Его никогда не существовало. Это первое, о чем следует упомянуть. Понимаю, начало несколько разочаровывающее, зато вот вам сразу пример того, насколько запутанной может быть история, – далеко ходить не надо. Самый знаменитый король Англии (обычно все же Великобритании, но нередко лишь Уэльса и Корнуолла, а иногда еще и Бретани[2]) на деле оказывается вымышленным. И это еще мягко сказано. Вот Гэндальф, да, тот действительно вымышленный персонаж. А король Артур – откровенная ложь.

Найдутся такие, кто все равно примется настаивать, будто он существовал, однако образ того человека, на которого они ссылаются, настолько далек от короля Артура в привычном нам понимании, что, похоже, это лишь иной способ сказать, что его никогда не было. Это примерно как заявить: «О да, настоящий Супермен действительно существовал, только никаких сверхспособностей у него не было, и еще он носил костюм летучей мыши».

Во избежание сомнений и катастрофического падения доверия читателей к автору уже в первой главе позвольте мне сразу прояснить: я отдаю себе отчет в том, что и Бэтмена тоже не существовало.

Кем, по мнению некоторых людей, мог быть «настоящий» король Артур? Это мог быть римский военачальник, служивший в Британии, или предводитель романо-бриттов, или король валлийцев – словом, некая высокопоставленная фигура, жившая в период с III по VI век (с 200-х по 500-е годы н. э.). Подобная личность, как предполагается, могла оказаться той исторически достоверной песчинкой в устрице воображения, которая со временем превратилась в жемчужину артурианы.

Лично я не думаю, что устрицам воображения так уж нужны настоящие песчинки. Жемчужина артурианы возникла благодаря неизбывному желанию людей практически всех эпох и культур слушать рассказы о славном прошлом. Эта психологическая привычка гораздо более стойкая, чем вера в поступательное развитие и прогресс. Людям свойственно более охотно верить в приукрашенное прошлое, чем в утопическое будущее. Они и сейчас к этому склонны: отсюда такие лозунги, как «Вернем себе контроль» и «Сделаем Америку снова великой».

На протяжении большей части исторического периода, охватываемого этой книгой, любые намерения государственных лидеров что-либо изменить или улучшить подавались в качестве попыток «восстановления» некоего существовавшего, но впоследствии утраченного порядка. Для людей той эпохи это звучало наиболее убедительно. Разговоры о новшествах редко приводили к чему-то хорошему. И наиболее славной реставрацией, программой-максимум было вернуть золотой век короля Артура.

Большей частью имеющихся у нас сведений о короле Артуре мы обязаны Гальфриду Монмутскому, который в 1138 году завершил свою «Историю королей Британии» (Historia Regum Britanniae), а также сэру Томасу Мэлори, чье сочинение «Смерть Артура» (Le Morte d’Arthur), увидевшее свет в 1485 году, стало одной из первых книг, напечатанных в Англии. Именно благодаря им артурианскому мифу удалось внедриться в ткань культуры. На протяжении столетий о короле Артуре было столько разговоров, что сейчас многие, как и в случае с призраками, просто верят, что «дыма без огня не бывает». Так оно и есть – другое дело, что это никакая не историческая реальность, но глубоко укоренившаяся психологическая потребность.

В истории Артура проявляется присущая нашему биологическому виду тоска по древнему, сокровенному и магическому. Ближе к концу своей Le Morte d’Arthur Мэлори намекает на то, что название вовсе не является спойлером, как может показаться: «Однако многие люди во всех краях земли Английской полагают, что король Артур не умер, но был по воле Господа нашего Иисуса перенесен отсюда в другие места; и […] многие рассказывают, будто на его могиле написано так: Hic jacet Arthurus rex quondam rexque futurus («Здесь лежит Артур, король былого и грядущего»).

Это великолепный пассаж, который заставляет задаться навязчивым и волнующим вопросом: неужели король Артур вернется? Очень недурно, потому что, по сути, это ведь еще и провокационный вопрос из серии «Давно ли вы перестали пить коньяк по утрам?». Независимо от того, отвечаете вы «да» или «нет», вы уже соглашаетесь с тем, что Артур существовал.

Уже по самим датам выхода этих двух книг можно понять, почему Артур, который, как предполагается, жил и правил в V или VI веке, на большинстве сохранившихся портретов выглядит как типичный средневековый король. Это для нас король Артур – персонаж из преданий старины глубокой, а вот для людей Средневековья он был одет по последней моде. Они представляли его в облике современного им монарха, но при этом лишенного многих пороков – идеальным воплощением справедливости, могущества и легитимности.

Для них Артур мог быть кем угодно и чем угодно. А как же страна, которой он правил? А она называется Альбион. А что такое Альбион? Само имя это звучит столь поэтично и «по-старинному», что это уже не просто старое название Британии. Это слово может обозначать все, что душе угодно: английскую Британию, валлийскую Британию, шотландскую Британию, кельтскую Британию, древнебриттскую Британию – любую улучшенную версию той страны, которая существует сейчас.

Поэтому, хотя никакого короля Артура и не было, сам образ его – в качестве укора или образца для подражания – так или иначе присутствовал в сознании многих реально существовавших правителей.

Есть еще кое-что такое, чего не было в VI веке, – это Англия. Никто не называл ее так сотни лет. Правда, сколько именно лет, точно не скажешь, никто ведь не устраивал официальной церемонии смены бренда. Тут не было как с Royal Mail (Королевская почтовая служба), которая в какой-то момент стала называться Consignia, или как с Andersen Consulting, которая превратилась в Accenture, а Consignia опять стала Royal Mail[3]. Не было такого дня, когда все вывески с надписью «Британия» вдруг сняли и заменили на что-то еще. Да и какие уж тут вывески. Читать-то почти никто не умел. Последние две фразы, впрочем, описывают большую часть истории человечества, так что, я надеюсь, вы не рассчитываете на то, что времена, о которых идет речь в этой книге, придутся вам по вкусу.

«Англия» была одним из таких слов, к которым привыкают постепенно, – вроде «менсплейнинг» или «стейкейшн»[4], и к тому времени, когда ее королем сделался Вильгельм Завоеватель (полагаю, вы о нем слышали), название уже успело войти во всеобщее употребление. Большинству людей известно, что в 1066 году Вильгельм Завоеватель (тогда еще этого прозвища не носивший) выиграл битву при Гастингсе и стал королем Англии. Если говорить о потенциальной аудитории этой книги, «большинство» можно спокойно заменить на «всех». Если среди вас, дорогие читатели, есть такие, кто этого еще не знал, я был бы очень рад познакомиться с вами, потому что это означает, что вы действительно читаете книгу в жанре, которым раньше совершенно не интересовались. Вы – если вы существуете (а я готов поспорить, что нет) – радикальный нарушитель всех и всяческих алгоритмов. Это как если бы кто-то взялся за биографию Элвиса Пресли, не подозревая, что тот был музыкальным исполнителем. С точки зрения статистики то, что вы делаете, вероятно, еще более необычно, чем то, что сделал Вильгельм Завоеватель.

Возможно, с этого нам и стоит начать: с Нормандского завоевания, когда начинается английская история в собственном смысле слова. Я имею в виду – нормальная история, с принятой по сей день нумерацией монархов. Если принц Уильям станет королем под тем именем, которым его сейчас называют (что бывает не всегда и часто приводит к путанице – вспомним Эдуарда VIII, которого до коронации называли Дэвидом, и Георга VI, бывшего принцем Альбертом), он будет Вильгельмом V, то есть пятым по счету в том ряду, где Завоеватель стоит на первом месте. Почти официально считается, что английская история начинается именно с этого момента.

За несколько месяцев до того, как первый Вильгельм вступил на берег Англии, умер король Эдуард Исповедник. После смерти у него сложилась еще более блестящая карьера, чем при жизни, потому как он стал святым. Это ведь покруче, чем просто король, правда? Честно говоря, сам я не слишком в восторге от того, что королей объявляют святыми. Это как генеральные директора крупных компаний, которые получают рыцарские звания, оказываясь в одной компании с благотворителями, которые жизнь положили на сбор средств для детских приютов, но в итоге вынуждены довольствоваться званием кавалера ордена Британской империи[5]. Тем не менее именно так все и было. Эдуард Исповедник угодил в святые, хотя его ни разу не сжигали заживо, не прибивали к чему-либо гвоздями, – и не просто святым, а таким, в честь которого позднее получит имя еще один король Эдуард. Но именно этот более поздний тезка станет Эдуардом Первым. Исповедник же, при всем к нему почтении, как и прочие английские короли до Вильгельма Нормандского, просто не считается.

Единственное, что мешает назвать Вильгельма Завоевателя первым королем Англии, – это то, что сам он так себя не называл. Не привязывал к этому свою идентичность – как выразились бы те, кто живет в начале XXI века. Вильгельм видел себя в роли законного наследника Исповедника, и не потому, что он был из тех идиотов, которым кажется, что слова выглядят правдоподобнее, если они рифмуются, – как «successor» и «Confessor». Впрочем, даже не знаю, кем уж надо быть, чтобы поверить в подобную чушь.

Эдуард Исповедник мог считать себя законным правителем из королевского дома Кердика. После того как ему удалось пару раз изгнать викингов, он еще сильнее укрепил свою власть над страной, которую потихоньку начинали называть «Engla londe». До этого династия правила королевством Уэссекс с момента его основания в 519 году самим Кердиком (видимо, был какой-то человек, которого так звали). Это произошло вскоре после прибытия в Британию так называемых «англосаксов», то есть представителей различных племен, происходивших с территории современной Северной Германии и Дании. Впервые они появились здесь около 410 года, как только Римская империя вывела свои легионы, и теперь множество беззащитных романо-британских сановников гадали о том, кто же будет обслуживать центральное отопление на их виллах. Вместе с ними осталось какое-то количество не шибко храбрых местных военачальников, ни один из которых, как уже упоминалось, не может сколько-нибудь убедительно считаться королем Артуром. Все они довольно беззаботно жили под опекой Римской империи с тех самых пор, как та захватила эти земли в 43 году н. э.

Черт, эта история рассказывается задом наперед! Впрочем, если вдуматься, это вполне логичное направление. Именно так работают археологи. Нельзя начать с топоров каменного века, прорыться через римские горшки к глиняным трубкам для курения и закончить послевоенными продуктовыми карточками и старой «нокией». Отправной точкой наших исследований прошлого является настоящее. Историческое повествование, движущееся в хронологическом порядке, немного похоже на набор дорожных указателей, который начинается с того места, куда вы направляетесь, и ведет туда, где вы находитесь прямо сейчас.

Но я не из тех, кто намерен ниспровергнуть давно устоявшуюся традицию рассказывать историю в порядке следования событий. Нет-нет, не такой уж отчаянный я бунтарь – обратите внимание на то, как аккуратно я одет. Господи, да какое там: я до сих пор пользуюсь тканевым носовым платком. Так что попробую-ка я начать с первого английского короля, а уж дальше как пойдет.

Вот вам несколько имен: Вортигерн, Хенгист и Хорса, Вехха, Эсквин, Элли, Элла, Ида, Икель и, наконец, Кердик (о нем уже заходила речь). Вы будете заинтригованы, когда я сообщу вам, что никто не знает наверняка, существовали ли эти люди на самом деле. Хотя по сравнению с королем Артуром – скорее да, вероятность, во всяком случае, побольше. При желании можно сказать, что один из них был прообразом короля Артура. Серьезно, если вы так решите, в этом не будет большой ошибки.

А вот кто был их прообразом? Откуда у нас эти имена, эти странные сочетания звуков? Я сам, что ли, их выдумал? Нет. Льщу себя мыслью, что в этом случае мне удалось бы сделать их более приятными на слух. Имена эти пришли к нам из мглы веков, а люди, которым они принадлежали, были одними из первых правителей Англии.

Да, из мглы веков! Смиритесь с этим! И это не отговорка, такова реальность. Письменных свидетельств той эпохи крайне мало. Как вы думаете, с какой стати все пришли в такой восторг, когда в старой, полусгнившей лодке в Саттон-Ху археологи обнаружили тело короля и несколько безделушек? А ведь все это датируется на сотни лет позже, чем сохранившийся целиком римский развлекательный центр, который они раскопали в Бате. А все потому, что нашелся уникальный памятник, позволявший судить о том, что происходило в Британии через триста лет после ухода римлян. В остальном у нас есть лишь слухи и догадки.

История развивалась следующим образом. В первые годы владычества римлян древние бритты под предводительством Каратака и Боудикки оказывали им сопротивление, но к тому времени, как империя ушла, они успели насквозь пропитаться стокгольмским синдромом. Они обожали римлян. По сути, они превратились в «романо-бриттов», и после вывода легионов они инстинктивно пытались сохранить все в привычном для себя комфортном римском стиле.

Этот хитрый план не сработал. Когда Западная Римская империя рушилась, происходило много чего еще. По Европе, сея вокруг себя хаос, рыскали гунны, готы и вандалы. В Британии король по имени Вортигерн (заметьте, что вортигерн означает «король» на бриттском, древнем языке обитателей Британии, и, хотя я боюсь запутать читателей, возможно, действительно существовал эдакий «король Король»)[6] страдал от набегов пиктов, происходивших с территории современной Шотландии, и скоттов с территории нынешней Ирландии. Знаю, это выглядит так, как если бы я намеренно пытался навести тень на плетень, но тут уж что есть, то есть, ничего не попишешь.

Могу себе представить, как Вортигерн с тревогой всматривается в море, плещущееся где-то за болотами Северного Кента, и пытается вспомнить, как правильно натягивать на себя тогу. Можно вообразить и густой туман, приносимый морским ветром. Возможно, я воспринимаю мглу веков слишком буквально. Король, безусловно, был растерян и напуган, но нет причин полагать, будто в его дни совсем не было ясной погоды.

Похоже, Вортигерн был немного тэтчеристом. Он твердо верил в сокращение государственного сектора и приватизацию активов. На протяжении нескольких уютных столетий жители Британии успешно передавали свою оборону на откуп чужестранцам, и теперь, в отсутствие этих великолепных профессионалов из легионов, король искал другую континентальную корпорацию, которая могла бы подать заявку на тендер.

На сцене появляются братья Хенгист и Хорса. Среди англосаксов, обитавших тогда в германских землях, они считались важными персонами. Вортигерн нанял их обоих и три корабля с их дружинниками в придачу, чтобы они приехали и урегулировали ситуацию с безопасностью в стране. Не знаю, как и когда была оформлена эта сделка, – мгла веков и все такое, – но братья объявились в Британии где-то во второй четверти V века, надавали по лбу какому-то количеству пиктов, а затем, недолго думая, принялись потчевать и своих нанимателей.

Следом за ними прибыло множество других англов и саксов, а также ютов (которые обычно фигурируют на заднем плане – возможно, из-за комбинации фонетического эффекта оглушения согласных на конце слова и антисемитизма). Они постепенно захватили территорию, которая сейчас (благодаря им) называется Англией, и основали несколько королевств. Хенгист стал первым королем Кента (Хорса погиб в битве с бриттами), и теперь мы можем определить значение некоторых других имен, названных выше: Вехха был первым королем восточных англов, Эсквин – восточных саксов, Элли – южных саксов, Элла – Дейры, а Ида – Берниции (Дейра и Берниция позднее станут королевством Нортумбрия). Икель воцарился в Мерсии, а Кердик стал править западными саксами. Запоминать все это необязательно – велика вероятность, что это полная чушь. Дальнейшее же, спустя еще несколько столетий мглы, наконец-то обрело статус «истории».

Кандидатов на звание первого английского короля не так уж и мало. Мы находимся во мгле, где правда и вымысел сливаются, как земля, болота и Северное море, по которому приплыли англосаксы. Хенгист и Хорса очень похожи на вымысел: два брата и три корабля, которые часто упоминаются как «три киля», выглядят скорее как фольклор. Братья напоминают Ромула и Рема – еще один этногенетический миф, приправленный мотивом предательства, а три киля постоянно фигурируют в англосаксонских легендах на манер злодеев, вламывающихся с оружием в комнату в криминальных драмах.

У тогдашних англосаксов наверняка имелись свои крупные вожаки. Королевства, основание которых приписывается таким «королям», действительно существовали. Но подробности того, кем на самом деле были все эти люди, давно забыты.

На протяжении двух-трех столетий после распада Западной Римской империи людям было свойственно поразительное беспамятство. Они начисто забыли о том, что только что произошло, а поскольку достоверных письменных источников очень мало, то же самое постигло и их потомков. Осталось лишь мрачное ощущение, что произошел колоссальный засор (а впрочем, дренажная система перестала функционировать еще раньше), и в итоге эту эпоху стали называть «Темными веками».

В последние годы большинство ученых выступает против употребления этого термина: такова уж их натура. Хлебом их не корми – дай заявить, что их предшественники ошибались, даже если речь идет всего лишь о наименовании эпохи.

Было время, когда «Темными веками» называли весь средневековый период вплоть до XV века и начала эпохи Ренессанса. Это, во-первых, упрощение, а во-вторых, неправильное брендирование позднего Средневековья, которое, как по мне, просто сияет благодаря яркой геральдической символике. Возможно, я слишком впечатлен пестрым колоритом фильма Лоуренса Оливье «Генрих V», однако складывается впечатление, что количество блестящих труб, девушек в остроконечных шляпках и юношей в остроносых туфлях слишком велико для того, чтобы эти века можно было назвать темными. Бестолковыми – это да, но уж не темными. К тому же в ту эпоху происходило много других любопытных событий, поэтому использование термина «Темные века» скорее говорит о том, что некоторые люди малость съехали с катушек на великолепии Ренессанса – как будто нам вообще не нужно интересоваться историей до того момента, как Леонардо принялся рисовать свои каля-маля с вертолетами.

Иногда же термин «Темные века» использовался для обозначения периода, длившегося с момента ухода римлян из Британии до 1066 года, что, опять же, кажется не совсем правильным. По современным меркам девятый, десятый и одиннадцатый века никак нельзя назвать приятными, однако они все же отличались от пятого и шестого веков, для которых эпитет «темные» выглядит как нельзя более уместным.

Кроме того, в некоторых частях света V и VI века прошли вполне себе гладко, так что по отношению к ним это название выглядит совсем уж нелепостью. Другой дело, что Англия – или та территория, которая сейчас называется Англией, но тогда еще не была ею, – в их число не входит. С выводом римских гарнизонов общество утонуло в дерьме – в самом буквальном смысле, поскольку это ознаменовало 1400-летний перерыв в строительстве канализации. Настал резкий и повсеместный социально-экономический упадок. Производство товаров рухнуло, монеты больше не чеканились, а численность населения начала головокружительно падать – и вовсе не потому, что люди предпочитали заводить меньше детей ради того, чтобы сосредоточиться на своей карьере.

Виллы оказались заброшены, и по всей стране в землю закапывались клады монет и ценностей – их владельцы надеялись, что смогут их достать, когда ситуация улучшится. То была тщетная надежда. Вырыли их уже люди с металлоискателями – более чем через тысячу лет после того, как все владельцы обратились в прах. Гражданское население, которому при римской власти запрещалось носить оружие, не могло оказать сопротивления воинственным народам, прибывавшим со всех сторон.

Возможно, для едва сводивших концы с концами крестьян, привыкших жить в невообразимой (для нас) нищете, это не имело такого большого значения, но всех, кто был хоть немного позажиточнее, – тех из них, кто пока еще держался на ногах, – это очень сильно подкосило. Это был настоящий апокалипсис. И если уж это не достаточная причина использовать термин «Темные века», то страшно даже подумать, для чего его приберегают.

Особенно глупо полагать, будто это выражение звучит каким-то образом оскорбительно по отношению к той эпохе. Как будто эпоха может обидеться. Как будто люди, чей уровень жизни с отступлением легионов буквально рухнул в тартарары, примутся возражать или спорить. Мне кажется, они согласились бы с тем, что время, в которое они жили, было сплошным кошмаром. Не думаю, что молчать об этом значило бы проявить к ним больше уважения.

Какой смысл проявлять льстивое уважение ко всем без исключения эпохам? «О, они все прекрасны, все эти эпохи, – давайте же проявим такт и не будем называть одну из них темной. Разбитые и протекающие крыши, которые никто не помнил, как чинить, по-своему не менее великолепны, чем строительство Парфенона и изобретение демократии. Давайте скажем громкое "браво!" всем людям в истории за то, что они вообще существовали. Зачем анализировать и осуждать? Это ведь выглядит снисходительно – говорить людям, напрочь забывшим, как пользоваться водопроводом или обтесывать камень, и к тому же погибавшим в огромных количествах, – что они в чем-то ошибались».

Этот пример цивилизации, которая внезапно стала заметно хуже во всех смыслах этого слова, сам по себе чрезвычайно примечателен и достоин внимания. История приняла такой неожиданный и по-настоящему мрачный оборот, и факт этот необходимо подчеркнуть. Вот то, о чем было бы полезно помнить каждому обществу.

Не хочу выступать в роли Кассандры, но нам сейчас это точно не помешало бы. Серьезную угрозу для нашей современной цивилизации представляет собой неизменная поствикторианская вера в прогресс. Подобная «вигская интерпретация истории» регулярно разоблачается с тех самых пор, как этот термин был придуман историком Гербертом Баттерфилдом в 1931 году – непростом для тех, кто верит, что постепенно все становится лучше. Тем не менее большинство из нас принимает эту веру, не задумываясь. Ее эхо можно услышать, когда люди, упрекая друг друга в предвзятости, говорят: «Да ладно, на дворе двадцать первый век», как будто ход времени неизбежно сопровождается повышением этических стандартов. Уничижительный смысл слова «устаревший» показывает, насколько глубоко в нас укоренилось представление о том, что человеческая цивилизация со временем становится только лучше. Возможно, в последнее время она и улучшилась (по крайней мере, в технологическом плане), но это вовсе не аксиома. Является ли вера в улучшение идеальным способом гарантировать это самое улучшение? Сомневаюсь. Здоровый страх перед социальными катаклизмами может оказаться не таким уж плохим способом избежать их.

Особенности «Темных веков», свидетельствующие о деградации всего подряд, следует не затушевывать, а подчеркивать – это послужит полезным предостережением. К тому же из-за них изучать этот период интересно и увлекательно. Вы не выберете его в качестве своей научной специализации, если вас интересует архитектура или сантехника.

Для меня лично туманная, темная, непостижимая аура Британии пятого, шестого и седьмого столетий обладает огромной притягательностью. Кромешный мрак – в котором нет-нет да и поблескивает золото. Корона, меч, клад римских монет, зарытый богатым романо-бриттом, в панике бежавшим со своей виллы…

Что это шевелится там в тумане? Дракон? Динозавр? Галера, полная легионеров, спешащих поскорее отчалить от берега? Повсюду разлито ощущение таинственности и утраты, и все это задолго до того, как кому-то пришла в голову мысль изобрести короля Артура.

Hwær cwom mearg? Hwær cwom mago?

Это англосаксонский язык, который иногда называют древнеанглийским. В нем почти нет слов, заимствованных из бриттского, что свидетельствует о том, что между англосаксами и теми, кого они вытеснили, практически не было задушевного общения. Это строки из поэмы «Скиталец» (The Wanderer), которая сохранилась в рукописи X века, но написана, по общему мнению, была гораздо раньше. Они из отрывка, который можно перевести так:

В этих словах слышится сильная тоска по чему-то утраченному – на удивление сложная эмоция, донесенная до нас культурой, которая, по нынешним меркам, кажется крайне примитивной и от которой осталось так мало документов. Томление и горечь утраты слышны в этих стихах отчетливее, чем, например, слава, секс или ярость. Нам кажется, что это маленькое средневековое общество делает лишь первые свои шаги, а оно уже насквозь пропитано щемящей ностальгией – не меньше, чем последние пожелания, произносимые в клубе Британского легиона в годовщину Дня Победы.

«Каменная диковина – великанов работа. Рок разрушил», – сетует автор еще одной поэмы, под названием «Руины» (The Ruin). Он размышляет об осыпающихся в прах римских зданиях (скорее всего, в Бате):

«Переполненные пиршественные палаты» немного недотягивают до великолепия римских ночных вечеринок, а упоминание о «крутоверхих крышах» способно выбить слезу. Каким бы изобильным ни был город, он не был укреплен. На протяжении большей части римского правления ему и не требовались никакие укрепления. Римляне установили прочный общественный порядок – настоящий подвиг, который Британии не удастся повторить на протяжении еще тысячи с лишним лет. Это была роскошь, которую англосаксы просто не могли себе вообразить.

Тем не менее автор поэмы очень точно выразил основную мысль. Ну и вправду ведь, попробуй пожить посреди всей этой ветшающей инфраструктуры – и не впасть в уныние.

Кое-кому, однако ж, это удавалось. Например, королю Нортумбрии Кеолвульфу и его любимому историку Беде Достопочтенному. Они жили в конце VII и начале VIII века и смотрели на окружающий мир с известным оптимизмом. К тому же они совершенно точно существовали. Все, что будет дальше, уже можно считать историческим фактом. Мгла веков потихоньку рассеивается.

Беда – один из главных рассеивателей мглы. Он был монахом в аббатстве Джарроу в Нортумбрии, а его «Церковная история народа англов» (Ecclesiastical History of the English People) – это то, чем городок Джарроу славился больше всего, и так было до самого 1936 года, когда именно в Джарроу начался знаменитый марш протеста против безработицы. Книга Беды опередила марш на целых 1205 лет и представляет собой одну из главных причин, по которым мы вообще знаем об Англии «Темных веков» хоть что-то. Автор посвятил ее Кеолвульфу, который в то время был королем Нортумбрии.

К тому же и Беда, и Кеолвульф – святые. Святость короля Кеолвульфа не кажется мне столь же предосудительной, как святость Эдуарда Исповедника, потому что в 737 году он отрекся от престола и ушел в монастырь до конца своих дней, так что можно сказать, что в плане святости у него все было в порядке. Как и у Беды, хотя прозвище Достопочтенный, похоже, прочно закрепилось за ним, даже невзирая на достигнутый им впоследствии более высокий статус. Такое иногда случается. Капитана Кирка тоже никто никогда не называл «адмиралом»[7].

Я на самом деле осилил «Церковную историю народа англов», так что вам это делать не обязательно. Будь я на вашем месте, я бы доверился мне: конечно, сочинение Беды – важный исторический памятник, но читать его скучно. Книга была изначально написана на латыни, но английский перевод значился в списке необходимой для прочтения литературы, которым меня снабдили перед поступлением в университет, поэтому я решил за него взяться.

Будучи девятнадцатилетним молодым человеком, исполненным высокомерия, я полагал, что Беда выглядит нелепо, описывая довольно варварскую и нищенскую эпоху как время, за которое человечество успело сделать большой шаг вперед. Тогда мне казалось, что он пишет так лишь потому, что то был благоприятный период для церкви – организации, которой он посвятил себя целиком и полностью. К моменту, когда он закончил свою историю, в Англии уже сто лет шло активное распространение христианства. Вот почему Беда не видел ситуацию в столь же мрачных тонах, как авторы «Скитальца» и «Руин», кем бы они ни были. Мне казалось, что он попросту ошибается.

Оглядываясь назад, я понимаю, что был к нему чересчур строг. Религия вызывала у меня одновременно скуку и досаду, при этом мои преподаватели-историки постоянно настаивали, чтобы я не упускал ее из виду. Меня учили, что в экзаменационном сочинении по истории обязательно должен быть хотя бы один абзац о церкви. Я добросовестно вставлял этот абзац, но всю важность этой темы не понимал. Агностик, я не любил задумываться о религии, поскольку не был абсолютно уверен в существовании Бога, хотя и надеялся на это. К тому же религиозные атрибуты вызывали у меня некоторую неловкость и смущение, примерно как у человека, решившего поговорить по-французски, – которому приходится в обязательном порядке имитировать французский акцент.

С тех пор мои религиозные взгляды не сильно изменились, но я стал несколько лучшее понимать, что, независимо от того, существует Бог или нет, религия – это реальная и мощная сила, а не просто пережиток прошлого. Более того, в древности практически в каждом обществе она играла гораздо более важную роль, чем мы можем себе представить.

Для Беды христианство не просто что-то такое, чему он сам посвятил жизнь или к чему он публично призывал других. Оно было для него всем. Подлинная, основополагающая истина, фундамент бытия – как сейчас наука. Это было совсем не похоже на сегодняшнюю религию, как ее воспринимают даже очень религиозные люди. Если мы не примем этого, мы не сможем приблизиться к пониманию эпохи, в которую он жил, и его точки зрения на происходившие тогда события.

Поэтому для него история Англии, не сосредоточенная целиком на распространении христианской веры, выглядела бы бессмысленной, ведь все прочее не имело никакого значения. Таково было преобладающее мнение в ту жестокую эпоху, и оно придавало ей смысл, цель и надежду. С тех пор, как я впервые прочитал Беду, я стал на тридцать лет ближе к могиле – и теперь гораздо менее стоек в своем отрицании этого мировоззрения.

Незадолго до своего конца римляне обратились в христианство. Изначально они были политеистами и не стеснялись использовать христиан в качестве корма для львов, но в 313 году император Константин покончил с такого рода затеями и во всеуслышание объявил, что он сам верует в Христа. Вскоре христианство сделалось господствующей религией империи, а это означало, что христианами стали и романо-британцы – следовательно, король Артур (хотя его и не существовало) тоже был христианином. На континенте римская власть, как известно, не устояла – а вот римская религия да. Готы, франки и прочие племена мало-помалу обживались в римских городах и вскоре начали поклоняться такому милому, большому и единому римскому богу. Эти вертикально мобильные варвары неоднократно грабили сам Рим, но при этом всё сильнее стремились к римским стандартам жизни. Похоже, что они хотели стать коллективным воплощением поговорки «Если будешь в Риме…»[8].

В Британии все было иначе. Вторгнувшихся англосаксов не интересовали ни Иисус, ни бесплатный лимончелло. Бриттов оттеснили на запад. Часть из них осталась христианами, а часть вернулась к типичному для прошлых веков язычеству. Города оказались заброшены. Пришельцы осели на юго-востоке острова, принялись вести сельский образ жизни и время от времени швырялись друг в друга оставшимися от римлян кирпичами.

Англосаксы придерживались той формы язычества, которую они принесли с собой с континента. В нем имелась небольшая и симпатичная группа божеств, в честь которых были названы дни недели (очень удобно для запоминания). Был Воден, царь богов и бог мудрости (такой бородатый чувак в плаще), чьим именем названа среда (Wednesday). Затем Тунор – местная разновидность скандинавского Тора, с которым вы, возможно, знакомы по киновселенной Marvel. Это бог грома (не похоже, чтобы он был перегружен работой) и, в этимологическом плане, корень названия четверга (Thursday).

Затем идет Фригг. Не знаю, произошло ли популярное в 1970-х годах словцо frigging, обозначающее мастурбацию, от имени этой богини (все же вряд ли, поскольку в ее анкете упоминаются брак и рождение детей), но слово «пятница» (Friday) определенно с ней связано, и, думаю, мало кто станет спорить, что конец рабочей недели – прекрасное время для хорошего фриггинга. Бог войны Тиу отвечает за вторник (Tuesday). Воскресенье (Sunday) и понедельник (Monday) – это солнце и луна, а суббота (Saturday), как ни странно, названа в честь римского бога Сатурна, что выглядит несколько непоследовательно – примерно как приходская церковь Святого Мухаммада[9].

Возвращаясь к смертным: как бы на самом деле ни звали этих ранних предводителей англосаксов, маловероятно, что кто-либо из них был королем в нынешнем понимании этого слова. В реальности, скорее всего, дело обстояло так: новые поселенцы присваивали себе земли, а затем (неизменно неприятное свойство человеческой натуры) некоторые из них принимались притеснять соседей, требуя «дани» и предлагая свою «защиту». Со временем – по тому же сценарию, по которому наркокартели разделили Лос-Анджелес на зоны влияния, – возникла система государственного управления.

Самый крутой парень на деревне был вынужден держаться самого крутого парня в провинции, а тому, в свою очередь, приходилось заискивать перед крутым парнем с целого региона. Именно из такого водоворота несправедливости, беззакония и насилия и появились на свет англосаксонские королевства. Притязания более-менее стабильной горстки правителей и династий, существовавших во времена Беды, на королевский титул не более легитимны, чем поведение мафиозного босса, присвоившего себе титул «дон».

Все это просто ширма, за которой скрыта система, основанная на насилии и стремившаяся на нем сэкономить. Если вам удастся заставить людей называть вас «сир» и подчиняться вам за счет их веры в то, что так уж все устроено в нашем мире, или в то, что такой порядок вещей правилен и одобряется Богом или богами, то вам не нужно каждый раз на свой страх и риск сколачивать огромные банды громил или целые армии – и нести издержки, связанные с утверждением вашей якобы «королевской» власти под угрозой меча или кулака.

Если это звучит недостаточно мрачно, добавим, что 30–50-е годы VI века были периодом аномальных заморозков, голода и эпидемий. После серии извержений вулканов в (нынешней) Исландии в воздух поднялись огромные облака пепла, которые закрыли солнце и стали причиной неурожаев по всей Европе. За этим последовали вспышки чумы – вероятно, потому что те, кто еще не умер от недостатка пищи, голодали, мерзли и испытывали отчаяние. Все эти невзгоды должны были ускорить процесс консолидации власти в руках все более узкого и злобного круга лиц. Множество потерявших всякую надежду людей соглашалось принять защиту от любого, кто был достаточно крепок духом и имел хотя бы небольшой запас еды.

Как видим, истинные корни английской королевской власти до смешного далеки от артуровского идеала. Представление о том, будто в основе этого института лежали право и добродетель, совершенно ложно. Все, чем владели эти первые короли или их предки, они либо украли, либо отобрали, угрожая насильственными действиями. Вуаль легитимности была наброшена на все это задним числом, ради сохранения богатства и власти.

К концу VI и началу VII века ломать из себя короля стало очень модно. Не имевшие четких границ зоны влияния отдельных крутых парней теперь сливались друг с другом, и так образовывались королевства. Возникло понятие бретвальды. Предполагают, что бретвальда, что буквально означает либо «правитель обширных земель», либо «правитель всей Британии», был англосаксонским королем, обладавшим в отдельно взятый период времени верховной властью. Мы не знаем, был ли сам этот термин в ходу в ту эпоху, – возможно, он появился только в IX веке, – но представление о верховном правителе, скорее всего, уже существовало. В состязании за титул самого жестокого и кровожадного рано или поздно кто-то из этих парней должен был занять первое место.

Статус правителей в то время – это прежде всего власть, основанная на насилии, плюс растущее осознание, что немного внешнего блеска не повредит тому, кто хочет держать подчиненных в узде и внушать трепет королям-соперникам. Поэтому они из кожи вон лезли, чтобы утвердить собственную значимость всеми возможными способами. Именно в этом и заключался смысл пышного погребения в Саттон-Ху. А еще они строили себе огромные деревянные чертоги, в которых было полно выпивки, дым стоял коромыслом – и с утра до вечера гуляло войско. Как нетрудно догадаться, в строениях этих с монотонной регулярностью случались нечаянные пожары и намеренные поджоги, но, так или иначе, они были главными символами власти новых королей.

Король мог обеспечить крышу над головой (по крайней мере, на пару часов), обогреть и досыта накормить. В те мрачные времена этого было более чем достаточно. Очень показательно, что современное слово «лорд» происходит от древнеанглийского hlaford, буквально означающего «хлебодаритель». А во времена Римской империи были еще и цирки.

Вот так выглядела среда, в которую христианство вернулось стараниями монаха по имени Августин. Теперь его называют святым Августином Кентерберийским – но не потому, что ему вручили собственную голову на блюде или убили каким-то другим затейливым способом, давшим повод для ежегодных фейерверков, а потому, что у него все получилось. Он был одним из тех святых, которые «добились конкретного результата», а не просто «за что-то там пострадал». Папа Григорий I отправил его из Рима с заданием обратить англосаксов в христианскую веру, и в 597 году он высадился в Кенте. Король Этельберт, бывший в то время верховным правителем юга Англии, принял его с настороженным гостеприимством. У Этельберта уже была жена-христианка по имени Берта, поэтому, в отличие от многих своих соотечественников, он был чуть менее склонен убивать христиан на месте.

Королева Берта была рождена принцессой в расположенном по ту сторону пролива христианском королевстве франков, на территории современной Франции (что, возможно, подскажет вам, откуда произошло название этой страны). Она вышла замуж за варвара-язычника Этельберта с тем условием, что ей будет позволено исповедовать свою веру. Этельберт не обращал внимания на некоторые странные привычки своей супруги, пока один приезжий из Рима не объяснил ему их смысл, и внезапно он сам всем этим увлекся.

Обращение Этельберта обеспечило христианской религии первую точку опоры на землях англосаксов, плюс в западной части нынешней Великобритании по-прежнему сохранялся очаг христианства романо-британского. Именно эта кельтская церковь, как ее принято называть, в V веке «крестила» Ирландию. Странно, что она называется кельтской, потому что корни ее не менее римские, чем у церкви папской. Она распространилась в Британии благодаря Римской империи, но затем оказалась отрезана от нее из-за вторжения англосаксов. С отключением имперского вайфая приложение перестало обновляться. Стали появляться свои собственные обычаи и ритуалы.

Не стоит делать из последнего предложения слишком далеко идущие выводы – например, о распространении человеческих жертвоприношений или веры в то, что Иисус прилетел с Марса. Главными отличиями были другая тонзура (монашеская стрижка) и другой способ вычисления даты Пасхи. Нудные дискуссии среди прелатов по этому последнему вопросу длились бесконечно, так что складывается впечатление, будто они просто пытались доказать, что по-настоящему веруют в вечную жизнь.

На то, чтобы обратиться в новую религию, англосаксонским королевствам потребовалось почти целое столетие, и в большинстве случаев это была папская версия христианства. Нескончаемые и жестокие конфликты не прекращались все это время. Короли – иногда христиане, а иногда язычники – сменяли друг друга в статусе бретвальды, но почти все они погибали в битвах. Как правило, виновником гибели очередного короля оказывался тот, кому суждено было стать следующим верховным вождем англосаксов, хотя параллельно с этим происходили столкновения с правителями бриттов, ирландцев и пиктов.

Я не уверен, что все это кровопролитие действительно имело какое-то отношение к христианской вере, даже если ее часто использовали в качестве оправдания. Немало сражений было и до появления Августина, и совершенно точно, что с установлением христианства они не прекратились и даже не уменьшились в масштабах. Очень мило звучащие христианские постулаты – «возлюби ближнего своего как самого себя», «поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» и т. д., – казалось, не произвели абсолютно никакого эффекта, хотя, с другой стороны, они и не были истинной причиной всех неприятностей.

Если вы пытаетесь определить, является ли религия добром или злом (а люди часто утверждают, будто они пытаются, хотя обычно они уже все для себя решили), ранняя англосаксонская Англия – очень удобное время и место, чтобы разобраться в этом вопросе. В наши дни атеисты часто указывают на историю кровопролитных религиозных войн как на доказательство того, что вера в высших существ – практика пагубная и плачевная. Их уверенность в том, что никаких высших существ не существует, побуждает их прибегать к этому аргументу. Лично я не убежден в отсутствии бога во вселенной, но, даже если допустить, что атеисты правы, я сомневаюсь, что религия ответственна за то количество смертей, которое ей обычно приписывается.

Некоторым людям нравится драться, присваивать чужое и властвовать над другими людьми – в этом суть проблемы. Среди нас есть такие поганцы, и дай ты им хоть малейший шанс, они обязательно учинят какую-нибудь гадость, движимые безмерным эгоизмом, жаждой крови или сочетанием того и другого. Практически в любом человеческом обществе преобладает установка, что нельзя убивать людей без веской на то причины или, по крайней мере, без какой-либо вообще причины. Но поганцы вечно исхитряются придумать какую-нибудь причину. В обществах, где глубоко укоренена религия, очень убедительной причиной для убийства людей часто становятся религиозные различия. Но отсюда не следует, что людей не стали бы убивать и без этого.

Если бы причину не предоставил святой Августин, это сделал бы Воден, какие-нибудь зачинщики семейных распрей или просто обычные ксенофобы. Да, многие из тех, кто проливал кровь в Англии VII века, искренне верили в то, что делают это во имя Иисуса (или, наоборот, чтобы искоренить еретический культ Иисуса, который бесил Водена, Фригг, Тунора и иже с ними). Но кровь лилась бы в любом случае. Насилие – постоянная величина, религиозные взгляды – лишь сопутствующее обрамление. Коммунистические государства XX века – крупнейшие общества во всей истории человечества, открыто провозглашавшие собственный атеизм, – отнюдь не стеснялись прибегать к убийствам.

Вы можете возразить, что при Сталине, Мао или Чаушеску коммунизм, по сути, и был религией, просто без обещаний вечной жизни. Это справедливое замечание, но оно позволяет распространить антирелигиозный тезис практически на любую масштабную концепцию или философию. Отсюда мы логично придем к выводу, что людям вообще следует избегать одержимости какими-либо грандиозными идеями и ограничиться философией уровня «всякое в жизни бывает» и «как причудлив этот мир», – хотя и тут, не успеешь оглянуться, уже разгорится война вокруг того, считать ли мир причудливо странным или же причудливо смешным.

Повторю свою точку зрения: я не считаю, что религии сами по себе ответственны за все насилие, совершаемое во имя религии, хотя надо признать, что остановить его они оказались совершенно не способны.

Итак, религия – это хорошо или плохо? Пожалуй, ответ – нет.

Беда или король Кеолвульф ответили бы иначе. Для них распространение христианства оправдывало все. Повседневные ужасы и редкие проявления доброты были частью некоего большого плана. Это был славный план, даже если выглядел он нелогично и не поддавался расшифровке.

Король, отрекающийся от престола, чтобы стать монахом, – это совсем другой тип человека, нежели предводители вооруженных банд предыдущих столетий, которые присваивали себе королевские титулы только для того, чтобы их ненасытное стремление к богатству и власти выглядело поприличнее. В набожности Кеолвульфа чувствуется искренность. Его отречение подразумевает понятие долга, которое было совершенно чуждо тем прежним самопровозглашенным королям. Он производит впечатление порядочного человека – вот я о чем, – тогда как те, скорее, вызывают смех.

В VII веке было несколько правителей, которые использовали христианство с поражающим воображение цинизмом. Например, король Восточной Англии Рэдвальд, умерший в 624 году и, вероятно, самый высокостатусный покойник в Саттон-Ху. Он решил подстраховаться и построил храм с двумя алтарями: один – языческим богам, а другой – Христу. У Беды такой поступок, ожидаемым образом, вызвал осуждение, и, если чуть-чуть задуматься, это не такая уж и благоразумная стратегия, как кажется на первый взгляд. Независимо от того, с кем Рэдвальду предстояло столкнуться в загробной жизни – с Богом или с богами, можно представить, какое возмущение у Него или у них вызвала бы подобная двуличность. Надо полагать, именно поэтому он настоял на том, чтобы его похоронили со всеми найденными при нем сокровищами, – допуская, что по прибытии в пункт назначения ему, скорее всего, придется щедро приплатить.

Точно так же христианский король бриттов Кадваллон Гвинедский, чье правление закончилось в 634 году, когда он погиб в битве с не менее христианским королем англосаксов Освальдом Нортумбрийским, за год до этого, нимало не смущаясь, заключил союз с насквозь языческим королем Пендой из Мерсии, чтобы победить предшественника Освальда, христианского короля Эдвина Нортумбрийского. Да, запросто в этом разобраться не получится – понимаю. Мысль, которую я пытаюсь донести, состоит в том, что христианство, даже широко распространившись, так и не стало главным фактором, определяющим поведение людей.

Другой пример: ближе к концу того же столетия жестокий король Кэдвалла Уэссекский с восторженного одобрения святого Вильфрида использовал христианство в качестве предлога для того, чтобы устроить поголовную резню на острове Уайт (на тот момент это было последнее королевство англосаксонских язычников) и захватить его территорию. Примечательно, что сам Кэдвалла даже и крещен-то не был. Он тоже подстраховывался. Хотя справедливости ради надо сказать, что позднее он отрекся от престола и отправился паломником в Рим, где в 689 году получил крещение от папы Сергия I, после чего вскоре умер.

Пройдет еще пятьдесят или сто лет, и такие правители, как Кеолвульф, станут относиться к религии гораздо серьезнее, даже если они не планировали под конец жизни уйти в монахи. Подобно тому как подростки начинают курить, чтобы выглядеть круто, а затем попадают в зависимость от никотина, средневековые короли вскоре сами поверили в собственный пиар на христианстве. Большинство правителей позднейших эпох при всей своей жестокости и эгоизме совершенно искренне трепетали перед Богом. Они обращали этот трепет себе на пользу, заявляя, что их королевский сан сам по себе является знаком благоволения небес.

В подражание обычаям, уже принятым на континенте, где в послеримское время подобного всплеска язычества не наблюдалось, постепенно вводились новые церемониальные элементы. В Ветхом Завете упоминается, что цари получали венец и помазание, а слово «Христос» по-гречески означает «помазанник», – так что способ легитимации и даже освящения светской власти в рамках новой главной религии напрашивался сам собой.

Еще в V веке императоры уцелевшей восточной части Римской империи, которую в наши дни принято называть Византией, стали получать корону из рук Константинопольского патриарха. Таким способом древний языческий институт получал одобрение церкви, и благодаря «мягкой силе» византийцев эта мода распространилась на запад. В VII веке вестготские короли Испании начали короноваться и помазываться освященным маслом, а к середине VIII века эту практику переняли короли франков, правившие большей частью территории современной Франции, Бельгии, Нидерландов и западной Германии.

Эта потребность во внешнем жесте, скрепляющем нерушимую сакральную связь между Богом, Христом и очередным бородатым парнем с мечом и колоссальным самомнением, вначале укоренилась на материке, а затем вслед за христианством проникла в земли англосаксов. Христианство и право на власть оказались неразрывно связаны. Во времена Беды Достопочтенного остаться некрещеным (по примеру Кэдваллы) для короля было бы столь же маловероятной и вопиющей профессиональной оплошностью, как для ведущего ежедневного новостного шоу на Би-би-си забыть продлить свою телевизионную лицензию.

Когда мы с женой впервые приезжаем в какой-нибудь симпатичный маленький город или деревню, мы всегда спрашиваем: «Так, ну а где же тот самый уголок?» Именно его мы и ищем: главный уголок. Живописный уголок. Тот уголок, куда обязательно нужно заглянуть и самим узнать, что в нем интересного, – а именно там и есть все самое интересное. Тот уголок, который, если его увидеть, дает вам право сказать, что вы здесь были. Туристы судят о месте по этому уголку, даже если местные жители обходят его за версту, потому что им осточертели его красоты и до смерти надоели сложности с парковкой.

В любом месте, от большой деревни до крошечного городка, непременно есть такой уголок. Сорренто в Италии, где мы несколько раз отдыхали, славится аж двумя своими уголками, и мы ездили туда не год и не два, прежде чем открыли для себя второй из них (это старый порт!). В мегаполисах типа Лондона или Нью-Йорка может быть несколько уголков, а вот у Лос-Анджелеса настоящий уголок вообще отсутствует. В некоторых довольно крупных местах уголок всего один. Например, в Кембридже и Бате имеются довольно большие уголки, но лишь по одному в каждом.

Но ведь уголок – это не само место. Это лишь малая его часть. Это просто тот кусочек, который вы не захотите пропустить, потому что он лучше всего выражает дух этого места. Что ж, в истории англосаксонской Англии мы наконец-то нашли такой уголок. Это вторая половина VIII века. Это главный период – эталонный: англосаксонская эра уже развернулась во всей красе, но еще не начала клониться к упадку.

На протяжении всего этого периода существовало несколько стабильных королевств, занимавших примерно ту территорию, которую вскоре назовут Англией. На каждом отдельном отрезке времени одно из этих королевств находилось на подъеме. Бриттов оттеснили на запад – туда, где сейчас находятся Девон, Корнуолл и почти все то, что мы называем Уэльсом.

На самом деле названия «Уэльс» и «валлийцы» произошли от слов, которыми германоязычные племена по всей Европе называли разбегавшихся в страхе жителей погибавшей Римской империи. Walas означало «иноземцы» или «чужаки», и именно отсюда взялись и валлоны (франкоговорящие бельгийцы), и английское название Галлии – Gaul, как в мультфильме про Астерикса (каким-то образом «w» перешло в «g»), а также древнеанглийское wealh, которое в современном языке превратилось в Wales и Welsh. Кстати, нынешние французы называют Уэльс «страной галлов» (Pays de Galles), что окончательно сбивает с толку. Ведь Франция, как можно было бы подумать, – это и есть Галлия, настоящая страна галлов. Это почти как если бы французы называли Уэльс Францией потому, что валлийцы кажутся им более французами, чем они сами. Мне не раз доводилось бывать как во Франции, так и в Уэльсе, и такое мнение представляется мне несколько экстравагантным[10].

Между тем валлийское название Уэльса – Cymru – происходит от бриттского слова, означавшего «соотечественники». С одной стороны чужаки, а с другой – земляки. Для валлийцев Уэльс – это «мы», а для англичан – «они».

Мы и они. Это кратко выражает суть отношений между бриттами и англосаксами в том виде, как они сложились на тот момент. Общая религия, похоже, лишь усугубила их рознь. Обнаружились непримиримые разногласия по поводу того, как вычислять дату Пасхи, и все это на фоне того, что представители обеих сторон наотрез отказывались посылать друг другу праздничные яйца. (Настоятельно советую не углубляться в детали этого спора, потому что он крайне запутан и, в общем, не важен. Если совсем коротко, то Кельтская церковь вычисляла дату Пасхального воскресенья по восьмидесятичетырехлетнему циклу, тогда как Римская церковь, обычаи которой в основном переняли англосаксы, делала это по девятнадцатилетнему циклу. Если этой информации недостаточно, чтобы отбить у вас желание копнуть глубже, то, думаю, вам стоит серьезно задуматься о том, чтобы отложить эту книгу и отправиться в ближайший алкомаркет с сумками повместительнее.)

В конце VII и в VIII веке Северная Европа переживала значительный экономический подъем, который обогатил англосаксонские королевства, но не принес особой пользы бриттам – между ними и всем этим торговым изобилием находилось слишком много англосаксов. Это еще сильнее укрепило в англосаксах ощущение сплоченности, этнической и языковой общности, из которой бритты были подчеркнуто исключены. Обе стороны определяли себя в противопоставлении друг другу, и англосаксонский мир поддерживался на плаву возникшим в итоге осознанием своего единства.

Материальным воплощением этой скрепляющей вражды стал Вал Оффы. Возможно, вы о нем слышали. В наши дни люди с удовольствием совершают вдоль него пешие прогулки. Это очень длинное земляное укрепление, настоящий ров с насыпью, который проходит примерно по границе Англии и Уэльса (в эпоху сооружения вала это была граница между Мерсией и Поуисом). Валом Оффы его называют с незапамятных времен, и, скорее всего, справедливо (что довольно необычно для подобного рода наименований). Он действительно был построен по приказу Оффы, короля Мерсии.

Никто точно не знает, зачем это было сделано. Ответ «просто по приколу» можно исключить, потому как сооружение рва такой протяженности и сегодня потребовало бы огромных трудозатрат и ресурсов – для небольшого же королевства VIII века это было по уровню сложности примерно как создание ядерного щита. Помышляли ли его создатели о щите, о линии обороны? Не исключено; но это была бы довольно слабая линия, если не укомплектовать ее войсками, что вряд ли возможно – она слишком длинная. Если предположить, что вторгшейся армии не требовались специальные пандусы для инвалидов, то вал не смог бы остановить ее – враги просто перелезли бы через насыпь.

Вал, однако ж, мог затруднить кражу скота, так как перегнать большое количество животных обратно через него было бы весьма непросто. Кроме того, валу суждено было стать символом власти. Возможно, импульсом к его строительству стало банальное желание провести границу и продемонстрировать свое могущество: англосаксы господствуют вплоть вот досюда.

Оффа правил с 757 по 796 год, и в этот период Мерсия оставалась главенствующим королевством, каким она была и до него – как минимум на протяжении большей части правления его почти непосредственного предшественника Этельбальда, который был королем с 716 года. Я говорю «почти непосредственного», потому что еще один король, Беорнред, успел недолго и неудачно посидеть на троне в период между убийством (к которому, вероятно, этот самый Беорнред приложил руку) Этельбальда и его собственным убийством (за которым уже совершенно точно стоял Оффа).

Если вы пытаетесь найти способ запомнить, в каком хронологическом порядке главенствующие англосаксонские королевства сменяли друг друга (а вы, возможно, таки пытаетесь – на его базе можно создать недурной набор интернет-паролей), то он состоит в следующем: начните снизу и затем двигайтесь по кругу против часовой стрелки. Впрочем, это не тот способ, которым пользовались сами англосаксы, ведь никто из них никогда не видел циферблата.

Все начинается в Сассексе, во мгле веков, когда королем был Элла (Aelle). Теоретически его можно назвать самым первым бретвальдой, но не исключено, что его вообще не существовало, так что этот период доминирования Сассекса может оказаться вымышленным. Тут мы переходим к достоверным фактам и поворачиваем к Кенту, где в то время у руля был Этельберт, а затем к Восточной Англии под властью Рэдвальда. После этого было несколько королей Нортумбрии, но во времена Беды Достопочтенного первенство этого государства уже шло на спад, и ему на смену приходит – мы движемся вниз по левому краю – Мерсия, до которой мы только что добрались, тогда как в самом конце (осторожно, спойлер) будет Уэссекс.

Из семи королевств, входивших в англосаксонскую «гептархию» (как ее назвали позднейшие историки, пытавшиеся навести порядок в хаосе той эпохи), только Эссекс, похоже, упустил свой звездный час, даже в мифах. Это немного портит стройную мнемотехнику, но так уж есть. Возможно, нам стоит просто сделать вид, что Эссекс получил свою минутку славы где-то между Кентом и Восточной Англией, и я подозреваю, что исторических данных для уверенного опровержения этого тезиса, как всегда, окажется недостаточно.

Ого, у меня получился каламбур![11] Просто не мог удержаться. Писал-писал эту главу – и все время мучился, куда бы его пристроить. В свое оправдание – прошу минутку терпения – могу сказать, что Оффа подчинил или захватил все англосаксонские королевства, за исключением Нортумбрии. Этим королевствам король Оффа предлагал свое господство, и, если кто-то из них отказывался от Оффы (т. е. от его предложения), тот отвечал смертоносным насилием. Так что ему было просто невозможно отказать. В сущности, этот каламбур бьет прямо в точку, и, поразмыслив, я очень собой горжусь.

Одна из главных причин, по которым Мерсия смогла занять доминирующее положение, заключалась в том, что под ее контролем находился Лондон. Это кажется немного странным. Центральной областью Мерсии был Мидлендс, и ее имя до сих пор используется в этой части Англии – например, в названии местной полиции (West Mercia Police), которая арестовывает людей в Херефордшире, Шропшире и Вустершире. Лондон же находится на юго-востоке. С современной точки зрения это центральное ядро юго-востока. Юг и восток англосаксонской Англии были густо усеяны другими королевствами. Кент, Сассекс, Уэссекс, Эссекс и Восточная Англия кажутся гораздо более естественными претендентами на роль королевства, избравшего своим центром старую столицу римской провинции Британия.

Тем не менее ни одному из них не удалось закрепить город за собой, когда у них появлялась такая возможность. Одной из причин было то, что на протяжении всего раннеанглосаксонского периода Лондон (или Лондиниум, как его называли римляне, а основали его именно они, так что на самом деле довольно бессовестно с нашей стороны игнорировать сейчас это название) оказался покинутым. Покинутым не в том смысле, как пишут в воскресном приложении к газете: «семейные пары профессионалов покидают города ради более простой жизни на лоне природы». Это не было демографическим дрейфом, модным увлечением или проблемой цен на жилье. Уехали абсолютно все. Или умерли, что тоже является формой отъезда. Лондон, большая окруженная стенами агломерация, просто пустовал на протяжении почти двухсот лет. Единственный прок от него состоял в том, что он служил источником вдохновения для поэтов, сочинявших наполненные смятением или скорбью стихи.

Знаю, я уже упоминал о запустении городов, но тут стоит чуточку задержаться и поразмышлять. Ведь это по-настоящему удивительное явление. Речь о том, что прежняя форма заселения людьми этой части южной Британии полностью прервалась и началась новая. Первоначальные, оригинальные, так сказать, лондонцы погибли или спешно переселились, чтобы со временем превратиться в валлийцев, тогда как новоприбывшие посмотрели на то, что от них осталось, – город, строительство которого далеко превосходило их собственные технические возможности, – и решили: «Нас это совершенно не касается». Вместо этого они построили себе хижины в других местах и оставили Лондон пустым. Все это представляется мне довольно необычным. Вот уж эти люди точно не согласились бы на прививки от ковида. Важно помнить об этом, прежде чем испытывать восторг от того, что некоторые найденные в Саттон-Ху безделушки, как выяснилось, привезли аж из самой Византии.

Начало повторного заселения Лондона пришлось на 604 год, когда Августин назначил человека по имени Меллит епископом Лондона и Восточных Саксов, т. е. Эссекса – королевства, которое в тот период контролировало данную территорию (возможно, мы могли бы втиснуть период господства Эссекса в гептархии куда-нибудь сюда? Ну хотя бы на несколько минут?). Меллит приехал из Рима, поэтому он не испытывал суеверного ужаса перед большими зданиями и основал свою церковь внутри городских стен. К тому времени торговое поселение, или вик, как их называли по-древнеанглийски, уже было построено, но не внутри городских стен (слишком страшно!), а чуть западнее, примерно там, где сейчас находятся Стрэнд и Олдвич (буквально – «старый вик»)[12]. Это место получило название Лунденвик и к концу VII века превратилось в крупный центр – по тем же причинам, что и римский Лондон: здесь очень хорошее место для размещения порта. Благодаря этому город процветает по сей день.

Одно время город формально находился под эгидой относительно слабого королевства Эссекс, затем за него с переменным успехом боролись Кент и Уэссекс, а к началу VIII века им управляли мерсийцы, король которых Этельбальд хорошо наживался на пошлинах, взимаемых с торговцев.

Могущество и процветание города продолжали расти во второй половине того же века, в правление Оффы. О нем нам известно прискорбно мало, как и о большинстве королей того периода. От него осталось огромное количество не очень реалистичных портретов на монетах, отчеканенных в его правление (а их найдено очень много, и это еще один признак стабильности и процветания, которыми люди наслаждались как никогда раньше с момента ухода римлян). Еще нам известно, что большинство других англосаксонских королевств состояли у него в подчинении и что он соорудил тот самый огромный вал, чтобы наконец сказать валлийцам свое «отвалите на хрен». Кроме того, он переписывался со своим прославленным современником Карлом Великим – чрезвычайно успешным европейским правителем, который объединил большую часть современной Франции и изрядный кусок современных Германии и Италии в единую империю. У Карла Великого Оффа позаимствовал идею посвятить своего сына в короли еще при жизни.

Эта стратегия была последним писком тогдашней моды: еще один этап превращения короля из главаря банды разбойников в нечто как бы сакральное и благородное. Оффа хотел, чтобы его сына Эггфрида помазали на царство и официально провозгласили его преемником, потому что это добавило бы блеска всей семье и помогло бы избежать периода насилия и хаоса, который обычно следовал за смертью очередного короля. Именно так все и случилось в промежутке между Этельбальдом и Оффой.

Хороший план, но загвоздка состояла в том, что такое помазание следовало совершить архиепископу, а в англосаксонской Англии их было всего двое: один в Йорке, на тот момент части совершенно независимого королевства Нортумбрия, и один в Кентербери в королевстве Кент, с которым Оффа ранее поступил крайне немилосердно. Ни один из архиепископов не желал идти ему навстречу. Поэтому Оффа убедил папу создать новое архиепископство в Мерсии – кафедру в Личфилде. Она просуществовала недолго, но и этого срока хватило, чтобы Эггфрид успел получить помазание. Этот шаг должен был внушить Оффе уверенность в будущем своего королевства и своего наследия.

Именно такое ощущение возникает от его правления. Грубая жестокость англосаксонской королевской власти никуда не делась, но в ней стало меньше хаоса и появилось больше порядка, инфраструктура стабилизировалась и начала получать хорошее финансирование, при этом религиозная и церемониальная основа этой власти постепенно укреплялись. Похоже, что Оффа уже не слишком отличается от монархов последующих столетий, которые точно так же переписывались с правителями на континенте, торговались с церковью и беспокоились о том, как бы гарантированно передать престол своим сыновьям. В целом это гораздо более умиротворяющая картина. Возможно, отныне история будет выглядеть симпатичной и войдет наконец в норму.

Некоторые события просто происходят. Об этом стоит помнить. Это отличная отговорка, если вы взялись писать историческую книгу. «Послушайте, оно просто взяло и случилось, окей? – всегда могу сказать я. – Иногда так бывает. И неважно почему. Смиритесь. Не было, не было, а потом раз – и произошло, все. Спросите ученых, они по уши погружены в тему – эффект бабочки и все такое. Всё вокруг – просто хаос микрочастиц. События просто происходят – будьте начеку».

Наверное, острее всего мы осознали это сейчас, потому что пандемия коронавируса была именно такой, несмотря на все наши шуточки о том, кто там первый съел летучую мышь. И, честно говоря, даже если съеденные летучие мыши действительно ей поспособствовали, всем этим мудрецам, крепким задним умом, я лично не верю. Тем, кто говорит: «А на что вы, собственно, рассчитывали, решив съесть летучую мышь?»

«Да уж точно не на это! – вот как надо отвечать. – Я лично ждал аппетитного блюда из летучей мыши, а не глобальной пандемии. Возможно, я не учел, что у меня может прихватить живот, и, наверное, я того заслуживал. Но то, что произошло, – это просто безумие».

Ну вот, теперь я говорю так, будто это я съел ту самую летучую мышь. Но я ее не ел. Я практически уверен, что никогда не ел летучих мышей. Правда, я съел изрядное количество замороженной лазаньи, так что тут сложно сказать наверняка.

Для большинства из нас пандемия коронавируса была просто неожиданной напастью, а не неизбежным следствием недостаточной готовности к пандемии государственных органов, которые способствуют тому, что средства налогоплательщиков тратятся на переизбрание политиков, а не на создание запасов средств индивидуальной защиты или поддержание обширной резервной инфраструктуры, способной в экстренном порядке запустить производство вакцин. Задним числом пандемия может казаться неизбежной, и все же вряд ли среди нас был кто-то, кто ее предвидел.

Когда заезжие викинги рубили на куски монахов в Линдисфарне, те, вероятно, говорили друг другу, что им нужно было больше молиться. «О, я-то видел, что ты недостаточно сосредоточился на заутрене, брат Эдгар! А теперь взгляни, к чему это привело!» Мысль о том, что катастрофа произошла по твоей вине, в каком-то смысле утешает. Она дает иллюзию контроля – притом что на самом деле нечто ужасное просто свалилось с неба и разрушило твою жизнь.

Викинги как раз и были тем, что просто произошло. По крайней мере, так казалось большинству людей. Викингов не было, никто из невикингов о них не слышал, и вдруг они уже тут как тут. Корабли с хищными драконьими головами на носах, битком набитые свирепыми воинами, появились из ниоткуда и принялись сеять ужас. Все началось в 793 году на Святом острове Линдисфарн, расположенном недалеко от побережья Нортумбрии. Замечательное тихое место для строительства монастыря – ровно так все и думали за полтора столетия до этого. Очень подходит для молитвы – можно смотреть на море, погрузиться в размышления, отвлечься от мирской суеты. А затем эта самая «суета» внезапно заявляется туда в виде разношерстных банд язычников, приплывших на лодках, голодных и отчаянных. Линдисфарн стал эпицентром взрыва.

Это был настоящий шок. Полагаю, люди надеялись, что подобное никогда больше не повторится. Однако ж оно – повторилось. И не раз. Только представьте себе весь этот стресс. Какой колоссальный удар по психике! У людей голова шла кругом. И таких голов викинги потом размозжили целую кучу.

То, к чему я пытаюсь здесь прибегнуть, – это «эмпатия», ставшая, благодаря британским школьным программам конца 1980-х годов, популярным инструментом преподавания истории. Из этого ничего не вышло, потому что дети, обитавшие в Великобритании конца XX века, оказались не в состоянии понять, до какой степени иной была жизнь людей, которым они пытались сопереживать. Ситуация вряд ли исправилась после того, как в начале XXI века дети превратились в комедийных актеров или… да нет, я просто не могу себе представить, а кем еще они могли стать. Как я уже говорил, эмпатия – штука сложная. Но мы обязаны сосредоточиться на ней, а не на исторических датах – так думали составители школьных программ. Однако ж – даты датами, а лично я, по правде сказать, предпочел бы дейтинг.

Итак, возьмем период с 793 по 1066 год. Это эпоха викингов. Повсюду царит анархия – при этом хронологические рамки эпохи довольно точные. Все это напоминает матч регби. «Почему они так четко реагируют на свисток? – думаю я иногда. – Ведь, по сути, это обычная драка». Что ж, финальный свисток в матче между викингами и остальным миром (хорошо, не всем остальным миром: до Китая они не добрались, но до Северной Америки, Руси и Константинополя – еще как) прозвучал в 1066 году. Кто победил? Неясно. Это была своего рода ничья. Викинги кишели повсюду, но большинство из них обратилось в христианство – что, по мнению многих невикингов, оказалось гвоздем программы. Однако же все очень устали, замерзли, промокли и успели забыть про спокойный отдых на морском побережье.

Я, кстати, не то чтобы собирался заявить, будто викинги – это скучно. Вот тут-то и кроется проблема всей этой эмпатии. Не так уж и сложно сосредоточиться исключительно на том, каково это – быть викингом (холодно, страшно, сыро, безнадежно, врожденные мореходные навыки) или попасться под руку одному из них («Господи, спаси меня от этого придурка с топором!»), но для подавляющего большинства человечества и абсолютно всех, кто читает эту книгу, это совсем не главное. Они были великолепны! Ну да – пока вы не столкнулись с ними лицом к лицу и не убедились, что они – чудовища. То есть это примерно как Питер Селлерс[13].

Расхожее представление о викингах состоит в том, что у них были большие лодки, длинные бороды и страшные боги, они крушили все на своем пути, плавали вдоль и поперек, а еще у них на шлемах были рога.

Рогов на шлемах у них не было. Наверное, это самое первое, что я узнал о викингах от учителя. Насколько я помню, в моем случае события развивались в следующем порядке: 1) никогда не слышал о людях, которых называли викингами; 2) учитель говорит: «Вот как они выглядели» – и показывает мне иллюстрацию, на которой я вижу живописных воинов в лодке с драконьей головой и в рогатых шлемах; 3) учитель говорит: «На самом деле рогов на шлемах у них не было».

Несмотря на этот эпизод, история осталась моим любимым предметом – яркое свидетельство того, насколько скучными были все прочие уроки. Понятия не имею, откуда вообще взялась идея, будто у викингов были рога на шлемах, но сама идея просто блестящая. Во всех смыслах, кроме самой буквальной правды, у них на шлемах были рога. Рогатые шлемы абсолютно в их стиле, и, мне кажется, мы все заслуживаем эту более глубокую художественную правду. Викинги были не очень продвинуты в технологиях, и производство шлемов, надо полагать, давалось им нелегко, поэтому еще и приделывать к ним рога было попросту непрактично. Рога вряд ли могли улучшить их тактико-технические характеристики, при этом я голову даю на отсечение, что, уж если бы викинги до этого додумались, они обязательно попробовали бы.

Хотя на все сто, конечно, не скажешь. Может быть, они бы снабдили свои шлемы козырьками, как у бейсболок, или отложными ушами для тепла, или остроконечной пикой, как в прусской армии. Мы не так уж много о них знаем (кроме того, насколько тяжким испытанием была личная встреча с ними), ведь они почти ничего не записывали, так что их точка зрения на этот предмет известна нам довольно смутно. Они пришли из Скандинавии, но никто не знает, с какой стати они пришли, и точно так же никто понятия не имеет, почему они не приходили раньше, до конца VIII века. Это еще одна покрытая туманом история, и ее опять выразительно дополняет воображение: люди буквально появляются из тумана. Притом что настоящие викинги предпочитали, надо полагать, для своих необъяснимых визитов солнечную погоду.

Я к тому, что при желании можно порассуждать о причинах их появления – если, конечно, вы по-настоящему себя ненавидите и на дух не переносите ни малейшей таинственности в жизни. Вы можете начать размышлять об их мотивах и искать доказательства в пользу той или иной точки зрения. Но я думаю, что это немного стыдно – слишком уж по-джорджлукасовски. У вас и так есть рогатые воины на драккарах, загадочно появляющиеся из тумана, – зачем портить этот образ еще одной трилогией-приквелом? Зачем начинать задаваться вопросами: «Ух ты, а что же предшествовало этому яркому моменту? Каковы на то были существенные социально-экономические предпосылки – и можем ли мы в них углубиться?»

Стоит ли говорить, что я не профессиональный историк? Подозреваю, что в академических кругах не приветствуется точка зрения типа: «А давайте-ка сохраним дымку таинственности, окутывающую реальные события». В случае с викингами унылый научный поиск не дал практически никаких результатов, потому что никто ни в чем не уверен. Одна из причин, как вы, вероятно, догадались, состоит в том, что их скандинавская родина становилась все более перенаселенным и неспокойным местом. Ничегошеньки-то мы наверняка не знаем. Лично я встану на сторону атеистов и обвиню Тора – видимо, все дело в нем, он оказался весьма спорной ролевой моделью.

Викинги стали напастью для всей Европы и доставляли франкам, ирландцам и пиктам не меньше хлопот, чем англосаксам. Но для англосаксов, в отличие от других пострадавших народов, в появлении викингов была своя ирония. Дело в том, что викинги вели себя точно так же, как и сами англосаксы за три или четыре столетия до того: дикие и задиристые язычники, прибывавшие на кораблях и грабившие всех подряд.

Англосаксы, недавно принявшие христианство, задним числом объясняли свои победы над бриттами грехами и нравственным упадком последних – мы завоевали Британию по воле Божьей, даже если во время завоевания мы в этого Бога не верили. Теперь, однако ж, роли поменялись: англосаксы были христианскими жителями страны, подвергнувшейся нападению языческих захватчиков, а Бог, как и в прошлый раз, похоже, благоволил нечестивым пришельцам.

В начале IX века стрелки гигантских географических часов, указывающих на самое влиятельное англосаксонское королевство, в последний раз вздрогнули на циферблате и переместились от Мерсии к Уэссексу. К этому изменению их подтолкнула битва при Эллендуне, состоявшаяся в 825 году, когда Эгберт, занимавший трон Уэссекса с 802 по 838 год, победил короля Мерсии Беорнвульфа.

Несмотря на все старания Оффы обеспечить, чтобы престол достался его потомкам, Беорнвульф к их числу не принадлежал, но отнял трон у другого короля, который тоже не имел отношения к основанной Оффой династии. Таким образом, Личфилдская архиепархия оказалась чудовищно бессмысленной тратой сил и уже какое-то время назад была упразднена. Битва при Эллендуне стала кульминацией вторжения Беорнвульфа в Уэссекс, и в результате его поражения верховная власть перешла к Эгберту. К 830 году Эгберт был провозглашен бретвальдой и либо напрямую управлял всеми королевствами англосаксов, либо признавался ими в качестве старшего короля.

К несчастью для Эгберта, безмятежно наслаждаться безраздельностью своей власти не получалось. Все эти споры между англосаксонскими королевствами начала IX века напоминают перетягивание каната между Би-би-си и Ай-ти-ви в борьбе за рейтинги субботних вечерних телепередач. Как Уэссекс и Мерсия в 820-е годы, они, вероятно, находили какое-то утешение в этом возникшем непонятно когда и совершенно неактуальном конфликте. Он отвлекал их от страшных новых угроз, с которыми им предстояло столкнуться. Для короля Эгберта эквивалентом «Ютьюба», «Нетфликса», «Амазона» и Консервативной партии были викинги.

На протяжении первых десятилетий IX века по всей береговой полосе то и дело случались набеги, убийства и грабежи. Время от времени скандинавские налетчики отвлекались на земли франков или ирландцев, и тогда у англосаксов выдавались передышки, однако в целом ситуация неуклонно ухудшалась. Еще большую тревогу вызывало то, что ареал набегов викингов постепенно расширялся вглубь страны. Многие римские города, окруженные прочными стенами, были вновь заселены англосаксами, которые, как и их предшественники – бритты, теперь чаще страдали от агорафобии, чем от клаустрофобии.

Англосаксы отреагировали причудливым сочетанием вооруженного сопротивления и попыток откупиться от викингов. Ни та ни другая стратегия не сработала. Все военные победы над викингами носили временный характер. Те появлялись снова и снова: высаживались на побережьях и поднимались по судоходным рекам. И англосаксам не нужно было объяснять, почему платить деньги викингам за то, чтобы те ушли, было контрпродуктивно в сколько-нибудь долгосрочной перспективе. Каждый раз, когда они это делали, им приходилось выпивать горький коктейль из отчаяния и ненависти к себе – особенно горький после того сладкого меда, к которому они успели привыкнуть.

Легко критиковать англосаксов за эту реакцию, потому что она не принесла желаемого результата. Но волны прилива в прямом и переносном смысле были против них. Викинги были хозяевами моря и свирепыми воинами на суше, и англосаксам, скорее всего, казалось, что Бог их за что-то наказывает. Давайте будем честны: грехов было предостаточно. Да, гибнет множество людей, но ведь они были настоящими сексистами. Это неопределенное чувство вины, вероятно, еще больше подрывало их боевой дух. А что, если они выглядели в глазах Всевышнего столь же презренными, как те неудачники-бритты, к которым они сами привыкли испытывать безграничное презрение?

Однако главным оставалось то, что технологии и тактика ведения боя того времени в огромной степени способствовали успеху именно наступательных действий. Дело не в том, что агрессоры лучше умели сражаться, а в том, что совершать набеги было проще, чем защищаться от набегов. С чисто военной точки зрения можно сказать, что все действия англосаксов, с поправкой на условия раннего Средневековья, – это попытка отразить блицкриг при отсутствии поддержки с воздуха. Они были обречены.

И вот наступил 865 год: пришло спасение. По названию главы можно было бы решить, что это как-то связано с воцарением короля Альфреда. Ан нет. Королем он стал лишь в 871 году, а уже в 865 году викинги решили завладеть всей Англией целиком. Мало им показалось награбленного движимого имущества. Теперь им подавай недвижимость, землю, на которой они смогли бы осесть.

Какая польза от этого была для англосаксов? В краткосрочной перспективе – никакой. Это выглядело полной катастрофой. Сначала была завоевана Нортумбрия, затем Восточная Англия, затем большая часть Мерсии, а оставшийся небольшой обрубок на западе находился под управлением марионетки. В 869 году в борьбе с викингами погиб Эдмунд, последний независимый король Восточной Англии, и слухи о жестоком обращении с ним в плену стали причиной того, что вскоре этого короля начали почитать как христианского мученика.

Согласно легенде, викинги привязали Эдмунда к дереву, оскорбляли и били его, пускали в него стрелы, метали копья, но он отказывался отречься от своей христианской веры. В конце концов они отрубили ему голову и бросили ее в чаще леса. Когда сподвижники короля отправились на поиски, голова позвала их, и они увидели, что ее охраняет волк, который из уважения к покойному не стал ее есть. Они приложили голову к телу, и она чудесным образом приросла обратно.

Рассказ вызывает множество вопросов. Почему этим «сподвижникам» позволили свободно разгуливать по лесу сразу после победы викингов? Чем, черт возьми, они были заняты, когда король Эдмунд пытался выиграть битву? С чего бы вдруг победившим викингам понадобилось, чтобы Эдмунд отрекся от своей веры? Как можно быть уверенным в том, что волк просто не решил передохнуть, а заодно и прикинуть, как ему лучше обглодать голову короля, чтобы не сломать себе зуб? В сущности, отделенная от тела говорящая голова кажется наиболее правдоподобным элементом во всей этой истории. Что касается чудесного приращения головы к мертвому телу, то это, конечно, совсем уж ни в какие ворота. Какой в этом смысл? С такой суперспособностью во вселенной Marvel долго не протянешь.

Где-то через сто лет останки Эдмунда были захоронены в месте, название которого, если убрать последнюю букву, точно передает смысл того, зачем люди впервые туда отправились: Бери-Сент-Эдмундс[14]. Еще один святой король, чьи поклонники делали акцент на его небесном, а не земном титуле. Полагаю, назвать город «Бери-Кинг-Эдмунд(с)» – «похорони короля Эдмунда» – звучало бы как подстрекательство к мятежу, а это, как известно каждому, кто там был, совсем не соответствует атмосфере места.

Так или иначе – сплошные трагедии, однако ж в конечном счете именно это и спасло англосаксов. Теперь и они, и викинги хотели одного и того же – захватить обширные территории и удержать их под своим контролем. Это был честный бой. Защищать всех и вся от десятков тысяч морских разбойников, которые могли нанести удар в любом месте и столь же быстро исчезнуть, было невозможно, ведь до изобретения радара оставалось всего каких-то 1070 лет. Нельзя защитить все и сразу от людей, у которых нет ничего, что могло бы стать мишенью контратаки. Однако в момент, когда викинги перешли к территориальным захватам, у англосаксов появился шанс. Сами понимаете, даже когда та или иная наглая личность периодически проходится по твоему лицу, требуется некоторое время, чтобы разглядеть на подошве нахала ахиллесову пяту.

В общем, перспективы неясные, и тучи, похоже, продолжают сгущаться. И вот в 870 году великая армия викингов обратила свой взор на последнее и самое могущественное англосаксонское королевство – Уэссекс.

Когда мне было десять, школьный учитель истории сообщил нашему классу, что мы отправляемся на экскурсию, чтобы «увидеть драгоценность Альфреда». Это объявление, которое смутило бы меня во взрослом возрасте, весь класс воспринял с чувством обреченного смирения. Мы привыкли к непонятным вещам. Тебе скармливают одну странность за другой снова и снова – вот из чего, по сути, и состоит школьная жизнь. Сколько бы ни подчеркивали важность эмпатии в преподавании истории, ни один взрослый, будь он хоть самым великим учителем – и даже Джон Китинг из «Общества мертвых поэтов» в исполнении Робина Уильямса, – не способен до конца понять, что маленькие дети часто вообще не имеют представления о том, что их ожидает.

С чего начать? По опыту общения с собственной дочерью я быстро понял, что нужно сопротивляться инстинктивному желанию вначале объяснить, как устроена Организация Объединенных Наций, а затем, отталкиваясь от этого, охватить всю глобальную структуру взаимодействия между людьми. С тем же успехом можно было начать с издаваемых животными звуков, хотя во взрослой жизни мы с ними почти не сталкиваемся.

Это единственное путешествие с целью увидеть драгоценность, в котором я принял участие, но в то время я еще не знал, что взрослая жизнь вовсе не состоит из поездок за драгоценностями и что в мире вообще не так уж много драгоценностей, названных в честь людей. Как мне тогда казалось, в этом и заключается суть туризма: «А давайте-ка на выходных скатаемся в Уортинг и посмотрим на драгоценности Эрика, Стива и Кита».

Поездка мне очень понравилась: отчасти потому, что все мои ожидания были гроссмейстерски просчитаны на много ходов вперед (я-то ожидал увидеть всего одну драгоценность, но по пути к ней мне пришлось пройти по музейным залам, где хранились другие экспонаты, и заглянуть в сувенирный магазин на выходе, где были выставлены еще большие диковинки), а отчасти потому, что драгоценность Альфреда действительно очень красива на вид. Строго говоря, это не совсем драгоценность, а скорее ювелирное изделие: оно сделано из «филигранного золота», которое выглядит столь же затейливо и заковыристо, как и называется, имеет в длину около шести сантиметров и, похоже, надевалось на конец палки, словно набалдашник. Не знаю, почему его не назвали «набалдашником Альфреда».

Драгоценность обнаружили в Сомерсете в 1693 году люди, которые даже не догадывались о том, что сами живут в прошлом. Предполагалось (и, судя по всему, справедливо), что вещицу изготовили по заказу короля Альфреда Великого, поскольку по ее ободу вьется надпись на древнеанглийском языке: «Альфред повелел меня сделать». Артефакт датируется концом IX века и является убедительным, пусть и косвенным, доказательством того, что «Темные века» наконец закончились – хотя, похоже, за все время с момента ухода римлян и до эпохи Тюдоров никто так и не научился реалистически изображать человеческое лицо. Надеюсь, те суждения, которые я сейчас высказываю, не слишком обывательские?

На драгоценности Альфреда, в самом центре прекрасной золотой оправы, помещено изображение человека, который, по мнению археологов, является Иисусом. Никто не знает, как на самом деле выглядел Иисус, но можно быть абсолютно уверенным, что так он не выглядел точно. Изображение искусно нанесено на эмалевую пластину и покрыто кварцем, при этом сам портрет напоминает то, что лично я сам мог бы нарисовать, играя пьяным на телефоне в онлайн-игру Pictionary – «Угадай по картинке».

Возможно, каждый художник видит по-своему и имеет на это право, но я считаю, что проблема современного искусства в том, что оно и не должно выглядеть реалистично. При этом художники в состоянии изобразить то же самое в стиле Микеланджело, стоит им только захотеть. Пикассо поместил уши с одной стороны носа, но это так и задумано, и он вполне мог бы неплохо заработать, рисуя забавные шаржи для туристов где-нибудь на Монмартре, если бы ему вдруг понадобились деньги. Не думаю, что это применимо к средневековым живописцам. Полагаю, они-то как раз хотели, чтобы все выглядело как на фотографии, но у них не получалось. Ювелирное и прочее мастерство налицо – взгляните на англосаксонские украшения, да и на само здание собора; а вот рисовать мы явно так и не научились.

Первоначальный владелец драгоценности, король Альфред Уэссекский, которого называют Альфредом Великим, – действительно очень известный король. Без сомнения, он самый известный из всех, о ком рассказывается в этой книге, если не считать короля Артура. Во многом это потому, что, в отличие от любого другого англосаксонского правителя, его биография была написана при жизни – и пусть с небольшими сокращениями, исправлениями и произвольными вставками, но дошла до наших дней.

Ее написал монах по имени Ассер, так что это именно что официально одобренная биография. Она составлена в исключительно позитивном ключе. В ней говорится, что Альфред был… ну, в общем, да, был великим. Талантливым, сметливым, мудрым, добрым, любезным в общении, ужасным в сражении, искусным в правлении – и это как раз то представление об Альфреде, которое сохранилось в памяти потомков. Правда, в последнее время эта благостная картина подвергается сомнению разного рода занудами с их дежурным «давайте попробуем разобраться, как же все было на самом деле». Именно из-за таких вот типов викинги с недавних пор остались без рогов.

Раз уж мы о них вспомнили, стоит упомянуть, что викингов в то время так не называли. Неясно, откуда взялся сам термин «викинг», – на этот счет существует великое множество конкурирующих теорий, – но его нынешнее значение абсолютно ясно, и по этой причине я полагаю, что это подходящее слово. Тем не менее добавлю, что в ту эпоху их, среди прочего, называли «северянами», «норманнами» и даже «датчанами», совершенно независимо от того, происходили ли они в самом деле с территории, которую мы сейчас называем Данией[15].

В дальнейшем я тоже буду использовать эти названия, особенно там, где мне хотелось бы отойти от привычного образа викингов в рогатых шлемах. Проблема с рогами в том, что это делает их похожими на оленей (или на участников мальчишника[16]), что несколько унизительно и преуменьшает значение важного геополитического фактора, тем более что еще совсем чуть-чуть – и они примутся массово переходить в христианство. Это не совсем типично для оленей и холостяков. Вот тут-то и выясняется, что блаженно улыбающийся шафер, выглядящий таким классным парнем, на самом деле мормон.

То, что датчане таки обратились в христианство, отчасти можно отнести к заслугам Альфреда. Он был младшим внуком короля Эгберта и взошел на трон в 871 году; до него королями были три его старших брата, но все они правили недолго и несчастливо. К началу его правления ситуация в стране сложилась кошмарней некуда: по югу Англии рыскала огромная датская армия, и на ее счету было больше побед, чем поражений, при этом все остальные англосаксонские королевства лежали в руинах.

В начале 878 года ситуация еще больше обострилась. В Уэссексе почти повсюду хозяйничали датчане, и Альфред был вынужден скрываться в Сомерсетских низинах – а прятаться там сложнее, чем на холмистой местности. В Альпах-то, понятное дело, может спрятаться любой дурак. Датчане, должно быть, напряженно вглядывались в горизонт в поисках мест, где мог бы укрыться кто-нибудь размером с Альфреда Великого, как в скетче Монти Пайтона «Как не быть замеченным» (How Not to Be Seen).

Пропартизанив какое-то время в болотах, Альфред смог организовать свое триумфальное возвращение. В мае 878 года в битве при Эдингтоне он разбил армию Гутрума, нового вик… ну, то есть датского короля Восточной Англии, заставил Гутрума принять христианство, реорганизовал вооруженные силы, положил начало созданию флота, издал свод законов и утвердил себя в качестве правителя всей Англии к юго-западу от линии, проведенной от места выхода Эссекса к Темзе до верхнего правого выступа Уэльса. Другая половина получила название «Денло» (область датского права). Альфреда признали предводителем всех англосаксов. Такой вот резкий поворот судьбы. Где-то в это время по его заказу и была изготовлена та самая драгоценность.

Достаточно ли всего этого, чтобы получить прозвище Великий? Как видим, да. И все же это не совсем по-наполеоновски. С поправкой на королевский масштаб история эта больше напоминала спасение региональной сети семейных обувных магазинов от разорения. Если монархи, прозванные «великими», однажды соберутся на загробную вечеринку, есть у меня подозрения, что российская императрица Екатерина и Александр Македонский удивленно поднимут брови за спиной Альфреда, и, кстати, точно так же поступят апостол Петр и Мария Магдалина при виде Эдуарда Исповедника, когда тот заявится на прием «только для святых» и примется поглощать эксклюзивные канапе, предназначенные для мучеников. Ох уж эти унылые британские посредственности – куда ни глянь, всюду они умудряются пролезть.

Помню, как в школе мне рассказывали, что Альфред – единственный британский король, прозванный Великим. И это при том, что нельзя сказать, что в IX веке история Великобритании достигла своего апогея. Лучший из королей обнаружился еще до того, как установилась нормальная система их нумерации. Давайте не будем забывать, что, если внука принца Уильяма назовут Альфредом, он станет королем Альфредом I. Хоть ты тресни, невозможно включить величайшего сына Уонтиджа в официальный перечень пронумерованных монархов – как бы ловко у него ни получалось прятаться в болоте.

Трудно сказать, насколько велик был Альфред на самом деле, но многие вещи он делал правильно. Его идея склонить побежденных датчан к переходу в христианство и сделать Гутрума своим крестником – мудрое решение. На первый взгляд, это великодушный акт христианского милосердия, проявленного человеком глубоко верующим, – либо же агрессивным и низким поступком, направленным на то, чтобы лишить врагов их религии и культуры. На самом деле ни то и ни другое: просто форма установления дипломатических отношений. Появилась возможность взаимного признания и, возможно, даже уважения. «Окей, нам обоим еще жить да жить на этом острове, так что нужно научиться как-то ладить друг с другом» – вот о чем в первую очередь шла речь.

Еще одно подразумеваемое сообщение: забудь о Мерсии. Альфред принял титул короля англосаксов, а Этельред – правитель той части Мерсии, которая не вошла в область датского права, – признавал верховную власть Альфреда и никогда не называл себя королем. Альфред часто использовал слово Angelcynn, «английский народ»[17]. Он продвигал идею английскости и англосаксонской монархии, противопоставляя ее не только бриттам, но и датчанам. Происходило постепенное объединение оставшихся англосаксонских территорий в единое политическое образование под скипетром Уэссекской династии.

Однако величайшим достижением Альфреда стал его посмертный пиар – и, пожалуй, нам скорее следовало бы говорить об Ассере Великом. Как и король Артур, король Альфред со временем превратился в очень удобный объект для патриотических чувств англичан. При этом, в отличие от Артура, он совершенно точно существовал и к тому же не является удобным объектом для патриотических чувств валлийцев. Некоторых патриотов бесит, когда им приходится делить свой удобный объект с кем-то еще, вот почему никогда не следует сообщать футбольному хулигану, что святой Георгий родом из Турции. Речь, разумеется, об английском футбольном хулигане. Впрочем, не думаю, что любому другому футбольному хулигану, даже турецкому, есть хоть какое-то дело до того, откуда родом святой Георгий.

Усилия Альфреда и Ассера по созданию заготовки для хорошей, позитивной страницы в «Википедии» принесли пользу потомкам. Альфред, по словам Ассера, был набожным, образованным и удачливым в битвах англичанином, то есть такой фигурой, с которой хотелось ассоциировать себя и свою страну. Эта положительная оценка, со временем поднабрав убедительности, возвысила Альфреда над всеми другими англосаксонскими королями, и в результате ему стали приписывать самые разные достижения, почти как афоризмы Уинстону Черчиллю. Например, в XIV веке распространилось представление, будто бы это именно он основал Университетский колледж в Оксфорде, что в историческом плане примерно столь же достоверно, как и идея о том, что Моцарт разработал iPhone. В XV веке Генрих VI попытался организовать причисление Альфреда к лику святых. Ему, однако, это не удалось, что, как ни парадоксально, значительно укрепило реноме Альфреда в эпоху после Английской реформации, поскольку, в отличие от других канонизированных англосаксонских монархов – святого Кеолвульфа Нортумбрийского, святого Эдмунда Восточноанглийского и святого Эдуарда Исповедника, – он умудрился не забрызгаться папским кропилом. Протестанты получили возможность утверждать, будто христианство Альфреда было скорее английским, чем римским, и, следовательно, оказывалось как бы предтечей англиканства. Разумеется, это полная чушь.

В той «удобной» версии английской истории, которую очень любили викторианцы, великий король Альфред, являвшийся, по их утверждениям, истинным англичанином (хотя при нем этот термин еще только начал обретать свои будущие очертания), победил датчан и обратил их в христианство, а затем навел в своем королевстве порядок с помощью разумных законов и великолепного флота. Он выглядит идеальной отправной точкой для долгого и славного повествования, которое с мессианской неизбежностью подводит к прекрасной великой империи. Разумеется, на этом пути случались свои взлеты и падения (нужно же как-то поддерживать интерес аудитории), однако взлетов было гораздо больше, чем падений. В 1899 году состоялись грандиозные торжества, посвященные тысячелетней годовщине со дня смерти Альфреда. Для города Винчестер заказали огромную статую, которую открыли два года спустя – причем церемония оказалась настолько масштабной и захватывающей, что о ней написала даже New York Times. Лорд Розбери приехал, чтобы выступить с речью. Да! Сам лорд Розбери! Для справки: лорд Розбери недолго и неудачно исполнял обязанности премьер-министра – не так недолго и не столько неудачно, как Лиз Трасс, скорее на уровне Терезы Мэй. Тем не менее приходится признать, что его выступление в 1901 году собрало больше людей, чем любое выступление Мэй в наши дни. Слава богу, теперь есть телевизор.

В качестве точки отсчета английской истории правление Альфреда могло бы посоперничать с 1066 годом, потому что при всем желании нам никуда не деться от того факта, что Вильгельм Завоеватель был немного французом. Меж тем Альфред, которого тоже не назовешь чистокровным англичанином, мог быть чуточку немцем (в качестве англосакса) – весьма полезное свойство в XVIII и XIX веках, когда правящая Великобританией королевская семья была связана с Германией теснее, чем нам того хотелось бы.

Проблема с Альфредом как отправной точкой заключается в том, что в рамках упомянутого викторианского нарратива, подводящего нас к старой доброй Англии со львами и длинными луками, а от нее – к старой доброй Великобритании с заморскими владениями и канонерскими лодками, Альфред – это своего рода фальстарт. Его фигура портит ту историческую картину, которую британцы пытались транслировать в конце XIX века. Для них было очевидно, что именно является конечной точкой всей этой англо-британской истории: все жители Британских островов будут жить в одной стране, будут этим очень довольны, будут править большей частью мира и вообще будут очень богаты и правы во всем.

Именно так это должно было восприниматься большинством британцев, проявлявших интерес к своему прошлому на рубеже XIX–XX веков. В их версии исторической последовательности событий чувствуется своего рода нетерпение, желание поскорее прийти к финалу. Чего топтаться на всех этих племенах и микрокоролевствах – пиктах и шотландцах, датчанах и норманнах, – ведь мы знаем, к чему все идет. Поехали дальше!

Оглядываясь на события спустя более чем столетие (за которое много чего произошло), нельзя не заметить, что эта величественная нарративная арка ближе к финалу выглядит несколько покосившейся. Куда-то пропало ощущение, что британское господство «было к лучшему», не говоря уже о том, что и само оно по большей части исчезло. Представление о том, что Великобритания с центром в Лондоне является закономерным итогом расширения предшествовавшего ей английского королевства, что события всегда развивались в определенном направлении и финал их неизбежен, испарилось – даже несмотря на то, что формально Соединенное Королевство продолжает существовать.

Сегодня мы можем размышлять о тех запутанных событиях, которые разворачивались с момента смерти Альфреда Великого и до прибытия Вильгельма Завоевателя, без оглядки на имперский исторический нарратив с милым хеппи-эндом в конце, – потому что мы знаем о битве на Сомме, немецких бомбежках Лондона, Суэцком кризисе, деле Профьюмо[18], забастовке шахтеров, Брекзите и ковиде. Мы стали четче понимать, что история – не роман с неизбежной развязкой в финале. Она больше похожа на мыльную оперу. Она никогда, черт бы ее побрал, не заканчивается. Поэтому она, хочешь не хочешь, оказывается цикличной. Англия собирается по частям, затем что-то непременно должно произойти, и один из вариантов дальнейшего развития событий, который могут выбрать измученные сценаристы, – это как Англия вновь разваливается на части. То же самое касается Великобритании. То вместе, то порознь, сегодня поженились, завтра развелись.

Вскоре мы доберемся до неоднократных попыток королей Англии прибрать к рукам Францию, и вы сами увидите, насколько часто это повторялось! Сколачиваем армию, перевозим ее через Ла-Манш, устраиваем побоище (успешное или не очень), и так из раза в раз. Если уместить всю эту историю в двух словах, то они так и не смогли завладеть Францией. Но они упорно наступали на те же грабли. Пожалуй, это все-таки не мыльная опера. Это комедийный телесериал: «Ровно через год в этот самый день, сын мой, мы станем королями Франции». Мало того, они еще и говорили, что являются королями Франции… на протяжении целых 460 лет. Как правило, люди, которые утверждают, будто они короли Франции, но в действительности таковыми не являются, попадают в дурдом, однако если по какой-то причине вы оказываетесь королем Англии, то вам это сходит с рук. По иронии судьбы, именно Георг III, который рехнулся по-настоящему, в конце концов отказался от этих бредовых претензий.

К концу правления Альфреда положение англосаксов было гораздо лучше, чем в начале, но это мало что значило. И когда я говорю «гораздо лучше», я упускаю главное, то, что совершенно не изменилось: почти все эти люди были средневековыми крестьянами. Кто бы ни стал королем, жизнь для крестьянина точно была не сахар. Детская смертность зашкаливала, двадцать процентов матерей умирали при родах, и, если вам посчастливилось избежать и того и другого, вас ожидала суровая жизнь, полная тяжкого труда и лишений.

Тем не менее для представителей состоятельного англосаксонского меньшинства, которым было не наплевать на политический строй, дела складывались следующим образом: половина из них по-прежнему находилась на территории Денло под властью викингов, и никакого подобия нормального королевства в Англии еще не установилось, что бы там ни выдумывали себе потомки. Альфред правил большей частью оставшихся у англосаксов земель – расширившимся и укрепившимся Уэссексом, к которому присоединилась юго-западная половина Мерсии, а также Кент, Сассекс и Лондон. Был еще небольшой сохранившийся кусочек неуэссекской (неуэссексовской? неосексистской, неасексуальной?) территории на севере старого королевства Нортумбрия – в той его части, которую мы до сих пор называем Нортумбрией.

Это ничего, что Англии пока еще не было, ведь не было и Франции. Но, опять же, процесс уже пошел. В 843 году согласно Верденскому договору внуки Карла Великого согласились разделить его необъятную империю на Восточно-Франкское королевство (государство, которое можно назвать предшественником будущей Германии) и Западно-Франкское королевство, которое позднее станут называть просто Франкией – то есть Францией. По зловещему совпадению, ровно 1073 года спустя Германия и Франция изберут Верден в качестве места для того, чтобы устроить масштабную и бессмысленную девятимесячную битву, которая превратилась в апокалиптический конвейер смерти, однако так и не подтолкнула их к прочному миру. На момент заключения договора сам Верден не принадлежал ни одному из упомянутых королевств, а вместо этого относился к третьему и самому тонкому куску имперского пирога под названием Лотарингия, который был зажат между двумя другими и по этой причине просуществовал недолго.

В конце IX века у королей Западно-Франкского государства начались свои проблемы с викингами, или, как их еще называли, норманнами. Один из них по имени Роллон[19] вторгся в окрестности Руана и захватил его и прилегающую территорию, а в 885 году едва не взял штурмом Париж. Но, как и Альфред, западно-франкский правитель Карл III смирился с новой реальностью. В 911 году, в обмен на согласие креститься, взять в жены дочь Карла Гизелу и оставить остальное королевство в покое, Роллону и его наследникам были переданы в лен все коронные земли между рекой Эпт и морем. Поскольку теперь здесь правили норманны, регион этот стал называться Нормандией.

В именах преемников Альфреда и их знатных придворных поражают две вещи. Во-первых, все они похожи – столько «эльфов» и «альфов», «эдгов», «адгов» и «этелей», что поневоле приходишь к выводу, что выговаривать эти сочетания звуков англосаксам было гораздо проще, чем нашим современникам. На мой взгляд, это не самые простые в произношении слоги, но, возможно, в эпоху отвратительной (по нынешним меркам) зубной гигиены всевозможные «этели» и «эдвиги» слетали с языка довольно легко. Возможно, это был естественный шумовой фон: пять или шесть слогов просто вырывались вместе со сгустками слюны всякий раз, когда англосакс принимался за обработку особенно волокнистого куска репы своим последним целым коренным зубом.

Во-вторых, половина из этих имен сохранилась и до сих пор пользуется популярностью, в то время как другая половина выглядит так, будто их сгенерировали с помощью специальной компьютерной программы на основе первых. С одной стороны, у нас есть Альфред, Эдуард, Эдгар и Эдмунд – ладно, это еще куда ни шло, а с другой – Эльфверд, Этельстан, Этельред, Эдред, Эдвиг и Этельфледа. Ну что ж – дай вам Бог здоровья.

Начало-середина X века – это период зарождения королевства Англия. Казалось бы, такое дело можно было отметить и с чуть большей помпой. Но в действительности это оказался довольно плавный старт.

После смерти Альфреда в 899 году следующим королем стал его старший сын по имени Эдуард, которого историки называют Эдуардом Старшим, чтобы отличать его от другого Эдуарда, недолго правившего в том же столетии, и еще одного тезки, занявшего трон веком позже. Как уже говорилось, все это произошло задолго до «короля Эдуарда Первого», который будет править лишь в конце XIII века и, следовательно, фактически будет четвертым. Это подразумевает, среди прочего, что Эдуард VIII на самом деле был Эдуардом XI, что, как мне – без каких-либо ясных причин – представляется, лучше подходит этому стороннику нацистов.

Сразу после коронации право Эдуарда на корону оспорил его родственник Этельвольд (отличное название для премиального сорта сыра), сын старшего брата Альфреда, который предшествовал ему на троне. Подобные кризисы были при смене правителя обычным явлением. Традиция, которую пытался ввести король Оффа, – устраивать помазание следующего короля во время правления текущего – не прижилась, учитывая бурные события эпохи викингов. Когда вокруг тебя смерть, о ней меньше всего хочется думать. Именно поэтому солдаты, участвовавшие в битве на Сомме, едва ли охотно обсуждали составление завещаний.

Говорят, историю пишут победители, и это справедливое замечание, кто бы его ни высказал. Вероятно, как раз в связи с этим те немногие сведения об Этельвольде, которые дошли до нас, выставляют его полным кретином. Он восстал против Эдуарда, насильно женился на монахине, заперся в городке, где был погребен его отец (а именно в Уимборне), поклялся умереть, но не уезжать оттуда (заметьте, задолго до того, как в Уимборне появился парк миниатюр!), а затем все-таки уехал, не умерев (разум взял верх), однако ж и не захватив с собой свою бедную жену-монахиню (какой же все-таки кретин).

Следующий его поступок был более впечатляющим. Он бежал в датское королевство Нортумбрия, которое занимало территорию нынешнего Йоркшира (южнее сохранившегося обрубка англосаксонского королевства Нортумбрия, которое, как я уже говорил, находилось на территории Нортумбрии нынешней), и убедил его предводителей сделать его королем. Никто не знает, как это ему удалось. Может, он был не таким уж кретином? А может быть, викингам нравились кретины? Как бы то ни было, он вторгся в Мерсию с датским войском, натворил положенное количество безобразий, а затем отступил в Восточную Англию. Эдуард двинулся за ним со своей армией, чтобы подраться и пограбить в ответ, но ушел, так и не сумев вступить в бой. Настоящий бой состоялся чуть позже, в 902 году, между датчанами Этельвольда и отрядом кентцев, которые отказывались подчиниться настойчивым приказам Эдуарда прекратить грабежи и вернуться домой. Позднее это назовут сражением при Хольме, в ходе которого Этельвольд и погиб. Кризис престолонаследия завершился.

Тем не менее на территории современной Англии датчане сохраняли свое – значительное – присутствие: существовало датское королевство Восточной Англии, а также обширная область в восточном Мидлендсе, называемая союзом Пяти Бургов (его центрами были Лестер, Ноттингем, Стамфорд, Дерби и Линкольн), которым управляла коалиция викингских вождей. Еще одно датское королевство расположилось вокруг Йорка. Выходки Этельвольда показали, что эти викинги только и ждут момента, чтобы взяться за старое: нападать, грабить или еще каким-то образом расшатывать королевство англосаксов.

За время правления Эдуарда обстановка изменилась и владения Уэссекской династии значительно расширились. Короля в его начинаниях поддерживала грозная старшая сестра Этельфледа, которую называли Госпожой мерсийцев (the Lady of the Mercians). Она была замужем за Этельредом, не-королем не-датской части Мерсии (выше я уже упоминал о нем). Он скончался в 911 году, но до этого продолжительно и тяжело болел, а это означало, что на протяжении более десяти лет, вплоть до самой своей смерти в 918 году, всеми делами в этой части страны заведовала Этельфледа и она же руководила военными действиями, неустанно посягая на территорию Денло.

В названии этой главы я указал Этельфледу в качестве королевы, что не совсем точно. Но, будучи дочерью и сестрой королей и фактической правительницей одного из англосаксонских королевств, она, как принято говорить, заслуживает этого титула. А еще я с горечью осознаю, что это первая женщина в моем повествовании (если не считать краткого упоминания королевы Берты Кентской и прилагательного, образованного от имени королевы Виктории). Вообще-то, есть у меня подозрение, что таким образом я подмигиваю своей дочери, что, конечно же, является с моей стороны самым настоящим кумовством, поскольку ее вклад в раннесредневековую английскую историю крайне невелик.

Мне очень жаль. Вот еще одна унылейшая черта, свойственная большинству исторических хроник. Оголтелый сексизм тех веков (как и многих последующих веков, когда историки занялись анализом тех более ранних веков) привел к тому, что у нас практически нет информации о деяниях женщин, даже самых блистательных или, наоборот, жутких. Можно подумать, что женщины занимались исключительно тем, что выходили замуж за королей, хотя в реальности это было уделом незначительного меньшинства.

Я подчеркиваю этот факт, поскольку осознаю всю иронию ситуации: хотя я пишу об эпохе, когда почти все женщины (да и мужчины) были неграмотны, в нынешнюю эпоху массовой грамотности шансы на то, что мою книгу прочтет женщина, а не мужчина, гораздо выше. Мужчины читают меньше женщин, зато совершают больше насильственных преступлений и слушают больше аудиокниг. Спешу добавить, что это не обязательно одни и те же мужчины.

Возвращаясь к тому, что происходило в X веке: после смерти Этельфледы насилие вновь стало почти исключительно мужским делом. К концу своего правления Эдуарду удалось захватить Восточную Англию и четыре из пяти бургов. В руках викингов оставались только Линкольн и королевство вокруг Йорка.

События продолжили развиваться примерно в том же ключе и при следующем короле, Этельстане, который после традиционного кризиса престолонаследия, завершившегося весьма подозрительной смертью его сводных братьев, покончил с оставшейся частью Денло. В своих многочисленных указах он начиная с 927 года принялся именовать себя Rex Anglorum – «королем англичан», а не просто англосаксов[20].

Более того, его военное превосходство было настолько неоспоримым, что он смог достичь почти что имперского владычества над всей территорией Британии и правители шотландцев, валлийцев и датчан неохотно, но согласились с этим. Он обладал достаточным влиянием, чтобы заставить их всех официально выразить свое признание его старшинства, что вызвало волну негодования, подобного тому, что каждый раз испытывает лидер Шотландской национальной партии, попадая в пробку на трассе М–25[21].

Этот ропот перерос в восстание, кульминацией которого стала кровавая битва при Брунанбурге. В ходе сражения англосаксы под предводительством Этельстана разгромили объединенные силы королей Шотландии, Стратклайда и Дублина. Короли Уэльса мудро решили проглотить свои обиды и воздержались от участия. Этельстан покорил всех, объявив себя Rex totius Britanniae, и, чтобы перевести это, необязательно быть большим знатоком классических языков. Надо сказать, звучит этот титул как шуточный набор слов на детской латыни – что-то вроде Империус полнейшиус повсеместиум или Начальникус всемирнубус.

В том, как эти короли, вынырнувшие из мглы «Темных веков», относились к Риму, есть что-то инфантильное. Похоже, о Римской империи они имели весьма смутное представление, при этом ее образ выглядел для них воплощенной огромной мощью и престижем. В силу этого им казалось, что, если правитель хочет выглядеть соответствующим своему статусу, он должен изо всех сил изображать из себя римлянина.

Это примерно как дети в детском саду наряжаются космонавтами. Очень много клея и блесток, но все сидит малость криво-косо и держится на честном слове. Традиция носить короны целиком заимствована у поздних римских императоров, украшавших себя диадемами. Когда восточные римляне, основываясь на паре мест в Библии, где упоминается о царских венцах и помазании, изобрели коронацию, соответствующий реквизит укомплектовали дополнительными смыслами – так, чтобы он выглядел как символы религии. То, что кажется нам архетипичной средневековой церемонией, прижилось по всей Европе благодаря своей ассоциации с мистикой классической Античности – с древней языческой сверхдержавой, которая парадоксальным образом стала колыбелью христианства.

Затем Карл Великий решил, что и для него это тоже придется кстати. Ему пришла в голову блестящая мысль: объявить себя римским императором, или, как позже с утрированной помпезностью назовут эту должность, «императором Священной Римской империи». Вот это поворот! После того, как в IV веке первоначальная Римская империя раскололась надвое, восточная ее часть устояла, а вот западная – нет (см. выше), и титул «Западный император» остался без законного владельца. Карл Великий, создавший довольно крупное раннесредневековое королевство (хотя и гораздо меньших размеров, чем бывшая западная половина Римской империи), попросту догадался, что тому, кто хочет стать императором, достаточно просто объявить себя таковым.

В этом есть определенный парадокс забавного свойства. Первые исторические римские императоры – в смысле настоящие, такие как Август, Тиберий и Нерон, правившие во времена, когда Рим побеждал всех подряд, а о его упадке писали лишь отдельные критически настроенные литераторы, – всегда избегали называть себя императорами. Они делали вид, будто Рим продолжает оставаться республикой, управляемой выборными консулами, и иногда даже не утруждали себя тем, чтобы присвоить себе же звание консула.

По сути, титул императора с самого начала был эвфемизмом. После того, как Рим стал республикой, там ненавидели саму идею монархии. Слово imperator на латыни означает «военачальник», следовательно, императоры – это не какие-то ужасные самодержцы, а просто уполномоченные главнокомандующие, так же как Сталин был просто улыбающимся трудолюбивым генеральным секретарем, а не каким-то пижоном или страшилищем вроде царя или президента.

Спустя несколько бурных столетий звание монарха перестало быть токсичным, а звание императора, изначально задуманное как отговорка типа «Не волнуйтесь, я вовсе не монарх или что-то в этом роде», стало означать «Я монарх над монархами, преисполненный мощи и легитимности самого Рима, что бы это ни значило на самом деле!».

Альфред и его внук Этельстан были от всего этого в восторге. Сам Альфред, еще мальчиком, дважды побывал в Риме. Учитывая, что в ту эпоху дорога в один конец занимала два или три месяца, он провел в этих поездках изрядную часть своего детства. Находясь в Риме, Альфред получил от папы в подарок cingulum (что-то вроде военного пояса, который носили офицеры римской армии) и мантию консула. Представьте себе эту сцену: папа в Риме IX века – жалком и нищем городе, влачащем жалкое существование на задворках, посреди руин своего мегастоличного имперского тезки, – раздает блестящие осколки старинной римской утвари случайным заезжим детям. Это одновременно трогательно и смешно. Позднее Альфред торжественно передал эти предметы Этельстану. Трудно сказать, насколько он осознавал при этом огромную разницу между англосаксонской государственной системой и той, которая веками существовала в языческом Риме эпохи консулов.

Этельстан был первым английским королем, которому при посвящении в Кингстоне в 925 году вместо традиционного шлема возложили на голову корону. Чтобы добраться до Англии, этому элементу византийского церемониала потребовалось целых пятьсот лет – почти столь же долго, как кофемашине, чтобы как следует раскочегариться, – и с этого началась длинная череда английских коронаций. Это проявление детской безвкусицы, с которым мы до сих пор мучаемся, – вульгарность, столь же неисправимая, как и недавно возникшая манера совать в рождественские календари шоколадки, или привычка телеведущих в День памяти павших нацеплять на себя маковые броши со стразами вместо обычных.

Тем не менее императорские замашки Этельстана и его озвученные на латыни притязания на totius («всея Британии») свидетельствуют об уверенности в своих силах и в успехе. Англия как страна и королевство, как жизнеспособное государство, наконец-то стала реальностью. Той Англии, которую Альфред, по мнению потомков, «отвоевал» у датчан, на самом деле никогда не существовало – это была лишь кучка враждующих германских королевств, – но само это «отвоевывание» привело к тому, что Англия таки возникла и получила четкие контуры.

В истории нередки случаи, когда то, что по сути является новшеством, оформляется и оправдывается ссылкой на некий прецедент. Уэссекская династия претендовала на восстановление предшествовавшей Англии, которая на самом деле ничему не предшествовала, потому как ее попросту не было, а также предшествовавшей римской власти, совершенно не похожей на государственный строй Англии и не имевшей с ним никакой связи.

После смерти Этельстана в 939 году на престоле за четыре десятилетия сменилось шесть королей. Следующая глава целиком посвящена шестому из них, а сейчас я быстренько пробегусь по первым пяти. Вполне возможно, что после этого никто и никогда вам о них не напомнит.

Первые двое, Эдмунд и Эдред, были сводными братьями Этельстана, сыновьями Эдуарда Старшего от его третьей жены Эдгивы. Затем идут два сына Эдмунда – Эдвиг и Эдгар. Эдгар получил прозвище Миролюбивый, которое делает его более симпатичным, чем он был на самом деле. И, наконец, Эдуард (осторожно, спойлер!) Мученик. Все они умерли молодыми. Никто из них не дожил до тридцати пяти, а двое так и вовсе скончались в подростковом возрасте.

Как я уже говорил, королевство Англия в это время уже наличествовало, но для его расширения они ничего не сделали. К моменту смерти Этельстана датское королевство со столицей в Йорке продолжало существовать, а при Эдмунде и Эдреде его мощь возродилась. Серийные вторжения датчан на протяжении известного периода удавалось отражать, но в 954 году их королевство получило окончательный смертельный удар. В ходе беспокойного и наполненного тревожными ожиданиями правления юного Эдвига в среде придворных произошел серьезный раскол, так что в 957 году страна оказалась ненадолго разделена по линии Темзы: Эдвиг правил Уэссексом, а его младший брат Эдгар – Мерсией и Нортумбрией. Это неловкое положение завершилось два года спустя – со своевременной и, весьма вероятно, очень своевременно подстроенной смертью Эдвига.

Самый значительный из перечисленных королей – Эдгар Миролюбивый. Он был ярым приверженцем движения за монастырскую реформу, которое, несмотря на свое тоскливое название, стало крупным явлением той эпохи. Его важнейшими фигурами оказались святой Дунстан, архиепископ Кентерберийский, и святой Этельвольд, епископ Винчестерский. Основная идея заключалась в том, чтобы навести порядок в погрязших в беспутстве старых англосаксонских монастырях (или минстерах, как их называли) и привести их в соответствие с «правилом (иначе говоря, уставом) святого Бенедикта». Правило это было составлено в начале VI века одним итальянским монахом по имени Бенедикт и, по сути, представляет собой целый список правил. Главными пунктами в нем были послушание, смирение, труд и молитва.

В англосаксонских монастырях меж тем часто царили довольно вольные нравы, и они были открыты для публики – что не вполне соответствует нашим представлениям о подобного рода учреждениях. Среди их насельников было множество так называемых мирских клириков, которые имели право вступать в брак, могли свободно приходить и уходить из кельи и воспринимали монастырь как своего рода «клуб для тех, кому от восемнадцати до тридцати» с небольшим уклоном в религию. Система приходских священников и церквей еще не сложилась, поэтому был смысл иметь такое монашество, которое полностью не замыкалось бы на самом себе. При этом среди монахов сохранялась атмосфера непринужденности и веселья, которая в религиозном контексте всегда очень уязвима.

Разумеется, Дунстан и Этельвольд, а также многие другие достойные люди того времени заявили, что с этим нужно срочно разобраться. В эпоху, когда большинство людей искренне верили, что божественная немилость может стать причиной гибели королевства – посредством ниспосланной свыше эпидемии, голода или нашествия викингов, – а конкретные виновники подвергнутся вечному проклятию, эта кампания была не просто показной добродетелью. Люди на самом деле считали ее важной.

Похоже, все это полностью соответствовало нраву Эдгара. Он основал и переосновал огромное количество монастырей и испытывал неподдельный энтузиазм относительно того нового единообразия, которое в них навязывалось. Одновременно, под влиянием Этельвольда, он вносил единообразие и в свою административную практику: стандартизировал чеканку монеты, распространил западносаксонскую систему «широв» на остальную Англию, где ее можно наблюдать и по сей день (более того, впоследствии она проникла в Шотландию и в Уэльс), а также учредил ширские и «сотенные» суды, юрисдикции которых подлежали территории размером в сто «гайд». Гайда – это участок земли, считавшийся достаточным для содержания одной семьи. Были введены многие из привычных нам атрибутов английского государства.

Несмотря на свое прозвище, он вовсе не выглядит миролюбцем. Скорее то был самовлюбленный и безжалостный тиран. Церковники превозносили его благочестие почти до небес: в хартии Нового Минстера в Винчестере его величают «наместником Христа», от чего, конечно, малость вздрагиваешь. Чтобы не отставать от континентальной королевской моды, он на тринадцатом году своего правления устроил себе вторую коронацию. Церемония, носившая подчеркнуто императорский характер, проводилась в Бате – городе с римской атмосферой – в надежде воскресить в памяти столицу Карла Великого в Аахене и вдохнуть новую жизнь в понятие Rex totius Britanniae.

В целом особой симпатии к себе он не вызывает. Тем не менее годы его правления были по-настоящему мирными. Горькая правда состоит в том, что мирными они оказались благодаря его безжалостности. Он был суров и предсказуем. Люди ощущали почву под ногами. Для Средних веков, когда ожидания народа от правительства были крайне скромны (по современным меркам), это не самый плохой сценарий. Все короли совершали ужасные поступки, но те из них, кто поступал так из собственной слабости, непостоянства, злобы, предвзятости или страха, внушали людям неуверенность в завтрашнем дне, которая приводила к насилию и хаосу. Чтобы повседневная жизнь текла гладко, требовался прямолинейный и дисциплинированный дуболом. Упорное и яростное нежелание Эдгара терпеть малейшее несогласие, его неукротимая воинственность и готовность прибегать к насилию порождали мир.

Дожив примерно до тридцати двух лет, он внезапно умер. Опять началась борьба за престол, и все мгновенно пошло прахом. Из двух сыновей Эдгара один был незаконнорожденным подростком по имени Эдуард, а другой – ребенком пяти или шести лет от роду по имени Этельред. В конечном счете дворянская верхушка по наущению святого Дунстана поддержала подростка, но ситуация выглядела крайне нестабильной. Кульминацией кризиса стало убийство Эдуарда сторонниками его малолетнего сводного брата. Не самое благоприятное начало для следующего царствования.

Нет в мире справедливости. Альфред благоразумно позаботился заказать себе хвалебную биографию, и благодаря этому его весьма средние достижения затмевают достижения его более успешных преемников. Хуже того, их слава меркнет и по сравнению с тупицей, который пришел им на смену. Это был король Этельред, или, как его еще называли, Этельред Неразумный. Прозвище исчерпывающе характеризует его, хотя, судя по всему, «неразумный» означало не то, чем кажется, а происходит от древнеанглийского слова со значением «лишенный здравомыслия», притом что имя-то – Этельред, – напротив, означает «рассудительный»[22]. Так что тут возникает своего рода игра слов, что-то вроде «умный-умный – а дурак» – и одновременно послание потомкам, указывающее на ограниченность номинативного детерминизма.

Он правил – с небольшим перерывом – с 978 по 1016 год и навсегда запомнился потомкам как человек, абсолютно неспособный решить проблему викингов. Он не был безумным или спесивым, агрессивным, нерасчетливым или слабоумным. Это был просто подонок и трус, который не смог справиться со своей задачей.

Его образ нисколько не красит тот ужасный портрет, который постоянно используют в качестве иллюстрации. Рисунок взят из хроники XIII века, а это значит, что нарисовавший его монах ни разу не видел этого человека вживую. На самом деле нет никаких признаков того, что монах вообще хоть раз видел живого человека в принципе, – хотя выражение лица, которое он придал Этельреду, могло бы вдохновить карикатуристов позднейших веков, намеренных изобразить, как выглядит человек, которого только что треснули по голове тяжелым тупым предметом. Мы видим Этельреда сидящим на троне с перекошенным от недоумения лицом. Его правая рука сжимает нечто похожее на огромный надувной меч зеленого цвета. Левой рукой он чешет себе пах. Одна нога слегка приподнята, как будто он собирается пукнуть.

Проблемы, с которыми столкнулся Этельред, во многом были результатом его собственных попыток решить их. Я хочу сказать, что, как и Альфред, он угодил в паршивую ситуацию, но, в отличие от Альфреда, не смог из нее выбраться. Вскоре после начала его правления, когда всем казалось, что теперь можно безопасно выходить в море, викинги вновь принялись совершать свои набеги.

Причем это были не датчане с севера или востока Англии. Эти викинги приплывали из Скандинавии, так же как в кошмарном IX веке. По ходу дела выяснилось, что это не просто случайные пираты. За их действиями стоял король Дании и Норвегии по имени Свейн Вилобородый. То есть на уже ставший привычным стресс от того, что разорили, ограбили, снасильничали, наложилось тревожное ощущение, что вы подверглись агрессии чужеземной державы.

Воинственностью Этельред не отличался. Он не испытывал никакого желания вести войска в бой, и такое поведение вызывает у меня огромную эмпатию, как и предписывается школьными программами. В ту эпоху, однако, эмпатию еще не завезли. Это примерно как сейчас политик, наш современник, испытывал бы страх перед публичными выступлениями. Отказываясь выполнять эту часть порученных ему обязанностей, Этельред опередил свое время примерно на семьсот лет.

Однако в плане той альтернативы войне, которую он придумал, он отстал от своей эпохи лет на сто. Он вернулся к старому и абсолютно бесполезному англосаксонскому средству от викингов: платить им за то, чтобы они убрались прочь. Напоминает ситуацию, когда у нас в доме появились мыши, – нет, сам-то я мышам не платил, однако не удивился бы, обнаружив, что мыши и те, кого мы вызвали для того, чтобы от них избавиться, заключили друг с другом тайную сделку. Как и в случае с Этельредом и викингами, вызов специалистов стоил очень дорого, но мне нужно было непременно избавиться от мышей, и я был готов заплатить любую названную сумму в пределах своих финансовых возможностей.

Этельред продемонстрировал почти такое же неумение торговаться и в результате превратился в крупного экспортера серебра. То, что у него это получилось, свидетельствует о богатстве и жизнеспособности королевства, которое он своими действиями обрекал на гибель. В Англии имелась чрезвычайно развитая для того времени инфраструктура для чеканки монет, и благодаря ей огромное количество крошечных металлических портретов Этельреда, на которых он выглядел еще менее реалистично, чем на рисунке монаха XIII века, но по крайней мере не столь глупо, буквально наводнили Скандинавию. Не исключено, что король полагал это своего рода художественной местью.

Справедливости ради добавлю, что это была не единственная мысль, пришедшая в голову Этельреду. Еще он приказал перебить всех датчан, живших в Англии. Совсем другой подход, не правда ли? В 1002 году произошла «резня в День Святого Брайса», и благодаря ей у образа безобидного короля-идиота появляется гадкий и злобный оттенок. Сама идея массового убийства людей в те времена казалась куда более допустимой – это сегодня мы при одной мысли об этом зажмуриваемся от ужаса, а вот они там просто разевали рты от восторга (вот она, мощь мимических метафор!). Тем не менее Свейн Вилобородый не захотел спустить по бороде призывы к геноциду своих соплеменников и вторгся в Англию.

Третья стратегическая линия Этельреда состояла в попытке заключить союз с Нормандией, что косвенным образом привело к нормандскому завоеванию и окончательной ликвидации как Уэссекской династии, так и самой англосаксонской монархии. Боже мой, он действительно сказочный идиот! Не то чтобы он мог предвидеть последствия своих заигрываний с нормандцами. Он просто пытался заручиться поддержкой в войне против датчан и помешать им разгружать добычу в удобных в силу своей близости нормандских портах.

Герцог Нормандии Ричард II неохотно согласился пресечь эту практику, и время от времени он даже держал свое слово. Чтобы скрепить этот союз, Этельред женился на его сестре, Эмме Нормандской. Первая жена Этельреда, Эльфгифа, недавно умерла, поэтому Эмма, став королевой Англии, также получила имя Эльфгифа. Возможно, так было проще для Этельреда, но не для всех остальных их современников и потомков, даже несмотря на чарующую прелесть имени Эльфгифа.

Эмма Нормандская, по всей видимости, была опытной и влиятельной фигурой, умевшей договариваться с людьми, и многое из того, что произошло с момента ее брака с Этельредом и до завоевания Англии ее внучатым племянником, так или иначе имело отношение именно к ней. На протяжении этого шестидесятичетырехлетнего периода страной в течение тридцати трех лет правили два ее мужа и еще двадцати пяти лет – два ее сына. Мужей звали Этельред (как уже было сказано) и Кнут, а сыновей – Хардакнут и Эдуард. Уже по именам можно догадаться о том, что это подразумевало в этническом плане.

Вы замечали, что обанкротившиеся олигархи всегда доживают свой век в роскоши? Полосу невезения они, как правило, переживают в особняках, и каким-то образом у них никогда не отключают электричество и газ. Кто-то продолжает чистить бассейн, а в это время отчаявшийся банкрот расхаживает по лужайке и орет в свой мобильный: «А как там мои счета в Швейцарии?!» Правда, иногда их убивают, но кровь всякий раз забрызгивает не абы чего, а всякие явным образом недешевые вещи.

Точно так же происходит и с низложенными королями. У них, как правило, остаются все причитающиеся им земные блага, которые тем из нас, кто королем не является, могут показаться главной причиной, чтобы хотеть им стать. Царь Николай II и его семья вместе со слугами были расстреляны в подвале красивого загородного дома, где их держали в заточении, а бывший король Греции Константин II мирно прожил много лет в фешенебельном лондонском пригороде Хэмпстед-Гарден. То есть риск умереть, несомненно, есть, но непременно в роскошных интерьерах.

По биографии Альфреда Великого мы знаем, что так было не всегда. Приходилось ему и прятаться в болотах – причем буквально. Надо полагать, ему было холодно, голодно, сыро и вдобавок страшно за свою жизнь, а не только лишь последнее. Людям королевской крови больше не приходится испытывать подобных неудобств, разве что в Гордонстауне[23].

Когда именно начались эти перемены? Раньше, чем вы думаете. Этельреда, несмотря на всю его некомпетентность и временную утрату трона, никогда не загоняли в сомерсетские низины, и в печи у него никогда не пригорал пирог. Возможно, вы слышали легенду о том, как король Альфред, угодив в беду и найдя приют у гостеприимной бедной женщины, сжег ее пирог, потому как отвлекся на размышления о том, что он сидит в лачуге, присматривая за крестьянской выпечкой, в то время как ему ведь полагается быть королем Уэссекса. Я не упоминал об этом раньше, потому что никто из современников Альфреда эту историю не подтверждает, так что она, скорее всего, выдумана. К тому же, в отличие от рогов викингов, в ней даже и ничего особенно смешного-то нет. Она относится к странной категории «Скучных мифов и легенд», куда также вошли истории о скоротечном приступе конъюнктивита у Ганнибала Карфагенского и о том, как Дева Мария явилась Карлу Великому и дала совет, как избавиться от сырости в доме. Эти два последних мифа впервые указываются здесь.

Этельреду и его приближенным не пришлось прятаться в болотах. После того, как в 1013 году Свейн Вилобородый изгнал их из королевства, они поселились при нормандском дворе в Руане под крылышком у Эммы, наслаждаясь гостеприимством хозяев. Под влиянием Эммы Этельред сблизился с нормандцами, а их сын Эдуард (будущий король и святой) провел там целых двадцать пять лет. Говорят, что человек есть то, что он ест, и, вероятно, именно поэтому некоторые подозревали, что Эдуард так и не стал настоящим англичанином.

С тех пор бывшие короли, будущие короли и аристократы, впавшие в немилость на родине, станут неизменно выезжать на континент: будущий Эдуард III, бывший и будущий Эдуард IV, будущий Генрих VII, будущий Карл II, бывший Яков II и Красавчик принц Чарли[24], вплоть до бывшего короля Эдуарда VIII, который с меланхоличной элегантностью доживал свои дни в Париже. Они отправляются во Францию (обычно), чтобы зализывать свои раны (чаще всего душевные), наслаждаться местной кухней и делиться своими мечтами о коронации или реставрации с любым, кто готов их слушать. Если французы или, как в данном случае, нормандцы решают, что это соответствует их собственным интересам, появляется перспектива серьезной военной или финансовой поддержки. Если же нет, остаются круассаны и сочувствие. А в случае Красавчика принца Чарли – еще и выпивка.

Этельреду долго ждать своего шанса не пришлось. Свейн Вилобородый, стремительно завоевавший Англию в 1013 году (чему в немалой степени поспособствовало то, что англичане были по горло сыты Этельредом), в начале 1014 года внезапно скончался. Он просидел на королевском троне всего пять недель. Воспользоваться внезапной смертью соперника в прежние времена было весьма эффективным способом обеспечить себе карьерный рост. Однако, если вы стремитесь получить повышение по службе в наши дни, рассчитывать на то, что ваш непосредственный начальник окочурится, недостаточно. Это не очень красиво и, скорее всего, закончится разочарованием. Вам придется проявить инициативу и начать рассылать резюме. Теперь люди умирают не так часто, как раньше.

Впрочем, я не совсем точно выразился. Люди умирают точно так же, как и всегда: по одному разу на человека. Но это все равно немножко не то, потому что раньше люди в среднем умирали более молодыми и более неожиданно. Это оживляло обстановку и вносило элемент неопределенности – примерно как присутствие всех этих оголодавших без побед команд из низших лиг в Кубке Англии.

В истории бывают такие моменты, когда кажется, что события развиваются строго в заданном направлении, и вы спрашиваете себя: «Удастся ли такому-то добиться своего, или он потерпит неудачу?» Вы оказываетесь прикованы к сюжетной линии. Она может повернуться как в одну, так и в другую сторону, и все это крайне увлекательно… А затем на самом интересном месте герой умирает. И нам вновь напоминают, что это не роман. Это мыльная опера. В мыльных операх люди постоянно умирают ни с того ни с сего – из-за проблем актеров со своими агентами или скандала в СМИ. В общем, тот, кто играл Свейна Вилобородого, потребовал себе персональный дом на колесах, подсел на «диетические» таблетки или был арестован за хулиганство, и его резко вычеркнули из сценария.

Из Нормандии вернулся Этельред. Войско Свейна хотело видеть королем его сына Кнута, но верхушка английской знати согласилась дать Этельреду еще один шанс. Может показаться странным, но скоропостижная смерть Свейна навела их на подозрения, что Бог, возможно, не любит Этельреда чуть меньше, чем они. К тому же он нанял датчан, чтобы они сопровождали его (свежее решение – обычно он платил им, чтобы они ушли). Так что он снова стал королем – что называется, на тоненького. Вероятно, он не смог бы долго продержаться на троне, если бы, конечно, смог подольше продержаться в числе живых. Он умер в 1016 году, а к тому времени Кнут уже вернулся и активно готовился к повторному завоеванию страны.

У Этельреда имелся сын – я имею в виду не Эдуарда, который в то время был еще ребенком и жил в Нормандии, и не его младшего брата Альфреда, находившегося в аналогичной ситуации, а взрослого сына от его первой жены Эльфгивы (не путать с Эльфгифой). Его звали Эдмунд «Железнобокий», прозванный так за доблесть, которую он проявил в безрезультатной борьбе с Кнутом. Королем-то он стал, но затем потерпел поражение в битве. Несмотря на это, они провернули как бы ремейк сделки между Альфредом и Гутрумом, но на этот раз без требований сменить религию, поскольку оба уже были христианами. Однако на этот раз условия диктовали датчане, и Эдмунд получил только Уэссекс и титул «короля Англии», а вся Мерсия, Восточная Англия и Нортумбрия достались Кнуту.

Очень скоро, в том же 1016 году, Эдмунд тоже внезапно умер (это уже становится смешно – похоже, у них опять сменился исполнительный продюсер). Кнут прибрал к рукам всю страну и, чтобы закрепить свое первенство, женился на вдовствующей королеве Эмме Нормандской, она же Эльфгифа, несмотря на то что уже был женат на женщине по имени… да, вы не ошиблись – Эльфгифа.

Среди всего этого веселья по поводу странного имени Эльфгифа, которое людям той эпохи наверняка казалось совершенно нормальным, не думайте, что я не приметил находящегося в комнате огромного слона… в смысле – слониху. Я имею в виду, конечно же, имя Кнута, которое очень похоже на одно английское слово, обозначающее женскую вагину[25]. Звучит почти одинаково. В историю он вошел как Кнут Великий, но мой школьный учитель не упомянул об этом, рассказывая об Альфреде. Полагаю, все дело в том, что Кнута считают скорее датчанином, чем англичанином, поэтому Альфред все равно остается единственным по-настоящему английским королем, которого называли Великим. С другой стороны, Кнут, в отличие от Альфреда, был королем всей Англии, поэтому, я думаю, его величие нельзя игнорировать, а в том, что его все же игнорируют, виноват подсознательный антидатский расизм, распространенный в преподавательской среде начала 1980-х годов.

Я отвлекся. Вот тянет меня анализировать историю, вместо того чтобы сосредоточиться на том самом соленом словце. Для актера комедийного жанра это, пожалуй, признак непрофессионализма, и любому из профессоров, пытавшихся преподавать мне историю в университете, это показалось бы досадным отклонением от нормы. Тогда, надо сказать, я был сосредоточен практически исключительно на сочинении грубых комических миниатюр в ущерб историческому анализу, которому меня учили за счет бюджета местного управления образования. Да, были времена.

Защищались целые диссертации (и новые, несомненно, тоже продолжают писаться – ударение на «а») на тему того, почему сленговые обозначения вагины считаются крайне оскорбительными, в то время как к сленговым обозначениям пениса относятся гораздо терпимее. Но для меня присутствие короля по имени Кнут во всех учебниках истории – это одна из вершин на долгом пути взросления, который начинается с открытия детьми слова «какашка», продолжается, когда они видят пропущенную букву в каждом объявлении об аренде (для нее даже оставили пробел)[26], и достигает своего пика веселости на слове «лоно», которое часто встречается в текстах всевозможных гимнов[27].

По большому счету… не в том смысле, что я хочу по-большому, а в том, что я больше всего не хочу быть похожим на того, кто будет беззаботно нести всякую историческую чушь, проигнорировав то обстоятельство, что имя короля звучит как нецензурное слово, обозначающее… Ну уж нет, если я докачусь до того, что перестану улавливать юмор ситуации – того, например, что большущий, уважаемый, серьезный правитель зовется Король-Вагина, Коронованное Влагалище или Вульва Великая, – это будет означать, что какая-то важная часть меня умерла.

Его часто называют Канутом. Возможно, такое произношение его имени – позднейшая попытка (в стиле Гиацинт Баккет из «Соблюдая приличия»)[28] увести его на максимально безопасное расстояние от ассоциаций генитального характера. Вы, вероятно, слышали истории о том, как король Канут не смог остановить прилив. Я слышал их в двух вариантах: один, где король просто глуп, если полагает, что может остановить прилив, и другой, где он блестяще показывает, какими ничтожными подхалимами являются его приближенные, раз они пытаются убедить короля в его мнимой способности остановить прилив. Не знаю, как все было на самом деле, но точно известно, что приливы он останавливать не умел. Ни кнутом, ни пряником.

Похоже, Кнут вполне справлялся с обязанностями короля даже несмотря на то, что лунное притяжение было ему неподвластно. Обычно все внимание достается Вильгельму Завоевателю, но это просто случайность, а не его заслуга. Кнут завоевал Англию и правил ею одновременно с Данией плюс Норвегией. У Вильгельма же была только Англия и сравнительно крошечная Нормандия. К тому же при Кнуте Англия оставалась по-настоящему англосаксонским королевством. Он не привез с собой совершенно новую датскую аристократию и толпы норвежских епископов, хотя титул высших дворян, управлявших обширными территориями внутри страны, в его эпоху изменился с «элдормена» на «эрла», что парадоксальным образом звучит не так уж чужеземно[29]. В остальном он работал с людьми и государственными институтами, которые существовали до него. На мой взгляд, в этом есть свои резоны и своя прелесть.

Если на секунду вывести за скобки всю причудливую мыльнооперную случайность истории, то в возникновении англо-датского королевства была своя логика. Последние пять глав я только и делал, что разглагольствовал о взаимоотношениях викингов и англосаксов (или англичан, как их стали называть). Получается, подобный итог был закономерен и неизбежен?

Отнюдь нет. Весьма скоро мыльная опера Англии резко развернется от Скандинавии в сторону страны, которую только начинали называть Францией. Если мы посмотрим в будущее из империи Кнута Великого, поворот этот вовсе не кажется естественным. Выглядит он, напротив, странным и случайным, как если бы продюсеры приняли решение о переориентации не из творческих соображений, а в силу того, что рекламщики печенья «Бонн-Маман» предложили гораздо больше, чем организаторы «Круизов по фьордам». И это, я бы сказал, настоящий урок, который мы можем извлечь из истории. Возможно, даже единственный урок: никогда не знаешь наверняка, что произойдет дальше.

Не думаю, что этот Кнут был симпатичным парнем. Трудно представить кого-либо из этих королей по-настоящему приятным человеком. Они совершили очень много убийств. Некоторые тупо убивали людей в бою, что отнюдь не красит, другие их казнили, что еще менее любезно, а было немало и таких, которые подсылали наемных убийц, а это, знаете, уже попахивает откровенной злобой.

Например, когда в 1014 году умер Свейн Вилобородый и англичане решили вернуть на трон Этельреда, у Кнута в заложниках оказалось множество знатных англичан, которых захватил его отец, вторгшись в королевство несколькими неделями ранее. Кнут вернул заложников, но только после того, как отрезал им руки, уши и носы. Можете представить себя на его месте? Я лично никак не могу, при этом не то чтоб я полагал себя чересчур добреньким.

На этом месте мне вновь изменяет моя и без того хилая школьная эмпатия. Неужели эти короли были чем-то вроде одержимых генеральных директоров в эпоху, когда убийство или нанесение увечий не считалось чем-то серьезным? Или подобное изуверство можно было как-то оправдать религиозными мотивами? Или как-то, допустим, искупить: организуешь конвейер из монахов – пусть себе молятся круглыми сутками о спасении королевских душ?

Вот чем на самом деле были все эти частные «часовни» – большие дорогостоящие религиозные сооружения, возводившиеся на средства богачей. Тысячи монахо-часов уходили на молитвы за их души, тем самым гарантируя, что они не попадут в ад, а вместо этого быстро пройдут через чистилище и отправятся прямиком на небеса, где их, как они надеялись, ожидает радостная встреча с другими богатыми представителями знати, уже знакомыми им по земной жизни.

Это довольно странная идея – своего рода религиозный аналог уклонения от уплаты налогов. Эти толстосумы, должно быть, думали, что, как и в случае с налоговой службой, у них получится обмануть систему – и всеведущий Бог не заметит, что миллионы молитв, восхваляющих добродетель герцога Карла Насильника, исходят от монахов, живущих за счет герцога в построенных им же зданиях. Они, надо полагать, считали Бога идиотом, просто очень могущественным идиотом. Хотя, собственно, если единственная система управления, которую человек видел в своей жизни, – это средневековая монархия, то с какой стати ему думать, что царство небесное вдруг окажется меритократией?

При всей своей несимпатичности тупым Кнут вовсе не выглядит. Женившись на Эмме Нормандской, он нейтрализовал угрозу, исходившую от двух ее сыновей, рожденных от Этельреда, – Эдуарда и Альфреда, которые по-прежнему находились в Нормандии. Восстанавливая и признавая англосаксонские институты, он смог придать своему правлению легитимность и завуалировать тот факт, что стал королем Англии исключительно по праву завоевания. Будучи викингом, он очень эффективно решил проблему викингов. Они перестали беспокоить Англию – просто потому, что чувствовали себя победителями. Позволить людям победить – отличный способ заставить их наконец заткнуться. Еще бы вот это сработало с Найджелом Фараджем.

Мы еще не добрались до Вильгельма Завоевателя, а уже повидали целую кучу завоевателей: Свейн Вилобородый, Кнут и даже бедняга старина Этельред, который в промежутке между ними ненадолго вернулся к власти. Все эти люди завоевывали Англию. И викинги завоевывали маленькие ее кусочки, а англосаксы отвоевывали их снова, и так на протяжении столетий. Завоевание Англии уже не выглядит неким грандиозным событием – на самом деле практически только оно и происходило в Англии с тех самых пор, как люди разучились строить виллы. Завоеватель – в Англии XI века ничем не примечательное прозвище, примерно как в наше время «веб-дизайнер».

После всех этих завоеваний Англия вовсе не лежала в руинах. Напротив, она представляла собой сплоченное и организованное государство – поэтому Кнут и решил, что мудрее будет управлять ею, опершись на уже существующую структуру: ширы (будущие графства) во главе с шир-ривами (управляющий широм, шериф), которые подразделялись на сотни (на основной территории королевства) и на уэпентейки (в областях, где было сильнее влияние скандинавов). Над ними властвовали элдормены, а позднее эрлы. Налоги взимались с территорий, называемых гайдами (в Денло – каррукатами). Существовала развитая система чеканки монет, которые регулярно перевыпускались, а письменные королевские указы исправно рассылались по всему королевству. Это довольно впечатляющее достижение, ведь, кажется, у них еще не было электронной почты. Почти никто не умел читать. В общем, все не так плохо, как в большинстве других стран в ту эпоху. Каменных зданий строилось совсем немного, но в целом это была процветающая страна с развитой административной системой. Именно поэтому многие и стремились завладеть ею.

Между 1035 годом (когда Кнут умер) и 1066 годом в завоеваниях случился небольшой перерыв. Сын Кнута по имени Хардакнут (что, как ни странно, означает «крепкий узел», а вот к тугим вагинам не имеет ни малейшего отношения) в 1040 году совсем было приготовился завоевать Англию, но в итоге смог обойтись и без этого, потому что чувак, у которого он собирался ее отобрать, внезапно умер. Это был еще один сын Кнута, но не от Эммы, а от его первой жены Эльфгифы, и звали его Гарольд Заячья Лапа (это прозвище, а не фамилия).

Интересно, какие чувства испытывал в связи с этим Хардакнут. Надо полагать, облегчение. И все же к нему примешивалась изрядная доля разочарования. Готовишься, готовишься, а потом раз – оказывается, ничего из этого не понадобилось. Как отмена экзаменов во время пандемии (попытка вызвать эмпатию). Представьте себе, сколько адреналина было потрачено впустую. А сколько сгнило съестных припасов! Обеспечение войск провизией играло в истории гораздо более важную роль, чем принято считать, ведь известно, что выражение «армия марширует на своем брюхе» приписывается не поварам, а полководцам (обычно Наполеону, иногда Фридриху Великому – и никогда Эскофье или Джейми Оливеру[30]).

Разумеется, я не рассматриваю вероятность того, что главным чувством Хардакнута было ужасное горе из-за потери единокровного брата. Не рассматриваю я ее сознательно, потому как подобные размышления стали бы пустой тратой времени. В этой семье не было большой любви – по крайней мере, в привычном для нас смысле. Если это и можно назвать любовью, то любовь эта была суровая. Очень суровая. Я имею в виду случай, когда одному из них выкололи глаза. Если это такой жестокий способ быть добрым[31], то ответная доброта должна была быть просто ослепительной. «Знаешь, я даже рад, что ты лишил меня зрения, потому что…» Мне трудно придумать, что можно было сказать дальше. «Потому что теперь наконец сбудется моя давняя мечта и я стану настройщиком фортепьяно»?

Тот, кого ослепили, умер примерно за 650 лет до изобретения фортепьяно и, лишившись зрения, прожил совсем недолго. Подозреваю, что процедура была проведена не слишком гигиенично. В наши дни мы, кажется, гораздо реже выкалываем кому-то глаза, и это хорошо, если не обращать внимания на тот факт, что наши нынешние знания и опыт позволяют ослеплять людей гораздо более надежным и безопасным способом. Королевские семьи XI века по достоинству оценили бы то, насколько эффективно и аккуратно правители современной эпохи могли бы лишать зрения своих родственников, и им было бы трудно поверить, что теперь к этому так редко прибегают.

Ослепленный был единоутробным братом Хардакнута, но Гарольду Заячьей Лапе, который и приказал ослепить его, он приходился всего лишь сводным братом. Хотя из этого вряд ли можно сделать вывод, что Заячья Лапа стал бы колебаться, если бы ему предстояло ослепить единокровного брата, родного брата или вообще кого угодно, кроме, наверное, самого себя. Вы либо готовы выкалывать людям глаза, либо нет, и вызывающее тревогу количество политических лидеров Средневековья попадает именно в первую категорию. Поэтому есть повод немножко расслабиться, когда в адрес современных политиков мы слышим упреки типа «Они все учились в Итоне!».

Тем самым ослепленным парнем был Альфред, сын Эммы Нормандской и Этельреда Неразумного и младший брат Эдуарда Исповедника, будущего короля, святого и к тому же большого везунчика, который прибыл в Англию одновременно с Альфредом, но успел сбежать назад в Нормандию и, пока Альфреду выкалывали глаза, за обе щеки уплетал камамбер. Не нравится мне этот Эдуард Исповедник.

А случилось все это из-за путаницы, возникшей после смерти Кнута. Очередной династический кризис, черт бы его побрал. В этот период английской истории правила наследования престола были гораздо более расплывчатыми, чем в позднейшие эпохи. Если тот, кто собирался стать королем, оказывался сыном предыдущего короля, это, безусловно, увеличивало его шансы, но целиком дело не решало. Недостаточно было быть и старшим сыном. Помогали некоторые другие факторы – например, признание со стороны крупных представителей знати (когда они собирались вместе для решения подобных вопросов, их называли witan[32] – просто представьте себе Палату лордов, только не такую современную). Еще можно было решительным голосом заявить, что предыдущий король назначил вас своим преемником, или же сослаться на то, что вы только что завоевали страну силой оружия.

На первый взгляд такая система кажется лучше, чем тупое право первородства, потому что от претендента требуется иметь хоть какие-то заслуги. Альфред Великий стал королем после всех своих старших братьев, но перед их сыновьями, и это выглядело разумным решением: он, по крайней мере, был взрослым и при этом умным и целеустремленным человеком, тогда как они – всего лишь детьми, недавно оставшимися без отцов.

В правиле первородства нам кажется забавным, что тот, кто в итоге становится королем, может оказаться на редкость неподходящим на эту должность человеком. Несчастные испанские Габсбурги на протяжении столетий упорно следовали агнатическому (только по мужской линии) первородству и заключали инцестуальные браки, постепенно скатываясь к вымиранию. Пускающие слюни персонажи с совершенно безумными подбородками методично пытались найти способ оплодотворить двоюродных сестер и племянниц (у каждой из которых было полно своих врожденных дефектов) посредством своих немощных гениталий, доставшихся им в наследство в силу их исковерканной генетики. Людям, жившим в ту эпоху, все это казалось не таким уж забавным. Неужели развлечение – это главное, чего вы хотите от государства? Коллекции исторических анекдотов для потомков могут быть полезны актерам, снимающимся в характерных ролях, и авторам фельетонов, но прочную политическую систему на них построить невозможно.

На этом фоне английская традиция XI века, позволявшая выбирать короля – пусть даже из небольшого списка, состоявшего в основном из членов одной семьи, кажется вполне практичной. Испанцам XVII века она позволила бы с пользой для себя иметь таких правителей, которые могли принимать пищу без посторонней помощи. Но был у нее и огромный недостаток: неопределенность. Когда король умирает, очень хочется, чтобы все сразу знали и заранее согласны были с тем, кто именно станет новым королем. Гражданская война может нанести государству и его жителям гораздо больше вреда, чем плод самого запущенного кровосмешения.

Некоторая доля неопределенности допустима в государствах со стабильной структурой управления, где у разных претендентов на власть нет собственных армий и где существует эффективный чиновничий аппарат и правоохранительная система, обеспечивающие бесперебойное функционирование механизма в период смены политического руководства. Именно так все и происходит в нормально функционирующих демократиях. Это необходимая предпосылка, если вы хотите наслаждаться всеми плюсами свободного выбора, не подвергая себя всем минусам хронического кровопролития. В относительно же слаборазвитых средневековых государствах периоды кровавой неопределенности (как в Англии после смерти Кнута и еще много где и когда) заставляли людей одобрительнее относиться к праву первородства. Оно, по крайней мере, давало ясность.

Но тоже – не всегда. Король мог умереть, не оставив сыновей, а дочерей никто в качестве приемлемой альтернативы даже и не рассматривал. И вот тут начинался весь этот кошмар с соперничающими претендентами. Но в большинстве случаев благодаря первородству все хотя бы знали, какой из идиотов будет следующим. Если вы не ждете слишком многого от государства, это может служить определенным утешением. Однако в ситуации, когда и реальной угрозы гражданской войны-то нет, доводов в пользу выбора очередного идиота мало – как наглядно демонстрируют недавние политические события в Великобритании.

После смерти Кнута реальных претендентов на должность короля оказалось двое: Хардакнут, его сын от Эммы Нормандской, и Гарольд Заячья Лапа, один из его сыновей от Эльфгифы. Гарольд был уже на месте, в двух шагах от трона, а рядом с ним была Эльфгифа, готовая поддержать его кандидатуру. Некоторые даже говорят, что свое прозвище, которое означает «быстрый как заяц», он получил из-за того, что с чрезвычайной проворностью прибыл на собрание «мудрецов», чтобы заявить о своих правах на престол. Если это правда, то прозвище выглядит довольно ехидным комплиментом, примерно как если бы его назвали Король Первый-на-фуршете.

Тем временем Хардакнут был занят тем, что укреплял свою власть в Дании, еще одном королевстве своего отца, при этом его претензии на английский трон по-прежнему энергично лоббировались Эммой и самым могущественным магнатом того времени, эрлом Годвином. Годвин был англосаксом – и одновременно ярым сторонником датчан. Ему удалось высоко взлететь при Кнуте, а после того, как тот умер, он стал прилагать все усилия, чтобы в итоге оказаться на правильной стороне и сохранить свое влияние. Был ли он фактическим распорядителем престола или просто поддерживал того, кто выглядел наиболее перспективным кандидатом? Этот вопрос часто задают о Руперте Мёрдоке. Сыграл ли таблоид Sun решающую роль в победе Тони Блэра на парламентских выборах 1997 года, или же Мёрдок и Sun просто перешли на сторону Блэра, когда его победа стала казаться неизбежной? Тот же вопрос можно задать о Fox News и Трампе в 2016 году.

В 1035 году Годвин изо всех сил поддерживал Эмму и Хардакнута, но для него лично все это обернулось небольшим скандалом с утечкой частной переписки, потому что совет мудрецов отдал трон Гарольду-с-салфеткой-за-воротником. Или типа отдал. Вердикт был сформулирован не совсем ясно, и это, надо полагать, изрядно взбесило подавляющее большинство людей, которым было абсолютно наплевать на то, кто именно станет королем, – лишь бы вопрос решился в принципе. Гарольд фактически был королем большей части Англии – хотя до собственно коронации дело не дошло, потому как архиепископ Кентерберийский не был его фанатом и наотрез отказался возлагать на него корону, – а Эмма Нормандская и эрл Годвин сохранили кое-какую власть над Уэссексом от имени Хардакнута.

Эта нестабильная ситуация стала нервировать Годвина, который решил, что поставил не на ту лошадь. Именно тогда на сцене появился Альфред – помните его? Тот самый парень, которому выкололи глаза, – сводный брат Заячьей Лапы и сын Эммы от ее первого мужа Этельреда Неразумного. Неясно, зачем Альфред вообще приехал в Англию. Позднее Эмма утверждала, будто бы Гарольд сам подделал ее письмо, которое и заманило его в ловушку, но более вероятно, что она на самом деле отправила ему приглашение, надеясь, что это усилит ее позицию (о чем впоследствии пожалела, потому как никакого усиления не произошло, а Альфреда ослепили). Притом что Хардакнут упорно продолжал сидеть в Дании, она, скорее всего, возомнила, будто перед ней открылся шанс восстановить Уэссекскую династию. Женщина она была очень энергичная.

Какова бы ни была причина приезда Альфреда, Годвин принял его как почетного гостя, а затем, выслуживаясь перед новой властью, тут же передал Заячьей Лапе – который и ослепил его по дороге в город Или, где Альфред умер, так и не увидев великолепный собор. На то было две причины: во-первых, у него больше не было глаз, а во-вторых, собор еще не успели построить.

К 1037 году Эмма бежала в Брюгге, положение Гарольда Заячьей Лапы упрочилось благодаря недавно обретенному стороннику в лице Годвина, а Эдуард Исповедник, который отправился в Англию одновременно с Альфредом, но отдельно от него – ему удалось выбраться оттуда без телесных увечий, – вернулся в Нормандию. Наверное, он молился, или расхаживал с умным видом, или дегустировал кальвадос, ожидая, когда же ему преподнесут английское королевство на чертовом серебряном блюдце. Больше всего бесит то, что именно это вскоре и произошло.

Хардакнут не отказался от идеи править двумя королевствами и, закрыв вопрос с Данией, приступил к планированию упомянутого мною вторжения (которое оказалось ненужным из-за случившейся ни к селу ни к городу смерти Заячьей Лапы). Забрав свою мать из Брюгге, Хардакнут прибыл в Англию. Став королем, он приказал выкопать и обезглавить Заячью Лапу, а затем бросить его в болото – просто чтобы выплеснуть хотя бы часть своей нерастраченной завоевательной энергии. А также, полагаю, для того чтобы отомстить за ослепление и смерть своего единоутробного брата Альфреда. Так что любовь-то в этой семье была, но проявлялась она, как правило, в жестоких актах мести, а не в поздравительных открытках ко дню рождения.

Хардакнут быстро растерял свою популярность, и одной из причин было повышение налогов, на которое он пошел, чтобы покрыть расходы на корабли, собранные им для вторжения. Желая укрепиться на троне, он пригласил из Нормандии еще одного единоутробного брата, Эдуарда, но вовсе не для того, чтобы выколоть ему глаза. Он провозгласил Эдуарда своим соправителем и наследником, после чего умер, не оставив потомства. Это произошло, когда он вусмерть напился у кого-то на свадьбе, и не исключено, что его отравили. Так Эдуард Бутерброд-маслом-вверх стал королем. Полагаю, сам он был уверен, что это его личная заслуга.

На этом датская линия английской истории заходит в тупик. Ну или почти заходит. Эпоха скандинавских королей и застилающих горизонт драккаров с торчащими из них метафорическими рогатыми шлемами, можно сказать, закончилась. На дворе 1042 год, и у власти вновь Уэссекская династия, будто бы ничего не произошло, словно все это оказалось причудливым 250-летним кошмаром.

Не совсем, однако ж, так. По бумагам Эдуард Исповедник являлся англосаксонским королем по прямой линии и, представьте себе, даже прапраправнуком самого Альфреда Великого – а вот на деле все обстояло чуточку иначе. Он стал немножко нормандцем. Из-за датчан он большую часть жизни прожил в Нормандии, его мать – главная его опора – была нормандкой, а его отец Этельред (предыдущий истинно англосаксонский король Англии) давно умер. Еще до появления Вильгельма английский правящий класс становился все более континентальным.

Несмотря на настораживающий чесночный душок, эрл Годвин уловил, в какую сторону дует ветер на этот раз. Может быть, как раз чеснок обострил обоняние? Или даже стал причиной ветра? Как вам, кстати, эта смесь из избитой метеорологической метафоры, анахроничного ксенофобского оскорбления и желудочно-кишечного юмора? Понятия не имею, использовали ли нормандские повара XI века больше или меньше чеснока по сравнению с их английскими коллегами. Полагаю, с учетом размера ВВП нынешней Франции легкая ксенофобия сойдет мне с рук. По моему опыту, мало кто склонен к активному протесту, услышав грубую шутку о жителях состоятельных стран.

Сейчас передо мной проблема – я пытаюсь вспомнить, есть ли какой-то стереотип, связанный с запахом датчан. Если подумать, это может быть вопросом брендинга, которым стоило бы заняться датскому бюро по туризму. Ну же, ребята! Каков ваш домашний аналог «если будешь в Риме»? Если будешь в Копенгагене, ешь… бекон? Люрпак[33]? Консервы с протухшей сельдью? Нет, это вроде как шведская фишка. Может, дерни кружку… кружку… (я отчаянно пытаюсь не произнести «Карлсберг»).

Что бы это ни было, ровно вот этим и разило от Годвина, раз уж Эдуард у нас пах чесноком. Эти два англосакса выбрали бы совершенно разные места для проведения отпуска. Годвин был человеком Кнута, и его тянуло к Скандинавии так же сильно, как Эдуарда к Нормандии. Тем не менее Годвин энергично поддерживал Эдуарда в начале его правления, а Эдуард делал вид, будто забыл, как Годвин выдал его брата Гарольду Заячьей Лапе. Но в глубине души – где-то очень глубоко – он хорошо об этом помнил. Учитывая кровожадность эпохи, полагаю, что это характеризует его с положительной стороны.

Я, скрепя сердце, готов признать, что у Эдуарда Исповедника были свои положительные стороны. В целом, надо сказать, он правил грамотно и мирно. Судя по всему, он не страдал типичными монархическими пороками. Нет никаких свидетельств того, что он был пьяницей, обжорой или бабником (он даже и с женой-то сексом не занимался) или же отличался особой склонностью к убийствам. Правда, он любил охоту.

Поразительно, как много королей на протяжении веков были одержимы охотой. Это как американские президенты и гольф. Должно быть, это занятие было необычайно затягивающим, как аркадная стрелялка в сочетании с курением. Огромное количество королей, которые в остальных отношениях были совершенно разными людьми, – Эдуард Исповедник, Генрих VIII, Карл I, Людовик XVI, Франц Иосиф и Георг V, – как только у них выдавалась свободная минутка, принимались гоняться за дикими животными. Под это занятие были зарезервированы гигантские участки нетронутой природы, на фоне которых безумные изумрудно-зеленые поля для гольфа в пустыне Невада выглядят образцом умеренности. Эдуард охотился даже больше, чем молился, а молился он невероятно много и к тому же велел построить Вестминстерское аббатство в любимом нормандцами романском стиле, чтобы молиться еще и там (это не то аббатство, которое существует сейчас и строительство которого завершилось в XIV веке).

Хотя Эдуард был другом нормандцев, это не прибавило ему уважения в глазах потомков. Нормандцы низвели его роль до глубокого вдоха перед тем, как надуть воздушный шар своей славы. Из всех его свершений значимыми считаются лишь те, которые подготавливали почву для нормандского завоевания Англии.

Основными его занятиями, похоже, были препирательства с эрлом Годвином и подмигивания разным людям – с намеком на то, что кто-то из них может стать следующим королем. Эти два вида деятельности взаимосвязаны, потому как следующим королем оказался сын эрла Годвина Гарольд, которого часто называют Гарольдом Годвинсоном по причинам, о которых вы, вероятно, догадываетесь.

У англосаксов не было фамилий в современном смысле слова, но упоминание Гарольда по отчеству говорит о том, что они пытались изобрести какую-то систему, чтобы различать разных Этелей, но довести ее до ума пока не успели. «Годвинсон» выглядит паллиативным решением, потому что сразу же возникает много вопросов о том, как называть сына самого Гарольда. Годвинсонсон? А его внука будут звать Годвинсонсонсон? Так было бы проще отсчитывать поколения, но, если династия вдруг затянется, авторам хартий придется тратить слишком много чернил. Гарольдсон? Логично, но это не совсем фамилия, потому что она будет меняться с той же частотой, что и имена. Тогда, может быть, оставить Годвинсона? Навсегда? Но погодите-ка, а с какой это стати именно Годвину будет оказана честь заклеймить своим именем всех своих потомков? Отца его, например, звали Вульфнот – почему тогда не Вульфнотсон? Можно лишь предположить, что англосаксу не составило бы никакого труда выговорить это имя, а приятным побочным эффектом стало бы частичное опорожнение зубной кисты.

Годвинсоны и Годвинсоноотец (он же Гарольдфатер, он же Вульфнотсон) на протяжении всего правления Эдуарда пользовались очень большим влиянием, а земель у них всех, вместе взятых, было больше, чем у короля. Подобная ситуация была бы чуточку унизительной для короля даже в том случае, если бы эта авторитетная семейка не имела никакого отношения к ослеплению и гибели его брата. Но они имели к этому отношение, поэтому ситуация была крайне унизительной, а вскоре стала еще унизительнее, когда Эдуард был вынужден взять в жены одну из Годвинсонок.

В 1045 году Эдуард женился на дочери Годвина и сестре Гарольда по имени Эдита. Вряд ли это был брак по любви, но такова была реальность королевских браков на протяжении столетий. В данном же случае это, скорее всего, даже не было браком без ненависти – тем, к чему средневековым принцам и принцессам все же разрешалось стремиться. Ладно, допустим, что вам всего двенадцать, а вашему брачному партнеру шестьдесят два и вы говорите на разных языках, никогда прежде не встречались и при этом каким-то образом приходитесь друг другу родней, но ведь все равно можно оставаться в рамках приличий, верно? Вы можете вести себя как радушные соседи, каждый раз говорить друг другу «доброе утро» и иногда пытаться произвести на свет наследников – все это довольно необычно, но не обязательно ужасно: Маргарита Тереза Испанская, принцесса XVII века, которой по прихоти судьбы пришлось выйти замуж за собственного дядю, императора Священной Римской империи Леопольда I, ласково называла его «дядей» на протяжении всей их совместной жизни.

Вдобавок ко всей этой нервотрепке Эдуард отчаянно пытался перевезти в Англию некоторых своих закадычных приятелей-нормандцев и расставить их на руководящие должности, чтобы создать хоть какой-то противовес власти Годвинов (с этого момента я буду называть их именно так) и сделать окружающую обстановку хоть немного похожей на Нормандию – должно быть, он по ней скучал. Годвины от этого были вовсе не в восторге.

Сложившаяся щекотливая ситуация достигла своей кульминации в 1051 году, когда кентерберийские монахи выдвинули одного из родственников эрла Годвина на пост архиепископа. Эдуард не хотел об этом даже и слышать и вместо него назначил одного из своих нормандских фаворитов – Роберта Жюмьежского. В том же году Евстахий II Булонский – важная шишка из Северной Франции, женатый на сестре Эдуарда, а позже сражавшийся бок о бок с Вильгельмом в битве при Гастингсе (разумеется, на стороне нормандцев), – приехал в Англию и вместе со своей свитой спровоцировал некую (предположительно, весьма ожесточенную) стычку в Дувре, в результате которой около двадцати людей Евстахия погибли от рук местных жителей. Дувр находился в одном из графств Годвина, поэтому Эдуард воспользовался поводом и постарался раздуть дело.

Он приказал Годвину покарать горожан за их нападение на Евстахия и его спутников, а когда Годвин отказался, король обратился против него самого. Архиепископ Роберт обвинил Годвина в заговоре с целью убийства Эдуарда, как ранее он уже поступил с его братом Альфредом. Не знаю, хотел ли Роберт сказать, что Годвин был своего рода серийным убийцей братьев или же просто был кровожадным от природы и наметил короля своей очередной жертвой. Но похоже, что никто не стал придираться к аргументам, и у Годвинов под ногами внезапно загорелась земля. Все остальные крупные англосаксонские эрлы встали на сторону короля, Эдуард сослал Эдиту в монастырь, а остальные Годвины бежали.

За кого вы болеете в этой ситуации? Понимаю, что собственную позицию я выразил довольно ясно. Эрл Годвин кажется немного мерзавцем, но в Эдуарде есть что-то совершенно невыносимое, и это осталось в памяти поколений. Он такой показушник и лицемер! Я запросто могу представить его в соцсетях, где он выкладывает фотки самого себя за молитвой или претенциозно рассуждает об архитектурном стиле своего нового собора. Да, это всего лишь мои домыслы, но я не профессиональный историк, поэтому не обязан изображать нейтралитет.

На самом деле, кстати, – скажу я вам – историки, убеждающие себя и окружающих в собственной беспристрастности, коварно вводят нас в заблуждение, потому что они совершенно точно выбрали фаворита, даже если сами об этом не догадываются. Человек ничего не может с собой поделать. Мы поступаем так непроизвольно. У меня есть свой любимый глаз, один из двух. Я предпочитаю левый – я просто сильнее к нему привязан. Я ношу контактные линзы и сначала вставляю правую линзу, сохраняя при этом медицинское хладнокровие, а затем левую, и делаю это гораздо более доброжелательно. Мне кажется, что левый глаз – немного аутсайдер, но я на его стороне. В метафорическом смысле. Если же буквально, то это он на моей стороне. На моей правой стороне, если вы смотрите мне в лицо.

Стороны, которые мы здесь наблюдаем, вскоре превратятся во враждующие стороны на поле битвы при Гастингсе, где любимые нормандцы Эдуарда под предводительством его внучатого племянника Вильгельма сразятся с Гарольдом Годвинсоном. Возможно, это главная причина, по которой мне не нравится Эдуард: я не могу не болеть за Гарольда, когда вспоминаю битву при Гастингсе.

Годвины вскоре вернулись и стали еще могущественнее, чем прежде. Они рассеялись по Ирландии и Фландрии, но в 1052 году снова явились в Англию и собрали армию своих сторонников на юго-востоке. Как ни странно, сражения не последовало. На этот раз поддержки не нашлось у короля, и Годвинов восстановили на всех их постах, включая должность королевы Англии. Надо полагать, для нее это было не самое приятное возвращение. Вернуться к человеку, изгнавшему ее в монастырь после шести лет брака, в котором он отказывался исполнять свой супружеский долг. То еще удовольствие. Мне нравится думать, что она справлялась с ситуацией, прибегая к испепеляющему сарказму.

Эдуарду пришлось отправить своих нормандцев домой, в том числе Роберта Жюмьежского, которого в роли архиепископа Кентерберийского сменил англосаксонский прелат по имени Стиганд. Да, его на самом деле так звали. Мне кажется, что это имя наспех придумал какой-то изрядно подвыпивший водитель, которого остановила полиция. Особенно эта последняя буква «д», от которой просто разит ложью и пивной отрыжкой.

Попытка короля взять ситуацию под контроль провалилась. Именно в этот момент стадия препирательств с Годвинами сменилась раздачей всем и каждому намеков на возможность занять трон. Хотя в то время такие авансы наверняка многих раздражали, психологически это вполне объяснимо. Эдуард находился полностью под пятой Годвинов и был практически лишен реальной власти. У него на руках оставалось два неоспоримых козыря: он все еще король и у него нет детей. Так что теоретически он был вправе подарить трон кому угодно. Откровенно говоря, нельзя исключить, что он принялся раздавать людям обещания просто для того, чтобы привлечь к себе внимание и завязать разговор. Ему в любом случае не пришлось бы разбираться с последствиями.

Подробности того, кому и когда Эдуард предлагал трон, до нас не дошли. Отчасти это та самая мгла веков, но, помимо нее, были и другие виды мглы. Немало тумана было напущено нормандской династией, которая стремилась выглядеть в глазах потомков максимально легитимно. И в этот раз историю писали и редактировали победители (точнее, какие-то занудные умники, которым поручили ее писать, поскольку сами победители были для этого слишком брутальны и неграмотны). Похоже, в 1051 году, пока Годвины находились в изгнании, Эдуард действительно предложил трон герцогу Вильгельму Нормандскому. Более того, один из сыновей эрла и один из его внуков были отданы Вильгельму в заложники. Полагаю, смысл состоял в том, что позднее Годвин должен будет поддержать претензии герцога, но это не сработало, а в 1053 году Годвин так и так умер.

Затем, в 1056 году, Эдуард подмигнул своему единокровному племяннику Эдуарду Изгнаннику, пригласив его вернуться в Англию из Венгрии, куда того тайно вывезли еще младенцем, чтобы его не убили по приказу Кнута. Согласно правилам престолонаследия, которые сложились позже и которые нам знакомы, этот Эдуард должен был быть официальным наследником. Он был сыном Эдмунда Железнобокого и внуком Этельреда. Но вскоре после возвращения домой он умер, оставив пятилетнего сына Эдгара, которого всегда называли этелингом. Это англосаксонское слово означает примерно следующее: «принц королевской крови, являющийся вероятным кандидатом на престол, но отнюдь не столь безусловным, как официально объявленный наследник». То, что этим статусом обладало достаточно много людей – настолько, что для них даже понадобилось отдельное слово, – как раз и оказывалось главной причиной частого кровопролития.

Другим главным претендентом был Гарольд Годвинсон, эрл Уэссекса и самый могущественный человек в Англии после смерти своего отца. В январе 1066 года, лежа на смертном одре, Эдуард якобы завещал трон Гарольду. Главным сторонником именно этой версии событий был сам Гарольд, но нельзя исключить, что Эдуард действительно передал ему власть, – хотя бы потому, что авторы позднейших нормандских хроник, чьей главной целью было выставить Гарольда вероломным подонком, напрямую этот факт не оспаривают. Они пытаются доказать, что у Вильгельма было преимущественное право на престол и что Гарольд, приехав в 1064 году в Нормандию, клятвенно пообещал поддержать его в этом праве. Именно нарушение клятвы и вызванный этим Божий гнев стали причиной поражения Гарольда, так что власть по справедливости перешла к Вильгельму – вот на чем они делали упор.

Нам доподлинно не известно, какие обещания Гарольд давал Вильгельму – да и давал ли вообще. Вероятно, он действительно приезжал в Нормандию. Может быть, он хотел добиться освобождения заложников из числа Годвинов, которые по-прежнему находились в руках герцога, но мы не знаем обстоятельств, при которых могли быть принесены некие клятвы. Вероятно, на Гарольда каким-то образом удалось надавить, и в этом случае современный юрист назвал бы договор незаконным и, следовательно, необязательным к исполнению. С большей уверенностью можно предполагать, что у постели умиравшего Эдуарда собралось довольно много людей. Гарольд мог быть назван преемником только в их присутствии, и многие из них, скорее всего, не постеснялись бы открыто заявить, что этого не было, если бы этого не было на самом деле.

Честно говоря, к тому моменту у Эдуарда просто не было иного выбора, кроме как предложить корону Гарольду. Гарольд на тот момент – самый могущественный вельможа и фактический правитель королевства. Эдуард лежит в постели, то приходя в сознание, то вновь проваливаясь в забытье. Попробуй тут не предложить Гарольду узаконить свой статус – ведь это могло прервать поток сочувствия и процесс смены охлаждающих полотенец со стороны окружавших его годвиновских магнатов, а также согревающий массаж ступней от годвиновской королевы. С его-то артритными фалангами, находящимися во власти ее больших пальцев, – ему было не до упоминаний герцога Нормандского. Вместо этого 5 января 1066 года он умер.

Гарольд понимал, что есть и другие претенденты, которые могут попытаться ему помешать. Он добился, чтобы совет мудрецов незамедлительно утвердил завещание Эдуарда, и короновался уже на следующий день. Отпевание Эдуарда плавно перетекло в церемонию коронации. Труп даже не успел остыть. Должно быть, в ходе последовавшей попойки было сложно не ошибиться и выбрать правильный тост.

Одна знакомая как-то рассказала мне реальную историю о том, как у них в школе проводилось большое соревнование по плаванию. Все дети, которым предстояло наблюдать за заплывом, заранее договорились между собой, что в определенный момент – скажем, когда прозвучит первый свисток на старт или что-то в этом роде – все ученики из числа зрителей, сидевшие там в своей школьной форме, одновременно крикнут «А-а-а-а-а-а-а-а!», побегут к бассейну и прыгнут в воду.

Заговор был грандиозным и захватывающим, и все предвкушали массу веселья. Но в момент, когда прозвучал свисток, к бассейну с криком «А-а-а-а-а-а-а-а!» побежала и прыгнула только одна девочка, одна-единственная. Она выглядела как ненормальная. Едва ли среди наблюдавших за происходящим учителей нашлось слишком много достаточно проницательных, чтобы подумать: «Вот и у этого ребенка угасла вера в человечество».

Люди не всегда исполняют то, что обещают. В качестве превентивной меры вам следует быть начеку и серьезно задуматься, имеет ли смысл делать то, что вы обещали сделать сами. Не будьте тем, кто первым прыгнет в воду. Или последним. Это важно помнить, если вы вдруг оказываетесь на месте средневекового барона. Особенно если король только что умер, а вы не большой любитель гражданских войн. В этот момент всем надо следить за всеми.

Примерно это и произошло в Вестминстере в январе 1066 года после смерти Эдуарда Исповедника. В тот момент там собрались многие представители высшей знати. Они приехали неделей ранее, чтобы отметить Рождество и поприсутствовать на освящении нового Вестминстерского аббатства, столь любимого Эдуардом. Но для участия в таком торжестве старый король был уже слишком немощен, и, обнаружься во мне чуть больше сострадания, мне было бы его даже жаль.

Дворяне, конечно же, зорко наблюдали друг за другом. Одним из наблюдателей, причем самым могущественным, был Гарольд. Все ощущали небольшую тревогу, но большинству просто хотелось, чтобы в стране установилась нормальная, стабильная власть. Вряд ли каждый из них думал: «Вот мой шанс стать королем!» Скорее всего, так думал только Гарольд. И он был прав.

Правление Гарольда началось довольно спокойно. Никто не прыгал в бассейн. Имелось принципиальное согласие относительно того, кто станет следующим королем, что само по себе примечательно, учитывая наличие нескольких претендентов и то, что наиболее перспективный из них вовсе не был королевской крови. При этом он понимал, что впереди его ждут проблемы и что их источником должны стать два человека. Это, конечно же, Вильгельм – Гарольд знал, что герцог обязательно постарается что-то предпринять, – и Тостиг Годвинсон, заблудший младший брат Гарольда.

В целом Годвины держались вместе – это было главной сильной стороной этой семьи. Король Эдуард на протяжении всего своего правления оставался самым богатым человеком в Англии – ему принадлежало больше всего земли. Однако, объединив свои владения, Годвины опередили бы его по части недвижимости. Сохранение единства было решающей предпосылкой их возвышения.

В то время Англия была разделена на графства, или «эрлства», при этом «эрл» был не просто одним из аристократических титулов. Он означал, что его носитель является фактическим правителем части страны. К началу 60-х годов XI века Гарольд и три его брата владели всеми графствами, за исключением Мерсии. Сам Гарольд был эрлом Уэссекса, унаследовав титул от отца, а Тостиг был эрлом Нортумбрии. Ситуация просто замечательная.

Но потом Тостиг все испортил. Нортумбрия, которая сначала была крупным англосаксонским королевством, а затем крупным королевством викингов, сильно отличалась от южных графств, где воспитывался Тостиг. Он вел себя довольно бесцеремонно, слишком сильно повысил налоги и приказал казнить нескольких человек, которых ну никак не стоило трогать. В результате в октябре 1065 года нортумбрийцы восстали. Они вышвырнули его из Йорка, перебили всех его советников, а затем – и вот это было по-настоящему обидно – призвали брата мерсийского эрла стать их новым эрлом.

Они потребовали сменить поставщика услуг! Ну кто так делает? Это же страшная морока. Если вы начали свою жизнь с Vodaphone, British Gas и HSBC[34], вы останетесь с ними навсегда, если только вы не извращенец, получающий удовольствие от заполнения формуляров. Я сильно сомневаюсь, что сменить эрла из семьи Годвинов было хоть чуточку проще, это при их-то доминирующем положении на рынке. Они были эрлами везде, кроме Мерсии, помните? А мятежные нортумбрийцы требовали Моркара, младшего брата Эдвина, эрла Мерсии. Это не похоже на случайность. Это звучит как издевательство.

Для Тостига ситуация стала еще более обидной. Гарольд встал на сторону мятежников. Он поддержал их и убедил едва живого короля Эдуарда уволить Тостига из эрлов и поставить вместо него Моркара. Нужно отметить, что примерно в это же время Гарольд женился на сестре Эдвина и Моркара. Для Тостига, понятное дело, все это выглядело возмутительным безобразием. Он отказался смириться со своим низложением, отправился в изгнание и бóльшую часть 1066 года бузил на границах Англии, пытаясь максимально насолить своему брату, только что ставшему королем.

Казалось, что у взошедшего на престол Гарольда нет противников внутри страны – теперь абсолютно все эрлы были либо его братьями, либо шуринами. То, как он обошелся с Тостигом годом ранее, по мнению большинства представителей знати, вряд ли было чем-то несправедливым или недостойным короля. Но в лице брата он нажил себе нового заклятого врага.

Заслужил ли Гарольд Годвинсон свое поражение? Согласно нормандской версии истории, которая после завоевания энергично насаждалась Вильгельмом и его наследниками, – да. Но не по тем причинам, о которых мы могли бы подумать. Они не утверждали, что на поражение его обрек недостаток усердия, военной смекалки или королевской предусмотрительности. Это было бы очень непросто доказать, даже если бы они попытались, – потому как его способности, находчивость и решительность не подлежали сомнению. По мнению нормандцев, решающий аргумент против Гарольда – его невезение. Оно и являлось доказательством того, что он не заслуживал победы, потому что против него со всей очевидностью был сам Бог.

Причина же, по которой Бог был против, по их словам, заключалась в том, что Гарольд нарушил клятву верности Вильгельму. Он совершил грех клятвопреступления, и добрый старина Бог ни за что не мог позволить такому негодяю оставаться у власти. Конечно, для этого нужно было закрыть глаза на великое множество отъявленных подонков, которые и в то время, и еще раньше долго и счастливо правили обширнейшими территориями. В эпоху, когда повсюду царила глубокая и искренняя религиозность, а человеческая жизнь была коротка и сурова, мысль о том, что рука Божья неведомым образом вмешивается в события, обеспечивая некую вселенскую справедливость, оставалась ключом к поддержанию душевного равновесия: все может сложиться неожиданно хорошо или плохо, но это не очередное проявление непредсказуемой случайности бытия, а крошечная, непостижимая часть некоего смутно представимого благого плана.

Несмотря на все вышесказанное, сам я определенно на стороне Гарольда. Ничего не могу с собой поделать. Он – проигравший, поэтому я всегда ловлю себя на мысли, что болею за него, как будто в следующий раз, когда я стану перечитывать эту историю, он победит Вильгельма и останется королем. Можете сказать, что все это впустую, но миллионы людей болеют за другие футбольные клубы, кроме тех четырех или пяти, которые иногда что-то там выигрывают. Они целыми неделями болеют за команды неудачников, чьи шансы на выход в финал не больше, чем мои шансы увидеть Гарольда победителем в битве при Гастингсе, в очередной раз открыв «Википедию».

К тому же, будучи не слишком религиозным человеком XXI века, я не больно-то доверяю всей этой ханжеской риторике насчет клятв. Ну, допустим, нарушил Гарольд свое слово, подумаешь… Что с того? Скорее всего, клятву у него вырвали, угрожая смертью или увечьями – либо ему, либо его брату или племяннику, которых Вильгельм больше десяти лет держал в заложниках. К сожалению, в ту эпоху претенденты на власть охотно переключались в режим жестокого садизма, если это требовалось для достижения их целей. И вот в подобном контексте от меня полностью ускользает вся значимость предполагаемого обещания Гарольда поддержать кандидатуру Вильгельма.

Даже если оставить в покое тему индивидуальных амбиций, Гарольд просто не мог сидеть сложа руки. Он был слишком влиятельным подданным своего короля, самым могущественным эрлом в Англии. Королям такое не по нутру. Эдуард, этот лицемерный святоша-исповедник, и тот не любил Годвинов и пятнадцатью годами ранее уже пытался их уничтожить. После провала этого плана на короткое время сложилась ситуация, при которой позиции главного эрла почти ничего не угрожало, ведь король пал духом. Но любой новый король – например, Вильгельм – не стал бы этого терпеть.

Теоретически королем можно было сделать Эдгара Этелинга, на тот момент еще подростка. Гарольд сажает его на престол и объявляет: «Смотрите, у этого мальца явно самые обоснованные династические права. Любая попытка герцога Вильгельма Нормандского отрицать это будет звучать очень смешно, что бы он там ни говорил о моей клятве. Так что маленький Эдди теперь король. Тот, кому это не нравится, будет иметь дело со мной». Трон из смертного ложа старика превращается в детское кресло, и Гарольд сохраняет в своих руках закулисную власть.

Но вот надолго ли? Рано или поздно Эдгар повзрослел бы и захотел править сам. Вильгельм, скорее всего, так или иначе вторгся бы в Англию. Крупнейшие бароны вряд ли сказали бы Гарольду спасибо: известно, что дети на троне – источник всевозможных неприятностей. Враждебные силы не упустили бы столь прекрасной возможности и принялись бы отрывать от королевства кусок за куском. Похоже, все стало бы еще хуже, чем если бы Гарольд лично занял трон.

У Гарольда было два пути – либо вверх, либо вниз, и путь вниз мог стать для него фатальным даже без большой битвы. Я практически уверен, что к захвату власти Гарольда подталкивали прежде всего его тщеславие, жестокость и эгоизм, но стоит помнить и о том, что в его распоряжении вовсе не обязательно имелся вариант провести жизнь в благочестивом и преданном служении новому монарху.

Мы уже знаем, что историю пишут победители, и в этом свете довольно странно, что Гарольд вызывает у потомков столько сочувствия. Дело не только во мне. Думаю, большинство британских школьников, проходящих тему нормандского завоевания, болеют за Гарольда. Когда мне было около семи лет, учителя начальной школы заполняли дни своих подопечных, беспощадно принуждая их к вырезанию и наклеиванию. Нам задали изготовить уменьшенные копии знамени одного из участников битвы при Гастингсе, и каждому предстояло сделать выбор между Гарольдом и Вильгельмом. Почти все выбрали доблестного маленького дракона Гарольда, а не помпезный папский крест Вильгельма.

Знамя Вильгельма было лично благословлено папой Александром II, который поддержал претензии герцога на престол. Это еще одно свидетельство усердной кампании нормандцев по самооправданию – как и моя личная неприязнь к Эдуарду Исповеднику, если взглянуть на это под определенным углом. Потерпите – тут все немного запутанно.

Я начал свой рассказ об этом периоде истории с позиции сторонника Гарольда. Прежде чем узнать хоть что-то об Эдуарде Исповеднике, я уже знал о битве при Гастингсе и о том, кто в ней победил, и меня это очень печалило. Об Эдуарде я узнал лишь позднее и сразу же невзлюбил его, потому что он казался сторонником Вильгельма. Так вот – то, что он им казался, было результатом нормандской пропаганды. Свои притязания Вильгельм обосновывал тем, что Эдуард завещал ему трон. И сама моя неприязнь к Эдуарду говорит о том, что я купился на этот аргумент. Что ж, нормандцы неплохо постарались.

Однако они не заставили меня думать, что королем должен был быть Вильгельм. Поскольку я актер комедийного жанра и живу в XXI веке, вопрос легитимности королевской власти для меня не столь принципиален (что типично для этих леваков с телевидения…). Я пропагандирую анахронические ценности. Некоторые скажут, что это нечестно с моей стороны. Я же полагаю, что у меня есть право оценивать 1066 год так, как мне нравится.

Еще в копилку анахронических ценностей: я поддерживаю Гарольда, потому что он защищал свою родину от захватчиков. С какой это стати Вильгельму приспичило быть королем Англии? Ведь он практически француз! А если не француз, то викинг! О чем я точно не думаю, так это о том, что «он родился вне брака, так что ничего хорошего ему и не положено». Эта мысль, как бы подло она ни звучала, была бы гораздо менее анахронической. Ну разве что чуть-чуть, поскольку до XII века от претендента еще не требовали безусловной законнорожденности. События 1066 года произошли в самом конце периода, на протяжении которого к таким вещам относились чуть более спокойно. Возможно, это заслуга королей-викингов – у некоторых из них было больше одной «жены» (вспомним Кнута, женатого на Эмме Нормандской и одновременно на одной из многочисленных Эльфгиф), но при этом все рожденные ими сыновья могли участвовать в гонке за право стать следующим монархом.

Правила престолонаследия в X веке были менее четко определены, чем в последующие столетия, но это еще не значило, что претендовать на трон мог кто угодно. Предполагалось, что претендент будет как-то связан с правящей семьей. В противном случае от желающих не было бы отбоя, что, как уже обсуждалось в предыдущей главе, может возыметь довольно малоприятные последствия, если только у вас нет мощной и стабильной инфраструктуры, чтобы помешать кандидатам в короли превратить страну в сплошное поле битвы. Такой инфраструктуры в то время ни у кого в Западной Европе не было.

Требовалось иметь хоть капельку королевской крови. У Гарольда ее не было. А у Вильгельма, который исходил язвительными замечаниями по поводу стремительной коронации Гарольда, – была. В маленьком Эдгаре Этелинге ее текло предостаточно, хотя бедняге отчаянно недоставало всего остального.

Гарольд захватил трон, будучи всего лишь очень могущественным аристократом, и, хотя в наши дни такой поступок может выглядеть приятным намеком на становление меритократии, по меркам того времени он считался куда более вопиющим нарушением устоев, чем вооруженное вторжение Вильгельма. Но Гарольд продемонстрировал расторопность и смекалку, и к тому же он защищал страну, в которой родился, поэтому он продолжает вызывать сочувствие, несмотря на все позднейшие попытки нормандцев его очернить. Наверное, им нужно было просто заявить, что он педофил.

Жизнь нового короля была тяжелой, но приятной – как пережаренный стейк, когда организму очень нужно железо. Год начался хорошо – состоялась коронация, а затем ему удалось быстро и относительно мирно укрепить свое положение. Он отразил неоднократные набеги Тостига, собрал в начале лета большое войско и, разделив его на части, разместил вдоль всего южного побережья. Сам Гарольд перенес свою ставку на остров Уайт. Сезон военных кампаний был в разгаре, и Гарольд не боялся встречи с Вильгельмом.

Увы, но Вильгельм так и не появился. К началу сентября у воинов Гарольда закончилась еда, и ему пришлось распустить их по домам. Тем не менее год катился к концу, погода грозила вот-вот испортиться, поэтому королю, должно быть, казалось, что Вильгельм вообще оставил мысль о вторжении.

А затем Гарольду сообщили, что в страну вторгся кое-кто другой. Это были викинги! Такой себе привет из прошлого. В такой как бы ретростилистике, как в комедии «Продолжай, Колумб» (Carry On) 1992 года. И, как и с этой комедией, дело не пошло и проект полностью провалился.

А ведь вполне мог бы и удаться. Все это время Тостиг старательно заводил себе новых влиятельных друзей. Он убедил короля Норвегии, которого тоже звали Гарольд (чтобы избежать путаницы, его часто называют Харальдом, поэтому я тоже буду использовать этот вариант), взять и по старой памяти напасть на Англию. Подозреваю, это предложение пришлось Харальду по душе. Потомки запомнили его как «Хардрада», что означает «суровый правитель». Он был викингом старой школы, из тех, кого хлебом не корми – лишь бы дай подраться.

Ему было около пятидесяти лет (с поправкой на продолжительность жизни в ту эпоху и на то, как именно он жил, это означает, что по нашим меркам ему было бы лет так двести шестьдесят), и он был, пожалуй, величайшим воином своего времени. Большую часть своей жизни он провел наемником на службе византийских императоров, что само по себе звучит довольно экзотично. У настоящих римских императоров (не то что эти ваши каролингские выскочки) имелось элитное воинское формирование – так называемая варяжская стража, которая в основном состояла из закаленных в боях скандинавов. После успешной карьеры, за время которой он проломил немало греческих черепов, Харальд в 1045 году вернулся в Скандинавию, провозгласил себя королем Норвегии и неоднократно пытался стать королем еще и Дании.

Список его земных дел подходил к концу. В конце всех этих наших списков стоит последний пункт: умереть. Чаще всего по умолчанию. Подозреваю, что, когда ты собственноручно вносишь смерть в список дел, – это тревожный звоночек с точки зрения психического здоровья. Возможно, Харальд думал, что завоевание Англии – хороший способ отсрочить неизбежное. Это было самой большой его ошибкой.

Известие о том, что величайший викинг эпохи во главе целого флота драккаров вторгся на север Англии, нанес поражение эрлам Эдвину и Моркару и овладел Йорком, само по себе могло заставить короля Гарольда усомниться в том, что ему когда-нибудь доведется поучаствовать в долгожданной схватке с герцогом Нормандским. Однако ответная реакция нового короля оказалась впечатляющей. Он вновь собрал свое совсем недавно распущенное войско (что, помимо прочих забот, вряд ли доставило ему большое удовольствие) и двинулся на север, да так стремительно, что застал Харальда и Тостига врасплох. В битве при Стамфорд-Бридже, расположенном чуть восточнее Йорка, норвежцы даже не успели надеть на себя кольчуги. Они потерпели жестокое и кровавое поражение. И Тостиг, и непобедимый прежде Харальд погибли в бою.

Это произошло 25 сентября, а уже через три дня Вильгельм Нормандский со своей армией высадился в бухте Певенси, что в Сассексе.

«Это чертовски некстати, – должно быть, думал Гарольд, устало продвигаясь на юг. – Но в этот раз я хотя бы не успел распустить свое войско». Мне нравится думать о нем как о человеке, у которого стакан всегда наполовину полон.

Баттл выглядит совершенно умиротворяюще. Я был там всего один раз, лет двадцать назад, и мне он показался очаровательным. Тихий и симпатичный городок в Сассексе. Я только что совершил виртуальную прогулку по его улицам в «Гугл-картах», и, судя по всему, там по-прежнему царит идиллия: во всяком случае, когда дроид из антиутопии катался по улицам, похищая личные данные жителей, стоял прекрасный солнечный день.

На какое-то мгновение я растерялся, увидев, что закусочная, где мы с родителями и братом обедали примерно в начале века, превратилась в кофейню Costa Coffee. Я присмотрелся и понял, что закусочная на самом деле на месте, а в кофейню превратили соседний старый паб под названием «1066 год», что тоже не очень хорошо. Там, где раньше была вывеска паба, повесили табличку с логотипом Costa Coffee, что, на мой взгляд, еще хуже, чем если бы «Макдоналдс» занял собор Парижской Богоматери и установил большую букву «М» с золотыми арками прямо посреди большой розетки на фасаде. Пабы в моей жизни всегда играли более значимую роль, чем соборы.

Если уж даже закусочная выглядит печальным символом быстротечности времени, то что, спрашивается, должен был чувствовать Вильгельм Завоеватель? Аббатство, которое он основал в Баттле, чтобы вымолить прощение за все совершенные им в ходе завоевания убийства, было закрыто Генрихом VIII в 1538 году. Или «упразднено», как обычно выражаются в таких случаях. До конца, правда, оно так и не упразднилось. Генриху VIII следовало бы подойти к делу более тщательно. Большие фрагменты до сих пор на месте – стоят себе, возвышаясь неровной линией на холме Сенлак. Именно здесь погиб Гарольд Годвинсон – возможно, получив стрелу прямо в глаз, а может быть, и каким-то более прозаическим образом, как посчитали нужным указать некоторые историки. «Боже мой, вы, кажется, случайно разбудили чье-то воображение! А ну-ка немедленно прекратите это и займитесь своей темой – урожайностью сельхозкультур».

Если вы еще не знали, то, вероятно, смогли догадаться, что битва произошла в Баттле[35]. Или недалеко от Баттла. Обычно она называется битвой при Гастингсе, что не совсем точно. Она состоялась не в Гастингсе, а в Баттле. Или рядом с Баттлом. Совсем недалеко от Гастингса, но гораздо ближе к Баттлу, чем к Гастингсу. Для предлога «при» просто не остается места.

Время имеет не менее принципиальное значение, чем место. Вы можете находиться в одной и той же точке и, в зависимости от времени, можете в полном одиночестве увязнуть в грязи, угодить под копыта нормандского рыцаря, забыться в молитве за спасение души короля, оказаться списанным в утиль другим королем, пропустить пинту доброго пива или заплатить за чашку отвратительного кофе. Когда произошла битва при Гастингсе, Баттла еще не было, поэтому битву назвали в честь Гастингса, который уже существовал. Иначе бы ее назвали битвой при Баттле. Хотя нет, потому как, если бы Баттл существовал до битвы, он не назывался бы Баттлом. Он был назван Баттлом в честь битвы. Или, скорее, в честь пенитенциарного монастырского учреждения, которое было названо в честь битвы (во всяком случае, в разговорной речи – официально Вильгельм посвятил его святому Мартину). Затем далекий прапра… (всего одиннадцать пра–) внук Вильгельма Генрих VIII закрыл его, и теперь в списке «Английского наследия»[36] оно числится как «аббатство и место битвы при Гастингсе в 1066 году».

Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть существование загробной жизни – и, по правде сказать, если б я мог, это было бы указано на обложке книги. Но если она все-таки есть, мне очень любопытно, как там поживают себе короли Вильгельм I и Генрих VIII. Это при условии, что загробная жизнь – не просто воздушные замки, призраки и туманная прелесть посреди ослепительно белого света, а нечто более вещественное, что-то, что можно себе представить: полупрозрачные фигуры, щебечущие друг с другом на облаках или исходящие испариной в адских пещерах, по стенам которых сочится лава. Мало того, придется допустить, что и Вильгельм, и Генрих окажутся в одном и том же отсеке загробной жизни, во всяком случае, именно такой исход кажется наиболее логичным. Они оба были кровожадны и погубили кучу народа – так что, если это вообще как-то учитывается, им самое место в аду. С другой стороны, и тот и другой были королями, и у них были очень хорошие связи в верхах. Если от связей там есть хоть малейшая польза, а в нашей юдоли печали эта польза весьма ощутима, они оба наслаждаются амброзией под звуки арфы. Предположение, что за гробом один из них проклят, а другой спасен, обязательно упрется в бесконечные препирательства относительно того, в каких ситуациях допустимо убивать людей ради достижения своих целей. Похоже также, что мнение римского папы интересует Бога даже больше, чем рискнул бы вообразить даже самый самонадеянный понтифик. Даже злейший враг Вильгельма, хочешь не хочешь, признал бы, что тот ладил с папами лучше, чем Генрих VIII[37].

Мне больше нравится представлять, как Вильгельм Завоеватель злобно выговаривает Генриху VIII за закрытие Баттлского аббатства, да и всех прочих аббатств, если уж на то пошло. Или, может быть, устраивает ему хорошую взбучку, как Майкл Кейн Брайану Мосли в фильме «Убрать Картера» (Get Carter). На портретах Генрих VIII выглядит широкоплечим и воинственным, но на самом деле он был избалованным принцем, сыном правившего короля. В юности он неплохо проявлял себя в состязаниях и рыцарских турнирах, но его дальнейшая жизнь была омрачена проблемами в отношениях с женским полом и хромотой. Он не был истинным воином, как его нормандский предок, который появился на свет незаконнорожденным, еще ребенком стал герцогом Нормандии, непостижимым образом сумел удержать власть, а затем сам сделал себя королем. «Здоровый ты лоб, – сказал бы ему Завоеватель, – а выглядишь кое-как. Работа у нас серьезная, нечего дурака валять. Веди себя достойно». И – хлоп! – пощечина.

1066 год – самый знаменитый год в английской истории, неиссякаемый источник вдохновения для миллионов легко угадываемых пин-кодов, – обязан своей славой – НЕТ, НЕ МНЕ! – обязан своей славой гению и удаче Вильгельма Нормандского. Чтобы стать королем Англии, ему требовалось и то и другое. Это несколько сбивает с толку. Мы не привыкли рассматривать историю или мировые события под таким углом.

Историей управляют великие идеи и массовые движения: капитализм, национализм, колониализм, индустриализация, коммунизм, сексизм, расизм, христианство, ислам. Масштабные явления, которые приходят и уходят, подобно морским приливам, – вот что влияет на нашу жизнь. Вот почему у США так много ядерных боеголовок, а в Китае производится так много товаров. Вот почему у всех у нас есть мобильные телефоны, а в атмосфере слишком много углекислого газа. Все дело в глобальных идеях, а не в личных амбициях отдельного человека и не в том, какой стороной вниз падает его бутерброд.

То, как один смышленый малый по имени Вильгельм распорядился своей ничтожной жизнью, и то, с каким результатом закончилось столкновение двух групп закованных в железо тяжеловесов в сассекской глуши в тот октябрьский день, особого значения не имеет. Если бы Вильгельм изначально не был честолюбив или исход сражения был бы иным, это ни на что не повлияло бы, потому как идеи и движения никуда не делись. Во всяком случае, нам нравится так думать.

Возможно, так оно и есть. Возможно, Англия была обречена на то, чтобы прильнуть к Франции и отдалиться от Скандинавии. Возможно, две Англии – с Вильгельмом и без него – в, допустим, 1166 году не сильно отличались бы друг от друга, а к XXI веку в альтернативной истории, в которой Вильгельма не было или он умер во младенчестве, страна оказалась бы практически такой же, как сегодня, разве что у нас было бы другое слово для обозначения свинины. Наверное, мы просто называли бы ее свиньей[38].

Возможно, деяния королей – не более чем частные проявления неизбежных исторических тенденций, форма отдельных снежинок, а не сам снегопад. Но воспринимаются они совсем иначе. Возникает ощущение, что принципиальные перемены начались отчасти из-за того, что небольшая кучка людей решила кое-что предпринять, а отчасти из-за того, что им неожиданно повезло.

Для герцога Нормандского первые три четверти 1066 года были периодом досад и разочарований. Год начался с не самого приятного известия о коронации Гарольда. Вильгельм сразу же решил заявить о своих претензиях на английский престол, чего, честно говоря, я бы на его месте не делал. А вы? Ему было уже под сорок, а учитывая продолжительность жизни в ту эпоху, он, должно быть, чувствовал себя на все шестьдесят. К тому же он уже был весьма могущественным герцогом. Как по мне, на таких лаврах можно было вполне комфортно почивать.

История наверняка полна случаев, когда у какого-то правителя появлялась веская причина собрать армию и куда-либо вторгнуться, но из опасения или лени он этого не делал. Обычно такие люди не получают заслуженной похвалы, хотя у их бездействия были свои положительные последствия. И точно так же необходимо оценить степень решимости Вильгельма, прежде чем отвергать интерпретацию истории с позиции «великих личностей». Вернее, не «личностей», а вообще «людей». Слово «великий» мне тоже не нравится. Гарольд и англосаксонская знать вряд ли сочли бы его великим. Может быть, правильнее говорить о «назойливых людях»? «Честолюбивых людях»? «Напористых людях»? «Сложных людях»?

Решив отстаивать свои претензии на английский престол, Вильгельм сумел заручиться широкой поддержкой. Это впечатляющее достижение, и его легко объяснить. Что до военного дела, то тут Вильгельм был мастер и смог добиться непререкаемого контроля над своим герцогством в непрекращающейся череде жестоких конфликтов. Известие о том, что он планирует силовое поглощение крупной корпорации, должно было привлечь массу заинтересованных инвесторов.

К началу августа внушительная армия и флот герцога были готовы к выступлению. Но погода и ветер воспротивились, поэтому Вильгельму пришлось ждать. Это сложнее, чем кажется. Требовалось организовать непрерывное снабжение войска продовольствием, питьем и прочими забавами, чтобы оно не разбрелось по домам, а также следить за тем, чтобы воины не перемерли от дизентерии. Это ничуть не проще, чем быстро перебросить толпу вооруженных людей в Йоркшир, и совсем не так весело. Он держал свое войско в боевой готовности дольше, чем Гарольд, – единственная проблема заключалась в том, что оно находилось не на том берегу, а от нужного берега его отделяло много воды.

Причиной того, что Вильгельм появился в Англии именно в конце сентября, была не стратегическая дальновидность, а перемена ветра. Если бы позволила погода, он, скорее всего, переправился бы раньше. Для того, чтобы затеять большую войну, осень была гораздо менее благоприятным периодом. Тем не менее все выглядело так, как если бы за этим действительно стоял блестящий расчет. Он не только дождался, пока Гарольд распустит свою армию, но и дал ему время собрать ее вновь, перебросить через всю страну форсированным маршем и бросить в ожесточенную битву, в которой та понесла немалые потери. Это очень похоже на продуманное ожидание, но гораздо вероятнее, что Вильгельму просто повезло. Невезение с погодой обернулось чрезвычайно удачным выбором момента для атаки.

Эта удача (которую он, вероятно, счел знаком Божьей милости) и великолепная организация похода позволили Вильгельму высадиться на южном побережье Англии с крупным, хорошо снабжаемым войском.

Досадно, что нам не известна его точная численность – впрочем, как и численность войска Гарольда. В этом можно винить склонность средневековых хронистов к вольно-риторическому отношению к цифрам. Они слишком часто твердят о «несметных полчищах», пытаясь таким образом удержать внимание читателя. Прежде чем пожалеть этих бедненьких болванов, родившихся в темные века, с их детскими рисунками, стоит вспомнить, что они меж тем вполне себе умели считать. Это не то чтобы высшая математика – просто, черт побери, берешь и складываешь циферки. Жаль, что никто этим так и не озаботился.

Численность войск Вильгельма могла быть какой угодно в диапазоне от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч. С чуть большей уверенностью можно сказать, что армия, во главе которой Гарольд проплелся обратно через всю страну и которую он выстроил на холме Сенлак, была примерно такого же размера. Каждый из них проделал большую работу, но силы оказались равны, и 14 октября 1066 года, когда состоялась битва, они с тем же успехом могли просто подбросить монетку.

Гарольд не выиграл битву при Гастингсе, но для того, чтобы остаться королем, ему и не обязательно было ее выигрывать. Ему достаточно было свести дело вничью. Он полностью контролировал Англию. Англия была за ним и в прямом, и в переносном смысле. Чем дольше он смог бы продержаться, не потерпев полного поражения, тем с большей вероятностью Вильгельму пришлось бы возвращаться домой несолоно хлебавши.

Поэтому выбранная им боевая тактика была очень проста: его войску следовало занять позицию на вершине холма, сдерживать продвижение нормандцев и оставаться там до тех пор, пока Вильгельм не отступит. Звучит не слишком впечатляюще, но именно таким образом Веллингтон разгромил Наполеона при Ватерлоо, и примерно так же протекало почти каждое крупное сражение на Западном фронте в Первую мировую войну. В каком-то смысле Гарольд опередил свое время. Хотя он наверняка не отказался бы от пулемета. В реальности же ему недоставало даже обычных лучников.

Подробности самой битвы узнать невозможно, потому что она состоялась очень давно и на месте не оказалось никого, кому удалось бы запечатлеть ее на видео. Зато ее запечатлели на гобелене. Этому огромному гобелену мы обязаны большей частью наших представлений о том, как все происходило. Это так называемый «гобелен из Байё» – возможно, вы о нем слышали. Если вы за всю свою жизнь слышали только об одном гобелене, то, скорее всего, это именно он. Если вы слышали о двух, я не знаю, какой будет второй, потому что лично я слышал только об одном.

На самом деле я и об одном-то не слышал, потому что гобелен из Байё – это, строго говоря, полотно с вышивкой. Да, мне это известно. Почему же его называют гобеленом, если это не гобелен? И коль скоро зашла речь, почему значение слова «гобелен» не было расширено, чтобы включать в него этот самый известный предмет на земле, называемый гобеленом? Я привык думать, что английский язык регулируется практикой живого употребления, а не произвольными правилами, от которых так долго страдал французский.

Ах да, ведь это французский гобелен. Хотя и это не так, несмотря на его местонахождение и вторую часть названия. Он английский. Это не французский гобелен, это английская вышивка. Он был создан по заказу победивших нормандцев, но у них не было достаточных навыков в рукоделии, чтобы запечатлеть свой триумф, поэтому его изготовили в Англии руками английских женщин. Еще один пример того, как катастрофы стимулируют рост ВВП.

Если вы планируете туристическую поездку, чтобы взглянуть на гобелен, вышивку или вообще любой кусок ткани, я рекомендую гобелен из Байё. На случай, если вы будете проезжать совсем рядом. Да, ради него стоит немного отклониться от маршрута, но это не Диснейленд. Тем не менее я считаю, что Туринская плащаница не идет с ним ни в какое сравнение. Это действительно потрясающая вышивка – ощущение огромного количества шитья, выполненного на очень высоком уровне, что есть, то есть, ни убавить ни прибавить. Хотя, как и большинство произведений средневекового искусства, гобелен выглядит так, как будто его создатели основывались на рисунках, присланных девятилетней победительницей конкурса «Голубой Питер»[39]. Не могу удержаться от вопроса, о чем думали те, несомненно, талантливые швеи, разглядывая очередную выполненную ими деталь панорамы, и не заметили ли они этого очевидного сходства.

– Послушай-ка, Эльфгифа! Мне кажется, у нас не очень получаются лица. И лошади какие-то слишком маленькие.

– Ради бога, Годгива, даже не начинай! Мы еще не дошли до самого сражения, а мне уже до смерти все это осточертело.

Мысль понятна. Поначалу казалось, что битва складывается в пользу англосаксов, – у них было преимущество высоты, а кавалерийские атаки нормандцев не приносили ощутимого результата. Нормандские лучники оказались практически бесполезны по той смешной причине, что англосаксонских лучников, стрелявших в ответ, было так мало, что у нормандцев быстро закончились стрелы. Вряд ли имело смысл подходить к строю англосаксов и смущенно просить у них разрешения забрать свои стрелы.

Это указывает на более экологичную форму ведения войны, чем та, к которой мы привыкли на протяжении веков. Пулей можно выстрелить только один раз, после чего она больше ни на что не годна – независимо от того, попала она в кого-нибудь или нет. Другое дело стрела – вы можете выдернуть ее хоть из собственного плеча и запустить обратно по врагу – если, конечно, вы невероятно круты. Как и в случае с одноразовым пластиком, нашему обществу следует обратить внимание на то, что одноразовые пули – это довольно безответственный способ причинить смерть. В музеях полно мушкетных пуль, и, мне кажется, нам стоит серьезно присмотреться к перспективе их повторного использования.

В какой-то момент по нормандскому войску разнесся слух, будто Вильгельм убит. Это заставило некоторых из воинов обратиться в бегство. Пока что для Гарольда и его команды все складывалось довольно неплохо.

Но затем какая-то часть войска Гарольда сделала то, что им было приказано категорически не делать. Они бросились вниз по склону в погоню за отступавшими нормандцами. Я почти ощущаю выплескивающуюся сквозь века досаду Гарольда. В том плане, что единственное, о чем его воинам нужно было помнить, – это ни в коем случае не делать этого. Вильгельму буквально поднесли на блюдечке идеальную возможность: он смог предъявить себя своим собственным воинам, воодушевив их доказательством того, что он жив, а затем задать хорошую трепку англосаксонским преследователям. Многие из них так в свои поредевшие ряды на холме и не вернулись.

Успех был таков, что нормандцы стали использовать это как тактический прием. В течение дня они неоднократно изображали притворное отступление, раз за разом наказывая англосаксов за их непоколебимую доверчивость и постепенно перемалывая войско Гарольда. Эта мясорубка длилась несколько часов – до тех пор, пока сам Гарольд не был убит. Вероятно, он погиб от стрелы, вонзившейся в глаз (хотя это не точно), после чего строй англичан рассыпался и они отступили. Огромное количество важнейших действующих лиц англосаксонской политики остались лежать мертвыми на поле боя.

Вильгельму повезло победить, но, если бы не удача, он вполне мог и проиграть. В этом вся суть сценариев с подбрасыванием монетки. Как бы ни были равны силы Гарольда и Вильгельма перед битвой, ее исход имел решающее значение. Англосаксонская Англия стояла на коленях. Теперь отвратительная атмосфера Нормандии, сформировавшая характер Вильгельма, сослужила ему хорошую службу. Он привык приводить к покорности воинственных и могучих людей. Остатки англосаксонской знати капитулировали без особого сопротивления.

Эрлы Эдвин и Моркар, не участвовавшие в битве при Гастингсе, предприняли неуклюжую попытку сплотиться вокруг юного Эдгара Этелинга. «А, теперь вы захотели, чтобы я стал королем!» – должно быть, думал он. Но Вильгельм со своим войском до самого нового года колобродил вокруг Лондона, уничтожая любые собранные против него силы и всячески «опустошая» территорию. Это была грубая, но эффективная военная стратегия, которую Вильгельм использовал с блеском. Его воины делали территорию непригодной для жизни людей. Потребовалось совсем немного, чтобы покорить всех оставшихся англосаксонских магнатов, после чего Вильгельм вступил в Лондон и 25 декабря короновался в Вестминстерском аббатстве. Такое вот счастливое Рождество.

Мы наконец-то добрались до главного. Это момент создания нынешнего английского государства, ключевого компонента государства британского. Предприятие, которым сегодня является Соединенное Королевство, было «основано в 1066 году». На Рождество. Все началось с того, что людям пришлось работать в выходной, когда закрыты все банки. Вот уж свезло так свезло.

Вильгельм Завоеватель вряд ли назвал бы это началом. Он бы сказал, что это продолжение, реставрация, – почти как Альфред и Этельстан, которые за пару столетий до этого расширяли свою власть под той же вывеской. Он подчеркнул бы законность своих притязаний, представив себя легитимным наследником Эдуарда Исповедника, а никаким не иноземным захватчиком. В «Книге Судного дня» (The Domesday Book) – материалах поземельной переписи, проведенной в Англии по приказу Вильгельма ближе к концу его правления, – то и дело упоминается «день, когда король Эдуард был жив и мертв». Это поэтичный, хотя и витиеватый (одно не исключает другого) способ указать на день его смерти. В тот день, как упорно доказывали нормандцы, Вильгельм получил право быть королем. Его власть была именно что законным продолжением правления Эдуарда – после досадного перерыва, случившегося по вине клятвопреступника и узурпатора Гарольда.

Но это действительно было началом. Лучшей иллюстрацией тому служит уже отмеченный факт, что нумерация наших монархов начинается именно с этого момента. Ну, не то чтобы прямо начинается – английским монархам не присваивали порядковые номера еще в течение нескольких столетий. Но когда система нумерации была введена, никому даже в голову не пришло включить в этот счет королей, правивших до нормандского завоевания. Потомкам было совершенно очевидно, что все началось с нуля, а не просто продолжилось.

В самом начале своего правления Вильгельм пытался взаимодействовать с остатками донормандской знати, но после первых нескольких лет, омраченных восстаниями, он сменил тактику. Весь правящий класс англосаксов был заменен нормандскими аристократами, которых Вильгельм привез с собой. Владельцами Англии стали совершенно новые люди.

Это невозможно было оправдать мнимой легитимностью. Лишение целого правящего класса его прав и собственности никак не вытекало из того, что Эдуард Исповедник якобы выбрал своим преемником Вильгельма, или из того, что Гарольд нарушил клятву, или из того, что нормандцев поддержал римский папа. Главным основанием было фактическое владение. Каждый из нас при вторжении рисковал собой, мы могли погибнуть в битве, однако ж не погибли. Мы одержали победу, и теперь мы будем пользоваться страной, которую захватили силой.

Ровно так все и было. По сей день самые высокородные представители британской аристократии хвалятся своим нормандским происхождением. Викторианцы при всей их любви к Альфреду Великому были буквально одержимы «нормандской кровью». «Мои предки пришли с Вильгельмом Завоевателем» – это потолок, ничего более традиционного и представить себе нельзя.

Аристократическое стремление к превосходству над окружающими базируется на древних родословных и старшинстве – чем старше, тем знатнее, а чем знатнее, тем престижнее. В теории любой, кто сможет проследить своих предков до англосаксонской знати, будет иметь на руках козырную карту сноба – за исключением тех, кто сможет объявить себя потомком Карла Великого, Юлия Цезаря или Иисуса. Довольно много европейских аристократов могут заявить о своем происхождении от Карла Великого. Габсбурги некогда утверждали, будто являются потомками Юлия Цезаря, но, само собой разумеется, это чушь собачья. Что касается Иисуса, то он, похоже, вознесся на небеса, так и не оставив потомства (что бы там ни говорил Дэн Браун).

Англосаксонская знать была отстранена от власти и низведена до полного ничтожества – когда уже никто не обращает внимания на вашу родословную и когда спесь типа «я знатнее, чем это нормандское хамье» не находит никакого отклика. Самая престижная генеалогия в Англии – быть потомком воров и головорезов. Но это нормально, потому что а) они были ворами и головорезами очень и очень давно и б) они были крайне успешными ворами и головорезами. Разумеется, при этом нам не следует забывать, что англосаксонские короли и знать, по всей вероятности, тоже происходили от воров и головорезов, хотя более густая мгла веков позволяет им краснеть из-за этого в еще меньшей степени.

Лично меня все это вгоняет в полнейший ступор. Похоже, это абсолютное признание того факта, что вокруг нас творится сплошной кошмар. Никакой справедливости нет и в помине, есть только сила. Основы нашего государства, статус той семьи, герб которой висит в каждом зале суда в стране, зиждутся на завоевании – то есть на вооруженном грабеже. Жестокая реальность – появление совершенно новых людей, отдающих приказы и владеющих всем вокруг, – быстро стала очевидной и по прошествии нескольких столетий перестала вызывать отторжение.

Мои слова не направлены против королевской семьи и не являются пропагандой республиканского строя. Напротив, я думаю, что глубоко укоренившееся и в какой-то мере открыто признаваемое лицемерие, с которым наше государство формулирует смысл своего существования, – это на самом деле даже здорово. Девиз британских монархов – Dieu et mon droit, «Бог и мое право», но все это они заполучили, учинив грабеж со взломом. Речь не только о короне – но и о практически всей земле в стране.

«Право» было, мягко говоря, сомнительным, а участие Бога, несмотря на присланный папой штандарт, приписывается задним числом в случае успеха предприятия. Если вам что-то сходит с рук, Бог явно на вашей стороне. Когда кто-то крадет ваш мобильный телефон, помните: Вильгельм Завоеватель доказал бы, что так вам и надо, потому что где-то вы согрешили. Бог был на стороне вора и хотел, чтобы тот завладел вашей собственностью и обменял ее на дозу первоклассного героина.

Мне это нравится. Полагаю, что, как только кто-то начинает всерьез верить, будто система правления в основе своей базируется на справедливости и стремлении к прекрасному, он теряет свою бдительность скептика и позволяет неизбежному несовершенству превратиться в нечто поистине инфернальное. Мир никогда не был справедливым, и справедливым его сделать нельзя, а слова о том, что это возможно, глупы или неискренни. Его можно сделать чуточку справедливее, а попыткам сделать его менее справедливым можно противостоять. Оптимистичные реалисты стремятся не к совершенству, а к улучшению.

Англию ждали новые вторжения и завоевания, но каждый раз их задним числом оправдывали, говоря, что это никакие не завоевания. Согласно официальной версии, это были реставрации – в том или ином виде. Вильгельм в 1066 году пытался выдать такую же официальную версию. Это, собственно, единственное, чего ему не удалось.

Нет, это было именно завоевание, решили потомки, то есть захват страны силой оружия. Возникает ощущение, будто Вильгельм был излишне скромен, когда напирал на то, что он законный король благодаря Божьей помощи. Да нет, он и сам не промах, везде поспел: захватчик, завоеватель, успешный и сексапильный подонок. Великолепный сукин сын, который присвоил себе целую страну, что, по мнению тех же потомков, было почти что неосуществимым подвигом.

Вот так выглядит доминирующий нарратив – а что там было по правде, никому до этого дела нет. Все эти вторжения, низложения, гражданские войны и смены правительств – не более чем мелкие отклонения от магистральной линии. Англия была завоевана в 1066 году, и точка. Официально заявлено: с тех пор ничего не менялось. Это стало началом английской истории, а также, в каком-то смысле, ее концом.

Чем закончилась история с Вильгельмом Завоевателем? Тем же, что и с Джеймсом Бондом, – он взорвался.

Вообще, это довольно странный вопрос: «Что случилось в самом конце?» Если взглянуть на него с исторической точки зрения, он подразумевает, что произошедшее в финале равноценно всей прочей сумме событий, что конец – самое важное и определяющее. Но жизнь не вписывается в турнирное расписание. Для смертных существ сосредоточиваться на заключительном событии – довольно пессимистичный взгляд на вещи. В финале мы все умираем. Но это не обязательно главное, что можно о нас сказать.

Тем не менее конец нередко затмевает все, что ему предшествовало. История изобилует примерами людей, умерших в нищете, несмотря на то что они были великими художниками, музыкантами или изобрели вулканизированную резину[40]. Жалкая кончина бросает мрачную тень на все их достижения. Из-за нее все их усилия кажутся тщетными – ох, это неспроста, что судьба оказалась к ним несправедлива. И точно так же, когда отвратительные нам люди заканчивают свою жизнь ужасным образом, нам кажется, будто справедливость восторжествовала, – хотя в этом тоже нет никакого смысла. То, что случилось в конце с Адольфом Гитлером, было ровно то, чего он заслуживал, однако восстановлению справедливости это никак не помогло и ничего не исправило.

Я, собственно, и не собирался выяснять, чем дело кончилось в случае с Джеймсом Бондом. Он же выдуманный персонаж. Он может прожить жизнь без начала и без конца. Нет никакой острой необходимости вводить в сюжет эти элементы. А теперь вообразите мое удивление, когда я, решившись выбраться в кино, чтобы немного развеяться после лондонского локдауна и посмотреть очередной фильм бондианы, обнаружил, что (осторожно, спойлер!) главный персонаж погибает.

Черт побери, я был в ярости. Я-то настроился скоротать приятный вечерок. Сначала мы зашли в Pizza Express. В супермодном кинотеатре нам прямо к нашим креслам принесли попкорн и шоколадные батончики. И после всего этого, в самом конце фильма «Не время умирать» (No Time to Die), Джеймс Бонд погибает от взрыва. Да, он просто взял и умер. И это в разгар пандемии, когда чего-чего, а этого добра и так более чем достаточно, мало, что ли, людей умерло? Извините, конечно, если вы только сейчас об этом узнали, но это один из самых вопиющих сценарных просчетов, щедро оплаченных Голливудом.

Базовая предпосылка любого фильма бондианы: Джеймс Бонд всегда остается в живых. Это – основа основ всей франшизы. Предполагается, что вы будете смотреть и наслаждаться тем, с какой захватывающей изобретательностью главный герой уворачивается от смерти. Фильм порывает с этой мудрой традицией, и то, что многие рецензенты сочли его талантливым, интересным, атмосферным или реалистичным – одним словом, хорошим и уж во всяком случае лучше тех, где Бонд остается в живых, – показывает, насколько же измельчал, до какой степени утратил непосредственность восприятия, как распух буквально от бессовестного самодовольства нынешний кинокритик.

Честно говоря, всю творческую команду, вплоть до Барбары Брокколи и Дэниела Крейга, надо бы поставить к стенке и подвергнуть беспощадной проработке. А еще лучше – заставить их держать ответ перед призраком Яна Флеминга, который, умирая, оставил свое знаменитое творение живым и остроумным. Он-то, наверное, полагал, что его обаятельный негодяй находится в надежных руках. Ан нет: дочери одного из продюсеров, которому он продал права на экранизацию, явилась в голову идея получше. Ей достало ума бросить его на острове, подавленного и страдающего от одиночества, погруженного в мысли о том, что он больше никогда не увидит свою собственную дочь (о да, еще раньше он превратился в примерного семьянина!), а к острову тем временем неумолимо приближаются крылатые ракеты флота Ее Величества.

Возможно, вам кажется, что в этой главе слишком много Джеймса Бонда. Прошу прощения. Я просто хочу сказать, что тот печальный и одинокий конец, к которому приговорили Бонда создатели фильма, бросает тень на все остальные моменты его жизни, изображенные на экране. Этот фильм уже вошел в канон бондианы, поэтому теперь это часть его биографии. Таков сюжет этой истории, и притворяться, будто это не так, – все равно что читать роман о Пуаро и верить в иную разгадку головоломки, чем та, которую дает сыщик. Теперь нам никуда не деться от того факта, что все пережитое Бондом в других фильмах франшизы – каждый наполненный элегантной иронией жест, каждая шутка, перестрелка или любовная интрига – все это происходило с человеком, которому суждено умереть молодым, в одиночестве и с разбитым сердцем.

Это прискорбное положение вещей – так, обещаю, что вернусь к королям Англии буквально через минуту! – еще больше усугубляется словами, появляющимися на экране в конце титров: «Джеймс Бонд вернется». Это традиция франшизы, как, собственно, и правило, что Джеймс Бонд всегда остается в живых, – но что это означает в данном случае? Очевидно, что продюсеры стремятся любой ценой сохранять интригу, надеясь заработать на следующем фильме, – но будет ли это приквел, посвященный более раннему периоду жизни Бонда, то есть он окажется еще одной кинокартиной, омраченной знанием о его безрадостной кончине? Или же выяснится, что он все-таки не умер, и в таком случае «Не время умирать» станет первым фильмом бондианы, который заканчивается не фантастически жизнеутверждающим триумфом главного героя, а жалкой и бессодержательной претензией на художественную изысканность, которая, вот те на, оказалась всего-навсего неуклюжим розыгрышем? В любом случае этот поганый финал все портит.

Вот ровно та же история произошла и с Вильгельмом Завоевателем. Но тут, по крайней мере, это была его судьба, а не чье-то художественное решение. Его тело лопнуло, а внутренности вывалились наружу, когда монахи в Кане пытались втиснуть его раздувшийся труп в саркофаг, который оказался для него слишком тесен. Стремительно распространившееся вслед за взрывом зловоние изрядно подпортило торжественную обстановку похорон.

Таким его видели в последний раз. То, что этому предшествовало, выглядело ненамного достойнее. Вздутие живота, из-за которого тело пришлось буквально втискивать в саркофаг, произошло отчасти до, а отчасти после смерти. На склоне лет Вильгельм немного прибавил в весе, что совсем не соответствует воображаемому облику человека, победившего в битве при Гастингсе. В этом есть своя мрачная сентиментальность, признак банальной человеческой слабости, которая портит парадный образ победоносного воина. Сразу же представляешь себе угрюмого старого толстяка с покрасневшей физиономией. От ведомого Богом рыцаря до ненасытного обжоры.

Если в загробной жизни ему действительно случится вступить в перепалку с Генрихом VIII и дело дойдет до рукопашной, все может закончиться куда более тесным контактом, чем я поначалу представлял. Это будет напоминать поединок двух состарившихся сумоистов, только с коронами на головах. Все зависит от того, какая форма материального воплощения предусмотрена для обитателей этой части загробного мира. Они могут быть такими, какими были в расцвете лет или на момент смерти, – или такими, какими их представляет себе большинство людей. Это сильно повлияет на ход потасовки между королем Билли и королем Гарри, а также заставит задаться другими, более философскими вопросами на тему того, что же, черт возьми, такое творится на белом свете.

Телесная немощь этих правителей вынуждает меня вспомнить, что у Наполеона был геморрой. Именно из-за него он не смог сесть на коня в битве при Ватерлоо. Он был блестящим полководцем, непревзойденным администратором, беспощадным тираном и феноменальным циником в политике. Но вдобавок он был весьма дородным малым, который в тот день, когда решалась его судьба, больше всего думал о боли в своей заднице. Если он пребывает в той же загробной жизни, что и Кеннет Уильямс[41], надеюсь, тот сможет одолжить императору тюбик «Анусола».

В 1087 году Вильгельм, которому к тому времени было уже под шестьдесят, отправился в военный поход против Филиппа I, короля франков (по сути, Франции, но так ее пока не называли). Вильгельм, невзирая на возраст и ожирение, решил напасть на город Мант, но буквально застрял под ним. А затем он упал с лошади, и рожок седла застрял в нем, прямо в его огромном новообретенном брюхе. В результате он получил тяжелую травму, и лучшее, что могли присоветовать ему тогдашние врачи, было просто настроиться на долгую и мучительную агонию. Приказав отнести себя в монастырь на окраине Руана, Вильгельм последовал этой рекомендации.

Когда он наконец испустил дух и все знатные особы бросились врассыпную, надеясь гарантировать себе будущее уже при новом правителе, кто бы им ни оказался, слуги забрали из комнаты и сняли с трупа все ценное, после чего сбежали. И вот лежит Завоеватель – одинокий, ничем не покрытый и уже начинающий разлагаться. Жуть.

Одному рыцарю довольно скромного происхождения пришлось заняться перевозкой тела за восемьдесят миль из Руана в Кан, где Вильгельм якобы желал быть похороненным в одном из основанных им аббатств. Это была единственная часть похорон, которая прошла в соответствии с его пожеланиями. Вначале похороны были омрачены пожаром в городе, затем странным скандалом, когда один из прихожан заявил, что церковь возведена на земле, принадлежавшей его семье, незаконно, и, наконец, вышеупомянутой детонацией королевских кишок. Такой-то вот конец ожидал его.

Историки часто спорят о том, насколько радикально Англия изменилась в результате нормандского завоевания. Проблема заключается в том, что это обсуждают историки, а не, скажем, специалисты по точным наукам: историкам плохо дается измерение чего бы то ни было. Ученые-естественники сразу сказали бы, что, если вы пытаетесь определить масштаб какого-то явления, первое, что вам нужно, это объективная измерительная шкала – в данном случае измерительная шкала уровня радикальности перемен. Они бы придумали для этого специальную единицу СИ[42], и тогда последствия нормандского завоевания мы могли бы выразить в цифровом значении, а затем сравнить его, скажем, с уровнем радикальности перемен, вызванных революцией в России, плаваниями Христофора Колумба или изобретением сифонов для приготовления газировки в домашних условиях.

Все, чем располагают историки, это слова – главным образом прилагательные и им подобные. «Небольшой», «колоссальный», «фундаментальный», «поверхностный». А также целые фразы: «не такой масштабный, как считалось прежде», «гораздо более значительный, чем еще недавно предполагалось большинством исследователей» и тому подобные. О событиях прошлого историки часто говорят лишь то, что можно сравнить с предыдущими высказываниями других историков по тому же поводу, а не то, чего ранее никто не знал.

Причина разногласий по поводу события, приведшего к «достаточно серьезным переменам» (с чем, как мне кажется, мы все могли бы согласиться), заключается в том, что здесь в игру вступают взаимные предубеждения историков. Это происходит потому, что социальной стратой, затронутой нормандским завоеванием в первую очередь, был правящий класс. Историков, полагающих, что завоевание повлекло за собой масштабные перемены, начинают подозревать в том, что их заботит лишь судьба элитариев, а в качестве подоплеки таких взглядов называют либо снобизм, либо лень. Снобизм – потому что их якобы интересуют только жизни и судьбы королей, эрлов и так далее, а лень – потому что, в отличие от рядовых крестьян или рабов, такие люди оставляют после себя намного больше письменных памятников, статуй и сооружений, поэтому их намерения и поступки гораздо легче отследить.

Да, вы не ослышались – рабов! Для средневековой эпохи звучит неожиданно, не правда ли? В конце XI века в Англии по-прежнему было довольно много рабов. Не крепостных, не обычных крестьян, чьи права и свободы, по современным меркам, были сильно урезаны, а настоящих рабов в полном смысле слова, типа «Сколько ты хочешь вон за того здоровяка, который стоит и щурится одним глазом?». Прямо как у римлян. Похоже, это был единственный важный аспект римской цивилизации, который по-настоящему полюбился англосаксам. Забавные ребята.

Нормандцы были скорее противниками рабства. Не то чтобы они активно его запрещали – согласно «Книге Судного дня», в 1086 году рабами были более десяти процентов населения. Но Вильгельм запретил продажу английских рабов за границу, что затормозило экспортный рынок, и под влиянием нормандской аристократии эта практика постепенно пришла в упадок. Приблизительно к 1200 году рабов в Англии не осталось.

«Следовательно, у обычных людей, – говорят одни историки другим историкам, – все могло быть совсем не так плохо, как у представителей англосаксонской знати, на которых вы так зациклены, несмотря на то что они гораздо менее значимы, чем миллионы бедняков и урожайность полей!» И вполне возможно, что для многих рядовых крестьян нормандское завоевание почти ничего не изменило. Ощутимых перемен к худшему было очень мало – не в последнюю очередь потому, что Вильгельм перенял давно сложившуюся англосаксонскую государственную и административную систему, которую Этельреду удалось не разрушить и в которую Кнуты предпочитали не вмешиваться, так что она сохранилась в достаточно приличном состоянии. Англия, по меркам того времени, была хорошо обустроенным королевством, захватить такое – одно удовольствие: это как новый дом, куда вы переезжаете и где не надо два часа шарить глазами по стенам, чтобы найти выключатели и розетки: все ровно там, где надо, удобно и аккуратно. Собственно, как раз именно эта готовая инфраструктура позволила Вильгельму реализовать такой масштабный проект, как его хваленая «Книга Судного дня».

Тем не менее трудно поверить, что крестьяне вовсе не заметили смены руководящего звена. Во-первых, пришельцы говорили на другом языке. Древнеанглийский, то есть язык англосаксов, перестал использоваться аристократией и административным аппаратом королевства. Ему на смену пришли латынь и нормандский диалект французского, и в качестве письменного языка он практически исчез.

Это в корне отличается от ситуации, когда в речи лидеров слышно лишь пижонское произношение. Когда такие люди, как Дэвид Кэмерон, выговаривают слова round и pound чуть иначе, чем носители нормативного британского произношения, мы начинаем догадываться, что он-то как раз из того сорта людей – малость отличающегося от большинства тех, кем они жаждут управлять. Однако ж представьте, если бы выпускники Итона из кабинета министров вместо этого говорили просто по-французски. Впрочем, даже и это не сделало бы их слишком чужими в наших глазах: в конце концов, многие из нас учили французский в школе или бывали во Франции. Все было так, как если бы наши ведущие политики вдруг заговорили по-венгерски или по-японски.

Такое положение продлилось довольно долго. Королевская семья и аристократия в Англии на протяжении целых столетий продолжали использовать не тот же язык, что подавляющее большинство населения страны. Английский же (к тому моменту уже среднеанглийский, а не древнеанглийский) стал официальным языком при дворе только в 1362 году, а в органах власти – лишь в начале XV века, в эпоху правления Генриха V.

По этой причине мясо, которое мы едим, и животные, от которых оно получено, в современном английском часто обозначаются разными словами: beef «говядина» – cow «корова», pork «свинина» – pig «свинья», mutton «баранина» – sheep «овца». Это вовсе не деликатная попытка утаить, какую именно безропотную скотину потребовалось забить для приготовления обеда. Дело в том, что в Средние века мясо ели только богатые, а после нормандского завоевания все богатые говорили по-французски. Французские названия животных – bœuf, porc, mouton – превратились в наименования пищи, тогда как исконно английские слова стали обозначать животных в тех ситуациях, когда крестьяне непосредственно имели с ними дело: выращивали и откармливали их – после чего те уже попадали на стол к аристократам.

Еще одна перемена, которую, должно быть, заметили даже простолюдины, – это зáмки. Я не имею в виду изменение внешнего облика замков, я имею в виду сам факт их появления. Замков не было, не было, а потом раз – и они уже стоят себе по всей стране.

Мысль о том, что замки – это нечто новое, звучит необычно. Наверное, современная молодежь точно так же относится к компакт-дискам. Разумеется, само по себе фортификационное искусство не было в новинку. Крепости существовали еще в железном веке, а римляне вообще строили их тысячами. Англосаксы для обороны от викингов научились строить укрепленные города, так называемые бурги. Но замки как сооружения, подвластные местным сеньорам или короне и служившие в качестве опорного пункта для реализации господства над прилегающими землями и поселениями, появились вместе с нормандцами. В самом буквальном смысле. При вторжении они везли на своих кораблях деревянные замки в разобранном виде. Самоуверенные ублюдки.

На континенте замки существовали уже около двухсот лет, и нормандцы видели в них ключевое средство контроля над только что завоеванной страной. Они понатыкали свои деревянные замки повсюду – пятьсот штук всего за двадцать лет, обычно с видом на окрестные города и деревни.

Стандартная конструкция предусматривала наличие центральной цитадели – донжона, расположенного на небольшом холме, который часто насыпали искусственно. Такой холм назывался «мотт» (motte). Это слово немного сбивает с толку, потому что у замка также был ров, который по-английски называется moat[43]. Один – углубление в земле, другой – нечто возвышающееся над ее поверхностью. Полагаю, можно было насыпать мотт, выкопав moat (подобную технику применяют при сооружении замков из песка). Рядом с моттом и в окружении рва располагалась штука под названием «бейли» (bailey), которая представляла собой огороженный частоколом двор, где размещались хозяйственные постройки замка – кухня, часовня, уборная и т. д. Историки называют такие замки «мотт и бейли», намеренно игнорируя тот факт, что ров и донжон – гораздо более интересные элементы конструкции.

Эти деревянные замки постепенно превращались в каменные, благодаря чему у нас сегодня так много живописных руин, среди которых приятно прогуливаться. А в случае с Лондонским Тауэром и Виндзорским замком – несколько настолько живописных, что викторианцы даже отреставрировали их, придав им тот вид, который, по их мнению, приличествует историческим памятникам. Чистенький то есть и аккуратный.

Ничего из вышеперечисленного не дает ответа на самый важный, с нашей точки зрения, вопрос, касающийся нормандского завоевания: как нам следует к нему относиться? От ответа историков толку мало. Они скажут, что мы должны относиться к нему иначе, чем историки прошлого. Они всегда так говорят. Они носятся со своим мягким ревизионизмом как с писаной торбой – и оценивают все только в сравнительной перспективе. Завоевание имело большее или меньшее значение, его последствия были лучше или хуже, чем считалось прежде. Но в чем именно это выражается?

Как вы уже знаете, в битве при Гастингсе я, как и большинство британских школьников, на стороне Гарольда. Но далее в школьной истории происходит смена нарратива. Внезапно начинаются восторги типа «ах, взгляните на эти живописные замки», нормандская архитектура в церквях (особое внимание следует обратить на изогнутые арки с округлой верхней частью – странным образом, выглядит нормандский стиль современнее, чем появившаяся позже готическая архитектура), а также пресловутая «Книга Судного дня».

Скажем честно: «Книга Судного дня» не так уж и впечатляет. Это просто потрепанная старая книга. Вернее, пара потрепанных старых книг. Древняя стопка недописанных бумаг на тему того, какой была Англия. Никто в последние триста лет не стал бы ею восхищаться. Во всяком случае, добровольно, по зову сердца. Меня такой макулатурой обеспечивает мой финансовый консультант – раз в год, так у него еще и побольше будет. Даремский собор – да, впечатляет, а вот «Книга Судного дня» – просто жалкие каракули.

Причина, по которой «Книгу Судного дня» считают чем-то феноменальным и постоянно цитируют, двоякая. Во-первых, она очень помогает при изучении событий, происходивших в Англии после завоевания. Если это ваша профессия, то за доступ к такому ресурсу невозможно не испытывать благодарность. Она даже начнет вам нравиться. Примерно так же я воспринимаю сервис карт «Гугла». А во-вторых, потому что в процессе объяснения исключительной якобы ценности этой книги вы можете довольно точно донести до своего слушателя суть той эпохи, избежав при этом откровенного негатива.

Это – говорят нам, и тут есть свой резон – эпоха, для которой даже такая довольно скромная попытка проанализировать и изучить свою страну была огромным достижением. Ни о какой случайности не может быть и речи – судя по всему, король действительно к этому стремился, потому что на данном историческом этапе подобный уровень организации государства, пусть даже на короткий период, был чем-то из ряда вон выходящим. Это такой завуалированный способ сказать, что на самом деле перед нами очень примитивное общество. То есть в административном отношении Англия, возможно, и была развита чуть лучше, чем большинство стран Европы, но по современным меркам это все ни о чем. Сплошная драка в грязи – а вот оперы как не было, так и нет.

Но вот стала ли жизнь хуже по сравнению с тем, что было раньше? Для северян – безусловно. «Книга Судного дня» не оставляет в этом сомнений, то и дело упоминая об «обезлюдевших» территориях в Йоркшире. Это стало результатом так называемого «опустошения Севера», которое правильнее было бы назвать «о-Вилли-сношением Севера»[44], потому что Север был им самым натуральным образом изнасилован.

Речь о событиях, произошедших зимой 1069–1070 годов. Таков был ответ Вильгельма на многочисленные восстания в Северной Англии в поддержку Эдгара Этелинга, который нацелился на возвращение домой. Север отличался от остальной страны, и Вильгельм знал об этом не понаслышке. Там по-прежнему сильно ощущалось влияние датчан, и поздние англосаксонские короли никогда не контролировали Север столь же прочно, как Уэссекс и Мерсию. Готовясь к восстанию, Эдгар Этелинг обратился за поддержкой к королю Дании Свейну II, племяннику Кнута, который отвоевал Англию у деда Эдгара, Эдмунда Железнобокого. В общем, они вроде как попытались собраться всей своей донормандской бандой, и в 1069 году Эдгар с датчанами ненадолго занял Йорк.

Нетрудно понять, почему это так взбесило Вильгельма. Он ведь не знал, что после нормандского завоевания англо-датский конфликт полностью себя исчерпал. Прошло всего три года с тех пор, как он отвоевал королевство у очень упертого англо-датского узурпатора (с точки зрения Вильгельма). Как и все английские короли, он должен был опасаться датской угрозы не меньше, чем современные немцы боятся гиперинфляции. Но когда Вильгельм с войском подошел к Йорку, Эдгар успел бежать ко двору короля Шотландии Малькольма III, а датчане вернулись на свои корабли.

Биться оказалось не с кем, поэтому Вильгельм откупился от датчан (удивительно, что успешным королям типа Вильгельма и Альфреда Великого это то и дело сходило с рук, хотя в прочих случаях такая стратегия нередко оборачивалась катастрофой), а затем решил «опустошить» Север. Его войска разбрелись по стране, убивая людей и сжигая деревни, зерно и амбары с припасами. Расчет был на то, что врагам короля больше не удастся кормиться с этой территории. Побочным эффектом стало то, что там вообще никто больше не мог себя прокормить.

Некоторые историки называют это актом геноцида, другие говорят, что это была всего лишь обычная для той эпохи жестокость. Я не думаю, что эти точки зрения исключают друг друга. Но в любом случае здесь ярко проявилась беспощадность Вильгельма. У него было суровое детство: он унаследовал герцогство, будучи незаконнорожденным ребенком, его передавали от одного могущественного опекуна к другому, а вокруг кипела анархия и не прекращалась борьба за власть. До того, как покорять Англию, ему пришлось завоевывать то, что номинально считалось его собственным герцогством, – а это требовало силы и демонстрации силы. Я не говорю, что он превратился в психопата с очерствевшей от пережитых потрясений душой, но он явно был не тем человеком, который, увидев резвящегося на полянке ягненка, на полгода превращается в вегетарианца. Не исключено, что его безжалостность и была тем качеством, которое сыграло решающую роль в его успехе.

В средневековой политике сомнения – очень опасная вещь. Мы уже не раз видели, как сомнения относительно порядка наследования порождали кровопролитие и раздоры, и будем наблюдать это и дальше. От такого и заскучать недолго. Ключевой навык средневекового правителя – способность устранять сомнения, а безжалостность – его неотъемлемая часть. Когда все знают, что на любую попытку перечить королю тот немедленно ответит рефлекторной жестокостью, невзирая на лица и причины, это придает некоторую уверенность в завтрашнем дне.

Это внушает мысль, что с любыми мятежниками, нарушившими покой короля, разберутся очень быстро, так что вам не придется страдать от царящего в стране беззакония. К тому же, если вы крупный барон и сами подумываете о восстании, это убеждает вас в бесперспективности такого поступка. Никто не назовет вас дураком, если вы не станете шатать трон и не поддержите очередного претендента, который в случае успеха обещает вам великие почести. Вам не придется гадать, стоит ли поднимать мятежи, потому что вы точно знаете, что риск того не стоит. Это очевидно. Все знают, кто самый главный, – можно расслабиться.

С одной стороны, опустошение Севера делает Вильгельма геноцидальным маньяком, но при этом оно же свидетельствует о том, что он понимал существовавшие на тот момент законы правления. Он знал, что ни у кого в стране не должно остаться никаких неясностей относительно того, что бунт и сговор с датчанами недопустимы. Наступившая ясность изгнала всякие сомнения.

И все же, если бы королем был Гарольд, страна вполне могла обойтись без лишних потрясений. Нет никаких причин полагать, что, расправляясь с восставшими, он был бы менее жесток, – похоже, он тоже хорошо понимал, в чем состоит профессиональный долг правителя в современную ему эпоху. Но со столь массовым недовольством ему не пришлось бы столкнуться, поскольку он правил бы Англией с согласия и при поддержке англосаксонского правящего класса. И опустошения (в его случае это слово – harrying – выглядит более уместно) в таких масштабах не потребовалось бы, и большинство людей чувствовало бы себя гораздо лучше. Думаю, что моя оценка нормандского завоевания сводится вот к чему: оно стало причиной довольно серьезных перемен, и, говоря в целом, для людей той эпохи было бы лучше, если бы его не было. Я чувствую то же самое, когда от меня требуют обновить операционную систему.

Не хочу больше на этом задерживаться, потому что теперь мы и так на несколько веков застрянем с франкоязычной элитой, живущей в замках и постоянно оглядывающейся на то, что там нового во Франции. Кто-то скажет, что эта элита никуда не делась и поныне. Ладно, раз все равно никуда от этого не деться, давайте хотя бы попробуем получить от этого удовольствие.

У вас есть любимое место, где вы проводите отпуск? Славное местечко, ассоциирующееся у вас с солнцем и детством? Может быть, это Корнуолл, Озерный край или Северный Уэльс? Нет, солнце – это чересчур. Лучше моросящий дождик и мороженое. Лично я обожаю Нью-Форест – мы с семьей провели там много счастливых моментов. Пусть это прозвучит напыщенно, но, оказывается, это то общее, что объединяет меня с английской королевской семьей XI века. Потомки Вильгельма Завоевателя любили Нью-Форест. Они просто его обожали. Не кто иной, как Вильгельм, в 1079 году или около того объявил лес собственностью короны, и он оставался ею до тех пор, пока в 2005 году не стал национальным парком. Они проводили там много времени. Там у них было свое укромное местечко. Оно называлось Нью-Форест («Новый лес»).

Как только вам начинает казаться, что вы нащупали путь к пониманию этих странных людей, потому что обнаружили в них нечто знакомое помимо потребности в пище и насыщении крови кислородом – в данном случае то, что им нравился Нью-Форест, – все становится еще причудливее. У Вильгельма было четверо сыновей, и двое из них погибли как раз в Нью-Форесте. Разумеется, совершенно случайно, во время охоты. Но не одновременно. Второй сын Вильгельма, Ричард, погиб там в 1070 году, а третий, Вильгельм Руфус (т. е. «Рыжий»), – в 1100 году.

Это означает – и, на мой взгляд, это очень странно даже для беспощадного опустошителя Севера, – что после первого случая они продолжали туда ездить. То, что один из них там погиб, ничуть не беспокоило остальных. Лес не вызывал у них никаких негативных, если не сказать болезненных, ассоциаций. В его атмосфере не ощущалось ничего такого, что портило бы им настроение. У этих людей имелся широчайший выбор других вариантов отдыха (я имею в виду, других мест, куда они могли бы поехать на охоту, потому что ничем, кроме охоты, они совершенно точно заниматься не собирались). Но нет, они решили остаться в Нью-Форесте. «Что ж, нам всем когда-нибудь предстоит отправиться на тот свет, а прекрасный лес – это как-никак прекрасный лес» – таково было их убеждение.

Так же как «Книга Судного дня», пониманию которой нужно учиться, этот совершенно иной тип отношений внутри семьи служит хорошей иллюстрацией того, насколько далека от нас та эпоха. Королевские супружеские пары и их дети не были эмоционально близки друг с другом в современном смысле слова. Они часто относились к ближайшим членам семьи с нескрываемым презрением, нередко переходящим в открытую вражду.

У Вильгельма было семеро детей, которые пережили его, – четыре дочери и три сына. У старшего сына, Роберта, отношения с отцом складывались непросто. Все началось с того, что Вильгельм дал ему прозвище Куртгёз, что означает «короткие штанишки». Если это и было сделано в порыве отцовской любви, то любовь стерлась гораздо раньше, чем прозвище.

Первый раз Роберт восстал против отца примерно в шестнадцать лет. Это случилось после того, как два его младших брата (из тех, что не умерли еще раньше) – Вильгельм Рыжий и Генрих – вылили ему на голову переполненный ночной горшок. Я не шучу. Конечно, они ничего не знали о микробах, но тем не менее. Возникает ощущение, что эти люди были засранцами не только в переносном смысле. По итогам последовавшей негигиеничной потасовки король Вильгельм, по мнению Роберта, не наказал двух обгадивших его сорванцов должным образом, поэтому он хлопнул дверью и попытался взять штурмом один из отцовских замков. Безуспешно.

Несмотря на столь невыразительное начало, мятежи стали для Роберта своего рода хобби, и до самой смерти отца он вел бунтарскую жизнь. Его мать, королева Матильда, относилась к нему с бóльшим участием, чем отец. К ярости Вильгельма, ее уличили в том, что она тайно присылает сыну деньги. В 1080 году, на Пасху, она поспособствовала их примирению, но вскоре после ее смерти в 1083 году они снова рассорились.

Когда Вильгельм лежал в монастыре с гноящейся раной и из всего списка земных дел ему оставалось только разделить свои владения, умереть и лопнуть, он чуть было не лишил своего старшего сына наследства. Англия, конечно же, должна была отойти Вильгельму Рыжему, его любимому сыну. Однако нормандские феодалы настаивали на том, чтобы их герцогство унаследовал Роберт, как изначально и планировалось. Именно об этом Вильгельм неоднократно и во всеуслышание заявлял ранее, а в Нормандии, в отличие от Англии, в то время уже существовала прочная традиция первородства, восходящая к Роллону. Ради того, чтобы уберечь подданных от чреватых конфликтами сомнительных решений, умирающий герцог смилостивился и все-таки оставил свои родовые земли Роберту. Его самый младший сын, Генрих, получил только деньги.

Это оказалось не самым удачным решением. Роберт был легок в общении и учтив (когда не злился на отца), но при этом он, похоже, был еще и ленив, непоследователен, хронически безденежен и в целом невезуч. Вильгельм же Рыжий был слеплен из более густого теста. Между тем многие крупные феодалы владели землями как в Нормандии, так и в Англии и не желали оказаться перед необходимостью выбора.

Роберт, как, вероятно, думали некоторые сеньоры, будет правителем мягкотелым. Наверное, в их рассуждениях был свой резон – он постоянно нуждался в деньгах, что делало его сговорчивым. Но подобные слабые фигуры сеют вокруг себя сомнения, а именно этого Вильгельм Завоеватель и пытался избежать, отдавая ему герцогство. И я не устану повторять, что сомнения, особенно сомнения в дееспособности будущего правителя, являются величайшим препятствием для спокойной жизни баронов средневекового королевства, а именно такой жизни – я решительно настаиваю на этом – и желало большинство людей.

Иногда говорят, что для торжества зла достаточно того, чтобы хорошие люди ничего не делали[45]. Этот восс постулат кажется мне довольно нелепым. На мой взгляд, дать хорошим людям возможность ничего не делать – это и есть цель цивилизации.

Нет, я не собираюсь заводить привычку начинать каждую главу с рассказа о том, как умер тот или иной правитель. Впрочем, об этой смерти я уже упоминал, поэтому не думаю, что испорчу интригу: Вильгельм II погиб в 1100 году в результате несчастного случая, произошедшего с ним во время охоты в Нью-Форесте. Некоторые говорят, что это не было несчастным случаем. Другие с ними спорят. Полагаю, уже слишком поздно снимать отпечатки пальцев. Так или иначе, финал известен.

Его называли Вильгельмом Руфусом. Rufus переводится с латыни как «красный», что, вероятно, означает, что у него были рыжие волосы или румяные щеки. В любом случае это прозвище звучит нежнее, чем Куртгёз. Он не был женат и умер бездетным, а в историю вошел как довольно плохой король. Не то чтоб самый худший, но и не из тех, кого можно назвать хорошими парнями. А хорошие парни, если присмотреться к ним повнимательнее, обычно оказываются убийцами большего количества людей, чем Фред Уэст[46], а уж ослепленных ими и вовсе не сосчитать.

Откуда у Руфуса такая сомнительная репутация? Должен признаться, я не совсем это понимаю. В летописях той эпохи сообщается, что он творил ужасные злодеяния: присваивал церковное имущество, позволял своим придворным обкрадывать крестьян, разъезжая со свитой по стране, не назначил нового архиепископа Кентерберийского, нацелившись оставить деньги себе[47], и т. п.

В конце концов он все же назначил нового архиепископа, потому что заболел и решил, что изрядно прогневал Бога. Поэтому в 1093 году он выбрал архиепископа Ансельма, чтобы тот занял место умершего в 1089 году архиепископа Ланфранка, который еще ранее сменил англосакса Стиганда (о нем я уже упоминал). Это три архиепископа подряд, чьи имена оканчиваются на группу согласных. Совпадение? Ну, помимо прочего, это значит, что их требуется произносить тщательно, даже благоговейно, ни в коем случае не проглатывая последний звук. Этот прием наверняка хорошо знаком специалистам по брендингу – уверен, что именно они придумали название Häagen-Dazs[48]. Я и сам подумываю добавить еще одну букву «н» к моему собственному имени в надежде наконец-то получить хоть каплю заслуженного уважения.

Вернемся к недоброжелателям Вильгельма. Кроме прочего, они утверждали (и это, безусловно, было скандальным обвинением в ту эпоху), что он был геем. Разумеется, они выражались иначе. В то время говорили, что Вильгельм предается греху содомии и поощряет «женоподобность» среди своих приближенных. Говорили, что Вильгельм частенько этим грешил, что было очень плохо. Это означало, что он отвратительный король и заслуживает ранней смерти в результате несчастного случая на охоте.

Мы не знаем, был ли он геем или бисексуалом и имеют ли отношение к реальности все те формы половой распущенности, в которых его обвиняют. Возможно, он просто по-хамски вел себя с церковью, и поэтому летописцы, которые все без исключения жили в монастырях, приписывали ему содомию, желая очернить его репутацию. Но откуда они могли об этом узнать, живя в монастыре? В то время практически все короли находились в конфликте с церковными властями из-за непрекращающегося международного спора о том, кто уполномочен назначать епископов – папа римский или правители на местах. Любого из них можно было выставить врагом церкви, так что этому, скорее всего, не стоит придавать большого значения.

Мой скептицизм в вопросе о том, заслуживает ли он свою дурную репутацию, проистекает из двух вещей. Во-первых, его правление никак не назовешь периодом бедствий. Большинство королей, которых у нас принято считать плохими, явно напортачили: Этельред Неразумный, как мы уже видели, а также Стефан, Иоанн, Эдуард II и Ричард III, чьими жизнеописаниями мы еще насладимся. Во всех перечисленных случаях дерьмо попало в вентилятор и это было просто невозможно скрыть. А вот Вильгельм II, судя по всему, правил вполне достойно.

Он унаследовал английский трон при весьма противоречивых обстоятельствах. Многие влиятельные аристократы желали воссоединения Англии и Нормандии, и в самом начале правления они не видели в Вильгельме человека, способного этого добиться. В 1088 году произошло крупное восстание под предводительством его дяди Одо, епископа города Байё. Мятежники выступили в поддержку Роберта Куртгёза. Рыжий оперативно подавил его, как и все последующие восстания. Он расширил границы Англии за счет Шотландии, присоединив Камберленд и Уэстморленд, обезопасил границу с Уэльсом, построив цепочку замков, и к концу своего правления фактически стал также герцогом Нормандии, тем самым воссоединив империю своего отца (с противоположного конца, в отличие от попытки епископа Одо). Этим последним успехом Вильгельм был обязан вопиющей некомпетентности своего брата и его безденежью: Роберт сдал герцогство в аренду Вильгельму за 10 тысяч марок, чтобы оплатить расходы на свое участие в Первом крестовом походе. Вы еще не раз услышите об этих крестовых походах на протяжении пары следующих столетий (надеюсь, я не переоцениваю ваш темп чтения), и позднее я расскажу о них более подробно. Сейчас же достаточно сказать, что они включали в себя боевые действия на Ближнем Востоке и Роберт отправился в них принять в них участие. Вот там ему и место.

Итак, если не прислушиваться ко всем этим россказням о злоупотреблении церковными финансами и воровстве его приближенных (что могло происходить и при любом другом короле), Вильгельм выглядит вполне эффективным правителем. Это подводит меня ко второй причине моего скептицизма, которая касается его возможной сексуальной ориентации. Дело в том, что он умер бездетным. После него не осталось никого, кто был бы заинтересован в сохранении его доброго имени. Многие позднейшие короли ревностно чтили имя Вильгельма Завоевателя и добродетельность его правления, поскольку они являлись его потомками и их права основывались на его праве.

Но ни один из последующих правителей в оправдание своей легитимности не опирался на Вильгельма Рыжего, поэтому его репутация оставалась легкой мишенью для летописцев, вечно выискивавших повод, чтобы придраться. В целом Вильгельм, похоже, был достаточно крепок, последователен, энергичен, тверд и обладал нужными организаторскими способностями, чтобы удержать от распада свои разрозненные владения. Он не был лучшим из средневековых королей, но он и не был одним из тех многих, кто попросту не справлялся с этой работой.

Извините, я понимаю, что вас бесит отсутствие однозначной общей оценки правления Вильгельма II. Я очень надеюсь, что перспектива получить однозначную оценку Вильгельма II не была тем единственным, ради чего вы решили прочитать эту книгу. Боюсь, на его правление можно взглянуть и иначе. Оно продолжалось всего тринадцать лет и, возможно, даже закончилось его насильственной смертью. Независимо от того, так это или нет, существует определенная вероятность, что крушение государственных институтов, в чем, как я только что сказал, оклеветанный Руфус не был повинен, вскоре все равно произошло бы – неминуемо.

Прочие упомянутые мною короли, правление которых в целом оценивается как гораздо более катастрофичное (Этельред и прочие, за исключением Ричарда III), успели процарствовать дольше Вильгельма II, прежде чем все у них рухнуло. Так что его правление, будь оно длиннее, могло обернуться как невыносимой тиранией, так и установлением вполне приемлемого режима.

Мы можем рассуждать об этом абсолютно спокойно, потому что сам Вильгельм, похоже, совершенно не заботился о чьем-либо мнении на свой счет. Это весьма отрадно. Его не волновало, что подумают потомки, что подумают его подданные и (за исключением периода опасной болезни) что подумает вышестоящий начальник. Под начальником я разумею Бога. Вильгельм, естественно, не признавал никого другого, да и Его самого он тоже почти не признавал. В этом он сильно отличался от своего отца.

Вильгельм Завоеватель был очень религиозен. Как мы уже видели, в то время религиозными (по нашим меркам) были абсолютно все, и нет никаких признаков того, что Вильгельм Рыжий был хотя бы отдаленно похож на атеиста. Но и набожным его не назовешь. А вот его отец – да, причем по-настоящему. До занудства. Именно эта черта позволяла ему в психологическом плане справляться с существованием, полным опасностей и риска. Ему всю жизнь приходилось бороться, а в те редкие моменты, когда ему не нужно было бороться, он сам выбирал борьбу. Его буквально принудили – хотя бы на примере Гарольда – к горькому осознанию того факта, что из-за одной шальной стрелы все внезапно может пойти под откос. В поисках ответа он обратился к религии.

Не таков был Вильгельм Рыжий. Он не испытывал врожденного благоговения перед Богом и не разбрасывался щедрыми пожертвованиями на нужды церкви. Самое долгоживущее архитектурное наследие его правления носит не религиозный, а светский характер (что крайне необычно для той эпохи). Это даже не замок. Речь о Вестминстер-холле, который и по сей день является частью Вестминстерского дворца. Это весьма эффектное здание (хотя лучшее в нем – кровля с молотковыми балками, которая была сооружена три века спустя), и в то время это был самый большой зал заседаний в Европе. Поэтому его в некотором роде можно считать предшественником Шарда[49], хотя я искренне надеюсь, что этот последний не простоит здесь еще 930 лет. В том, что Вильгельм извел столько строительных камней не на войну и не на Бога, ярко проявилось его тщеславие.

Как военачальник он отличался грубой прямолинейностью. Его переполняла королевская спесь и полководческая самоуверенность. Рассказывают, как в 1099 году ему нужно было срочно прибыть во Францию, потому что враги захватили город Ле-Ман в графстве Мэн. В момент, когда гонцы доставили ему эту весть, он охотился в Нью-Форесте (а где ж еще, спрашивается). Оттуда он напрямик отправился в Ле-Ман – настолько напрямик, что, как говорят, приказал снести стоявшую у него на пути стену (наверное, просто для того, чтобы как-то подчеркнуть свою решимость, потому что обойти ее, я почти уверен, было бы намного быстрее).

Когда он прибыл в Саутгемптон, там был всего один корабль, до крайности ветхий, да и погода не предвещала ничего хорошего. Моряки советовали проявить благоразумие и остаться на берегу, но Вильгельм ответил: «Я не знаю ни одного короля, который бы утонул в море». Он приказал им поднять паруса, что они и сделали, и все обошлось благополучно – до самого следующего года, когда он таки погиб во время охоты в Нью-Форесте.

Такого рода манера вести себя – полная противоположность религиозному благочестию и набожности. Когда Вильгельм Завоеватель на французском побережье ерзал в ожидании попутного ветра, чтобы вторгнуться в Англию, он, скорее всего, допускал, что король (или герцог, кем он тогда был) вполне может утонуть, если настроит против себя Бога. Сын его, однако ж, был уверен, что в нем есть нечто особенное – некое свойство его физиологии, которое делает его непотопляемым. Вот что значит разница всего в одно поколение. Чего у Вильгельма II не отнять, так это непоколебимого ощущения собственной правоты, и это было как сильной, так и слабой его стороной.

Стало ли это ощущение причиной того, что он так и не удосужился жениться и произвести на свет наследника? Для монарха той эпохи такое поведение было весьма нетипичным, и, чтобы объяснить его, одних подозрений в гомосексуальности недостаточно. Королевские браки обычно заключались не по любви. Как правило, зачать детей удавалось и парам, не испытывавшим никакого взаимного влечения. Даже самые безответственные короли все равно пытались обеспечить престол наследником, если только очевидный преемник уже не имелся в наличии.

У великого англосаксонского короля Этельстана не было ни жены, ни детей, и некоторые считают, что это могло быть сознательным проявлением дипломатичной сдержанности: ведь за его спиной уже стояла целая очередь младших единокровных братьев, каждый из которых считался этелингом. В таком династическом контексте появление малолетнего наследника стало бы дестабилизирующим фактором. Однако опасения такого рода неприменимы к ситуации Руфуса. Его номинальным наследником был Роберт Куртгёз (как и он сам был наследником Куртгёза), но Вильгельм не демонстрировал никакого желания, чтобы его старший брат и его потомки унаследовали трон Англии, – вероятно, он просто рассчитывал пережить его. А в чем состоял его дальнейший план? Был ли Вильгельм настолько самонадеян, чтобы поверить в то, что он будет жить вечно? Или ему просто было наплевать?

Если верно последнее, то он крайне необычный монарх. Как правило, все они очень переживают по поводу своих преемников. Они буквально зациклены на этом, как будто, заблаговременно все устроив, автоматически обретают бессмертие. Вы, вероятно, в курсе, на какие крайности позднее пошел Генрих VIII, чтобы зачать сына. Сфокусировавшись на своем стремлении, он изменил религию и геополитическую орбиту целой страны, да так, что это и по сей день отчасти определяет британскую сущность. Генрих тоже обладал изрядной долей самонадеянности, но сама мысль о том, чтобы оставить страну без законного наследника по мужской линии, казалась ему кошмаром. Все потому, что он верил – существует нечто большее и высшее, чем он сам: корона, Бог, династия и все такое. Вильгельма II, похоже, такие вещи вообще никак не волновали. И кто мы такие, чтобы осуждать его за это?

Если Вильгельма II переполняло чрезмерное самомнение, то Генрих I страдал от синдрома самозванца. И не просто так – ведь он и был самозванцем. Если Руфуса действительно убили, то главным подозреваемым является его младший брат Генрих или некто действовавший от его имени. Но даже если его предшественник не был жертвой убийства, Генрих все равно узурпировал трон. Вильгельм II, хотя и без энтузиазма, завещал его Роберту Куртгёзу. Роберту во второй раз представился шанс стать королем Англии, но он все еще находился в крестовом походе, и вот тут Генрих не мешкал.

Из Нью-Фореста – да-да, он был совсем рядом, когда Вильгельма убили, – он поскакал в Винчестер, где захватил королевскую казну, а затем в Вестминстер, где три дня спустя провел свою коронацию. В качестве предстоятеля на церемонии ему пришлось довольствоваться епископом Лондона, поскольку архиепископ Ансельм из-за ссоры с Вильгельмом находился в изгнании, но так тоже считалось.

Всего через пару столетий после того, как византийцы выдумали эту ерунду, коронации стали рассматриваться как нечто подлинное, сакральное и преображающее. Короновавшись и помазавшись, человек автоматически превращался в короля – таково было всеобщее мнение. Возможно, этому человеку и не следовало быть королем, однако ж он все равно им являлся. Именно поэтому в те времена никто не сидел месяцами без короны, дожидаясь, пока церемонию тщательно подготовят – чтоб дорого и по первому разряду. Риск того не стоил, ведь в любой момент мог всплыть соперничающий претендент на престол, который успеет найти какого-нибудь покладистого епископа и коронуется, пока законный правитель будет занят выбором праздничных декораций.

Хотя Генрих и не был законным наследником, после коронации он как бы физически стал королем, и, по сути, ничего поделать с этим было уже нельзя. Роберт Куртгёз еще мог попытаться свергнуть его вооруженным путем, но теперь ему пришлось бы сражаться не с подающим надежды принцем, а с помазанником Божьим, что воспринималось совсем иначе.

Так до сих пор обстоит дело с римско-католическими священниками. Как только некто рукоположен в священники, все – теперь, что бы ни случилось, он может служить мессу и обладает властью совершать пресуществление[50]. Даже если он осрамился, попал в тюрьму или потерял веру, церковь просто не в состоянии (как она сама считает) обратить вспять метаморфозу, произошедшую с ним в момент рукоположения.

Так что похищение короны – это не просто кража какого-то предмета (например, той же короны), который позднее можно вернуть законному владельцу. Это как украсть бутерброд, а затем съесть его. Вся аппетитная бутербродная прелесть королевского достоинства находилась теперь уже внутри Генриха, что бы Роберт ни предпринимал.

И все же синдром самозванца тоже можно понять. Генрих знал, что королем должен был стать другой, и смехотворность его притязаний на трон делает это еще более очевидным. В свое оправдание он ссылался на так называемую порфирородность. В отличие от первородства, которое отдает приоритет первенцу, порфирородность оказывает предпочтение тем, кто родился «в пурпуре» (английское слово porphyrogeniture происходит от греческого πορφυρογέννητος, что означает «рожденный в пурпуре»). Имеется в виду тирский пурпур – дорогая окрашенная ткань, которую обычно носили римские императоры[51]. Это еще один пример того, как средневековые короли в своем стремлении выглядеть пошикарнее заимствовали римские традиции, о которых были смутно наслышаны.

Идея порфирородности заключалась в том, что быть первенцем мужского пола предыдущего короля – это, конечно, хорошо, но еще лучше родиться «в пурпуре», то есть когда твой отец уже восседает на троне. Похоже, это связано с представлением о том, что сам по себе королевский статус меняет физическую природу человека, надевшего корону. Генрих утверждал, что в нем больше королевского, чем в Роберте Куртгёзе, поскольку он родился тогда, когда Вильгельм Завоеватель уже был королем Англии, тогда как в момент рождения Роберта (и Вильгельма Рыжего, если уж на то пошло) тот был всего лишь герцогом Нормандии.

Мне эта идея кажется настолько безумной и эгоцентричной, что Генриху едва ли стоило ее высказывать. С тем же правом он мог бы сослаться на мое-имя-начинается-на-Г-родство. Тем не менее Генрих уцепился за эту теорию, и, поскольку на момент восшествия на престол он еще не успел жениться, оба его законных ребенка тоже оказались «рожденными в пурпуре».

Более полезным для общества последствием синдрома самозванца у Генриха стала подписанная им на коронации хартия. По сути, это был контракт, который он заключил с высшей знатью. По большей части речь шла о том, чтобы не взимать непомерные пошлины с сына, наследующего земли отца, и не принуждать богатых вдов к повторному браку. Подобные вещи тревожили баронов. Но ключевой посыл был такой: «Я буду рассудительным королем. Гораздо рассудительнее, чем мой брат, и больше похожим на отца. Я предлагаю мир и справедливость». На этом делался основной акцент. Как и Великая хартия вольностей, появившаяся через сто с лишним лет, эта хартия была весьма авторитетным документом, и в последующие десятилетия на нее часто ссылались, особенно когда бароны ощущали неудовлетворенность качеством получаемых ими королевских услуг.

Самым удивительным было то, что Генрих, этот вероятный братоубийца и несомненный узурпатор, в общем и целом сдержал свое слово. Он выполнил данное им обещание, и его правление оказалось стабильным и успешным. Он на самом деле был прирожденным королем. Или не был, если вы не верите в порфирородность (а если вы в нее верите, то держу пари, что угадаю, кем работал ваш отец, когда вы родились). Он идеально подходил на эту роль. С современной точки зрения он занял трон по праву, потому что очень хорошо справлялся с обязанностями короля.

С ролью короля Генрих действительно справлялся неплохо, но это не значит, что он сам по себе был неплох. По нынешним меркам он был просто ужасен. Порочен, жесток и мстителен. Но в период его правления Англия наслаждалась миром, если не считать непродолжительной, закономерной и безуспешной попытки Роберта Куртгёза оспорить трон в 1101 году. На лордов, поддержавших Роберта, обрушились свирепые кары, а затем наступило спокойствие.

Если бы средневековая Англия была демократией и имена ее королей значились в избирательном бюллетене, самым разумным выбором всех обычных граждан и подавляющего большинства знати было бы проголосовать за Генриха I. При нем Англия выглядела спокойной и хорошо управляемой страной, где условия жизни в целом постепенно улучшались. Каковы же причины?

Он был предсказуем. В этом вся суть. В любовнике это качество разочаровывает, но в феодальном сюзерене это ровно то, что надо. Генрих ясно дал понять, в чем состоят условия контракта – чего он хочет сам и чего ожидает от остальных участников, – и если он получал желаемое, то вел себя вполне рассудительно, а вот если нет – становился ужасным. Как и его отец, он искоренил сомнения. У него это получалось даже лучше, чем у отца, но зато ему и не нужно было с нуля завоевывать королевство.

Зато ему пришлось завоевать себе герцогство. На тот момент у большинства влиятельных англо-нормандских феодалов по-прежнему имелись земельные владения как в Англии, так и в Нормандии, и всякий раз, когда между двумя этими странами намечался конфликт, их благосостояние оказывалось под угрозой.

После коронации Генриха герцогом Нормандии остался Куртгёз, который как раз возвращался из Первого крестового похода. Вильгельм II лишь временно сдал герцогство в аренду, и, согласно закону о первородстве и завещаниям обоих Уиллов (первого и второго)[52], Роберт являлся законным герцогом. Он также был законным королем Англии, пока Генрих, ссылаясь на Алтонский договор 1101 года, не убедил его отказаться от своих притязаний в обмен на ежегодную выплату трех тысяч марок серебром.

Это были очень большие деньги, но для Генриха такая сделка была выгодной. А Роберт все равно тратил их попусту. Как я уже упоминал, он был одним из тех людей, в руках которых деньги просто не держатся. Он постоянно был на мели, несмотря на свой талант присваивать огромные суммы. Некоторые люди способны пустить по ветру любой капитал. Ради всех нас, благослови господь Джеффа Безоса[53] именно таким наследником.

Всего через несколько лет Генрих буквально отжал Нормандию у Куртгёза. Куртгёза нельзя назвать полным идиотом. Он храбро сражался в Первом крестовом походе, но его финансовые проблемы были лишь частью более общей склонности все портить. Генрих ломился в открытую дверь. Он посеял в Нормандии недовольство, и к 1106 году многие нормандские бароны отчаянно хотели, чтобы он занял престол. В сентябре в битве при Теншбре Генрих взял Роберта в плен и заключил его в темницу, где тот провел остаток своей исключительно долгой жизни. Он умер в 1134 году в Кардиффском замке, когда ему было далеко за восемьдесят.

Сыновья Вильгельма Завоевателя появились на свет в порядке, обратном их способности править королевством. Может быть, этого и недостаточно, чтобы заставить меня высказаться в пользу порфирородности, но это, тем не менее, серьезный довод против первородства. Интересно, что по этому поводу думали очевидцы событий. Наши представления о меритократии и равенстве возможностей звучали бы непостижимо для средневековых ушей, и не только потому, что люди еще не научились их чистить. Королей выбирал Бог и помазывал епископ. А Богу ничего не стоило сделать так, чтобы его избранник родился от предыдущего короля.

Но разве люди не задумывались над тем очевидным фактом, что Генрих действительно хорошо справлялся с порученным ему делом, а у Роберта ничего не получалось, а также над тем, что Генрих смог стать королем раньше Роберта исключительно посредством обмана и насилия? Разве это не заставляло их задаваться вопросом о существовавшей у них системе управления государством?

Мне жаль Куртгёза, который в течение долгих десятилетий жил в тюрьме, расположенной всего в пяти минутах ходьбы от единственного в Уэльсе ресторана «Коллекции Плюща»[54], – хотя, наверное, лучше сказать «в 985 годах ходьбы», потому что именно столько ему пришлось бы ждать до открытия заведения. Сомневаюсь, что в его время там существовал хотя бы ларек с чипсами, ведь это было за столетия до появления первого картофеля в Европе. И в любом случае у него все равно не хватило бы денег, чтобы перекусить.

Бедняга, которого до сих пор помнят по снисходительному прозвищу, доставшемуся от отца. Иногда кажется, что все эти старшие сыновья могущественных людей изначально обречены на провал. В высокомерии, потребности чувствовать себя незаменимыми и страхе смерти Вильгельма Завоевателя и ему подобных присутствует нечто такое, что предопределяет их разочарование в наследниках.

Характерная для них токсичная смесь из нарциссизма и ненависти к себе бурлит в них и выливается в презрение к своим первенцам: «Этому мальчику присущи все мои недостатки, но он никогда не научится преодолевать их так, как я», – часто думают они. Любить младших сыновей получается гораздо лучше. Но старшего подозревают в том, что он пытается занять место отца, и часто винят в самой его смерти. Кажется, что сама неспособность Куртгёза держать себя в руках была напрямую связана с невысокими ожиданиями его отца. У младших сыновей была свобода быть самими собой.

Собственный сын Роберта Куртгёза тоже был свободен быть собой. Его звали Вильгельм Клитон (словом clito в средневековой латыни обозначали человека королевской или княжеской крови), и ему было три года, когда его отец отправился за решетку за то, что не справился со своей работой. Вопреки собственному обыкновению, Генрих решил не сажать в тюрьму наследника своего брата.

Может показаться, что с невинным младенцем обошлись по справедливости. Но Генрих был справедлив не больше, чем сама жизнь. Он просто был предсказуем. И этот случай оказался неожиданным отклонением от его собственной генеральной линии: мало кто мог предвидеть, что он оставит в покое ребенка мужского пола, у которого было больше прав на корону Англии и Нормандии, чем у любого бродяги, слоняющегося по континенту и заводящего друзей. Но именно так он и поступил. Мне бы очень хотелось добавить, что Генрих был вознагражден за эту необычайную доброту. Но как бы не так. Он горько пожалел о ней.

Если не слишком вдаваться в подробности, правление Генриха можно разделить на две половины: первую, в которой почти все складывалось для него благополучно, и вторую, в которой почти все складывалось для него благополучно. Однако эти две половины разделены страшной катастрофой: в 1120 году его единственный законный сын и наследник потерпел кораблекрушение и погиб.

Прежде всего, это было очень и очень трагично. Принцу по имени Вильгельм, которого многие называли Вильгельмом Аделином (искаженное «этелинг»), было семнадцать лет, и незадолго до этого король Франции Людовик VI утвердил его в качестве следующего герцога Нормандии. Строго говоря, это был необходимый шаг, несмотря на то что власть в герцогстве передавалась по наследству, а Генрих сохранял над ним полный военный контроль: ведь короли Франции были феодальными сюзеренами герцогов. Однако со стороны Людовика это было не проявлением щедрости, а результатом небольшой войны, которую он совсем недавно проиграл Генриху.

Английский двор в полном составе триумфально возвращался из Барфлёра – порта на побережье Нормандии, откуда можно было быстрее всего доплыть до Англии, но молодые повесы во главе с Аделином решили отправиться в путь на шикарном, новом и быстроходном судне под названием «Белый корабль». Название ассоциируется с призраками, и это очень к месту, потому что все они погибли. Пропало целое юное поколение англо-нормандской аристократии. Единственным выжившим пассажиром затонувшего судна оказался один мясник из Руана. На правящий класс Англии кораблекрушение произвело неизгладимое впечатление, гораздо более сильное, чем битва на Сомме, а пользы от него было и того меньше.

Инстинкт подсказывает, что следует отделять личную трагедию Генриха и сотен других знатных семейств королевства, а также более заурядных семей матросов и слуг, находившихся на борту, от колоссальных геополитических последствий этого кораблекрушения. Но и тут я не берусь утверждать что-то наверняка. Для Генриха, этого способного и успешного правителя, прекрасно осознававшего важность династической преемственности и наследия (тем более что легитимность его собственного королевского статуса была весьма сомнительной), личная драма и катастрофа династии были неразрывно связаны друг с другом.

Его горе от потери сына наверняка усиливалось ощущением того, что ему некому передать свое наследие, а династический кризис становился еще более кошмарным из-за огромной личной трагедии, бывшей его причиной. Гибель детей или даже подростков в ту эпоху была настолько заурядным явлением, что не сразу удается поверить в то, что боль утраты была столь же невыносимой, как и в обществах, где подобные трагедии случаются гораздо реже. Все теряли детей, поэтому детей у всех было много. И им как-то удавалось справляться. У Генриха, имевшего всего двух законных детей, было более двадцати незаконных, которых он открыто признавал и щедро одаривал.

Вильгельм Аделин, несомненно, был любимым сыном Генриха, но, кроме того, он был живым воплощением стратегических планов отца на будущее: не зря принц получил имя в честь Завоевателя, а затем к нему еще добавился эпитет англосаксонских престолонаследников – подчеркнуть происхождение от Уэссекской династии по линии матери, королевы Матильды Шотландской. Ему предстояло объединить Нормандию и Англию в одном королевском доме под властью одного законного короля, ставшего таковым по праву первородства и порфирородности.

Наследник придавал смысл и цель всей расчетливой жестокости Генриха, его административным реформам, выстраиванию аристократии, которой он мог доверять и которая доверяла ему, – одним словом, всем трудам его жизни. Гибель принца была не просто трагической смертью сына, это была смерть для самого Генриха. Она олицетворяла весь ужас и всю неотвратимость смерти как явления, ее неизбежность как для королей, так и для крестьян и неизбывную тщету всех человеческих начинаний.

А еще это было очень глупым фиаско. На «Белом корабле» все были пьяны в стельку. Аделин, молодой, горячий и очень перспективный юноша, устроил на судне вечеринку, притащив на борт огромное количество вина и убедив пассажиров и команду ни в чем себе не отказывать. Они весь вечер пьянствовали в гавани, наблюдая, как оттуда отправляются другие корабли, в том числе королевский. Потом они решили, что будет забавно устроить гонки и раньше всех добраться до дома. Они на большой скорости вышли из гавани, наскочили прямо на скалу и с воплями погрузились в ледяное море. Гибель по юношеской глупости. За многие века подобная бессмысленная и душераздирающая судьба постигла миллионы любимых подростков. Она обрекла на хаос мирное, благоустроенное королевство Генриха, дело всей его жизни, хотя сам король об этом так и не узнает.

Генриху было не до улыбок. Говорили, что он вообще больше никогда не улыбался после того, как получил известие о гибели «Белого корабля». Не знаю, как им удавалось так пристально за ним следить – должно быть, они делали это посменно. Еще говорили, что он умер от того, что объелся миногами. Минога – это такая странная бесчелюстная рыба, похожая на угря, которая в то время считалась деликатесом. Ее больше не увидишь в меню, даже в тех заведениях, хозяева которых уверены, что их миссия – состряпать съедобное блюдо из ноздрей, мошонки и мочевого пузыря. Наверное, в любой стране, где есть доступ хотя бы к чипсам, заявление о том, что минога вкусная, больше не вызывает доверия. Независимо от объективных оценок аппетитности этого блюда, оно довольно часто становилось причиной пищевого отравления, так что не исключено, что Генриха погубило не количество, а качество съеденных им миног.

Это случилось по прошествии пятнадцати лишенных улыбок лет. Все эти годы он упорно пытался отвратить назревавшую катастрофу. Должно быть, он упрекал себя за то, что успел произвести на свет лишь одного законного сына, ведь его жена умерла в 1118 году, за два года до кораблекрушения. В 1121 году он вновь женился – на этот раз на очень привлекательной молодой особе по имени Аделиза Лувенская, с которой он весь остаток жизни безуспешно пытался зачать ребенка. Впоследствии у нее родились дети от второго мужа, а у Генриха уже было потомство от множества разных женщин, поэтому странно, что их брак остался бездетным. Настоятельная необходимость в наследнике каким-то образом воспрепятствовала его рождению. Весь этот настрой типа «Давай срочно, прямо сейчас заведем сына, и тогда я смогу взяться за нелегкую задачу – дожить до того, когда он станет достаточно взрослым, чтобы взойти на престол» повышению плодовитости не способствовал. Возможно, с улыбками дело пошло бы повеселее, но чего не было, того не было.

Вдобавок Генриху пришлось разруливать ситуацию с Вильгельмом Клитоном, который с возрастом превратился в способного и импозантного молодого человека. Своим видом и положением он все больше напоминал неоспоримого наследника всех владений Генриха (если не считать Роберта Куртгёза, который по-прежнему торчал в Кардиффе, мечтая о службе доставки еды на дом). Нормандские бароны, которые были позадиристее англичан, желали сделать Клитона официальным наследником. Врагу Генриха, королю Франции, это показалось замечательной идеей, особенно теперь, после смерти Аделина, и в 1127 году он даровал Клитону титул графа Фландрии.

Судя по всему, Генрих питал к своему племяннику исключительно враждебные чувства и был полон решимости оставить королевство в наследство своим прямым потомкам. В итоге он таки добился своего: нынешний король Карл III – его прапра–(двадцать семь пра–) внук, а не прямой потомок Клитона. Чтобы напакостить Клитону, Генрих поддержал его соперника в борьбе за титул графа Фландрии по имени Тьерри. В июне 1028 года Клитон разгромил Тьерри в битве, но уже в следующем месяце совершенно неожиданно умер от ран, полученных в другой битве. Удачные преждевременные смерти вновь сыграли на руку Генриху.

Между тем вопрос о том, что произойдет после смерти самого Генриха, никуда не делся. В отличие от своего старшего брата Вильгельма, Генрих был этим вопросом буквально одержим. У него оставался один законный наследник, или, точнее, наследница, – его дочь Матильда. Должен сразу предупредить вас, что в XII веке Матильда в плане имени была очень похожа на Эльфгифу. Матильдами были мать Генриха, его первая жена и дочь. Матильда-дочь бóльшую часть своей жизни будет бороться за то, чтобы стать королевой Англии, и я не сильно забегу вперед, если скажу, что то одна, то другая Матильда занимали английский престол на протяжении почти всего периода с 1066 года и до середины следующего столетия.

Поэтому, чтобы отличать дочь Генриха от других Матильд, лучше всего называть ее императрицей Матильдой, тем более что она и сама любила, когда ее так называли. Это была не просто дурацкая прихоть – она была замужем за императором Священной Римской империи Генрихом V. У пары не было детей, и после смерти мужа в 1125 году Матильда вернулась к отцу, которого она не видела с тех пор, как ее отправили в Германию в возрасте восьми лет в качестве будущей невесты императора (разумеется, она не стала его женой в восьмилетнем возрасте. Это было бы сущим варварством. Они подождали, пока ей не исполнится двенадцать).

Вскоре после возвращения Матильды Генрих принял довольно экстравагантное для того времени решение. Он решил сделать ее наследницей престола Англии и Нормандии. То, что эта роль досталась женщине, не имело прецедентов в Нормандской династии. Примеров, когда женщина становилась правительницей целой страны, было крайне мало, и обычно это случалось, когда она действовала от имени и по поручению своего мужа. Среди влиятельных мужчин той эпохи было широко распространено убеждение, что женщины не то чтобы неспособны править – просто никто не захочет им подчиняться.

Тем не менее Генрих решил наречь своей преемницей дочь, и причиной тому был не какой-то проблеск протофеминизма, а скорее его одержимость собственной родовой линией. Он отдал ей предпочтение перед несколькими незаконнорожденными сыновьями, в частности перед графом Робертом Глостерским. Возможно, Генрих заметил в Матильде качества, убедившие его в том, что она лучше справится с задачами правителя. Когда Матильда овдовела, ей было всего двадцать три года, но, несмотря на столь юный возраст, у нее уже имелся опыт политического характера: она успела побывать наместницей мужа в Северной Италии.

Итак, у Генриха созрел план. Его дочь, вдовствующая императрица, будет править после него. Она сохранит его наследие и обеспечит непрерывность его рода. В 1126 году, на Рождество, Генрих собрал всех своих главных баронов в Вестминстере и заставил их присягнуть на верность Матильде в качестве наследницы англо-нормандского престола. Они послушно выстроились в очередь и принесли требуемую клятву. В 1131 году он заставил их сделать это еще раз, просто чтобы убедиться в серьезности их намерений. В 1135 году, после его окутанной ароматом миног смерти, выяснилось, что никакой серьезности не было и в помине.

Следующее царствование началось точно так же, как и предыдущее; предприимчивый узурпатор, пользуясь случаем, поспешил короноваться и поставил всех перед свершившимся фактом: теперь он король. Звали этого авантюриста Стефан Блуаский. Он был четвертым сыном одной из дочерей Вильгельма Завоевателя и поэтому не мог считаться законным королем ни по праву первородства, ни по праву рожденного в пурпуре, ни даже по праву того-чье-имя-начинается-на-Г.

Всю жизнь Стефан околачивался при дворе Генриха и был обаятельной и популярной фигурой. К тому же ему сопутствовала удача: накануне отплытия «Белого корабля» из Барфлёра он находился на борту, но жестокий приступ поноса вынудил его в последний момент сойти на берег. В каком бы зловонном портовом сортире он ни воссел, это была гораздо более плодотворная интронизация, чем та, которая впоследствии состоялась у него в Вестминстере, а дерьма от нее было не в пример меньше.

Стефан пользовался симпатией старого короля, и через пять лет после крушения «Белого корабля», когда стул у него уже нормализовался, тот устроил ему женитьбу на богатой наследнице Булонского графства, которая, как и первая супруга самого Генриха, происходила из рода королей Уэссекса. Боюсь, что ее тоже звали Матильдой.

Допустим, в ту эпоху Матильда было популярным именем для королевы, но Стефан – весьма необычное имя для короля, и во многом это заслуга самого Стефана. Он оставил после себя настолько дурную славу, что впоследствии никто не соглашался прикоснуться к этому королевскому имени даже стерилизованным скипетром. Чтобы королевское имя прижилось, нужна хотя бы парочка успешных носителей. Вильгельмов и Генрихов встречалось довольно много, но история знает только одного Стефана и одного Иоанна.

Главная причина, по которой Стефан не пользуется популярностью, – это его соперничество с императрицей Матильдой. Вот она явно была тем человеком, которому ее отец хотел передать власть. Слишком явно. Однако Стефан и некоторые другие были совершенно не готовы с этим согласиться. Они ссылались на раскол, возникший между Генрихом I и его дочерью незадолго до его смерти.

Это был спор по поводу нескольких замков в Нормандии, которые Генрих отказывался передать Матильде и ее второму мужу Жоффруа, графу Анжуйскому, притом что замки были частью ее приданого. Вероятно, Генрих опасался того, что Жоффруа воспользуется ими и попытается завладеть Нормандией. Это был классический случай: старик отказывается уступить власть, бросая вызов не столько наследникам, сколько приближающейся смерти. Все произошло вскоре после рождения Матильдой двух первых его законных внуков мужского пола, что не могло не обрадовать Генриха (правда, он не мог улыбнуться, но, может быть, он со строгим выражением на лице поднял вверх большой палец), и представляется крайне маловероятным, что эта ссора заставила бы старого короля пересмотреть свое завещание.

Вряд ли можно сомневаться в том, что Стефан вступил на престол вопреки воле своего дяди и наставника. И доподлинно известно, что Стефан дважды присягал на верность Матильде как следующему монарху. Такое поведение пришлось не по нраву потомкам, поскольку фигура императрицы Матильды вызывает сочувствие.

Женщина в мужском мире – лишенная законных прав, обвиняемая современниками как в отсутствии традиционно мужских качеств, необходимых для правителя, так и в неестественности и неженственности всякий раз, когда она эти качества проявляла, – но отказывающаяся уступить и позволить Стефану стать королем. В целом она похожа на симпатичную дворнягу, победившую на международной выставке породистых собак. В то же время Стефан – человек, похитивший трон, а затем правивший безо всякого успеха, – вряд ли может кому-то понравиться.

Разве что тем, кому доводилось с ним встречаться. Говорили, что в личном общении он был обворожителен. Как человек, встретившийся однажды с Борисом Джонсоном и проникшийся к нему теплыми чувствами, я отдаю себе отчет в ограниченности и непостоянстве этого качества, но само по себе оно очень любопытно. Ключом к трактовке жизненного пути Стефана оказался один-единственный ситуативный момент, когда он проявил колоссальный эгоизм. Но не исключено, что, не присвой он корону, он вполне мог бы претендовать на звание «приличного человека».

Зато Матильду называют высокомерной. Однако описания ее личности, оставленные современниками, не столь надежны, как в случае Стефана. Ее мнимое высокомерие, вероятно, выглядело таковым по меркам той эпохи: уже само ее желание стать правительницей королевства, по мнению большинства, было проявлением запредельного высокомерия, и то, что она называла себя императрицей, вряд ли помогало развеять это впечатление.

В Стефане больше всего раздражало то, что, несмотря на близкое сходство с Генрихом I в способе прихода к власти и вопреки его собственным обещаниям, он затем полностью отошел от стратегии правления своего предшественника. Он не мог выдерживать твердую, но предсказуемую линию. Ему не хватало непреклонности, и он был склонен к кумовству. Ему следовало быть четким и непоколебимым в своих действиях, жестоким к противникам и беспристрастно щедрым к сторонникам. Но он вел себя иначе, и это порождало недовольство, неуверенность, готовность к мятежу. Это подпитывало чувство вины у тех, кто ранее присягнул Матильде, и поощряло беспринципность тех, кто надеялся выгадать от смены власти. Все это играло на руку Матильде.

В 1139 году, когда Матильда наконец прибыла в Англию, чтобы заявить о своих правах, разразился конфликт, который историки еще с викторианских времен привыкли называть Анархией. Вас вряд ли удивит, что позднее этот термин вышел из употребления. Наверное, он воспринимается как стереотипное упрощение. Уверен, что это действительно так, но с именами дело почти всегда обстоит подобным образом. Я бы сказал, что «Брайан» – слишком стереотипное обозначение для парня, который пришел чинить нашу стиральную машину, но, тем не менее, таково его имя. Не думаю, что нам удастся лучше проникнуть в суть этого человека, если станем называть его Эдрианом.

Анархия была довольно неприятной штукой. Это была долгая и жестокая гражданская война, и главной моей мечтой (в чем, я думаю, со мной согласилось бы большинство жителей Англии того периода) было, чтобы одна из сторон наконец победила. И даже не важно, какая именно, – не важно ни для кого, за исключением двух человек.

Если бы у Стефана нашлась хоть четверть узурпаторских способностей его предшественника, Матильда вообще не сунулась бы в Англию и миллионы людей, мужчин и женщин, провели бы 40-е годы XII века с гораздо большим комфортом. Всем было бы лучше, если бы он сумел прочно закрепиться на троне и дело не дошло бы до гражданской войны. По отношению к Матильде это было бы не совсем справедливо, но точно так же никакой справедливости не было и по отношению к Роберту Куртгёзу, а ведь, стань он королем Англии, ему в конце концов пришлось бы закладывать в ломбард реки. Довольно трудно требовать справедливости для людей, которые сами являются выгодополучателями вопиюще несправедливой системы.

Впервые я посетил Оксфордский замок в конце 80-х годов прошлого века, и он произвел на меня мощное впечатление своей тюремной аурой. Я вырос в Оксфорде и, будучи большим любителем средневековых крепостей, всегда удивлялся тому, что этот в остальном чрезвычайно исторический город не располагает приличествующим замком. Там были закусочные, музеи и самый первый в стране магазин Past Times[55]. Но на месте, где полагалось быть замку, возвышался лишь небольшой искусственный зеленый холм без построек. Его можно было мельком увидеть, взглянув поверх высокой каменной стены по дороге из универмага Marks & Spencer. «Это Оксфордский замок», – говорили мне родители. Никому не разрешалось туда ходить.

Причиной такой недоступности, как это ни парадоксально, было непрерывное целевое использование. В то время Оксфордский замок, в отличие от почти всех остальных нормандских цитаделей, еще не был брошен на произвол стихии и туристов. В конце Средневековья, когда замок потерял военное значение, а его фортификации начали приходить в упадок, он продолжал функционировать в качестве центрального административного здания, где заседал совет графства Оксфордшир. Там же размещался суд, а также тюрьма. На протяжении столетий комплекс постепенно перестраивался, чтобы соответствовать своему текущему назначению.

Вот как он выглядел в 80-е годы: рядом с холмом, который был нормандским моттом (искусственным курганом), но без каменного донжона, разобранного в начале XVIII века, стояло здание, смотревшееся вполне замкообразно – оно было испещрено бойницами, зубцами и мини-башенками. Оно выглядело очень средневеково – хоть кино снимай – и при этом впечатления полноценного замка не производило. Каменная кладка чересчур ровная, а прямо под ней располагалась парковка. Оно было просто оформлено в дизайне замка, как казино в Лас-Вегасе. На самом деле это было здание совета графства, возведенное в 1841 году, – образец неоготического стиля.

Рядом с ним находилось новое здание совета, сооруженное в 1973 году. Оно построено не в стиле Готического возрождения, а в стиле, который, как я очень надеюсь, никому не придет в голову возрождать. Я выбился из сил, пытаясь уверить себя, что подобные здания можно назвать как-то иначе, кроме как уродством, причем уродством умышленным. 50% бетона и 50% тонированного стекла. Вроде тех, что появляются в заставках к сериям «Офиса»[56] или служат штаб-квартирой тайной полиции в страдающем от дефицита валюты тоталитарном государстве. Такое ощущение, что архитектор либо хотел, чтобы здание выглядело безобразно, либо владел своей профессией еще хуже, чем король Стефан своей. Архитектура того периода выглядит почти как покаяние грешника – сознательный отказ от всех и всяких эстетических конвенций, буржуазным ценителем которых я со временем стал.

Кстати, о грешниках: за всей этой конструкцией, в которой смешались немногие сохранившиеся над землей фрагменты средневековой каменной кладки, достройки XVIII века и Викторианской эпохи, скрывалась Оксфордская королевская тюрьма. В то время мне казалось, что она доверху набита отъявленными злодеями, пойманными инспектором Морсом[57]. Вот почему замковый холм был закрыт для публики – он вплотную примыкал к тюрьме. Пускать людей на этот холм считалось слишком рискованным. Мой тогдашний визит относился к разовым событиям. Если я правильно помню, это было в рамках городской программы, предусматривавшей, что запрещенные для посещения места будут открыты на один день в году. Естественно, я тут же воспользовался случаем, чтобы помочь паре мошенников выйти на свободу.

Я помню о замке две вещи: во-первых, потрясающий сводчатый резервуар для воды, скрытно расположенный внутри мотта, – поистине жуткое место, которое, судя по всему, действительно населено призраками. И, во-вторых, вид на крыло старой тюрьмы. Оно выглядело еще мрачнее, чем новое здание совета, и человек, проводивший нам экскурсию, неодобрительно заметил, что тюрьма ужасно переполнена и, по плану, ее должны были давным-давно закрыть. Это было похоже на одну из картин Физа[58], критически иллюстрирующих нравы Викторианской эпохи. Хотя, справедливости ради, в 1980-е годы в тюрьме содержалось гораздо больше заключенных, чем задумывалось ее создателями в XIX веке. Привет вам от Тэтчер.

Помнится, в окнах я мельком видел заключенных – их татуированные предплечья, просунутые сквозь решетку. Это кажется неправдоподобным, но именно такой образ возникает у меня в голове. Так что, как я уже сказал, тюремная аура буквально ощущалась в воздухе. Место источало атмосферу безысходности.

И вообще эта часть Оксфорда к юго-западу от центра, между замком и рекой, – место неблагополучное. Оно разорено непрестанными перестройками. Питер Акройд в своей объемной книге «Лондон: Биография» проникновенно пишет о ветхих лачугах, лондонских трущобах начала XIX века, примыкавших к церкви Святого Эгидия-в-Полях. Эта церковь находилась на дороге из Ньюгейтской тюрьмы к виселице в Тайберне, и начиная с XV века церковные старосты изобрели довольно забавную традицию ставить осужденным на казнь большую кружку крепкого эля, которую прозвали чашей святого Эгидия. Предсмертное угощение происходило в расположенном по соседству пабе «Ангел».

Дух криминала, алкоголя и смерти продолжал витать в этом районе, постепенно клонившемся к своему диккенсовскому надиру. В 40-х годах XIX века была предпринята попытка навести здесь порядок, построив Нью-Оксфорд-стрит – продолжение Оксфорд-стрит, ведущее на восток через трущобы. Акройд подчеркивает, что реновация так и не решила проблему – район был слишком запущен, неблагополучие слишком глубоко въелось в его плоть, чтобы он смог в одночасье стряхнуть с себя прошлое и стать счастливым продолжением капиталистической самоуверенности Оксфорд-стрит или мерцающей суеты Ковент-Гардена. В этом он прав: Нью-Оксфорд-стрит, над которой возвышается гигантское здание Сентр-Пойнта, насквозь продуваема ветрами и уныла – и все же мысль о том, будто избавиться от мрачной атмосферы району мешает сама его история, ставшая почти что аурой, при всей своей иллюзорности кажется привлекательной.

Район Окспенс, как в Оксфорде называют пространство между замком и Темзой, напоминает мне о соображениях Акройда. Он похож на затянувшийся шрам. Когда-то это была монастырская территория, где находились аббатства Осни, Рьюли и приорат Святой Фридесвиды – богатые и уважаемые организации, которые были ликвидированы в процессе упразднения монастырей в XVI веке. Они были основаны в то же время, когда из числа первых студентов начинал формироваться университет. Университет рос вместе с ними, и их внезапный упадок сместил центр гравитации города.

Окспенс, находившийся за пределами городских стен, стал самым неприглядным кварталом Оксфорда. Здесь располагались трущобы, пабы, бордели, а в XIX веке к ним добавились промышленные предприятия: пивоварня, фабрика и газовая компания, и все это на одной стороне с помещениями совета и тюрьмой. В них не было ничего специфически «оксфордского». Именно эту часть города выбрали для сооружения железнодорожного вокзала.

В период середины – конца XX века, когда промышленность стала увядать, а требования людей к комфортным условиям проживания возросли, планировщики снесли большую часть района и переселили ее обитателей в новые жилые комплексы на окраине города. И район вновь перестроили: появились торговый центр, многоуровневая автостоянка, колледж дополнительного образования и ледовый каток, а через пустырь проложили новую дорогу – Окспенс-роуд, которая выглядела еще более уныло, чем Нью-Оксфорд-стрит. Так это выглядело на протяжении всего моего детства.

После того, как в 1996 году тюрьма наконец была закрыта и превратилась в отель «Мальмезон», район снова перестроили. Замковый комплекс, который не успел пережить столетия живописного упадка, отдали на откуп туристам и заполонили точками общепита. Торговый центр и парковку снесли и заменили новым торговым центром и новой парковкой. Огромный пустырь до сих пор на месте. Возможно, кто-то решит основать там бенедиктинский монастырь, ведь теперь это снова разрешено.

Эта часть Оксфорда выглядит наименее исторической. Помимо холма, башни и пары торчащих из земли фундаментов, здесь нет ничего древнего. В других местах городского центра полно старинных зданий, которые производят впечатление нетронутых. Вымощенные камнем дворы университетских колледжей были вычищены и переоборудованы, и теперь по их стенам вьются виргинский плющ и глицинии, а недавно туда провели электричество и вайфай, но в остальном их оставили в покое. Район Окспенс никогда не знал покоя: история продолжает его терзать. Он не живописен, но, если приехать туда и взглянуть на его современный облик, держа в уме все то, что было здесь прежде, это приближает к пониманию истории больше, чем тишина нетронутой монашеской обители.

Я рассказываю об этом районе, потому что еще со школьных времен меня учили, что задолго до появления автомобилей, уличных скульптур, колледжа доппрофобразования и катка, до пабов, трущоб, фабрик и борделей, когда монастыри были совсем молоды, одна императрица сбежала из замка прямо по снегу и пересекла замерзшую реку, закутавшись в белый плащ. Для нее, как и для тысяч людей после нее, замок был тюрьмой, но ее тюремщики находились за стенами. Король Стефан со своей армией взял замок в осаду.

Когда Оксфорд оказался в руках Стефана, а его армия начала приготовления к длительной осаде цитадели, Матильда поняла, что лучшим выбором будет бегство. В середине декабря 1142 года, воспользовавшись покровом ночи и снегопадом, а также тем, что река наконец замерзла, она выскользнула через ворота замка (или же, по словам некоторых летописцев, склонных выдумывать рогатые шлемы, ее спустили со стен) и в сопровождении горстки рыцарей в белом пробралась сквозь ничего не подозревавшую армию Стефана по льду реки к союзной крепости Уоллингфорд. Это был поступок дерзкий, впечатляющий и с некоторым даже привкусом волшебства.

Матильде пришлось выбирать между тем, чтобы остаться в замке, и бегством из замка, и этот факт сам по себе служит иллюстрацией большой проблемы, с которой столкнулась Англия в период Анархии. Этой проблемой были замки. Они существовали в стране всего каких-то семьдесят пять лет, но уже делали ее неуправляемой. То, что было задумано как инструмент установления нормандской власти над чужой территорией, стало катализатором хаоса в новых обстоятельствах: когда сами нормандцы оказывались по разную сторону баррикад.

Суть проблемы заключалась в том, что выбить из замка оборонявшихся было очень непросто. Не невозможно, но невероятно хлопотно. Штурм или осада замка требовали огромного количества времени и ресурсов, и это можно было делать лишь ограниченное количество раз, прежде чем у осаждавшего заканчивалась воля к жизни или, как это бывало в Средневековье, сама жизнь. Если ваши отбившиеся от рук бароны запирались в десятках замков по всей стране, это означало, что вы по-настоящему влипли.

Замки – это асбест XII века. Асбест вначале казался отличной штукой, его стали применять повсеместно, а отложенные смертоносные последствия, на ликвидацию которых требовалось море ресурсов, потом ощущались десятилетиями. Из-за тотального коллапса государственной системы централизованного контроля этот средневековый асбест продолжали применять даже после того, как его отравляющее воздействие стало очевидным. На самом деле он продолжал использоваться в ускоренном темпе, потому что строителям замков так было выгодно, а его аллегорическая токсичность – то, что разрушало управляемость Англии, – затрагивала и без того ослабленный государственный организм (подобно неприступной стене, мое сравнение замка с асбестом растянулось на целый абзац…).

Возводились всё новые и новые замки. Епископ Уинчестерский Генрих – крупный политик эпохи и младший брат короля Стефана – сам построил шесть замков. Разумеется, не в одиночку – он нанял рабочих. Некоторые замки так ни разу и не были взяты врагом. Например, Уоллингфорд, куда бежала Матильда, оставался занозой в боку короля Стефана на протяжении всей войны. Он был расположен гораздо восточнее территории, находившейся под контролем Матильды (ее центрами были Бристоль и Глостер), и стоял в неудобной близости от средоточия владений Стефана в Лондоне и на востоке страны, и Стефан все никак не мог его занять. В попытке нейтрализовать эффект его присутствия он построил неподалеку два собственных замка. Можете оценить все безумие ситуации: построить два новых замка оказалось проще, чем овладеть одним.

К декабрю 1142 года, когда Матильда достигла речного причала Уоллингфорда, она успела провести в Англии три с половиной года. В какой-то момент она едва не стала королевой. Она прибыла в страну в 1139 году в сопровождении своего единокровного брата Роберта, графа Глостера. Роберт был ближайшим советником своего отца Генриха I и талантливым полководцем. Он не испытывал восторга от правления Стефана и никак не мог позабыть данную им ранее клятву на верность Матильде, поэтому за год до этого он поднял мятеж против короля.

По прибытии Роберт направился прямиком в свой оплот в Бристоле, в то время как Матильда осталась в замке Арундел в качестве гостьи вдовствующей королевы Аделизы, которая теперь была замужем за графом Арунделом. Вскоре там вместе с войском появился Стефан, но, по совету своего младшего брата Генриха, епископа Уинчестерского и большого любителя строить замки, он решил позволить Матильде уйти. Это кажется поступком сумасшедшего. Но на него можно взглянуть и иначе. Осадить замок и, в случае успеха, который отнюдь не гарантирован, заточить собственную двоюродную сестру – это вряд ли выглядело бы благородно. Это было бы не по-рыцарски. К тому же, сопроводив ее в Бристоль, Стефан добился того, что оба его главных противника, Матильда и Роберт, оказались в одном месте: незачем больше сражаться на два фронта.

И все-таки я считаю это безрассудством. Когда играешь во что-нибудь, есть хорошее правило: не знаешь, что делать, – делай то, чего противник хочет меньше всего. В данном случае я почти уверен, что Матильда не хотела сидеть в осаде, а хотела, чтобы ее благополучно доставили в Бристоль. Полагаю, в тот раз у Стефана случился несвоевременный и пагубный для него самого приступ учтивости. Если он хотел быть рыцарем по отношению к Матильде, ему не следовало отнимать у нее трон. Столь внезапная забота о ее чувствах – это довольно экстравагантно. Матильда, возможно, и обрадовалась, но ждать от нее ответной благодарности явно не стоило. Должно быть, впоследствии Стефан понял, что это было ошибкой, потому что спустя несколько лет, когда он запер ее в Оксфордском замке, никакой безопасной эвакуации уже не предлагалось.

После того как Матильда и Роберт закрепились на юго-западе, у Стефана начали нарастать проблемы. Лорды, воодушевленные ее присутствием в Англии и успехами ее мужа Жоффруа Анжуйского в завоевании Нормандии, один за другим переходили на ее сторону.

Положение в Нормандии неизменным и непредсказуемым образом влияло на ситуацию в Англии, поскольку дворянство по-прежнему вдохновлялось мечтой о том, чтобы обеими странами управлял один и тот же человек. Для них это было гораздо важнее, чем личность самого правителя. Это проявлялось всякий раз, когда Роберт Куртгёз становился кандидатом на один из престолов. В конечном счете именно тот очевидный факт, что Куртгёзу так и не удалось сместить Вильгельма II или Генриха I с английского трона, побудил баронов без сожаления избавиться от него в качестве герцога Нормандии.

Еще одной яркой иллюстрацией предпочтений нормандских баронов стало то, что вскоре после смерти Генриха I герцогом на короткий период был провозглашен Тибо, граф Блуа и старший брат Стефана. Он был перспективным кандидатом, и влиятельные люди герцогства сделали ставку на него (точно так же, как в Англии забыли о клятвах на верность Матильде). Затем пришло известие о коронации Стефана, и Тибо поспешно лишили титула, чтобы вручить его Стефану. В отличие от Матильды, Тибо не стал протестовать. Но это прозвучало важным напоминанием: большинство баронов не поддерживало ни Стефана, ни Матильду, они просто хотели, чтобы кто-то один из них одержал решающую победу и здесь, и там, потому что это должно было принести им мир и процветание.

Это значит, что, помимо заботы о своих личных интересах и поддержки той фракции, которая с наибольшей вероятностью вознаградит их или с наименьшей вероятностью покарает, они внимательно следили за ходом событий, рассчитывая запрыгнуть в один вагон с победителем. Но, как мы уже видели, ход событий в этой гражданской войне застопорился, упершись в практически несокрушимые стены дюжины замков.

Важной и показательной фигурой во всех этих событиях был Ранульф де Жернон, граф Честер. Он, как и его отец до него, обладал почти полукоролевским статусом и контролировал обширную территорию на севере страны. К несчастью, эта территория сильно уменьшилась после того, как в самом начале правления Стефана король Шотландии Давид I поддержал Матильду и вторгся туда со своей армией. Чтобы задобрить Давида, Стефан решил уступить ему бóльшую часть Северной Англии. Хотя шотландский король, этот бывший протеже Генриха I, был настроен в пользу Матильды, возможность серьезно расширить свое королевство показалась ему важнее, поэтому данный шаг на какое-то время снял с повестки шотландскую угрозу. Ранульф же, в свою очередь, был сильно раздосадован таким положением дел и искал шанс восстановить прежнее положение. Он перешел на сторону Матильды.

Именно это привело к битве при Линкольне, которая состоялась 2 февраля 1141 года и была больше всего похожа на решающее сражение в той войне. Войска под предводительством Роберта Глостера и Ранульфа Честерского столкнулись с армией короля Стефана под стенами Линкольнского замка, нанесли ей сокрушительное поражение и захватили короля в плен. В тот момент Матильда, казалось, почти добилась невозможного: она взошла на трон в качестве правящей королевы, а не просто королевы-консорта, то есть стала фактической правительницей страны. В апреле на собрании духовенства и знати в Уинчестере ее объявили «госпожой Англии и Нормандии», что было предвестием коронации.

Церемония была организована епископом города Генрихом Блуаским, младшим братом короля, давшим ему тот самый сомнительный совет в Арунделе. Генрих – скользкая фигура, напоминающая мне Майкла Гоува[59]. Он достаточно позитивно отнесся к заточению своего старшего брата и был готов сотрудничать с новой властью. Он даже передал в руки Матильды королевскую казну, которая по-прежнему хранилась в Уинчестере. Увы, вот только денег в ней почти не было.

Казалось, для Матильды все складывается замечательно, но в итоге у нее ничего не вышло. Стефана заключили в Бристольский замок, но его королева, еще одно важное действующее лицо по имени Матильда, не покладая рук действовала в его интересах. Вместе с Вильгельмом Ипрским, самым выдающимся военачальником Стефана, она собрала армию на юго-востоке. Тем временем императрица Матильда отправилась в Вестминстер, чтобы подготовиться к коронации, но была отвергнута горожанами Лондона, которые в массе поддерживали Стефана. Они подняли восстание, и Матильда была вынуждена прямо посреди обеда бежать в Оксфорд. Генрих Блуаский демонстративно сбежал в другое место – в Уинчестер – и вновь сменил сторону. Это означало, что никакой коронации не будет.

Затем последовала катастрофическая попытка Матильды захватить замок Генриха в Уинчестере, которая закончилась поражением и пленением Роберта Глостерского. Он был настолько важен для партии Матильды, что ради его возвращения она отпустила из заточения короля Стефана. Стефан и королева (не императрица!) Матильда снова стали актуальными фигурами, и в итоге восстановилась патовая ситуация, существовавшая до битвы при Линкольне. Они оба были повторно коронованы на Рождество 1141 года, а в следующем году Стефан двинулся на север и убедил Ранульфа де Жернона вновь перейти на его сторону.

Такая сложилась обстановка, когда Матильда сидела в окружении в Оксфордском замке, а ее дерзкий побег и восстановление ею своего конкурирующего двора в замке Девизес, по сути, лишь усугубили тупиковость ситуации. По сути, королем оставался Стефан, пусть он и не контролировал всю территорию страны, и единственной хорошей новостью для Матильды было постепенное завоевание Нормандии ее мужем, помешать которому у Стефана не хватало ни времени, ни денег. Итогом стало то, что в 1144 году Жоффруа провозгласили герцогом. В 1147 году умер Роберт Глостерский, а на следующий год Матильда отправилась обратно в Нормандию, чтобы больше уже никогда не возвращаться.

Мрачный и бесплодный период истории. Так и тянет выбрать одну из сторон, и в этом случае сложно не выбрать Матильду, которая была несправедливо обижена Стефаном и в целом проявила себя более эффективным политиком. Она мужественно справлялась с трудностями, которые выпадали на долю женщины в XII веке. Но я считаю, что нам не следует закрывать глаза на главную истину: и тот и другая были подонками. Возможно, иначе и быть не могло – в подонков их превратили нравы и ценности той эпохи и того класса, к которому они оба принадлежали. Но это были именно что подонки, и в результате их действий произошли страшные вещи.

Монархия – ужасная система. Генрих I, при всей его жестокости, позволяет не замечать эту истину, потому что он был способным и компетентным правителем. Говоря современным языком, он сослужил обществу хорошую службу. Когда Стефан точно таким же образом, как Генрих, захватил трон, возникает соблазн увидеть в этом зачатки примитивной внутридинастической меритократии. Но затем оказывается, что беспринципная наглость + находчивость + аморальность, необходимые для похищения короны, никак не коррелируют с навыками, востребованными для разумного использования даруемой ею власти. Стефан был просто подонком.

Подонком была и Матильда. Как правитель она была профессиональнее Стефана, но после того, как тот взошел на трон, ей следовало понять, насколько ничтожны ее шансы править вместо него. Тем не менее она продолжила попытки захватить власть, и если это не во всех случаях приводило к анархии, то к Анархии, безусловно, привело. Я не могу рассматривать ее решение бороться с ним как борьбу за права женщин. Само это понятие – гораздо больший анахронизм, чем подонок в роли правителя, что является поистине вечной проблемой. Стефан и Матильда были просто невероятно заносчивыми мажорами, чьи несовместимые амбиции стали причиной колоссальных человеческих страданий.

Бедных баронов часто обвиняют в том, что они меняли сторону в конфликте, отчаянно пытаясь защитить свои интересы. Неспособность сделать искренний выбор и затем придерживаться его в горе и в радости дает повод подозревать их в аморальности. Защита собственного статуса не считается достаточным этическим оправданием для их действий. В отличие от тех же подонков. О да, ведь это суперценные претенденты на трон! Их интересы, желания и права возведены в ранг принципа. Все остальные просто обязаны выбрать ту или иную сторону, как в какой-нибудь перепалке в соцсетях.

Не поддавайтесь! Они оба были одинаково отвратительны! То, что они этого не знали, лишь усугубляет их изъяны. Я не могу простить ни одному из них то, что, по их обоюдному мнению, вопрос о том, кто из них двоих будет править Англией, оказался важнее судеб всех остальных жителей страны, которым пришлось переживать такие жестокие времена.

В 1149 году Жоффруа, граф Анжу и герцог Нормандии, совершил нечто необычное. Он отказался от своего герцогства в пользу сына. Сына звали Генрих, и еще он был сыном императрицы Матильды и внуком Генриха I. Генриху на тот момент – шестнадцать лет, а Жоффруа – уже под сорок. Это был бескорыстный, самоотверженный и очень редкий поступок. Нормандия – самое крупное владение Жоффруа, и передавать ее в руки сына означало рисковать своим собственным будущим.

Уровень доверия между членами королевских семей в ту эпоху оставался весьма невысок. Стефан и Матильда приходились друг другу двоюродным братом и сестрой. Честолюбивые сыновья часто предавали своих отцов. Придет время, и сын самого Жоффруа будет предан своими амбициозными внуками. Тесть Жоффруа Генрих I, несмотря на огромные усилия, затраченные на тщательный выбор престолонаследника, даже в предчувствии собственного конца и слышать не хотел о том, чтобы поступиться хоть частью власти при жизни. Решение Жоффруа было крайне необычно. С точки зрения интересов династии это был блестящий образец имущественного планирования.

Жоффруа получил прозвище Плантагенет из-за привычки носить на шляпе желтую веточку цветка ракитника (planta genista), и это имя историки дали английскому королевскому дому, родоначальником которого он стал. Официально Плантагенеты правили с момента восшествия на престол сына Жоффруа и до смерти Ричарда III. Считается, что они – самая продолжительная династия Англии, которая правила гораздо дольше, чем Нормандцы (Роллониды), Тюдоры или Стюарты. В чемпионате английских королевских домов они намного опережают всех прочих по очкам.

Такого рода «подравнивание» задним числом выглядит несколько произвольным, поскольку в промежутке между Жоффруа и Ричардом, 3-м герцогом Йоркским, жившим в XV веке, никто не называл себя Плантагенетом. Ко времени того самого герцога Ричарда королевская семья успела расколоться на Йоркскую и Ланкастерскую ветвь, и вот тут Ричард воскресил это имя, чтобы подчеркнуть свое прямое происхождение от королей прошлого. Поэтому я не вижу никакого смысла в утверждении, что все короли после Стефана и до Генриха VII – Плантагенеты, а короли по обе стороны от них на хронологической шкале ими не являются, особенно учитывая, что все они состояли в родстве друг с другом. Большинство правителей из династии Плантагенетов в ту эпоху считали себя не Плантагенетами, а просто законными королями.

Это не значит, что восшествие на престол Генриха Плантагенета, как его тогда еще не называли, или Генриха ФицЭмпресс[60], как его называли на самом деле, не воспринималось как нечто новое. Именно так оно и воспринималось. Вокруг этого события была потрясающая аура новизны. Появление на престоле молодого короля вселяло огромный оптимизм, ощущение силы и единства.

Но как же ему удалось всего этого достичь? Генрих не был сыном короля Стефана, и в момент, когда он стал герцогом Нормандским, оба законных сына Стефана по-прежнему живы. Именно решение Жоффруа и Матильды сделать своего сына герцогом Нормандии открыло перед ним возможность завоевать корону.

Дворянство Англии и Нормандии по-прежнему желало того же, чего оно желало со времен Завоевания: чтобы обеими странами правил один сильный король. Стефан к разряду сильных королей не относился. У него был лишь фрагментарный контроль над Англией и еще более фрагментарный контроль над Нормандией. Что касается Матильды – женщины! – то она контролировала в Англии меньше земель, чем Стефан, тогда как Жоффруа – человек, взявшийся управлять Нормандией от ее имени, – доверием не пользовался. Он был из правящего дома Анжу, а нормандцы считали анжуйцев плутоватыми: поговаривали, что они происходят от демона в облике графини, которая была настоящим исчадием ада и боялась заходить в церковь, но при этом будто бы была чертовски сексуальна. Еще говорили (и это больше похоже на правду), что анжуйцы – могущественные и честолюбивые соседи и соперники. Ситуация сложилась крайне напряженная – что и стало первопричиной гражданской войны.

Как только юный Генрих сделался герцогом, его потенциал начал склонять чашу весов в пользу партии Матильды. Несмотря на свою якобы демоническую анжуйскую кровь, он был молод и выглядел вполне благообразно. К тому же он полностью контролировал Нормандию, имел серьезную опору в Англии благодаря своей матери и являлся бесспорным наследником Генриха I по мужской линии. Он производил впечатление более перспективного кандидата, чем стареющий и бессильный Стефан или его старший сын Евстахий, граф Булонский.

К началу 50-х годов XII века его позиции еще больше укрепились. Дело в том, что в 1151 году внезапно умер Жоффруа и Генрих стал еще и графом Анжу, Турени и Мэна. Затем, в 1152 году, он заключил звездный брак с богатой наследницей, которая только что рассталась с королем Франции Людовиком VII. Кроме того – как будто всей этой экзотической привлекательности недостаточно, – ее даже не звали Матильдой. В марте Алиеноре Аквитанской удалось аннулировать свой брак с французским королем, и, едва ускользнув от женихов, которые пытались ее похитить, она отправила Генриху, герцогу Нормандскому, послание с просьбой приехать и самому жениться на ней, что он и сделал 18 мая.

Вообще говоря, династические браки – довольно скучная тема. Бесконечные помолвки восьмилетних с двенадцатилетними, английских принцесс с немецкими принцами, испанских принцев с бургундскими графинями и т. д. и т. п., и все это в надежде создать или укрепить политические союзы. Половина планировавшихся браков, похоже, так никогда и не состоялась, а прочными – из все же заключенных союзов – оказались меньше половины. В обстановке, где братья воюют друг с другом, а сыновья пытаются свергнуть отцов, мне всегда казалось непонятным, почему кто-то всерьез рассчитывал, что сможет положиться на тестей и зятьев.

Но тут перед нами другой случай. Все было очень круто. Алиенора была самой желанной женщиной в Европе. Она только что бросила короля Франции, и теперь ее избранником стал Генрих. Брак устраивали не чьи-то отцы – это было осознанное решение двух умных и влиятельных взрослых людей. С обеих сторон это выглядело жестом, свидетельствующим равно как об уверенности в себе, так и о непочтительности. Это было знаком презрения по отношению к Людовику VII, еще совсем недавно бывшему господином и повелителем Алиеноры и номинально остававшемуся феодальным сюзереном Генриха. Впрочем, лишь номинально: благодаря браку с Алиенорой Генрих теперь правил обширным герцогством Аквитания, и это помимо прочих своих владений. Во Франции он контролировал больше земель, чем ее король, а в целом земель у него было больше, чем у короля Англии.

На фоне столь могущественной пары стареющий Стефан выглядел слабовато. Когда в 1153 году Генрих с небольшим войском прибыл в Англию, все преимущества были на его стороне. В июле армии Генриха и Стефана сошлись у замка Уоллингфорд (весьма подходящее место). Но дворяне с обеих сторон отказались сражаться. С них было довольно, и разъяренным королю и герцогу пришлось договариваться друг с другом. Они заключили сделку: Стефан останется королем, а Генрих будет признан его наследником. Вот как надо, ребята! Неужели это было так сложно?

Главным препятствием на пути к этому был Евстахий, сын Стефана, но он был настолько взбешен тем, что подобного рода сделка вообще рассматривается, что в августе якобы «в припадке безумия» умер, очень кстати. Грозная жена Стефана Матильда умерла за пару недель до женитьбы Генриха на Алиеноре, так что король-вдовец оказался по всем фронтам превзойден своим женатым соперником. В финале своего правления, все более одинокий, он лишь щеголял в королевских регалиях, на манер конституционного монарха. Стефан умер в октябре 1154 года, и Генрих был настолько уверен в том, что трон достанется ему, что до конца декабря даже не потрудился приехать в Англию для коронации.

В детстве я плохо понимал законы драматургии. Мне казалось, что в историях не обязательно должно что-то происходить. Мне нравились не вымышленные сюжеты, а вымышленные контексты. Нарния, ТАРДИС[61], пещера, где дети устраивают штаб и едят консервированные фрукты в «Тайне долины сокровищ» (The Valley of Adventure).

Я бы с удовольствием посмотрел серию «Звездного пути», где бы демонстрировался ничем не примечательный день на звездолете «Энтерпрайз». Мне просто хотелось увидеть, как корабль перемещается от планеты к планете, а его команда занимается своими рутинными делами, люди телепортируются себе с корабля и обратно, туда-сюда. Время от времени кто-то куда-то постреливает из фазеров, но, возможно, это просто учебная стрельба на необитаемом спутнике. Раз космический корабль сам по себе великолепен – так зачем, спрашивается, все эти рискованные приключения и катастрофы?

Поэтому, когда мне в школе впервые рассказали о Генрихе II и Анжуйской империи, как иногда называют его обширные владения, включавшие в себя Англию, большую часть Франции и, формально, Ирландии, мне больше всего понравилась сама мысль об этом огромном государстве, которое просто существует. Меня учили так: Генрих правил всеми этими территориями энергично и мудро. Он со своими придворными постоянно был в пути, перемещаясь с места на место. Он проводил важные и разумные судебные реформы и терпеть не мог идиотов. Именно это я и хотел услышать. Это звучало потрясающе, мощно и в то же время внушало спокойствие и уверенность в том, что все под контролем, – как на «Энтерпрайз».

К сожалению, это «постоянно в пути» подсказывает, что все происходило пусть и организованно, но далеко не спокойно. Империя Генриха была подобна множеству жонглерских тарелок, вращающихся на шестах по всей Западной Европе, – ему приходилось постоянно метаться от одного к другому, чтобы не дать им упасть. Это было лучше, чем правление Стефана – которое, продолжая начатую аналогию, состояло из непрекращающегося звона бьющегося о землю фарфора, стонов наклоняющегося за ним Стефана и запаха неумело нанесенного клея, – но все зависело от энергии и движения, от честолюбия и военных успехов. Одним из способов, с помощью которых Генрих удерживал от распада свое огромное королевство, была экспансия.

В отличие от капитана Кирка или Аслана, в правлении Генриха не было никакой статичности – в нем присутствовало и буквальное, и метафорическое направление движения. Там постоянно что-то, черт возьми, происходило. Но что действительно портит аккуратную картину успешного царствования, к которой меня столь тянет, так это то, что на протяжении всего этого срока он постоянно ссорился с людьми. Ссорился с женой и детьми, ссорился с лучшим другом. А также с церковью. Подобно большинству средневековых королей, Генрих поссорился с церковью, но то, как именно он умудрился сделать это, выглядело по-настоящему несуразно и трагически.

Я говорю об умелом управленце короля Томасе Бекете (возможно, вы слышали его имя в форме Томас-а-Бекет, но «а» было произвольно добавлено в XVI веке, возможно из-за стремления протестантов дать известному католику смешное имя. Эта форма прижилась – наверное, потому, что звучит не смешно, а, напротив, очень ритмично). Генрих вырвал его из мглы безвестности и сделал канцлером. Под «безвестностью» я не имею в виду, что Бекет был простым крестьянином. В общем и целом он стоял на весьма высокой ступеньке социальной лестницы, о чем свидетельствуют два факта. Во-первых, он был грамотным. Его умение читать и писать имело решающее значение: оно чуть-чуть приподнимало вуаль безвестности – настолько, чтобы Генриху удалось заметить и вырвать его оттуда. К тому моменту он уже был архидиаконом в Кентербери, ведь ранее его из еще большей безвестности вырвал Теобальд Бекский, архиепископ Кентерберийский.

Вторым признаком того, что на фоне рабов, крепостных, крестьян или обычных торговцев он смотрелся довольно аристократично, было его нормандское происхождение. Читать и писать он умел по-французски и на латыни, а не на древнеанглийском, на котором, как мы знаем, практически никто не читал и не писал уже сто лет, с тех пор как всех англосаксонских аристократов поубивали или лишили собственности. Его семья прибыла в Англию с нормандцами и обосновалась в Лондоне. Именно там, на Чипсайде, примерно в 1120 году Бекет и родился. Он принадлежал к среднему классу в эпоху, когда средний класс еще не существовал – а если даже и существовал, то только в Лондоне. Так что в каком-то смысле он был частью столичной элиты.

Тем не менее Бекет был, пожалуй, наименее аристократичным человеком, с которым король вообще стал бы разговаривать, так что, по меркам своей эпохи, он очень неплохо устроился. И держался он соответственно, выходя в свет в пышных одеяниях, положенных ему по должности. В 1157 году он отправился в Париж, чтобы договориться о помолвке двухлетнего сына Генриха по имени Генрих с годовалой дочерью короля Франции Людовика VII, которую звали Маргарита. Этот дипломатический брак послужил фундаментом для прочного мира между правительствами в Лондоне и в Париже, который, правда, установился лишь 747 лет спустя.

Оставляя в покое всю никчемность этого утомительного династического брака: Бекет путешествовал с роскошью, которая иногда кажется просто нелепой. Он взял с собой двадцать четыре наряда, имел двенадцать вьючных лошадей для перевозки своего столового серебра, с ним было восемь повозок с багажом, а также обезьяны, ехавшие верхом на лошадях. Последнее особенно шикарно, и автором идеи, несомненно, был сам Бекет: «Если со мной не будет конных обезьян, король Франции просто не воспримет меня всерьез!» Он похож на рэп-звезду XII века.

Король же Генрих, напротив, любил простоту и редко выставлял напоказ свое богатство. Вот вам образец социальной уверенности в себе. Он был настолько аристократом, насколько это вообще возможно, сыном императрицы и графа, а также внуком короля. Тогда как Бекету было свойственно классическое поведение нувориша: он любил покрасоваться, продемонстрировать всему миру, как высоко он взлетел. Будь у него такая возможность, он бы наверняка обзавелся персональными автомобильными номерами – с индивидуальным дизайном.

Судя по всему, Генрих имел обыкновение подшучивать. Есть история о том, как они вдвоем с Бекетом проезжали по Лондону и увидели старика в рваном плаще. Не знаю, чем в тот момент были заняты все остальные жители Лондона, но та сцена выглядела следующим образом: король и его канцлер на лошадях и старик в лохмотьях, на которого они вдруг обращают внимание.

«Было бы актом милосердия подарить этому человеку плащ», – говорит Генрих на своем родном нормандско-французском.

«Что да, то да, – отвечает Томас. – Ну так на то вы и король, чтобы что-нибудь предпринять в связи с этим».

Тут Генрих начинает срывать с Томаса очень дорогой и красивый плащ и отдавать его старику. Происходит небольшая потасовка, но Генрих в ней побеждает (ну надо же!), и старику достается диковинный, нарочито броский наряд, который совершенно не подходит к его образу жизни.

Это довольно мрачный исторический анекдот. Потасовка – вот что самое обидное. Так и представляю себе Томаса с покрасневшим лицом и взъерошенными волосами, который пытается как-то отшутиться, дрожа от холода на лошади. Короли бывают коварны. Но, похоже, эти двое были искренними друзьями – или, по крайней мере, так казалось Генриху.

Несмотря на весь свой военный опыт, административный задор и ум, Генрих ошибся в оценке личных качеств Бекета. Он полагал, что их дружба и личная преданность канцлера настолько прочны, что можно совершенно спокойно назначить его архиепископом Кентерберийским.

Боюсь, пришло время написать пару абзацев про церковь. Так вот. Средневековые короли очень любили всем управлять. Не просто многим, а вообще всем. Всем в своем королевстве. Бедные короли Франции сотни лет были несчастны, потому что время от времени (как, например, в эпоху, о которой мы сейчас говорим) случалось так, что под их контролем не оставалось практически ни кусочка их собственной страны. Англия – совсем другое дело, и вот английские короли действительно стремятся к прям-таки маниакальному контролю над своим королевством.

Звучит как очевидность, но мне подобное поведение кажется странным. Лично я не хочу многим управлять. Это страшная административная канитель, и вдобавок ты же потом еще оказываешься во всем виноват. Я предпочитаю критиковать со стороны. В наши дни политические лидеры (по крайней мере, в Великобритании) все больше разделяют мой подход. Многим политикам нравится занимать высокие посты, но ответственность за то, что реально происходит и неизбежно раздражает людей, чаще всего ложится на кого-то еще.

Особенно в этом преуспел Дэвид Кэмерон. Его правительство делало много такого, что не нравились людям, – режим жесткой экономии, реформа государственной системы здравоохранения, резкое повышение платы за обучение, новая общенациональная учебная программа, сокращение полиции, – но авторство всех этих мер премьер-министр приписывал другим. Джордж Осборн, Эндрю Лэнсли, либерал-демократы, Майкл Гоув и Тереза Мэй – вот кто на самом деле занимался этими предосудительными делами. Кэмерон просто стоял у входа на Даунинг-стрит и пытался выглядеть убедительно.

Однажды он, все еще будучи премьер-министром, даже написал в совет графства Оксфордшир, жалуясь на бюджетные сокращения, – словно бы контролировавшие совет консерваторы не имели к этому никакого отношения. Когда речь заходила о действительно важных вопросах, где премьер-министру было бы сложно продемонстрировать полное отсутствие политической инициативы, он изворачивался и устраивал референдумы. Можно что угодно говорить об этом человеке, но он не был помешан на власти. Его подход в корне отличался от свойственного типичному средневековому королю. Он был бы очень рад, если бы многие сферы политики находились в ведении (а значит, и в зоне ответственности) церкви и римского папы.

Генрих II и другие правители той эпохи придерживались, однако ж, иного мнения. В конце XI – начале XII века между императором Священной Римской империи и папой разгорелся грандиозный спор (а если точнее – война) по вопросу о том, кто из них будет назначать епископов, аббатов и самих будущих пап. В предыдущие столетия этим обычно занимались светские власти, несмотря на то что формально это была юрисдикция церкви. В Риме решили, что это недопустимо. В целом церкви, как ни странно, удалось переломить ситуацию в свою пользу, и многовековая практика, когда епископы и аббаты назначались местными правителями, а папы – императором Священной Римской империи, себя исчерпала.

Королей такое положение дел раздражало. Они остро ощущали, что их королевства являются их собственностью, и то, что папа принимал решения, касающиеся их внутренних дел, выглядело назойливым вмешательством. Возникла очень неловкая ситуация, ведь все они были крайне набожны. Они признавали, что понтифик – важная фигура, и его право отлучить их от церкви, лишить их пути к спасению казалось им грозной силой. Но они полагали, что в качестве помазанников Божьих они обладают собственной мерой непостижимой церковной власти, что они тоже святы.

В данных обстоятельствах королю было бы безусловно выгодно, если бы старший прелат страны, архиепископ Кентерберийский, сидел у него в кармане. Ну или в сумке. Завернутым в тряпочку. Засунутым в ножны. Теобальд Бекский – архиепископ, короновавший Генриха и занимавший эту должность бóльшую часть времени, пока шла вся эта возня между Стефаном и Матильдой, – был фигурой явно проанжуйской. В свое время он оказал Генриху большую услугу, отказавшись короновать сына Стефана Евстахия еще при жизни старого короля.

Этот обычай помазывать следующего короля в ожидании смерти правящего был принятым на континенте способом избежать очередного кризиса престолонаследия, но в Англии он не прижился (а впрочем, возможно, вы помните, что несколькими столетиями раньше подобным же образом поступил король Мерсии Оффа). Причины, по которым Стефан решил к нему прибегнуть, были очевидны. Главным обстоятельством, перечеркнувшим шансы Матильды на престол, стало то, что Стефан успел быстро короноваться. Наличие уже коронованного наследника из дома Блуа могло точно так же подорвать шансы ее сына. Но Теобальд на это не пошел, так что все закончилось благополучно.

В 1161 году Теобальд умер, и Генрих беспокоился, что на его место могут назначить менее сговорчивого клирика. А затем он подумал: как было бы здорово, если бы архиепископом Кентерберийским стал мой закадычный приятель Бекет, который делает абсолютно все, что я ему скажу, причем делает очень умело, и с которым мне по-настоящему нравится проводить время (чего я, если честно, не могу сказать о Теобальде, пусть он и был славным старым недотепой)! Ведь это было бы просто замечательно! Он мог бы быть разом архиепископом и канцлером, и тогда все окажется под моим контролем, как тому и следует быть.

Поэтому Генрих предпринял все возможное, чтобы Бекет получил эту должность (видимо, не заметив, что сам Томас не пылает особым энтузиазмом). И, как чаще всего и бывало на протяжении всей его королевской карьеры, он добился успеха. В мае 1162 года назначение было утверждено, хотя Бекет на тот момент даже не был рукоположен в священники. Поэтому 2 июня его рукоположили в сан священника, а уже 3-го – избрали архиепископом Кентерберийским. На этом его стремительный взлет в церковной иерархии не остановился, потому что (внимание, спойлер!) десять лет спустя Бекет был причислен к лику святых. К настоящему времени он должен быть уже как минимум архангелом – если, конечно, он не нынешний Бог.

Генрих был доволен. Но вскоре его постигло разочарование, потому что Бекет незамедлительно ушел в отставку с поста канцлера. Он собирался стать совсем не тем типом архиепископа, каким представлял его себе король.

Для Генриха это был монументальный провал. Как только Бекет был поставлен во главе церковной иерархии, он моментально освоился в этой новой для себя среде и стал непреклонным поборником и защитником прав церкви от посягательств короны. Генриху казалось, будто Бекета подменили. Может быть, он действительно сильно изменился, а может быть, раскрыл свою истинную сущность.

У Генриха и Бекета как у короля и архиепископа были отвратительные профессиональные отношения, и это очень злило короля. В ситуации с Бекетом особенно раздражало то, что виноват был сам Генрих. Бекет никогда не обещал быть покладистым и сговорчивым архиепископом, Генрих всего лишь рассчитывал на это. В определенном смысле каждый неугодный поступок Бекета был совершен самим Генрихом по причине своего собственного колоссального просчета.

Начнем с того, что у короля был вспыльчивый нрав. Рассказывают, как однажды он так разозлился на человека, хорошо отозвавшегося о короле Шотландии, которым Генрих в тот момент был недоволен, что сорвал с себя одежду и в итоге оказался сидящим на полу и жующим солому. Историки иногда называют это «нравом Плантагенетов» – по-видимому, у Жоффруа он уже был. По их словам, последующие короли тоже «унаследовали нрав Плантагенетов».

Мне кажется, здесь налицо небольшая путаница между природой и воспитанием. Генрих I был вспыльчив и при этом не был Плантагенетом, а Евстахий Блуаский, говорят, однажды так разозлился, что даже умер. На мой взгляд, все эти короли и принцы, которые выходят из себя, не получив желаемого, – скорее продукт обстоятельств, чем генетики. Их избаловала сама жизнь, в которой никто и никогда не осуждал их поведение. Поэтому я не согласен с точкой зрения тех, кто считает вспыльчивый нрав Плантагенетов наследственным недугом, как будто это что-то вроде аллергии. Наследственным было такое положение дел, при котором никто из них не уделял достаточно времени искусству владеть собой.

Ключевое расхождение между Генрихом и Бекетом заключалось в том, распространяется ли юрисдикция королевских судов на представителей духовенства, обвиняемых в светских преступлениях, – на так называемых преступных клириков. Архиепископ твердо стоял на том, что светские суды не имеют никакого права судить священников. Генрих придерживался противоположной позиции. Ему казалось, что судебная система и его собственное стремление утвердить закон и порядок в королевстве являются важнейшей прерогативой королевской власти. Его отвращала сама мысль о том, что клирики легко отпускают друг другу все те гнусные беззакония, в которых они оказываются замешаны. Вы понимаете, о чем я.

Взгляды Генриха были изложены в корпусе законов, называемом Кларендонскими конституциями. Они ограничивали власть церкви, и в 1164 году король уговорил всех епископов, в том числе и Бекета, согласиться с ними. Но затем Бекет передумал и бежал во Францию, где король Людовик VII с радостью помог ему и дальше разжигать смуту.

Но самое неприятное началось после того, как Бекет в начале декабря 1170 года вернулся из изгнания. Пока он отсутствовал, Генрих убедил архиепископа Йоркского короновать своего старшего сына Генриха, чего Стефан ранее добивался для Евстахия. Папа дал добро, но Бекет был в ярости и по возвращении отлучил от церкви архиепископа Йоркского, а также присутствовавших на церемонии епископов Лондона и Солсбери – за узурпацию его исключительного права короновать английских монархов. Этот шаг, последовавший сразу после того, как Бекет и Генрих в ходе долгих и мучительных переговоров неохотно пошли на сближение, стал настоящим плевком в лицо. Отлучение ставило под сомнение легитимность коронации и угрожало планам короля, касающимся передачи престола.

На собрании придворных взбешенный Генрих произнес пару крепких слов. Каких именно – неясно, к тому же сказаны они были на нормандском диалекте французского, так что это точно была не знаменитая фраза «Неужто никто не избавит меня от этого строптивого попа?». Скорее, прозвучало что-то вроде «Какими же кретинами я себя окружил, что они позволяют этому чертову ублюдку обращаться со мной как с куском дерьма?». Четверо легких на подъем рыцарей восприняли это как намек и отправились в Англию (Генрих был в Аржантане в Нормандии, когда в очередной раз слетел с катушек, – в 1944 году там произошло грандиозное танковое сражение, а позднее, в 1988 году, я побывал там по программе обмена с французами, так что теперь вы в курсе последних новостей оттуда). 29 декабря 1170 года эти четверо зверски убили Бекета прямо перед алтарем Кентерберийского собора.

Те, кто жил в Европе XII века, не были оранжерейными мимозами. Время было жестокое и суматошное – но такой поступок казался им столь же отвратительным, как и нам. Возможно, даже еще отвратительнее. В ту эпоху люди меньше переживали из-за убийств, но они были уверены, что священник – это больше чем обычный человек. Так что, скорее всего, эти два фактора уравновешивали друг друга. Я бы сказал, что эти люди ощущали примерно то же, что и мы, узнав об убийстве нынешнего архиепископа Кентерберийского перед алтарем четырьмя мужчинами, действовавшими по приказу премьер-министра. Полагаю, даже Борис Джонсон – и тот в подобном случае вынужден был бы подать в отставку.

Разумеется, Генрих II в отставку не подал. Но он не питал иллюзий относительно степени того безобразия, которое было совершено от его имени. Крайне маловероятно, что он искренне желал Бекету смерти, и его раскаяние за слова, которые стали тому причиной, кажется подлинным. Кроме того, будучи весьма проницательным политиком, он понимал, насколько ужасно все это выглядело и какой урон нанесло его власти.

Коронация сына Генриха, позднее ставшего известным как Генрих Молодой Король, оказалась ошибкой. Она не только послужила косвенной причиной убийства Бекета и последовавших за этим траура и покаяния Генриха, но и спровоцировала довольно неприятную семейную ссору.

Выяснилось, что у двух Генрихов были совершенно разные взгляды на то, что именно означает коронация младшего. Для отца это было просто утверждение проекта престолонаследия: все знают, кто будет королем после моей смерти, поэтому никакого непотребства не произойдет. Но, по мнению Генриха Молодого, это означало, что он уже король.

В каком-то смысле он был прав – ведь он уже коронован. Таков в те времена был всеобщий уговор. Это единственное преимущество, которое было у Гарольда по сравнению с Эдгаром Этелингом, или у Генриха I по сравнению с Робертом Куртгёзом, или у Стефана по сравнению с Матильдой. Коронация и помазание воспринимались как нечто магическое – они делали человека королем по божественному праву.

Сразу после церемонии (которая состоялась в июне 1170 года, если вы еще следите за хронологией) произошел довольно красноречивый инцидент: на праздничном пиру в честь возвышения юноши Генрих II сам прислуживал сыну за столом. Очевидно, это был своего рода символический жест, который показался уместным кому-то из организаторов. Архиепископ Йоркский, желая быть добрым гостем и чувствуя себя особенно счастливым, ведь ему удалось заполучить привилегию кентерберийского коллеги, решил вставить учтивую реплику на тему того, какой именитый кравчий у юного Генриха. Представляю себе, как по залу пронеслись смешки. В ответ молодой король сказал, что отец и должен ему прислуживать, поскольку сын знатнее: он – королевский потомок с обеих сторон, а отец родился от королевы и герцога. Гробовая тишина. Неловкое покашливание.

Для пятнадцатилетнего юноши это было довольно нахальное замечание. Для меня оно звучит как апелляция к праву «рожденного в пурпуре», но оно как минимум бестактно – ему повезло, что отец был не в том настроении, чтобы рвать на себе одежду. Это было признаком опасно завышенной самооценки юноши и его пониженной проницательности. А также еще одним примером того, как плохо его отец разбирался в людях.

Постепенно становилось ясно, что молодому королю не позволят иметь даже толику реальной власти. Чуть позже, в 1173 году, старый король передал самому младшему из своих сыновей (и младшему брату молодого короля) Иоанну три замка в рамках каких-то брачных переговоров, которые он вел от имени мальчика, и так получилось, что это стало последней каплей. Генрих Младший бежал ко двору своего тестя и бывшего мужа своей матери Людовика VII. Там он поднял мятеж, которому король Франции с огромным удовольствием оказал поддержку.

К мятежу присоединились еще два сына Генриха II: Ричард, герцог Аквитании, и Жоффруа, герцог Бретани. Эти подростки тоже были возмущены тем, что отец до сих пор не дал им реальной власти, а их мать Алиенора Аквитанская если и не стояла за мятежом напрямую, то почти наверняка подстрекала к нему сыновей.

В общем, вся эта компания действительно унаследовала нрав Плантагенетов. Единственным сыном, который не восстал, был шестилетний Иоанн. Однако позже он тоже взбунтовался, и это несмотря на то, что он был любимцем своего отца, – еще один пример неразборчивости короля в людях, о чем мы еще поговорим.

Пусть Генрих II и не умел разбираться в людях, зато прочие его королевские способности нашли убедительное подтверждение в процессе подавления мятежа. Выглядел он так, будто заранее обречен, однако в итоге полностью разгромил их. Мастерский ход в этом конфликте был сделан летом 1174 года, когда он объявил восстание карой Божьей за смерть Бекета и отправился в Кентербери, чтобы совершить тщательнейшую епитимью. Он босым прошел по всему городу, был высечен монахами собора и провел ночь в посте и молитвах. Если оценивать это как попытку избежать публичного бойкота, все выглядело крайне зрелищно.

Независимо от степени искренности, с которой Генрих взялся за дело, это был впечатляющий акт политического спектакля. Он произвел переворот в восприятии событий, заставил людей поверить в то, что все развивается по сценарию Генриха, и в конечном счете эта вера стала реальностью. Король понимал, что люди желают стабильной власти, а им хотелось, чтобы он дал им причину поверить в ее грядущее восстановление. Для того, чтобы склонить чашу весов в его пользу, это возымело первостепенное значение.

Уже скоро все его сыновья смиренно просили прощения, которое король благоразумно им даровал. Однако его брак так и не восстановился. Простить Алиенору ему было гораздо труднее, поэтому он заточил ее в башню до конца своего правления, выпуская лишь изредка для церемониальных целей.

Художественная версия одного из таких выходных представлена в фильме «Лев зимой» (The Lion in Winter), в котором Алиенору играет Кэтрин Хепбёрн, а ее мужа – Питер О’Тул. Интересное кино. Действие разворачивается в Рождество, и в замке установлена новогодняя елка, правда почему-то без гирлянд. Последнего я не могу понять, ну подумаешь – анахронизм, зато выглядело бы симпатично и с огоньком.

Главной проблемой фильма лично для меня стало то, что с тех пор в моем представлении Генрих II неразрывно ассоциируется с О’Тулом, а Алиенора Аквитанская – с Кэтрин Хепбёрн. Хепбёрн кажется такой мудрой, доброжелательной и благородной, а О’Тул таким упрямым и бестолковым, что в итоге начинаешь думать, будто Генрих – везучий, но невоспитанный болван, а Алиенора – незаслуженно обиженная богиня, что, на мой взгляд, не совсем справедливо. У Генриха было много любовниц, что не могло не огорчать Алиенору, но ее настойчивое подстрекательство сыновей к мятежу изрядно раздражает.

Пусть в 1174 году Генрих и одержал победу, но весь остаток жизни ему предстояло сражаться с сыновьями, объединявшимися в самые разные коалиции. В конце концов это его доконало. Его энергия, его способность появляться на противоположных концах своего королевства с разницей всего в несколько дней всегда были его козырной картой. В 1189 году болезнь и продолжавшийся конфликт с Ричардом и новым, более способным королем Франции не пошли ему на пользу. Одинокий и преданный, он умер в замке Шинон в Турени. С другой стороны, если он хотел, чтобы рядом с ним в последний час была его жена, ему не следовало сажать ее в башню.

Здесь сам собой напрашивается вопрос: «Почему они не могли просто подождать?» У сыновей Генриха II все складывалось замечательно, разве нет? Это королевство вашего отца, но оно достанется вам после того, как он умрет. Неужели это не разумно? Ответ, я полагаю, в том, что у них было много сил, но мало времени. На дворе стояло Средневековье, и они могли погибнуть в любой момент. Алиенора, чей брак сохранялся лишь формально, хотела, чтобы сыновья успели реализовать свой потенциал при ее жизни. В реальности она пережила мужа на пятнадцать лет, но, вероятно, не особо рассчитывала на это, потому что, вообще-то, сама была на одиннадцать лет его старше.

Власть Генриха II распространялась не только на королевство Англии и обширные территории во Франции. Ему было подвластно само время. Его сыновья, должно быть, считали его ненасытным властолюбцем, проживающим не только свою собственную, но и их жизни. Как оказалось, их эмоции были оправданны: и Жоффруа, герцог Бретонский, и Генрих, молодой король, умерли раньше своего отца. Стремление молодого короля пролезть поперек батьки – то есть начать править с момента коронации – необходимо переосмыслить с учетом того, что в запасе у него оставалось не так уж много времени.

В настоящее время между нами и королем Ричардом I существуют странные и натянутые отношения, и тут, я думаю, все дело во львах. Ричард был первым королем, носившим щит с изображением трех львов – тех самых, которые сегодня ассоциируются с Англией. И «ассоциируются» – это еще мягко сказано. Они словно иероглиф, обозначающий Англию. Я говорю о тех золотых львах, которые до сих пор красуются на королевском гербе и футболках английской сборной (хотя там они не золотые) и которые как бы ложатся, позируя мордами в камеру – или passant guardant, если выразить эту неестественную позу на жаргоне геральдики.

Геральдика со всеми ее щитами, кокардами и гербами в конце XII века только зарождалась, поэтому понятно, что именно с этой эпохи и берет начало основной символ нашей монархии. Проблема наследия Ричарда в том, что этот символ оказался глубоко и неразрывно связан с понятием «Англия». Эти львы – английские, полагаем мы, не задумываясь, с какой стати мы должны ассоциировать нашу страну с животным, которое здесь не водится. Поступая так, мы просто соглашаемся с тем, что Англия «одомашнила» львов точно так же, как Уэльс – драконов. С точки зрения англичан, львы вполне могли бы быть вымышленными. Не обязательно видеть настоящего льва, чтобы оценить всю мощь этого символа. И поэтому нам кажется, что это насквозь английский символ.

Это, в свою очередь, сделало львов насквозь британским символом, а затем и символом Британской империи (в этом отношении пришлось весьма кстати, что шотландская корона в качестве основы своего герба независимо приняла льва в позе rampant – стоящего на задних лапах). Огромные львы установлены на Трафальгарской площади, и лев – один из «щитодержцев» королевского герба, при этом на щите развалились те самые первоначальные львы.

Гербовой лев сопровождал Британскую империю в ее завоеваниях, став символом европейского контроля над множеством земель, в которых, по иронии судьбы, собственно, и водятся настоящие львы. А еще льва, символизирующего Англию или Великобританию, можно увидеть на политических карикатурах. Там он пугает Наполеона или ждет, пока Гладстон приклеит ему оторванный хвост. Кроме того, есть фильмы киностудии British Lion («Британский лев»), есть яйца со штампом Британского льва[63], есть регбийная команда «Британские львы»[64], есть «львы под предводительством ослов» в Первую мировую войну[65]… Дошло до того, что лев и «Юнион Джек» каким-то образом слились в наших головах, а в некоторых случаях, как на эмблемах олимпийской сборной, слились и физически – их изображения стали синонимичными.

Вот что неизбежно приходит на ум, когда мы начинаем размышлять о короле Англии Ричарде Львиное Сердце, символом которого были эти три льва. Все выглядит так, как будто он пытается выдать себя за самого что ни на есть англичанина – по сути, он называет себя Англий Англиевич. Но когда выясняется, что он (как и весь правящий класс Англии в ту эпоху) даже не говорил по-английски и что за все время своего правления он провел в Англии всего шесть месяцев, да и то только для того, чтобы успеть выжать из нее как можно больше денег на свои ратные подвиги за рубежом, мы чувствуем легкое разочарование. Нам кажется, что все это время он притворялся человеком, которым не является. «Ну и англичанин! Ведь ему плевать на страну!»

Это очень несправедливо по отношению к Ричарду Львиное Сердце. Он никогда и не утверждал, что на Англию ему не плевать. Напротив, во время своей свирепой кампании по сбору средств он якобы сказал: «Я бы продал Лондон, если бы нашел покупателя». Эх, если б он только знал кого-нибудь из русских!

Некоторые утверждают, что три льва на щите Ричарда символизируют не одну лишь Англию, а Нормандию, Аквитанию и Англию вместе взятые – три основные территории, подвластные Ричарду. Звучит логично. Иначе зачем три? Это как-то чересчур. Лев – крутой символ, но три льва ничем не круче одного. Не исключено, что эмблема сборной Англии по футболу на самом деле на две трети состоит из символов, представляющих регионы Франции.

Нам нужно избавиться от убеждения, что Ричард хоть как-то пытался быть англичанином или претендовал на это звание. Он был отпрыском крупного французского дворянского семейства, настолько могущественного, что на дождливом севере Европы у них имелось собственное королевство – своего рода загородное пристанище. Они приезжали туда, чтобы немного отдохнуть от континентальной политики и устроить пару несчастных случаев на охоте. Для Ричарда это был великолепный источник средств, которые он мог пустить на свою первостепенную задачу – сбор большой армии для участия в Третьем крестовом походе.

В тот период это считалось модным и одобряемым поступком – примерно как сейчас стать веганом, но с обратной корреляцией количества проливаемой крови. Ричард был полон решимости отправиться в Святую землю (как заманчиво называли Ближний Восток до тех пор, пока все окончательно не отказались от попыток подыскать этому месту благозвучное имя) с достаточным количеством войск, чтобы защитить и расширить существовавшее там христианское королевство и отвоевать Иерусалим.

На мой взгляд, Львиное Сердце – вполне подходящее для него прозвище, если, конечно, отделить льва от его сказочной и геральдической ипостаси. В реальности львы не очень-то благородные звери. Они не горды. У них нет принципов. Они не заступаются за слабых и не защищают островные нации. Им не нравится Англия – они считают ее слишком холодной и дождливой. Лев – безжалостный хищник, который прибегает к устрашающему насилию в своих собственных интересах. И сердце его холодно и мертвенно-бледно, как отмороженный палец.

Главным качеством Ричарда было его необычайное мастерство в бою. Под боем я имею в виду крупномасштабные сражения. Ведение войны. Он обладал личной храбростью, находчивостью, хорошо разбирался в стратегии и тактике и не пренебрегал логистикой. Вот почему ему удалось досуха выжать Англию, лишив ее денег и ресурсов. Он понимал, что для крестового похода ему понадобится чертовски много всего. Одного лишь мужества и молитвы было явно недостаточно.

Крестовые походы были чередой слабоорганизованных и свирепых попыток западных европейцев отвоевать у мусульман – «неверных», как христиане называли их и как они сами называли христиан, – территорию нынешних Израиля и Палестины, а также часть территории Сирии и Ливана. В период с конца XI до конца XIII века крестовые походы были на пике моды, и акцент здесь на слове «пика». Их провозглашали римские папы, которых терзала мысль о самом существовании и уж тем более географической экспансии ислама, – и сами готовые растерзать кого угодно, лишь бы не допустить этого. Вскоре все это превратилось в грандиозный проект, обслуживавший порочные интересы великосветских убийц, которые стремились обрести смысл жизни и гарантировать себе место на небесах. Роберт Куртгёз, как вы, наверное, помните, как раз и отправился в один из таких походов.

Это был довольно мрачный феномен – проявление религиозного экстремизма, как выразились бы сегодня, которое привело к тысячам страшных смертей в сражениях и от болезней. Лично я не могу представить себе ни одного отправившегося в крестовый поход христианина, который бы не страдал от постоянного поноса, расхаживая в полном боевом облачении под палящим солнцем. Лучше даже не думать, до какой степени доходила антисанитария в таких условиях. Западноевропейское невежество в вопросах пищевой гигиены в сочетании с чуждым климатом должно было превратить армию в настоящий рай для дизентерийных бактерий. Впрочем, полагаю, что у крестоносцев желудки были крепче наших, ведь они родились и выросли в недрах культуры, незнакомой с надежной системой изоляции нечистот от питьевой воды.

Звучит отвратительно и кажется смертельно опасным, даже если оставить за скобками все сражения, в которых можно было запросто погибнуть, если вам вдруг посчастливилось не стать жертвой пищевого отравления. Что бы они ни делали, сдается мне, это должно было привлекать огромное количество мух. Если в Средневековье и есть что-то живописное – а оно есть: каменные бастионы, вырисовывающиеся на фоне зимнего неба, скачущие галопом всадники с паром изо рта, гигантские соборы, в которых раздается эхо еле слышных молитв, – все это исчезает при одной мысли об экскрементах и экстремальной жаре.

Завоевать, а затем попытаться заселить обширную территорию на Ближнем Востоке, которая считалась священной в христианстве, но которая была не менее священна в религии тех, кто там уже жил, – дело, как известно, нелегкое и неприятное. Даже просто писать об этом здесь и сейчас, в Лондоне, довольно нелегко, потому что обязательно найдутся бдительные читатели, которые примутся анализировать этот абзац на предмет неподобающих, на их взгляд, оценок палестино-израильского конфликта. Будь это не книга, а веб-сайт, я бы установил специальные куки, чтобы в этом разделе отображался точно такой же взгляд на ситуацию, который сохранен у читателя в истории браузера. Но я не могу, поэтому давайте я просто скажу, что я страстный сторонник вашей точки зрения, какой бы она ни была.

Это и сейчас кажется довольно сложным, а уж в то время все было еще хуже. Крестоносцам приходилось преодолевать огромные расстояния практически без карт и при этом как-то обеспечивать свои армии едой и питьем. К тому же те, с кем пережившие путешествие готовились вступить в схватку, не только обладали колоссальным преимуществом домашнего поля, но и не пострадали от экономического и технологического отката «Темных веков» так, как Западная Европа. Франки, как часто собирательно называли западных европейцев, были отсталой цивилизацией по сравнению с исламскими государствами, у которых они пытались отнять Святую землю.

То, что крестоносцам каким-то образом все же удавалось, пусть и с переменным успехом, удерживать территорию нескольких христианских государств, расположенных рядом с Иерусалимом, а иногда и включавших его, является реальным свидетельством того, какими чокнутыми все они были. Это один из ярких исторических примеров помешательства, вызывающего прилив буйства, – как в ситуации, когда крошечный обезумевший терьер едва до смерти не загрыз почтальона. Тысячи и тысячи христиан смогли убедить себя в том, что их священный долг – вести эту далекую, бесполезную и беспощадную войну, что эта война крайне важна, что она подарит им спасение. Все пролитое дерьмо и кровь разом обретали смысл.

Возможно, Ричарду было и плевать на Англию, но он крайне ревностно относился к своему обету крестоносца. Он был искренним приверженцем этой идеи, да и как могло быть иначе? Церковные власти объявили, что теперь есть поистине святой способ, которым он может предаваться своему любимому занятию – вооруженным нападениям на людей во главе собственной армии. Это как если бы папа римский сказал Джорджу Бесту[66], что по воле Иисуса тот должен почаще напиваться в стельку и это сделает его великим святым и героем.

Крестовый поход Ричарда, который еще называют Третьим, провалился в плане достижения своей главной цели – вернуть Иерусалим христианам, но в остальном прошел довольно успешно. Города Акра и Яффа были отвоеваны и вернулись в состав Утремера (это причудливое название было дано конгломерату из нескольких на ладан дышавших государств франков на Ближнем Востоке)[67].

Звездой всего предприятия был Ричард, который прибыл в июне 1191 года после того, как элегантно завоевал Кипр и устроил там свою свадьбу. Другими крупными монархами, принявшими участие в походе, были император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса (больше всего известный тем, что его имя носила катастрофическая попытка Гитлера разгромить Советский Союз) и Филипп II Французский. Впоследствии этот Филипп был назван Августом, но столь крутое прозвище он получил вовсе не за свои крестоносные подвиги. Ричард полностью затмил его, поэтому в порыве досады он рано уехал. Тем временем император Фридрих умудрился утонуть, так и не добравшись до места. Ричард же добился блестящих военных побед, и между ним и мусульманским султаном Саладином, с которым он переписывался, возникло невольное взаимное уважение. В 1192 году, прослышав, что Филипп II и его брат Иоанн замышляют отнять у него Англию, Ричард отправился домой.

Разумеется, в конечном итоге крестовые походы оказались бессмысленными. В 1291 году Утремер был окончательно добит, а Константинополь – этот новый Рим и сердце Византийской империи – пал под натиском турок в 1453 году. Попытка сдержать приливную волну новейшей мировой религии посредством предыдущей новейшей мировой религии оказалась колоссальной и напрасной тратой сил. Эта волна продолжала расти еще почти пятьсот лет и обратилась вспять не раньше, чем докатилась до ворот Вены.

Кстати, о Вене: именно там, в преддверии Рождества 1192 года, Ричард был схвачен и заключен в замок, где его удерживали с целью получения выкупа. Он стал легкой добычей похитителей, ибо путешествие его обернулось сплошным кошмаром. Из-за плохой погоды его кораблю пришлось сделать остановку на Корфу. Остров был частью Византийской империи, где Ричард считался персоной нон грата, и неспроста – ведь совсем недавно он увел у византийцев Кипр. Он быстро уехал оттуда, переодевшись в чужую одежду и в сопровождении всего четырех спутников, что для нас с вами было бы много, но по меркам королей и рэп-звезд – просто ничтожное число. Затем в северной оконечности Адриатического моря он потерпел уже настоящее кораблекрушение и волей-неволей продолжил свой путь по суше. Бóльшая часть маршрута пролегала по землям людей, которых он умудрился настроить против себя своей надменностью и удачливостью.

Одним из этих людей был Леопольд V, герцог Австрийский. Он тоже принимал участие в Третьем крестовом походе, но вряд ли эти двое сели бы за один стол на встрече ветеранов. Во время взятия крестоносцами Акры Ричард взбесил Леопольда, сорвав его знамена с городских стен и объяснив это тем, что Леопольд недостаточно знатен. Со стороны Ричарда это было детским капризом, но не менее инфантильно поступил и сам Леопольд, который бросил все и вернулся в Австрию, вовсе не намереваясь простить обидчику оскорбление. На следующее Рождество Ричард явился перед ним как подарок на блюдце, без охраны и в неубедительном маскараде заместо обертки. Леопольд приказал схватить его, а в марте 1193 года передал Ричарда императору Священной Римской империи Генриху VI.

Этот период заключения плохо вписывается в биографию Ричарда, ведь он не совершил ничего выдающегося или доблестного, чтобы выбраться на свободу. Он вел себя тише воды ниже травы и ничего не предпринимал, если не считать сочинения музыкальных композиций – как подросток в своей комнате. Император затребовал огромный выкуп в 100 тысяч фунтов серебра, и маме Ричарда, Алиеноре Аквитанской, пришлось заняться организацией сбора средств. Фраза «100 тысяч фунтов серебра» или «150 тысяч марок», что, по-видимому, одно и то же, на самом деле не несет для меня никакого иного смысла, кроме как «очень много денег». Это была огромная сумма, и не только для короля или вельможи, но и по меркам крупного европейского государства.

Боюсь, я не особо углублялся в труды историков, пытавшихся пролить свет на финансы далекого прошлого и рассказать, сколько именно стоили фунты, шиллинги и пенсы в пересчете на нынешние деньги, а попутно объяснить разницу между фунтом и маркой, английским фунтом и анжуйским фунтом, имперской маркой и английской маркой. Давайте я просто резюмирую ситуацию: все обстоит крайне запутанно.

Деньги сейчас настолько отличаются, что, откровенно говоря, бессмысленно называть одним и тем же словом то, что Алиенора Аквитанская отправила императору Священной Римской империи, и то, на что я обычно покупаю свой твикс. Разница не только в количестве. Пользование деньгами и сама их доступность изменились до неузнаваемости. К тому же твикс, этот ничем не примечательный, на наш взгляд, шоколадный батончик, показался бы любому жителю XII века (включая византийских и китайских императоров) волшебнее и вкуснее всего, что они когда-либо видели или пробовали на зуб.

Так что нам лучше отказаться от цифр и начать выражать денежные суммы через объем страданий, причиняемых людям при их изъятии. Конкретно это, например, было бы похоже на «уйя!!» такой громкости, какую выдал бы Тор, наступив босой ногой на штепсель, – а ведь он даже не знал бы, что такое штепсель, так что к страданию прибавилась бы изрядная доля недоумения. Выкуп лег еще одним тяжким бременем на ресурсы подвластных Ричарду земель, но на этот раз без обещаний небесных наград тем, кто захочет субсидировать массовые убийства на почве исламофобии.

В свою вотчину Ричард вернулся лишь в феврале 1194 года. Когда его освободили, французский король Филипп еще-не-Август якобы сказал Иоанну, брату Ричарда и своему партнеру по заговору: «Будь осторожен – дьявол на свободе». Они оба ненавидели Ричарда, и Филипп наверняка с горечью осознавал, что, пока Ричард жив, ему никогда не стать Августом. Я имею в виду не это конкретное прозвище, а успех, наградой за который оно могло бы стать. В крестовом походе, как и во всем прочем, Ричард всегда на голову превосходил Филиппа II Французского.

Помимо того что он ввел в Англии львов, Ричард был первым монархом, принявшим королевский девиз Dieu et mon droit («Бог и мое право»), о котором я упоминал ранее и который используется по сей день, гордо красуясь в тысячах государственных учреждений и на обложке паспорта у каждого британца. Эпоха правления Ричарда структурирована по образцу девиза. Первую ее половину он провел сражаясь за Бога, а вторую – за свое право, то есть за все унаследованные от отца владения, многие из которых Филипп потихоньку пытался прибрать к рукам. Большую часть оставшегося срока Ричард потратил на то, чтобы оградить свое «право» от посягательств Филиппа, но он ни разу не дал повода подумать, будто это ему не удастся.

Он простил своего брата Иоанна, чья подлость, жадность, трусость и измена – единственная фактологически достоверная часть легенды о Робин Гуде. Ричард просто не мог воспринимать его всерьез, а Иоанн в присутствии Ричарда не был склонен безобразничать. В конце концов Ричард объявил Иоанна своим наследником, что было не вполне бесспорным шагом, поскольку по первородству трон должен был достаться Артуру, сыну Жоффруа, покойного герцога Бретани, старшего брата Иоанна и младшего брата Ричарда. Но Артур был еще ребенком, а Иоанн – полностью созревшим омерзительным взрослым, поэтому у Ричарда не возникло сомнений, кому надлежит оставить трон.

К весне 1199 года положение Ричарда выглядело прочным, и он решил отдохнуть, осадив небольшой замок Шалю-Шаброль в регионе Лимузен в Аквитании, где вспыхнуло небольшое восстание. Гарнизон был крошечным, и Ричард как раз осматривал стены замка (не надев кольчугу, потому что был страшно крут), когда заметил высоко на зубцах доблестного часового, защищавшегося от стрел осаждавших сковородкой.

Восхищенный храбростью врага, Ричард на мгновение остановился, но этого хватило, чтобы стрелок успел схватить арбалет и выстрелить ему в плечо. Не испугавшись этой, как ему показалось, пустячной раны, Ричард неспешно поехал к медикам (в те времена лечили ужасно) и меньше чем через две недели умер от наступившего заражения крови. Он всегда был любимым сыном Алиеноры Аквитанской, и она успела приехать, чтобы он умер у нее на руках. Это было очень мило.

Я не мог удержаться и не начать главу именно так. Это отрывок из стихотворения Алана Александра Милна «Рождество короля Иоанна». Отталкиваясь от всем нам хорошо известного факта, что король Иоанн был человеком скверным, автор переосмысляет его образ в контексте ценностей и аллюзий детской литературы начала XX века. Далее следуют строки:

Это мир, в котором нет причин опасаться плохих людей. Они получают по заслугам, когда никто не хочет идти к ним на чай, а Дед Мороз не дарит им подарков. Правда, это напоминает мне тот случай, когда в 1937 году, всего через несколько лет после публикации стихотворения, сестры Митфорд пришли на чай к Гитлеру[68]. Похоже, система социальных санкций Милна – отказывать мировым лидерам в компании за поеданием булочек, чтобы перевоспитать их, – не всегда соблюдалась даже и представителями самого высшего общества.

И все же есть в этой мысли что-то утешительное. Можно представить, как король Иоанн идет по тротуару, осторожно огибая трещины, а проходящие мимо школьники бросают на него строгие взгляды, а затем мистер Тоуд[69] проносится мимо на своем новом автомобиле и обливает короля Иоанна водой из лужи, а Питер Пэн тычет ему шпагой в зад. В этом отражается безысходность, ставшая клеймом короля Иоанна на века, как если бы его дурная натура была недугом, от которого бедняга никак не мог излечиться.

Что ж, он действительно был плохим человеком, и он в самом деле страдал от безысходности. К огромному счастью, его репутация абсолютно заслуженна, и разоблачители всех забавных и мнимоочевидных представлений о прошлом, ниспровергатели-ревизионисты и те, кто ниспроверг самих ревизионистов, не смогли оставить даже царапины на блестящем лаке прославленной никудышности короля Иоанна. Они пытались, но самое большое, чего удалось добиться борцам с самоочевидностью в истории, – это указать, что Иоанну в чем-то просто не повезло и время от времени он все же демонстрировал определенный уровень профессиональной компетентности. Однако никто даже не пытался отрицать, что личностью он был отвратительной, а его правление стало на редкость провальным.

Он настолько плохо справлялся со своей работой, что это даже подтолкнуло английскую аристократию к объединению в профсоюз. Так появилась на свет Великая хартия вольностей. Magna Carta – это просто «Великая хартия», хотя теперь эти слова значат гораздо больше: некоторые готовы назвать ее краеугольным камнем, заложенным в основание английской свободы. Если это так, то архитектор английской свободы заслуживает быть навсегда исключенным из гильдии аллегорических профессий любым регулирующим ее органом, потому что это чертовски шаткое основание. Но у английской свободы нет архитектора – она просто сложилась благодаря разным случайным обстоятельствам, одним из которых была личность Иоанна.

Великая хартия, временно утвержденная Иоанном в 1215 году, была довольно амбициозной попыткой обуздать власть монарха и осторожно подталкивала общество к идее о том, что короли не только устанавливают правила, но и сами обязаны им следовать. Ну или хотя бы прилагать к этому усилия. В самом крайнем случае – признавать, что это было бы неплохо. Должно же быть хоть что-то – например, закон, конституция, обычаи страны, – что существовало бы независимо от личности короля и от поразительно эластичных догматов христианства. Это была очень громоздкая и занудная идея, но баронов просто вынудили выступить с ней, чтобы хотя бы как-то управиться с неизменной лживостью, жестокостью и некомпетентностью Иоанна.

Иоанн согласился подписать Великую хартию только потому, что находился в крайне бедственном положении и в случае отказа лишился бы короны. Через несколько недель он отказался от своей подписи. По его мнению, Англия была его личной собственностью, поэтому идея о том, что страна может вводить правила, которым он затем должен будет подчиняться, казалась ему столь же абсурдной, как если бы миллиардер обнаружил табличку «Нырять и прыгать в воду запрещено», установленную у его частного бассейна. «Я буду делать то, что мне нравится, черт побери!» – подумал он. На самом деле «Я буду делать то, что мне нравится» в общих чертах выражает суть всей политики Иоанна. Если бы кто-нибудь догадался перевести эту фразу на латынь или нормандско-французский, получился бы яркий и очень подходящий девиз для королевской семьи.

При этом некоторые из более компетентных предшественников Иоанна, включая его собственного отца, могли бы объяснить ему, что, какова бы ни была ситуация до Великой хартии юридически, королевская власть уже имела массу чисто практических ограничений. За всеми этими декларациями суверенных прав и собственности в духе «Я – помазанник Господень» умные и успешные монархи понимали, как в действительности обстоят дела. Природа их власти была подвержена сильным колебаниям и зависела от согласия других людей считать себя их подданными.

Иоанн же, в свою очередь, производит впечатление человека, искренне верившего в раннесредневековую риторику вокруг статуса монарха. Эта неуместная уверенность чуть не привела к крушению всей несправедливой конструкции. Его неспособность усомниться в ней самостоятельно привела к тому, что в ней начали сомневаться бароны. Они делали это крайне неохотно, потому что королевская власть вселяла уверенность и казалась совершенно естественной. Но Иоанн растормошил их и заставил думать.

Великая хартия вольностей появилась ближе к концу правления и жизни Иоанна, и к тому моменту у него за плечами уже было огромное количество неудач. Иоанн был младшим сыном Генриха II и любимцем старого короля. В этом чувствуется та же досадная и комическая нелепость, что и во «Сне в летнюю ночь»[70], когда Титания влюбляется в ткача Основу, когда у того отрастает ослиная голова. Казалось, никто больше не любил Иоанна, и тот факт, что он был сыном Генриха, никак не объясняет энтузиазма отца, потому что Генрих не был замечен в особых симпатиях к другим своим сыновьям. А ведь каждый из них был лучше Иоанна (эта фраза может побить мировой рекорд в конкурсе на самый короткий комплимент в истории).

Несмотря на отцовское покровительство, вокруг Иоанна витала аура невезения. После того как Генрих II сделал своего сына Генриха номинальным соправителем и отдал Аквитанию Ричарду, а Бретань – Жоффруа, у него не осталось практически ничего для любимой кровинушки, и в итоге Иоанн получил прозвище Безземельный. Это было так же унизительно, как если бы его прозвали «неудачником». И с высоты послезнания скажем, что «неудачник» было бы гораздо ближе к истине. А если совсем точно – «землерастратчик».

В десять лет он стал лордом Ирландии. Если вам вдруг покажется, что этот титул звучит не так беззаботно и весело, как герцог прекрасного солнечного уголка Франции, то вы будете правы. Власть Анжуйской династии над Ирландией была непрочной, и назначение в Ирландию влекло за собой долгое морское путешествие в противоположном направлении от центров власти. А по прибытии, вместо умиротворения и тишины, вас ожидала мятежная и дождливая страна. Полагаю, там были живописные пейзажи и богатый национальный фольклор, но анжуйцы предпочитали клубную жизнь – во всех смыслах[71].

У англичан никогда не получалось по-настоящему контролировать Ирландию, как вы, наверное, знаете, если хоть раз с момента изобретения телевидения смотрели новости, так что лордство Иоанна было не самым лучшим стартом. В 1185 году, прибыв туда подростком, он попытался расширить свою власть, но преуспел лишь в том, что оттолкнул от себя местных правителей, высмеяв их немодные длинные бороды.

Пока Ричард участвовал в крестовом походе и сидел в заточении, Иоанн без устали (и без успеха) пытался присвоить все земли своего брата. Он вступил в сговор с королем Франции и заявил, что Ричард мертв, постепенно осваиваясь в амплуа мерзавца и вечного неудачника. Как только Ричард умер на самом деле, король Филипп воспользовался возможностью, чтобы заслужить предназначенное ему судьбой прозвище Август. Теперь Иоанн из бесполезного союзника превратился в бесполезного конкурента, и Филипп обратился против него. Он начал с того, что признал Артура, сына Жоффруа и соперника Иоанна в борьбе за трон, наследником Ричарда.

Как уже отмечалось, согласно строгому первородству следующим королем должен был стать Артур, но то, что именно Иоанна признали законным преемником Ричарда почти во всех его владениях, включая Англию и Нормандию, служит доказательством того, что правила престолонаследия по-прежнему не были четко прописаны. Решающим фактором оставалась воля предыдущего короля. Это любопытно, поскольку показывает, насколько глубоко было укоренено представление о том, что все эти королевства и герцогства – не более чем личная собственность конкретных могущественных людей. Именно от такой трактовки королевской власти пытались уйти бароны, составлявшие Великую хартию вольностей.

Восшествие Иоанна на престол указывает еще и на то, что, по мнению тогдашнего большинства, власть лучше было передать в надежные руки взрослого человека, а не Артура, который был еще ребенком. Для Филиппа же потенциальная угроза, исходившая от детских рук Артура, как раз и была ключевым аргументом в его пользу. Он хотел, чтобы Анжуйская держава пошла ко дну, – именно поэтому во время правления Ричарда он поддерживал Иоанна. Как оказалось, поддерживать Иоанна с целью расшатать Анжуйскую империю можно было бы и дальше, поскольку руки Иоанна, несмотря на их относительную зрелость, проявили себя крайне небезопасными в использовании – в чем Артур и убедился, когда Иоанн с их помощью осуществил его убийство.

Это лишь гипотеза. Мы не знаем наверняка. Артур умер в 1203 году, находясь в плену у Иоанна. Пленение Артура было одним из немногих успехов Иоанна. Скорее всего, Артура убили по прямому приказу Иоанна, причем нельзя полностью исключить, что этот приказ он отдал своим собственным рукам. Даже по меркам крайне невысокой морали, свойственной правителям той эпохи, убийство собственного шестнадцатилетнего племянника считалось подлым поступком. Вот держать его в заточении до конца жизни – это пожалуйста.

К концу 1204 года, после двух лет борьбы с Филиппом, Иоанн утратил все владения анжуйцев во Франции, за исключением южной Аквитании, и отступил в Англию, где сосредоточился на том, чтобы окончательно разругаться с аристократией.

Иоанн, как несложно догадаться, был одержим идеей отвоевать Нормандию. Герцог Нормандии – это в каком-то смысле то, кем он являлся в первую очередь, ведь он был праправнуком Вильгельма Завоевателя. Он наверняка считал возвращение Нормандии тем, ради чего появился на свет, причем цель эта представлялась вполне достижимой. После Завоевания английский и нормандский престолы неоднократно оказывались в разных руках. Так было в правление Вильгельма II, Генриха I и Стефана, и всякий раз Нормандию удавалось воссоединить.

Но на этот раз все обстояло чуточку иначе. В предыдущие периоды разделения герцогством правил другой член семьи, пусть даже и соперник: Роберт Куртгёз, Жоффруа Анжуйский или будущий Генрих II. Теперь же им управлял непосредственно действующий король Франции, и, за исключением короткого промежутка в первой половине XV века, такое положение дел не менялось до самого 1792 года, когда революционеры заключили французского короля в тюрьму, а затем и обезглавили его.

Это важный исторический момент. Англо-нормандская аристократия оказалась в крайне неловком положении. За десятилетия, прошедшие с 1066 года, некоторые семьи разделили принадлежавшие им земельные владения, так что английские земли оказались в руках одной ветви, а нормандские – другой. Ощущение их единства ослабело. Тем не менее многие влиятельные люди оказались не столь благоразумны. У них имелись поместья в обеих странах, и теперь они не знали, что делать.

В воздухе витала самоочевидная мысль. В мае 1204 года, еще до того, как Иоанн растерял свои последние земли во Франции, Уильям Маршал (высший вассал Плантагенетов, о котором мы еще поговорим) и граф Лестер (один из многочисленных графов Лестеров в истории, но сейчас не об этом) были отправлены к Филиппу на переговоры о перемирии. Пользуясь возможностью, они решили осведомиться у французского короля о будущей судьбе своих нормандских владений. Филипп сказал, что они смогут сохранить их за собой, если заплатят ему по 500 марок каждый (что в переводе на современные деньги очень много) и до наступления Пасхи 1205 года принесут ему вассальную присягу-оммаж за эти земли.

Это предложение с крайним сроком на Пасху распространялось на всех англо-нормандских баронов, владевших землями в Нормандии, и звучало весьма заманчиво. С точки зрения Филиппа, это была отличная идея, поскольку присягнувшим было бы крайне неудобно участвовать в намечавшейся военной кампании Иоанна по отвоеванию Нормандии. Представившаяся возможность не давала баронам покоя, и в 1205 году, незадолго до Пасхи, группа, представляющая их интересы, осторожно осведомилась у Иоанна, не станет ли он возражать, если они так поступят.

Трудно представить себе более неловкую сцену: бароны, робко подкрадывающиеся к этому сварливому королю, который только что профукал отцовское наследство, чтобы спросить, могут ли они, в свете недавнего грандиозного фиаско Его Величества, присягнуть на верность его заклятому врагу, чтобы сохранить в целости свои владения, даже если сам он потерял львиную долю своих. Они сказали, что присягнут Филиппу телом, но в душе по-прежнему останутся верны Иоанну. Что ж, неплохая попытка.

Судя по всему, Иоанн был против, и по тем же самым причинам, по которым Филипп был за. Это значительно ослабило бы его шансы вернуть себе Нормандию. Однако же правда в том, что эти шансы и без того выглядели все более призрачными. Некоторые бароны остались в Нормандии, присягнули Филиппу и лишились своих английских земель. Но чаще бароны Иоанна оставались в Англии и лишались своих нормандских земель. Самые преданные из них получили компенсацию в виде земель, конфискованных у тех, кто остался в Нормандии и встал на сторону Филиппа.

Это привело к сокращению числа баронов, имевших владения по ту сторону Ла-Манша. Таким образом, хотя вассальная присяга не мешала английским баронам сражаться против Филиппа в Нормандии, они мало что могли от этого получить. Они уже зафиксировали свои убытки. Теперь их владения, а следовательно, и приоритеты, были англоцентричны. Это становилось все большим препятствием для честолюбивых замыслов Иоанна и его преемников, стремившихся к восстановлению Анжуйской империи. Теперь это были исключительно королевские амбиции, аристократией не разделяемые. С течением времени они выглядели все менее и менее реалистичными, а английский правящий класс все больше и больше воспринимал их как тягостную обузу.

Изменение статус-кво проявилось достаточно скоро. Летом 1205 года, менее чем через год после бегства из Нормандии, Иоанн энергично приступил к сбору экспедиционной армии, чтобы восстановить все утраченное. Он реквизировал огромное количество кораблей, набрал людей, начеканил монет и приготовил все необходимое для вторжения – продовольствие, стрелы и т. д. Предстояла амбициозная операция с захватом врага в клещи. Планировалось, что Иоанн возглавит вторжение в Нормандию из Портсмута, а одновременно с этим его незаконнорожденный единокровный брат Уильям Длинный Меч, граф Солсбери, с войском отплывет из Дартмута, пройдет вдоль западного побережья до Ла-Рошели и оттуда вторгнется в Пуату.

В Портсмуте Иоанн все подготовил. Когда прибыли бароны, Иоанн сказал: «Ну же, в путь», и тут они отказались. Им это не понравилось. От их имени выступили Уильям Маршал и Хьюберт Уолтер, архиепископ Кентерберийский. Они приводили разные доводы, указывая на неразумность всей этой затеи с вторжением: богатство и военная мощь Филиппа, печально известное вероломство жителей Пуату, угроза вторжения Филиппа в Англию, если та останется без защиты.

В итоге все свелось к следующему: послушайте, Ваше Величество, нам мало что даст этот план, учитывая высокую вероятность того, что Вы опять все провалите. Иоанн был разъярен и унижен. Он даже вышел в море и несколько дней плавал вдоль берега в надежде, что они поспешат вслед за ним, – это был своего рода морской вариант хлопанья дверью. Должно быть, каждый из участников ощущал неловкость ситуации. Но никто так и не сел в лодку, чтобы съездить и проверить, все ли с ним в порядке.

После 1204 года еще одним источником напряжения между английскими баронами и Иоанном, помимо его одержимости реконкистой на континенте, стало его постоянное присутствие. Вы слышали о феномене долгих и, казалось бы, вполне счастливых браков, которые распадаются после выхода пары на пенсию, потому что муж и жена впервые проводят весь день вместе? Английская аристократия была похожа на домохозяйку старой закалки, привыкшую собирать своего старика на работу, сиречь во Францию, и не ждать его возвращения до самого вечера. Все короли со времен Вильгельма Завоевателя проводили больше времени за границей, чем в пределах страны. И тут внезапно Иоанн перестает выходить из дома и начинает путаться у них под ногами.

К тому же он не ушел на пенсию – его сократили. И он был полон решимости вернуть себе прежнюю должность. Тут аналогия рушится, потому что вернуть себе должность он мог лишь хорошенько и вдоволь подравшись, за что жене, сиречь аристократии, пришлось бы платить золотом и кровью. Эти последние несколько предложений были по-настоящему забавны. Жаль, что они закончились.

Иоанну действительно удалось сделать пару неплохих попыток вернуть себе старые владения во Франции, но к успеху они не привели. В 1206 году он провел относительно удачную военную кампанию и стабилизировал свое положение на последнем принадлежавшем ему клочке Франции, неудобно расположенном в нижнем левом углу у самых Пиренеев. Но он так и не приблизился к возвращению огромных территорий, потерянных в 1204 году, а его последняя кампания бесповоротно завершилась в 1214 году битвой при Бувине во Фландрии, в которой союзники Иоанна во главе с Оттоном, императором Священной Римской империи, были наголову разбиты Филиппом Теперь-кажется-вполне-уже-Августом. Сам Иоанн там даже не присутствовал. Он болтался себе в районе Ла-Рошели, задумав еще один охватывающий маневр. Но Филипп отломил верхнюю клешню намечавшихся клещей, так что Иоанну пришлось стать одинокой нижней клешней. А точнее, пожалуй, – занозой в заднице.

Все эти бесплодные военные операции вынуждали Иоанна прибегать к грубым и недобросовестным мерам по сбору средств в Англии, поэтому, когда он вернулся туда в октябре, английская аристократия встретила его отнюдь не с распростертыми объятиями. Они не пытались его взбодрить и не говорили, чтоб он не падал духом. Эти люди были разорены и очень злы. Как, впрочем, и он сам. Бароны требовали, чтобы король Иоанн прекратил вести себя как урод и начал соблюдать коронационную хартию Генриха I и свою собственную данную при коронации клятву. Переговоры были безуспешны, и обе стороны обратились с жалобами к папе Иннокентию III.

Отношения между Иоанном и папским престолом, как вы, наверное, догадываетесь, складывались нестабильно. Но нестабильность лучше, чем дурная неизменность, так что в конечном итоге переговоры Иоанна с папой стали одними из самых успешных его профессиональных контактов. Конечно, совсем без проблем не обошлось. Весь его настрой, это его «Я буду делать то, что мне нравится» в корне противоречило папскому взгляду на вещи, да и пониманию религии в целом. В 1209 году за упорные посягательства на привилегии церкви и присвоение церковных финансов Иоанн был отлучен от церкви, а к началу 1213 года папа объявил его низложенным. Это означало, что любой другой правитель – например, Филипп Август – имел полное право прийти и завладеть его королевством. В свете этого Иоанн изменил тактику и принес папе феодальную присягу, став его вассалом.

Этот резкий разворот на 180 градусов демонстрирует еще больший цинизм в отношении религии, чем готовность навлечь на себя анафему с последующим ее игнорированием. Мне Иоанн представляется нетипично светским для своего времени, чему я, кстати, симпатизирую ничуть не больше, чем прочим чертам его характера. Вполне возможно, что он на самом деле был атеистом. В наше время атеизм – это логичный и рациональный ответ на положение человека в мире. Быть атеистом в Европе XIII века – совсем другое дело. В ту эпоху христианство было самоочевидной истиной. Это не было мнением, к которому люди приходили в результате долгих размышлений, это была отправная точка всего. Оно же являлось логическим фундаментом и доказательством необходимости королевской власти. Быть помазанным королем и одновременно втайне считать все это чушью собачьей – признак социопатии.

И все же папа Иннокентий был в восторге от смены курса Иоанном и недостаточно самокритичен, чтобы усомниться в его искренности. Понтифик оставался непоколебимым союзником Иоанна до самой своей смерти (Иоанн переживет его всего на три месяца) и неоднократно призывал баронов прекратить бунтовать и согласиться на любые налоги, которые Иоанн сочтет нужным установить. В марте 1215 года Иоанн украсил свой большой торт папоусладительного вздора аппетитной лицемерной вишенкой: он «принял крест». В теории это было обязательством в какой-то момент отправиться в крестовый поход, но на самом деле это должно было означать следующее: теперь, поскольку он крестоносец, бароны совершают еще больший грех, проявляя к нему неуважение.

Тем не менее дело таки кончилось гражданской войной. 5 мая группа баронов отреклась от вассальной верности Иоанну, а 17-го они овладели Лондоном. Это была несуразная гражданская война, поскольку бароны толком не понимали, чего они хотят. Во времена Анархии выбор был очевиден: Стефан или Матильда. Но какова была альтернатива Иоанну? Республика?

Возможно, это и так понятно, но на всякий случай я скажу: о республике никто не думал. Абсолютно никто. Вероятно, они даже не слышали о таком понятии, а если бы и слышали, то, скорее всего, восприняли бы его как греховное измышление древних римлян – в одном ряду со львами, пожирающими христиан, и анальным сексом. Странами правят короли, и точка. Их помазали и короновали, а значит, с ними Бог. А Иоанн был королем – в этом ни у кого не было никаких сомнений. Это нам с вами известно, что первых королей придумали какие-то головорезы «Темных веков», но они-то этого не знали.

Так что неуклюжее требование мятежных баронов заключалось лишь в том, чтобы Иоанн вел себя лучше. Это была гражданская война с целью заставить одного-единственного человека усерднее трудиться и проявлять чуть больше благоразумия. Но Иоанну было сорок восемь. Сорокавосьмилетние мужчины редко меняются. Ничего хорошего все это не сулило.

Великая хартия вольностей была попыткой баронов решить эту проблему – предложить какие-то рамки, чтобы укротить взбесившегося и бесящего всех и вся идиота, с которым им так не повезло. В ней есть несколько важных идей, прежде всего статьи 39 и 40, которые до сих пор входят в корпус британского права: «Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо иным способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны» и «Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их».

Эти принципы находят у нас отклик и звучат вдохновляюще. «Наконец-то до них дошло! – думаем мы. – Вот же, демократия и свобода!» В каком-то смысле это верно. Однако в ту эпоху это должно было звучать очень настораживающе. Эти самоочевидные истины, которыми пять с половиной веков спустя руководствовались авторы американской Декларации независимости, противоречили более глубинному, более мистическому и более обнадеживающему принципу – тому, который, как считалось, лежит в основе любой средневековой власти и вообще любого порядка во вселенной: принципу Божественного провидения.

Бароны наверняка ощущали беспокойство, ведь им приходилось составлять документ, обуздывающий власть короля, за которым стоял не кто иной, как сам Бог. Вероятно, им было не по себе от мысли, что они совершают нечто ужасное. А еще сильнее их тревожило то, что неизменный фундамент их существования, то, что они впитали с молоком матери, непостижимым образом рушится. Либертарианцы, должно быть, испытывают те же чувства всякий раз, когда замечают, как какой-нибудь государственный орган или свод законов и правил помогает предотвратить катастрофу. Это обнажает изъяны в великой утешительной идее, которая призвана все расставить по своим местам.

Статья 61 Великой хартии предусматривала создание совета из двадцати пяти баронов с тем, чтобы принудить короля соблюдать ее. Совет был уполномочен захватывать его замки и земли, если он отступал от своих обещаний. Это было колоссальным вызовом всей концепции монаршей власти – королевским аналогом того, что случилось с Бритни Спирс, – и Иоанн, что бы он там ни говорил, подчиняться новым правилам не собирался. Эту статью исключили из многочисленных новых редакций хартии, выходивших после смерти Иоанна (тех ее версий, которые в конечном итоге попали в свод законов), и впоследствии она не играла никакой роли в истории. До самого недавнего времени.

В 2020 году, во время пандемии ковида, как пример всеобщей глупости нашей пронизанной интернетом эпохи, некоторые протестующие против локдауна принялись ссылаться на статью 61 Великой хартии вольностей в качестве оправдания для игнорирования правил самоизоляции. Они аргументировали это тем, что данная статья дает право на неподчинение правительству, которое народ считает несправедливым. Мне всегда нравится подобная чушь – обрывочные знания иногда дают забавный результат, и то же самое можно сказать о быстром поиске в сети.

Статья 61 Великой хартии давала право восстать против несправедливых законов лишь двадцати пяти баронам ΧΙΙΙ века, а не любому человеку вообще, и речь об этом заходила только в редакции 1215 года, которая всего через три месяца была отвергнута всеми, кто ее подписал, а также папой римским и так и не стала законом. Так что те люди ошибались дважды: в том, что именно эта статья гласила, и в том, что она когда-либо была законом. Разумеется, если два минуса действительно дают плюс, они правы.

10 июня 1215 года бароны встретились с королем Иоанном, чтобы подписать Великую хартию вольностей. Это произошло в местечке Раннимид, расположенном между Стейнсом и Виндзором. Своим именем оно обязано нервозности короля Иоанна во время церемонии. Нет, шучу. Оно еще до этого называлось Раннимид (Runnymede): от англосаксонских слов runieg, что означает «регулярная встреча», и mede «луг». Так что первая часть в названии не имеет никакого отношения ни к диарее, ни к протекающей неподалеку реке, что очень жаль[72]. Это место, где прежде проходили важные совещания под открытым небом, и одна из площадок, на которых собирались witan («мудрецы») короля Альфреда. Какой удачный прецедент для встречи правителя и аристократии!

По-видимому, Иоанн все же ощущал некоторую тревогу, поэтому, чтобы подчеркнуть собственную важность, он появился в императорских регалиях своей бабушки императрицы Матильды. Какое на самом деле впечатление на окружающих произвела надетая им женская одежда девяностолетней давности, мы не знаем. Он подписал хартию, но всего через несколько недель римский папа осудил ее как незаконную и велел Иоанну отказаться от ее соблюдения. Выходит, что в краткосрочной перспективе хартия была всего лишь нарушенным мирным договором. Но, как и коронационная хартия Генриха I, этот документ оказался весьма влиятельным. В следующем столетии он несколько раз переиздавался (без статьи против локдауна), а в 1297 году вошел в свод законов. Мелкие его осколки сохранились там до наших дней[73].

Попытка баронов найти средний путь между Иоанном и не-Иоанном, однако же, провалилась, и им пришлось прибегнуть к более старомодной стратегии гражданской войны, то есть поддержать другого претендента на трон. Они сделали ставку на сына Филиппа Августа, принца Людовика. Он был женат на одной из внучек Генриха II, поэтому имел кое-какие права на престол, к тому же был способным молодым человеком и – самое главное – не был Иоанном. Мятежные бароны призвали Людовика, и в мае 1216 года он высадился в Англии и приступил к ее завоеванию. Папа Иннокентий III отлучил его от церкви.

К концу лета Людовик контролировал юго-восток Англии, но Иоанн бросился в контрнаступление. Он с войском лихорадочно перемещался по стране, снимая осады с городов и замков. Но его положение оставалось тяжелым. В довершение всех бед в Англию вторгся король Шотландии. Он овладел Карлайлом, после чего принес вассальную присягу Людовику, тем самым намекая на то, что именно Людовик, а не Иоанн является законным английским сюзереном.

Примерно в это время Иоанн заболел дизентерией, а еще, как говорят, утопил королевские драгоценности в Уоше. Речь о заливе Уош причудливой квадратной формы, расположенном в северной части Восточной Англии, а не о стирке белья измученного диареей государя[74]. Что именно потерялось, неизвестно, но, судя по всему, часть королевского обоза перепутала время прилива и отлива или попала в зыбучие пески, где и исчезла. Все это лишь усиливает ауру безысходности, окутывавшую Иоанна, который судорожно метался по окрестностям, при этом здоровье его становилось все хуже и хуже. Он умер в Ньюаркском замке в ночь на 18 октября 1216 года, не успев дожить до Рождества.

Смерть короля Иоанна была, без сомнения, самым дальновидным и успешным его поступком за все время правления. Как правило, смерть монарха – не очень хорошая новость для королевской династии и стабильности власти. Но Иоанн сумел сделать стране надежную прививку от этой болезни, поэтому его внезапное исчезновение не произвело никакого негативного эффекта. Более того, оно стало для нее безусловным благодеянием.

Если бы Иоанн был хоть чуточку менее противным и более компетентным, баронов могла бы встревожить замена опытного сорокадевятилетнего короля, процарствовавшего семнадцать лет и участвовавшего во многих военных кампаниях на Британских островах и во Франции, на девятилетнего мальчишку. В реальности же они готовы были предпочесть ему любого пацана, способного носить корону, поэтому послушный ребенок под опекой Уильяма Маршала, заслуженного царедворца Плантагенетов, казался сравнительно неплохим вариантом.

Тем не менее к моменту восшествия на престол Генриха III перспективы Плантагенетов выглядели довольно мрачно. Лондон и юго-восток Англии находились под контролем принца Людовика, поэтому Генриха невозможно было короновать в Вестминстере. К тому же под рукой не было ни архиепископов, ни даже собственно короны. Епископы Эксетера, Вустера и Уинчестера, к которым добавился папский легат, провели эту церемонию в Глостерском аббатстве, используя золотой венец, принадлежавший королеве Изабелле, матери Генриха. Это был один из редких случаев проявления ею материнской заботы о юном Генрихе: следующим летом она вернулась во французский Ангулем, откуда ранее приехала, и оставалась там до конца жизни, нарожав кучу детей от Гуго X де Лузиньяна, своего второго мужа.

Фигура Генриха вызывает сострадание, а престарелый Уильям Маршал предстает в привлекательном образе добродушного и заботливого опекуна. «Если бы от этого мальчика отвернулся весь мир, кроме меня, – якобы сказал он, – знаете, что бы я сделал? Я бы посадил его себе на плечи и бродил бы с ним… с острова на остров, из страны в страну и никогда не бросил бы его». Образ старика, уносящего на своих плечах ребенка подальше от опасности, пробивается сквозь всю династическую и королевскую чепуху. Это так просто и по-человечески. Это свидетельствует о подлинной любви.

Мы не знаем, каковы были их истинные чувства. Между нами и ними пролегает многовековая дистанция, и их мир показался бы нам очень странным. Но при этом они точно так же ели и пили, жили и умирали, надеялись, вожделели, боялись и страдали от одиночества. Уильям Маршал был воином и политиком, невероятно богатым и невероятно успешным. Он всю жизнь был верным сторонником Плантагенетов. Он то пользовался милостью Иоанна, то попадал в опалу (а кто в нее не попадал?), но неизменно поддерживал сам принцип Анжуйской монархии.

В более ранний период своей жизни он успел поучаствовать в крестовом походе, послужить Генриху II и Генриху Молодому Королю, поэтому закономерно, что на закате карьеры он стал служить Генриху еще-более-молодому королю. К тому времени, как Генрих III воссел на трон, Уильяму Маршалу было около семидесяти, а в те дни до такого возраста доживал далеко не каждый, так что нельзя исключить, что он действительно испытывал к мальчику симпатию. Он понимал, в какую бедственную пору родился сын Иоанна (чьим сторонником он всегда был), и, должно быть, относился к этому ребенку в женской диадеме и с мужским мечом в руках, оказавшемуся посреди военных потрясений Средневековья, со стариковской привязанностью. Точно так же и ребенок, оставшийся без отца и внезапно узнавший, что Бог назначил его самым главным в стране, вероятно, полюбил неукротимого старика, который просто встал рядом и проявил заботу.

Их любовь победила все. Ну, или, во всяком случае, Англию. Как я уже говорил, обстоятельства складывались в пользу Генриха III, каким бы беспомощным он ни выглядел, потому что перспектива того, что принц Людовик, сын честолюбивого и воинственного короля Франции, воцарится в Англии, могла показаться привлекательной лишь на фоне Иоанна. После того, как Иоанна сменил невинный ребенок, все резоны поддерживать француза отпали.

В битве при Линкольне, состоявшейся в 1217 году, через семьдесят шесть лет после другой битвы при Линкольне, по результатам которой трон едва не достался прабабушке Генриха III Матильде, армия Уильяма Маршала нанесла сокрушительное поражение мятежным баронам и сторонникам принца Людовика. Для Людовика все было кончено, и он отправился домой. По Ламбетскому договору, заключенному осенью того же года, он отказывался от своих притязаний на английский престол и получал 10 тысяч марок. Мятежным баронам была дарована амнистия. Маршал в качестве регента Англии и королевского опекуна оправдал ожидания своего молодого государя.

Уильям Маршал умер в 1219 году, а меж тем Генриху III было еще далеко до совершеннолетия. В некотором смысле он так и не достиг его на протяжении всего своего правления. Он никогда не переставал быть немножко ребенком. Но разве он был кому-то обязан? Он в короли не напрашивался.

Многие из нас ощущают нечто подобное, глядя на нынешнюю королевскую семью. Они словно в западне. Сами они этого не просили. У них неблагодарная работа, а если они и получают благодарность, то это вымученные и подобострастные слова от волнующихся людей с цветами в руках и стойким запахом геля для душа. Несмотря на все их богатство и славу, мало кто из нас согласился бы поменяться с ними местами. Многие люди вообще не стремятся к славе, но даже те, кто ее жаждет, вряд ли захотели бы славы такого сорта, которую получают члены королевской семьи, – славы, которая досталась им по наследству и в которой нет никаких личных заслуг. Они заслуживают ее даже меньше, чем звезды телевизионных реалити-шоу, хотя правильнее было бы сравнить их со звездами шоу иной реальности.

Это отсутствие зависти к монархам в наши дни проявляется еще ярче благодаря тому, что нам посчастливилось жить в обществе, где базовые компоненты комфортной жизни – еда, жилье, развлечения, личная свобода – доступны миллионам. Сегодня богатство и роскошь королевской семьи значат гораздо меньше, чем в другие, менее изобильные эпохи. На протяжении почти всей истории король, каким бы уставшим и несчастным он ни был от круглосуточной работы, какими бы головными болями он ни мучился от бессменного ношения короны, по крайней мере знал, что сможет нормально поесть, и уже в силу одного этого ощущал свою принадлежность к наиболее благополучной части социума.

Потенциальная нежелательность королевского сана до сих пор в этой книге не затрагивалась. Казалось, почти все короли хотели быть королями. Возможные исключения: Этельред Неразумный взошел на трон ребенком и правил без особого удовольствия, а Эдуард Исповедник был слишком свят, чтобы получать удовольствие хоть от чего-либо. Но если брать ситуацию в целом, предыдущие короли действительно хотели быть королями. Они стремились к короне и жаждали короны независимо от того, насколько хорошо или плохо она на них сидела.

После нормандского завоевания каждый из них стал получать еще и достойную профессиональную подготовку. Вильгельм Завоеватель целенаправленно обучал своих сыновей боевым и политическим искусствам XI века, и даже самый худший из них, Роберт Куртгёз, был относительно квалифицированным специалистом. Вильгельм II, Генрих I, Стефан, Матильда, Генрих II, Ричард I и Иоанн – все они с детства были вовлечены в дела правления и имели перед глазами великолепные образцы для подражания: близких родственников, которые были действующими королями. Единственным же королем, которого знал маленький Генрих III, был он сам.

Его юность была отмечена успехами – королевство под его властью стабилизировалось, мятеж был подавлен, а французы изгнаны. Это и стало этапом его подготовки к королевской власти – периодом, когда все вокруг пресмыкались перед ним, но принятие важных решений находилось в руках взрослых, зрелых мужчин, выполнявших роль суррогатных отцов. Это напоминает мне болезненный жизненный опыт детей-актеров, которым удалось добиться громкого успеха, – таких как бедный старина Маколей Калкин (не то чтобы он на самом деле был бедным, и, что забавно, он по-прежнему не так уж и стар). Необычное детство, даже если оно выглядит успешным, может испортить вам всю последующую жизнь.

Поэтому, когда Генрих III осторожно взял власть в свои руки, его правление очень скоро обернулось удручающей смесью из слабости и заблуждений. Он часто подпадал под влияние очередного главного советника, рекомендациям которого он следовал до такой степени, что это отталкивало от него других крупных баронов, и проявлял разобщающий фаворитизм при раздаче денег, земель и должностей, отдавая предпочтение различным группам своих родственников – сначала савойской родне своей жены, королевы Элеоноры Прованской, а затем своим единоутробным братьям Лузиньянам, сыновьям его матери, вдовствующей королевы Изабеллы Ангулемской. Это классический образец того, как не быть успешным королем, и позднее он был доведен до катастрофического совершенства Эдуардом II. Генрих III не успел достичь вершин мастерства в этом виде безобразия, поэтому, в отличие от Эдуарда II, он умер не за решеткой.

Вдобавок к перечисленным недостаткам у Генриха были грандиозные мечты и планы, но ему вечно не хватало целеустремленности, ресурсов или таланта для их реализации – за исключением тех случаев, когда речь шла о дорогостоящих архитектурных проектах. Он потратил колоссальные деньги на Вестминстерское аббатство, Лондонский Тауэр и Виндзорский замок, придав им роскошный, царственный и при этом благообразный вид.

Стиль ощущался, но за ним не стояло никакого содержания. Он очень хотел отвоевать Анжуйскую империю, но баронство отнеслось к этой идее с еще меньшим энтузиазмом, чем во времена правления его отца. Три его слабые, недофинансированные экспедиции в 1230, 1242 и 1253 годах завершились неудачно и ослабили его позиции внутри страны. Английская аристократия больше, чем когда-либо, расценивала попытки монарха защитить или расширить свои французские владения как его частное предприятие. Они не желали, чтобы их вовлекали в это дело или заставляли участвовать в его финансировании.

В 1254 году он попытался сделать одного из своих сыновей, Эдмунда, королем Сицилии. Если вам трудно оценить, насколько реалистичной была эта затея, просто представьте, насколько реалистична перспектива стать королем Сицилии для вас лично, а затем умножьте это на 1,6[75]. Не очень-то реалистично, согласны? Это была потуга Генриха поддержать римского папу, к которому он, как и все эти чрезвычайно набожные короли, испытывал глубочайшее почтение.

По множеству, несомненно, святых причин папство не хотело, чтобы сицилийский трон и дальше оставался в руках Гогенштауфенов – династии, которая владычествовала в Священной Римской империи до прихода Габсбургов. Английский король Генрих III с радостью включился в дело, предложив войска и 135 тысяч марок (которых у него не было) в обмен на провозглашение Эдмунда следующим королем этого очень отдаленного острова. У Генриха не было никакой возможности выполнить данное им обещание, и все же, если бы он не попытался, папа мог отлучить его от церкви, а это его (как одного из тех самых чрезвычайно набожных королей) невероятно расстроило бы. Это была отвратительная сделка.

Если вы задавались вопросом, когда же они дойдут до изобретения парламента, то это произойдет прямо сейчас. Благодаря кризису, развернувшемуся вокруг Великой хартии вольностей, концепция ограничения королевской власти, требования устраивать консультации по вопросам крупных общенациональных финансовых сборов и расходов уже выносились на повестку дня. Затянувшееся несовершеннолетие нового короля лишь усилило стремление магнатов к тому, чтобы с их мнением считались.

Еще в 1225 году, в период этого несовершеннолетия, относительно успешная оборонительная кампания в Гаскони – последнем кусочке Аквитании, принадлежавшем английскому королю, – получила финансирование благодаря переизданию Великой хартии. Условия сделки между короной и влиятельными людьми королевства были ясны: деньги в обмен на совещательность, права баронов и ограничение королевских прерогатив.

Почти пять с половиной столетий спустя Георг III, тогдашний король Англии (и Ирландии, а к тому времени еще и Шотландии), потерял большую часть своих североамериканских владений в результате восстания, главным лозунгом которого было «Нет налогам без представительства». Сам этот принцип зародился в эпоху, о которой мы сейчас говорим. Средневековые короли, испытывавшие нехватку средств, зато имевшие непомерные территориальные амбиции, осознали, что, если они хотят, чтобы их влиятельные и состоятельные подданные вносили свой вклад в реализацию королевских планов, с ними придется советоваться и давать им гарантии разумного управления. В 1236 году для обозначения одного из таких совещаний впервые было использовано слово «парламент».

К моменту появления сицилийских грез короля эти парламенты уже стали устоявшейся формой взаимодействия между вечно безденежным монархом и страждущими аристократами. В этот период король созывал лишь своих министров, советников, а также ведущих магнатов и церковнослужителей – архиепископов, епископов и аббатов крупных монастырей. В совокупности это составляло всего пару десятков человек. В 1258 году, когда разрушительная природа бредовых геополитических прожектов Генриха стала очевидной, а бароны были доведены до отчаяния его непотизмом в пользу неуправляемых и высокомерных Лузиньянов, парламент решился выступить против короля.

Ключевую роль во всем этом сыграл человек, которого звали Симон де Монфор, граф Лестер, и имя которого носит лестерский Университет де Монфора. Сам он получил имя в честь своего отца, Симона де Монфора, который, в свою очередь, был назван в честь своего отца, Симона де Монфора, который был назван в честь своего отца, Симона де Монфора, который был назван… думаю, принцип ясен. Наш был пятым из шести Симонов де Монфоров: своего сына он тоже назвал Симоном де Монфором, но тот умер, не оставив потомства, что – никак не могу избавиться от этой мысли – было к лучшему. Иначе у нас и сейчас был бы свой Симон де Монфор.

Причина, по которой в честь СдМ № 5 назвали целый университет, заключается в том, что он основал парламент – что само по себе очень здорово, ведь в итоге это привело к демократии, свободе и Британской империи. Так, по крайней мере, считали викторианцы.

Очевидно, это не совсем правда, и в ретроспективе викторианцы, скорее всего, этому даже обрадовались бы, потому что одним из немногих неоспоримых фактов, касающихся СдМ, является то, что он был французом. Он прибыл в Англию лишь в 1230 году. Не думаю, что это пришлось бы им по душе: если у истоков британской парламентской традиции стоял француз, то вся их недавняя грандиозная антинаполеоновская эпопея предстает пустой тратой сил. Еще один неоспоримый факт о СдМ – он был ярым антисемитом. Против этого викторианцы, вероятно, не стали бы возражать так сильно.

Вы можете заподозрить, что его антисемитизм был типичным для Средневековья, но это не так. Он был типичным для XIII века, но не для XII-го. Не будем спешить радоваться: XII век был не особо политкорректным, но на еврейские меньшинства, рассеянные по всей Западной Европе, по большому счету никто не посягал. Однако уже в следующем столетии атмосфера изменилась. Это один из многих исторических примеров того, каким причудливым образом антисемитизм то растет, то спадает безо всякой видимой причины, почти без предварения и с катастрофическими последствиями для евреев. Именно поэтому тем, кто сегодня обвиняет евреев в чрезмерной чувствительности к малейшему проявлению антисемитизма, требуется преподать хотя бы элементарный урок истории.

Рост христианского благочестия, а следовательно, и его экстремальных форм превратил XIII век в период, когда гонения на евреев резко усилились. Могущественные люди увидели в этом хороший способ продемонстрировать свою религиозную добродетель, поэтому, когда в 1231 году СдМ изгнал всех евреев из Лестера, он заявил, что делает это «ради блага моей души и душ моих предков и потомков». Это довольно извращенное представление о Всевышнем: если ты не станешь преследовать евреев, ты попадешь в ад. По сути, это такая форма христианства, которая уподобляет Бога Гитлеру.

Но есть и хорошая новость: действия СдМ вызвали резкое осуждение со стороны городского совета Лестера. Уверен, это обязательно заставило бы его пересмотреть свое решение, если бы не тот печальный факт, что это произошло 770 лет спустя.

Назначение героев из деятелей прошлого – каверзное дело. Понятно, почему для названия нового университета был выбран СдМ. В 1258 году он подготовил Оксфордские провизии, которые значительно ограничили власть короля. Они предусматривали создание Тайного совета для контроля над управлением государством на фоне проявившейся некомпетентности Генриха III. Король принял эти положения на заседании парламента в Оксфорде (в Средние века парламентские заседания проводились не исключительно в Вестминстерском дворце, как сегодня, а по всей стране, где бы король их ни созывал). В свете этого СдМ предстает успешным первопроходцем как парламентаризма, так и ранней формы теневого правительства. Какая блестящая анахроничность! Он словно путешественник во времени, посылающий нам сигналы сквозь века. Очень интересно для историков Викторианской эпохи и людей, желающих дать названия учреждениям в районе Лестера.

Потом, правда, выясняется, что он убивал евреев. Ну вот, пожалуйста – на самом деле он чудовище. Может быть, и парламентская демократия не такая уж и замечательная идея.

Это явно несправедливо. Никто не может полностью освободиться от оков своей эпохи – кроме Шекспира. Было бы слишком смело ожидать от СдМ одновременно изобретения парламента и противостояния антисемитским тенденциям столетия, в котором он жил. Но когда ищешь героя, последнее действительно затмевает первое.

Я думаю, развенчание мифа о СдМ весьма полезно. Рождение парламентской системы – это не битва. Это не то, что обычно совершают герои. Это даже не изобретение новой прялки или мотыги. Это результат сложившихся обстоятельств, а не мыслительных процессов в отдельно взятой голове. Однако же люди интересуются людьми, историями о поступках людей, поэтому было так трудно удержаться и не назвать парламент продуктом великой жизни великого человека. Однако это неправда, а человек, которого они выбрали, был просто одним из крупных магнатов своего времени: способным, умным, амбициозным, умелым воином, антисемитом, так же как и десятки других, живших примерно в то же время.

В каком-то смысле парламент был просто новым названием явления, которое начало развиваться еще до нормандского завоевания. Англосаксонские «мудрецы»-witan служили важнейшей опорой королевской власти. Все изменилось после прибытия Вильгельма с его новой аристократией, в чьи руки он отдал большую часть Англии. Существовал негласный уговор: вы помогли мне победить, поэтому каждый из вас получит свою долю. По ходу времени этот уговор принимал разные формы – и Генрих I, и Генрих II заключали с влиятельными людьми Англии рабочее соглашение, опять же не формулируя его открыто (за исключением коронационной хартии Генриха I), и по большей части оно устраивало обе стороны. У Стефана, очевидно, такого соглашения не было, Ричард решил испытать судьбу и обойтись без него, но он был очень хорошим бойцом, Иоанн тоже рискнул, но хорошим бойцом не был.

Однако после потери Нормандии приоритеты короля и его баронов разошлись. Появились вопросы, требовавшие обсуждения, и в первую очередь они касались денег и ресурсов. Великая хартия вольностей была попыткой запустить этот процесс, парламенты же стали его продолжением. Старый уговор полностью исчерпал себя, и потребовалось заключать новый.

Короли Иоанн и Генрих III считали, что это ниже их достоинства, но это было неизбежно. Баланс финансовых сил изменился: английские монархи потеряли контроль над огромными территориями и всеми связанными с ними источниками доходов, тогда как французские короли их приобрели.

Когда-то, в эпоху правления Людовика VII, отца Филиппа Августа, король Франции напрямую контролировал лишь территорию вокруг Парижа размером примерно с Восточную Англию, в то время как Генрих II правил почти половиной территории современной Франции (пусть номинально и в качестве вассала французского короля), и это помимо Англии и Ирландии. К началу правления Генриха III Плантагенеты по-прежнему стремились к континентальному господству в стиле Генриха II, но королевские ресурсы, которыми они располагали, были сопоставимы с ресурсами Людовика VII. Поэтому им требовались деньги и поддержка их магнатов. Методы Генриха I больше не работали и не стали бы работать даже в том случае, если бы Иоанн или Генрих III могли сравниться с Генрихом I в компетентности.

Этот новый статус-кво не был делом рук СдМ, но у того хватило сообразительности, чтобы им воспользоваться. Он не был великим новатором законодательства, а всего лишь очень могущественным подданным, умело приспосабливавшимся к обстоятельствам, как многие до и после него. Его прозорливость проявилась в способности использовать парламент в качестве инструмента для захвата власти. Он обличал пороки, коррупцию и бесконтрольность существующей монархии, но только для того, чтобы вырвать у Генриха рычаги правления и установить свой собственный порочный, коррумпированный и бесконтрольный режим.

Тем не менее в парламент 1264 года он, помимо баронов, пригласил рыцарей графств, а также горожан. Эти влиятельные простолюдины уже приглашались в парламент в 1254 году, и СдМ решил повторить этот эксперимент, но лишь для того, чтобы консолидировать своих сторонников, а не из-за приверженности представительному правлению. Однако это заложило мощный прецедент, неизбежным следствием чего стало получение Грантом Шэппсом постоянной высокооплачиваемой работы[76].

В этой зарождавшейся Палате общин не было ни одного представителя простого народа. Даже горожане, занимавшие в новой парламентской иерархии низшие позиции, играли важную роль в той среде, из которой вышли, – это были купцы или ремесленные старосты, зачатки городского среднего класса. Но слово «средний» может внести ненужную путаницу. Они находились посередине в том смысле, что располагались между аристократией с одной стороны и крестьянством с другой, но два ломтика хлеба в этом сэндвиче были несоразмерной толщины. Сверху – тонкий хрустящий сухарик из нескольких десятков дворян, а снизу – шестифутовый брусок, символизирующий три миллиона крестьян.

Большинство англичан сами выращивали себе пищу. В Средние века именно так и жили, и это называется натуральным хозяйством. Новых простолюдинов, принятых в парламент, эта повседневная практика основной массы населения практически не касалась, хотя по сравнению со стоявшими над ними баронами они были больше вовлечены в торговлю – прежде всего в торговлю шерстью, самым прибыльным экспортным товаром Англии. И все же именно в Палате лордов, а не в Палате общин председатель (на протяжении веков его называли лордом-канцлером, а в наши дни – лордом-спикером) сидит не на стуле, а на мешке с шерстью в знак признания важности шерсти для экономики королевства, в котором впервые стали собираться парламенты.

Свидетелем этих событий был старший сын Генриха, Эдуард. Вам может показаться, что Эдуард – стандартное имя для принца из дома Плантагенетов, но в то время оно вызвало гораздо больше пересудов, чем когда в 2021 году принцесса Беатриса назвала свою дочь Сиенной. Эдуард – не нормандское имя. Это англосаксонское имя, и Генрих выбрал его из-за своей маниакальной увлеченности бывшим королем и на тот момент уже святым Эдуардом Исповедником. Неустанное морализаторское ханжество Исповедника эхом разнеслось сквозь века и, подобно дешевой мелодии из рекламного ролика, крепко засело в голове бедного, лишенного чувства юмора и воображения, невезучего и растерянного Генриха. Поэтому он дал своему наследнику это странное на слух и чуждое для англо-нормандской аристократии туземное имя.

Когда принимались Оксфордские провизии, Эдуарду было девятнадцать лет, и он замечал недостатки в правлении своего отца. В какой-то момент он стал сторонником партии СдМ. Он понимал, что многие реформы, предлагавшиеся мятежными баронами, на самом деле необходимо провести. Однако же неудивительно, что в итоге он перешел на сторону роялистов – а позднее фактически возглавил их. Последним регентом и суррогатным отцом Генриха за время его долгого и несчастливого правления оказался его собственный сын.

В начале 60-х годов XIII века страна погрузилась в гражданскую войну – ее иногда называют Второй баронской войной, а первая произошла еще в эпоху Великой хартии. Эдуард участвовал в двух крупных сражениях против СдМ: при Льюисе в 1264 году и при Ившеме в 1265 году.

Каждый из противников одержал по одной победе, но итоговый результат никак нельзя назвать ничьей. В битве при Ившеме СдМ был убит лордом-роялистом по имени Роджер Мортимер. В качестве награды Мортимеру разрешили отрезать СдМ голову, а также яички, которые он разместил таким образом, чтобы они свисали по обе стороны носа. Затем он отправил блюдо с этой холодной закуской в замок Вигмор в качестве подарка своей жене, леди Мортимер. Интересно, какова была ее реакция? Что-то типа «О, право, не стоило!»? Остается надеяться, что все это не показалось ей сексуальным.

Король Эдуард I обожал парламенты. Это удивительно, ведь они возникли совсем недавно, и чаще всего их воспринимают как механизм ограничения королевской власти. Я бы назвал это самым примечательным его свойством, поэтому немножко странно, что два его главных прозвища – это «Длинноногий» и «Молот шотландцев». Высокий рост и стремление захватить Шотландию не кажутся мне столь же незаурядными свойствами для английского короля, как любовь к парламентам.

Парламенты нравились Эдуарду не потому, что он был поклонником свободных и нелицеприятных дебатов, а потому, что он хотел, чтобы все вокруг было должным образом организовано, а кроме того, ему требовались деньги для завоевательных походов. Он понимал, что сильный король с реформаторской парламентской повесткой (включающей привлекательные организационные изменения, выгодные ключевым фигурам в королевстве) сможет выиграть в плане налогов. Это было жизненно важно для достижения главных целей его правления – победы над Уэльсом и Шотландией, а также для реализации его мечты о новом походе в Святую землю.

Когда умер его отец, он как раз возвращался из Девятого крестового похода и затем всю оставшуюся жизнь страстно надеялся отправиться туда вновь. Он так и не сделал этого – что, безусловно, к лучшему. В конце концов, это был уже девятый поход, черт побери! Нумерация походов догнала нумерацию французских Людовиков. Эта долгоиграющая тема утомительна и бессмысленна. Такое впечатление, что множество людей отчаянно пытались внести свой варварский вклад в этот непрекращающийся кровавый бардак.

Это как актеры, которые в блогах в разделе «личная информация» пишут о себе «актер и активист», пытаясь придать не слишком примечательному образу оригинальности. Точно так же Эдуард до самой смерти оставался «королем и крестоносцем». Это было элементом столь модной в ту эпоху мускулистой и кровожадной набожности, которая использовалась для оправдания огромного количества злодеяний, и все это во имя того, чьим главным девизом было милосердие и вечная жизнь.

Например, в 1290 году Эдуард изгнал из Англии всех евреев, и этот эдикт оставался в силе до 1657 года. Это сурово, но такова была обычная практика – в тот период все европейские королевства изгоняли евреев, вдохновляясь пьянящей смесью из омерзительной набожности и нежелания платить по долгам. Евреи, которым их религия, в отличие от христианства, не запрещала взимать проценты по займам, оказывали полезные финансовые услуги. Но многие из тех, кто воспользовался этой возможностью, как только приятная жизнь в долг сменялась необходимостью тягостных выплат, вдруг осознавали всю чудовищность ситуации – это что же получается, в Англии есть не только христиане?

Изгнание евреев – далеко не главное событие в жизни Эдуарда, которая сама по себе является жестоким приговором его эпохе. Подобное происходило повсеместно, и он просто присоединился к процессу, вероятно будучи абсолютно уверен в своей моральной правоте. Вот что больше всего пугает.

Здесь не обошлось без финансового интереса, но многие христиане, судя по всему, искренне полагали, что удаление из христианского общества всех евреев – это именно то, к чему следует стремиться. Они вряд ли чувствовали себя виноватыми – скорее они гордились своей добродетелью. Лежа на смертном одре и размышляя о том, какие вопросы им зададут у райских врат, такие люди думали: «Я немного опасаюсь, что мне напомнят об онанизме, но, по крайней мере, я был неизменно жесток к евреям, и это мне обязательно зачтется».

Эту их уверенность в собственной правоте стоит держать в голове, потому что это означает, что, возможно, есть вещи, в правоте которых мы сами уверены, но которые будущие поколения справедливо сочтут чудовищными. Всеобщая убежденность в чем-то еще не гарантирует, что это не какая-то злобная чушь.

Эдуард был высок, силен, энергичен, способен и умен, но его недостатком была неотесанность. Я не имею в виду, что он любил только простую еду и с трудом поддерживал светскую беседу на изысканных вечеринках. Будучи воспитан в среде знати, он, вероятно, неплохо справлялся со средневековыми аналогами подобных мероприятий. Но он не очень хорошо различал – или, возможно, упрямо отказывался признавать – нюансы.

Если бы он был бэтсменом в крикете, он бы плохо играл против спин-боулеров. Я сразу вспоминаю о Робине Смите – английском бэтсмене, который лихо отбивал быстрые подачи, посылая мяч через все поле, но попал в настоящую беду с появлением в начале 1990-х годов блестящего австралийского лег-спиннера Шейна Уорна.

Все бэтсмены испытывали трудности с Уорном, но Смит, казалось, был совершенно сбит с толку, притом что некоторым менее опытным игрокам все же удавалось как-то справляться. Именно непредсказуемые нюансы полета профессионально закрученного мяча озадачивали Смита – он ощущал неуверенность. Он-то привык видеть мяч, пусть и летящий с огромной скоростью, и со всей силы лупить по нему – или же промахиваться из-за того, что мяч летел слишком быстро. Но мяч с подачи Уорна скользил и извивался, как змея. Отбить его привычным способом было невозможно. Бэтсменам приходилось расслаблять запястья, играть гибко и смириться с тем, что они никогда не смогут до конца контролировать весь процесс.

Эдуард был известным спортсменом, чемпионом средневековых турниров, и, живи он на пять-шесть веков позже, он мог бы стать неплохим крикетистом. Но он был бы мастером мощных прямых ударов, а не скользящих или отклоняющих касаний и вряд ли научился бы использовать свои щитки. Каждый нанесенный им удар отправлял бы мяч прямо в руки полевых игроков. Так было и с его царствованием: все, что ему удавалось, было просто замечательно, но, стоило ему ошибиться, ошибка оказывалась фатальной.

В свете сказанного еще более странно, что он был таким большим поклонником парламентов, задуманных как площадки для дискуссий и поиска компромиссов. Но для него их смысл был не в компромиссах, а в обеспечении порядка управления, в том, чтобы все было оформлено официально. Он провел общенациональное исследование, сравнимое по масштабу с «Книгой Судного дня», чтобы установить, какими привилегиями пользуются землевладельцы и на каких основаниях. Он энергично принимал законы, чтобы искоренить коррупцию, реформировать денежную систему и стабилизировать доходы королевской казны. Он превратил парламент в инструмент для борьбы с нюансами.

В результате в его распоряжении оказались гораздо более значительные финансовые ресурсы. Он расширял административный базис государства, и это работает почти как закон физики: вы получаете рычаги для увеличения налоговых поступлений и банковского кредита. Люди согласятся отдавать государству гораздо больше, если почувствуют, что имеют право голоса в управлении им. Они будут вкладывать в дело, в котором сами участвуют. Принцип тот же: «Нет налогам без представительства», и это была достаточно элементарная концепция, чтобы Эдуард смог ее освоить.

Это серьезный прогресс в структуре государственного управления. Вспоминается шуточная реплика Ричарда Львиное Сердце о том, что он продал бы Лондон, если бы нашел покупателя. В эпоху Анжуйской династии владения правителей были подобны поместьям, которые они могли покупать и продавать по своему усмотрению. Ричард полагал, что лучшего способа заработать на них деньги не существует, – мысль о том, что их можно обложить налогами в обмен на предоставление государственных услуг и гарантий, показалась бы ему слишком мудреной, и к тому же реализация такого рода затеи требовала много времени, а ему не терпелось отправиться на Восток убивать мусульман. Столетие спустя в уже парламентской Англии представление о стране как о монаршей собственности было отринуто. Ситуация усложнилась – между королем и подданными возник диалог, пусть и в рамках строгой иерархии участников. Внучатый племянник Ричарда, который был ничуть не меньшим исламофобом, согласился на эту систему и даже приветствовал ее появление.

Французская монархия так и не уладила эти вопросы, и даже в XVIII веке она по-прежнему отчаянно пыталась сбалансировать бюджет за счет традиционных королевских доходов, продажи должностей и нелепых местных налогов. В тот период она пыталась управлять огромной и густонаселенной страной, регулярно участвуя при этом в международных конфликтах. На протяжении всей Семилетней войны (с 1756 по 1763 год – я полагаю, они дождались ее окончания, прежде чем придумать название) Великобритания, страна с гораздо меньшей площадью и населением, без особых усилий превосходила Францию по объему бюджетных расходов. Это объяснялось давней парламентской традицией Великобритании, благодаря которой основные ресурсы государства можно было конвертировать в финансы с гораздо большей эффективностью.

Французские короли не могли заставить себя пойти на это и, как следствие, обладали в своей стране большей непосредственной властью, чем их британские коллеги. Но в плане финансовом они оказались в безвыходном положении. Единственное, что они могли, – это бесконечно занимать и занимать, пока кредитоспособность даже такого крупного государства не начала сбоить. При этом они всеми силами противились созыву французского аналога парламента – Генеральных штатов. К 1789 году, когда у Людовика XVI наконец не осталось никакого другого выбора, было уже слишком поздно. Некомпетентность королевской власти вызвала такую ярость, что первая же сессия этого парламента привела к кровавой революции.

Нежелание Эдуарда учитывать нюансы дороже всего обошлось ему в вопросе принесения вассальной присяги. Я уже касался этой концепции ранее, и, надеюсь, это было не слишком запутанно. Это элемент той системы сюзеренитета и собственности, которая широко распространилась в Западной Европе в ту эпоху и которую историки называют феодализмом.

В основе своей это иерархия. На ее вершине находится король, чьи крупные подданные владеют землями «от его имени» как его главные арендаторы, а у них есть свои крупные арендаторы, рыцари и тому подобные, у которых, в свою очередь, имеются собственные арендаторы из числа состоятельных крестьян. А еще есть те, кто привязан к земле крепостным правом. По замыслу, вся система должна держаться на узах взаимных обязательств: вышестоящие защищают нижестоящих, а те в качестве возмещения отдают вышестоящим свой труд и/или деньги и несут военную службу.

На практике это, должно быть, выглядело кошмарно, хотя я подозреваю, что Джулиан Феллоуз[77] мог бы попробовать снять живописную драму, в которой все крестьяне чувствуют себя гораздо счастливее, находясь под опекой доброго лорда (его могу сыграть я – на случай, если ты это читаешь, Джулиан), чем когда их обременяют мерзкими государственными субсидиями, которые они спускают на слабый алкоголь и лотерею, утрачивая при этом свои исконные навыки проведения посевных работ и ухода за лошадьми.

Если ты не король, тебе на самом деле ничего не принадлежит – все владеют всем «от имени» короля, которому крупные дворяне обязаны приносить присягу-оммаж и оказывать всяческое расположение. Вот почему так сложно приходилось тем, кто владел землями по обе стороны Ла-Манша, когда Филипп II захватил Нормандию, – невозможно было быть одновременно преданным вассалом и Филиппа, и Иоанна.

Вопрос об оммаже затрагивал и самих правителей. Король Франции считался феодальным сюзереном большей части территории современной Франции, хотя зачастую он практически ничего там не контролировал. Правители Нормандии, Бретани, Анжу, Фландрии, Аквитании и т. д. должны были приносить оммаж французскому королю. Это абсурдно, поскольку нередко эти же правители вели против него войны, но они продолжали вести эти войны, признавая формальное главенство французского короля.

Подобная система сложилась и в Британии, где английский король считался обладателем феодального сюзеренитета над различными князьями Уэльса и даже над королем Шотландии. Это представление о первенстве восходит к могущественным королям позднеанглосаксонской эпохи, таким как Этельстан и Эдгар Миролюбивый. Непосредственная власть короля Англии не распространялась на Северный Уэльс или Шотландию, но и там он пользовался признанием в качестве самого главного монарха острова.

Как видите, эти воды изрядно замутнены тиной нюансов, и тем не менее Эдуард был полон решимости нырнуть на самую глубину в поисках сокровищ. Поначалу все шло хорошо: он завоевал Уэльс.

Будем справедливы к Эдуарду: это не было актом неспровоцированной агрессии. Лливелин ап Грифид, правитель Гвинеда, которого еще называют Лливелин Последний (спойлеры!), сумел воспользоваться хаосом правления Генриха III. Согласно англо-валлийскому договору в Монтгомери, заключенному в 1267 году, Лливелин, помимо северо-запада Уэльса, который подчинялся ему напрямую, стал феодальным сюзереном на большей части остальной его территории и официальным обладателем титула принца Уэльского. Почувствовав, что обстоятельства складываются в его пользу, он решил пойти еще дальше. Он вторгся в земли, принадлежавшие английским лордам, вынудил своего брата Давида искать убежище при английском дворе, отказался принести присягу верности Эдуарду, а также отказался выплатить ему долг в 15 тысяч марок. Как будто и этого всего недостаточно, он еще и обручился с дочерью СдМ.

В 1277 году Эдуард начал массированное вторжение, которое достигло полного успеха. По договору в Аберконуи, заключенному в ноябре того же года, Лливелин потерял половину Гвинеда, главным образом в пользу Давида, а также все права на феодальный сюзеренитет в Среднем Уэльсе. Позднее, в 1282 году, Давид выступил против Эдуарда, поскольку чувствовал себя обманутым в соглашении 1277 года, и это стало началом гораздо более масштабного восстания валлийцев против вторжений англичан. Для Эдуарда оно стало более сложным испытанием, но его репутация замечательного организатора позволила устроить все таким образом, что к июлю 1283 года война завершилась в его пользу.

К этому моменту Эдуард пресытился феодальными отношениями с кельтским Уэльсом. Он захватил страну, построил новые мощные замки, а также новые города для английских поселенцев и ввел английские законы и административное деление на графства. Ни один независимый кельтский князь больше никогда не правил Уэльсом. Чтобы все это официально оформить, в 1301 году Эдуард сделал своего сына, Эдуарда Карнарвонского (названного по месту, где он родился, а не к которому был искренне привязан), принцем Уэльским. С тех пор этот титул принадлежит исключительно наследнику английского престола.

Еще одним важнейшим пиар-ходом Эдуарда в отношении Уэльса стало присвоение легенды об Артуре. Для монарха французского происхождения, носившего англосаксонское имя, это было несколько нагловато. Валлийцы как потомки бриттов считали короля Артура частью своей истории – они надеялись, что однажды он вернется и приведет их к славе. Эдуард возразил на это двумя аргументами: 1) Артур мертв и 2) я и есть Артур.

В 1278 году он присутствовал на церемонии в аббатстве Гластонбери, во время которой была вскрыта предполагаемая гробница Артура и Гвиневры. Найденные внутри кости, которые, скорее всего, были помещены туда монахами в предшествующие века (они вряд ли принадлежали Артуру и Гвиневре, ведь таких людей никогда не существовало), дали Эдуарду возможность публично засвидетельствовать свое почтение Артуру и одновременно развеять сомнения в том, что тот действительно умер. Кроме того, он отобрал у Лливелина «корону Артура», а в 1284 и 1302 годах проводил турниры «Круглого стола», где зрителям и участникам внушалась мысль о том, что Эдуард – это новый Артур.

Итак, валлийский проект завершился успешно. Он обошелся очень недешево, но в качестве результата Эдуард мог предъявить обширную новую территорию, поэтому парламент и королевские банкиры особо не беспокоились. Он сломал старые феодальные отношения между английскими королями и валлийскими князьями. Власть Плантагенетов угрожающе нависала над валлийцами, взирая на них сквозь сотни новейших бойниц в стенах отстроенных по последнему слову техники замков Эдуарда. Проблемы возникли, когда он попытался применить те же методы в Шотландии.

Кстати, бойницы в тот период действительно были последним писком моды. Эдуард привез их домой из крестового похода – одному Богу известно, как он смог провезти такое количество. Это еще раз напоминает нам, что та эпоха резко отличалась от нашей не только технологиями, но и скоростью технического прогресса. Люди стреляли изнутри замков более трехсот лет, но только сейчас им пришла в голову идея сделать для этого узкое, защищенное окошко.

Изменения происходили в комфортном, расслабленном темпе. Это одна из причин, почему в нашу ужасающую эпоху, когда мы намертво застряли во Всемирной паутине, ожидая появления паука искусственного интеллекта, история служит нам таким утешением. Данная мысль посетила меня после того, как я самолично нанес визит в замок Карнарвон – пожалуй, самую мощную и современную крепость Эдуарда I, демонстрирующую огромный прогресс в области сужения зазоров в стенах. В бутик-отеле, в который я заселился, у меня была очень симпатичная комната с создающим приятную атмосферу освещением и удобной мебелью, а на прикроватной тумбочке стоял совершенно новый радиобудильник с устаревшим разъемом для зарядки айфона.

Как ни странно, до этого момента отношения между английской и шотландской монархиями в целом были дружественными. Случались отдельные размолвки, например, когда в 1173 году король Вильгельм Лев присоединился к мятежу сыновей Генриха II или когда во время Первой баронской войны Александр II вторгся на север, чтобы поддержать принца Людовика, которого повстанцы видели кандидатом на престол вместо Иоанна. Но в обоих случаях шотландский король просто принимал участие в текущей англо-нормандской политике. Точно так же в свое время король Давид I поддержал императрицу Матильду в борьбе за трон против Стефана.

Шотландские монархи были составной частью общего политического пространства Англии после нормандского завоевания. Они часто владели английскими графствами, обычно Хантингдоном, и проводили много времени при английском дворе. Никто особо не оспаривал тот факт, что короли Англии занимают несколько более высокое положение в феодальной иерархии. Для шотландской короны настоящая борьба за влияние развернулась на севере с королями Норвегии за господство над нынешними шотландскими островами.

Александр III, который занимал шотландский престол в последнюю треть правления Генриха III и первую половину правления Эдуарда I, был женат на сестре Эдуарда. Брак завершился ее преждевременной смертью, но отношения между странами оставались теплыми на протяжении всего периода, в течение которого всех его детей постигли преждевременные смерти – и вплоть до его собственной преждевременной смерти, которая случилась в 1286 году, когда он упал с лошади.

Из-за всех этих преждевременных смертей у него не оказалось потенциального наследника. Собственно говоря, то самое роковое падение с лошади произошло, когда он скакал в темноте, спеша навестить свою новую королеву накануне ее дня рождения – жест столь же романтичный, сколь и нацеленный на срочное продолжение рода.

Единственное, что осталось от шотландской королевской линии, – это трехлетняя внучка Александра по имени Маргарет. Еще ее называли Норвежской Девой, и небезосновательно: она жила в Норвегии, а ее отец был там королем. Все крупные шотландские аристократы размышляли о будущем и советовались с Эдуардом, который излучал блеск и обаяние феодального сюзерена. Был согласован следующий план. Крошечная Маргарет сможет стать королевой, но перед этим она выйдет замуж за еще более крошечного сына Эдуарда – Эдуарда Карнарвонского, и в результате возникнет замечательная объединенная монархия. Все решено. Нет нужды в еще четырех столетиях династической истории. Они потребовали, чтобы Норвежскую Деву вернули из Норвегии. По пути она сделала остановку на Оркнейских островах и умерла от пищевого отравления.

Извините, что заканчиваю этот абзац внезапной смертью ребенка, но, как бы мрачно это ни звучало, в Средние века почти половина детей умирала, не дожив до десяти лет. Показатель выживаемости детей из состоятельных семей был ненамного выше среднего – из восемнадцати детей Эдуарда I десять умерли во младенчестве. Наличие достаточного количества еды и приличного жилья чуточку повышало шансы, но искусство врачей этому точно не способствовало. До XIX века традиционная западная медицина, пожалуй, приносила больше вреда, чем пользы, поэтому людям было даже лучше, если они не могли себе ее позволить.

Шотландская королевская семья начисто утратила навык поддержания жизни хоть в ком-то, и Эдуард учуял свой шанс – как впоследствии выяснилось, это был шанс навечно угробить англо-шотландские отношения. Необходимо было выбрать нового короля Шотландии, и шотландские бароны пригласили Эдуарда организовать этот процесс, который получил название «Великая тяжба». Мне это название кажется забавным, но несколько неуместным, поскольку ничего по-настоящему великого здесь нет – никакой грандиозной идеи, только богатство и власть.

Как чаще всего и бывает на внутрипартийных выборах лидера, кандидатов набралось великое множество, но только у двух из них имелся реальный шанс. Их звали Иоанн Баллиоль и Роберт де Брюс. Эдуард намеревался воспользоваться процессом отбора кандидатов с тем, чтобы развеять неопределенность в вопросе о взаимоположении королей Англии и Шотландии в феодальной иерархии и зафиксировать первенство английской короны. В этом состояла его цель на протяжении всего процесса, и именно поэтому он позаботился о том, чтобы выбрали Иоанна Баллиоля. Иоанн должен был стать королем, полностью признающим английский сюзеренитет. Возможно, у него также было больше династических прав, но это совершенно точно не главная причина его избрания.

На этом этапе Эдуард добился успеха: новый шотландский король, которого короновали в ноябре 1292 года, оказался вполне приемлемой фигурой и с радостью снимал шляпу перед королем Англии. Но затем неспособность Эдуарда учитывать нюансы все испортила. Он решил пойти еще дальше. Рассматривая апелляции по делам, по которым решения выносились шотландскими судами, он вызвал Баллиоля на слушания в английский парламент. Это было верхом бестактности.

Эдуарду следовало бы знать – хотя бы с учетом его собственного статуса герцога Аквитанского, – что правителям неприятно приносить присягу. Это выглядело относительно приемлемым, когда номинальный сюзерен был слабее своего вассала – как, например, когда Генрих I и Генрих II приносили оммаж Людовику VI и Людовику VII. Такая ситуация больше похожа на отношения между монархом и премьер-министром в современной Великобритании: для души более могущественного феодала было полезно наличие формально признаваемого им авторитета. Это помогало им адекватно относиться к зыбкости своего статуса – как во времена римских триумфов, когда за спиной победоносного полководца стоял раб и шептал ему в ухо: «Помни, ты всего лишь человек».

Когда же оммаж приносит более слабый правитель, это несколько унизительно. Баллиоль стремился утвердиться на троне, что и без того было непросто, потому что он был назначен королем, а не рожден им и у него была фамилия, что ниже королевского достоинства – как у поп-мегазвезды, которой приходится держать при себе ключи от собственной входной двери. Чтобы оставаться милым шотландским королем, угодным кичившемуся своим первенством Эдуарду, ему вдобавок нужно было развеять объяснимые сомнения шотландской аристократии, подозревавшей, что он обычный парень с нашего двора. Эдуарду было невыгодно выставлять Баллиоля жалким ничтожеством.

И тем не менее именно так Эдуард и поступил. Последней каплей стала его попытка заставить шотландских баронов служить под его началом в войне против Франции. Они не хотели об этом и слышать, но поняли, что Баллиоль не сможет их оградить. Совет из двенадцати человек взял на себя управление страной, и, вместо того чтобы поддержать Эдуарда против короля Франции Филиппа IV, в 1295 году они подписали с Филиппом договор о дружбе.

Этот новый союз, впоследствии получивший название «Старый Союз», просуществует более трехсот лет. Эдуард нажил себе нового врага на севере и загнал его в объятия старого врага на юге. Франко-шотландский альянс стал проблемой для него и для всех без исключения его преемников. Это был монументальный провал.

Эдуард решил, что ликвидировать эту проблему можно, задав шотландцам крепкую взбучку. Молотом выбить из них всю эту дурь. А в дополнение к молоту – еще и мечом, огнем и тучей стрел. В 1296 году огромная английская армия вторглась в Шотландию и триумфально завоевала ее. Иоанн Баллиоль был свергнут с престола и отправлен в лондонский Тауэр, а Камень Судьбы в Скуне, на котором веками короновались шотландские короли, был перевезен в Вестминстерское аббатство, где и оставался до 1996 года (с пятнадцатимесячным перерывом в 1950-х годах, когда его похитили какие-то шотландские студенты). По мнению Эдуарда, теперь Шотландия была частью Англии, а он был королем всего этого государственного образования.

В этом он ошибался. Шотландия не желала с этим мириться. Проблема так и не исчезла – не только до конца правления Эдуарда, но и вообще. Чего действительно хотел Эдуард, так это начать войну против короля Франции. Короли Англии всегда так поступали. Но неизменная шотландская проблема и обусловленные ею финансовые нагрузки позволили ему совершить лишь одну неудачную кампанию на континенте в 1297 году, причем многие из его крупнейших магнатов отказались в ней участвовать.

По возвращении в Англию ему пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы вновь завоевать расположение баронов. Лишь после очередного подтверждения Великой хартии и разгрома английской армии под предводительством графа Суррея (который должен был управлять Шотландией от имени Эдуарда) в битве на Стерлингском мосту против шотландцев, которыми командовал рыцарь Уильям Уоллес, английская аристократия снова сплотилась вокруг короля.

За время своего правления Эдуард еще несколько раз возвращался в Шотландию, чтобы поупражняться с молотом, но восстание шотландцев никак не получалось потушить. Уоллес руководил им несколько лет, пока в 1305 году Эдуарду не удалось захватить его и публично четвертовать. Затем части его тела были выставлены на обозрение по всей Британии – полагаю, это шоу собрало множество зрителей.

Но и это не принесло никакой пользы. У Роберта де Брюса был внук, Роберт Брюс, – фамилия изменилась, но, разумеется, англизация тут ни при чем[78]. В предыдущие десять лет Брюс то и дело оказывался на стороне англичан, но в феврале 1306 года он наконец показал свою истинную сущность. В руке у него все увидели кинжал, которым он убил другого претендента на престол Шотландии по имени Джон Комин. Это злодейство обозначило намерение Брюса захватить трон, и уже в следующем месяце он короновался, даже невзирая на отсутствие Камня Судьбы. Эдуард ответил зверской жестокостью по отношению к семье и союзникам Брюса – он приказал повесить, выпотрошить и четвертовать[79] его брата, а сестру держал в клетке четыре года, – но это лишь еще сильнее вдохновило шотландцев на сопротивление его господству.

Это заведомо непролазная тема. Национальная принадлежность, национализм и патриотизм – сложнейшие проблемы, в которых переплетаются позитивные и негативные составляющие. Если в общих чертах, то, с одной стороны, здесь присутствует культурная самобытность и «Свобода!», как выразился Уильям Уоллес[80], а с другой – ксенофобия. Они не менее сложны в своих истоках и развитии. Не все группы людей, которые считают себя отличными от соседей в культурном, социальном, религиозном или расовом отношении, доходят до идеи начать рассматривать себя как отдельную нацию или стремиться к политическому самоопределению.

Меня воспитывали так, чтобы я считал себя британцем. Я родился в Англии, но моя мать – валлийка, а отец, хотя он тоже родился в Англии, происходит из шотландской семьи. Я понимал, что Шотландия и Уэльс – это части моей страны, которые немного отличаются от той части, где жил я, то есть от Оксфорда. Я понимал и то, что они отличаются от Оксфорда иначе, чем от него отличается, скажем, Камбрия, Лондон или Девон. Их отличие не обязательно сильнее, но оно иного качества. Однако при этом я полагал, что подавляющее большинство жителей Англии, Шотландии и Уэльса рады быть частью одной страны (думаю, я уже тогда догадывался, что это не относится к Северной Ирландии).

Очевидно, я ошибался. Многие шотландцы не разделяют моего представления о Великобритании, и я больше не пытаюсь с ними спорить. Мне кажется, это больше не мое дело. Говорят – и в этом, безусловно, есть доля истины, – что недавние события, такие как введение правительством Тэтчер подушного налога в Шотландии раньше, чем в остальных частях Великобритании, и еще более недавний Брекзит, который был крайне непопулярен в Шотландии, усилили националистические настроения среди шотландцев. Но все это наложилось на нечто более глубокое и древнее: на старое чувство, старую рану.

Йоркшир и Кент – примеры территорий с сильным чувством собственной идентичности и склонностью определять себя через отличия от других. Но мало кто в этих графствах недоволен тем, что они являются частью Англии или Великобритании. В шотландском же ощущении собственной идентичности, которое ненамного древнее, чем у жителей Йоркшира или Кента, есть что-то особенное. Может быть, дело в том, что англосаксы пришли в Кент и Йоркшир, но не в Шотландию? Но вспомним, что Йоркшир, в отличие от Кента, какое-то время находился под властью датчан, что объясняет многие старинные различия между северо-восточной Англией и югом. И все же общеанглийская идентичность по-прежнему охватывает оба графства – различия подчеркиваются, но в рамках осознания общей национальной принадлежности.

Мне кажется, я склоняюсь к мысли, что современный шотландский национализм, подъем Шотландской национальной партии суть явления, ответственность за которые лежит на Эдуарде I. Его манера свирепо размахивать молотом и склонность рассматривать отношения между Англией и Шотландией в примитивном, лишенном нюансов ключе сделали его невольным кузнецом меча шотландской независимости. Его грубая непримиримость нанесла глубокую культурную рану и вызвала коллективное оборонительное национальное чувство: Шотландия осознала себя как страна, защищающаяся от Англии и противостоящая ей. Это чувство переживет его валлийские замки. Но так не обязательно должно было случиться. Взгляните на Аквитанию – это спокойная и всем довольная часть Франции.

Эдуард умер в июле 1307 года, вновь отправившись на север в надежде, что последний яростный удар молотом решит проблему.

Возможно, вы слышали, что король Эдуард II умер оттого, что ему в задницу засунули раскаленную кочергу. Это одна из тех знаменитых историй, в которых король умирает, например, «от переедания миног» (см. выше) или успев лишь сказать: «Чертов Богнор!» (якобы последние слова Георга V)[81]. История с миногами частично правдива, а две другие – нет, хотя случай Георга V интересен тем, что его смерть была ускорена его врачом, лордом Доусоном, который хотел, чтобы об этом сообщили в The Times, а не в вечерних газетах, которые считались менее престижными и, следовательно, недостойными покойного короля-императора. Иными словами, его подвергли эвтаназии, чтобы успеть к сроку сдачи материала. Очень по-королевски.

В отличие от рогов на шлемах викингов, смерть от раскаленной кочерги – это яркий исторический миф, который я не прочь подвергнуть развенчанию, среди прочего, потому, что он пронизан гомофобией. Никому от него никакого проку. Однако же эта история появилась всего через несколько лет после смерти Эдуарда, а в то время все были гомофобами, так что мои напитанные укоризной замечания ничего не дают. Нет смысла желать, чтобы люди в Англии XIV века считали гомосексуальность приемлемой, – подобная терпимость к проявлениям инаковости настолько чужда той эпохе, что я с таким же успехом мог бы пожелать, чтобы у них получше работал вайфай.

Еще одна причина, по которой мне не нравится миф о кочерге, состоит в том, что за этим подразумеваемым упреком в адрес Эдуарда II из виду упускается его реальная слабость. Проблема заключалась не в том, что он был геем (он вовсе не обязательно был им: у него были дети, рожденные как в браке, так и вне его, а понятие «сексуальности» человека является анахронизмом). Проблема заключалась в его склонности заводить «фаворитов». Он был пристрастен не к определенной еде, цвету или способу проведения досуга, а к определенным людям.

У королей не должно быть фаворитов. Это один из принципов устойчивой монархии. Правление Эдуарда II предоставляет массу примеров, подтверждающих данный тезис. У Эдуарда фавориты были, и он не мог этого скрыть – или же не хотел, что одно и то же. Он настолько сильно очаровывался людьми, что начинал считать их исключительными, после чего принимался осыпать их богатством и властью. Это стало катастрофой для политических взаимоотношений между королем и теми крупными аристократами, к которым ему не случилось питать нежных чувств.

Так что с кем он спал, или не спал, или только собирался спать – все это не имеет значения. Если бы он просто вознаграждал своих любимчиков выпивкой и парой драгоценных побрякушек, все было бы хорошо. Он мог заниматься сексом с мужчинами сколько влезет – проблемы начались, когда он стал раздавать графские титулы.

Люди не меняются. Это вполне сносное эмпирическое правило, но оно звучит несколько удручающе в случае, если король – идиот. Эдуарду II было двадцать три года, когда он воссел на трон, и не было никаких оснований надеяться, что он умрет в обозримом будущем, – разве что вспомнить, что все это происходило в Средневековье, когда кто угодно мог отдать концы ни с того ни с сего, но вряд ли бароны той эпохи утешали себя подобными мыслями. «Не волнуйтесь, король умрет с минуты на минуту. Все умирают, просто оглянитесь вокруг» – в такой позиции слишком много фатализма.

Хуже того, право Эдуарда на престол никем не оспаривалось, так что надежды не было и с этого фланга. Возможно, вы заметили, что со времен правления Иоанна принцип первородства успел укорениться гораздо глубже. Его старший сын, Генрих III, был поспешно коронован, когда почти вся страна была наводнена союзниками французского принца, но после возвращения Людовика на родину других претендентов из рода Плантагенетов не появилось. Точно так же Эдуард I был бесспорным наследником Генриха III и чувствовал себя в этом качестве настолько уверенно, что отложил коронацию больше чем на полтора года.

Времена таких королей, как Гарольд Годвинсон, Генрих I или Стефан, – людей, возомнивших о себе слишком много и из кожи вон лезших, чтобы попасть в одну комнату с архиепископом и поскорее напялить на голову корону, поставив всех перед свершившимся фактом, – закончились. Хаотичный элемент находчивости, дерзости и даже в каком-то смысле меритократичности был исключен из процесса. Династическое право теперь весило больше, чем сам факт коронации. Это здорово помогало поддерживать стабильность после смерти очередного монарха, однако на практике, похоже, означало: принимай того, кто есть. А люди не меняются.

Эдуард II был коронован лишь через семь с половиной месяцев после смерти своего отца. Этот промежуточный период он провел во Франции, улаживая детали своего брака с дочерью Филиппа IV Изабеллой (приданое, сопутствующий договор, невесте двенадцать лет, а жених вроде бы гей – это вообще нормально? – и прочее в том же духе), а также демонстрируя всем, каким кошмарным королем он вот-вот станет.

Последнее было связано с фаворитом Эдуарда Пирсом Гавестоном. Вы слышали о Пирсе Гавестоне? Это довольно известное имя, хотя я постоянно путаю его с еще более известным, хотя и совсем недавно появившимся названием антацидного препарата «Гевискон». О Гавестоне я узнал раньше, но затем, в 1990-е годы, на телевидении прошла масштабная рекламная кампания «Гевискона», которая выдвинула это имя на передний план.

«Гевискон!» – громко произносил авторитетный голос, успокаивая желудок, и это звучало настолько похоже на фамилию фаворита Эдуарда II, что мне это казалось неслучайным. Был ли выбор названия, напоминающего имя известной исторической личности, просчитанным маркетинговым ходом, призванным воздействовать на подсознание? Мягко играя на струнах людей, интересующихся средневековой историей, производители «Гевискона», возможно, надеялись быстрее распространить информацию о новом конкуренте жевательных таблеток «Ренни». Но разве название «Симон де Комфорт» не звучало бы еще более располагающе – или же они опасались ассоциаций с антисемитизмом? Как насчет «Томас Букет»?

Оказывается, название «Гевискон» образовано от Gastric Viscosity Control (контроль вязкости желудка) – метода подавления изжоги, разработанного в 1964 году шведским радиологом доктором Стигом Сандмарком, поэтому оно никак не связано с Пирсом. Никто не назвал бы Пирса Гавестона средством от изжоги. В реальности многие его современники считали его скорее тошнотворным.

Гавестон был рыцарем из довольно аристократической семьи уроженцев Гаскони (нет, Гасконь названа не в честь безупречного метода контроля над газами). Он мог бы стать вполне достойным членом окружения Эдуарда, если бы не некоторые свойства их с Эдуардом характеров. Эдуард I изгнал его из общества своего сына, считая, что он плохо на него влияет, но затем Эдуард I умер, и новый король Эдуард немедленно вернул Гавестона и сделал его графом Корнуолл.

В каком-то смысле это все, что нужно знать об Эдуарде II. Он сделал своего недавно изгнанного фаворита графом Корнуолл тотчас, как стал королем. В тот момент и до конца своих дней Эдуард был человеком, способным на подобную глупость. Граф Корнуолл – очень высокий титул; его нынешний эквивалент, герцог Корнуолльский, как и принц Уэльский, принадлежит только наследнику престола. Даровать Гавестону титул графа Корнуолл было поразительно бестактным, недипломатичным, досадным и возмутительным поступком.

В тот раз это сошло ему с рук, потому что Эдуард только что стал королем, но зачем вообще было это делать? Минусы были очевидны: все опасения магнатов по поводу рассудительности короля и его подозрительно близких отношений с Гавестоном мгновенно подтвердились. В чем же состояли плюсы? Что именно Эдуард от этого выиграл? Что, Гавестон бросил бы его и сбежал во Францию, если бы ему не дали титул графа? Это кажется маловероятным – король Франции не испытывал к нему влечения. Укрепило ли новообретенное графское достоинство Гавестона власть Эдуарда? Совершенно точно нет – скорее наоборот.

Единственно напрашивающийся вывод – Эдуард сделал Гавестона графом Корнуолл просто потому, что захотел. Это был щедрый знак восхищения и признания, которые он хотел публично засвидетельствовать, и он полагал, что теперь, раз он король, никто не сможет ему помешать. Это невероятно тупо, тщеславно и самовлюбленно. Он использовал мощный рычаг королевского покровительства не для увеличения собственной власти, а для ее уменьшения. Это было похоже на политический поджог: не менее идиотским поступком было бы поджечь королевский дворец просто ради того, чтобы насладиться зрелищем пламени.

Следующим шагом Эдуарда было абсурдное подчеркивание высокого положения Гавестона во время коронации. На пиру были вывешены специально заказанные для церемонии гобелены с изображением гербов короля и Гавестона, при этом герб новой королевы, насколько нам известно, там отсутствовал. Создавалось впечатление, что все событие посвящено сближению семей Эдуарда и Гавестона, а не Англии и Франции, что и являлось изначальной целью брака с дочерью короля Франции и совместной с нею коронации.

В результате магнаты стали одержимы Гавестоном не меньше, чем Эдуард. Его влюбленность отразилась в них ненавистью: имя Гавестона не сходило с их губ, и они требовали его изгнания. Эдуард неохотно согласился на это, но позднее вновь позволил ему вернуться.

Ситуацию не улучшала и бестолковость самого Пирса Гавестона. Он нежился в лучах королевской благосклонности и обзывал крупных баронов оскорбительными прозвищами[82]. Судя по всему, Эдуард не запрещал ему этого. В 1311 году доведенный до отчаяния парламент навязал королю целый ряд «ордонансов» – новых правил, ограничивавших его власть, – и назначил совет из двадцати одного «лорда-ордайнера» для надзора за королевской администрацией. Это была еще одна попытка в духе Великой хартии скорректировать недостатки бесспорно легитимного монарха. Гавестона же вновь изгнали из страны.

Вскоре Гавестон вернулся, а Эдуард отрекся от ордонансов. Это произошло в начале 1312 года, и к этому моменту группа крупных баронов во главе с графом Томасом Ланкастером, двоюродным братом Эдуарда и самым богатым и влиятельным аристократом в Англии, буквально кипела от злобы. Томас так яростно ненавидел Гавестона, что невозможно не заподозрить, что у этой его ненависти была сексуальная подоплека. В этом заключается еще одна проблема мифа о надругательстве кочергой – он заставляет слишком много размышлять о том, кто в кого влюблен, что, вообще-то, уместнее при анализе реалити-шоу, а не политики средневековых баронов.

Казалось, вот-вот разразится очередная гражданская война. Такие войны уже случались, как минимум пару раз в XIII веке и еще столько же в XII веке, а одна из них продлилась целых двадцать лет. В этом свете название знаменитого события XVII века, вошедшего в историю просто как Английская гражданская война, выглядит довольно самонадеянно. Как так получилось, что это доменное имя не было занято раньше? Английские гражданские войны, как мне кажется, – это то, из чего, по большому счету, и состоит английская история.

Но не в этом случае. Гавестон, осажденный в Скарборо, согласился сдаться графам Пембруку и Суррею при условии, что ему не причинят вреда. Пембруку было поручено перевезти его на юг, и он доставил его туда в целости и сохранности, но затем отлучился навестить жену, оставив пленника без должной охраны. Это, в свою очередь, позволило графу Уорику, который был более ярым ненавистником Гавестона, похитить его и отвезти в Уорикский замок. Там они с Ланкастером устроили жалкую пародию на суд, как следует разозлились, объявили Гавестона изменником и приказали паре валлийцев отвести его на вершину холма и отрубить ему голову. Полагаю, им также удалось убедить себя в том, что их это нисколько не возбудило.

Вся эта хаотичная череда кровавых событий повергла Эдуарда в шок. Даже в средневековом контексте обезглавливание графа по псевдосудебному приговору считалось варварством и строгим табу. Все это настолько безобразно, трагично и абсурдно, что даже прежнее идиотское поведение как короля, так и Гавестона выглядит уже едва ли не трогательно. И вообще, имеющиеся у нас свидетельства о событиях той эпохи, как правило, касаются распрей, хартий, войн и присяг. Мы много узнаём о том, чего могущественные люди терпеть не могли, и очень мало о том, что им по-настоящему нравилось. Сплошное ледяное величие, и ничего больше.

В чувствах же Эдуарда к Пирсу Гавестону, какими бы странными и деструктивными они ни были, есть что-то теплое. Сквозь гигантский искажающий фильтр времени проступает симпатия одного человека к другому. Мы видим проблески легкомыслия, юмора – безрассудные выходки двух самонадеянных молодых людей. На самом деле нам неизвестно, какими были эти отношения – были ли они сексуальными, и если да, то в какой степени, насколько искренней была взаимность в ответ на чувства Эдуарда, какую роль в них играли восхищение, дружба и чувство растерянности, неуверенности в себе, испытываемое наследником престола. Мы, однако, знаем, что там была любовь. Она не особенно восхитительна, но при этом человечна и абсолютно узнаваема. В ней нет ничего такого, что могло бы обернуться насущной необходимостью рубить кому-то голову.

Изменила ли она Эдуарда? Что ж, как я не устаю повторять, люди не меняются – поэтому нет. Но все же немного да. Надеюсь, вы довольны уровнем представленной здесь исторической скрупулезности: нет, но немного да. Этого хватит, чтобы успешно сдать выпускной экзамен в школе.

Когда после Французской революции была восстановлена монархия Бурбонов, Талейран, необычайно умный, успешный и вероломный французский государственный деятель, сказал об этом режиме, находившемся у власти с момента окончательного поражения Наполеона в 1815 году и вплоть до революции 1830 года: «Они ничему не научились и ничего не забыли». Это замечательная фраза, которую Талейран, скорее всего, позаимствовал у кого-то еще. В ней очень точно подмечено, что династия настолько зациклилась на бесчисленных несправедливостях, совершенных по отношению к ней (в первую очередь на отрубленной голове короля), что совершенно упустила из виду более общую картину: тот факт, что революция обнажила перед Францией подлинный характер ее общества и государства. Без признания этого факта никакая реставрированная монархия не могла надолго устоять.

Как и вернувшиеся Бурбоны, Эдуард оказался не в состоянии забыть казнь близкого ему человека. Он так и не простил графов Уорика и Ланкастера. Первый умер в 1315 году, но в 1322 году Эдуарду удалось схватить второго. Его судили и казнили за измену. Все это вполне понятно, но Эдуард не сделал никаких более глубоких выводов из произошедшего, кроме того, что с ним и Гавестоном обошлись ужасно несправедливо.

Я забегаю вперед: к тому времени успело произойти гораздо больше несправедливостей. Самой драматичной была битва при Бэннокбёрне в 1314 году, в которой большая английская армия под командованием Эдуарда была разгромлена меньшей по численности шотландской армией под предводительством Роберта Брюса. Переход трона от Эдуарда I к Эдуарду II не улучшил англо-шотландскую ситуацию. Все обиды и националистические чувства, порожденные непримиримой жестокостью Эдуарда I, получили возможность расти и развиваться благодаря неэффективному правлению его сына.

Брюс смог закрепиться на троне Шотландии: он захватывал один за другим замки Эдуарда и без устали грабил и разорял север Англии. При этом он по-прежнему представлял себя и Шотландию в качестве пострадавшей стороны. С начала его правления прошло семь лет, прежде чем Эдуард решился хоть что-то предпринять. Казалось, что на этот раз Эдуард взялся за дело по-настоящему: он собрал огромную армию численностью от 15 до 20 тысяч человек, чтобы двинуться на север и снять осаду с замка Стерлинг – одной из немногих оставшихся у английского короля крепостей к северу от границы.

Численность армии Брюса не составляла и половины от армии Эдуарда, поэтому на бумаге его победа кажется неожиданной. Но у Эдуарда практически не было военного опыта, он возглавлял разобщенную аристократию, а Брюс, если можно так выразиться, был королем, сделавшим себя сам. Брюс не стал бы вступать в бой, если бы не был уверен, что у него есть шансы преподнести врагу сюрприз. Для Эдуарда II битва при Бэннокбёрне стала унизительной катастрофой, но, если рассматривать ее в историческом контексте, это было всего лишь одно яркое звено в цепочке необратимых событий.

Английские короли были не в состоянии подавить национальное самосознание шотландцев, которое воспламенял честолюбивый и опытный монарх. Эдуард I, который и заварил всю эту кашу, расхлебывал ее эффективнее, чем его сын, но ни один из них не смог расхлебать ее до конца. Во многом Бэннокбёрн лишь обозначил неизбежную траекторию дальнейших событий.

Шесть лет спустя бароны и духовенство короля Роберта издали документ, известный как Арбротская декларация. Она была адресована папе и отчасти являлась попыткой добиться отмены многолетнего отлучения Брюса от церкви, но наряду с этим в ней твердо заявлялось о суверенитете и государственности Шотландии. Ее формулировки апеллируют к древним правам и независимости шотландцев – как обычно, новизна преподносится как реставрация, – но вот это действительно было в новинку. Прежде существовал обычай, согласно которому шотландские короли признавали более высокое положение английских королей в иерархии. Затем Эдуард I решил испытать судьбу, и иерархии пришел конец.

В 1324 году папа римский признал Брюса королем независимой Шотландии. Затем, подписав Эдинбургско-Нортгемптонский договор 1328 года, Англия отказалась от всех претензий на главенство над Шотландией. После смерти Брюса в 1329 году следующий шотландский король, Давид II, с разрешения папы и впервые в истории был помазан елеем при коронации. Предыдущие короли Шотландии просто возводились на трон. Так были стерты последние следы английского (или плантагенетовского) феодального сюзеренитета.

Еще одно новшество Арбротской декларации – представление о нации как о чем-то отдельном от монарха или королевской династии. Шотландия, которой теперь правили Брюсы, была не просто их собственностью, а сообществом, обладающим независимой от правителя или короны идентичностью. Аналогичный процесс наблюдался и в Англии – между приверженностью Эдуарда I парламенту и отношением Генриха II или Ричарда I к своим владениям пролегает пропасть. Это первые шаги к знакомой нам концепции страны или национального государства. Она в корне отличается от феодальной иерархии и системы, в рамках которой территория является личной собственностью монарха и неизбежно влечет за собой великое множество проблем, искушений и перспектив, которые я резюмирую следующим образом: свобода, равенство, братство, нацизм.

Тем временем Эдуард нашел себе нового фаворита, некоего Хью Диспенсера, и еще одного, которого тоже звали Хью Диспенсер. Между ними имелась небольшая разница в возрасте, ведь это были отец и сын.

Диспенсеров трудно полюбить – пожалуй, даже труднее, чем Гавестона. Гавестон был кретином, презрительным и высокомерным, но он не был циником. А вот Диспенсеры именно ими и были: они стремились к успеху любой ценой и решили, что абсолютная преданность королю станет для них путем к чинам, несметным богатствам и власти.

В периоды правления более эффективных монархов выделиться из общей массы дворян за счет «абсолютной преданности королю» было невозможно. При Эдуарде же II преданность знати оказалась поколеблена. Ее разлагала ненадежность самого короля. Стратегия Хью Диспенсера Старшего, заключавшаяся в поддержке Эдуарда независимо от глупости его поступков, выглядела довольно необычной и крайне желанной для короля.

После гибели Гавестона Диспенсер Старший разглядел освободившуюся лазейку, в которую может пролезть его сын (я дико извиняюсь). Хью Диспенсер Младший был не только младше, но и привлекательнее. Старший Диспенсер был безоговорочным сторонником и заботливым опекуном, тогда как младший исполнял роль Гавестона, и, таким образом, фаворит полностью соответствовал всем требованиям, предъявляемым Эдуардом к этой вакансии.

В итоге они стали жертвами собственного успеха. Их влияние росло настолько бешеными темпами, что страна действительно погрузилась в гражданскую войну, притом что во времена Гавестона это было лишь угрозой. Каким-то образом король эту войну выиграл, благодаря чему смог добиться казни графа Ланкастера. В 1322 году, впервые за все время правления, начавшегося с катастрофически бестактной коронации, Эдуард по-настоящему взял власть в свои руки. Ланкастер, крупнейший магнат страны, был повержен.

Добравшись наконец до руля власти, Эдуард проявил себя кошмарным скрягой и тираном. Он накапливал деньги, которые в отсутствие поддержки со стороны влиятельных людей в королевстве лежали мертвым грузом, и осыпал Диспенсеров все новыми и новыми почестями.

Это раздражало всех, но больше всего это раздражало королеву. До этого момента королева Изабелла с удивительным терпением переносила безобразное поведение Эдуарда. Но Хью Диспенсера Младшего она ненавидела и чувствовала себя униженной собственным супругом. Учитывая, сколько всего ей пришлось молча вытерпеть при Гавестоне, мы можем лишь догадываться, до какой степени отвратительно он вел себя теперь.

Эдуард, будучи кретином, не осознавал степени ее возмущения и недовольства, поэтому, когда дела во Франции пошли плохо, он решил, что Изабелла идеально подойдет для ведения переговоров от его имени. Чтобы еще лучше понять, каким опрометчивым болваном был Эдуард, стоит вспомнить, что он попросил ее об этом несмотря на то, что годом ранее, в самом начале войны, он конфисковал ее земли на том основании, что она – француженка. Но новый король Франции, Карл IV, как и два предыдущих французских короля, был братом Изабеллы, поэтому, согласно плану Эдуарда, ей будет легко с ним договориться.

И таки да – она взяла и влегкую договорилась о заключении перемирия. Другое дело, что Эдуарду все равно предстояло явиться самому и принести оммаж за свои французские владения. Желанием это делать Эдуард, однако ж, не горел, отчасти потому, что считал это ниже своего достоинства, а отчасти потому, что не хотел покидать Англию, где большинство баронов жаждали крови Диспенсеров и, в отсутствие короля, могли добиться своего. Поэтому поступило предложение, чтобы его старший сын, которого тоже звали Эдуард, принес присягу от имени отца. Королю эта идея понравилась, что, как правило, означало, что, по сути, план совершенно дурацкий. Таким он и был, и в конечном итоге это его погубило.

В 1325 году двенадцатилетний принц Эдуард отправился во Францию, чтобы увидеться со своей матерью и засвидетельствовать свое почтение дяде Карлу. Там он с Изабеллой и остался. Изабелла написала мужу, что не намерена возвращаться в Англию, пока там находится Хью Диспенсер Младший, и что отныне она считает себя вдовой. Она стала носить черную одежду и вуаль, чтобы выразить всю глубину того унижения, которому она подверглась по вине супруга. С ней был ее сын Эдуард – наследник престола, недавно утвержденный герцогом Аквитании, – которому, если и когда она действительно овдовеет, предстояло стать королем Англии.

Пока Эдуард Старший бушевал в Англии, во Франции Изабелла привлекала к себе множество английских дворян, спасавшихся в изгнании от его тирании. Вскоре у нее появился собственный фаворит – Роджер Мортимер, внук того самого Роджера Мортимера, который украсил отрубленную голову Симона де Монфора его яичками. Этот Мортимер по итогам недавней гражданской войны был приговорен к смертной казни за измену, но сумел бежать из лондонского Тауэра во Францию.

В отличие от истории про отношения Эдуарда с Пирсом или Хью, нам доподлинно известно, что Изабелла и Роджер «стали любовниками», как выражаются историки, когда хотят, чтобы упоминание секса звучало благопристойно. Пара особенно этого и не скрывала. Я имею в виду, что они, скорее всего, занимались сексом за закрытыми дверями – или за задернутыми гобеленами, – но их устраивало, что все вокруг в курсе. Изабелла, вероятно, надеялась, что это еще больше взбесит ее мужа. Именно так и произошло.

Осенью 1326 года Роджер, Изабелла и принц Эдуард высадились в Саффолке с небольшим войском. Это здорово напугало короля. Он был убежден, что при столь ничтожной численности его противники рассчитывают на то, что после высадки к ним присоединятся крупные силы. Он был прав, и они тоже были правы. Его правление подошло к концу. К концу года Диспенсеров повесили, выпотрошили и четвертовали – или, скорее, восьмеровали, раз уж их было двое, – да и сам король оказался за решеткой.

В январе 1327 года собрался парламент – несмотря на то что король его не созывал. Эдуард отказался принимать в нем участие, рассчитывая, что его отсутствие подорвет легитимность собравшихся. В теории так и было, но у всех на уме была не теория, а практика. Поспешно, не задумываясь о зловещих последствиях для всей государственной системы, служившей стране опорой на протяжении многих сотен лет, парламент вынес решение о том, что бесспорно законный, коронованный и помазанный король некомпетентен и должен уйти. Вместо того чтобы довести процесс до логического завершения и установить республику, парламент решил, что малолетний сын бездарного короля прекрасно справится с этой работой. И, как ни странно, он справился.

Если вы ищете достойного средневекового английского короля – настоящего, с мечами, хоругвями, лошадьми, складного да ладного, – то Эдуард III – ровно то, что вам нужно. Или, скорее, ваш лучший выбор. Быть средневековым английским королем, как мы уже видели, – непростое дело, а средневековая Англия, если подойти к ней с нашими мерками, – довольно ужасное место. Увы, меньше всего она походила на симпатичный фестиваль в средневековом антураже, который проводят на лужайке рядом с Уорикским замком, – со множеством ярко раскрашенных павильонов, киосков, прохладительных напитков и флагов, с надувным динозавром и нормальными туалетами.

Я помню, как ходил на подобное мероприятие в Уорикский замок. Я как раз был в том возрасте, когда пубертат начал лишать меня способности спонтанно радоваться таким вещам, но еще до того, как я понял почему. «Эпоха неверия» – так назвали это братья Шерман в своей номинированной на «Оскар» песне из фильма «Набалдашник и метла» (Bedknobs and Broomsticks). К сожалению для них, в том году киноакадемики отдали премию Айзеку Хейзу за «Тему из фильма "Шафт"» (The Theme from Shaft), и этот факт, будто мощный прожектор, высвечивает всю бессмысленность наград за творческие достижения.

А ведь какие-то важные, серьезные люди, построившие успешные карьеры в Голливуде, собрались в комнате и попытались выяснить, какая песня лучше: «Век неверия» или тема из «Шафта». Они действительно продемонстрировали желание разобраться. И они не заявили с самого начала, что ни одна из них не лучше и что сама мысль о том, будто подобные произведения искусства можно свести к количественному показателю, как время стометровки, – настолько пренебрежительна по отношению к благородному труду композиторов, сценаристов, режиссеров и актеров, что полностью противоречит цели церемонии «Оскара». С таким же успехом можно спросить, что лучше: рыбная палочка или лестница. Занятым людям абсурдно проводить время таким образом – им было бы лучше поиграть в «Я вижу»[83], а потом подбросить монетку. Надеюсь, они так и поступили.

Кстати, об абсурдном времяпрепровождении: я был на фестивале в Уорикском замке и смущенно стоял, наблюдая за тем, как мужчина, одетый в рыцарские доспехи, бесконечно долго объясняет, как правильно пользоваться двуручным мечом. «Это совсем не то, что показывают в фильмах», – сказал он. По его мнению, в фильмах люди выставляют себя в довольно глупом виде, принимая все эти театральные позы. В реальности все было гораздо менее зрелищно и более жестоко.

То же самое можно сказать и об Эдуарде III. У него было много славы. И не той, которая была приписана ему постфактум, как, например, истинно английское львиное сердце Ричарда I или безмерное величие Альфреда, а настоящей славы плюс того представления о славе, которое сам Эдуард сознательно внушал своим подданным и потомкам. Он был не только успешным воином, но и искусным имиджмейкером. Успех, победа, воинская доблесть, рыцарство, английскость – вот идеи, которые продвигал Эдуард. Он устанавливал свой прилавок – и вам оставалось лишь встать в очередь, чтобы купить бургер из оленины с фирменным соусом Плантагенетов и стаканчик ледяной медовухи. В два часа состоится рыцарский турнир, но не волнуйтесь – копья сделаны из пенопласта.

Что же такого замечательного в славе? Часто она строится на крови. Слава Эдуарда III была кровавой почти всегда. Слава явно переоценена. В погоне за славой люди терпят боль – и не только те, кто ее ищет. А еще слава мимолетна. Есть лишь мгновение, а потом оно проходит. Это не фильм: махание двуручным мечом слишком реалистично, а то, что подается как сюжетная кульминация, – на самом деле вовсе не конец. Титры еще не пошли, поэтому жизнь продолжается, и вся эта слава постепенно угасает, превращаясь в нечто такое, что помнят одни старики.

Начнем с первого и последнего периода правления Эдуарда III, а затем будем потихоньку забуриваться внутрь. Оба эти периода особо выдающимися не назовешь.

Как у веревки, первый период был также началом, и начало было запутанным. Отец Эдуарда был еще жив, и в более нормальных обстоятельствах это, пожалуй, было бы здорово. Но в данном случае это лишь осложняло ситуацию. В конце января 1327 года, после того как парламент решил, что стране крайне необходим новый король, несмотря на то что тот был еще подростком, делегация знатных людей отправилась в замок Кенилуорт, где содержался Эдуард II, с целью уговорить его отречься от престола.

Как и следовало ожидать, тот устроил целую сцену – залился слезами, и его пришлось поддерживать, потому что от шока у него подкосились ноги, – однако его все же удалось убедить: дворяне заявили, что в случае его добровольного ухода престол унаследует его сын и династия Плантагенетов продолжит свое существование, а вот если он этого не сделает, то и его, и сына отстранят от власти и подыщут другого кандидата.

Поэтому он согласился отречься от престола, а его лорд-стюард двора, сэр Томас Блаунт, на глазах у всех торжественно сломал свой жезл. Очень драматично. Отличная работа, сэр Томас, – это шикарный церемониальный жест, придуманный буквально на ходу. А еще это рискованно. Нужно быть уверенным, что люди поймут смысл жеста, а не подумают, что это просто случайность или внезапный приступ гнева. Все легко могло бы закончиться сдержанным «Том, ради бога, успокойся – сейчас у всех довольно напряженный момент».

Однако все поняли смысл, а еще стало ясно, что делать в случае, когда король перестает быть королем. Нужно ломать жезл! Надо полагать, это здорово обнадежило встревоженных магнатов. Внезапно появились некая система и официальный протокол, сравнимый с коронацией, и, раз так, их действия уже не могли квалифицироваться как преступление против Бога и природы.

Кроме того, появился ответ на вопрос, который, должно быть, возникал у сэра Томаса и многих его предшественников: для чего вообще нужен церемониальный жезл? Насколько часто в повседневной деятельности лорда-стюарда используется палка? Думаю, очень редко. Гораздо чаще палка была помехой – предметом, который нужно куда-то положить, чтобы сделать что-то требующее участия двух рук. Теперь же все знали, для чего он нужен: его сломают, когда правление подойдет к концу. Это могло служить предостережением будущим королям – Вы всего в одном хрусте через колено от возвращения к гражданской жизни, Ваше Величество! Интересно (по прошествии шести Эдуардов), сломали ли палку у жениха Уоллис Симпсон прямо у него на глазах? И кстати, у него появился лишний повод поплакаться в жилетку Гитлеру.

1 февраля 1327 года Эдуард III, которому на тот момент всего четырнадцать лет, коронован. Отец его тем временем пребывал в заточении, полагая, что все еще остается королем, а мать, королева Изабелла, управляла страной и одновременно публично сожительствовала со своим новым бойфрендом, Роджером Мортимером. Надо полагать, это очень сильно смущало юного короля.

Если бы эти двое были компетентными регентами, Эдуард, возможно, смог бы дотерпеть до совершеннолетия. Но они ими не были. Парочка заключила унизительный мир с Францией и еще один с Шотландией – по итогам катастрофической военной кампании, которая едва не закончилась пленением самого Эдуарда. Территории и права Плантагенетов на севере и юге серьезно пострадали.

Бывшего короля Эдуарда II тоже чуть не захватили, но в его случае попытки были предприняты доброжелателями, надеявшимися вернуть его на престол. Тогда его перевели из Кенилуорта в замок Беркли, который, как рассчитывал Мортимер, станет более надежной тюрьмой. Но уверенности в этом не было, поэтому в сентябре 1327 года Мортимер от греха подальше приказал его убить. В смысле, почти наверняка. Почти наверняка это было убийство по приказу Мортимера и/или Изабеллы, так же как почти наверняка в качестве орудия не использовалась раскаленная кочерга.

Больше всего в Мортимере и Изабелле разочаровывала их одержимость личным обогащением, присвоением обширных новых поместий, а в случае Мортимера еще и изобретением нового титула «графа Марч» (по названию Валлийской марки, то есть приграничных с Уэльсом областей), который он даровал самому себе.

Я не понимаю их логику. Чего ради они продолжали набивать свои кладовые? Разве они уже не жили в полном достатке? Неужели Мортимер не понимал, что его единственный шанс на будущее – это сохранение власти, а достичь этого можно лишь угождая и улыбаясь пошире прочим представителям знати и юному королю? Он что – рассчитывал отойти от дел и наслаждаться накопленными богатствами? Ведь он был узурпатором королевской власти, а такие люди на пенсию не уходят. Они либо продолжают всем заправлять, либо умирают.

Эдуард становился старше, и его все меньше устраивало то, что вокруг него происходило, а Мортимер тем временем становился все более бесцеремонным и деспотичным, практически перестав считаться с молодым королем даже на публике. Когда в марте 1330 года Мортимер приказал казнить графа Кента, сына Эдуарда I, король понял, что нужно что-то делать. В октябре того же года он устроил переворот, намереваясь вернуть контроль над собственным королевством. С компанией единомышленников он проник в Ноттингемский замок, ворвался в спальню к матери и арестовал Роджера.

«Прекрасный сын, пожалей благородного Мортимера», – просила Изабелла, но Эдуард не стал его жалеть. 29 ноября 1330 года Мортимер был повешен как изменник на знаменитой лондонской виселице в Тайберне, примерно там, где сейчас находится Мраморная арка. Так началось самостоятельное правление Эдуарда III. Оно продлится почти полвека.

Эдуард III прожил слишком долго. Его старший сын прожил слишком недолго. Таковы были две главные проблемы финальной части его правления.

До этого было чертовски много славы, и я к ней еще вернусь, но слава успела померкнуть. В 1369 году умерла жена Эдуарда, королева Филиппа де Эно, к которой он испытывал исключительное сердечное расположение и которая была ему очень полезной помощницей в делах правления. В следующем году умер старший сын его старшего сына, тоже Эдуард, который при более благоприятных обстоятельствах однажды стал бы Эдуардом V. К тому времени его отец, Эдуард-принц-Уэльский, который при более благоприятных обстоятельствах должен был стать Эдуардом IV, уже страдал от загадочной хронической болезни. В 1376 году он тоже умер.

Между тем Эдуард III, который при более благоприятных обстоятельствах к этому времени должен был перестать быть Эдуардом III, еще только собирался уходить. Но он превратился в тень самого себя. Возможно, он страдал от деменции или перенес инсульт, – в любом случае при принятии решений он сильно зависел от своей любовницы Элис Перрерс, а она отнюдь не всегда действовала в интересах государства.

Правительство тратило огромные суммы на военные кампании, которые теперь оборачивались неудачами, и повсеместно ходили слухи о коррупции в дряхлом королевском совете. В 1376 году парламент, впоследствии прозванный Хорошим, в период деятельности которого умер принц Уэльский (эти два факта никак не связаны, хотя название парламента намекает на то, что его участники умели скрывать свою скорбь), предпринял неплохую попытку уладить все эти вопросы. Впервые высокопоставленные королевские чиновники были изгнаны со своих постов за коррупцию, королю были назначены новые министры, а еще его попытались разлучить с Элис Перрерс.

Ближе к концу сессии, вскоре после смерти принца, представители парламентской Палаты общин, чье влияние и уверенность в себе заметно возросли, выдвинули требование. Они хотели, чтобы его выживший сын, Ричард Бордоский, которому тогда едва исполнилось девять лет, был представлен парламенту и утвержден в качестве наследника престола. Это было связано с их опасениями, что старший из живых сыновей Эдуарда III Джон Гонт, герцог Ланкастерский, бдительно наблюдавший за реакцией властей на жалобы парламента, может попытаться узурпировать трон.

Это любопытный момент. В реальности Джон Гонт не пытался узурпировать трон, даже если такая идея и приходила ему в голову. У смертного одра принца Уэльского он вместе со своим отцом поклялся чтить и защищать молодого Ричарда как будущего наследника трона. Странно, насколько сильно все были убеждены, что восшествие Гонта на престол сулит ужасные перспективы.

Звезд он с неба не хватал, но и ничего особо дурного не делал. Он был грамотным и опытным военачальником и политиком. В своих взаимоотношениях с Хорошим парламентом он был довольно радикально настроен в пользу короны, но члены королевской семьи обычно так себя и ведут. Следующий парламент, последний парламент Эдуарда III, прозванный потомками Плохим парламентом, находился под контролем Гонта и отменил многие реформаторские инициативы Хорошего парламента.

Да, он не относился к числу больших поклонников парламентской системы, но все же нет причин думать, что он не стал бы достойным королем. Разве он не был более надежным кандидатом на эту должность, чем ребенок? Однако теперь все определял принцип первородства. Страна настолько привыкла к этой определенности, к полной уверенности в том, кто станет следующим монархом, что не хотела и задумываться о другой кандидатуре.

Джон Гонт был заметной фигурой на международной арене, преданным своему отцу сыном и важной составной частью государственной системы, которую Эдуард III весьма успешно возглавлял на протяжении последних нескольких десятилетий. Однако мысль о том, что Гонт может взойти на престол, стала считаться еретической, потому что на малолетнем Ричарде, каким бы беспомощным он ни был, лежала волшебная пыльца первородства. Теперь она была действеннее, чем магия коронации и елеопомазания. Очевидно, существовало всеобщее убеждение, что стоит лишь преступить законы первородства – и все тут же пойдет наперекосяк. Излишне говорить, что именно так все равно и случилось.

Судя по тому, как активно магнаты и рыцари стремились посадить на трон ребенка, теперь парламент чувствовал за собой достаточную силу. Они считали, что это даст им возможность какое-то время управлять страной – контролировать расходы и предотвратить всеобщее разорение из-за династических амбиций на континенте. Ключевую роль во всем этом играл рыцарь графства[84], которого звали сэр Питер де ла Мар – первый избранный спикер Палаты общин.

Питер де ла Мар задавал повестку дня в Хорошем парламенте больше, чем кто-либо другой, а ведь по меркам эпохи он был самым заурядным парнем. Он не был аристократом, магнатом или кем-то подобным. Он занимался сбором пошлин и был управляющим графа Марча, а затем его взяли и избрали на довольно важную должность. Разве в этом не чувствуется нечто приятно волнующее и анахроничное?

Безусловно, по сравнению с большинством своих современников он занимал очень высокое положение в обществе, но это показывает, что влияние Палаты общин открывало путь к власти представителям гораздо более широкого социального спектра, даже если по нынешним меркам это был еще очень узкий спектр (забудем на секунду о количестве выпускников Итона в большинстве современных британских правительств).

Еще столетием ранее никому и в голову не могла прийти мысль о том, что такой неаристократичный тип, как де ла Мар, примется устанавливать правила, которые напрямую влияли на поведение таких важных фигур, как Гонт и даже сам король. Простолюдины, распоряжаясь этой властью, чувствовали себя в своей тарелке – им, похоже, совершенно не мешало то благоговение, которое они испытывали по отношению к «высшим». Первородство и коронация имели большой вес – к королю относились с огромным почтением, но это почтение не было бездумным. В то же время понятия королевской семьи и аристократии, похоже, теряли в весе. По мере того, как иерархия феодализма – очень запутанная, черт ногу сломит – упрощалась, правители все чаще владели своими землями на условиях полного суверенитета, отвечая непосредственно под Богом, а не принося присягу правителям более высокого уровня, – и, соответственно, уважение к аристократам и родственникам короля уменьшалось. Судя по всему, простолюдины полагали, что им нельзя доверять.

Я рассказываю о хаотичном и мятежном конце правления Эдуарда прежде, чем перейти к хорошему, потому что конец обессмысливает многое из того, что было прежде. Тогда это казалось великолепным, но ни к чему не привело, и для меня важно помнить об этом. Эдуард унаследовал и оставил после себя обанкротившееся королевство, неспособное добиться собственных нереалистичных целей на международной арене. Так что происходившее в промежутке – не более чем детали.

В промежутке между этими двумя периодами разочарования и коррупции случались и блестящие триумфы. Эдуард III и его сын, принц Эдуард, были превосходными стратегами, воинами и пропагандистами. Они реализовывали амбиции Плантагенетов во Франции более решительно, чем кто-либо со времен Генриха II.

Ярчайшей составляющей их успеха, бережно хранимой в памяти потомков (по крайней мере, в Великобритании), было их умение одерживать победы в условиях численного превосходства противника. В 1346 году при Креси и в 1356 году при Пуатье меньшие по численности английские войска разгромили более крупные французские армии благодаря стратегическому мастерству старших представителей английской династии и высокому профессионализму английских и валлийских лучников. У французов были только арбалетчики, которые не шли с ними ни в какое сравнение, плюс люди в доспехах на лошадях, которые, судя по их привычке раз за разом скакать навстречу шквалу стрел, явно очень хотели быть расстрелянными в пух и прах.

В результате этих сражений львиная доля высшей французской аристократии осталась валяться на земле в своих доспехах по всей Франции. Были и другие английские триумфы: в 1347 году после долгой осады был завоеван порт Кале, который оставался в руках англичан на протяжении более двухсот лет. В битве при Пуатье король Франции Иоанн II был захвачен в плен и вывезен в Англию. В 1360 году, по договору в Бретиньи, за него был назначен выкуп в размере трех миллионов золотых экю (что в переводе на сегодняшние деньги примерно значит «Да вы издеваетесь, мать вашу!»). Ему даже разрешили вернуться домой, чтобы попытаться собрать эту сумму, при условии, что он оставит заложником своего сына, Людовика Анжуйского.

Для французской монархии все это было довольно унизительно, но дальше стало еще хуже. В 1363 году Людовику удалось бежать до того, как был выплачен выкуп. Ну и молодец, подумаете вы. Но Иоанн II так не считал. Он счел побег бесчестием, нарушением данного им слова, поэтому сам добровольно вернулся в английский плен. Можно лишь догадываться о том, насколько сильно этот экстравагантный акт лицемерной добродетели возмутил народ Франции и его сына Людовика. Это все равно что найти 10 пенсов на тротуаре и побежать сдавать их в местный полицейский участок, и все это в геополитическом масштабе. Позднее, в 1364 году, Иоанн умер в английском плену.

Для французской королевской семьи настало время глубокого кризиса. Ситуацию усугубляло то, что не все признавали, будто именно эта семья, дом Валуа, действительно является французской королевской семьей. Эдуард III этого точно не признавал. По его мнению, законным королем Франции был он сам.

Сложилась весьма своеобразная ситуация. На первый взгляд, Эдуард III был меньше всего похож на короля Франции – меньше, чем любой другой король. Он очень четко позиционировал себя как короля Англии. Он был первым правителем со времен нормандского завоевания, который подчеркивал эту свою английскую сущность. По происхождению он оставался представителем международной франкоязычной аристократии, но говорил при этом по-английски и всячески способствовал распространению этого языка. В Акте о судопроизводстве, принятом в 1362 году, он изменил язык, который должен был использоваться в судах и в парламенте Англии, с придворного нормандско-французского на английский.

Как и в случае с Арбротской декларацией, это признак зарождающегося в Европе протонационализма. Король апеллировал к понятию английскости и провозглашал его ценность – а также свою к нему принадлежность. Три столетия потребовалось потомкам Вильгельма Завоевателя, чтобы прийти к этому. Ранее они делали акцент на своем царственном происхождении, на своем монаршем достоинстве, на законном владении своими землями, но не утруждали себя заявлениями о том, что у них имеется что-то общее с миллионами подданных. На первом месте стояли Бог и их право, а не вопросы национальности, которые считались недостойными даже презрения со стороны интернационалистов Плантагенетов. Ситуация менялась, и Эдуард воспользовался этими переменами, чтобы активно продвигать их.

Кажется противоестественным и, возможно, даже лицемерным, что в то же самое время он заявлял о своих династических правах на престол Франции. Позвольте мне, если уж об этом зашла речь, кратко объяснить суть такого рода притязаний, потому что, как я уже упоминал, они привели к абсурдной ситуации, когда каждый правитель Англии, начиная с середины XIV и до начала XIX века, одновременно претендовал на то, чтобы быть законным правителем Франции. На фоне этого полутысячелетнего бессмысленного бреда та пара десятилетий, в течение которых Организация Объединенных Наций делала вид, что Тайвань – это и есть Китай, смотрится просто несерьезно.

На протяжении всего этого времени – начиная с Эдуарда III – львы Англии на королевском гербе были скрещены с геральдическими лилиями французской монархии. И если, как некоторые считают, эти три льва не все английские, а один символизирует Нормандию, а другой – Аквитанию (земли, которые в последующие столетия лишь крайне ненадолго оказывались под властью английской короны), то символика королевского герба оказывается бредовой более чем на 80 процентов. Что ж, почему бы и нет? Как мы уже видели, первые короли были не более чем преуспевшими громилами – и вся болтовня о религии и легитимности лишь отвлекает от этой фундаментальной истины. Абсурдные претензии английских монархов на Францию кажутся мне забавным напоминанием о том, что вся эта публика с коронами на головах – всего лишь кучка аферистов.

Теперь собственно о династических притязаниях. Сами по себе они были обоснованны: когда в 1328 году умер Карл IV, прямого наследника по мужской линии не оказалось. Это был конец династии Капетингов, которая правила Францией почти три с половиной столетия. Мать Эдуарда III, Изабелла, была сестрой Карла и дочерью Филиппа IV. По расчетам Эдуарда, это делало его ближайшим легитимным кандидатом мужского пола. Женщинам официально не разрешалось обладать верховной властью во Франции (в отличие от Англии, где запрет был негласным, о чем мы знаем по опыту Матильды), поэтому Изабелла в качестве кандидата на престол не рассматривалась, однако Эдуард утверждал, что она все же может передать право наследования через поколение от Филиппа IV к нему.

Французы, полагавшие, что король Англии на французском престоле – не самый идеальный для них вариант, выдвинули контраргумент: право не может быть передано лицом, которое само им не обладает. Если у тебя чего-то нет, ты не можешь передать это дальше – с точки зрения физики это логично. Поэтому в 1328 году, после короткой паузы в ожидании того, родит ли беременная вдова Карла мальчика (родилась девочка), королем Франции был коронован Филипп VI де Валуа. Он был двоюродным братом Карла IV и племянником Филиппа IV, поэтому пусть и считался более дальним родственником, чем Эдуард III, зато его родство шло исключительно по мужской линии.

Именно поэтому в 1340 году, процарствовав уже несколько лет и успев принести Филиппу VI вассальную присягу за Аквитанию, Эдуард внезапно развернулся и объявил себя королем Франции. Это чистой воды оппортунизм, хотя и основывавшийся на спорном династическом праве (кстати, если вы пытаетесь уследить за этим шквалом французских королей, то Иоанн II, о котором я упоминал как о пленнике Эдуарда, был сыном Филиппа VI).

Эдуард вел себя совсем не как француз, пытающийся вернуть себе наследство. Да и, полагаю, это было бы непросто. Дома он всячески подчеркивал свою английскость. Он не мог утверждать, что, помимо английскости, обладает еще и врожденной французскостью. Так что он даже и не пытался. Он налепил на все что можно вокруг себя геральдические лилии и отправился на войну – войну, в ходе которой, независимо от аргументов в династическом споре, король Англии банальнейшим образом пытался завоевать Францию.

Именно это портит широко известный образ доблестного Давида в поединке с Голиафом. Да, Эдуард и его сын часто уступали противнику в численности, и да, они были очень храбрыми и сообразительными военачальниками, но при этом, по сути, они были захватчиками и агрессорами. Если грабители оказываются в меньшинстве по сравнению с жителями дома, который они пытаются обчистить, это совсем не обязательно вызывает к ним симпатию.

Отдаленность от родины то и дело ставила захватчиков в невыгодное положение, но она же развязывала им руки и позволяла разорять окрестности, не подвергая риску собственные земли. Они усовершенствовали тактику, известную как «шевошé», суть которой заключалась в опустошении территории – любимый военный прием Вильгельма Завоевателя, но выполняемый стремительно: конное войско проносилось по вражеской местности, оставляя позади себя полосу выжженной земли, убивая сотни тысяч французских крестьян и разрушая их хозяйство. Эдуард, принц Уэльский, использовал «шевошé» особенно безжалостно и результативно. Высказывалось предположение, что именно поэтому его прозвали Черным принцем.

В 1348 году, как раз на середине правления Эдуарда III, уже после битвы при Креси, но еще до битвы при Пуатье, произошло сразу два события. Король учредил высший рыцарский орден Англии, Благороднейший Орден Подвязки, и в Англию пришла Черная смерть.

Орден Подвязки, основателями и первыми рыцарями которого были король, Черный принц и еще двадцать четыре отважных героя, до сих пор является атрибутом высшего британского истеблишмента. Монарх и наследник престола всегда являются кавалерами ордена, а в одном ряду с ними стоят другие стареющие ВИПы: отставные генералы, адмиралы, управляющие Банка Англии, главы МИ–5 и бывшие премьер-министры. Недавно разгорелся скандал из-за того, что Тони Блэр, ставший кавалером, являлся поджигателем войны. Мысль о том, что это обстоятельство может его дисквалифицировать, никоим образом не вяжется с духом ордена, основанного Эдуардом III.

Пышная и в то же время величественная аура этого ордена, с легким налетом сексуальности благодаря ассоциации с пикантным предметом гардероба, свидетельствует о мастерстве Эдуарда как имиджмейкера. Орден был посвящен святому Георгию, который позднее был возведен в ранг сопокровителя Англии наряду со святым Эдуардом Исповедником. Приятно наблюдать за тем, как скучного старого Исповедника отодвигают на второй план, и очень забавно иметь святого покровителя, чей самый известный подвиг, убийство дракона, физически невозможен. Однако для Эдуарда III УТП Георгия была его воинская доблесть.

Орден Подвязки играл ключевую роль в позиционировании королем своего режима как английского, а также воинственного, олицетворением чего являлся святой Георгий. Территорией же, где, по мнению Эдуарда, англичанам следовало продемонстрировать свой воинственный настрой, была Франция. С тех пор как король Иоанн потерял Нормандию, Плантагенетам было очень трудно заставить английских магнатов участвовать в войнах по (повторному) завоеванию Франции или добровольно их финансировать. Как только представители аристократической верхушки прекратили быть владельцами земель по обе стороны Ла-Манша, войны на континенте перестали отвечать их собственным интересам.

Каким-то образом Эдуард смог преодолеть эту проблему. Его ошеломляющие успехи, вдохновляющие лидерские качества и расчетливые апелляции к рыцарскому духу и национализму превратили английских магнатов в ястребов. Они желали сражаться во Франции – это стало их естественной потребностью. Настолько, что преемник Эдуарда, Ричард II, оказался в противоположном положении по сравнению с большинством своих предшественников: он не хотел сражаться во Франции, но теперь уже сами бароны усиленно склоняли его к этому. Вот насколько эффективной показала себя маркетинговая стратегия Эдуарда III. Орден Подвязки был буквально пронизан английской воинственностью, но при этом у него был французский девиз, чтобы подчеркнуть притязания Эдуарда на французский престол.

Этот девиз, Honi soit qui mal y pense, что обычно переводят как «Позор тому, кто плохо об этом подумает», на самом деле мало что значит, но если он вообще что-то значит, то это абсолютный эгоизм. По сути, это означает: «Мы самые лучшие, а кто не согласен, может идти к черту» или же «Я – король Франции, а кто не согласен, может идти к черту, и, пожалуй, я даже попытаюсь его убить». Этот девиз до сих пор присутствует в королевском гербе, пережив бессмысленные геральдические лилии, поэтому его можно видеть на всех британских паспортах, свидетельствах о рождении, в рекламе любой компании-поставщика Королевского двора, на первых страницах каждого номера The Times и Daily Mail и на стенах залов судебных заседаний по всей стране. В качестве элемента брендинга и создания имиджа никакому хэштегу с ним не тягаться.

Одновременно с основанием ордена, в самый разгар серии английских триумфов во Франции, происходило нечто гораздо более значительное, о чем, кажется, не принято упоминать в связи с Эдуардом. Весь мир охватила бубонная чума. Появившись примерно в 1346 году в Евразии и распространяясь на запад благодаря торговле и крысам, Черная смерть, как ее тогда называли, обрекла на мучительную смерть почти половину населения. И это была только первая волна.

Стоит на мгновение задуматься над тем, что это значит. Почти половина всех людей внезапно умерла. Или почти внезапно. В течение нескольких месяцев или даже года. И это были не только бедняки или только богатые, не только солдаты или только дети, не только мужчины или только женщины. Каждого второго человека охватывала лихорадка, он кричал, его тело покрывалось мучительными нарывами, а затем он замирал и начинал пованивать.

У этих людей и без того была суровая жизнь, если оценивать ее по нашим меркам. Большинство их детей обычно умирало, а те, кто доживал до совершеннолетия, жили недолго. Случайная смерть всегда ждала за углом. В те времена люди были стойкими – жизнь воспринималась иначе и ценилась иначе. Но даже с учетом всего этого эпидемия Черной смерти была настолько ужасающей, что, вероятно, казалась сюрреальным кошмаром. Пожалуй, это худшее, что когда-либо случалось с человечеством.

Те, кто остался в живых, должны были совершенно обезуметь от горя и посттравматического стресса. Люди прошлого кажутся странными, но в течение нескольких десятилетий после Черной смерти у этой странности есть чертовски хорошее оправдание, потому что все, всё общество целиком, только что пережили чудовищный опыт, сравнимый с особенно тяжелым периодом битвы на Сомме. Не такой грохочущий, но еще более смертоносный. Невозможно понять, как и благодаря чему им все же удалось справиться.

Как всегда у людей, ключевым механизмом психологической адаптации было чувство вины – но это была очень своеобразная вина, полная высокомерного самолюбования. «Скорее всего, мы сами виноваты, – думали они, попав в водоворот самобичевания и самокопания. – Бог гневается на нас, и именно поэтому все происходит. Разве мы не беспечные глупцы, возомнившие себя могущественными?! Прокляни нас, Господи, за то, что мы переоценили свою силу!»

Ввиду существования неопровержимых научных доказательств я абсолютно убежден во вкладе человечества в изменение климата и в вытекающей отсюда необходимости снизить воздействие людей на населяемую ими планету. Этот факт не вызывает сомнений, а те, кто в нем все же сомневается, ставят под угрозу наше выживание. Позвольте мне сразу и официально об этом заявить. Однако единственный значимый контраргумент, который можно этому противопоставить, заключается в том, что человечество всегда считает себя ответственным за все. Мы всегда думаем, что дело в нас самих. Мы любим присваивать себе заслуги, но там, где никаких заслуг нет, мы скорее предпочтем обвинить себя, нежели допустить ужасно унизительную мысль о том, что что-то, что угодно, может не иметь к нам никакого отношения.

Причина, по которой скептики, отрицающие изменение климата, редко приводят этот потенциально убийственный аргумент, состоит в том, что они еще более слабоумно одержимы значимостью человеческого фактора, чем среднестатистический житель планеты, поэтому все их доводы основаны на теориях заговора, скрытности властей предержащих и других злонамеренных аспектах человеческой деятельности. Они не доросли до того, чтобы заявить: «Мы не имеем к этому никакого отношения», и просто выбирают другой способ обвинения людей, потому что являются купающимися в беспримесном идиотизме кретинами, неспособными понять научные данные.

Черная смерть не была делом рук человеческих. Торговля между людьми подстегивала ее распространение, тесное сосуществование людей способствовало ее развитию, но ни один человек или народ не совершили такой глупости или греха, которые могли бы ее породить. Она существовала потому, что существовали мы. Я думаю, что людей нельзя обвинять, так же как нельзя обвинять кур в существовании лис. И все же я надеюсь, что это мрачное и напитанное самодовольством чувство вины, к которому люди прибегали в своем смятении и горе, давало им хоть какое-то утешение, хоть какое-то чувство собственной значимости перед лицом бактериального цунами, для которого они стали не более чем плодородным побережьем.

Это произошло прямо посреди правления Эдуарда III. На середине первого этапа войны, которую назовут (осторожно, спойлер!) Столетней. В такой обстановке кто-то мог и забыть о своих попытках стать королем Франции. Кому-то могло показаться, что все это уже не имеет значения, что все эти битвы и бойни потеряли всякий смысл, ведь половина населения Англии и Франции просто упала замертво – конец света, только с более сильным запахом.

Это омрачает славу, но вины Эдуарда III в том нет. Он не был причиной эпидемии Черной смерти, и его правительство отреагировало на нее не хуже, чем любое другое. Статут о наемных работниках 1351 года ставил целью взять под контроль размеры оплаты труда, которые, согласно закону спроса и предложения, стремительно росли после гибели огромного количества людей. Кажется немного злонамеренным отказывать несчастным выжившим в повышении заработка – луч надежды в бесконечной тьме общенациональной трагедии, но эти меры стабилизировали положение правящего класса. Стабильность, мир и компетентность были отличительными чертами внутренней политики Эдуарда. Пожалуй, за это он заслуживает большего признания, чем за свои более впечатляющие, но и более мимолетные военные успехи.

Эдуард III предпринял очень хорошую, прямо-таки чертовски хорошую попытку прибрать к своим рукам Францию. На пике успехов он правил примерно такой же территорией, как и Генрих II, но, в отличие от него, он заявлял, что правит ею в качестве законного короля Франции. Однако в тексте договора в Бретиньи 1360 года он временно отказывался от притязаний на этот титул в обмен на сохранение всех своих обширных земель по праву полного суверена, без необходимости приносить присягу. К этому добавилась колоссальная сумма денег, полученная в качестве выкупа за Иоанна II. К концу своего правления Эдуард вновь стал величать себя королем Франции, не контролируя практически ни пяди ее территории.

Но Черная смерть – это такое мощное напоминание о неизбежной смерти, о тщетности всех человеческих усилий, что грандиозное завоевательное предприятие, пусть в целом и успешное при Эдуарде, на ее фоне выглядит глупее, чем когда-либо, – глупее, чем во времена провальных экспедиций Генриха III, глупее, чем когда Иоанн или Эдуард I не сумели убедить своих баронов отправиться с ними во Францию. Смерть множества людей заставляет возвращаться к пустым банальностям: нет ничего важнее здоровья и семьи. У Эдуарда III было и то и другое, а потом все это исчезло.

Понимал ли он это? Возможно. Дураком он не был. В отличие от своего деда, он умел чувствовать нюансы. Рыцарство, понятие чести в контексте кровопролитной войны – это идея со множеством нюансов.

Должно быть, Черный принц тоже это понимал. Гробница этого прославленного воина находится в Кентерберийском соборе, и на ней возлежит его бронзовое изваяние в полных доспехах, которое выглядит абсолютно как киберчеловек[85]. В своем завещании он просил выгравировать подле себя следующее стихотворение:

Медленно угасая от болезни, он, вероятно, осознал, что так уж устроена человеческая природа, что слава служит лишь облегчению симптомов.

Печально, но факт: органы опеки и попечительства не справляются со своими задачами в отношении множества доверенных им детей. Ситуация в семье должна быть абсолютно чудовищной – смертельно опасной, злонамеренно угрожающей жизни, – чтобы принять решение об изъятии ребенка из семьи и помещении его в детский дом. Это прискорбный провал государства, ставящий под сомнение крайнюю требовательность к процессу усыновления. Попробуйте усыновить или удочерить ребенка, если вы курите, при этом дети, воспитанные в семьях курильщиков, чувствуют себя намного лучше, чем те, чье детство прошло в приюте. Однако органы усыновления не несут ответственности за недостатки органов опеки – только за несовершенство родителей, которых они допускают к усыновлению. Это то же самое, что не пускать человека в свою спасательную шлюпку из-за нехватки на ней огнетушителей.

Ричард II воспитывался опекунами, и это его сильно испортило. Я не думаю, что Джон Гонт курил – в таком случае он бы здорово опередил свое время, – но «органы» считали, что он плохо влияет на молодого короля. Парламент и магнаты ревниво оберегали Ричарда от Гонта и других его дядей, опасаясь, как бы те не сосредоточили в своих руках слишком много власти. В результате ребенок оказался лишен семейного уюта.

Предыдущий король, его дед, тоже взошел на престол несовершеннолетним, а его домашняя обстановка была далека от идеальной – его мать спала с бывшим уголовником, на пару с которым она сговаривалась посадить за решетку, а затем и убить его отца. Уж это-то должно было стать для социальных служб тревожным звоночком. Но Эдуард, даже приказав казнить любовника своей матери, получил лучшее воспитание, чем Ричард, и это могло быть одной из причин, почему он оказался гораздо более успешным королем.

Одна из многих сильных сторон правления Эдуарда III состояла в том, что его собственная семья, его жена и дети, оставались близки и верны ему, так что, видимо, они по-настоящему любили его. В отличие от сыновей Генриха II, ни один из сыновей Эдуарда III ни разу не восставал против него, хотя в последние несколько лет своей жизни он был немощен. Генрих же, напротив, до последних недель оставался компетентным и деятельным королем, однако подвергался мучительным испытаниям из-за стремления собственных детей свергнуть его. Сыновья же Эдуарда, пережившие отца, – Гонт, Эдмунд Лэнгли и Томас Вудсток – были не из таких.

Тем не менее, когда Ричард в десятилетнем возрасте взошел на трон, парламент и магнаты отказали его дядьям в официальном регентстве и сделали вид, будто Ричард может править государством самостоятельно. Он не мог, но в этом и был смысл притворства. Номинально он вел дела с опорой на «постоянно действующие советы», в состав которых Гонта не допускали.

Таким образом, с самого начала Ричарду было отказано в приемном отце. Его окружали группы взрослых мужчин, которые стремились угодить ему и воспользоваться полученным влиянием в своих интересах. План по ограничению чрезмерного влияния Гонта, возможно, и удался, но в результате слишком большое влияние получили другие люди, в первую очередь Майкл де ла Поль и Роберт де Вер, чье могущество в то время тревожило и возмущало магнатов гораздо сильнее, чем могущество Гонта, который, по крайней мере, был принцем.

Помимо отсутствия ключевой фигуры наставника и источника эмоциональной привязанности, еще одной пагубной странностью детства Ричарда был невероятный уровень подобострастия, с которым к нему относились. Его коронация в 1377 году стала совершенно умопомрачительным событием – грандиозной и роскошной церемонией, призванной подчеркнуть могущество и законный статус Плантагенетов, а также притязания нового монарха на божественное покровительство. Скрытые нюансы и политическая целесообразность этого мероприятия почти наверняка ускользнули от внимания одинокого мальчика, оказавшегося в его эпицентре. Должно быть, ему просто казалось, что перед ним преклоняются. Он знал, что он не бог, – в смысле, он понимал, что это слово к нему не применимо, но он, скорее всего, ощущал себя богом. Отношение к нему окружающих не сильно отличалось от Древнего Рима эпохи Калигулы, который официально провозгласил себя богом.

Это ощущение своей уникальности и божественности не способствовало приобретению Ричардом навыков командного игрока. Это было полной противоположностью обучению реалиям королевской власти. Ни один из принципов, которыми руководствовались успешные монархи, – беспристрастность, предсказуемость, а при необходимости и мгновенная суровость – Ричарду не прививался. Ему рассказывали лишь о его божественном праве. Отсутствие рядом с ним близких родственников, несомненно, укрепило его чувство собственной исключительности. Некому было ни привить ему политический здравый смысл, ни научить скромности или способности сопереживать другому.

Величайший триумф Ричарда произошел в начале его правления, и это вряд ли пошло на пользу его травмированной личности. Я имею в виду его роль в Крестьянском восстании 1381 года.

Ни у кого не вызывает удивления то, что в Средние века произошло событие под названием Крестьянское восстание. Это звучит правдоподобно, даже если вы о нем никогда не слышали. «Будь я средневековым крестьянином, я бы обязательно восстал», – говорим мы себе с уверенностью людей, не боящихся пожаловаться на медленное обслуживание в «Пицца-Экспресс». Восстание вечно угнетаемой сельской бедноты звучит как нечто, что случается сплошь и рядом.

Как бы не так. Ничего подобного прежде не происходило. Это не XIX век. Для 1381 года это событие крайне примечательно и очень непохоже на другие катастрофы, с которыми сталкивались средневековые английские правители. Это кровопролитие и угроза свержения власти не имеют ничего общего ни с магнатами, ни с простолюдинами в парламенте. Это гораздо ближе к попытке народной революции и, в свойственной истории зловещей манере повторять и предвосхищать саму себя, имеет поразительное сходство с событиями, которые кажутся вполне современными, такими как революции во Франции и в России.

«Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был джентльменом?»[86] Эта короткая рифмованная фраза взята из проповеди одного из лидеров восстания, Джона Болла, – священника, лишенного сана и брошенного в тюрьму за свои эгалитаристские взгляды. Это очень привязчивое двустишие, а жуть, которой от него веет, исходит не из прошлого Болла, а из его будущего – как эфемерная идея, умудрившаяся просочиться сквозь века в обратную сторону и поселившаяся в сознании священника. Мне нравится, с каким тонким презрением рифма заставляет выделять последний слог в слове «джентльмен».

«С самого начала все люди по природе были созданы одинаковыми, и наша неволя или порабощение возникли из-за несправедливого угнетения негодных людей», – утверждается далее в проповеди. Мысль о том, что ни один человек принципиально не лучше другого, как и то, что как раз на этом принципе основаны Библия и христианство, выглядит анахронизмом. Большинство королей, которых мы рассматривали в этой книге, просто не поняли бы этой идеи. Ричарду II в период взросления внушались совершенно иные мысли. Люди никоим образом не считались одинаковыми.

Толчком к восстанию послужил крайне непопулярный подушный налог. Возможно, вам знакомо это понятие, введенное Маргарет Тэтчер в ее поздней – конца 80-х – начала 90-х годов прошлого века – версии. Я уже упоминал о нем, и официально это называлось «общественным налогом». Однако ближе к концу даже министры правительства перестали так его называть. Ярлык poll tax («подушный налог») приклеился намертво, и вовсе не в качестве комплимента.

В тэтчеровскую эпоху это звучало как оскорбление – отчасти из-за катастрофического прецедента XIV века, а отчасти из-за связанных с этим прозвищем ассоциаций. Poll – это устаревшее слово со значением «голова», а в современном языке так обозначается голосование на выборах. И в том и в другом случае это воспринималось как налог на само существование и базовые права гражданина. В обоих своих инкарнациях – и в XX, и в XIV веке – это был налог, которым облагались все поголовно, причем все должны были платить одинаковую сумму. Это не тот тип эгалитаризма, который имел в виду Джон Болл. В наши дни те, кто верит в подобное равенство, чаще отдают предпочтение свободной продаже оружия, а не свободному доступу к медицинскому обслуживанию.

В 80-е годы XIV века никто не верил ни в то ни в другое. Впервые этот подушный налог был введен парламентом незадолго до смерти Эдуарда III с тем, чтобы попытаться профинансировать военные действия во Франции. Его должен был платить каждый человек старше четырнадцати лет, независимо от степени обнищания, – по четыре пенса. Эта ничтожная сумма для богатых была неподъемным бременем для бедных. Когда в 1381 году начался сбор третьего подушного налога, это вызвало массовое восстание в Кенте и Эссексе. Во главе мятежа, среди прочих, стояли Болл и человек, которого звали Уот Тайлер.

Хотя непосредственной причиной восстания был подушный налог, имелось и еще кое-что. Черная смерть изменила экономическую структуру сельской Англии. Несмотря на попытку правительства взять под контроль размер оплаты труда, издав Статут о работниках, более фундаментальный закон спроса и предложения привел к тому, что финансовые перспективы сельских тружеников были намного лучше, чем прежде, до того как вымерла половина населения. Однако правящий класс исполнился решимости ограничить заработки, удержать крепостных на земле и даже, посредством «законов о роскоши», воспрепятствовать состоятельным крестьянам покупать одежду, считавшуюся слишком богатой для их сословия. Именно эти более зажиточные и амбициозные крестьяне, возмущенные попытками правительства удержать их на месте решениями сельских мировых судов, встали во главе восстания.

Показательно, что среди первых целей повстанцев были хранилища государственных и налоговых документов. Они инстинктивно чувствовали, что, пытаясь собрать и сохранить информацию об обычных людях – то, что сегодня мы назвали бы их персональными данными, – какие-то влиятельные круги лишают их чего-то важного. К этому инстинкту нам следовало бы прислушиваться, выходя в интернет. Весь подход к частной информации в стиле «если вам нечего скрывать, вам нечего бояться» основан на предположении, будто государственная власть находится в честных и ответственных руках. Так бывало далеко не всегда (и уж точно не в 1381 году), и, как правило, доверие людей к государству само по себе не делает его заслуживающим доверия.

Собравшись в примыкавших к Лондону графствах, огромные массы восставших двинулись на столицу, где им едва не удалось свергнуть власть Плантагенетов. Лондонский Тауэр взяли штурмом, Савойский дворец Джона Гонта на Стрэнде сожгли. Многие важные персоны – в первую очередь Саймон Садбери, который был одновременно архиепископом Кентерберийским и лордом-канцлером Англии, и Роберт Хейлс, лорд-казначей, – оказались растерзаны толпой. Сам Джон Гонт избежал опасности, потому что находился не в столице, а на севере Англии, тогда как его сын-подросток Генрих Болингброк, о котором мы еще много чего услышим, спасся от повстанцев, спрятавшись в буфете.

Малолетнему королю было ясно, что все окружавшие его взрослые теряют головы – и не только в переносном, но и в буквальном смысле. Мощь и ярость восстания достигали такого масштаба, что приближенные к Ричарду магнаты просто не знали, что делать. Имевшихся в Лондоне королевских войск катастрофически не хватало на то, чтобы справиться с мятежниками, поэтому королю пришлось отправиться на встречу с ними и выслушать их требования. Именно в этот момент проявились странности его воспитания и характера. Большинство детей в таких обстоятельствах ощутили бы смертельный страх, однако Ричарду привили веру в то, что в нем есть нечто особенное, чего нет ни у кого другого в стране.

Пожалуй, именно благодаря этой своей вере Ричарду, встретившемуся 15 июня с повстанцами в Смитфилде, удалось спасти положение. Когда король со свитой прибыл на место, Уот Тайлер подошел и обратился к нему в поразительно фамильярной манере, назвав его «братом». К этому моменту правительство успело согласиться со всеми требованиями мятежников, поэтому некоторые их группы уже рассеялись, и Ричард спросил Тайлера, почему он и его сторонники не поступили так же. Тайлер сердито ответил на это и потребовал угощения, которое ему тут же предоставили.

Затем между ним и некоторыми спутниками короля вспыхнула ссора. Подробности, разумеется, затерялись во мгле веков, зато известно, чем она завершилась: мэр Лондона ударил Тайлера кинжалом. Рана была смертельной, но тот умер не сразу, и казалось, вот-вот крикнет, что его предали, и призовет своих сторонников наброситься с оружием на Плантагенета и его свиту. И тут Ричард сполна проявил себя: он пришпорил коня и, подскакав к толпе, воскликнул: «Я – ваш предводитель, следуйте за мной!» Они подчинились. И это, по сути, решило вопрос с Крестьянским восстанием. Королю было четырнадцать лет.

Этот чрезвычайно смелый и очень своевременный поступок стал самым удачным моментом в жизни Ричарда. Его успех отчасти объяснялся тем, что повстанцы выступали не против королевской власти, а против классовой системы. Им не нравилось само понятие «джентльмен», они с подозрением относились к королевским советникам и к налогообложению, но при этом продолжали верить в монархию. Они считали себя «истинными простолюдинами», которых не подпускали к их благородному и законному королю его недобросовестные сановники. Они были убеждены в добродетельности правления Ричарда так же, как и сам бедный и замороченный молодой король. Это был единственный аспект существовавшей государственной системы, который крестьяне не ставили под сомнение.

Кончилось тем, что под сомнение его поставили магнаты. На протяжении следующих нескольких лет они ставили его под сомнение так, как никогда прежде. И сомнение это уже невозможно было отменить. Процесс, разворачивавшийся в Англии в последние полтора десятилетия правления Ричарда, коренным образом ослабил институт монархии.

Звучит не так уж и плохо, разве нет? Институт монархии попахивает дерьмом. Никакой тебе справедливости. Какой-то чувак получает высшую власть просто по факту того, кем был его отец. Такую систему нельзя назвать хорошей. И все же это какая-никакая, но система. Это не анархия. Власть находится у Ричарда, и другого не дано. Когда-нибудь он умрет, но до тех пор он король – мы понимаем, кто за что отвечает, и можем разработать стратегию выживания.

До этого момента все сводилось к стратегиям выживания. Все эти сияющие краеугольные камни прославленной британской традиции свободы, Великая хартия вольностей и парламент, являлись инструментами взаимодействия с королями, которые сплошь и рядом оказывались подонками или кретинами. И хотя никто целенаправленно эту систему не выстраивал, в ней есть определенный смысл: нужно принимать короля таким, какой он есть, но при этом постараться поставить его в рамки, чтобы он не смог слишком сильно напортачить.

«Княжеские зерцала» – традиционный и широко распространенный жанр поучительной литературы – был еще одной попыткой решения этой проблемы. Самый известный его образец – трактат «Государь», написанный Никколо Макиавелли в начале XVI века, однако сам жанр к тому времени существовал уже более тысячелетия, и до нас дошли десятки подобных самоучителей для властей предержащих, написанных в одновременно подобострастном и покровительственном тоне. Очевидный недостаток такого подхода заключается в том, что монархи, больше всего нуждающиеся в наставлениях, часто меньше всего осведомлены об этом факте и, следовательно, наименее склонны читать инструкции.

Тем не менее ясность в вопросе о том, кто является королем и, что особенно важно, кто им станет, то есть дальнейшее закрепление принципа первородства, – это хороший способ повысить уровень стабильности до максимума. Это означает, что вам не нужно устраивать гражданскую войну всякий раз, когда умирает очередной монарх, вдобавок ко всем гражданским войнам, которые и так уже идут. Смысл в том, чтобы 1) избежать повторения ситуации со Стефаном и Матильдой – посредством установления абсолютно негибкой и предсказуемой линии престолонаследия и 2) избежать повторения ситуации с королем Иоанном посредством принятия Великой хартии и учреждения парламента. В результате оба типа системных кризисов предотвращены.

Но если безоговорочного согласия по поводу личности короля нет, все начинает шататься. В запасе имеется новая рискованная стратегия выживания: смена одного короля на другого. Что-то подобное уже пытались провернуть, заставив Эдуарда II отречься от престола, но следующим королем стал его старший сын, поэтому и эту стратегию нельзя назвать в полном смысле опробованной на практике. Восшествие нового короля на трон было лишь ускорено, и не более того. Определенность престолонаследия сохранялась.

Когда магнаты избавились от Ричарда – а вы, вероятно, уже догадались, что они рано или поздно от него избавятся, – и у него не оказалось сына, и королем стал кто-то другой… в общем, положение этого нового короля, как и всех последующих королей, внезапно стало слабее. От короля можно избавиться. Но системы, определяющей, как именно это делается и кто становится королем после него, – нет. В итоге английская история XV века – это сущий кошмар. Уж лучше б они оставили на месте этого никчемного Ричарда, пока тот сам не умрет.

Они в любой момент могли просто убить его. Возможно, так было бы лучше для всех, кроме Ричарда, и не намного хуже даже для него. В итоге его все равно убили, только уже после того, как свергли с престола. Да, его свергли. Магнаты пытались сделать это по правилам. Но правил не существовало. Они писали правила на ходу. Все предыдущие правила гласили: он – король, смиритесь с этим.

К сожалению, Ричард сделал все для того, чтобы магнатам трудно было с этим смириться. Несносный тип. Слабый, капризный и самовлюбленный. К тому же в последние несколько лет своего правления он стал смертельно злопамятным.

Да еще и чрезвычайно озабоченный своим статусом – именно он стал первым английским королем, настаивавшим на том, чтобы к нему обращались «Ваше Величество» – в подражание более напыщенному французскому двору. Также он был подвержен мгновенным вспышкам гнева – еще один чертов «наследник нрава Плантагенетов». Однажды он заявил парламентариям, вознамерившимся поменять круг его министров и советников, что по их просьбе не выгонит даже и поваренка с кухни («поваренок» – архаичное название сборщика заказов в «Макдоналдсе»). Разумеется, Палате общин было абсолютно наплевать, кто работает у него на кухне. В тот момент (а на дворе стоял 1386 год) они хотели, чтобы он отправил в отставку своего лорда-канцлера, Майкла де ла Поля, и изгнал своего фаворита, Роберта де Вера, которого Ричард назло магнатам совсем недавно пожаловал титулом герцога Ирландии.

Герцог Ирландии? Серьезно?! Это примерно как граф Греции или маркиз Америки. Звучит как какая-то выдумка. И разумеется, так оно и есть, как и со всеми аристократическими титулами. Проблема в том, что конкретно это было выдумано только что, и ясно с какой целью. Герцог был высшим дворянским титулом – в Англии его начали использовать только при Эдуарде III, тоже в подражание французам, и он считался более высоким, чем граф или барон. А Ирландия по размеру больше, чем другие территории, где те или иные люди становились герцогами и графами. Как правило, это были места размером с Уорик или Йорк, максимум – с Сассекс или Корнуолл. Ирландия же гораздо крупнее. Сама несоразмерность этого титула усиливала опасения магнатов, что Ричард в своей оценке заслуг Роберта де Вера потерял чувство меры.

Это вызывало неприятные ассоциации с событиями чуть менее вековой давности (с поправкой на инфляцию аристократических титулов), когда Эдуард II сделал Пирса Гавестона графом Корнуолла. Ричард бережно хранил память об Эдуарде II и пытался добиться его канонизации. Мысль о том, что этот идиот был хоть в чем-то святым, настолько абсурдна, что на мгновение даже Эдуард Исповедник кажется достойным этого статуса. Такого рода энтузиазм Ричарда выглядел еще одним тревожным признаком того, что он не вполне понимает, какие именно требования предъявляются к эффективному королю.

Его двор блистал великолепием. Он и его королева, Анна Чешская, которой он был всецело предан, желали, чтобы все было роскошно, интеллектуально и, как бы сегодня сказали, богемно (что никак не связано с Анной, которой просто случилось родиться на территории современной чешской Богемии). Они не жалели средств на ювелирные украшения, изысканные ткани, изделия из металла, произведения искусства и экстравагантную одежду. Вестминстерский зал подвергся реконструкции, в нем появились пятнадцать статуй королей в натуральную величину и молотковая кровля, которая до сих пор поражает воображение, а королевские дворцы стали просто шикарными.

Кроме того, в то время появились авторы, писавшие на английском языке, – наиболее известны из них Джеффри Чосер, Джон Гауэр и Уильям Ленгленд. Их еще часто называют поэтами эпохи Ричарда – одно из немногих положительных упоминаний об этом короле в устах потомков. Ирония в том, что сам Ричард, похоже, не очень-то увлекался поэзией, хотя в прологе к Confessio Amantis («Исповеди влюбленного») – поэме Гауэра, насчитывающей 33 тысячи строк, – утверждается, будто Ричард был заказчиком этого произведения. Правда, отсюда не следует, что он его читал. Но я не берусь об этом рассуждать. Я не прочел ни единой строчки из произведений этих авторов и уж точно не возьмусь за это, пока не посмотрю весь комплект «Клана Сопрано», который пылится у меня дома уже полтора десятилетия. И тем не менее хорошо, когда есть поэты, и то, что их произведения нелегко даются современным читателям, вовсе не значит, что они не были великими или что культура, опирающаяся на изначально непрестижный английский язык, не переживала расцвет.

Итак, очаровательный двор сам по себе не представлял проблемы (за исключением того, что он обошелся втридорога и Ричард бесновался изо всех сил, когда его попросили отчитаться о расходах). Придворное великолепие может быть неплохим способом продемонстрировать и укрепить власть монарха. Людовик XIV создал ослепительный двор в Версале, что позволило ему держать всю высшую аристократию у себя в кулаке и не давать им вмешиваться в фактическое управление страной. Людовик умело использовал показную роскошь и моду как способ объединить людей вокруг собственной персоны и внушить иностранным правительствам трепет и благоговение перед его устрашающим величием.

Однако о подобной политической стратегии Ричард даже и не задумывался, и его дорогостоящий двор казался влиятельным людям королевства просто чопорным и отталкивающим. Хорошим примером этого является Уилтонский диптих – произведение искусства, заказанное Ричардом ближе к концу его правления. Он показывает, в каком образе король хотел предстать перед современниками и потомками. На нем изображены трое святых – небесные покровители Англии святой Эдуард Исповедник (фу!) и святой Эдмунд (король-мученик, о котором напоминает название Бери-Сент-Эдмундс) плюс святой Иоанн Креститель, – а на их фоне Ричард благочестиво преклоняет колени перед Марией с младенцем Иисусом на руках, стоящей в окружении ангелов, у каждого из которых на одеянии красуется личная эмблема Ричарда – белый олень с золотой короной на шее и золотой цепочкой.

Картина – глаз не отведешь, но вот Эдуард III или Генрих II так себя не изображали. В ней сделаны сразу два промаха: с одной стороны, Ричард представлен в слегка жалком виде. Учитывая, что король был начисто лишен воинственных наклонностей, это давало его недоброжелателям еще один повод считать его мягкотелым слабаком. Он выглядит маленьким, хрупким и похожим на ребенка – очень странная саморепрезентация в эпоху, когда война считалась первоочередной обязанностью монарха.

Однако ж при этом он выглядит еще и как человек, обуянный манией величия: его сопровождают трое святых, Иисус и Мария, похоже, в восторге от встречи с ним, и, что поразительно, все ангельское воинство уже носит одежду его фирмы. Если бы вы зашли в офис, ну, скажем, генерального директора фирмы «Адидас» и там висела бы большая фотография, на которой он (или она – но пусть это будет он) в компании святых встречается с ангелами и все они одеты в футболки с адидасовским логотипом, то что бы вы подумали? Вы бы непременно отметили про себя, что этот парень настолько же деспотичен, насколько и лишен вкуса, и были бы готовы к тому, что из-за неблагополучной рабочей атмосферы, царящей в высших эшелонах корпорации «Адидас», в любой момент может разразиться громкий скандал.

За время правления Ричарда подобный скандал разразился дважды – в 1386 и 1399 годах, – и оба раза дело кончалось небольшой гражданской войной. Между этими небольшими войнами был период довольно компетентного правления, что само по себе скучно, поэтому я не буду на нем задерживаться.

К концу 1386 года неэффективный и не склонный к военной агрессии режим Ричарда начал вызывать тревогу. Со времен Крестьянского восстания король-подросток не совершил ничего смелого. Как уже отмечалось, лихое правление Эдуарда III покончило с нежеланием магнатов вести дорогостоящую войну во Франции. Напротив, теперь они полагали, что английские короли просто обязаны это делать. Однако король Ричард придерживался другого мнения.

В начале его царствования состоялось неудачное нападение на Фландрию, которым, как ни странно, командовал епископ Нориджский, а затем безрезультатный поход в Шотландию под предводительством самого Ричарда, который закончился размолвкой короля с Джоном Гонтом. После этого возмущенный Гонт покинул Англию и попытался стать королем Кастилии. Тем временем французы угрожали вторжением. Этот кризис вкупе со всеобщим недовольством фаворитами и советниками Ричарда привел к формированию группировки, известной как лорды-апеллянты.

Их было пятеро: Томас Вудсток, который был герцогом Глостерским, братом Гонта, дядей Ричарда и сыном Эдуарда III, а также графы Арундел, Уорик, Ноттингем и Дерби. Этим последним графом был Генрих Болингброк, сын Джона Гонта и чемпион Крестьянского восстания по игре в прятки. Слово «апеллянт» имеет нормандско-французское происхождение и обозначает того, кто подает жалобу. Однако Ричарда они нимало не разжалобили, ведь в своих жалобах они требовали привлечения его министров к суду за государственную измену.

На одной из сессий – так называемом Замечательном парламенте – 1386 года апеллянты взяли ситуацию под контроль, навязав королю надзорный совет. Ричард счел такого рода ситуацию унизительной и поначалу вообще отказался явиться в парламент. Он обрушился с критикой на непокорных подданных и, по некоторым свидетельствам, даже пригрозил обратиться за помощью к своему кузену, королю Франции. Это прозвучало абсолютно по-свински. Англия десятилетиями находилась в состоянии войны с Францией, и казалось, что французы вот-вот вторгнутся. Резкий разворот короля Англии, заявившего, что он поддержит вторжение, потому что его французский коллега приходится ему родственником, а он сам скорее подчинится благородному кузену, чем кучке заносчивых болванов, – это такой политический ляп, который не сошел бы с рук даже Дональду Трампу.

В конце концов Ричард все же явился в парламент и с большой неохотой подчинился совету. Однако вскоре он перешел в контратаку. Он объезжал страну, мобилизуя сторонников, создал опорную базу в Чешире и нанял юристов, которые обвинили апеллянтов в государственной измене. В декабре 1387 года это привело к очень короткой гражданской войне: Роберт де Вер собрал в Чешире армию сторонников Ричарда и двинулся с нею на юг, где потерпел поражение от графов Ноттингема и Дерби в битве у Рэдкот-Бридж.

Апеллянты добились еще больше власти, чем прежде, и на Безжалостном парламенте 1388 года провели чистку в королевской администрации, приговорив к смерти самых высокопоставленных министров Ричарда, в том числе де Вера и де ла Поля, однако те успели бежать во Францию и таким образом избежали казни. Это могло бы стать захватывающей историей, если бы оба довольно скоро не умерли просто в силу высокой средневековой смертности, безразличной к красоте сюжета.

Теперь король сделался марионеткой апеллянтов. Должно быть, он думал, что ниже падать некуда. И тут со дна постучали. Самая низшая точка его правления была достигнута летом 1399 года, когда Генрих Болингброк (который к тому времени стал не только графом Дерби, но и герцогом Ланкастерским, поскольку Джон Гонт совсем недавно умер) высадился с небольшой армией в устье реки Хамбер и практически без сопротивления захватил Англию. Это показывает, насколько непопулярной фигурой к тому моменту был Ричард.

На протяжении большей части предыдущего десятилетия Ричард правил так, словно его подменили. Он по-прежнему хотел мира, а не войны, и воображал себя Высоковеличественным Правителем Вселенной, а также самым святым и хрупким мальчиком в христианском мире, но с момента возвращения Джона Гонта в 1389 году и до конца 90-х годов он действовал вполне компетентно.

Однако его самоуверенность росла, что не пошло ему на пользу. В 1394 году умерла его любимая жена, что также не пошло ему на пользу. Он становился все сильнее одержим своим чеширским оплотом, которым он управлял как частным субкоролевством, а также местью апеллянтам.

В сентябре 1397 года Ричард организовал созыв весьма сомнительного парламента. Сессии его проходили под вооруженной охраной чеширских лучников Ричарда, спикером был малодушный сторонник короля сэр Джон Буши, а еще в нем, по-видимому, было полно лоялистов – или, по крайней мере, тех, кто настроился на лояльный лад под прицелом луков и стрел. Парламент спешно обвинил трех апеллянтов в государственной измене: Арундел был казнен, Уорик вымолил пощаду, но лишился владений и был посажен в тюрьму, а Глостера, дядю короля, взятого под стражу в Кале, убили еще до того, как он смог предстать перед парламентом. За всеми этими приказами стоял четвертый апеллянт, Томас де Моубрей, граф Ноттингема, который перешел на сторону Ричарда. Через несколько дней его сделали герцогом Норфолкским.

Все это немного напоминает Сталина. Оставались двое из апеллянтов – Моубрей, убивший Глостера, чтобы продемонстрировать свою преданность, и Болингброк, сын Джона Гонта. Они не чувствовали себя в безопасности, и в 1398 году именно этот факт, по-видимому, стал предметом ссоры между ними, хотя о содержании их диалога мы знаем лишь из позднейшего рассказа самого Болингброка.

По словам Болингброка, Моубрей предупредил, что королевское помилование за их участие в мятеже апеллянтов ничего не стоит и что он не станет принимать его в расчет, а Болингброк заявил, что Ричард не нарушит своего слова. Мне этот разговор кажется неправдоподобным, особенно сказанное Болингброком. Опасения Моубрея, очевидно, были оправданны, а ответ Болингброка был либо наивен, либо неискренен.

Тем не менее ссора действительно имела место, и парламенту не удалось разрешить ее. Ричард, упивающийся своей тиранической властью, заявил, что им следует уладить свои разногласия в судебном поединке. Не успел он начаться, как король остановил разбирательство и отправил обоих участников в изгнание: Моубрея пожизненно, а Болингброка на десять лет. Срок Моубрея оказался короче: в сентябре 1399 года он умер от чумы. Хотя, как тоже выяснилось впоследствии, Моубрей провел в изгнании больше времени, поскольку к моменту его смерти Болингброк успел вернуться в Англию и захватить власть.

Когда это произошло, Ричард находился в Ирландии, что было с его стороны довольно глупо. К моменту возвращения в Англию в июле у него не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться своему кузену. Формально Болингброк прибыл в Англию исключительно для того, чтобы заявить о правах на свое ланкастерское наследство, которое Ричард неосмотрительно конфисковал, однако аппетиты его быстро росли.

Ричарда никто не любил, а вот Болингброк нравился всем. Он был сыном Джона Гонта – выдающейся фигуры, олицетворявшей стабильность на протяжении многих лет. Он был благочестивым и храбрым, участвовал в крестовом походе в Литву и совершил паломничество в Святую землю. Он происходил из королевской семьи и отличался воинственностью. Кроме того, он пользовался поддержкой магнатов, особенно могущественного семейства Перси, графов Нортумберлендских. Несмотря на принесенную им ранее клятву не занимать трон, Генрих Болингброк твердо вознамерился сделать именно это.

В сентябре 1399 года парламент вручил ему корону. Ричарда отвезли в замок Понтефракт, и 13 октября, в день памяти святого Эдуарда Исповедника (получи, Ричард!), Генрих, герцог Ланкастерский, был коронован под именем Генриха IV. Казалось, что тут могло пойти не так?

Будь Генрих законным королем – он не вызывал бы ни у кого никаких других чувств: один лишь беспримесный восторг. Он обладал всеми качествами, которые желали видеть в своем правителе и магнаты, и простолюдины, за исключением одного – того, которое давало бы ему право на эту должность: быть следующим в очередности престолонаследия после смерти предыдущего короля. Предыдущий король не умер, но, даже если бы он умер, Генрих не был бы следующим в очереди на престол. Или, по крайней мере, с большой вероятностью не был бы.

Штука в том, что в принципе-то он мог бы им быть. Все зависит от того, как на это посмотреть. «Сидящая в пруду баба, раздающая мечи направо и налево, не может служить основой государственного устройства», – как сказано в фильме «Монти Пайтон и Священный Грааль». И «все зависит от того, как на это посмотреть» тоже никакая не основа. Как только очередность престолонаследия становится вопросом, открытым для различных интерпретаций, она перестает выполнять свою функцию. Именно это произошло с очередностью престолонаследия во Франции в первой половине XIV века стараниями Эдуарда III, и в результате большую часть следующего столетия на территории Франции бушевала война, а это мероприятие еще более дорогостоящее и удручающее, чем «Евровидение».

Претензии Генриха на место в очереди сразу за Ричардом II основывались на том, что он был старшим сыном четвертого сына Эдуарда III. Ричард был единственным оставшимся в живых сыном старшего сына Эдуарда, но детей у него не имелось. Еще был второй сын Эдуарда, умерший во младенчестве. Пока все хорошо. Проблема Генриха состояла в том, что у третьего сына Эдуарда Лайонела, герцога Кларенса, который сам давно умер, имелся живой потомок мужского пола – Эдмунд Мортимер, 5-й граф Марч.

Эдмунд, всего-навсего семи лет от роду, был внуком дочери Лайонела, поэтому наследовал частично по женской линии. Но, поскольку сам-то он был мужчиной, а Лайонел родился раньше Джона Гонта, у этого маленького мальчика были веские основания претендовать на трон. Если не вдаваться в подробности, ситуация выглядела следующим образом. Согласно общему праву, унаследовать трон должен был Эдмунд, но Генрих считался законным наследником по так называемому салическому праву – еще более сексистской системе престолонаследия, которой придерживались на континенте. Именно этот закон подрывал претензии Эдуарда III на французский престол. Он основывался на принципе, состоящем в том, что, поскольку женщина не обладает правом наследования, она не может никому его передать, даже своему наследнику мужского пола. Отстаивая свои права в Англии в соответствии с этим принципом, Генрих (как и его предшественники и наследники) предпочитал забывать о нем, когда претендовал на статус законного короля Франции.

Малолетний граф не представлял непосредственной угрозы, но Генрих, тем не менее, поместил его с братом под своего рода почетный арест – просто чтобы подстраховаться. Никакой угрозы не возникло и после того, как Эдмунд повзрослел. Он стал верным вассалом следующего короля по имени Генрих, сына Генриха IV. Но вот его сестра Анна позже вышла замуж за герцога Йоркского, потомка пятого сына Эдуарда III, укрепив таким образом если не гены, то монархические чаяния этой линии. Ростки сразу нескольких династических притязаний распространялись как частички асбестовой пыли в легких политического организма.

В чем действительно нуждался Генрих в начале своего правления, так это в явных знаках божьего благоволения. Все очень беспокоились о том, как Бог воспримет свержение предыдущего короля. Короли правили по божественному праву – их короновали и помазывали, но, кроме того, они считались избранными Богом по линии престолонаследия. Бог совершенно недвусмысленно избрал Ричарда II – его династические права выглядели неоспоримыми. Будет ли Бог разгневан тем, что Его волей пренебрегли? Или Бог еще раньше прогневался на Ричарда за то, что тот оказался ни на что не годным? Вся страна с нетерпением ждала ответа на эти вопросы. Парочка знамений, подтверждающих, что Бог не возражает против коронации Генриха, пришлась бы весьма кстати.

Знамений, однако ж, все не было и не было. Всего через несколько недель после коронации, в январе 1400 года, группа высокопоставленных сторонников Ричарда попыталась похитить короля и его сына. Их план состоял в том, чтобы убить их и вернуть Ричарда на трон. Сам этот заговор, позднее названный Богоявленским (поскольку он совпал с праздником Богоявления в конце Рождества), провалился, но вследствие его возникли сомнения в правильности политики Генриха, отличавшейся сравнительной снисходительностью к лагерю сторонников Ричарда. Генрих моментально изменил свою позицию на противоположную и приказал заморить Ричарда голодом ко Дню святого Валентина. Это несколько подорвало его заслуженную ранее репутацию добряка.

Для Генриха присутствие в королевстве более законного, нежели он сам, живого короля представляло собой явную угрозу, поэтому, чтобы подчеркнуть необратимость уже случившихся событий, 17 февраля Генрих приказал выставить тело Ричарда в соборе Святого Павла. Тем не менее слухи о том, будто Ричард жив, не рассеивались на протяжении всего царствования Генриха.

В 1400 году случился неурожай, а за все тринадцать с половиной лет его правления – еще четыре неурожая. В те богобоязненные времена это было истолковано как знак Божьего гнева и спровоцировало массовое недовольство и беспорядки. Генрих усугубил ситуацию тем, что ввел дополнительные налоги, – и это вопреки данному им ранее обещанию править с опорой только на доходы короны.

Давать такое обещание было глупо, и, будь у него чуть больше политического опыта, он бы понял, что не сможет его сдержать. Попытка объяснить свою неопытность в управлении государством тем, что он, в отличие от многих своих предшественников на троне, является узурпатором, а не сыном предыдущего короля, вряд ли могла существенно поправить ситуацию.

Началась череда восстаний, наиболее известным из которых стало восстание Перси. Это семейство употребило все свое немалое влияние, чтобы помочь Генриху взойти на престол, и при новом короле они рассчитывали стать теневыми заправилами. Когда Генрих не пожелал удовлетворить их аппетиты, они взялись за оружие. Кроме того, в Уэльсе вспыхнуло, а затем еще долго полыхало восстание под предводительством Оуайна Глиндура, который провозгласил себя принцем Уэльским, став первым не-Плантагенетом, присвоившим себе этот титул за более чем столетие.

Правление протекало ужасно. Можно сказать, что Генрих стал первой в английской истории жертвой хорошо знакомого нам явления: общественное мнение разочаровывается в новоизбранном правительстве. Когда сначала на огромной волне хрупкого оптимизма новая партия приходит к власти, а затем предсказуемо сталкивается с неудачами, связанными с необходимостью реально управлять страной, а не просто рассуждать об этом, в разочаровании нации ощущается особая горечь. Особая она, потому что пронизана самоосуждением. Мы принимаемся винить себя за собственную наивность. «Эх, могли бы догадаться». «Надо было нам сразу понять». «Попались мы на удочку».

Английская политическая нация – от крупных магнатов до тех, кто располагал небольшим влиянием на местах, – согласилась с тем, что Генрих узурпировал власть. Они проголосовали «за». В 90-е годы XIV века он казался золотым мальчиком, тогда как Ричард был просто невыносим. Их гнев и разочарование следовали за неизбежной синусоидой перепада настроения. Когда что-то шло не так, когда новый король совершал ошибки – и, пожалуй, еще чаще, когда ему банально не везло, – они качали головами и бормотали: «Ну естественно». Они ощущали себя глупыми и виноватыми: ведь это они сами пренебрегли устоявшимся принципом верности помазанному королю.

Да уж, веселого мало. Генрих вступал в долгие и ожесточенные дебаты с парламентариями, выпрашивая денег и подвергаясь язвительной критике. Его двор был уныл и благочестив. Он заявил, что намерен отправиться сражаться во Францию, как и подобает английскому королю (благодаря этому всеобщему убеждению Эдуард III выглядел круто даже на фоне миллионов покойников, покрытых чумными бубонами). Никуда, впрочем, он так и не поехал. Воевал он исключительно дома, а его врагами были другие англичане и валлийцы.

Одним из немногих инициативных, самостоятельных шагов его правительства стал парламентский акт, предписывавший сжигать всех еретиков. От такого настроение вряд ли поднимется. Акт был реакцией на подъем движения лоллардов – это что-то вроде ранней формы протестантизма: они требовали, чтобы Библию перевели на национальный язык, не верили в пресуществление, а в 1395 году даже приколотили список своих тезисов к церковным дверям, несмотря на то что дело происходило не в Виттенберге, а в Вестминстере. Многие из них были последователями Джона Уиклифа – английского священника и ученого, который перевел Библию на английский. Джон Гонт, отец Генриха, был его почитателем. Но Гонт умер, и теперь Генрих хотел, чтобы все остальные почитатели Уиклифа тоже умерли.

Набожность Генриха была искренней, но попытка привлечь внимание к этому своему качеству, отдав приказ сжечь какое-то количество людей, была тщательно продуманным шагом. Это позволяло сохранить хорошие отношения с церковью – весьма важно в условиях, когда люди начали подозревать, что хорошие отношения с Богом не задались. Генрих и Томас Арундел, архиепископ Кентерберийский, были очень близки, и Арундел поддержал узурпацию власти. Дружба Генриха с Ричардом ле Скрупом, архиепископом Йоркским, напротив, закончилась казнью последнего. Скруп был среди участников второго восстания Перси против Генриха.

Несмотря на всю эту череду мрачных событий и кризис, Генриху удалось удержаться у власти. Он все правил и правил, пережил все бури, подавил все мятежи, прошел через все парламенты. Так и тянет назвать его политическим долгожителем, вот только долго он не прожил. С 1405 года он страдал от серьезных проблем со здоровьем, которое становилось все хуже, и в 1413 году умер в возрасте сорока пяти лет. Однако умер он будучи королем Англии и к моменту смерти держался за трон тверже, чем в любой другой период своего правления.

Его недуги также были истолкованы как знаки божественного недовольства. В частности, кожное заболевание, которое, предположительно, являлось проказой, объясняли возмездием за казнь архиепископа. Помимо проблем с кожей, он перенес несколько острых приступов, видимо связанных с заболеванием сердечно-сосудистой системы или даже с эпилепсией – достоверно это не известно. Но было ясно, что до старости он не доживет, и, как ни парадоксально, это оказывало стабилизирующий эффект. Никто не видел необходимости избавляться от него – Бог и так об этом позаботится, – а его сын Генрих, принц Уэльский, он же шекспировский «принц Хэл», был признан наследником и смог освободиться от клейма узурпатора.

Ситуация выровнялась, но менее мрачной от этого не стала. Представьте себе картину: угрюмые придворные окружают короля, измученного ужасной кожной болезнью и периодическими припадками, угрожающими жизни, и решают дать ему умереть с короной на голове. Вступительная речь Генриха в первой части пьесы Шекспира, действие которой разворачивается в эпоху его правления, сполна передает усталость и угасание надежд этого человека:

Он обещал сражаться во Франции. Он мечтал вновь стать крестоносцем и отправиться в Иерусалим. Ничего из этого не осуществилось. В качестве последней не самой удачной шутки Бог позволил Генриху умереть в Иерусалимской палате Дома аббата в Вестминстере. Клич бранный на берегах далеких остался в наследство его сыну.

Генрих V во многом похож на Эдуарда III. Они оба добились сенсационных военных успехов, главным образом во Франции. Оба отличались рыцарством с лицевой стороны, но при необходимости под ним обнаруживалась толстая подкладка боевого озверения. Оба своими успехами в войнах за рубежом способствовали росту английского национального самосознания. Оба поощряли использование английского языка и ускорили его превращение в язык всех сословий. Обоим нравилось оглушать своих магнатов и простолюдинов громом военных побед – чтобы те не чинили препятствий и без проволочек предоставляли средства для финансирования дальнейших войн. И оба утверждали, что являются законными королями Франции. Со стороны Генриха это было еще большим нахальством, чем со стороны Эдуарда, потому как, с определенной точки зрения, он и Англии-то даже законным королем не был.

Ключевое различие между ними заключается в том, что во французской войне Генрих сумел добиться гораздо большего, чем Эдуард, и это заняло у него менее десяти лет, в то время как Эдуарду потребовалось более полувека.

Видимо, Генриху это было нужнее. Для потомков он создал образ прославленного вождя, храброго, благочестивого, честного и преуспевающего, объединителя нации, способного пробудить в сердцах своих сторонников искреннюю преданность, – и в значительной степени этот образ соответствует действительности. Но эта его энергичная самопрезентация служила еще и отвлекающим маневром. Способом отбить охоту размышлять над тем, сколь хрупки его династические права.

Его отец узурпировал трон – родовая линия Плантагенетов, восходящая к Генриху II, прервалась. Генрих IV и Генрих V считаются представителями дома Ланкастеров, который является лишь «боковой ветвью» дома Плантагенетов. Эта династическая позиция выглядела гораздо слабее, чем позиция любого английского короля со времен Стефана, и очень напоминала ситуацию во Франции, все короли которой после смерти Карла IV в 1328 году происходили из дома Валуа, боковой ветви древней династии Капетингов. Слабость притязаний Валуа как раз и обеспечивала Эдуарда III главным поводом, чтобы заявлять, будто именно он является законным королем Франции, а не кто-либо еще из фактических ее правителей.

Из-за периодических приступов болезни у Генриха IV его сын во вторую половину царствования отца активно соучаствовал в управлении страной. Он хорошо помнил восстания и, будучи еще подростком, был ранен в битве при Шрусбери – стрела попала ему прямо в лицо. Говорят, именно поэтому на знаменитом портрете Генрих изображен в профиль, хотя это никак не объясняет его ужасную прическу. В целом он прекрасно понимал, насколько уязвимым было положение его семьи на троне. Внешняя экспансия, перенос военных действий во Францию – тот проверенный метод, с помощью которого он заставил всех забыть о безобразиях, связанных с голодной смертью Ричарда II, периодическими скандалами в парламенте и конфликтами с семейством Перси.

Вначале он энергично пытался свести на нет то подспудное напряжение, которое ощущалось в связи с узурпацией власти Ланкастерами. Он начал свое правление с того, что помиловал множество врагов своего отца и возвратил титулы, отнятые у семей участников восстаний. Кроме того, он распорядился перенести останки Ричарда II из Кингс-Лэнгли, куда Генрих IV с позором поместил их – рядом с останками презираемого Пирса Гавестона, в усыпальницу, которую Ричард сам спроектировал для себя в Вестминстере и где уже была похоронена его любимая первая жена. Этот последний шаг давал, среди прочего, еще одну возможность заявить: «Смотрите, Ричард действительно мертв!» – тем неисправимым конспирологам, которые по-прежнему готовы были следовать за любым проходимцем, пожелавшим объявить себя бывшим королем.

Самым громким триумфом Генриха V стала его победа в битве при Азенкуре, состоявшейся 25 октября 1415 года. Это последняя из трех крупнейших битв Столетней войны – наряду с битвами при Креси и Пуатье, – где значительно уступавшие по численности английские войска разгромили французов, и она же самая известная из них благодаря пьесе Шекспира «Генрих V», кульминацией которой она и является.

Раньше я получал огромное удовольствие от рассказов об этих победах, но со временем это прошло. Стал ли я добрее или же просто превратился в старого ворчуна? Не уверен, что моя неспособность и дальше испытывать шовинистический угар от средневековых сражений как-то помогает тем тысячам французов, которые погибли в результате колоссальных стратегических просчетов своих военачальников. Но я искренне надеюсь, что вы все еще способны этим наслаждаться и вам не мешают эмпатия и Брекзит.

Генрих высадился в Нормандии в августе того самого года и несколько недель осаждал крепость Арфлёр (не путать с Барфлёром, откуда за 205 лет до этого отплыл «Белый корабль», – он находится на другом конце Нормандии. Рядом с Арфлёром есть еще и Онфлёр, но никакого Бонфлёра рядом с Барфлёром нет, так что бесполезно искать здесь какую-то систему). В ходе осады английская армия впервые применила пушки, которые повредили стены города, но исход борьбы решила стратегия окружения и выжидания. 22 сентября город капитулировал, Генрих разместил в нем гарнизон, отметил, что изрядная часть его армии умерла от дизентерии, и задумался, что делать дальше. Видимо, ему казалось, что ценою огромных усилий он добился ничтожного результата.

Он решил двинуться на Кале, который уже находился в руках англичан, рассчитывая по дороге испортить жизнь множеству простых французов, а также избежать столкновения с французской армией, гораздо более многочисленной. Эта последняя надежда оказалась тщетной, и при Азенкуре состоялась битва.

Французская армия насчитывала от 15 до 25 тысяч человек и состояла в основном из тяжеловооруженной кавалерии, а английская – от 6 до 8 тысяч, преимущественно лучников. В ночь накануне битвы шел дождь, недавно вспаханная земля стала влажной и вязкой, и это обеспечило идеальные условия для того, чтобы французы двигались медленно, а англичанам было удобнее по ним стрелять. Также это было бы идеально, чтобы заснять французскую атаку на фото с длинной выдержкой, если бы такая технология уже существовала, однако на дворе по-прежнему стояла эпоха, когда, как замечено выше, выжидание нужного момента оказывалось смертоноснее пушек.

В силу этого французы продвигались медленнее, чем им того хотелось бы, и подвергались беспощадному обстрелу. Многие лошади, получив стрелу в круп, вставали на дыбы, начинали паниковать и топтать всех вокруг. Тем временем другие рыцари пробовали наступать с тыла, стараясь оттеснить разгоравшуюся смертельную рукопашную ближе к английским лучникам, но те были защищены вбитыми в землю кольями и могли беспрепятственно продолжать стрелять. Сражение стало напоминать скотобойню – правда, довольно трудоемкую и антисанитарную.

Тысячи французов были убиты (тогда как англичане потеряли всего пару сотен), и еще несколько тысяч попали в плен. Многие из них стали жертвами резни уже после битвы: Генрих обеспокоился, что французские резервы могут возобновить бой против его все еще уступавших по численности войск. Это прекрасный пример свойственной Генриху избирательности в совершении рыцарских поступков.

Пожалуй, самым важным последствием битвы стало следующее: среди погибших было много высокопоставленных французов, а многих из уцелевших ВИПов увезли в Англию, чтобы затем брать за них выкуп. Хотя выкупали не всех – так, Карл, герцог Орлеанский, оставался пленником в Англии целых двадцать пять лет. Одно это поражение ослабило Францию гораздо серьезнее, чем можно было бы подумать. После Азенкура Генрих оказался в гораздо более выгодной геополитической позиции, чем он был в ночь на 24 октября, когда его изможденные, больные и малочисленные войска вбивали колья в промокшую от дождя землю.

Франция еще до битвы при Азенкуре пребывала в ужасном состоянии. Правивший с 1380 года король Карл VI страдал тяжелым психическим расстройством. На престол он взошел ребенком, но уже через несколько лет после окончания регентства у него начались острые приступы умственной недееспособности. Это подтолкнуло крупных царедворцев к борьбе за власть, которая перетекла в гражданскую войну. По ее окончании Карл представлял собой жалкое и дезориентированное существо, о котором заботилась только его жена, а его сын был лишен наследства. Генрих VI, следующий король Англии, приходился ему внуком, и причина, по которой я написал эту пунктирную биографию Карла, заключается в том, что жизненный путь Генриха VI оказался почти идентичным.

Англия середины XV века – это Франция в его начале. Проблемы Карла были такого рода, который давал повод для стигматизации психически больных, от чего в наши дни все пытаются отказаться. «Люди, страдающие расстройствами психики, не носятся с криками, срывая с себя одежду, не гадят под себя и не отказываются мыться, понимают, кто они и кто другие люди, и не считают себя кем-то, кем они не являются!» А вот Карл VI, однако ж, совершал все перечисленное. Единственным стереотипным симптомом безумия, от которого Карл не страдал, было убеждение в том, что он король Франции. В тех немногих случаях, когда ему так казалось, это означало, что у него наступило временное просветление. Но гораздо чаще ему казалось, что он сделан из стекла, и в силу этого обстоятельства он вел себя с невротической осторожностью – чтобы случайно не разбиться.

Эти фантомные проблемы короля стали причиной серьезных реальных проблем огромной страны, абсолютным властителем которой он являлся. В течение долгих периодов государственными делами вынужден был заниматься регентский совет, во главе которого стояла его жена, королева Изабелла. Но внутри совета не прекращалась борьба двух группировок принцев и аристократов: бургиньонов, возглавляемых герцогом Бургундским, и арманьяков, во главе которых первоначально стоял Людовик, герцог Орлеанский (он был отцом герцога Карла, попавшего в плен при Азенкуре), а после его убийства в 1307 году – граф д’Арманьяк.

Убийство герцога Людовика стало событием, превратившим множество межличностных конфликтов во множество межличностных конфликтов с участием солдат. Королям Англии гражданская война во Франции пришлась как нельзя кстати. Генрих IV использовал это время, чтобы дать и так уже порядком подзамученному миру передохнуть, но уже его сын разглядел в этом идеальные условия для нового бранного клича. Он вторгся во Францию, и если фракция арманьяков отправила армию, чтобы сразиться с ним при Азенкуре, то бургиньоны сохранили нейтралитет.

Если задуматься, то это довольно радикальная позиция: сохранять нейтралитет, когда в страну вторгся враг, особенно если эта страна – Франция, а враг – англичане. Но ненависть между бургиньонами и арманьяками казалась сильнее, чем давняя неприязнь между Англией и Францией.

Это напоминает мне левое крыло современной британской политики. Хотя в принципе левые всех оттенков утверждают, что их главная цель – не допустить к власти консерваторов, на практике многие левые группировки испытывают максимальную неприязнь к другим левым. Дело доходит до того, что крайне левые склонны открещиваться от левоцентристов, называя их «тори», что несправедливо по целому ряду пунктов.

Прежде всего, они не тори. Это очевидно. Это просто факт. Слово «тори» не допускает различных толкований, в отличие от некоторых других слов типа «идиот», «герой», «трус», «лицемер», «политик» (ограничимся этими примерами). Оно просто означает «член Консервативной партии», и никто из представителей Нового лейборизма[88], столь презираемого корбинистами, даже и не голосует за тори, не говоря уже о членстве в их партии.

Левые же часто используют слово «тори» как ругательство, примерно в значении «чудовище». При этом забывается, что это термин не бранный, а описательный, который многие люди с удовольствием используют в отношении себя. Если оно похоже на «чудовище», то, значит, в этом мире чудовища не просто существуют, но и часто оказываются во главе страны, охотно провозглашая себя чудовищами. Очень странно называть чудовищем человека, который всего лишь несогласен с вами по каким-то пунктам. Это как если бы Черчилль назвал Эттли нацистом.

Прежде чем начнется волнение или даже истерика, позвольте мне уточнить: я не приравниваю тори к чудовищам или нацистам. Сам я не тори, но Консервативная партия – это организованное политическое движение, имеющее массу порядочных и искренних сторонников. Я не поддерживаю ее, но и не считаю ее настолько отвратительной, чтобы ее название использовалось как прямой синоним зла.

Именно этим, однако, занимаются крайне левые – но проблема в другом. Она состоит в том, что это единственное, чем они занимаются. Все остальное время они оставляют тори в покое, направляя свой гнев на людей, которых сами же объявляют тори, но которые на деле являются такими же лейбористами, просто чуть более склонными к центризму, к капитализму и – давайте уж начистоту – к реализму.

От меня не ускользнуло, насколько иронично выглядит, что в этом небольшом разделе я сам, будучи левоцентристом, тоже критикую не тори, а других представителей левого фланга. Я был вежлив в отношении тори, но осуждаю других левых за раскол левого фланга, что, в свою очередь, делает раскольником и меня. Все эти взаимные препирательства между левыми очень на руку правым.

Точно так же англичанам оказался очень на руку конфликт между бургиньонами и арманьяками. В начале гражданской войны обе группировки назвали бы себя патриотами Франции, а это значило – сторонниками бедного рехнувшегося Карла VI. К 1418 году Жан «Бесстрашный» (ну-ну), герцог Бургундский и предводитель бургиньонов, уже всерьез раздумывал над тем, чтобы признать притязания Генриха V на французский престол.

Дальше все стало еще хуже. В 1419 году была предпринята попытка сближения с арманьяками, в ходе которой Жана убили. Ничего удивительного: ведь за двенадцать лет до того герцог Жан приказал убить герцога Людовика. Увы, но этот взаимный обмен любезностями так и не поспособствовал прекращению конфликта между двумя группировками. Новый герцог Бургундии Филипп «Добрый» (тут уж дело вкуса) заключил всеобъемлющий союз с Генрихом V. С этого момента бургиньоны официально перешли на сторону англичан.

Главным арманьяком на этом этапе стал дофин – то есть наследник французского престола. Его тоже звали Карл, и он был уже пятым дофином за время правления своего отца: у сыновей Карла VI, похоже, были большие проблемы с выживаемостью. Таким образом, в 1419 году ситуация во французской королевской семье сложилась аховая. Король сошел с ума, а в стране бушевала гражданская война, в которой только одна из двух фракций признавала сына короля законным наследником. Другая фракция хотела, чтобы наследником стал король Англии. Вдобавок ко всему король Англии вторгся в Нормандию и старательно ее оккупировал.

Ровно этим Генрих и занялся после Азенкура. Он ненадолго вернулся в Англию, чтобы насладиться овациями и подписать договор с самим императором Священной Римской империи Сигизмундом, согласно которому империя признавала его притязания на французский престол. Вот уж, должно быть, это было феерично. Безумные претензии Плантагенетов на власть во Франции, эта рискованная авантюра Эдуарда III, снискали одобрение со стороны самого большого босса Европы. Дурацкая идея о том, будто король Англии одновременно является законным королем Франции, сделалась общепринятой. Вспомните об этом, когда в следующий раз услышите, что все конспирологические теории из интернета будут непременно развеяны воздуходувкой разума.

В том же августе 1416 года младший брат Генриха Джон, герцог Бедфорд, разгромил франко-генуэзский флот в устье Сены. Эта победа сняла осаду с Арфлёра и обеспечила англичанам господство в Ла-Манше. В следующем году Генрих высадился в Нормандии и приступил к ее методичному покорению. Его тактика в корне отличалась от шевошé и зрелищных побоищ Эдуарда III и Черного принца: на этот раз речь шла об осадах и оккупации. Генрих намеревался захватить всю Нормандию и удержать ее. Французские власти, парализованные внутренним расколом, практически ничего не предпринимали, и к августу 1419 года армия Генриха уже стояла у ворот Парижа.

Именно в этот период Жан Бесстрашный, прибыв на экстренную дипломатическую встречу, получил удар в лицо арманьякским топором, а бургиньоны заключили союз с Генрихом. Череп Жана по каким-то странным католическим соображениям был сохранен монахами в Дижоне, и, когда сто два года спустя Франциск I, тогдашний король Франции (который – осторожно, спойлер! – не был в то же время королем Англии), приехал туда с визитом, они показали ему реликвию. Монах-экскурсовод, кем бы он ни был, указал на пробоину в черепе, оставленную топором, и сказал: «Сир, вот то отверстие, через которое англичане проникли во Францию».

Он был прав. Завоевательная деятельность Генриха набирала обороты, и в 1320 году был подписан Договор в Труа. Генриху достался настолько крупный куш, насколько вообще можно себе вообразить. Королем Франции его не провозгласили, но регентом и наследником престола он стал. Ему оставалось только дождаться, пока безумный король Карл окончательно деградирует, умрет от поедания собственных экскрементов, попытается взлететь с купола Нотр-Дама или выкинет еще какой-нибудь фокус, подкрепляющий вредные стереотипы о психбольных, – и вот тут-то он станет королем как Англии, так и Франции.

Кроме того, условиями договора предусматривалось, что он женится на младшей дочери Карла Екатерине Валуа, чтобы две королевские линии слились воедино – притом что все претензии Генриха на французский престол и так базировались на том, что их кровь уже изрядно перемешана. Итак, перед нами повторное кровосмешение, консервация генотипа, и без того запятнанного психическим заболеванием и предрасположенностью к преждевременной смерти. Господи Иисусе! Подождите, пока у них появится ребенок. То, что он оказался абсолютным ничтожеством, большим сюрпризом не стало.

Но это позже. А пока это счастливый конец Столетней войны, в которой Англия одержала победу, и, если вы хотите именно так помнить эту войну и весь отрезок средневековой истории, в котором Англия противостояла Франции, – а почему бы и нет? – я бы посоветовал вам перейти отсюда сразу к Эдуарду IV и не заморачиваться на тему того, почему другое его королевство, Франция, почти не упоминается.

История неостановима, как футбол. Футбол мне смотреть скучно, но я вполне восприимчив к очарованию институциональных триумфов. Когда «Ливерпуль» или «Манчестер Юнайтед» (обычно кто-то из этих двух) выигрывает какой-нибудь титул, проводит отличный сезон, бьет очередной рекорд, меня влечет к этой счастливой развязке. В этом есть ощущение праздника, это выглядит как кульминация. Часто это идет в одном комплекте с матчем, который принято называть «финалом».

Однако это не финал-финал. Они отмечают свой триумф, но затем, в следующем сезоне, начинают все сначала и, как правило, выступают чуть хуже. Для меня это портит весь сюжет. Меня часто посещала мысль, что, как только великий клуб выигрывает главный кубок, самое время его закрыть. Игроков и ресурсы можно распределить по другим командам. Осуществив свое предназначение, достигнув своего величайшего триумфа, он должен иметь право вознестись в спортивный рай, вместо того чтобы и дальше скитаться по земле, надеясь в лучшем случае повторить свой успех, но никогда не превзойти его. Я понимаю, что такое предложение встретит сопротивление со стороны владельцев клубов и болельщиков, но, если бы так было заведено с самого начала, думаю, это было бы здорово.

С точки зрения сюжета смерть Генриха V через два года после его величайшего триумфа была правильным шагом. Ему не пришлось разгребать последствия – проблемы, связанные с удержанием и закреплением своих завоеваний. Франция по-настоящему ему не принадлежала: арманьяки под предводительством дофина, который сам нацелился на то, чтоб стать королем Франции, по-прежнему владели большей частью страны и не собирались никуда исчезать.

Женившись в июне 1420 года на Екатерине, Генрих с победой вернулся в Англию. В начале 1421 года Екатерина была коронована и забеременела, проставив сразу несколько галочек в списке дел королевы-консорта. В июне того же года Генрих вновь прибыл во Францию, чтобы поправить ситуацию, возникшую после поражения и гибели его брата, герцога Кларенса, в битве с армией арманьяков. Следующий год Генрих провел в военных походах, постепенно общипывая владения дофина, пока не заболел дизентерией и не умер в августе 1422 года. В отличие от Эдуарда III, ему так и не довелось увидеть крах своих устремлений.

Насколько этот крах был неизбежен? Был ли у Генриха шанс преуспеть в создании долговечного сверхгосударства по обе стороны Ла-Манша в стиле Карла Великого? На первый взгляд, вряд ли. Эдуарду III это не удалось, а ведь он был королем высочайшего класса. С другой стороны, подход Генриха был совершенно иным. Он не просто опустошал Северную Францию, а завоевывал ее. Он нашел себе союзников в среде французской политики. Возможно, он не смог бы эффективно править одновременно Францией и Англией, но и это далеко не факт.

Впрочем, для Англии его успех вовсе не обязательно оказался бы хорошей новостью. Франция была гораздо более крупным, более богатым и более столичным государством, нежели Англия. Франция была модной и престижной – какое-то время там жили римские папы, что для той эпохи было довольно круто. Король Франции – более важный пост по сравнению с королем Англии, поэтому для единого правителя Франция, скорее всего, стояла бы на первом месте. Когда в 1603 году короли Шотландии из династии Стюартов унаследовали английский трон, они сразу же переехали в столицу более богатого и престижного из двух королевств. Царствование Стюартов в Англии ни в каком смысле нельзя назвать периодом правления шотландцев. Устойчивая ланкастерская монархия с центром в Париже вряд ли смогла бы долго оставаться англоцентричной.

Генрих VI никогда не видел своего отца, но если б даже и видел, то не смог бы его вспомнить. И не потому, что он был бестолковым, хотя он был бестолковым, а потому что, когда его отец умер, ему было всего восемь месяцев. Ситуация была далека от идеала: король Англии – младенец, а король Франции – психически болен и вот-вот умрет, после чего младенец станет королем еще и Франции. Кто вообще придумал эту систему?

Придумал ее Генрих V, и, к счастью, даже в предчувствии смерти у него было достаточно времени, чтобы как-то разрешить эту коллизию. И достаточно сил. Не уверен, что я сам, умирая от дизентерии, смог бы собраться с силами и позаботиться о… да хоть о чем-нибудь, кроме следующего мучительного похода на горшок. Ну так я и не ярый католик, а скорее агностик, поэтому, в отличие от Генриха, не очень-то убежден в том, что, попав в загробную жизнь, тут же получу нагоняй от святого Петра за то, что пренебрегал своими геополитическими обязанностями.

Генрих назначил старшего из оставшихся у него братьев – Джона, герцога Бедфорда, человека рассудительного и способного, – единоличным ответственным за ведение дел во Франции и продолжение войны с арманьяками. Своему более сумасбродному брату Хамфри, герцогу Глостеру, он поручил не столь единоличное руководство Англией и заботу о своем малолетнем сыне. То есть план-то существовал, но ситуация, как и всегда при несовершеннолетии короля, была весьма деликатной – а этому несовершеннолетию предстояло затянуться надолго, ведь король взошел на престол в нежном возрасте ноля лет.

Однако главный парадокс несовершеннолетия Генриха VI состоял в том, что это оказался самый успешный период его правления. В целом дела шли не то чтобы великолепно, но и не совсем провально. А вот остальная часть его царствования стала полной катастрофой. В самом начале для управления Англией был назначен регентский совет, и, несмотря на некоторые разногласия между Глостером и двоюродным дедом короля кардиналом Бофортом, власти в большинстве случаев принимали компетентные решения.

Странно, что никто не воспользовался возможностью оспорить право малолетнего короля на престол. Харизма Генриха V, похоже, развеяла все сомнения в легитимности династии Ланкастеров. По крайней мере, в Англии Генриха VI считали бесспорно законным королем. К выдающимся способностям ребенка это отношения не имело. Так получилось в силу того, что многие питали искреннюю преданность Генриху V и чувствовали, что его блестящее царствование, а следовательно, и вся его династия угодны Богу.

Ближе к концу правления Генриха VI вопросы о его легитимности вновь возникли, что возымело катастрофические последствия, но его поразительно стабильное несовершеннолетие показывает, что появления вопросов этих можно было избежать. Узурпация власти Генрихом IV ослабила монархию, но успехи Генриха V значительно смягчили нанесенный ущерб. Потребовалась вопиющая некомпетентность Генриха VI, чтобы вновь обнажить все эти раны. Будь он хоть вполовину порядочным правителем, сомнения в правопреемстве Ланкастеров, вероятно, никогда больше не возникли бы.

Страной, бесспорным королем которой Генрих точно не являлся, была Франция. Карл VI умер в октябре 1422 года, и предполагалось, что с этого момента Генрих стал ее королем, при этом сын Карла, тоже Карл, ранее называвший себя дофином, теперь считал себя королем Карлом VII. Ход событий подтвердил именно его правоту.

Хотя и не сразу. Герцог Бедфорд отлично справлялся с продолжением дела своего брата. В 1424 году он одержал ошеломляющую победу в битве при Вернёе, разгромив гораздо более многочисленную армию французов и шотландцев (которые к тому времени стали почти неразлучны с французами – отличная работа, Эдуард I!) и просто перебив их одного за другим. События продолжали складываться в пользу англичан до начала 1429 года, когда на сцене появилась Жанна д’Арк.

Мне кажется, Жанна д’Арк была причудливым воплощением неизбежного исторического процесса. Словно бы Бог, Судьба или Случай – великий режиссер-постановщик истории на небесах – почувствовал необходимость добавить в предсказуемый сюжет некий финт. У Англии не было ни сплоченного руководства, ни финансовых средств, ни международного влияния, достаточных для того, чтобы захватить и удержать Францию. Это было похоже даже не на змею, проглотившую баскетбольный мяч, а на лису, пытающуюся поймать и съесть бегемота. Положение Англии в любом случае должно было ухудшиться, но юная французская крестьянка, которой являлись святые и которая, облачившись в доспехи, встала во главе французской армии, пока дофин наблюдал за этим с выражением скептического недоумения, постепенно сменявшегося изумлением, – гораздо более увлекательный способ разыграть этот сюжет.

Если вы привыкли смотреть на историю преимущественно сквозь призму английских или британских интересов, фигура Жанны д’Арк вызывает определенный дискомфорт. Ее роль в событиях подчеркивает правоту Франции и неправоту Англии. Она – живой упрек недостойным и нереалистичным амбициям и по-настоящему может нравиться, только если смотреть на историю с французской точки зрения. Остается лишь махнуть рукой – «это их персонаж», – ну пусть себе развлекаются, нам-то что.

Но в то время англичане смотрели на вещи иначе. Проблема с личностями, олицетворяющими собой неотвратимые исторические процессы, заключается в том, что, в отличие от самих процессов, их можно убить. Именно это англичане с ней и сделали, после того как их бургундские союзники захватили Жанну в плен и передали ее в обмен на 10 тысяч турских ливров, что в пересчете на сегодняшние деньги составляет весьма кругленькую сумму.

Англичане вовсе не считали ее воплощением неотвратимого исторического процесса. Они полагали, что она просто назойливая дрянь, или, иначе говоря, еретичка. Ее признали виновной в ереси по решению крайне сомнительного суда с участием множества лояльных Англии священников. А затем, в 1431 году, ее сожгли на костре. Двадцать пять лет спустя приговор был отменен, а в 1920 году она была канонизирована. Такого рода траекторию посмертной римско-католической респектабельности можно назвать «Сэвил наоборот»[89].

Убийство Жанны по приговору суда никак не сказалось на возрождении национального духа и военных успехах французов. В 1429 году в ее присутствии в Реймсском соборе уже прошла коронация бывшего дофина королем Карлом VII. Это событие ускорило коронацию Генриха VI королем Англии в Вестминстере, которая состоялась в том же году, а в декабре 1431 года, несколько запоздало, он короновался королем Франции в Париже. Французских королей обычно не коронуют в Париже – это происходит в Реймсе, поэтому мероприятие выглядело неуместным, да и было, по сути, таковым. Вскоре десятилетний Генрих вернулся в Англию и больше никогда на французскую землю не ступал.

Английские неудачи следовали одна за другой. В 1435 году герцог Бедфорд умер, а бургиньоны перешли на другую сторону. В 1436 году французы отвоевали Париж. К 1449 году в руках французов вновь оказались Руан и большая часть Нормандии, а в 1453 году, после битвы при Кастийоне, под их натиском пала Гасконь. Эта территория находилась под властью королей Англии 299 лет. Но теперь все было кончено. У англичан остался только Кале.

Эта катастрофа стала для Генриха VI сигналом к потере рассудка. Как я уже говорил, его жизнь поразительно похожа на жизнь его деда по материнской линии и предшественника в роли недееспособного короля Франции – Карла VI. Но психический срыв Генриха был значительно менее динамичным, чем регулярные припадки его деда, и в то же время более своеобразным. Генрих впал в абсолютную апатию. Он просто замер, остановился, перестал общаться с другими людьми. Он погрузился в кататонический ступор, вызванный шоком от последнего поражения во Франции. Его приходилось кормить, мыть, переносить из комнаты в комнату. Без посторонней помощи он мог только дышать, и не более того.

Такая реакция довольно необычна, но, с другой стороны, она показывает, что понял-то он все правильно. Дела в его королевстве пошли сильно не в ту сторону, и психический срыв был, по крайней мере, признанием серьезности ситуации. Для него как для правящего монарха это был катастрофический провал, но, как ни парадоксально, его впадение в состояние, когда он, казалось, не понимал, что творится вокруг, стало одним из немногих признаков того, что он осознавал происходящее.

До этого момента он показал себя отвратительным королем. После смерти герцога Бедфорда в стране образовался вакуум власти. Бедфорд был по-настоящему хорош. Он действовал как король, и не в том смысле, что он зазнался: он уравновешивал конкурирующие интересы, храбро сражался и компетентно управлял делами. Люди доверяли ему, и без него никто толком не знал, что делать. Не было взрослого.

Поэтому они с надеждой взирали на короля, которому в 1435 году исполнилось всего тринадцать лет. То есть он тоже не был взрослым. Но он был коронован и помазан, и кто знает, вдруг ему досталась частичка магической, даруемой Богом харизмы и компетентности? В этом заключался шанс, и от этого зависела функциональность всей государственной системы. «Когда же мы сможем начать делать вид, что маленький Генрих способен справиться со своими обязанностями?» – задавались вопросом магнаты.

Ответ был – в 1437 году. Генриху исполнилось пятнадцать. Конечно, немного рановато, но, откровенно говоря, с этим еще можно было совладать. Отец его был ненамного старше, когда проявил себя умелым военачальником, командуя войсками в битве при Шрусбери. Эдуард III уже в подростковом возрасте продемонстрировал целеустремленность и способность быть политическим деятелем. Не исключено, обладай Генрих VI хоть какими-то королевскими дарованиями, он смог бы справиться с некоторыми задачами и в пятнадцать лет. Но у него их не было, поэтому он не смог. Чаемый день так и не настал.

Кто же мог стать тем неуловимым взрослым? Генрих возложил – типичная манера слабых королей – все свои надежды на фаворита: в данном случае – на Уильяма де ла Поля, графа Саффолка. Это вызвало негодование и ревность у других крупных магнатов, таких как герцог Глостер и Ричард, герцог Йоркский, что, в свою очередь, усилило зависимость де ла Поля от благосклонности короля, причем сам де ла Поль это прекрасно понимал. Необходимость защищаться от нападок озлобила его, и в 1447 году он выступил против Глостера, который стоял следующим в очереди на престол, но к тому времени по большей части отошел от общественной жизни. Де ла Поль добился его вызова в парламент по обвинению в государственной измене. Арестованный Глостер умер от инсульта до рассмотрения дела по существу.

В конце концов де ла Поль попал в опалу. В 1450 году выяснилось, что на переговорах о браке короля с Маргаритой Анжуйской (бракосочетание состоялось в 1445 году) он согласился на передачу графства Мэн Карлу VII. На тот момент это была катастрофическая новость, ведь Англия и так постоянно теряла свои континентальные территории, и кончилось все тем, что парламент приговорил его к смертной казни, которую, правда, по воле короля заменили изгнанием. Однако корабль, перевозивший его в заморскую ссылку, был перехвачен группой вооруженных людей, которые все-таки казнили его.

Пусть Генрих толком и не правил, но его странный и затяжной ступор 1453 года сам по себе представлял проблему. Правящие клики, группировавшиеся вокруг его неуклюжей и пугливой фигуры, – сначала клика де ла Поля, а затем Эдмунда Бофорта, герцога Сомерсета, – не имея другой поддержки, опирались на сознательное согласие короля. Короли пользовались большим авторитетом, и, если эти министры не имели возможности сказать: «Итак, Ваше Величество, давайте сделаем вот что» – и выжать в ответ хотя бы робкое «да», их власть лишалась легитимности. Они очень долго надеялись, что он придет в норму, и пытались добиться от него хоть каких-то признаков жизни – шевеления пальцем ноги или отрыжки, – чтобы определиться с решениями по таким вопросам, как, например, кандидатура следующего архиепископа Кентерберийского, но безрезультатно. Это было немного похоже на историю с осьминогом, которого посадили предсказывать результаты чемпионата мира по футболу, разве что осьминог выглядел значительно более динамичным.

Нужно было что-то делать. Дети у монарха отсутствовали, хотя королева уже была беременна, а следующим в очереди на престол стоял Ричард, герцог Йоркский. Годился ли он, чтобы стать тем самым взрослым, которого все искали? Ему был сорок один год, и после смерти Бедфорда он командовал английскими войсками во Франции. Возможно, он мог бы им стать. По крайней мере, на это надеялись. После некоторого количества охов и вздохов – после того, как королева родила здорового мальчика, которого король, пребывавший в своем странном трансе, никак не мог даже признать, – герцога Йоркского назначили лордом-протектором королевства.

Йорк. Вам это о чем-нибудь говорит? Я имею в виду не принца Эндрю – эта история ужасна по-своему. Йорк, о котором идет речь, – это тот самый герцог, о котором я уже как-то упоминал: он переименовал себя в Плантагенета, чтобы подчеркнуть свое королевское происхождение. Происхождение на самом деле было весьма королевским – он был прямым потомком предыдущего герцога Йорка, сына Эдуарда III и младшего брата Джона Гонта, а также герцога Кларенса, еще одного сына Эдуарда III и старшего брата Джона Гонта. Эта запутанная, скучная и почтенная родословная послужит импульсом для множества событий, в ходе которых в течение последующих нескольких десятилетий погибнет немалое число людей.

Конкретная причина их убийства называется Войной двух Роз. Она развернулась между Белой розой, представляющей Йорков, и Алой розой, представляющей Ланкастеров. Если вы не хотите знать, кто выйдет из нее победителем, избегайте смотреть на футболку сборной Англии по регби в течение следующих нескольких минут. Розы сами по себе не могли сражаться – они столь же бездеятельны, как и вялый король Генрих. Тем не менее их колючки в состоянии пустить кровь, а аристократия была полна колючек.

Историки скажут вам, что на самом деле эту войну нельзя называть Войной Роз, но это смешно, потому что, как ни крути, именно так она и называется. Они имеют в виду, что ни в ту эпоху, ни еще долгое время спустя она не называлось Войной Роз, и они очень сильно преувеличивают значение этого факта. Использовать современную событиям терминологию вовсе не обязательно. Древние египтяне не называли пирамиды пирамидами, но это не значит, что пирамиды ими не являются.

Итак, эта война (или войны – иногда используется множественное число, потому что боевые действия шли с перерывами) велась между двумя фракциями королевской семьи: одну возглавлял герцог Йоркский, а номинальным предводителем другой был король Генрих, принадлежавший к дому Ланкастеров, а также королева Маргарита. Плюс к ним примкнула целая группа людей, имевших отдаленные королевские корни и желавших казаться более королевскими, чем то было на самом деле. Это всевозможные потомки – разной степени легитимности – Джона Гонта (который, напомню, был герцогом Ланкастерским), и большая часть из них носила фамилии Бофорт или Тюдор.

Готов поспорить, что последнее слово вы где-то уже слышали, даже если к Йорку вы остались глухи. Да, к этому моменту Тюдоры уже вовсю ерзали, ожидая своего выхода на историческую сцену. Это произойдет совсем скоро и позволит мне завершить эту книгу их эпохой, которой и без того посвящено немало телеэфира. Это будет забавно и даст вам возможность вспомнить знакомый стишок: «Разведена, обезглавлена, умерла. Разведена, обезглавлена… и снова здравствуйте!»[90] Но сначала нужно разобраться с Войнами Роз. О них снято меньше телепередач – возможно, потому, что это крайне запутанная история, в которой отсутствует внятная сюжетная линия.

Зато Шекспир часто использовал эти войны в качестве материала для своих пьес и обращался с ним куда как ловко – ну так он, как известно, был очень хорошим писателем. При этом по полной программе использовать истории про Тюдоров он не мог – потому что всю первую половину его карьеры те находились у власти и проявляли крайнюю обидчивость, если только их не описывали в настолько приторно льстивой манере, что смотреть на это было бы невыносимо для любого, чья фамилия не Тюдор. В конце жизни он стал соавтором пьесы о Генрихе VIII – в то время страной правили Стюарты, так что это сошло ему с рук, – но шедевром эту пьесу не назовешь. Полагаю, создателю Фальстафа было непросто писать об эпохе, когда королем был этот визгливый, много пьющий толстяк. Это нарушает гармонию мира – примерно как Дэл Бой, внезапно ставший миллионером[91].

Итак, приступим к делу. Вернемся в 1454 год, когда Ричард, герцог Йоркский, только что назначен лордом-протектором королевства: на тот момент он ничем не выдавал своего стремления стать королем, несмотря на то что в очереди на престол его обошел недавно родившийся королевский ребенок, которого самый главный королевский ребенок, Генрих, в силу своей невменяемости, просто не заметил.

Йорк управлял страной довольно разумно, хотя и не смог удержаться от ареста Эдмунда Бофорта, герцога Сомерсета, которого посадили в Лондонский Тауэр. Сомерсет руководил государством с тех самых пор, как де ла Поль сложил голову в своих морских путешествиях, и Йорк считал его изменником и мерзавцем, который подвел короля и королевство. Набор претензий оставался все тем же – как в старые добрые времена, до узурпации Генриха IV: все сводилось к тому, что королю-де «давали плохие советы», что его «обманули» или «предали», – а мысль о том, что нужно просто избавиться от него и поставить другого короля, еще не вернулась в повестку дня.

Перематываем чуть-чуть вперед: Генриху становится лучше. Ура? Нет. Пока он не мог двигаться, вреда от него было меньше. Но начиная с Рождества 1454 года он снова на ногах – и опять принялся портить все что можно. Однако с этого момента его все сильнее опекала/направляла/контролировала королева. Судя по всему, она искренне его любила, но в то же время ей очень хотелось, чтобы их сын а) унаследовал трон и б) не был убит. Несмотря на сноровку и решительность, проявленные ею в достижении этой цели, она потерпела неудачу по обоим пунктам.

Как только король достаточно поправился, чтобы приступить к самостоятельному приему пищи и вновь зациклиться на своих планах относительно Итонского колледжа (который – если вы ищете еще одну причину его не любить – сам он и основал), королева Маргарита захватила Йорк и выпустила Сомерсета из тюрьмы, чтобы тот вновь встал у руля. Прежняя команда Генриха вернулась к государственным делам, а Йорк отправился на север, где принялся плести интриги в компании своих союзников Невиллов.

Невиллы были прекрасной парой. Их обоих звали Ричард Невилл, и один был отцом другого. Отец был графом Солсбери, а сын – графом Уориком, и обоих это вполне устраивало. Вопреки географическому расположению соответствующих графств, главной их опорой был север Англии, где они соперничали с Перси за звание самых важных аристократов региона. Йорк и Невиллы (звучит как название музыкальной группы 1950-х годов) начали собирать армию, и власти запаниковали.

В мае 1455 года встревоженный Сомерсет объявил о проведении большого совета в Лестере и созвал всех, включая Йорка и Невиллов, которым было строго-настрого предписано вести себя прилично. Но они не подчинились. Они перехватили короля по дороге, в Сент-Олбансе, где произошло вооруженное столкновение – нечто среднее между небольшим сражением и крупной потасовкой. Сомерсет был убит, как и Генри Перси, 2-й граф Нортумберленд (извините за использование порядкового номера, но из девяти Перси, которые были графами Нортумберлендскими в период, охватываемый этой книгой, восемь носили имя Генри – седьмого же звали Томас!). Йорк и Невиллы остались довольны, а короля схватили и доставили обратно в Лондон.

Йорк по-прежнему заявлял, что не собирается быть королем, и торжественно передал корону Генриху. Смысл жеста был следующим: «Ты можешь оставаться на троне, но делами, с твоего позволения, буду управлять я, потому что ты полный идиот». Однако человеком, который действительно стал управлять делами, оказалась королева Маргарита – далеко не идиотка и вдобавок страстная ненавистница Йорков, – поэтому их фракцию постепенно оттеснили на второй план, и они вновь принялись плести интриги.

Мы дошли до 1459 года, когда в Ковентри был созван парламент, но Й. & Н. туда не пригласили, потому что никто не был настроен на дискотеку. Нет, не поэтому. Причина в том, что целью парламента было принять «билли об опале» – такие указы, по которым человек объявлялся преступником без суда. Можете не сомневаться, Суэлла Браверман рано или поздно попытается вернуть эту практику[92]. Й. & Н. бежали из страны: Йорк отправился в Ирландию, а Невиллы – в Кале. Но летом 1460 года Невиллы вернулись с армией, нанесли поражение королевским войскам в битве при Нортгемптоне и захватили Генриха в плен. Королеве Маргарите удалось спастись.

В сентябре Йорк вернулся из Ирландии, но уже немножко другим. С этого момента он начал называть себя Плантагенетом. Он прибыл под гербом своего предка, герцога Кларенса, сына Эдуарда III. Попытки править в обход глупого короля ни к чему не привели, и ему это надоело. На заседании парламента в октябре он заявил примерно следующее: «Да, я признаю, что собираюсь стать королем. Хоть убейте».

И они это сделали. Два месяца спустя. Он напрасно дал сражение – его последний отчаянный жест до сих пор напоминает миллионам о цветах радуги[93]. В сражении при Уэйкфилде 30 декабря армия Ланкастеров под предводительством герцога Сомерсета (сына того, кто погиб при Сент-Олбансе) разгромила войска, которыми командовали Йорк и старший Ричард Невилл. Йорк погиб в бою, а Невилл, которому удалось бежать, был той же ночью обнаружен – и обезглавлен.

Нет. Никоим образом. Открытое заявление Ричарда о своих притязаниях на трон коренным образом изменило цели йоркистов. После триумфов Генриха V политическая нация изо всех сил пыталась делать вид, будто королевский престол неприкосновенен. Легитимность Генриха VI, идея о том, что право на корону даровано ему Богом, не подвергалась сомнению на протяжении всего его несовершеннолетия и последовавшего за ним немощного царствования. Несмотря на его неудачи во Франции, крах правопорядка, целый год с небольшим, когда он представлял собой всего лишь бесформенную жующую массу, и даже больше. Но билль об опале против Йорка стал последней каплей. Никто не забыл о том, как поступил Генрих IV. Он просто взял и сверг короля. Начиная с 1399 года у каждого магната в голове крутилась эта мысль: если дела пойдут совсем плохо, мы сможем это повторить. В этом и состоял теперь план йоркистов.

И у них появился новый кандидат: сын Ричарда Эдуард – лихой восемнадцатилетний юноша, чертовски хорошо владевший искусством боя. 2 февраля 1461 года в битве при Мортимерс-Кросс в Херефордшире армия Эдуарда разгромила ланкастерские войска под командованием некоего Оуэна Тюдора и его сына Джаспера Тюдора, графа Пембрука.

Кто все эти люди? Что ж – Оуэн был валлийским дворянином, прославившимся тем, что в 1428 году тайно женился на матери Генриха VI Екатерине Валуа. У них родилось потомство: Эдмунд, Джаспер, участвовавший в битве, и еще пара менее значимых для исторического процесса детей, и все они были единоутробными братьями и сестрами Генриха VI, что существенно отличало их от большинства отпрысков валлийской знати. Я представляю Оуэна этаким обаятельным парнем, кем-то вроде Ричарда Бёртона[94]. Эта битва стала финалом его переменчивой карьеры – он попал в плен и был обезглавлен в Херефорде, – но не карьеры Тюдоров.

Джасперу удалось уцелеть. Что еще важнее, старший сын Оуэна Эдмунд, граф Ричмонд, до своей смерти в 1456 году успел жениться на леди Маргарет Бофорт, дочери и племяннице герцогов Сомерсетских, и зачать с ней ребенка. В 1457 году она родила сына по имени Генрих, в жилах которого тек весьма необычный коктейль из королевской крови: помимо Тюдоров из Уэльса, он был прямым потомком французского дома Валуа по линии своей бабушки, вдовствующей королевы Англии, а также английского дома Плантагенетов по линии Бофортов, которые происходили от Джона Гонта. Все это может показаться слишком дотошным выпуском «Родословной семьи», но, в отличие от происхождения Дэнни Дайера, это в какой-то момент сыграет важную роль[95].

Однако момент этот настанет позже. Пока же победоносный Эдуард направился в Лондон на соединение с младшим Ричардом Невиллом, графом Уориком, который только что потерпел поражение во второй битве при Сент-Олбансе, потеряв при этом Генриха VI. Генрих всю битву просидел под деревом, распевая песни, а теперь вернулся к жене. Нимало не смущенный этой неудачей, 4 марта 1461 года Эдуард провозгласил себя королем.

Теперь их было двое. Вот черт!

Несмотря на появление нового короля, старый никуда не делся. Он по-прежнему пел, молился и целовал свою жену. Поэтому начало правления Эдуарда вряд ли можно назвать приятным, уверенным новым стартом. Как и в случае с коронацией Генриха VI в Париже, состоявшейся после коронации Карла VII в Реймсе, это выглядело скорее политической декларацией, заявлением о намерениях, но не свершившимся фактом. Удастся ли Эдуарду утвердить свое владычество в Англии – или все будет как у Генриха во Франции?

Да, удастся. 29 марта 1461 года Эдуард одержал победу в битве при Таутоне в Йоркшире – самом масштабном и кровопролитном сражении на английской земле. Генрих VI и королева Маргарита присутствовали там, но сумели бежать в Шотландию со своим маленьким сыном (которого тоже звали Эдуардом и который, по их мнению, был принцем Уэльским). Если не считать этой досадной мелочи, битва стала решительным триумфом Эдуарда Йоркского, и очень много высокопоставленных ланкастерцев сложили свои головы на поле боя.

Казалось бы, на этом Война Роз должна была закончиться. Однако ж, увы, – она не закончилась. Эта война напоминает процесс распутывания очень длинной гирлянды елочных фонариков. Не успеешь размотать один отрезок и перейти к следующему, как на первом тут же появляются новые запутанные узелки.

Ближайший из них выглядел так: Эдуард тайно женился на женщине, которая была значительно ниже его в социальном плане. Конечно, она все равно была аристократкой, но он-то был королем, и по сравнению с ним ей явно недоставало аристократичности. Зато по части красоты все у нее было в полном порядке. Ее звали Елизавета Грей (урожденная Вудвилл), и она была вдовой человека, погибшего в битве при Сент-Олбансе, причем сражался он на стороне Ланкастеров. Так что они во всех отношениях были крайне неподходящей парой.

Эдуард держал свой брак в секрете, потому что знал, что это вряд ли понравится Ричарду Невиллу, графу Уорику. Королям не полагалось жениться на своих подданных просто потому, что те им приглянулись, или даже если между ними случалась любовь, или при любых других условиях. Выбор супруги короля являлся важным инструментом дипломатии, а Эдуард растратил этот ресурс из-за внезапно вспыхнувшей страсти. Невилл пытался укрепить союз с Людовиком XI, новым королем Франции, добившись женитьбы Эдуарда на свояченице Людовика. Когда в октябре 1464 года он узнал, что четырьмя месяцами ранее король женился на простолюдинке, он пришел в ярость.

Брачные перспективы Эдуарда были не единственным исчерпаемым ресурсом, монополизированным Елизаветой Грей. Она также значительно сократила то количество титулов, почестей, должностей и привилегий, на которые мог рассчитывать Уорик с приятелями, – буквально принуждая Эдуарда проявлять благосклонность к своей собственной многочисленной и бедной родне.

То, что изначально все это совершилось за его спиной, несомненно, еще больше бесило Уорика. Какая глупость, какое проявление трусости – поступить таким образом! Но сам Эдуард не был ни глупцом, ни трусом, и эта его тщетная и далеко не безупречная уловка напоминает нам о том, что, в сущности, он был еще ребенком. Именно так его оценивал Уорик – как молодого сына своего давнего союзника Ричарда Йоркского, которому он помог взойти на престол. Грядущие поколения запомнят Уорика под прозвищем делатель королей. Ему казалось, что он уже посадил на трон одного короля, Эдуарда. Ближе к середине 60-х годов XV века он пришел к выводу, что в любой момент может повторить этот трюк с кем-нибудь еще.

Возможно, как раз эта мысль крутилась в голове Уорика в 1465 году, когда он конвоировал Генриха VI в Лондонский Тауэр. Глуповатый старый король уже больше года скитался по северу Англии, отлеживая себе бока в замках различных своих сторонников, – с тех самых пор, как Ланкастеры в прошлом мае потерпели еще одно поражение в битве при Хексеме. Но хоронить Ланкастеров было рано: королева, жена Генриха, и их сын по-прежнему находились на свободе во Франции, заискивая перед тем самым королем, с которым Невилл собирался заключить брачный союз.

Новый этап Войны Роз начался благодаря Невиллу. Он объединился с Джорджем, герцогом Кларенсом, одним из младших братьев Эдуарда, который считал, что его персоне уделяют недостаточно внимания по сравнению с родственниками Эдуарда со стороны жены. В 1469 году Кларенс женился на дочери Невилла Изабелле, после чего они вдвоем подняли восстание, разгромили королевскую армию в битве при Эджкот-Мур в июле того же года, заточили Эдуарда IV в замок Мидлхем и казнили парочку Вудвиллов.

Делателю королей представился отличный шанс посадить на трон еще одного короля, но он его упустил. То есть он попытался – но ничего не вышло. Будем надеяться, что Кларенс сказал на это: «Ничего страшного, такое случается – наверное, ты просто устал». В королевстве меж тем люди по большей части склонялись к тому, что есть только два возможных короля: Генрих VI и Эдуард IV. К сожалению, оба они сидели за решеткой. Такая ситуация не могла долго длиться, поэтому Невилл освободил одного из них – Эдуарда, который затем некоторое время продолжал править. Можете сами вообразить, что там была за атмосфера.

Непрочное перемирие какое-то время сохранялось, но Уорику и Кларенсу приходилось нелегко. Например, Эдуард заменил Джона Невилла, младшего брата Уорика, на Генри Перси в качестве графа Нортумберлендского. Перси ранее был (4-м) графом Нортумберлендским, но их семью лишили титула за то, что они поддерживали Ланкастеров – Генри Перси, 3-й граф, погиб, сражаясь за Генриха VI в битве при Таутоне. Когда графство в 1465 году перешло к Джону Невиллу, это стало большой победой для Невиллов в их борьбе с Перси за звание крупнейших магнатов севера. И точно так же восстановление Перси в звании Эдуардом в 1470 году было типичным для XV века способом послать Уорика куда подальше.

Поэтому в марте 1470 года Уорик и Кларенс вновь подняли восстание, но толку от него было мало, так что в итоге они оба бежали во Францию. Король Франции Людовик XI, желая, чтобы паралич Англии из-за гражданской войны продолжался как можно дольше, свел их с королевой Маргаритой Английской, которая вначале отнеслась к ним холодно, но затем разглядела свой шанс, и все они объединились.

В сентябре Уорик и Кларенс высадились в Девоне, а Джон Невилл выступил с севера. Эдуард IV оказался в ситуации войны на два фронта и вместе с еще одним своим братом – Ричардом, герцогом Глостерским, – бежал во Фландрию. Уорик взял власть в Англии и, поскольку ему никак не удавалось сделать нового короля, пустил в дело уже существующего. Он восстановил Генриха VI на престоле.

Я все понимаю и дико извиняюсь. Кажется, мы застряли.

У слова set, как известно, имеется больше разнообразных значений и способов употребления, чем у любого другого слова в английском языке. Оно работает на износ, без продыху. Чего не скажешь о слове readeption. Readeption означает просто «восстановление на троне» и используется исключительно тогда, когда речь заходит о Генрихе VI. Ничья другая реставрация – а их за минувшие столетия было немало – не называется readeption. Это особое слово, обозначающее период, когда Генрих VI спустя девять с половиной лет после своего свержения на какое-то время вновь стал королем.

На большинство людей это событие произвело удручающее впечатление. В случае йоркистов причины очевидны. Обычным же людям просто до смерти надоела гражданская война. Для самого Генриха VI это означало лишь дополнительный стресс. И самое главное – это удручает нас с вами, ведь нам казалось, что мы движемся дальше, разве нет? Генрих был кошмарным королем, и его пребывание на троне обернулось катастрофическими последствиями. Напряжение постоянно нарастало, пока его наконец не свергли. Это было трагично и отвратительно, но, подобно сильной рвоте после нескольких часов страшного недомогания, оказалось к лучшему. «Лучше снаружи, чем внутри»[96] – справедливая оценка взаимоотношений Генриха VI с властью. А «лучше внутри, чем снаружи», на мой взгляд, наилучшим образом характеризует его взаимоотношения с Лондонским Тауэром. Возможно, это не совсем честно по отношению к бедному сумасброду, но всякий раз, когда ему выпадала возможность свободно разгуливать по стране, он, подобно потерявшейся пчелиной матке, становился эпицентром множества потенциально угрожающих событий – вокруг него с жужжанием собирались войска и сторонники, жаждущие сразиться с йоркистами.

Этот небольшой эпилог катастрофического правления Генриха VI напоминает мне о «Ста днях» Наполеона, когда через девять месяцев после поражения, свергнутый, опозоренный и сосланный на крошечный остров Эльба император вернулся во Францию, без труда подчинил себе всю страну – и возобновил войну. Изможденной Европе пришлось вновь собраться с силами и победить его еще раз. А еще это похоже на ситуацию 1930-х годов, когда последний китайский император, вынужденный за пару десятилетий до этого отречься от престола, был поставлен во главе марионеточного японского государства Маньчжоу-Го. И, что самое мрачное, это наводит на воспоминания о последних пятнадцати минутах «Мэверика» (Maverick) – посредственного фильма 1994 года с Мелом Гибсоном. Когда я смотрел его с друзьями в университете, его несколько ложных финалов сопровождались для меня нарастающим осознанием того факта, что сейчас пабы закроются и мы останемся несолоно хлебавши.

Новый ланкастерский режим во главе с Уориком просуществовал недолго. Генрих был еще более жалкой фигурой, чем прежде. Он бродил там и сям в грязных старых лохмотьях, едва понимая, что происходит вокруг. Всем заправлял Уорик, но большинство ланкастерцев, поддержавших проект «восстановления на престоле», ненавидели его за то, что он был главным организатором их поражения десятью годами ранее. Королева с сыном еще не успела добраться до Англии, а режим уже начал трещать по швам. Крушение произошло вскоре после возвращения Эдуарда IV из Фландрии с армией.

В марте 1471 года он высадился в Англии, в апреле разгромил и убил Уорика в битве при Барнете, а в мае в битве при Тьюксбери нанес поражение королеве и ее сыну, прибывшим с еще одной армией. В этой битве погиб ланкастерский принц Уэльский, другой Эдуард, а королева Маргарита, сломленная смертью сына, была отправлена в Тауэр, куда опять водворили также и Генриха VI. Они едва успели заново познакомиться друг с другом, прежде чем 21 мая его убили – почти наверняка по приказу Эдуарда IV и, вполне вероятно, при собственноручном участии его брата Ричарда, герцога Глостера.

Не стоит слишком плохо думать об Эдуарде в связи с убийством Генриха. По меркам той эпохи он проявил сдержанность, не придушив его гораздо раньше, сразу после пленения. Генриху было позволено прожить гораздо дольше, чем Эдуарду II или Ричарду II, предыдущим свергнутым средневековым монархам, – но так получилось потому, что убивать его не имело особого смысла, пока был жив его сын и наследник. Несовершеннолетний сын Маргариты представлял для йоркистов более насущную угрозу, чем бедняга Генрих.

Однако главная новость состояла в том, что в лице Эдуарда IV Англия обрела того самого взрослого, в поисках которого мыкалась почти четыре десятилетия с момента смерти герцога Бедфорда. Эдуард оказался способным королем и правил вполне разумно до своей собственной внезапной смерти в 1483 году. Важным его достижением был сбалансированный бюджет, реализовать который ему удалось посредством ряда рациональных экономических мер, таких как остановка гражданской войны и отказ от попыток завоевать Францию.

Впрочем, для проформы ему все же требовалось предпринять одну такую небольшую попытку, поэтому летом 1475 года он высадился в Кале. Но когда его союзник, герцог Бургундский, не явился ему на помощь, Людовик XI предложил Эдуарду сделку, и тот с готовностью ее принял. По Договору в Пикиньи Людовик выплачивал Эдуарду некоторую сумму денег, а Эдуард соглашался убраться восвояси и на некоторое время забыть о своих претензиях на французский престол.

Эдуард был талантлив, высок, статен, ладен, харизматичен и относительно мудр – по крайней мере, в том, что касалось государственных дел. Его несомненная военная доблесть – качество, благодаря которому он сумел утвердиться на троне, – давала ему право не превращать Англию в ведущее войну государство. Он позволил миру и процветанию постепенно вернуться в страну. Кажется, сейчас самое время сосредоточиться на множестве малоинтересных вещей, в которых он преуспел, но проблема в том, что они не имеют большого значения, потому как вскоре после его смерти все его добрые начинания пошли прахом.

Если бы история 80-х годов XV века сложилась иначе, он смог бы стать фигурой, подобной Генриху II или Эдуарду I, и положить начало совершенно новому этапу в истории своей династии. Он растил двух здоровых, законных наследников мужского пола, да и сам находился в расцвете сил. Ни у кого другого не было лучших династических притязаний на трон – те, кто когда-то мог их иметь, уже умерли. Остатками ланкастерцев предводительствовали Тюдоры, вся королевская кровь которых досталась им по женской линии и к тому же была разбавлена кровью сексапильного валлийца, которому удалось завоевать расположение вдовы Генриха V.

Единственной серьезной слабостью Эдуарда были его слабости. Его плотские слабости: страсть к еде, вину и сексу. Его влечение к Елизавете Вудвилл, которая отказывалась с ним спать, если он не женится на ней, стало причиной самой серьезной ошибки, которую он совершил в первой половине своего правления и из-за которой на какое-то время лишился трона. В 1470-е годы последствия стали более предсказуемыми, и крепкий воин образца тысяча-четыреста-шестидесятых из-за возраста и отсутствия необходимости скакать на коне в бой постепенно превратился в толстяка, не чуравшегося принимать рвотное, чтобы его вытошнило и можно было заново набить брюхо. Все стало выглядеть как-то дрябло и слишком по-римски.

Похоже, это не повлияло на способность Эдуарда принимать взвешенные политические решения и не ослабило его ум, а вот здоровье его с неизбежностью пошатнулось. Когда в марте 1483 года, в возрасте чуть более сорока лет, он внезапно и серьезно заболел, оснований подозревать что-то неладное не было, хотя кое-какие подозрения, конечно, возникали. Для современных медиков это стало бы тревожным звоночком. В конце же XV века это предвещало вечный сон. У него осталась пара недель на то, чтобы привести дела в порядок и утвердить своего юного сына Эдуарда, принца Уэльского, в качестве наследника. Затем, 9 апреля, он умер.

Короля Эдуарда V не было. Он должен был быть, но его не было. Мальчику, которому предстояло им стать, исполнилось всего двенадцать лет, когда умер его отец, король Эдуард IV. Его провозгласили королем, многие магнаты присягнули ему на верность, а затем его отвезли в Лондонский Тауэр.

Такое начало предвещает мало чего хорошего, но тут нужно учитывать, что Тауэр был не просто тюрьмой, а королевским дворцом и неплохим местом, где юный Эдуард мог бы спокойно подготовиться к коронации. И все же оказалось, что зловещим было не только начало. Эдуард так никогда стен Тауэра и не покинул. Его и его младшего брата Ричарда, герцога Йоркского, в последний раз видели играющими там летом 1483 года, вскоре после того, как их дядя, которого тоже звали Ричард, был коронован королем.

Эдуарда с его братом прозвали «тауэрскими принцами», и где-то во второй половине 1483 года они были убиты – вероятно, по приказу их дяди. Что именно произошло, навсегда останется загадкой, поэтому этот случай, в котором проявилась жестокость породившего их мира, привлек к себе темную сторону человеческого воображения.

Одна из причин повышенного внимания к «Т.П.» кроется в том, что следующей династией стали Тюдоры. Тюдорам требовалось демонизировать свергнутого ими короля, и идея сделать акцент на том обстоятельстве, что тот убил своих племянников, один из которых был законным наследником трона, пришлась как нельзя кстати. Именно поэтому, когда королем стал сын Генриха VIII Эдуард, его назвали шестым, а не пятым коронованным носителем этого имени (за вычетом трех англосаксонских Эдуардов, которых привычно игнорируют, как я не устаю повторять). Они оставили место для убитого юного Эдуарда, чтобы подчеркнуть, насколько отвратительной была монархия до воцарения Тюдоров.

Эдуард V – не единственный правитель, который никогда не правил. На память приходят король Людовик XVII и император Наполеон II, оба из Франции. Их условное царствование также стало элементом в механизме легитимации последующих монархов. Людовик XVII был сыном Людовика XVI, правившего Францией, когда там разразилась Французская революция, в ходе которой он был казнен. Но когда младший брат Людовика XVI, тоже по имени Людовик, после Наполеоновских войн был усажен на трон, он объявил себя Людовиком XVIII – в пику революционной республике. Он хотел сказать, что его маленький племянник, умерший в тюрьме через два года после казни короля, тоже был настоящим королем, хотя с ним и обошлись дурно.

Когда в 1852 году племянник Наполеона и прожженный авантюрист Луи Наполеон Бонапарт решил вместо президента Франции стать ее императором, он провозгласил себя не Наполеоном II, а Наполеоном III, тем самым как бы признавая, что до него должен был править сын первого Наполеона, если бы на тот момент во Франции сохранялась империя. Включение в нумерацию правителя, который никогда не правил, равносильно заявлению о том, что монархия – это нечто большее, чем просто личность конкретного обладателя власти. Наряду с коронацией и помазанием это элемент притязаний на дарованную свыше легитимность, посредством которой правители в золотых головных уборах стремятся минимизировать сомнения в своем властном статусе.

Ни один аспект царствования Ричарда III невозможно обсуждать без того, чтобы не упомянуть Тюдоров. В этом отношении они одержали над ним еще более безоговорочную победу, чем в битве при Босворте. Эта битва, состоявшаяся в 1485 году, ознаменовала конец Войны Роз (ура!) – Генрих Тюдор разбил и убил Ричарда III, утвердив на троне династию Тюдоров, которая оставалась у власти на протяжении 118 лет.

Весь абзац – сплошные спойлеры, но без него никак нельзя обойтись, а все из-за тюдоровской пропаганды. На наши представления о Ричарде и связанные с ним события неизбежно влияют их итог и последствия. Об этом уже шла речь: права Тюдоров на престол по крови были весьма шаткими. Понятие первородства, гарантированной передачи короны от отца к сыну, никогда не попиралось столь откровенно, как в тот момент, когда Генрих перехватил трон, принадлежавший его троюродному дяде.

В оправдание факта похищения им короны Генрих предлагал сразу несколько объяснений, что уже само по себе изобличает сомнительность его притязаний. Человеку, оправдывающемуся за некий неприглядный поступок, лучше всего придерживаться одной линии: «Я опоздал из-за ужасных пробок» или же «Я не могу прийти, потому что у меня прихватило брюхо». Это звучит правдоподобно. Но когда вы говорите: «Я вынужден отменить встречу, потому что у меня крутит живот, на железной дороге забастовка, а моя сестра вот-вот родит», все это выглядит чем дальше, тем подозрительнее.

Не менее подозрительными были и замысловатые оправдания Генриха за свержение Ричарда, и звучали они примерно следующим образом: 1) Ричард узурпировал престол у своего племянника (четвероюродного брата Генриха), который должен был унаследовать его после смерти Эдуарда IV; 2) Ричард был душегубом и приказал убить своих племянников; 3) и даже после их смерти он не должен был стать королем, потому что сын его старшего (хотя к этому времени уже осужденного и казненного) брата Кларенса – Эдуард, граф Уорик, – находился ближе в очереди на престол, поэтому королем должен был вначале стать он; 4) за исключением того, что это не так, потому что на самом деле королем все равно должен быть Генрих Тюдор, поскольку он является прямым потомком Джона Гонта, как и Генрихи IV, V и VI, и именно он – законный ланкастерский претендент. И, наконец, 5) Генрих должен быть королем еще и потому, что его бабушка была матерью Генриха VI – давайте учтем и это обстоятельство. То есть у Генриха Тюдора была масса причин быть королем, при этом ни одна из них не выглядела достаточно веской.

Именно поэтому Тюдоры так напирали на то, до какой степени недостойным выглядело предыдущее правление. Жизненно важным было подчеркнуть, что Ричард узурпировал власть у своего племянника и впоследствии убил его – ведь это и показывало, каким же ужасным человеком был Ричард, и служило удобным прецедентом убийства монарха и захвата трона. Это можно либо развернуть в сторону «Он сделал то-то и то-то, поэтому он не заслуживал быть королем», либо же – подать как «Предыдущий король все это сделал, так почему мне нельзя?».

То, что Тюдоры всеми силами старались выставить Ричарда III в дурном свете, давно и хорошо известно. Даже слишком хорошо. В наше время кое-кто настолько перевозбудился, что даже поспешил сделать противоположный вывод: на самом деле Ричард был замечательным человеком. И горба у него не было – это все выдумка Тюдоров и Шекспира. Разумеется, дело не в том, что горбуны не могут быть милыми людьми, хотя Тюдоры-то считали именно так, потому как сами были отвратительными негодяями. А значит, вероятно, это они сами убили тауэрских принцев, а никакой не Ричард.

Предположение довольно смелое. Однако достойная сожаления проблема, суть которой состоит в том, что нельзя верить всему, что тебе говорят, не решается за счет того, что ты начинаешь верить в полную противоположность. Мы не знаем наверняка, кто убил принцев в Тауэре – и даже были ли они вообще убиты, – но косвенных улик против Ричарда гораздо больше, чем против Генриха Тюдора или кого-либо из его сторонников. Кроме того, даже если Ричард их не убивал, он все равно узурпировал трон, так что он в любом случае никак не Махатма Ганди. Он совершенно точно стал королем вместо племянника – и это не выдумка Тюдоров.

Если Ричард их не убивал и не отдавал приказ об их убийстве, то что же произошло? Были ли они еще живы, когда Генрих Тюдор взошел на трон? Если да, то нам придется поверить либо в то, что Ричард держал их взаперти – что было бы глупо с его стороны, поскольку означало бы, что все считают его убийцей безосновательно, – либо в то, что все свидетельства их публичных появлений в период с 1483 по 1485 год были впоследствии уничтожены Тюдорами, а это такое достижение в области дезинформации, которое впечатлило бы даже Штази.

Тем не менее идея, что Ричард якобы был хорошим человеком и прекрасным королем, все доказательства величия которого утаили ужасные Тюдоры, привлекла множество сторонников. Разумеется, было бы замечательно, если б это вдруг оказалось правдой – что этот одиозный король стал жертвой многовековой клеветы, а на самом деле был просто душкой. Но в таком случае не менее замечательно было бы, если б вдруг выяснилось, что единороги, драконы или король Артур реально существовали. Восхитительность сюжетного поворота, к сожалению, сама по себе еще не делает его правдоподобным. Тем не менее стремление к подобной иллюзии в случае с Ричардом III породило движение ричардианцев – людей, посвятивших себя очищению его репутации от клеветы Тюдоров.

Самой известной группой ричардианцев является «Общество Ричарда III». Им удалось добиться эксгумации останков короля, обнаруженных в 2012 году под автомобильной парковкой в Лестере, причем операцию транслировали в прямом эфире по телевидению. Кости, ДНК-анализ которых подтвердил, что они принадлежат Ричарду, вызвали настоящую сенсацию, а также судебную тяжбу между властями Лестера, намеревавшимися перезахоронить останки в своем соборе, и еще одной организацией ричардианцев, состоящей из потомков Ричарда по йоркской линии и называющей себя «Альянсом Плантагенетов». Они хотели перезахоронить его в Йорке, поскольку такова, по их мнению, была бы его воля.

Никакого особого прока во всем этом я не вижу. Активный интерес к истории – это похвально, и я уже признавался, что болею за Гарольда из Гастингса, как если бы он был футбольной командой. Но мы не знаем и не можем знать этих людей по-настоящему. Единственный способ, которым мы можем выразить им наше уважение, – это признать эту невозможность постигнуть их жизнь полностью. Истина надежно скрыта под веками пропаганды, на которую наслаиваются века опровергающей ее контрпропаганды. Кстати, судя по найденному скелету, Ричард страдал от тяжелой формы сколиоза, поэтому не исключено, что он таки был горбуном.

Если отвлечься от тем, связанных с узурпацией трона и убийством племянников, Ричард выглядит сравнительно неплохим человеком и королем. Я понимаю, как много зависит от «если отвлечься», но ричардианцы правы: если бы им удалось свалить вину за смерть племянников на кого-то другого, они бы значительно продвинулись в вопросе о реабилитации своего героя. Узурпация власти – пустяк по сравнению с убийством детей. Несколько английских королей начинали свое правление с захвата трона, и при этом никто и не думал вешать на них ярлык отверженного.

Не будем забывать, что Ричард убил немало других людей. Но по большей части это все были кары за измену – в ту эпоху обычное для короля дело. Все короли казнили изменников, и можно даже утверждать, что в средневековом контексте столь жесткий стиль руководства в долгосрочной перспективе спасал жизни. Генрих I расправлялся с изменниками не моргнув глазом и в результате правил мирно и благополучно. А вот король Стефан проявлял некоторую мягкотелость, и его царствование превратилось в настоящий бардак.

До смерти Эдуарда IV Ричард выглядел типом порядочным и надежным. Он был искренне предан своему брату-королю и действовал как его правая рука. В этом плане он резко отличался от своего старшего брата (и младшего брата самого Эдуарда), вздорного герцога Кларенса, который доставлял Эдуарду столько хлопот, что в 1478 году король в конце концов добился его осуждения парламентом, после чего его тайно казнили. Говорят, что способом казни стало утопление в бочке с «мальвазией» (сладким вином, немного похожим на мадеру), но это, вероятно, всего лишь пикантная сплетня.

Ричард же, напротив, хранил верность и проявил себя способным военачальником. Не исключено, что именно он несет ответственность за убийство Генриха VI (в то время тот точно находился в Лондонском Тауэре), но, если отбросить это, оказывается, что вся аура мрака вокруг Ричарда сконструирована искусственно и задним числом. Он был именно тем надежным членом семьи, которого Эдуард хотел бы видеть у руля государства в период несовершеннолетия его сына. Подобную роль исполнял герцог Бедфорд после кончины Генриха V.

Однако после того, как Эдуард в конце концов скончался, ситуация изменилась. Родственники его вдовы, Вудвиллы, приобрели огромное влияние, а ее брату, графу Риверсу, было поручено опекать малолетнего Эдуарда V. Ричард, как и другие могущественные магнаты, такие как лорд Гастингс и герцог Бекингем, опасался, что Вудвиллы воспользуются своим влиянием на молодого короля и примутся заправлять всем государством. Поэтому через три недели после смерти Эдуарда IV Ричард и Бекингем совершили государственный переворот, в результате которого Риверс и его племянник сэр Ричард Грей, сын королевы от первого брака, были арестованы и казнены. Именно тогда юного принца/короля отправили в Тауэр.

На тот момент оставалось неясным, собирается ли Ричард провозгласить королем себя. Не исключено, что он еще не принял такого решения. В период Войны Роз стремительная атака на враждебную фракцию была залогом выживания и успеха. Но паранойя Ричарда росла, и, расправившись с Вудвиллами и решив вопрос с вдовствующей королевой, которая в страхе за свою жизнь укрылась в Вестминстерском аббатстве, он начал терять союзников. В июне был внезапно арестован и казнен Гастингс, а к октябрю Ричарда покинул даже Бекингем, присоединившись к мятежу в поддержку Генриха Тюдора. Мятеж потерпел неудачу, поэтому до конца года Бекингем тоже не дожил.

Беспощадность Ричарда на первом этапе может объясняться тем, что он считал ее необходимой для обеспечения собственной безопасности. Возможно, он полагал, что под властью Вудвиллов он окажется нежелательным, чересчур могущественным подданным, от которого они при первой же возможности постараются избавиться. Поэтому он нанес упреждающий удар. Однако в качестве следующего шага ему было необходимо сплотить вокруг себя все прочие крупные фракции в королевстве. Но это ему не удалось, и не в последнюю очередь потому, что фундаментом, на котором было выстроено его царствование, стало, по общему мнению, убийство детей. Так оно, скорее всего, и было. И магнаты не спешили довериться тому, кто оказался способен на подобный поступок. Казнь изменника считалась проявлением истинно королевской беспощадности, и, пока сами магнаты не были настроены на измену, это даже вселяло в них чувство уверенности. Жестко, да, но зато справедливо. Убийство же двух невинных детей ради незаконного захвата власти выглядело избыточно жестким и совершенно несправедливым. Это разрушало доверие в отношениях.

По мере исчезновения этого самого доверия влиятельные люди стали дистанцироваться от короля, и его окружение сузилось до старых приближенных с северных территорий, где он всегда пользовался поддержкой. Все королевство целиком Ричарду повести за собой не удалось. Большинство непоколебимых сторонников его брата больше в него не верили. Чем меньше оставалось доверия, тем сильнее росла его паранойя, и вовсе не безосновательно, как правило. Генрих Тюдор, этот реликтовый ланкастерский претендент, проживший годы в Бретани и едва знавший Англию и английский язык, начал набирать поддержку, причем как йоркистов, так и ланкастерцев. Бекингем был одной из первых ласточек. Он потерпел неудачу и лишился головы, но чаша весов постепенно склонялась в пользу Генриха.

Тем временем у Ричарда дела шли все хуже и хуже. В апреле 1484 года в десятилетнем возрасте умер его единственный законный сын Эдуард, принц Уэльский. В марте 1485 года умерла его жена, Анна Невилл. Ей было двадцать восемь лет. После этого поползли слухи, будто бы он отравил ее и теперь готовится взять в жены свою племянницу Елизавету Йоркскую, на которой еще раньше пообещал жениться Генрих Тюдор, если станет королем, чтобы объединить йоркскую и ланкастерскую ветви. Даже по меркам средневековых королевских свадеб брак Ричарда с племянницей слишком попахивал инцестом, и, чтобы получить разрешение от римского папы, ему пришлось бы застать того пьяным после крупного выигрыша на скачках. Для Генриха же Тюдора брак с ней не представлял проблем, поскольку он был ненамного ближе по крови к королевской семье, чем Джош Уиддиком[97].

Волна всеобщего возмущения достигла такой высоты, что в итоге Ричард публично заявил, что никогда и не думал жениться на своей племяннице. Тем временем он предпринимал попытки убедить Франциска II, герцога Бретонского, изгнать Генриха из его долговременного убежища. Однако в конечном счете это обернулось против него – Генрих бежал в Париж и заручился поддержкой нового французского короля Карла VIII.

Именно Карл одолжил Генриху деньги, на которые тот летом 1485 года смог собрать войска для вторжения. Генрих и его дядя Джаспер с небольшим флотом и четырьмя тысячами человек отплыли из Нормандии и 7 августа высадились недалеко от Милфорд-Хейвена. Они прошли через Уэльс и вступили в Англию, получив по пути кое-какие подкрепления. Однако главные подкрепления присоединились к ним непосредственно на поле битвы, в которой Генрих сразился с Ричардом, – состоявшейся 22 августа при Босворте в Лестершире. Помощь пришла от семейства Стэнли – сэра Уильяма Стэнли и лорда Стэнли, причем последний был женат на матери Генриха Тюдора Маргарет Бофорт.

Они прибыли к Босворту с тысячами солдат, но еще не определились, на чьей стороне выступить. То, что в последний момент они выбрали сторону Тюдоров, сыграло решающую роль, как и то, что Генри Перси, (еще только 4-й) граф Нортумберленд, прибывший с большим отрядом на помощь Ричарду, решил вообще не ввязываться в бой. Доверие магнатов к дому Йорков, заслуженное Эдуардом IV, из-за его брата сошло на нет всего за какие-то два с небольшим года, так что даже те, кто выступил на битву вместе с ним, оказались не прочь перейти на другую сторону или покинуть его в том счастливом случае, если он начнет проигрывать.

Генрих, а вернее, его командующий Джон де Вер, граф Оксфорд, одержал победу, и Ричард был убит. Мертвого короля раздели догола, корону водрузили на голову Генриха, после чего труп отвезли в Лестер и похоронили в церкви Грейфрайерс (францисканцев). В 1538 году церковь закрыли, а на ее месте построили нечто, на месте чего позднее было построено нечто, на месте чего, в свою очередь [пропускаем 500 лет градостроительной деятельности], было построено нечто, на месте чего организовали автомобильную парковку. Все эти столетия Ричард лежал там, пока его не обнаружил телеканал Channel–4 – всего через десять лет после того, как они обнаружили меня.

Средние века закончились! Полагаю, вы понимаете, что это упрощение. У Средневековья не было определенной даты окончания. Тем не менее оно закончилось и при этом все еще продолжалось. Таким образом, в какой-то момент более раннее состояние было вытеснено более поздним. И если вам требуется выбрать один конкретный год в этом постепенном процессе, 1485-й выглядит вполне разумным вариантом, если бы не один минус: его традиционно считают концом Средневековья, так что к вам сразу же выстроится очередь из историков, желающих объяснить, почему это неверно, – чего нельзя сказать о других годах, которые могут быть предложены с гораздо меньшей степенью обоснованности, например 112 г. до н. э. или 1978-й.

Есть повод для радости. Ветер перемен, вот он. В Средиземноморье (где всегда лучше – что тогда, что сейчас) уже вовсю веет Ренессансом. Картины постепенно становятся менее криворукими. Знаменитый портрет Генриха VII довольно реалистичен, хотя странно, что король изображен как бы сидящим за столиком с руками, свесившимися с краю, словно селебрити на Blankety Blank[98]. В 1476 году Уильям Кекстон установил первый в Англии печатный станок, благодаря чему книги стали доступны грамотным массам.

Однако главные перемены еще впереди, и именно поэтому объявить о конце Средневековья так непросто. В то время никакого конца не ощущалось. В следующем столетии произойдет увеличение городов и стремительный рост торговли, промышленности и населения. Товары типа стеклянной посуды и стульев, которые прежде могли себе позволить лишь сверхбогатые, окажутся по карману и просто сколько-нибудь обеспеченным людям. Феодализм уходит в прошлое, и наступает эпоха буржуазии. Но вы вряд ли почувствовали бы приближение этих изменений, особенно если в это самое время были заняты сбором искромсанных тел после битвы при Босворте.

Тем не менее в самой природе королевской власти произошел фундаментальный сдвиг. После окончания Войны Роз это становилось все очевиднее. Королевская власть ослабла. Люди перестали верить в нее так, как верили прежде. Долгосрочные последствия этого сдвига, такие как свобода и демократия, оказались прекрасны, а вот насчет краткосрочных так, пожалуй, не скажешь.

Возникнув в «Темные века» из пропасти беззакония, разверзавшейся по мере упадка Римской империи, концепция королевской власти со временем стала восприниматься как нечто вечное, прочное и божественное. Король просто был, и все. Долгое время в короля его практически автоматически превращал ритуал коронации и помазания. Затем концепция немного поменялась, и на первый план вышло место кандидата в очереди престолонаследников, определяемое принципом первородства, тогда как процедура с реквизитом в виде металлического обруча и нескольких капель елея, которые размазывает по груди монарха архиепископ, оказалась оттеснена на периферию. Так или иначе, все проникались чувством, что король – это не просто обычный человек. Он обладал некой неизъяснимой особенностью.

Но отвратительная манера узурпировать власть законных королей, которую в XIV веке усвоила английская королевская семья, стала подрывать это ощущение исключительности. Все знали, что Генрих Тюдор был на троне человеком случайным, – все, включая самого Генриха. По крови он подходил на эту должность меньше, чем любой из правителей со времен Гарольда Годвинсона, и при этом он не обладал знаниями и опытом Гарольда, чтобы хоть как-то компенсировать шаткость своих притязаний. Даже если бы он прекрасно справлялся с обязанностями короля – а после Босворта на это надеялись все, – это еще больше ослабило бы институт монархии. Это стало бы глумлением над сложившимися с незапамятной старины представлениями о том, кому и кем надлежит править. Если такое право есть у Генриха Тюдора, оно есть у каждого.

Несколько лет назад в одном из выпусков «Весьма интересно»[99], в котором участвовал и я, Стивен Фрай объяснил, что почти все жители Западной Европы являются прямыми потомками Карла Великого, а почти все жители Великобритании – прямыми потомками Вильгельма Завоевателя. Это были факты, опирающиеся на крайне высокую статистическую вероятность: у ныне живущего человека английского происхождения непременно найдутся двое родителей, четверо дедушек с бабушками, восемь прадедушек и прабабушек и т. д. Отмотаем время на десять веков назад, и число его предков достигнет примерно восьми миллиардов, что во много раз превышает общее число людей, живших в ту эпоху на планете, не говоря уже об Англии с Нормандией. Таким образом, каждый ныне живущий человек должен быть потомком человека, жившего тогда, по множеству самых разных линий, а не только по одной. Поэтому вероятность того, что любой человек с английскими корнями не является потомком Вильгельма хотя бы по одной из этих линий, настолько ничтожна, что это практически исключено.

Королевская кровь просачивается во все щели. Достаточно спросить Ричарда III после того, как он помыл полы в Тауэре, уж он-то все знает об этом. Как только принцип первородства исчезает и о королевской власти начинают рассуждать в стиле Генриха Тюдора, в жилах которого текла лишь крошечная доля династической крови, само понятие королевского происхождения теряет смысл. Короли превращаются в то, с чего они начинали, – в диктаторов. Люди более не считают королей законными, и сами короли больше не черпают вдохновение в своей законности. Уверенность правителей в себе начинает таять, а вместе с ней тает и доверие людей к правителям. Людьми начинают управлять не с их согласия, а посредством страха. Это уже гораздо менее приятно.

На первый взгляд, странно говорить так о начале эпохи Тюдоров – пожалуй, самой прославленной эпохи английской монархии. Однако большую часть этой славы составляют картины и дворцы, которые они оставили после себя. Ренессанс транслировал образы Генриха VIII и Елизаветы I в ночную тьму, как летучая мышь испускает ультразвуковой сигнал. Но эта проекция царственного великолепия и мощи – не более чем способ скрыть свою слабость. Они не были Плантагенетами, и они знали об этом. Своим успешным правлением они доказали, что принадлежность к династии никогда и ничего по-настоящему не значила.

Самым интересным следствием этого нарастающего ощущения слабости королевской власти стало появление нового типа претендентов на трон – обычных людей из народа. В первой половине правления Генриха таких нашлось двое. Нет, они не признавали себя обычными людьми из народа, а заявляли, что принадлежат к дому Йорков. Однако это была ложь.

Первый утверждал, будто он Эдуард, граф Уорик, при этом он никак не мог быть им, потому что граф Эдуард Уорик на тот момент еще был жив и находился в Лондонском Тауэре. Второй заявлял, что он якобы герцог Ричард Йоркский, младший брат Эдуарда V, но и это было невозможно, потому как Ричард тоже находился в Лондонском Тауэре – правда, уже неживой. Их настоящие имена – Ламберт Симнел и Перкин Уорбек, и оба они доставили немало хлопот.

Симнел, которого обучал и наставлял в искусстве обмана один оксфордский священник, объявился в Ирландии, где все, похоже, поверили его легенде. Он был коронован под именем Эдуарда VI в кафедральном соборе Дублина золотым венцом, который они стянули со статуи Девы Марии. Его главным покровителем и кукловодом был Джон де ла Поль, граф Линкольн, – внук того самого де ла Поля, фаворита Генриха VI. Что более важно, это был племянник Эдуарда IV и Ричарда III (его мать приходилась им сестрой).

В июне 1487 года они вторглись в Англию с довольно большой армией, которую разгромила еще бóльшая армия Генриха VII в битве при Стоук-Филд. Линкольн погиб в бою, а Симнела король помиловал, дав ему работу на королевской кухне, за что тот испытывал к нему искреннюю благодарность. Однако необычно вот что: тот факт, что Симнел на самом деле не был представителем дома Йорков, похоже, не имел значения для тех, кто его поддерживал, а ведь некоторые из них сами принадлежали к этому дому. Они охотно согласились попробовать усадить его на трон, хотя абсолютно никаких прав на это у него не было. Как оказалось, это обстоятельство вовсе не дисквалифицировало его в качестве претендента. Они были опасно близки к мысли, что король – это просто какой-то парень с золотой штукой на голове.

Попытки Уорбека завоевать трон доставили Генриху еще больше хлопот, хотя на этот раз ему не пришлось сражаться в битве на английской земле. На протяжении 1490-х годов Уорбек разъезжал по континентальной Европе, где ему удалось заручиться поддержкой короля Франции, вдовствующей графини Бургундской Маргариты (сестры Ричарда III и тети того, за кого себя выдавал Уорбек), Максимилиана Габсбурга, которому вскоре предстояло стать императором Священной Римской империи, и Якова IV, короля Шотландии. Весьма представительная компания. В 1492 году Генрих вторгся во Францию фактически с единственной целью – заставить Карла VIII прекратить поддерживать Уорбека. В итоге он, подобно Эдуарду IV семнадцатью годами ранее, согласился уйти в обмен на выгодный договор и контрибуцию.

Но угроза со стороны Уорбека по-прежнему сохранялась – где бы тот ни появлялся, люди величали его Ричардом IV. Как и все конспирологические теории, эта начала разрастаться просто потому, что ее невозможно было вытоптать до конца. Нескольких придворных Генриха, в том числе сэра Уильяма Стэнли, разоблачили как тайных йоркистов и обезглавили. Но сам Уорбек йоркистом не был: обычный парень с улицы. Должно быть, многие это понимали. Где был этот Ричард Йоркский в годы правления Ричарда III и почему он еще жив? Как ему удалось объявиться на международной сцене спустя восемь лет после своего исчезновения? Во всем этом не было бы особого смысла, если бы не контекст: сомнительные притязания Генриха VII на королевское достоинство. И раз Генрих Тюдор может взять и объявить себя королем, то почему этого не может сделать кто-то еще?

Осенью 1497 года, после попытки поднять восстание в Корнуолле, Уорбека наконец схватили. Его доставили в Тауэр, где с ним обращались довольно гуманно и содержали вместе с графом Уориком – тем самым, за которого пытался выдать себя Ламберт Симнел. Уорик и Уорбек сформировали своего рода безумный тандем и решились на совместный побег. Их неудачная попытка в 1499 году закончилась тем, что обоих казнили. Уорика как истинного представителя королевской семьи обезглавили на Тауэр-Хилл, а вот Уорбек, который давно успел признаться, что является обычным искателем приключений из Голландии, был вынужден путешествовать эконом-классом: его повесили в Тайберне.

Генрих Тюдор был коронован с надлежащим величием в октябре 1485 года. Это произошло до его женитьбы на Елизавете Йоркской – чтобы всем стало ясно: у него есть законные права на трон по линии Ланкастеров и ему не нужно ее разрешение или родословная, чтобы быть королем. Это важный момент, который следовало подчеркнуть, – и особенно потому, что на самом деле это не так.

Он принял алую розу как символ дома Ланкастеров. Эта эмблема прежде почти не использовалась, притом что белая роза уже успела стать символом дома Йорков. Но Генрих принял ее в момент своего восшествия на престол, потому что готовился ввести в качестве эмблемы новую розу сразу после своей женитьбы на Елизавете Йоркской, коронация которой состоялась в 1486 году. Это была роза Тюдоров – причем бело-алая. Именно таким образом Генрих намеревался позиционировать дом Тюдоров: как слияние двух враждующих партий старого дома Плантагенетов в новую королевскую династию, которая черпает свою легитимность из обоих источников. Подчеркивая этот аспект, он затушевывал другой – то, что легитимности из каждого источника в отдельности явно недоставало.

Он был далеко не дурак: осмотрительный, умный – и одновременно недоверчивый и алчный. В первую половину своего правления он показал себя энергичным и проницательным стратегом – расправляясь с самозванцами и заключая дипломатические браки. Он женил своего старшего сына Артура на Екатерине Арагонской, дочери соправителей Испании Фердинанда и Изабеллы, а свою дочь Маргариту выдал замуж за короля Шотландии Якова IV. Я с подозрением отношусь к фразе «трудно переоценить последствия…», потому что переоценивать очень легко – именно поэтому мы то и дело слышим такие выражения, как «газиллион долларов» и «…навсегда изменило весь мир». И все же, если вы попытаетесь переоценить последствия двух этих браков, вам как минимум придется немножко попотеть.

А вот начиная с 1502 года дела у Генриха пошли наперекосяк. В том году умер Артур, принц Уэльский, оставив единственным наследником десятилетнего Генриха, герцога Йоркского. Чуть позднее, в 1503 году, при родах умерла королева. Генрих, который практически ни с кем не был особенно близок, явно любил своего сына и жену, и две эти трагедии сокрушили его. Он погрузился в еще большую паранойю и стал отчаянным скупердяем.

В царствовании Генриха удивляет то, что ему удалось стабилизировать положение, несмотря на почти полное отсутствие доверия между ним и его магнатами. После десятилетий гражданской войны политическое сообщество готово было довольствоваться любым правителем, если только он не запредельно кровожаден. В отношении дворян, вызывавших у него подозрения, кровожадность Генрих проявлял редко – и, как правило, ограничивался проявлениями корыстолюбия. За предполагаемые проступки он накладывал на них огромные штрафы, а затем говорил, что они обязаны выплатить только часть суммы, а остальное будут ему просто должны. Таким образом, множество представителей аристократии удерживалось в положении вечных должников перед короной. Это делало их мнительными и бедными, зато мало кому из них приходилось всерьез опасаться за свою жизнь.

Своей скупостью Генрих VII напоминает Эдуарда II. В обоих случаях накопленные этими королями сокровища внушали им ощущение безопасности. В обоих случаях они ошибались, хотя Генриху VII так и не пришлось самолично в этом убедиться. Деньги были важны для правителей, и с тех пор мало что изменилось, но, как и в наши дни, более важным вопросом был кредит – как в финансовом, так и в политическом смысле, и эти два понятия шли рука об руку.

Монархи, пользовавшиеся доверием и умело управлявшие парламентом, получали доступ к финансам. Им не обязательно было запасаться наличными, потому что они могли брать деньги в долг. Будучи стабильными лидерами, они умели пользоваться огромными ресурсами целой страны, а не только короны и двора. Ричард I, Эдуард I и Эдуард III тратили колоссальные суммы, но, будучи надежными лидерами и полководцами, они занимали прочное – как правило – финансовое положение. Лишь потерпев неудачу в качестве лидеров – вследствие похищения, утраты поддержки магнатов в войне за Гасконь и старческого слабоумия соответственно, – они начали испытывать финансовые проблемы.

А вот Генриху VII от собственно денег было мало проку. От проблемы утраты доверия со стороны магнатов, а следовательно, и потери доступа к кредитам он не смог бы откупиться, даже если бы возникла такая необходимость. Но она не возникла. В конечном счете в отсутствие каких-либо очевидных альтернатив магнаты были готовы и дальше поддерживать вымогательства Генриха – особенно учитывая, что к тому моменту, когда он по-настоящему принялся закручивать гайки, его здоровье серьезно пошатнулось. Они терпеливо ждали его ухода, и 21 апреля 1509 года Генрих умер королем. Он был богат, одинок и нелюбим.

Какой образ приходит вам на ум при слове «король»? Возможно, сейчас не самое подходящее время для такого вопроса. Вы читаете книгу, целиком посвященную королям. Я только и делал, что рассказывал о них, – люди в коронах будут крутиться у вас в голове, как щебечущие птички вокруг мультяшного персонажа, пережившего сотрясение мозга. И все же я не думаю, что, даже при всей моей риторической мощи, мне удастся вытеснить из вашего сознания королевский образ номер один. Подумайте про короля, и ваш мозг, скорее всего, тут же нарисует вам портрет Генриха VIII.

Весьма вероятно, это будет один из портретов кисти Ганса Гольбейна, из тех, где король изображен целиком прямоугольным: прямоугольные стопы ног, широко расставленных так, что они находятся прямо под прямоугольными наплечниками, обрамляющими его широкую прямоугольную же грудь. А сверху насажена его большая прямоугольная голова с бородой, закрывающей два нижних угла, и шляпой, прикрывающей два верхних, – малость лихо выглядящий залом этой самой шляпы полностью нивелируется далеким от всякой лихости выражением на неумолимом лице с поросячьими глазками. Вид у него законченного мерзавца – каковым, если в двух словах, он и был.

Разумеется, все гораздо сложнее, и не исключено, что вы об этом уже знаете. Он настолько знаменитый король, что почти каждый, кто когда-либо покупал или читал исторические книги на английском языке, знает о нем основные факты. Да, у него было шесть жен, и вот они: Разведена, Обезглавлена, Умерла, Разведена, Обезглавлена, Выжила. Задним числом мы просто обязаны были дать им имена.

Последнюю фразу я позаимствовал у великого комика Роба Брайдона, который произносит ее после перечисления возраста своих детей. Она хорошо выражает наше пренебрежительное отношение к этим женщинам. Сейчас, как и тогда, господствует убеждение, будто они представляют какой-либо интерес лишь в аспекте отношений каждой из них с ним. Мы все знаем таких мужчин, но у Генриха, по крайней мере, было оправдание, что он король.

В связи с Генрихом VIII непривычно то, что мы так много знаем о его чувствах и желаниях. Он прожил свою жизнь на виду у всех, как нечто среднее между Керри Катоной и Владимиром Путиным. Нам известно о его самолюбовании, о его сладострастии, о его отчаянном желании иметь сына, о бесчисленных кризисах в отношениях с любимыми женщинами, о его противоречивой духовной жизни, о его атлетической привлекательности в юности, о том, как впоследствии он сделался анекдотически тучен и год за годом неумолимо проигрывал свою битву с физической дряхлостью.

Даже сейчас перед нами вновь и вновь разыгрывается вся его хаотичная, взбалмошная личная жизнь. Посетив Лондонский Тауэр, можно увидеть его многочисленные доспехи и заметить, что они становились все больше по мере того, как он толстел. Как же ему было неловко! Он был очень гордым и самодовольным человеком – мысль о том, что по прошествии веков миллионы людей будут знать все о его раздавшейся талии, о гноящейся ране на ноге, а в более позднем возрасте о его усугублявшейся импотенции, заставила бы его содрогнуться, устроить истерику и потребовать отрубить кому-нибудь голову. В каком-то смысле знание всех этих унизительных подробностей – часть мести потомков.

Но лишь часть. Оставшиеся главы этой книги посвящены рассказу о долгосрочных последствиях ошибок Генриха VIII. Он оказался неправ во всем. Ни одно из его начинаний не привело к желаемому результату. Дела пошли совсем не в том направлении, в каком он планировал. Его влияние на историю оказалось не таким, на которое он рассчитывал, хотя он и стал очень-очень знаменитым.

Создается впечатление, что перед нами огромный деспотичный младенец, который разбрасывает из коляски куриные кости, думая, что это игрушки. Этот образ короля как своего рода ребенка, избалованного сорванца, очень распространен. На нем строится стихотворение А. А. Милна о короле Иоанне, а также другое его замечательное произведение – «Баллада о королевском бутерброде», где недовольный монарх забирается обратно в постель, потому что ему предложили попробовать мармелад: «Никто… не скажет, будто я тиран и сумасброд…» Конечно, никто так не сказал – никто бы и не посмел, – так же как никто не назвал бы Генриха VIII эгоистичным толстяком, одуревшим от кризиса среднего возраста… Не знаю, можно ли понять взгляд Милна на правителя, не вспомнив о том, как Генрих VIII требовал от своих министров невозможного – устроить все так, чтобы он смог поменять себе жену.

На мой взгляд, его избалованность тесно связана с непомерностью и необоснованностью его амбиций. Его отец был человеком, который всего добился сам, невзирая на все свои разглагольствования о королевской крови. Генрих VIII в каком-то смысле – типичный растратчик родительского капитала. В моем негодующем сознании всплывают такие фразы, как «Он думает, будто все окружающие ему должны», что довольно странно, потому как, в принципе, законные короли имеют на это полное право. Тут ведь суть в том, что окружающие и впрямь в долгу перед ними. Они – и только они – находятся у власти по праву. Мое отвращение к подобным заявлениям из уст Генриха VIII – признак того, что, пусть даже он и был наследником своего отца по праву первородства, на нем все равно по-прежнему видно клеймо – клеймо узурпации.

Начало правления Генриха было довольно приятным и даже скучноватым. Все считали его очень привлекательным и умным, и он делал все, что ему было положено по должности. Он арестовал и казнил двух самых непопулярных министров своего отца. Он укрепил союз с Испанией, женившись на Екатерине Арагонской – вдове своего брата, которая целых семь лет проболталась в Англии в ожидании этого момента. Еще один союз он заключил с императором Священной Римской империи Максимилианом, чье имя за пару десятилетий до этого попало в список контактов Перкина Уорбека.

Он даже провел небольшую бессмысленную войну с Францией, и эта война прошла вполне себе хорошо, хотя никакого особого прока от нее не было. Пока он находился в отлучке, королева Екатерина командовала довольно успешной войной с Шотландией, от которой был кое-какой толк, а именно: гибель короля Шотландии. Яков IV, зять Генриха, пал в битве при Флоддене – что ж, недурно.

Раз уж мы заговорили о плюсах от убийств родственников, то вот вам еще: Генрих казнил главного претендента на трон от йоркистов Эдмунда де ла Поля (брата того де ла Поля, который погиб в битве при Стоук-Филд). Он был известен как Белая Роза и уже какое-то время находился в Лондонском Тауэре, поэтому казнили его главным образом ради того, чтобы свести к минимуму его шансы на побег. Однако на свободе оставалась еще одна Белая Роза. Это был другой брат Эдмунда по имени Ричард, и он разъезжал по всей Европе, пользуясь гостеприимством всякого монарха, которому не терпелось досадить королю Англии, – а таких было большинство.

Этот Ричард оставался занозой в еще-не-особенно-жирном боку Генриха вплоть до 1525 года, когда он погиб в битве при Павии, неудачно выступив на стороне Франциска I Французского против нового императора-Священной-Римской-империи-и-короля-Испании Карла V, величайшего из всех Габсбургов. Карл был очень важной персоной, но, как и многие Габсбурги, страдал от ужасных последствий близкородственного скрещивания. Это сказалось на его челюсти, поэтому ради всеобщего блага он обычно принимал пищу в уединении, в помещениях со звукоизоляцией, способной заглушить шум необычного чавканья (насчет звукоизоляции это я хватил, возможно это и неправда).

До того Генрих пытался подружиться с Франциском I, встретившись с ним в 1520 году в рамках грандиозного и раззолоченного международного саммита. Раззолоченным его можно назвать как в плане помпезной театральности, так и в самом что ни на есть буквальном – гигантский лагерь был разбит на поле, прозванном Полем Золотой Парчи, и там Генрих и Франциск поклялись друг другу в сердечных чувствах, которых на самом деле ни один из них не испытывал.

Генрих VIII хотел подражать Генриху V, своему выдающемуся предшественнику из династии Ланкастеров, который славился воинской доблестью и благочестием. Блестящий и при этом рассудительный принц, всякий раз выбиравший правильную сторону истории. Именно в этом духе лицемерной добродетели Генрих VIII в 1521 году написал трактат с осуждением Мартина Лютера, который на тот момент уже прибил свои «95 тезисов» к дверям церкви в Виттенберге, положив тем самым начало Реформации.

Папа Лев X был благодарен за поддержку и вознаградил Генриха титулом Fidei defensor («Защитник веры») – звание, которым британская монархия гордится по сей день, спустя полтысячелетия после того, как Генрих разорвал отношения с папским престолом. Этот титул до сих пор чеканится на всех монетах в виде маленьких букв F.D. или FID. DEF. Предположительно, это означает, что любой командор ордена Британской империи, став республиканцем, может и дальше печатать буквы CBE на своих визитных карточках, даже если одновременно при этом замышляет свержение дома Виндзоров.

Титул «Липовый друг веры» подошел бы Генриху куда лучше. В 1534 году он отверг власть римского папы и провозгласил себя главой английской церкви. Это было не совсем равносильно переходу страны в протестантизм, но многие люди в окружении Генриха, симпатизировавшие Реформации, с восторгом восприняли это как шаг в нужном направлении, пусть даже сам Генрих не решался окончательно порвать с догматами веры, в которой он был воспитан.

Единственными двумя догматами, на которые он плевать хотел с высокой колокольни, были 1) необходимость подчиняться какому-то итальянцу, который, судя по всему, понятия не имел о женских прелестях Анны Болейн, и 2) существование в Англии монастырей, владеющих огромными землями и богатствами, которые Генрих не мог прибрать к рукам, хотя мог придумать тысячи куда как недурных способов их потратить. Этим двум догматам, по его мнению, следовало катиться к черту. Прочие же догматы, такие как пресуществление и запрет на самостоятельное толкование Священного Писания, в целом продолжали казаться ему вполне привлекательными – за исключением тех часов, когда Анна Болейн выглядела особенно сексуально.

Я забежал чуточку вперед, ведь главное вы, скорее всего, и так знаете: Анна Болейн была второй из жен Генриха, а женился он на ней после того, как Екатерина Арагонская слишком состарилась, чтобы и дальше рожать ему детей. Из нескольких рожденных ею только один ребенок не умер во младенчестве, и, о ужас, – девочка. Генрих же был убежден, что ему нужен наследник мужского пола. В этом он не был особо отъявленным сексистом – среди его современников такая точка зрения была общепринятой, поскольку прецедента успешного правления женщины-монарха в Англии не существовало. Императрица Матильда однажды уже пыталась, и этим все сказано.

Этот кризис разразился в конце 20-х годов XVI века, и параллельно с ним Генрих все сильнее увлекался Анной Болейн, которая была гораздо моложе Екатерины (как и его самого). У него уже случился роман с ее сестрой, Марией Болейн, но Анна оказалась более целеустремленной, чем Мария, и отказывалась ложиться с ним в постель, пока они не поженятся, – в то время это называлось «строить из себя Елизавету Вудвилл». Если решимость Вудвилл вызвала лишь кое-какие осложнения и небольшую гражданскую войну, то решимость Болейн в итоге изменила религиозную систему целой страны, а также нанесла католической церкви долгосрочный ущерб, сравнимый по масштабу с ущербом от деятельности Мартина Лютера.

Генрих убедил себя, что причина отсутствия у него сына заключается в том, что он женился на вдове своего брата, чего делать ни в коем случае не следовало, дабы не гневить Бога. В книге Левит он нашел отрывок, подтверждавший эту теорию. Он поручил своему главному министру, кардиналу Томасу Уолси, убедить папу аннулировать его брак с Екатериной – сделать так, чтобы в глазах Бога и церкви этого брака как бы и не было. Они просто спали друг с другом, а их маленькая принцесса, которую звали Мария, является незаконнорожденной.

Уолси был человеком редких способностей. Несмотря на свое весьма скромное происхождение, ему удалось возвыситься до статуса второго по богатству и влиятельности человека в государстве. В наследственной абсолютной монархии это, безусловно, предел заслуг. Он был очень умен и очень трудолюбив. Генриху следует отдать должное за то, что он разглядел все эти замечательные качества и предложил ему пост первого министра – ни на минуту не задумавшись о том, что такую работу лучше бы передать кому-нибудь познатнее. Ему просто не удалось бы найти более эффективного и менее конфликтного человека, чем Уолси. Тот всегда говорил королю «да» – и всегда добивался желаемого.

Увы, ему, однако ж, не удалось добиться невозможного, а именно – согласия папы на отмену брака Генриха и Екатерины. В теории это не должно было оказаться настолько сложным делом. Папы римские много раз в прошлом давали согласие на разводы королей. Хороший пример – брак Алиеноры Аквитанской с Людовиком VII Французским: он был аннулирован папой Евгением III после пятнадцати лет совместной жизни и рождения двух дочерей по причине близкого родства супругов. Причина звучит разумно, хотя королевские браки очень часто оказывались слишком уж кровосмесительными – и обычно на это обстоятельство закрывали глаза. Но на него можно было сослаться, когда реальные причины были не столь очевидны. В случае с Людовиком и Алиенорой реальная причина крылась в их смертельной ненависти друг к другу.

Будь папа посговорчивее и согласись он помочь Защитнику веры в сложной династической ситуации, отрывок из книги Левит оказался бы вполне достаточным аргументом. В этом случае разрыва с Римом не произошло бы, а Уильям Шекспир так и остался бы второсортным скульптором. Но папа проявил строптивость – он отыскал отрывок из книги Второзакония, который гласил прямо противоположное тому, что говорилось в Левите.

Так неужто причина состояла в том, что он предпочитал Второзаконие Левиту? Нет, состояла она в том, что он предпочитал Карла V, который как раз в этот период контролировал большую часть Италии, зависнув там с кучей своей солдатни и поглощая спагетти своим ужасным новым способом, – Генриху VIII, чья власть не простиралась южнее мыса Лизард и который вообще сильно уступал Карлу. Карл же был племянником Екатерины Арагонской, и ему пришлось не по нраву, что его дорогую старую тетушку отправили в утиль. Папа сказал «нет».

Заметьте, это произошло постепенно. Это не было категорическим «нет». Было много разговоров, и все это время Уолси отчаянно надеялся добиться сделки, а Генрих отчаянно надеялся переспать с Анной Болейн и даже сумел убедить себя в том, что на самом деле это по-настоящему святое чувство. В конце концов Генрих потерял терпение: Уолси угодил в опалу и в 1530 году умер от переживаний еще до того, как Генрих успел его казнить.

Короли Англии и раньше ссорились с папами, и время от времени их даже отлучали от церкви. Конфликты с Римом случались и у Генриха II, и у Иоанна. Но ни один английский король, каким бы вспыльчивым и самонадеянным он ни был, никогда во всеуслышание не заявлял «Катись к чертовой матери, не стану я делать, как ты говоришь» – если воспользоваться цитатой из бунтарского хита 1992 года Killing in the Name рок-группы Rage Against the Machine, который, на мой взгляд, гораздо лучше подходит Генриху VIII, чем Greensleeves[100], хотя обе эти мелодии появились в Англии лишь после его смерти.

Почему же Генрих сделал то, на что не осмеливался ни один из его предшественников? Неужели потому, что он был злее, похотливее или нетерпимее к хамству иностранцев? Нет, главной причиной была Реформация, которая захлестнула всю Европу. Идея разрыва с папой явно вошла в моду. Отлучение от церкви внезапно перестало превращать людей в изгоев, а всего лишь переводило их в двустороннем споре на другую сторону. Генрих пинал папу, уже лежачего.

Подзуживаемый реформистами – теми, кто отвергал католицизм гораздо более решительно, чем Генрих, а такими были Томас Кромвель, его главный министр с начала 30-х годов XVI века, и Томас Кранмер, ставший архиепископом Кентерберийским в марте 1533 года, – но столкнувшийся с сопротивлением католиков, таких как сэр Томас Мор (похоже, все министры Генриха были Томасами – это наверняка создавало страшную путаницу, хотя и удобно было, чтобы перекладывать вину на коллег), Генрих в январе 1533 года таки женился на Анне.

Кранмер, недавно назначенный архиепископом (с полного одобрения папы, и это было последним случаем такого одобрения), аннулировал брак Генриха с Екатериной, объявил его брак с Анной действительным и 1 июня короновал ее королевой. На Реформационном парламенте, заседавшем с 1529 по 1536 год, все это было официально закреплено серией законодательных актов, включая Акт о престолонаследии, согласно которому принцесса Мария объявлялась незаконнорожденной, а также Акт об ограничении апелляций, запрещавший отныне обращаться к папе в Рим по какому-либо вопросу, и, наконец, в 1534 году, Акт о супрематии (верховенстве), провозгласивший Генриха верховным главой Церкви Англии. По сути, теперь он был сам себе папой.

Бóльшая часть этого законотворчества, протащенного через парламент Кромвелем, опиралась на смехотворную чушь насчет того, что Англия-де является не королевством, а империей, подобной Византийской или Священной Римской империям, только меньшего размера. Она всегда была ею – вот в чем основная мысль. Это соответствует стандартной схеме, в рамках которой радикальные перемены преподносятся как восстановление чего-то древнего. Генрих нарыл себе историков, утверждавших, что им удалось проследить истоки английского королевства до некоего Брута, прибывшего в Британию (которая затем была названа в его честь, пусть и не совсем точно) аж из самой Трои.

Да-да, именно из Трои, как в античных легендах. Помните тех парней, которые купились на уловку с самодельным конем, а затем некоторые из них якобы свалили оттуда и основали Римскую империю? Вероятно, на самом деле они ничего подобного не делали, но вот чего они никогда не делали совершенно точно, так это не приезжали в Англию. Если вы ищете историю, на фоне которой история об Иосифе Аримафейском, прибывшем сюда со Святым Граалем, выглядит сравнительно реалистичной, то Брут Троянский, основавший БрУтанию, – хороший выбор. Однако ж именно эта версия и появилась на свет благодаря мозговому штурму придворных историков Генриха VIII. Если бы в тот день шел дождь, они, надо полагать, заявили бы, что эта страна была основана Ноем, который высадился у Ной-ки[101] в Корнуолле.

А еще из всей этой состряпанной на коленке предыстории, по их словам, следовало, что Англия и Генрих, в отличие от прочих королей и королевств, не подлежат никакой внешней европейской юрисдикции. Мысль о том, что кто-то на континенте может иметь право решающего голоса в вопросах управления Англией, следует решительно отвергнуть. Звучит знакомо? Была заложена идея исключительности сторонников «маленькой Англии»[102]. Со временем эта модель мышления превратится в способ поддерживать чувство национального самоуважения без необходимости нести расходы при попытке в очередной раз захватить Францию.

Генрих и Анна не были счастливы в браке. Она постоянно огрызалась, что, как вы, вероятно, удивитесь, не нравилось Генриху VIII, и она родила дочь, что ему понравилось еще меньше. Кроме того, она умудрилась поссориться с Томасом Кромвелем, и это при том, что оба были протестантами, так что и так находились в окружении множества врагов.

В январе 1536 года, после трех лет брака, отношения Анны и Генриха пережили кратковременный всплеск. Пришло известие о смерти Екатерины Арагонской. Они вырядились в желтое – цвет траура в родной для Екатерины Испании, но сделали это отнюдь не из уважения. Они вместе исполнили небольшой победный танец. Эта бессовестная вечеринка, возможно, стала последним счастливым моментом в их браке.

К этому моменту Анна опять была беременна и четко понимала, что ей крайне важно родить мальчика. При дворе появилась некая привлекательная, тихая, покладистая и авантажная молодая особа – по имени Джейн Сеймур. Она крутилась там, смеялась над шутками короля, и все это очень тревожило Анну.

Как-то раз во время рыцарского турнира Генрих свалился с лошади, повредил ногу и, по рассказу одного из очевидцев, провел два часа без сознания. Травма ноги мучила его всю оставшуюся жизнь, развившись в отвратительную гнойную язву, которая смердела и причиняла ему невыносимую боль. Некоторые считают, что потеря сознания негативно повлияла на его мозг и превратила его в тирана, несносного и раздражительного. Я в этом совсем не уверен, потому как он и до инцидента был далеко не ангел. Генрих после 1536 года, на мой взгляд, полностью соответствует своему прежнему образу – разве что он сделался чуть более сварлив, ну так ведь старость не радость, у него постоянно болела нога, и, как следствие, его разносило все больше и больше.

Говорят, будто именно шок от падения Генриха на турнире стал причиной того, что у Анны через несколько дней случился выкидыш (нерожденный ребенок был мальчиком). Генрих отнесся к этому без особого сочувствия и позволил сфабриковать против нее обвинение в супружеской измене. В мае 1536 года ее казнили, а уже на следующий день Генрих обручился с Джейн Сеймур.

Джейн Сеймур была Генриху идеальной женой: она не спорила с ним, родила ему мальчика, а затем быстро умерла, так что ему даже не пришлось ее убивать. Вот уж повезло так повезло! Генрих утверждал, что ее смерть разбила ему сердце, но в этом чувстве присутствует изрядная доля жалости к себе, на которой не следует зацикливаться, если мы действительно хотим оценить его искренность. Я уверен, ему казалось, будто он убит горем, но у него и раньше умирали жены, и каждый раз он очень быстро приходил в себя. В первый раз он нарядился в яркие цвета и устроил вечеринку, а во второй (случившийся по его приказу) он готовился обручиться с другой. Так что можно, конечно, проливать слезы сочувствия, но лучше бы приберечь их для какого-то более подобающего случая.

На дворе стоял 1537 год, и тут важно отметить, что за последние несколько лет Англия сильно изменилась. Многих людей это сильно пугало. Европейская Реформация, этот гигантский раскол в западном христианстве, коренным образом преобразила исторический ландшафт. На протяжении веков существовали правители и существовал папа – они спорили или ладили, проклинали друг друга и снова мирились. Время от времени один объявлял крестовый поход, а другой с компанией отправлялся на Восток, чтобы поупражняться с мечом и поиспражняться в кустиках.

Бывали времена, когда существовал антипапа – то есть конкурирующая фирма, которую часть людей воспринимала как подлинного папу. Но распространившееся представление, будто настоящий папа вообще ничего не значит и является кем-то вроде дьявольского самозванца, непрошеного посредника между Богом и человеком, да еще и препятствует спасению, обещанному Священным Писанием, повлекло за собой тектонический сдвиг. Для тех, кто в это верил, папа римский и все набожные католики автоматически превращались в злостных еретиков. А для католиков эта новая евангелическая, реформистская, протестантская программа сама являлась ересью, еще более страшной, чем ислам.

Сегодня подобного рода тотальная поляризация взглядов знакома нам по социальным сетям. Некоторые ужасающие последствия Реформации, такие как Тридцатилетняя война, бушевавшая в Европе в XVII веке и остававшаяся непревзойденной по жестокости и кровопролитности до самого 1914 года, привели к тому, что на протяжении нескольких столетий терпимость как образ мышления оставалась ценностью и на либеральном Западе люди научились уважать чужое мнение. В условиях же электронной охлократии в «Твиттере» для этого цивилизованного инстинкта места больше нет. Одиночество изгоя знакомо многим из тех, кто так и не смог полностью согласиться с одной из двух яростно противоположных точек зрения.

Генрих VIII оказался именно в таком положении одиночки, хотя, вероятно, и не осознавал этого. Его взгляды выглядели неприемлемыми как для католиков, так и для протестантов: для первых в них было слишком много пренебрежения к папскому авторитету, для вторых – явный перебор с пресуществлением. Английская Реформация – очень причудливая вещь: она сформировалась под перекрестным влиянием различных религиозных групп, манипулировавших потребностями, желаниями и богословскими раздумьями Генриха VIII. Реформисты выжимали из него все, что могли, но старались не перегибать палку. Католики же пытались немного откатить ситуацию назад, но при этом с не меньшей осторожностью избегали любых добрых упоминаний о папе.

Одной из болезненных реформ, осуществленных Кромвелем, был роспуск монастырей. Реформисты относились к этим почтенным учреждениям с брезгливостью, и не без оснований: монахи часто бывали коррумпированы и лицемерны. Тем не менее они составляли неотъемлемую часть повседневного английского пейзажа гораздо дольше, чем единоличная монархия, не говоря уже о парламенте. Невозможно было избавиться от них, не нанеся обществу глубокую травму.

Реформисты мечтали о том, чтобы огромные богатства монастырей были перенаправлены на улучшение условий жизни людей. Католики же, напротив, считали, что их изначальную функцию – молиться за спасение человечества, а также предоставлять жизненно важные услуги, такие как милостыня и медицина, – не получится ничем заменить. Достигнутый в итоге компромисс выглядел следующим образом: монастыри закрывались, но при этом все их богатства переходили короне, чтобы Генрих VIII мог строить себе дворцы и вести войны. Именно так Кромвель заручился поддержкой короля в реализации своего плана.

Для религиозных консерваторов и членов монашеских конгрегаций вышеописанный процесс ощущался еще болезненнее за счет того, что он реализовался в два этапа. В 1536 году было ликвидировано множество небольших монастырей, а затем, в 1538 году, закрыли оставшееся небольшое количество крупных аббатств. Между этими двумя этапами вспыхивали мятежи и прочие проявления общенационального недовольства. Самым серьезным оказалось масштабное восстание на севере, вошедшее в историю под названием «Благодатное паломничество».

Все это напоминает нам о том, сколь скоропалительными и радикальными были перемены – вся логика религиозного существования внезапно трансформировалась, причем по указу центрального правительства, а не в результате эволюции религиозных чувств на низовом уровне. Да, монастыри были далеко не безупречными, но такого рода диктат с неизбежностью ошеломил и встревожил массу людей. Восстания произвели на Генриха и Кромвеля тягостное впечатление, и до самого конца своего правления король постоянно пребывал в страхе перед перспективой мятежа, сопровождаемого вторжением могущественного католического правителя с континента (чаще всего в этой роли видели Карла V). Однако этого не произошло, и все потому, что Генрих, что бы он там себе ни воображал, был чертовски везучим парнем.

Был ли роспуск монастырей тем моментом, начиная с которого Англия стала постепенно привыкать к дестабилизирующему эффекту явления, авторитетно называемого прогрессом? Мне часто казалось, что у современных британцев есть одна достойная сожаления черта, и я думаю, что наиболее ярко она проявляется в Англии: перемены вызывают только уныние и приступы мрачного настроения. Они никому не нравятся, и никто их не ждет. Ликвидация почтовых отделений, упадок промышленного производства, закрытие магазинов и пабов на главных улицах, требование делать все в электронном виде. Эти новшества мало кому из нас по душе, но, похоже, все едины во мнении, что нам следует повзрослеть и смириться: ничего хорошего ждать не приходится, добро пожаловать в реальность. Такова жизнь. Всякое случается. Если и есть что-то приятное в жизни, то тут же выясняется, что оно экономически нерентабельно.

У французов на этот счет иное мнение. Им гораздо приятнее использовать свое коллективное влияние для того, чтобы поддерживать на государственном уровне тот образ жизни, который им по душе. Поэтому у них есть закон, запрещающий людям оставаться за рабочим столом в офисе во время обеда. Нельзя, и все тут: закон! Я знаю о нем только потому, что во время ковидного карантина его действие было временно приостановлено – по причине, что все рестораны и кафе были закрыты. Просто представьте себе закон о чем-то подобном! Не работайте за столом: марш из офиса – обедать как следует. Сходите в брассери или приготовьте еду дома. Еда будет вкуснее, и вы с гораздо большим удовольствием проживете этот день, один из конечного числа дней, которые вам отведены.

Вот уж мы бы никогда не проголосовали за правительство, предлагающее подобный закон в Англии. Его бы раскритиковали как проявление чрезмерной государственной опеки. Жесткие противники протекционизма из правого лагеря воззвали бы к идее свободы и английской исключительности, а мы бы послушно продолжали жевать бутерброды, сидя за клавиатурой, постепенно наживая язву желудка, а затем, по выходным, жаловались бы друг другу на отсутствие приличных мест, где можно поесть.

В 1539 году Кромвель, находясь на пике власти, организовал следующий брак короля. Женщину звали Анна Клевская – дочь герцога Клевского. Это было составной частью плана Кромвеля, направленного на укрепление союза с ведущими протестантскими державами Западной Европы. Он заказал великому художнику Гансу Гольбейну Младшему написать портрет Анны, чтобы затем показать его Генриху.

Король отреагировал на портрет с энтузиазмом, что уже любопытно, потому как я бы не сказал, что на портрете она выглядит как-то особенно сексуально. Попасть в календарь Пирелли[103] ей бы вряд ли светило. Это довольно простое изображение обычной женщины, одетой крайне странно. Странность платья объясняется тем, что это XVI век, поэтому на него можно не обращать внимания. Почти все, кого я упоминаю в этой книге, по нашим меркам одевались очень странно. В общем, не то чтобы этот портрет заставил бы вас прямо-таки отказаться от брака с изображенной на нем женщиной – но и решающим аргументом в пользу брака он бы не стал, для меня по крайней мере.

Однако ж для Генриха таки стал, и брачная сделка состоялась. Бедная Анна отправилась в Англию, вся изнервничавшаяся и взволнованная, но тут Генрих, едва взглянув на нее вживую, решил, что она совсем не в его вкусе. Через несколько дней он все же женился на ней, что, как мне кажется, только усугубило неловкость ситуации. Генрих не смог возбудиться и решил, что это целиком вина Анны, а не его, ведь он такой замечательный жирный пьяница, да еще и с гниющей ногой.

По меркам большинства браков с Анной обращались очень плохо. По меркам жен Генриха она, пожалуй, занимает второе место по везению. Очень скоро брак был аннулирован, и до конца жизни она жила в Англии в тихом уединении, получив статус «любимой сестры короля».

Тем не менее для Генриха с его вялым членом весь этот эпизод оказался довольно позорным, так что дни Кромвеля были сочтены. В апреле 1540 года, сразу после клевского фиаско, тот получил титул графа Эссекс – довольно стремительный взлет для человека, чье происхождение было не менее скромным, чем у Уолси. Но, похоже, Генрих просто играл с ним в кошки-мышки. Два месяца не прошло, как его арестовали, лишили титула, а 28 июля казнили. Генрих при этом не присутствовал, потому что ровно в тот день у него была свадьба.

Пятой королевой Генриха стала Екатерина Говард, племянница герцога Норфолка. Говарды и сегодня являются герцогами Норфолкскими, и они по-прежнему католики, поэтому вы не удивитесь, узнав, что новый брак Генриха и падение Кромвеля стали признаками того, что при дворе набирает силу консервативная фракция. Вскоре король пожалел о смене ориентации. У него больше никогда не было министра, столь же способного, как Кромвель; что же касается Екатерины Говард, то она оказалась столь же неверной женой, как и обвиненная ранее Анна Болейн. В 1542 году ее казнили.

Меж тем раздувшийся, страдающий одышкой, заживо гниющий, все более озлобленный и маломобильный старый романтик и не думал отказываться от любви. В следующем году он женился на Екатерине Парр. Она была реформисткой, что знаменовало отход от религиозного консерватизма Говардов и их сексуальных измен, однако Генрих по-прежнему, в зависимости от настроения, продолжал колебаться между католицизмом и протестантизмом, заставляя всех, в том числе новую королеву, периодически опасаться за свою жизнь.

Судя по всему, Екатерина была умной и отзывчивой женщиной, которой удалось сделать так, что король – даром что дряхлая развалина – вновь ощутил себя обожаемым и любимым. Кроме того, она помогла ему достичь примирения со всеми его детьми. Его дочь от Анны Болейн ранее была исключена из числа наследников и объявлена актом парламента незаконнорожденной – как и ее единокровная сестра принцесса Мария, но согласно 3-му Акту о престолонаследии, принятому в 1543 году, все дети короля от различных браков были узаконены и возвращены в очередь на престол.

Такая вот большая и крайне сложноустроенная семья. Теперь у каждого из них были одинаковые права наследования – как если бы все они родились от одной королевы. Первым шел Эдуард, потому что был мальчиком, а за ним следовали девочки, начиная с Марии и заканчивая Елизаветой. И ровно так все и произошло: все они правили друг за другом и все умерли бездетными. Тюдоровская линия, которую Генрих во что бы то ни стало пытался укрепить, в любом случае была обречена.

Однажды мне на глаза попалось любопытное объяснение того, в чем именно заключается дипломатическая гениальность Соглашения Страстной пятницы 1998 года[104]. Оно звучало так: это соглашение позволило обеим сторонам конфликта в Северной Ирландии существовать как бы в параллельных вселенных, где каждая из них получила желаемое. Для ирландских республиканцев главным было исчезновение границы, так что отныне Ирландия была едина. В практическом смысле это соответствовало действительности. В то же время для юнионистов Северная Ирландия оставалась частью Соединенного Королевства – и это тоже являлось неоспоримым фактом. Обе стороны могли чувствовать себя победителями. Всем до смерти надоели убийства, и теперь у обеих сторон нашелся отличный повод прекратить их.

В контексте Реформации Генрих VIII выступал в роли большого, грозного, зловонного и гневного Соглашения Страстной пятницы. Сам запутанный характер и изменчивость его представлений о церкви позволяли обеим сторонам думать, будто национальная религия – это в общих чертах именно то, к чему они стремятся. В глубине души Генрих оставался католиком, верившим в бóльшую часть католических догматов и крайне подозрительно относившимся к эгалитарным составляющим реформистской программы, – поэтому католикам могло казаться, что церковь в принципе по-прежнему принадлежит им. Реформисты же, в свою очередь, могли с полным правом изумляться колоссальному масштабу произошедших перемен: разрыв с папством, ликвидация всех монашеских структур и отмена всех связанных с ними еретических молитв за души усопших, пребывавших в несуществующем чистилище. Надо полагать, они тоже ощущали себя на высоте.

На таком, однако ж, пойле далеко было не уехать. Чего в нем не хватало, так это сахара. Ну как тут воспитаешь нового короля – чтоб он верил в ту же галиматью, что и его отец: все здесь держалось на харизме самого Генриха – а без его направляющего присутствия все просто разваливалось. Эдуарда нужно было воспитывать либо как католика, либо как протестанта. В итоге его воспитали в протестантской вере, и он по-настоящему ею проникся.

Когда Эдуард воссел на трон, ему было всего девять лет, однако он успел получить первоклассное образование. Он умел хорошо говорить, был набожен и ненавидел римского папу. В самом начале его правления его дядя Эдуард, брат Джейн Сеймур, перехватил бразды правления у регентского совета, созданного Генрихом VIII, и сам назначил себя лордом-протектором королевства и герцогом Сомерсетом. Управлял при этом страной довольно скверно, оплачивая бесцельные войны с Францией и Шотландией за счет обесценивания монет.

Это привело к инфляции и усугубило и без того тяжелое положение в аграрном секторе, которое было вызвано широко распространенной практикой огораживания общинных земель землевладельцами, – крестьяне лишались возможности использовать их. Сомерсет, казалось, сочувствовал положению пострадавших и организовал пару комиссий для проведения расследований. Толку от них оказалось мало – они лишь вселили в бедняков напрасные надежды. А когда они поняли, что их положение не улучшилось, то подняли восстание. В 1549 году произошли массовые бунты, невиданные со времен Крестьянского восстания 1381 года.

Это не экономика, дурачок! Это все церковь. Из двух крупных восстаний то, что вспыхнуло в окрестностях Нориджа, было в первую очередь реакцией на огораживания – и его участники даже заявляли, будто действуют на законных основаниях от имени членов сомерсетовских комиссий. А вот второе, на западе Англии, произошло из-за насильного насаждения протестантизма. Принятый в 1549 году Акт о единообразии вводил протестантское богослужение во всем королевстве посредством навязанной «Книги общих молитв» (Book of Common Prayer), составленной под председательством архиепископа Кранмера. Большинству людей в ту эпоху это казалось вопиющим безбожием.

Это мнение разделяли даже некоторые представители правящего сословия. Несмотря на откровенный протестантизм короля и его министров, при дворе сохранялась партия религиозных консерваторов, которые решили воспользоваться народными восстаниями как предлогом для низвержения Сомерсета, для чего заключили союз с его противниками из числа протестантов. Самым известным среди них был Джон Дадли, граф Уорик. Он сменил Сомерсета в роли регента, выбил себе титул герцога Нортумберлендского, а затем вышвырнул своих католических попутчиков, воззвав к незыблемому протестантизму короля. Он объявил Эдуарда готовым принять бразды правления и поэтому стал не лордом-протектором, а лордом-председателем совета. Фактически это была должность Сомерсета, но Нортумберленд действовал более компетентно.

Таким образом, свежеиспеченный самочинный герцог Нортумберленд принялся заправлять делами вместо свежеиспеченного же самочинного герцога Сомерсета. В каком-то смысле эта подковерная возня была неизбежной – магнаты всегда будут бороться за влияние. Но штука здесь в том, что один из Дадли сместил одного из Сеймуров. И это уже не старинные семьи. Эти люди – никакие не герцоги королевской крови. В эпоху Тюдоров горизонт амбиций постепенно расширяется, и я сейчас говорю не о подъеме среднего класса. Эти семьи видели, как поступили Тюдоры, и не понимали, с чего бы им не поступить подобным образом. Теперь, когда властный толстяк умер, а номинальным центром власти стал осиротевший болезный сынок, им казалось, что настал идеальный момент для того, чтобы сменить фамилию королевской семьи.

Все это время Кранмер в поте лица трудился над распространением протестантизма. Он двигался постепенным парламентским путем, что возмущало не только католиков, но и некоторых реформистов, считавших, что ему следует действовать быстрее и агрессивнее. В 1550 году Стивен Гардинер, стойкий католический епископ Уинчестера, находившийся на тот момент в тюрьме, вставил палку в колеса реформисту Кранмеру, выразив одобрение «Книге общих молитв» и, по сути, заявив, что ее можно интерпретировать в католическом ключе.

На первый взгляд, это было на руку критиковавшим Кранмера реформистам, по мнению которых тот действовал недостаточно агрессивно. Это как если бы он был девочкой-подростком, которая надела короткую юбку и собралась на вечеринку, а родители просто взяли и сказали: «Желаем тебе приятно провести время, солнышко». Кошмар какой. Кранмеру пришлось метнуться наверх в свою комнату, чтобы порыться в шкафу и напялить что-нибудь пооткровеннее – так, чтобы из-под этого была видна его религиозная принадлежность (будьте любезны, не стесняйтесь вопросов, которые вызовет эта метафора). В 1552 году он предпринял новую попытку шокировать епископа Гардинера, выпустив еще один Акт о единообразии и второе издание «Книги общих молитв».

Затем стало ясно, что король долго не протянет. Он болел туберкулезом и с января 1553 года постепенно слабел. Беда грозила не только несчастному молодому королю, но и всему протестантизму; на кону также оказалось политическое и физическое выживание реформистского крыла аристократии. Нортумберленда больше всего беспокоило то, что следующей в очереди на престол была принцесса Мария – истовая папистка. Уж она-то не забыла, как унизили и отодвинули от власти ее мать, Екатерину Арагонскую, а ее саму объявили незаконнорожденной вопреки мнению римского папы, от которого ее отец затем отрекся и даже дерзнул занять его место. Она с рождения была католичкой, и весь жизненный опыт лишь укрепил ее веру.

Эдуард и Нортумберленд сошлись во мнении, что им нужно как-то воспрепятствовать тому, чтобы корона досталась Марии. Это было бы сущим кошмаром, полагали они, – ведь, мало того, она была не только католичкой, но и женщиной. Поэтому юный хворый король составил документ, который он назвал «документом о престолонаследии». Согласно ему Мария и его другая единокровная сестра Елизавета, которая тоже была женщиной, хотя и протестанткой, были обойдены в пользу потомков мужского пола группы других женщин-протестанток. Этими женщинами были Фрэнсис Грей, дочь другой Марии Тюдор, которая являлась младшей сестрой Генриха VIII, и три ее дочери, старшую из которых звали леди Джейн Грей.

Документ изначально вызывал вопросы – ведь это была попытка поставить под сомнение Акт о престолонаследии Генриха VIII от 1543 года. Но по мере приближения смерти Эдуарда он выглядел все более сомнительно. В него были внесены изменения – возможно, Эдуардом, а возможно, и Нортумберлендом, но совершенно точно по инициативе последнего. Фраза L Janes heires masles («мужские потомки леди Джейн») превратилась в L Jane and her heires masles («леди Джейн и ее мужские потомки»). Да, я знаю, что орфография хромает, спасибо! Справедливости ради, в то время у англичан просто не было стандартизированной орфографии – единственной отдушиной для их педантизма были религиозные войны.

Как вы, наверное, заметили, в текст было добавлено «и ее», так что сама леди Джейн Грей оказалась избранной Эдуардом наследницей престола. Это было очень странно: о том, что правитель не может быть женщиной, внезапно забыли. Даже если закрыть на это глаза и перейти к другому условию Эдуарда – что правитель должен быть протестантом, – это все равно не укладывается в рамки приемлемого. Следующей в очереди на престол должна была стать его сестра Елизавета, затем его двоюродная сестра Фрэнсис и лишь потом его двоюродная племянница леди Джейн Грей.

Что же такого было в леди Джейн Грей, которая была еще подростком, что вызвало к ней такую благосклонность? Она только что вышла замуж за сына Нортумберленда, лорда Гилфорда Дадли. Да, Дадли были готовы идти напролом. Шестьдесят восемь лет правил дом Тюдоров – ну а теперь извольте уступить место дому Дадли. 6 июля 1553 года Эдуард умер. Нортумберленд держал это в секрете, чтобы успеть все подготовить. Затем, 10-го числа того же месяца, леди Джейн Грей была доставлена в лондонский Тауэр и провозглашена королевой Англии.

Я не знал, стоит ли посвящать ей отдельную главу. В итоге я решился, потому что мне было ее жаль. Она не хотела быть королевой и отреагировала на эту новость с трепетом, который сменился судорожным ощущением религиозного долга. Она была набожной протестанткой и, как и покойный король, верила, что английский монарх должен обеспечивать реформистскую повестку и окончательно порвать с католицизмом, который считала ересью. Но она стала инструментом в руках своего свекра, пытавшегося удержать власть и стать членом королевской семьи.

Ей было всего пятнадцать лет, но упорства ей было не занимать. Например, она не позволила своему мужу, сыну Нортумберленда, стать королем. У него не было ни капли королевской крови, и она решила, что править будет она, а не он.

Но на этом ее власть заканчивалась. Закрепить итоги узурпации, формальным лидером которой она являлась, предстояло Нортумберленду. Он с этим не справился. Еще до смерти Эдуарда принцесса Мария покинула Лондон и уехала в свой замок Кеннингхолл в Норфолке. Нортумберленд не смог помешать ей, и это стало большой ошибкой, от которой он так и не оправился. Мария недвусмысленно дала понять, что считает законной королевой себя, и в Восточной Англии вокруг нее быстро собрались толпы сторонников.

Разумеется, под ее знамена встали католики, но то же самое сделали и многие протестанты, которые понимали всю абсурдность шатких притязаний леди Джейн Грей. Мария была дочерью Генриха VIII и принцессой крови, царственной до мозга костей. Леди Джейн Грей, несмотря на то что в ней была частичка королевской крови, воспринималась рядовой аристократкой.

14 июля Нортумберленд во главе небольшого отряда выехал из Лондона, чтобы попытаться арестовать принцессу Марию, но стало ясно, что ему предстоит столкнуться со значительно превосходящими силами. 20 июля, когда он находился в Кембридже, из Тайного совета в Лондоне пришло письмо, в котором сообщалось, что его члены провозгласили королевой Марию. Он отступил без боя и был казнен 22 августа.

Леди Джейн Грей тоже была казнена, хотя это случилось лишь в следующем году. Ее признали виновной в государственной измене, но королева Мария оказалась склонной проявить милосердие, зная, что сама-то Джейн невиновна. Тем не менее, когда отец и два брата Джейн оказались среди участников восстания против новой королевы, Мария пришла к выводу, что оставлять девушку в живых – большой риск. 12 февраля 1554 года Джейн отрубили голову. Как и Эдуард V, она никогда по-настоящему не правила и погибла вследствие политических амбиций других людей. В отличие от Эдуарда V, в момент смерти ее объявили еще и изменницей. Какое унизительное оскорбление вдобавок к смертельной ране.

Королеву Марию прозвали Кровавой Мэри из-за большого количества убитых ею людей. А еще из женоненавистничества. Она была первой коронованной женщиной, которая реально правила, а не просто исполняла роль королевы-консорта. Женщинам не полагалось управлять государством, и такое положение дел многим не нравилось. Возможно, именно поэтому она получила свое прозвище, хотя многие ее предшественники-мужчины были виновны в гибели гораздо большего количества людей – как на поле боя, так и на эшафоте.

Впрочем, если считать только казненных, королева Мария была в числе лидеров. По ее приказу убили почти триста протестантов, в основном посредством сожжения (кстати, вот еще один аргумент против ярлыка «кровавая»). Обезглавливания чаще всего оборачиваются кровью, а сожжения – скорее пеплом. Ну и дымом. Прозвище Дымная Мэри звучало бы весьма сексуально, как у джазовой певицы, однако при ее тембре голоса это тоже не вполне уместно[105]. Тем не менее, помня о предпочитаемом ею способе казни, ассоциировать ее с негорючей жидкостью кажется немного странным.

До нас дошел суровый образ: фигура, чаще всего облаченная в черное. На картинах она выглядит гораздо большей пуританкой, нежели ее будущая протестантская соперница леди Джейн Грей. Но сказать ей об этом в лицо было бы непростительной и фатальной ошибкой: она была католичкой душой и телом, и из-за этого ее прежняя жизнь была полна страданий: ее оттеснили и низвели до статуса незаконнорожденной, пока ее отец переживал свой эпохальный кризис среднего возраста.

В 1536 году, после смерти матери, она написала отцу смиренное письмо, наполненное раскаянием и мольбами, и в итоге ее вернули ко двору, а затем и в очередь наследников престола. Но сама она, по-видимому, испытывала сильное чувство вины и досады. В 1557 году венецианский посол при ее дворе, Джованни Микьели, описывал ее как «очень серьезную. Ее взгляд настолько пронзителен, что внушает не только почтение, но и трепет тем, на кого он направлен… помимо легкости и быстроты ума, который схватывает все, что доступно другим… она обучена пятью языкам и не просто понимает, но и свободно говорит на четырех из них». Итак: печальная, суровая и умная.

Главное событие царствования Марии состоит в том, что она вновь обратила всю страну в католичество. Честно говоря, особого восторга эта идея не вызывает. Меня изрядно раздражают люди, которые, как и я, протестовали против Брекзита, а теперь говорят, что мы должны принять это и двигаться дальше, но, когда я думаю о возвращении Англии к католицизму, я понимаю, почему так происходит. Иногда нет ничего важнее, чем избежать новых хлопот.

Мои ощущения на этот счет обусловлены тем, что я-то, в отличие от Марии и ее соратников, знаю, что после ее царствования Англия опять порвала с Римом и теперь уже никогда больше не вернется под папский омофор. Если бы последнее слово осталось за Марией, то напрасной тратой сил выглядел бы антипапизм Генриха и Эдуарда. Мария думала (или надеялась), что исправляет кратковременное отклонение от нормы.

Чтобы это отклонение осталось кратковременным, важнее всего было не позволить унаследовать трон протестанту, а раз так, ей требовалось произвести такое потомство, которое в этом случае заняло бы в порядке престолонаследия более высокое место, чем ее единокровная сестра-протестантка Елизавета. На момент восшествия на трон Марии было тридцать семь лет, и, что поразительно, Национальная служба здравоохранения и сейчас классифицирует роды в таком возрасте как «поздние». В наши дни подобная терминология кажется незаслуженно радикальной, но в XVI веке, когда никто ничего не знал о микробах, возраст этот для женщины, намеренной стать матерью, был поистине преклонным.

Чтобы с риском для жизни забеременеть, Марии сперва нужно было переспать с мужчиной, а чтобы переспать с мужчиной, ей следовало выйти замуж. Таково было ее твердое убеждение. Нельзя сжигать сотни протестантов из-за спора о том, из чего сделана церковная облатка, если вокруг тебя витают скабрезные слухи о внебрачных связях. Дымной Мэри это еще могло сойти с рук, но не ее чопорной тезке Кровавой.

Магнаты Марии (во главе с епископом Гардинером, которого выпустили из тюрьмы сразу же, как только она взошла на трон) хотели, чтобы она вышла замуж за англичанина – например, за Эдварда Куртене, сына маркиза Эксетера, который очень долго просидел в Тауэре за свое католичество и заслуживал поощрения. Но Мария была несогласна. Она нацелилась на солидный международный династический брак, несмотря на то что это внушало англичанам опасение: королевство окажется под контролем иностранной державы. Их это и так уже беспокоило, учитывая готовность Марии выполнять любые пожелания римского папы.

Если цель Марии состояла в том, чтобы развеять их опасения, то выбор ею мужа был совершенно идиотской ошибкой. Если же ее цель состояла в том, чтоб родить здорового ребенка, то и это тоже было идиотизмом – хотя, полагаю, от нее вряд ли стоило ожидать понимания генетики. Она выбрала принца Филиппа, сына Карла V, императора Священной Римской империи, племянника матери Марии и, как было сказано выше, человека, уже и так страдавшего от серьезных последствий кровосмешения. Филипп женился на своей кузине, а его мать, Изабелла Португальская, была кузиной его отца, так что это у них семейное. У него и Марии так и не было детей – пару раз Марии казалось, будто она беременна, но она, скорее всего, ошибалась, что, пожалуй, и к лучшему.

Перспектива того, что старший сын великого императора из династии Габсбургов станет мужем Марии и, следовательно, королем Англии jure uxoris (по праву жены), многим англичанам казалась чудовищной. Для протестантов такой сценарий выглядел кошмарным, потому что Габсбурги были правоверными католиками. То же самое можно сказать и о простых ксенофобах, а таковыми было большинство людей. В январе 1554 года это спровоцировало восстание, во главе которого встал сэр Томас Уайатт (сын другого сэра Томаса Уайатта, известного поэта). Именно к этому восстанию примкнула семья леди Джейн Грей, что и послужило поводом для ее казни.

Лидеры восстания хотели восстановить в стране протестантизм, но многие из тех, кто пошел за ними, отдавали предпочтение старой вере – масштаб прокатолических настроений среди простых людей стал очевиден летом предыдущего года, когда Мария свергла леди Джейн Грей. Всех их объединяли лишь антииспанские чувства – опасение, что Филипп – а ведь в ту эпоху мужья были хозяевами своих жен – станет хозяином Марии, а следовательно, и Англии.

Новая власть не на шутку встревожилась – особенно после того, как войска герцога Норфолка, выступившего из Лондона для борьбы с мятежниками, массово стали переходить на сторону Уайатта и самому герцогу пришлось спешно возвращаться в город. Решающую роль в том, что ход событий удалось переломить, сыграла стойкость королевы, которую она продемонстрировала, обратившись 2 февраля к своим войскам в лондонском Гилдхолле. Мятежники потерпели поражение. Если у кого-то и оставался оптимизм по поводу нового правления, он погас вместе с мятежом.

Была и пара положительных моментов: в 1554 году приняли Акт о прерогативах королевы-регентши, который впервые четко определил: когда женщина наследует трон – то есть становится сувереном, правящей королевой, а не консортом, – она пользуется теми же полномочиями, что и король. Или, по крайней мере, обладает ими в теории. На самом деле не похоже, чтобы она пользовалась ими с большим удовольствием. Согласно принятому в том же году Акту о браке королевы, подразумевалось, что после свадьбы с Филиппом, которому причитались королевские почести и уважение, непосредственно власть останется за ней и, как только их брак завершится, его права как правителя будут аннулированы.

Все это было прямым ответом на широко распространившиеся опасения в связи с Филиппом – а сам Филипп сделался объектом унизительных подозрений. Однако он выдержал это, не дрогнув своим необычным габсбургским подбородком, – эти ребята играли вдолгую. Искусная и удачливая игра императора Максимилиана на рынке королевских браков привела к тому, что его внук, Карл V, правил большей частью Германии, Италии, Испании и Нидерландов, к которым благодаря Христофору Колумбу добавился изрядный и постоянно растущий кусок Южной Америки. Стратегия была очевидна: зачем захватывать силой то, что можно просто унаследовать? Если бы у Марии и Филиппа родился сын, он по праву стал бы католическим королем Англии из династии Габсбургов.

В целом это было безрадостное правление. Помимо всего прочего, шли проливные дожди. Это угнетает нас и сегодня – а в то время из-за них гибли тысячи людей. Наступал неурожай и, как следствие, голод, а затем и болезни. Ощущение Божьей благодати, которого все тогда жаждали, казалось, полностью исчезло: дождь не прекращался, люди голодали, болели и умирали, пытаясь кое-как согреться у костров, на которых горели протестантские мученики.

Религиозные разногласия крайне обострились. Восстание Уайатта ставило перед собой прямолинейную цель: убить Марию и посадить на трон Елизавету. Его зачинщики даже не пытались делать вид, будто им нужно что-то еще. Не было никаких разговоров о «плохих советниках», которых нужно сместить, как это обычно бывало в прошлом, когда люди восставали против монархов. Точно так же никто не ставил под сомнение династическое право Марии на престол, за исключением упоминаний о ее незаконнорожденности из-за аннулированного брака ее матери с Генрихом VIII. Все эти разглагольствования о родословной выглядели тривиальными и неинтересными: отныне все сводилось к религии. Ее легитимность (или отсутствие таковой) определялась тем фактом, что она католичка.

Ирония состояла в том, что ключевой деятель, который помог ей вновь обратить Англию в католицизм, – кардинал Поул (папский легат, ставший архиепископом Кентерберийским после смещения Кранмера) – на самом деле был еще одной Белой Розой, прямым потомком герцога Кларенса, младшего брата Эдуарда IV. По меркам предыдущего столетия у него имелось больше прав на трон, чем у Марии. Но к 50-м годам XVI века это старое соперничество выглядело сущей ерундой – на фоне того, что их обоих, Йорка и Тюдор, объединяло религиозное рвение.

Они взялись за пересмотр всех изменений, произошедших после разрыва с Римом: в октябре 1553 года были отменены все законы о религии, принятые в правление Эдуарда VI. В ноябре 1554 года были вновь введены законы против ереси, действовавшие в XIV и XV веках, а в январе 1555 года было упразднено верховенство короля над Церковью Англии. Единственное, что так и не восстановили, – это монастыри. Это было сочтено нецелесообразным, поскольку аристократы – как католики, так и протестанты – успели выкупить эти земли у короны и пользовались ими в свое удовольствие. Если бы дело дошло до попытки подвергнуть ревизии сложившееся положение, они гораздо больше беспокоились бы о своих обширных новых владениях, нежели о разнице между мессой и святым причастием.

Странно, не правда ли? Люди были готовы умирать из-за всех этих религиозных нюансов, но не хотели жертвовать недвижимостью. Английская одержимость собственностью проявилась довольно рано. В XVI веке религия стоила того, чтобы взойти ради нее на костер, но не того, чтобы потерять землю. Уже в XXI веке, когда практически вся экономика была парализована из-за ковида, агентам по недвижимости разрешалось проводить осмотры помещений и для стимулирования рынка действовала льгота по гербовому сбору. Мы все-таки ку-ку, на всю голову.

Бедняга старик Кранмер на самом деле не хотел гореть на костре и подписал несколько отречений от своих протестантских воззрений, а затем отрекся уже от этих отречений – и в конце концов в 1556 году таки сгорел на костре. Что-то мне подсказывает, от меня ожидают, что я примусь восхищаться его искренностью и героизмом, а также искренностью и героизмом всех других мучеников. Но с моей эмпатией опять что-то не то: я думаю, им всем следовало трезво оценить ситуацию и произнести то, что от них требовалось, чтобы не попасть на костер. Но это лишь мое мнение: я избегаю публичных обсуждений транс-переходов.

Просветления не наступало. Неравные отношения Марии с мужем, который в 1556 году стал также королем Испании под именем Филиппа II, привели к тому, что в 1557 году она согласилась, чтобы Англия выступила на стороне Испании в войне против Франции. На это у ее нищего, голодающего и пораженного болезнями королевства просто не было сил, и единственным осязаемым последствием такого решения стало то, что в январе следующего года французы взяли Кале.

Последний английский форпост во Франции был ликвидирован. Фиговый листок, который на протяжении всего XIV века прикрывал нелепость притязаний английской монархии на Францию, оказался сорван. Может статься, Мария и была женой великого короля и невесткой императора, но вместе с этой потерей обнажилась провинциальная посредственность ее собственного королевства.

Говорят, узнав о произошедшей катастрофе, Мария произнесла: «Когда я умру и мое тело вскроют, вы увидите, что Кале высечен у меня на сердце». Она не была сильна в анатомии человека. Она постоянно ошибалась насчет своих внутренностей. К моменту произнесения этих слов она еще раз убедила себя в том, что беременна. Но это была не беременность. Скорее всего, это был рак. Она умерла 17 ноября 1558 года. Филипп не смог найти время, чтобы навестить свою жену в последние недели ее жизни, однако, лишь только весть о ее смерти дошла до него, он тут же сделал предложение ее преемнице Елизавете. Очень мило с его стороны.

Предложение Елизавета отвергла. С Филиппом II они не ладили. Фирменный габсбургский метод захвата новых территорий на этот раз дал осечку, так что Филипп попытался действовать по старинке, отправив из Испании Непобедимую армаду. Это произошло гораздо позже, в 1588 году, когда идеей уничтожения Елизаветы стала одержима вся католическая Европа – подстрекаемая папой Пием V, который фактически объявил против королевы крестовый поход.

В 1570 году в своей папской булле (булла – это указ, но только вышедший из-под пера римского папы, точно так же как реадепция – это реставрация, но только когда речь идет о Генрихе VI) Пий объявил Елизавету незаконной правительницей, отлучил ее от церкви, освободил всех католиков от долга повиновения ей, даже если они поклялись в обратном, и вдобавок ко всему отлучил от церкви всех, кто продолжал ей повиноваться. Теперь католик не мог даже принести ей заказанный напиток, не рискуя угодить в ад. «Ну что за бред[106]?» – должно быть, воскликнула Елизавета.

К 1588 году Англия уже три года воевала с Испанией, и англичане успели серьезно потрепать испанский флот. Тут Филипп решил совершить благочестивый подвиг и захватить этот холодный маленький островок, а его королеву – убить. Казалось, именно так и нужно поступить. Поэтому он отправил к Англии, которую защищала лишь крошечная, но отважная флотилия из… двухсот кораблей (просто примите это), свой собственный огромный флот, насчитывавший… сто тридцать кораблей (извините, если это меньше, чем вы ожидали). Им предстояло забрать из Фландрии армию герцога Пармы (самую грозную вооруженную силу из тех, названия которых рифмуются) и высадить ее в Англии, чтобы затем завоевать эту страну. План был довольно сложен: недостаточное количество кораблей сочеталось в нем с необходимостью координировать действия огромного количества людей, которые должны были встретиться в условленном месте за 400 лет до изобретения навигаторов с указанием расчетного времени прибытия. Неудивительно, что все закончилось фиаско.

Хотя публике преподнесли все иначе. Елизавета предпочитала говорить: «Поразительное фиаско», или же, что еще лучше, «Поразительное поражение». Поражение это удалось нанести благодаря решимости, мужеству, праведности и героизму английских моряков, а также незаменимой помощи Бога, который, как мы теперь точно знаем, никогда не был католиком, несмотря на то что на протяжении полутора тысячелетий он мирился с существованием римских пап, святых икон и всех тех, кто утверждал, что с соответствующей важности ритуала торжественностью поедает кусочки тела его сына.

Потрепанная английским флотом по пути на восток через Ла-Манш, рассеянная брандерами во время стоянки у Кале, а затем отнесенная ветром в Северное море, армада не смогла взять на борт войска, что, вероятно, было к лучшему, поскольку бóльшая часть ее кораблей была разбита вдребезги штормами, когда испанцы в поисках пути домой обходили Шотландию с севера и Ирландию с запада.

Эта победа стала кульминацией правления Елизаветы. Она пережила множество покушений на свою жизнь, агрессивную враждебность главы международного католицизма, а теперь и полномасштабную атаку со стороны государства, которое в XVI веке ближе всего подобралось к статусу мировой сверхдержавы, если не считать Османской империи и Китая. Ей выпала возможность насладиться этим, и она наслаждалась. Однако Филипп II больше не предлагал ей выйти замуж. Похоже, все произошедшее отбило у него охоту к любовным заигрываниям.

Правление Елизаветы, как и правление ее отца, проходило под аккомпанемент мыслей о браке. В среднем на каждого из обоих приходилось по три супруга. Бедняжке Елизавете не досталось ни одного. Похоже, она ушла в могилу прямо с полки, где, надеясь до последнего, ждала своего парня[107].

На самом деле все было не совсем так. Она не хотела выходить замуж, но считала недальновидным заявлять об этом открыто. Она подыгрывала своим ухажерам, якобы рассматривая несколько кандидатур, в том числе короля Швеции Эрика XIV (ух ты, целых четырнадцать Эриков! Французы, помешавшиеся на Людовиках, к тому моменту добрались только до двенадцатого). Он выглядел забавным. И, более того, он и был таким – завоевал Эстонию, потом сошел с ума, затем его свергли. Как правило, Елизавета использовала свой потенциал на рынке международных браков, чтобы добиться краткосрочной дипломатической выгоды, однако она никогда не позволяла всему этому зайти слишком далеко.

Не сомневайтесь, ей случалось влюбляться. В частности, она очень любила своего друга детства Роберта Дадли, еще одного сына герцога Нортумберлендского – того самого, который пытался посадить на престол леди Джейн Грей. Ну да, мир тесен. Дадли ходил в фаворитах Елизаветы на протяжении большей части ее правления, и, возможно, она подумывала выйти за него замуж, но он уже был женат. А затем, в 1560 году, его жена умерла при подозрительных обстоятельствах, и люди стали думать, что не то он, не то Елизавета нарочно подстроили ее смерть, чтобы иметь возможность пожениться. И как раз из-за этого подозрения их брак оказался решительно невозможным – так что, если их план состоял в этом, он никуда не годился. Никакой женитьбы у них не вышло, но вместо этого в 1564 году она сделала его графом Лестером.

Окружающие оказывали на Елизавету давление – потому что без официального замужества возникали сложности с вопросом о престолонаследии. Она была последней из детей Генриха VIII – двое других прожили недолго. Если бы Елизавета умерла, не оставив потомства, было бы неясно, кто станет следующим монархом, а вся история XV века указывала на то, что процесс выяснения этого вопроса окажется кровавым, – к тому же Реформация дала людям дополнительный повод ненавидеть друг друга. Когда в 1563 году Елизавета едва не умерла от оспы, ее министры запаниковали, начали составлять списки предполагаемых кандидатур, а позднее в парламенте им были заданы серьезные вопросы.

Так почему же она не вышла замуж? Нам следует отвергнуть ответы, предложенные в рамках системы ценностей ее многочисленных экранных образов: что она якобы ни разу не влюблялась. Или же что она влюбилась в кого-то, но брак с ним противоречил традициям той эпохи. И что она никогда не соглашалась выйти замуж за другого. К черту все это. Тот факт, что она ни в кого не была влюблена или была влюблена в кого-то другого, не мог помешать королевскому браку в XVI веке – как это не помешало браку принца Чарльза в XX веке. Члены королевской семьи не искали в браке любви, и брак без любви не исключал для монарха возможности найти любовь на стороне, если, конечно, вы не натыкались на совсем уж строптивую особу вроде Анны Болейн.

Елизавета была дочерью Анны Болейн и поэтому, возможно, унаследовала частицу ее строптивости – или, если подыскать для этого качества более позитивное определение, чувства собственного достоинства. Второму ее родителю тоже был свойствен аномально высокий уровень самооценки. Не в этом ли духе – упрямого своеволия и бунтарства – сопротивлялась Елизавета и колоссальному давлению с целью склонить ее к браку?

Я так не думаю. Она была хорошо образованна и очень умна. Кроме того, она была сформирована травматичным жизненным опытом. Ее мать казнили, когда ей было два года, она росла с клеймом незаконнорожденной, пережила восстановление законного статуса и затем новое обвинение в незаконнорожденности. Ее брат в своем завещании отодвинул ее в очереди на престол в пользу случайных кузин, а ее сестра-католичка на протяжении всего своего правления подозревала ее в неверности, а после восстания Уайатта даже ненадолго заключила ее в Тауэр. Она взошла на трон в опасное время, когда все только о том и мечтали, чтобы она была мужчиной, и при этом половина этих мечтателей желали, чтобы она была католичкой. И поскольку за предыдущие полвека стандарт международных отношений несколько снизился, представители этой второй группы не гнушались попытками ее убить. Как на все это должен реагировать разумный человек? С осторожностью.

Отличительной чертой правления Елизаветы была осторожность. Она не вышла замуж, потому что выходить замуж было рискованно. Это привело бы к ослаблению ее позиции. Отсутствие четкой преемственности тоже ее ослабляло – но, то ли по расчету, то ли по умолчанию, она пошла на этот долгосрочный риск, предпочтя его более серьезному и непосредственному экзистенциальному риску выйти замуж за неподходящего человека и, следовательно, связать себя узами подчинения ему. «Не тем» человеком мог оказаться и английский дворянин, больше всего жаждущий власти, и иностранный принц с психическими отклонениями. Однако время шло, и, поскольку Елизавета и не думала умирать, магнаты все меньше и меньше переживали из-за краткосрочных перспектив, а затем потихоньку все осознали, что она уже слишком стара для того, чтобы завести детей. Давление, связанное с необходимостью выйти замуж, сошло на нет – поскольку никакого проку от него для планирования престолонаследия уже не было.

Подобного рода осторожность она демонстрировала и в своей религиозной политике. Она была протестанткой, поэтому ей пришлось отменить все, что успела изменить Мария, и вновь вернуть Англию к протестантизму. В противном случае, даже если оставить в покое ее собственное вероисповедание, ее постиг бы крах, поскольку ее база поддержки целиком состояла из протестантов.

Однако она прекрасно понимала, что это оттолкнет от нее католиков. К сожалению, это был вопрос выбора между двумя полюсами. Не существовало компромиссной третьей позиции, заняв которую она могла бы быть уверена, что обе стороны не объявят ее еретичкой. Центризм был еще менее интеллектуально респектабелен, чем в наши дни.

Поэтому она вернула страну в протестантство, но попыталась подсластить пилюлю. Ей не нравился католицизм, но и пуритан она тоже не выносила. Та версия «Книги общих молитв», которая была введена в оборот при ней, стала смягченным вариантом, не столь отталкивающим для католиков. Она вернула протестантские формы богослужения, но в качестве компромисса сохранила значительные католические элементы, такие как облачения священников. Она отменила законы против ереси и не стала ужесточать наказание за религиозное неповиновение (то есть за сохранение католической веры). В своем Акте о супрематии, принятом в 1559 году, она провозгласила себя верховным правителем, но не верховным главой Церкви Англии.

Такого рода компромиссы в принципиальных вопросах, продиктованные намерением не вызывать ненужного раздражения, определили путь развития Англиканской церкви. Многие презирают ее за это. Ее считают мягкотелой, лишенной интеллектуальной и теологической строгости, стремящейся угодить всем разом. Часто можно услышать, что убежденным христианам, да и вообще искренним приверженцам любой этической системы, не следует опасаться раздражать людей, отстаивая свои ценности. Возможно. Но лично я думаю, что большинство людей, которые на самом деле не боятся раздражать других, не просто не боятся этого – они активно этим наслаждаются.

Елизавета не имела ничего против того, чтобы раздражать людей, но она понимала, насколько глупо и рискованно делать это без необходимости, поэтому ее протестантизм был умеренным. Она не стала бы, как выразился, кажется, Фрэнсис Бэкон, «прорубать окно в людские души». Не спрашивай, не говори. Это была важнейшая составная часть процесса обретения Англией подобия религиозного мира: думай что хочешь, просто не устраивай сцен, и мы все сможем ужиться друг с другом.

Эта осторожность проявлялась и в ее внешней политике, итогом которой стало некоторое разочарование. Елизавета была ведущим протестантским монархом, и от нее ждали, что она станет помогать единоверцам по всей Европе, однако поддержка ею протестантов в северных Нидерландах и Франции оказалась половинчатой и экономной. Она предоставляла слишком мало войск, слишком плохо их снабжала и предпочитала, чтобы они по возможности не участвовали в боевых действиях. Ей больше нравились войны на море, где Дрейк мог мгновенно подоспеть в нужное место, нанести ущерб, что-нибудь похитить и мгновенно же испариться.

Такого рода манера вести дела не принесла ей особой популярности на международной арене, однако оказалась вполне приемлемой для того, чтобы поддерживать ее шаткое положение внутри страны. В отличие от своего отца, она не стремилась подражать Генриху V, и в любом случае у нее не было для этого ни ресурсов, ни возможностей (как и у ее отца, однако тот был слишком тщеславен, чтобы это признать). Она хотела остаться в живых и ставила это выше славы.

Однако образ свой она конструировала иначе. Открыто демонстрировать осторожность означало бы проявить неосторожность. Внешне все было исполнено величия и проникнуто чувством собственного превосходства. Она именовала себя Глорианой и использовала свою внушительную стать и красоту, чтобы поражать и ослеплять. Она акцентировала и женские, и мужские стороны и пользовалась их сочетанием для соблазнения – своего рода пиар-аналог вкуса соленой карамели.

Когда это было ей выгодно, она могла разыграть сцену в стиле Генриха V. Ее речь перед войсками в Тилбери в ожидании вторжения герцога Пармского вызывает мурашки по коже. Она была произнесена более чем за десятилетие до того, как Шекспир вложил столь же волнующие слова в уста ее ланкастерского предшественника:

Нежданно-негаданно женщины-правительницы оказались на пике моды. В Англии, если считать леди Джейн Грей, женщина в третий раз подряд унаследовала трон. Поэтому Шотландии тоже нужна была правительница. Ею стала Мария Стюарт, которая, справедливости ради заметим, взошла на престол раньше любой из английских королев – в 1542 году, когда ей было всего шесть дней от роду. Она была моложе даже Генриха VI, и, как и у Генриха, наиболее успешным периодом ее правления оказался тот, в котором она не принимала сознательного участия.

В 1558 году она вышла замуж за дофина Франции, а в 1559 году он стал королем Франции Франциском II. В 1560 году он умер – ну и ну, настоящие американские горки. В 1561 году, еще не достигнув двадцатилетнего возраста, но уже став вдовствующей королевой Франции, она вернулась в другую страну, чьей королевой была, – в Шотландию – и попыталась править там.

Ее подход радикально отличался от свойственного Елизавете: она постоянно выходила замуж за мужчин один ужаснее другого. Мало того, ей еще и очень не везло. Она была католичкой, как и Шотландия на момент ее отъезда. К сожалению, в ее отсутствие страна стала протестантской – и весьма прочно. Мария пыталась примириться с этим, что разочаровало католиков, однако не развеяло подозрения протестантов. Ее положение было шатким, и она решила, что ей нужен сильный мужчина, на которого она могла бы опереться. Поэтому в 1565 году она вышла замуж за психопата по имени лорд Дарнли. Он тут же обрюхатил ее, а заодно убил человека по имени Давид Риччо – личного секретаря, друга и, возможно, любовника Марии – прямо у нее на глазах, когда она уже носила ребенка. Все в духе Джереми Кайла[108].

После этого брак так и не восстановился. К счастью, в 1567 году Дарнли был убит. Убийцей, судя по всему, был человек по имени лорд Ботвелл, который затем похитил Марию, не исключено, изнасиловал ее, а потом (это совершенно точно) женился на ней. Они с Ботвеллом были не настолько популярной парой, чтобы править Шотландией без забот и хлопот, и вскоре их правлению пришел конец. В июле 1567 года она была вынуждена отречься от престола в пользу своего малолетнего сына, которого назвали Яковом и которого забрали у нее, чтобы воспитать в протестантском духе. Марию заключили в тюрьму, но в следующем году ей удалось бежать в Англию, где она сдалась на милость Елизавете, которая, как вы, вероятно, не удивитесь, к тому же приходилась ей кузиной.

Помните, как одна из дочерей Генриха VII, Маргарита Тюдор, вышла замуж за короля Шотландии Якова IV? Сейчас этот факт сыграет свою роль. Согласно завещанию Генриха VIII, данная ветвь семьи была исключена из линии престолонаследия, однако по крови они оставались серьезными претендентами на трон. Мария, внучка Маргариты и Якова, была прекрасной католической кандидатурой на место королевы Англии на случай, если с Елизаветой что-нибудь произойдет. И очень многие старались этот случай приблизить.

В силу этого Елизавета действовала с обычной своей осторожностью и посадила Марию в тюрьму. Это была вполне симпатичная тюрьма, единственное – ей не разрешали ее покидать. И там она пробыла девятнадцать лет. Была ли это осторожность правильного типа, или безопаснее было ее убить? С первой же минуты вокруг нее стали виться заговорщики и мятежники всех мастей. В 1569 году на севере страны произошло крупное восстание католиков, целью которых было освободить Марию, выдать ее замуж за герцога Норфолка и посадить на трон. После подавления восстания Елизавета казнила шестьсот бунтовщиков (так что кровавой могла быть не только ее сестра).

В следующем году, когда вышла папская булла, ситуация еще больше накалилась. Елизавета по-прежнему противилась убийству своей кузины, но сэр Фрэнсис Уолсингем, печально знаменитый английский мастер шпионажа, потихоньку собирал улики против Марии. По-видимому, не все заговоры папистов происходили без ее ведома. К концу 1586 года, когда Англия уже воевала с Испанией, Елизавета была готова допустить мысль о том, чтобы предать Марию суду.

Будучи королевой другой страны, Мария отказалась признавать юрисдикцию суда. Она считала, что, поскольку является главой иностранного государства, не подпадает под английское право. Кроме того, ее судили не ее пэры – для этого потребовалось бы собрать жюри из монархов. Тем не менее она была признана виновной в государственной измене и приговорена к смертной казни. Елизавета медлила с подписанием смертного приговора, а уже подписав его, заявила, что с самого начала не собиралась приводить его в исполнение. Было ли то раскаяние, чувство милосердия или же, как и в случае с браком, просто крайне осторожное нежелание правительницы совершать поступок с необратимыми последствиями?

Поражение Непобедимой армады в 1588 году стало кульминацией правления Елизаветы. После этого все покатилось по наклонной плоскости. В военном отношении триумф над Испанией был подпорчен в следующем году, когда Елизавета направила в Испанию и Португалию свою собственную огромную армаду под командованием сэра Фрэнсиса Дрейка. Она тоже была уничтожена. Так что, возможно, Господь на самом деле придерживался нейтралитета. Или оказался мусульманином[109].

Королева старела, а ее главные министры постепенно умирали. В 1588 году умер Дадли, в 1590-м – Уолсингем, в 1591-м – ее лорд-канцлер сэр Кристофер Хаттон и, наконец, в 1598 году пришел черед Уильяма Сесила, лорда Бёрли, ее самого доверенного министра и советника, который поддерживал ее на протяжении всего правления. Новое поколение помощников было менее надежным и менее сплоченным – развернулась борьба за власть между Робертом Сесилом, сыном Бёрли, и графом Эссекс, фаворитом Елизаветы в заключительный период ее царствования. Пожилой королеве было трудно держать их в рамках. Осторожность и бдительность требуют энергии, а у нее она стремительно иссякала.

У нее не было наследника, но после того, как Эссекс впал в немилость, ввязавшись в обреченный и нелепый мятеж, младший Сесил смог решить эту проблему. Нет, не самым очевидным способом – для этого она была слишком стара. Маленькому сыну Марии Стюарт было уже за тридцать, и он успел стать протестантским королем Шотландии Яковом VI. Кроме того, он приходился Елизавете троюродным племянником. Сесил поощрял теплую переписку между двумя монархами, и старая королева дала Якову намек – ровно в той мере, в какой, по ее мнению, было допустимо признать собственную смертность. Когда в 1603 году она умерла, он без особых осложнений унаследовал трон.

Меж тем, пока королева и ее правительство постепенно чахли, вокруг происходило нечто удивительное: расцвет словесности. Протестантизму было свойственно недоверие к изображениям, и скованная этим обстоятельством творческая энергия пробивала себе другие пути. Английский язык – наследник англосаксонского языка, на протяжении целых веков после нормандского завоевания отвергавшийся правящим сословием, а затем вновь принятый и прославленный во времена правления Эдуарда III и Генриха V, – входил в свои права. На протяжении всей английской истории он обретался где-то на заднем плане, и вот наконец его время пришло. Почвой для этого цветения стали страницы печатных книг, все более общедоступные, однако самое поразительное разворачивалось на театральных подмостках.

Золотой век елизаветинской драмы определил цивилизацию, которой Англия была и которой станет в будущем. Впервые у нации появилась возможность подвергнуть себя самоосмыслению. Большая часть этой книги посвящена именно как раз такого рода осмыслению. Короли, жившие до елизаветинской эпохи, были подобны дереву в лесу: какие бы звуки они ни производили, о них никто не знал, пока они не попадали в поле зрения. Англия начала смотреть на себя и видеть себя, когда Елизавета угасала. Ее осознание самой себя в качестве суверена являлось составной частью более общей тенденции, более важной, чем любой конкретный правитель или даже династия.

До Шекспира Ренессанс не оказывал на Англию существенного влияния. Это как экземпляр французской версии Vogue в парикмахерской Гилфорда – лежит и лежит себе, нечто такое, о чем знают те, кому нравится быть в курсе событий. Обычных людей такое мало волнует. Когда же Шекспир написал «Гамлета» и его постановки стали идти в переполненных театрах, началось нечто новое. Назвать это Ренессансом было бы преуменьшением. То было не возрождение, но рождение – другое дело, что новшество принимают более благосклонно, если оно облачено в форму возврата к старому.