженно пожимает плечами:

– Все не так, как она говорит, доктор. Мы просто волнуемся за ее здоровье. А с рестораном разберемся. Тут на Лонг-Айленде у каждого афганца своя кебабная. Сколько афганцев, столько кебабных. И у нас будет, это вопрос времени.

У пятнадцатилетней Минны – лимфома Ходжкина. В большинстве случаев прогноз благоприятный, но шесть циклов химиотерапии – испытание для кого угодно, а уж для подростка – тем более. Правда, сейчас химия уже позади, а лучевая практически не дает побочных эффектов (для лечения лимфомы используются сравнительно низкие дозы), и Минна может снова ходить в школу. Ей нравится учиться, но нелегко со сверстниками – у них совсем другие представления о жизни. Если бы она жила в Кабуле, говорит она, ей было бы куда проще заводить подруг. Нет, она никогда не жила в Афганистане, родилась в Америке, но ей с детства прививали традиционные ценности, для нее это очень важно. Когда у нее будет собственная семья, они будут жить по шариату, и своих детей она будет воспитывать так же, как воспитали ее.

Кроме девочки и ее отца, на приеме присутствует третий член семьи – мать Минны. Но за все время она не сказала ни слова. Отец поначалу тоже был не больно разговорчив. Кажется, мысль о том, что к его дочери будет прикасаться посторонний мужчина, пусть даже доктор, тревожила его больше, чем сам диагноз. Я успокоил его, сказав, что вся необходимая мне информация имеется на снимках КТ, так что осмотр мы можем сократить до минимума. И мне уж точно не придет в голову протягивать руку его жене, как это сделал врач в приемном покое. После того как все это было проговорено, он заметно повеселел, а ко второму приему оттаял настолько, что даже показал мне видео с курятником: да-да, они держат у себя кур и круглый год едят отличные свежие яйца. В следующий раз он принесет мне дюжину яиц на пробу.

Я дал им свой номер телефона, как часто делаю, когда чувствую, что пациенту может понадобиться моя помощь во внеурочное время. И отец Минны стал периодически писать мне в вотсап. Вместо приветствия всегда одна и та же вводная фраза: «Брат, это я, Билял, помнишь?» Дальше – просьба помочь ему записаться на прием, разобраться с медицинской страховкой или даже написать объяснительную записку работодателю. Я как мог старался помочь, хотя все это было немного не по моей части и не имело прямого отношения к лечению его дочери. Он же в свою очередь одаривал меня свежими яйцами из собственного курятника и медом, который кто-то из родственников привозил ему из Афганистана. Я пытался отказываться от подарков, понимая, что эти яйца и этот мед – залог новых просьб о посредничестве между Билялом и страховой компанией. Но отказаться – значит обидеть. «Доктор, ты меня обидишь, брат, это же мед с Гиндукуша, специально для тебя везли!» И я покорно принимал очередную баночку специального меда и в очередной раз звонил в страховую компанию от имени мистера Биляла Куреши.

Все это было частью ритуала, и Билял, быстро уловив мою слабость к культурной экзотике, сознательно или полусознательно напирал на традиционность. Приходил на прием при полном параде: шаровары, камиз, войлочный кафтан (впрочем, другой, менее традиционной одежды у него, кажется, и не было). Прикладывал руку к сердцу в знак приветствия и называл меня «доктор-брат». Зная, что я учу фарси, то и дело вставлял фразы на родном языке, но это только сбивало меня с толку: афганский дари отличается от иранского фарси ровно настолько, чтобы запутать изучающего. Даже в таких простых вещах, как местоимение «ма», которое на фарси означает «мы», а на дари – «я». Я или мы? Он или они? О ком идет речь? Возможно, в сознании Биляла между этими местоимениями и не было существенной разницы: вся семья – это он или, наоборот, он – это они, его продолжение. И его жена, казалось, подтверждала это всем своим видом, своим бессловесным присутствием. Он и она – единое целое. Кстати, ведь местоимения третьего лица «он» и «она» как на фарси, так и на дари обозначаются одним и тем же словом «ун» (или «у» в разговорной речи). А между тем, пока «мы» дегустировал мед и воевал со страховкой, Минна успешно прошла курс лучевой терапии и подружилась с нашими медсестрами. Не просто подружилась, а даже несколько раз сходила с ними в кафе. Но об этом – ни слова ее отцу.

При отце – только разговоры о том, что у них скоро будет своя кебабная. Правда, в той части Лонг-Айленда, где мы живем, количество афганских кафе и так уже рекордное. Но если все эти кафе продолжают существовать, значит, и спрос – рекордный. Чем объясняется такая востребованность? Возможно, тем, что афганская кухня – идеальный сплав персидской, индийской и узбекской; меню – на любой вкус. Тут есть и сложные вегетарианские блюда из тыквы, фасоли, чечевицы, шпината и цветной капусты; и несколько видоизмененные, но не уступающие узбекским манты, плов, самса и шавля; и разнообразные блюда из баклажанов («кашк бадемджан», «борани бадемджан», «пакора бадемджан»), и всевозможные супы от аша до хаша, и многочисленные способы приготовления мяса. Вот почему «у каждого афганца на Лонг-Айленде есть своя кебабная».

Да и не только у афганцев. Есть, например, моя любимая курдская кебабная «Эрбиль», где помимо шашлыков можно и нужно заказать «гошт у брияни» – желтый рис с миндалем и изюмом, к которому в отдельной миске подается нежная баранина в наваристом бульоне, а еще острый гювеч «тапси» и лаваш с чечевичной похлебкой. На стене в «Эрбиле» – изображение Малак Тавуса, ангела-Павлина из езидского пантеона. Стало быть, эту кебабную держат езиды, приверженцы синкретической религии на основе древнего язданизма, про которых не до конца понятно, курды они или нет. Однажды, заказав доставку из «Эрбиля», я долго переписывался в приложении с курьером: тот путался в навигаторе, никак не мог найти правильный адрес, потом сообщил, что у него кончился бензин, но в конце концов добрался до нас – на пустом баке. Каково же было мое удивление, когда незадачливым курьером оказался… Билял! Он был явно смущен и торопился уйти, но уйти, вернее, уехать было невозможно: «Брат, не поможешь с бензином? Я не рассчитал… Может, у тебя есть канистра? Мне совсем чуть-чуть надо, только до заправки доехать…»

Что было у него (у них) за спиной? Как выглядела их доэмигрантская жизнь в Афганистане – одной из тех вечно горячих точек земного шара, куда мне (нам) вряд ли когда-нибудь доведется попасть, во всяком случае по собственной воле? Конечно, было время, когда и Афганистан с его древней историей и головокружительными горными пейзажами был туристическим раем, частью знаменитой тропы хиппи. Но в 1973 году бескровный переворот положил конец сорокалетнему правлению афганского короля Закир-шаха, и к власти пришел его двоюродный брат Мухаммед Дауд. А в 1978-м произошла Саурская революция, Дауда убили, его место занял вождь пролетариата Нур Мохаммад Тараки; через год убили и его. Дальше – гражданская война, ввод советских и американских войск, тридцатилетняя бойня, «Талибан», публичные казни, пытки, самодовольный садизм, разврат безнаказанной жестокости, прикрывающейся волей Аллаха… От эпохи, когда по Кабулу бродили дети цветов, осталось примерно столько же, сколько от тех незапамятных времен, когда господствующей религией в Афганистане был буддизм.

Как вписывалась частная история семьи Биляла Куреши в эту большую историю? Кого они поддерживали и от кого страдали? Что за история с бывшим боссом, преследовавшим Биляла и не позволявшим ему открыть собственный бизнес? Прошлое загадочно, но еще загадочней настоящее: в какой-то момент Билял исчез. Прекратились звонки и сообщения по вотсапу. Не то чтобы я скучал по его бесконечным поручениям. Но когда Минна не пришла на штатный прием через полгода после окончания терапии, я заволновался. Стал звонить коллегам из педиатрической онкологии. Известно ли что-нибудь о Минне Куреши? Все ли у нее в порядке? Да, известно… Нет, не в порядке. Хотя сейчас, кажется, уже лучше, чем было. Дело в том, что родители Минны разошлись. Ее мать – очень смелая женщина. Не муж от нее ушел, а она от него. Для их культуры это почти немыслимо. Но она больше не могла. Он же их бил страшно, и ее и Минну. Разве я ничего не знал? Ну да, они долгое время скрывали… Но теперь все кончено, он с ними больше не живет. Говорят, он вообще уехал из страны – не то обратно в Афганистан, не то в соседний Пакистан. Открыл там наконец кебабную? Примкнул к талибам? Главное – они от него избавились.

Прошло еще несколько месяцев, прежде чем Минна пришла на прием. «Простите, доктор, раньше не могла». Теперь и она, и ее мать были без хиджаба. У Минны – модная короткая стрижка («Никто и не догадывается, что я прошла химию»). Самочувствие отличное. На КТ – все чисто. В будущем году она будет поступать в колледж. И в этой связи у нее ко мне вопрос… точнее, просьба… Не мог бы я написать ей рекомендательное письмо для колледжа? Конечно, дорогая Минна. Пусть все плохое останется позади, а впереди – только хорошее. Я напишу рекомендацию и приму приглашение прийти на благотворительный ужин организации «Женщины в защиту женщин», в которой состоит теперь мать Минны. «Знаете, доктор, я думаю, сейчас настоящую афганскую кухню проще попробовать тут в Квинсе, чем в Кабуле. Приходите, пожалуйста, на наш ужин. У нас там все будет: и кабульский плов, и ашак, и болани[61], и корма. Все, кроме кебаба. Кебаб всегда готовят мужчины. А у нас чисто женская организация… Так что кебаба, к сожалению, не будет…» Не беда, обойдемся как-нибудь без кебаба.

Ассирийская церковь Мармари находится в Йонкерсе, в десяти минутах ходьбы от железнодорожной станции, среди полуразрушенных кирпичных зданий, чьи окна и двери были навсегда заколочены много лет назад; среди разорившихся лавок и дешевых едален, по соседству с небольшим парком, похожим скорее на кладбище, и барачной постройкой столетней давности с полустертой надписью «Баня». К железной решетке забора, окружившего парк-кладбище, прикреплены сердечки, вырезанные из розового ватмана, и непонятно к чему относящиеся надписи «Не отчаивайся!». В этом гиблом предместье, где на каждом здании висит муниципальная табличка, извещающая о том, что оно подлежит не то зонированию[62], не то сносу, и расположилась церковь, а рядом с ней – несколько трехэтажных пристроек, напоминающих те дешевые апартаменты, в которых мы квартировали по приезде в Америку. Кажется, в этих пристройках живут члены ассирийской общины? В подъезде к пробковой доске, висящей около лифта, приколоты листки с написанными от руки объявлениями. Уроки Библии для детей, выборы нового старосты, празднование «карива д-мишиха» (знать бы, что это такое), курсы ассирийской кулинарии (вход бесплатный по предварительной записи, но пожертвования приветствуются).

Вот куда попали мы с дочкой Соней в канун ассирийского Нового года, который наступает через полторы недели после Навруза. Для иранских зороастрийцев обновление календаря происходило в день весеннего равноденствия, то есть 21 марта, а для ассирийцев, поклонявшихся богине плодородия Иштар, – 1 апреля. Религия Древнего Междуречья вымерла две с половиной тысячи лет назад, но Акиту, древний праздник весны, тесно связанный с культом Иштар и Мардука, выжил, переродившись в ассирийский Новый год, Реша д-Шета (почти тезка еврейского Рош ха-Шана). А вместе с ним выжило и летоисчисление. Какой же год у нас на дворе нынче? По персидской солнечной хиджре – 1404-й, по мусульманскому календарю – 1446-й, по коптскому – 1741-й, по китайскому – 4722-й, по еврейскому – 5785-й, а по ассирийскому – 6775-й. Недаром ассирийка тетя Аня, которая в пору моего далекого детства сдавала нам дачу в Кратове, говорила: «Вы, евреи, бесспорно, очень древний народ, но мы – еще древнее». Чуть позже я узнал, что древние ассирийцы – это не только тетя Аня, но и репетитор Гоша, у которого мы всей семьей брали уроки английского (это он дал мне впервые в жизни попробовать кока-колу в баре гостиницы «Интурист»). Затем загадочный мир ассирийцев стал в моем понимании еще больше, вобрав в себя безымянных чистильщиков обуви в маленьких будках, разбросанных по улицам Москвы. А потом, в пятом классе, история стала моим любимым предметом, и Ассирия вместе с Вавилоном, Египтом и Грецией вышла на первый план, перестав, однако, ассоциироваться с тетей Аней, Гошей и людьми в будках. Тогда я был уверен, что изучение древней истории станет для меня делом жизни, и готовился к большим открытиям. И вот, тридцать пять лет спустя, я открываю Америку, называющую себя Ассирией, осколок исчезнувшего мира, пережиток цивилизации, возникшей почти семь тысяч лет назад, а две с половиной тысячи лет назад рассеявшейся по свету. Ее островок посреди захолустного Йонкерса.

Зайдя в подъезд и пройдя несколько метров по темному коридору, мы попали в актовый зал вроде тех, что бывают в подвалах синагог и используются в основном для бар-мицв. К залу примыкала просторная кухня – там и проходил урок ассирийской кулинарии. Шэрон, устроительница мероприятия, оказалась миниатюрной женщиной предпенсионного возраста, с длинными накладными ресницами. Она долго расспрашивала нас, кто мы и откуда. Я сказал, что мы живем на Лонг-Айленде и любим узнавать про разные культурные традиции, в том числе кулинарные.

– Нет, я про другое… Вы… в какую церковь ходите?

– Мы – евреи.

– А, ну это еще ничего, – с облегчением вздохнула Шэрон. – Евреи – это рядом, у нас в приходе тоже есть люди с еврейской кровью.

Из последующей беседы выяснилось, что Шэрон придерживается крайне правых взглядов и ее благосклонное отношение к евреям – всего лишь часть пакета, главное место в котором занимает ненависть к мусульманам и коммунистам, в особенности к исламскому фундаменталисту Обаме и коммунисту Байдену. Выяснилось также, что сама Шэрон – ассирийка только наполовину, а во второй половине понамешано всякого, но особенно гордится она не то четвертинкой, не то восьмушкой индейской крови. Примечательный факт: Шэрон – активный член как ассирийской общины, так и координационного совета племени чокто.

Затем нас представили остальным участникам кулинарного курса (в общей сложности, человек пятнадцать), но никого другого со столь удивительной родословной, как у Шэрон, среди них не нашлось: кроме нее и нас, все были чистокровными ассирийцами. Нэнси, напарница Шэрон, выдала нам фартуки с ассирийским флагом (красно-бело-синие волны, расходящиеся в четырех направлениях от четырехконечной звезды Шамаша в центре) и распечатки с рецептами (на обратной стороне – краткий исторический экскурс про библиотеку Ашшурбанипала и первую в истории человечества поваренную книгу).

На этом занятии нас научат готовить некоторые блюда ассирийской кухни. Разумеется, кухня любого народа варьируется от одного региона проживания к другому, а когда речь идет о народе диаспоры, вариации куда существенней. Ассирийцы, жившие в Иране, заимствовали у иранцев, армянские ассирийцы – у армян, и так далее. Но, учитывая весь временной и пространственный диапазон этой диаспоры, в общих чертах их кухня на удивление однородна. Главные блюда повсюду более или менее одни и те же: супы и каши на кисломолочной основе, тефтели («кутли»), томатный рис, киббех, долма, харисса, а из более необычного – яичница с медом («тава») и «зарытый сыр» («гупта мтумарта»). Последнее напоминает турецкий «отлу пейнир», венгерский «керезет» и баварскую «обацду»: пряная сырная паста. Овечий сыр натирают на терке, смешивают с зернами тмина, зиры и аниса, а затем выдерживают в глиняном сосуде в течение нескольких недель. Другое традиционное молочное блюдо – бушала: суп из простокваши с рисом, свекольной ботвой и яйцом, нечто среднее между зеленым борщом и армянским спасом. Гирду – то же самое, но без ботвы, то есть попросту рисовая каша на простокваше. Джаджик – творог с мятой, укропом, зеленым луком и сметаной, ассирийский вариант цацики. Дохва – суп из баранины с перловкой, яйцом и простоквашей, дальний родственник чихиртмы. Кипти – ассирийские зразы: целое яйцо, сваренное вкрутую, заворачивают в бараний фарш и припускают вместе с булгуром или рисом в томатном соусе. Маши – фасолевый суп с колбасой и томатной пастой, эдакая солянка, где вместо маслин и соленого огурца – фасоль. Но самым неожиданным блюдом в этом перечне оказалась… баклажанная икра! В поваренной книге, которую Нэнси составила специально для сегодняшнего урока и распечатала в пятнадцати экземплярах, так и было написано: IKRA. А на следующей странице – то же знакомое слово в арамейской транскрипции. Вероятно, название пришло в новоарамейский язык из русского вместе с самим блюдом так же, как пирожки, котлеты и салат оливье перекочевали в иранскую кухню и в язык фарси.

И вот нас с Соней ставят чистить печеные баклажаны и перец для икры. Я рад заданию: совместная работа на кухне – естественный способ начать непринужденную беседу с другими учениками.

– Интересно, – говорю я соседке по разделочному столу, – этот рецепт мало отличается от русского блюда, к которому я привык с детства, да и само слово «икра» – русское. У нас это тоже так называется: баклажанная икра.

– Вы говорите по-русски? – спрашивает меня с другого конца стола женщина в тонированных очках и рубахе с кружевным воротником, сколотым лакированной брошью с палехской росписью.

Я киваю, и женщина тотчас переходит на непонятный мне язык:

– Гаварна? Дизна?

Я бессмысленно улыбаюсь.

– Она спрашивает, из какой части Ассирии происходит ваша семья, – поясняет по-русски молодой человек кавказской внешности.

– Мы – не из Ассирии, мы – евреи.

– А, ну так это – почти то же самое, что у вас, – подхватывает женщина с брошью, снова перейдя на русский. – Как это у вас называется, сефарды и… как эти вторые?

– Ашкенази?

– Да! Вот евреи, они делятся на эти две группы, так?

– Еще мизрахи есть…

– А у нас таких групп очень много. Гаварна, джильва, дизна, тална… Всех не перечесть. Про одних известно, что они умные, другие – картежники, третьи – бизнесмены… И у нас, когда женятся, всегда стараются держаться своих, одной и той же группы. Я – гаварна, мои предки – из селения Гавар, это в Турции. Только мы не говорим «это в Турции», для нас это до сих пор Ассирия. Там, в Гаваре, раньше была большая ассирийская комьюнити. И мой муж – тоже гаварна. Хотя я родилась в Киеве, а он во Львове. Меня Белла Аркадьевна зовут. А это вот – Ираклий, он – из Кутаиси. Здесь вообще, чтоб ты знал, почти все русскоязычные. Просто некоторые прикидываются, что не говорят по-русски.

Чтобы не быть голословной, Белла Аркадьевна тотчас принимается опрашивать других присутствующих, говорят ли они по-русски. Все качают головой, но она не сдается.

– Вот ты, ты кто, гаварна? – тычет она в соседа, представительного и улыбчивого человека с седой шевелюрой, одетого в костюм кремового цвета.

– Урмия, – отзывается тот.

– Белла, здесь по-русски только мы с вами говорим, – урезонивает ее Ираклий.

– Да нет, – отмахивается она, – просто прикидываются. Уэр ар ю фром? Армения?

– Ирак. Багдад, – уточняет человек в кремовом костюме.

– Бат йор фэмили, зей фром уэр?

– Урмия, Урмия!

– Ты переведи ему, – поворачивается ко мне Белла, – что у меня в Урмии тоже родня была.

Так я оказываюсь в роли переводчика. Багдадец, в свою очередь, просит перевести, что уехал из Ирака почти шестьдесят лет назад «после того, как они решили забрать у меня обувь». По-видимому, этот фразеологизм, аналог русского «снять последнюю рубашку», был калькирован не то с арабского, не то с новоарамейского, но у меня, разумеется, возникает немедленная ассоциация с чистильщиками обуви, ассирийцами из московского детства. Вообще вокруг довольно много ассирийской речи: старики говорят между собой преимущественно по-арамейски, представители среднего поколения старательно вставляют в английскую речь арамейские слова, и лишь молодежь, по-видимому, не знает ни слова на языке предков. Белла – из тех, кто вставляет отдельные слова. «Бхобохун! Бхобохун!» – приговаривает она, когда мы все чокаемся вином в пластиковых стаканчиках.

– В Киеве-то у нас на шару харму наливали.

– А что такое харма?

– Харма-то? Да водка.

– А почему «на шару»?

– Ну, когда на шару звали, проставлялись.

– Что-то я совсем запутался…

– А, так ты, может, не понимаешь, что такое шара?

– Кажется, нет, не понимаю.

– Вот они здесь все знают. Шара для ассирийца святое. Вот анекдот, помню, был еще в советское время. Советская делегация летит куда-то на Запад. Ну, международный рейс, всем покушать принесли. А они не притрагиваются. Экипаж понять не может, что такое. И тогда переводчик встает, говорит: я сейчас все исправлю. Поворачивается к делегации, и такой: на шару, на шару!

– Да, я помню этот анекдот, только в том варианте, который я слышал, было не «на шару», а «халява, сэр». Но я все равно не понимаю…

– Так чего непонятного-то? На шару – это и есть на шару. Без хармы не бывает.

Уже дома, справившись у Гугла, я узнал, что «шара» по-ассирийски означает «праздник». По традиции в праздник полагается угощать любого, кто придет в дом, даже если это посторонний, совершенно незнакомый человек. Русскоговорящие ассирийцы считают, что отсюда пошло и русское выражение «на шару». Впрочем, есть и другие теории этимологии этой фразы: например, от «шеар/шеарим», что на иврите означает «остатки», через идиш и феню, вобравшую в себя, как известно, целый пласт идишской лексики. Другая версия, тоже связанная с феней, – от слова «шаромыжник». Но ассирийский вариант мне нравится больше: традиция безотказного гостеприимства, праздник для всех. Вот и я здесь на шару, на шару. И Шэрон с Нэнси, две устроительницы праздника («шарачи»), угощают даже нас, людей с улицы, как велит им традиция, пронесенная вместе с арамейским языком и ассирийским летоисчислением через века изгнания. Да и все присутствующие относятся к нам с доброжелательным интересом и такой неподдельной приветливостью, какую мало где встретишь. Сын Нэнси, шестнадцатилетний Питер, расспрашивает Соню о школе, говорит, что хочет, когда вырастет, стать учителем математики. А Нина, мать Нэнси, усердно подкладывает нам с Соней то долмы, то баклажанной икры. «Ешьте, ешьте, вы совсем ничего не едите!» Она – родом из Ирана, но уехала оттуда полвека назад.

– Фарси баладид?

– Бале, фарси баладам, – вяло отвечает она, – но меня это не очень интересует. Лучше расскажите о себе. Кто такой Александр?

– Мама, ну что ты пристала, дай человеку спокойно поесть! – вмешивается Нэнси.

Я возражаю, что очень рад беседе с Ниной. Но в этот момент слово берет Белла Аркадьевна: она тоже хочет рассказать о себе. Она преподает русский язык в колледже. Среди ее бывших студентов много очень успешных людей: доктора, лоера… Лоера? Адвокаты то есть. А вот это Ираклий, он из Кутаиси, работает инженером-электриком.

– Эти грузиняки, надо отдать им должное, очень дружные, всегда друг другу помогают, – тараторит Белла, толкая Ираклия в бок.

– Во-первых, не «грузиняки», а грузины. А во-вторых, я ассириец.

Я говорю, что недавно был в Тбилиси – застал там демонстрации. Ираклий говорит, что болеет за грузинский народ, но, к сожалению, не видит впереди ничего хорошего.

– Да и повсюду теперь только тирания да война, – продолжает он. – Не знаю, может, больше надо выходить на улицы. Чтобы все и везде протестовали. Может, тогда что-то изменится.

– Ну, это все не наши войны, – отмахивается Белла. – У нас своя шара. Шара у Шэрон!

Тем временем одна из представительниц старшего поколения демонстрирует, как готовить долму по-ассирийски. В Великий пост долма должна быть вегетарианской. В начинку добавляют рис, нут, укроп, петрушку. «Укроп!» – объявляет шеф-повар, и все повторяют это слово, как заклинание. «Укроп!», «Укроп!» – разносится по комнате. «Она сказала: укроп!» Кажется, это слово так и продолжало бы метаться из угла в угол, если бы его не перебил истошный вопль. Кричит восьмилетняя дочь Ираклия: она тоже резала овощи для икры – и порезала палец. Все бросаются к ней.

Теперь по комнате шаровой молнией гуляет слово «пластырь». Пластырь, пластырь, где пластырь? Шарачи[63] Нэнси достает из кладовки огромный пакет с пластырями. Ираклий утешает дочку. Белла Аркадьевна тянет старушку Нину на середину комнаты, чтобы вместе пуститься в пляс. Бросает мне: «А ты давай записывай нас на видео, это наш народный танец, ригдит ида!»

«Дэнс фор эвриван! Танцуют все!» Но инициативу Беллы никто не поддерживает. У Нэнси с Шэрон для нас запланировано другое занятие: накануне Нового года у ассирийцев принято писать на керамической посуде пожелания и молитвы. Эта традиция сохранилась еще со времен клинописи и Акиту. Каждому выдают по необожженной плошке и письмовнику на новоарамейском. Пока Соня расписывает свою плошку, Нэнси тянет меня в соседнюю комнату – показать картины современного ассирийского художника, местной знаменитости. На картинах, выполненных в стиле незамысловатого реализма, изображено либо древнее Междуречье (стены Ниневии, бронзовые львы, колесницы, крылатые быки ламассу из дворца Саргона II), либо отретушированный Йонкерс (набережная, выгул собак, кофейня на углу, одинокий прохожий). Вот она, историческая память народа диаспоры: переход от глубокой древности к современности безо всяких промежуточных звеньев, как если бы Ассирийское царство было вчера или позавчера. Что происходило в истории народа между закатом Ниневии и зябким утром в сонном Йонкерсе? Гонения, геноцид. Но на картинах, которые мне показывают, ничего этого нет. Амнезия длиною в тысячелетия. Возможно, именно эта амнезия и позволила народу-изгнаннику невероятным образом сохранить себя, свой язык. Возможно, именно благодаря ей они продолжают существовать и сегодня, как будто и не замечая того, насколько они не вписываются в окружающую их жизнь Йонкерса.

– Но вообще-то самая большая комьюнити не тут, а в Скоки. Это в Иллинойсе, рядом с Чикаго, может, слыхал. Я там гостила недавно, вот смотри, сейчас покажу. – Белла Аркадьевна достает телефон и начинает листать фотографии с заваленным горизонтом. – Вот это их комьюнити-центр, несколько лет назад открылся. Там даже ассирийский язык преподают, а сейчас вообще с районо договорились: теперь у них в хай-скул можно будет выбирать ассирийский в качестве иностранного. Представляешь? Вот смотри, как у них там красиво.

Боже мой… Как поется в песне Мадонны, this used to be my playground… С девяностого по девяносто второй год мы с родителями жили в соседнем Эванстоне, и я чуть ли не каждые выходные гонял в Скоки на велике, потому что там жили мои друзья – Мишка Сиротин, Илюша Шиммельфарб, Инка Фаликс, близняшки Марина с Региной и моя первая герлфренд Арьяна. Потому что именно там, в Скоки, обосновалась большая община выходцев из бывшего СССР, и внезапно оборвавшееся московское детство продолжилось там, выгадало себе еще два года и перешло в юность – с домашними дискотеками, свиданиями в «Макдоналдсе» и первыми поцелуями под «Ласковый май». И – невозможно поверить! – ровно в том здании, где, по словам Беллы Аркадьевны, несколько лет назад открылся ассирийский «комьюнити-центр», тридцать пять лет назад располагался центр еврейской общины, «джуйка» в просторечии тогдашних новых эмигрантов, а в «джуйке» была воскресная школа с уроками иврита для новоприбывших. Иврит преподавал молодой человек по имени Скотт, у него всегда кисло пахло изо рта, а в уголках губ скапливался белый налет. За год занятий мы не продвинулись дальше алфавита, да и тот освоили с грехом пополам. Но зато именно там, на этих занятиях, я и познакомился с Мишкой, Илюшей и Арьяной. Теперь, стало быть, приветствуя учеников воскресной школы, там говорят не «Шалом!», а «Шлама!»; вместо «тада раба» – «басимта раба»[64]. А по соседству, в Уилметте, где когда-то жила Арьяна, до сих пор возвышается храм Бахаи, в свое время столь поразивший мою маму: единство человечества и всех религий.

В конце праздника Нина принялась паковать нам еду с собой.

– Это домой возьмете… И это… И это…

– Все, все, спасибо огромное, нам хватит…

– Почему хватит? Возьмите еще, вашей дочке же нравится! Возьмет завтра в школу на ланч.

– Спасибо! Но тогда всем остальным не достанется…

– Мы разберемся.

– Теперь вы наши друзья, – сказала Нэнси, – наши двери всегда для вас открыты.

– Да-да, приходите еще, – согласился Ираклий. – Простите, что мы с вами так и не договорили, дочка поранилась, сами понимаете… Но в следующий раз поговорим еще, да?

– Приходите к нам на шару! – подхватила Белла.

Мы с благодарностью приняли приглашение Нэнси и на следующий же день снова посетили Мармари. Теперь нам довелось наблюдать богослужение в честь Нового года. Оно оказалось куда помпезней, чем я ожидал. Сначала в церковный двор въехали два мотоцикла, за ними – белый «мерседес». Навстречу им шла небольшая процессия священников в белых стихарях с красной оторочкой и красными орарями. Из «мерседеса» вышел священник в красно-черном подряснике и красно-черной же скуфье. На него тотчас надели парчовую фелонь и дали в руки золотой жезл. Насыпав благовоний в кадила подходивших к нему по очереди дьяконов, он встал под балдахин, и процессия двинулась в церковь. Стали петь псалмы, причем манера пения была очень похожа на то, что я привык слышать в синагоге. Впереди процессии шли девушки, их головы были покрыты бязевыми косынками. Священники несли золотые рипиды[65]. Внутри церковь оказалась гораздо больше, чем выглядела снаружи, а прихожан было довольно мало. Все мужчины – при костюмах и галстуках, женщины – в косынках.

После праздника все переместились в актовый зал, где устроили еще одну шару: чествование прихожанина, пожертвовавшего наибольшую сумму в пользу церкви (вот, оказывается, что такое «карива д-мишиха»). Снова традиционная музыка, дудук и бубны, и незатейливый танец вроде тех, что пляшут на бар-мицвах: нарядные гости, стар и млад, водят хоровод, сопровождаемый захаридами – гортанным криком радости, который часто слышишь на Ближнем Востоке. Наплясавшись, все расселись по местам за круглыми столами, а чествуемый вместе со старостой и священником – за длинным столом с золотым распятием в передней части зала. Церковный староста, как две капли похожий на декана нашего мединститута, взял слово: эта церковь была заложена в середине пятидесятых, когда одиннадцать ассирийских семей решили устроить службу у себя дома и молились целую неделю за успех и благополучие их потомков на новой земле. А через десять лет, в 1965-м, они собрали одиннадцать тысяч долларов, купили в складчину дом на три семьи и заложили фундамент церкви, строительство которой в то время стоило порядка ста тысяч. К началу 1972-го строительство было закончено, а семьи-основоположники – разорены. Одним из этих основоположников, кстати сказать, был Майкл Мирза – дед нынешнего старосты и прадед того, в чью честь устроили «кариву д-мишиху» (так выяснилось, что чествуемый – сын старосты). Тогда же, в 1972-м, зародилась местная традиция – нырять в прорубь за распятием. Эта традиция существует и по сей день, но в несколько измененном виде: распятие достают из бочки с ледяной водой. Вот и сегодня утром так сделали в честь благодетелей, пожертвовавших средства для церкви. Если бы не их щедрость, вера и труд, церковь Мармари не праздновала бы сегодня свое шестидесятилетие.

Вслед за старостой поднялся священник, человек в черном костюме с бритой головой, и произнес молитву на новоарамейском. Затем – снова танцы, на сей раз уже не под традиционную музыку, а под какую-то восточную попсу. Чествуемый – совсем молодой человек, лет двадцати пяти, с большим пузом, козлиной бородкой и стрижкой бобриком, переминался с ноги на ногу в центре круга, размахивая платочком с блестками. В конце празднества ему вручили золотую статуэтку, повесили на грудь золотой крест и дали микрофон. «Я буду краток… Басимта раба! Я, к сожалению, не говорю по-ассирийски… Скажу по-английски… Как хорошо, что сегодня здесь столько народу, давно такого не было… Ни для кого не секрет, что наш приход – не тот, каким он был, когда мы были маленькими… Ну, мы с ребятами решили поддержать нашу любимую церковь и общину. Мы организовали молодежную организацию и собрали средства… Что еще сказать? Спасибо всем, кто поучаствовал, без вас ничего бы не было». Выкатили огромный торт, и чествуемый разрезал его под одобрительные возгласы на смеси английского с новоарамейским. Удивительно все-таки, как они смогли сохранить язык, пронести его через столько веков рассеяния и лишь сейчас, в поколении, к которому принадлежит и этот Энтони, потеряли родную речь, как рано или поздно теряют ее все потомки эмигрантов.

На тележке было написано «Mandaean duck». Поначалу я подумал, что это – опечатка. Видимо, имелось в виду «Mandarine duck», утка по-мандарински? Такие тележки можно увидеть в Чайна-тауне. В Нью-Йорке вообще каких только тележек не бывает. Самые распространенные – с эмблемой «Hebrew Hot Dog» и те, что помечены значком «Халяль»: продавцы шаурмы, кебаба и баранины с рисом («What sauce you want, my friend? White sauce? Hot sauce?»[66]). Бывают и другие, самые разные, предлагающие все что угодно, от камбоджийского «амока» до «моринга-риса», национального блюда Сьерра-Леоне. Но то – в Нью-Йорке, а тележка со странной вывеской «Mandaean duck» попалась мне на глаза в городке под названием Вустер, штат Массачусетс. Будучи человеком любопытным, я не смог пройти мимо – и застрял на целый час.

Хозяин тележки, человек по имени Джабар Сайид, оказался самым настоящим мандеем, то есть представителем исчезающей секты гностиков – последователей Иоанна Крестителя. По всему миру их осталось около пятидесяти тысяч, и три тысячи из них, как выяснилось, осели именно здесь, в Вустере. Другие относительно крупные общины – в Австралии и Швеции. Родина мандеев – Южное Междуречье, но там – выжженная земля, пепелище этнических чисток. Те, кто остался, вынуждены молчать, скрываться и таить свою веру в сизигии и Плерому[67]. И только здесь, в изгнании, у них, как и у прочих народов диаспоры – евреев, ассирийцев, черкесов, армян, езидов – есть свой «community center», Центр мандейской общины Массачусетса. Невзрачное одноэтажное здание со стеклянными дверями и двускатной крышей. Если взглянуть на это здание издалека, можно подумать, что в нем расположилось агентство недвижимости или, например, частная стоматологическая клиника. Но при ближайшем рассмотрении мы замечаем висящий над стеклянными дверями дарфаш – символ мандейской веры – крест, облаченный в белую ткань. Несколько лет назад мэрия внесла мандеев в официальный список этнических групп, составляющих население Вустера, и провозгласила 30 апреля Днем мандейской культуры (правда, с тех пор этот праздник так толком и не справляли). Одно из традиционных занятий мандеев – обработка золота и серебра; в Вустере им принадлежит несколько ювелирных лавок. Есть Центр мандейской общины, но нет манди – храма, который положено строить около реки или канала. К югу от храма должен быть бассейн для крещений, наполненный водой из «Иордана» (в мандейской религии любая река – Иордан). Прихожане, облаченные в белые одеяния (длинная рубаха из хлопчатобумажной ткани, шаровары, епитрахиль и тюрбан в виде полосы белого муслина, трижды обернутой вокруг головы, со свисающим на левое плечо концом), по очереди погружаются в воду, пока священник читает из «Гиндза Рба», мандейской «Великой книги». Вслед за прихожанином в воду погружается и сам священник. Затем священник кропит лоб прихожанина святой водой из бассейна, увенчивает его миртовым венком, мажет лоб кунжутным маслом, причащает хлебом и святой водой и благословляет с помощью ритуального рукопожатия. Круглый глиняный столик служит алтарем, в терракотовом кубе «бит-риха» курятся благовония, в глиняной жаровне печется священный хлеб… Но ничего этого у мандеев Вустера нет. Ни бассейна для крещений, ни священника, читающего молитвы на мандейском языке, которым на сегодняшний день по всему миру владеет не больше двухсот человек.

Последние из гностиков, мандеи, хоть и практикуют крещение, отвергают учение Христа – как и иудаизм, из которого, по всей видимости, изначально вышла их религия. Они верят в эманации Высшей сущности (она же – Великая жизнь, Могучая мана, Царь света) в виде световых «изобилий» и небесных рек. Эманации, отпадающие от первоначального единства, обретают имена и отдельные сущности. Земной мир – низший из миров Света, которым противостоят рожденные из темных вод миры Мрака. В сложной космогонии мандеев присутствуют Адам и Ева, Авель, Сиф, Енош, Сим и Арам. Авраам же считается лжепророком – так же как Моисей и Христос. Последним и главным пророком считается Юхана Машбана, то есть Иоанн Креститель, чья душа в конце земного пути воссоединилась с Миром света, а тело стало частью реки Иордан.

Удивительно, что все это до сих пор существует: гностицизм с его эонами, Плеромой и Ялдаваофом[68] – древняя религия, которую я проходил когда-то на занятиях по истории западной философии (лекция «Неоплатонизм и гностицизм»). Что последние отголоски этой ископаемой веры, чудом дошедшей до наших дней, сохранились именно тут, у нас под боком, вроде мечехвостов в пене прибоя и мокром песке лонг-айлендских пляжей. А вместе с верой – и язык, разновидность восточноарамейского, и даже традиционное блюдо – утка по-мандейски.

– Чем же отличается утка по-мандейски от других рецептов утки? – спросил я у Джабара.

Он начал издалека:

– Почему халяль? Почему кашрут? Еда – это же не просто так, это часть нас. А кто мы такие? Мандеи – пацифисты, нам сказано: господь Хайи Рабби послал утру[69] Хибил-Зива в мир, чтобы сотворить жизнь, а ангел Птахил, асута закута невеили[70], наделил светом все живое. Об этом говорится в «Гиндза рба», бута[71] восемьдесят первая…

– Можно я буду записывать на видео все, что вы говорите?

Джабар склонил голову в знак согласия.

– Душа у нас называется «нишмата», а дух – это «руха». Еще есть «дмута», это значит, что мы – подобие первой души, она называется «тайный Адам». У животных и растений нет души, подобной Адаму. Но Птахил наделил светом все живое. Это значит, что нам нельзя убивать даже растения. Когда я срываю фрукт или овощ у себя в огороде, я должен произнести имя Хайи Рабби и принять пост. Потому что добывать еду – значит убивать. Нам нельзя убивать, но мы должны убивать, чтобы жить. Это значит, что борьба света и тьмы – в нас самих. И мы принимаем пост, когда добываем себе еду. Есть малый пост, и есть большой пост. Малый пост – это то, что нам запрещается употреблять в пищу. Это как халяль или кашрут. У нас другие правила, нам нельзя есть животных, у которых есть хвосты. Ни свиней, ни коров, ни коз, ни оленей. Ничего этого нельзя. Только жирохвостого барана можно, да и то не все едят. Рыбу и птицу – можно. Поэтому мы едим беша[72]. Она у нас вместо кебабов и всего остального, что едят наши соседи. Когда убивают ради еды, надо просить прощения и произносить специальную буту. Буту читают назореи[73], все делается под их присмотром. Они держат в руках специальную ветку – символ жизни. Сам назорей не может даже рыбу ловить, ему это запрещается. Фрукты срывать может, если это не вредит дереву. А если случайно убить насекомое, это тоже грех, и надо просить прощения. Хотя у насекомых и у растений не та душа, которая возвращается к свету. Но их тоже нельзя трогать. Только для употребления в пищу.

– А что такое «большой пост»?

– Это значит: нельзя давать своему рту и своим рукам сотворять грех. Рот не может лгать или сплетничать, а руки не могут делать никому больно. Это большой пост, который мандеи должны всегда соблюдать, чтобы искупить свою вину.

– В чем же их вина?

– Я уже сказал: в том, что нам приходится убивать, чтобы жить. Борьба между светом и тьмой.

Я спрашивал об особенностях приготовления беша, а получил целую лекцию об онтологическом статусе пищи в мандеизме (заодно вспомнил, что в наличие души у растений верили и последователи другой гностической религии – манихейства). Но и кулинарная сторона дела оказалась сложной и необычной: сначала утку припускают в кипящей воде, затем натирают специями, начиняют смесью жареного лука с изюмом и в течение полутора часов тушат на медленном огне в отваре сушеного лайма («луми»), после чего обжаривают на утином жиру и подают с соленьями и редисом. Отдельно подают утиный бульон. Ничуть не хуже, чем утка по-мандарински. Как превратить столь сложное праздничное блюдо в ходкий стритфуд? У Джабара беша заранее поделена на порционные куски и расфасована по бумажным контейнерам вместе с несколькими ломтиками редиски и соленого огурца. Утиный бульон, «вкусный, как вода Иордана», в этой упрощенной версии пришлось усушить.

– Вот когда мы соберем деньги и построим храм, устроим настоящий пир. У нас есть пиры для живых, а есть – для мертвых. Дукрана, Зидка бриха, Лофани – это все наши праздники. На столе должны быть фрукты и хлеб. Есть разные лепешки: фацира, пихта. Еще са есть, это с изюмом такая лепешка и с орехами. И когда манда строим, и когда мертвых поминаем – это все праздник считается. Поминки – тоже праздник, потому что душа возвращается в Мир света, так мы верим. А беша у нас – всегда в центре стола, на специальном подносе…

Слушая Джабара, я вспомнил картину одного из безымянных мастеров Раннего северного Возрождения: во время Тайной вечери Христос кормит с руки живого пасхального агнца, сидящего на блюде посреди стола. Прозрачный намек на то, что Христос сам и есть Агнец Божий («ибо Плоть Моя истинно есть пища»), как назвал его последний пророк мандеев.

Уже потом, просматривая в ютубе видеозапись мандейского обряда крещения, я вспомнил и о другом народе на грани исчезновения – о самаритянах, чьи ритуальные белые одеяния очень похожи на мандейские. Не евреи и не арабы, но, возможно, ближайшие родственники евреев, потомки колен Эфраима и Менаше, они не стали народом диаспоры, а продолжали жить на своей земле, в Эрец-Исраэль, с библейских времен и до наших дней. И на протяжении 3600 лет на этой земле их притесняли и уничтожали, и за это время их численность упала с миллиона до 800 человек. Теперь они живут в Холоне и деревне Кирьят-Луза на Западном берегу. Вымирающая нация, сохранившая, однако, свою религию, литургию на самаритянском языке, самаритянское письмо и другие атрибуты культуры, включая – да-да! – национальную кухню. Существует даже самаритянская поваренная книга («The Samaritan Cookbook») – детище ньюйоркца Беньямина Пивена и израильского самаритянина Беньямина Цедека. Счастливый обладатель этой книги, я приготовил большую часть рецептов, начиная с закуски, на удивление удачно сочетающей ингредиенты хумуса и гуакамоле (авокадо, тхина, лимон, чеснок, соль, маслины, помидор, мята, оливковое масло). Заодно узнал кое-что об их религиозных обрядах и предписаниях: многие из них так или иначе связаны с пищей. Например, что самаритянам, в отличие от иудеев, запрещается есть утку. Стало быть, утка по-мандейски – не для них.

Горько осознавать: сейчас, как и раньше, многим хотелось бы, чтобы и мой народ постигла та же участь, что мандеев, или самаритян, или караимов, от которых осталось лишь несколько «кибинных»[74] на берегу озера в Тракае; чтобы и он стал исчезающим народом с удивительной самобытной культурой и религией, народом, который можно с интересом изучать, сокрушаясь при этом, что он вымирает и, увы, в скором времени неизбежно канет в небытие.

Утренняя побудка – звонок от коллеги-нейрохирурга:

– Привет! К нам в отделение поступила твоя пациентка. Жахиде Несин. Знаешь такую?

– Да, конечно. Я ее облучал после лампэктомии два года назад. С тех пор наблюдается у нас. Что с ней?

– Ничего хорошего. Если ты у компьютера, зайди в ее медкарту и посмотри сегодняшнюю томограмму. А потом мне перезвони. Надо решать, что с ней делать.

Жахиде – пятидесятилетняя турчанка, молодящаяся и вечно переживающая из-за возможных побочных эффектов. «Доктор, а как эта ваша радиация скажется на моей коже? У меня появится много морщин? Я не хочу превратиться в старуху. Мне лучше умереть, чем покрыться морщинами. Я не шучу». Восточная красавица с густыми бровями, она и правда выглядела сильно моложе своих лет. На первом приеме я подумал, что с ней будет тяжело; что она из тех, кто все время донимает врача невнятными требованиями и претензиями, повторяет одно и то же, не воспринимая никаких разъяснений. С такими лучше соглашаться, какую бы чушь они ни несли. Но ни претензий, ни требований не последовало. Были только подробные отчеты в ответ на вводный вопрос о самочувствии. Нескончаемый поток беспорядочной информации, не имевшей, собственно, никакого отношения к цели ее визита. Рассказывала, что в свои пятьдесят она поступила в двухгодичный колледж по специальности «бизнес-администрирование». Хвасталась оценками. «Профессор сказал мне, что я его лучшая студентка!» И тут же, спохватившись, добавляла, что у нее вообще-то уже есть два диплома, это – третий. Раньше она работала стюардессой на «Турецких авиалиниях». Была замужем, теперь в разводе. Детей нет. Бывший муж обзавелся любовницей, но ее, Жахиде, до сих пор поддерживает. По ее словам, он испытывает угрызения совести оттого, что всегда изменял ей направо и налево. «В доме моего мужа я стала стертой монетой». Откуда это? Расхожий фразеологизм или спонтанное проявление восточного красноречия?

Поразительно, насколько неправильным оказалось мое первое впечатление. Думал, что она – напористая, готовая взорваться в любой момент. Ничего подобного, не танк и не порох. Неприкаянная, не по годам наивная и беззащитная. Ходила на консультацию к гинекологу: решила, что хочет в пятьдесят лет заводить детей, разве нельзя? Нашла нового мужчину – из Турции, красавец, познакомились через интернет. Показывала фотографии этого бойфренда по переписке. «Знаете, доктор, впервые за много лет я абсолютно счастлива. Между прочим, моя учеба очень пригодилась. Я вам скажу по секрету, мы с ним запускаем совместный бизнес. В подробности вдаваться пока не могу, но это будет грандиозно». Звучит подозрительно.

К тому моменту, как Жахиде пришла на следующий прием (режим наблюдения – раз в полгода), от счастья не осталось и следа. Красавец-мужчина убедил ее дать ему взаймы: иначе уйдет неожиданно подвернувшийся проект, такой, о котором он всю жизнь мечтал! Как тут откажешь? Она перевела на его счет сто тысяч долларов – все ее сбережения. После этого он исчез. Где его теперь искать? Где-то в Турции. Обращалась в ФБР, они сказали: для них это не деньги, слишком мелкая сумма. Как не деньги? Все, что у нее было! Говорит: главное, чтобы об этой истории не узнал бывший муж. «Вы ведь ему не скажете, доктор?» Бывший муж – единственный, кто до сих пор ее поддерживает. Если узнает, перестанет помогать. Дело в том, что в настоящий момент она живет в пристройке к его дому. Но через три месяца к нему приезжает новая невеста, которую он выписал из Турции, и Жахиде придется съехать, таков уговор. «Подыскивай, говорит, жилье, у тебя же есть сбережения…» Что ей теперь делать? У нее нет ни работы, ни денег. Она сильно похудела, перестала ухаживать за собой. Мне становится очень страшно за нее, я бью тревогу, обзваниваю социальных работников. Если мы не поможем, через несколько месяцев она, скорее всего, окажется бездомной. Что можно предпринять в таких случаях? Ситуация тяжелая, если не сказать безвыходная…

И вот одна безвыходность сменилась другой. «Зайди в ее медкарту и посмотри сегодняшнюю томограмму. А потом мне перезвони. Надо решать, что с ней делать». Я посмотрел: метастазы в мозге. Там, где социальные работники оказались бессильны, вмешалась болезнь. Теперь все прежние проблемы отходят на задний план.

– Да, Чак, я посмотрел.

– Что скажешь? Оперировать или облучать? В принципе, я мог бы вырезать, хотя расположение не самое благоприятное.

– Ну, надо с ней поговорить. Объяснить все за и против. Ты ее видел? В каком она состоянии?

– В заторможенном. Она с эпилептическим припадком поступила. С ней там муж сидит.

– Это бывший муж. У них все непросто. Насколько я понимаю, он выписал себе из Турции новую жену.

– Странно, я думал, это только саудовские принцы себе новых жен в гарем выписывают. Муж твоей пациентки на саудовского принца не похож.

– А на кого он похож?

– На работягу.

Чак не ошибся: строитель. Щуплый человек с мозолистыми руками, плоским затылком и мутно-голубыми глазами навыкате. Не знаю, как я представлял себе бывшего мужа Жахиде, но точно не так. Теперь, глядя на него, я видел и ее в новом свете. Кажется, все ее усилия – косметические процедуры, дипломы, все ее метания и прожектерство – были направлены на то, чтобы доказать себе и другим, что она из другого теста. Создана для другой жизни. Но теперь жизни осталось совсем мало. Понимает ли она это? Повторяет «Мне страшно». Муж-строитель просит меня выйти с ним в коридор и там на ломаном английском объясняет то, что я и так знаю: они с Жахиде в разводе, к нему вот-вот приедет новая жена, которой вся эта ситуация вряд ли понравится… к тому же он много работает, у него нет возможности ухаживать за больной… вот он хотел спросить, ведь это все очень серьезно, да?.. ну, то есть не мог бы я ему сказать, сколько ей осталось?.. просто чтобы он мог ориентироваться… Я отвечаю строго, глядя в мутно-голубые глаза: нет, я не могу ответить на его вопрос. Могу только сказать, что мы с доктором Джемисоном приложим все усилия к тому, чтобы его бывшая жена прожила как можно дольше. Ей нужен будет уход, тут нет двух мнений. Может быть, у нее есть другие родственники, к которым можно было бы обратиться за помощью? Он опускает голову: «Хорошо, доктор, я все понял».

Чак вырезал метастаз, я провел курс адъювантной ЛТ. А через неделю после того, как мы выписали ее из больницы, Жахиде пришла на прием в сопровождении родных. Строитель вел ее под левую руку, а справа поддерживала пожилая женщина в хиджабе. Старшая сестра. После нашего разговора строитель связался с ней, и она прилетела из Турции, чтобы забрать Жахиде домой. Жахиде растерянно улыбается, говорит, что рада. Она прожила в Америке пятнадцать лет, а теперь возвращается в Турцию. Так лучше. Мы ведь будем на связи, правда? Я подтверждаю: конечно, будем. Во-первых, я хотел бы координировать дальнейший план лечения с ее онкологами в Турции. А во-вторых, просто получать от нее сообщения, чтобы знать, как она себя чувствует. Она обещает регулярно писать мне через вотсап.

Некоторое время я исправно получал от нее письма. Общался с ее новыми онкологами, знаю, что они провели еще несколько курсов стереотаксической радиохирургии на мозг, назначали химию второй и третьей линии и в конце концов перешли на паллиатив («comfort care»). Последнее сообщение от Жахиде датировано 22 декабря 2019: «У меня все хорошо, еду на праздники в Париж».

Через четыре года это сообщение до сих пор хранится у меня в вотсапе, как будто время остановилось и смерти нет, а есть только бесконечные рождественские каникулы в Париже. И вот, сидя в стамбульском аэропорту в ожидании посадки, я вдруг вспоминаю историю Жахиде, а вместе с воспоминанием в мыслях мелькает и дурацкая фантазия: сейчас я зайду в вотсап, нажму на кнопку «Позвонить», и случится чудо – она как ни в чем не бывало подойдет к телефону. «Але?» – «Здравствуйте, Жахиде, это ваш американский доктор… Помните меня? А я, между прочим, сейчас в Стамбуле…» Так чужая смерть, которую еще совсем недавно отделяли от тебя тысячи атлантических миль, срок в четыре года и профессиональный навык эмоционального дистанцирования, вдруг оказывается совсем рядом, наваливается на тебя всем своим неожиданным весом, сжимает горло железной хваткой. Кажется, у меня снова жар, это все неотвязная зараза, которую я подхватил в Ереване несколько дней назад. Петровы в гриппе. Как только вернусь в Нью-Йорк, начну принимать азитромицин.

Чтобы как-то отвлечься, я иду в Музей истории – он находится прямо в аэропорту. Там меня ждут бронза хеттов и золото фригийцев, тайна хаттского языка (гипотетического предка не то северокавказских языков, не то енисейских, не то пакистанского языка-изолята бурушаски), сокровища лидийских курганов, изображения хуррийских и лувийских богов. Я, точно японский турист, прилежно фотографирую каждый экспонат. Все это мне нужно для занятий античной историей, которые я затеял некоторое время назад для моих дочек, Сони и Даши. Раз в месяц мы «путешествуем во времени»: в Междуречье, Древний Египет, Древнюю Грецию. Теперь, значит, на очереди хетты. Буду показывать им фотографии из музея и рассказывать о них все, что знаю. «Между прочим, в Древней Анатолии много примечательного: первый в истории мирный договор, первая нотная запись и даже первый хлеб! Да-да, самый древний хлеб был найден в раскопках Чатал-Хююк, поселения эпохи неолита в провинции Конья. Можете себе представить? Хлебный мякиш, которому восемь тысяч шестьсот лет! Его нашли внутри глиняной посуды, в развалинах древней печи. Оказалось, в то время хлеб пекли из смеси пшеничной, ячменной и гороховой муки. Хотели бы вы попробовать такой хлеб?» Я представляю себе, как буду все это рассказывать своим ученицам, и, замечтавшись среди анатолийских древностей, чуть не опаздываю на самолет.

В этот приезд я успел вдоволь послоняться по Стамбулу и даже заглянул в абхазское кафе «Силашара». Там никто не говорил ни по-английски, ни по-русски, и я уже приготовился долго, строчка за строчкой, переводить меню с турецкого с помощью Гугла, как вдруг ко мне подошел пожилой человек и вызвался все объяснить… по-немецки. Других общих языков у нас не было, а мой немецкий оставляет желать лучшего, но через несколько минут я уже сидел за столом с ним и его семьей, судорожно вспоминая, как сказать то и это «ауф дойч». От моих новых знакомых я узнал, что в Турции проживает больше полумиллиона абхазов (на порядок больше, чем в самой Абхазии), однако большинство из них – переселенцы далеко не в первом поколении, потомки той миграции, что началась с насильственного выселения абхазских мухаджиров в конце XIX столетия и продолжилась в советское время. От культуры предков они сохранили в первую очередь кухню, но попробовать эту кухню можно только дома у родных, так как абхазских кафе в мире за пределами Кавказа – раз-два и обчелся. «Силашара» – чуть ли не единственное во всей Турции. Человек, который пригласил меня за стол, уже много лет живет в Дюссельдорфе. В Стамбул он приезжает раз в год, преследуя две цели: повидать родных и поесть абхазской еды в «Силашаре». «Для меня это особый праздник. В Германии абхазскую еду никто не готовит. За год я успеваю сильно соскучиться». Нам принесли курицу под ореховым соусом с аджикой, абысту с абхазским сыром, акут из фасоли, шарики шпината с пастой из аджики и грецких орехов (абхазский вариант грузинского пхали), вареники с сыром и сложный соус из простокваши с чесноком, зеленым луком, сливами ткемали, кориандром, тархуном и еще какими-то травами. Под конец меня представили шеф-повару, объяснив на смеси турецкого с абхазским, что я родом из России, но живу в Нью-Йорке, то есть тоже, как и они, человек диаспоры. Я вставил, что обожаю Кавказ и всю жизнь мечтал попробовать настоящую абхазскую кухню. Шеф-повар, хоть и не понимал ни слова из моей речи на ломаном немецком, одобрительно кивал, резонно решив, что я наверняка говорю ему что-то приятное.

В самолете я сижу рядом с каким-то пакистанцем. Странно: лицо смутно знакомое. Может, просто расхожий типаж. Геометрия правильных форм: круглое лицо, квадратные очки в черной оправе, прямой пробор и две челки, симметрично спадающие на виски. Наверняка айтишник. Но вот у него звонит телефон (последний звонок перед взлетом), и он начинает общаться с кем-то на медицинские темы. И меня осеняет: я знаю этого парня! 2008 год, хирургическая практика в Южном Бронксе… Он послужил прототипом ординатора-пакистанца Назира из «Нью-йоркского обхода»! Он, точно он. Можно бы и проверить, конечно. Заговорить с ним, сказать «А я вас помню» (он-то меня не помнит: я тогда был студентом-медиком). Но что-то не хочется. В книге я его вывел отрицательным персонажем, и, хотя я не помню, был ли он таким на самом деле, теперь у меня к нему предвзятое отношение. Впереди у нас десять часов лету. Может, в какой-то момент и проверю свою догадку, посмотрим. А сейчас у меня опять поднимается температура – пора закинуться парацетамолом и попробовать поспать.

На пятом часу полета в мой малоприятный полусон вклинивается объявление: требуется доктор. Есть ли на борту доктора? Я открываю глаза и поворачиваюсь к соседу со словами: «Кажется, это нас». Он совершенно не удивлен, как будто тоже уже вычислил, что я врач (интересно, каким образом?). Или просто никогда ничему не удивляется, есть такие люди. Кивает: «Пойдем». Вызов оказывается пустячным: у женщины средних лет разболелось горло, поднялась температура, ломит тело. В общем, ровно то же самое, что и у меня. Я делюсь с ней своим запасом парацетамола, вот и вся недолга. Зато – повод для знакомства, тут уж не отвертишься.

– Скажите, а вы, случайно, не проходили хирургическую ординатуру в больнице Линкольна в Южном Бронксе в 2008 году?

Теперь уж он удивлен, точнее сказать, ошарашен. Я объясняю, что был в то время студентом-медиком и что помню его по операционке. То, что он стал прообразом крайне несимпатичного персонажа в моей книге, я, разумеется, опускаю, и на его вопрос, как получилось, что я узнал его спустя столько лет, скромно пожимаю плечами: «Сам не знаю». Ординатор Назир, как я теперь припоминаю, был собирательным образом, только отчасти списанным с моего нынешнего визави. С тех пор прошло шестнадцать лет, и, невероятным образом столкнувшись въяве с прототипом своего героя, я вспоминаю все то несимпатичное, что сам же когда-то выдумал. Если бы не срочный вызов к пассажирке в гриппе, я бы, скорее всего, так и не заговорил с ним. Но вот мы разговорились, и выяснилось, что настоящий «Назир» – симпатичный мужик, ничего общего с идиотом из «Нью-йоркского обхода». В последние годы он заведует отделением бариатрической хирургии в Гарлемском госпитале. Сейчас летит из Манилы, где представлял доклад на международной конференции. Кстати, он не пакистанец, а индиец. Дальше выясняется, что он учился в Москве, во Втором меде, и жил на Театральной. Будущей весной он устраивает медицинский конгресс в Южной Каролине, куда будет рад пригласить и меня, если мне это интересно. Мы обмениваемся телефонами (хотя оба понимаем, что вряд ли когда-нибудь созвонимся) и с удовольствием общаемся всю оставшуюся часть полета. А я-то думал о нем столько дурного. Выходит, сам оклеветал и сам же в эту клевету поверил. Нет, беллетризация – зло, конечно. И все-таки удивительный опыт: выпало преломить хлеб с героем собственной прозы. И не просто хлеб… За час до посадки бортпроводницы угощают пассажиров «самым древним хлебом». Тем самым, о котором я узнал в стамбульском музее. Воссозданный рецепт. Оказывается, с помощью этого хлеба «Турецкие авиалинии» развернули целую рекламную кампанию. Есть и рекламный лозунг: «12,000 years old and still fresh as the first day». Положим, не 12 000, а 8600, но все равно. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. Сколько войн отгремело за это время, сколько империй исчезло без следа, а хлебный мякиш эпохи неолита уцелел, доисторический прообраз колобка, самый древний и самый свежий… Что-то в этом есть…

Я закрываю глаза и – за сорок пять минут до посадки – наконец засыпаю. А по пробуждении обнаруживаю, что во сне ухитрился нажать на что-то в телефоне и… позвонить пациентке Жахиде, чье сообщение четырехлетней давности отыскал в вотсапе, пока сидел в стамбульском аэропорту. К счастью, вайфай на борту все равно не работает.

Еврейские общины, разбросанные по всему Нью-Йорку, отличаются друг от друга куда больше, чем ливанская от египетской или иракская от сирийской. Если в Израиле ашкеназы, сефарды и мизрахи так или иначе становятся частью единого пространства, здесь они образуют автономные анклавы, не имеющие общих границ и точек соприкосновения.

В Рего-парке и Форест-хиллз, смежных районах Квинса, также известных в народе под общим названием «Бухарлем», расположилась самая большая община бухарских евреев за пределами Израиля – что-то около 60 тысяч человек. Чайханы, лагманные и чебуречные, в одной из которых мы много лет подряд справляли дни рождения Цветкова и Бахыта. Несметное множество парикмахерских, как в том уездном городе N, где жил Киса Воробьянинов; недаром чуть ли не у каждого из моих знакомых есть свой «бухарский парикмахер». Восточные лавки, тюбетейки, таджикская речь, шашмаком. Газета «Дружба» с рубрикой «Наши мудрецы толкуют Тору», затерявшейся в толчее рекламных объявлений. Среднеазиатские традиции в сочетании с неукоснительным следованием религиозным предписаниям (все лагманные и чебуречные соблюдают кашрут и закрыты по субботам), консерватизм, но совершенно другой, чем у ашкеназов. Когда я проходил стажировку в квинсовском филиале Нью-Йоркского Пресвитерианского госпиталя, значительную часть моей практики составляли пациенты из бухарской общины, которых американские коллеги упорно считали моими соотечественниками. Всякий раз, когда кто-нибудь из врачей в нашем отделении принимал пациента с фамилией на «–ов» или «–ев» (Якубов, Мушеев, Ходжандиев), меня вызывали в качестве переводчика и культурного атташе. «Алекс, у нас тут снова русский пациент…» Я в очередной раз объяснял как мог, что многие бухарские евреи, хоть они и выходцы из бывшего СССР, по-русски говорят не лучше, чем по-английски, что их родной язык – фарси и что я никак не гожусь тут в качестве культурного посредника. Все без толку. «Да-да, мы понимаем, что ты занят, но тут такое дело… Русский пациент, один из ваших, надо помочь…» И я плелся в приемный покой «помогать». «Бебахшид, ханум, энгелеси я руси баладид?»[75] Старуха в цветастом платке глядит немигающим взглядом. «На, – отвечает, вскидывая голову, как если бы спрашивала „чего тебе?“, – балад нистам»[76]. Конец беседы. Это потом уже я узнал, что вскидывание головы – не вызов, а стандартный отрицательный жест. Так мы и объяснялись – жестами, на пальцах, либо через детей-переводчиков (этот вариант тоже не идеален: всегда есть опасность, что дети не только переведут, но и отредактируют то, что ты пытался сообщить пациенту). Казалось, их обособленный мир персоязычного еврейства был настолько герметичен, что практически не соприкасался с окружающей жизнью, ни в СССР, ни в США, так что и эмиграция прошла для них незамеченной.

Мне запомнилась Тавриз, пожилая пациентка с саркомой бедра, одна из немногих, кто свободно говорил по-русски и был открыт для коммуникации. Во время еженедельных приемов она настойчиво сватала мне свою внучку, а заодно наставляла меня по части лучевой терапии:

– Дорогой, ты им там скажи, чтобы с завтрашнего дня облучали не по пять минут, а по семь. И чтобы аппарат был от меня чуть подальше, ну, сантиметров на десять, наверное.

– Послушайте, ну мы же не на глазок все делаем, у нас все просчитано заранее.

– Не спорь со мной, сынок, просто делай, как я говорю. Скажи им: так надо.

В какой-то момент я начинал терять терпение:

– В конце концов, кто из нас доктор, вы или я? У вас есть медицинское образование?

– Нету, дорогой, но у меня есть жизненный опыт!

Вероятно, для нее, как и для прочих членов той общины, я был чем-то вроде очень дальнего родственника, и как еврей (уж очень велики культурные различия между бухарскими и ашкеназами), и как выходец из бывшего СССР (где Москва и где еврейская махалля[77] в Бухаре или Самарканде!).

Много столетий назад они, бухарские, составляли единое целое с другими персоязычными евреями. Но при Сефевидах в Центральной Азии произошел суннито-шиитский раскол, империя разделилась на две части, и бухарские евреи потеряли связь с евреями Ирана. Теперь последние обитают на Лонг-Айленде, в районе Грейт-Нек, и не имеют никаких отношений с бухарскими евреями из Квинса, хотя и те и другие говорят (или до недавнего времени говорили) на диалектах фарси. Ирано-еврейская община в Грейт-Неке – тоже одна из самых крупных в мире (порядка 10 тысяч человек). Большинство из них эмигрировали после Исламской революции 1979 года. В Грейт-Неке они живут бок о бок с другими иранцами, чтут, как и те, общеиранские традиции вроде празднования Навруза, что не мешает им соблюдать и еврейские традиции. Многие из них – светские и ощущают себя иранцами в не меньшей степени, чем евреями (в этом смысле они напоминают советских евреев-ашкеназов, а бухарские ближе к хасидам из Боро-Парка). На Лонг-Айленде персидские евреи славятся своим богатством: водят «мазератти» и «порше» и живут в домах, чья стоимость исчисляется десятками миллионов долларов. Откуда такие деньги? В основном торговля недвижимостью и предметами роскоши (например, дорогими персидскими коврами). А во втором поколении – врачи, адвокаты, трейдеры и аналитики из хедж-фондов. Двадцать лет назад в мединституте со мной училось несколько персидских евреев из Грейт-Нека. Родители вывезли их в начале восьмидесятых, сразу после революции, то есть когда они были еще совсем маленькими. По всем исходным данным у нас должно было быть много общего: во-первых, евреи, во-вторых, иммигранты, попавшие в Америку в раннем возрасте, американцы, да не совсем. Но контакта не произошло. В студенческом потоке они держались обособленно, не слишком дружелюбно и уж точно никак не ощущались «своими». Помню, что они курили кальян за закрытыми дверями в другом конце коридора, прогуливали занятия, выглядели этакой золотой молодежью. Я же в мединституте учился прилежно, а в свободное время писал стихи и пил водку с русскими поэтами. Больше на тот момент меня ничего не интересовало. Но мир оказался гораздо шире нашего «культурного слоя», гордившегося тем, что он так узок (и принадлежностью к которому так гордился я). Интересно: за годы работы на Лонг-Айленде у меня было много коллег и студентов из персидских евреев, но ни одного пациента. Как будто, в отличие от бухарских евреев Квинса, эти вообще никогда не болеют (лучше быть здоровым и богатым).

На окраине Форест-хиллз разместилась и община грузинских евреев – их около трех тысяч. Там находится единственная в Америке грузинская синагога, построенная на деньги благотворителя Темира Сапира. Десять лет назад я лечил одного из его родственников. А еще раньше, почти двадцать пять лет назад, я встречался с грузинско-еврейской красавицей по имени Тея. После двух месяцев ухаживания она пригласила меня к себе домой на ужин. Сказала, что ее родители уезжают на выходные и разрешили ей позвать меня в гости, но ее мама сильно сомневается, сможет ли Тея приготовить мне такой ужин, который не посрамил бы ее и ее семью. Напрасные сомнения: ужин получился великолепным и походил скорее на банкет – восемь смен изысканных блюд грузинской кухни. По правде сказать, мне было очень не по себе от этого великолепия и оттого, что Тея наотрез отказывалась сесть со мной за стол. «Нет-нет, я потом поем», – говорила она, заботливо подкладывая мне того-сего, то и дело порываясь сменить мне тарелку на чистую и вообще выступая в роли служанки. Когда же эта странная трапеза была окончена, распахнулась дверь и вошла старшая сестра Теи. Грузно опустившись на стул напротив меня, она тотчас приступила к делу: устроила допрос с пристрастием. Кто я такой? Сколько собираюсь зарабатывать? Тея говорила ей, что я пишу стихи… это правда? Звучит странно: все-таки взрослый человек уже, какие стихи? Делом надо заниматься! Следующий вопрос: согласен ли я, что евреи – лучшая нация в мире? Этот вопрос я расценил как шутку и постарался ответить в пандан, то есть тоже шуткой:

– Да, так и есть: лучшие нации в мире – евреи и албанцы.

– Почему албанцы? Какие еще албанцы? – нахмурилась старшая сестра.

Затем дверь снова распахнулась и вошел муж сестры. Про своего зятя Тея рассказывала, что в Грузии он был хирургом. Теперь, увидев этого сурового исполина и извиваясь от костоломной силы его рукопожатия, я подумал, что «хирург» – эвфемизм, бандитская кликуха, которой награждают за способность подчистую вырезать вражеские кланы или что-то вроде того. Скрестив многозначительные взгляды с супругой и увидев, как та еле заметно покачала головой, он отпустил мою руку и повернулся к Тее:

– Тея, идем к нам домой, будем пластинки слушать. Мы с твоей сестрой приглашаем тебя в гости… одну.

Через несколько дней Тея прислала короткую записку: «Ты хороший, но ты не подходишь, прости». Больше мы не общались, но из соцсетей мне известно кое-что о ее дальнейшей судьбе: теперь она – партнер в крупной адвокатской конторе и замужем за американцем (кажется, не евреем; возможно, албанцем?).

Продолжая путешествие по еврейским общинам Нью-Йорка, нельзя не заглянуть и в Бруклин. В русскоязычном мире он ассоциируется в первую очередь с Брайтон-Бич, многолетним пристанищем советских евреев. Брайтонские бабушки и дедушки и те странные типажи, что день-деньской забивают козла в беседке на подходе к променаду; и сам променад, и пляж с виднеющимся вдалеке ветхим колесом обозрения – символом Кони-Айлендского луна-парка; «Татьяна» и другие аляповатые рестораны с оглушающей музыкой и разодетыми в пух и прах корпулентными тетками на танцполе; Вилли Токарев и Шуфутинский, русские гангстеры Евсей, Балагула и Япончик; вся эта роскошная безвкусица и вся нищета, поровну сдобренные потешными вывесками вроде «Мы имеем наши пирожки без сахара»; русско-английский суржик, английские глаголы, спрягаемые по-русски; «восьмая» программа, мелкие и крупные гешефты, ультраправые политические симпатии; эстакада метро, облезлый китч витрин, клики чаек и пляжный песок, Little Odessa, воспетая в мрачных стихах Льва Лосева:

Впрочем, Little Odessa – название тридцатилетней давности. Нынешний Брайтон – совсем другой, теперь там много новых эмигрантов из Узбекистана, Казахстана, Грузии, Азербайджана – и все меньше старых одесских евреев.

Но Брайтон – далеко не единственный еврейский район Бруклина. Если говорить о самой старой еврейской общине, то это диаспора сирийских евреев в Бенсонхерсте (около 75 тысяч). Отцы-основатели этой общины, Яков Авраам Двек и Эзра Авраам Ситт, прибыли сюда из Дамаска аж в 1892 году. Основной же наплыв произошел через ровно сто лет, в 1992-м, когда Хафез Асад разрешил евреям выезд из Сирии. Теперь они селились уже не в Бенсонхерсте, а в районе Оушен-Парквея, на авеню С, авеню Ю и в нью-джерсийском городке Дил. После терактов 11 сентября в Нью-Йорке участились случаи нападения на сирийских евреев, которых принимали за мусульман. Увы, среди тех, кто считает сирийских евреев «скорее арабами, чем евреями», оказались и некоторые ашкеназийские харедим из соседнего Боро-Парка.

Бруклинские районы Боро-Парк, Краун-Хайтс и Уильямсбург, где сосредоточены хасидские общины, – в числе последних мест на Земле, где основной язык – идиш. Когда я смотрю на этих мужчин в широкополых черных шляпах и лапсердаках, с пейсами и цицит, выделяющихся в любой толпе, как могут выделяться только пришельцы из другой эпохи, какие-нибудь «попаданцы», всем своим видом и поведением ограждающие себя от окружающего мира, когда я вижу их и слышу их речь, я испытываю странное чувство. Ведь они – свои, но из другого времени, словно бы это мои предки, невероятным образом оказавшиеся здесь и сейчас; но в то же время я точно знаю, что они не видят во мне ни «своего», ни даже (или – уж тем более) своего «потомка», а видят «скорее не-еврея, чем еврея»; того, кому можно – в лучшем случае – попытаться помочь. И они помогают как могут – надеть тфилин, потрясти лулав на Суккот[78]. «Excuse me, are you Jewish? Then take this!» В большинстве случаев на этом общение и заканчивается. Но у меня есть врачебная привилегия – прямой доступ к более откровенному и содержательному общению. Одна из моих пациенток – Хана, хасидка из Боро-Парка. Когда-то я лечил ее от рака молочной железы. В конце курса ЛТ она пришла на прием со своим мужем Шломо и попросила уделить им несколько минут. «Только так, чтобы никто больше нас не видел». Мы заперлись в одном из свободных кабинетов, и Шломо извлек из портфеля тфилин и Сидур[79].

– Это вам, доктор. Сейчас я научу вас их надевать. Старайтесь надевать как можно чаще, это большая мицва. Всякий раз, когда вы будете их надевать, на вас и на нас будет снисходить благословение. Это теперь наша связь.

С тех пор прошло двенадцать лет, и я до сих пор время от времени (хоть и куда реже, чем надо бы) надеваю тфилин, как учил меня Шломо, и чувствую наше родство. Хана всегда звонит мне на еврейские праздники, спрашивает, как моя семья, просит напомнить, сколько у меня детей. У нее самой, хоть мы с ней почти ровесники, уже целая орава внуков. Мир, в котором они живут своей огромной семьей, диаметрально противоположен моему, но они – безусловно «свои», потому что у меня есть подаренный ими и до сих пор приятно пахнущий кожей тфилин, наша неразрывная связь.

И как не упомянуть компанию, собственно, израильтян, с которыми мы жили по соседству в Лонг-Айленд-Сити: Мерав, Гад, Лирон, Гидон, Мор и другие. Сабры, наши ровесники, чей родной язык – иврит, чьи родители – выходцы из Восточной Европы, из Марокко, из Йемена, но сами они – уже просто израильтяне, как мои дети – американцы. На то время, пока они были нашими соседями, мы, хоть и не владеем ивритом, влились в их веселую и радушную компанию. По субботам вместе пили вино и жарили шашлыки, пока наши дети носились как оголтелые по двору. Ходили друг к другу в гости, вместе справляли дни рождения и еврейские праздники. Кое с кем из них продолжаем дружить и по сей день, хотя мы-то давно уже перебрались в дальний пригород и теперь видимся с ними редко. Общий язык у нас – английский, и мне кажется, наш «культурный» барьер – не больше и не меньше, чем с другими англоговорящими друзьями из разных стран – французами, немцами, иранцами… Или все-таки меньше?

Если говорить о кухнях, которые, само собой, у всех разные (у ашкеназов – кнейдлах и гефилте фиш, у бухарских евреев – плов и лагман, у грузинских – харчо и калиа, у йеменских – джахнун и малавах, у сирийских – киббех и маджадра), то израильская кухня, вобравшая все эти отдельные кухни еврейской диаспоры, представляется безумной мешаниной, эклектичным фьюженом, не имеющим собственного лица. Но, разумеется, именно в этом и состоит ее уникальность. И марокканский мергез, и венский шницель давно стали «натурализованными гражданами» израильской кухни.

Вообще, казалось бы, кроме общности происхождения и религии, все эти разрозненные еврейские общины мало что связывает. Но после 7 октября, когда евреи всего света очутились в оборонительной позиции (как сказал в своей проповеди на Йом-Киппур раввин из местного Хабада: «Раньше мы думали, что мы часть большого, мультикультурного сообщества, а теперь мы видим, что мы – нация, которая сама по себе»), это стало почвой для новой сплоченности. Потому что в наши дни любой еврей, где бы он ни находился, чувствует, что весь мир против него, а те, кто примкнул к мировому большинству, сменив свою кипу на куфию, чувствуют это острее всех, хотя, возможно, и не признаются себе в этом. Потому что ходить в кипе по Нью-Йорку (Лондону, Парижу, Берлину) становится небезопасным. Потому что произносить вслух некоторые азбучные истины (например, говорить, что ситуация в Израиле не может быть приравнена к апартеиду в ЮАР, война в Газе – к Холокосту, магендовид – к свастике, а террористы ХАМАС – к повстанцам в Варшавском гетто) можно только среди «своих» – евреев и сочувствующих. Потому что круг «своих» становится все у́же, а стены между этим кругом и остальными – все толще. Потому что от лозунгов «From the river to the sea, Palestine will be free», «There is only one solution, intifada revolution» и «We don't want two states, we want all of '48»[80], выкрикиваемых на кампусах лучших американских университетов, веет Хрустальной ночью. И потому что фотографии убитых палестинских детей всякий раз вынимают мне душу и разрывают сердце. И я помню, что над схваткой – только пыль, и не пытаюсь корчить из себя беспристрастного наблюдателя. Но отдаю себе отчет и в том, что скатываюсь, как все, в бинарное мышление, в дихотомию «мы – они», хотя раньше вроде бы никогда не мыслил в таких категориях.

Как после всего этого выстраивать диалог? Как поверить в единое мирное будущее для «них» и «нас» (а не в ту жуткую мечту националистов с обеих сторон, где есть только «мы», а «их» нет)? Как избежать упрощения, ведущего к войне, и только к войне? Шататься, как в юности, по городу, который люблю и с которым связана бо́льшая часть моей жизни, но который в последнее время все меньше ощущаю своим. Искать в нем «свое» или, наоборот, уходить с головой в чужое – в его бесконечно увлекательную историю и географию, в полувоображаемое пространство, где можно «готовить еду, а не войну», то и дело открывая для себя что-то новое, в том числе и уже исчезнувшее или находящееся на грани исчезновения.

Вот – на улице Пауэрс, в центре Бруклина – неприметное здание с двускатной крышей, белой виниловой облицовкой и темными окнами в романском стиле. Это самая старая в Нью-Йорке мечеть, она была построена в начале XX века липками (они же – польско-литовские татары). Ассоциация американских татар, основанная в 1927 году, существует и по сей день. Каждое лето в парке Хемпстед-Лейк они отмечают Сабантуй, древний праздник летнего урожая у народов Поволжья. Шашлыки и плов, женщины в традиционных платьях и мужчины в тюбетейках, живая музыка (у микрофона – местная звезда татарской эстрады Лилиана Газизова, полная тезка поэта Лили Газизовой), игры вроде перетягивания каната и бега в мешках, песни и пляски до упаду. Одна из устроительниц, Зульфия, – моя коллега по клиническим исследованиям, в прошлом врач-инфекционист из Казани. Она познакомила меня с другими участниками, и меня тут же пригласили за стол. Я бывал на многих национальных праздниках; нью-йоркский Сабантуй – в числе самых веселых. Недаром на него съезжаются татары и башкиры со всей Америки. Но, увы, большинство из них никогда не слыхали о липках – отцах-основателях Ассоциации американских татар. В наши дни липских татар уже нет на этнической карте Нью-Йорка, да и во всем мире их осталось от силы несколько тысяч человек. Теперь мечеть на улице Пауэрс открывает свои двери лишь пару раз в год, и заправляет там имам болгарского происхождения, живущий на Лонг-Айленде.

А вот Кехила Кедоша Янина – единственная романиотская синагога в Западном полушарии. Двухэтажное здание из горчично-желтого кирпича, втиснутое в тесный ряд блокированных домов Чайна-тауна. Нижние этажи всех зданий на этой улице украшены размашистыми иероглифическими вывесками китайских едален, и лишь один фасад маркирован буквами еврейского алфавита. Над входной дверью – барельеф: два льва Иуды держат в лапах скрижали Завета. Четыре стрельчатых окна с витражами, а над ними – фронтон в виде двух треугольников, соединенных аркой и увенчанных двумя магендовидами.

О том, кто такие романиоты (как и о том, кто такие липки), я узнал совершенно случайно – слоняясь по городу и разглядывая охранные доски. На доске было написано, что единственная в Западном полушарии романиотская синагога была возведена в 1926–1927-м и отреставрирована Леонардом Колхамиро, потомком тех, кто закладывал первые камни. Синагога действует по сей день, причем обряд богослужения здесь до сих пор проводится по всем правилам уникальной романиотской литургии. В 2007 году Кехила Кедоша Янина получила официальный статус исторической достопримечательности Нью-Йорка.

Об остальном рассказал всеведущий Гугл. Оказалось, романиоты – греческие евреи, стоящие особняком: не сефарды, не ашкенази и не мизрахи, они жили в Греции со времен чуть ли не Александра Македонского (по другой версии – со времени разрушения Второго храма), говорили на еврейско-греческом («йеванском») языке и соблюдали древний молитвенный обряд, по-видимому наиболее близкий к исконному нусаху[81] Земли Израиля. Почти все они погибли в Шоа; в наше время их численность по всему миру оценивается в несколько сотен, а йеванским языком владеет около пятидесяти человек: тридцать пять – в Израиле и пятнадцать – в Нью-Йорке. А ведь когда-то на нем была создана отдельная литература! Кто теперь сможет прочесть экзегетику Элияху Афеда-Беги, романиотского ученого и писателя начала XVII века?

По воскресеньям синагога и музей Кехила Кедоша Янина, названные в честь греческого города, где когда-то жили романиоты, открыты для посетителей. Во всяком случае, так написано на их сайте. Но сайтам не всегда можно верить. Я позвонил по указанному номеру – никто не взял трубку. Отправил имейл, но не получил ответа. И тогда я предпринял последнюю попытку: приехал в воскресенье ровно к одиннадцати утра, как было велено на сайте. И конечно, поцеловал замок. Потоптался, подергал закрытую дверь, позвонил в домофон. После множества гудков, когда я, отчаявшись, собирался уже уходить, из домофона вдруг раздался хриплый старческий голос:

– Да?

– Я хотел посетить ваш музей… Читал, что вы открыты по воскресеньям.

– Нет, не открыты. Я себя плохо чувствую. А вы издалека приехали?

– Я живу за городом, на Лонг-Айленде. Я специально для этого в город приехал…

– Сходите в синагогу на Элдридж-стрит. Или в музей поселений Нижнего Ист-Сайда.

– Но меня интересует именно Кехила Кедоша Янина, история романиотов…

– Вы грек?

– Я – еврей.

– Сефард?

– В основном ашкеназ, но и сефард немножко тоже.

– Какая у вас сефардская фамилия?

– Витис… Бетеш.

– А, Бете́ш. Я привык произносить эту фамилию с ударением на последнем слоге.

– Возможно, вы правы.

– Хорошо, дайте мне свой телефон. Вы еще тут побудете где-нибудь рядом?

– Могу, да.

– Ну, я еще не знаю, смогу ли я вас сегодня принять. Я вам в течение часа позвоню.

– Хорошо, буду ждать.

– Вас как зовут?

– Александр.

– Греческое имя. А у меня не греческое: я – Марвин. Ладно, сходите пока в Музей поселений. Я позвоню.

Я отправился бродить по Чайна-тауну в ожидании звонка, и ровно через час он позвонил:

– Вы все еще где-то поблизости?

– Да.

– Ну хорошо, я приеду через двадцать минут.

По голосу в домофоне я представлял себе дряхлого, не очень опрятного старца с торчащими в разные стороны остатками седой шевелюры и, возможно, всклокоченной бородой. Парусиновые штаны на подтяжках, плохо заправленная майка без рукавов, стоптанные лоферы на босу ногу, на груди вместо золотой цепочки с магендовидом болтаются очки на шнурке. Этакий старожил Нижнего Манхэттена, уходящая натура. Но нет, ничего подобного. Не марсианин Марвин, а Марвин Маркус, гладко выбритый и подтянутый, пожилой, но совсем не дряхлый человек в бейсболке, выглаженной полосатой рубашке и шортах. Он напомнил мне моего любимого учителя физики, мистера Комона – того, что когда-то читал мои претенциозно-несуразные сочинения о природе пространства и времени, написанные под впечатлением от только что прочитанной книги Стивена Хокинга, и, чтобы не отбить у юноши интерес к наукам, писал на полях «Удивительно!» и «Очень интересно!». Иначе говоря, этот Марвин мне сразу понравился.

– Вы похожи на моего любимого школьного учителя.

– А я и есть учитель, всю жизнь в школе проработал.

– Вы преподавали физику?

– Нет, историю.

Если встретить его на улице, никогда не подумаешь, что он – последний из могикан, представитель исчезающего субэтноса с двухтысячелетней историей.

– Вообще-то я не романиот, а греческий сефард. Но я всегда говорю, что я – сефард, усыновленный романиотами. Вы знаете историю греческих евреев? Это очень интересно. Сначала там появились романиоты. Есть легенда, что это потомки соратников Бар-Кохбы, захваченных в плен римлянами после разрушения Второго храма. Их везли в Италию на невольничьем корабле, но они подняли бунт и перенаправили судно к берегам Греции. Там они осели в Салониках и Янине. А после инквизиции в Грецию стали прибывать сефарды. Но с романиотами они не очень мешались и сохранили ладино в качестве основного языка. У меня в семье всегда говорили на ладино. Кстати, сами греки так и отличали сефардов от романиотов: сефарды даже в седьмом колене продолжали говорить по-гречески с легким испанским акцентом. Ну так же как хасиды из Боро-Парка, хоть и родились в Америке, часто говорят по-английски с особым выговором. К началу XX века романиотов оставалось уже довольно мало, большинство евреев в Греции составляли сефарды. И вот в 1907 году большая группа романиотов решила переехать в Нью-Йорк. Не из-за антисемитизма, а просто в поисках лучшей жизни. Ну а когда в Грецию пришли нацисты, им, конечно, уже было все равно, кто сефард, а кто романиот, они истребляли и тех и других. И почти всех уничтожили. То есть сефардов, которых изначально было больше, не всех, а романиотов – да, почти всех. Вот так и получилось, что последние из романиотов остались не в Греции, а тут. Между прочим, часть нынешнего Университета Аристотеля в Салониках построена на месте еврейского кладбища, разрушенного во время нацистской оккупации. Расскажу вам коротенькую историю, если позволите. Помните, в Талмуде написано: «Кто спасает одну жизнь, спасает целый мир»? Так вот одну греческую сефардку спасли ее соседи, греки. Когда нацисты забирали евреев в Салониках, эти соседи ее спрятали. А знаете, кто сын этой спасенной еврейки? Альберт Бурла, генеральный директор компании «Пфайзер», разработавшей первую вакцину от ковида! Вот так-то, Талмуд не врет. Но я вас, кажется, заболтал. Расскажите лучше про себя: как вы нас нашли? Почему романиоты?

– Дело в том, что я пишу про разные диаспоры в Нью-Йорке…

– Вы профессиональный писатель?

– Нет, по профессии я врач-онколог. Но и писаниной тоже всю жизнь занимаюсь. Так вот, меня очень интересует тема народов диаспоры…

– Вы имеете в виду разные еврейские диаспоры?

– Да, конечно, поскольку я сам еврей. Но не только еврейские, есть ведь и другие. Все, кого пытались уничтожить и кто нашел пристанище в Нью-Йорке.

Сколько же таких «других» вмещает этот город? Никому не известные истории, которых здесь пруд пруди. Меньшинства, чья численность стремится к нулю и о чьем существовании большинство их соседей даже не подозревают. Ассирийцы, черкесы, езиды, иракские мандеи, татары-липки, евреи-романиоты… Все они подвергались гонениям и в конце концов оказывались в Нью-Йорке. Рано или поздно они ассимилируются, растворяются. Мне кажется важным как-то зафиксировать их присутствие, пока оно не сошло на нет. С другой стороны, нью-йоркские диаспоры – это, разумеется, не только исчезающие меньшинства. Есть и те, что предпочли из большинства у себя на родине превратиться в меньшинство на чужбине. Это более стойкие меньшинства, они не исчезают без следа, а создают свои общины на века, становятся заметной частью Америки, даруя ей свои макароны, фалафель и День святого Патрика. Среди них тоже встречается немало примеров того, что я называю «народами диаспоры», причем в самых причудливых проявлениях. Например, потомки ливанских армян, чьи дедушки с бабушками родились уже в Ливане и никогда не бывали в Армении, а сами они не бывали ни в Армении, ни в Ливане, но при этом как-то умудрились сохранить армянскую идентичность. Таких примеров много. Нью-Йорк всегда был для них пристанищем – будет ли и впредь?

– Вам обязательно нужно сходить в Музей поселений Нижнего Ист-Сайда, – говорит мой собеседник. – Это тут рядом. Вам будет интересно. Вот вы говорите, Нью-Йорк всегда был пристанищем, всем хватало места. Это, конечно, так, но не все так безоблачно, вы же понимаете. В 1927 году, когда была построена Кехила Кедоша, на Нижнем Ист-Сайде было четыреста синагог! На Канал-стрит жили ашкеназы, они говорили на идише. А на соседних Брум-стрит и Гранд-стрит жили сефарды, говорившие на ладино. То есть люди с Канал и люди с Брум друг друга не понимали и не любили, хотя и те и другие были евреями. В ту пору Нижний Ист-Сайд был самым густонаселенным районом Нью-Йорка. А потом эмигрантов стали гонять и выселять, примерно так же как это происходит сегодня. И первыми под раздачу попали евреи. Так что нынешняя волна антисемитизма в Нью-Йорке не первая. Я не знаю, что вы думаете об этом Мамдани, но…

– О нашем без пяти минут мэре, который призывает к «глобализации интифады» и уничтожению еврейского государства? Что я могу о нем думать?

– Ужасно, просто ужасно… Я сильно старше вас, но на моей памяти это впервые. Чтобы еврею в Нью-Йорке было небезопасно ходить по улицам – просто потому, что он еврей и носит кипу. В Нью-Йорке! Я, кстати, прошу прощения, что поначалу морочил вам голову и допрашивал через домофон. Просто сейчас приходится быть бдительным.

– Да я примерно такого и ожидал, все понятно.

– Раньше наши двери всегда были открыты, а теперь у нас на дверях стоит сразу три сигнализации. Ведь нападают средь бела дня, причем это может случиться везде… В Мельбурне подожгли синагогу, в Вашингтоне расстреляли этих молодых ребят у еврейского музея, в Боулдере еврейскую демонстрацию закидали коктейлями Молотова…

– Кстати, среди тех, кто получил ожоги в Боулдере, была одна моя старая знакомая…

– Правда? Не может быть! Как ее зовут?

– Наталья Резник.

– Наталья, Наталья… Минутку! – Он достал телефон и стал в нем что-то искать. – Минутку… Мой приятель Джерри тоже там был. Сейчас позвоню ему и спрошу, вдруг он знает вашу приятельницу… Алло, Джерри? Я тебя не отвлекаю? Можешь говорить? Слушай, я тут с одним посетителем… в синагоге, да… Он нас нашел, потому что пишет книгу… книгу, да… о Нью-Йорке… он – писатель и врач… еврей, конечно, еврей… Слушай, он говорит, что знает кого-то из ваших… из тех, кто был на демонстрации… Наталья Резник… Резник… нет? Ну хорошо… Джерри говорит, что имя ему не знакомо, но в лицо наверняка узнал бы… Все-таки поразительно, насколько мир тесен… Что, Джерри? Да-да-да… Джерри говорит: «Мир тесен, особенно для тех, кого притесняют». Ты прав, Джерри, так и есть. Что тут скажешь? Будем держаться… Ладно, пойду, я для нашего гостя еще должен провести экскурсию.

Молельный зал в синагоге Кехила Кедоша Янина загроможден мебелью с бархатной обшивкой. С потолка свисают лампады из ювелирного сплава в позолоте и со стеклянными колпаками – такие же можно увидеть и в греческих церквах. Вместо привычных для ашкеназской синагоги рядов стульев, обращенных к передней части зала, где находится ковчег Арон а-Кодеш, здесь все сиденья расположены по периметру и обращены к центру, точно в греческом амфитеатре, а в центре – бима, то есть кафедра для чтения Торы и проповедей раввина. Свитки Торы хранятся в тиках – инкрустированных металлических футлярах, а не в бархатных чехлах, как у ашкеназов. По стенам синагоги развешаны мемориальные таблички «шедайот» (уникальная романиотская практика) и грамоты, похожие на ктубы[82]. Но это – не ктубы, а «алефы» – амулеты с каббалистической символикой, которые по романиотской традиции должны висеть над колыбелью младенца в течение первых сорока дней его жизни. Функцию «женской половины» выполняет балкон, и там же, на верхнем ярусе, расположен музей, представляющий собой беспорядочную коллекцию старых книг и предметов быта в стеклянных шкафчиках. Старый утюг, фонограф, швейная машинка «Зингер», медицинские банки, ступа и пест, пресс-форма для лепки ханукальных пончиков «бунуэлос», отлитая в бронзе детская обувь, черно-белые фотографии из чьих-то семейных архивов, привезенные из Греции старинные свадебные платья и старинные книги, молитвенники на двух языках – греческом и арамейском, разговорник ладино, сундук с бирками острова Эллис[83], имена в черных рамках, целые списки имен, романиотские фамилии: Вехоропулос, Мионес, Колхамиро, Витуолис, Кантос, Семария, Габриелидес… Теперь от этого мира остался только музейный брик-а-брак – и еще кондитерская Convenience Candy («Это тут совсем рядом, два квартала… Обязательно сходите и купите там что-нибудь для своих детей»).

В подвале синагоги Марвин и его сыновья устроили греческую таверну. Мозаичный пол из мраморной крошки, барная стойка, батарея бутылок узо, небольшая кухня, чайники и джезвы, столик для игры в нарды. На стенах – архивные снимки из жизни романиотов в Янине, фотосвидетельства мира, которого больше нет.

– Мы тут стараемся собираться хотя бы раз в месяц: обсуждаем книги, все, что связано с еврейством, иногда лекторов приглашаем. А то и на бузуки[84] кто-нибудь сыграет. Последние десять лет мы в начале мая устраиваем греческо-еврейский фестиваль. Я долго воевал с муниципалитетом и наконец выбил разрешение. Правда, нам выделили на все про все один квартал на Брум-стрит. Но у нас бывает весело: вот где и бузуки, и сиртаки. В будущем году обязательно приходите… Вы, кстати, узо хотите выпить?

– С удовольствием.

– Эвива! Жаль, из еды вас угостить сейчас нечем… А нет, есть чем! Знаете, что это такое?

– Бейгл?

– Какой же это бейгл? Это кулури, традиционный романиотский бублик! У турок есть очень похожая выпечка, они ее называют «симит». Скажу вам по секрету, за последние сто лет наш кулури смирился с засильем ашкеназских бейглов и научился уживаться с ними на одном столе… Но, хочется верить, до сих пор не утратил свою особую идентичность.

Летом 1949-го операция «Ковер-самолет» (другое название – «Орлиные крылья») положила начало массовому исходу йеменских евреев – сначала в Израиль, а чуть позже – в США и Великобританию. По официальным данным, в период с июня 1949-го по сентябрь 1950-го из Йемена и британской колонии Аден было вывезено около 52 тысяч евреев. Причиной послужил Аденский погром – провозвестник волны насилия против евреев, захлестнувшей арабский мир в ответ на резолюцию ООН о создании государства Израиль. Впрочем, преследование евреев в арабских странах началось как минимум на тридцать лет раньше – в период после распада Османской империи – и усилилось в годы Второй мировой войны, когда многие правительства Магриба проводили политику коллаборационизма. Создание еврейского государства дало новый повод для антисемитизма, и начавшийся c «Ковра-самолета» еврейский исход из стран Ближнего востока и Северной Африки, где они, евреи, жили тысячелетиями, продолжался до тех пор, пока все эти страны не оказались фактически «юденфрай». За последней горсткой евреев, оставшихся в Йемене к началу XXI века, наблюдали, как защитники природы наблюдают за какими-нибудь белыми носорогами или белыми китами. Прямой контакт с этими редкими особями был невозможен из-за препятствий со стороны правительства Йемена, и израильские правозащитники контактировали с ними через тайных посредников. К 2013 году их оставалось 250 человек, к 2020 – около ста, к марту 2021-го – шестеро, а к марту 2022-го – всего один еврей на всю страну.

Так закончилась история йеменского еврейства, начавшаяся еще до падения Первого храма, предположительно в VIII веке до нашей эры. Нельзя сказать, что эта многовековая история была для йеменских евреев безоблачной, – взять хотя бы насильственное переселение в непригодную для жизни Мавзу в конце XVII века или Сиротский декрет, в согласии с которым еврейских детей отбирали у родителей и обращали в ислам. А ведь было время, когда иудаизм был одной из господствующих религий на юге Аравийского полуострова! Но то было пятнадцать столетий назад, во времена Химьяритского царства[85], и с тех пор утекло много воды – даже в такой засушливой местности, как Южная Аравия.

Новая история началась с «Орлиных крыльев» и продолжилась в Нью-Йорке, где за последние полвека осело некоторое количество йеменских евреев. Странно: в отличие от евреев бухарских, иранских или сирийских йеменские не обособились в Нью-Йорке отдельным этническим анклавом, предпочитая селиться среди других еврейских общин – в основном среди ортодоксов-ашкеназов Уильямсбурга, Боро-Парка и Манси. Даже йеменская синагога Тиферет Исроэль делит жилплощадь с ашкеназским приходом Охав Шалом на 84-й улице.

А в 2014 году, после событий Арабской весны, в Йемене началась очередная гражданская война, быстро переросшая в прокси-войну между Саудовской Аравией и Ираном. Саудовская блокада йеменских портов обернулась голодом, к которому прибавилась эпидемия холеры. Администрация Обамы ускорила выдачу гуманитарных виз йеменским беженцам, и вскоре в Бронксе, между Ван-Нестом и Пелхэм-парквеем появился новый этнический район: Маленький Йемен. Сейчас на пятачке радиусом в полтора километра располагается около пятисот йеменских лавок, кафе, кальянных, кондитерских, аптек, турагентств и прочих мелких бизнесов. Есть тут и своя мечеть, и даже свой зал бракосочетаний. Но самое удивительное вот что: говорят, с недавних пор некоторые из йеменских евреев, тех, что прибыли в Нью-Йорк несколько десятилетий назад на орлиных крыльях, тоже перебираются сюда. Из Уильямсбурга и Боро-Парка переезжают в Бронкс, чтобы быть поближе к другим йеменцам, уже не вполне «своим», но и не чужим, к бывшим соотечественникам, от которых когда-то едва унесли ноги. Вероятно, дело, как всегда, в базовых вещах: в языке, в кухне. В том, что служба в йеменском приходе всегда шла с параллельным переводом на арабский, а в Охав Шалом этого нет. В том, что по прошествии лет все равно вспоминается лучшее – драгоценные мелочи детства, а детство прошло там, где прошло, и этого ничем не заменишь (мне ли не знать!). И пока хуситы с вечным катышем ката[86] за щекой палят дронами по Израилю, горстки йеменских евреев совершают обратный исход, возвращаются из чужбинного Бруклина на малую родину – в Йемен, который находится теперь в Бронксе, на пятачке между Ван-Нестом и Пелхэм-парквеем.

Если сравнить этот район с Маленьким Египтом, разница огромна. Причем разница тут, кажется, не столько между Египтом и Йеменом (хотя это безусловно разные миры), сколько между Квинсом и Бронксом. Улица Стейнвей находится в Астории, одной из самых колоритных и презентабельных частей Квинса. Она не заполонена толпами ошалевших туристов, что плывут в неоновых огнях Таймс-cквер, но благорасположена к посетителям, особенно к нью-йоркским фуди, для которых давно стала одной из главных точек притяжения. Не то Маленький Йемен, глубоко запрятанный в дебри Бронкса. Чтобы попасть туда, нужно около часа трястись в надземном метро, проезжая через такие трущобы, от которых даже мне, видавшему виды ньюйоркцу со стажем работы в одной из больниц Южного Бронкса, становится не по себе. И когда ты наконец выходишь на станции Бронкс-парк-Ист, попадаешь не в нарядную гущу экзотики, а в какой-то совсем дремучий и мрачный, максимально чужой мир. И понимаешь: мрачность тут обусловлена тем, что этот мир максимально чужой не только для тебя, но и для тех, кто в нем обитает.

Кто над кем властен – население над районом или район над населением? Если попытаться описать в двух словах атмосферу Маленького Йемена, это «борьба противоположностей», гегельянская диалектика из школьной программы, где тезис и антитезис в итоге дают синтез. Йемен и Бронкс наползают друг на друга и, так как ни один из них не в силах побороть другого, сливаются воедино – в странный новый мир, который кажется противоестественным самому себе, но при этом существует по своим вполне устоявшимся законам. Одна сторона этого мира – женщины в никабе и мужчины, непрерывно жующие кат (где они только его достают? выращивают в специальных теплицах?), не знающие ни слова по-английски; их сложные древние традиции, замкнутость и негибкость, религиозный консерватизм. Другая сторона – нью-йоркское дно, афроамериканское и латиноамериканское гетто с его стоической привычкой к прозябанию и уличной хваткой. Два максимально чуждых друг другу мира научились сосуществовать в мрачном согласии, не смешиваясь, но и не воюя в открытую – по крайней мере, пока. Где уж тут найти место визитеру, не принадлежащему ни к одному из этих миров? О гостеприимстве не может быть и речи.

Но если сразу не шарахнуться, не дать стрекача обратно к метро, а остаться и осмотреться, довольно скоро начинаешь привыкать к этому хмурому стилю и различать за ним то, ради чего приехал; то, ради чего приезжает в новое место любой турист, – красоту неизведанного. Как в давних стихах Кати Капович: «Но, поэт, дармовое твое ремесло – / не чтоб хлеб добывать на чужбине, / а воспеть красоту, там где нету ее, / никогда не бывало в помине». У эмигрантов из Саны и Адена – свой неизрасходованный запас красоты, ставшей памятью. И сейчас нью-йоркские трехэтажные дома из коричневого ракушняка отдаленно и несколько пародийно напоминают знаменитую «пряничную» архитектуру старой Саны – многоэтажные здания из обожженного кирпича с белой алебастровой лепниной, стрельчатыми арками, узорными наличниками и цветным стеклом в окнах. Вот чего, видимо, никогда не увидеть: средневековых башен Саны или марсианской флоры Сокотры – всех этих донельзя странных драконовых, бутылочных и огуречных деревьев, самого пространства.

Но содержимое пространства, похоже, все тут, пусть и в конспективной форме. Так в магазинах дьюти-фри путешественнику, оставившему закупку подарков на последний момент, предлагают все главные сувениры страны, основные highlights местной материальной культуры, то есть почти то же самое, что продается на рынках и в ремесленных лавках, только фабричной работы и втридорога. Все вывезено в багаже – и кафтаны, и кинжалы, и янтарные четки, и коврики для намаза. И зов муэдзина, и болтовня кумушек, закамуфлированных никабом (почему-то никак не ожидаешь, что женщины, одетые таким образом, будут весело щебетать на скамейке, перемывая кости всем знакомым), и рыжие от хны бороды старцев, и неизменный кат за щекой (кажется, будто у половины мужского населения сильный флюс; поначалу это выглядит еще более дико, чем молитвенные синяки на лбу у выходцев из Магриба). Весь этот культурный багаж с перевесом.

В сувенирной лавке Рукн аль-Фахама все блестит позолотой – и фанусы[87], и джамбии (изогнутые кинжалы, любимый аксессуар йеменских мужчин). В пошивочном ателье продаются традиционные платья, абайя и лафафа, разукрашенные бисером и стразами; в парфюмерной лавке – десятки сортов аттара. Есть торговец, специализирующийся исключительно на изюме и напитке «наги аль-забиб» (что-то вроде изюмного кваса). Есть «Манахель аль-Шифа», где продается мед, и только мед – с шафраном, с имбирем, с корицей, с черной зирой, из гречихи и из акации, с сотами и без, хадрамаутский мед, считающийся лучшим в мире. Есть ларьки с специями и маслами (из чабреца, розмарина, пажитника). И кофейни, и салоны красоты, где мастерицы нательной росписи наносят затейливые узоры хной или нагшем[88].

Интерьер ресторана «Альсаеда» напоминает мне чоп-бары Западной Африки: белые стены, общепитские пластиковые столешницы, ничего лишнего. В задней части зала – бочка с краном, из которой все, кто хочет, могут налить себе сладкого чаю с гвоздикой, корицей, мускатным орехом. Посетителей в ресторане мало. Несколько супружеских пар: все женщины – в хиджабах, а мужчины – в саронгах, которые в Йемене называются «мааваз» (говорят, в Саудовской Аравии ношение этих мужских юбок запрещено законом и йеменские гастарбайтеры, летящие в Джидду или Эр-Рияд, переодеваются прямо в самолете). Сняв сандалии, сидят на стульях по-турецки. Ни одна из пар не отвлекается на разговоры. Жадно и вдумчиво поглощают пищу, полностью сосредоточившись на ней, как индийский йог сосредоточивается на внутреннем созерцании. Можно подумать, что еда – главная радость их семейной жизни и главный ее смысл. Впрочем, еда здесь и впрямь немыслимо вкусная. Сначала – плошка густой бараньей похлебки «марак», к ней – салат и чуть островатое холодное пюре из перетертых помидоров, а затем – главное блюдо: дымящаяся фахса или сальта в магле, черном котелке из обожженного мыльного камня, идеально пряное, обжигающе вкусное варево с пенной шапкой хильбе посередине. На отдельных тарелках – куски тающей во рту баранины и горячая (только что из тандыра!) лепешка «рашуш», которой полагается зачерпывать горячее жаркое.

Фахса и сальта – национальные блюда Йемена, южноаравийский вклад в сокровищницу объектов всемирного кулинарного наследия. Нет такого человека, который, попробовав их, не пришел бы в восторг. А если такой человек есть, у него что-то явно не то с вкусовыми рецепторами. Готовятся эти блюда в четыре этапа. Сначала варится бульон с луком, чесноком, томатной пастой и специями хаваядж (лист коричного дерева, мускатный цвет, куркума, кардамон, гвоздика, калинджи, несколько сортов перца). Затем в этом бульоне медленно тушатся овощи. Мясо сначала обжаривается в магле без масла, затем варится в бульоне отдельно от овощей. Вся разница между сальтой и фахсой состоит в том, что для первого используется бараний фарш, а для второго – целый кусок мяса, который разваривают и разрывают на волокна. Последний этап – хильбе, то есть семена пажитника: их вымачивают несколько дней, чтобы избавиться от горечи, после чего перемалывают в пасту вместе с кинзой, зирой, перцем и луком-пореем. Получившуюся пасту взбивают до пенообразного состояния и кладут верхним слоем на последнем этапе приготовления фахсы или сальты, когда овощи томятся вместе с мясом на углях. Подают блюдо прямо в магле, а те, кто заказывает из ресторана навынос, оставляют залог за посуду и забирают блюдо вместе с маглой.

Насколько непритязательны едальни Маленького Йемена, настолько притягательны кофейни «Финджан» и «Буун», где можно заказать гишр – напиток из кофейной шелухи с имбирем и кардамоном, действующий сильнее любого эспрессо. В кофейне прохладно и нарядно. На стенах рисунки, нанесенные рыжей краской, изображают панораму старой Саны, все те же «пряничные» дома с алебастровыми узорами на окнах. Кроме того, в стенах вырезаны ниши с полками для узорных кувшинов и прочих украшений. Над прилавком – надпись вырезанными из ватмана буквами: «Хадж Мубарак!» Хозяева – матрона и трое детей-подростков – куда приветливей, чем в «Альсаеде». Общевосточная присказка: «Вы здесь впервые? Тогда – вы наш гость. Для нас, йеменцев, гость – это святое».

Некоторое время назад на каком-то российском сайте я наткнулся на статью «Что попробовать в Йемене». Мне сразу вспомнилась брошюра Lonely Planet с рекомендациями вроде «где найти лучший шоколадный ганаш в Тимбукту» (в отличие от шарлатана, измыслившего эти рекомендации, я бывал в голодном Тимбукту и точно знаю: никакими ганашами там не пахнет!). Интересно, много ли россиян покупают сейчас горящие путевки в Йемен? Или эта статья была написана давно? Насколько давно? В ту пору, когда в Адене еще существовал еврейский квартал, известный своими дешевыми ресторанами и публичными домами? В 1923-м, когда имам Яхья, духовный вождь зейдитов, провозгласил себя королем независимого Йемена? Или в 1948-м, когда его убийство послужило началом гражданской войны и имам Ахмед, сын Яхьи, отдал Сану на разграбление отрядам горцев в благодарность за их поддержку? Кажется, мира в этой части света не было никогда. Впрочем, было время, когда россияне и вправду ездили в Аден и Сану – например, Юля Манзерова, моя коллега по ординатуре. Ее отец работал в советском посольстве в Йемене, и она провела там значительную часть детства. Но на мою просьбу рассказать об этом детском опыте она ответила: «Мы жили в огражденном комплексе для посольских работников. Кроме этого комплекса, я ничего не помню».

К счастью, есть Нью-Йорк, а в нем – Маленький Йемен, и все блюда, упомянутые в статье под тем странным заголовком, можно попробовать тут. Как и многие другие. Йеменская кухня – одна из самых удивительных в мире. Ее вкусовую гамму не спутаешь ни с какой другой, и она разительно отличается от всех прочих кулинарных традиций Ближнего Востока. Если бы я писал гастрономический путеводитель под названием «Что попробовать в Маленьком Йемене», я включил бы туда и мутафайя – рыбу, маринованную в специях, а затем целиком запеченную на углях, и баранину «манди», приготовленную в подземной яме, и баранину «ханид», томленную в тандыре, и баранье жаркое «окда» с бамией и томатным пюре, и желтый рис с зирой, куркумой, кардамоном, гвоздикой и прочими пряностями, и йеменский плов «зурбиан», и острый суп «бурма», который варят в специальном казане с тем же названием, и жаркое из субпродуктов, которое принято есть на завтрак, и мясные пироги «мутаббак», и холодную закуску «шафут», заменяющую йеменцам обычный салат (простоквашу «хакин» смешивают с острым соусом «схуг», луком-пореем и мятой, этой смесью заливают толстые пористые блины «лахух», а когда блины впитают соус и разбухнут, посыпают сверху свежими овощами и зернами граната). И – тридцать видов лепешек, от повсеместного рашуша до слоеных блинов «малавах», буханок «кубанех» (йеменский аналог халы) и «джахнуна», колбасок из слоеного теста, которые йеменские евреи всю ночь запекали в Шаббат и подавали вместе со схугом и печеными яйцами.

Малавах, кубанех, джахнун – визитные карточки кухни йеменских евреев. Но в Маленьком Йемене их не найдешь – как и йеменско-еврейского супа с крутой манной кашей «асид». Прошатавшись целый день по этому району, облазив все его закоулки, я не нашел и намека на «еврейский сектор». Куда же подевались те переселенцы из Боро-Парка, Уильямсбурга и Манси? Были, да сплыли? Вернулись в Уильямсбург после 7 октября, в очередной раз небезосновательно опасаясь погромов? Или рассказы об их переселении сюда после 2016-го – всего лишь выдумка, газетная утка? Во всяком случае, их здесь нет.

За годы клинической практики в университетском госпитале у меня накопился целый список пациентов, чья профессия вызывает у меня восхищение и зависть – будь у меня другая жизнь, я мечтал бы заниматься чем-нибудь подобным. Одна из них – молодая немка Стефани, она – профессор археологии и античной истории, специалист по шумерскому и аккадскому языкам. Два раза в год она ездит в Южный Ирак на раскопки. Основной предмет ее нынешних исследований – система полевой ирригации при Третьей династии Ура. К счастью, ее болезнь – рак молочной железы на ранней стадии – удалось вылечить, и теперь она приходит на штатный прием ежегодно, всякий раз балуя меня новыми рассказами о своей удивительной работе.

– Я выросла в семье баварских фермеров, поэтому мне интересно все, что связано с сельским хозяйством. Как было устроено орошение полей у шумеров? Мы знаем, что они рыли каналы, были хорошими инженерами. Но мы не знаем подробностей. Область, где мы копаем, находится между Эн-Насирией и Басрой. У нас нет даже подробных карт этой местности при шумерах, мы не понимаем до конца, где что находилось и как были устроены пути сообщения. Вот этим наша команда и занимается: составляем карты, анализируем тексты.

– Знаете, Стефани, когда я был школьником, я мечтал заниматься ровно тем, чем вы. Расшифровывать шумерскую клинопись, делать исторические открытия, путешествовать в самые отдаленные места в поисках артефактов… Вы – кумир моего детства!

Это правда: когда мне было одиннадцать лет, я был уверен, что стану историком. Вместе с другом Саней Клеминым занимался в историческом кружке у любимой Евдокии Филипповны – единственной учительницы в 831-й школе, называвшей меня не «Стесин» («Иди, Стесин, к доске»), а «Сашок». Исписал кучу тетрадей бисерными конспектами и даже занял второе место на Всесоюзной олимпиаде по истории. История Древнего мира интересовала меня больше всего на свете. Тридцать пять лет спустя голова у меня – решето, и в этом решете происходят чудеса: вся важная информация мигом просеивается, как мука, а остается мусор разрозненных фактов, включая те, что я когда-то запоминал накануне олимпиады.

А между тем за минувшие тридцать пять лет в истории Древнего мира произошло много нового, и теперь изучать ее еще интересней, чем когда я был маленьким. Вот что я, немолодой папаша, втолковываю своим дочкам Соне и Даше. Ведь в наши дни биологи пытаются по образцам ДНК вырастить в пробирках давно вымерших животных – и наверняка преуспеют. Лингвисты моделируют звучание древних языков, историки-музыковеды воскрешают античную музыку, историки архитектуры занимаются трехмерными реконструкциями зиккуратов и Висячих садов Семирамиды. А моя пациентка Стефани – в качестве побочного проекта – сотрудничает с коллегами из Стэнфордского университета, адаптируя рецепты из первой в мире поваренной книги (1600 год до н. э.). Мимо этого открытия мне, кулинару-любителю, никак не пройти. Давай, Сонька, состряпаем настоящий вавилонский ужин, а?

Стефани прислала мне список необходимых ингредиентов и объяснила, где их достать. Благо в Нью-Йорке при желании можно найти практически все, что бывает под солнцем.

Блюда вавилонской кухни трудоемки и экзотичны. Первым, что я попробовал приготовить, было тух-у: жаркое из баранины с чечевицей, ячменем, свеклой, гранатом, луком-пореем и кинзой. Все это поэтапно тушится в пиве с курдючным салом в течение пяти или шести часов. У кого хватит времени и терпения? Разве что у древних вавилонян. Получилось на удивление вкусно. Этакий кисло-сладкий пращур борща или одного из тех армянских супов, которые мой папа называет «компот с мясом и рисом».

У жителей Древнего Междуречья не было ни острого перца, ни томатов, зато было много видов лука и чеснока – без них не обходится ни один рецепт. Лук-порей, лук-шалот, лук репчатый, лук стебельчатый, черемша… В одном из рецептов, чье загадочное название переводится как «развертывание», пять или шесть видов лука тушатся вместе. В последний момент к ним добавляются сухарики из забродившего ячменного теста. Если бы не эти сухарики, луково-чесночную поджарку можно было бы принять за своеобразную вариацию на тему китайского стир-фрая.

Все остальные вегетарианские блюда в «поваренной книге», которую прислала мне Стефани, – разнообразные каши. Каша из полбы, чечевицы, нута, конских бобов и ячменя. Еще одна каша из полбы – на этот раз с простоквашей, яйцом и медом (впоследствии – любимое блюдо финикийцев). Яблочно-луковое пюре с зирой и кориандром (древняя разновидность чатни). Все это сытно и незатейливо. Мясные блюда, которые, по-видимому, были доступны только знати, выглядят поинтересней. Баранина с лакрицей и можжевельником. Или, например, блюдо под названием «зуканда»: баранина с укропом, кровяным бульоном, курдючным салом, вездесущим луком-пореем и простоквашей. Звучит дико, но в конце длительного процесса приготовления получается нечто похожее на бефстроганов. Вообще, то ли Стефани и ее коллеги искусно осовременили рецепты, дошедшие до нас из умопомрачительной древности, то ли и вправду все основы гастрономии были заложены там и тогда и с тех пор наше вкусовое восприятие не так уж сильно эволюционировало. Во всяком случае, все эти древние блюда, столь странные в описаниях, на поверку оказались совсем не странными (особенно по сравнению с тем, что я пробовал в разных частях Африки или Юго-Восточной Азии). Вкусно и… знакомо. Может, все дело в генетической памяти? Ведь именно такую пищу, слегка модифицировав ее под кашрут, ели мои далекие предки, пока персидский царь Кир не вызволил их из вавилонского плена.

Самое замысловатое блюдо называется «замзагану». Пиво в течение суток настаивается на коричной коре, после чего на этой настойке варят кашу из крупы фарик[89]. Куропаток или голубей, натертых смесью чеснока, соли и сушеной мяты, обжаривают на сильном огне. Затем варят бульон, добавляя в него уксус, коричную кору, на которой настаивалось пиво, портулак, чеснок, лук-порей и манную крупу для загустения. В загустевшем бульоне припускают обжаренных куропаток. Из ячменной муки пекут тонкие блины, а затем все компоненты выкладывают слоями на противне. Нижний слой – ячменные блины, на блинах – каша, на каше – куропатки, политые загустевшим бульоном с зеленью, и, наконец, верхний слой – овечий сыр, мед, мята и финики. Получившуюся многослойную запеканку ставят в духовку на двадцать минут. Из всех рецептов на вавилонских таблицах этот выписан наиболее подробно и вполне может претендовать на причисление к haute cuisine.

– Странно, – говорит Соня, – то, что нас учили готовить у ассирийцев, не имеет ничего общего со всеми этими рецептами.

– Ну, во-первых, ассирийцы и вавилоняне жили в разных частях Междуречья, а во-вторых, я полагаю, за несколько тысяч лет любая кухня должна довольно сильно измениться.

– Ну да, наверно. А я, кстати, хотела спросить: вот те ассирийцы из Йонкерса – это что, правда те же самые ассирийцы, которые были в древние времена?

– Конечно, Сонь, а что тут такого? Ведь и мы – те самые евреи.

– А ассирийцы тоже с нами воевали?

– С нами кто только не воевал.

– Тогда странно.

– Что странно?

– Что после стольких войн мы все еще есть. И евреи, и ассирийцы.

– Да, но в древние времена у них не было ни ракет, ни бомб. Только мечи да копья.

– То есть, если сейчас ассирийцы начнут воевать с евреями, никто не выживет?

– Ну зачем же им воевать? Сейчас мы живем в мире.

– А ХАМАС?

– Не знаю, Сонька. Будем надеяться, что все как-нибудь утрясется. Ты лучше вот о чем подумай: сколько всего удивительного изобрели за последнее время, а? Можно, например, надеть VR-очки и попасть в Древний Вавилон. Увидеть почти что наяву Висячие сады Семирамиды. Когда я был маленьким, о таком нельзя было и помыслить. А сейчас ученые извлекают генетический код из тысячелетних образцов и расшифровывают этот код, как в свое время расшифровали клинопись на глиняных таблицах. Буквально читают книгу чьей-то жизни, хотя этот кто-то жил четыре тысячи лет назад! Разве не здорово? Кажется, еще чуть-чуть – и люди на самом деле изобретут машину времени, и мы сможем летать в прошлое!

Что правда, то правда, наша способность к воскрешению прошлого растет не по дням, а по часам. Но и воля к уничтожению настоящего растет с неменьшей скоростью. Успеем ли мы в последний момент прыгнуть в машину времени и перенестись в какую-нибудь более безоблачную эпоху?

После нашего кулинарного путешествия во времени мне приснился сон, в котором я перенесся в прошлое. Но не в Древнее Междуречье, а в гораздо более досягаемое прошлое: Нью-Йорк начала восьмидесятых. Вот я иду по 42-й улице, все знакомо. Прохожу мимо знакомой вывески грузинского ресторана, закрывшегося много лет назад (в Нью-Йорке, где за любым освободившимся помещением тут же выстраивается очередь, такое бывает не часто, но все-таки бывает: ресторана давно нет, а вывеска осталась). И вот, перенесясь в прошлое, я попадаю в то время, когда этот ресторан был еще открыт и там каждый вечер было полно народу. Захожу внутрь, там застолье, среди гостей – Довлатов. Спрашиваю у официанта, можно ли попробовать у них пхали, и сам себе отвечаю: «Наверняка нельзя, ведь это все – ненастоящее, реконструкция, виртуальная реальность… ведь настоящего путешествия во времени не может быть». Официант обиженно отвечает: «Почему нельзя? Можно, конечно. Вот, пожалуйста, пробуй». Я пробую: действительно, пхали, вкусно, все настоящее, а не папье-маше. Я говорю: «Но ведь если я действительно попал в прошлое и я-взрослый нахожусь сейчас тут, в начале восьмидесятых, что тогда происходит в этот момент со мной прошлым, с тем, который сейчас учится в младших классах советской школы? Как может быть, что и он и я существуем одновременно, ведь это какой-то Шрёдингер, помноженный на Гейзенберга!» Официант смотрит на меня как на идиота и после долгой паузы разводит руками: «Ну, не знаю».

Никто не готов к переменам, и потому, когда от прежней жизни остаются считаные дни или даже минуты, время растягивается до предела, но не рвется. Гуттаперча? Пружина? Спандекс? Рано или поздно все равно лопнет. И тогда – звонок среди ночи, и ты ныряешь в неизвестное, стараясь не задумываться, доверяясь машинальности и абсурду, видя себя и все происходящее со стороны, ощупываешь мысленные карманы – нет-нет, все на месте, я – это я, делаю то, что надо, и это – реальность, это я-взрослый. Поездка из Нью-Йорка в Олбани, по дороге – звонки коллегам и их попытки меня вразумить: в таком состоянии человека нельзя перевозить, в любой момент может начаться аритмия. Готов ли я откачивать свою мать на обочине скоростной дороги? Ни к чему не готов. Но перевезти их с отцом к нам на Лонг-Айленд – единственный вариант, это я знаю точно. У папы рассеянный склероз, его одного не оставишь, а забрать его к нам, чтобы мама лежала в какой-то провинциальной больнице в пяти часах езды, – тоже исключено. В последние дни я прокручивал все это в голове десятки раз. А сейчас перед глазами – картина: папа, еле-еле передвигаясь с помощью ходунков, пробирается среди ночи в мамину комнату – проверить, дышит она или нет. Слышит ее хриплое дыхание и, успокоившись, проделывает мучительный путь обратно к себе, чтобы ненадолго прилечь, а через час – снова к маме. И так – каждую ночь, уже две недели. Мне он рассказал наконец о своих ночных маршрутах три дня назад. И с тех пор я тоже не сплю. «Ляжет спать – я то и дело: / Дышит мама или нет?» Мама задыхается, не может сделать и трех шагов, чтобы не почувствовать боль за грудиной, уже который день ничего не ест. Надо ехать. Перевозить их сюда. На взвешенный анализ ситуации не осталось ни сил, ни времени.

Мамина пружина времени растянулась на три года от объявления сложного приговора – застойная сердечная недостаточность, гипертрофическая кардиомиопатия, стеноз аортального клапана, болезнь коронарных артерий… Зачем столько всего, неужели нельзя обойтись чем-то одним? Это нагромождение сердечных диагнозов походило на причуды судопроизводства, приговаривающего злостного преступника сразу к тридцати пожизненным срокам по разным статьям. Но приговор подлежит обжалованию. Для начала требуется чистосердечное раскаяние в виде катетеризации сердечных сосудов. И вот тут все пошло не туда, куда надо: мама наотрез отказалась от катетеризации. В течение трех лет целая команда врачей, моих коллег и друзей, уговаривала ее, объясняя, что, если с помощью стентов получится разобраться с закупоренными артериями, потом можно будет иметь дело со всем остальным. Мама не хотела ни о чем слышать. И за те же три года папина прогрессирующая болезнь лишила его, в прошлом лыжника и футболиста, способности ходить. «Еще три года назад я на лыжах бегал, а теперь ходильник совсем не пашет», – повторял он с деланой веселостью. Маме было страшно за него и за себя, и этот страх проявлялся в отказе от необходимой ей процедуры. До последнего времени она за ним ухаживала, сама управлялась с хозяйством, с тем же упрямством отказываясь от любой помощи. О том, чтобы перебраться поближе ко мне, не могло быть и речи: папа, профессор математики, несмотря на свою инвалидность, продолжает преподавать в университете и вовсю доказывать теоремы, за последние два года опубликовал аж четыре статьи. А университет находится в Олбани, на севере штата Нью-Йорк. Родители живут там уже тридцать лет, но так получилось, что вокруг никого – ни родных, ни друзей. Не к кому обратиться, если что случится. Есть только я, но я далеко, в пяти часах езды. Так что мамин парализующий страх вполне понятен.

А может быть, этот страх был проявлением кьеркегоровской слепой веры: если твердо стоять на своем, ничего не случится, в последний момент, когда нож уже занесен над жертвой, Всевышний отведет беду, пощадит раба Своего Исаака… Пощади, Господи, Марину, дочь Исаака, пошли ей выздоровление. Медленные сборы («Нельзя ли поскорее?» – «Нет, нельзя»), потом многочасовая езда по ночному шоссе. Пока ехали, я вспоминал рассказ, который написал несколько лет назад и тут же отправил в папку под названием «Мусор». Действующие лица – мать и дочь, обе – врачи. У них всю жизнь были сложные отношения, каждый разговор по душам оборачивался скандалом с привычными взаимными обвинениями. Но вот однажды утром, во время одной из таких ссор, дочь замечает, что ее мать употребила не то слово. Прислушивается – вот и еще одно неправильное слово, и еще… И дочь с ужасом понимает, что у матери – инсульт в области Вернике, части мозга, отвечающей за смысл речи. Она насилу заталкивает злящуюся мать в машину и мчится в больницу. По дороге симптоматика становится все сильнее, речь матери превращается в «словесный салат», и та, кого дочь столько лет считала домашней тиранкой, вдруг выглядит беспомощно, виновато улыбается, ее мимика становится детской. Дочь же сгорает от невротической вины и жалости, чувствует растерянность и одновременно постыдное облегчение оттого, что их роли поменялись. Пытается вспомнить и осмыслить всю историю своих отношений с матерью; основную часть рассказа занимает ее внутренний монолог. Ситуация, описанная в рассказе, была вымышленной, но прототипами двух героинь послужили мои мама и бабушка, у которых и правда всегда были непростые отношения. Теперь я вспомнил тот рассказ, весь сложный диапазон чувств, который испытывает дочь, везущая мать в больницу, – и устыдился. Все – мимо. В реальности – никакого «диапазона», только страх, что можем не успеть.

Потом был приемный покой, где я был готов провести всю ночь и весь день, но нет, наши не подвели – уже ждали, сделали все моментально (затем ведь и вез ее через весь штат к себе в больницу!). ЭКГ показала инфаркт, и через десять минут после нашего прибытия маме уже делали срочную катетеризацию – ту самую, которую она откладывала в течение трех лет. Результат неутешительный: все коронарные сосуды полностью забиты. Требуется шунтирование четырех артерий, пликация левого желудочка и, возможно, замена аортального клапана… Во время операции, которая длилась семь с половиной часов, подтвердилось то, что я, в общем, и так понимал: мы успели в самый последний момент.

Вспомнился отрывок из повести Максима Осипова «Дети Джанкоя»: «Вечером пришло в голову – образ, метафора. Как будто инфаркт, больной лежит, прицепленный к монитору, и слушает, как бьется сердце, надеясь в однообразном писке что-нибудь распознать. В голове только мысли о несделанных бытовых вещах и физическом благополучии близких. Ни читать, ни слушать любимую музыку невозможно – не оттого, что болит, а оттого, что книги, музыка принадлежат прошлому, а настоящего как бы нет. Есть только писк монитора, соседи, тоже растерянные, и понимание, что жизнь, вероятно, продолжится, но будет другой. Какой?» Максим мало того, что замечательный писатель, еще и врач-кардиолог. Знает, о чем пишет. Но для мамы, да и для нас, это точно описанное состояние – уже не образ и не метафора, а новая реальность. Мама сказала: «У меня такое чувство, будто я пропустила свою остановку и вышла в чужой Вселенной, где мне нечего делать». Есть чего, еще как есть чего! Надо просто привыкнуть к тому, что теперь все по-другому.

В Олбани родители больше жить не смогут, надо перевезти их сюда, как можно ближе к нам. Для меня новая реальность – это смесь смутно радужных перспектив (давняя несбыточная мечта, что родители когда-нибудь переедут и будут жить рядом, вдруг сбывается, став единственно возможным вариантом) и серьезных препятствий (как и где они будут жить? Как быть с папиной работой? Где найти круглосуточную сиделку, без которой им теперь никак?). Пока мама в больнице, папа живет у нас. Новая реальность – это ежевечерние поездки к ней после работы, погрузка в багажник папиного инвалидного скутера, который мы в шутку называем «Орленком». Безрезультатный поиск подходящего жилья. Бесконечные смотрины потенциальных сиделок – в основном пожилых женщин из бывших республик СССР, приехавших в Америку на заработки. У большинства из них сложные, путаные обстоятельства и малопонятное прошлое. Самый частый вариант ответа на вопрос, чем человек занимался до переезда, – уклончивое «У меня был собственный бизнес». Какого рода бизнес? «Ну, это, знаете, импорт, экспорт, всякое…» Другой вариант: «Работала на госслужбе». Что это значит? «Ну, то и значит. На госслужбе». Но я продолжаю допытываться: «На какой госслужбе? Вы были налоговиком? Полковником ФСБ? Губернатором?» – «Ну, не-е, я, это, долги собирала… Понимаете, бывает, не уплачивают…» Понимаю. Вопрос только, какое отношение это имеет к работе сиделки. У еще одной претендентки имеются и опыт, и рекомендация от предыдущего работодателя, изобилующая восторженными эпитетами («самоотверженная», «беззаветно преданная»). Что ж, такая характеристика дорогого стоит. Можно вздохнуть с облегчением: по крайней мере, сиделку, на которую можно положиться, я вроде бы нашел. Но за день до того, как маму должны выписать из больницы, эта беззаветно преданная Майя присылает полное орфографических ошибок и напрочь лишенное знаков препинания письмо, где плетет про какую-то больную подругу, мужа подруги, попавшего в аварию, и черт знает что еще. Словом, по непредвиденным обстоятельствам она, к сожалению, завтра на работу не выйдет и послезавтра тоже. «Так что предлогаю вам найти заместно меня когото еще».

Никто не готов к переменам, и потому в последний момент все должно сложиться само собой, самым непредсказуемым образом. Сиделка, на которую рассчитывали, оказывается ненадежной, а вместо нее «ниоткуда с любовью» появляется миниатюрная старушка по имени Аширгюль. «Можете называть меня Аней». Из Чарджоу, не так давно переименованного в Туркменабад. С этой географией мне еще не приходилось сталкиваться. Узбеков, таджиков, казахов, киргизов, даже уйгуров в Нью-Йорке сколько угодно. А вот туркмены – кто и когда их видел? Одна из самых закрытых стран на свете, наравне разве что с Северной Кореей. В Туркменистане бывал только мой папа – еще в советское время. Вспоминает: Ашхабад, Каракумы и Фирюза. Особенно Фирюза. Вот где были сказочные красоты. Аширгюль улыбается: «Красоты, да, но теперь туда уже не поедешь, там президент живет». Да и никуда не поедешь, кроме Турции. В Турцию туркменам свободный доступ. Но у Аширгюль в семье все военные, стало быть невыездные. Только она одна и ездит, который год колесит по свету. В ее жизни все переменилось четверть века назад, когда погиб ее сын. Девятнадцатилетний парень, спортсмен. Пришел с тренировки, залез в ледяную ванну, как он любил… И все. Сердечный приступ. После этого она год пролежала ничком, ничего не могла делать. Да и до сих пор не оправилась. А в 2014-м умер муж, тоже внезапно и тоже – сердце. И тогда она решила отправиться в путь. Остальные дети давно выросли, у них собственные семьи. Чем прозябать в одиночку в квартире на окраине Чарджоу, будет приносить детям пользу, зарабатывая деньги за рубежом. На их-то оклады в Туркмении особенно не разгуляешься. Сто сорок долларов в месяц, а на еду, особенно если с мясом, уходит по восемьдесят в неделю. На бабулю вся надежда. Подалась на визу – сначала в Россию, потом в Испанию, а на излете пандемии – в Америку. И – вот чудо! – получила, хоть и не надеялась. «Боженька помог», – говорит она, набожная мусульманка, и мне приходит в голову, что я впервые в жизни слышу, что Аллаха называют «боженькой». «У нас в Туркмении все говорят на чистом русском, не то что в Узбекистане. Мы – культурная нация». Аширгюль не подходит нам ни по каким параметрам. Она не водит машину. Кроме того, при таком телосложении ей в жизни не управиться с «Орленком», и, если папа упадет и ему надо будет помочь встать, от нее будет ноль пользы. А главное, думаю я, она же – человек из другой Вселенной. Как они с родителями будут уживаться под одной крышей? Мое американское «я» воспринимает Туркменистан так, как его воспринимает весь остальной мир: именно другая Вселенная, максимально непохожая на все, что мы знаем. Золотые статуи Туркменбаши и всенародное празднование дня рождения его матери, чьим именем назвали национальный хлеб; запреты на золотые коронки, длинные волосы и пение под фонограмму… С точки зрения американца или европейца, Туркмения так же недосягаема и непостижима, как мир сентинельцев – неконтактных обитателей Андаманских островов, о чьем языке и культуре нам до сих пор практически ничего не известно. Но чем больше я общаюсь с Аширгюль, тем отчетливей мое второе «я» – то, которое родом из СССР, – узнает давно забытые слова и вещи из детства. Причем большая часть этого ностальгического инвентаря связана как раз с медициной. У Аширгюль всегда при себе аптечка, а в ней – верошпирон, наклофен, мумиё, оксалиновая мазь, зеленка и мазь Вишневского… Господи, как же давно все это было! Не хватает только кварцевой лампы. «Советская бездоказательная медицина», – как-то пошутил я. На что мама строго ответила: «Бездоказательная, но действенная». За тридцать пять лет жизни в Америке она так и не нашла местных препаратов, которые действовали бы так же хорошо, как анальгин, спазмалгон, валокордин и но-шпа. Впрочем, за эти тридцать пять лет ее собственный мир изменился настолько, что ей часто бывает проще выражать свои мысли по-английски, чем по-русски. Так что за вычетом тех лекарств и еще нескольких вещей, по которым они с папой до сих пор тоскуют, позднесоветский быт, странным образом законсервировавшийся в местах вроде Туркменистана и Приднестровья, для родителей теперь – почти такая же чужая Вселенная, как для американцев. Возвращение в прошлое невозможно, а если б и было возможно, это прошлое оказалось бы для нынешних нас непроницаемым.

Но ведь мама сама сказала, что чувствует, будто после операции очутилась в чужой, незнакомой Вселенной. Может, в этом новом мире и Аширгюль из Туркменабада может со временем стать родным человеком – как знать? Во всяком случае, сейчас она тут, готовит праздничный ужин к маминому приезду. Мама провела в больнице ровно четыре недели, три из них в реанимации. Но сегодня вечером я наконец заберу ее домой, и мы всей семьей будем есть ароматный туркменский плов с говядиной («У нас из баранины только дограма[90] готовят, а плов всегда с говядиной»). Завтрашний день – полная неопределенность, но сегодня вечером я буду счастлив.

Начнем с маклюбе. В большом казане в течение десяти минут обжариваем лук и нарезанное кубиками мясо. Добавляем кардамон, корицу, гвоздику, душистый перец, куркуму, зиру, перец черный и соль крупного помола. Баклажан нарезаем продольно, запекаем в духовке, а затем перекладываем в казан, где готовилось мясо. Ломтики баклажана нужно ставить вертикально вдоль стенки казана, чтобы они образовывали как бы вторую, внутреннюю стенку. А на дно казана выкладываем слоями мясо с луком, обжаренную цветную капусту и – верхним слоем – промытый рис. Добавляем четыре чашки бульона, доводим до кипения, затем опускаем верхние части баклажанных ломтиков в воду, как бы закрывая ими плов, и варим на медленном огне в течение двадцати пяти минут. Пока маклюбе готовится, займемся остальными блюдами: сегодня мы будем готовить еще киббех, фатаер и кнафе.

Начинающие повара – Соня с Дашей, их подруга Элиса и мальчик Сава, сын наших старинных друзей Юли и Олега, – старательно лепят колобки киббеха, раскатывают тесто для лодочек фатаер, замешивают творожно-сырную начинку для кнафе. Любо-дорого смотреть. Их учительница, шеф-повар Наиля – наша соседка. Последние тринадцать лет она ведет мастер-классы в кулинарных вузах и читает лекции о средиземноморской гастрономии по всему Лонг-Айленду. Сегодня же она проводит мастер-класс у себя на дому под бокал белого вина. Мы сидим у нее на кухне, уютно беседуя, пока дети жарят и парят под ее умелым руководством. Идеальное семейное мероприятие в субботний вечер.

Снаружи дом Наили – типичный представитель американского предместья, а изнутри напоминает московские квартиры позднесоветского периода вроде той, в которой прошло мое детство. Лакированная мебель, сервант с хрусталем, чьи-то собрания сочинений на книжных полках, ковры, диван-книжка. Точно так же была обставлена квартира моих дедушки с бабушкой в Марьине. Единственное, что отличает этот интерьер от нашего, – бронзовые распятия и постеры с цитатами из Библии, развешанные по всему дому. Наиля и ее муж Зияд – иорданские христиане. Потомки первых последователей Христа, чья церковь, по преданию, была основана на пятидесятый день после Пасхи, когда Святой Дух сошел на апостолов, возвещая о возникновении новой веры. В современной Иордании прихожане Иерусалимской православной церкви составляют около двух процентов населения. Но православный у них в семье только Зияд, а Наиля, бывшая католичка, исповедует внеконфессиональное христианство. «Просто я в какой-то момент поняла, что мне не нужен посредник, мне достаточно Библии. И я, например, не соблюдаю Великий пост, но иногда сама чувствую, что должна поститься, если хочу попросить о чем-нибудь Господа, и тогда я несколько дней ничего не ем, только воду пью. И мои желания всегда сбываются». Рядом с распятием на стене висит картина, возможно, написанная самой Наилей. На картине изображена оливковая ветка – символ мира и средиземноморской кухни. Для меня эта ветка имеет ещё один особый смысл: полное имя моей младшей дочери Даши – Далия, что в переводе с иврита означает «оливковая ветвь».

Сын Зияда и Наили проходит ординатуру в том же госпитале, где работаю и я. Но это выяснилось уже потом, а познакомились мы… на рынке. Каждое лето по всему Лонг-Айленду открываются фермерские рынки под открытым небом. Вот на таком рынке я и познакомился с Наилей: она продавала арабские специи. Подойдя к ее столику, я как будто перенесся на восточный соук с его разноцветными пряными барханами. Молотый перец, зира и куркума, заатар и сумах, бахарат и дукка, бзар и рас-эль-ханут…

– А вы, похоже, повар? Знаете нашу кухню? – удивилась Наиля, глядя на то, с какой жадностью я начал наполнять целлофановые пакетики.

– Просто я здесь раньше никогда такого не видел.

– А где видели?

– В Марокко, в Турции, в Израиле…

– Тепло, тепло. Я из Анджары, это в Иордании.

– В какой мухафазе? – блеснул я познаниями.

– Мухафаза?! Скажите, пожалуйста! – расхохоталась Наиля. – Ну раз вы такой всезнайка, приглашаю вас заглянуть ко мне в магазинчик. Он в Хауппаге находится, в пятнадцати минутах отсюда. Мухафаза Саффолк!

– Знаю такую мухафазу.

– Вот и прекрасно. Приезжайте. А если вдруг захотите заказать кейтеринг, например на какой-нибудь семейный праздник, я вам могу приготовить любые иорданские блюда, все, что пожелаете. Я этим всю жизнь занимаюсь, это для меня и работа, и хобби.

Я записал и через несколько месяцев позвонил ей, чтобы сделать заказ ко дню рождения моей дочери Даши.

– Да, конечно, я вас помню! Мухафаза! Что вам приготовить? Что вам нравится из нашей кухни?

– Все нравится!

– А конкретней?

И я, точно герой рассказа Драгунского «Что любит Мишка», начал перечислять известные мне левантийские блюда. Походы по сирийским и ливанским кафе с аспирантами Мехди не прошли даром. Наиля же, в свою очередь, взяла буклет с меню своего кейтеринга и стала декламировать, как декламируют стихи какого-нибудь народного поэта: мухаммара с гранатовой патокой и грецкими орехами, домашние хумус и бабагануш, шарики лабне в оливковом масле, квашеные баклажаны «макдус», начиненные грецкими орехами и чесноком; сыр «шанклиш» с кореньями и перцем; салат «фаттуш» с домашним хубзом; сырные трубочки «ркакат», открытые пироги «сфиха» с рубленым мясом и кедровыми орешками, лодочки «фатаер» с козьим сыром; покрытые заатаром и гранатовой патокой лепешки «манакиш» и пироги «кешек», начиненные кашей из ферментированной пшеницы бургуль[91] с простоквашей; бараньи котлеты, запеченные в остром соусе с кружками картофеля и помидоров, долма с мясом и долма вегетарианская и так далее и тому подобное.

Я, изо всех сил стараясь продемонстрировать свою осведомленность, стал задавать заковыристые вопросы, чем, кажется, вызвал у нее удивление с легкой примесью раздражения.

– Вы – кулинарный критик?

– Нет, просто кулинар-любитель. А по профессии я врач.

– Замечательная профессия. У меня сын – врач.

– Правда? А где он работает?

Вот тогда-то и выяснилось, что мы с ее сыном работаем в одной больнице, хоть и в разных отделениях.

– А не хотите прийти к нам в гости? Будем готовить вместе. И детей своих обязательно приводите. Они у вас тоже любят готовить? А нашу, арабскую еду они когда-нибудь пробовали? Вы сами, кстати, откуда будете?

– Изначально – из России.

– Да? А я думала, вы – израильтянин. Мы любим израильтян.

В марте 2025 года не ожидаешь такое услышать, особенно от человека с Ближнего Востока. Не так давно я спросил у своего приятеля Ашрафа об отношении ливанских христиан к Израилю. Он ответил развернуто: «Смотря какие христиане… Католики-марониты считают, что „Хезболла“ – главная причина всех бед в Ливане, и поэтому часто поддерживают Израиль. С православными все сложнее: их деревни часто граничат с шиитскими, поэтому, когда бомбят, им тоже достается, и в эти минуты они ненавидят Израиль, а „Хезболле“ сочувствуют, вспоминая, что у них с шиитами много общего – дескать, и те и другие – ортодоксы. Но потом у них вспыхивает конфликт с шиитами, и они вспоминают, что ислам – их главный враг, а Израиль, стало быть, не главный. Старшее поколение еще помнит времена, когда в Ливане было много евреев, они жили бок о бок с православными. Некоторые из наших стариков даже иврит чуть-чуть знают. Говорят, в детстве израильские телеканалы ловили. Кстати, сунниты, хоть Израиль и не любят, шиитов не любят еще больше. Ну а с шиитами все понятно: они любят „Хезболлу“ и, если б им дали возможность, собственными руками расправились бы со всеми израильтянами. В Ливане это самая бедная прослойка населения. И самая озлобленная. Им нечего терять, поэтому из них получаются отличные шахиды. Ну а моя родня ненавидит всех: и шиитов, и суннитов, и евреев. Кроме моего отца: он воевал на стороне Израиля и до сих пор любит израильтян, хотя они нас в той войне и кинули. Иногда его заносит, и он толкает речи, как какой-нибудь член Ликуда».

У Наили все по-другому: если она хорошо относится к евреям, то не потому, что имеет зуб на шиитов. Она принимает всех – с христианской любовью и добродушием, в котором есть немножко от гоголевской Пульхерии Ивановны. Рассказывает, что в прошлом году побывала в Египте, и на вопрос, как ей понравилось, отвечает, что египтяне – молодцы, их кошари – отличное блюдо. Палестинцы – тоже молодцы, хорошо готовят мусахан и сумакию. У израильтян ей нравится сабих: казалось бы, проще некуда, а как вкусно! В ситуации, когда весь мир исходит ненавистью к моему народу, ее приветливость и, кажется, искренняя доброжелательность дорогого стоит. Да и как не согласиться с тем простодушным пацифизмом, с которого она начинает свои гастрономические лекции:

– Спросите у любого ребенка, какое слово противоположно по смыслу слову «война», и он скажет: «мир». Но с точки зрения человеческого организма антоним войны – еда. Это заложено в нас на физиологическом уровне. У нас есть симпатическая нервная система, которая вырабатывает адреналин при бегстве и нападении. А есть парасимпатическая нервная система, которая включается в состоянии отдыха и приема пищи. Эти две системы друг друга уравновешивают. Они как инь и ян. Так, значит, ребенок ответил на наш вопрос неправильно? Конечно нет. Противоположность войны – мир. А еда – это мир и есть. Об этом нам и Библия говорит. Поэтому разделить с кем-то трапезу, преломить хлеб – это таинство, восходящее к евхаристии. Это способ возлюбить ближнего и найти с ним общий язык. Как в той книжке, помните? «Ешь, молись, люби». У нас в Иордании почти половину населения составляют беженцы. Из Палестины, из Сирии, из Ирака. Что делать со страждущим? Конечно же, накормить! Это сказано и в Библии, и в Коране. Еда – наш общий знаменатель. Вот я вам расскажу историю. Однажды король Хусейн повстречал в пустыне бедуина. Тот ему говорит: «Ваше величество, сегодня я устрою пир в вашу честь». И приказывает своим сыновьям пригнать целое стадо баранов на заклание для королевского пира. Вот пирует король со своей свитой, но в какой-то момент им становится известно, что бедному бедуину пришлось заложить все свое имущество, чтобы купить этих баранов. «Зачем же ты это сделал? – спрашивает Хусейн. – Ведь я, хоть и король, не требую от своих подданных таких жертв!» А бедуин отвечает: «Я сделал это вовсе не потому, что ты мой король, а потому, что ты мой гость. Для нас, жителей пустыни, каждый гость – король». Вот какая у нас культура! Кстати, наше маклюбе уже почти готово. Теперь осталось опрокинуть содержимое кастрюли на большое блюдо, и готово. Главное – опрокинуть быстро, одним движением, чтобы маклюбе не рассыпалось. Вот так…

Отвлекшись от уютной речи Наили, я вдруг вспоминаю, что в диалектике Гераклита, у которого «война – отец всего, царь всего», противостоит войне не любовь, а правда («война соединяет, правда разделяет»). Правда у каждого своя, а война – одна на всех. Пророчество на века.

Пока Наиля угощает нас рассуждениями и притчами, Зияд в соседней комнате смотрит по телевизору новости. В новостях – Газа, обмен троих заложников на несколько сотен боевиков ХАМАСа. Живые скелеты, точь-в-точь узники Освенцима, участвуют в макабрическом балагане – держат в руках какие-то грамоты, вымученно улыбаются и благодарят своих замаскированных истязателей, пока те победоносно размахивают «калашами» под улюлюканье беснующейся толпы. Толпа пляшет вокруг гробов четырехлетнего Ариэля и десятимесячного Кфира Бибасов, а в гробу их матери лежит тело другой женщины, но выясняется это не сразу, потому что гробы заперты на замок, а ключей сначала не дали, затем дали неправильные. Когда же гробы наконец удается открыть, трупы мальчиков оказываются обложенными макулатурой пропагандистских памфлетов. Всплывают новые подробности убийств, совершенных 7 октября 2023-го. В одном из кибуцев мать и ребенок были привязаны друг к другу с помощью проволоки и сожжены заживо.

Сколько еще мы узнаем чудовищного, сколько еще откроется страшных подробностей, меняющих все и ничего не меняющих, приводящих за собой невозможный язык новостей и диванной аналитики, гневный поток слов вроде «расчеловечивание» и «нелюди», сколько еще сенсационного зла, отменяющего любое сострадание, как в голливудском фильме ужасов, упивающегося своей беспросветностью? Моя частная жизнь полна переживаний за близких, за стареющих родителей и растущих детей, за моих пациентов. А вокруг этой маленькой жизни со всеми ее переживаниями – огромное информационное пространство, переполненное репортажами страданий, абстрактным ужасом больших чисел, страданием-сводкой и страданием-пропагандой. Когда же все началось? Кажется, во время пандемии мир синхронизировался так же, как с помощью определенного химиката, добавляемого в жидкую среду, синхронизируется жизненный цикл клеток в планшете для тканевых культур. Возможно, именно тогда, в этой синхронизации и выявилось то, что вскоре определило нашу нынешнюю действительность, некий общий процесс. Какую бы форму он ни принимал, сущность всегда одна: нетерпимость и агрессия по отношению к другому. Кажется, так было и в первой половине XX века, когда диаметрально противоположные идеологии на практике оказались как две капли похожи – наглядное подтверждение очевидного тезиса, что не идеология, а время диктует общий настрой, который в разных точках света не может быть разным, как уровень воды не может быть разным в сообщающихся сосудах.

Единственное, что до недавнего времени отвлекало меня от все нарастающего ужаса, – это чтение художественной литературы. Но читать на отвлеченные темы уже не получается. Сейчас я читаю сразу два романа: «Повесть о любви и тьме» Амоса Оза и «Воспоминания тела» алжирской писательницы Ахлям Мустаганами. И в обеих книгах нахожу слова, имеющие прямое отношение к тому, что в последнее время занимает мои мысли.

У Оза я читаю о событиях, последовавших сразу за голосованием ООН в поддержку образования независимого еврейского государства в 1947-м. Это – к вопросу об историческом контексте, который так волнует наших борцов за все хорошее и против всего плохого (один из их просвещенных аргументов состоит в том, что действия ХАМАСа правомочны, ибо «израильская военщина» с самого начала, с ноября 1947-го, угнетала, притесняла и совершала геноцид коренного населения Палестины). Этот довольно большой фрагмент – воспоминание не просто великого писателя, но, что не менее важно, очевидца тех событий – мне хочется привести целиком. Для полноты картины стоит напомнить, что Амос Оз – не оголтелый ультраправый израильский националист, а, наоборот, один из тех, кто всегда выступал за примирение и взаимопонимание. Вот его детские воспоминания:

А у алжирки Мустаганами мне запомнилось описание матери главного героя, которая запросто могла бы быть и моей родственницей:

Я вспоминаю растиражированную шутку про еврейские праздники. Дескать, у нас, евреев, все праздники – об одном: нас хотели уничтожить, но мы победили, а теперь все к столу! Что может быть дальше от войны и смерти, чем домашний праздник, когда любимые люди сидят все вместе за накрытым столом? Что может быть лучше, чем это маленькое счастье? Как сказал однажды Цветков, «пусть нам будет маленькое счастье, а другого и не бывает».

Вот и Наиля вкладывает в рецепты всю свою любовь, да что там любовь – веру. Христианка из «рожденных свыше», она чуть ли не каждый день постит в соцсетях домашние видео, в которых она поет по-арабски псалмы под аккомпанемент синтезатора. На кухне она тоже всегда поет, потому что приготовление пищи есть одно из проявлений апостольской радости, и это тихое пение способно на время заглушить страшные новости, о которых кричит нам телевизор из соседней комнаты.

Наиля говорит:

– После седьмого октября я постилась, как никогда до этого. Три дня не притрагивалась ни к еде, ни к питью. Просто не могла. Даже воды не пила. И все время молилась. Поэтому я верю, что, хотя сейчас все очень плохо, скоро обязательно станет хорошо. Господь откликнется.

Слушая Наилю, я думаю о том, что пост – тоже общий знаменатель, недаром эта практика встроена чуть ли не во все основные религии. Что, если люди по всему миру станут одновременно поститься и молиться, как Наиля? Вдруг что-то и вправду изменится, случится какое-нибудь чудо и сломит неотвратимое зло на марше? Когда, как не сейчас? Ведь не случайно же в этом году Рамадан совпадает с Великим постом и постом Эстер. Да и Тиш'а бе-ав – не за горами.

Нью-Йорк, 2024–2025

Популярный в США справочник, где собраны обзоры ресторанов Нью-Йорка и других городов. Выпускается ежегодно с 1979 года.

Бастилла или пастилла – марокканский пирог из слоеного теста с начинкой из курицы или голубя, посыпаемый сверху корицей и сахарной пудрой.

Харира – марокканская похлебка из чечевицы и нута.

Медина – старый квартал в городах Северной Африки и Магриба.

Соук – крытый рынок, где продаются различные товары кустарного изготовления.

Махаджеб, махджуба – алжирские блины из манки с начинкой из томатной пасты, лука, чеснока и специй; карантика – суфле из нутовой муки с яйцом, популярный в Алжире стритфуд; рксра – тип лепешки, готовится в тажине.

Зитун – тажин из мяса с оливками; довара – тажин из требухи в томатном соусе; мтевем – тажин из бараньих тефтелей с нутом и миндалем.

Шехшуха – алжирское блюдо из мяса или курицы вперемешку с кусочками теста; решта – макаронные изделия, традиционные для алжирской кухни.

Харисса – острый соус, широко используемый в марокканской и тунисской кухнях.

Рфисса – марокканское блюдо из курицы, лапши и чечевицы; хергма – блюдо из телячьих ножек с нутом и пшеничной кашей; танжия – мясо, томленное в глиняном кувшине.

Яхья – да здравствует (араб.).

Долой евреев, долой Нетаньяху!

Мсеммен – марокканские лепешки из слоеного теста.

Чебакия – марокканский сладкий крендель.

Мергез – острые жареные колбаски из баранины.

Залук – марокканский салат из баклажанов.

Имеется в виду еврейская традиция в праздник Рош ха-Шана подавать к столу какой-нибудь экзотический фрукт, символизирующий все новое и интересное («то, чего раньше не пробовал») в грядущем году.

Аттары – эфирные масла с сильным запахом, используемые в качестве духов на Ближнем Востоке и в Индии.

ИГИЛ («Исламское государство») признано в России террористической организацией, его деятельность запрещена. – Примеч. ред.

Прекрасная страна (ит.) – поэтическое название Италии, встречающееся в произведениях Данте и Петрарки и других классиков.

Адъювантная терапия – терапия, назначаемая в дополнение к основному лечению (в данном случае – операции).

Пошли! (фарси.).

Багдадская кофейня (фарси.).

В смесь бахарат входят паприка, черный перец, гвоздика, корица, зира, кориандр, кардамон, мускатный орех, душистый перец, анис и мята.

Нуми-баср – черный лайм, широко используемый в иракской и персидской кухнях в качестве приправы. Плоды лайма засыпают солью и высушивают на солнце.

Мудыф – традиционное жилище мааданов в виде большого сводчатого туннеля, построенное из камышей и грязи. Машуф – длинное, узкое каноэ, основное транспортное средство у мааданов.

Зеленая зона – название одного из центральных районов Багдада. В Зеленой зоне находятся посольства и правительственные здания.

Заатар – сирийская душица, используемая в качестве приправы в ближневосточных кухнях.

Утро понедельника.

Зачем?

Ламинар – лабораторный прибор для работы с клеточными культурами в стерильных условиях.

Ничего страшного.

Доброе утро.

Не желаете ли стакан чаю? – Будьте так добры (фарси.).

Каджары – династия тюркского происхождения, правившая Ираном в 1795–1925 годах. Мухаммед Мосаддык – националистически настроенный политик, премьер-министр Ирана с 1951 по 1953 год, свергнутый в результате совместной операции британских и американских спецслужб. Пехлеви – последняя шахская династия в Иране, чье правление закончилось в 1979 году, когда Мохаммед Реза Пехлеви был свергнут в результате Исламской революции.

Глаголы «шенидан» (слышать), «нешастан» (сидеть) и «шостан» (мыть) в некоторых своих формах звучат почти одинаково.

Гольпар – борщевик персидский, приправа, широко используемая в иранской кухне.

Сангак – разновидность иранской лепешки.

Ахриман – олицетворение зла в зороастризме.

Бешкан – особый иранский щелчок пальцами, в котором задействованы средние и указательные пальцы обеих рук. Таароф – традиционная форма этикета, играющая важную роль в иранской культуре.

Асида – густая каша из перекисшей сорговой муки. Киссра – блины из той же муки. Мула – густые мясные соусы, которые подаются к асиде или киссре.

Тамия – шарики из бобовой муки, суданский вариант фалафеля.

Асвад – баклажанная икра, смешанная с арахисовой пастой.

Склеродермия – прогрессирующее аутоиммунное заболевание соединительных тканей, приводящее к отвердению кожи и внутренних органов.

Халед Машаль – один из лидеров ХАМАС.

Ид аль-Фитр – исламский праздник в честь окончания поста в месяц Рамадан.

Джебран Халиль Джебран (1883–1931) – американский писатель и философ-мистик ливанского происхождения, автор книги «Пророк».

Сфиха, манакиш – разновидности левантийских открытых пирогов с мясной начинкой.

Фуль медамес – варенные на медленном огне бобы, приправленные лимоном, чесноком, оливковым маслом; молохея – листья джута, а также суп из этих листьев, национальное египетское блюдо; мусака – слоеная запеканка из баклажанов, бараньего фарша, помидоров и соуса бешамель; момбар – блюдо из бараньих кишок, наполненных рисом со специями; кошари – популярное в Египте уличное блюдо, смесь риса, макарон и чечевицы, заправленная томатным соусом с чесноком, уксусом и жареным луком; махши – кабачки, перцы, капуста или виноградные листья, фаршированные мясным фаршем, египетский вариант долмы; хававши – жареные лепешки, начиненные мясным фаршем и мелко нарубленными овощами.

Шему – жаркое время года с середины февраля по июнь, когда уровень воды в Ниле низок; один из трех сезонов в древнеегипетском календаре (два других – ахет и перет, то есть половодье и сезон урожая).

Эндрю Циммерн – американский шеф-повар и путешественник, ведущий популярного в США телешоу, посвященного странным блюдам со всего света.

JCC (Jewish Community Center).

Татарские пироги: эчпочмак – пирожок треугольной формы с начинкой из рубленого мяса с картофелем; зур бэлиш – круглый праздничный пирог, отличающийся тем, что из верхнего слоя теста вырезается «крышка», а в мясную начинку добавляется бульон, в котором варилось мясо; губадия – многослойный пирог со сложной начинкой из риса, мясного фарша, творога и сухофруктов.

Курзе – дагестанские пельмени, отличающиеся особой формой лепки «косичкой».

Хинкал – дагестанское национальное блюдо: кусочки теста, варенные в густом бульоне, подаются вместе с кусками вареного мяса, самим бульоном (в отдельной тарелке) и соусом. У каждой из народностей Дагестана свой способ приготовления хинкала. Урбеч – традиционный дагестанский десерт, сладкая паста из семян льна, конопли, орехов, подсолнуха, абрикосовых косточек или тыквы.

Согласно древним верованиям осетин, круглые пироги символизируют небесные стихии. Резать пироги полагается на восемь равных частей в соответствии с количеством этих стихий. Вращение пирога считается неуважением к стихиям и может привести к нарушению космической гармонии.

Картофджин – пирог с картошкой и сыром, цахараджин – пирог с сыром и свекольной ботвой, фиджин – пирог с мясом.

Хычины, чуду, береки, чепалгаш – разновидности популярного блюда в виде жареных лепешек с начинкой из зелени, мяса, творога и так далее.

Сэргэ – коновязный столб, имеющий сакральное значение в традиционной религии якутов; бастынга – женское головное украшение в виде серебряного обруча с подвесками; хомус – якутское название варгана, музыкального инструмента, широко распространенного среди народов Сибири; кырыымпа – якутская скрипка; хапсагай – якутская национальная борьба; осуохай – ритуальный хоровод; айыы – духи-покровители, также – название традиционной религии якутов; «Олонхо» – якутский эпос.

Саламат – густая каша из прожаренной муки с маслом; кёрчех – охлажденные сливки с ягодами, якутское мороженое.

Ашак – разновидность мантов с начинкой из зеленого лука, подаются в соусе из томатной пасты, мясного фарша, йогурта и мяты; болани – афганский вариант чебуреков; корма – мясное или вегетарианское жаркое в густом соусе с добавлением йогурта.

Зонирование – разбивка городского пространства на территории, подлежащие тем или иным градостроительным ограничениям.

Шарачи – хозяйка, устроительница шары.

Большое спасибо.

Рипида – предмет церковной утвари: жезл, увенчанный позолоченным ромбом или кругом с изображением шестикрылого серафима.

Чё хошь, друг? Белый соус? Острый соус?

Сизигии – сочетание мужского и женского начал или вообще противоположностей в гностической философии. Плерома – божественная полнота, одно из основных понятий в гностицизме.

Ялдаваоф – в гностицизме злой демиург, заперший души людей в телах.

Утра – эманация.

Да святится он.

Бута – стих в священной книге мандеев «Гиндза рба».

Беша – утка.

Назорей – ученый человек, священник в мандеизме.

Кибины – пирожки с бараниной, караимское национальное блюдо.

Простите, ханум, понимаете ли вы по-английски или по-русски?

Нет, не понимаю.

Махалля – район, область, квартал города в Средней Азии и на Ближнем Востоке.

На еврейский праздник Суккот, следующий сразу за еврейским Новым годом, полагается трясти ветви финиковой пальмы лулав, символизирующие радость праздника и орошение почвы осенними дождями. Тфилин – коробочки, содержащие пергаментные свитки с отрывками из Торы. Одна из коробочек надевается на голову во время молитвы, а другая привязывается к левой руке.

Сидур – молитвенник.

«От реки до моря Палестина будет свободной», «Есть только одно решение: революция интифады», «Не хотим двух государств, хотим все, что было до сорок восьмого».

Нусах – распорядок молитв.

Ктуба – брачный договор в виде грамоты, который принято вывешивать на видном месте в доме молодоженов.

Знаменитый пункт приема и регистрации иммигрантов в США на протяжении XIX века и первой половины XX века.

Бузуки – греческая лютня.

Химьяритское царство – южноаравийское государство, существовавшее на территории Йемена с I века до н. э. по VII век н. э.

Кат – кустарник, произрастающий в горных районах Южной Аравии и Африканского Рога. Листья ката оказывают возбуждающее действие наподобие крепкого кофе и популярны в Эфиопии, Сомали и Йемене.

Фанус – фонарь из разноцветных стекол, который принято зажигать в честь наступления Рамадана.

Нагш – черная хна.

Фарик – крупа из обжаренной молодой пшеницы.

Дограма – национальное туркменское блюдо из баранины, лука, мелко накрошенной сухой лепешки «чурек» и мясного бульона.

Бургуль – крупа из раздробленной пшеницы, широко используемая на Ближнем Востоке.

Excerpt from A Tale of Love and Darkness by Amos Oz. Copyright © 2002, Amos Oz, used by permission of The Wylie Agency (UK) Limited. Отрывок из книги Амоса Оза «Повесть о любви и тьме» в переводе В. Радуцкого публикуется с любезного разрешения издательства «Фантом-Пресс».

Перевод Александры Голиковой.

В персидской, арабской и турецкой архитектуре – передняя часть дворца или мечети в виде большого сводчатого зала, обнесенного стенами с трех сторон.

«Природа вещей», «Жития пророков» – пародийные названия, выдуманные Хедаятом.

Хаджи Наджмал-доле (настоящее имя – Мирза Абдул Гафар Исфахани, 1877–1957) – астроном, математик и картограф из Исфахана, создатель нового календаря, официально утвержденного меджлисом в 1911 году.

Арбаб – мелкий помещик в Иране, Афганистане и некоторых районах Пакистана.

Кушк – дворец, расположенный за пределами города и окруженный садами.

Кум – столица провинции Кум, священный город шиитов.

Ахунд – мусульманский богослов и судья.

Аба – шерстяная накидка.

Сейид – титул, которым называют потомков пророка Мухаммеда.

Салман аль-Фариси (568–657) – первый перс, принявший ислам, сподвижник пророка Мухаммеда, участник военной кампании халифата против Персии.

Хаммам – общественная баня. Хауз – бассейн с питьевой водой, сооруженный во внутреннем дворике мечети или караван-сарая или на городской площади для общественного пользования.

Чадоршаб – традиционная иранская ткань, изготавливаемая вручную для ношения в холодное время года.

В скобках дано произношение фразы на стандартном фарси.

Каймак – густые сливки, которые принято подавать к завтраку.

Фарсанг – мера длины, приблизительно равная пяти с половиной километрам.

Софре – нарядная скатерть для пиршества.

Мурче – муравей.

Сипахи – род конных войск в Иране и Османской империи.

Каламкар – традиционная персидская печать на хлопке.

Керман – город в юго-восточной части Ирана.

Родился около 1172/73 года в Исфахане. Сын другого известного поэта исфаганской школы, Джамал ад-Дина б. Абд ар-Раззака. Панегирист знатного исфаханского рода.

Эти стихи, как и нижеследующее двустишие, написаны в качестве пародии самим Хедаятом.

Терьяк – опиум.

Масуд Мирза Зиллэ-Султан – правитель Исфахана из династии Каджаров, сын Насреддин-шаха, известный жестокостью.

Артур Поуп (1881–1969) – американский искусствовед, автор книг по истории персидского искусства.

Чехель-Сотун – сорок колонн.

Солтан Хусейн – последний шах династии Сефевидов, известный красотой и слабохарактерностью.

Насреддин-шах – четвертый шах династии Каджаров, известный продолжительностью своего правления (почти сорок восемь лет).

Исмаил I – основатель династии Сефевидов, прославившийся как великий полководец и поэт.

Надир-шах Афшар – основатель династии Афшаридов.

Аббас I – шах династии Сефевидов, крупный реформатор, превративший Сефевидскую державу в централизованную абсолютистскую монархию.

Жан Шарден – знаменитый французский путешественник. Хедаят ссылается на описание его путешествия из Парижа в Исфахан.

Минакари – традиционная расписная эмаль, отличающаяся сложными орнаментами и характерной голубой краской, для которой используется окись меди.

Каламзани – чеканка по меди.

Накш-э джахан – образ мира.

Чавгонбози – древняя персидская игра, разновидность поло.

Пиштак – передний портал мечети в виде вертикального прямоугольника со стрельчатой аркой.

Декада Ашуры – десять дней траура в память о мученической гибели имама Хусейна, внука пророка Мухаммеда.

Шабестан – подземное помещение, которое можно встретить в традиционной архитектуре мечетей, домов и школ в Древнем Иране.

Вакуфное имущество – частное имущество, переданное благотворителем в общественное пользование с религиозной целью.

Чинихана – музей в Ардебиле, известный коллекцией фарфора, подаренной шаху Аббасу китайским императором.

1208 год персидской солнечной хиджры соответствует 1830 году по григорианскому календарю.

1634 год по григорианскому календарю.

Тахмасп I (1514–1576) – второй шах династии Сефевидов.

Фатиха – первая сура Корана. Фатиху читают за упокой души.

Тасуа – девятый день месяца Мухаррам, последний день перед мученической гибелью имама Хусейна и его 72 сподвижников. Предшествует шиитскому дню траура (Ашура).

Салават – молитва, произносимая во время намаза, благословение пророку и его семье.

Рустам, Афрасиаб, Ширин и Фархад – персонажи поэмы «Шахнаме».

Низам аль-Мульк (1018–1092) – знаменитый ученый, философ, архитектор и государственный деятель в период правления в Иране сельджукских султанов.

Монабаткари и хотамкари – виды традиционной иранской резьбы по дереву.

1540 год по григорианскому календарю.

У персидских евреев существовал обычай во время погребения кидать в могилу пригоршню нутовой муки, чтобы усопшему было чем утолить голод, когда он воскреснет после прихода Машиаха.

1722 год по григорианскому календарю.

Низам аль-Мульк (1018–1092) – персидский государственный деятель при сельджукских султанах.

Мелик-шах (1055–1092) – сельджукский султан, при правлении которого государство сельджуков достигло наивысшего могущества.

Мохаммед Хоссейни Казеруни – известный предприниматель и филантроп из Исфахана, финансировавший строительство многих архитектурных памятников эпохи Каджаров.

Здесь даты приводятся по григорианскому календарю.

Дизи – керамическая посуда, в которой готовится жаркое «абгушт».

Сохтекари – иранская пирография.

Моджтахид – высокопоставленный исламский богослов, имеющий полномочия принимать по важным вопросам религии и шариатского права.

Мухаммад Худабенде (1531–1596) – четвертый шах из династии Сефевидов.

Дахиль – ритуальная полоска ткани, которую привязывают к гробнице (по иранскому поверью, если, привязав дахиль, загадать желание, оно непременно сбудется).

Постройки с восемью дверями или в форме восьмиугольника были распространены в древней иранской архитектуре, так как в зороастриазме восемь – магическая цифра.

Гяз – 106 сантиметров.