Инесса Петровна прожила семьдесят восемь лет. Работала до последнего, бухгалтер с таким стажем был на вес золота.

Теперь вот отдыхает… в доме престарелых, куда её родные дети сбагрили, как только она на них дачу с квартирой переписала.

Да нет, жаловаться-то грех. Комната двухместная. Соседка, Зинаида Марковна, похрапывала во сне.

Каждый раз, когда Инесса думала о детях, что-то неприятно сжималось в груди. Обида, наверное.

Вот и сейчас.

Дыхание перехватило, руки ослабли … Рука потянулась к тревожной кнопке и замерла.

«Так и не пожила…» — мелькнуло в голове.

И в этом мире её сердце остановилось.

Глава 1

«Откачали», — почему-то с огорчением подумала я, сделав один вдох, за ним второй.

Горло было сухое. «К аппарату, что ли, подключали?» Я открыла глаза.

Судя по всему, я находилась в каком-то помещении. Только помещение было маленькое. «Главное, что не гроб», — подумала я. Вдохнула и выдохнула. Изо рта пошёл небольшой пар.

Я осмотрела себя. На мне была какая-то шуба, а сверху я была укрыта… Боже, это что шкура?

Вдруг странное помещение качнулось, и распахнулась дверца.

— Ваше высочество! — взволнованно произнесла вошедшая женщина.

Я сообразила, что понять-то, что сказала девица, я поняла, но язык был не русским. На всякий случай промолчала и внимательно посмотрела на вошедшую.

Та была одета в овчинный тулуп. На голове какой-то платок, сверху натянута меховая шапка. Щёки с мороза были красные.

Я с подозрением покосилась на девицу. Может, всё-таки это кладбище?

В руках у девицы была какая-то корзинка.

— Сейчас, ваше высочество, я еду принесла. Вы так крепко спали, что не решилась я вас будить. А так, если хотите, можно ноженьки размять. Здесь неплохая такая корчма, и Господин Ругенвальд всех оттуда выставил.

Ноженьки размять хотелось, но я боялась шевелиться.

Во-первых, потому что у меня ничего не болело. Кроме горла. Да и сердце не кололо, и дышалось легко, а ещё суставы не ныли. Глаза видели отлично, даже в полумраке помещения, куда пробивался свет из небольшого оконца.

— Хотите, ваше высочество? — продолжала повторять девица.

Я осторожно кивнула и попыталась сказать «да». И я поняла, что сказала «да», и девица меня поняла. Вот только язык, на котором я говорила, был другой.

— Вот и хорошо! Вот и славно! Давайте, давайте, встаньте, походите, а то вы, почитай со вчера не вставали.

«Почти сутки? Не вставала? — удивилась я. — а в туалет?»

Мне удалось подняться на ноги. Ноги были словно ватные. «Ну хоть что-то не меняется», — подумала я. Но, чтобы удержаться, положила руку на девицу и застыла.

Рука… Кисть руки была изящная, пальчики длинные, с розовыми ноготками. Кожица гладкая. Совсем не похожа на клешни, которые в последние годы из-за артрита появились.

— Милая, — я даже не знала, как зовут девицу, — прости, горло у меня болит. Ты не обращай внимания, буду кивать.

Девица покосилась на неё с опаской, но потом улыбнулась снова:

— Не волнуйтесь, ваше высочество. Сейчас тёпленького попьём. А эти пирожки тогда я на потом отложу.

— Милая, до того, как попьём… — сделав усилие, выговорила я, поняв, что имела в виду девица, когда говорила, что она сутки не вставала. Потому что стоило мне встать, как я это сразу ощутила. — Туалет сначала.

— Ой, да-да, простите, ваше высочество! Конечно!

С помощью девицы я выбралась из помещения, которое по факту оказалось какой-то квадратной каретой на полозьях. Потому что вокруг была зима. Всё вокруг было белым, снега был ослепительный и его было много. Небо, правда, было голубое, прозрачное.

Прямо перед нами стояло деревянное строение.

Если бы я не была в доме престарелых, то я бы подумала, что меня чем-то накачали и вывезли. Глюки были качественные, начиная с изящной кисти и заканчивая высокими беловолосыми широкоплечими мужиками, выстроившимися передо мной.

Один из них подошёл, склонился, посмотрел мне в глаза. У меня даже сердечко ёкнуло, давно на меня так мужчины не смотрели. С жадным интересом.

— Леди Ингирра, — произнёс мужчина. Голос у него был низкий, насыщенный тестостероном, как сказала бы соседка по комнате в доме престарелых Зинаида Марковна. — Я рад, что вам стало лучше.

Он почему-то зло посмотрел на девицу, которая помогла мне выйти из кареты, и предложил руку.

«Ну, глюк так глюк», — подумала я и от руки отказываться не стала.

После ослепительного белого света снаружи в корчме казалось темновато. Хотя окна были довольно широкие, да и свечи горели. И внутри действительно никого не было.

«Ага, — подумала я, — значит, это и есть Ругенвальд».

— Признаться, вы меня напугали, ваше высочество, — сказал он.

— Я не помню, что со мной было, — решилась я произнести.

— Вы сначала очень были расстроены. Отказывались есть, пить, но я рад, что мне удалось вас уговорить и вы пришли в себя.

И снова посмотрел с этой жадностью.

Но мочевой пузырь не дал мне насладиться мужским вниманием и я, оторвавшись от красавца, пошла вместе со служанкой в деревянное строение. Сесть там было некуда, и только потому, что помогла служанка, которая держала мне юбку вместе с шубой, и отсутствовало бельё, мне удалось освободиться от жидкости, накопившейся за сутки.

После того как я поела (причём похлёбка была довольно вкусная) и я бы съела ещё, но Ругенвальд сказал, что много нельзя, всё же несколько дней они не могли меня уговорить поесть, в глиняную кружку мне налили травяной чай, необычайно ароматный, и я попросила, чтобы мне в карету отнесли кувшин.

Потому что Ругенвальд в какой-то момент заторопился, потупил глаза, которыми весь обед продолжал бесстыже на меня смотреть, и сказал:

— Пора нам ехать, если мы хотим успеть на вашу свадьбу.

Глава 2

Я поняла, что всё непросто.

За этот год я перечитала много книжечек, их любила Зинаида Марковна. Соседка вообще читала всё подряд, но особо ей нравились книжечки про всяких попаданок.

И почему-то мне показалось, что со мной именно это и произошло.

Какое-то время я вспоминала, что предшествовало тому, что я здесь очутилась. И по всему выходило, что померла я там от сердечного приступа. И ведь сама не стала на кнопку нажимать. А последняя мысль была, что я так и не пожила.

Вот и угодила.

Я ещё раз посмотрела на руки и спросила сидевшую напротив меня девицу, которую Ругенвальд называл Хельгой:

— Хельга, а есть зеркало? Достань мне.

Почему-то я была уверена, что раз я «высочество», то зеркало у меня должно быть.

Так и вышло.

Сначала Хельга достала небольшой сундучок, из него небольшую шкатулку, и со всей осторожностью маленькое, вставленное в тяжёлую бронзовую рамку на ручке, зеркало.

Я придвинулась к оконцу и, задержав дыхание, посмотрела.

Зеркало было маленькое, но мне удалось увидеть овальное, правильной формы лицо с высоким лбом, прямым носом, широко расставленными серо-синими глазами. И лицо это было очень молодое.

Никаких тебе морщин, никаких тебе пигментных пятен. Брови тёмные, вразлёт. Глаза опушены ресницами. Чётко очерченные, слегка пухлые розовые губы.

Рукой я прикоснулась к волосам сзади под меховой шапкой, на ощупь там была густая грива, убранная в толстую косу. Коса была под шубой, но я не сомневалась, что коса была что надо. Мало того что в руку толщиной, так ещё и длиной, наверное, ниже попы, потому что голову тянуло назад.

— Знаешь, скучно ехать, — сказала я и посмотрела на Хельгу. — Расскажи мне что-нибудь.

Хельга улыбнулась:

— Ой, я рада, ваше высочество, что вы ожили! Про что же вам рассказать?

«Ожила не то слово,» — с какой-то странной весёлостью, напоминавшей истерику, подумала я.

— Ну, расскажи, что за жених меня ждёт? Как мы собирались в поездку? Почему мы поехали в зиму?

Что любопытно, Хельга не стала на неё подозрительно смотреть, самой, вероятно, было скучно. И рассказала ей о том, как отец Ингирры, его величество Олаф Светлый, подписал новый брачный договор.

— А уж, как подписал, так мы вас и начали собирать. Вон обоз какой большой, приданое большое! Только вы всё плакали.

—А почему я плакала? — поинтересовалась я.

Хельга вдруг испуганно на меня посмотрела.

Ия поняла, что она боится, что я снова впаду в то состояние, из которого принцесса так и не вышла.

—Не волнуйся, Хельга, я больше не буду переживать, расскажи.

Оказалось, что у принцессы Ингирры был совсем другой жених, король Норгалии, Торстейн. И я так поняла, что Ингирра в него была влюблена.

Чтобы не показывать Хельге, что я вообще про это ничего не знаю, я перевела разговор на приданное.

— Знаешь, Хельга, я, видимо, так мучилась, что даже не обратила внимание. А что там ещё в приданом?

И оказалось, что в приданом у меня не только шмотки. В приданом у меня ещё земля с озером. Приладожье.

«Ничего себе я богатая невеста!»

Хельга так и сказала:

— Оттого вышгородский князь и согласился на иноземную жену. Мы слышали, что северные князья никогда раньше не брали жён из Сканландии. Из варяжских племен, как завоевали их брали жён. Говорят, что мать северного князя из варягов. А тут вдруг он и поддержку военную вашему отцу-батюшке пообещал. Сами же знаете, у нас неспокойно.

Ну, я, конечно, не знала. Но постепенно из рассказа служанки у меня сложилась картина.

Я поняла, что я принцесса Ингирра, третий ребёнок короля Шверии, и должна была выйти замуж за норгалийского короля Торстейна, и вроде как я его сильно любила. Но когда пришло предложение от вышгородского князя, моему батюшке оно показалось настолько выгодным, что договор с норгалийским королём был разорван.

И принцессу, не спрашивая её мнения, отправили в далёкие северные земли.

Расстройства принцесса не вынесла, кушать перестала, и душа её отлетела.

И тут же, как наяву, я услышала свой собственный голос: «А твоя, Инка, душа прилетела».

Девушку, конечно, было жаль. Но себя было жаль больше.

«Если уж Господь Бог дал мне второй шанс, — подумала я, — буду им пользоваться. Посмотрим, что там за северный князь в женихах».

Глава 3

В первую же ночь мне приснился высокий, красивый, светловолосый молодой парень. И я с ним целовалась, ну, правда, так, не по-настоящему, но ощущения были какие надо. Сердце в груди стучало сильно-сильно, бабочки в животе роились. И я вновь почувствовала себя восемнадцатилетней.

А потом вдруг вспомнила: «А я же и есть восемнадцатилетняя!»

И во сне я называла его Торстейн.

«Ага, — подумала я, — симпатичный был жених. Но для меня сильно молодой. А вот для юной Ингирры, конечно, в самый раз».

Постепенно выяснила, что в дороге мы уже неделю. На санях проехали по замёрзшему озеру, в Приладожье. Но там задерживаться не стали, сразу поехали в Вышгород.

— А почему свадьба-то зимой? — спросила я.

Мне казалось из истории, что свадьбы играли всегда по осени. Но оказалось, что привязки нет, потому что короли и князья всё время воюют. Ну и, собственно, в любой момент с ними что-то может случиться.

Поэтому обязательно нужна жена, которая рожает наследников. И чем больше, тем лучше.

Я подумала, что так-то я рожать не против. Но вот как-то мне показалось, что рожать в этом времени будет непросто. Судя по всему, с медициной здесь не очень, так же как и с электричеством… И с туалетами.

Но второй шанс на жизнь искупал всё.

Наконец, спустя ещё несколько дней поездки по белоснежной равнине, мы достигли Северного княжества.

«А почему они северные? — подумала я. — У них вообще лето бывает?»

И спросила у Хельги. Та покачала головой:

— Да кто же знает-то про этих русов! Про то, как они живут, вообще никто ничего не знает. Но все говорят, что холодно у них. И люди здесь такие же холодные и суровые.

«Ага, — подумала я про себя, усмехнувшись тому, что время другое, а стереотипы те же, — и медведи ходят».

Дальше дорога пошла чуть веселее. После пограничной заставы вдоль дороги стали появляться деревни, где наш «свадебный поезд» сделал ещё несколько остановок.

Я с большим удивлением поняла, что русский я не знаю. То есть знаю, но тот русский, на котором говорили жители Северного княжества, показался мне иностранным языком. Самое опасное в этом было то, что многие слова были похожи на то, что я знала, но значение у них было другое.

Я спросила у Хельги:

— Хельга, а я не понимаю, о чём они говорят.

— Так вас же и не учили, ваше высочество, — грустно улыбнулась Хельга.

«Ну да, — подумала я, — я же за другого замуж должна была выйти». И снова решила спросить:

—А как же жених-то бывший? Расстроился?

Хельга снова потупилась, глаза опустила.

— Расскажи, — настояла я.

— Ваше высочество, но, если вы не помните, может быть, и не надо вспоминать?

— Нет, расскажи. Не волнуйся, —снова пришлось мне пообещать, — я уже не буду так расстраиваться.

— Так ему вместо вас вашу младшую сестру отдали. Сразу, как вот батюшка ваш решение принял, так и её и отправили. Говорят, уже в тягости она.

Служанка сжалась, видимо, внутренне ожидая, что я сейчас впаду в истерику или ещё хуже в панику.

Но мне-то было всё равно. Для меня этот король Норгалии был просто кусочком сна, симпатичным молодым пареньком, не более того.

Хельга расслабилась:

— Видать, и вправду боги смилостивились, и вы больше не переживаете.

На всякий случай, чтобы снять подозрение, я сказала:

— Конечно, у меня сохраняется обида на батюшку. Но если я ничего не могу изменить, то зачем переживать? Нужно смотреть вперёд. Язык вон надо бы подучить.

— Ой, да вы что? Мы же толмача взяли! Он с вами останется!

— Толмач, это хорошо. — я улыбнулась. — Хельга, ну вот только слышать и понимать, что о тебе говорят в чужом месте — это гораздо лучше.

И, судя по тому, как Хельга улыбнулась, мы с ней друг друга поняли правильно.

Глава 4

Наконец вдалеке показались высокие каменные стены.

— Вон, глядите-ка, глядите! — подъехал к карете и постучал в окошко хёвдинг Ругенвальд. — Доехали! Добрались, ваше высочество! Вон уже и стены Вышгорода!

А к концу поездки уже неплохо знала всех, кто со мной едет, Ругенвальд был главой дружины, которую мне выделили отец, воины назывались хирдманами, а дружина хирдом, а вот Ругенвальда величали хёвдингом.

«Ну, здравствуй, — подумала я, — моя новая старая родина. Посмотрим, как ты меня примешь. Благосклонно? Или придётся опять выгрызать своё место под солнцем?»

Через час наш обоз подъехал к воротам. Ворота были открыты, но дорогу нам преградили стражники. Долго выясняли, кто едет и зачем.

Я удивилась: если невеста едет к князю, так неужели стражники не предупреждены?

Но спустя час нас всё-таки пропустили. Здесь на улицах уже было больше людей, лавки какие-то; несмотря на мороз, какие-то товары даже были на них разложены.

Вдруг над городом запел колокол.

«Надо же, как символично получилось, — подумала я. — Не успела я въехать, а меня уже колоколами встречают».

Чем дальше они проезжали в город, тем выше становились терема. Низ у домов был каменный, а верх деревянный. Кстати, такая же архитектура была и у забора

Вскоре мы выехали на большую площадь, на которой стоял большущий терем, за мне менее большими воротами.

«Почти дворец,» — хмыкнула я про себя.

Моя повозка остановилась, и на этот раз не служанка, а хёвдинг Ругенвальд помог мне выбраться.

Я вышла на площадь и огляделась. Колокольный звон уже затих. И я взглянула на высокие ворота, за которыми, как я поняла, скрывался княжеский дворец.

Вот только что-то никто не встречал заморскую принцессу.

Я повернулась, посмотрела на Ругенвальда. У него на лице было растерянное выражение.

— Ругенвальд, — сказала я (за эти несколько дней, что мы ехали, поняла, что я ко всем обращалась по именам, а вот ко мне все обращались с именованием титула), — что-то не так. Может быть, мы городом ошиблись?

Мужчина растерянно улыбнулся:

— Сейчас узнаем, ваше высочество. Не переживайте.

И, кивнув нескольким своим солдатам, железной перчаткой заколотил по воротам. Вскоре раздался крик:

— Что надо?

И я вдруг осознала, что эту фразу я поняла.

«О! — подумала я радостно. — Первый шаг к освоению языка сделан!»

— Её высочество принцесса Шверии приехала к своему жениху, северному князю! — сказал Ругенвальд.

Вслед за ним эти слова повторил толмач. Правда, в переводе толмача это не так торжественно прозвучало. И я ещё раз подумала, что это знак того, что язык надо срочно учить.

Около ворот, перед въездом во двор княжеского терема, нас продержали ещё полчаса. Время я определяла примерно, по ощущениям, потому как часов-то не было.

Но в конце концов ворота распахнулись, и мы въехали во двор.

Двор был большой. На ступеньках самого терема стояла высокая красивая женщина в красной шубе. Ну, то есть это была шуба, но обшита она была каким-то красным материалом, отчего создавалось ощущение роскоши. И шапка, похоже, у неё была из того же меха

«Соболья, что ли?» —мелькнула у меня мысль, которая могла сформироваться человека с классическим советским образованием.

Рядом с женщиной стояла группа мужчин. Их было четверо. Они тоже были в шубах и шапках.

Похоже, — подумала я, — это бояре, —и почему-то обрадовалась, потому что решила, что будь я настоящей шверийской принцессой, то про бояр бы не знала.

Я стала подниматься в сопровождении своих людей по лестнице. И когда я уже подошла ближе к последней ступени, то обнаружила, что женщина эта, не очень молодая, но пока и не старая, что-то около сорока лет, может, чуть больше, стоит на самом краю самой верхней ступени.

И я вдруг поняла, что это было сделано намеренно. Чтобы оставить меня стоять ниже, чем она.

«Да вот хрен вам!» — сказала я себе и обошла стоявших возле княгини бояр. И только когда встала на тот же уровень, что и встречавшие меня, ласковым голосом пропела:

— Доброго всем дня!

Глава 5

И поскольку встречавшие меня княгиня и бояре стояли и смотрели вниз, на лестницу, то, услышав мой голос… Ну, в общем им глупо было оставаться стоять и смотреть, как болванчики, на пустую лестницу. И им пришлось повернуться.

— А я уже здесь, — сказала я по-русски.

И, что любопытно, меня поняли.

Но после в дело включился толмач, потому что, когда заговорила княгиня, я перестала что-либо понимать.

Но суть была такая, что они меня сегодня не ждали. И княгиня, судя по выражению её лица, каким-то хитрым способом умудрилась выразить мнение, что, вероятно, батюшка принцессы Ингирры очень хотел от дочери избавиться и отправил её раньше, чем они договаривались.

Потому что самого жениха, князя Яромира, не было. Он был на каких-то границах с какими-то врагами.

Поскольку толмач переводил не точно, может, не успевал, а может, и сам не до конца понимал, то про врагов я поняла, а вот что за враги пока было неясно.

Но, насколько я помнила, Русь-то со всех сторон была окружена теми, кто постоянно пытался что-то откусить да отщипнуть. Наверное, это Северное княжество находится в такой же ситуации.

«Ну ничего, — подумала я, — мы это ещё посмотрим».

В общем, приняли меня «хорошо». Хорошо, что пустили называется, жаль объятия не распростёрли.

Покои выделили бедные, кровать да сундук, и тот пустой, да ещё в каком-то холодном крыле. Бедная Хельга замучилась жечь дрова в маленькой печке, они сгорали, но тепла не добавлялось.

«Таким образом я быстро лишусь второго шанса, — подумала я. — Пара ночёвок в таком холоде, и воспаление лёгких мне обеспечено, а антибиотиков-то здесь нет».

Что же делать?

И я, взяв с собой Хельгу, я пошла исследовать терем. Я бы ещё и хирдманов взяла, да их от меня отсекли, поселив где-то в другом месте. Кстати, надо было бы выяснить, а то они всё же «мои люди», я должна о них позаботиться.

Мы с Хельгой прошлись по крылу, где меня поселили, ничего похожего на покои князя я не нашла, похоже, это было какое-то, то ли недостроенное, то ли гостевое крыло, куда неугодных князю гостей селили, чтобы они надолго не задерживались.

Людей здесь не было, и, мы спустились на этаж ниже, где было гораздо теплее.

«Вероятно, конструкция терема, — вспомнила я отделанный камнем первый этаж, — такова, что под камнем тепло лучше держится».

Значит будем искать покои на первом этаже. Кто ищет, тот всегда найдёт!

Я нашла одну комнату для себя, а другую, рядом со своей, для Хельги. Комнаты были маленькие, кроватей не было, в каждой стояло по две широких лавки.

— Ваше высочество, — прошептала Хельга, — это же подклеть, здесь стражников и слуг хозяйских селят.

— Зато здесь тепло, Хельга, — ответила я, усевшись на лавку, и наслаждаясь тем, что я перестала мёрзнуть.

После мы пошли искать кого-то, кто бы нам в эти комнаты перенес кровати или перины. Выйдя на улицу, я обнаружила Ругенвальда, который поджидал меня, рядом с ним был толмач.

— Я вас увезу отсюда, леди Ингирра, — с чувством сказал он, — вдовствующая княгиня Ольгерда вас оскорбила.

— Почему? — удивилась я, с радостью отметив, что теперь знаю имя княгини, а то она «забыла» мне представиться.

— Я был в покоях, куда вас поселили, там жить нельзя.

—А я там и не собираюсь жить, Ругенвальд, спать я буду на первом этаже, и вы тоже давайте заселяйтесь, Я так, полагаю, что всё крыло свободно.

Таким образом, свою маленькую свиту, я заселила выделенное мне крыло терема. Весь хирд туда не поместился, но как сказал Ругенвальд, им выделили гридницу, по объяснениям я поняла, что-то вроде казармы, построенной из круглых брёвен, и там было тепло.

А я подумала: «Наверное, покоями для меня княгиня лично занималась, а вот про хирд то ли забыла, то ли не стала рисковать, всё же хирдманы мужчины крупные и вооружённые.»

Ну, это она ещё меня плохо знает.

В общем хирдманы под руководством Ругенвальда обустроили нам с Хельгой отличные спаленки. Пусть и маленькие и окошки в них были небольшие, зато тёплые.

— Ночевать мы с тобой, Хелька, будем здесь, — сказала я, —вот только вещи наши здесь явно не поместятся, поэтому ты их в верхних покоях разложи, а уж когда князь-жених приедет, там мы с этим разберёмся.

Сразу идти права качать к княгине я не хотела. Надо было присмотреться.

Но княгиня Ольгерда на покоях не успокоилась и продолжила нарываться. Потому что на ужин меня тоже не позвали.

Но я пришла, в сопровождении четвёрки здоровых беловолосых хирдманов и хёвдинга Ругенвальда. Мы подошли ко входу в трапезную и остановились пока за колонной, так, чтобы нас не было видно.

Оглядевшись, увидела, как красиво сидят за столом бояре. Стол стоял по центру, большой, длинный, правда, стоял не буквой «П», а просто в длину. За столом сидело, наверное, человек тридцать.

Место свободное было только рядом с княгиней, которая сидела во главе стола.

— Ругенвальд, — прошептала я, — надо бы меня за стол посадить, рядом с «матушкой».

И, видно, не просто за «красивые глаза» Ругенвальд был главным в хирде поставлен. Второй раз объяснять не потребовалось.

Так мы и вошли в зал, я, Ругенвальд и стул у него в руках.

И под ошарашенные взгляды сидящих за столом, и уже приступивших к трапезе (ага, без меня!) я уселась рядом с княгиней Ольгердой.

Толмач встал за моей спиной, и Ругенвальд тоже.

— Дорогая матушка, — сказала я, с удовольствием замечая растерянность в глазах княгини, — наверное, вы за мной посылали, но ваш посыльный меня не нашёл. Я решила вас не расстраивать и прийти к ужину.

Тарелки у меня не было, поэтому я крикнула, чтобы мне принесли. Мне показалось, что слуги были ошарашены не меньше их хозяев, но тарелочку мне поставили, и даже еды туда положили.

Все продолжали смотреть на меня. Пришлось поздороваться и сказать:

— Здравствуйте! Можно уже есть!

Толмач тут же перевёл. И я принялась за еду.

Через некоторое время я поняла, что ем только я, ну и та часть стола, которая была дальше от княгини.

Княгиня вдруг процедила сквозь зубы:

— Я тебя не приглашала!

Толмач перевёл, но я и так поняла:

И, улыбнувшись, прямо всеми тридцатью двумя беленькими зубками, которые, кстати, у меня были очень хорошие, и так же сквозь зубы ответила:

— Я знаю, матушка, но не позволю себя унижать.

Толмач, похоже развлекался, потому что перевел и это, дословно.

И вдруг княгиня резко встала. Вслед за ней встали почти все, кто сидел ближе всего к началу стола.

А вот я осталась сидеть.

— Что-то я есть больше не желаю, — сказала княгиня и вышла из-за стола.

Вслед за ней вышли бояре.

Люди на другом конце стола сидели, но во все глаза смотрели на то, что происходит за «верхним столом». Я подумала, что они не успели ещё поесть, и уходить мало кому хотелось. И народ, видимо, не понимал: надо уходить, поскольку княгиня ушла, или сидеть, потому что принцесса сидит?

Я подумала, что надо бы помочь им определиться. Дожевала, подняла голову и сказала:

— Кто не наелся, может доедать. Я ещё никуда не ухожу.

И подумала: «Хорошо, что позади меня стоит Ругенвальд. А то я бы точно по голове какой-нибудь серебряной тарелкой получила». Потому что ненависть, волной рванувшуюся ко мне со стороны княгини, я ощутила почти физически.

«Да, непросто мне будет», — констатировала я. Если говорить по-простому: взаимоотношения со свекровью оставляют желать лучшего.

Глава 6

Спалось мне после ужина хорошо.

В комнате, расположенной в подклети, было тепло, правда кровать была узенькая, широкая сюда не поместилась, но и я была не сильно толстая. Вот ростом, пожалуй, я была повыше остальных женщин, а фигурка стройная.

Так ещё Ингирра, видимо, последнюю неделю почти не ела и ещё больше исхудала.

«Ну, так-то надо немножко отъесться», — решила я, чувствуя, что, если сейчас не усну, то придётся посылать Хельгу за едой.

И утром, проснувшись, я первым делом подумала о том, что неплохо было бы позавтракать. Хельга уже тихо копошилась в уголке, видно слуги вставали раньше хозяев, а я вот впервые за последний год хорошо поспала, и даже жених Ингирры мне не снился.

Процесс умывания занял какое-то время, во-первых, потому что я пыталась придумать чем мне чистить зубы, подумалось, что можно использовать сосновую или можжевеловую палочку, тогда будет ощущение, что зубной пастой с хвойным ароматом попользовался, но в моём хозяйстве этого пока не нашлось, поэтому просто прополоскала травяным отваром, чем вызвала удивление со стороны Хельги.

Однако служанка промолчала.

После я отправила Хельгу узнать, что там с завтраком, а по её возвращении оказалось, что вариантов немного, а, если разобраться, то один. Княгиня трапезничала в своих покоях, на завтрак накрывали только когда князь был в тереме.

Пришлось Хельге отправляться за завтраком, в сопровождении двух хирдманов. А что? Вдруг подносы тяжёлые.

Меня никто не искал и ни о чем не спрашивал, как будто бы меня не было. Мы с Хельгой снова прогулялись по терему, встречавшиеся нам бояре вели себя по-разному. Кто-то, я так думаю поумнее, останавливался и кланялся, называя своё имя, кто-то делал вид, что временно ослеп.

Один из бояр, которого я запомнила, поскольку он не сильно далеко от княгини-матери сидел, а ещё выглядел моложе остальных бояр, остановился и поздоровался:

—Я Коста Коснятин, боярин князя Яромира, божья помощь тебе, княженка! Почивала ли сладко на новом месте? Благодать ли была на сон твой, госпожа?

Когда мне перевели я сначала подумала, что он издевается, учитывая куда меня поселили, но решила, не давать повода «врагам» порадоваться, и ответила, как могла, надеясь, что толмач переведёт правильно:

—Слышу тебя, боярин, почивала с божьей помощью хорошо. И буду рада, если ты, боярин Коста, проводишь меня по терему, да расскажешь, как тут всё устроено.

И, о, чудо, боярин сразу не сбежал. И даже прошёлся с нами, рассказал, во сколько дневная трапеза, во сколько вечеряют, когда княгиня в храм ходит, а когда в часовенку.

Спросила я и про князя Яромира.

Боярин глаза опустил, но ответил:

—Ждали князя, княженка ещё третьего дня, сейчас уже пятый пошёл, но дурных вестей не было, надеемся.

Потом взглянул так, будто бы проверяя, как я среагирую, и добавил:

— Ты не серчай на матушку нашу, она дюже за сына переживает, ей пришлось долю нелёгкую на себя взять, когда князь Святослав погиб. Всё княжество на ней одной было.

Я ничего не стала отвечать, но подумала, что переживания, это конечно, дело нелёгкое, но ножки её княжеские об себя вытирать не позволю.

Спасибо Косте, на обед я пришла вовремя. Ситуация несколько поменялась, стульчик мне на этот раз поставили, только вот стоял он на том конце стола, откуда княгиню-матушку было плохо видно.

«Что делать?» — подумала я и внимательно, не спеша посмотрела на рассадку. Даже смешно стало, когда заметила, что рядом с княгиней теперь места были заняты, по левую-правую руку сидело двое бояр.

«Быстро тётка, однако, уроки учит, — усмехнулась я про себя. — Вон как раскорячилась».

Но княгиня одного только не учла, что теперь у неё на тех местах, где раньше бояре сидели, осталось свободное место.

История повторилась, Ругенвальд, с каменным лицом перенес мой стульчик на свободное место за верхний стол.

Я тут же обратилась к слуге:

— Милейший, неси мне вон те мои тарелки, трапезничать рядом с матушкой-княгиней буду буду, а то мне с нижнего стола её плохо видно.

На этот раз княгиня не зашипела и вообще сохранила лицо, но в какой-то момент, причём мне показалось, что выбрала она его намеренно, когда я из кружки тёплого отвара отхлебнула, и я чуть не поперхнулась, когда княгиня громко спросила:

— Тебя не было утром в покоях. Где ты была?

— В покоях и была, — ответила я, с небольшой задержкой, всё же сначала отвар надо было проглотить, и чуть громче добавила, — только долго там находиться тяжело, матушка, холодно там. Вот если бы вы мне какие-нибудь комнаты потеплее нашли, была бы вам благодарна. А то я же подарки привезла, а с холода руки стынут, разобрать не могу.

— А что же слуги твои? — спросила княгиня.

— Так им тоже холодно, — сказала я. — Да и потом, подарки для матушки будущего супруга самой надо разбирать.

— А мне сказали, что в Шверии у вас экономят на дровах, и, что вы привыкли жить в холоде, оттого тебе в тёплом помещении некомфортно будет.

— Что вы, матушка-княгиня! — воскликнула я, изображая радость на лице, — рада, что вы поинтересовались нашей жизнью в Шверии! Но вас ввели в заблуждение, это мужчины у нас в основном предпочитают суровые условия. А женщины, они как цветы, тепло любят.

Княгиня уже, похоже и сама была не рада, что завела этот разговор, видно, не ожидала, что я «поддержу».

— В этом тереме остались только одни покои, — наконец сказала она, — для жены князя, но ты же ещё не жена! Как я тебя туда могу поселить?

— Как невесту, — ответила я, и решила, что надо дожимать, я обернулась и обвела взглядом всех сидящих за столом, все очень внимательно наблюдали за нашей беседой, я и выдала, — договоры подписаны, приданое получено.

И улыбнувшись, добавила:

—А то ведь обидно будет, если невеста до свадьбы не доживёт.

Кто-то из бояр поперхнулся.

В общем, маленькую победу я одержала, и к вечеру переехала в княжеские покои.

Сразу ощутила разницу, потому как в этих покоях было гораздо теплее и чище.

А на следующее утро свекровь явилась за подарками.

Глава 7

— Ну что, принцесса, — сказала княгиня Ольгерда, проявив недюжинные лингвистические способности, разговаривая на шведском почти без акцента, — оттаяли твои руки?

— Оттаяли, матушка, вот только я еще подарки не разбирала, — я, если честно, несколько растерялась от неожиданности.

— Я помогу тебе разобрать, — заявила княгиня.

Не выгонять же её было. А мне и самой интересно стало, что там, я же и правда ещё не разбирала, не до этого было.

В общем, Хельга подтащила к нам с княгиней сундук, в котором лежали подарки. А я, потихоньку наклонившись к ней, прошептала:

— Помоги вспомнить, что планировалось дарить княгине.

Оказалось, что папа-король не поскупился.

Для княгини была целая шкатулка, большая, двумя руками из сундука вытаскивали. В шкатулке на подушечке из бархата лежала диадема, судя по блеску, с бриллиантами и крупным янтарём в центре.

Я такого никогда не видела, и мне показалось, что это довольно странное сочетание, бриллианты и янтарь. Помимо этого, были баночки в коробке, судя по ароматам – это были специи. Видно дорогое удовольствие, судя по благоговению с каким Хельга всё это передавала.

И отдельно шёл целый сундук тканей. Ткани я пощупала, в сундуке было несколько рулонов и все они были одинаковые на ощупь, напоминали тонкую шерсть, с лёгким эффектом шёлка, кашемир. И, судя по тому, как разгорелись глаза у княгини, с подарками мы ей угодили.

Да вот только не учли, что княгине может показаться мало. И, когда она попросила показать мои драгоценности, то, увидев гарнитур из рубинов, она ткнула в него пальцем и произнесла:

— Какая красивая вещь!

Хельга успела шепнуть, что это фамильные драгоценности.

Пришлось мне охладить будущую свекровушку:

— Это мои фамильные драгоценности.

Глаза у княгини нехорошо блеснули. И вот честно, если бы она не была княгиней, я бы о ней плохо подумала, но, как показало потом недалёкое будущее, титул в этом времени ещё не означал честность и благородство.

После того, как состоялось вручение подарков, со свекровью установился вооружённый нейтралитет. Место за столом моё больше никто не трогал, но на вечерних трапезах что-то постоянно было не так. То стул забудут поставить, какой полагается, то тарелку не ту подложат, бывало, что княгиня, да ближайшие её бояре, начинали вопросы мне задавать, да всё с подтекстом.

Но меня пока это только веселило, кто работал в бухгалтерии в крупной компании, меня поймёт. Я за словом в карман не лезла, оно из меня «само вылезало». И теперь, зная, что княгиня хорошо понимает шведский я себя не сдерживала. В общем, скучать не приходилось.

А вот вчера, в тереме появилась краса-девица, и я даже сначала не поняла, кто это. Пока на ужине княгиня не представила, что это племянница князя Остромира, Любава, и у меня вдруг пазл сложился. Особенно, когда прямо на ужине объявили, что князюшка вскорости прибывает.

Оказалось, что ещё днём прибыл гонец, которого послали сообщить, что князь дела на границе закончил и движется к дому.

Я же после ужина отправила Хельгу к боярину Косте Коснятину, с просьбой о встрече. Боярин не отказал, и я у него спросила:

— Скажи мне, только правду, княгиня хотела другой невесты сыну?

Боярин взгляд отвёл, но ответил:

— Я вижу, что ты и сама догадалась, княженка. Княгиня сильно доверяет князю Остромиру, и он свою племянницу хотел за князя замуж выдать, да только князь наш уже наученный. Нельзя брать в жёны никого из местных боярских родов, потому как другие роды нервничать начинают. Так ведь он первую жену-то свою и потерял.

—А княгиня что же этого не понимает? — спросила я, и сразу же сама всё осознала.

«Конечно, княгиня всё понимает, а значит я для княгини и её фаворита лишний элемент, а судя по тому, что я наблюдаю, то этот Остромир точно фаворит.»

И это значит, что они будут делать всё, чтобы моя свадьба не состоялась. Неспроста же они девицу в терем привезли?

И, когда за обедом княгиня вдруг озаботилась моим прошлым, расспрашивая про бывшего жениха, норгалийского короля, мне пришлось довольно резко ответить, потому что намёки на мою чистоту, как невесты, были весьма непрозрачные.

И я очень надеялась, что Ингирра себя блюла, иначе мне тут тяжело придётся.

Но я не унывала, а свободное время тратила на то, чтобы выяснить всё, что только можно, о себе, о мире, в котором оказалась. И учила русский язык, хорошо, что родной, довольно легко давался, удивляя тем, что многие слова, которые использовались сейчас, за несколько сотен лет трансформировались, а то и вовсе исчезли.

И правду говорят, что язык — это живой организм: меняется со временем.

А через пару дней возвратился жених, князь Яромир.

Глава 8

Вечером, когда я собиралась к ужину, вдруг с улицы раздался шум, крики, стук копыт, топот сапог.

— Поди проверь, что там такое происходит. — сказала я Хельге.

А сама подошла к окну, и, увиденное заставило меня замереть, во дворе, в огне факелов, в распахнутые ворота верхом на лошадях въезжали мужчины, челяди сбежалось, и я поняла, что это мой жених прибыл, которого у меня тут увести пытаются.

— Стой, Хельга! — остановила я девушку, которая уже метнулась к двери. — Можешь не бежать, это, похоже, князь вернулся, иди, отсюда посмотрим.

Мне показалось, что князя я узнала сразу. Он въехал первым, прежде чем бежать к кому бы то ни было, слуги сначала подбежали к нему. Конь был огромен, или мне так показалось, но соскочил он с него легко, потрепал по шее, и что-то сказал слуге, который сразу же повёл коня прочь со двора. А потом взял и повернулся на окно, за которым я стояла. А я не стала прятаться, Он пару секунд смотрел, потом отвернулся, и тяжело, как человек, которого вымотала дорога, пошёл к лестнице.

Мне показалось, что черты лица у него приятные, какого-то высокомерия, которое отличало княгиню, я не заметила.

«Может, нормальным окажется, — подумала я, — если удастся с мужем договориться, то ведь можно неплохо устроиться»

Я уже даже себе кое-какие дела наметила.

Первая и явная проблема, которая здесь была, — это свечи. Я предположила, что делали их из жира, потому что светили они неплохо, но чадили со страшной силой. Поэтому я подумала, что надо бы наладить производство восковых свечей. Ну, не просто так, конечно, а то княгиня быстро к рукам приберёт. А вот если муж окажется сговорчивым, то можно на этом и деньги заработать.

Лестницу из моего окна видно не было, поэтому я попросила Хельгу всё-таки сходить и всё выяснить.

— Сходи и выясни: ужин-то сегодня будет? И когда идти? А то, может, с приездом князя всё перенесут?

Были у меня сомнения, в том, что княгиня Ольгерда меня позовёт.

Хельга убежала, а через короткое время кто-то постучал в дверь. Я даже удивилась, подумала, неужели всё-таки у княгини совесть проснулась, прислала кого-то предупредить?

Но нет. Это оказался мой хёвдинг. Ругенвальд выглядел сильно расстроенным.

— Что такое, Ругенвальд? Что-то случилось? — спросила я.

— Жених ваш приехал. — сказал он, и голос его дрогнул.

— Так это же хорошо! — сказала я, и глядя на Ругенвальда почему-то засомневалась, — Или нет?

А Ругенвальд вдруг упал на колени и вцепился в мои руки, горячо зашептал:

— Ингирра! Давай я увезу тебя! Зачем тебе этот русов князь? Он никогда тебя не полюбит так, как я. Никогда! И мать его, злая, она тебя погубит!

Я попыталась оторвать от себя руки взбесившегося хёвдинга, а вдруг кто-нибудь войдёт! Но он в меня вцепился так, что пришлось действовать иначе.

— Встань, Ругенвальд! Встань! — сказала я. Голос мой прозвучал так, как звучал когда-то на планёрках в бухгалтерии, тихо, но с нажимом.

Как ни странно, приказа он послушался, с колен встал, выпрямился, и руки мои отпустил.

«Так, — подумала я, — было? Или не было? А что, если Ингирра учудила что-то? Прямо что ли у Ругенвальда спросить?»

Решила осторожно, но напрямик.

— Хёвдинг, — я намеренно перестала называть его по имени, — я похожа на человека, который может ослушаться своего отца? — строго спросила я.

Конечно, я рисковала, потому что понятия не имела, как раньше вела себя Ингирра. Но сейчас важно было сбить этот порыв и выяснить с чего это хёвдинг так «поплыл».

Ругенвальд опустил голову, и, не глядя на меня, ответил:

— Нет.

— Хёвдинг, может быть я похожа на ту, кто может отказаться от своего слова?

— Нет, леди Ингирра.

— Ну, и третье. Скажи, я давала тебе повод думать, что я похожа на ту, кто может опозорить свой род и своего отца?

— Нет, леди Ингирра.

У меня даже от сердца отлегло, когда он и в третий раз сказал «нет». Но тон мой был холоден, чтобы вообще никаких мыслей у хёвдинга не возникло:

— Тогда зачем же ты мне всё это говоришь, хёвдинг?

— Простите, леди Ингирра, — мужчина вздохнул. — Я увидел князя, и за тебя испугался.

А я в этот момент подумала, что надо бы хёвдинга куда-то отослать, а то он мне здесь начало семейной жизни испортит. Будет ходить глазами зыркать, а свекровушке только повод дай, она быстро «сыночку» настроит.

Только вот куда? И тут в голову мне пришла мысль, про наследство моё, Приладожье. Оно же ведь как-то и кем-то управляется, надо бы выяснить. И, может, отправить его туда после свадьбы. Пусть там присмотрит за хозяйством, и от меня подальше будет.

Прибежала Хельга. Сказала, что ужин будет, княгиня велела накрывать празднично.

«Выходит князь тоже там будет, — продумала я, — Значит, и мне надо там быть.»

Время, как и всегда назвали не то, и, как я не спешила, всё равно пришла, а все уже там были. Морально я уже была готова к тому, что приду, а там опять стула нет, или место не то. Или ещё какой-нибудь сюрприз от дорогой свекрови.

Но княгиня в этот раз превзошла себя.

Глава 9

Но княгиня в этот раз превзошла себя.

Она не убрала стулья, она даже освободила два стула во главе верхнего стола. Но не для того, чтобы дать мне сесть рядом с женихом. Нет!

Когда я вошла в трапезную, княгиня с князем уже сидели во главе стола. Рядом с ней и с князем бояре, по одному с каждой руки, подле одного из бояр краса-девица, та, что Любава, а стулья свободны уже после них. То есть все «козырные» места были заняты.

Я подошла к столу, и неожиданно княгиня встала, но и князь встал. И мне показалось, что второго не было в планах княгини.

Я смотрела на него во все глаза. Молодой, моложе, чем я ожидала, но постарше норгалийского короля, которого я видела во сне, на вскидку, я бы дала князю около тридцати. Широкие плечи, тёмно-русые волосы, небольшая борода. Глаза у князя были тёмные, при вечернем освещении было не разобрать, но мне показалось, что карие, глядел князь внимательно, даже немного изучающе.

Вдруг прозвучал голос Ольгерды, говорила она по-русски:

— Знакомься, сын мой, Яромир Святославович, прибыла принцесса Ингирра дочь короля Шверии Олафа Смелого.

Частично я уже понимала, но толмач за спиной пока стоял.

Я сразу заметила, что Ольгерда не назвала меня невестой, но возмущаться не стала, поклонилась, как учили, с достоинством, не низко и не мало, столько, чтобы показать, что уважаю князя, но себя ниже не считаю.

Князь взглянул на меня, подошёл, и взял за обе руки.

— Благословен час сей, княжна. Ждал тебя.

«Ой, слава богу, — подумала я, — хоть кто-то меня ждал».

— Краше ты, нежели на образе написанном, — сказал князь. — Как дорога твоя была, не утомилась ли?

А у меня все мысли из головы вылетели, только одна и осталась, что глаза у него тёмные, как озёра, но не карие, а синие. Да и не учила меня жизнь, как князьям отвечать надо.

— Благодарю, князь, дорога была долгой, но безопасной, — сказала я и попыталась продолжить по-русски, но поняла, что не выговорю, и закончила по-свейски: — Вы тоже меня не разочаровали.

За спиной стоял толмач, и я понадеялась, что он смягчит мою корявую речь. Мне показалось, что, прежде чем перевести, толмач слегка поперхнулся.

Откашлявшись, он всё же перевёл, князь ничего не сказал, а сразу повёл меня к столу.

И возле стола он остановился, обратив внимание на то, что места-то во главе стола заняты. Княгиня так и стояла, и уже явно собиралась что-то сказать, а князь руку поднял, останавливая её, и тому боярину, который сидел от него по правую руку, сказал негромко:

— Будь добр, Вышата, пересядь.

Боярин было взглянул на княгиню, но та уже с каменным лицом села на своё место, и боярин не стал спорить, и пересел на соседний стул. Так я получила место рядом с князем.

Что же, пока князь производил весьма приятное впечатление, особенно на фоне матери.

Потом, за ужином, сначала были разговоры о походе князя, о том сколько теперь времени есть, пока вороги снова силами соберутся.

А в один прекрасный момент я заметила, что княгиня кивнула, сидевшему рядом с ней боярину Остромиру. И тот вдруг взял кубок и встал:

— Княже, ты возвернулся из похода живой и невредимый, и я хочу поднять эту чашу, чтобы ты сделал верный выбор. От твоего выбора будет зависеть судьба государства нашего.

Мне показалось, что сначала никто ничего не понял, но потом Остромир продолжил:

—Посмотри, княже земля наша родит невест не хуже иноземных.

И только он это сказал, как постепенно, будто волна прошла, разговоры стихли и все от кубков и тарелок повернули головы к верхнему столу.

«Ну, княгиня, — подумала я, — никак не успокоится.» И это я просто не понимала, что дело-то даже не во мне.

А пока я смотрела на князя и ждала: «Что ответит?»

Если честно, то в Шверию обратно не хотелось, я почему-то Шверию своей Родиной не считала, а вот здесь, несмотря на холод и отвратительный приём мне было комфортнее. Я будто считала себя местной.

«А ведь могут и назад отправить.»

Я взглянула на красу-девицу, та сидела потупившись, алея щеками, и теребила толстую русую косу.

Вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд, обвела глазами, смотрели многие, но вот так пристально, словно пытаясь залезть мне в голову и прочесть мои мысли, смотрел только один человек. Он сидел примерно посередине, это показывало, что рода он не знатного, но близость к правящим имеет. А поскольку до сегодняшнего дня я его не видела, то предположила, что это человек князя.

Мужчина был в возрасте, наполовину седой, угрюмое лицо, нахмуренные брови, мощная шея и широкие плечи. Воин? Наставник князя? Смотрит, как будто бы он его отец, оценивает, и смотрит именно на меня, а не на Любаву.

В общем, Остромир свой тост закончил, но князь так кубок и не поднял.

Тишина в трапезной стала оглушающей.

И среди этой тишины, князь вдруг поднял свой бокал и сказал:

— Ежели вы чаши подняли, то негоже их обратно на столы ставить, поэтому выпейте сладкое вино за мою невесту, княженку Ингу дочь короля Олафа Смелого.

И сам встал и выпил. Бокал на стол поставил, к матери повернулся и громко на весь зал произнёс:

— Свадьбу будем играть через три дня.

Потом перевёл взгляд на меня и сказал:

— Матушка поможет тебе подготовиться.

И я вдруг почувствовала, что он не просто зол, он в ярости. И подумала, что-то здесь не так. Не всё так видно гладко между матерью и сыном. Как бы мне между ними не угодить, как пшенице между жерновами. Перемелют меня в муку и не заметят. Дожить бы до свадьбы.

И князь ушёл, а я будто в подтверждение своим мыслям наткнулась на предвкушающую улыбку будущей свекрови.

И сразу поняла: если доживу, то свадьба у меня будет весёлая.

Глава 10

Судьба моя определилась, и это было хорошо, перспектива стать княгиней обнадёживала. Но вместе с тем усиливался риск того, что княгиня Ольгерда не захочет отдавать власть просто так. Я проанализировала поведение князя, его реакцию на Остромира, и на предложение Ольгерды, и мне вдруг стало понятно, почему он решил жениться на княжне из другой страны.

Я бы с удовольствием с ним это обсудила, потому что, если моя теория верна, то мы с князем тут вроде союзников, а это всегда укрепляет брачные узы. Похоже, что князя Яромира самого не устраивала ситуация находиться под контролем властной матери, окружённой верными боярами, которые и князя самого постарше, и видимо, привыкли, что власть в их руках.

Только вот оставшиеся три дня до свадьбы князя я больше не видела. И поговорить с ним мне не удалось. Зато Ольгерда ходила ко мне каждый день, да не одна, а с несколькими боярынями, включая красавицу Любаву. А вот мужчин ко мне больше не пускали, даже моих хирдманов. Утром вышивали. Днём шли молиться, если бы не Хельга, к концу третьего дня я бы не дожила, потому что все эти три дня меня держали на голодном пайке, обозвав это благородным словом невестин пост. Хельга меня подкармливала пирогами, раздобытыми на кухне, и иногда ей удавалось урвать для меня курочку.

Княгиня Ольгерда знала толк в пытках. Три дня просидела я в светлице, вышивая подарок для князя, подушечку. Зачем князю подушечка я не знала, но вышивать без нанесённого рисунка и схемы было непросто.

Хорошо, что навык вышивания у прежней владелицы тела был хорошо развит. Не сказать, чтобы я совсем бездарная была, всё же и шить, и вышивать я умела, но искусство вышивания такими странными иглами, которые были здесь и больше напоминали мелкое шило, мне в моём времени освоить не удалось.

Зато, как я подмечала, вышивание делали нитями, довольно толстыми, цветными, но цвет нитей был тусклый. Я спросила про бусины, но на меня посмотрели удивлённо, и сказали, что бусинами если только малый плат можно вышить, потому как это очень дорогая работа, и с ней специально обученные вышивальщицы работают. Но несколько бусин мне всё же выдали, и это были даже не бусины, а гладко отполированные, но не идеальной круглой формы, камни, с дырочкой посредине.

А мне мысль сразу пришла: ведь стекло здесь есть, значит, и бисер можно сделать. Правда стекло я видела только в нескольких окнах, в небольших, больше сделанных для света, а большие окна при ближайшем рассмотрении оказались закрыты не стеклом, а слюдой. Когда я в первый раз это поняла, то была потрясена чистотой и прозрачностью.

Но раз стекло, хоть какое-то уже делали значит и бисер можно попробовать сделать. Представила себе, как бы смотрелась подушечка, которую мне дали вышивать, если бы я её вышила бисером, и подумала, что дорого бы смотрелось, всяко лучше, чем этими камешками-бусинами.

К концу второго дня стало понятно, что я не успею вышить подарок. Предполагаю, что дело было не во мне, никто бы не успел, просто не у всех на подготовке к свадьбе три дня дают, обычно-то, наверное, побольше. Но для Ольгерды это не стало аргументом, и она не преминула при всех боярынях громко сказать, что «как же так, жених без подарка останется».

Пришлось напомнить, что я всё же дочь короля, поэтому своего жениха без подарка не оставлю. А подушечку ему потом довышью. И тут, конечно, Любава отличилась, оказалось, что она тоже подушечку вышивала, и что любопытно, она за два дня её вышила, да ещё, когда она мне её поднесла, с советом подарить князю вместо своей, с улыбочкой, за которой мне виделась снисходительность, то я чуть не позеленела от зависти, какая красота у неё получилась.

Но брать у неё отказалась, и не удержавшись, сказала:

—Вот будешь замуж выходить, подаришь своему жениху.

Полагаю, что Любава тоже еле сдержалась, чтобы мне этой подушечкой по голове не треснуть, а боярыни тихо улыбались в кулачки.

Мне же свою подушку захотелось спрятать, под то место, на котором мягко сидеть, чтобы ещё мягче стало. И никто бы не увидел, что у меня на подушке башня храма с куполом больше чебурашку напоминает.

Таким образом прошли три дня до свадьбы.

День свадьбы начался для меня рано. Помимо боярынь, которых снова привела Ольгерда, мне ещё выделили нескольких служанок. Слава богу, хоть Хельгу мою не отобрали, а то бы мне совсем туго пришлось.

Так вот, утром эти служанки потащили меня в баню. Так-то я баню и в прошлой жизни любила… но не в четыре часа утра! А по моим ощущениям была ещё совсем ночь, но, насколько я поняла, если в четыре утра не начать, то на собственную свадьбу я могу и опоздать. А это в мои планы не входило, поэтому пришлось терпеть.

В бане меня выпарили, вымыли, и это мне понравилось. Водой с заваренной мятой облили, было бы совсем хорошо, если бы всё это не происходило под жалобные причитания и песнопения. Потом меня распаренную, и совершенно от этого не проснувшуюся, а совсем даже наоборот, вытерли, растёрли до красна, одели в три длинных рубахи.

После этого волосы мне сушили, долго расчёсывали и вплетали ленты, и какие-то мелкие украшения. Коса и так тяжёлая, под весом этих украшений стала ещё тяжелее.

Хорошо, что от меня пока активных действий не требовалось, потому что я откровенно засыпала, особенно когда сидевшие вокруг боярыни, снова затянули жалостные песни, и периодически кто-то из них шмыгал носом, видно, продолжая упорно оплакивать мою девичью долю.

Есть хотелось ужасно, но еды мне не давали. В светлицу, правда, принесли небольшой ларец, в котором были какие-то вкусно пахнущие орехи в чём-то сладком и другие сладости, похожие на печенье. И кувшин поставили с простой водой. Но я почему-то опасалась их есть, каждый раз мне вилось ехидное выражение на лице княгини Ольгерды.

Хельга выяснила, что сначала поведут на благословение, потом в храм, и только потом уже будет свадебный пир. И я поняла, что до пира я недоживу, точно свалюсь где-то в голодный обморок.

Было у меня подозрение, что Ольгерда отдала приказ служанкам и боярыням замучить меня до такой степени, чтобы так оно и произошло.

Поэтому в какой-то момент, когда мне всё это ужасно надоело, я сказала:

— Так, боярыни! Делаем перерыв.

Женщины изумлённо посмотрели на меня. Пришлось повторить, но уже на русском, поэтому предложения были односложные и звучали, как приказы:

—Отдыхать. Всё. Мне надо перед свадьбой побыть одной.

В общем, не без помощи Хельги и ещё одной служанки, молоденькой смешливой Глаши, мне удалось вытолкать боярынь за пределы моих покоев. Мне хотелось есть, и Хельга притащила с кухни пироги, а съесть я их могла, только оставшись одной.

Я уже доедала пирожок, когда дверь распахнулась.

— Что ты себе позволяешь?! — громко вопросила княгиня на свейском.

«Ну вот, жизнь наладилась, — подумала я. — А то что-то три дня Ольгерда не разу на меня не прикрикнула, словно было какое-то «затишье перед боем»».

— И вам, матушка, доброго дня, — сказала я. — Мы вроде с вами только на благословении должны были увидеться.

— Ты почему выгнала боярынь? — продолжила своё «наступление» княгиня.

Я хотела было сказать, что голова у меня заболела от их причитаний, но ведь она и это может использовать против меня. Поэтому просто сказала:

— Боярыням надо бы передохнуть, а то они уж больно тихо пели, видать силы у них кончились.

Ольгерда бросила взгляд на ларец с угощением.

— Что же ты сладостями не угостилась, княженка? — спросила она.

— Я сладкое не люблю, от него зубы портятся, — ответила я, и улыбнулась, продемонстрировав эти самые зубы.

— Это был подарок от жениха. — обиженным тоном, сказала княгиня, и угрожающе добавила, — он ведь и обидеться может.

— Ничего, я ещё успею их погрызть, — сказала я, ещё больше убеждаясь в том, что эти сладости точно трогать нельзя. Неизвестно, чем их поедание может закончиться.

Но моё обещание успокоило княгиню, а поскольку последнее слово должно было остаться за ней, то она, всё так же угрожающе, как будто бы я была её служанкой, причём нерадивой, произнесла:

— Скоро сваха придёт, и, если ты её выгонишь, то я так князю и объявлю, что ты все традиции наши попираешь!

И я наивно подумала, что сваху я переживу, подумаешь, пара часов.

Глава 11

Сваха явилась ровно в полдень. Вместе со свахой в комнату опять попытались просочиться боярыни, я уже прямо по их лицам видела, что сейчас затянут опять что-то заунывное. Поэтому встала, и дверь сама, ручками своими, закрыла. Пусть жалуются княгине, не могу я больше жалостные песни слушать.

Сваха оказалась интересной женщиной, говорила плавно и степенно. Всё то, что мне всё утро заплетали, да вплетали в волосы, она начала расплетать и вытаскивать. Поскольку толмача ко мне тоже не допускали, приходилось разбираться в её речи самостоятельно.

Я поняла, что сейчас я ещё девица, а её задача, девичью косу расплести, красную красу из неё вытащить и жёнкину косу заплести. У меня внутри возникло какое-то ощущение нереальности, как будто бы это не со мной происходит. Особенно, когда сваха поставила чашку с мёдом и макнув туда гребень вляпала мне его в шевелюру. Я сразу вскочила:

—Это что это ты делаешь?

Физиономия у свахи стала удивлённо-обиженная, но мне было всё равно, я заподозрила, что это какая-то диверсия. Сейчас меня медком намажут, а потом какими-нибудь перьями обклеят, от «мамы» всякой гадости можно было ожидать.

«Вот и закончилось затишье,» — подумала я и грозно посмотрела на женщину.

А сваха рванула к выходу, ну кто бы ей дал сбежать, я её за платок ухватила, а он качественно был завязан.

— Говори! Что вы задумали с княгиней? Опозорить меня? — я не стала вспоминать, как это будет звучать на древнерусском, говорила, как получалось, и что самое удивительно, сваха меня поняла.

И затараторила. И я, видимо, в состоянии нервного возбуждения и стресса неожиданно тоже всё поняла.

Оказалось, что предчувствия меня не обманули. Свашка должна была причесать мне волосы с мёдом, но не для того, чтобы перьями обклеить, а чтобы князя от меня отвернуть. Понятно, что после свадебного обряда и пира, никто меня в баню не поведёт, а поведут меня в опочивальню князя, а у меня коса, которой можно гвозди забивать, а что самое ужасное, и это мне сваха выдала фразой «а князь наш зело мёду не жалует», и мой мозг, находящийся в обострённом стрессовом состоянии, переформулировал это, как «у князя на мёд аллергия».

Вот матушка-княгиня коварство своё проявила.

Сына не пожалела, чтобы невестку уничтожить. А ну как у него «зело» сильная аллергия? И стало бы князю плохо, и что делать?

В общем вместо мёда, мы со свахой промыли то, что она успела замазать, и обратно она мне всё вплела, что полагалось. А боярынь я нашла за дверью и внутрь сама пригласила, признав ошибку. Возможно, что при них сваха бы не стала рисковать и намазывать мне на голову не пойми что. Пусть поют.

Это просто надо было пережить. Иначе весь мой план летел к чёрту. Если меня сейчас отправят куда-нибудь обратно, буду я там неприкаянным туристом мотаться по бескрайним равнинам Северного княжества.

Боярыни снова затянули свои жалостные песни и начали меня одевать. Когда на меня надели плотный, из похожего на бархат материала плащ сверху, я поняла, что есть большой плюс, я не замёрзну, потому как я сама себе казалась капустой, посаженной на грядке. Передвигаться в этом было очень сложно.

Нижняя рубаха, поверх рубахи платье, довольно простое, сверху ещё одно, уже более нарядное, поверх нарядного платья тунику, на тунику ещё какую-то рубаху, с длинными, но «разрезанными рукавами», поверх всего это плащ. Помимо этого, отдельно шёл воротник, вышитый теми самыми камнями, и не меньше нескольких килограммов драгоценностей. Весил весь этот наряд килограммов двадцать.

Но, был и плюс, учитывая, что мне придётся пройти через всю площадь к собору и не факт, что шубу мне дадут, вся эта капустная амуниция точно предохранит меня от замерзания.

Я, когда, наконец-то меня одели, попробовала пройтись, и, подойдя к окну, взглянула вниз на площадь. Народу собралось тьма, веселятся все и что-то кричат.

На улицу мы пошли только, когда за нами пришла княгиня Ольгерда. Но когда вышли мы на улицу, тут-то я и услышала, что кричали они не в мою честь, а наоборот. Я сначала подумала, что мне показалось, но прислушавшись к крикам, я явственно услышала слова «иноземка» и «ведьма».

Поскольку я стояла рядом с княгиней, то и спросила у неё:

— Это что, они против меня настроены?

— Никто не хочет иноземную девку в жёны князю, — ответила Ольгерда.

Остальные сделали вид, что не поняли о чём мы говорим, но ведь и боярыни, и стоящая рядом, одетая ничуть не хуже меня, красавица Любава, с мягкой улыбкой на румяном лице, все они слышали, что кричат на площади. А я на них посмотрела, и подумала о том, что я всё запомню, и безнаказанным не оставлю.

Я увидела, как с другой стороны терема выходит князь. И он тоже услышал эти враждебные выкрики. Отдал какой-то приказ, и несколько человек, которым подвели лошадей, рванули на этих лошадях на площадь. И через некоторое время крики сменились приветственными возгласами. Стало приятно.

Когда мы с князем встретились посередине, он подошёл с одного крыла терема, я с другого, и вместе пошли к храму, зазвонили колокола. И если даже кто-то и кричал, что иноземная невеста не люба, я этого уже не слышала.

Мне и в храме всё равно казалось, что я в каком-то странном кино.

Обряд венчания прошёл как в тумане, пение, речи священника, свечи из жира чадили нещадно, пахло ладаном, от всего этого кружилась голова. После обмена кольцами, я должна была сказать какую-то клятву, причём по-русски. Вспоминая все слова, которые я уже выучила, стараясь не сбиться на те слова, которые знала из будущего, я поклялась князю, как могла и что помнила, «и в горе, и в радости, в болезни и в здравии…»

Я услышала какие-то шепотки за спиной. Похоже, всё-таки что-то напутала, но, глядя на князя, который вдруг как-то светло улыбнулся, я вдруг поняла, что всё сделала правильно.

Сразу из храма, под приветственные крики толпы, мы отправились в тронный зал. Там собрались почти все те же самые, кто вчера был на ужине. Я подумала, что за три дня много новых гостей не созовёшь.

На возвышении стояло два трона, и князь меня повёл и усадил на трон, причём насколько я поняла до меня рядом с князем мать сидела, а теперь вроде как я стала княгиней.

Если бы взглядом можно было убивать, то княгиня Ольгерда убила бы меня не один раз, потому как я заняла её место, но глядя на князя мне думалось, что он был рад не меньше, чем княгиня Ольгерда зла.

«По всей видимости князь пытается выбраться из-под гнёта властной матери, которая, как взяла власть, после гибели его отца, так и не отдаёт,» — подумала я.

Княгиня же стояла со всеми остальными боярами. Хотя боярин Остромир, который свою Любаву сватал, приказал принести стул для княгини, но она не стала садиться, а со скорбным видом стояла и смотрела на сына.

А я снова обратила внимание на пожилого мужчину, который вчера на ужине смотрел на меня. Так же и сейчас он смотрел, тяжело, но с интересом. И когда начали поздравлять и дарить подарки, он тоже подарил подарок и мне, и князю. Князю он преподнёс короткий толстый меч. И видно было, что меч этот из какой-то особой стали, потому что на лице князя появилась искренняя радость, и он, встав с трона обнял мужчину.

— Спасибо, Будай, — сказал он.

А мне Будай подарил небольшой кинжал, а к нему пояс кожаный. И меня он сам обнял, и негромко, так чтобы слышала только я, произнёс:

— Носи, княженка, не снимая.

И я подумала, что надо бы всё же выяснить, кем этот Будай князю приходится. С боярами Будай не пересекается, а князь его любит и уважает.

Когда все подарки были подарены, я даже не успела ничего сказать, как княгиня Ольгерда распорядилась всё унести. А я-то понадеялась, думала, свадьба закончится, пойдём разбирать подарки. И до того, как Ольгерда распорядилась их унести, у меня ещё оставалась надежда, что их всё-таки куда-то в доступное для меня место отнесут, но глядя на довольное лицо «матушки», надежда тихо умерла.

А потом вдруг я очень явственно осознала, что сейчас свадьба-то закончится, нас проводят в княжеские покои, и будет моя брачная ночь. Пусть для меня она и не первая, но я надеялась, что для Ингирры всё же первая, очень мне не хотелось никаких сюрпризов. А то представить даже страшно, что тогда Ольгерда сотворит.

Поэтому, даже несмотря на то, что я знала, что ожидать от брачной ночи, мне как-то всё равно стало страшно.

И как только я об этом подумала, вся эта историческая нереальность вдруг стала реальной. Я поняла, что ведь это теперьесть моя жизнь.

Глава 12

Но пока до конца свадьбы время ещё было. Еду носили и носили, и когда только успели наготовить! Слуги так и мелькали перед глазами. Пахло всё вкусно, вот только обидно было то, что на столы-то гостям носили, а нам с князем на стол так ничего и не поставили. У них тут что, молодожёнов принято голодом морить?

На пир были приглашены и хирдманы, но не все, я так поняла, что Ругенвальд взял с собой четверых наиболее знатных. Посадили воинов иноземных на почётных местах, сразу после бояр, по центру стола, и никаких провокаций ни от матушки, периодически бросавшей злобные взгляды, ни от её верных бояр, больше не было.

Красавицы Любавы тоже не было за столом, и хотелось бы верить, что её может обратно отправили, раз князь уже женился. Но что-то мне подсказывало, что княгиня так быстро не сдастся. И с ужасом приходили воспоминания о жёнах Ивана Грозного. Оставалось надеется, что Яромир не Иван Васильевич, а я всё же гораздо более подкована, чтобы даже в этой реальности выжить.

После того как все наелись, выскочили музыканты с дудками, с гуслями, и начались фольклорные песнопения. Но, в отличие от плаксивых песен боярынь, эти были хоть и тягучие, но довольно весёлые. А я заметила, что всё чаще слуги наполняли кубки гостей, и всё чаще начали звучать пожелания молодым. Раздавались выкрики:

— Князю нашему Яромиру Святославичу! И княгине его Инге! Много детишек желаем… И всё в том же духе. И с каждым новым бокалом пожелания становились всё более откровенными, даже у меня, искушённой женщины, уши заалели.

Кто-то назвал меня «княгиня Инга», и мне это понравилось. Меня же мама так ласково называла в детстве, это уж потом, в бухгалтерии, меня «Инесса Петровна» начали звать, потому что «Инга» звучало очень несолидно для главного бухгалтера.

И вот наконец все закричали, что пора молодым почивать. А я пожалела, что традиции кричать «горько» нет. Так бы я как-то хотя бы морально подготовилась.

Князь повернулся ко мне, посмотрел своими тёмными глазами.

— Пойдём, — и протянул руку.

Я вложила руку в его ладонь, и вдруг поняла, что ладонь его огромная, а у меня ладошка маленькая. Но прежде, чем выйти из трапезной залы я наткнулась на два взгляда, первый настороженный, страдающий был у Ругенвальда, а второй торжествующий и предвкушающий, у княгини Ольгерды.

Мы шли, окружённые боярами, разогретыми тем, что они пили из кубков. Что там было, не знаю, потому что нам с князем только воду наливали, и хорошо, потому что на голодный желудок нам бы впрок не пошло, а поесть толком не получилось.

В покоях князя я ещё не была. Располагались они там же, где и мои, только с другой стороны терема.

Дверь нам открыли двое бояр, забежавших вперёд. Князь меня туда осторожно втолкнул, а бояр этих вытолкал, потом развернулся и посмотрел на остальных провожающих, сильно развеселившихся и начавших давать князю советы, кстати, некоторые были очень даже дельными. И самое любопытное, что князь ни слова не произнёс, а только взглянул на них, и как-то всё затихло.

Князь дверь закрыл и повернулся ко мне.

А я подумала:«Вот надо же, какая дурацкая ситуация. И что делать? Вышла замуж, называется. В третий раз в пятый класс».

Я сглотнула ставшую вдруг вязкой слюну. И поняла, что замуж вот прямо сейчас не хочется, а хочется есть, и желательно жареной курицы, или утки. Я даже на лебедя была согласна, хотя вид жареных лебедей, которых носили слуги, меня пугал.

Князь подошёл ближе. Я, еле удержавшись от того, чтобы не отшатнуться, посмотрела ему в лицо.

— Боишься? — спросил он.

Вот что ему ответить?

— Опасаюсь, — сказала я. И добавила честно: — Есть хочется, очень.

Князь усмехнулся. И, о чудо! На маленьком столике, прикрытом тканью, обнаружилась та самая вожделенная курица, о которой я мечтала весь вечер. Он отломил крылышко, и ножку, но я получила крылышко, маленькое, но возмущаться, что не согласна с таким разделением не стала, а как утопающий в спасательный круг, в него вцепилась.

Ведь пока я буду жевать, жениться же он на мне не будет?

Но, курица была небольшая, поэтому закончилась быстро. Другую ножку себе уже князь ломать не стал. А как по мне, я бы её целиком съела.

И князь начал раздеваться.

Глядя на то, как он снял верхний жилет, потом рубаху... А вот нижнюю рубаху он не снял, я вдруг поняла, что я с такой лёгкостью то, что на меня накрутили, не сниму.

Князь, взглянув на меня, видимо, тоже это понял, и довольно ловко снял с меня тяжеленный воротник, верхнее платье, увешанное драгоценностями. И осталась я только в нижнем платье из тонкой материи, которая ничего не скрывала.

«Ну вот и настал час истины», — подумала я, глядя в потемневшие глаза князя, когда он, не отрывая взгляда от моего лица, потянул меня в сторону высокой и широкой постели.

Глава 13

Всё же Ингирра себя блюла, и, хотя я и знала, чего ожидать, но было больно. И не потому, что у принцессы было какое-то особое строение, а потому что этот маменькин сынок совершенно не разбирался в женской физиологии. У него-то всё было хорошо. А у меня… ни поцеловал, ни погладил.

Князь сразу уснул, а мне вот не спалось.

Во-первых, потому что сразу пришла мысль, от этого бывают дети. А как у них тут роды проходят? Ну, вроде людей много, значит, как-то рожают.

А вот следующая мысль пришла, а что, если так каждый раз будет? Нет, ну понятно, что такой боли уже не будет, но как-то же надо его научить! И если сегодня я опасалась проявлять инициативу, я же вроде как невинная девица, то на будущее прям надо брать дело в свои руки. Иначе, Инесса Петровна, как была ты одинокой неудовлетворённой женщиной, так и в новой жизни ею останешься.

Я оглянулась на спящего рядом князя. Красивый же мужик, и не противно так-то с ним. Но, не ласковый...

«Ну что ж, — подумала я, — будем учить».

А с утра-то дверь распахнулась!

Я с перепугу не поняла, что случилось, а вот князь сразу понял, вскочил, простыню из-под меня выдернул. Ну, там так красно было, как на знамени. Я ещё думаю, надо же, а ночью было незаметно.

И простыночку эту толпа унесла, и на всеобщее обозрение вывесили. Это хорошо, сразу сплетни от княгини поутихли.

А я в дверном проёме лицо свекровушки увидела. Она так заинтересованно заглянула, но потом выражение лица стало растерянным.

Я подумала, что, вероятно, она чего-то ожидала? Концерт с медовой причёской?

Ну, я ей взглядом ответила, мол, идите, матушка, со свашкой своей разбирайтесь. Только что-то мне подсказывало, что свашка уже со двора дёру дала, чтобы с княгиней Ольгердой лишний раз не связываться.

Князь с утра подарил мне подарки, целый сундучок с драгоценностями, соболью шубу, красивую, мне даже показалось, что она ещё лучше, чем у Ольгерды её красная, и браслет. Браслет был широкий, закрывающий почти половину предплечья, из золота, и с огромными красными камнями.

«Неужели рубины такой величины?» — подумала я. И было действительно похоже, что так оно и есть.

Всё это происходило при боярах и при Ольгерде, которая почему-то смотрела на меня злыми глазами, как будто я её шубу отобрала и её драгоценности. Но, как потом оказалось, примерно так и было, эти драгоценности находились в сокровищнице князя, и князь их сам отбирал специально в подарок супруге.

А от свекрови я тоже подарок получила.

— У тебя, — сказала она, — и так подарков много. Видать угодила ты мужу своему. Но прими же и от меня маленький подарок.

Подарок Ольгерды оказался шкатулкой с косметическими притираниями.

А я ещё подумала, что это идеальный подарок, в который можно напихать яду и всяких неприятных штук.

— Ты, конечно, свежа и молода, — сказала Ольгерда. — Но, молодость быстро проходит. Вот тебе эликсиры для красоты и сохранения молодости.

Я, конечно, поблагодарила добрую матушку за столь необычный и дорогой подарок. Но решила, что пользоваться этим не стану, сама себе сделаю. В интернете разными вещами увлекалась, каких только увлечений у одиноких женщин не бывает, да и в доме престарелых нам мастер-классы показывали. А уж сделать себе питательную масочку, это я точно смогу.

И в этот же день я попыталась с Яромиром поговорить. Я подумала, что если я дам ему идею про те же самые восковые свечи, то может быть, он поддержит? Я же видела, что непросто далось ему решение жениться на иноземной княжне. И он действительно это сделал для того, чтобы не просто матери наперекор пойти, а чтобы не зависеть ни от какого боярского рода. Значит и финансовая составляющая будет важна.

Но в этот день он от меня отмахнулся. И позже пообщаться с мужем не удалось, его бояре не отпускали, да и меня тоже заняли.

Выяснилось, что мне с барского плеча от Ольгерды аж четыре боярыни перепали. В баню меня потащили, мыли-намывали. Хорошо, что песен больше не пели.

В следующую ночь Яромир меня не трогал.

А на утро, за завтраком, я всё-таки попыталась с ним поговорить о том, что я могла бы взять на себя часть дел. И то ли из-за того, что я находилась в стрессе, но говорить у меня получалось всё лучше и лучше, так же, как и понимать. Мне даже казалось, что понимаю я лучше, чем говорю.

— Муж мой, — начала я, придумав целую историю, откуда я всякие штуки знаю, — я бы хотела стать тебе помощницей. У отца моего...

Но и в этот день Яромир от меня отмахнулся:

— Инга, зачем тебе это? Аль не люба тебе жизнь в тереме? Сиди себе, вышивай подушечки.

Кстати, подушку я ему всё-таки подарила, на следующий день после свадьбы.

— Яромир, не смейся, пожалуйста, — сказала я. — Может, подушка у меня и не очень получилась, но делала я её сама. И от души.

Яромир сначала нахмурился, посмотрел на меня внимательно. Потом понял, что я не шучу. Я вытащила подушку, спрятанную в своих вещах, и преподнесла ему.

— Держи подушечку, муж мой, — сказала я и вздохнула.

Яромир вдруг вытащил другую подушку и спросил:

— А эту тогда кто шил? Мне мать передала, сказала, что ты постаралась.

Я голову склонила, узнавая подушку с идеальной вышивкой от красы-девицы Любавы, и произнесла:

— Прости, муж мой, это не я. Вот подушечка, которую я тебе сшила.

Яромир, рассматривая подушку, сначала сдерживался, а потом всё-таки рассмеялся.

«Хорошо же, — подумала я. — Если у человека есть чувство юмора, значит, не всё потеряно».

Но вот убедить его, что я могу больше, чем сидеть в тереме и вышивать кривенькие подушечки, я так и не смогла.

А на третий день Яромир мне сказал, что он собирается уехать на северную границу.

— Прости, жена, — сказал он. — Мне нужно ехать, дорога туда неблизкая. Вернусь не раньше, чем через месяц-два.

— А ты там воевать будешь? — спросила я.

— Нет. Проверю, как там заставы стоят, как гарнизоны границу держат, да навещу тамошних князей.

— Возьми меня с собой, — попросила я.

— Нет, даже не думай, — ответил Яромир. — Ты, может, уже в тягости, куда же я тебя с собой потащу? И вообще, Инга... Я знаю, матушка моя, непростой и тяжёлый человек. Но ты теперь княгиня, учись здесь всем руководить. Потому что это теперь твоё дело.

Провожать Яромира вышли все, и я со своими боярынями, и свекровь.

Свекровь меня оттеснила, но не буду же я с ней драться? Я дождалась, когда она наговорится с сыном, правда, на меня у него осталось совсем мало времени.

«Эх, Инесса Петровна, — подумала я. — Не хватило тебе ещё пары ночей, чтобы его на путь истинный наставить».

Но я подошла к Яромиру ещё до того, как он на коня запрыгнул. Схватила его за голову, притянула к себе, и вместо лишних слов поцеловала. Вот прямо по-настоящему.

Он мне, конечно, не ответил, но его удивление и растерянность я почувствовала. И прошептала ему в губы:

— Возвращайся скорее, муж мой.

А повернувшись, увидела взгляд свекрови, который не предвещал мне ничего хорошего.

И я поняла, что впереди война. Война за терем.

Глава 14

Утро следующего дня началось весело, с визита дорогой матушки. Причём о её визите я узнала случайно.

Я же теперь жила в княжеских покоях, а они были довольно большие. И после трапезы, а завтракать я решила теперь у себя, мне всё накрыли, и мы с моими боярынями сели и отлично перекусили. А после завтра собралась я на прогулку и не нашла своей собольей шубы.

— Хельга, ты не видела мою шубу? — спросила я. Хель га с ужасом смотрела в опустевший сундук.

Рядом, понурив головы, стояли боярыни. Глядя на их лица, я подумала, что они точно знают, где моя шуба, но молчат. И это может быть только в одном случае.

— К нам приходила княгиня Ольгерда? — задала я вопрос.

В ответ мне была тишина, но меня это не смутило.

— Есения, — подошла я к самой бойкой из боярынь. Обычно её было не остановить, она вечно что-то рассказывала, а сейчас словно «воды в рот набрала», хранила молчание.

— Ну, так что, Есения? Приходила к нам княгиня Ольгерда?

— Да, княгиня Инга, приходила, матушка.

—В вещах моих копалась? — не удержалась я.

Боярыня даже вздрогнула, но ответила чинно:

—Княгиня-матушка зашла проверить, как приданое хранится.

«Ага, — подумала я. — Теперь это так называется».

И вспомнила жадный взгляд княгини на мои фамильные драгоценности. И мне вдруг тоже захотелось проверить, как моё приданное хранится.

— Хельга, принеси-ка сундук с моими драгоценностями. Проверять будем.

И я обратила внимание на то, как вздрогнули все четверо боярынь.

«Ну что ж, — подумала я. — Значит, и там поковырялась свекровушка».

Как в воду глядела. Рубинового ожерелья в моей шкатулке больше не было.

Но так это оставлять было нельзя! Сначала шуба, потом ожерелье, а к приезду князя, меня вообще на кухню определят посуду мыть.

Внутри всё кипело, и мне бы немного остыть, но эмоции требовали выхода. И я пошла к княгине. Не одна, хирдмане со мной пошли и хёвдинг Ругенвальд. А пока шла размышляла, что рано его в Приладожье отправлять, этак я совсем без защиты останусь. Правда со стороны Ольгерды был риск, что она снова начнёт на меня всякое наговаривать, но я подумала, что уж с этим риском я как-нибудь справлюсь.

Ногой двери в её терем открыть не получилось, уж больно двери были тяжёлые, но мои хирдманы мне помогли.

— Стучать не надо, — сказала я им. — От стука голова заболит у княгини, двери без стука, сразу открывайте.

И всё-таки двери распахнулись с громким стуком, но это случайно произошло, просто ребята сил не рассчитали.

И я вошла в зал, а княгиня там с боярами заседает.

— Что же вы, матушка, зашли моё приданное проверить, а меня не навестили? — спросила я, подойдя и поздоровавшись. Вежливость наше всё.

Говорила я по-русски, установку такую себе дала, и с каждым днём получалось у меня всё лучше. Всё же родной язык.

— А я не к тебе ходила, — сказала княгиня Ольгерда, даже не пытаясь выглядеть вежливой. — Я порядок в тереме наводила.

— Так вы значит случайно мою шубу прихватили? И ожерелье рубиновое? — не удержавшись от толики ехидства в голосе спросила я.

И тут встал боярин тот, который Остромир.

— Да как ты смеешь, девка иноземная, княгиню нашу оговаривать!

Стоявший у меня за плечом Ругенвальд не понимал, что боярин говорит, но по тону понял, что что-то неприятное. И я услышала, как мои хирдманы потянули мечи из ножен.

«Ой, — подумала я. — Нам ещё кровопролития здесь не хватало. В первый же день после отъезда мужа».

— Сядь, боярин, — жёстко сказала я ему. — Я тебя не спрашивала.

И Остромир то ли от удивления, то ли хирдманских мечей испугался, а только взял и плюхнулся обратно на стул.

Я снова повернулась к Ольгерде:

— Так что, княгиня? Мне самой пойти искать мою шубу или вернёшь?

На самом деле плевать мне было на эту шубу, но речь же была не о шубе. Смирись я сейчас, и начнут меня обирать. А ведь Ольгерда больше не княгиня, она мать князя. А княгиня теперь я.

Вот только как эту власть-то на себя перетянуть?

Ольгерда молчала.

— Значит, так, дорогая матушка, — сказала я. — Завтра жду вас у себя в гостях, и будьте добры вернуть мои вещи.

После чего оглядела бояр и сказала:

— И вас всех жду, до обеда, расскажете мне, какую думу боярскую думаете.

Это был, конечно, риск. Но мне нужно было что-то сказать перед тем, как уйти, хлопнув дверью.

Шубу мне Ольгерда вернула, правда не сама, служанку прислала, чернавку, даже боярыни скривились, увидев, кто мои вещи принёс. А вот ожерелье одна из её боярынь принесла. Всё же, видать, напугала её моя угроза с хирдманами прийти.

А вот бояре ко мне не пришли.

Хотя не совсем так. Спустя минут пятнадцать, по моим расчётам, после назначенного времени, дверь открылась, и зашёл Коста Коснятин, тот самый боярин, который с самого начала проявлял дружелюбие.

— Что, боярин? — спросила я его. — Не придут другие?

— Бояре не придут, княженка Инга, они у княгини Ольгерды.

«Ну, в общем-то, так я и думала.»

— А я пришёл тебя предупредить, — сказал он и покосился в сторону боярынь.

Я выставила всех боярынь за дверь, оставив только Хельгу.

— Говори, боярин, я слушаю.

— Извести тебя хочет княгиня Ольгерда. И прости, княженка, но скажу тебе как есть, ты сама против себя оружие ей в руки даёшь.

— Поясни, — попросила я.

— Ну вот смотри, нас семеро бояр. Из нас только Остромир поддерживает княгиню Ольгерду безоговорочно. А вот остальные... Часть сомневались в том, что княгиня права, говоря, что князю нашему нужна местная жена. Часть поддерживали княгиню и Остромира. А вчера, как тебя увидели, да услышали речи твои, теперь и остальные задумались, что, может быть, княгиня Ольгерда права, и что нужна жена нашему князю милая да спокойная, а не та, которая войны будет устраивать в тереме.

Я чуть не задохнулась, когда поняла, что на меня всё это и свалили.

— Что же делать?

—Потерпи, княгиня, так заведено. Вот родишь наследника, и сможешь свой двор собирать. Ты же пока ничего тут не знаешь, тебе же всё узнать надо. А пока ты от княгини зависишь.

Я было вскинулась, возразить «как это завишу?», но боярин руку поднял, останавливая меня и продолжил:

—И ключей от казны у тебя нет. Тебе сейчас, чтобы купить что-то, надо к княгине идти.

Я задумалась, по всему выходило, что где-то Коста прав, наверное, но как же не хочется терпеть!

— А уверен ты, боярин Коста Коснятин, что доживу я до того момента, как наследника рожу?

И потому, как боярин губы поджал, я поняла, что уверенности в этом у него нет.

Глава 15

А значит, мне нужно было подстраховаться, но для этого мне нужны были деньги, не торговать же мне драгоценностями, которые мне оставили, а вот та часть моего приданного, что «в звонких монетах была в сундуке», как мне о том, Хельга поведала, «уплыла» в казну. «Там же надёжнее,» — процитировала я в уме княгиню Ольгерду.

И пришла мне в голову мысль, что через боярина Косту можно узнать, как они здесь деньги вообще зарабатывают.

«И уж если муж мой не пожелал слушать мои идеи про свечи, — подумала я, — так, может, этот боярин с умными глазами послушает?»

— Коста Коснятин, а скажи-ка ты мне, занимаются ли бояре торговлишкой или может делают что-то, что деньгу приносит?

Боярин прищурился, как будто пытался высмотреть что-то за моими словами, но я не стала дожидаться его вопроса и продолжила:

— Мой батюшка-король не гнушался и торговыми операциями заниматься, и поддерживал ремесленников, если они что-то интересное придумывали, так почему же мне, дочери короля, сию славную традицию не продолжить?

Боярин спросил, и в тоне его голоса явственно звучало недоверие:

— А что, княженка, можно здесь сделать такого, чего в нашем государстве нет?

— Я лучше покажу тебе, боярин, — сказала я. — Приходи завтра к вечеру, и я тебе покажу свою идею, а ежели не успею, то человека к тебе пошлю, придёшь в другой раз.

И теперь я, в свою очередь, внимательно взглянула на боярина, отмечая ещё раз, что глаза у него умные, а лицо честное. Только вот кто я для него? Правильно, никто, но другого «боярина» у меня пока нет.

И я сказала:

—Хочу я с тебя, боярин, слово взять, что идею эту, если ты тоже в неё поверишь, только мы будем вместе использовать, не желаю, чтобы матушка-княгиня знала. Потом узнает, когда муж мой вернётся, и я ему всё расскажу.

Боярин Коста тоже был человеком осторожным, и не стал мне сразу подтверждать, и бросаться убеждать, что всё так и сделает, ответил:

— Давай, княженка, покажешь сперва, а потом и решим.

И я не стала спорить, сила пока что была не моей стороне.

И на следующий день отправила я Хельгу с хирдманами на рынок, чтобы воск мне купили, и верёвки. Про верёвки не смогла на пальцах объяснить какую надо, и попросила нескольких видов купить. Сама не пошла, потому что боялась, что за мной следить будут.

Но я тоже время зря не теряла, пока с боярынями сидела и иголкой в очередную подушечку тыкала, вспоминала, что знаю про домашнее изготовление свечей.

Соседка моя, Зинаида Марковна, очень любила всякому рукоделию и ремеслу обучаться, и, вытаскивая меня из моей хандры, в которой я пребывала первые месяцы, когда меня детишки в дом престарелых отвезли, таскала меня на мастер-классы, которые каждый раз разные проводили.

И на одном из таких мастер-классов нас учили свечи делать. Меня зацепило, я потом ещё несколько раз ходила, так мне понравилось.

Поэтому знала несколько способов, как можно свечки сделать. Один из них простой, и его как раз хотела применить, чтобы сделать образец для боярина.

Скрутка, это когда воск растапливаешь и разливаешь на форме тонким слоем. Мы разливали по специальной пупырчатой форме, чтобы воск можно было легко отлеплять здесь, конечно, я такую форму вряд ли найду, но можно что-то другое придумать.

А когда воск застынет, но будет ещё тёплым, то фитилёчек внутрь и аккуратненько-аккуратненько скручиваешь до нужной толщины.

И ещё один способ вспомнила, как тонкие свечи сделать, но он посложнее, конечно, хотя при должной организации можно и попробовать. Нужно воск в кастрюльке растопить до правильной температуры, так чтобы горячо, но не кипяток, взять деревянный брусочек, закрепить на нём фитили, погрузить их внутрь расплавленного воска и медленно поднимать.

Воск облепляет верёвку-фитиль, и в зависимости от скорости поднятия можно отрегулировать толщину свечи. Таким образом могут получиться довольно длинные тонкие свечи, похожие на те, что в церкви используются.

Ну, это такой уже изыск, а так-то, чтобы много делать, то можно форму вырезать из дерева, и заливать воск, получая ту форму свечи, которая тебе нужна.

Или, можно было заливать свечи в ёмкости, добавляя разные ароматизаторы, но вот только для таких свечей пчелиный воск не очень подходил в чистом виде, мягковат, и нужно было добавлять парафин, для жёсткости, или использовать соевый воск, но ни парафина, ни соевого воска у меня здесь не было.

Конечно, чтобы много изготавливать свечей, тут и скрутка подойдёт, но, если мы с боярином договоримся, я бы всё же остановилась на варианте заливки в формы. Формы можно делать деревянные, надо только обязательно твёрдое дерево выбрать, чтобы как дуб, или ясень, чтобы формы были достаточно прочные и жёсткие, и подобрать, чем их смазывать, вроде бы здесь уже льняное масло есть, поэтому можно им и попробовать.

А так-то лучше не придумаешь, ведь форму из дерева можно быстро вырезать, плюс дерево не выделяет никаких вредных веществ, и из дерева достаточно легко выпилить форму нужного диаметра и длины.

Пока ждала возвращения Хельги, перебирала в голове, что здесь у меня ещё под руками есть, чтобы использовать.

Выходило, что льняное масло есть, можно им дерево пропитать. А перед тем, как свечи заливать, тоже маслицем обработать, для того чтобы легко отделялись.

Значит, нужен кто-то, кто выпилит по моему заказу формы, которые можно было сделать разборные, а можно было сделать неразборную форму, и это, наверное, здесь будет сделать легче, только нужно будет её каким-то образом пропилить, чтобы можно было свечу оттуда вытолкнуть.

«И чего я так мало занималась? — подумала я. — Всё сидела и страдала в этом доме престарелых, вместо того чтобы учиться, но, что уж успела ухватить, то надо использовать по полной».

Вскоре возвратилась Хельга, и принесла целую котомку воска и пучок верёвок.

— Торговец сильно удивился, — сказала она. — Зачем, говорит, вдруг в княжеский терем воск понадобился? Больше мёда предлагал, но я настояла, чтобы отдал воск, — и усмехнулась, — они, оказывается, им дыры в окнах замазывают.

— Ну, это тоже дело нужное, — сказала я. — Верёвки покажи?

Принесли три вида, и все три натуральные, и это уже было хорошо, но только два вида подошло, льняная и конопляная. Льняная мне больше понравилась, потому как она больше всего была похожа на фитиль по фактуре. И когда я подожгла небольшой кусочек, именно эта нить лучше всего горела. Правда, не очень ровно, но, спасибо «мастер-классу», я знала, как обеспечить равномерность. Нити надо было навощить и скрутить, и только после этого они становились фитилём.

Теперь у меня всё было, для того чтобы сделать свечу, но, прежде чем делать, надо было изгнать компанию боярынь, которые, как я подозревала не преминули бы рассказать о странных делах, творящихся у княгини Инги, княгине Ольгерде.

Глава 16

Мне пришлось дожидаться позднего вечера, пока, наконец-то я отправила боярынь своих спать-почивать, а Хельге наказала ко мне прийти вместе с воском.

Хельга вообще оказалась незаменимым человеком, она где-то раздобыла железную миску, которую можно было нагревать. И мы с ней занялись приготовлением первых в этой реальности свечей из воска.

Форм у меня пока не было, поэтому делали скрутку. Намазали деревянный стол льняным маслом и вылили на него расплавленный воск. Воск был не очень чистый, там попадались какие-то вкрапления, подозреваю, остатки жизнедеятельности пчёл, но запах от него шёл приятный. Воск достаточно быстро застыл. И пока он не стал хрупким, ещё оставаясь тёплым, я осторожно начала скручивать, получившуюся пластину.

Как ни странно, но получилось у меня с первого раза. Я сделала две небольших свечи. И, хотя воска ещё было много, я решила не повторять эксперимент, подумав, что для того, чтобы продемонстрировать боярину Косте, этого будет достаточно.

Одну свечку мы с Хельгой зажгли, и какое-то время смотрели, как она горит.

Горела хорошо, я даже сама удивилась, как это у меня так всё с первого раза получилось.

А Хельга подняла на меня изумлённые глаза и произнесла:

— Дыма нет!

— Вся прелесть этих свечей в том, что они не чадят, — сказала я ей. — Только молчи, это наша тайна.

— А вы собираетесь это рассказать этому боярину? — почему-то с испугом спросила Хельга.

— Да, — ответила я, и, мне стало любопытно, откуда у Хельги такой испуг. — А почему ты так об этом спрашиваешь?

— Не верю я здесь никому. Обманут вас.

— Знаешь, Хельга, иногда приходится рисковать, мне сейчас здесь вообще не на кого опереться.

На следующий день боярин Коста пришёл перед ужином. Это было рано, у меня как раз ещё сидели-посиживали мои боярыни, и выгнать их я не могла, это бы очень странно смотрелось, поэтому пришлось импровизировать.

— Смотри, боярин, — отдала я ему заранее приготовленную, и положенную в мешочек половину свечи. — Эту свечку зажги и подожди некоторое время, ежели останутся у тебя вопросы, то приди и спроси.

Боярин ушёл.

На ужин я пошла в общий зал, я старалась каждый день туда на ужины ходить, несмотря на то что княгиня Ольгерда всё-таки оттеснила меня от главного места за столом, но после нескольких представлений с «выносом» её же бояр, с помощью моих хирдманов, я сидела прямо рядом с ней, пусть и не во главе, потому как совсем рядом с собой она сажала своего боярина Остромира.

Наблюдая за ними, я всё больше уверялась, что у них не просто деловые отношения.

Неожиданно, после того как произошла уже смена нескольких блюд, бояре вдруг начали что-то обсуждать. Мало кто знал, что я уже довольно хорошо понимаю язык. Ещё меньше людей знали, что я на нём неплохо говорю, а я и не старалась всем доказывать, что это не так, потому что мне было удобно, что они не стеснялись меня и в моём присутствии говорили многое.

Так и сейчас. Насколько я поняла, где-то что-то произошло, пришли какие-то новости.

В голове у меня щёлкнуло, откуда она могла получить новости? От сына, или от тех, кто сыну пишет. Оглядела бояр, которые разговаривали исключительно с княгиней Ольгердой, не глядя на меня, и поняла, что, если я сейчас задам вопрос, то окажусь в глупом положении из-за того, что никто не ответит, потому как все будут ждать отмашки княгини. Поэтому и вопрос я задала именно ей:

— Дорогая матушка, что за новости такие ты обсуждаешь с боярами?

Сначала мне показалось, что она даже головы не повернёт, но нет голову она повернула, а вот взглянула на меня так свысока, но ответила вежливо, но от этого ответ не стал менее гадким:

— Ничего такого, чтобы тебе следовало знать, и о чём бы тебе следовало волноваться.

Я бросила взгляд на остальных, сидевших за верхним столом. Лица бояр выражали любопытство и вежливость. А я подумала, а вдруг муж мой написал письмо и мне его просто не передали, поэтому и ответила ей:

—Я сама решу о чём мне волноваться, а, ежели мне муж письмо написал, а вы не передали, то и вам волноваться пора начинать.

А княгиня, как будто специально, паузу выдержала, да и громко произнесла:

—Волноваться тебе надобно, что утренней тошноты нет, может ты и не способная князю наследника родить?

Все, особенно за верхним столом, даже жевать перестали.

Я чуть было не задохнулась от охватившего меня гнева: «Надо же какая гадина, ведь знает, что у нас совсем с князем времени не было, а туда же.»

Хотя что это я, ведь знала же, что Ольгерда не успокоится пока не найдёт за что зацепиться.

Отвечать ей не хотелось, просто, потому что склока сейчас мне была не к чему. Посмотрела ниже, и наткнулась на серьёзный взгляд боярина Косты, и подумала, что вот надо бы с ним поговорить. Коста не показался мне таким человеком, который будет выполнять приказы княгини Ольгерды, касающиеся моей травли, и может расскажет, что там за новости.

И обиду эту я пока «проглотила».

Глава 17

А вечером ко мне пришёл боярин Коста. Я сначала переживала, но он сам мне сказал, что мне вообще-то пора начинать свои приёмы устраивать, иначе так и буду ходить за старшей княгинею. Оказалось, что, по сути, власть в тереме принадлежит мне, как супруге князя, но по факту, княгиню все знают, а я только прикатила, да из чужой страны, вот и не воспринимает никто.

Но Коста, достав из кармана огарок свечи, дал мне слово, что станем мы с ним партнёрами, и что он обязуется хранить этот секрет, пока князь не возвратится.

По прибыли мы с ним договорились по-честному. Я его сразу спросила:

— Если бы ты чем-то торговал, сколько бы ты в казну отдавал?

Из его объяснений я поняла, что примерно двадцать процентов. Верить на слово не хотелось, но пришлось, потому как обманывать меня боярину было чревато, всё же про князя я непросто так сказала.

Я предложила боярину тридцать процентов, и он… не согласился. После торговли мы сошлись на сумме пятьдесят пять, сорок пять после вычета налогов.

Звучало это так: прибыток поведем пополам, да с придачей. Тебе, княженка долг, мне корысть. Рядиться так, ты возьмешь половину, да еще малую толику, а я — половину, той толики не достаючи, чтобы тебе с верхом было, а мне без обиды.

В общем, ударили по рукам. Боярин организует производство, я рассказываю, как делать свечи, и контрольный пакет остаётся у меня.

Рассказал мне боярин и то, о чём Ольгерда не стала меня «тревожить». Это и вправду было письмо от князя, который писал, что выслал обозы с данью, сам ещё задержится, жене своей просил передать поклон, и интересовался не в положении ли я, оттого княгиня и злорадствовала.

Я пока решила явной войны не вести, а попробовать дождаться князя по-тихому, и по совету боярина начала потихоньку свой двор собирать, и свою казну. Ужины приказывала накрывать у себя в княжеской половине, и музыкантов приглашала, несколько бояр, из тех, кто не был сильно приближен, перебежали.

Конечно, я понимала, что это ещё не победа, что как только Ольгерда прикажет, половина назад понесутся.

Следующие пару недель я занималась именно тем, что обучала тех, кого Коста набрал, чтобы делать свечи. Я так поняла, что он из своих дворовых выбрал наиболее толковых, четверых, у которых руки из нужного места росли.

Плотник по моим рисункам, сделал требуемые формы. Там же, у Косты, мы их и испытали. В процессе обучения других я и сама училась, поэтому, когда мы сделали первую товарную партию свечей, эти свечки уже были похожи на настоящие.

Как я и предполагала, свечи произвели фурор.

Именно ко мне на ужины приходили послы иноземные, а днём могли прийти и купцы с товарами. И у себя я впервые свечи и презентовала. Приказала свечи на столы поставить, мне, конечно, сразу же высказали, что еда попортится, но я только улыбнулась, и, вскоре, все жевать забыли, только и смотрели на волшебные свечи, которые красивой витой красотой, (плотник оказался талантливый и в форме желобки сделал) постепенно сгорали на красивых подсвечниках, которые спешным образом сделали специально для моего терема.

А на следующий день Ольгерда за мной прислала, теремную девку. На этот раз не чернавка, но всё равно, уж если кого и должна была она прислать, то не меньше боярина. Девушку я приказала отправить обратно, и, как мне одна из моих боярынь сказала, что быть девке битой. Девушку было жаль, но это был вопрос принципиальный. И к вечеру на ужин ко мне пришла Ольгерда сама, вместе с боярином Остромиром.

Зашла, по-хозяйски осмотрелась. А я во главе стола сидела, вставать не стала, так спросила:

—Матушка, не желаете ли вечерять с нами?

— Желаю, — ответила Ольгерда и направилась ко мне, а за ней её Остромир со стулом.

А я подумала: «Вот и поменялись мы местами».

Но только, мне тяжело было так раскорячиться, чтобы княгиня не поместилась, поэтому села она рядом со мной. Еды ей положили, но есть она не стала, да я и не ждала, что она голодная придёт.

И княгиня устроила мне настоящий допрос:

— Говорят свечи у тебя волшебные? Не чадят и не воняют.

— Не волшебные, а получше, чем простые будут, сами посмотрите, — и я показала на те, что на моём столе стояли.

— Откуда же такая красота? Княжеские деньги тратишь? Кто из купцов привез?

— А вы, матушка, пошто столько вопросов задаёте, здесь нет ничего такого, чтобы вам следовало знать, и о чём бы следовало волноваться, — ответила я Ольгерде её же словами.

Она губы сжала, и, наклонившись близко ко мне, сказала:

— Зря ты так, княгиня Инга, я ведь по-хорошему с тобой, пока.

Ольгерда встала.

— Наелась я, — сказала она, и обвела глазами всех, кто за столом сидел, как будто бы устрашить хотела.

Я молчала, княгиня пошла к выходу, а я кивнула музыкантам: играйте. И вроде бы всё хорошо, а вот странное беспокойство после этого осталось.

Купцы выкупили у боярина всё, что мы произвели, и заказов боярин набрал на месяц вперёд. Деньги потекли, пока тоненьким ручейком, но это было только начало.

Я уже начала думать о расширении производства. О том, чтобы нанять ещё людей, о новых формах, например, для церковных свечей. И пока, конечно, свечи эти только в богатые дома были доступны, а вот для простого люда нет, но я подумывала о том, чтобы попробовать разбавить чистый воск стеарином, потому что животного жира, как сказал Коста, можно было найти много, но вставал вопрос его очистки и обработки. У меня появились деньги, которые не зависели от милости свекрови. И казалось, что так и продолжится до приезда князя.

Но спокойствие моё продлилось недолго.

Боярин Коста пришёл ко мне поздно вечером, когда боярыни уже разошлись и только Хельга дремала у двери.

— Беда, княгиня, — сказал он.

Я его таким встревоженным ещё не видела.

— Говори, боярин.

— Завтра на рассвете тебя и людей твоих запрут в темницу княжескую.

Я почувствовала, как холод пробежал по спине, вот не зря мне тревожно было.

— А за что?

— Княгиня получила письма, якобы твои, где ты в Шверию пишешь, секреты выдаёшь.

— Какие письма?! Я ни одного письма не написала!

— Знаю, — Коста тяжело опустился на лавку. — И я не верю, а только никто Ольгерде перечить не станет, власть пока за ней.

— И что остальные бояре поверили?

— Не все, но Остромир убедил большинство, говорит, что от князя гонец прибыл. С дозволением тебя в темницу бросить до его возвращения, дескать, князь сам разберётся, когда вернётся.

Я закрыла глаза. Картина складывалась яснее некуда.

Письма подбросили. Гонца или подкупили, или он привёз совсем другое послание, а Ольгерда всё переврала. И завтра меня бросят в темницу, а там... Кто знает, доживу ли я до возвращения мужа? Случиться может всякое, упала… ага и на кинжал десять раз накололась, или съела что-то не то.

— Сколько у меня времени?

— До утра не придут, —ответил Коста, — немного времени есть.

Глава 18

Несколькими днями ранее. В тереме Ольгерды

— Ох, Остромир... — вздохнула княгиня Ольгерда, прикладывая руку на грудь,— тяжко мне.

Княгиня сидела в своей спальне, возле столика тонкой византийской работы, и смотрела на своё лицо, отражавшееся в небольшом овальном зеркальце, сделанном из отполированной бронзы и покрытым каким-то составом, это зеркальце досталось ей ещё от матушки, и передать его она должна была своей дочери, или невестке, но этой иноземной змее она его отдавать не собиралась.

В свете свечей в отражении лицо княгини было словно сделанным из золота, и княгине это нравилось, ведь ещё по молодости её называли «золотая княжна», и стать она должна была королевой Шверии, да вот только король Шверии Олаф, влюбился в какую-то местную ведьму, и отказался от брака с ней, с «золотой княжной», тогда ведь и война чуть было не началась. А теперь вот прошлое её нагнало в лице шверийской принцессы, змеи подколодной,

Ах, как было бы хорошо, если бы шверийская девка оказалась нечистой, с каким бы удовольствием княгиня Ольгерда отправила бы её обратно в Шверию. А сына бы оженила на доброй девушке, которая бы её, княгиню Ольгерду почитала, и во всём слушалась, и сыну бы нашёптывала, что она, княгиня говорит. И княгиня даже зажмурилась от того, как ей хотелось, чтобы это было правдой.

Но нет, змеюка иноземная так раскровила, что не оставила даже тени сомнений в своей честности, а она ведь подстраховалась, и свашку настроила, чтобы та девке волоса мёдом намазала, «по древнему обычаю». У сына с детства от мёда глаза слезились и кашель начинался, но и здесь змеища её переиграла, да ничего, княгиня на свашке отыгралась, поймали ту и высекли так, что до сих пор хромает. Будет знать, как свою княгиню обманывать.

А теперь, двор свой начала собирать, даже люди говаривать начали про «малый двор» и многие уже со своими бедами к ней идут, и молва в народе пошла, что княженка новая добрая да красивая и народу помогает, даром, что иноземная.

Боярин Остромир лежал на широкой княжеской кровати. Мысли в его голове бродили разные, да вот только одна была громче других. Почему только ночью он был князем? Ведь его род, может быть, даже древнее рода Святославичей...

Остромир вдруг понял, что не расслышал, что сказала княгиня.

— Что ты, Олюшка? Что же тебе тяжко?

— Всё, что строили мы с тобой, Остромир, за эти годы... Всё боюсь порушит пришлая княженка, девка иноземная.

— Да бог с тобой, Оленька! Она при тебе слово сказать боится, да и сын твой тебя уважает, доверяет всецело, вона оставляет столицу на тебя, — надо было бы встать да обнять княгиню, но боярину было лениво вставать

— Всё так, всё так, Остромир... Да только не так! Княженка двор свой собрала, слыхал его «малым двором» называют. Даже верные бояре, такие как Коста Коснятин, и то к ней захаживают, да и купцы иноземные сперва к ней с товарами идут, а мы ведь так и не узнали, что за купцы ей свечи волшебные поставляют!

Голос Ольгерды зазвенел от злости:

— Ты посмотри терем у ней как освещён! Я давеча ходила в храм, так там тоже теперь эти свечи стоят! Сам митрополит нарадоваться не может, так ведь и сказывает, что богоугодное, мол, дело княгиня молодая делает, храму свечи поставляет. Что теперь в храме божием дышать можно, свечи, мол, не чадят.

И княгиня почему-то с ненавистью посмотрела на свечку, которая горела у неё на столе, ровно так горела, светлым пламенем, освещая искажённые ненавистью черты княгини в зеркальце.

Хлопнула княгиня зеркальцем по столу, боярин даже вздрогнул.

Голос княгини стал тише, звуки вырывались с шипением, будто бы ей говорить тяжело было:

—И мне подарила, с барского плеча, ящичек. Хорошо ещё не чернавку прислала, а хирдман её принёс, а рожа у него наглая, гладкая... Ненавижу!

Вдруг Ольгерда почувствовала, как сердце её забилось часто-часто, как резко поднялась чёрная волна злобы, сдавливая горло, воздух перестал проходить.

— Остромир... Помоги мне... — задыхаясь, сказала она. — Помоги...

Рука её задела подсвечник, который тоже ей княженка подарила, он упал, но князь Остромир уже подбежал к княгине, затушил пытавшийся разгореться огонь, подхватил княгиню.

Такое уже бывало, поэтому Остромир не растерялся, резко подтащил княгиню к окну, распахнул.

— Дыши, дыши! Вдыхай холодный воздух, княгинюшка!

Через некоторое время дыхание Ольгерды восстановилось, но она по-прежнему висела на руках князя, сил встать на ноги не было, прохрипела:

— Закрой окно, Остромир. Холодно.

Отнёс Остромир княгиню на кровать, положил, вгляделся в лицо. В свете свечей лицо её казалось бледным, под глазами залегли тени.

«Стареет Ольгерда, — подумал Остромир. — Что ж, бабы все стареют раньше, да живут меньше, что будет, коли не окажусь рядом, когда вот такая вот дыхательная беда с княгиней случится? И кончится тогда моя власть, которая лишь на ночных забавах держится».

И поэтому вслух боярин сказал:

— Надо что-то делать, Олюшка, ну, ежели она тебя так злит, так давай запрём её. Пусть посидит запертой до приезда князя. И не будет у неё возможности ни двор свой устраивать, ни с купцами торговать.

— Так как же мы её запрём-то, Остромир? У неё вон целый отряд хирдманов, они за свою принцессу до крови биться станут.

— Тут хитро надо, — сказал Остромир. — Я давеча письма получал, так там два письма из Шверии пришло. Ей одно, и хёвдингу её другое.

— Что в письмах сказано?

— Так вот мы с тобой сейчас и прочитаем, Олюшка, письма-то мы ещё не передали.

Письмо для Инги было от отца короля Шверии, Олафа. Ничего страшного он не писал, кроме того, что спрашивал, отпиши, как живешь, как тебя приняли, что нового у мужа твоего.

Вот за это Ольгерда и зацепилась.

— Так это же что же делается? Шпионку к нам заслали? Вот это, Остромир повернуть можно!

Княгиня Ольгерда была очень хорошо образована, и читала, и писала на нескольких языках. Нянька у неё из Шверии была, этикету обучала, ведь до того, как за князя Святослава её выдать, планировали выдать за шверийского короля. И княгиня сорванной помолвки до сих пор простить не могла.

— Собирай бояр, Остромир, думу будем думать, как от шпионки избавиться, — сказала Ольгерда и улыбнулась.

— Ну вот и ладно, — Остромир тоже довольно улыбнулся, — я соберу бояр, и это общее решение будет, ведь шпионам не место на княжеском троне.

— Да, Остромир... Как было бы хорошо, если бы Любавушка, лебедь белая, пришлась по душе Яромиру...

— Всё будет, Олюшка, всё будет, — сказал Остромир, обнимая княгиню.

И подумал, что боярская шуба, брошенная возле кровати, в темноте похожа на красный княжеский плащ.

Инга

Слова Косты ещё звучали у меня в голове: «Беда, княгиня»

Я всегда думала о том, что нельзя принимать решения поспешно. Недаром народные присказки говорят: поспешишь, людей насмешишь. А тут меня прямо толкают, осталось несколько часов! В горле пересохло.

— И что ты предлагаешь, боярин? — спросила я.

И увидела в глазах мужчины растерянность.

«Ну что ж, — подумала я, — следовало ожидать. Деньги от свечек идут, а вот партнёршу спасать — это нам не к лицу».

Хотя зря я наговаривала на Косту, он немного подумал, потом сказал:

— В монастырь надо ехать, матушка, ты же венчанная княгиня, Божье помазание на тебе, в ножки митрополиту упадёшь, и там тебя спрячут до приезда князя. Отсидишься в молитвах.

Я задумалась. С одной стороны казалось, ну да, за высокими стенами монастыря, возможно, будет безопасно, а с другой стороны, почему-то думалось, что оттуда ведь можно и не выйти.

И я вспомнила свои ощущения, когда доченька любимая меня в дом престарелых привезла, и, как я, дура старая, ещё её спрашивала: «А когда заберёшь ты меня?» «Ремонт, — говорит, — сделаем в квартире, на даче, да и заберу».

Я даже головой встряхнула, чтобы избавиться от этих мыслей, гадко, да всё это осталось в прошлом, но не зря мне интуиция подбросила это воспоминание.

Нельзя мне в монастырь.

— Ступай, Коста, — сказала я. — Не надо, чтобы тебя ещё обвинили, продолжай дело, которое мы задумали, а если со мной что случится, то потом перед князем отчитаешься, расскажешь ему, как было на самом деле, должен же хоть кто-то один остаться, кто мне верит.

Не стал со мной спорить боярин Коста, поклонился низко и ушёл.

Я вызвала Ругенвальда.

— А я говорил! Я говорил, ваше высочество! Не дадут они вам жить здесь, варвары!

— Постой, Ругенвальд, не трать силы и время на пустые слова, давай лучше подумаем, что мы делать сможем, — присутствие высокого и мощного хёвдинга вселяло уверенность, что всё можно решить.

— Бежать надо! Бежать! — заявил Ругенвальд.

— Да куда бежать-то? Или ты предлагаешь скитаться по бескрайним белым равнинам? Вот если бы было нам куда бежать... — сказала я, и тут же осеклась.

Взглянула на Ругенвальда, и вспомнила. Я же его хотела отправить посадником в Приладожье!

Вот же оно! Вот решение!

— У меня есть куда бежать, — выдохнула я, — собирай людей, Ругенвальд, мы уезжаем. Смотри, может, придётся с боем пробиваться, пусть хирдманы будут готовы.

— Куда едем, ваше высочество?

— Называй меня теперь княгиней, хёвдинг, а едем мы наследство моё принимать, в Приладожье.

Мужчина склонил голову.

—Моя княгиня.

Я подумала, что он неисправим, ну да ладно, это мы ещё исправим.

Вслух же сказала:

—В монастырь я прятаться не стану, буду князя Яромира, мужа моего дожидаться в своём городе. Заодно посмотрю, что там да как, может, и там порядок наводить надобно.

И вдруг я увидела в глазах Ругенвальда восхищение. Он снова опустился на одно колено, взглянул на меня:

— Вы истинная дочь своего отца.

— Не трать время, Ругенвальд, его у нас и так нет.

Глава 19

Быстро выехать у нас не получилось. Бросить всё и в одном исподнем бежать в сторону шверийской границы я не хотела, поэтому пара часов ушла на то, чтобы собраться.

Когда я вышла из терема, отряд хирдманов уже стоял возле закрытых ворот, с факелами, в полном боевом облачении, и с оружием в руках.

Я подошла к воротам.

— Открывай, — сказала стоявшим на воротах стражникам.

Один из них вроде бы дёрнулся, но старший десятник дружины остановил его, я почувствовала, как у меня за спиной встал Ругенвальд, потому что от него тут же прозвучало:

— Скажите только слово, ваше высочество, и я открою эти ворота.

Но ведь и хирдманы были моими людьми, и те, кто стоял на воротах, тоже были моими, поэтому крови я не хотела.

— Почему ворота не открываешь? — спросила я десятника.

— Так распоряжение было, — замялся мужчина, —от боярина Остромира, что никого не выпускать, стало быть.

«Ага, — подумала я. — Значит, предполагали они, что узнаю я о том чёрном деле, что они задумали».

— Я не хочу крови, открой ворота и я уеду, потому как, если не откроешь, я всё равно уеду, не поднимешь же ты руку на свою княгиню? — сказала я.

Вдруг из-за спины раздался знакомый низкий голос:

— Открывай, десятник!

Это был Будай, кормилец* князя.

(*наставник)

Десятник всё ещё колебался, тогда Будай добавил:

— Открывай, говорю! Я сам с боярином обсужу.

Десятник пошёл открывать ворота.

— Пошто бежишь, княженка? — спросил меня Будай.

— Я не бегу, это временное отступление, — сказала я ему, подумав, что, кто как не бывший воин может понять про тактическое отступление, и добавила, — не хочу, чтобы со мной несправедливо поступили, а защитить себя тут я не смогу, потому что кровь проливать не хочу.

— Куда едешь княженка? — спросила Будай.

—В Приладожье поеду, и ежели у тебя есть связь с князем Яромиром, то так ему и передай, что княгиня его поехала наследство своё проверить, и, по надобности, хозяйство там поправить.

— А что же сама не напишешь?

— Сама тоже напишу, но тебя-то он дольше знает, поэтому и прошу, — я очень хорошо понимала, что Ольгерда не примени т князю Яромиру написать, да всё в своих красках пересказать, поэтому поддержка Будая была мне важна.

— Может, и верно, — сказал Будай.

На этом мы с ним разговор закончили, а, к тому моменту и ворота распахнулись, и я заметила, что хирдманы выстроились таким образом, чтобы их уже нельзя было закрыть.

Я оглянулась на терем, и мне показалось, что в окнах, с той стороны, где были покои княгини Ольгерды, кто-то стоит и смотрит, и я рукой махнула. Даже если её там и не было, лишним не будет.

Больше никто нас не задерживал. И даже погоню за нами не отправили, хотя мы, на всякий случай, несколько часов гнали лошадей без перерыва, не останавливаясь.

«Неужели я поступила неправильно?» — мучила я себя мыслями. — «А вдруг я дала повод Ольгерде? Напишет она Яромиру, что я сбежала, потому что шпионка. Поэтому и не догоняют, что радуются, что я сама себе яму вырыла».

Но потом я решила эти мысли дальше не развивать, успокоила себя тем, что Приладожье теперь тоже княжеская территория, относится к Северному княжеству, и, если я там немного поживу, то ничего страшного не случится.

В этот раз дорога далась мне тяжело. Видимо, потому что в тот раз, когда я только ехала на свадьбу, это была моя первая неделя в этом мире, и я от «радости» особо неудобств не замечала. А в этот раз три дня в пути вымотали меня настолько, что, когда оставалось совсем немного, мне казалось, что затекли не только ноги, но и всё остальное, и спина, и руки, и даже голова, так меня раздражала эта бесконечная белая заснеженная пустыня!

А вот Ругенвальд, наоборот, радовался:

— Душно там в тереме было, развернуться негде, а здесь, красота.

Он в основном верхом ехал, я, говорят, тоже умела, но это Ингирра умела, а я опасалась, но решила, что как приеду в Приладожье начну пробовать.

А когда неожиданно мы выехали на высокий берег, под которым лежало замёрзшее озеро, а на дальних берегах озера стоял огромный лес, то у меня усталость от дороги вмиг прошла.

Потому что именно в этот момент я поняла, что сделала всё правильно.

Приладожье было приграничным городом, и город носил название Альдейборг, и, по сути — это был один город и прилегающие к нему поселения, и, как и у всякого приграничного города в нём была крепость, но крепость этого города отличало то, что она была полуразрушенная.

Мы в город въехали после полудня, проехались по узким улочкам, разглядывая, плотно поставленные дома, проехали мимо торговой площади, где стояли построенные торговые ряды, мимо порта, и добрались до крепости. Когда мы её увидели, то стало ясно, что жить в ней нельзя.

И Ругенвальд отправил хирдманов искать для меня самый богатый дом. Парни не растерялись и нашли быстро, это был дом посадника, который сначала было попытался воспротивиться, но поскольку силы были неравны, и ему грозило оказаться на улице, в конце концов гостеприимно распахнул ворота дома.

Звали его Павел, и был он среднего возраста, полный мужчина, лицо хитрое, довольно бойкий, и когда стали разбираться что к чему оказалось, что язык у него прилично подвешен.

Павел поведал нам, что Приладожье некогда было ярлством, но после того, как отец Яромира разбил шверийское войско, военный поход которого возглавлял ещё мой дед, вернее, дед Ингирры, с тех самых пор территории считались спорными, но посадника сюда посадил Северный князь, в лице доверенного боярина Остромира.

Узнав об этом мне захотелось громко хмыкнуть: «Наш пострел везде поспел».

И невесту Яромиру привёз, племянницу свою Любаву, и посадника в моё приданное посадил, и меня в шпионаже обвинить пытался. Похоже, что и с этим умником мне придётся разбираться.

Жители города говорили на нескольких языках, основное население здесь было славянское, или словене, как назвал Павел, и почти все торговые люди были из Вышгорода, часть населения говорила по шверийски, а ещё несколько деревень, относились к племенам со странными названиями, вепсы и ижора. И племена эти охотились, рыбачили, и жили натуральным хозяйством, но торговать иногда тоже приезжали

— Павел, а чего же крепость не восстановили? — задала я резонный, как мне казалось вопрос. Хотя и не очень разбиралась в военном деле, но на мой взгляд, в приграничном городе военные укрепления это основное сооружение.

Как оказалось, денег Северный князь на Приладожье не давал, по словам Павла, вроде как, пока у города статуса не было. И только когда сговорился с моим отцом на свадьбе, то статус Приладожья якобы закрепился, но, насколько я поняла из объяснений Павла, средств, ни на строительство укреплений, ни на содержание дружины, сюда направлено не было.

Мне это показалось довольно странным, но, учитывая, что всем занимался Остромир, можно было предположить, что Яромир может даже и не знал. И это муженьку «баллов» не прибавило.

Я, конечно, не предполагала, что со шверийской территории сюда пойдут воевать, но в этом времени, как показала моя практика проживания в тереме, расслабляться было нельзя. Поэтому первым делом дала задание:

— Начинайте крепость восстанавливать.

— Так зима на дворе, матушка... — запричитал посадник, —как же можно?

— Так и можно, — сказала я. — Начни с внутренних помещений.

И добавила:

— А я пока у тебя поживу.

И у посадника на лице появилось выражение счастья. А я подумала, что с таким надо ухо в остро, уж слишком «артистичен».

Глава 20

Несколько дней прошли в разговорах и проверках. Я постаралась выяснить, что вообще в городе есть, что работает, чем город живёт, и что в нём происходит. И вскоре мне стало понятно, что если я действительно хочу доказать, что чего-то стою, то мне надо заняться этим городом.

Здесь было озеро, огромное, почти море, и торговый путь из Европы пролегал по реке Волхов, с выходом в Ладогу, и было даже построено подобие порта, который подозреваю, что остался с тех времён, когда это была часть шверийской территории. И купцы постоянно ездят туда-сюда и по воде, и по суше..., а граница дырявая.

И на мой вопрос «а кто подати с купцов собирает?» посадник только глаза опустил.

Ругенвальд сразу получил указание:

— На дорогах поставить заставы, начнём собирать пошлины.

И началось.

— Так ведь указ надо бы издать, матушка княгиня, — прозвучало от посадника, — да и подати собирать некому, и учёт вести надобно, а кто будет?

И я поняла, что непросто так меня сюда «кто-то» затащил, что человек, без специального опыта, да ещё и не прошедший девяностые, вряд ли бы справился.

— Надо издать указ, — сказала я посаднику, — издадим. Бери перо и пиши.

Сразу откуда-то и писец появился с писчими принадлежностями, и бумага нашлась, толстая, жёлтая, листы были похожи на папирус.

— Специальная, для указов бережём, — объяснил мне посадник.

Больше недели у меня заняло написание указов. Пришлось часто отвлекаться, спорить, и считать, даже купцов местных пришлось вызвать, чтобы в вопросах пошлин и местных наценок разобраться, зато с местной гильдией познакомилась.

Они поначалу с недоверием смотрели, а после нескольких вопросов с моей стороны, выражения лиц-то поменялись.

Так что опыт мой бухгалтерский здесь пригодился.

Я подумала о том, что этот Павел сидел на золотой бочке в рваном тулупе, дружину распустил, потому что содержать денег ему не дали, и склады строить он не мог, мол денег у него нет, и крепость не отремонтировал.

Я села и нарисовала себе: «Итак, что у нас есть? Торговый и приграничный город, значит, у нас есть въезд, выезд, торговля, стоянка и проживание.» И это только начальный список статей возможного дохода.

Павел надо сказать, если ему задавались прямые вопросы, то отвечал довольно бойко, ничего особо не скрывал. Наверное, сложно скрывать, когда за спиной княгини огромные хирдманы с оружием стоят?

— Как называется подать при въезде в город? — спросила я

— Замыт, ежели по реке, — ответил посадник.

— Пиши, что мы берём замыт с ладьи или лодки, которая входит в Волхов.

Оказалось, что деньгами не все расплачиваются, а только богатые купцы, дороги опасны, и деньги не все возят, а если и возят, то дирхамы. И я задумалась, а не пора ли свою деньгу начать вводить в оборот?

—А, если денег у них нет, — нашлась я, — значит, грузом будем брать.

Потом долго обсуждали что и сколько брать с купцов, которые по суше въезжают, и это оказалась отдельная статья, и подать называлась «костки». Вот здесь нам гильдейские купцы и пригодились, рассказали, что и как. Я так поняла, что местным выгодно было, если с приезжих подати брать начнут, вот они и старались, и всё княгине любопытной подробно рассказывали.

Купцы иноземные сюда в основном везли меха, ткани, специи, и поделки всякие. В общем, я подумала, что есть где развернуться.

Указов в результате получилось несколько. На подати на въезд, на торговлю и на постой. За торговлю я со всех купцов повелела брать с наторгованного десятую часть.

Цифры называла от балды, просто помнила из истории, что вроде как церковь десятину брала. Так почему же мне, княгине, ту же самую десятину не брать?

Насчёт постоя пришлось поразмыслить. Оказалось, что гостиный двор в городе был всего один, и на нём никогда мест никому не хватало, и склад тоже был один, да и тот, как и крепость полуразрушенный. Получалось, что хоть город и торговый, и стоит в правильном месте, а ничего в нём нет, чтобы это место правильно капитализировать.

Получалось, что купцы, где придётся на ночлег встают, и охрану нанимают, и за амбарами, куда груз загружают, тоже сами следят. А город с этого ничего не получает.

И во мне проснулся бухгалтер:

— Тогда гостиный сбор пока не вводим, но будем строить Гостиный двор со складами, а как построим, так за это тоже оплату брать начнём.

И вроде бы все указы были подготовлены, и я спросила Павла:

— Когда начинаем?

Но Павел оказался опытным бюрократом и напомнил мне:

— Так ведь тиунов-то у нас нету.

«Кто же такие тиуны?» — подумала я, уже готовая посадника прибить, но потом до меня дошло, что тиуны, это те, кто собирает подати.

Я уже не стала спрашивать Павла, почему он говорит, что сборщиков нету, вместо того чтобы пойти и организовать. Не для того он сюда был Остромиром поставлен, и с этим тоже надо было разбираться. Но всему своё время, поэтому и Ругенвальду пока не говорила про мои мысли о Павле и Остромире, потому что опасалась, что с его характером он просто Павла прибьёт, а мне хоть и плохонький, но посадник пока был нужен.

Поэтому зубы стиснула, и сама сказала:

— Так надо нанять, Павел, пошли человека, пусть покричит на площади, что княгиня, мол, в городе организует заставы, и на речном пути, и на сухом пути, грамотных тиунов княгиня лично будет выбирать, и платить будет по совести.

Указы не только про сборы вышли, но и про льготы, за это я благодарность высказала гильдейским. Потому как именно они обратили моё внимание, но то, что в базарный день, по субботам, местные жители, как раз те самые местные веспы и ижоры, рыбаки и охотники, приезжали продавать свой товар.

И с них я подати брать запретила, единственное, что сказала, что сначала пусть товар княгине предложат, а что княгиня не купит, то на рынок, и про купцов то же самое добавила.

И закипела работа, Ругенвальд начал собирать дружину, своих людей щадил, и правильно делал, потому что с первых дней, как начали пошлины собирать, несколько конфликтов было. Купцы-то непростые ходили, каждый со своим отрядом воинов, а поскольку все привыкли, что застав-то нету, то «взволновались» и были попытки вооруженного проникновения без уплаты.

А письмо мужу я всё же написала, и двух гонцов отправила, чтобы гарантированно добрались, но сделала немного по-хитрому. Написала так:

«Дошли до меня слухи, что посадник, посаженный боярином Остромиром не справляется в Приладожье с делами своими. Город разрушается, беднеет, поэтому в тереме сидеть не смогла. Прости меня, княже, но жена твоя поехала, чтобы к твоему возвращению приданое моё стало богатым и процветающим».

Вот только не знала я, что свекровь моя тоже гонца отправила. И письмо у неё тоже было о том, что я уехала, только вот причина отъезда была указана совсем другая.

Глава 21

Князь Яромир

Князь ещё даже не добрался до южной границы, а ему уже пришло письмо от матушки.

«Да, матушка-то всегда писала», — успокаивая себя, подумал Яромир, значит ничего страшного не случилось, просто так рано он известий не ждал.

Когда Яромир был помоложе, он с радостью оставлял на мать все государственные дела. Ему больше нравилось скакать по степи, любить горячих хазарских дев, встречать рассветы в горах, сплавляться по опасным восточным рекам. А уж когда впервые его меч попробовал крови, то ничего слаще звона стали для Яромира какое-то время вообще не было. И тогда уже не он стал платить дань древлянам, а древляне ему.

Но в какой-то момент Яромир понял, что матушка ему власть в княжестве просто так отдавать не желает.

Сначала одна невеста появилась, потом другая, и все из рода боярина Остромира Овчины. Какое-то время назад Яромир Остромира уважал сильно, и прислушивался к нему, и был благодарен, потому как тот его и военной стратегии учил, и в походы с собой брал, пока Яромир ещё был подростком.

Но, повзрослев Яромир вдруг осознал, что решений ему принимать не дают. Когда он из своих многочисленных походов возвращался, да в зал заходил, тут-то все обсуждения и заканчивались.

Нет, кланялись ему низко, все, даже ближайшие к матери бояре, но вот за причёсанными бородами да за густыми бровями Остромира видел князь Яромир, что как только он полезет в дела, тут же ситуация поменяется.

Тогда он посоветовался со своим кормильцем Будаем, ближе которого у него никого не было, и тот посоветовал ему взять жену иноземную, да не просто абы откуда, а из Шверии. Давний враг.

— Погляди-ка, княже, — сказал Будай. — Она здесь ни от одного боярского рода зависеть не будет, да и потом, тебе северную границу надо обезопасить. Отец твой там хорошо прошёлся, но в Приладожье так ничего и не сделано, а ну как король шверийский захочет его обратно отобрать?

Будай хитро прищурился и усмехнулся:

— А ты предложи, а у него как раз дочь на выданье. Предложи, что дочь его возьмёшь, союз предложи. А в приданое Приладожье проси, пусть у этой земли не завоёванный статус будет, а добровольно переданный.

И в тайне от матери Яромир отправил гонца с предложением шверийскому королю.

Король Олаф на удивление быстро ответил. Две дочери у него было, но шверийский король сказал, что, либо надо ждать полгода, пока старшая замуж выйдет, после этого он может сосватать Яромиру младшую. Либо он может отдать ему старшую, если ему надо быстро.

Яромир ждать не мог. Так судьба Ингирры была решена.

Ольгерда об этом узнала уже когда шверийская невеста ехала в Северное княжество.

Как Яромир и ожидал, крику было много! Но он тогда мать на место впервые и поставил. Обиделась Ольгерда, и несколько дней с сыном не разговаривала.

Но Яромир за собою вины не чувствовал, и решение не изменил, а в разговоре с Будаем так и сказал:

— Я, дядька, не позволю собой боярскому роду вертеть.

И как назло, прямо перед приездом принцессы, потребовалось его присутствие на границе. Уж как он торопился, быстро закончить там все дела, а всё одно, к приезду невесты опоздал. И Ольгерда её с боярами первая встречала.

Волновался князь, как пройдёт, но вроде обошлось. И даже по рассказам, невеста оказалась с характером. Так матушку довела, как редко кому удавалось.

Мать шипела словно змея:

— Откажись, выгони, откупись.

Но Яромир был непреклонен, такие материны попытки сохранить свою власть, казались Яромиру хорошим знаком, что он всё сделал правильно.

Как прибыл, то впервые на ужине её и увидел, и… оцепенел. Вот вроде бы обычная шверийская белая дева, а в глазах… целый мир. Он стоял и не мог оторваться, смотрел бы и смотрел. А потом и фигуру рассмотрел, невысокая, но ладная.

А в ночь после свадьбы Яромир растерялся. Помнил же, что дочь короля, дева невинная. А у него до этого другие были, и как-то всё по-другому легко с ними получалось, с песнями, с плясками, разгорячённые они кидались в любовь.

А здесь, то ли устала она, да и Яромир устал, и решил, что долго не надо её мучить. Пусть факт того, что брак состоялся, свершится, и на этом всё. Пусть отдыхает.

И как-то неправильно всё получилось. Потом решил, что не будет никуда уезжать. Целый месяц хотел сидеть в Вышгороде, чтобы жене привыкнуть дать, да порядки свои начать наводить, но снова пришли донесения с границы, что неспокойно, вот и пришлось уехать.

А супруга ему какие-то вопросы странные стала задавать. Что, мол, в тереме сидеть не хочет, да ещё и с ним попросилась. Понятно же, что Ольгерду боится, но князь уже понял, что характер у жены есть, поэтому и сказал ей, чтобы сидела в тереме и мать слушалась.

И увидел, как блеснули её глаза.

И даже порадовался, что матери такой подарочек оставляет.

А теперь вот, письмо от матери.

Что перехватили письма, посланные его супруге из Шверии. И в письмах тех вопросы странные, да задание, чтобы Инга выведала, что да как в Северном княжестве, сколько войска, сколько оружия.

И выражала матушка мысли о том, что девку шверийскую прислали в Северное княжество как шпионку. И что всё-то она вынюхивает, и пытается выведать, а ведь, ежели сообщит, сколько на самом деле войска в Вышгороде, кто за границами смотрит, кто знает долго ли дождаться шверийской армии? А может, и не только шверийской, а ещё и норгалийской. Король-то Шверии вторую дочку выдал за норгалийского короля.

А потом ещё и дописано странно, что жена твоя мол была невестой норгалийского короля.

И не поверил бы князь.

Да только следом письмо пришло, что после того, как мать Ингу обвинила, Инга ночью сбежала. И не к нему сюда поехала защиты искать, как бы верная жена поступила, а в Приладожье уехала, к границе поближе.

Яромир сначала разозлился.

А потом подумал: «Что же мне жена-то не написала? Почему только мать?»

Но сворачивать и идти обратно, когда прошёл почти всю дорогу до цели, князь не стал. Всё равно пока дойдёт обратно, много воды утечёт. Потому решил, что вернётся, и тогда во всём разберётся.

Но матери отписал:

«Княгиню не трогать, пусть живёт в Приладожье. Приеду и разберусь».

Инга

А я и не знала, что такие дела творятся.

Занималась городом. А дела в городе пока были бесконечны. После того как мы установили заставы, и начали нанимать тиунов, которых, к удивлению моему, оказалось немало, мы довольно быстро закрыли все потребности.

Но мне этого было мало, потому что город мог развиваться, имея не только торговлю, но и ремёсла.

Но когда я спросила Павла, как здесь с ремесленниками дела обстоят, оказалось, что дела швах.

Глава 22

— Павел, а что здесь с ремесленниками? Как дело обстоит?

С ремесленниками дело обстояло ещё хуже. До того, как это ярлство перешло в Северное княжество, кого здесь только не было — и гончарных дел мастера, и косторезы, и ткачихи. А теперь все на другой берег перебежали.

Я вздохнула, и поняла, что надо возвращать мастеров.

— Пиши ещё указ. Объяви, что княгиня приглашает мастеров в город. Каждый мастер, кто вернётся в город до червеня*, получит освобождение от подати на два года. А коли его дело княгине понравится, то и подъёмные от княгини. Сумму подъёмных озвучу после разговора.

(*до июня)

Павел, как услышал про то, что я подъёмные собралась выплачивать, прямо аж позеленел весь. В ноги кинулся, так ему моих денег жалко стало.

— Матушка, помилуй! — заголосил Павел. — Где ж ты, княгинюшка, деньги-то возьмёшь?!

Я вздохнула и сказала:

— Встань, Павел, где возьму, не твоя забота. Твоя забота, за тиунами следить, крепость начать ремонтировать и мастеровых возвращать. А сейчас из тех, кто остался, ко мне всех зови, каждого выслушаю.

Уставала я страшно, потому что не на кого было переложить, бояр свои я ещё не нажила, да и терема своего у меня пока не было. Пока обжилась в доме посадника, а его самого из его дома почти выжила, оставила одно крыло для него и его семьи. Ничего быстрее мне крепость отремонтирует.

Ну а как иначе? Где людей принимать буду? А у него дом самый большой в городе.

Пожалела, что не хватило мне времени переговорить с кем-то из боярынь, которые при мне состояли. А вдруг кто-то из них пострадал после моего отъезда? Не все ведь наушничали свекрови про меня. Я всё-таки верила в хорошее, что есть в людях, так мне легче жить было.

И отправила я гонца с письмом боярину Косте Коснятину, чтобы он, если кого обижают из моего прежнего двора, передал приглашение, что я каждого с радостью приму. И его самого пригласила, а уж коли сам не сможет, то пусть предложит тем, у кого в Вышгороде пробиться не получается, коли служить мне верно станут, то и поднимутся.

Я, конечно, понимала, что как только Приладожье станет богатеть, тут же все налетят. Но мне-то нужны были те, кто «и в горе, и в радости». Поэтому я приглашала сейчас, и, если сейчас человек не побоится ко мне присоединиться, ну что ж, значит, и в «жирные» времена ему со мной хорошо будет. А то, что «жирные» времена наступят, в этом я даже не сомневалась.

И мои встречи с теми мастеровыми, которые в городе остались, это только подтвердили.

Первым пришёл мастер по каменным бусам. Оказалось, что каменные бусы делаются именно здесь, в Альдейборге, и раньше здесь было несколько мастерских. Но после того, как город передали в Северное княжество, несколько мастеров переехали на другую сторону реки. И он тут один остался, и торговля у него идёт хорошо, всем доволен вроде.

— А что же, ты только из камня бусы делаешь? — спросила я его.

— Из камня только делаю, высокородная княгиня, а ещё торговлей промышляю, продаю стеклянные бусы, которые с Востока купцы привозят.

А у меня прямо перед глазами возникла подушечка, которую я мужу вышивала, вот только вместо каменных бус на ней бисер был и разноцветные стеклянные бусинки.

— А что же сам из стекла делаешь?

— Секретное это мастерство, — грустно сказал мастер, — спрашивал, даже печку купил, только вот купцы не делятся.

«Секретное, значит», — подумала я, и задумалась, что я знаю о стекле и о бусах, как-то видела по телевизору передачу как бусы делали, как ловко мастер на проволоку стекломассу накручивал и отсекал, а ещё можно вытягивать и нарезать, и, кстати, под бисер именно эта технология и подходит. Надо попробовать, может вместе с этим мастером и сможем что-то сделать.

А в голове у меня мелькали квадратные, прозрачные и разноцветные бусины. А самой яркой вспышкой оставалась идея бисера. Камушки — это, конечно, хорошо. Но бисер-то совсем другое дело!

— А если я тебе скажу и покажу, как делать такие бусы? — сказала я вслух.

И мастер по каменным бусам застыл и чуть ли не с открытым ртом на меня смотрел.

— Ну, так что? — спросила я его. — Готов ли ты поработать, если я научу тебя, как такие бусы делать?

Он всё ещё с неверящим видом на меня смотрел.

— Благодарствую, высокая княгиня, — сказал он. — Если такое получится, границ моей благодарности не будет.

— Такое знание дорого стоит, — сказала я, — но и от тебя многое потребуется, поэтому и доля у нас с тобой будет справедливая, коли не подведёшь.

И мастеру, видимо, так захотелось стеклянные бусы начать делать, что он даже без обсуждения этой доли начал кивать.

— Хорошо, — сказала я. — На днях я заеду к тебе в мастерскую, посмотрю, что и как у тебя там устроено, и тогда решим. А пока ступай.

Но мужик застопорился на месте, поглядела на него и увидела какой-то вопрос у него в глазах.

— Что, спросить хочешь, мастер?

— Так объявляли о подъёмных, и… О том, что подати можно будет не платить.

— Можно, — сказала я. — Вот новое дело освоишь, и освобожу тебя от подати, а на новое дело и подъёмные выдам.

В какой-то степени я понимала, что, может быть, это звучит не совсем справедливо, что те, кто никуда не уехал, сразу ничего не получают, а те, кто возвращается, получат преференции. Но тем, кто никуда не уехал, я предложение сделаю такого же масштаба, как этому мастеру. А те, кто только приехал, к тем ещё присмотреться надо будет.

Вслед за мастером по каменным бусам пришли гончары. Ну, в гончарном деле я мало что понимала, поэтому попросила рассказать, что они делают. Они мне не только рассказали, но ещё и показали.

Ну, в общем, посуда у них была надёжная, но изящности в ней, конечно, не было, и я подумала, что, вероятно, в этом времени с изящной посудой из глины пока сложновато будет. Но взяла себе на заметку, попробовать вспомнить, может проехать и к этим в мастерскую, и чашечку нарисовать, они же мастера, может и сами остальное додумают.

У этих гончаров было конкретное предложение, они хотели расширяться. И прибежали, когда услышали, что княгиня будет звать обратно тех, кто уехал. Очень им одна мастерская нравилась, которая раньше их конкуренту принадлежала, а вот средств купить не хватало.

Я писцу кивнула, чтобы записал, и на днях пообещала дать ответ, но сначала мне надо было самой взглянуть и на их мастерскую, и на ту, что они купить собираются.

Между тем запас свечей, привезённых мной из Вышгорода, подходил к концу. Мне нужны были либо свечи, которые сейчас делал Коста, но мне сюда не привозил, либо надо было, чтобы ещё кто-то мне эти свечи здесь начать делать.

Гонцы, что повезли письмо в Вышгород, имели чёткие указания, что моё письмо для боярина не должно попасть в чужие руки, потому отдать надо было тайно, и не при всех. А чтобы боярин поверил, что это от меня письмо, следовало сказать ему фразу:

«Княгиня свечей хочет, и побольше».

Но я даже представить себе не могла, к каким последствиям приведёт моё письмо.

Глава 23

Но я даже представить себе не могла, к каким последствиям приведёт моё письмо, и спокойно продолжала заниматься знакомством с ремесленниками* и поисками того, что может Приладожье богатым сделать.

(*видела комментарии про ремесленников в раннем средневековье, это правда, ремесла, особенно в приграничных торговых городах, были очень хорошо развиты, в частности в городе Альдейгаборг, который я использую в качестве прообраза для города Альдейборга, чего только не делали, но для развития сюжета и героини, надо, чтобы было побольше сложностей, иначе героине будет нечем заняться, и будет она во всякие ненужные приключения влезать).

После того, как я познакомилась с гончарами, ко мне пришли ювелиры. Двое, один постарше, а другой помоложе, похожи друг на друга, явно, что отец и сын. Так и оказалось, что было не удивительно, здесь у многих семейные дела были, всё же и секреты, и опыт все в роду старались держать. И пришли они не с пустыми руками, а с подарками.

Но меня их подарки интересовали только с точки зрения того, что они делают и как, и смогу ли я им что-то предложить, или здесь мастера знают больше, чем мы там на тысячу лет вперёд. Я не исключала и такое, не всегда же прогресс равен красоте.

Работали ювелиры в основном с медью, которая, как оказалось, здесь в известняковых породах содержалась в виде вкраплений, и для латунных украшений была самым доступным материалом. И много делали украшений из янтаря.

Янтарь, конечно, который они принесли, был удивительно красив. Много было камней с инклюзами, это когда внутри янтаря застыли навеки какие-нибудь доисторические комары или листочки. Я помнила, что в моём времени это стоило очень дорого и было редкостью.

А в молодости я ездила на экскурсию на завод, и там нам показали, как делают прессованный янтарь, а уже из него вырезают разные украшения. По сути, тот же янтарь, только переплавленный, это же смола, а значит её можно расплавить, вот только надо подобрать температуру.

И я спросила:

— При обработке янтаря, у вас много ли отходов?

— Да, высокородная княгиня, — отвечали ювелиры. — Отходов много, конечно. Особенно когда резьбу делают, а на янтаре часто резьбу заказывают.

— И куда же вы отходы деваете?

Оказалось, что они их выбрасывают.

«Ну, конечно, если природного янтаря много, то к чему мелочиться?»

А у меня на той самой экскурсии были прикуплены и бусы, и браслет из прессованного янтаря, и смотрелось это ничем не хуже, чем природный, а стоило гораздо дешевле. И что самое интересное, что если удастся расплавить, то форму можно будет придать любую.

— А вот что, — прервавшись на это мысли, произнесла я вслух. — Вы пока всё, что у вас остаётся, янтарную крошку и пыль, собирайте. Есть у меня задумка одна, и если придумаю, как её сделать, то и вас научу.

Во взглядах ювелиров пока читалось, что «княгиня не в себе», но вслух они, конечно, ничего не высказывали.

— Если у вас ещё какие-то пожелания, — задала я всё-таки вопрос, ведь понятно же, что подарки просто так не приносят.

— Слышали мы, высокородная княгиня, что вы собираетесь возвращать мастеровых в город.

— Собираюсь, — кивнула я, —раньше же в городе много мастеровых было?

— Много, — согласился со мной пожилой ювелир.

— А с какой целью ты спрашиваешь? — спросила я его.

— Так племянник у меня на той стороне остался, —и ювелир прищурился, будто бы оценивая, можно такое говорить или нет, но всё же решился, — скажи, высокородная княгиня, а, если он вернётся, да станем мы вместе дело делать, то освобождение от подати получим?

Я внимательно всмотрелась в его лицо. Невысокий, что-то восточное было в лице, и волосы тёмные, как и борода, в отличие от местных, которые в основном все русые были.

«И откуда такой продуманный взялся?» — подумала я.

А вслух спросила:

— Ка твоё имя мастер?

Старший представился, а вот сына так и не назвал. Звали продуманного ювелира Бецалель.

Но делать нечего, сама же пообещала, поэтому ответила:

— Если партнёром племянника возьмёшь, то будет тебе освобождение от подати.

И ещё раз напомнила про то, что надо собирать янтарную крошку и пыль.

— А долго ли собирать, высокородная княгиня? — спросил ювелир.

— А вот как мешок накопишь, — я руками размер показала, — так и вызывай меня.

А потом подумала, а вдруг он этот мешок год копить будет, и добавила:

—Но, если у меня свободное время будет, я пришлю к тебе посыльного, отсыпешь ему чуть-чуть, хочу свою задумку попробовать.

После ювелиров встретилась с кожевниками, за ними пришли хлебопёки, потом косторезы. Но это на меня одну их было много, а на самом деле на такой город мастеровых было крайне мало, потому что за два дня я со всеми и встретилась. Поэтому поехали мои гонцы во все концы, зазывать мастеровых обратно.

А ещё я подумала, что у ювелира этого, Бецалеля, могут быть племянники, братья и не только на той стороне, а ещё и в Северном княжестве, и на следующий день снова вызвала его к себе.

— Сдаётся мне, что есть у тебя племянники и другая родня, и не только на той стороне реки. Так вот, можешь своей родне передать, ежели они сюда приедут, то получат освобождение от податей и подъёмные. А ты за каждого приведённого мастера получишь ещё один год без подати.

И увидела, как в глазах Бецалеля загорелся огонь жадности. А следом пришла весёлая мысль: «Бедные его родственники! Теперь им всем придётся сюда переехать.»

Задумалась и над оформлением, где-то Павел прав, деньги быстро разойдутся, поэтому надо бы договор составить таким образом, чтобы, если от подати освобождается и подъёмные даются, не смел человек дело до конца не довести и раньше срока выплаты подъёмных уехать.

Вечером, хоть и устала сильно, но уснуть не могла, крепко мне в мысли засело, что бусы стеклянные надо делать. Если их с Востока привозят, это же будет «золотое дно», если мы начнём бусы делать здесь. Мне принесли бусы восточных мастеров, ничего особенного я в них не увидела, стеклянные бусики, но цветные, значит технология есть, и печку вон мастеру продали, и я на следующий день поехала в мастерскую к тому мастеру, что каменные бусы делает.

И чуть не подпрыгнула от счастья! Потому что в мастерской у него действительно быда построена печь. Оказалось, что стекло он там не варит, хотя специально печку под это приобрёл, как печь собрать ему хитрые купцы с Востока за деньгу немалую сказали, а вот как в ней стекло варить нет.

Только я вот тоже не особо знала, как стекломассу делать, общие данные только, песок, зола, и вроде бы известь. Но, оказалось, что у мастера Петраса уже были мысли, как сделать стекло, он и вызнать пытался, и какие-то разрозненные данные ему даже удалось получить.

В общем, когда мы с ним соединили наши знания, то вдруг стало понятно, что и как надо делать.

Я помнила про песок, про золу, а вот Петрас, услышав про золу воскликнул:

—Точно! Белая зола нужна, я же видел!

А потом я долго пыталась объяснить про известь, и Петрас принёс… ракушки и мел.

Мне даже страшно стало, как ловко всё получалось, и когда стало понятно, что нам есть из чего варить, встал вопрос, как варить. Ну, про процесс я знала побольше, всё же когда-то на стекольном заводе работала, нас на экскурсию по цеху водили, и основные характеристики и температурный режим представляла, вот только было непонятно, как это делать здесь, когда у тебя нет стекловаренной печи, а есть просто печка с глиняным тиглем.

Самым сложным было получить нужную температуру, я помнила, что температура плавления песка около тысячи двухсот градусов, да как её здесь измеришь? Поэтому ляпнула, что температура нужна как в кузне, чтобы железо расплавилось, и это оказалось наиболее точным для понимания.

Я нарисовала, как вытянуть из расплава тонкую трубочку, объяснила, что надо её нарезать на кусочки, а вот мастер дальше сам догадался, что края бусин, надо оплавлять в горячем песке. Так у нас мелкие бусинки получились, с дырочкой, потому что вытягивалась трубочка полая.

За три дня мастер управился, и процесс пошёл, вот только пока наши бусы все прозрачные были, не цветные.

И тогда начали мы с Петрасом перебирать красители, вернее он начал, и остановились на двух, самых доступных, это марганец, и медная окалина. Марганец окрасил наши бусы в фиолетовый цвет, а медная окалина каждый раз давала разные оттенки, от лазоревого, до голубого.

Я рассказала Петрасу про кобальт, показала на ярко синие бусы с Востока, и он загорелся найти такой краситель, но надо было ждать весны, когда судоходство начнётся, тогда и купцы приедут, и может привезут.

Первые партии бус, пусть и не цветных, раскупили на первой же базарной неделе. А уже когда Петрас цветные показал, то купцы чуть было драку не устроили.

Настроение у меня улучшалось, ремонт крепости шёл быстро, да вот только всё не могло быть так хорошо. Вернулся гонец, которого я отправляла в Вышгород и вести были страшные. Второго гонца и боярина Косту Ольгерда арестовала и бросила в темницу.

Косту Коснятина она обвинила в предательстве, и доказательством тому стал мой гонец и моё письмо, и теперь бояре решили Косту казнить.

«Совсем баба из ума выжила, — подумала я, — либо там Остромир мутит.»

И у меня даже мысль мелькнула, что не просто так это, что всё упирается даже не в меня, а в деньги, которые Коста наверняка «лопатой гребёт» на нашем свечном деле.

Здесь-то Ругенвальд чётко за посадником следил, чтобы тот никаких бумаг никому не слал, а вот я даже и подумать не могла, что моё письмо с приглашением, так аукнется тому, кто мне помогал.

Что теперь делать, как вытащить партнёра? Всю ночь я не спала, получив такие новости, всё думала и думала.

И я придумала.

Глава 24

Княгиня Ольгерда

Вышгород принадлежал ей, она была настоящей правительницей Северного княжества, когда наконец-то нелюбимый муж умер, и Ольгерда осталась с малолетним сыном на руках, она не растерялась, как сделали бы остальные в её положении, она сразу себя поставила, муж её любил и ещё пока был жив, доверял ей править в его отсутствие, тогда-то она и начала собирать «своих», так образовался круг из верных Ольгерде бояр, и своя дружина.

Князь Святослав не оставил чёткого завещания, и бояре сразу же слетелись, как коршуны, создали Совет опекунов, чтобы всем вместе малолетнего князя «воспитывать», а Ольгерду в тереме запереть. И тогда Ольгерда и поняла, что либо она, либо они … и никого не пожалела, кто ей клятву не принёс, тех уж нет.

Ближника мужа ночью в портах схватили и из дома выволокли, да в темницу, где он на следующий день, «споткнулся» да и сломал шею. А собственного дядьку, который отчего-то вдруг решил, что у неё права голоса нет, тоже в темницу, но кровь проливать не стала, его просто там забыли, а когда вспомнили, то оказалось, что помер князь от голода.

Страшно ей было так, что дыхания не хватало, тогда впервые и началось, чуть было не задохнулась во сне, а приснилось ей, что это дядька её пришёл и душит. С тех пор она спать одна боялась, и появился в её жизни Остромир. Пусть остальные его не любили, мол заносчив боярин, а Ольгерда ему сразу всё позволила, и он не подвёл. Зубами за неё рвал.

И пока сын рос, Ольгерда тоже росла, как правительница, забыв о том, что мальчики вырастают в мужчин и, однажды наступил момент, когда сын впервые решил по-своему, отодвинув Ольгерду. И ей это сильно не понравилось. Да ещё и с Остромиром обсудили, что мол женится князь на какой-нибудь красе-девице и, тот род обнаглеет и будет через жену князю нашёптывать. А всем же известно, что ночная кукушка слаще утреннего соловья поёт.

И Ольгерда решила взять женитьбу сына в свои руки. Ей нужно было, чтобы он женился на той, на кого она укажет, и, тогда Ольгерда всё равно главной в княжьем тереме останется.

Но не заметила она, когда всё пошло не по плану.

И теперь, она, настоящая княгиня и правительница, и мать, пожаловалась сыну на его жену, которую он и знать-то не знает толком. А он ей в ответ «ничего не делать, супругу мою не трогать».

«Так это шверийка хитрая и подлая, как змея!»

У Ольгерда руки сжались в маленькие кулачки, подпиленные коготки впились в ладони. Боль несколько отрезвила, и злость, которая было накатила душной волной, перекрывая горло, тоже исчезла.

«Сбежала шверийка…»

И теперь-то Ольгерда знала, кто шверийку предупредил. Коста-предатель! Говорят, что иноземка засела там, у себя в Приладожье, границу укрепляет и крепость строит, и, ещё и двор собирать начала.

Хорошо хоть Остромирушка постарался, отыскал-таки предателя. Ни за что бы Ольгерда не подумала на боярина Коснятина! Он же из верных бояр, из её ближнего круга!

Так ещё и вины своей боярин не признавал. Одно твердил, что с княгиней Ингой поступили несправедливо.

— А может, между вами связь какая была? — спросил его Остромир.

Ольгерда в другой комнате находилась, негоже женщине видеть, как мужчин пытают. Но боярин Коста был силён, ни огонь, ни калёное железо его не брали, всё отрицал.

В сердцах Ольгерда пригрозилась казнить его.

Ну вот какое дело, печать-то княжескую он не ей оставил, а жене! Поэтому любое решение, принятое Ольгердой, будет неправомерным. Поэтому и собирает она совет бояр, чтобы бояре с ней ответственность разделили.

А Коснятина ей даже жалко. Ведь не потому он умрёт, что предал её, а для того, чтобы другим неповадно было.

Инга

Я спешила, потому что боялась опоздать, не смогу ведь простить себе гибель Косты. Не напиши я письмо, и не было бы ничего. Свечи мне по понадобились… взяла бы и сделала. А двор… двор бы собрался и так, только чуть позже.

Собрала в сундук украшения, «ограбила» Бецалеля, пообещала ему компенсировать позже, а сверху положила тот рубиновый гарнитур, который Ольгерде, помнится, сильно понравился. И отправила к ней посольство, не официальное, а с купцами.

В Вышгороде как раз базарная неделя собиралась, много купцов шли через мою границу, вот я и выбрала одного из местных, много чего ему пообещала, и про риск предупредила, он и повёз.

Два письма, одно Ольгерде, а другое Остромиру. Не верилось мне в разумность Ольгерды, отчего-то поступки её казались продиктованы каким-то гормональным дисбалансом. Я с таким сталкивалась, это случалось нередко, особенно с пожилыми, когда щитовидная железа переставала вырабатывать определённый гормон, люди и сами не понимали, откуда такой гнев неконтролируемый у них появляется, да и поступки были нелогичные, даже нерациональные.

Поэтому сама и не поехала, что-то мне подсказывало, что Ольгерда меня не выпустит. А с купцами был шанс, что сразу всех в темницу не бросят, и Ольгерде письмо передадут.

Но всё же не хотелось мне совсем исключать Ольгерду, поэтому одно их писем было для неё. В нём я ей помириться и помочь советом по Приладожью.

А вот второе письмо написала я её фавориту боярину Остромиру. Написала, в каком состоянии нашла Приладожье и его посадника. Предупредила, что могу об этом не распространяться. И ему предложила выкуп и… сотрудничество в будущем, ежели он мне боярина Косту живым отправит, насчёт невредимости хотела написать, да не стала, отчего была уверена, что Коста уже сильно пострадал.

— Княженка Инга из Приладожья вам, матушка княгиня, челом бьёт, — заявил купец.

Он был одним из тех, кого пригласили в княжеский терем, чтобы товары свои показать, Ольгерда, как и все женщины любила новинки и красивые ткани и необычные поделки, и каждую весну к ней купцы приходили.

— Вот, смотри, княгиня новинка у нас появилась, наши Альдейборгские мастера делают бусины вместо вышивальных камней.

И купец продемонстрировал сундучок, в котором были вырезаны квадратные отделения. В каждом из них насыпаны блестящей горкой разноцветные круглые бусинки.

Ольгерда не удержалась, взяла одну бусинку в руку.

— Из чего она? Что за камень такой?

— Это не каменные бусы, княгиня, то по секретной технологии мастер в Приладожье делает, раньше мы такие в Восточном царстве покупали, но они как бусины нам не продавали, токо украшения привозили, а теперь вот у нас тоже есть.

— Что ещё привёз?

И купец начал доставать обычный товар: дорогие ткани, специи, всё, что везли долгим путём через всю Европу, проходя таможенный пункт в Приладожье, устроенный княгиней Ингой.

А напоследок отдал купец сундучок с письмом.

А в это время боярин Остромир уже читал то письмо, которое ему полагалось… и мучился.

Но мучился не оттого, что решил отказать, а оттого, что не знал, сколько попросить.

Боярин Остромир полагал, что это не будет предательством по отношению к Ольгерде, наоборот, он же её и отговаривал Косту Коснятина трогать!

«Князь не простит, Олюшка, — сказал он, — может и хорошо, что Коста помог княженке бежать, и нам хорошо, что её нет здесь, а то бы натворили мы делов.»

Но Ольгерда была непреклонна, она помнила, что, когда муж умер, если бы она проявила хоть малейшую слабость, её бы в тереме заперли, и уже бы она могла там случайно шею сломать.

Но Остромир мыслил в том, что ежели так делать, то надобно быть готовым и от князя избавиться, но в этом Ольгерда ему не помощник, сына она любила. Поэтому пока надо быть осторожным, а Коснятины большой род, могут и обидеться.

Остромир не знал, как выбраться из ситуации. И вдруг такая удача, княгиня Инга выкуп за Коснятина предлагает и сотрудничество. Он бы и без выкупа согласился, но кто же от золота будет отказываться, он и золото возьмёт, ему не повредит.

Купец, что передал ему письмо, сказал, что два дня будет дожидаться ответа на постоялом дворе. Туда-то Остромир и послал доверенного человека, без письма, на словах. И тот передал купцу, что боярин согласен. Но деньги вперёд.

И этой же ночью избитого и обессиленного боярина Косту вывели из темницы, посадили в крытый возок и увезли.

А боярин Остромир у себя в покоях стоял, открыв сундук с золотом, и осознавал всю глубину ямы, куда сам себя загнал. И на кой ему это золото понадобилось.

Потому что сверху, на золоте, в сундуке лежало фамильное ожерелье шверийских королей, из кроваво-красных рубинов, которые бликовали в свете свечей и отбрасывали красные тени на нахмуренное лицо Остромира.

Глава 25

Вместе с боярином Костой Коснятиным приехал Будай.

Я не знаю почему, но я обрадовалась ему как родному. Ещё он привёз моего второго гонца. Оказалось, что его не довели до темницы, потому что Будай забрал его к себе.

Вместе с Будаем приехали и старые дружинники князя, и, все мне присягнули, как законной супруге князя Яромира. Подозреваю, что, если бы не Будай не видать бы мне княжеской дружины.

Коста Коснятин был совсем плох. Я даже испугалась, когда увидела его, но Будай сказал, что за время дороги он немного пришёл в себя. Но я-то помнила цветущего, нарядного, высокого мужчину с умными глазами.

Глаза у него так и остались умные, это вот сломанные пальцы да ожоги ещё не зажили.

Я подумала, что Ольгерда играет по серьёзному, выходит, не зря я волновалась за своё здоровье. И то, что я уехала в Приладожье, тоже не зря.

Посадник Павел, увидев боярина Коснятина, сильно испугался, и это сподвигло его на признание верности. Взял и притащил мне принёс целый сундучок писем. Там были распоряжения Остромира и его с Павлом переписка.

— Зачем это мне, Павел? — спросила я.

— По обыкновению, матушка-княгиня... — сказал посадник, — пусть у тебя будет, теперь мне только один путь, за твоей спиной идти, обратной мне дороги теперь не будет.

Я поняла, что, посмотрев на Коснятина, Павел не захотел повторять его судьбу.

А ещё Павел привёл мне монаха, инока Агапита. Оказалось, что молодой монах изучал труды Ибн Сины (Авиценны).

Я сначала испугалась, думала, сейчас начнёт молитвами лечить, совсем мне Косту загубит. Ан нет, притащил снадобья какие-то, притирания. Неделю от Коснятина не отходил.

А потом они меня пригласили.

Пришла, увидела улыбающегося Косту, радости моей не было предела! Пальцы на одной руке, где поломали, ещё в лубках были. А так, румянец на щеках появился, в глазах свет загорелся, а я не удержалась, и даже обняла Косту.

Но оказалось, он не просто так попросил меня прийти.

— Княженка... Прости, что не могу встать. До земли бы поклонился за то, что спасла меня, и, неловко мне снова тебя просить. Но… семью помоги из Вышгорода забрать. Знаю, что сидят, ждут, когда я за ними вернусь.

Пока ничего не смогла ему пообещать, единственное только сказала:

— Ты давай, боярин, выздоравливай, а я сделаю, что смогу.

Пошла советоваться с Будаем.

— Ты, Будай, кормилец княжий, и князя вырастил, и дружину его сохранил. Да и при дворе Ольгерды давно живёшь, боярин Коста просит семью сюда привезти. Посоветуй, что можно сделать?

Будай недолго думал. Сказал только, что ничего сложного в этом нет.

— Пусть главное Коста скажет, кому от него письмо передать. А на выезде из Вышгорода надо их встретить, дружину послать, чтобы безопасность по дороге обеспечивать.

— Будут ли их удерживать в Вышгороде? — спросила я.

— Нет, — сказал Будай. — Ольгерда, конечно, власти хочет, но на жён и детей набрасываться не станет. Да и Косте, княженка, досталось не потому, что она его предателем считала, а чтобы другим неповадно было, чтобы посмотрели бояре, чтобы испугались. И от страха служить вернее стали.

Я подумала, что заявление, конечно спорное «От страха служить вернее стали»

Гонцов я отправила, понадеявшись, что всё будет так, как Будай говорил.

После того как Агапит подлечил Коснятина, тот каждый день всё лучше и лучше становился. Вот уже и разговоры завёл о том, чтобы здесь свечи начать делать.

Отдала ему Павла в распоряжение, чтобы нашли тех, у кого воск будут закупать, да фитили делать.

А сама наконец-то отправила человека к Бецалелю. И привёз он мне немаленький, килограмма на два мешочек с янтарной крошкой. Пыли почти не было, а мелкая и средняя крошка была.

Экспериментировать с расплавлением крошки я пошла к мастеру Петрасу, только у него печка могла, на мой взгляд, выдать нужную температуру. Ну, уж если получится, то, я думаю, Бецалель такой печкой обзавестись должен будет.

Объяснила, что хочу получить, рассказала про процесс, и даже подумала над формами. Но пока без затей, из дерева вырезали дощечку, в которой сделали углубление правильной формы, поуже сверху, расширяющееся книзу, такой классический кулончик.

Первую варку сделали как есть. В какой-то момент мне показалось, что всё, не расплавится. Но у нас всё-таки получилось!

Из небольшого количества крошки мы использовали не всё, просто чтобы быстрее разогреть, получилось десятка два кулонов. Красители никакие пока туда не добавляли, комаров лишних тоже не засовывали. Но прозрачность, медовый цвет, игра на свету — были потрясающие!

И я к себе вызвала Бецалеля.

Кулоны эти нарочно положила на чёрную бархатную подушечку, так они богаче смотрелись.

— Смотри. Как тебе такие камни?

Бецалель посмотрел, затем подошёл поближе, и в конечном итоге, нахмурился.

— Могу я взять в руки?

— Конечно.

Мял, вертел, только что на зуб не попробовал.

— Это... Откуда же такая обработка?

А я обратила внимание, что у Бецалеля даже пот на висках появился, так его это зацепило, и, улыбнувшись сказала.

— Помнишь, ты мне крошку прислал?

Он взглянул на кулоны, потом на меня.

— Ну, так вот. Настал тот момент, когда ты мне должен подписать договор. И я тебе расскажу, как это сделать, но сперва договоримся, как прибыль делим. И учти, обмана я не потерплю.

А в это время в далёкой Инглезии шла война.

Бритты бились с данами и проигрывали им, и король Инглезии Эдмунд Железный решил спасти двух оставшихся в живых сыновей и отправить их под крыло какого-нибудь короля, где они пересидят смутное время, чтобы потом набраться сил, вернуться и занять полагающийся им трон.

Но, поразмыслив, он понял, что ни один из монархов не упустит шанса воспользоваться такой ситуацией, кроме короля Шверии Олафа Святого, но узнал, что датский король опередил его и собирается послать убийц на поиски принцев.

И вспомнил он про холодное Северное княжество, что лежит далеко на востоке. Посчитал, что как раз к весне там всё оттает и смогут корабли пройти через реку Волхов в Ладожское озеро.

Следил он за событиями. Знал, что шверийская принцесса вышла замуж за тамошнего князя, а значит принцы теперь князю не совсем чужие. Дальняя родня ведь шверийским королям.

На всякий случай письмо Северному князю отправил. Посадил сыновей на корабль и напутственные слова дал:

— Служите честно князю Яромиру, в нём ваша надежда на возвращение.

Король Эдуард Железный знал, что больше он их не увидит, но надежду на то, что его кровь не исчезнет, себе оставил.

Глава 26

Дружину, которую собрал Будай, я отправила в Вышгород, в надежде, что родных боярина Косты из города выпустят, а дружина Будая только сопроводит их в Приладожье.

Что произойдёт, если вдруг Ольгерда решит не выпускать родню сбежавшего боярина, я себе слабо представляла. Но, прежде чем Будая отправить, договорились с ним, чтобы в конфликт дружинники не вступали.

Коста Коснятин смотрел на меня страшными глазами, но я ничего не могла я ему пообещать, тут пока не от меня всё зависело.

А сегодня утром с Ругенвальдом разговор был.

— Ваше высочество, — он упорно не называл меня княгиней, и я уже устала его поправлять, но пока мы наедине я ему прощала. — Вы бы батюшке своему написали, что вы здесь в Альдейборге, потому как вы от него не так далеко, а может, и поддержка вам какая понадобится.

И мне, если честно, захотелось прямо расцеловать Ругенвальда за эту идею.

Поддержку мне пока, может, и не стоило у короля Шверии просить, да и встречаться с батюшкой я пока не хотела, всё же он дочь свою знал. И то, что теперь уже это не совсем она, сможет, наверное, легко определить.

Поэтому я по-другому подумала, что мне к моему двору в Приладожье учёные люди понадобятся, да помощники. А ещё не отказалась бы я усилить хирд Ругенвальда, потому что пока у меня дружина маловата.

Мелькнула мысль, что снова может Ольгерда на этом сыграть, что, мол, шверийская принцесса снова шпионит в пользу своего королевства.

И тогда я решила посоветоваться с Будаем, когда тот вернётся из Вышгорода.

Будай со своей дружиной и целым караваном родни боярина Косты вернулся через неделю. По моим расчётам, если бы они задержались в Вышгороде, это заняло бы не меньше десяти дней.

Значит Ольгерда не чинила им никаких препятствий.

Будай сразу же пришёл ко мне на доклад. Рассказал, что караван такой большой получился потому, что не только ближайшая родня боярина Косты прибыла, но и дальняя его родня. И ещё два захудалых рода решились покинуть Вышгород и пристроиться ко двору княгини Инги.

— А что за рода такие? — спросила я.

Будай рассказал, что это два рода, род боярина Михаила Бутурлина и Ваньки Головина.

Я сразу и спросила у Будая:

— А почему они вдруг решили покинуть богатый Вышгород и отправиться ко мне сюда?

— Ну, Бутурлины сразу не ко двору пришлись Ольгерде. А Ванька Головин сразу после женитьбы своей в опалу попал, потому как отказался, чтоб супруга его при дворе Ольгерды служила. Так и прозябают они на окраине Вышгорода.

И посчитали Бутурлины и Головины, что коли поддержат они законную супругу князя своего, в том и будет верная служба.

Я-то в целом была с этим согласна. И фамилии бояр были такие, что что-то в моей памяти на них отзывалось. Вероятно, даже сейчас я наблюдаю появление основателей этих родов, но всё равно спрашивала, чтобы понимать их мотивацию.

— Да ты сама с ними поговори, княженка — сказал Будай. — Вопросы позадавай, я же вижу, что людей ты умеешь чувствовать, вот своё мнение и составишь.

— Хорошо, Будай, спасибо, что выполнил то, что пообещал. Привёз семью боярина Косты. А у меня к тебе ещё один вопрос. Хочу письмо написать батюшке своему, шверийскому королю. Теперь уже настоящее. А не то, которое Ольгерда всем показывала.

Я говорила, и сама наблюдала за реакцией Будая. Ничего, кроме заинтересованности в том, что я скажу, пока видно не было.

— А в письме том, Будай, хочу рассказать батюшке, где я сейчас, что я делаю. Чтобы ты посоветовал? Я вот ещё хирд у него хотела попросить, потому как сейчас у меня только Ругенвальд. А ну как нам больше людей понадобится?

— Я тебе, княженка, — сказал Будай, — отдельный хирд просить не советую, только, если собственную охрану усилить хочешь. А вот что посоветую, так это, если получится у тебя, заключи договор с Олафом Светлым на долгие годы, на мир и поддержку. Может, когда Яромир вернётся с границы, а ты ему подарок преподнесёшь.

«Ох, непрост княжеский кормилец», — подумала я. — «Такие советы государственные давать!»

Я, признаться, и сама об этом думала. Не знаю пока, правда, как отец княгини Ольгерды на это отреагирует. Но не спросишь — не узнаешь.

А у меня вопрос такой возник:

— А эти бояре, Бутурлины и Головины, в княжескую дружину не входят что ли?

— Как не входят? Входят, — ответил Будай. — Но князь только одну дружину с собой взял.

— Знаешь, Будай, а почему получается так, что половина дружины сидит в Вышгороде, князь с одной дружиной мечется между столицей и границами?

— Так ведь войско княжеское большое, а там проблема маленькая. Вот он всех с собой и не берёт.

— А скажи, Будай, а почему князь всё время по разным границам ездит? Ведь я верно поняла, что он даже до того, как женился, тоже в разъездах был, возле Ольгерды не сидел?

— Верно, не сидел, аки коршун границы княжества стережёт, сейчас я тебе покажу, княженка.

И Будай принёс мне карту.

Посмотрела я на эту карту, и, хотя я ни разу не военачальник, но я же эту карту видела, только тогда, когда на ней уже много городов было построено. И в принципе из курса средней школы было понятно, что на любой границе должны быть укреплённые сооружения.

Вот это я и сказала Будаю:

— А почему бы на границе не основать такие же вот города, как Альдейборг? И построить там крепости?

И теперь уже Будай смотрел на меня взглядом человека, который вдруг увидел чудо, которого он никогда не видел.

Ольгерда

— Значит, боярин Коста сбежал, и семья его туда же уехала? — задала вопрос Ольгерда Остромиру.

Дыхание у княгини было частым, и поэтому Остромир понимал, что оставлять сейчас княгиню в таком состоянии нельзя, вдруг как опять у неё дыхание перекроет.

— Кто ещё уехал? — спросила Ольгерда.

— Бутурлин и Ванька Головин, — ответил Остромир.

Он увидел, как у княгини сжались кулаки. Она явно пыталась себя остановить, но пока у неё плохо получалось.

И вдруг глаза княгини загорелись каким-то нехорошим блеском. Прищурившись, она посмотрела на боярина.

— Сядь поближе, Остромир, хочу тебе сказать кое-что, — произнесла княгиня.

Остромир присел на ступеньку рядом с княгиней. Сама она сидела на княжеском троне в зале. Хотя после женитьбы сына два трона установили там, для князя и его княгини. Но Ольгерда об этом успешно позабыла.

— Остромир, ведь племянница твоя Любава тоже не может долго ждать. Так если княгиня Инга сейчас свой двор собирает, то мы по-родственному должны ей помочь. И отправить туда достойного боярина, или боярыню. А то, что же это княженка лишь захудалые рода принимает?

Ольгерда говорила и видела, что не понимает её Остромир. Либо не хочет понять.

И пришлось Ольгерде сказать прямо:

— Нет княгине Инге места в Северном княжестве, Остромир. Либо она, либо я.

— Ольгерда... Грех-то какой! Пожалей Яромира!

— Грех этот, — ответила Ольгерда, — я на себя возьму, а ты подбери ту, кто поедет. И ко мне пришли. Остальное я всё сделаю.

Остромир не стал спорить с княгиней.

У него своя мысль мелькнула: момент уж больно хороший. И если у княгини Ольгерды с княгиней Ингой всё получится, то, может быть, и у него всё выйдет.

Глава 27

Инга

А с приездом родни боярина Коснятина и ещё двух боярских родов, Бутурлиных и Головиных, в нашу сторону словно ручеёк потёк. С каждым разом становясь всё больше и увереннее, будто бы даже пытаясь стать полноводной рекой.

Я сначала даже испугалась, всё-таки довольно неожиданно всё произошло, у нас здесь толком и жилья нормального не было. А ещё, когда народу было меньше, то и мне легче было необычность свою прикрывать. А то, что необычность эта была, — это я понимала очень хорошо.

На славянском русском я уже говорила уверенно, понимала и оттенки речи, и нюансы. Это было так, как будто это всегда было у меня внутри, а уже моё стремление влиться как можно скорее в это, словно открыло плотину, и разбудило во мне эти скрытые способности.

И настал день, когда мой учитель, он же толмач-переводчик, взмахнул руками и сказал:

— Ну всё, высокородная княгиня! Больше учить мне вас нечему.

Но я его всё равно со службы не отпустила, чему он, кстати, очень обрадовался.

Мне было удобно, потому как, не все же знали, что княгиня хорошо язык понимает и на языке этом говорит. А когда люди думают, что ты их не понимаешь, то о людях можно многое узнать. Поэтому наличие толмача за моей спиной было мне выгодно.

Ну и плюс за то время, пока он меня учил, я его узнала, как человека порядочного и верного. Зачем же я такого буду отпускать? Пусть людей при моём дворе стало больше, но ведь верность свою им ещё доказать надобно.

Поймала себя на мысли, что и думать начинаю уже на моём нынешнем родном языке. И меня это порадовало, потому что я хотела, чтобы эта реальность меня приняла, как и я её.

Конечно, мне сложно было сразу принять всё, но без этого как жить-то? Ведь оно так и работает: сначала ты жизнь принимаешь, а потом она тебя. Особенно когда всё вокруг теперь и есть твоя жизнь.

Я иногда ночью, устав от дневных забот, потому что день мой был настолько насыщен, что я иногда даже удивлялась, сколько я успеваю за день сделать, оставшись одна, задумывалась о том, как прожила прошлую жизнь.

Сначала ждала, когда дети вырастут, потом ждала, когда на пенсию выйду, а потом ждала, когда помру. Так жизнь-то в ожидании прошла, и вспомнить-то нечего.

Нет уж! Второй шанс я не так бездарно растрачу. Не надо ждать, надо жить! Каждый день! Принимай эту жизнь радостно, и она ответит тебе тем же.

Как и я, не ждала даже, что ко мне поток пойдёт из Вышгорода. А это взяло и случилось! Даже древние роды двинулись к моему двору, и те, которые приближённые к княгине, просто хитро придумали, не сами приезжала, а детей посылали. Но старших, наследников.

Допустим, был боярский род Вельяминовых, сильный род, большой. При Ольгерде не последнее место занимает. Сына своего, Дмитрия, ко мне прислал, да не одного, а с супругою и с детьми. Так что супругу наследника Вельяминовых я к себе в боярыни записала.

А Дмитрий Вельяминов привёз мне необычный подарок, я сначала сильно удивилась, а потом мне Будай рассказал, что род боярский Вельяминовых славен тем, что собак для охоты выращивают. Говорили даже, что с волками скрещённые, что, когда собаки эти в лес заходят, дикий зверь боится на них нападать.

Глядя на толстенького смешного рыжего щенка, трудно было представить, что его будет кто-то бояться, но мне потом боярин Вельяминов свою собаку показал, и я поняла, что ирландский волкодав, по сравнению с вельяминовскими меделянами* отдыхает. Оказывается, что со своей собакой он и на медведя ходил.

(*Меделян (меделянская собака, мордаш) — вымершая древнерусская порода собак, относящаяся к группе молоссов и догов. Использовалась для травли и охоты на медведя, а также других крупных зверей. Первые упоминания о ней датируются XV веком)

Больше всех от этого страдала кошка, которая раньше была кошкой посадника, а теперь стала моей. Я назвала её Мусей, кошка не возражала, все остальные тоже.

Имя для кошки просто так в голову пришло, раньше-то у меня ни кошки, ни собаки не было. А сейчас я даже иногда думала, как я без них жила?

И щенок такой был толстопузый! Но уже сейчас было видно, что вырастет в огромного пса, потому что размером был как две Муси, а ширина лапы у него была с Мусину голову.

Теперь Муся от него наверху спасалась, либо на кровати, либо на столе, а потом поняла, что щенка в спальню перестали пускать, и успокоилась.

Но это было не моё решение.

Дмитрий Вельяминов привёл ко мне отрока, который опытен в процессе выращивания меделянов, и тот сказал:

— Этого пса нельзя в доме держать, он, конечно, завсегда с вами должен быть, чтобы охрану нести, но пусть лучше возле двери спит, нежели на ковре.

Меня полностью устроило, а вот остальных не очень, например, посадника Павла, он почему-то сильно собак боялся, даже таких ласковых и маленьких.

Но когда я шла по коридорам дома, то щенок, которому дали громкое имя Буян, что по словам его «воспитателя» означало «настоящий боец будет», важно прыгал рядом, пока что вызывая не страх, а лёгкую улыбку. Но собаки растут быстро, поэтому я не возражала, пусть приучается, а лишняя защита мне не повредит.

А Вельяминов-то-младший при моём дворе важным боярином стал, да и вдруг озвучил, что предок его тоже скандинавские корни имеет.

— От варягов мы произошли, княгиня, — сказал Дмитрий Вельяминов, сразу становясь на мою «скандинавскую» сторону.

Так в моём окружении уже пятеро бояр было, на два меньше, чем у Ольгерды, но… какие мои годы.

Ругенвальд снова начал нервничать, что народу много, контролировать сложно, но я его на место поставила:

— Ты, Ругенвальд, близкий мне человек, но забудь о том, что была я принцессой Шверийской, я теперь Северная княгиня. И чтобы там Ольгерда себе ни думала, я это место уже никому не отдам. Скоро весна придёт, снег сойдёт, лёд на реке вскроется и тогда мы посмотрим, кто настоящая правительница.

Глава 28

Инга

Весна пришла в один день.

Ещё вчера был мороз такой, что долго находиться на улице нельзя было, даже в собольей шубе. А утром я встала, и даже подумала, что проспала.

Вставала я обычно рано, не на рассвете, конечно, но если на своё времяисчисление переводить, то в шесть утра уже была на ногах. Так вот, встала я и испугалась, что проспала, потому что в окна ярко-жёлтое солнце светит!

И даже Муська, лежала на полу, там, куда чётко падал солнечный свет, и грелась.

А уж когда я вышла на улицу... Воздух! Вот как описать, когда ты точно знаешь, что пахнет весной? Воздух был тёплый, он больше не обжигал лёгкие, заставляя кутаться, и прятать лицо в воротник. А запах весны давал ощущение возрождения, светлой радости, уверенности в том, что всё будет хорошо.

И на завтраке, на который ближний круг собирался, это я к ним не всегда выходила, но сегодня мне захотелось всех увидеть, у людей не было этой зимней хмурости, которая возникает, когда ты просыпаешься, за окном всё серое, снаружи всё белое, и тяжело вставать, и солнца хочется.

А ведь солнца хочется в конце зимы больше всего.

Вот такой приход весны. И я вдруг осознала, что это ведь первая моя весна в этом мире.

И поэтому, наверное, когда в этот день снова ко моему дворе приехали бояре, на этот раз Морозовы, Фёдор Иванович с сестрой Феодосией Прокопьевной, чему я сильно удивилась, но всё равно с радостью новых придворных приняла.

Хотя и с опаской, ведь Феодосия Прокопьевна при Ольгерде чуть ли не верховной боярыней была!

О чём я её сразу и спросила:

—Рада видеть тебя, Федосия, а как же без тебя княгиня-мать будет?

А Феодосия и ответила:

— Я, княгиня Инга, племянника не смогла оставить, а он собрался, говорит вся молодёжь нынче у тебя при дворе собирается. И я решила, что молодёжи пригляд нужен.

— Я рада вам, Феодосия Прокопьевна, — повторила я, с одной стороны радуясь, такому мощному пополнению, а с другой стороны, было мне некомфортно, всё же не могла я представить, что Феодосия могла так быстро от Ольгерды оторваться, не бывает такого.

Но предложение боярыне сделала:

— Если хотите, можете у меня занять ту же должность, верховной боярыни. Заодно моих молодых боярынь обучите.

Радостью сверкнули глаза Феодосии Прокопьевны.

А я подумала, что же это хороший знак. И весна пришла, и Морозовы приехали. Шестеро у меня теперь бояр, супротив семи у Ольгерды.

Пришло письмо от отца Ингирры, от короля Шверии Олафа.

Привёз письмо доверенный человек, да не один, он с охраной приехал. И когда в зал они вошли, лицо Ругенвальда радостью осветилось.

— Ваше высочество, — снова забыв о том, что я княгиня, шепнул мне Ругенвальд, — батюшка ваш из своего личного хирда людей прислал! Это нам сильное подкрепление!

Посланника звали Гуннар Фридерссон. Он низко поклонился и заговорил по-шверийски.

А у меня что-то тёплое откликнулось внутри, я сразу поняла, что не моё это, конечно, а Ингирры, когда речь знакомую услышала. Почему-то, когда Ругенвальд говорил, такого не было, то ли привыкла я к Ругенвальду, то ли голос у Гуннара был приятный, а может вести были добрые.

Гуннар сказал, что батюшка привет передаёт, подарки передал, и письмо личное. А вслед за Гуннаром посольство едет, договоры везёт. Всё, о чём я просила, в тех договорах будет.

Я переглянулась с Будаем, хотела было ему перевести, но старый воин всё и так понял, и доброжелательно улыбнулся.

А я подумала, что, как договоры мне привезут, так я мужу и напишу. Да вот только забыла я, что враги у меня не простые.

(*Друзья, в комментариях видела вопрос по варягам и их отношению к скандинавам, не пожалела времени, поискала в разных источниках, и вот кратко: Варяги — это преимущественно скандинавские воины-дружинники, купцы и наёмники, действовавшие в IX–XII веках в Восточной Европе и Византии (где их называли варангами). «Повесть временных лет» связывает варягов с Рюриком и включает в их число шведов, норвежцев и готландцев) Спасибо вам за ваши вопросы!

Князь Яромир

Уж второй месяц объезжал князь Яромир южные границы. Только в одном месте успеет договориться, силушку покажет, как в другом месте, опять смута начинается.

И так князю это опостылело, потому что зима начала заканчиваться, а он всё никак домой вернуться не мог. Но внутри его что-то тянуло, дружинники верные посмеивались: к молодой жене под бочок тянет?

А у него не было ответа, он жену и не узнал настолько, чтобы тосковать, только помнил, дерзкие глаза, и поцелуй. Такой неожиданный, всколыхнувший что-то внутри, и до сих пор заставлявший жалеть, что ещё на одну ночь в тереме не задержался.

И каждый раз к этому желанию примешивалось чувство вины, и перед матерью, и перед женой. И снова и снова бросался молодой князь на печенегов, налетающих словно смерч на деревни, и понимал, что никак ему их не победить, и в голове начал другой план появляться, что надобно здесь крепость ставить, потому что иначе он может всю жизнь здесь провести, а толку не будет.

План с дружиной обсудил, поставить здесь свежее войско, а своё на отдых отвести, Яромир каждый раз по лагерю шёл и видел, что не только он устал, но люди его. Конечно, все воины были привычные, никто не жаловался, но усталость была заметна, да ещё и весенние хвори пришли.

И послал он матери письмо с гонцом, чтобы ещё войско отправила.

И супруге князь тоже написал, в ответ на её письмо, которое хоть и с опозданием, но всё же пришло. Правда долго шло, гонца расспрашивали, оказалось, что в дороге приболел, а письмо никому не передал, чтобы раньше доставили.

Князь Яромир отчего-то порадовался, что его жена ошиблась, значит и вправду сама всё решает, видно же, что подсказать некому, по-женски не подумала, что надобно так далеко не одного гонца отправлять, а несколько.

Письмо от супруги было короткое и сухое, но зато всё по делу. В письме княгиня Инга объяснила, почему в Приладожье уехала, и тонко намекнула на то, что приладожские беды от Ольгерды идут, от того, что слишком она боярину Остромиру доверяет.

Это совпало с мыслями князя Яромира, и усилило его тревогу.

А порадовался князь тому, что жена ему объяснила, что она не просто так поехала, не пожелав в тереме с матерью сидеть, а уехала своё приданное восстанавливать. И про «воспитание» посадника, посаженного Остромиром, его повеселило.

Но, отношения с супругой надобно налаживать, а то, если через мать общаться, то так никогда и не наладится.

Написал княгине своей, что поступок её одобряет. Но то, что с матерью она отношения не построила, — это его расстраивает. И, будто кто его дёрнул, и супруге сообщил, что запросил войско дополнительное у Вышгорода, и, как только войско на границу прибудет — так он с прежним войском обратно поедет. Но сначала заедет в Приладожье, посмотрит, что удалось супруге его сделать.

А на южной границе весна наступала ещё быстрее, чем на северной. А вместе с весной пришли опасные южные ветры. С одной стороны, они были тёплыми, заставляли снимать зимние кафтаны, а с другой стороны, они были коварными, и люди начали болеть.

Ну, Яромир, несмотря на молодые годы, был воином опытным. У него в войске были лекари и травники. Тем более рассчитывал он, что уже скоро свежее войско придёт, а с теми, с кем всю зиму он здесь провоевал, назад они отправятся. Домой. А там и земля поможет вылечиться.

Да вот только зря Яромир ждал войско, не знал он того, что письма его прежде, чем к матери попасть, к боярину Остромиру попадают, а у Остромира на княжий трон свои виды были.

Глава 29

Инга

А я письмо от мужа получила, интересное, но как оказалось, он меня не игнорировал, а просто письмо моё очень долго до него добиралось. Посчитала, и получилось, что моё письмо до него почти два месяца везли.

Вызвала Будая, и спросила — в чём дело?

— Да разное бывает, матушка-княгиня, мог гонец заболеть. Мог сразу не отыскать князя, он же на одном месте не стоит, по границе перемещается.

А потом Будай задумался, даже бороду почесал, да и сказал то, о чём я сразу подумала:

— А может и приказ от кого получил, чтобы не торопился.

И сразу же вслед за этой фразой у меня внутри будто острая ледышка появилась, так бывает, когда кусок яблока плохо разжуёшь, и глотаешь, а он не проходит сразу по пищеводу, и боль такая тупая, неприятная появляется, и хочется быстрее от неё освободиться.

Будай что-то почувствовал, и сказал:

— Ты, княженка, в голову не бери, а я поищу, и займусь этим.

Я вздохнула, не знаю почему, но Будаю я верила, и он, как-то постепенно взял на себя обязанности внутренней безопасности. Ругенвальд с хирдманами, он больше меня лично охранял, да по границам и в поселениях дружинами командовал, а вот Будай, стал тем, кто глубже влезал, поскольку для него все были словно открытая книга. Слишком давно он князю служил.

— Что ещё князюшка наш пишет? — поинтересовался Будай.

— Он написал, что первым делом не в Вышгород поедет, а сюда, — сообщила я Будаю, и даже сама в своем голосе услышала, как будто обиду, и Будай расслышал, потому и сказал:

— Так это же хорошо, княженка!

Только вот хитро прищурился и добавил:

— Только вот к приезду князя подготовиться надо.

«А то мы тут не готовимся...» — подумала я, вот теперь точно с обидой, потому как каждый день, по нескольку часов уходило у меня на то, чтобы убедиться, что всё работает, как поставлено.

Это для проекта нормальный режим. Главное всё организовать и на начальном этапе все слабые места выровнять. Ключевые точки определить, а дальше само должно работать

Крепость внутри почти отделали, сейчас снег сойдёт, и снаружи ремонтировать начнём. Тиуны складно работают, подати хорошо собирают, а дружина им помогает.

Поначалу я и не думала, что возникнет такая проблема, но, как пост на дороге поставили, так и начались конфликты с купцами. Те, кто всегда ездил и пошлину не платил, особенно сильно «расстраивались». Вот и пришлось туда охрану вооружённую ставить, поначалу даже большую, чтобы ни у кого мысли не возникало поспорить со сборщиками подати.

Полагаю, что и на воде такое возможно, как лёд сойдёт, откроется вода и поплывут купцы, а ведь многие привыкли, что пошлины платить не надо. Вот действительно становится понятна радость Ругенвальда, что батюшка мне своих хирдманов прислал.

И вроде бы всё с Будаем обсудили, а только напоследок он мне ещё один вопрос задал:

— А как князюшка обратно собирается, слышал я, что набеги печенегов там не прекращаются.

— Так он в Вышгороде войско свежее запросил, — ответила я, — у Ольгерды.

Будай замолчал, и через пару секунд сказал:

— Княженка Инга, позволь отправить человека в Вышгород, узнаю я по поводу войска.

Я не возражала, пусть, может ещё и новости какие привезёт.

А у меня день был расписан по минутам

Мы с мастером каменных бус Петрасом всё-таки добились стабильного процесса в изготовлении изделий из стекла. Бусы выпускались у нас почти ровными бусинками, разноцветные. И решила я, что раз уже скоро навигация откроется, купцы начнут съезжаться, надобно и бисер сделать, теперь то уже не так сложно будет.

Но изготовление бисера, процесс тонкий, ещё больше ловкости требует, и, хотя Петрас уже поднаторел в изготовлении бус, и учеников обучил, надо было снова пробную партию сделать, и быть готовым к тому, что не сразу получится.

Вызвала к себе мастера, чтобы без свидетелей переговорить, в мастерской-то его всегда много людей было, зачем заранее о таком всем знать?

— Хорошо ли у тебя дела идут, Петрас? — спросила я.

Ну, в общем-то, что спрашивать, если он сильно меня не обманывал, то звонкая монета у Петруса регулярно появлялась.

— Благодаря вам, высокородная княгиня, — сказал он. —Расширился, учеников взял.

— Не скучно ли тебе, Петрас? — спросила я.

И вот чем мне этот ремесленник понравился, наверное, потому у нас с ним дело и спорилось, другой бы на его месте сказал бы «не скучно, работаю». А у этого в глазах огонёчек-то загорелся. понял он, что не просто так я спрашиваю.

— Есть у меня идея, — сказала я ему.

Выражение лица мастера, который уже не только каменные бусы делал, стало заинтересованным. И всем своим видом Петрас изобразил, что он слушает меня очень внимательно.

— Мы с тобой, Петрас, бусы делаем, и это красиво. Но вот, чтоб подушечку вышить, ещё мельче бусинка должна быть.

Глаза у Петраса стали круглые, а лицо удивлённо вытянулось.

— Помилуй, княгинюшка, куда ж мельче-то?! — спросил он.

А я пальчиками показала:

— Вот такая вот бусинка должна быть.

— Как же её делать-то? — удивлённо ахнул мастер.

— Так и делать, как ты бусы делаешь, только прутик потоньше нужен да тянуть тоньше надобно. Вот и выходит, что пруток железный надо делать совсем тонким, для этого, Петрас, тебе снова надо к Бецалелю-ювелиру идти, — сказала я. —И с помощью этого прутика, как и бусинки, вытягиваешь стекло в тонкую нитку, вот только не просто вытягиваешь, а мотаешь её на этот пруток. И после нужно этот пруток вместе с витками нагреть, чтобы витки между собой сплавились, и положить остывать.

— Да как же... Они же так и не снимутся потом целиком!

— А вот и нет, — улыбнулась я, — пруток остынет и станет меньше, и эти витки, сплавленные отдельными бисеринками, с него и снимутся.

— Княгиня-матушка, боюсь не справлюсь.

—Справишься, Петрас, если бы я думала, что не справишься, — не позвала бы, — сказала я ему. — Сам к ювелиру зайдёшь или мне позвать?

— Сам зайду. Не отвлекайся, матушка-княгиня— ответил мне мастер, но я решила Бецалеля всё равно к себе позвать, чтобы внимание первостепенное моему заказу уделил. А то хитрый ювелир пока свою выгоду не разглядит, руки из карманов не вытащит.

— Ну смотри, если какие будут вопросы, скажи мне.

Потом пригласила я Бецалеля и ему внушение сделала, чтобы не чинил никаких временных препятствий, цену сильно не загибал, когда Петрас к нему придёт с моим заказом.

А у самой уже следующее дело в голове крутилось. И хотела я до начала ярмарочного периода успеть, и так меня это дело заводило, что я прямо себя фальшивомонетчиком, получившим лицензию от центрального банка, почувствовала.

Решилась я деньгу чеканить, а то, что это, так и будем восточными дирхамами или ромейскими динариями рассчитываться?

Глава 30

Бецалель, как я и предполагала, родственников натащил в Приладожье целую улицу. И один из них чеканкой занимался, а я решилась посягнуть на святое, и сделать денежную реформу.

В Вышгороде не было своих денег, да и вообще в Северном княжестве пользовались либо дирхамами, либо динариями. Я понимала, что Яромиру, возможно, с его расписанием, ежедневных походов и набегов, недосуг было до этого догадаться. Но вот почему Ольгерда об этом не задумалась? Неужто её устраивало то, что расчёты ведутся не её золотом? Получалось, что своих денег у княжества нет, а значит, экономически оно не самостоятельно.

Но это у них своего бухгалтера не было.

И я пригласила чеканщика.

Конечно, по-хорошему с князем бы надо было посоветоваться. Но если до князя два месяца письма идут, и неизвестно, сколько ещё от него ответ идти будет, то я состарюсь, пока дождусь ответа. И я решила на свой страх и риск ввести денежную единицу. Благо понимание у меня было, как это всё должно выглядеть.

И чеканщику я так и сказала:

— Деньги свои хочу.

Сказала фразу, и посмотрела на мужчину.

Он не был особо похож на Бецалеля, тот был высокий, а этот небольшого роста, но, конечно, такой же чернявый, а вот глаза у него были светлые, да и помоложе немного был.

— А я уже и рисунки подготовила, — и я кивнула слуге, чтобы принёс заготовленные заранее бумаги, на которых я схематично нарисовала профиль князя в княжеской короне, он должен был быть на золотой монете. Я её так и назвала — золотой рубль.

На серебряной монете было задумано изображение воина.

А на медной монете изобразила я сокола. Много раз я здесь слышала упоминание о нём, и от охотников, и от любителей что-то рассказать. Тут и охотники с соколами ходили, да и в целом многие его рисовали на вывесках. Поэтому пусть приладожская копейка соколом будет.

— Высокородная княгиня, — сказал чеканщик, которого звали Зильбер, — ежели вы золотую монету будете делать, дозволь совет дать.

Я решила прислушаться. Вообще надо людей слушать и не перебивать. Иногда можно очень полезные вещи услышать, а вот, если только себя слушать, то ничего нового сам ты себе не расскажешь.

— Если монета будет золотая, — сказал Зильбер, — то людям надо, чтобы она так и называлась. Иначе путаться будут.

— И как предлагаешь? Так и назвать — «золотая»? — спросила я.

— Ну, зачем прям так. Можно назвать златник.

Златник... Подумала я. А ведь правда, мне кажется, что когда-то была такая монета! Я вспомнила свой поход в музей и лежащие там под стеклом, почерневшие от времени, отчеканенные монетки.

— Ну, тогда уж и серебряную монету надо переименовывать, — загорелась я идеей всё привести к одному стандарту. — И как тогда серебряную назовём?

— Сребреник.

Сребреник мне понравился меньше златника, но не прислушаться к мастеровому я не могла — он ювелир, ему виднее.

Но за копейку я встала насмерть.

— Благодарю тебя, мастер, за ценные советы, а вот только медная копейка так и будет называться — копейка. Пусть привыкают.

Ювелир поклонился.

— Как скажете, княгиня. Всё запомню.

Я ему отдала нарисованное на толстом папирусе творчество моё — что на какой монете надо изображать. И отпустила готовиться, чтобы он сделал образцы и показал мне.

Мастер прежде, чем уходить пару раз на месте пару раз поклонился, будто и уйти не мог, но и оставаться боялся, так и топтался посреди зала.

— Высокородная княгиня, — начал он издалека, — надо будет подумать, откуда золото брать и серебро, чтобы ваших монет напечатать. . Да ещё посчитать, сколько надобно сделать, чтобы не переусердствовать.

На первый вопрос у меня был ответ:

—Мы, мастер, возьмём сундук дирхамов, и ты сделаешь перековку.

Глаза у мастера ковки удивлённо расширились, чтобы потом в них загорелся огонёк понимания, и мужчина восхищённо прицокнул языком:

— Гениально, княженка!

А вот мне было немного страшно, и одновременно интересно. Кто бы мне рассказал, когда-то, что я буду свои деньги печатать!

Глава 31

Если завтракала я, то одна, то ходила в общий зал, но на обед, если успевала, всегда ходила к боярам, к тем, кто приезжал. И, зная это, многие именно в обеденное время приходили, Ужины пока только раз в седмицу общие устраивала. Дом посадника, хоть и был большой, но не настолько, чтобы весь мой расширившийся двор вместить. Ждала я когда крепость закончат ремонтировать, чтобы туда перебраться.

Возле входа в столовый зал замешкалась, Буян не отпускал, а ему со мной в общий зал отрок Иван не позволял заходить.

Когда я спросила — почему? Что же, он маленький будет в коридоре сидеть?

Иван сказал:

— Он пока маленький, княгиня, ему нельзя, чтобы он даже думать не мог о том, чтобы попрошайничать. А там вкусные запахи будут, и он не удержится, а там и ещё кто не удержится, а меделян должен только хозяина признавать, что тот ему скажет, то и будет он делать. Поэтому пусть Буян ваш чуть подрастёт, воспитается, и на обед ходить будет, как и у боярина его Гром.

Да, у боярина Вельяминова собака была взрослая и действительно не попрошайничала. За стол её, конечно, не сажали, но она с хозяином приходила, и, либо, чинно и спокойно у него за спиной лежала, никого к хозяину не подпуская, либо сидела там, куда хозяин её сажал.

Каждый раз, когда я смотрела на меделяна Вельяминова, я не могла себе представить, что из моего Буяна, милого толстопузого щеночка вырастет такая огромная страшенная собака.

И в этот раз, когда я пришла к обеду, все уже собрались, ждали только меня. И Гром вельяминовский сидел прямо возле входа в зал, строго на входящих посматривал.

Я смотрела на рассаживающихся за столы людей и понимала, что они-то пока ещё не знают, какое дело я затеяла. Вот только надо было мне это всё с умом так сделать, чтобы не вышло так, что я только для Приладожья это делаю, чтобы копейка моя с соколиком для всего Северного княжества пользу приносила.

Пока ждали еду, разговоры пошли, боярин Коста, который, кстати, уже выздоровел, а особенно быстро на поправку пошёл, когда семья приехала, я его всегда рядом сажала, попросил, чтобы после обеда остаться поговорить. Я кивнула, параллельно размышляя, стоит ли боярину про деньги рассказать.

Он всё же оказался надёжным партнёром. Теперь вот здесь в Приладожье свечное производство ставит. А я ему ещё посоветовала чуть подальше от города это сделать, во-первых, потому что мы не оставляли попыток сделать стеарин, и вонища, которая при этом образовывалась, не прибавляла нам популярности, а во-вторых — поближе к пасекам.

И теперь рядом с Альдейборгом выпускали свечки, и продолжали экспериментировать в надежде получить стеарин из жира. Но, к сожалению, нам так и не удалось сделать процесс дистилляции*. Видно, то ли у меня знаний не хватало, то ли какой-то этап в процессе был пока невозможен, из десяти попыток у нас одна получилась, когда жир, который мы использовали в качестве сырья, разделился на фракции и не испортился при этом.

(*Дистилляция (перегонка) — это процесс разделения жидких смесей на компоненты, основанный на разнице их температур кипения.)

Но, как и обычно в великих изобретениях, это всё получилось случайно. И повторить этот успех мы пока не могли. Зато мы сделали «хозяйственное» мыло, я когда увидела побочный продукт тоже случайным образом получившийся у нас при попытках выделить из жира стеарин, сразу поняла, что это «бинго», «страйк», «попадание в десятку».

В общем, когда до меня дошло, что мы получили, я радовалась, как ребёнок, заполучивший долгожданную игрушку, и даже немного напугала Косту, который видно решил, что «княженка умом тронулась»

Мыла в Северном княжестве, такого мыла, которое было бы привычно человеку из моего времени, конечно не было, как и мыловарен. Но с гигиеной всё было в порядке, только вот для мытья использовали заваренную в кипятке древесную золу, которую я для себя определила, как щёлок, который чуть добавляли в воду, делая её слегка мыльной на ощупь.

Но дело это было опасное, потому как можно было получить ожог.

Или вот Хельга где-то раздобыла корни мыльнянки, но они, как правило заканчивались к весне, и надо было ждать, схода снега и нового сезона, чтобы пополнить запасы.

Поэтому, когда я увидела затвердевшие коричневые куски, я сразу вспомнила советское детство и то, что лучшего средства для застирывания сложных пятен перед замачиванием не было. Ещё бабушка моя сильно такое мыло уважала.

Конечно, его ещё требовалось доработать, но это уже был почти готовый продукт.

В общем, первую пробную партию мыла боярин как раз должен был сделать вчера, и я так полагала, что именно об этом и пойдёт разговор, а, судя по довольному выражению лица Косты, всё получилось, как задумывали.

Сам процесс, к которому мы в результате пришли, выглядел таким образом. Жир мы очищали, и это мы в процессе попыток «изобрести дистилляцию» освоили почти в совершенстве, потом растапливали осторожно, чтобы не подгорел. Следующим этапом шло процеживание, для процеживания использовали тонкую чистую ткань, которую потом кипятили и воду снова процеживали, так что производство у нас было почти безотходным.

После уже в большом котле смешивали очищенный и растопленный жир с щелочным раствором. А уже потом начиналась варка, вот здесь основные риски у нас были, и пару раз получившаяся смесь подгорала, или вываривалась неоднородно, но после пары выпоротых задниц особо ленивых работников, процесс пошёл.

Здесь главным было поддерживать равномерность огня, под котлом, и постоянно помешивать, именно при таком подходе и происходила нужная нам реакция, которая и превращала жидкость в мыло*. Долгий процесс, иногда целый день надо было стоять возле котла.

(* здесь речь идёт о реакции омыления: жиры взаимодействуют со щёлочью и превращаются в мыло.)

А потом уже надо было следить, и когда смесь становилась густой, как жирная сметана, огонь убирали и оставляли котёл остывать, но ненадолго, чтобы мыло, не успело затвердеть, иначе потом придётся на куски ломать, а так, чтобы можно было слить, то, что находилось под ним. И потом уже саму густую смесь разлить по формам.

И к первой варке мы не очень хорошо подготовились, форм для мыла у нас не было, поэтому сделали большие и длинные «выпилы» из брусков дерева, и в них-то Коста и должен был залить получившееся мыло.

И я сама с нетерпением ждала доклада Косты, потому что мыло – это потрясающе, но теперь, имея технологию, мы снова могли подступиться к стеарину.

Из мыла с помощью любой пищевой кислоты можно выделить стеарин*. И я нетерпеливо вздохнула, грешным делом, подумав о том, чтобы сократить обед.

(*автор сама попробовала, просто, чтобы написать здесь сознанием дела: натёртое мыло, в принципе любое, но в хозяйственном меньше примесей, растворить в тёплой воде, потом добавить кислоту, я добавила лимонную и почти сразу же начали образовываться хлопья, это и есть стеарин, что с ним будет дальше, буду пробовать по мере того, как Инге понадобится технология)

Свечи для моего дома, на продажу или вот для храма, Коста делал из воска, стоили они дорого, поэтому в основной массе люди пока не знали, что такое есть. Многие с удивлением в храме свечи разглядывали, считая это чудом.

Настоятель местного храма уже пел молебны и в честь Коснятина, и в мою честь. Очень церковникам нравилось, что новые свечки не чадят. Но их можно было понять: одно дело — когда проповедь читаешь, а перед тобой чёрный дым глаза разъедает от жировой свечи. А другое дело — когда у тебя свеча горит, а дыма нет. Настроение совсем другое. Благостное.

Осмотрела я всех собравшихся, и не увидела только Феодосию Прокопьевну Морозову. А вот племянник её был. Спросила его:

— Что с тётушкой твоей? Почему нет её? Уж не захворала ли?

Выяснилось, что да, боярыня Морозова не очень хорошо себя почувствовала. На что Фёдор Иванович, племянник её, сказал:

— Женское недомогание у тётушки, не волнуйтесь княгиня, пройдёт. Не переживайте, завтра уже выйдет из светлицы.

И кивнула, дав знак начинать трапезу.

Глава 32

Но начать трапезу не удалось, в зал широкими шагами вошёл Ругенвальд, остановив слуг, уже кинувшихся разносить еду. Он, конечно, слегка припоздал, но ему, как главе моей личной дружины, дозволялось.

Оказалось, что прислали гонца от пункта пропуска на границе. Посольство шверийское доехало, и их там задержали, и спрашивают, что делать, какие пошлины брать, и куда расселять.

Ругенвальд уже всё решил, и с Павлом разобрался, который собрался с послов пошлины брать. И пытался досмотр карет учинить.

Здесь, конечно, ещё о дипломатической неприкосновенности ещё не слыхивали, но поскольку Гуннар предупредил, что посольство едет, то надо было только вверительные грамоты проверить и пропустить.

И по поводу расселения, оказалось, что Гуннар уже подобрал дом для посольства, и выехал к ним навстречу.

Новость была из разряда хороших, поэтому я боярам объявила:

— Новость у меня радостная, бояре. Посольство прибыло от батюшки моего, шверийского короля, Олафа Смелого.

Обратила внимание, что не все бояре обрадовались, у кого-то на лице вопрос появился.

Я ещё раз про себя расстроилась, головой покачала, всё же не прошли даром наветы от княгини Ольгерды. Долго ли мне это аукаться будет?

— Граница у нас совпадают со Шверией, — сказала я. — Поэтому нам надобно со Шверией в мире жить, и, надеюсь я, что послы везут договоры, которые станут подарком моему мужу. Но пока рано об этом говорить, я их ещё не видела. Завтра встречусь с послами, буду смотреть.

И кивнула, чтобы начали носить еду, уже и самой есть захотелось.

В доме все знали, что бояре, что сидят со мной за столом, мясо предпочитают. А вот княгиня чистое мясо не ест, княгине к мясу овощи подавай. Поэтому и блюдо мне отдельное носили.

Бояре всё никак понять не могли, как я репу пареную есть не брезгую. Ну, каждому же объяснять не будешь, что для того, чтобы организм нормально работал, нужно есть и репу, и морковь. Моркови здесь я пока не видела, очень сильно рассчитывала, когда весна начнётся, купцы поедут, посмотреть, и поспрашивать. А вот репа, да, была, и хранилась хорошо, на вкус была почти как картошка, скрещённая с морковью. И весьма неплохо дополняла местный белковый рацион.

Ну, не успел слуга с блюдом, на котором еда для меня была, войти в зал, как меделян боярина Вельяминова встал во весь рост, вытянулся.

А в холке он не меньше полутора метров был.

Слуга уже мимо него прошёл и дошёл практически до моего стола, когда собака с разбегу прыгнула на него, ударив мощными лапами по спине, и повалила.

Все ахнули.

Вельяминов вскочил, крикнул собаке, которая сидела рядом:

— Гром, цыть!

Но собака продолжала рычать, удерживая несчастного слугу прижатым к полу.

— Что-то не так, — сказал боярин Дмитрий Вельяминов.

Кто-то из женщин заголосил:

— Ой, да уже этих зверей сюда пускать надо заканчивать! Так они на всех скоро нападут, нас съедят!

Но боярин Вельяминов не стал обращать внимания. А я прикрикнула:

— Тихо! — и обратилась к Ругенвальду, — Ругенвальд, ну-ка, прикажи собрать то, что на блюде было. Да пусть осторожно собирают, рукой голой не касаются.

С пола собрали мясо и рассыпавшиеся овощи, и Вельяминов вместе с Ругенвальдом куда-то ушли.

Вскоре вернулись. Лицо Ругенвальда было каменным, а Дмитрий Вельяминов, как-то нарочито улыбался.

— Всё в порядке, —объявил он, — слугу в краже уличили, заперли пока.

И сел на своё место, как ни в чём ни бывало

А вот Ругенвальд подошёл ко мне и присел рядом:

— Как трапеза закончится, княгиня, поговорить надо.

Уже то, что Ругенвальд меня княгиней назвал отозвалось неприятным чувством пустоты в желудке, а во рту стало горько.

Ругенвальд мне тарелку с едой принёс.

И я сразу поняла, что что-то не то с едой было, но заставила себя поесть. Настроение за столом в трапезной и так подавленное было, все разговоры стихли, только слышно было, как жуют, да глотают, как будто бы сквозь силу. Я тоже вкуса еды не чувствовала.

После трапезы пошли мы в малую гостиную. Там мне боярин и Ругенвальд рассказали, что произошло.

— Мясо хорошее было. А вот в овощах отрава была, да не простая, а очень редкая, такую восточные купцы привозят, у них там змея в пустыне водится, так вот это от неё и делают. Не спасти было бы тебя, княгиня, — сказал Вельяминов.

— Как узнали? — спросила я, не подумавши.

Лучше бы не спрашивала.

— Дворовой собаке дали полизать, — сказал Вельяминов, — и минуты не прошло… сдохла.

— А на кухне что говорят?

— Всех сейчас заперли, будем допрашивать, — сказал Ругенвальд. — только мясника не нашли, пропал.

— Убежал? — спросила я.

— Может, и убежал, — ответил Ругенвальд мрачно. — А, может, найдём, как снег сойдёт, в городском рву.

Мне вдруг стало холодно. Кликнула Хельгу:

—Душегрейку принеси!

Принесла Хельга меховую жилетку, я накинула, а согреться не могу.

Что за жизнь? Утром я денежную реформу придумала, а в обед меня чуть было не отравили, прямо в доме.

Это значит, что в моём доме завелась крыса, и пока её не найдут, так и буду я в страшной опасности.

Глава 33

— Да, боярин, — сказала я Дмитрию Вельяминову. — Сегодня твой меделян награду заслужил.

— У него такая работа, — улыбнулся боярин. — я тебе, княженка, взрослого пса приведу, пока твой подрастёт, он тебя хранить будет, а малой от него учиться.

Но быстро я боярина не отпустила, мне было не очень понятно, как всё произошло., поэтому и спросила:

— А как собака определила, что там отрава?

— То мне неведомо, — сказал Вельяминов. — Такая порода, мы же их учим опасности от хозяина отводить, а уж как он их чует — это неизвестно.

«Мистика какая-то,» — подумала я. — но, главное, что действительно собака смогла учуять то, что никто бы не почувствовал, пока не попробовал. И я вспомнила свои ощущения, ведь есть же хотелось очень сильно, и я бы репку-то зажевала в первую очередь.

И на следующий же день привёл мне Дмитрий Вельяминов взрослого пса, Так я обзавелась ещё одним охранником, а Муська, ещё одним поводом забраться повыше. Потому как взрослого меделяна в спальню пускали, правда только для того, чтобы он прошёл и оценил, может ли княгиня безопасно входить или нет.

И как бы мы ни желали всем рассказывать, что княгиню отравить хотели, а то, что хотели отравить именно меня, у меня сомнений не было, потому что, кроме меня репу никто не ел, но люди всё равно всё узнали. И это было странно.

Я на следующий день все встречи отменила, двери в дом закрыли, Ругенвальд распорядился, никого не пускать. Посольство тоже предупредили, чтобы не переживали, что княгиня с послом обязательно встретится, но чуть позже.

И сначала я думала, никого не пускать, просто день передохнуть, а потом решила, что может и хорошо, что так вышло, может враг себя проявит?

И мы с Ругенвальдом договорились, что никого даже из ближних бояр не пускать, кроме Косты и Вельяминова, всем говорить, что княгине не можется. Будая я забыла предупредить, и он чуть Ругенвальду драку не устроил, когда тот его не пустил, но потом его потихоньку через задний двор провели, и я ему всё объяснила. Будай план одобрил, и подвизался Ругенвальду с допросами помочь.

И уже на следующий день пришли ко мне Ругенвальд с Будаем.

— Из бояр это кто-то, ваше высочество, — сказал Ругенвальд, снова «забыв» что я княгиня.

— Почему так думаешь, Ругенвальд? — не стала я придираться, просто спросила.

Но Ругенвальд вместо ответа открыл дверь, и, Будай завёл мужчину, похожего на купца с Востока.

Это и оказался купец. Как уж он добрался по зиме сюда, не знаю. Но был он в цветастом расшитом халате, сверху накинута тёплая шуба, видать, так подмёрз, что внутри помещения не снимал. Упитанный, а на черноволосой голове турецкая шапка, слегка скрученная узлом. Чёрные, словно маслины глаза, и густая чёрная борода.

Но поклонился почтительно.

— Рассказывай, — сказал ему Будай.

Купец рассказал, что яд такой изготавливают только в одном месте, в поселении змееловов. Каждый пузырёк стоит по десять тысяч дирхемов.

Это было очень много. Но дело было в том, что за год таких пузырьков не могли сделать больше четырёх-пяти. И всем поселением потом целый год жили на вырученные деньги.

И оказалось, что каждый из этих пузырьков наперечёт, и за последние пять лет два покинули пределы Восточного царства. Один уехал в Мазовию, а на второй был заказ из Вышгорода.

— А кто же заказал-то? На такую бешеную сумму? — удивилась я.

— Того не ведаю, — ответил купец. — Записей про это не осталось.

Я и без этого полагала, что это могла быть Ольгерда.

«Что же с ней не так?» — подумала я. — «Почему она так жаждет меня извести?»

Но Ольгерда не сама это сделала, подумала я. Кто-то здесь был её руками. И этот кто-то до сих пор рядом.

И решили мы, что мне ещё несколько дней из комнат своих не выходить. Это было сложно, потому что и дел много, и планов громадьё, и как ещё дела двигать, коли ты в каждом деле «двигатель».

Но и Будай, и Ругенвальд, и Коста с ними, сошлись в одном, надо потерпеть, чтобы найти того, кто отраву подсыпал.

И нашли, гонца поймали, причём будаевская дружина, и как это обычно бывает, всё произошло по воле случая.

Гонец Будая возвращался из Вышгорода, и ему навстречу Будай отряд послал. И надо же так случиться, что другой гонец ехал из Приладожья в Вышгород.

Ну, дружинники у Будая тренированные, они его остановили, приказали показать, что он там везёт, а он в отказ, говорит, самому боярину князю Остромиру Овчине везу.

А для дружинников Будая, это как раз, как знак сработало, они гонца упаковали и обратно в Альдейборг доставили, да заперли пока, а сумку Будаю передали.

— Вот, княженка, принёс, — Будай положил передо мной сумку. — Гонца допросили, послали его из дома бояр Морозовых, с наказом князю Остромиру лично в руки передать.

—Морозовы значит, — я думала о боярыне, но подозревать и знать, разные вещи.

А Будай, меж тем, открыл сумку:

— Смотри, княженка, при тебе вскрываю.

Я была благодарна Будаю за это. Сложно жить в ситуации, когда ты не можешь никому верить.

— Давай, Будай, позовём ещё Ругенвальда и Косту Коснятина, — попросила я.

Когда все собрались, я сказала:

— Не знаю точно, что там. Может быть, просто личная переписка, а может и отчёт о выполнении задания.

Письмо развернули, а там всего одна фраза:

«Дело исполнено, как условились, ждём отпевания».

— Это что же это? — посмотрела я на охрану свою и на боярина. — Это меня, что ли, похоронили?

Будай улыбнулся в густую бороду:

— Да откуда же нам знать-то?

Да вот только у меня есть ещё информация, и сдаётся мне, что это всё об одном. И дорожки все эти ведут к боярину Остромиру.

Голос у Будая был тревожный.

— Говори, — коротко попросила я, понимая, что Будай просто так воздух сотрясать не станет.

И Будай позвал своего гонца, который к нам из Вышгорода вернулся.

— Помнишь ли ты, княженка, что тебе в письме муж твой писал.

Я нахмурилась: «К чему это он?»

А вслух сказала:

— Помню, Будай, войско он хотел у Ольгерды запросить.

Будай кивнул гонцу, и тот рассказал, что никакого войска из Вышгорода не вышло и выходить не собирается.

— Как не вышло? — Удивилась я, и постаралась посчитать дни. По всему выходило, что уже должны были отправить.

— А вот так. Все, кто должен был идти, все по теремам сидят. И вроде как слыхом не слыхивали, что князь войско собирает.

Я снова удивилась.

— Так неужто Ольгерда письма не получила?

Даже хотелось злорадно сказать: вместо того чтобы стараться невестку свою убить, о безопасности сына позаботилась бы!

Но тут Будай сказал:

— Это если она письмо-то получила, княженка, может, мы с тобой не на того думаем.

Я внимательно посмотрела на него.

— Да и письмо от боярыни Морозовой было отправлено не Ольгерде, а Остромиру, — добавил Ругенвальд.

— А ему-то это зачем? — спросила, а сама уже знала, что мне ответят.

— Понятно, зачем, — усмехнулся Коста. — Князем хочет стать.

И тут до меня дошло, что Остромир не хочет, чтобы молодой князь с границы вернулся. А ещё решил подстраховаться, и риски в лице супруги его убрать, вдруг она тяжёлая.

— Хитро, — я покачала головой. — Но, что делать-то будем?

—Надо бы к Ольгерде ехать, — предложил Будай, — она сына точно в беде не бросит.

— Так пока мы будем ездить пройдёт больше недели, а может, и больше. Распутица же! — я вдруг подумала, что надо бы уже самой на что-то решиться.

Взглянула на Ругенвальда, потом на Будая.

— А что, военачальники, сами-то войско не соберём? Князю на помощь?

— Почему не соберём, — сказал Будай, и глаза у него вдруг по-молодому загорелись— Соберём.

— Так и у меня теперь два хирда, — выпрямился Ругенвальд.

— Ну так чего мы сидим? Собирайте войско! И ты, Будай, его к князю и поведёшь.

—А мы пока с боярыней Морозовой разберёмся, — я вздохнула, — пригласим её завтра с утра ко мне… проститься.

Глава 34

Утром пришла ко мне боярыня Морозова, поэтому пришлось мне из кровати не вылезать.

Боярыня руками замахала, причитая:

— Прости меня, княгиня, что меня не было рядом, когда на тебя покушались! Прихворала я так, что встать не могла!

Я же, глядя на эту искренность, поражалась, вот же у некоторых совести нет, а всё компенсируется актёрскими способностями. Не получи я сведений, что именно из её дома отправляли гонца, я бы ей поверила.

Хельга на меня белую пудру наложила. Я, правда, не знала, из чего она сделана, но подумала, что если ненадолго, то отравиться не успею. Поэтому лицо у меня было бледное, и вид я из себя изображала умирающий.

Порадовалась я, что защитник мой, меделян взрослый, оставленный мне боярином Вельяминовым, по имени Буря, охранял «умирающую» княгиню. Пёс сидел прямо рядом с кроватью и внимательно отслеживал передвижения боярыни. А боярыня каждый раз меня пыталась за ручку схватить, а пёсик-то на неё порыкивал, не подпуская ко мне.

Наконец, когда поток слов от боярыни закончился, решила я тоже своё слово молвить, и свои актёрские способности показать:

— Плохо мне, боярыня, что же делать-то? До возвращения мужа вряд ли дотяну. Так что зря ты приехала сюда, в Приладожье. Видать, ничего у меня не получится...

И заметила я, как блеснули глаза боярыни.

— Ну, ты мне вот что скажи, — спросила я её. — Правда ли, что княгиня Ольгерда меня извести решила? Что погибаю я из-за того, что она так пожелала?

И глаза-то я так прикрыла, рассчитывая на то, что Буря меня защитит.

И даже сразу не поняла, что произошло.

Сначала тихо стало, а потом будто прорвало боярыню... Голос у неё стал изменившийся, из подобострастного превратился в злобное шипение. Ну чисто змея!

— Туда тебе и дорога, девка иноземная! Не бывать тому, чтобы князь наш на иноземке женился! Чтобы правили Северным княжеством дети от иноземной жены!

Я глаза приоткрыла, а она стоит, лицо злое, на ведьму из сказок похожа, нервы у меня не выдержали, потому что ну сколько можно -то.

— Взять её! — крикнула я, отдавая команду своему охраннику.

Доля секунды, и вот боярыня уже лежит на полу, прижатая мощными лапами.

А я встала. Кликнула Хельгу, которая подбежала ко мне с тёплой водой. Платочек туда окунула, белую пудру с лица вытерла.

— Что, боярыня, не ожидала? — сказала я, глядя на неё сверху вниз. — Я тоже играть в эти игры умею. Зря вы так с Ольгердой. Я, конечно, клин между матерью и сыном вбивать не стану, но просто так ей это не спущу. И да, — решила я добавить, просто из вредности, —мои дети будут править Северным княжеством!

И выдохнула, а Буря мне под руку встал, голову лобастую подставил, мохнатый, тёплый, словно говоря: «Держись, хозяйка, со мной не пропадёшь!»

— Хельга, позови охрану. В темницу боярыню, и остальных Морозовых пусть допросят.

Велеть арестовать и допросить — это, наверное, было самым тяжёлым.

Не верилось мне, что боярин Фёдор Морозов, племянник этой «дворцовой» боярыни, знал о том, что она делает. Но, к сожалению, исключать и другие варианты было нельзя. Ну да допросят, в этом времени слабой быть нельзя. Иначе очень быстро закончится мой прекрасный второй шанс, а мне уже понравилось. Я уже обратно не хочу.

К моей радости, боярин Фёдор Морозов оказался не причастен к заговору. За тётку, конечно, переживал, и даже пришёл просить.

— А скажи мне, боярин, — спросила я его, — если бы твою жену отравили, что бы ты сделал?

Боярин замолчал, и голову опустил.

— Ну? — сказала я громче, и даже голос мой сорвался, потому что каждый раз, когда я вспоминала, как близко прошла мимо меня смерть, всё моё человеколюбие испарялось.

— Говори! — злилась на боярина, понятно, что за родню переживает, да только та родня на смертную казнь наговорила.

И боярин сказал, голос его был тих и страшен:

— Огнём бы выжег, разорвал бы, и рвал бы, пока не осталось ни куска.

И схлынула моя злость, потому что не услышал я ни слова неправды, от души борин сказал.

— Ну вот, — выдохнула я, —и благодарен будь, боярин, что тётка твоя пока в темнице сидит, моего князя дожидается. А то, что вам всем Морозовым заново придётся моё доверие заслужит, за то уже тётку свою благодари.

— Я не отступлю, княгиня Инга! Верой и правдой служить буду! Докажу, что честь для нашего рода не пустой звук!

— Ступай, боярин Фёдор, и не серчай за то, что злюсь, мне надо тоже в себя прийти.

Все эти заговоры сильно меня из колеи выбивали.

Хорошо, что Ругенвальд остался при мне. Будая-то я князю на выручку отправила, а Ругенвальд ему свой хирд под командование отдал.

И по моим расчётам, войско, что мы собрали, было по размеру сопоставимо с тем, что сейчас у князя. А ещё оно было сборным, часть войска состояла из старой дружины Будая, из альдейборгской дружины.

Узнав про альдейборгскую дружину, я удивилась, но Ругенвальд сказал, что при желании и больше набрать можно. Да и так из местных несколько десятков набрали.

Да и хирд, который со мной прибыл, почти целиком в войско вошёл. Его хирдманы уже и язык знали, и князя видели, и князю спокойнее будет. А новый хирд, отцом присланный, с Ругенвальдом посовещавшись я решила всё же оставить при себе.

Князь Яромир

Князь сегодня прошёл по лагерю, картина была удручающая, каждый день поминальные костры жгли.

«Это ж печенеги скоро прознают, что княжьи войска ослабли, да вырежут всех» — мысли князя были тревожные, уже двух гонцов отправил, а всё без толку. Из Вышгорода никаких известий не приходило.

Князь посчитал дни, и подумал, что уже пора бы. Даже если долго войско собирали, то оно уже на подходе должно быть, а высланные вперёд разведчики, который день возвращались ни с чем. Князь успокаивал себя, что весна, погода плохая, дороги развезло ... распутица.

И Яромир решил, что можно ещё несколько дней подождать. И, если войско не придёт, то он будет отступать. Людей сейчас сохранить важнее, чем территории.

И нехорошее предчувствие князя накрыло, что там происходит у них? Не случилось бы беды, с матушкой или с супругой. Думать об этом, находясь далеко, было тяжело, и князь это предчувствие от себя прогнал.

Вышгород. Терем Ольгерды

— Есть ли новости какие у нас, Остромир?

— О каких новостях спрашивает княгиня моя?

—Сам знаешь.

Князь по тону женщины почувствовал, что Ольгерда злится, и поспешил ответить: — Новостей пока нет, но дня на день ждём, — сказал Остромир, — Феодосия писала, что приняли её хорошо, и вхожа она везде.

Ольгерда вздохнула, и на душе томление разлилось: «Скорее бы».

А вслух спросила:

— А что-то, давно сын мой, князь Яромир, ничего не писал, не могли мы гонца пропустить? Как у него там дела? Скоро ли возвращаться собирается?

— Не было писем, княгиня, — поспешил ответить Остромир, и тут же добавил, как будто бы это он был виноват, и оттого оправдывается, что писем нет, — весна, дороги сейчас развезло, везде распутица. Даже если князь гонца послал, так, может, он в пути, где задержался.

Ольгерда кивнула.

— Да, может, и хорошо, что князь пока не возвращается. Нам бы дело с иноземкой решить, а там, глядишь, вернётся, и, как ты правильно говоришь, — весна. И невест помимо Любавы надо бы ещё подобрать, показалось мне, что не зацепила она князя.

Остромир нахмурился:

— Такого уговора не было.

— Ну ты сразу-то не злись, — сказала Ольгерда, увидев, как у Остромира выражение лица поменялось. — Нам же главное, чтобы князь наш счастлив был.

— Да, Олюшка, — кивнул Остромир. — Это сейчас самое главное.

А сам подумал о том, что гонцов надо бы потихоньку придушить. Не дай бог известно станет, что уже два гонца прибыло от князя Яромира, и оба у него в тёмной сидят.

Он бы и Феодосию Морозову придушил, да как туда дотянуться? О таком надо было сразу думать, да Ольгерда поспешила и боярыню в Приладожье без ведома Остромира отправила.

Глава 35

А весна в Приладожье теснила зиму каждый день, и на удивление было очень солнечно. Будто бы весна очень торопилась, чтобы поскорее растаял снег и льды, и ей было бы удобно бегать босыми ногами по проснувшейся земле.

И вскоре лёд на реке затрещал, вздыбился, да рассыпался льдинами с неровными краями. Да и на озере сквозь лёд стала просвечивать чёрная вода. Правда, люди сказали, что летом она синяя, и я очень надеялась до лета этого дожить и сама это увидеть.

Зильбер начеканил мне пять сундуков новых денег. И когда эти сундуки мне в малую сокровищницу принесли, я вдруг поняла, что министра финансов у меня нет, и придётся пока самой всё рассчитывать. И размер денежной базы, чтобы деньга вес имела и не считалась простой безделушкой, и ценность относительно какой «валюты» мерить.

Собрала самых ближних бояр, посадника Павла тоже позвала. Он хотя и отличался хитростью, но в некоторых, а особенно денежных делах хорошо соображал, сказывался опыт. Ещё пригласила глав купеческих и мастеровых гильдий. И объявила следующее:

— Как лёд сойдёт, начнётся ярмарка, и я открою несколько контор в городе по обмену денег, потому что с этого дня все расчёты, в Приладожье, а затем и в Северном княжестве, будут делаться не в дирхемах и не в динариях, а в наших местных деньгах.

Если бояре в силу какой-то странной веры в меня просто кивали, то на лицах глав гильдий я увидела большие сомнения.

Пожилой глава купеческой гильдии встал, поклонился:

— Княгиня, могу ли я вопрос задать? В дирхемах, в динариях нам понятно, что сколько стоит. А как эту новую деньгу менять будешь?

Ну, на этот вопрос у меня ответы были.

— Менять буду пока один к одному к дирхемам, — сказала я. — По динариям — один к двум. Но жду, что вы меня должны поддержать, чтобы ничего нельзя было купить, не заплатив нашей деньгой.

Я кивнула Зильберу, который стоял здесь же, чтобы распахнул сундучки, пусть посмотрят, а я погляжу на их реакцию на те деньги, которые я сделала.

— Это златник, золотая монета, — вытащила я три монетки и передала посаднку, чтобы он передал остальным, и монетки пошли передаваться из рук в руки.

— Именно она меняться один к одному к золотому дирхему. И учтите, тем, кто сейчас побоится, сразу скажу — это сейчас такой курс обмена, на будущий год за наш златник в два раза больше давать будут!

Я, конечно, преувеличивала насчёт того, что на будущий год будут больше давать. Потому как это было возможно, только если я все свои планы воплощу и сама смогу дожить. Ну а если не так, то кто там уже вспомнит, что княгиня говорила?

— Кто уже хочет поменять дирхемы на златники — может это сделать через казначея.

И поскольку никого другого в зале не было, должность казначея с моей лёгкой руки была присвоена боярину Коснятину. Как только имя назвала, сразу увидела и недовольство на лицах остальных, а только Косте я доверяла, он и пытки прошёл, и меня не предал.

Посаднику было дано указание подготовить людей, кто в обменных конторах будет обмен делать. А купцам и боярам строго-настрого было приказано, чтобы торговля на ярмарках шла только за местные деньги.

Когда все разошлись, Коснятин остался.

—Княгиня Инга! Большое дело ты затеяла! Рисковое!

— Что думаешь Коста? Прямо говори, не бойся, не обижусь, — спросила я, прежде всего подумав о том, что основной риск в том, что князь Яромир может не согласиться.

Но оказалось, риск состоял совсем в другом.

— Вот, допустим, въехали в город купцы, поменяли дирхемы на наши деньги. А потом они куда с ними поедут?

Вопрос был верный, но у меня на него такой был ответ:

— А много денег они отсюда увозили раньше? Или в основном кость, камень, шкуры, золото везли?

Коснятин потупился.

— Да, правда твоя, княгиня.

— Так и сейчас много денег не повезут, — я тоже об этом думала, о том, что шкуры в основном у вепсов и ижор брали, у местных. А вепсам и ижорам деньги ни к чему, много ли чего в лесу на них купишь?

— Так скажи мне, Коснятин, зачем вепсы и ижоры в город приходят?

— Так купить или обменять то, чего они сами не делают.

— Поэтому, Коснятин, риск я понимаю есть. Но если мы будем друг другу объяснять, почему это нельзя сделать, то мы ничего не сделаем. А ещё, теперь у нас есть что предложить купцам теперь, помимо шкур и золота. Свечи твои, например. Ты же готовишься к ярмарке?

— Готовлюсь, княгиня, — закивал головой Коста, — все закрома забиты свечами.

— Ну вот, и другие готовятся, Бецалель, например, научился жидкий янтарь делать. А у мастера Петраса, так же как у тебя, закрома забиты, только бусами и бисером.

Яромир

Ещё два дня прошло, прежде чем князь Яромир понял, не видать ему подмоги.

А сегодня с утра разведчики доложили, что печенегов видели. А уж если те прознают, что от войска князя одно название осталось... то лежать им всем в чистом поле.

Яромир знал, что его дружина будет стоять до последнего. но он не хотел терять людей.

И отдал приказ отходить.

Как они дойдут до Вышгорода, он даже не загадывал, слишком много было больных. Знахари, которых с собой взяли, двое не справлялись.

Тяжёлые мысли князя одолевали и даже подумал он, что может и неплохо в последнем бою полечь, по крайней мере умереть с оружием в руках.

Как вдруг кто-то крикнул:

— Берегись! Враг впереди!

Князь вздрогнул и в груди его холод острым ледяным ножом полоснул. Что-то он перед отъездом расслабился, разведчиков не выслал. Сейчас двое вызвались, поехали вперёд.

Через некоторое время один из них вернулся обратно. Князь глядел на скачущего воина и понимал, что всё, вот оно, видно, что сам Бог против того, чтобы он отступал. Видать, здесь они все и полягут. Налетят печенеги, как саранча... И князь уже набрал полные лёгкие воздуха, чтобы отдать приказ к оружию.

Но, чем ближе подъезжал разведчик, тем яснее становилось заметно, что на лице у него улыбка, и князю показалось, что всё не так уж плохо, ведь неспроста, морда у воина была довольная.

А подъехав, подбежал к князю и радостно доложил:

— Войско идёт, княже! Подмога!

Выдохнул Яромир: «Не подвела матушка. Собрала-таки войско, да отправила».

И когда уж пыль рассеялась на дороге, то увидел он, что войско идёт большое. То, что надо!

А радости его не было предела, когда увидел он Будая во главе дружины, а потом… удивился князь…

Вслед за Будаем, огромные, беловолосые, с топорами да пиками, шли хирдманы.

Князь вопросительно посмотрел на Будая, который уже подошёл и, улыбаясь в бороду ждал, когда князь обниматься дозволит.

— Что, князь, — улыбнулся кормилец, — не ожидал?

— Нет, не ожидал, — ответил Яромир. — Откуда шверийские хирдманы в моём войске?

— Жена твоя войско собрала, да на подмогу мужу отправила.

— Жена?! — перед лицом князя встала тонкая фигурка, и синие глаза, —разве вы не из Вышгорода идёте?

— Нет, княже, из Вышгорода никто и не собирался войско тебе отправлять, — сказал Будай.

— Как же так? — удивился Яромир. — Я же матушке два раза писал!

— Есть у меня подозрение, княже, что до матушки твоей письма не доходили, уж больно Остромир последнее время стал часто на княжеский трон заглядываться. А матушка твоя, слишком уж ему верит.

Яромир покачал головой. У него и самого эти мысли не раз возникали. И сейчас слова Будая легли на благодатную почву.

— А жена-то как прознала?

— Ты же ей писал, что просил матушку войско отправить, она со мной поделилась, — сказал Будай. — И когда я узнал, что войско тебе не отправили, тоже ей рассказал, и княгиня твоя сказала, что сама мужу войско отправит.

— Так и сказала? — удивился князь.

— Так и сказала.

А уже вечером, когда сидел князь вместе с Будаем возле костра, то задал вопрос, который сразу ему в голову не пришёл, а вот сейчас вышел.

— А ты-то, Будай, почему не в Вышгороде, а в Приладожье?

— Душно стало в Вышгороде, княже, а у твоей жены работа кипит. Вот вроде времени много не прошло, а она уже столько сделала! И ты знаешь, бояре потянулись к ней туда. А сейчас лёд уйдёт, и торговлишка начнётся. Я тебе даже всего не расскажу, вот только теперь я точно уверен, что выбор супруги мы с тобой правильно сделали, хозяйка она хорошая.

Яромир после того, как они распределили всех по палаткам, а старому войску был отдан приказ готовится к возращению, после разговора с Будаем долго не мог уснуть.

Сидел. Жену вспоминал.

И вот не вязалось у него, никак не вязалось! — что иноземная княжна столько всего сделает. Даже монету хотела чеканить!

И князь вдруг подумал, что свои деньги — это хорошо. Вот только контроль нужен.

Рассказал Будай князю и про попытку отравления.

Яромир зубами скрипел, злился.

— Неужто Остромир? — спросил в конце.

Будай вздохнул.

Обсуждали они с Ингой такую ситуацию. И княгиня ему сказала: «Если ты князю расскажешь, то он непременно спросит, кто стоял за заговором, но на мать не говори, даже если это правда».

И вот сейчас Будай на вопрос князя — Остромир ли за этим стоит? — сказал только, что княгиня арестовала боярыню Морозову, но без князя не решилась её ни допрашивать, ни куда-либо отправлять.

И вот на этом моменте князю слегка полегчало. Значит, всё же не всё знает и всё умеет его супруга. Для чего-то ей ещё и князь может понадобиться.

А люди — как будто с приходом подкрепления даже воспряли. И болезнь сошла на нет за несколько дней, и можно было отправляться домой. Но князь отправился домой не так, как хотел раньше. Сначала не в Приладожье путь лежал, а всё-таки в Вышгород — надо было разобраться с врагами.

Ведь самые сложные враги — это те, кто свои. На поле боя всё понятно, вот ты, вот враг. А если твой враг в твоём доме, как тогда? Здесь простых решений нет, и каждый решает для себя сам.

Глава 36

Настроение у Ольгерды было меланхоличное. Почему-то именно весной ей всегда не хватало чего-то для настроения.

И боярыни своими рассказами не радовали. И бояре толком ничего сказать не могли.

Со дня на день Ольгерда ждала новостей из Приладожья. Но, как назло, установилась какая-то странная тишина, никаких новостей не было, словно исчезло Приладожье и ничего там не происходило.

А ведь уже две недели почти прошло с того дня, как пришло последнее письмо от боярыни Морозовой, в котором она подробно писала, что будет делать, чтобы уж наверняка...

За письмо это Остромир Ольгерду отругал, и в печку бросил, и не отходил пока не сгорело.

— Запрети, Олюшка, своим боярыням такое писать! Право слово, глупость какая!

Посмотрела Ольгерда на боярина:

— Хорошо, Остромир, но она же не со зла, она от старания.

— Ну вот так и попадаются. Помни, тебе никак нельзя быть к этому причастной, потому как сын твой не простит.

И вот сегодня сидела она у окна. И вдруг увидела, как привычная суета на территории терема изменилась. Стали выскакивать стражники, на ходу поправляя шлемы.

«Нападение?» — подумала Ольгерда, и самой стало смешно, ну кто бы напасть мог на Вышгород.

Привстала, чтобы видеть получше, и чуть было сердце не остановилось, когда увидела, как в ворота заезжает на верном коне… сын.

А потом ещё раз взглянула — что-то не то было. Сын вроде жив-здоров, но за сыном во двор входила дружина, и вот что странно, ведь в терем пускали не всех, а только самых близких, ближний круг княжеской дружины, но даже они, как заметила княгиня, выглядели весьма потрёпанно и устало.

Заметалась княгиня Ольгерда, закружилась. Что делать? Бежать сына встречать? И вдруг боязно стало, сын-то вопросы начнёт задавать, и про жену спросит. А эта иноземная девка, уехала, и решила Ольгерда всё рассказать сыну, и про то, что доказательства нашли переписки, и про то, что ночью княгиня Инга бежала, подтвердив тем самым свою вину.

Остановилась княгиня посреди комнаты, задумалась: «Может лучше пусть князь сюда придёт, а она здесь, пригорюнившись сидит?»

А потом вдруг подумала, что перехватит кто по дороге сюда князя, и по-другому всё расскажут, уже ведь доносили Ольгерде, что люди говорят, что это она сила невестку

И княгиня всё-таки определилась, что ей надо делать. Крикнула, чтобы ей подали шубу, уж вроде весна, а без шубы пока никуда, земля больно холодная, и вышла во двор.

По старой привычке Ольгерда встала на теремной лестнице, ожидая, когда сын её увидит и подойдёт поздороваться.

Сын повернулся, взглянул на лестницу, на мать, и вроде увидел её, но что-то было не так.

Не было привычной радости, озаряющей лицо сына каждый раз, когда он возвращался. Обычно подходил к ней, брал за руки, что-то говорил...

Сейчас же лицо сына было холодным. Он стоял и смотрел на неё, явно не собираясь подходить.

«Что случилось?» — подумала Ольгерда.

И вдруг поняла, что уже не только сын на неё смотрит, но и остальные начали останавливаться и смотреть, что будет.

Ольгерда никогда не была посмешищем. И сейчас не станет.

Выпрямилась, хотя уж куда больше, и сошла с лестницы, медленно с достоинством подошла к сыну.

— Здравствуй, сын.

Но кроме вежливого холодного:

— Здрава будь, госпожа княгиня, — она ничего не услышала.

«Госпожа княгиня»? Не «матушка»?

— Сын мой, — сказала она, глядя ему в лицо и отмечая потемневшую, обветренную кожу, тёмные круги под глазами от недосыпа и усталости. — Что произошло?

— Что произошло? Я расскажу вам, госпожа княгиня, что произошло, — сказал Яромир и повёл мать в терем.

Бояр, вдруг сунувшихся вместе с ними в зал, Яромир не пустил. Так зыркнул на них, что остановились бояре, а Яромир ещё и охрану у дверей поставил.

— Никого не пускать.

А охранник возьми и спроси:

— А если боярин Остромир придёт?

Глаза у Яромира сверкнули нехорошим огнём.

— Никого, я сказал.

Поняла тогда Ольгерда, что что-то страшное произошло.

И рассказал Яромир матери, что отправлял ей письма с просьбой о помощи. Два раза отправлял, но она не ответила.

— Как объяснишь мне это, госпожа княгиня?

— Не получала я.. — пролепетала княгиня и сама поняла, как жалко это звучит.

— Выходит, ты в собственном тереме не властна более? А про город-то я вообще молчу. Не знаешь, кто в город въезжает? И где мои гонцы?

Ольгерда молчала. А что ей было ответить? Прав был Яромир.

И ей бы хотелось обвинить иноземную жену Яромира, да вот беда, в этом-то точно княгиня Инга не виновата.

Но, как оказалось, это ещё не всё.

— И второй вопрос тебе, княгиня. Где моя жена?

У Ольгерды была заготовлена целая речь, с примерами, и красочными рассказами. И она уж было собралась её начать...

Да вдруг поняла, что именно сейчас нельзя этого делать, потому что не поверит князь ни одному её слову.

И вместо того, чтобы на княгиню Ингу напраслину возводить, Ольгерда просто сказала:

— В Приладожье твоя супруга, приданое своё поехала проверять.

И поскольку это совпадало с тем, что Яромир знал от Будая и из писем жены, то он не стал дальше расспрашивать.

Благодарен был жене, что она не писала о том, почему не получилось договориться с матерью. Да и оценил, что мать не стала на жену наговаривать. Умная всё таки, как почувствовала, что он не поверит.

— Вели баню приготовить да ужин подать. Мне отдохнуть надо. Уеду завтра.

— Куда же ты, сынок? Только приехал!

— Приданое супруги поеду смотреть, — отрезал князь, и поняла Ольгерда, что скоро случится непоправимое. Что сама она себе яму вырыла, а ну как он туда приедет, а жена померла? Что делать-то? Да следующее, что услышала показало, что всё ещё страшнее.

Ольгерда поджала губы.

— А мне тут как?

— А тебе, княгиня, до утра время даю, надо определиться. Либо сама найдёшь, кто письма прятал, либо я найду. И имей в виду, госпожа княгиня, если я найду, то жалеть не стану, никого. Чтобы другим неповадно было, а ежели кто прикрывать станет, то и тех не пожалею.

Ольгерда вдруг очень хорошо поняла, что Яромир знает, кто скрыл от неё гонцов и письма.

И в душе так пусто-пусто стало, даже в желудок потянуло эту пустоту. Душно так на душе стало...

Сын вышел из зала.

Ольгерда сначала сидела, уронив руки, не в силах встать, а потом начала задыхаться, как, бывало, когда она злилась. И может и не пережила бы княгиня в этот раз, да дверь распахнулась, и вбежал Остромир. Окно раскрыл, подтащил её к свежему воздуху.

—Дыши!

Постепенно Ольгерда успокоилась, приступ прошёл.

Взглянула Ольгерда в глаза любимому. Спрашивать не стала, и так было ясно, кто против сына её замышлял. И снова накатила волна удушающая. Как же так вышло? Как ей сердце разорвать? Почему надо выбирать?

«Эх, Остромир… и чего тебе не хватало?»

И заплакала княгиня, понимая, что выбора у неё и нет.

Глава 37

Боярина Остромира нашли утром мёртвым у него в покоях. Сердце, говорят, не выдержало, очень за княжество радел. Люди сказывали, что княгиня Ольгерда сильно убивалась — всё же боярин правой рукой у неё был.

Хорошо, что сын вернулся. Говорят, собирался за супругой ехать в Приладожье, но остался, чтобы мать поддержать. А злые языки сказывали, чтобы власть обратно забрать. Потому как копнули, а оказалось-то, что крепко боярин Остромир власть к рукам прибрал, пока князь Яромир по границам воевал.

А на самом деле Яромир сидел целыми днями, слушал доклады советников, и сам удивлялся — как он ещё до сих пор трона княжеского не лишился?

На мать было страшно смотреть, она разом постарела. То ли от горя, что Остромир умер, то ли от осознания, что предал... Всё вместе на неё навалилось.

Неделю не выходила Ольгерда из своих покоев.

Но Яромир верил, что мать у него сильная. Справится.

Так и вышло. Через неделю вышла Ольгерда, прошла через весь терем, прямая как палка, и вроде бы выглядела почти так же, как и раньше, да только глаза стали мёртвые.

Сын мать при всех приветил, после заперлись в зале, не велели никого пускать, и долго о чём-то с сыном они беседовали.

— Прости, Яромир, — сказала Ольгерда. — Я ведь как лучше хотела, не ожидала я, что Остромир за спиной моей козни будет строить.

Яромир знал, что стоило матери в этом признаться, потому и обнял её. А она помолчала пару мгновений, а потом и сказала:

—А ведь на мне ещё вина лежит, Яромир, тяжкая...

— Говори.

— Отравить я ведь велела жену твою.

Яромир вскочил, кулаки сжались, но это же мать! Мать нельзя...

Захлестнули его чувства, и такое странное ощущение — как будто в атаку поскакал на врага, и в самый ответственный момент обнаружил, что меча-то нет. И словно он с голыми руками перед печенегом оказался.

— Ты что такое говоришь, матушка?!

— Мы ведь с Остромиром хотели, чтобы ты на нашей, на северной девице женился. Чтоб была тебе доброй женой. И нашептал он мне, что не люба тебе оказалась жена — раз ты сразу уехал, и решила я тогда тебе помочь.

Ольгерда вздохнула:

— Помочь. Грех на душу взять, и отправила я боярыню Морозову. А недавно Остромир сказал, что дело она всё-таки сделала, да вот только новостей из Приладожья до сих пор нет. И что там — я не знаю.

— Давно нет новостей? — спросил Яромир.

— Да уж седмицы две, а может, больше.

Князь замолчал. Отвернулся от матери.

«Что же делать? Две недели! За две недели уже похоронить могли и даже войско шведского короля могло прийти!»

— А ты знаешь ведь, матушка, — князь сказал и сам поразился насколько горько прозвучало, — она меня спасла. То войско, которое ты мне не отправила, мне жена прислала. Ей отец хирдманов прислал на помощь, а она их мне отдала.

— Прости, сын, что оказалась я такой глупой... — Ольгерда закрыла лицо руками, но не потому, что плакала, а потому что слёз у неё не было, хотя и переживала.

— Ладно, матушка, ступай. — сказал князь Яромир, после короткой паузы показавшейся Ольгерде вечностью. — Я пока не могу тебя видеть. И говорить с тобой не могу. Вот поеду в Приладожье. Вместо себя оставлю главу дружины своей, и насчёт тебя ему указания дам. Сидеть в тереме, никуда не ходить, никаких решений не принимать. Ослушаешься, приеду и накажу. Не обессудь.

И Ольгерда вдруг поняла, что и вправду накажет.

— Поняла, — Ольгерда мрачно кивнула.

А Яромиру хотелось прыгнуть в седло и скакать в Приладожье. Что же они натворили-то! Но ведь это же прежде всего его вина!

К сожалению, сразу поехать не вышло. Вначале следовало дела доделать здесь, иначе снова получится так, как получилось: скинул всё на бояр и уехал.

И в Приладожье Яромир смог выехать только через неделю.

Инга

Из Вышгорода новости к нам приходили с опозданием. Дороги весенние развезло, реки разлились, переправы поломались. Поэтому ни от нас в Вышгород, ни из Вышгорода к нам никто не доезжал.

Зато к нам начали подходить первые корабли.

И первый же корабль пришёл сюрпризом.

С утра прибежал ко мне посадник:

— Матушка-княгиня! К вам гости из Инглезии!

В голове сразу возник образ карты, где наглым куском суши красовалась Инглезия, занимая пространство, которое в моём мире занимала Британия. А я подумала: «Неужели англичане?»

Повернулась на Ругенвальда, посмотрела. Он, несмотря на то что рядом со мной всегда четвёрка хирдманов стояла, ещё и сам дежурил. Не желал оставлять «принцессу», как он упорно продолжал меня называть, особенно после того случая с боярыней Морозовой.

— Они, говорит, до тебя ядом не добрались — вдруг нож метнут? А я буду рядом, встречу и тебя прикрою.

Так я и сидела на княжеском троне, окружённая охраной и собаками.

— Что за инглезцы, Ругенвальд?

— До меня доходили слухи, что даны, во главе с королём Кнудом сильно потеснили бриттов. Может с этим связано, что они со своего острова к нам, в Приладожье, приплыли.

Вскоре в зал вошли четверо.

Один, пожилой, в шрамах, характерных для воина-мечника, с рыжей копной волос с большим количеством седины. Коренастый, невысокого роста, он был похож на гнома-переростка.

Второй, наоборот, повыше, и субтильнее. С лицом человека, просвещённого в точных науках. И с ними два подростка. Один, правда, уже ближе к юношескому возрасту, может быть, лет девятнадцать-двадцать. Второй помладше, что-то около пятнадцати.

Оба рыжие, веснушчатые. Похоже, на корабле их где-то ещё весеннее солнце догнало, и веснушки стали ещё заметнее.

Мальчишки действительно оказались английскими принцами.

Их наставник, Роберт, передал грамоты от их отца, Эдуарда Железного.

Стало понятно, что король не видел другого выхода, как отправить сыновей в опасное путешествие, чтобы они выжили. Что с ним самим, пока было неизвестно. Но он просил приютить принцев и, по возможности, надолго. Дать им образование и воинскому делу обучить.

А я подумала, что сразу ответ дать не могу. И так уже дел натворила без мужа столько, что на «пятнадцать лет с конфискацией» тянет.

Дала задание посаднику: разместить принцев, найти дом, из моего личного содержания выделить средства, слуг нанять. Но в разумных пределах, потому как приехали эти «англичане» с дырявыми карманами.

Но без князя не могла решение принять, всё же последствия могли быть непредсказуемыми.

— Что, если князь Яромир сразу сюда придёт от границы, а я тут принцев принимаю...

Такие разговоры мы с боярином Костой Коснятиным вели, размышляя о том, как мало, в сущности, надо человеку для того, чтобы почувствовать себя счастливым, и забыть, что не всё так просто, и моё решение вполне может стать причиной войны.

Коснятин одобрил мой план: пока не давать ответа принцам, и дождаться мужа, или как дороги немного подсохнут, послать гонца с письмом, чтоб муж прочитал.

А то он вдруг не в Приладожье, а в Вышгород ушёл, да ещё не знаю же, что ему княгиня наплела, вдруг он видеть меня не захочет?

Глава 38

Каждый день ждала я князя, но с восточной стороны известий не было.

Прошло две недели с того дня, как английские принцы прибыли. Хлопот не доставляли, прижились, разместились, ничего особого не требовали, тоже ждали. Учителей я им выделила, что время терять, если князь Яромир согласится, то язык им понадобится, да даже, если и не согласится, лишними знания не бывают.

Вот только официального представления и приёма для них, как для особ королевской крови, при своём дворе, пока не делала.

— Что думаешь, Ругенвальд? Почему князь не откликается?

По моим расчётам князь должен был уже два раза минимум вернуться или один раз до Приладожья добраться. И где, спрашивается, шляется?

Но ни у меня, ни у Ругенвальда, ни у кого-то из бояр информации не было.

Я подумала, как же сложно жить без телефонов! Хоть бы какой-нибудь телеграф тут...

Взгляд мой упал на голубя, вообще голубей в Приладожье было много, красивые, белых не видела, в основном сизые, но то, что когда-то в школе ещё читала, что для почты сизые голуби лучше.

Я вспомнила, что ещё в девятнадцатом веке голубиная почта была самой быстрой, и её использовали даже во время военных действий.

Голуби всегда возвращаются домой.

Вот она, моя будущая почтовая служба! Вот только жаль, что за один день её не организуешь.

Не откладывая в долгий ящик, вызвала мастеровых и посадника, дала указание, построить голубятню, большую. И не где-нибудь, а прямо на крепости, чтобы голуби это место своим домом считали. И голубей приказала аккуратно отловить, парами, не меньше ста пар.

И когда я этих голубей отправлю, например, в Вышгород, то оттуда они смогут возвращаться и приносить известия.

Чтобы скрасить ожидание, начала продумывать детали будущей почты, как письма передавать, где брать бумагу, достаточно тонкую, чтобы можно было к голубиной лапке привязать. Да и просто так не привяжешь, нужна трубочка.

Пока рисовала, и раздумывала, как можно и из чего можно эту трубочку сделать, случайно переломила гусиное перо, и меня озарило. Вот ж она трубочка: лёгкая, полая внутри и достаточно прочная.

Вызвала Бецалеля. А что, он ювелир, кому ещё можно доверить ювелирную работу.

Правда, местная бумага не сильно располагала к тому, чтобы голуби её носили, папирусы, который здесь использовались для письма, были плотными, и для голубиной почти не подходили. И без подходящей бумаги дело было не сдвинуть с мёртвой точки. Поэтому дала задание мастеровым, придумать мне что-то лёгкое.

Павел привёл ко мне кожевенников, они принесли тончайшую кожу, и в целом её можно было использовать для почты, но её делали в сильно ограниченном количестве, а ещё она была дорогая, потому что выделка её занимала не одну неделю.

С теми же кожевенниками поделилась идеей, попробовать делать бумагу из крапивы. Чем вызвала недоумённые взгляды, они-то из неё щи варили, свежая только пошла, а княгиня им про бумагу.

Объяснила, что для производства бумаги нужны только стебли, листья пусть в щи кладут. Стебли надобно перетереть, так чтобы волокна распушились и с мылом хозяйственным варить. Один из мастеровых вдруг идею мою подхватил, и сам сказал:

— А потом мы её, как вот эту кожу, разгладим.

Я не знала, чем и как они кожу разглаживали, но такой подход меня порадовал, посмотрим, может, что и получится.

Дала добро, и обещала щедро вознаградить, если на бумаге той писать пером получится.

Когда мне надоело ждать, я всё же попросила Ругенвальда отправить гонцов в Вышгород. Ну, если не дойдут из-за отсутствия дорог, значит, вернутся обратно. Отправить попросила надёжных людей, которым можно было доверять.

А через три дня они вернулись.

Я как раз с боярами обсуждала строительство гавани, потому как с открытием навигации в этом сезоне в два раза больше кораблей пришло. И когда я выходила, глядела на озеро, то можно было себе представить, что здесь какая-то парусная регата проводится. Столько кораблей стояло!

А это на самом деле была очередь, чтобы подойти к пристани на выгрузку.

Сначала услышала шум за дверьми, но по тому, как Буря спокойно сидела, было понятно, что там свои. Пёс удивительным образом, не видя, различал опасность.

Кто-то кричал:

— Куда в таком виде?

Отправила Ругенвальда разобраться, и вскоре он вернулся, а за ним шли гонцы, которых мы отправляли в Вышгород.

Гонцы были грязные с ног до головы, и уставшие. Сразу стало понятно, что не доехали они до Вышгорода.

Один из гонцов упал на колени. Я уже привыкла к тому, что они всё время на колени падают, и не обращала внимания.

— Княгиня-матушка! Спешили как могли! Едет! Едет князь Яромир! Завтра будет!

Меня как громом ударило! Я встала, а выпрямиться не смогла, дыхания не хватило, оно застряло в районе сбившегося сердца.

И вдруг почувствовала, что ноги меня не держат.

Что же такое? Я же знала, что он приедет. Я ждала его. Почему так реагирую?

Удержалась на ногах. Наконец, выпрямилась, и с достоинством, стараясь, чтобы голос звучал ровно и глубоко, произнесла:

— Хорошую весть вы мне принесли.

Кивнула слуге. Тот поднёс кошель. Вытащила из кошеля две золотые монеты, собственной чекануи, златники, и наградила.

— Идите. Отдыхайте, — отпустила гонцов.

После села на трон, и посмотрела на бояр.

— Ну, что, бояре, — сказала я. — Дождались мы с вами. Князь Яромир возвращается. Готовьтесь!

Мы с боярами уже проговаривали, что надо подготовить, чтобы было князю что доложить и показать.

Когда все разошлись, остался Коста Коснятин.

— Матушка-княгиня, дозволь слово молвить.

— Говори.

— Второй трон бы поставить.

Я даже сначала не поняла о чём он, а потом мне захотелось треснуть себя ладонью по лбу (рука-лицо жест), потому что я вдруг поняла, что вообще об этом не подумала!

— Спасибо, Коста, — с искренней благодарностью ответила я.

Представила себе, каково было бы удивление князя, войди он в зал, а тут один трон. И на нём уже я сижу.

Я посмотрела на обитый красным бархатом трон.

— Боюсь, Коста, за один день такой не сделать.

— Найдём, матушка-княгиня, — успокоил меня боярин.

Вот ведь как бывает, ждала и жаловалась, что долго, а оказалась не готова к встрече, и поэтому до утра почти всех гоняла.

Ругенвальд отчитался, что уже отправил воинов из дружины и моих хирдманов встречать князя.

А управляющий домом получил от меня указание, подготовить для князя отдельные покои. Ну, так, на всякий случай, вдруг он не захочет в моей спальне ночевать.

И уже спать ведь пошла, оглядела свою спальню и подумала: «Да что же это я творю?!»

Внутри всё сжалось: «Да что я, как девчонка-то! Наоборот, Инга! Надо тёпленьким его брать. Он же на границе сколько сидел! Отогреть мужика надо…»

Снова вызвала управляющего. И приказала:

— Комнат никаких дополнительных не готовить, а всё, что для князя понадобится, в мою спальню нести.

Приказала, а сама зубы сжала.

Страшно. Ой, как страшно!

Как так может быть — одновременно страшно, а с другой стороны, какое-то предвкушение появилось? Должно произойти что-то необычайно удивительное. И только от меня зависит, каким это будет.

Я узнала о приближении кортежа князя Яромира за пару часов до его въезда в город.

Отправила людей топить баню.

Как там в сказках? В баньке попарь, накорми, а потом уже спрашивай. Ну вот так и будем действовать.

Вышла на ступеньки. Знаю, что хирдманы приведут князя с его людьми сюда.

А ветерок весенний обдувает. Непослушный локон выбился из косы, на глаза падает. Глаза прикрыла, рукой его отвела.

И замерла.

«Какой же он огромный», — подумала я, глядя, как на огромном вороном коне въезжает во двор дома князь Яромир.

Я как будто его в первый раз увидела. Как будто тогда на свадьбе в Вышгороде, на кого-то другого смотрела. Князь возмужал, выше стал, в плечах расширился, да и на лицо строже, мужественнее.

Спрыгнул с коня, мне показалось, что даже земля дрогнула. Косая сажень в плечах, лицо заросшее, небритое. Меч огромный на боку, даже мысль пришла, что, наверное, один такой меч килограмм триста весит. Кольчуга тяжёлая.

В три шага князь расстояние преодолел. Подошёл ко мне.

А я подумала, что надо было на ступеньках повыше встать, а то я рядом с ним совсем маленькой оказалась, носом в грудь ему упёрлась.

А он близко-близко подошёл. Остановился.

И мы замерли.

А в глазах у князя будто вопрос? Ждёт?

«Чего ждёт?!» — в панике кричал мой мозг, а сердце подсказало.

И я сделала этот шаг, став ещё ближе, закинула руки ему на плечи. На мысочки встала, и его голову на себя потянула, а он и не сопротивлялся.

И выдохнула ему в губы:

— Дождалась.

И поцеловала.

Глава 39

И поцеловала.

Князь сначала не ответил, и мне не по себе стало, хотя я была уверена, что он ждал. Но ведь и не оттолкнул, и не отшатнулся. А потом вдруг каким-то шестым чувством ощутила, радость мужскую и одновременно растерянность, и поняла, что он просто не умел.

Спросить здесь мне было не у кого, но теперь я была уверена, что суровые северные воины женщин не целовали.

Но тело его отозвалось, и я вдруг ощутила свою силу.

Вдруг стало ясно, что по моему разумению всё будет, всё получится, хоть и разделяют нас века, а любовь и ласка в любом времени силу бо льшую, чем страх и ненависть имеют. Она просто мягкая эта сила, и сложнее, потому как искренности требует, а это уже не у всех есть.

Не рискнула я поцелуй углублять, и остановилась. Отпустила я князя, всё ещё подмечая растерянность в его глазах, за руку взяла:

— Пойдём, княже. С дороги — в баню сходишь.

И не ожидала того, что с ним идти придётся.

Дошли до бани, уже в предбаннике стоял густой аромат полыни, это то, чего удалось найти в достаточном количестве для запаривания.

Баня-то здесь и до меня была, но в том виде, в котором сейчас её приготовили, такого не было. Это уже было моё нововведение. И лавки удобные внутри сделали, и камни горячие отделили так, что безопасно стало, и настой ароматный использовать начали.

— Это баня? — спросил Яромир, заходя в предбанник и с удивлением оглядываясь, поскольку и в предбаннике стояли и лавки, и стол с самоваром.

— Баня, — улыбнулась я. — Давай, муж мой, помогу тебе раздеться.

Кольчугу он сам снял. На меня пахнуло терпким мужским, с лёгкой солоноватостью, запахом пота, немного кожей.

Ну, а как ещё может пахнуть мужчина, проведший больше недели в седле?

— Яромир, ты высокий такой... Сложно мне с тебя рубаху стягивать, — потянула его за руку, — сядь.

Почувствовала его напряжение, едва подавила улыбку, ощущая лёгкую нервозность мужчины. Пришла мысль, что мы будто незнакомые люди.

Стянула с него рубаху, плечи его как раз на уровне глаз моих оказались, дотронулась до них, даже под ладонью чувствовались шрамы, мужчина вздрогнул, и дыхание его участилось.

— А тебе помочь раздеться? — вдруг спросил он, и в голосе его появились хриплые нотки, а у меня внутри на эту хриплость что-то отозвалось лёгкой щекоткой в груди, будто пузырьки в бокале шипучего напитка.

Я не стала отказываться.

— Помоги, княже.

Вскоре осталась я в тонкой белой сорочке, что под платье надевала. А Яромир — в тонких полотняных штанах. Сапоги сам снял, а я туфли скинула.

Нам обоим смелости не хватило. Мне штаны с него стянуть, а с себя рубаху, а сам он не стал. Но настроение у князя поменялось, теперь я смущалась отчего-то, а он смотрел на меня насмешливо.

— Пойдём, княже.

Зашли в парную, там темно, не так краску на щеках видно, я князя на лавку усадила. Сама взяла ковш, плеснула на камни ароматный травяной настой, и жар пошёл.

Веников только не было, потому как не использовали их здесь, а значит, и заготовить не успели, а свежая листва ещё не появилась.

Я присела, наслаждаясь горячим влажным воздухом. Потом встала, ещё плеснула. Зачерпнула мыло, сюда, в баню, жидкое носили, с травяным настоем смешанное.

— Ляг, княже, помою я тебя.

Князь вытянулся на лавке, еле поместившись во весь свой рост, а я начала натирать мыло. С тугих плеч, вниз по рукам. На князя старалась не смотреть, мне хватало, что я ощущала, как перекатываются мышцы под кожей, когда я ладонями прикасаюсь, и в какой-то момент, терпение у князя вышло.

Он встал, молча отодвинул меня, взял ведро с водой, которое тут же, рядом с камнями, стояло, вылил на себя. Я даже в полутьме заметила, как блестели глаза князя.

А потом притянул меня к себе, и уже сам губами к губам прижался…

После бани пошли переодеваться. Вышли в предбанник, я с благодарностью про Хельгу подумала, одежда чистая и для меня, и для князя лежала.

— Не стала я тебе, Яромир, отдельные покои готовить. Вещи твои в своей почивальне приготовила.

— Ну, пойдём, княгиня, — улыбнулся князь шальной улыбкой. — Покажешь.

А у меня внутри от улыбки этой снова будто пузырьки в бокале.

В опочивальню мы пошли, а бояре нас ещё два часа ждали. И вышли мы только к ужину. Ненасытен князь оказался, да и мне грех жаловаться — тело пело. А дела подождут.

Так же, как и английские принцы.

Удивительно, но Буян и Буря приняли князя сразу. Буря подошла на входе в мои покои, понюхала и отошла.

— Вельяминовские меделяны? — немного ревниво прозвучало от Яромира, — неужто взрослого пса подарил?

— Буря мне жизнь спасла, — сказала я, — и она не подарок, охраняет меня, пока Буян подрастёт

Мы как раз уже одевались к ужину.

— Я знаю, Инга. — лицо князя стало мрачным, —мне Будай рассказал.

— Боярыня Морозова у меня в темнице, — сказала я.

— И это помню, княгиня моя, — снова притянул меня к себе князь.

Но я вырвалась:

— Ладно, пойдём, княже, а то без нас всё съедят. Много есть что тебе рассказать, муж мой, да и показать, и совета спросить. Сложно мне было без тебя справляться, хотя советники хорошие были. Коста Коснятин мне сильно помог.

В глазах у князя снова мелькнул ревнивый огонёк.

Это мне не понравилось. Но я подумала: «Не будет же он, в самом деле, меня ревновать?»

Глава 40

Ужин, который начался в странном оцепенении и молчании, всё же никто не знал, чего ожидать от князя, постепенно перерос в дружеские посиделки.

И во многом это произошло благодаря самому Яромиру.

А я подумала, вот что значит жизненный опыт. Сытый во всех отношениях мужчина способен адекватно воспринимать даже самую необычную ситуацию.

Как часто мы об этом забываем!

Сила наша женская не в том, чтобы показать, что ты сильна. Сила в том, чтобы уметь воспользоваться своей слабостью как преимуществом. Отдай, чтобы получить.

Я намеренно на ужин не звала расширенный состав, позвала только тех, кто приехал в первые же дни, тех, кто составил ядро моего двора, и кто не боялся поддерживать мои начинания, вкладывая свои средства и не страшась учиться чему-то новому.

Я не знаю, как ощущал это Яромир, но была благодарна боярам, которые старались похвалиться перед ним. И Яромиру было это приятно, я видела, что, как будто бы, пока его не было, мы здесь все старались, чтобы, когда он приедет порадовать своего князя.

Все наперебой приглашали Яромира посетить именно их дома и посмотреть, что они начали делать, и какие производства поддерживают.

Яромир не остался в долгу, и сделал приятно мне:

— С княгиней решим, к кому пойдём первыми, здесь я полностью своей хозяйке доверяю.

Не скрою, мне это понравилось.

Боярина Вельяминова князь особо выделил, за спасение жизни супруги поблагодарил, за собак спасибо сказал. И перед Костой Коснятиным повинился.

И вдруг кто-то задал вопрос князю:

— А что там с боярином Остромиром произошло?

Ответил князь так же, как и повсюду говорили:

— Боярин князь Остромир Овчина сильно радел за Отечество наше, вот сердце не выдержало.

А потом переглянулся с Коснятиным, и я поняла, что Косте Коснятину князь правду расскажет. Слишком много боярин вынес от Остромира и не сдался.

И я князю об этом рассказала.

На следующий день много планов было, и на ярмарку поехать, и строительство крепости посмотреть. Да и с принцами английскими что-то делать надо было.

Ну, принцев я в последнюю очередь поставила. Парни сыты, накормлены, и в безопасности, подождут, когда князь готов будет.

Встать договорились рано, и это, пожалуй, было самым сложным, потому как уснули мы с князем снова под утро.

Но дела не ждали, хотя не скрою, очень хотелось в постели остаться, да и князь сильно не возражал. Но, я, приученная за годы прошлой жизни к дисциплине, что сначала дело, не позволила себе расслабиться, да и князь меня в этом поддержал.

На осмотр города посадник Павел с нами поехал.

В первую очередь, конечно, поехали крепость смотреть. И князь сразу увидел то, чего я не заметила. Ну, во-первых, я не строитель, во-вторых, конечно, далеко не военный стратег.

Оказалось, там как-то башни неверно построены, отчего всё положение крепости ставилось под вопрос. То есть именно с той стороны, где должна была быть башня, её и не было.

Посадник Павел извивался ужом перед князем. И я так понимаю, что очень не хотелось Павлу закончить так же, как боярин Остромир. Поэтому всё записал и пообещал на следующий же день заложить строительство дополнительной башни.

А я вздохнула, что переезд в собственную крепость опять откладывается.

Глядя на моё расстроенное лицо, Яромир притянул меня к себе:

— Что вздыхаешь, лебёдушка моя? Устала?

— Устала, княже, в чужом доме жить.

— Так в крепости не так удобно будет.

— Пусть неудобно, княже, но зато своё.

— Так давай терем поставим, — неожиданно предложил князь

А мы как раз стояли на берегу реки и Яромир показал на высокий холм, видневшийся от крепости справа:

— Вот, аккурат на этом холме и поставим.

А я посмотрела на другую сторону реки.

— Так там же другая территория уже, не наша?

— Это пока, — уклончиво сказал Яромир.

И мне вдруг стало понятно, как княжества в этом времени территориями прирастали, и как об этом решения принимались, вот — захотелось любимой жене терем, и пошёл князь землю воевать.

И вдруг я как наяву увидела красивый мост через реку. А на той стороне посад, место, где купцы живут и торгуют, здания гильдий, биржа, площадь торговая, а на этой стороне — крепость и терема жилые.

Я даже головой помотала.

И вдруг ощутила себя Петром Первым, который город увидел среди лесов и болот.

Князь заметил, с тревогой взглянул на меня:

— Ты как, Инга?

— Я... Я сейчас увидела мост здесь, через реку. А на том берегу, посадская часть города, чтобы весь торговый люд там. И ярмарки там, и склады, и площадь торговая. А с этой стороны — терема и храм.

Князь притянул меня к себе:

— Вот жена мне досталась хозяйственная! Придётся забирать эти территории.

Но на самом деле «забирать» не означало воевать. За рекой как раз жили вепсы и ижоры, а земли толком никому не принадлежали. Поэтому границу можно было и подвинуть.

И тут я вспомнила про свой план. И спросила князя:

— Говорил ли ты с Будаем по поводу строительства крепостей на границах?

— С Будаем не говорил, — сказал князь. — Но думал об этом. А вот мне интересно, ты откуда об этом узнала? Я вообще никому не говорил.

— Княже, я пока тебя ждала, думала о том, как бы сделать так, чтобы ты не так часто и подолгу отсутствовал.

— Привязать меня к себе хочешь? Чтобы я возле юбки сидел? — нахмурился князь

— Бог с тобой, Яромир, — сказала я. — Я больше для защиты границ... Ты же сам говоришь, что ежели на каждой границе крепость поставить да гарнизон оставить, то совсем по-другому защита организована будет.

Я голову набок склонила, пытаясь заглянуть князю в глаза:

—Сейчас тебе сколько времени надо, чтобы до восточной границы дойти? И за это время все деревни печенеги перережут. А если там крепость будет стоять да гарнизон?

— А если печенегов много будет, то пока я узнаю о том, что там, да дойду, — холодно сказал князь, — то они и гарнизон перережут.

— А вот и нет, княже, — парировала я, — как раз наличие гарнизона позволит продержаться до того момента, как ты подойдёшь?

— А откуда я об этом узнаю? Пока гонец доедет, а я обратно с армией приду, никого не останется, — не остался князь в долгу.

Если бы я не знала, что князь не из вредности так говорит, что он и сам до этой мысли дошёл, а говорит так, себя проверяя, то я бы обиделась. Но я знала. Я видела, что он открыт к изменениям, и меня это подкупало.

Поэтому и сказала ему:

— Почту надо делать, княже. Голубиную.

На лице Яромира отобразилось недоумение. Я почувствовала, что сначала он хотел рассмеяться, а потом вдруг посерьёзнел:

— А я ведь слышал об этом. Восточные люди уже держат птиц.

— Так вот и нам надо, — сказала я. — Я уже велела собрать сто пар, и те новые голуби, что родятся на наших голубятнях, для них они уже домом будут. А голуби, знаешь, чем отличаются? Они всегда возвращаются домой.

От избытка эмоций я схватила князя за руку и продолжила:

—И на крепостях надо ставить голубятни. Того голубя, кого пошлёшь из крепости, — он должен быть отсюда привезён. А тот голубь, которого ты туда пошлёшь, — он оттуда должен быть привезён. И это же не простая вещь, с наскоку здесь не справится, и я бы даже выделила кого-то из бояр, чтобы целую службу организовали.

— А кого думаешь?

— Идеальным бы Дмитрий Вельяминов был, — сказала я.

— Почему? — ревниво спросил князь.

— Ну, собаки — это, конечно, не птицы. Но подход такой же.

— Я подумаю, — кивнул Яромир.

А я подумала, что, может, и не боярин тут нужен, а кто-то из простых, из мастеровых, у кого дар к голубям имеется. Ведь достаточно одного человека с таким даром — он лучше сможет передать, как и что делать.

Так, сама того не осознавая, я только что заложила основу для создания первой почтовой службы.

Но мне ещё предстоял разговор с князем о деньгах, и к нему я пока не была готова.

Глава 41

На ярмарку в этот день мы не успели, из-за того, что много времени потратили на крепость.

А мне ведь хотелось ещё поговорить с князем, и рассказать ему про деньги раньше, чем он их увидит. Почему-то сперва мне казалось, что это будет просто.

А вот теперь, глядя, как князь обедает — накрыть приказали в покоях, всё же весь день на людях, пусть немного отдохнёт, — я сидела и не знала, с чего начать.

Когда князь закончил с основным блюдом, посмотрел на меня:

— Инга, ты так сопишь, что я уже не знаю, что думать. Что ещё натворила, жена моя?

Я вздохнула, и поняла, что лучше показать. Встала и пошла к сундуку, там у меня в небольшой шкатулке образцы монет были, и я эту шкатулку вынесла, и на стол перед князем поставила. Раскрыла.

— Вот, княже, смотри.

А в шкатулке-то три отделения: под златники, под сребреники и под медную копейку.

Князь сперва достал золотую монету, покрутил в руках, посмотрел с двух сторон. Потом серебряную, а потом запустил руки в отделение, где копейки лежали, ссыпал.

— Деньга такая? — спросил, прищурившись, но ещё не до конца осознавая, что это не просто деньга. — Золото, серебро, медь? Я такие не видел.

Я снова вздохнула. Хотела сказать «наша», но побоялась.

— Это, князь, твоя деньга. Северного княжества.

Глаза у князя округлились. Он ещё раз зачерпнул золотые монеты, посмотрел, двумя руками помял. Молча на меня взглянул.

— Я же смелость на себя взяла — начеканить монет. Потому как торговля в этом году начинается, а у нас тут одни дирхемы, да динарии. И чего мы будем другие страны кормить? Не лучше ли свою деньгу иметь?

Яромир продолжал молча смотреть на меня, перебирая в руках монеты.

А я сидела и думала: что это с ним, от счастья онемел или размышляет, как меня по-тихому прикопать? И надо ли вообще чего-то говорить ещё? А потом поняла — не надо. Всё уже сказано. Дело за малым — пусть теперь князь сам решение примет.

— Сама придумала? — спросил князь.

— Сама, княже.

Князь прищуренным глазом посмотрел, а сам будто вслушивается:

— И ведь не обманула... Ну, рассказывай.

Я рассказала о том, как планировала, сколько монет начеканили, и какой курс назначили. Сказала, что курс, скорее всего, потом поменяется:

—Это, княже, будет зависеть от нашей силы и от того, что на эту монету здесь купить можно будет.

И добавила, что указ издала про то, что на территории Альдейборга можно только нашей монетой расплачиваться.

Князь слушал, не перебивая. А потом спросил:

— А где же ты, княженка, столько золота взяла?

— А я, князь, замыт теперь собираю. На въезде золотыми дирхемами платят, а я их в чеканку, чтобы, значит, наши монеты были.

На лице у князя появилось непередаваемое выражение. Его можно было расценить так, что он сейчас жутко разгневается. Или наоборот — сильно обрадуется. Или его сейчас удар хватит.

И вдруг князь как хлопнет ручищей по столу! Да как засмеялся — громко, аж тарелки затряслись!

— Какое дело придумала! И ни копейки лишней не потратила!

Вскочил. Поднял меня. Закружил. Расцеловал в щёки.

А потом я почувствовала, как тело моё отзывается, и его тоже. Поцелуй из радостного в нежный перешёл. А потом из нежного — в страстный.

И где-то на краю сознания мелькнула мысль: «А вот зря я боялась».

Разговор об английских принцах только на следующий день случился.

И здесь я столкнулась со сложностью, которой не ожидала. Яромир неожиданно оказался против.

— Ты пойми, Инга, король данов сейчас очень силён. Он и твоего отца не пожалеет — сомнёт. Говорят, уже границу Норгалии перешёл. И король Торстейн...

И, назвав имя моего бывшего жениха, князь сделал паузу и взглянул на меня.

Ну, я никак не отреагировала: а что? Я его даже не знаю.

— … и король Торстейн отступает. Пока ничего не может Кнуду противопоставить. А я, ежели сейчас соглашусь английских принцев официально принять, то значит, сразу себя во враги к датскому королю поставлю. Потому что представь ситуацию: я принцев поддержал. А если я их поддержал — как я их ему отдам? Я честь свою потеряю.

— А если не поддержишь — то отдашь? — спросила я, рискуя, что Яромир рассердится, потому что по-всякому выходило, что вопрос мой с провокацией.

— Если я официально не поддержу, то вправе ответить, что не знаю, где принцы. У меня их нет. — ответил Ярослав, но выражение лица его стало мрачным.

Звучало разумно. Слишком разумно. И паршиво.

Не знаю почему, и я, конечно, не претендовала на то, чтобы быть той, кто умеет просчитывать королевские решения. Но моё образование относительно образования людей этого мира и этой реальности всё же давало мне повод видеть дальше и больше.

И попахивало от этой позиции неприятно. Даже не попахивало — смердело.

И я решилась, в конце концов, не захочет слушать, скажет.

— Пойми, Яромир, если мы сейчас слабину покажем, то Кнуд не пожалеет ни Норгалию, ни Шверию. Куда он пойдёт потом?

Вопрос мой повис в воздухе, я пока не стала продолжать, дала время князю самому подумать.

Князь сжал губы, вертикальная морщинка обозначилась между бровей.

И я решила ещё подтолкнуть:

— Ты думаешь, он остановится на нашей границе, если будет знать, что ты не поддержал его противников?

Я, может быть, и зря такое слово использовала — глядя, как смертельной бледностью наливается лицо князя, как темнеют его глаза.

Но меня понесло:

— Правда в том, что, если мы сейчас покажем ему, что он сильнее, то это решение приведёт нас к тому, что потом нам придётся доказывать свою силу на поле боя.

Яромир молчал.

У меня даже мелькнула предательская мысль: «Ну вот, недолго длилось моё женское счастье».

— Говори ещё, — сказал Яромир после пары минут молчания, показавшихся мне парой часов.

И я стала говорить. Объяснила Яромиру, что я думаю по этому поводу.

— Ежели мы официально примем сейчас английских принцев, то двор наш приобретёт международное значение. И мы ясно покажем Кнуду, что здесь мы хозяева, и мы принимаем решения, какие хотим. И силы отстоять эти решения у нас достаточно.

Яромир молчал, и я добавила:

— А потом? Кнуд не вечен и Инглезия далеко от него.

— Как и от нас, — сказал Яромир.

— Да, — согласилась я, —но если мы можем помочь им потом вступить на престол, то там будут правители, обязанные нам, да и королеву они могут выбрать отсюда.

— Это кого? — спросил князь.

Я пожала плечами:

— Может быть, одну из наших дочерей?

Челюсть у Яромира отвисла.

— Каких дочерей?!

Я вздохнула:

— Ну, тех, которые родятся.

— Дочери?! — удивился Яромир. — А я сына хотел!

Мне захотелось рассмеяться, но понимая, как важен сын для князя, я сдержалась.

— Сын обязательно будет, княже, но дочери же тоже могут родиться.

Яромир буквально вытер лоб рукой:

— Ну, Инга! Что у тебя в голове?!

— Прости, княже, — я прильнула к мужу, прижалась всем телом — и почувствовала, как его тело расслабляется. — Прости, княже, мыслей у меня полно, и когда ты рядом, так и хочется всё тебе рассказать.

— Ладно, — сказал Яромир. — Ты ещё и лиса хитрая.

— Я? Лиса?! — нарочито обиженно потупилась я.

Пару мгновений мы молчали. А потом Яромир тяжело вздохнул и произнёс:

— Позови принцев на завтра. Познакомлюсь.

А я подумала, что князь ещё не согласился, но и не отказал. А ему ведь ещё боярыню Морозову допрашивать. А что она расскажет, и как князь на это отреагирует, неизвестно.

Какая бы Ольгерда ни была, а она мать ему.

Глава 42

Утро наступило быстро, князь и с утра был ненасытен и нежен, ну и ладно, что поспать не дал. Зато потом немного повалялась, снова и снова переживая его «Спасибо, лебёдушка», лежала и думала — вот оно, счастье. Настоящее. Если бы я знала, что скоро всё изменится...

Знакомство с английскими принцами состоялось в этот же день до обеда, правда пока неофициальное.

Я не торопила. Понимала, что Яромиру надо присмотреться и продумать, как лучше поступить. Первый шаг сделан, и это уже хорошо.

Да и я, на самом деле, многого не понимала. В большей степени увлечённая организацией торговли и пополнением казны, я всё время забывала, в каком времени нахожусь. И что здесь многое решает сила.

Хотя сила в любом времени решает всё. Но вот только здесь сила всё больше физическая, неспроста же большие империи падали под натиском варваров.

Поэтому пусть Яромир своё решение принимает. Я достаточно всего сказала, и что-то ещё добавлять будет лишним.

Принцев позвали сначала в малый зал — туда, где раньше один трон стоял, а теперь два трона разместили.

Коста Коснятин всё-таки успел сделать и поставить второй трон. Правда, если сильно присматриваться, то было заметно, что второй трон, чуть поменьше, поэтому я его себе взяла. Да и сделан был немного по-другому. Но ткань красную удалось подобрать практически такого же цвета. И если не присматриваться к деталям, то казалось, что троны были сделаны вместе, как комплект.

Я с благодарностью кивнула боярину Косте, когда в первый же день зашли в зал. Сама удивилась, увидев на привычном месте не один трон, а два.

Князь, разумеется, сел в большой, тот, в котором я сидела, пока его не было. Ну да ладно, я не в обиде.

Бояре пришли, расселись, а вслед за ними и принцы.

Они уже не были такими тощими, и отчаяние на лицах сменилось достоинством тех, кто пусть и принял свою судьбу, но не смирился, а ждёт и готовится. Даже рыжие шевелюры сияли ярко, будто и весеннее солнце их расцветило или те спокойные дни, когда им не надо было опасаться за свою жизнь.

Я порадовалась, что и одежду принцам справили, и оружие, всё как полагается.

Бояре в ожидании смотрели на князя, и было понятно, что именно от его реакции будет зависеть, как они принцев примут.

По-русски принцы пока плохо говорили, но прогресс был, поздоровались по форме, имя княжеское верно произнесли, причём младший говорил лучше старшего. Через толмача рассказали, что произошло в Инглезии, и как они добирались. Поднесли грамоты, по которым следовало, что они законные наследники престола Ингалезского.

Князь мой бумаги принял, но пока ничего не сказал, а принцев на обед пригласил, вместе с их наставником. На обеде веселее пошло, там решили, что им обоим надо боевого опыта набираться и князь предложил им влиться в дружину. А чтобы языкового барьера не было, то дружину выбрали ту, которая в основном из хирдманов была.

Ругенвальд не возражал. Старший принц хорошо говорил по шверийски, а я даже порадовалась, хирдмане народ простой, для них нет авторитетов по титулу. И это хорошо, уж научат, так научат.

Старший принц неожиданно показал очень тонкое понимание европейской политики. Знал всех правителей, умело рассуждал про войны, которые были.

— До нас дошли слухи, что король Кнуд собирается жениться на королеве Эмме, — сказал старший принц, Эдуард.

Яромир заинтересованно смотрел на молодого принца, спокойно рассуждавшего о том, кто фактически лишил его трона.

И здесь Яромир проявил недюжинные знания политического расклада в Европе:

— Но у короля Кнуда есть датская жена.

— Да, именно поэтому мы считаем, что сможем вернуть престол, когда придёт время, — внезапно вмешался в разговор младший принц.

Старший принц укоризненно на него посмотрел. Я так поняла, что они между собой обсуждали разные варианты, но старший был прав, не всё стоило выносить из «семейных обсуждений».

Яромир не стал поддерживать тему возвращения престола, но намекнул, что переговоры с победителем лучший вариант из имеющихся, пока.

Но из того, как проходил разговор, я поняла, что принцы, а особенно старший с его неплохим образованием, заинтересовали Яромира.

Но в этот день официального ответа Яромир принцам так и не дал. Только вечером, за ужином спросил бояр, что те думают, выслушал всех, я не вмешивалась, слушала, как и князь.

А в покоях не стала уже своё мнение высказывать, и так уже сегодня много Инглезии было, чтобы её ещё и в спальню тащить.

А на следующий день князь сам вспомнил про боярыню Морозову. И вместе с Ругенвальдом они пошли её допрашивать.

А у меня в этот день был приём торговых людей. Это уже стало почти традицией. Раз в неделю делать «двери открытыми» и разбирать споры, возникающие между торговцами, и иногда горожанами.

И, наслушавшись, как все друг на друга жалуются, мне вдруг стало понятно, что «открытые двери» — это, конечно, прекрасно, но пока не будет единого свода законов всё так и будет зависеть либо от настроения правителя, либо от его доступности.

И я, если честно, замучилась каждый раз задумываться, кому какой штраф или наказание назначить.

И тут меня сильно выручила Хельга.

В перерыве я вытянулась на кушетке, у меня разболелась голова, и я попросила Хельгу принести холодной воды, разбавить уксусом, чтобы компресс себе на голову сделать, чтобы унять гудение в голове, появившееся после выслушивания всех этих жалоб.

А Хельга с жалостью так посмотрела и неожиданно напомнила:

— Госпожа Инга! Ну что ж вы так мучаетесь? Вспомните, как при дворе вашего батюшки дело решается!

И вот только она это сказала — как будто дверца открылась в голове. Спасибо памяти Ингирры, а может и не только её, но и моей, уже и не понять.

В Шверии была целая система. Штрафы, виры по-шверийски, на них строилась вся система законов. И были даже выработаны некоторые правовые формы. А здесь, в Северном княжестве, как будто бы и не было этого.

Я решила, что надо вводить свод законов. Кодекс.

Я ещё, будучи бухгалтером в прошлой жизни, если было какое-то непонимание, чего и как делать, всегда обращалась к закону, и на столе у меня всегда лежала последняя редакция Гражданского кодекса.

И поняла, что пока здесь такого не введу, так и буду мучиться!

Вот, к примеру. Сегодня пришли двое.

Один — торговец, который у Косты Коснятина брал свечи на продажу. А второй приезжий купец, который обычно приезжал, чтобы закупаться шкурами да камнями. А тут вдруг решил свечи купить.

Но ведь за шкуры с веспами они оружием рассчитывались, тканями, а за свечи мы специально твёрдую цену поставили — в нашей местной валюте, златниках да серебрянниках.

Вот и торговец — поскольку указ-то я издала — цену в местной валюте объявил. Приезжий сначала колебался, потом всё-таки решил, что надо брать. Но деньги менять не стал, а вместо этого попытался торговцу всучить дирхемы.

Наш местный купец закон выполнял, дирхемы не принял, и отправил приезжего купца в обменную контору. Тому показалось, что это махинация, что на нём пытаются заработать дважды: и на свечах, и на обмене.

Выяснилось, что после обмена денег тот, который покупал свечи, рассчитывал на тысячу штук. А ему дали девятьсот. И вопрос в этих ста свечах встал. И пришли, чтобы я спор разрешила.

Ну, здесь, слава Богу, всё математическим путём разрешилось. Действительно, местный купец воспользовался разницей в курсе и недодал. Но, правда, не сто свечей, а пятьдесят.

Наказание никому назначать не стала. Но подумала о том, что если бы была система вир — некий такой свод законов — то вполне можно было бы указать, что первый купец изначально не озаботился выполнением указа об обмене денег на местные. А второй купец намеренно занижал стоимость местной валюты.

Пока эти мысли меня одолевали, голова у меня прошла. И я подумала, что сейчас Яромир придёт — обсужу с ним про свод законов.

Но князь пришёл мрачный. Разговаривать не стал. Переоделся и молча ушёл.

А я подумала: «Ну вот. Только-только наладилось, и снова Ольгерда встала меж нами. Даже оттуда, из Вышгорода, дотянулась.»

Глава 43

Я Хельгу послала, чтобы она выяснила, куда князь пошёл.

— На заднем дворе он, — пришла она через некоторое время. — Состязание устроил. Госпожа Инга, прошу тебя — останови ты его! А то он там переубивает всех своих воинов!

«Вот же, северный олень, то есть князь,» — подумала я, — чуть что, сразу драться. Пошла смотреть.

И правда, на заднем дворе, где площадка была тренировочная, воины-дружинники кругом стоят, а в центре Яромир с Ругенвальдом, по пояс голые с огромными мечами. Зрелище, завораживающее своим ужасом, каждый раз на каждый удар казалось, что не удержит кто-то из них меч и останусь я либо без главы дружины, либо без мужа.

Но на самом деле оба были сильны, и я так полагаю, что волноваться в целом было нечего, но организм всё равно реагировал. Ругенвальд, конечно, посильнее многих был, но князь дрался с какой-то отчаянной решимостью.

И я поняла, что боярыня Морозова, видимо, ему всё рассказала.

С одной стороны, пусть бы Ругенвальд надавал моему князю по башке — чтобы в голове проветрилось, и князь успокоился, и вышел из этого состояния. А с другой стороны — жалко же! А вдруг, дурачком станет?

И вдруг Яромир сделал какой-то хитрый выпад — и полоснул мечом по руке Ругенвальда. Выступила кровь.

Я вскрикнула.

Князь вздрогнул, и обернулся.

В этот момент Ругенвальд ему кулаком — как я и хотела — по башке дал.

Я вскрикнула ещё раз.

Ругенвальд отступил на пару шагов назад. Хотя до этого попытался подойти к князю — надеюсь, что не с мыслью его добить.

Я бросилась к князю. Удар-то у Ругенвальда сильный был. Не дай Бог в какую-нибудь неудачную точку попал!

Но нет, похоже, что у князя был просто лёгкий нокаут.

Через несколько мгновений князь пришёл в себя. Ругенвальд стоял напряжённый, но князь протянул ему руку и тот помог ему подняться. Князь качнул головой:

— Ну, силён ты, Ругенвальд! Молодец!

Потом повернулся ко мне:

— Ох, Инга, ну а ты-то чего кричала?

— Испугалась я, княже.

— Испугалась? — прищурился Яромир. — За меня или за него? — качнул князь в сторону Ругеванльда, стоявшего с каменным лицом.

По лицу у князя было видно, что шутит. Но глаза были серьёзные.

— За себя, — решила я не поддаваться на провокацию.

И вот теперь в глазах князя появилось удивление, и я добавила:

— А ну как переубиваете друг друга — кто меня охранять будет? Потому как первая обязанность Ругенвальда — не с князем биться, а меня охранять.

Посмотрела на князя и заметила, что улыбается, вроде как сошло напряжение.

— Смотри Ругенвальд, строгая какая у нас княгиня, — улыбнулся в конце концов Яромир.

И вроде всё хорошо, вот только этот вечер сильно отличался от тех, что были до этого. Никакой нежности, никакой любви. Князь лёг, и отвернулся от меня.

И какое-то время я тихонечко лежала, размышляя, надо ли к князю сейчас подступиться? Меня ещё мама учила, что все обиды и расстройства — до постели.

Ну, что-то я устала сегодня, и эти размышления тоже меня утомили, и так, в размышлениях, я не заметила, как провалилась в сон.

Проснулась от ощущения, что кто-то на меня смотрит.

И в свете догорающей свечи я заметила, как блестят глаза князя.

Я повернулась к нему и прижалась. Князь вздрогнул и тело его будто окаменело.

— Что не спишь, княже? — спросила я.

— Почему не сказала про мать? — голос Яромира звучал хрипло, и говорил он тихо, но в тишине спальни звучало будто гром.

Я вздохнула, неужели не понимает, но сказала:

— Потому что мать.

Князь молчал.

— Теперь ты знаешь, княже, почему я не еду в Вышгород, — решилась я добавить.

— Значит, и сейчас не поедешь? — хмуро спросил Яромир.

Я поджала губы, зная, что мой ответ князю не понравится.

Но я себе и представить не могла, как я сейчас уеду из Альдейборга и снова окажусь в одном тереме с Ольгердой. Снова война, снова страх, и снова ожидание удара в спину.

Нет. Не хочу!

И хотя вслух я ничего не произнесла, видимо, моё молчание было весьма красноречиво. Князь понял.

— Я должен туда поехать, Инга, — сказал он. — Я всё решу, —и князь вдруг повернулся ко мне и обнял, зашептал так, что мне вдруг стало жарко, —ты будешь хозяйкой в княжеском тереме. Поэтому готовься. Столицу в Альдейборг переносить я не собираюсь. Столица Северного княжества — Вышгород. И моя жена должна сидеть в столице, рядом со мной.

Любовь у нас была с князем в эту ночь отчаянная.

А под утро, когда князь уснул, а мне сон не шёл, я думала о том, что наличие Ольгерды в нашей с князем постели совсем мне не нужно, она как будто всё отравляет. И не знала я, что лучше, что он поедет один с ней разбираться — или мне вместе с князем ехать?

Но утро всё расставило по местам.

Проснувшись утром, князь был совсем другим, нежели вечером, снова вернулась нежность и рассудительность.

— Оставайся здесь, Инга, — сказал князь. — Я подумал, что через недельку уеду, а у тебя здесь ярмарка и голубиная почта, с матерью я всё решу, дам тебе знать, что и как, там и ты приедешь.

И эта неделя была нашей.

У меня был настоящий медовый месяц. Или, вернее, медовая неделя, где бессонные ночи перемежались с дневными заботами, встречами с купцами и мастеровыми. Мы с князем практически не расставались, потому что ещё работали над планом приграничных крепостей.

На карте уже были обозначены крепости, князь выбирал, кто из бояр куда отправится. И на каждой крепости должна была быть голубятня.

Одно меня в этом расстраивало, что князю придётся каждую крепость поначалу самому объезжать. В этом времени самолётов нет. А это значит, что сидеть мне в тереме и править княжеством придётся одной. С боярами.

Вот только с какими?

Понятно, что возвращаться в Вышгород я со своим двором буду. А значит, уже сейчас следовало всех бояр подготовить, чтобы они дела свои смогли здесь обустроить.

А ещё я батюшке своему, Олафу, королю Шверии, и матушке отправила подарок, вместе с подписанными князем договорами.

Целый сундук: украшения, наборы для вышивания, свечи и литой янтарь.

И повезло его наше посольство, которое теперь в Шверии находится будет.

Это сейчас, спустя тысячу лет, литой янтарь будет самым дешёвым. А здесь он ценился дороже натурального. Потому как натурального было много, а литой только Бецалель и делал.

Вся прелесть литого янтаря была в том, что какой угодно узор можно было заложить в него. И я поражалась фантазии ювелиров — чего они только не придумывали! Получалось очень красиво. Да и, как рассказывали, что раскупалось быстро.

Но настал день, когда князь уезжал.

Отпускать его было тяжело, у меня прямо сердце болело, когда я представляла себе, что вот он сейчас уедет — и ночью не будет жаркого шёпота, а утром — крепких объятий... так и разрывалась душа, и хотелось вцепиться в него и не отпускать.

Что-то я очень быстро привыкла к тому, что он рядом. Но понимала, что не отпусти я его сейчас, и мы не сможем дальше двигаться вперёд.

Поэтому обняла я его крепко, и поцеловала. Он ответил. И поцелуй наш длился долго.

Вспомнила, как оно было в прошлый раз — когда мы совсем друг друга не знали, и поняла, что вот сейчас всё правильно.

А потом прыгнул князь в седло и, не оборачиваясь, поехал.

А я еле-еле сдерживала рвущиеся наружу слёзы.

Что за плаксивость? Откуда столько эмоций?

И настроение скакало следующие два или три дня.

То в облаках летала, вспоминая князя и смеялась как безумная, то впадала в меланхолию, и меня всё раздражало.

И в один из таких перепадов Хельга меня и спросила:

— Госпожа Инга, а лунные дни у вас когда должны были начаться?

И я вдруг охнула. На пару секунд забыла, как дышать. Схватилась за живот.

Вот же я, голова бедовая! Совсем забыла, что князю сына и дочерей обещала.

Посчитала!

— Так уж неделю как должны были быть, — сказала я, вспомнив, что всегда они на полную луну приходились.

А ещё через несколько дней настигла меня утренняя тошнота.

И стало понятно, что я беременна.

И в этот же день произошло ещё одно событие.

Прибыли новости, письмо пришло мне от отца моего, Олафа, короля Шверии, писал он о том, что Кнуд всё же вторгся в Норгалию. И Торстейну пришлось бежать, но в Шверии ему опасно, и поэтому Олаф отправил его в Северное княжество.

«… прими его, он вместе с Астрид, сестрой твоей, она ждёт наследника, Кнуд не пощадит…»

Я вдруг поняла, что это подстава, какой не ждали. Во-первых, принять несовершеннолетних принцев – это одно, а принять беглого короля с беременной супругой, это совсем другое а, в-третьих, судя по письму, Олаф «хитромудрый» их уже отправил, то есть не откажешься. И Яромир уехал, не посоветуешься.

Я посмотрела на дату в письме, если Олаф отправил беглецов вслед за письмом, то на днях они уже прибудут.

И мне срочно захотелось уехать в Вышгород. И даже Ольгерда уже не казалась таким злом.

Глава 44

— Что делать, Ругенвальд? — я, пожалуй, впервые растерялась, потому что не могла никак понять к каким последствиям может привести эта встреча.

Но Ругенвальд понял по-своему.

— Неужели всё ещё люб он вам, ваше высочество?

Я даже остановилась, хотя перед этим нервно мерила комнату шагами, Буря лежала возле дверей, а Буян весело прыгал рядом.

— Ругенвальд, ты что?! Какая любовь? И, вообще, — я снова прямо разозлилась на него, — я княгиня! Не высочество!

— Простите, ваше высочество, — растерявшись на мою такую эмоциональную реакцию, произнёс Ругенвальд.

А у меня эмоции скакали. Эндокринная система перестраивалась, и князю я до сих пор не сообщила, в письме боялась писать, у меня ещё подозрительность усилилась, а вдруг перехватят? И я ещё про всех жён Ивана Грозного вспомнила.

Побоялась сообщать князю пока он с матерью не разберётся!

И тут ещё и Ругенвальд такие глупости говорит, а если он такие глупости говорит, то что от остальных ожидать.

Но воды попила, успокоилась и снова спросила:

— Ругенвальд, я ведь не потому спрашиваю, что боюсь встречи с прошлым в лице жениха несостоявшегося и сестры, я ведь про Кнуда спрашиваю, а ну как приютим мы беглецов, а он сюда с войском двинет?

Я взглянула на Ругенвальда, похоже, что и до него дошло, что княгиня здесь не как женщина обиженная, а как государыня.

И я добавила:

— А у нас здесь ещё и принцы английские.

—Дружину надобно усилять и крепость достраивать, — вот и весь ответ Ругенвальда.

Я покачала головой. С одной стороны, как в народе говорят, хочешь мира, готовься к войне, а, с другой стороны, решение надо принимать, и я об этом спрашиваю, потому как ежели Кнуд сюда с армией двинет, то вся надежда на озеро, а больше пока у нас ничего особо и нет.

В общем, гонца отправили к князю. Муж есть, пусть решает.

А на следующий день после того, как гонца отправили, корабль пришёл. А на нём сестра моя с мужем, королём Норгалии. И корабль пришёл под их флагом, и остатки дружины, в общем, все увидели, кто в Приладожье прибыл. И я была уверена, что скоро и Кнуд об этом узнает.

Ко мне из порта сразу прислали человека, вот только я не собиралась бежать и встречать родственников. Отправила Павла встречать, и строго наказала, чтобы ко мне в дом не тащил.

Охрану отправлять с ним не стала, и очень зря, потому как я недооценила способности к убеждению короля Торстейна и сестрички.

Это уже я потом поняла, что они действовали исключительно в своих интересах, им надо было чтобы как можно больше людей узнали, что княгиня Северного княжества их официально приняла.

Поэтому, когда Хельга ко мне прибежала

— Поглядите в окно, госпожа.

Я с нарастающей в груди злостью увидела, как входят в ворота чужие дружинники, а дружинники Ругенвальда стоят, но не препятствуют. И, когда король Торстейн, причём он был весьма похож на Ругенвальда, особенно из окна, и сверху, такой же светловолосый, высокий и широкоплечий, спешился, и снял с седла невысокую светловолосую сильно беременную женщину, то Ругенвальд им поклонился.

И в дом они прошли с почётным караулом.

— Иди Хельга, скажи управляющему, что я сказала пока им выделить малые гостевые покои, там дальше разберемся. И скажи, что княгиня ближний круг бояр собирает.

Хельга уже собралась выходить, и я спросила:

— Хельга, а напомни мне, какие у меня отношения с сестрой были?

Хельга губы поджала. И я вдруг поняла, что она не хочет говорить.

— Хельга, скажи, как есть, я ругать не стану.

— Вы её любили, но она себе на уме всегда была, и за жениха вашего сильно замуж хотела. Я вот до сих пор и не знаю, откуда северный князь о вас узнал. Ведь официально после помолвки вы уже не были в списке свободных невест.

— Ладно, Хельга, ступай, — отпустила я служанку, а сама пока осталась у себя, мне надо было подумать, что я сделала не так, почему они так себя ведут так по-хозяйски и как мне их на место поставить.

Но снова я сестричку недооценила. Да и не знала я её. Вот и недооценила. Она мне представлялась младшей, да ещё и пострадавшей и я никак не могла понять, что у неё может быть характер, как у гиены.

Вскоре, услышала я шум за дверями покоев, да и Буря встала. Буря умела вот так вот отличить, кто мне будет приятен, а кого я не желаю видеть, и она не рычала и не лаяла, и этим и была страшна. Просто стояла, готовая в любой момент бросится в смертельном прыжке.

Я подошла к дверям, рукой показала Буре, чтобы пока та села, рядом с ней с важным видом уселся Буян, тоже принимая серьёзный вид, что вкупе с его по щенячьи лохматой мордой, смотрелось скорее забавно, чем страшно.

Распахнула дверь, там напротив моей охраны, стояла … моя сестра, судя по похожей физиономии и огромному животу, с ней её охрана, и лицо у неё было высокомерно недовольное. Но увидев меня, она расплылась в улыбке и раскрыв объятия пошла прямо на охранников, перегораживающих двери.

А передо мной сразу вылезла Буря и уселась так, что не пройдёшь и не объедешь.

На лице сестры отобразилось искреннее огорчение.

— Ингирра, родная моя, — пропела она мелодичным голосом.

— Здравствуй, Астрид, — не сделала я попытки даже выйти, — вас с мужем что, в покои не поселили?

На лице у сестры появилась обида:

— Поселили, но я так соскучилась, что сразу пошла с тебя обнять.

Вот вроде бы всё так, да я прямо нутром чувствовала, что не так.

Дала команду Буре отойти и кивнула охране: — Пропустить.

Вслед за Астрид попыталась пройти её охрана, но тут уже и Буря встала, зарычав и мои дружинники сдвинулись, перегораживая двери.

Я оглянулась:

— Тоже меня обнять решили?

Астрид им что-то сказала, я так поняла, что по-норгалийски, язык был для меня понятен, но звучал словно чужой.

Не успела сестра войти, как действительно накинулась на меня с объятиями:

— Ингирра, я так скучала!

Пахло от сестры немытым телом, немудрено, на корабле они наверняка не меньше недели добирались.

Я поспешила предложить ей стул за столом. Астрид с любопытством оглядывала гостиную.

Я ждала, пока она удовлетворит своё любопытство.

— Как-то бедно ты живешь, — сказала Астрид, — я слышала, что в покоях княгини Ольгерды стены из золота, а тебя значит в чёрном теле держат?

—Нормально живу, — не стала я поддаваться на провокацию, ведь понятно же было, что будь здесь не я, а та прошлая Ингирра, то сейчас же начала бы оправдываться. Но мне-то всё равно, что обо мне думает Астрид, тем более что я у себя дома, а она вынуждена была бежать.

И хотя я не из тех, кто бьёт лежачего, но и себя обижать никогда не позволяла, и сейчас не собиралась начинать.

— Называй меня Инга, — сказала я, и сразу же получила.

— Тебя переименовали? Наверняка свекровь постаралась, дать тебе имя плебейское, ка ты могла согласиться?!

— Астрид, скажи, ты чего добиваешься такими вопросами? — прямо спросила я.

Астрид замолчала, видимо, не ожидала такого от сестры, которая, наверняка всегда велась на такие вот «уколы».

— Это не я к тебе на сломанном корабле в драных подштанниках прибежала, — продолжила я, — не я, не думая о последствиях проигнорировала мой приказ, остановится в другом доме, и не я прорвалась сквозь охрану, воняя немытым телом, чтобы «обнять любимую сестру».

Она запыхтела, глаза её наполнились слезами, но мне надо было сразу поставить точки над «и» иначе я чувствовала, что я ещё хлебну с этой «любимой сестрёнкой» по полной.

— Поэтому будь добра, пока ты у меня в гостях, выполняй то, что я говорю, иначе соберете корабль и поплывете обратно к Кнуду, понятно?

Слёзы у неё всё же полились, и вот, и сама не знаю почему, но я вправду себя виноватой почувствовала. Вот же манипуляторша! Даже зная, что слёзы фальшивые, я всё равно почувствовала укол вины. Семьдесят восемь лет прожила, а всё ещё ведусь.

Вышла и позвала Хельгу, пусть она её проводит в выделенные покои.

Сестра, когда выходила, бросила на меня взгляд, причём слёз в глазах уже не было и сказала:

— К мужу моему, чтобы не лезла.

Я не стала отвечать на этот «девчачий» выпад, но поняла, что Астрид ещё себя проявит.

Эх, мало мне было Ольгерды, теперь вот ещё родственнички приехали, и это я ещё жениха бывшего не видела, который по словам Хельги, сказанным ещё в самом начале, как я здесь оказалась, сильно меня любил.

Глава 45

Настроение у меня было нерадужное.

Благо бояре быстро собрались. Коснятин, Бутурлин и Головин сразу прибыли, от Вельяминова прибыл человек, что князь попозже будет.

— Ну, что бояре, вот и столкнулись мы с вами с ситуацией, когда надобно нам решение принимать важно. К князю я гонца отправила, но пока догонит, пока обратно, время пройдёт, а мои «родственники» уже дел наворотили.

Я не стала долго раздумывать, как сказать, сразу показала своё отношение к тому, что произошло.

Но, глядя на бояр, поняла, что не совсем они поняли, поэтому уточнила:

— Я не хотела их в свой княжий дом селить, но король Торстейн и моя сестра решили иначе. И теперь весь Альдейборг знает, что княгиня родственников приняла. И это нам с вами уже не изменить.

Первым слово взял Коста.

— Ты, матушка, не переживай, ты же не военную помощь им обещала, а сестру приняла.

А вот Бутурлин был резче:

— В этом случае короля Торстейна надобно отправить обратно, потому как сестру можно принять без риска, а вот дать убежище королю нет.

И пробурчал под нос, но я услышала:

— А ежели ещё и наследник родится, то это и будет как объявление войны.

А я подумала, что с моим «везением», у Астрид точно сын родится.

Вдруг Головин встал:

— А ведь удачно сложилось, княгиня.

Все вопросительно на него посмотрели.

— Удачно, что князь наш уехал, ведь в его отсутствие можно собрать большой круг, и бояр, и глав гильдий, и при всех объявить, что пока никакого убежища дать королю Норгалии не можешь, до решения князя, и сказать, что гонцов отправила.

Я подумала: «Ну да, такая тактика, с отсылкой на «начальство» вполне какое-то время может сработать, но вот официальную резиденцию мне надо переносить. Может оно и к лучшему, что так сложилось, а то бы я так и ждала, когда крепость до конца отделают.»

И только я об этом подумала, как мне стало обидно, что из-за приезда «родни» мне придётся срываться из удобного дома посадника и переезжать в ещё не обжитую крепость.

Но мысль эту боярам высказала.

И бояре её одобрили. Хотя Дмитрий Вельяминов, присоединившийся к нам позже, сказал:

— Ты только скажи, княгиня, мы выставим гостей непрошенных.

А Гром, лежащий у его ног, глухим рычанием подтвердил.

Не скрою, такая поддержка была приятна, и в целом план выработали, временный, конечно, но тут уже не до жиру, хотя бы такой.

Но в крепость в один день не переедешь, как и народ за час не соберёшь. Сбор объявили, и через два дня он должен был состояться. Посадник получил указание подготовить мой переезд, штат прислуги из его дома я забирала с собой, ему же оставляла «гостей».

Вскоре и предоставилась мне возможность познакомиться и с бывшим женихом.

В первый день прорываться ко мне он не стал, да и сестрица тоже больше не приходила. Я управляющему приказала, не препятствовать ни в чём, кроме свободного хождения на мою половину, а так, баню затопить, ужином накормить, если понадобится с одеждой помочь.

Сама же я ужинать в общую трапезную не пошла, мои бояре меня поймут, а вот лишний раз повод давать, да с сестрой пересекаться мне не хотелось.

Хотя то, что мне слуги передавали не слишком мне нравилось. Сестра истерила, руку на служанок поднимала, мне пока никто не жаловался, но узнала я об этом с утра, когда Хельга мне рассказала. Настроения хорошего мне такие вести не добавили.

И как раз когда я завтрак закончила, и размышляла над тем, к себе сестричку вызвать или самой по-хозяйски к ним зайти, мне доложили, что аудиенции со мной просит конунг Торстейн.

Я подумала: «Вот как специально такое время находит, чтобы рядом со мной никого не было».

Пришлось конунгу ждать, пока отыщут Ругенвальда и кого-нибудь из ближних боярынь.

После того, как боярыня Морозова оказалась «отравительницей» я никого близко к себе не приближала, но вот сестра Дмитрия Вельяминова, и племянница Косты, службу несли, и, уж, если о доверии говорить, то после Хельги они среди женской части ближе всех ко мне были.

В общем, Торстейна приняла, только когда ко мне в покои вся моя ближняя свита собралась.

Он даже не ожидал, вошёл и замолчал.

— Здравствуй Торстейн, — сказала я, давая понять, что королей, а уж тем более конунгов мы здесь не принимаем, да и кланяться не стала, только встала, чтобы уважение показать, а вот Торстейн, видно не зря их судьба с моей сестрицей свела, подошёл ко мне, так быстро, что даже Ругенвальд не среагировал, да и обнял меня расцеловывая в щёки.

Краем глаза я заметила, как Ругенвальд шагнул вперёд, но я едва заметно качнула головой, мол, не надо, поздно уже.

А ещё подумала, что обычай-то троекратных поцелуев, разве же от скандинавов пошёл?

— Здравствуй, сестрица, — широко улыбаясь сказал Торстейн, и каким-то долгим взглядом на меня взглянул, будто пытался что-то рассмотреть.

Но в этот раз у меня даже ничего не ёкнуло, и сердце моё с привычного хода не сбивалось. Да, красив был конунг Норгалии, молод, высок, статен, глаза голубые, волосы светлые до белизны, но мне вот брюнеты нравятся.

И вдруг некстати про мужа вспомнила, и про то, как от щетины его щёки мои краснели каждое утро, и покраснела. И вдруг заметила, что на лице Торстейна самодовольное выражение появилось вероятно, он смущение моё на свой счёт принял. Вот же… самомнение!

И, наверное, из-за этого я более резко, чем собиралась и высказала:

— Что же ты..., братец, так поступаешь? Зачем сюда в мой дом сам пришёл и хирд свой привёл?

Торстейн растерялся, видно велик был контраст между той, кого он помнил, и той, от кого сейчас вопрос получил.

— Так Астрид, сестра твоя, в тягости, ей удобство надобно.

— Вот сестру мою и отправил бы, зачем самому в мой терем идти? Или ты нарочно?

Я не собиралась быть милой, потому что и Торстейн, и Астрид продемонстрировали, что они действуют исключительно в своих интересах, а мне значит, надо было действовать в своих. Может не так резко, конечно, потому что даже Ругенвальд побледнел, и кулаки сжал, что, насколько я его знала, означало высшую степень нервозности.

Торстейн тоже побледнел, что при его и так бледной коже казалось невозможным. И я подумала, что вот сейчас и «рванёт».

Но, вопреки, ожиданиям, конунг сдержался и произнёс:

— Если надо мы сегодня переедем, хотя Астрид и тяжело.

Если бы Астрид ко мне накануне не приходила, и не продемонстрировала насколько ей «тяжело», я ы бы может ему и поверила, но я видела, что она вполне себе хорошо переносит беременность, и я её не на другую сторону княжества отсылаю, в другой дом Альдейборге, так что на оговорку эту я внимания не обратила.

— Вот и хорошо, Торстейн, это будет правильно.

— Ингирра, я условия твои принял, могу теперь я с тобой, сестрица, поговорить наедине, по-родственному? — вдруг прозвучало от Торстейна.

И я поняла, в какую ловушку сама себя загнала, тем, что пусть и с сарказмом, но назвала его братом. Ведь брат с сестрой вполне могут разговаривать наедине.

Глава 46

— Что за дела такие, что только наедине можно обсуждать? — спросила я, и заметила, что на лицо Торстейна будто бы облачко нашло, и тень недовольства промелькнула.

— Рассказать мне надобно тебе, то, в чём уверен я, что никуда это не уйдёт. Так ли ты уверена в своих людях?

Это уже было почти оскорбление, и мне требовалось ответить.

— Я-то в своих людях уверена, но понимаю, что тебе чужаку сложно принять мою уверенность, поэтому отошлю всех, кроме Ругенвальда.

Я вернула конунгу его оскорбление, «чужак» не гость.

И обратилась к Торстейну:

— Ты же не имеешь ничего против Ругенвальда?

Торстейн был вынужден кивнуть, хотя, судя по выражению лица, он и против Ругенвальда что-то имел. Но я не собиралась одна оставаться. Вот не доверяла я ему.

Когда все вышли, я подошла к столу, присела и указала Торстейну на другую сторону, Ругенвальд, как и обычно встал за моим плечом.

Торстейн сел, куда ему указали, но глянул на Ругенвальда и по-норгалийски ему сказал:

— Отойди, Вальд, дай с Ингиррой поговорить.

Но Ругенвальд не подвёл, остался стоять молча

— Говори Торстейн, нет никаких секретов у меня от Ругенвальда, всё он про меня знает.

— И даже то, что ты мне обещала?

А я подумала: «Ну я-то точно тебе ничего не обещала»

А вслух спросила:

— А что я обещала? Что-то не помню, чтобы я чужому мужу что-то пообещать успела.

— Я тогда не был чужим мужем, а ты … чужой женой, — ставшим неожиданно глухим голосом произнёс Торстейн.

— Грош цена этим обещаниям, — спокойно сказала я, — тогда были совсем другие обстоятельства, и мы были другими и то, что я могла пообещать своему будущему мужу, вряд ли может быть исполнено теперь, когда я княгиня Северных земель.

«Вот так тебе, иди у своей Астрид обещанное требуй»

И я взглянула на Торстейна, который ничем не напоминал человека, умеющего говорить, или стесняющегося своих слов, но вот то, что его выбило из колеи, это то, что он встретил совсем другую женщину, он ехал к Ингирре, а встретил Ингу.

— Ты изменилась, Ингирра, а ведь прошло всего ничего, а как же твои слова, чтобы не случилось, ты мне верна останешься.

— А ты мне верным тоже обещал оставаться? — спросила я, готовая расхохотаться.

Торстейн промолчал.

Мне это надоело:

— Торстейн, если ты хотел говорить только о том, что было, то я такие разговоры с тобой вести не стану, если у тебя есть, что сказать по существу ситуации, в которую вы своим прибытием поставили меня и Северное княжество, то говори, я потом с мужем обсужу.

— Хорошо, — в голосе Торстейна наконец-то прозвучали железные нотки, и мне это понравилось куда больше, чем, странная отсылка к несостоявшемуся прошлому.

— Мне нужны деньги и воины.

«Ну вот, — подумала я, — это уже ближе к правде.»

— И как много денег тебе надо? — а что, я могла себе позволить спросить, у меня так-то ещё и собственная монета была, мужем одобренная.

— Десять тысяч золотом, — прозвучало от Торстейна.

— Это большая сумма, — задумчиво сказала я, и спросила, — что взамен?

И увидела, что этот вопрос поставил Торстейна в тупик. А мне вот интересно, он что думал, придёт, напомнит о прошлом и ему тут же годовой бюджет города отдадут?

— Я верну, — сказал Торстейн, это будет долг государства, долг Норгалии, я в три раза больше отдам.

Я не собиралась никого жалеть, поэтому прямо сказала:

— Но у тебя нет государства.

— Я верну себе трон, и у меня будет ещё одна просьба. Позаботься об Астрид и моём сыне.

Я вздохнула:

— А если родится дочь?

Торстейн даже вздрогнул, и хлопнул ладонью по стулу, а учитывая, что ладонь у него была мощная, то стол даже подпрыгнул:

— Не говори так, сын у меня родится.

«Ну сын так сын и чего так нервничать.»

—Насчёт людей не знаю, Торстейн, у самих границы большие, а воины везде нужны, а вот про деньги можем подумать. Но мне всё равно надобно мужа дождаться и с ним обсудить.

—Спасибо хотя бы на том, что сразу не отказала. — сказал Торстейн, а я подумала, что надо бы зафиксировать и произнесла:

— В общем, я поняла, Торстейн, что тебе надо, с мужем поговорю, и своё предложение мы тебе скажем.

Торстейн кивнул.

—А пока, я надеюсь на твоё благоразумие, — я намеренно сказала «твоё», потому что на благоразумие сестры не надеялась, — и рассчитываю, что ни ты, ни Астрид более не будете выпячивать официальность пребывания здесь.

В общем, вызвала посадника, и Торстейн вместе с ним поехал выбирать дом, куда они с супругой переедут.

Хочу сказать, что это было непростое занятие, во-первых, потому, что хороших домов с переездом бояр в центре почти не осталось, а, во-вторых, думаю, что угодить Астрид было непросто.

Как я и предполагала, скандал сестрёнка устроила сразу же, как узнала, что ей из моего дома придётся съезжать, причём скандал этот произошёл в присутствии многих, потому что сестре требовалась публичность, а я как раз назначила праздничный приём, по поводу приезда сестры.

И ведь заранее предупредила, что никаких конунгов или дроттнинг, празднуем то, что сестра в сопровождении мужа прибыла навестить сестру.

Вот опять я недооценила сестричку.

Началось всё с того, что, узнав о вечернем приёме сестра заявила, что у неё нет нарядом и драгоценностей. С нарядами решалось просто, я отправила ей свои европейские туалеты, что-нибудь да выберет, а я их совсем не надевала обходилась тем, что шила местная мастерица в русском стиле.

А вот с драгоценностями было сложнее. То, что предлагала сестре я, категорически ей не нравилось, и тогда, я, устав от капризов и оттого, что ко мне каждый раз прибегают, спрашивая, что ещё моно выдать сестре, разрешила, чтобы она пошла в сокровищницу и сама себе выбрала, любое украшение на вечер, только не трогала фамильные украшения.

Я, закончив все дела, пошла в зал, где начинался вечер, приглашены были и послы, и торговые люди, бояре с жёнами, и городское управление. Весь цвет Альдеборга собрался.

Я немного задержалась чтобы дать возможность всем собраться, но, когда я вошла в зал, то оказалось, что Торстейна с Астрид ещё нет. И тогда я не подумала даже, что всё это было специально подстроено.

Но вот когда вдруг двери распахнулись и вошедший человек, не мой, их объявил:

Конунг Норгалии с супругой.

И в зал, притихший от такой новости, медленно ступая, словно и правда на свой собственный королевский приём вошла пара Торстейн и Астрид, а на груди у Астрид красовался рубиновый фамильный гарнитур, тот самый, что в моём приданном был, и, который мне муж вернул, «обнаружив» его в тереме у матери, она отдала, сказала, что я забыла.

Глава 47

Как там принято встречать королевских особ? Вставать и приветствовать их?

Ну так вот — я не встала.

Хотели королями войти, что же пусть входят, но и короли как просители приезжают. И здесь такая же ситуация. Не скрою, было сложно остаться на месте, не вспыхнуть, не проявить эмоций, и так, чтобы на лице холодное спокойствие отображалось. Особенно, когда ожерелье из моего приданного в глаза бросалось, платье-то Астрид надела светлое, и рубины на нём особенно ярко сверкали.

Сжала я руками подлокотники трона моего, а в отсутствие князя я на большом сидела, и сидеть осталась.

Когда Торстейн и Астрид дошли до полагающейся гостям и просителям черты, дошли довольно быстро, несмотря на неспешный шаг, зал-то был небольшой, то они хотели пройти дальше, явно намереваясь дойти до меня. А что? Королям же позволено.

Но я тихо прошептала, сквозь зубы, почти не открывая рта, но так чтобы Ругенвальд услышал:

— Остановить.

И перед королевской четой встали мои дружинники. Не агрессивно, не обнажая орудия, но так, чтобы дальше пройти, то им бы потребовалось их обходить. И тут уже вся торжественность прохода нарушалась.

Возникла пауза.

Я сначала растерялась, потому что никак не могла решить, с чего начать. Поэтому замолчала. А потом вспомнила, что уж если взяла паузу — то держи.

И молчала столько, сколько сама смогла выдержать.

И когда уже казалось, что дальнейшее молчание взорвёт реальность, то улыбнулась и сказала:

— Приветствую тебя, сестра моя Астрид, и супруга твоего.

И тем самым дала понять всем, что у меня здесь не конунг Норгалии с супругой, а сестра моя беременная с мужем в гости приехала.

И, если на лице Торстейна ничего не отразилось, и я ещё подумала,что силён был конунг Норгалии в сдерживании эмоций, то вот у Астрид личико скривилось.

Я поняла, что она сейчас что-нибудь да сотворит. Если не сказать проще — отчебучит.

И тогда я продолжила:

— Слышали мы о несчастье, постигшем вашу страну, но говорить о том сегодня не стану, потому как супруг мой в отъезде. А без него государственные вопросы международного масштаба решать не буду.

И тут же добавила, снова предупреждая намерение сестры, которая уже и рот раскрыла:

— Будьте моими гостями.

Хотелось ещё добавить: «Будьте как дома, но не забывайте, что вы в гостях». Но тут мой взгляд снова упал на рубиновый фамильный гарнитур, и я добавила:

— Всем известно, что гости нужны хозяину как воздух. Но если воздух перестаёт быть свежим, то дышать им становится неприятно. Поэтому прошу вас соблюдать правила гостеприимства, заведённые в моём доме и городе.

И кивнула, мол, следующий.

А после родовитых гостей, как раз шёл торговый люд и послы.

Видела я, как сестра моя попыталась чего-то сказать, когда им дружинники мои показали, что не к трону проходить надобно, а туда, где стульчики специально поставлены. И заметила я, как Торстейн сжал её руку, не давая что-нибудь наговорить.

Когда после торжественной части прошли мы в трапезную, там, конечно, мне сестру пришлось рядом сажать.

И ужин у меня не удался.

Не успела Астрид рядом присесть, как тут же мне всё и высказала:

— Вот не ожидала я от тебя, сестрица, что ты меня вровень с купцами поставишь!

Тут уже моё терпение тоже закончилось, и высказала, тихо и с улыбкой на лице, чтобы за дальними столами вопросов не возникло, и так уже все сидели и присматривались, народ не дураки, все чувствовали, что между сёстрами напряжение имеется.

— Я от тебя тоже, Астрид, не ожидала, что ты в моей сокровищнице хозяйничать будешь. И просьбу мою вместе со своим супругом проигнорируешь. Я за тебя и за твоего супруга воевать не собираюсь. И прямо скажу, чтобы вы себе не думали, но такие вопросы муж мой решать будет.

Ну а она как будто бы меня и не слышала, продолжала про своё:

— Видела я, как ты на ожерелье пялилась, а между прочим, это ожерелье нашей бабки. И я на него такое же право имею, как и ты.

— Не имеешь, — спокойно ответила я. — Тебе наверняка своё приданое собрали.

— А я такое хотела! — Астрид аж голос повысила, и те, кто к нам поближе сидел, резко развернулись, — Неужели для сестры пожалеешь?

И я вдруг поняла, что раньше Ингирра для сестры мало что жалела! Но мне-то Астрид сестрой не была. Поэтому я так и ответила:

— Пожалею. Поэтому будь добра, до конца вечера можешь поносить, но потом моему человеку сдай. И чтобы аккуратно, иначе я ведь и разозлиться могу.

И я заметила в её глазах удивление. Видно, что раньше никогда Ингирра не злилась. Хотя ведь было за что, у неё и жениха отобрали, и невесть куда отправили.

Ведь Астрид в Европе осталась, а Ингирру в Северное княжество отправили.

А то, что я на её месте оказалась, сделало возможным то, что сестрица её с муженьком от Кнуда сюда сбежали. А, если бы не я, то сидела бы сейчас Ингирра в тереме у Ольгерды под замком, или и того хуже.

«Ну ничего, — подумала я, в надежде на то, что гонец догонит Яромира. И тот либо вернётся, либо пришлёт письмо и скажет, что можно сделать, а что нельзя».

На какое-то время Астрид замолчала.

А я, глядя на неё, ударилась в размышления, пытаясь понять, что вот она себя так ведёт от глупости, или чем-то это обусловлено? Но вот чем? Зачем ей может быть нужно вывести меня из себя?

Или, зная ту прежнюю Ингирру, и отец Ингирры, и Астрид решили, что она не сможет отказать? И примет Торстейна, и Северное княжество ввяжется в войну?

Посмотрела я и на сидящих чуть подальше ингалезских принцев. Они тоже пока не признаны, ждут решения Яромира. И тоже от Кнуда сбежали.

Пыталась вспомнить историю. И, как ни крути, не было такого в истории Киевской Руси, чтобы в Швецию или в Норвегию князья ходили. Или я историю просто не знаю? Хотя, судя по тому, сколько времени Яромир проводил на восточной границе, тут, на востоке, отбиваться не успеваешь.

С сожалением подумала, что хоть бы Будай вернулся, было бы с кем посоветоваться.

Астрид напоследок всё же провокацию мне устроила.

Ужин заканчивался, когда она вдруг заохала. Все взгляды на неё обратились.

— Муж мой, — слабым голосом сказала она, — что-то мне нехорошо.

Ну, глядя на её большой живот, конечно, можно было себе представить, что ей может быть нехорошо, то ли от долгого сидения, то ли переела.

— Можно ли я пойду отдыхать? — спросила она, обращаясь ко мне, но так, чтобы все слышали.

Мне хотелось укоризненно головой покачать:

— Надо же, вот так и формируется образ злой сестры, которая заставила младшую беременную сидеть на приёме, что той даже плохо стало.

— Как пожелаешь, — сказала я, улыбаясь. — Здесь никто никого не держит.

Она вышла из-за стола, и прошла немного вперёд к выходу, Торстейн шёл за ней, и когда они уже были на середине зала трапезной, то Астрид остановилась, и обернулась ко мне.

Сняла с себя рубиновое ожерелье.

— На, Ингирра, забери! Прости, забыла вернуть.

И добавила:

— Теперь можешь спать спокойно.

А я подумала: «Ну вот, надо же, какая вредная! Чтобы все подумали, что я над беременной сестрой издеваюсь, да ещё и ожерелье поносить не даю».

Я кивнула, чтобы слуга подошёл и забрал у неё из рук.

Хорошо, что он ловкий оказался, потому что она ладошку раскрыла раньше, чем он руки протянул. И упало бы моё ожерелье фамильное на пол.

Но слуга оказался ловкий, проворный, и поймал его у самого пола.

— Благодарю тебя, Астрид, — я старалась, чтобы мой голос действительно звучал с благодарностью, а не с сарказмом, которого было столько, что сложно становилось удержать, — Оно мне дорого, поскольку это моё приданое, как память о моей семье.

—А моё приданое в захваченной стране осталось, — тут же не преминула сообщить Астрид, плаксивым тоном.

Торстейн не вмешивался, но пытался потянуть Астрид к выходу, я решила, что не дам ей выиграть этот разговор.

— Очень жаль, что так случилось, дорогая моя сестра, но ты не переживай, я тебе завтра пришлю мастера. Уж несколько украшений для любимой сестры я могу себе позволить оплатить. Как раз к тому моменту, как их сделают, ты родишь, и это моим подарком будет.

Не понравились ей мои слова. Ничего не сказала, ни спасибо, ни до свидания, поджала губы, молча развернулась и с недовольным лицом, не оборачиваясь более, ушла. А вот Торстейн перед выходом развернулся и посмотрел на меня.

И всё же, зачем она так себя ведёт?

Глава 48

Князь Яромир

Князю Яромиру уже были видны вдалеке маковки церквей и шатры теремов Вышгорода, когда его нагнал гонец.

Судя по виду, гнал гонец почти без продыху, выглядел замученным, да и одежда была вся пыли.

«Что-то случилось», — подумал князь, и на сердце стало неспокойно.

Прежде чем открыл письмо, взглянул на гонца. Видать, от усталости или от жажды говорить тот не мог. Кивнул князь, чтобы гонцу флягу с водой поднесли, дождался когда то, захлёбываясь, напьётся, смотрел, как дорожки воды бежали по пыльной куртке, оставляя тёмные следы, подождал, когда гонец отставил флягу, отдышался и рукавом вытер мокрое лицо.

— Что-то с княгиней? — Князь нахмурился, оттягивая момент, когда заглянет в письмо.

— Нет, — прохрипел гонец, откашлялся, и добавил, почти нормальным голосом, — прости, княже. С княгиней всё в порядке, вот только гости нежданные нагрянули.

Князь вдруг вспомнил про английских принцев: «Кто ещё?»

Вслух спросил:

—Кто?

— Король Норгалии с женой, там в письме написано, — ответил гонец.

Махнул князь рукой, отпуская гонца, который уже еле стоял на ногах, и раскрыл письмо.

В письме действительно было сказано о том, что сначала Инга получила сообщение от отца своего. Но ничего уже изменить было нельзя, потому как письмо от отца, а также «родственники», были отправлены из Шверии примерно в одно и то же время.

Теплом согрело князя то, что Инга совета спросила. Так это по-женски прозвучало, что князь вдруг вспомнил, как отзывалось её тело на его ласки.

А как это вспомнил, так вдруг тёмная, какая-то липкая мысль пришла.

«А ведь конунг Норгалии её бывший жених, у которого он, Яромир, её увёл, приняв решение жениться на старшей принцессе. А ну как вспыхнут прежние чувства?»

Но потом князь успокоил себя тем, что тело женское врать не может.

А ещё конунг Норгалии-то он же не один прибыл, а с беременной супругой.

Но сразу князь ничего отвечать не стал. Решил, что сейчас доберётся до Вышгорода, и подумает. Днём раньше, днём позже ничего не изменится, раз «гости» уже в Приладожье.

Вот только князь сожалел, что ещё голубиную почту они не запустили. А так бы ответ его княгиня Инга раньше могла бы получить.

Князь въехал с дружиной своей в Вышгород, ехал по улицам города, примечал, что можно изменить, вспоминались нововведения, которые супруга его у себя в Приладожье устроила. И да, князь вёз с собой два сундука своих денег.

Вот и площадь центральная, и ворота в княжий терем распахнуты. И не успел князь въехать в ворота, как увидел на ступеньках мать. И вопреки всему, и той злости, что его охватила, когда узнал он от боярыни Морозовой на что его мать была готова пойти, чтобы власть свою сохранить, наполнилось сердце сыновье теплом.

Чтобы не случилось, а его мать вот она, стоит всё так же на ступенях терема, сына встречает.

А ведь ехал он, чтобы мать наказать за страшное дело. Ведь она же на его семью покусилась. И вёз с собой боярыню Морозову, которая это и рассказала, но сейчас, глядя на стоящую на ступеньках терема мать, Яромир вдруг понял, что не знает, как ему мать-то наказывать.

И сердце князя заболело, разрываясь между любимыми женщинами.

«Как было бы хорошо, — подумал Яромир, — если бы смогли они помириться».

И когда спешился князь, подошёл к матери, которая сбежала со ступенек и, будто чувствуя настроение сына, обняла, прижалась к нему, вдруг понял, что это на ступеньках терема она ему казалась такой сильной и высокой.

А на самом деле мать исхудала вся, маленькая какая-то стала. Князь отстранился слегка, взглянул в лицо матери. И морщинки увидел, и слёзы, стоявшие в глазах.

Подумал: «А ведь меня мать любит, но не понимает, что я сам должен выбирать свою судьбу. Ну как наказывать любящую тебя, родную, самую близкую, женщину?»

И потому промолчал.

— Ну, будет, будет, мать, — сказал Яромир, и голос его прозвучал хрипло — может оттого, что совсем другое сказать собирался. — Пойдём в терем. Сейчас с дороги отдохну, потом поговорить надо.

И, не оборачиваясь, пошёл князь в терем.

И не заметил, как мать глазами стрельнула на начавшие разгружаться возки. Из одного из которых выводили боярыню Морозову. И на мгновение лицо княгини Ольгерды окаменело, но не стала она задерживаться, развернулась и пошла вслед за сыном.

Князь Яромир как мог оттягивал разговор с матерью. Сначала мылся с дороги, даже ужин приказал в покои доставить.

Вот только он удивился ещё тому, что одежду ему в комнаты боярышни носили. Да всё молодые да красивые. Даже головой помотал, подумал, что кажется ему.

Но нет, ужин тоже две молодые боярышни принесли. И всё улыбались князю.

— Вы кто ж такие будете, красавицы? — спросил князь, улыбнувшись.

Оказалось, что из домов известных, по фамилиям.

— Давно ли в тереме служите?

Оказалось, что не так давно. Если посчитать, то аккурат с того дня, как боярин Остромир преставился, а Яромир уехал к супруге.

«Мать, видно, свою свиту обновила», — мелькнула у Яромира мысль, и стало неприятно, показалось князю, что и здесь мать намеренно это сделала. Потому как представил Яромир, что привези он свою жену, а здесь полон терем молодых да незамужних боярынь.

Но он её отогнал, подумал, что, может, зря он на мать наговаривает. Что, скорее всего, ей самой многое поменять захотелось, после сложного решения. После гибели Остромира.

Вспомнил про боярина Остромира и снова сердце кольнуло.

«Ведь вот мать его выбрала. Не Остромира, а сына, а теперь за Ингу он её наказать должен. Ну почему он должен выбирать?»

Тяжко стало Яромиру да так, что даже вкуса еды не чувствовал, красоты, улыбавшихся ему боярынь, не замечал.

И мысль мелькнула у князя: «Вот бы сейчас на войну! А то замучили меня эти бабы».

И не успел князь об этом подумать, как в дверь постучали.

— Гонец, княже! От Будая!

«Удивительно, — подумал князь, — как так получилось, что я не успел приехать, и тут гонец?»

Но когда развернул письмо, то понял, что это просто совпадение.

Потому что Будай писал, что он гонца послал и в Приладожье, и в Вышгород, мол не знал точно, где его князь будет. И прочитав про это Яромир поморщился и вдруг разозлился на супругу: «Двор княжий должен быть в одном месте.»

А писал Будай с просьбой:

«… требуется гарнизон усилить, потому как печенеги снова в наступление пошли. И если войско новое не пришлёшь, то стоять будем насмерть. Так что прощевай, княже, ежели не суждено будет свидеться.»

Князь читал письмо Будая, и перед его глазами разворачивалась огромная, бескрайняя степь.

И боль, которая поселилась в сердце с того самого момента, как он мать на ступенях терема увидел, вдруг отступила, сменившись сладким предвкушением доброй битвы.

И, не дожидаясь утра, вызвал князь главу дружины. И отдал приказ собирать дружину.

— На рассвете выступаем.

Совершенно забыв про то, что нужно было принять решение, о котором просила Инга. Про конунга Норгалии и его супругу.

Глава 49

Вышгород. Княжий терем.

— Яромир! Куда ж ты снова? — в голосе Ольгерды была настоящая мука.

— На восточной границе беда, матушка, я письмо от Будая получил. — князь Яромир уже был в полном облачении, и кольчуга, и плащ тёплый, осталось только в седло запрыгнуть.

А ведь ещё только рассвет занялся. Но, увидев мать обрадовался:

— А ведь у меня, матушка, к тебе разговор был... Прости, что второпях. Супругу свою сюда хочу привезти, но пока привёз твою боярыню Морозову. Знаешь почему?

Ольгерда, которую вечером так и не пустили к боярыне, дружинники, охранявшие её, выполняли волю князя, ни в коем случае не допускать княгиню к теремной боярыне, с ума сходила от неизвестности. Она ведь так и не знала, что там Альдейборге произошло. Что Морозова на допросе рассказала.

В своих мыслях княгиня рассуждала так, что ежели Морозова рассказала всё, как и было поручено, то навряд ли бы сын её обнимать стал.

Хотя она и подготовилась, и встречать его вышла, и на лицо ничего не мазала — знала, что сын мать пожалеет. Но ждала, что будет её ругать.

Весь вечер, сидя в своих покоях, вздрагивала, когда слышала шаги, или разговоры за дверьми, но сын её так и не позвал. И сам не пришёл.

А вот сейчас, на ходу, вдруг начал говорить. И застучало сердце у Ольгерды, она словно птичка, которая знает, что кошка за ней следит, но пить-то и есть-то хочется, вот и слетела на землю с безопасного дерева. И сейчас не знала она, что ответить.

А потом вдруг решение пришло — когда не знаешь, что ответить, — стой на своём. В конце концов, кто ему ближе, пришлая иноземка или мать родная?

И глаза Ольгерды наполнились слезами.

— Яромир, — произнесла она слабым голосом, — я не знаю, что тебе боярыня Морозова сказала, но поверь матери, поверь сердцу материнскому — я же всегда тебя выбирала.

Ольгерда говорила так, чтобы он понял. Чтобы вспомнил, что она и Остромира не пожалела, когда узнала, что тот хотел через неё сына погубить.

И сын поверил.

— Ну будет, мать, — Яромир тяжело вздохнул. — Только ты должна знать, что желаю я, чтоб супруга моя Инга здесь, в столице, жила. И она княгиня. Её это терем будет. И война здесь в моём доме, в моей столице за терем мне не нужна.

Ольгерда промолчала. Только крепко обняла сына, и пожелала доброй и удачной битвы, и счастливого возвращения домой.

А про себя подумала, что её битва ещё не закончена. Что она слишком много уже отдала за этот терем, чтобы просто так отдать его какой-то чужачке.

«Ну почему, — думала Ольгерда, — ну почему он женился на той, кто неожиданно оказалась так похожа на неё саму?»

Прежде чем выехать за ворота, сын ещё раз подъехал верхом к ступеням терема:

— У меня в покоях сундуки с чеканной монетой. Положи пока в сокровищницу, вернусь расскажу.

И, пришпорив коня, не обращая внимания на бросившуюся в сторону челядь, выехал за ворота, где его уже ждали остальные дружинники.

Спустя сутки всё обдумав и хорошенько поразмыслив, Ольгерда села писать письмо, вспоминая, кто из бояр там, в Приладожье, мог бы ей помочь.

Нет, она больше не собиралась никого травить. Пусть живёт. Яд он разный бывает. Иногда, мысли, отравленные, сильнее самого страшного яда действуют.

И сейчас ей не нужно было, чтобы кто-то кого-то предавал. Ей просто нужно было знать, а что происходит при дворе княгини Инги?

На столе лежало несколько монет с интересными рисунками.

Ольгерда поняла, что эта княженка не только её из терема хочет выжить, а всё княжество под себя подмять планирует. А может, и войну готовится развязать.

«Таким, как она, всегда мало», — подумала Ольгерда.

Инга

Шли дни, а гонца с ответом от Яромира так и не было. Зато прибыл гонец с восточной границы. Привёз письмо от Будая на имя князя.

Я не стала его пересылать, не прочитав. А в письме Будай прощался с князем и просил подмогу.

Второе письмо гонец привёз Ругенвальду, написал его хирдман, руководивший шверийской дружиной, писал, что подтверждает слова Будая, что без подкрепления им там долго не продержаться.

И закралась у меня такая мысль, что князь мой, получив такое письмо, Будай писал, что гонцов отправил и в Приладожье, и в Вышгород, на всякий случай, бросился сам спасать кормильца.

— Крепость там надо строить, — сказала я, когда мы с Ругенвальдом обсуждали эти письма. — Ежели князь туда с войском пошёл, давай мы чуть позже туда строителей отправим. И жить дружинники будут не в палатках, а в крепости. И ежели там постоянно гарнизон будет, то вот таких вот страшных вестей будем получать куда как меньше.

Потому что одно дело — расположившихся в степи воинов ночью перерезать. А другое дело — крепость взять. Разная степень упорства и умения нужна.

Зато сестричка моя Астрид со своим мужем переехали в дом в городе. Отдельная благодарность за это была мной объявлена посаднику Павлу. Ему всё же удалось отыскать хороший дом. Его один из купцов для себя строил, но, узнав, что княгиня готова за это платить, остался в своём старом доме, а этот сдал.

Сестрица, конечно, носом покрутила, мол и домик маленький, хотя дом был в два этажа, но мой-то в три, думаю именно это ей и не нравилось. Конюшня была при нём небольшая. Небольшой флигель, где можно было разместить солдат.

Не успела вернуться, вместе с мужем ездила дом смотреть, сразу ко мне пришла, причём одна и прямо в мои комнаты:

— Ингирра, надо ещё искать, этот дом слишком мал, получается, что ты сестру в дом меньше, чем у бояр селишь.

Я старалась сохранять спокойствие, хотя и хотелось ответить резко:

— Астрид, это лучшее, что сейчас есть Альдейборге.

— Тогда мы останемся здесь, — и она даже ножкой топнула.

Пришлось снова её на место ставить, и я встала с кресла, на котором сидела, подошла к Астрид, которая расположилась на диванчике, и вкрадчиво так попыталась ей объяснить:

— Астрид, дорогая, мне с тобой и твоим мужем возится, только беды на себя и на княжество навлекать, поэтому ты мне лучше не перечь, потому как здесь тебе не в родительском доме, твои капризы выполняться не будут.

Астрид после таких моих речей всегда демонстративно за живот начинала хвататься. Но зато, после этого пришёл Торстейн:

— Благодарю тебя княгиня Инга, дом ты нам достойный подобрала, дай нам с Астрид три дня, и мы переедем.

А вот Астрид перед отъездом пришла и напомнила:

— Ты мне ювелира обещала, я буду его ждать.

И уже когда выходила, двери были открытые, за ними бояре сидели, и она демонстративно громко вздохнула и произнесла:

— Может это и примирит меня, что я теперь с сестрой в разлуке жить буду.

А я подумала: «Вот же змея, а как же ты всё это время жила с тех пор, как меня в Северное княжество отправили?»

Но ювелира к ней отправила, обещанное надо выполнять. Хорошо, что я предупредила его, что кредит ограниченный, и сумму, которую я указала, превышать не стоит. И кто бы другой, наверное, пренебрёг бы моими указаниями. Но Бецалель отлично знал, что я слов на ветер не бросаю. И прежде, чем пойти к сестричке, всё у меня уточнил.

Дорогих украшений взял ровно столько, сколько мог уместить в ту сумму, которую я выделила. Сестрице показал: на выбор.

Но сестрица, не глядя, забрала всё.

— Госпожа княгиня, там были очень дорогие украшения, колье из сапфиров и огранённых алмазов, рубиновая подвеска из шести камней, и изумрудный набор, на тысячу дирхемов, — взволнованно произнёс Бецалель, и добавил, — и перстни и серьги ещё на триста.

Сумма и вправду была велика, но я рассчитывала, что сестрица так и развернётся, и меньше, чем на полторы тысячи не получится. Так и вышло.

Ещё ювелир ей принёс изделия из литого янтаря. Их она тоже все попыталась забрать.

Но у Бецалеля ума хватило сказать, что это образцы, и что такие уже у многих есть, я почти смеялась, когда он мне рассказывал:

— Я, матушка-княгиня, так вашей сестре и сказал, что такой красивой даме буду делать уникальные, чтобы больше ни у кого таких не было.

А на следующий день после этого пришёл ко мне Торстейн, он почти каждый день ко мне в терем ходил, спрашивая, нет ли известий от Яромира, и я ему высказала:

— Средства, которые вы с супругой тратите сверх того, что на ваше содержание выделено, тоже в вашу задолженность перед Северным княжеством пойдут.

Сестричка, наверное, если не была беременной, сама бы тоже ко мне приезжала, потому что мне докладывали, что она Торстейну каждый день выговаривает, что я на золоте сижу, ем и сплю, а им, как бедным родственниками, с барского стола объедки кидаю.

— Она должна нам, Торстейн, — говорила сестра, — ты сдерживал орды Кнуда, а теперь она нам денег не даёт.

—Астрид, Ингирра ждёт ответ от супруга, — отвечал ей Торстейн, но сестру это не удовлетворило.

— Много она советуется с супругом, когда с купцами да боярами вопросы решает? И, вообще, напиши князю сам!

Про эти разговоры я знала, но не верила в то, что Торстейн решится сам князю Яромиру в Вышгород написать.

И, вообще, сумма, которую я выделила королевской чете, была посчитана исходя из тех затратных статей, которые у меня у самой были, сколько на такой дом слуг надобно, сколько еды, сколько на наряды. Ну, и убавила на пятнадцать процентов, посчитав, что когда ты в изгнании, то причин особо шиковать у тебя нет.

Но это мне так казалось.

Сестрица моя решила по-другому.

Посадник Павел, которого почти каждый день туда вызывали, рассказал, что теперь купцы сразу из моего княжеского дома в «малый княжеский дом» едут. И у них там всё покупают, не торгуясь.

Так что Торстейну я всё высказала, а он уж пусть сам со своей женой разбирается.

А у меня другие заботы были, потому как вскоре пришло известие из Вышгорода, что действительно, Яромир не успел даже переночевать. Собрался и с войском на восточную границу отправился.

А мне в Приладожье пришло письмо, писал Кнуд Великий. Письмо было адресовано князю Яромиру, и было в нём требования выдать Кнуду конунга Норгалии.

Кнуд намекал, что нет у него планов идти в Северное княжество. И он по-дружески относится к великому князю Северному.

Но если тот его врагов укрывать станет, то и дружбе придёт конец.

И стало мне понятно, что времени мало, надо что-то решать.

Глава 50

Инга

Письмо я написала князю, перечитала и… порвала. Хоть и жаль было дорогущую бумагу, но такое отправлять мужу я не хотела. Ещё бумагу взяла, второй раз написала — и снова порвала.

Никак у меня в голове не увязывалось.

Получается, что муж мой на войну поехал, а я ему вдогонку про вторую войну пишу, которая случится потому, что жена у него иноземка.

Если бы Ингирра не была шверийской принцессой, то вряд ли бы Олаф, король Шверии, отправил бы Торстейна с супругой сюда в Северное княжество.

В общем так ничего и не придумав, я собрала бояр.

— Дело такое, бояре. У нас с вами здесь и принцы ингалезские, и конунг Норгалии, и вот письмо от Кнуда, называющего себя Великим.

Бояре начали читать, передавая друг другу, а я продолжила:

— Мы с вами, бояре, знаем, что князь Яромир с печенегами биться поехал, и поэтому не смогла я ему письмо написать про Кнуда, нельзя сейчас князя на одной войне в другую бросать. Тут мы с вами должны сами решить, что делать будем?

Кто-то из бояр выкрикнул:

— Да выгнать их обратно! Пусть сами со своим Великим разбираются!

А кто-то из бояр сидел молча.

Я посмотрела на боярина Косту Коснятина.

Боярин Коснятин встал, и все замолчали.

«Да, — подумала я, — при дворе Ольгерды, Коста на последних ролях был, а у меня вон поднялся, до главной роли.»

— Дело такое, бояре, — сказал он и на меня посмотрел. — Договоры, которые мы подписали со шверийским королём подписаны о сотрудничестве и перемирии на шестьдесят лет. Ежели отправим конунга Торстейна с беременной супругой, которая дочь шверийского короля, обратно, то и получится, что всё наше перемирие на этом и закончится.

А мы не можем себе позволить с этой стороны воевать, когда у нас восточные границы печенеги отъедают.

А Бутурлин ему возразил:

— Так, Коснятин, мы себе и Кнуда позволить не можем!

— А он на нас и не пойдёт, пугает только, — сказал Коснятин. — Если по-хитрому сделаем, то и писать больше не станет. У него интересы в Инглезии, а не у нас. Я вот давеча письмо получил с известием, что женится Кнуд на жене английского короля. Через брак корону легитимизирует. Куда же ему с Инглезии да сюда, к нам? Не растянется, порты лопнут!

И бояре засмеялись.

— Ну что, бояре, какое решение примем? — спросила я, тоже позволив себе улыбнуться, уж больно яркая картина нарисовалась, как Кнуд пытается из Англии шагнуть до нас, и порты у него трещат.

— Отпишем Кнуду, — сказал Костя. — Мол, так и так принял у себя сестру моей княгини, про конунга знать не знаем, ведать не ведаем.

— А ну как узнает Кнуд? У нас же здесь всё открыто и порт, и ярмарка, купцы из разных стран.

— Ты, матушка-княгиня, не переживай, — сказал Коста. — Ты их официально у себя в доме не привечаешь. Денег на войну не дала.

При этих словах я подумала, что денег-то не дала, но пообещать пообещала. Хотя обязательств на себя не брала. Сказала, что решить сможем, только когда муж приедет.

— ...так что можно продолжать дальше спокойно жить и работать, а Кнуду ещё и подарок пошлём.

— А что же ему послать-то?

— Свечей наших чудесных пошлём! Говорят, в Европах за них в храмах драки устраивают. Потому что такого качества больше нигде не делают.

— Да, — добавил Коста. — Я тут, почитай, каждую неделю шпионов ловлю, всё подглядеть пытаются, как мы там наши свечи мотаем.

— Смотри, Коста, — предупредила я. — Так ведь и людей похитить могут!

— Так ведь люди-то не всё знают. Один у меня одно знает, второй — второе, третий — третье. А весь процесс только тот знает, за кем охрана присматривает.

Так мы и решили. Фактически, если называть вещи своими именами, решили мы «пустить дело на самотёк».

А к мужу я гонцов отправила. И гонцы с собой клетку с голубями взяли.

Я ещё не была уверена, что эти голуби вернутся. Но с чего-то надо было начинать. Это были наши первые почтовые птицы, ещё не те, что вылупились в голубятне, но те, что маленькими туда попали. И была надежда, что с восточной границы они вернутся домой.

Ольгерды

Ольгерда дочитала донесение, которое ей пришло из Альдейборга.

«Весело, значит, у нас княженка живёт», — подумала она, жалея, что раньше такой канал не наладила.

Без мужа. Бояре вокруг неё, да ещё, значит жених бывший объявился, цельный конунг. Сама с мастеровыми встречается, с ювелирами почти каждый день, и боярин Коста большую силу взял.

Ольгерда вдруг вспомнила Косту, умён, молчалив, умеет вовремя сказать, и промолчать. «Уж не фаворит ли у иноземки появился?»

И почему-то Ольгерда в этот момент себя вспомнила. Ведь она тоже не местная, отец-то у неё полоцким князем был. И после смерти мужа, отца Яромира, хотели её отодвинуть от власти, и только то, что Остромир Овчина её поддержал, её и спасло.

Это уже потом она ему своё сердце открыла и в опочивальню пустила.

От воспоминаний об Остромире что-то защемило внутри и дыхание стало сбиваться, и Ольгерда стала гнать эти мысли, потому что не было его больше рядом. Некому было больше её спасти.

Нет! Ей другая невестка нужна. Такая, что будет при ней в тереме сидеть, никуда не лезть. Ни с какими боярами не общаться, и никаких конунгов не принимать. И в дела княжеские нос не совать. Внуками чтобы занималась.

И внезапно Ольгерду как молнией ударило.

Внуки!

А что ж внуков-то никак нет? Что здесь пустая ходила, а там-то что?

«Надобно написать моему человеку, — подумала Ольгерда. — Пусть присмотрится. Слишком много мужчин возле неё вертится. Не беременна ли княгиня? Да вот только вопрос — от князя ли?»

И Ольгерда написала письмо Яромиру, и в нём про Кнуда было, потому что к Ольгерде пришёл посол датский и принёс прошение, в котором писал, что его король обеспокоен тем, что в Приладожье, у границы Северного княжества, враги его собираются. И попросил княгиню князю передать, разобраться.

Вот Ольгерда и написала.

А плюс к этому добавила пару слов из того донесения, что про княгиню получила.

«...Что-то боязно мне, сынок, что княгиня Инга привечает слишком многих у себя при дворе. Про конунга Норгалии понятно, всё же он ей бывший жених. А вот то, что боярина Коснятина возвысила, в том я тревогу вижу. И прав ты, надобно княгиню твою в Вышгород, обратно в столицу... может она уже непраздная, и мы с ней тут помиримся.»

Дописала. И злорадно подумала.

«Пусть Яромир задумается, как там супруга себя бережёт».

А то ишь, принцесса, развела двор у себя. Короли с принцами.

А у себя в тереме, снова боярышень всех поменяла, подумала, что прежние видать, сильно скромные были, раз никто князю так и не приглянулся.

Глава 51

Не успел князь Яромир на подмогу, посередине пути встретил он отступающие остатки своего войска. Приказ на отступление дал Будай, чтобы спасти хоть кого-то. Он был ещё жив, когда князь со своей дружиной подъехал.

—Прости, княже, не справился я, —выдохнул старый кормилец, попытавшись подняться, но сил не хватило и рухнул обратно в телегу, на которой его везли.

Рассказал князю, что печенеги изменили тактику, объединившись.

— Ежели раньше они быстро набегали, грабили и отступали то теперь у них будто кто-то один командует, и все племена одной армией пришли, — в голосе Будая была тревога. — Думаю, я княже, что они и до Вышгорода дойти смогут.

К ним присоединился и хирдман, добавил:

— Печенегов в десять раз больше, надо ополчение собирать князь, твои воины смелые, но одной смелости здесь не хватит. Надо хитрый отпор дать, иначе их не победить.

Князь спросил:

— Что за хитрость?

Хирдман пожал плечами:

— Я, князь, мечом махать хорошо умею, а вот хитрости придумывать не очень

И Яромир ещё раз выспросил у Будая, как всё было, и всю следующую ночь сидел в палатке, не выходя и никого к себе не приглашая, а караульные видели огонёк свечи, просвечивавший сквозь ткань.

А утром князь вышел и приказал двигаться обратно к Вышгороду. Только с Будаем и хирдманином поделился князь тем, что придумал, опасное это было дело. Но по-другому многотысячное войско печенегов не разбить так, чтобы неповадно им было.

— А уже потом будем крепости да укрепления на границах возводить, — сказал Яромир.

Выдвинулись обратно в Вышгород и в пути из Вышгорода гонец с письмом от матери.

Яромир письмо прочитал, и сперва даже не понял, что не так. Но чем больше думал, тем больше чувствовал, как что-то тёмное внутри просыпается.

«Не может быть, чтобы между Ингой и конунгом Норгалийским что-то возникло!»

Князь вспомнил, что так и не ответил Инге на её вопрос, а ведь это значит, что и конунг, и его супруга до сих пор в Приладожье, в одном тереме с Ингой живут.

«А ведь я заставил шверийского короля старшую дочь мне отдать, а ну, как она не рада была?»

Но потом князь вспоминал, как сладко было с Ингой ночами, как она сама вся такая мягкая и податливая… хитрая.

И снова что-то тёмное, и вязкое наваливалось будто камнем на грудь, и жгло внутри. Да ещё вдруг воображение начало подкидывать как Инга не его целует, а будто другого. Впереди князя ехали остатки хирда, и светловолосые макушки вдруг вызвали глухое раздражение.

И князь проехал вперёд, а потом и вовсе спешился возле телеги с Будаем.

Тот сразу почуял неладное:

—Что с тобой, Яромир?

Голос Будая был слаб, да и бледность делала его лицо почти белым, как и его волосы, будто бы он уже другой ногою в другом мире стоял.

Вместо ответа Яромир протянул Будаю письмо матери. Тот, прочитав, усмехнулся.

— Яромир, ты же знаешь свою мать лучше других. Мой тебе совет, не сомневайся в своей супруге, она та, кто тебе нужен, даже, если не найдут они с матерью твоей мира, отправляй мать в отдельный терем. Жена твоя будет самым твоим близким и родным человеком, если ты дашь ей это сделать.

Снова что-то горячее плеснуло Яромиру прямо в грудь.

— Спасибо, Будай, поеду вперед, может ветер развеет думы горькие.

Рванул князь поводья, дал шенкеля, взвился конь и понёс князя вперёд войска, обогнав так, чтобы его и видно не было, князь вытащил тяжёлый меч и размял руки и плечи, чтобы выбить из себя мысли дурные.

А когда вернулся, то возле телеги, где везли Будая, увидел воинов, они стояли, сняв шапки и шлемы.

Ушёл старый кормилец, до конца, оставшийся верен своему князю.

И вдруг понял князь, что осиротел, и совет Будая был таков, вроде и правильный, а как мать отселять, если она последний близкий человек ему после Будая.

А вот жене князь пока времени не дал. Но сейчас не до жены с матерью было, надо было с печенегами разобраться, отомстить за смерть всех, кого они погубили.

А князь придумал рискованное дело, он решил заманить печенегов под стены Вышгорода, и уже там устроить разгромную битву. Теперь надо было успеть дойти, подготовится к осаде и собрать войско. Где уж тут про жену-то думать.

Глава 52

Князь про жену не думал, а она про него думала, по пути в Вышгород встретил князь гонцов из Приладожья, те не только вести от жены везли, но и клетку с голубями. Инга ещё и инструкцию приложила и специальную бумагу и трубочки, которые к лапкам привязывать.

Вести были странными, ничего особого Инга не писала, напомнила только, что ждёт его решения по гостям иноземным, и дальше всё про голубиную почту. Наказала не одну, а три птицы отправить, приписала:

«Хоть одна, да долетит».

И ни слова больше, будто бы и не было никаких проблем, будто бы всё хорошо было. И от этого снова мрачно на душе у князя стало. И снова почудилось ему, что смеётся она, и на шверийском языке разговаривает. И хорошо ей без него.

Инга

Я одобрила строительство укреплений на противоположном от нас берегу Волхова. Решение это пришло случайно. Мне подарили подарок. И для этого времени это был очень дорогой подарок.

В Приладожье прибыли восточные купцы, и один из них, увидев наши местного изготовления бусы, сначала возмутился, что мы продаём их товар по такой низкой цене. Но потом, разобравшись, и увидев, что мы не только бусы сами делаем, а ещё и бисер, пришёл в полный восторг и долго выспрашивал про технологию.

Мы, конечно, ему ничего не рассказывали, а потом он пришёл и принёс этот трактат. И назывался он «О военном деле» и был написан римлянином.

— О, благословенная княгиня, прими дар, это единственный в целом мире трактат, — сказал он, — и его последний владелец отдал его мне с условием, что отдам его тому, кто будет наиболее достоин.

И он кивнул и двое слуг в восточной одежде внесли ларец. Я даже не подозревала, что это и вправду окажется книга, написанная от руки, большая, размером, если приложить руку, от кончиков пальцев до локтя, и толщиной с ладонь.

Толстой книга была ещё и потому, что толщина листа колебалась до нескольких миллиметров. Я осторожно открыла книгу, написана она была на латыни. И это и вправду был королевский подарок, за такое не жалко было поделиться секретом, и я разрешила допустить Али-Мехмеда, на производство.

— Мы пока выпускаем бисер на небольшом производстве, — сказала я, поглаживая кожаный переплёт, — я распоряжусь, чтобы тебе показали.

И вечерами я начала читать, и вдруг вспомнила то, что в моём мире знал любой, кто хоть когда-то читал любую книгу о войне.

В этом трактате писалось о системе, которую применяли римляне для обороны своих городов. И начинался он так:

«В первую линию защиты копали рвы, ставили защитные укрепления, а в случае военных действий за этими рубежами ставили воинов, но не самых опытных и не самых сильных, а тех, кто, только начал учиться»

Я специально нашла толмача, и неожиданно даже для себя решила, что эта книга не просто так нашла меня, что это знак. И отдала приказ начать строить эту самую первую линию обороны.

Неожиданно хорошим помощником в этом деле оказался Торстейн, который однажды пришел ко мне и сказал:

— Инга, я не могу более просто брать у тебя деньги, позволь мне помочь.

И я решила: «Ну, а почему нет, пусть отрабатывает». Тем более, что были у меня подозрения, что мужику невыносимо дома сидеть с беременной и истеричной супругой, не просто же так он каждый день ко мне в терем бегает, с боярами общается, да и в других делах с мастеровыми знакомится.

Так конунг Норгалии стал заведовать строительством укреплений Приладожья. И, подозрения мои, что он искал предлог, чтобы из дома бегать пораньше, а возвращаться попозже, подтвердились, когда ко мне приехала сестрица.

Астрид дохаживала последние недели, я её несколько раз сама навещала, ходить ей уже было тяжело, и она мне всё время на что-то жаловалась. А тут взяла и сама приехала.

Я представляю, как она раньше вела себя с Ингиррой, если даже сейчас, после всех моих дистанцирований, она вошла прямо в мои покои, пользуясь тем, что никто не стал беременной женщине препятствия чинить, прилегла на мою кровать, и резким тоном заявила:

— Я же говорила тебе держаться подальше от мужа моего.

Я с удивлением на неё уставилась, а поскольку со мной рядом была Хельга, то и у неё глаза удивлённо расширились.

— Где он? Он вообще дома перестал бывать! — капризным тоном, в котором уже звучали истеричные нотки, продолжила Астрид.

Я подумала, что ей, возможно, и не нужен мой ответ, когда она в третий раз, уже на грани истерики громко, почти что, крича, кинула в меня обвинением:

— Знаю я, что ты его здесь обхаживаешь! Ждёте, что я умру! Да? Вот и умру!

И за живот схватилась. Как-то странно охнула, и начала сгибаться.

Я подскочила к ней:

— Астрид, у тебя схватки начались?

На глазах сестрицы выступили слёзы:

— Я не знаю, больно…

Но я уже увидела, что у неё воды отходят. Я поняла, что рожать она будет на моей кровати. «Эх, знала бы, я бы хоть что-нибудь подстелила,» — подумала я.

Но это была последняя мысль, потому что Астрид с каким-то отчаянным лицом стала цепляться за меня:

—Ингирра, я не хочу умирать! Ингирра!

— Астрид, ты не умрёшь, сотни женщин рожают, и никто не умирает, — постаралась я её успокоить.

И поскольку меня она не отпускала, то за травницей, и лекарем, я отправила Хельгу.

— Скажи пусть баню топят.

За Торстейном тоже сразу послали. Пока он приехал, всё же с того берега не быстро можно было добраться, мы уже Астрид вымыли, в чистую рубаху одели, и специально для неё кровать под роды приготовили.

За те пятнадцать часов, что Астрид рожала, я уже несколько раз успела поседеть. Сначала всё шло, как положено, и схватки шли по нарастающей, а потом вдруг я заметила, что повитуха изменилась в лице, и что-то лекарю сказала.

— Что там? — спросила я, когда вывела лекаря из комнаты.

— Ребёнок очень крупный, — сказал он, — боюсь, что госпожа не сможет родить.

Я вот пожалела, что я ни разу не доктор, но я сама мать и два раза рожала в прошлой жизни, и знала, что многое ещё зависит от эмоционального состояния, если она так и будет нервничать, ничего не получится.

А кесарево в нынешних условиях верная смерть. Ни антибиотиков, ни скальпелей, ни стерильности. И как раз подъехал Торстейн, я его и отправила к жене:

— Иди, Торстейн, уговори Астрид родить.

И спустя ещё несколько часов Астрид родила мальчика. Мальчишка действительно был крупный, по виду не меньше четырёх килограмм, но сестрица справилась.

Торстейн вышел довольный и гордый, как будто бы он сам родил.

— Нарекаю сына Магнусом, — сказал он, и улыбнулся.

И я подумала: «Вот теперь у Кнуда точно есть минимум один повод для войны. Наследник трона Норгалии родился в Северном княжестве.

И в эту ночь остались они у меня ночевать, а я Косту вызвала:

— И всё-таки у Астрид и Торстейна сын родился.

Боярин Коста задумался, помолчал недолго:

— Вот что скажу, княгиня, надобно князю писать, пусть решает. Я бы, Торстейна отправил обратно, а Астрид с сыном оставил.

— Но Торстейн без денег не уедет, — в чём-чём, а в этом я была уверена.

— Так и дадим ему денег, в долг, и пусть едет, воинов себе покупает. Наших ему давать ни в коем случае нельзя.

А через несколько дней прилетел голубь от Яромира.

«Нужно войско, проси всех, кого сможешь, печенеги идут на Вышгород».

Я даже сначала не поняла, что значит «печенеги идут на Вышгород», и оттого внутри что-то сжалось, и я вдруг почувствовала себя такой уязвимой, потому что не ожидала, что угроза с Востока вдруг так близко окажется, и в горле пересохло:

«Что там произошло? Почему Яромир пишет из Вышгорода? Он же на восточной границе должен быть?»

Глава 53

Вот теперь я поняла, почему Ольгерда по любому поводу бояр собирала. А как ещё такое решение принять можно? Да и на кого надеяться?

И я собрала.

— Бояре, не ведаю я что произошло, а только князь Яромир приказал войско собрать и к Вышгороду отправить. Говорит, что печенеги к Вышгороду идут.

Надо было видеть лица бояр, когда они услышали. Боярин Ванька Бутурлин, который, как я подозревала, в глубине души считал всех «баб» глупыми, спросил:

— Матушка-княгиня, верно ли письмо прочитала? Может княже что-то другое имел в виду?

Я не стала ёрничать, хотя очень и хотелось. Достали уже эти намёки. Вытащила письмо князя, и протянула боярину, улыбнувшись:

— Прочитай Иван Васильевич, может что другое увидишь.

И я достала письмо. Никто, кроме Косты не ожидал, что письмо будет такого размера.

— Это письмо мне князь голубиной почтой прислал, — объяснила я, увидев удивлённые лица бояр.

— Так это что же? — вдруг встрепенулся боярин Головин, — это не те и самые голуби, который ты, матушка, поселила в крепости, домик им построила?

Я улыбнулась:

— Те самые, Фёдор Афанасьевич.

Пришлось кратко рассказать, что за тема. И за этим рассказом, чуть был не забыли зачем собрались.

Но боярин Бутурлин взял маленький клочок бумаги, осторожно его развернул, и про себя сначала прочитал, потому как пауза возникла, а потом оглядел остальных и произнёс:

— Бояре, не хотел я верить, но видно и вправду большой битвы не избежать, так и пишет княже, что идут племена печенегов на Вышгород.

Возникла тишина, и лица бояр, которые до этого момента были радостные, оттого что их княгиня снова интересную вещь придумала, вдруг помрачнели.

Первым встал Коста Коснятин:

— Пятьдесят сабель соберу и сам пойду на сечу.

И за ним остальные вставать стали. Последним Ругенвальд сказал:

— Дашь своё слово, княгиня, и мы пойдём.

И ещё решили мы ополчение крикнуть.

Голубей из Вышгорода у меня не было, поэтому отправить «быстрое» письмо князю я не могла, а могла только гонцов вперёд послать, что так мол и так, собираем войско, скоро отправим.

А я меж тем, стала вникать больше в тот трактат о войнах римлян и поняла, что в письме мужу всё расписать не смогу. Частично только написала и про первые линии, и про вторые, и как римляне это делали.

Если разберется, то и хорошо, вот в жизни всегда так, всё, что с нами происходит, это не просто так, надо смотреть знак это, или последствие. Тогда и то, что загадал, будет проще получить.

Неделя ушла на то, чтобы ополчение собрать, ещё неделя на то, чтобы подготовить, то кольчуги прохудились, то мечи надо поменять. А в ополчении не у всех и оружие было.

Я, когда посчитала, сколько воинов бояре дать могут, поняла, что надо ещё больше. Если Коснятин дал пятьдесят дружинников, то остальные и того меньше, от бояр собрали триста человек. Поэтому, когда стали кричать ополчение, то и денежную награду назначили.

Риск был, конечно, деньгу обесценить, а только мой «монетный двор» в лице чеканщика, почти круглые сутки чеканил монеты. Зато собрала я под тысячу воинов. Не только наёмники шли, но и добровольцев много было, а только я всё равно наказала платить все одинаково.

Узнала я, что и ингалезские принцы записались. Сначала не хотела пускать. Младший-то ещё совсем ребёнок, но пришёл их наставник, и попросил, чтобы не мешала:

— Ругенвальд, умелый военачальник, он сможет их сберечь, а опыт им нужен, да и за гостеприимство отплатить хотят.

«Странное время, — пришла мысль, — дети и на войну.»

Не обошлось и без скандала.

Сестра прибежала. Ворвалась прямо ко мне в зал, когда я купцов принимала, и с порога крик подняла.

— Ты совсем обезумела, Ингирра?

Стоявшие рядом у моего трона хирдманы, посмотрели на меня вопросительно: мол, что делаем?

И точно также повернул голову и Буря.

— Здравствуй, Астрид, —я не стала вставать, или как-то ещё реагировать, — погоди, сейчас я закончу, и мы поговорим.

Но разве здравый смысл и моя сестра – это синонимы? Нет!

— Нет! — крикнула Астрид, пробегая через весь зал и, останавливаясь прямо напротив меня, — ты мне сейчас ответь!

Я кивнула, посаднику Павлу, который всегда на этих встречах присутствовал, и он начал выводить купцов, но сестре нужны были зрители.

— Ты зачем Торстейна с войском отправляешь?

А в зале были не только местные купцы, даже наоборот, местные-то ко мне редко с просьбами захаживали, а вот заморские, каждый стремился воспользоваться возможностью напрямую к княгине прийти, и себя обозначить.

Я продолжала молчать, ожидая, когда купцы выйдут. Ещё не хватало при чужих разговоры вести. Хотя я и удивилась, не думала я, что Торстейн в ополчение пойдёт. А ведь только вчера его видела, когда в крепость ездила, и ничего он мне не сказал.

Когда Павел поклонившись вышел в дверь, и в зале осталась только моя охрана и сестра, только тогда я встала.

— Пойдём, Астрид, нам сбитня принесут, и поговорим.

Но у Астрид были свои планы. Лишившись зрителей, она не утратила желания поругаться:

— Я всё отцу напишу! Ты не имеешь права отправлять моего супруга на свою войну!

— Астрид, а ты с мужем-то говорила? — спросила я, не собираясь оправдываться, и объяснять ей, что я сама только что об этом узнала.

И вдруг она замерла, но не для того, чтобы успокоится, потому что следующее, что она выдала, было:

— Ты ещё и издеваешься надо мной? Я мужа своего вообще не вижу! Ты его забрала! Он всё время где-то, а давеча, а даже ночевать не пришёл!

«Что там у них происходит? — подумала я, — вроде бы Торстейн так радовался, что Астрид сына родила, даже заказал у Бецалеля брильянтовый гарнитур с сапфирами под цвет глаз жены.»

Я задумалась и не ответила сразу на обвинения сестры, но она сделал другой вывод:

— Что молчишь? Сказать нечего? Небось не рада, что я не умерла?

И мне это надоело. Вот просто в один миг.

Я подошла к ней вплотную, чтобы взглянуть ей в глаза и не кричать, очень хотелось оттаскать её за волосы, но решила сдержать эти варварские порывы, просто близко-близко наклонилась и тихо, почти что шёпотом, произнесла:

— Послушай, истеричка, пошла вон! Ещё раз придёшь с претензиями, и поедешь к Кнуду, ноги ему мыть будешь! Поняла?

Ну и взяла её за плечо, и толкнула в сторону двери.

Астрид сначала, видимо, от неожиданности, замолчала, и даже прошла несколько шагов. Но, ведь последнее слово должно было за ней остаться, поэтому возле двери она повернулась и тоже тихо, почти что шёпотом, отчего слова её напомнили мне шипение, сказала:

— Ты ещё пожалеешь.

И вышла за дверь.

А я уже в закрытую дверь сказала:

— Я уже жалею.

Глава 54

Я долго успокоиться не могла после дурацкого разговора с сестрой. У меня, между прочим, тоже гормоны. Я положила руку на живот. Как ты там мой маленький?

Вот такая вот у тебя тётка! Ну, ничего, я от неё в ближайшее время постараюсь избавиться!

И неожиданно пришла мне в голову мысль, что у меня может и не получиться от неё избавиться, а ну как Торстейну не удастся своё королевство назад отвоевать, и будет у меня здесь норгалийский двор в изгнании.

Нет! Не хочу! А что делать? Деньги дать Торстейну на войну, и пусть уходит!

Да вот только об этом должен Яромир решить. А у него теперь своя война. А я мужу так и не сказала самого главного, что ребёночек у меня будет.

Недолго мне удалось оставаться наедине со своими мыслями. Вскоре пришли ко мне мастеровые. Я вспомнила, что сама их вызвала, чтобы договориться о закупке оружия. Понятно, что кузнецы, сколько бы их ни было не могли наковать за пару недель тысячу сабель, а значит надо было покупать.

Хорошо, что ещё бояре своих дружинников сами вооружали, а вот остальных вооружить, то моя забота была.

Дельную идею предложил посадник:

—Отправь, матушка, в ближайшие города, да и попросил, чтобы везли какое есть оружие. А мы здесь смотреть будем, и выкупать.

— А если они негодное привезут?

— Так негодное выкупать не будем! Сами будут виноваты, что зазря дорогу проделали.

Так мы и сделали, и теперь оставалось дождаться, и как только привезут, так и отправлять войско в Вышгород.

Астрид

Ну почему опять всё Ингирре? Сколько уже можно? Когда Астрид было пятнадцать, она впервые поняла, что сестра – это не её союзник, а её противник. Потому что она старшая, и так, как у отца нет сыновей, то Ингирра заберёт всё.

Подозрения её подтвердились, когда она впервые увидела приданое сестры. Мать взяла их обеих в сокровищницу и показала, что отец приказал выделить. Старшей дочери отдавали все прабабкины драгоценности. А ещё через год Астрид увидела жениха сестры, и поняла, что Ингирра станет королевой Норгалии, и муж у неё будет молодой и красивый.

Снова несправедливость!

И, когда Астрид случайно узнала, что северный князь срочно ищет себе жену, подслушала, что отец бы хотел породниться, и разговоры шли, что «жаль, вторая дочь ещё сильно молода», Астрид решила действовать. Это пусть другие надеются на справедливость. Астрид точно знала, что нет в жизни справедливости.

И письмо с портретом Ингирры поехало в Северное княжество. А Астрид сходила к старой колдунье, и оплатила ей жертву. Кролика было жалко, но себя было жальче в стократ.

И когда в одно прекрасное утро Астрид увидела слёзы на бледном лице сестры, она поняла, что её план работает. Она тогда еле сдержала радость, ей было очень непросто сохранять скорбное выражение, губы так и норовили растянуться в улыбке, особенно когда отец вызвал её одну, без Ингирры и объявил, что ей придётся выйти замуж за короля Норгалии.

Но, к сожалению, прабабкины драгоценности уехали вместе с Ингиррой, да ещё ей кусок земли достался, правда Астрид приграничные земли не интересовали, она уже видела себя королевой Норгалии, а когда её отец умрёт, то и Шверии.

А ведь два королевства, это почти империя? Астрид – императрица! Вот о таком она мечтала, вот она справедливость!

Правда в какой-то момент Астрид стало жаль сестру, та очень сильно переживала, но что-то в душе Астрид наполняло её злобной радостью.

А потом…

А потом всё пошло наперекосяк. Торстейн оказался ленивым идиотом, он не слишком был увлечён охотой и своими кораблями, и, когда в Норгалию вторгся Кнуд, им оставалось только бежать. И бежали они к отцу, но тот осторожничал и поэтому отправил их в Северное княжество.

«Яромир силён, земли у него большие, Кнуд туда не сунется, – сказал король Олаф, – а, если сможете уговорить северного князя, то он и помочь сможет обратно королевство вернуть.»

Астрид не забывала интересоваться, как там сестрица живёт, и сначала новости её радовали, свекровь сестрице досталась злая, и сестрица с ней не справилась, отослали её в Приладожье. Но вот теперь Астрид была недовольна тем, что ей придётся ехать не в столицу, а прозябать на окраине. А больше всего она переживала, что Торстейн увидев старую любовь, снова воспылает чувствами. Как женщина она знала, что не разлюбил её муж свою первую невесту, хотя и принял другую, и вида не показывал.

Так что ехала Астрид, рассчитывая увидеть бледную, постаревшую от горькой жизни и постоянных слёз Ингирру, а увидела там … королеву, княгиню, как её все называли.

Ингирра была похожа на богиню Фрейю*, и все вокруг как будто бы так к ней и относились, а она словно и не замечала, направленные на неё восхищённые взгляды мужчин, и стремление женщин быть рядом, чтобы хотя бы чуть-чуть прикоснуться к исходящему от неё сиянию, и получить окружающее её благословение.

(* Фрейя богиня любви в скандинавской мифологии, чье имя означает «госпожа», равных ей по красоте не было и нет во всем мире ни среди богов, ни среди людей, а её сердце так мягко и нежно, что сочувствует страданию каждого существа).

А Астрид ещё и беременная была. И она себе казалось страшной, толстой, и лицо у неё было в пятнах, и в первую ночь рыдала она в подушку, а потом решила, что надо сестре за всё ответить, за каждую её слезинку.

И поэтому и пыталась показать сестре, что она никто, что она должна делать так, как нужно Астрид, ведь раньше у Астрид получалось, и сестра ей отдавала и драгоценности и даже вон жениха безропотно отдала. Так что же сейчас-то поменялось?

Астрид злилась, но ничего не получалось. Она даже решила, что сестре её удачу принесло прабабкино ожерелье с рубинами, Астрид показалось, что это Брисингамен*, и если она его заполучит, то к ней вся сестрина удача и красота перейдут.

(*Брисингамен золотое ожерелье, сделанное четырьмя братьями-гномами Брисингами. В переводе означает «сверкающее», «искра». Ожерелье якобы делает носящего его ещё более прекрасным).

Но, чтобы Астрид ни делала или говорила, от Ингирры всё это отскакивало, будто бы она и вправду была заговорённая.

Злобы Астрид добавило ещё и то, что ювелир, показал ей совершенно бесподобные слёзы Фрейи, невероятной красоты украшения из янтаря, и сказал, что это Ингирра придумала.

А последней каплей стало, когда Астрид заметила, как Торстейн смотрит на Ингирру, так же, как и все её бояре, и каждый день ходит к ней. И это наполнило и без того больную душу Астрид тяжёлой ревностью. И Астрид стала мечтать, как однажды умрёт Ингирра, а Торстейна убьёт Кнуд и тогда она, Астрид, станет женой северного князя.

Торстейн пришёл как обычно поздно, но Астрид не спала, сидела около зеркала, и примеряла новые драгоценности, которые ей сегодня прислали от ювелира.

Ребёнком занимались две няньки, она бы и трёх взяла, да в доме, куда их сестрица поселила, и так развернуться было негде, где уже ещё одну служанку разместить.

— Торстейн, — плаксиво сказала она, — это правда, что тебя Ингирра на войну посылает?

— Нет, Астрид, — Торстейн подошёл к жене и обнял её, прикасаясь губами к виску.

От него пахнуло крепким мужским потом, и Астрид поморщилась: «Опять целый день бегал по поручениям сестрицы.»

Торстейн снял рубаху, бросил на пол, Астрид снова поморщилась, ей казалось, что раньше, в их дворце в Нидаросе, и пахло от него по-другому, не так противно, и грязную одежду он не разбрасывал, как варвар.

— Я сам решил присоединиться к ополчению, — продолжил Торстейн, — князь принял нас, мы должны отплатить ему.

— Разве князь собирает войско? — спросила Астрид.

— А кто же ещё? — удивился Торстейн.

— Ингирра с боярами, — раздражённо прозвучало от Астрид. И снова она плаксивым голосом добавила:

— Не ходи! Лучше давай подумаем, как Кнуда победить! Зачем тебе чужая война?

—Да ты что, Астрид, она же сестра твоя, как же война чужая?

Астрид еле сдержалась, чтобы грубо не назвать Торстейна. Про себя подумала: «Один, какой же он дурак!»

А вслух сказала:

— Значит для тебя её война не чужая? Так я и знала! Если ты стал любовником Ингирры так и скажи, я уеду к отцу, чтобы не мешать!

Торстейн смотрел на Астрид и, похоже, не находил, что ей ответить, но после небольшой паузы удивлённо сказал:

— Да как ты можешь так говорить про сестру и про меня!

— Могу! — капризно прокричала Астрид, — я всё могу! Думаешь я не вижу, как ты на неё смотришь? Я всё вижу! Вы любовники!

Торстейн, который уже сидел на кровати, встал, поднял грязную рубаху с пола, и пошёл к двери.

— Ты куда? — взвизгнула Астрид, вдруг испугавшись.

— Какая же ты дура, Астрид! — сказал Торстейн и вышел.

А Астрид вдруг поняла, что он не вернётся, что она сама заставила его уйти.

«Ну и пусть! Пусть его убьют эти печенеги! А я стану княгиней!»

И в голове Астрид стал зреть план.

Глава 55

Князь Яромир

Будая не хватало.

Конечно, Яромир знал, что когда-нибудь это случится. И он даже был рад, что Будай умер не от старости, а как воин, но как же тяжело было его потерять.

А ещё мучило князя то, что он впервые не верил словам Будая. Старался поверить и довериться жене, как Будай ему сказал, но вот же — мать, как ей не верить?

Мать, может, и совершала ошибки, но ведь исключительно ради него, за него, за землю.

А жена... С ней было хорошо, но иногда словно в тёплый день, вдруг холодным ветром повеет, так и с ней, родная-родная, а потом раз, и глянет, а из глаз чуждость будто и не она вовсе и не обычная земная женщина, а кто-то оттуда, где боги в вышних чертогах обитают.

Яромир вспоминал свои ощущения: как ему всё время хотелось становиться лучше рядом с ней. Почему бы просто не быть самим собой, как здесь, с матерью?

А потом он видел укоризненное лицо Будая и вспоминал, что тот говорил:

«Будь недоволен всегда собой. Что бы ты ни сделал, ты всегда можешь сделать больше. Ты всегда можешь сделать лучше. Не успокаивайся».

А вот мать говорила наоборот:

— Ты так много сделал! Приляг, отдохни...

Словно птица Сирин*, уговаривала остановиться.

(*Услышавший пение Сирин забывает всё на свете, теряет волю, останавливается и больше не может двигаться дальше.)

Вот и сейчас, когда он принял решение раз и навсегда покончить с печенегами, и понял, что в их степи он этого сделать не сможет. Там они как ветер, и у них преимущество, а здесь, в плену каменных стен, они завязнут, и он их всех уничтожит. Мать только добавляла тревоги.

— Яромир! Зачем ты ведёшь печенегов к нашим стенам? — сказала Ольгерда, узнав, что это не печенеги пришли, а это он их решил заманить.

— Матушка, твоё дело подготовить город к осаде. Моё дело победить печенегов.

— Но в городе же у нас и женщины, и старики, и дети малые, — продолжала сеять сомнения Ольгерда.

— Ты сомневаешься во мне? — спросил тогда Яромир.

Ольгерда промолчала.

И вот именно в тот момент Яромир вспомнил супругу свою. И почему-то показалось ему, что она бы ему сказала: «Иди и побеждай».

Но момент истины будет, если войско от супруги придёт. А если не придёт, то, значит, права была матушка, что не нужен ей Яромир.

И снова эта странная, жгучая ревность затопила грудь князя, мешая дышать.

Но Инга, словно знала, что мучает Яромира и вот сегодня, когда сомнения снова начали одолевать князя, прискакал из Приладожья гонец. Письмо от княгини привёз.

И в письме княгиня Инга написала, что войско собирает. А ещё прислала интересное описание, рассказав, что в книге подглядела.

И сначала Яромиру показалось, что ерунда это. Он глазами пробежал, даже вчитываться не стал, но потом зацепился.

«Первая линия укреплений... вторая...»

Первая ему не нужна, потому как он собирался печенегов поближе подпустить, но идея была интересной.

Хоть и раздражало немного, что лезет его жена в мужское дело... Ну, она вроде как не лезла, а поделилась тем, что узнала.

Яромир в очередной раз поразился, какой странный у неё ум. Другая бы вышивку ему прислала, подушечку. А эта мужу описание укреплений из военного трактата шлёт.

«И как шверийскому королю удалось такую дочь вырастить?»

Собрал Яромир своих дружинников, рассказал им про укрепления. Все одобрили.

А потом Ольгерда пришла. И снова начала дифирамбы петь сыну:

— Какой же ты у меня умный! Я сегодня по терему только и слышу от боярынь, что князь наш Яромир новое опять придумал. Не страшно нам здесь, в городе, сильная у нас защита будет!

— Но это не я придумал, — решил Яромир похвалить перед матерью жену.

Лицо Ольгерды изменилось.

— А кто?

— Супруга моя, княгиня Инга.

Ольгерда, улыбнувшись натужно, кивнула. А внутри у неё опять обида какая-то возникла, что опять эта иноземка её обскакала. Никак не удаётся Ольгерде сына вернуть.

А на следующее утро, как чёрная волна, налетели печенеги.

И хоть ждал их Яромир, а всё одно, когда полезли вороги на стены с криками, да как полился дождь из стрел, и кровь окрасила белые стены и стой стороны и с этой, страшно стало. Яромир не скрывался за стенами, со своей дружиной на стене был.

И чужие гибли и свои тоже.

Бившийся рядом с князем совсем ещё молодой дружинник, вдруг вскрикнул, и, Яромир только и успел, что подхватить его. Прямо в горло стрела печенежская вошла.

Теперь надо было несколько дней в осаде выдержать. А уж потом, очень Яромир надеялся, что войско придёт из Приладожья. Тогда и зажать можно печенегов с двух сторон. И покончить с ними навсегда.

Инга

У меня было ощущение, что я опаздываю. И несмотря на утреннюю тошноту и слабость, я каждое утро проверяла, как собирается ополчение. Основная задержка упиралась в нехватку оружия и обмундирования, не могла же я отправлять воинов в одних рубахах, без мечей.

Оружие свозили со всех близлежащих городов. Но, как правило, оно было не идеальным, поэтому всё равно приходилось кузнецам день и ночь работой этой заниматься.

Да ещё и Торстейн с сестрой проблем добавляли. И в следующий раз, когда пришёл ко мне Торстейн, я ему высказала:

— Поговори с супругой. Она молодая мать, ей тяжело.

— Инга, я как мог старался оградить Астрид от бед, которые свалились на меня и мою бедную страну, но Кнуд оказался сильнее. И сейчас я жду от неё поддержки, а она ведёт себя как ребёнок.

Я вздохнула: «Вот не думала, что буду учить взрослого короля, как с женой отношения налаживать.»

А вслух сказала:

— Торстейн, ну ты же мужчина! Найди слова, будь с ней ласков, в конце концов, она переживает. Ты сейчас уйдёшь в ополчение, а она останется одна.

— Хорошо, Инга, — тяжело вздохнув пообещал мне Торстейн. — Я постараюсь.

Помолчал пару мгновений, и вдруг добавил, да непросто, а с придыханием, и прозвучало, как крик:

— Я так жалею, что тебя отдали северному князю.

«Вот что тут было ответить? Дурак он что ли, не дай Бог в своих ссорах с женой такое говорил или сказать мог.»

Наконец придумала:

— Не жалей, Торстейн. Ведь если бы меня не отдали северному князю, то куда бы ты бежал со своей беременной женой?

Торстейн повесил голову. Конечно, на это нечего было ему сказать.

А мне тут не нужен ностальгирующий бывший жених. Пусть идёт и с женой отношения налаживает.

Ольгерда

Ольгерда письмо получила из Приладожья.

«...Ходит к княгине конунг норвежский каждый день. Вдвоём запираются. Сестра её приходила, ругалась сильно, что там у ей с конунгом непонятно, но что-то меж ними нечисто... На вопрос, брюхата ли княгиня, однозначно сказать нельзя, но замечено было, что княгиня запретила рыбу готовить, на кухне сказывали, что от запаха рыбьего её воротит…»

Ольгерда прочитала это письмо. Задумалась.

«Неужто княженка в тягости? И вопрос, совпало просто, что она в тягости и конунг нораглийский там, или есть связь меж ними?»

Внутри у Ольгерды что-то сжалось в предвкушении.

«Сейчас нельзя трогать Яромира, пусть покончит с печенегами», — подумала Ольгерда. — «А ежели потом этот удар сработает, то победа на её стороне останется».

И письмо обратно отправила с приказом:

«Продолжай следить».

Глава 56

Инга

Войско в Вышгород я всё-таки отправила. Чего мне это стоило, знал, наверное, только Коста, да Ругенвальд. Без них бы я не справилась. Да ещё трактат помог, потому как там отдельная статья была про обеспечение. Идти войску было больше недели, их же кормить и поить надо было, тысяча мечей, это не сотня, и вслед за войском собрали целый обоз фуража.

А ещё вперёд поехали фуражные отряды, они должны были на пути следования войска, обеспечить наличие питьевой воды. В общем, это только так кажется, что война дело быстрое, а не накорми воина, не обеспечь чистой одеждой, и как он воевать будет.

Голодным и вонючим много не навоюешь.

И как я ни хотела отпускать Ругенвальда, он сам войско повёл, а вместо себя заместителя своего оставил. И Торстейн ушёл вместе с войском. Уже и не знаю, как он решил вопрос с Астрид, а только несколько дней от неё ничего слышно не было, и тогда решила я сестру навестить.

Вот умом понимала, что лучше не трогать, так оно спокойнее будет, но что-то внутри, может воспитание, а может и вот такое затишье, требовали удостовериться, что всё хорошо.

Первым дело я к племяннику пошла, проверила, хорошо ли за ним смотрят, всё ли есть. Всё у него было, и нянек трое, и красивая кроватка, вот только мамки рядом не было.

— Заходит Астрид к сыну? — спросила я одну из нянек.

Выяснилось, что заходит, когда утром, а когда вечером. С моей точки зрения, это, конечно, абсурд был, но кому-кому, а не мне судить. Своих-то не смогла воспитать.

Астрид с двумя молодыми боярынями чаёвничала. Увидев меня приказала им уйти.

— Как ты, сестра? — спросила я, пока, не зная, чего от Астрид ожидать, как она сейчас себя поведёт.

— Зачем пришла? — спросила Астрид.

— Навестить, что-то не слышно от тебя ничего, — спокойно ответила я.

— А ты значит всех своих мужиков отправила, а самой скучно стало, решила прийти над сестрой поиздеваться?

— Ладно, — сказала я, поднимаясь со стула, — вижу, что ты не настроена на встречу.

— Не нужно ли тебе ничего?

— Подачки твои не нужны! — почти выкрикнула Астрид.

— Вот и ладно, — согласилась я, не собираясь с ней спорить. Я-то знала, что «без моих подачек» ей не выжить, но не собиралась ей на это указывать. Мне казалось, что Астрид с её пониманием, что ей все должны, а особенно сестра, всё равно не поймёт.

Единственное, что сказала:

— Мужчины не мои, тут ты ошибаешься, тем более что там и твой есть.

— Торстейн может и мой ещё, не поддался на твои чары, а вот про Ругенвальда, я бы не стала так категорично говорить.

Ну здесь уже я не выдержала:

— Астрид, и не надоело тебе нести всякую чушь?

И вдруг сестра, так голову наклонила, глаза её сверкнули, как будто она только этого вопроса и ждала:

— А ты в купеческую слободу сходи, там есть дом купца Сарлассена.

И замолчала.

И у меня осталось впечатление, что она хотела что-то сказать, но не договорила.

— Ты всё сказала? — спросила я.

— Да я-то всё сказала, — сестра вдруг потянулась, как кошка, а мне стало холодно, хотя несмотря на лето, здесь в доме у сестры до сих пор топили, — теперь за тобой очередь. Да только вижу я, что ты и сама всё знаешь, потому и отнекиваешься.

— И что там в этом доме? — спросила я, стараясь, что голос мой не дрожал, потому что мне неожиданно стало неуютно, как будто потеряла я что-то, а найти не могу.

— Сама узнаешь, коли смелости хватит пойти, — и сестра расхохоталась, запрокинув голову.

А я подумала, что нездорова она, психически, потому что здоровые люди так себя не ведут. И что не надо мне никуда ходить. Мало ли что я там увижу.

В дом свой я вернулась в задумчивости, всё же разговор с сестрой оставил неоднозначное впечатление. И, как я себя не уговаривала, что манипуляторша она, и, что намеренно всё так вывернула, чтобы меня позлить, и наверняка ничего в том доме нет, а только как только выдавалась свободная минутка, так и возвращалась эта мысль. А может съездить? Или послать кого?

Астрид

Астрид вечером зашла к сыну. Хотя ей и не хотелось заниматься ребёнком, но вот так посидеть, подержать его на руках, было хорошо. Это не просто ребёнок, это наследник норгалийского престола, и её пропуск в спокойную и богатую жизнь.

Так она Кнуду и написала, что княгиня Инга сама хочет править и Шверией, и Норгалией, оттого и сговорилась с Торстейном, и силы копит, чтобы отвоевать Норгалию, но сейчас Приладожье свободно, потому как у Яромира война с печенегами, и всё войско пока туда отправили.

И письмо это якобы неизвестный доброжелатель написал, из тех, кто королеве Астрид сильно сочувствует, а у неё, между прочим, наследник родился, и теперь есть кому править, если вдруг Торстейн с чужой войны не вернётся.

А чтобы уж точно Кнуда разозлить, она и про ингалезских принцев написала. Пусть задумается, Великий зачем Яромиру и Ингирре наследников трона Инглезии у себя прятать.

Инга

В дом купца Сарлассена я всё-таки поехала. Сама не заметила, как оказалась в купеческой слободе, встретилась с главами гильдии, проверила, что цен никто не завышает, для войска качество товара посмотрела, да и неожиданно даже для самой себя спросила посадника:

— А кто сейчас живёт в доме купца Сарлассена?

Павел не сразу ответил, призадумался, а потом вдруг чуть ли не по лбу себя стукнул:

— Так ведь Ругенвальд его выкупил, матушка-княгиня.

— А зачем ему дом? — удивилась я, полагая, что начальник моей личной гвардии вполне доволен тем, что живёт в одном доме со мной.

Я стояла и смотрела на дом купца, не решаясь в него зайти. Обычный такой дом, небольшой, довольно новый. А я боялась. Боялась потерять доверие, я не хотела ничего знать про Ругенвальда. Но в то же время гнилое зерно недоверия было посажено, и оно требовало подтверждения.

И, когда я уже приняла решение, что бы не случилось, я верю Ругенвальду, и не пойду в этот дом, а дождусь, когда он вернётся с войны и сам мне всё расскажет, дверь в доме отворилась и оттуда вышла женщина.

Она была в тягости, срок был небольшой, возможно месяца четыре или пять,

Но главным было не это. Она была очень, просто как две капли воды, похожа на меня.

Глава 57

Яромир

Пять дней прошло с тех пор, как печенеги подошли к Вышгороду.

Если смотреть со стены, то казалось, будто земля стала чёрной от их шатров. Иногда Яромиру казалось, что он ошибся, никогда ещё он не видел столько печенегов.

Разведчики доносили, что крестьяне из ближайших деревень успели уйти в леса и попрятать скот по оврагам. Но Яромир, стоя на стене видел, как чёрный дым взметается со всех сторон, значит, не обнаружившие людей в деревнях печенеги со злости жгли дома.

Каждое утро он поднимался на эту стену и смотрел, и стискивая зубы, говорил себе: рано. Ему нужно войско, которое подойдёт с другой стороны. Иначе ему не выстоять и не применить тот план, что он задумал.

Яромир вернулся в терем, там уже собрались бояре. Мать скромно сидела на скамеечке позади, но он знал, что она уже с каждым боярином поговорила. И ожидал, что сегодня на него опять будут давить.

— Княже, дай слово молвить, — встал боярин Вышата.

Яромир помнил его ещё с детства, он тогда всё с Остромиром спорил. Яромир помнил его ещё высоким, статным, и черноволосым. Сейчас перед ним стоял седой, уставший человек. Но плечи его ещё не забыли, как махать мечом, Вышата взгляд не прятал, стоял выпрямившись, прямо глядя на князя.

— Чего мы ждём, князь? Мочи нет смотреть, как изгаляются печенеги над нашей землёй!

Яромир знал, что все они здесь, ну, за исключением, может, одного-двух, осуждают то, что он привёл печенегов под стены Вышгорода. Но он уже устал всем объяснять свой замысел.

— Я жду войско из Приладожья.

Яромир увидел, как вздрогнула, напряглась, словно струна, Ольгерда.

И тут прозвучало то, чего Яромир боялся больше всего, но себе не признавался в этом:

— А ежели не придут? — задал вопрос Вышата, тот который и Яромир задавал себе каждый день, вглядываясь с западной стены вдаль. — Ты так уверен в княгине своей, князь?

Яромир сжал рукоять кинжала так, что почувствовал каждый камень, каждую руну, вырезанную на ней.

Вера. На ней всё держалось. Верил ли он?

Если бы там был Будай, он бы не сомневался. Но Будай верил ей, и он Яромир всё поставил на эту веру.

Князь сдержал вдох, сердце защемило, как будто ему не хватило воздуха. И князь всё же вдохнул и тут же резко выдохнул сквозь зубы. Сказал тихо, но твёрдо:

— Я не верю.

И увидел, как мать привстала со скамеечки.

Но князь уже продолжил:

—Я не верю! Я знаю, что войско уже вышло и идёт. И вы знайте!

И увидел, как Вышата снова хотел что-то сказать. Но князь поднял руку, еле-еле отлепив её от рукояти, чтобы не вытащить кинжал из ножен.

— Вышата, — и князь обвёл взглядом остальных сидящих перед ним бояр, — и вы все, лучше проверьте, готовы ли ваши люди выдвинуться навстречу. Потому что, как только появится войско из Приладожья, так и мы ворота откроем.

Закончил Яромир и с тяжёлым сердцем вышел из зала.

Знал, что бояре остались, продолжат обсуждать.

А он снова пошёл на стену. Хотел ещё раз взглянуть, как стоят шатры печенегов. Да нарисовать, как в том трактате, что Инга прислала, советовали.

Он уже всё решил, что войско ему надобно на три полка делить.

Дружина его личная станет по центру, как из центральных ворот выйдет, так и пойдёт вперёд прорубаться. Хирдманов, что с восточной границы привёл, он на левый фланг отправит. А вот войско из Приладожья должно справа подойти.

И тогда ударят они единым ударом.

Конечно, крови будет много. Печенеги тоже сильные воины, и их кривые мечи остро наточены. Но здесь нет степи и ветра, которые им помогут.

И Яромир рассчитывал, что эта история закончится именно здесь.

Прошло ещё два дня.

Яромир утром снова взошёл на стену. Мысли князя одолевали одна мрачнее другой. Ещё пара дней, и в городе начнётся голод. Он уже приказал открыть боярские амбары и раздать людям зерно и муку.

И вдруг, подняв голову, он увидел двух голубей, летящих в рассветном небе.

И сердце странно забилось. И вместе с тем страх пришёл: «Да может, просто голуби...»

Но когда они приземлились на башню, а снизу, через некоторое время, раздалось:

— Княже! Письмо!

Яромир нагнулся. И в этот момент стрела просвистела над его головой.

Он взял письмо и подумал: «А ведь стоял бы прямо, точно в лоб бы попала.»

Письмо писал Ругенвальд, там было всего одно слово, на шверийском.

«Полдень».

Но это слово стало самым важным, и князь вдруг почувствовал, как упал камень, ушла тяжесть, которую он на сердце носил все эти долгие дни.

И отдал князь приказ: открыть ворота.

Яромир сам повёл дружину из центральных ворот. Справа поскакали бояре со своими людьми. Хирдманская дружина стала забирать влево.

А над лагерем печенегов поднялся боевой вой.

Они так кричали в степи, но не тогда, когда нападали, а когда уходили с добычей, чтобы ветер доносил до поверженных врагов их радость.

Яромир врубился в их ряды как одержимый.

Каждый миг, ожидая, когда, когда зазвонят колокола Вышгорода, извещая о том, что войско подходит.

И ему уже казалось, что это не наступит никогда.

Перед глазами мелькали лица оскаленные, искажённые яростью лица печенегов, ему казалось, что все они были на одно лицо, вот зарубил одного, а он уже снова в бою, словно эта был один и тот же бессмертный и неубиваемый враг.

Но вскоре князю показалось, что врагов стало меньше.

И вдруг — словно всё вокруг остановилось на мгновение.

И снова раздался вой печенежский.

И кто-то крикнул:

— Хирдманы! Хирдманы идут!

И запел рог с запада, разнося радостную и долгожданную весть по полю.

А с Вышгорода ударили колокола, извещая князя о том, что войско подходит.

Вскоре стало понятно, что печенегам деваться некуда.

Их было столько, что приходилось идти по телам, свободной земли, чтобы сделать шаг, не осталось.

И погнали их к реке, по пути, убегая, бросали печенеги оружие, коней. Но на той стороне реки стояли крестьяне. С вилами да рогатинами.

К ночи всё было кончено.

Яромир стоял рядом с воротами в свой город и смотрел на поле, заваленное телами.

А в небе был закат. И солнце было не красное, как накануне, а золотое.

«Победа», — подумал князь.

Тяжело переставляя ноги, он пошёл в терем. На ступенях стояла мать.

— Вот видишь, матушка, — сказал Яромир. — А ты говорила, что нельзя верить.

Ольгерда молчала.

— Так что готовься. Скоро жену привезу, моя княгиня будет сидеть в моём городе.

Глава 58

Яромир

Город зализывал раны.

Горели погребальные костры. Отовсюду слышались поминальные песни и плач плакальщиц. Но всё равно это были звуки победы. Его победы.

«Нет больше печенегов. Свободны восточные границы. Слышишь, Будай?»

Князь устало поднялся с кресла, подошёл к окну, распахнул. Ветер, смешанный с запахом дыма, и грозы, которая шла, да никак не могла дойти, ворвался в комнату.

Мужчины не плачут. Поэтому то, что глаза князя увлажнились, видели только звёзды.

Небо было прозрачным, настолько, что была видна чёрная бездна, но в этой черноте, словно огни надежды, сияли звёзды.

И князь поймал себя на мысли, что они были похожи на её глаза. Особенно когда она злилась. И когда любила — они тоже сияли.

А утром князь вышел из терема.

Надо было сказать народу, что жизнь продолжается. Объехать близлежащие деревни, посмотреть, нужна ли помощь.

И на ступенях терема снова встретил мать.

— Вышата погиб, — тихо сказала она.

Яромир прикрыл глаза, вспомнил высокого и мощного старика-боярина. Не от болезни ушёл в бою, так же, как и жил.

— А вот конунг норвежский, хоть и ранен, но жив, — добавила Ольгерда.

— Конунг? — переспросил Яромир.

— Да, сынок. С войском из Приладожья пришёл конунг норгалийский, Торстейн, видать княгиня твоя прислала своего бывшего жениха.

И в груди князя что-то едкое обожгло.

Но рядом стояли бояре и дружинники его, и поэтому князь не изменился в лице. Он сдержал эту странную боль и сказал громко:

— Пойду проведаю брата, конунга норгалийского. Он за меня кровь пролил, за моё княжество. Отведите меня к нему.

Конунг Норгалии лежал в одной из нижних комнат терема.

Он был бледен, в волосах запеклась кровь. Но рядом были две служанки с тазом и тряпками, и Яромир понял, что не оставили конунга, за ним ухаживают.

Увидев Яромира, Торстейн сразу его узнал. Хотя они и не виделись никогда, но сложно не узнать того, кто вёл войско в битву.

Торстейн попытался встать, но, поморщившись, упал обратно на лежанку.

— Лежи, — приказал ему Яромир. — Не вставай.

— Спасибо, что пришёл, конунг, — Яромир действительно был благодарен. — И что бился вместе с нами.

—Я не мог остаться в стороне, — сказал норгалиец, — это была и моя битва, благодарен князь тебе и княгине твоей, что приняли меня и супругу мою с сыном.

— С сыном? — переспросил Яромир.

— Да. У меня родился сын. Магнус, наследник мой.

А у Яромира что-то снова сжалось в груди.

«Почему у Торстейна родился сын, а у него нет? Что не так с его женой?»

И, как назло, в голову пришли злые слова матери. Он даже головой качнул, чтобы отбросить их.

А вслух князь сказал:

— Я ценю, что ты пришёл. И бился, и пролил кровь за моё княжество.

— Да, — ответил Торстейн. — Я пришёл с войском, которое собрала княгиня Ингирра.

— Мою жену зовут Инга, — неожиданно зло сказал Яромир.

— Прости, князь, — сказал Торстейн. — Я по старой привычке.

И в груди князя снова разлилась кислота. И он очень пожалел, что Торстейн был его союзником в этой битве, а не врагом.

Но князь нашёл в себе силы сказать:

— Выздоравливай, конунг, потом поговорим.

И он уже собрался выходить, когда вслед ему Торстейн крикнул:

— Ты должен быть благодарен своей жене, князь! Это не бояре, и не я, и никто, она сама собирала и вооружала ополчение!

Яромир не стал оборачиваться. Сквозь зубы вырвалось:

— Я благодарен.

И он ушёл. Потому что еле сдержался, чтобы не совершить чего-то поганого, о чём потом сильно бы пожалел.

А вечером мать пришла к нему.

— Я так рада, сынок, — сказала она, — что ты победил. Прости, что из-за страха своего материнского не верила в тебя. Твой отец был бы счастлив знать, что у него такой сын вырос.

У Яромира немного отлегло на душе.

«Может, и есть шанс, что мать с супругой подружатся».

Он подошёл, обнял мать:

— Ну что ты, матушка. Я не злюсь.

— Да и конунгу норвежскому я определила боярыню, которая за девками следит, чтобы ухаживали хорошо. И лекаря отправила.

Яромир кивнул.

— Вот только, сынок... — Ольгерда помолчала. — Говорят, в бреду он имя жены твоей кричит. Нехорошо это, — и Ольгерда поджала тонкие губы, — люди слышат.

И князь сжал зубы, чтобы не вырвалось ругательство, почувствовал, как что-то внутри натянулось, грозя оборваться.

Видел, как Ольгерда впилась глазами в его лицо, видать, отмечая, как меняется выражение.

— Ты зачем мне об этом говоришь? — глухим голосом спросил он.

— Прости, сынок, — Ольгерда опустила глаза. — Глупая я, старая, не слушай меня. Привози свою княгиню сюда, буду с ней мириться.

Глава 59

Инга

Голубя нам прислали с доброй вестью. Победил мой князь. Но вот подробностей, конечно, мы не знали. Я подозревала, что не так всё просто с победой, вряд ли печенеги просто так сдались, увидев, как Ругенвальд с Торстейном и дружинами подошёл на подмогу к Яромиру.

Но за ужином собрала бояр, сестру пригласила, чтобы отпраздновать победу.

И прямо во время ужина привели его. Ижорский охотник, заросший рыжей бородой, невысокий, сухой, такого в лесу и не разглядишь, он плохо говорил по-русски, но мне помогли с переводом.

—Княгиня, — смущаясь, но с достоинством поклонился он.

Весь в пыли, видно было, что спешил. Я вдруг поняла, что просто так он бы не пришёл, что-то случилось.

—Говори.

—Беда! Войско идёт, со стороны границы, если не остановятся, следующим днём к реке выйдут.

—Да что за войско? — я оглянулась на Косту.

Но ответил мне гонец:

—Даны.

—Даны? — переспросила я.

Вскочил кто-то из свиты ингалезских принцев:

—Кнуд! Это Кнуд!

—А большое ли войско? — спросил Коста.

Считать ижорец не умел, но как-то на пальцах объяснил, что около тысячи воинов. «Даже, если и меньше, нам некого им противопоставить, мы всё отдали Яромиру,» — подумала я, и оглядела бояр.

У всех было одинаковое выражение на лице, все подумали о том же. У нас от силы дружина соберется мечей пятьдесят.

И вдруг взгляд мой зацепился за лицо Астрид, на её лице было какое-то удовлетворение, будто бы она рада была, что так произошло.

«Как Кнуд мог так быстро узнать, что мы войско увели из Приладожья?»

Никто больше не наполнял кубки, не ел, все молчали, и это молчание меня напугало.

Я всех бояр после ужина позвала к себе.

—Ну что, бояре, что делать будем?

—Князю надобно голубя послать, — высказал Бутурлин, — и к королю Шверии гонца.

Я кивнула:

—Пошлём, да только князь до нас через десять дней только дойдёт, а гонца в Шверию и перехватить могут, а за это время тут уже Кнуд править будет или его ставленник, сам то он говорят в Инглезии.

Бояре молчали. Оно и понятно, они в большинстве своём воины, может торговцы, у кого жилка такая есть, а что делать, если нет возможности воевать?

Надо договариваться. Неужели я, не сумею перехитрить и убедить средневекового воина?

Страшно правда, потому что всё это не игра и, если убьют, то по-настоящему, но тут уж выбирать не приходится. Как говорится «двум смертям не бывать, одной не миновать». А я одну уже миновала. Может и со второй понесёт?

И я улыбнулась.

А бояре вдруг уставились на меня, и в их глазах я увидела надежду. Они верили в то, что их княгиня что-нибудь придумает.

—Как считаете, бояре, удастся ли нам убедить Кнуда не нападать?

Судя по молчанию, стало понятно, что нет. Менталитет – слабого надо побеждать, чтобы он не стал сильным.

И снова у меня возникла мысль, что откуда-то Кнуд знает, что войско наше далеко от нас и быстро не придёт.

—Значит нам надо продержаться до прихода войска из Вышгорода, — сказала я, и снова поблагодарила неизвестного купца, что у меня в руках римский трактат с практическим руководством по организации обороны.

И мы, отправив голубей с криком о помощи в Вышгород, засели с боярами читать.

Уже глубокой ночью, гонцы поехали по поселениям веспов и ижор, вместе с ними остатки дружины, копать укрепления первой линии, и расставлять партизанские ловушки.

Их задача был не победить врага, а максимально замедлить его продвижение.

Оставшихся отправили к переправе, выстраивать оборону там.

— Нам нужны горшки, — сказала я, зевая, потому что спать мне хотелось, и поясницу тянуло, да и ноги хотелось повыше положить, отекли, но пока никто, кроме Хельги и ближайшей боярыни, племянницы Косты, о том, что я в тягости не знал. Хотя Хельга мне и докладывала, что догадываются, особенно на кухне.

Вельяминов посмотрел на меня с сомнением:

—Матушка, может тебе пойти отдохнуть, — сказал он, и, если бы в его голосе не прозвучала искренняя забота я бы его отругала, но он и вправду волновался.

—Вот придёт князь Яромир с войском и отдохну, — заявила я и снова зевнула.

—А горшки нам зачем?

—Надо наполнить горшки смолой, жиром, серы добавить, дёгтя, и поставить вот такие пращи на берег. И я прямо на столе, взяв небольшой деревянный бросок изобразила.

В детстве качели такие были, садишься с двух сторон и качаешься, а, если положить что-то на одну сторону, а на другую резко прыгнуть, то можно запускать в полёт.

Коста улыбнулся в бороду:

—Ай да, княженка наша, снова чего придумала!

Встал, ударил себя по ногам:

—Ничего у Кнуда не получится, не пройдёт он Волхов.

—Если переправу удержим, — попыталась я остудить радостные лица бояр.

—Удержим, матушка!

Бояре отправились собирать горшки и готовить снаряды, и организовывать защиту переправы, вокруг которой по совету римлян надо было поставить засаду, а костры зажечь подальше, на холме, чтобы враг подумал, что мы далеко и пошёл в воду не таясь.

Тут-то его и надо было бить.

А я пошла отдыхать, сил уже не было.

Хельга спала, и я не стала её будить, разделась и встала у окна. Шумел Волхов и какая-то ночная птица ухала. Я взглянула на небо.

«Яромир, услышь, приди к нам на помощь! Я завтра попробую с Кнудом договориться, пошлю ему письмо, но ежели не внемлет, то буду драться, и не знаю, успеешь ли ты?»

И вдруг дверь отворилась.

Я обернулась:

—Астрид?!

Сестра застыла, глядя мне на живот. А я поняла, что в рассветном свете из окна рубаха просвечивала и видно было, что я жду ребёнка.

Глава 60

— Ты беременна?! — в голосе Астрид звучало искреннее удивление, как будто бы она увидела что-то невозможное.

Я не собиралась разговаривать с сестрицей по душам, тем более что я очень устала, и всё, что мне сейчас хотелось, это вытянуться, и хоть чуть-чуть поспать.

Буря, чувствуя моё настроение зашевелился в полутьме, и Астрид даже сделала шаг назад, испугавшись.

— Что ты так поздно у меня делаешь? Почему ты домой не поехала? — спросила я

— Управляющего попросила и ночевать осталась, — Астрид говорила с ленцой, без, ставших уже привычными истеричных ноток в голосе, — а что, я не могу у сестры в доме заночевать?

«Погубит меня моя доброта,» — подумала я.

А вслух сказала:

— Так чего же ты не спишь, а так поздно по дому ходишь. Иди, спи, раз осталась.

Но вместо того, чтобы выйти и закрыть за собой дверь с другой стороны, Астрид, с опаской косясь на меделяна, снова сделала шаг вперёд и, вытянув шею, прошипела:

— Это его ребёнок? Да?

Я не поняла, о чем она, я была усталая, сонная, в голове у меня был Яромир, в конце концов Астрид прервала мой мысленный диалог с мужем, и, видимо, поэтому я и ответила:

—Да его, а чей же ещё.

— Я знала! Я знала, что ты специально его заманила, и отправила на смерть, тебе наследник был нужен? Да? А от своего ледяного князя не смогла понести? Да?

Дверь была приоткрыта, Астрид стояла рядом с дверью и орала, и тут я сообразила, что Астрид подумала, что ребёнок у меня от Торстейна. Вот же зараза!

— Астрид, ты что? С ума сошла?

Попыталась я воззвать к её разуму, но то ли там разума не осталось, то ли, она так долго ждала этого момента, что ничего у меня не получилось.

— Я молчать буду! Все узнают кто ты на самом деле!

Я увидела, что за дверью кто-то прошёл, подумала: «Вот ещё не хватало, чтобы слухи пошли, я-то Яромиру ещё не рассказала».

Почему-то ещё и подруга Ругенвальда вспомнилась. Мне стало страшно и неуютно.

— Пошла отсюда! Буря, гони её!

Меделян встал, и медленно пошёл в сторону Астрид. Рядом с ним, копируя его походку шёл Гром. Он уже подрос, но всё ещё сохранял щенячью неловкость.

Ростом Буря был почти по грудь Астрид, когда до неё оставалось пара собачьих шагов, она выкрикнула:

— Собаками травишь! За всё ответишь! Скоро!

На шум из своей комнатушки выскочила Хельга, в руках у неё была палка, которой мы окна открывали. Увидев, что это Астрид, и она уже за дверью, Хельга безо всякого пиетета, подошла и закрыла дверь прямо перед носом сестрицы, правда не забыла поклониться.

А меделян подошёл и лёг у дверей, перекрыв доступ.

«Что она имела в виду? — возник у меня вопрос, — «скоро за всё ответишь». Неужели она хочет, чтобы Кнуд взял Приладожье? Ей-то зачем?»

Я снова зевнула, и поняла, что мне уже всё равно, Кнуд, Астрид, Яромир, Ольгерда. Если я сейчас же не лягу и не посплю, то просто не выживу.

И я, попросив Хельгу убедиться, что больше никто ко мне не вломится, наконец-то добралась до кровати.

Но не успела закрыть глаза, как уже было пора вставать. Я это поняла, когда услышала, как Хельга увещевает кого-то:

— Не надо княгиню будить, она всего-то ничего поспала, дайте ей отдохнуть.

Голос Бутурлина произнёс, и было в нём что-то такое, что сон мой как рукой сняло:

— Нам очень надобно, буди, без матушки нам не справится.

И я поняла, что пора вставать.

— Хельга, — позвала я свою неизменную служанку, — прикажи тёплой воды принести и утреню* сюда, а боярину скажи, пусть в зале ждёт, скоро приду.

(*завтрак)

Я постаралась много времени не тратить, всё по-быстрому, и уже вскоре вышла из комнаты, чтобы пойти в зал. Но боярин Бутурлин стоял в коридоре.

— Я же сказала, что в зал приду, чего ты здесь стены подпираешь?

— С глазу на глаз хотел поговорить, матушка, дело серьёзное, потом сама решишь говорить всем али нет.

Мне захотелось, что Бутурлин ушёл и не возвращался. Это было настолько сильное и настолько иррациональное желание, что я даже испугалась. «Ну что в самом деле?! Если бы Кнуд уже прорвал оборону, то наверное, Бутурлин спокойно бы в коридоре не стоял.»

— Говори, — приказала я.

— Гонца поймали, матушка. В сторону Кнуда бежал, хотел выбросить записочку, когда мы его окружили, но не успел.

И боярин протянул мне небольшой кусок дорогой бумаги.

Взяв его в руки, я обнаружила, что он сложен вдвое, и написано там порядочно. И бумага, и почерк были мне знакомы.

Яромир

Через несколько дней, когда сосчитали своих погибших и врагов побитых, то оказалось, что князь полуторатысячной армией разбил пятитысячную армию печенегов.

— Об этом легенды будут слагать! — сказала мать, и впервые князь был с ней солидарен, в этом вопросе.

Песни уже начали петь. А к князю пришёл боярин Андрон, ещё один из тех, кто мать поддержал, когда отца Яромира не стало, а сам он ещё слишком мал был.

Тоже седой, но, как и Вышата, воин, он помоложе остальных был, как Остромир, может лет на пять всего старше, шрам у него через лицо шёл, отчего Яромир его в детстве побаивался.

Но сейчас боярин выглядел постаревшим, он в бою с печенегами сына потерял, да и Вышата ему другом был. Ещё потеря.

— Яромир, князь наш, победа великая требует великой памяти. Пройдёт время, и люди станут петь другие песни, прошу тебя в честь этой победы, которая и сладкая и горькая такую песнь сложить, чтобы на века, чтобы и через тысячу лет её пели.

Яромир смотрел на старого боярина и не сразу понял о чём тот.

—Храм надобно построить, собор, чтобы издаля было видно, купол над Вышгородом. В честь всех, кто пал с честью его защищая.

Яромир сначала вскинулся, мол крепости надо строить, но наткнулся на взгляд матери и Андрона, и согласился. Подумал, что и деньга теперь своя имеется, и замыт собирают в Приладожье, а сюда княгинюшку свою перевезёт, она и здесь наладит, а значит и на храм хватит.

Только вот теперь надо было с митрополитом Вышгородским договориться. Да и конунг норгалийский никак не оправится. Как бы ни пришлось дурную весть отправлять.

В общем, Яромир снова задерживался.

Но не все радовались победе князя, были и те, кто совсем о другом думал.

В доме Остромира за закрытыми ставнями горел свет, сыновья его и дочь сидели за столом и разговаривали, и разговор у них был не про победу, а про то, что надо бы князя в Вышгороде поменять и сделать это надо так, чтобы на иноземцев подозрение пало.

Смерть отца должна быть отомщена.

Глава 61

Инга

Записка была написана Астрид. Сомнений быть не могло. Я и сама так писала, а учитель у Астрид и у Ингирры один был. У заглавных букв рука сама завитушки выводила.

Предательство. Второй раз в жизни я ощутила вкус предательства. В первый раз, когда меня дети предали, и теперь вот сейчас. Горечь такая, что не избавиться, не запить водой, не заесть мёдом.

В записке она писала, что князь ещё нескоро доберётся, что войско всё у Вышгорода, что защищать Приладожье некому.

— Ты читал? — спросила я у боярина, сама удивившись тому, насколько хрипло прозвучал мой голос.

Он кивнул.

«Конечно он читал, и почерк узнал, иначе не пришёл бы сюда.»

— Спасибо, боярин, — сказала я.

Иван Бутурлин молча ждал.

«Ждёт, когда я решение приму. Вот же Астрид дура!»

— Запереть жену Конунга в её доме, не выпускать, пусть выберет одну служанку, всех остальных слуг заменить на своих.

— Ребёнок? — спросил Бутурлин.

— Ребёнка заберем вместе с няньками, до возвращения конунга побудет у меня в тереме, — сказала и сама поразилась жестокости. Но я не верила в разумность Астрид. И что ей могло прийти в голову, если она уже предала не только сестру, но и собственного мужа, было непонятно.

— Ты сама не хочешь с ней поговорить, матушка? — спросил меня боярин, но я не хотела, меня даже при одной мысли об этом начинало потряхивать, но в этой реальности уважали только силу, поэтому я стиснула зубы.

— Пойдём.

«Да уж, в этой реальности слабости не принимаются.»

И мы направились в комнаты, где осталась ночевать Астрид. Бутурлин пошёл за стражей, а я вошла внутрь.

Сестра ещё спала. Во сне её лицо казалось безмятежным, красивым и очень юным. Я вспомнила, как она кричала вчера, некрасиво раскрывая рот, и подумала, что, если она также кричит на Торстейна, то немудрено, что он от неё на войну сбежал.

Я села за стол, и отправила служанку разбудить её хозяйку. Астрид вышла и увидела меня:

— Что ты здесь делаешь?

— Собирайся Астрид, поедешь домой.

— Сегодня-то что? — тон Астрид был насмешливым.

А я выложила на стол записку.

Астрид сразу узнала её, но на лице не дрогнул ни единый мускул.

«Такой выдержке можно было только позавидовать.»

— До возвращения мужа посидишь в доме. Выходить тебе будет нельзя, ребёнка я заберу.

Я встала, и на мгновение остановилась:

— Не в твоих интересах сейчас рот раскрывать. А то ты не знаешь, что с предателями делают? Посидишь тихо, а там муж решит, что с тобой делать.

Астрид подозрительно долго молчала, и направилась к двери, и тут мне в спину донеслось:

— Добренькая?

Я повернулась.

— Я бы тебя разрубить приказала, если бы ты предала!

Я не стала ничего говорить, и распахнула дверь, и, как только стражники вошли, и встали тут-то представление и началось.

— Люди добрые! Навет это злой! Это княгиня ваша изменщица! Мужа чужого увела!

Я пожалела, что мне нечем ей по голове дать.

— Связать её.

Стражники ухватили кричащую и царапающуюся словно дикая кошка Астрид, у которой только что пена из рта не летела.

А я достала платок, и запихнула ей в рот.

И сразу стало тихо.

Иван Бутурлин стоял, на лице его было удивление:

— Это точно твоя сестра, матушка? Может подменили в детстве? Подменыш же чистый!

Услышав такое, Астрид снова стала вращать глазами и задёргалась.

А мне весело стало:

— Завтра патриарха попрошу навестить её, может и правда, что не так.

«А что? Она про меня слухи распускает, а мне нельзя что ли?»

Разобравшись с Астрид, я пошла в зал. Сегодня решится, что будет: война или переговоры.

Вышгород. Князь Яромир

Яромир читал донесение, полученное из Приладожья, и чувствовал, как по спине его течёт холодный пот. Он не боялся, стоя на стене под стрелами печенегов, он не боялся на поле боя, а вот сейчас липкий страх охватил его.

Кнуд под стенами Альдейгаборга.

Князь посчитал, что неделю гонцы везли новости, и что там сейчас неизвестно.

Ольгерда тоже читала письмо, прибывшее из Приладожья, и едва подавила желание быстрее бежать рассказать всё сыну.

Ну, какова княженка! Значит дитёнка ждёт от конунга норгалийского. Не прошла, значит, старая любовь. И ведь, как всё сходится! От Яромира праздная ходила, а стоило конунгу появится, так сразу и понесла. И ведь не сказала никому.

Вытравить что ли собирается?

Всё же решилась и пошла к сыну. Но его не было.

В тронном зале терема сидели бояре и Андрон, которого Яромир вместо себя оставил. У Ольгерды сердце кольнуло: «Не доверяет матери»

— Где он? — спросила Ольгерда Андрона.

—В Приладожье выдвинулся с передовым отрядом, — ответил Андрон, — в осаде Приладожье, даны напали.

Сжала губы Ольгерда: «Не успела.»

И пошла писать ответ. Сама не успела, значит люди помогут.

Глава 62

Яромир

Последние вёрсты князь нещадно гнал и себя, и коней, и своих людей. В голове билась одна только мысль: опоздал.

Больше всего он боялся прибыть в Приладожье и не знал, что хуже: то ли не найти там Ингу, то ли увидеть её мёртвое тело.

«Зачем я уехал без неё? Ведь мог же настоять, забрать её с собой! Ну нет, оставил. Сейчас бы сидела в тереме с матерью. Ничего, помирились бы...»

Каково же было удивление князя, когда на самом подъезде к Альдейборгу, проезжая через небольшой лесок, им навстречу вдруг выскочил конный отряд.

С перепугу чуть не перебили друг друга. Но оказалось, что это местные.

И он вспомнил: первая линия защиты. Усмехнулся про себя: и меня научила, и сама использует.

Молодые совсем воины были. Отроки лет по четырнадцать. И сжалось что-то в груди князя, ведь старших-то всех она к нему отправила.

Самый старший из них, отрок лет шестнадцати, здоровый парень с простым добрым лицом, поклонился князю.

— Докладывай, — приказал Яромир, — что там в городе?

Голос был у парня весёлый:

— Держимся! Даны никак Волхов перейти не могут, князь.

Яромир удивился, но виду не подал.

«Сколько же там этих данов-то пришло, что они вот такую оборону прорвать не могут?»

— Это такие, как ты, что ли, оборону там держат? — спросил князь.

Мальчишка подбоченился. Лицо его стало жёстким:

— Хотя бы и мы, князь!

Яромир улыбнулся:

— Так, значит, не ты мне, а я тебе должен кланяться.

Мальчишка покраснел:

— Это княгинюшка наша всё придумала. Я там толком не знаю, что и как, а только даны было сунулись на переправу, а княгинюшка их горшками горящими и закидала!

Князя окружили его дружинники. Один из них, Данила, удивился, развёл руками:

— Какими горшками?

— Настоящими! Глиняными!

— И что?

— Даны побежали! И через реку не прошли!

Больше ждать было нельзя. Яромир, похвалив мальчишек и спросив, не надо ли чего, поехал со своей дружиной в город.

Людей на улицах в городе почти не было. Они проехали до дома посадника, где так и продолжала жить Инга, и их только один раз и остановили, но, узнав князя, проезду не препятствовали.

Князь вошёл в дом. Его сразу проводили в зал.

В зале было трое бояр. Ругенвальд, прибывший со своими хирдманами вместе с князем, тут же ринулся было вперёд, как будто хотел опередить Яромира и первым к княгине добежать, но Яромир на него так зыркнул, что тот остановился.

А Яромир смотрел, как на большом сдвоенном троне сидела она. По сравнению с массивным троном казавшаяся маленькой.

Маленькая женщина. Его женщина.

И вспомнил, как мальчишка сказал, что «княгинюшка остановила данов горшками».

Быстрыми шагами, не обращая внимания на вставших ему навстречу бояр, он прошёл прямо к Инге.

Она неловко встала, хотела сделать шаг ему навстречу, но вдруг лицо её побледнело, и она тяжело опустилась обратно на трон.

Он подбежал, подхватил её, прижал к себе.

— Что с тобой, лебёдушка? — тихо сказал он, так, чтобы слышала только она.

— Яромир, — произнесла Инга.

И, глядя глаза в глаза, добавила:

— Ты пришёл.

И обмякла в его руках.

Яромир подхватил её на руки, кивнул Ругенвальду:

— Веди! Отнесу княгиню в опочивальню!

Коснятин выступил ему навстречу:

— Ты вовремя, князь. Мы уже и не чаяли дождаться.

— Потом, Коста, а то вы тут я смотрю княгиню мою совсем извели. — Яромир злился, сам не понимая, то ли на себя, то ли на все остальных. В груди клокотало от того и голос был хриплый.

А Инга открыла глаза:

— Постой, Яромир, не надо в опочивальню. Это я сомлела от радости. Посади меня на трон, и сам рядом сядь. Мне в твоих руках легче.

Князь усадил Ингу, воды ей принесли. Говорить не начинали, ждали, пока княгиня оправится. А Яромир всё не отпускал её руки, чувствуя, как они понемногу теплеют.

Так князь узнал, что защитники Альдейборга держались из последних сил.

Сил хватало только сдерживать данов, но прогнать неприятеля прочь не получалось, потому как столько людей у Инги не было.

Ругенвальд тут же выступил, что он готов со своим отрядом ринуться гнать данов.

А Яромир смотрел, как Инга внимательно взглянула на Ругенвальда и тихо, спокойно сказала:

— Сядь, Ругенвальд.

И поразился Яромир тому, что огромный, и, как он помнил, бешеный в бою хирдман под этим взглядом и тихим словом сел. Словно послушный щенок, что тут только хвостом не виляет.

Вроде и злиться не на что. А только не понравилось Яромиру, как Ругенвальд на его княгиню смотрит.

— Не хватит вам людей сейчас их прогнать, — она повернулась к Яромиру. — Ты, князь, сказал, что войско идёт за вами. Сколько там мечей?

— Мечей шестьсот будет, — ответил Яромир.

— Вот это уже хорошо. Их там, наверное, столько и осталось. Вот как войско придёт, так и погоним.

Инга

Войско пришло на следующий день.

А этим днём я и не видела Яромира. Они с Ругенвальдом, вместе с боярами Костой Коснятиным, с Иваном Бутурлиным да с посадником, ездили то в крепость, то на берег реки, то на нашу тайную переправу, откуда мы ижорам оружие поставляли.

И ночью князь так и не пришёл в опочивальню.

И я подумала, что где-то на обороне, наверное, заночевал. Или в крепости. Мужчины наши во время осады часто там ночевали.

А утром прибежала Хельга:

— Княгиня! Княгиня! Пришли! Пришли! Войско пришло!

И у меня опять закружилась голова. И в этот момент изнутри меня кто-то толкнул.

Я вздрогнула. Хельга сразу поняла, радостно воскликнула:

— Толкаться начал, да? К приезду отца готовится!

И мы с ней обнялись.

Отступило напряжение, сковывавшее меня все эти дни.

Страшно было. Особенно когда увидела, кого в ополчение собрали. Сама пошла по улице, в лицо каждой матери посмотрела. За каждую смерть отвечать буду.

А вчера, когда он вошёл в зал, я подумала, что мне померещилось от усталости и напряжения. И только, когда оказалась в его руках, поняла, что всё закончилось.

Теперь точно победим.

Дружина Яромира, вместе с хирдами Ругенвальда и ополчением, гнали данов аж до самой границы со Шверией. А там их войско Олафа встретило. В прямое противостояние с шверийцы с данами вступать не стали, но к войску Яромира присоединились.

Ещё неделя прошла, прежде чем я мужа увидела.

На победоносное возвращение закатили пир горой. А накануне ночью я сама повела мужа в баню.

Я так и не решила, как сказать ему про то, что у меня и у него будет малыш. Хельгу отослала, и Яромир сам помог мне верхнее платье снять. И замер, глядя на меня:

—Не могу понять, Инга, что изменилось?

Его руки скользнули по моим плечам.

— Ты как будто округлилась, — руки князя переместились на мою спину, прижимая меня. Его губы нашли мои и в этот момент изнутри меня снова толкнули.

Яромир отстранился.

А я взяла его руку и положила к себе на живот.

— Радуйся, князь мой! Во чреве моем новая жизнь, у тебя будет наследник. А у княжества ещё один защитник, Яромир.

И вдруг ребёнок снова толкнулся, прямо под ладонью Яромира. И мне показалось, что на какое-то время князь перестал дышать.

— Благословенна весть твоя, лебёдушка моя.

Яромир начал меня целовать, лихорадочно шепча:

— Как ты? Как же так? Ты… одна тут… против ворогов? Теперь не отпущу я тебя, беречь тебя буду, и ты мою кровь береги.

Яромир опустился на колени, и прислонился сначала губами к моему животу, потом потёрся лицом, словно пытаясь стать ближе, и прижался ухом.

— Толкается, — улыбнулся муж.

— Теперь всё хорошо будет, — пообещала я Яромиру.

Праздник у нас был горько-сладкий. Горький оттого, что помянули тех, кто уже не вернётся. А сладкий, потому как славили тех, кто победил.

В какой-то момент встал Торстейн, и спросил:

— А почему жена моя взаперти? И почему мой сын живёт в твоём доме, княгиня?

Глава 63

Инга

В какой-то момент встал Торстейн, и спросил:

— А почему жена моя взаперти? И почему мой сын живёт в твоём доме, княгиня?

Словно гром грянул, так вдруг громко это прозвучало. Замерли все.

Даже те, кто поднял только что кубки, не донёс их, чтобы ударить о кубок друга и выпить за победу. И мне показалось, что тишина установилась за мгновение до того, как Торстейн задал свой вопрос.

Я смотрела на норгалийского конунга. Только что он был одним из тех, кто стал своим среди воинов Северного княжества и вместе с ними праздновал победу. И вдруг всего одна фраза переставила его на другую сторону.

Сказать во всеуслышание, что Астрид предательница, я не могла. Но как ответить тихо на такой громкий вопрос?

Я понимала, что Торстейн после хмельного мёда мог эмоции и не сдержать.

Повернулась к князю своему. У него в глазах тоже был вопрос. Но я видела, что он был готов меня поддержать.

— Так надо, Торстейн, — сказала я и сама потянулась, взяла Яромира за руку и сжала её, и добавила:

— Самое главное, что все живы.

Пусть думает что хочет. Мне сначала надо всё мужу рассказать, а уже потом с конунгом норгалийским разбираться.

Яромир кому-то кивнул, и я увидела, как Торстейна окружили несколько дружинников, что-то начали говорить, увели в сторону.

А меня супруг тихо спросил:

— Что произошло?

Я не сразу решилась рассказать. Потому что ещё, когда всё только произошло с Астрид, я спрашивала и у Косты, и у Бутурлина, у тех, кто в курсе был, что будет если я открою, что сестра моя предать хотела, что её ждёт?

И ужаснулась. Каждый отдельно от другого подтвердил, что ждала её смертная казнь. Предателей на Руси не любили. А значит не будет ей места здесь.

А пока никто не знает, все думают, что княгиня не поделила чего-то с сестрой, и теперь та сидит взаперти.

Поэтому сомневалась я, что моему князю говорить.

Видать, остался во мне какой-то кусочек от Ингирры. Хоть она и понимала, что сестра её не любит, а всё равно, вроде как младшая, и всё ей прощала, да жалела её. Мне даже воспоминание приходило, явно не моё.

Маленькая светловолосая девочка с огромными голубыми глазами доверчиво смотрит.

«Ну как такой ребёнок превратился в чудовище, готовое всех предать?»

Яромиру я всё-таки сказала:

— Астрид с Кнудом связалась, предать хотела нас. Но не успела.

На лице мужа возникло изумление. А потом оно стало жёстким, и у меня даже мурашки побежали, и я пожалела, что рассказала.

Но не из-за страха за сестру, а мне вдруг показалось, что с его мнительностью, да ещё небось Ольгерда масла в огонь подливала, он быстро себе что-нибудь придумает. Мол, мы сёстры, а кровь-то не водица.

— Она сама не понимала, что творит, видно изгнание и роды её надломили, — попыталась я объяснить. — Это пройдёт, просто она очень переживала, что Торстейн на войну ушёл. Прошу тебя, Яромир, не казни её, не хочу я, чтобы на руках моих кровь родная была. И чтобы ребёнок мой с этим родился.

Он положил руку мне на живот, лицо его смягчилось, но глаза по-прежнему оставались холодными, а голос звучал глухо:

— Как скажешь, лада моя. Но поговорить с ней я должен.

Яромир привлёк меня к себе, и прижавшись к моей макушке губами выдохнул:

— С Торстейном поеду завтра. Пусть конунг увидит и услышит.

— Ты князь, — не стала я его отговаривать, — тебе решать.

На следующий день Яромир поехал к Торстейну. Внял моей просьбе, чтобы не как преступницу Астрид в терем тащили, а тихо, спокойно побеседовали.

Что он сказал Торстейну, я не знаю. Но только Торстейн с вечера домой не поехал, после пира остался в тереме у нас, рядом с сыном.

А я вызвала к себе Ругенвальда. К нему у меня тоже вопросы были.

Вернувшись с войны и, прогнав войско Кнуда, хирдман снова заступил на свою должность. Хотя и предложила я ему вознаграждение денежное и дело прибыльное.

— Нет, княгинюшка, — сказал он. — Самое моё главное дело, которое мне король Олаф доверил, — это тебя защищать. Или ты думаешь, что опасности все позади?

Я-то как раз думала, что опасности все ещё впереди.

Была уверена, что не оставит меня Яромир больше в Приладожье. Теперь по-любому мне нужно будет в Вышгород ехать.

Так и сказала Ругенвальду:

— Знаю, знаю, и опасности впереди, и дела великие.

— Вот, видишь, — широко улыбнулся он. — Так на кого же я тебя оставлю?

Тут-то я его и спросила:

— А как же женщина твоя?

— Какая женщина? — удивлённо воскликнул Ругенвальд, весьма искусно делая вид, что он вообще ни при чём, но глаза его потемнели.

«Эх, Ругенвальд, — с сожалением подумала я, — всё же придётся тебе оставить службу у меня.»

— В доме купца живёт красивая женщина. (Сложно было бы отрицать, тем более что она была как две капли воды похожа на меня). И она ждёт ребёнка. Я знаю, что это твой ребёнок. Ты готов рассказать мне о ней?

Мужчина опустил глаза, губы его сжались, став белыми и желваки заиграли на лице.

— Ты её видела, — произнёс он.

— Да, я её видела. И очень удивилась.

Какое-то время Ругенвальд молчал, будто бы подыскивал слова, чтобы начать рассказывать. И когда мне уже казалось, что он решил ничего не говорить, он вдруг произнёс:

— Когда я её увидел, я сначала подумал, что это ты. Но удивился. Она шла в бедном платье, понуро, голову опустив, и скособочившись так, как будто бы ей было больно. Она жила в доме своего покойного мужа. Вдова она. Детей у неё не было. Жила приживалкой. Все её обижали, поколачивали даже, и я забрал её.

— Ребёнок твой? — спросила я.

— Мой. Но это мне не будет мешать защищать тебя, Ингирра.

— Ругенвальд, что будет, если твою женщину мой муж увидит?

Он отвернул голову, выдохнул:

— Я ему всё объясню.

— Что ты ему объяснишь? — я начала терять терпение.

— Хорошо, — обречённо произнёс мужчина, — я избавлюсь от неё.

Мне захотелось взвыть. Чёртовы средневековые варвары! Ну не дурак ли?!

—Что ты надумал? Ругенвальд, никаких убийств! Не трогай её!

Я выдохнула, почувствовав, как нервно и неровно забилось сердце, и сказала первое, что пришло в голову:

— Давай так, я уеду в Вышгород, а ты останешься здесь. Посадником в Приладожье, Павла тебе заместителем сделаю.

Лицо Ругенвальда исказило страдание:

— Не гони! Не гони меня!

— По-другому никак, Ругенвальд, — устало произнесла я. — Но женщину не обижай. Я проверю.

Он тяжело вздохнул:

— Это только моя вина.

А потом спросил:

— А как ты узнала, княгиня?

— Мне Астрид показала. А ты же понимаешь, что, если она знает, значит, и другие могут узнать. Поэтому женись на ней, Ругенвальд. И вопросов к тебе не будет.

Глава моего личного хирда молча ушёл. Я не стала его останавливать. Я сказала всё, что могла, теперь он сам должен всё решить.

А я стала дожидаться мужа.

И с каждой минутой, пока я его ждала, мне становилось всё больше не по себе. Я вдруг вспомнила, как умеет Астрид хорошо театральные постановки устраивать.

«Зачем? Зачем я его отпустила к Астрид? Что она сейчас там наговорит?»

Паника сковала мне горло железной рукой.

Я начала себя успокаивать, что там же будет Торстейн, вряд ли она станет себя перед мужем позорить.

Но я не учла то, что Астрид уже нечего было терять.

Глава 64

Яромир

Яромир задыхался от счастья. Он действительно не мог дышать, когда думал о жене. Он ещё никогда не был так счастлив, и не представлял, как можно быть таким счастливым.

«Он выжил! Не иначе как Будай там, наверху, за него помолился. Он выжил. И его Инга скоро родит ему сына. Наследника».

Яромир сидел на пиру, и каждый восхищённый мужской взгляд, брошенный на Ингу, впивался в его сердце словно кинжал.

«Моя! Она моя! Не смейте!» — каждый раз хрипел жадный голос у него внутри.

А потом вдруг в установившейся тишине, словно гром, прозвучал голос норгалийского конунга, которого Яромир и так еле терпел:

— Почему моя жена сидит взаперти? Почему мой сын у тебя в доме?

И Яромир вдруг словно чего-то холодного коснулся: «Почему она не рассказала?»

Но Инга взяла его за руку, как будто бы ища защиты и поддержки. И Яромиру этого оказалось достаточно, чтобы успокоиться.

Он кивнул своим дружинникам, чтобы те занялись Торстейном, чтобы он праздновал с другими победу и не беспокоил его жену.

А сам спросил:

— Лада моя, а что случилось?

И когда Инга рассказала страшную правду, это чёрным пятном легло ему на душу. Как так могло случиться, что сестра его жены ключи от Приладожья Кнуду почти подарила и мужа предала.

— Яромир, ты уж не казни её, — попросила Инга, и просьба эта была неожиданной, за предательство полагалась смерть.

И, если то, что сказала Инга правда, то пусть Торстейн забирает свою жену и уезжает из Северного княжества. Яромиру здесь предатели не нужны. Или пусть сам казнит предательницу.

Но, глядя в глаза Инги, Яромир решил сам разобраться.

Во-первых, он не хотел, чтобы Инга нервничала. И так ей досталось, и война, и предательство сестры, а она в тягости. Теперь-то он точно её в Вышгород увезёт, там пусть сидит, детские вещи оберегами вышивает.

— Сам поеду, спрошу.

И с удивлением понял, что Инга не стала возражать.

Утром следующего дня они приехали в дом к Торстейну.

Увидев Астрид, Яромир поразился, как она подурнела.

— Уж не заболела ли ты, дроттинг? — спросил он.

А она вдруг вскинула голову, как будто только что увидела, что они вошли. И на Яромира даже не поглядела.

— Ага, явился, муженёк ненаглядный! Нагулялся уже? Сына-то моего проведал?

Торстейн молчал. И Яромир его понимал, Астрид не производила впечатления здоровой женщины.

А потом вдруг в один миг она переменилась. Вот уже осмысленный взгляд появился и лёгкая грусть на лице.

Встала и поклонилась Яромиру, когда снова заговорила, то уже наоборот, на мужа не смотрела, а только на князя.

— Вы зачем приехали? — спросила она, с подозрением прищурившись.

— Хочу, чтобы ты рассказала про то, как с Кнудом связалась. Про то, как вызвала его в Приладожье, — Яромиру не понравилась такая быстрая смена лиц, и он говорил резко, даже с неприязнью.

— И про то, как предала собственного мужа расскажи, — добавил Торстейн.

А Астрид запрокинула голову и захохотала, словно и вправду была сумасшедшей.

— Так она вам сказала?

Яромир с Торстейном переглянулись.

Астрид вздохнула, будто ей вдруг стало тяжело и устало выговорила:

— Подождите меня в гостиной. Дайте мне одеться, и я всё вам расскажу.

Мужчины вышли, Торстейн сказал:

— Прости, княже.

Взгляд Торстейна был виноватый.

— Не ты предавал, — сказал Яромир. — Не тебе прощения просить.

— Моя жена виновата — мне отвечать, — опустил голову князь.

Вскоре Астрид вышла в гостиную.

Она уже не выглядела подурневшей и потухшей. Нарядное платье, красивая причёска и драгоценности изменили её вид.

Торстейн с удивлением глядел на колье, браслеты, серьги, диадему.

— Откуда это?

— Сестра мне подарила, — вскинула голову Астрид так что подбородок указал наверх, а ожерелья на её шее и груди блеснули ещё ярче. Потом она перевела взгляд на Яромира и добавила:

— Думала она, что откупилась от меня. Что я не знаю, за что эти драгоценности.

— А за что? — спросил Яромир.

Глаза Астрид вдруг стали злыми.

— Откупилась она драгоценностями, князь. Чтобы молчала я.

Губы у Астрид затряслись, как будто ей трудно было говорить. Но глаза оставались сухими.

— О чём молчала? — удивился князь.

И Астрид выплюнула:

—За мужа моего она заплатила!

— Ты что несёшь, дура?! — крикнул Торстейн.

А Астрид подалась вперёд. Лицо у неё стало злое. Сухие глаза смотрели страшно, потому что белки наливались кровью, лопнули сосуды.

— А что, я неправду говорю? Ты, пока меня не было, где ночевал? У неё в доме! А ты, князь, — она повернула голову к Яромиру, — не задавался ли вопросом: почему, сколько ты с ней был, она не беременела от тебя, а стоило тебе уехать, а Торстейну появиться — как она и тяжёлая стала?

Торстейн вскочил и оттолкнул Астрид, она упала на пол, и захохотала.

Торстейн повернулся к Яромиру:

— Не верь ей, князь! Змея она! Не было такого! Ингирра честь свою перед тобой хранила! Я на чужую жену не позарюсь, от своей не знаю, куда деваться!

Яромир молча кивнул.

Но чёрные слова сделали своё дело, он чувствовал, как внутри него что-то умирает. В ушах у него словно набат: «Я говорила, говорила, говорила.»

Он схватился за голову, стараясь избавиться от этого шума.

— Не слушай её, князь! — повторил Торстейн.

Но чем больше он говорил, тем больше Яромир сопоставлял. Чем больше сопоставлял, тем больше ему казалось, что на самом деле всё так и есть. Ему надо было увидеть Ингу. Немедля!

И Яромир пошёл к выходу из дома конунга. Его охватило странное чувство, ему снова хотелось на войну.

Он подумал, что он сейчас увидит Ингу, обнимет её и всё пройдёт. И забудет он эту Астрид и чёрные слова её.

А на выходе служанка Астрид его догнала.

— Вот, высокий князь, — поклонилась она, протягивая ему клочок бумаги. — Хозяйка просила передать.

Князь развернул. На клочке бумаги был написан адрес:«Купеческая слобода. Дом купца Сарлассена» .

Глава 65

— Что это? — спросил князь, но служанка уже убежала.

И первым порывом Яромира было забыть, не хотел он туда ехать. Но не таков был Яромир, чтобы отступать перед опасностью. Он всё посмотрит, а потом решит.

И всего-то надо было коня направить чуть влево. Проехав улицу, Яромир оказался в Купеческой слободе. Где-то пекли хлеб, пахло печёным тестом, откуда-то раздавались весёлые крики, похоже собрались люди после удачного дня, и за одним столом ужинали.

Может, ничего плохого? Он не будет заходить внутрь, посмотрит.

Так думал князь, подъезжая к дому купца Сарлассена.

В доме мягким жёлтым светом светились окна. Князь спешился, прошёл вокруг, охрана княжеская проверила улицу. Ничего подозрительного не было, и тогда князь постучал в дверь.

Через несколько мгновений дверь распахнулась.

И Яромир чуть не упал. Ему показалось, что небо и земля поменялись местами. Но спустя миг князь выдохнул, потому что женщина, стоявшая в дверях, не была Ингой.

Вглядевшись, он понял, что это просто очень сильно похожая на неё женщина. Женщина была на сносях. Срок был большой, потому что живот был в два раза больше, чем у Инги.

— Ой, простите, — с деревенским говорком сказала женщина с лицом Инги. — Я думала, это Ругенвальд пришёл.

— Он твой муж?

— Нет, простите, боярин. Вдовая я. По хозяйству ему помогаю.

— По хозяйству, значит, — сказал князь, у которого вдруг в ушах забил набат, как на пожаре. — Бум. Бум. Бум.

Женщина неловко поклонилась:

— Что ему передать, боярин?

Яромир вдруг почувствовал, что горло его стало сухим, и попытался сглотнуть образовавшийся в сухом горле ком.

— Ошибся я домом.

— Ничаво, бывает, боярин, — ответила женщина.

«Как много я не знаю о своей супруге», — подумал Яромир.

Подъехав к дому, князь, не останавливаясь, сразу прошёл в покои жены.

Инга была там. Сначала мелькнула мгновенная радостная мысль: «Ждала».

Но потом он вспомнил яростное лицо Астрид и широко распахнутые глаза вдовы, живущей в доме Ругенвальда.

А Инга, словно почувствовав, подошла к нему, обняла.

А Яромир стоял как истукан, не в силах ни обнять, ни спросить.

— Что случилось? — спросила она, будто бы почувствовав, что что-то не так с ним.

Инга

Яромир приехал от Астрид мрачнее тучи, словно случилось что-то непоправимое. Я подбежала к нему, обняла. А он был весь напряжённый, мышцы его были, как камень. И губы были сомкнуты так, что казались побелевшими.

Я попыталась заглянуть ему в глаза:

— Что случилось, любый мой?

Яромир словно только после моего вопроса очнулся и, наконец-то, взглянул на меня.

Смотрел молча и так долго, что я даже устала.

Потом отстранил меня и, держа за плечи на вытянутых руках, хриплым голосом произнёс:

— Скажи, Инга, только правду скажи.

И замолчал.

— Яромир, — снова попробовала я его обнять и прижаться, но он не дал мне ни договорить, ни приблизиться к нему. Усадил меня в кресло.

И, выдохнув так, что я вдруг поняла, что то, что он сейчас скажет встанет промеж нами стеной, произнёс:

— Инга, скажи, ребёнок, что носишь, это мой ребенок?

Я открыла рот, чтобы ответить, а потом только поняла, о чём он спросил.

И так и застыла с открытым ртом.

Теперь я молчала, потому что у меня не было слов. Потому что мне только что вонзили кинжал прямо в сердце, и теперь рукоятка этого кинжала торчала у меня в груди, не давая мне дышать.

— Почему ты молчишь? Инга! — отчего-то Яромир начал терять терпение.

А у меня словно лёд разливался в душе, ледяным холодом охватывая шею, горло, переходя на язык.

— Инга! — теперь уже князь сам подошёл ко мне и схватив меня за плечи дёрнул на себя, поднимая с кресла.

А я смотрела на него и думала: «Есть ли на свете слова, чтобы убедить того, кто уже поверил злой лжи? Ведь, если человек верит, то разве его можно заставить свернуть?»

Но я попыталась.

— Яромир, это твой ребёнок, — ответила я. И, взглянув ему в глаза, поняла, что он хочет поверить, но боится.

И вдруг поняла, что я не желаю никому ничего доказывать. Какой смысл? Если он не верит сейчас, то, когда ребёнок родится и будет расти, то он будет в нём выискивать чужие черты. А, если он начнёт их видеть?

Нет! Либо меж нами есть доверие, либо нет.

И поэтому я замолчала.

— А что для тебя Ругенвальд? — неожиданно задал Яромир ещё вопрос.

— Он глава моего хирда, — ответила я, понимая, что Астрид скорее всего князю и про женщину Ругенвальда рассказала.

— Я хочу его отослать обратно в Шверию.

— Почему? — спросила я, —разве много у нас верных людей, чтобы ими разбрасываться?

— Значит, ты не хочешь его отсылать? —

— Не хочу.

Князь вдруг тяжело задышал. Несколько раз прошёлся по комнате, я стояла возле кресла, там, где он меня и поставил.

— Но тогда я буду должен его убить.

— За что?

— За то что, когда все увидят его женщину, то всем будет понятно, кого он хочет видеть в своей постели, — неожиданно резко и мерзко прозвучало.

Теперь мне стало сложно дышать.

— Значит, ты, князь, считаешь меня неверной женой? Поверил той, кто предала своего мужа? Думаешь, что я такая же?

Взгляд Яромира стал больной. Он остановился и произнёс глухим голосом:

— Я не знаю, Инга.

— Не знаешь? Тогда уходи!

Я понимала, что буду жалеть о каждом сказанном слове, но не могла остановиться:

— Уходи! Ты обидел меня, Яромир. Я не стану оправдываться в том, в чём нет моей вины.

И я отвернулась, ожидая, что он скажет что-то, или обнимет меня.

Но услышала только, как хлопнула дверь, отрезая его от меня.

И когда, примерно через час, успокоившись, я послала Хельгу узнать, где князь, то оказалось, что Яромир, один, даже не взяв охрану, уехал из города, по дороге, ведущей на Вышгород.

Глава 66

Инга

Я почти не спала ночью, засыпала на короткое время и снова просыпалась. Только под утро забылась тяжёлым сном.

«Вот вроде и лет мне уже много, а такое вытворяю, знаю же, что надо поговорить и всё выяснить, а веду себя словно юная девочка. Не иначе гормоны шалят».

Поэтому, когда в дверь раздался стук и я услышала взволнованный голос Косты «Княгиня, беда!», сердце вдруг дрогнуло, на секунду остановившись. А потом застучало с удвоенной силой.

И меня накрыло осознание страшной беды, и стук этот в дверь и голос Косты всё показалось страшным и зловещим.

Я только на миг себе представила, что сейчас мне скажут, что он погиб... Я не смогу. Я не смогу смотреть на его мёртвое лицо.

Я даже глаза зажмурила, так страшно стало. Никогда ничего не боялась. А здесь, тело задеревенело так, что я не могла даже вылезти из-под одеяла. Накрылась с головой, зажмурилась и уши закрыла.

— Княгиня! Княгиня! — раздавалось из-за двери, а я мечтала, чтобы они замолчали и ушли.

Я почувствовала, как с меня стягивают полотно, которым я накрыла голову. Увидела Хельгу. Лицо её было встревоженным.

— Хельга, — тихо, как будто бы не желая, чтобы меня услышали, сказала я. — Скажи мне, что он не умер.

— Сейчас я всё выясню, княгиня, — пообещала она и пошла к двери.

А я подумала, что не дело прятаться за спину служанки, и крикнула:

— Стой!

Голос прозвучал неожиданно хрипло.

— Я сама. Подай мне домашнее платье.

С помощью Хельги я набросила на плечи платье, пригладила растрепавшиеся после сна волосы и, выпрямившись, подошла к двери. Встала, с духом собираясь. Почему-то казалось мне, что там и есть самый страшный мой страх. Страх потери. Терять страшно всегда, какую бы жизнь ты ни жил. Вот она настоящая уязвимость, когда есть, что терять.

Положила руку на живот: «Не волнуйся, сыночек. Мы справимся».

— Открывай, — кивнула я Хельге.

Дверь открылась.

В коридоре перед дверью стояли бояре две ближние боярыни, видно пришли сюда, ожидая, когда я проснусь, и бояре: Коста Коснятин, Михаил Бутурлин, Дмитрий Вельяминов.

Внезапно я почувствовала под рукой тёплую мохнатую голову — это Буря подошёл. Поддержать решил. Мол «Держись, хозяйка. Я с тобой».

Я прикусила губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик и слёзы. Сглотнула ком, в ставшем вдруг сухим горле. В груди защемило, и почувствовала, что слеза всё-таки выкатилась из глаз.

Я стояла, не в силах выговорить ни слова и молча смотрела на боярина.

Хотелось взять его за шкирку: «Ты что молчишь, Коста? Говори быстро!» А с другой стороны, хотелось захлопнуть дверь и сказать: «Пошли все вон! Не говорите мне ничего! Я знать не хочу, что за беда!»

— Конь князя вернулся, — наконец заговорил Коснятин. — Без князя, на седле кровь.

Мир вокруг закружился, щёку я прикусила так, что почувствовала железистый привкус крови, но нашла в себе силы спросить:

— Послали людей на поиски?

— Да, княгиня, сразу, как только коня привели, сразу отправили десятку с собаками искать.

Я перевела взгляд на Вельяминова. Тот кивнул:

—Лучших дал.

Коста словно слова подбирал, говорил медленно, отчего было ещё страшнее. Взмолилась про себя: «Господи, пусть живёт, пусть живёт!»

Меж тем Коста продолжил:

— Нашли место, где на него напали.

Я вдохнула, а выдохнуть не смогла, до тех пор пока не прозвучало:

— Князя там нет, но ищем.

— Я хочу взглянуть.

— Да там уже затоптали всё, княгиня.

— Я хочу посмотреть! Сама! Собирайтесь. Едем.

Поехала верхом, чтобы быстрее, пока на повозке дотащишься, а душа требовала действия, всё мне казалось, что нельзя останавливаться.

Проехали недалеко от Альдейборга, и остановились. Я осмотрелась, место было идеальным. Здесь дорога проходила через лес, сужалась, и, если прятаться, и неожиданно нападать, то именно здесь.

И сразу возник вопрос: «Откуда они могли знать, что он поедет? Яромир же сорвался ночью после ссоры.»

Действительно почти всё уже затоптали. Но было видно, что князь просто так не дался. Битва была знатной. Следы крови на траве, и в стороне дороги четверо убитых. Я знала, что князь был один, значит эти из нападавших.

— А кого-нибудь из нападавших опознали? — спросила я.

— Одного, — ответил Коста, — говорят дворовый Остромира.

Я вспомнила, что Яромир рассказывал, что Остромир скоропостижно скончался, а вот про наследников его ничего я не знала.

— Остальных ищите! Вдруг они не успели далеко уйти.

Я выпрямилась в седле. Крикнула:

— А ещё передайте всем: тот, кто приведёт мне того, кто напал, — тысячу золотых монет получит. За живого. И пятьсот — за мёртвого. И князя ищите!

Оглядела бояр, и поняла, что они смотрели на меня с жалостью.

Руку на грудь положила, чтобы сердце не выскочило. И сквозь зубы, чтобы сдержать рвущиеся из груди рыдания, сказала:

— Что вы смотрите на меня так? Не надо так на меня смотреть! Живой он! Не таков наш князь, чтобы от рук ночных татей погибнуть?! Ищите его! А не найдёте — я сама пойду искать!

С того дня прошло три дня, но князя так и не нашли.

Но зато нашли тех, кто всё это устроил. Известие пришло из Вышгорода. Голубя нам прислали послание, с просьбой о помощи.

Дети Остромира бунт подняли. Ольгерда заперлась в тереме с верными людьми. Терем княжеский осадили. Требуют выдать «ведьму Ольгерду». Казнить хотят.

Я, читая послание, усмехнулась, ведь ещё недавно я и сама хотела эту «ведьму» убить. А оно вон как всё повернулось. Общий враг у нас появился, и сразу старые обиды, если не забылись, то отошли на второй план, уступив место главному.

Правда, сначала была мысль «ну и пусть убьют», а потом подумала о том, что вот найдётся мой князь, а вернуться ему будет некуда. На княжеском троне убийца его сидит. И мать его на площади разодрали конями на кусочки, а может на этом они не успокоятся, может и меня придут убивать и ребёнка моего.

И стоило мне подумать о ребёнке, как пришла на место горю злость.

Не позволю!

А ещё почему-то мне очень ярко нарисовалось в воображении картина, как идёт Ольгерда, всё ещё гордая и красивая, но в рубище, и как срывают с неё последнее, чтобы опозорить мать князя до конца.

И поняла я, что это тоже – не позволю!

Собрала бояр.

— Пришла наша пора, бояре. Собирайте войско. Мы идём на Вышгород. Не дадим ночным татям северными князьями стать.

Положила руку на живот.

— Наследник княжества растёт во мне. За него и для него буду за княжество стоять стеной!

Бояре встали, головы склонили, и вышли.

Остался только Коста Коснятин.

— Я сама впереди войска пойду, Коста, — сказала я, отвечая на невысказанный вопрос.

— А что делать с конунгом норгалийским будем?

— Если он со своими людьми захочет пойти с нами, то пусть идёт. Но с женой своей надо, чтобы разобрался. Я её терпеть на своей земле не стану. Нет у меня больше сестры.

К вечеру того же дня пришёл ко мне Торстейн. Зашёл в зал, и поклонился низко, как простой воин.

— Спасибо, Ингирра, за доверие. И прости за то, что так с князем получилось.

— Службу твою принимаю, — сказала я ему. — Люди сейчас нужны. На тебя, Торстейн, зла не держу, но сестру не прощу. Поэтому прошу тебя, с супругой своей сам разберись. Я её на своей земле видеть не желаю.

Он взглянул на меня:

— Она раскаивается.

— Нет, Торстейн, предательство прощать нельзя. Тот, кто уже однажды предал, на этом не остановится.

Взглянула на понурившего голову мужчину и добавила, чтобы не подумала, что шучу:

—Я всё сказала. Если не согласен, то я не держу. Ты можешь уйти, и жену с сыном забрать.

А когда Торстейн уже повернулся, чтобы уйти, всё же произнесла:

— Выходим на рассвете. Если не увижу твоих знамён, пойму, на тебя обиду держать не буду.

Когда мы выступили в сторону Вышгорода, на красных знамёнах рядом развевались белый дракон норгалийского конунга и коловрат князя Яромира.

Глава 67

Мы опоздали.

Город практически не сопротивлялся. Когда наша маленькая армия подошла к воротам Вышгорода, нам даже не пришлось ломать ворота. Со стен в нас попытались стрелять из лука, но вяло, как будто бы нехотя. И уже утром ворота распахнулись. Лица встречавших нас людей были виноватыми.

Нам вывели нескольких человек. Один был высокий мощный мужчина с бородой, в которой виднелась седина. Он оказался сыном Остромира, Гридом. Второй был помоложе, с рыжеватыми волосами, более тонкий в кости, племянник боярина, и дочь его, высокая плотная с грубоватым, но красивым лицом.

Всех их люди сами захватили и привели к воротам города.

А виноватый вид был оттого, что позволили свершиться убийству.

Ольгерда была ещё жива, когда я вошла в её спальню. Я ужаснулась, увидев её.

— Что? — Хриплым голосом спросила Ольгерда, — не узнаёшь меня?

На лице женщины не было живого места, глаза заплыли, губа была разорвана.

Она попыталась усмехнуться, но закашлялась и на губах её выступила кровь:

— Я убила троих, прежде чем они смогли остановить меня.

— Кто тебя избил? — спросила я, чтобы наказать.

— Дочь Остромира с матерью, — и Ольгерда понизила голос, — они знали, кто приговорил Остромира, и отомстили.

Ольгерда снова закашлялась, потом каким-то неимоверным усилием она открыла заплывший глаз:

— Он жив. Найди его.

И после этого лицо её расслабилось. А я, не в силах смотреть на то, что они с ней сотворили, вышла из спальни княгини, до конца сражавшейся за своё княжество.

Я хоть и враждовала с ней, но намеревалась за смерть Ольгерды жестоко отомстить.

— Когда будем хоронить княгиню — сказала Косте. — Её убийцы пойдут вместе с ней.

Жестоко? Да! Но нельзя уродовать женщин, особенно тех, кто не может дать сдачи.

— Куда тех, кто был в рядах зачинщиков?

— Тех, кто стоял во главе в темницу, князь вернётся сам суд решит, а тем, кто раскаялся, назначьте виру, нам надобно с конунгом норгалийским рассчитаться. И всё, что принадлежало Остромиру заберите в мою казну.

Многие плакали, пока горел погребальный костёр Ольгерды. И я плакала, хоть при жизни и считала она меня врагом своим, но не заслужила она такой смерти. Поэтому убийц её ослепили и отправили провожать мать князя в Навь. И тризну по ней справили в городе, потому как жила княгиня, как воин, как воин и ушла.

А я осталась… ждать.

Никто не смел мне сказать ни слова о том, что князь мой не вернётся.

А я верила, и продолжала поиски. Неделя за неделей. Но ни Яромира, ни его тела так и не нашли.

Я решила отправить Ругенвальда в Приладожье, не желала оставлять границу со стороны воинственных скандинавов без присмотра. Да и жениться он мне обещал на своей женщине. А ещё я больше не могла сносить его жадные взгляды, то и дело сменявшиеся жалостливыми.

— Уезжай, Ругенвальд, и не обижайся, что остаться тебе здесь не позволяю, — сказала я ему.

— Не гони меня, княгиня, — попросил он, наконец-то научившийся правильно выговаривать мой титул.

—Хочешь остаться при мне, тогда женись, но прежде, чем вернуться, воспитай того, кто будет крепко держать приладожскую границу.

— Ты стала жёсткой, Ингирра, — неожиданно позволил он себе фамильярность.

Я не стала его ругать, он давно меня знал, и это не было неуважением. Это было больше похоже на отчаяние, так говорил мужчина, который любил меня и которому я не могла ответить взаимностью.

— Он не вернётся, Ингирра.

Эта тема была под запретом, и Ругенвальд об этом знал. Я вздохнула, положила руку на, уже заметно округлившийся, живот.

Сил моих больше не было ото всех слышать одно и то же.

— Я не спрашивала тебя, Ругенвальд, вернётся мой муж или нет. Потому что я знаю, что он жив.

И снова этот жалостливый взгляд.

— Не надо на меня так смотреть, Ругенвальд. Завтра же уезжай.

Мужчина упал на колени, схватил меня за руки.

— Ингирра, я буду тебе верным мужем. Любить буду крепко. И сына твоего выращу как своего.

Он принялся целовать мне руки, прижался лицом к животу, обнял меня. Я стояла будто мёртвая, не откликалась. Не откликалось у меня в душе ничего, да и тело молчало. Он почувствовал это, поднялся.

— Вижу, холодная ты, словно ледяная дева, но, поверь, моей любви хватит на нас двоих.

Я почувствовала, как защипало в глазах. Но вот уже сколько времени я не позволяла никому видеть свою слабость, даже самым близким, к которым как раз и относился Ругенвальд, поэтому, стиснув зубы, я выдавила:

— Уходи.

И отвернулась к окну. Слёзы покатились по щекам.

— Уходи, Ругенвальд! — крикнула я.

Когда дверь за ним захлопнулась, я устало опустилась на стул. Вошла Хельга, выругалась по-шверийски.

— Вот же настырный! — сказала она, и тихо добавила, — но он ведь правда вас любит

— И ты туда же, Хельга, — ответила я. — Жив мой муж, и я найду его.

Ругенвальд ещё раз пришёл.

—Я уезжаю, княгиня, но знай, сердце моё и жизнь принадлежат тебе.

Вместе с Ругенвальдом уехал Торстейн. Я отдала ему всю виру, собранную с Остромира, у меня казна полная, а он пусть попробует отвоевать своё королевство. Правда, перед этим он привёз мне своего сына Магнуса, не пожелал оставлять его с Астрид, которую отправил в Шверию, к её отцу.

И когда они все уехали, мне почему-то стало ещё тяжелее. И тяжесть эта особенно наваливалась ночью, я часто просыпалась под утро и тревожные мысли мучили меня, не давая заснуть. И тогда я вставала и смотрела в окно.

Сегодня была странная ночь. Луна стояла огромная и так близко, что казалось, протяни руку и коснёшься. Стало тяжело дышать. «Где же ты, Яромир? Неужто и правда нет тебя больше на этом свете?»

Я открыла окно. Вдохнула свежий ночной воздух, с реки тянуло прохладой, немного пахло кострами, которые жгли ночные дружинники. И вдруг что-то первобытное внутри меня поднялось прямо к горлу, и я… закричала.

Я кричала ветру, он ведь повсюду, он непременно должен знать, я просила передать Яромиру, что жду его. Кричала луне. А когда поутру взошло солнце, просила его согреть Яромира, если ему холодно.

А на следующую ночь приснился мне Яромир. Он стоял в лесу, на берегу озера, с которого поднимался туман, наползая на него. Я звала его, кричала «Яромир!», но как это часто бывает во сне изо рта у меня не вылетело ни звука.

Может он умер? Но ведь тела так и не нашли?

И я продолжала верить. Но с каждым днём, с каждым вернувшимся поисковым отрядом, мне становилось всё труднее.

Пока в один из дней Коста не привёл двух охотников.

Мужчины выглядели подавленными, испуганно озирались, и то и дело норовили упасть на колени.

— Вот, погляди, княгиня, сегодня на ярмарке поймали.

Это было странно, обычно с таким шли не ко мне, бояре сами решали. И я удивлённо взглянула на Косту.

И он вытащил меч.

Сердце моё пропустило удар. Это был меч Яромира.

— Где взяли? — не выдержала я, вскочила.

Охотники снова рухнули на колени.

Коста, давая знак дружинникам, чтобы оттащили охотников, которые всё равно не могли сказать ни слова, сказал:

— Несут какой-то бред, говорят, что ходили на медведя, и нашли в самом центре леса.

Я перевела взгляд на мужиков, те, немного придя в себя кивали.

— В центре, прямо там.

И я вдруг вспомнила сон свой, спросила:

— А озеро там есть?

— Болото.

«Болото, — подумала я, — туман мог подниматься с болота»

Я что, на полном серьёзе верю в свой сон?

— Коста, я хочу поехать туда.

Глава 68

Что тут началось!

Коста первым стал кричать:

—Я отправлю дружину туда, мы весь лес обойдём — если он там есть, мы его найдём.

А я-то видела, что не верят они. Думают, что он или в болоте сгинул, или дикий зверь его задрал. Если я их одних туда пошлю, то они его не найдут.

Нет, это не значит, что искать не будут. Будут. Но не найдут.

Так я боярам и сказала:

— Сама поеду.

Но они выстроились передо мной, встали стеной:

—Не пустим, княгиня, тебе не о себе думать надо — ты будущего князя носишь.

Поглядела я в их лица, и у меня вдруг мелькнула страшная мысль: а ведь и правда не пустят. Соберутся сейчас всей своей боярской мощью, учинят какой-нибудь «совет семи бояр» * и запрут меня. А я ещё, дурная, Ругенвальда в Приладожье отправила, и, если Коста, и Вельяминов с остальными против меня встанут, то защитить меня будет некому.

(*Совет семи бояр (Семибоярщина) — переходное правительство из семи знатных бояр, образовавшееся в Москве после свержения царя Василия Шуйского в июле 1610 года. Оно правила страной до избрания на царство Михаила Романова)

— Хорошо, — сказала я. — Собирайте дружину, пусть едут и ищут.

И увидела на лицах бояр — и Коснятина, и Головина, и Бутурлина — облегчение. Вот только Коста смотрел на меня с недоверием. Неужто и он предаст?

А вечером пришёл ко мне Коста. Я стояла у окна и смотрела на небо. Оно было чистое. Луна уже зашла, но была не такой большой, как в ту ночь.

— Зачем пришёл? — спросила я, не оборачиваясь.

— Прости, княгиня, бес попутал. Если желаешь ехать князя искать, то твоё право.

Я повернулась. Коста стоял посередине комнаты и вид у него был потерянный, как будто он и вправду не понимал, что с ним такое днём было.

— Неужели вы и вправду хотели меня запереть? — я подняла голову и посмотрела на Косту.

Мы же столько пережили, и из темницы от палача я его вытащила и выходила.

Коста склонил голову:

— Виноват, княженка, прости.

— Тогда завтра собирай людей. Через день, на рассвете, поедем.

Коста не спешил уходить. Стоял, мял шапку, которую снял, как только вошёл ко мне в покои.

— Что ещё? — спросила я.

Разговаривать с ним как с другом я больше не желала. И видела: он собирается сказать мне то же, что и все они, — что никого я не найду.

— Я узнавал, княгиня, — сказал он. — Места там болотистые.

И замолчал.

— А что ещё ты узнал? — я не желала слушать их выводы.

И Коста вместо того, чтобы ещё раз попытаться меня отговорить, произнёс:

— Больше ничего, надобно будет там на месте поговорить, может, местные что расскажут

Через несколько дней мы доехали до той деревни, откуда были охотники, нашедшие меч. Деревня была небольшая. Въехали в деревню мы довольно рано, солнце ещё за полдень не перевалило. Люди здесь были приветливые, выходили из домов, с удивлением разглядывая нашу дружину.

Коста помог мне слезть с повозки, ехала по-барски, верхом больше не ездила, опасалась.

Пошли в дом старосты. Он сначала испугался — мол, ничего знать не знает, ведать не ведает. Но потом разговорились, и староста обещал нам дать проводника.

А вот жена его. Она долго смотрела на нас из-за угла, и когда мужчины вышли, а я попросила её помочь мне, она, чуть растягивая слова, сказала:

— Высокая княгиня, на болоте старуха живёт, она вроде хранительницы там. Потому за клюквой одни девки ходят — говорят, мужчин она не любит.

Я уже устала расстраиваться, поэтому хотела приказать ей замолчать, но женщина, видно, заметив моё изменившееся лицо, вдруг добавила:

— Да погоди ты, княженка, — сказала женщина. — Твоего-то князя, может, она и не тронула, а сберегла, ежели он раненый был.

— Как же её найти? — вздохнув, спросила я.

— В центре болота она живёт, сама оттуда не выходит, говорят, но люди носят ей подарки, прежде чем за грибами да за клюквой пойти. И она вроде как бережёт от беды.

Звучало это мистически, но я всё-таки спросила:

— Так она кто?

Жена старосты пожала плечами:

— Если ест пироги, то, наверное, человек, просто нелюдимая. И мужчин не любит.

— Так что же мне, одной идти?

— Можешь пойти и с дружиной своей. Только вот закрутит она их, и заплутают они.

В общем, выслушала я про Болотную старуху, и решила, что сказки это. А на следующий день нам дали проводника — он должен был провести нас к болоту и дальше, если понадобится.

А на прощание мне жена старосты всё-таки ещё раз сказала:

— Уж если болотная старуха ничего не знает про твоего мужа, то никто не знает. Значит, и нет его на этом свете.

«Вот откуда сказки-то берутся, — подумала я. — Живёт какая-то бабка на болоте, девки ходят за клюквой, выдумали себе, что если пирогов ей отнесут, то ничего с ними не случится.» Бред. Но бред не бред, а к походу в лес мы подготовились тщательно.

До болота наш проводник — ни дать ни взять Сусанин — нас довёл. А перед тем, как пойти через болото, мы устроили стоянку, нужно было передохнуть.

Проводник всё кланялся и говорил:

— Княгиня, дальше путь очень тяжёлый. По болоту идти нужно чётко след в след, останавливаться нельзя, идти придётся целый день.

Коста посмотрел на меня:

— Может, останешься, княженка?

— Коста, а если то, что про старуху говорили, правда, и она вас не примет, ничего не скажет.

Один из молодых дружинников улыбнулся:

— Схватим болотную старуху, скрутим да тебе принесём, княгиня, она тебе всё расскажет.

И как только он это сказал — будто холодный ветер пролетел, даже волосы растрепал. А у проводника лицо стало испуганное.

— Нет, — сказала я. — Сама пойду. Сегодня отдохнём, завтра выйдем.

Было ещё светло, почти полдень. Я отошла от стоянки — по нужде. А когда пошла обратно, то с ужасом осознала, что не знаю, куда идти. Увидела дерево приметное, вроде видела его, дуб с вершиной, будто расколотой пополам, обрадовалась, пошла туда.

Но вместо лагеря, вышла к обрыву, чуть не упала. Но я же точно помнила, что возле лагеря никакого обрыва не было.

Я начала кричать, и мне показалось, что мне отвечают. Постаралась быстро пойти в ту сторону, но так никого и не нашла. А вскоре я вышла к болоту. Решила, что буду ждать здесь, они пойдут к болоту и найдут меня. Но судьба распорядилась иначе. Не успела я даже отдышаться, как к болоту вышел медведь.

А у меня из оружия — только палка да маленький кинжал. Я вспомнила, как проводник рассказывал, что медведь в болото не лезет, и решила пройти вперёд. Сделала несколько шагов и обернулась, и действительно, у того места, где начиналось болото, медведь замер.

Я медленно пошла вперёд. Через некоторое время снова оглянулась, медведь всё ещё стоял там.

«Ну и ситуация», — подумала я. Но, с другой стороны, а вдруг и правда дойду до болотной старухи? Осторожно, по два раза проверяя каждую кочку ногой и деревянным посохом, я стала медленно идти вперёд.

Сколько я так шла, не знаю. Считала шаги, два раза сбивалась, но по моим подсчётам уже было примерно шесть с половиной тысяч. А болото всё не кончалось, и не было такого места, где можно было бы присесть отдохнуть. Под ногами было зыбко и страшно.

А ещё через некоторое время я вдруг начала оступаться, сказывалась усталость, и это было страшнее всего. И вдруг где-то совсем рядом хрустнула ветка. Я оглянулась, и в этот миг нога моя поехала…, и я провалилась.

Сначала мне казалось, что я вот-вот выберусь, но в какой-то момент поняла, что не могу выбраться, и, что некому меня спасти, и, что сейчас я утону здесь — вместе с моим нерождённым ребёнком, чем больше я пыталась вылезти, тем сильнее меня засасывало.

Когда-то, ещё в той, прошлой жизни, я видела в кино, как женщина утонула в болоте, и мне всю жизнь казалось, что страшнее смерти нет.

И я закричала — закричала так, как не кричала никогда в жизни: Господи, зачем, зачем я пришла в этот мир, чтобы вот так умереть?..

И когда я уже думала, что чёрная вода сомкнётся над моим лицом, чья-то сильная, крепкая рука вдруг ухватила меня и выдернула.

Ощутив под ногами твёрдую землю, я схватилась за того, кто меня вытащил, уткнулась ему в грудь. Это был мужчина, молодой или старый, я не знала, я боялась открыть глаза, меня всю сковало от пережитого ужаса. От спасителя пахло хвоей, костром и чем-то ещё, что приносило спокойствие.

Я держалась рукой за живот и пыталась дышать. Через некоторое время, когда сердце немного успокоилось, я подняла голову и взглянула в лицо тому, кто меня спас.

Глава 69

Яромир!..

Но, видимо, пережитое напряжение взяло своё, и сознание моё отключилось, отправив меня в темноту.

Пришла я в себя в тёмной маленькой комнатушке. Свет еле пробивался сквозь крохотное оконце, но пахло приятно — полынью и свежевыструганными досками. За стенкой кто-то возился: слышались то ли шуршание, то ли помешивание. Вскоре потянуло сладковатым ароматом пшённой каши, и у меня тут же заурчало в животе.

Где я? Почему здесь?

У меня было впечатление, что память моя стала дырявая, последнее что я помнила, это…

И как только я подумала, то на меня мощным водопадом вылились воспоминания. Но всё казалось нереальным:

Медведь, болото, изнуряющие шаги по трясине… И тут меня будто молнией ударило: Яромир. Заросший, в бороде седина, но глаза — это точно был он. Я бы его глаза ни с кем не перепутала.

Или мне показалось?

Я опустила ноги. Осмотрела себя. Платье на мне было сухое, но не моё. Чужое, широкое и грубой тёмной ткани. Кто-то меня переодел. Значит, не привиделось. Значит, я и вправду провалилась в болото.

Ступни у меня были босые и я сразу ощутила холод, пол был холодный. Встала с лавки, на которой лежала. Спину немного ломило. Пошла к выходу из комнатушки, он был завешен серой тряпкой. Меня пошатывало, я взялась за стенку и выглянула из комнаты.

Там была небольшая кухня. Окно в ней было побольше, поэтому света тоже было больше. Там стояла небольшая печка, и именно оттуда шёл потрясающий аромат каши, — но никого не было. Вдруг тряпка, висевшая в дверном проёме напротив, отодвинулась, и вошла она.

Если бы Ольгерда дожила до ста лет, она бы, наверное, так и выглядела. Худая, высокая, настолько высокая, что она даже входила, наклонившись. Лицо у неё было в морщинах, но глаза были не стариковские. У стариков глаза обычно блёклые, слезятся, и выглядят мутно от плохого зрения. А здесь — глаза старухи были пронзительной синевы, и видела она, судя по всему, прекрасно.

Её взгляд остановился на мне.

— Ошнулась?, — низким, тоже совсем не стариковским, грудным голосом произнесла она, — ись будешь?

— Да. Спасибо, я очень голодна, — сказала я, надеясь, что всё верно поняла.

— Седай. — Говорила она с каким-то говорком, чуть коверкая привычные мне слова.

Я села. Старуха тут же глянула на мои босые ноги, полезла в карман — большой, нашитый на тёмное платье, — достала вязаные из серой шерсти гетры и протянула мне.

— На, надэнь.

— Спасибо большое, — сказала я. Ногам сразу стало гораздо приятнее.

А старуха ещё и сняла с плеч платок — из такой же серой шерсти, он ещё хранил её тепло — и отдала мне. Я не стала отказываться, завернулась в него и почувствовала себя почти счастливой.

Несмотря на возраст — а лет ей было, видимо, немало, — выглядела она крепкой. Ловкими движениями вытащила ухватом горшок из печи, поставила на стол и даже выделила мне тарелку. Каша была горячая, но не солёная и не сладкая. Я ничего не сказала, но старуха, взглянув на моё лицо, вдруг выставила небольшой горшочек. Заглянув в него, я обнаружила мёд. С мёдом каша стала куда вкуснее. Я съела две тарелки.

Старуха смотрела и что-то бормотала про себя.

— Ишь, баггатыра носишь, ровно мамка, — сказала она.

Если честно, я бы и третью тарелку съела, но решила, что это уже будет многовато.

— Зашем прышла? — спросила старуха, когда я доела и сполоснула тарелку в тазу, а потом села с кружкой горячего взвара, который она мне подала.

— За мужем.

— Нету у меня твоего мужа.

— А кто меня тогда из болота вытащил?

— Зашем он тэбе? — спросила старуха.

— Он отец моего ребёнка.

— И без него вырастышь. Зашем он тэбе?

— Я люблю его.

Старуха расхохоталась, раскрыв рот и обнажив остатки зубов.

Старуха раздражала меня своими вопросами. Я всё никак не могла понять, чего она добивается. И вдруг поняла, что она надо мной издевается. И решила взять разговор под контроль.

— А зачем он тебе?

На лице старухи появилась почти нормальная улыбка.

—Здэсь твой муж. Еели это, конэшно, он.

— А почему ты сомневаешься? — спросила я.

— Сама увидышь.

И старуха кивнула на тряпку, прикрывавшую вход.

Через три удара сердца тряпка отодвинулась, и, низко нагнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, в кухню вошёл Яромир. Всё же это был он. Лицо его было серьёзным, нахмурившись, он смотрел на меня.

— Яромир! — крикнула я. Теперь я уже не сомневалась, что это он.

Он посмотрел на старуху, потом на меня — и вдруг, страшно вытянув шею, словно хотел что-то сказать, но не мог, замычал. Не своим, чужим голосом: «М-м-м-м…»

У меня даже сердце сжалось. Я посмотрела на старуху.

— Я нашла его на болоте, царь леса мне показал. Он почти перешагнул грань. Сильно его по голове ударили.

— Кадоти, — сказала бабка, и добавила ещё что-то, что я не поняла, но похоже, что Яромир понял.

Он откликнулся на это странное прозвище — Кадоти, повернулся спиной и сел на грубо сколоченный табурет.

Старуха встала, и откинула его слегка отросшие волосы. Под ними виднелся толстый, некрасивый белый шрам, на котором волосы уже не росли.

— Видышь, тут у него была дыра. Я его вылешила. Сначала хотела бросить, но пришлось забрать.

— Почему ты называешь его Кадоти?

— Ничей, — ответила старуха.

Она вдруг прищурилась и, взглянув на меня, спросила:

— Заберёшь?

А я вдруг представила, как привожу вот такого Яромира, надеваю на него княжеские одежды, а он смотрит на всех и никого не узнаёт, а потом начинает мычать. И мне вдруг стало ясно, что вот такой — в этой старой потрёпанной одежде с чужого плеча, обросший, небритый и не мой — здесь он на своём месте. Здесь, но не там.

Старуха молчала, будто понимала, о чём я думаю.

Яромир сидел, где его усадили, даже не шевелясь.

— Он всегда такой?

— Почти.

И я ухватилась за это «почти». Рожать мне ещё не скоро, княжество под присмотром. Коста и бояре справятся. В Приладожье Ругенвальд.

Посмотрела на мужа. Внутренний голос вдруг прорезался: «А если он навсегда такой останется?» На душе вдруг стало тошно. Не заметила, что сильно сжала кулаки, и только боль от впившихся в кожу ногтей, немного отрезвила.

«Значит заберу каков есть».

— Можно я здесь останусь? Дом у тебя маленький, но я много места не займу.

Старуха хмыкнула.

— Оставайся, коли так. Только у меня без дела не сидят, будешь по хозяйству пособлять да убираться.

— Хорошо, — кивнула я, подумав о том, что с княжеством справлялась, неужели со старухиным хозяйством не управлюсь.

Мысль про княжество ощутилась уколом возле сердца: всё будет с княжеством хорошо, пока я тут Яромира спасать буду.

Так я и осталась жить на болотах.

В первую же ночь, я поняла, что означало это её «почти». Ночью Яромир кричал во сне.

Словами.

Глава 70

— Инга...

Я вскочила с жёсткой лавки, на которой спала. Сердце колотилось, норовя вырваться из груди.

Мне же не приснилось, мне же не приснилось?!

Яромир спал на полу, в этом доме больше места не было, а я легла на лавке, тут же, в этой комнате. Немного успокоившись, я тихо подошла к нему, наклонилась ближе. Нет, мне не показалось. Он снова произнёс моё имя. Только теперь тихо, словно простонал.

Вдруг, боковым зрением я заметила тень, что кто-то стоял в дверном проёме. Я вздрогнула, испугавшись. Обернувшись, увидела, как сверкнули глаза старухи, она молча махнула мне рукой — мол, иди сюда.

Я вышла. В кухне горела лучина. «Лучина», — подумала я. Надо же — мне теперь не то что электричество, свечки мои кажутся прогрессом.

— Ты слышала? — спросила она.

— Да. Он может говорить во сне? Вы знали? Он кричал моё имя.

— Душа его там, где он может. И во сне помнит.

— Но… значит, его можно вылечить?

— Можно.

И я подумала, что, если я его заберу, может, он там в столице, тереме, в знакомой обстановке всё и вспомнит. Может, и меня вспомнит.

— Так может мне всё-таки с ним уйти?

— Тебе решать, — снова ничего не объясняя, произнесла старуха.

Меня бесило, что старуха говорила загадками. И вдруг мне показалось, что с её лица на меня смотрит совсем другой человек. И не человек вовсе.

— А вы… вы можете подсказать, как это сделать? Люди сказывают, что вы знаете больше, чем обычный человек.

Я спросила, и сама про себя подумала: «Ну всё, Инга, ты дожила до того, что сама в сказку поверила».

— А ты не веришь? — спросила она.

Я поджала губы. Вот что ей ответить? Что я почти готова поверить в невозможное?

— А мне вот странно, — сказала она. — слышать такое от той, чья душа пришла сюда издалека.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ты знаешь, — сказала старуха.

И я только сейчас обратила внимание, что говорила она очень чисто, без своего странного говорка.

— Так что же мне делать?

— Лучше тебя никто не решит.

Я проснулась оттого, что хлопнула дверь. Я лежала на лавке, Яромира на полу уже не было. В маленькое окно пробивался серый свет.

«Неужели мне всё приснилось?» — подумала я. И Яромир, и разговор со старухой…

Из кухни раздалось звяканье глиняной посуды. «Ой, я же обещала помогать», — подумала я. Осторожно встала, вышла. Старуха покосилась на меня, но ничего не сказала.

— Может, дров принести? — спросила я.

— Принэси, — согласилась старуха.

Я не стала брать тяжести, носила по чуть-чуть, за несколько раз перетаскала, заодно размялась. На улице было свежо, а Яромира видно не было.

— А где Яромир?

— На охоту пошёл, — сказала она.

Скоро в доме запахло кашей.

— А он что, голодный ушёл? — спросила я.

— Неа, дожрал то что с вечера было. — ответила старуха.

И тогда я решилась спросить:

— А скажите… вы со мной ночью разговаривали?

Бабка нахмурилась, посмотрела на меня странным взглядом.

— Ношью спали мы.

— А Яромир ночью кричит?

— Каждую ночь кричит.

— Но мне… мне показалось, он моё имя звал.

— Я шпала, — сказала бабка. — Не слыхала.

В следующую ночь такого уже не было. Крика Яромира я не слышала, и со старухой странные разговоры не вела.

Каждый день начинался тем, что я просыпалась, когда Яромира уже не было, а вечером мы ели то, что он приносил и замачивали крупу на утро.

У меня были только вечера с ним, я грела воду, помогала Яромиру помыться, гладила шрамы на спине, вытирала жёсткой тряпкой. В первый раз, когда я позвала его, чтобы полить на голову и спину воды, он сначала не мог понять, что я хочу.

— Яромир, — я руками его толкала в сторону от дома, — бери бадью, — показывала, что надо взять. — Наклонись, — сама стащила с него рубаху.

На следующий вечер он сам всё подготовил, и мне оставалось только полить. А потом я сама решилась:

— Польёшь мне?

Я сняла платье, под которым была майка да юбка, сердце застучало, а вдруг в нём зверь проснётся, и он набросится на меня? Но всё же решила рискнуть, и сняла майку, встала перед ним, оставшись только в юбке. Голову слегка наклонила, держа ковшик в руках:

— Польёшь?

Он стоял и смотрел, на всё смотрел, а потом руку протянул, я уже думала, что сейчас меня схватит, еле сдержалась, чтобы не прикрыться, а он забрал ковш и встал рядом с бадьёй.

Я потом ночью всё прислушивалась, но нет, спал крепко, не ворочался, но и имени моего не кричал.

А через неделю такой жизни мне стало понятно, что, во-первых, никто за нами не придёт. Хотя я подспудно ждала, что Коста всё-таки найдёт путь сюда, в самый центр болота. А во-вторых, здесь я и Яромира не вытащу, себя погублю, и ребёнка своего нерождённого. Для жизни тут нет места, нам надо уходить.

И как только я об этом подумала, мне сразу легче стало.

Вечером, когда Яромир вернулся с охоты, мы со старухой его покормили, и я, глядя на старуху, и ожидая всего чего угодно сказала:

— Спасибо тебе за гостеприимство. Я решила забрать мужа и уйти.

Старуха долго молчала.

— Право тваё. Неволит-та не могу, да и не хошу. Пройдёте трясину, значит, судьба вам быти вместе. Не мне решать.

Яромир удивительным образом был вполне вменяем, сидел, смотрел, как мы со старухой разговариваем. Я заглянула ему в лицо:

— Яромир, завтра на рассвете мы с тобой уходим. Кивни. Кивни, если понял.

Сердце моё сжалось. Он молчал, не кивал, как будто не понимал или не слышал меня. Я взяла его лицо в ладони, погладила. Борода у него была жёсткая, жёстче, чем волосы.

— Яромир, на рассвете уходим. Нас ждёт наше княжество, наши люди ждут. Сын твой должен родиться в столице.

Никакого ответа я не получила.

«Да хоть силком потащу», — подумала я.

Ночью спала плохо, всё боялась проспать, думала, что вот засну, а он опять уйдёт на охоту. Проснулась — ещё темно было за окном, и Яромир спал. Я встала и начала собираться.

Старуха выделила нам немного еды из своих скудных запасов. Я поблагодарила:

— Спасибо тебе.

— Да пустое. Скоро клюква пойдёт — бабы снова нанесут.

— Покажешь нам дорогу?

— Он знает, — сказала она, кивнув в сторону.

Я оглянулась: из комнаты, где мы спали, вышел уже одетый Яромир, за плечами у него был мешок.

Мы вышли с рассветом. Пройдя немного, я остановилась и попросила Яромира подождать, чтобы отдышаться, оглянулась назад, туда, где стояла старухина изба. И удивлённо увидела раскинувшееся на километры болото, низкий туман и никакой избы.

— Мистика какая-то, — пробормотала я про себя.

В ужасе обернулась, испугавшись, что и Яромира тоже нет. Но он стоял, ожидая, когда я буду готова продолжить путь.

— Пойдём домой, Яромир.

Глава 71

Интересный был эффект, позади нас по болоту стелился туман, густой, словно молоко. А перед нами болото было зелёное, даже изумрудное, словно покрытое весенней травой, по которой ещё не прошлось жаркое летнее солнце, или промозглое осеннее увядание.

Как только мы двинулись вперёд я видела только спину Яромира впереди да мешок у него за плечами. Он шёл ровно, не оборачиваясь, ступал уверенно. Я вспомнила, как я шла сюда, по десять раз ногой проверяя каждую кочку, прежде чем наступить. Яромиру было достаточно один раз ткнуть палкой и дальше он делал шаг, а я повторяла.

Ещё одна особенность хождения по болоту. Как только я начинала размышлять о чём-то, ноги мои тут же начинали спотыкаться, поэтому я просто считала шаги, и это меня держало.

Пару раз я останавливалась, и Яромир тут же останавливался и ждал, когда я буду готова пойти. В одну из таких остановок я обернулась и чуть было не вскрикнула от ужаса. Мне показалось, что позади в поднимающемся за нами тумане идёт медведь.

Я схватилась за кинжал. И взгляд Яромира остановился на нём.

Он протянул руку.

— Ты хочешь кинжал? — спросила я. Яромир, как и в старухиной избе молча продолжал держать руку, глядя на меня, но не кивая и не делая попыток дотронуться.

Я протянула ему кинжал, и повернулась в сторону тумана. Никакого медведя там не было. Видно, мне померещилось от усталости. Какой ещё медведь в такой топи?!

— Б-у, — странно дёрнув горлом, отчего мне снова стало не по себе, попытался что-то сказать Яромир. И вдруг прижал к себе кинжал. Я, испугавшись, что он порежется, вскрикнула.

Но он смотрел на оружие, и на лице его было такое выражение любви и нежности, будто бы он увидел что-то очень родное.

— Б-б-у, — снова выдохнул Яромир. А меня словно молнией пронзила мысль.

— Будай? — спросила я, вспомнив, что этот кинжал мне подарил его кормилец, тот, кто был для Яромира самым близким человеком.

— Б-бу-д-дай, — тяжело, выговорил князь, словно его связки никак не могли пропустить сквозь себя воздух вытягивая их горлом, так, что ему пришлось задирать подбородок вверх, а кадык дергался, перекатываясь под кожей.

Я обрадовалась так, что на моих глазах выступили слёзы:

— Это мне Будай подарил, Яромир, ты помнишь его? Будай!

Но у князя будто бы закончился поток воспоминаний. Он ещё раз взглянул на нож и отдал его мне.

Повернулся и мы снова пошли.

Солнце садилось, а мы всё шли и меня охватывал ужас каждый раз, когда я думала о том, что нам придётся ночевать на болоте, или того хуже продолжать идти ночью.

Но спустя ещё час, когда мне уже хотелось просто упасть и лежать, и чёрт с ним с этим болотом, Яромир вдруг повернулся ко мне, я даже не поняла, что он хочет сделать. А он схватил меня, поднял на руки и наступил в воду.

— Что ты делаешь, Яромир? — в страхе, что мы сейчас вместе с ним провалимся в трясину закричала я.

Но Яромир шёл, и никуда не проваливался, воды ему было по колено. А я неожиданно поняла, что и воздух изменился, больше не было тяжелого торфяного запаха. А пахло землёй и древесно-смоляным ароматом.

И когда Яромир поставил меня на ноги, я ощутила, что под ногами у меня твёрдая земля, именно в этот момент силы меня покинули, а надежда наоборот вспыхнула с новой силой.

Но я опустилась на землю, а потом и вовсе легла, глядя в темнеющее небо, и благодаря всех: спасибо, что живые.

— Яромир, мы дошли, — сказала я, и только потом поняла, что он тоже лёг рядом со мной, я взяла его за руку, она была горячая, и сразу пришла мысль: «у него же ноги мокрые, замёрзнет, заболеет».

И силы откуда-то взялись.

— Яромир, давай, разожги огонь.

И уже вскоре и огонь горел, и сапоги его сушились. Но сперва он ещё натаскал еловых веток, на которые меня усадил. После перекуса и горячего травяного чая глаза мои начали закрываться. Как заснула не помнила, а проснулась посреди ночи от того, что мне было очень и очень холодно.

Я начала вертеться, пытаясь согреться, легла на бок и как могла свернулась, прикрывая живот и поджав ноги. И вдруг почувствовала, как за моей спиной лёг Яромир, притянул меня к себе, накрыв сверху своей курткой, и через какое-то время стало тепло, и я согревшись снова уснула.

«Вот бы проснуться, а Яромир здоров».

Утром я проснулась оттого, что сначала мне снова стало холодно, а потом я почувствовала запах жареного мяса, и мой желудок сразу отреагировал.

Я привстала, и увидела Яромира, который уже где-то раздобыл какую-то птицу и теперь жарил её на огне.

Решив проверить, что вчера мне не померещилось, я ещё раз показала ему кинжал, подаренный Будаем. И вслух произнесла:

— Будай подарил.

— Буд-дай умер, — неожиданно ответил князь

Я прямо подпрыгнула:

— Яромир, а меня, меня ты вспомнил?

— Н-нет, — князь снова начал выворачивать шею, — Б-будай.

Пока мы ели, я попыталась перебирать имена разных людей, кого он мог бы вспомнить, но ни на имя Ольгерды, ни на чьё другое князь так и не среагировал.

Я рассчитывала, что дружина либо ищет меня, либо Коста оставил какой-то пост. И на всякий случай сказала об этом Яромиру. Мне показалось, что он меня понял.

По моим расчётам нам оставалось идти совсем немного, так и вышло.

Вскоре лес начал редеть, а ещё через некоторое время мы подошли к его кромке. Вышли — а перед нами было поле. Поле было огромным, но на той стороне были видны дома, из печных труб вился дымок.

— Д-дом? — Это было уже второе слово, которое Яромир произнёс осмысленно. Единственно, что он всё так же дергал шеей, и немного заикался на согласных.

— Дом, — ответила я, — но не наш, до нашего надо ехать.

И Яромир также уверенно, как он шёл и по болоту, двинулся через поле в сторону деревни. А когда мы отошли немного, то я спиной ощутила, что кто-то на меня смотрит.

Оглянувшись, снова увидела медведя, зажмурила глаза, досчитала до пяти и открыла. Никакого медведя около леса не было. Или всё же был?

Глава 72

Мне немного сил не хватило. Где-то на середине поля у меня ослабли ноги, и я как шла, так и села. Похоже, что держалась я только на упрямстве.

Яромир, хотя и шёл впереди меня, но, как и на болоте, сразу почуял, что я больше не иду за ним, уж и не знаю, как ему это удавалось. Он тоже остановился и сел рядом со мной.

— П-понесу, — сказал он, и шеей, если и дёрнул, то совсем чуть-чуть, я даже и не заметила.

— Да ничего, Яромир, сейчас немного отдохну и сама пойду.

Когда он молчал или вот так смотрел на меня, в такой момент он выглядел совершенно нормальным. А ещё в глазах у него иногда мелькало то, что было только у Яромира, какое-то бесшабашное упрямство: что решил, то и сделаю. Вот и сейчас это упрямство мелькнуло, и он встал, мощный, высокий, и поднял меня на руки. Я не стала сопротивляться, даже порадовалась, приятно, что хотя бы физической слабости в нём не ощущалось.

Я подумала о том, что князь должен быть сильным, а Яромир силён — мне показалось, он стал даже сильнее, чем был. А что до того, что ментальные у него проблемы, — так кто знает, может быть, пройдёт немного времени и память откроется. А пока… а пока моего ума на двоих хватит.

Он нёс меня, уверенно переставляя ноги, а я смотрела на его лицо, заросшее бородой, на седину, появившуюся в чёрных волосах, и думала, думала, думала… И по всему выходило, что всё я делаю правильно: возвращаться надо, а там разберёмся. Так мы дошли почти до края поля, и вдруг раздался лай.

Яромир застыл. Я сначала подумала, что это деревенские псы среагировали, но с высоты роста Яромира, оглянувшись, увидела, как через поле в нашу сторону бежит огромная собака. Не спрятаться, не убежать мы уже не сможем. Он поставил меня на землю, и достал свой кинжал. А я неожиданно расслышала, что громкому лаю мощного пса вторил какой-то лай на высокой ноте, который даже срывался на визг.

— Погоди, Яромир, — и я, поднявшись на цыпочки, постаралась рассмотреть, уж очень мне и звучный низкий лай и тот другой знакомыми показались.

Только и успела крикнуть:

— Свои это, свои. Яромир.

Яромир остался стоять, прикрывая меня, но кинжал убрал. И в этот самый момент из травы выскочила она.

— Буря, стоять! — крикнула я, опасаясь, что этот маленький слонёнок прыгнет на меня, а Яромир не удержится и снова свой кинжал достанет..

В холке-то она мне почти до груди доставала. Яромир с удивлением смотрел на собаку.

— Это Буря, Яромир, познакомься. Она тебя знает.

Буря спокойно подошла к Яромиру, припала на передние лапы, склонила лобастую голову, и он положил ладонь ей на лоб и закрыл глаза. И мне будто бы показалось, что они общаются.

Но волшебство разрушилось ещё одним выскочившим из примятой нами травы персонажем — это был Гром. Ещё не доросший до Бури, но тоже немаленького роста, он радостно кинулся ко мне, не обращая внимания на команды, и всё-таки уронил меня. Вернее, я сама предпочла упасть, чтобы дать ему возможность вволю порадоваться.

Яромир, видимо, испугавшись, что Гром что-то мне сделал, вдруг как-то по-особому крикнул, и Гром сел, виляя хвостиком и преданно глядя на Яромира.

— Яромир, если мои собаки здесь. Значит и дружина здесь и верные нам бояре.

Яромир по своему обыкновению молчал, никак не показывая, что согласен или наоборот.

— Буря, — скомандовала я, — веди нас. Посмотрим, кто нас там ждёт.

Оказалось, что это Коста расставил посты по всему периметру леса, и даже здесь, совсем близко к границе, в каждой деревне стояли дружинники. Приказ был, ждать ещё неделю. Обо всём этом мы узнали, когда дошли до деревни.

Вышли мы из поля, конечно, эффектно: впереди, раздвигая высокую полевую траву, шла Буря, за ней — мы с Яромиром, а рядом с моей ногой трусил Гром. Сначала дружинники схватились за мечи, но потом, увидев, что собака спокойно идёт рядом, во все глаза, с расширившимися от изумления зрачками, уставились на меня.

Сначала кто-то крикнул:

— Лешаки!

Но потом дружинники быстро сориентировались.

— Князь! — крикнул один из них. — Княгиня! Живые?

Я схватила Яромира за руку, не зная, чего от него ожидать.

— Здравы будьте, дружинники княжьи, — сказала я, — где боярин? Ведите нас к нему, — и добавила, — Не лешаки мы, живые, видишь, и собаки это подтверждают.

Хорошо, что мы вышли именно на этом посту, где была Буря, а то и впрямь могли нас за лешаков принять. Косту ждали к вечеру. Да и мне хотелось передохнуть, вымыться, поэтому я не торопилась. Бани, конечно, в деревне не было, но воды нам нагрели, и Яромир привычно встал за домом, чтобы я ему полила. А мне это было в радость.

Когда есть что-то в жизни неизменное, то это всегда в радость, особенно когда жизнь твоя наполнена крутыми водоворотами

Яромир снова не произнёс ни слова, но никто и не удивился.

А вечером приехал Коста. Я как раз за водой вышла в сени, а Яромир оставался в комнате. И тут Коста зашёл, а я от неожиданности вскрикнула. Скорость, с которой Яромир оказался в сенях, прямо передо мной, меня поразила: в одной руке у него кинжал, другой рукой он за горло прижал Косту к стене.

Я же, разглядев Косту, закричала:

— Яромир, отпусти его сейчас же! Он ничего мне не сделал, это я от неожиданности вскрикнула.

Но Яромир не спешил отпускать Косту. Он внимательно посмотрел ему в лицо и только потом дал ему возможность почувствовать пол под ногами.

— Это Коста, Яромир, — сказала я. — И ты, Коста, иди. Пойдёмте сядем, поговорим.

Яромир вёл себя как охранник: сидел вполоборота, одну руку положив на рукоять кинжала, вторую на колено. Коста же переводил взгляд с меня на Яромира. Наконец взгляд его остановился на мне.

— Я рад, княженка, что ты выжила. А вот жив ли Яромир? — спросил он, и мне от его слов стало жутко.

— Коста, да ты что! Вот же он сидит, живой.

— То, что сидит кто-то похожий на Яромира, я вижу. А вот ты мне скажи: жив ли Яромир, или нет?

Для меня это тоже был момент истины. Я вроде бы поняла, о чём он говорит, но верила, что муж мой жив, — так и сказала.

— Жив он, заблудился только. Хочу ему помочь вспомнить.

— Где же вы были всё это время?

— На болоте были, в доме болотной старухи.

— Я ведь, княженка, грешным делом, подумал, что ты утопла. Мы тебя несколько дней искали, но следы твои обрывались у болота.

— А медведя видели? — спросила я.

— Нет, медведь нам ни разу не попался.

— А я видела. Это он меня в болото загнал, и там я Яромира нашла.

— И что, там правда старуха живёт? — мне казалось, что Коста что-то скрывает, и вопросы его звучали странно.

— Живёт, кашу варит. Говорит, бабы за клюквой ходят, еду ей приносят.

И снова Коста как-то странно на меня посмотрел — настолько странно, что я сама начала сомневаться в реальности происходящего.

— Прекрати на меня так смотреть, рассказывай, в чём дело.

— Дай руку.

Прежде чем протянуть руку Косте, я взглянула на Яромира, после чего протянула руку боярину.

— Тёплая, — сказал Коста.

— Да в чём дело-то, Коста?

— А дело в том, что болотная старуха померла и давно.

— Да как же? Мне вот жены старосты рассказывала, что живая она, что деревенские еду носят.

— Носить-то носят, задабривают, только мы, когда тебя искали, нашли её избу…

И мне почему-то казалось, что я уже знаю, что Коста сейчас скажет.

— Она там и лежала.

— В смысле лежала?

— Ну как… Может год назад, а может и больше, заснула, да так и лежала. Так что, Инга, не было там никакой болотной старухи. Ты точно уверена, что это наш князь?

Глава 73

— Коста! — не удержалась я от восклицания, — ты что несешь?! Что значит «наш князь»? Я что, по-твоему, своего мужа не узнаю?

И сказала, обратившись к Яромиру:

—Яромир, повернись, пожалуйста.

Я собиралась показать шрам на голове Яромира, как мне когда-то «старуха» показала, чтобы Коста понял, что у князя травма. Но Яромир, в отличие от того случая, когда старуха его просила это сделать, поворачиваться к боярину спиной не спешил. А пальцы его на руке, которую он так и держал на кинжале подрагивали, будто бы он собирался его из ножен вытащить.

И взгляд у князя был такой упрямый, что я поняла, нет, он не повернётся к Косте спиной.

Но Коста тоже сидел в напряжённой позе. И казалось будто струна натянулась, да так, что того и гляди лопнет.

И вдруг в комнату вошёл Буря, и подойдя к князю, положил лобастую голову ему на колени, будто показывая: смотрите, наш он.

— Смотри, Коста, разве меделяна можно обмануть?

Боярин покачал головой:

— Я, княженка, тоже своими глазами видел.

И вдруг из-за двери голос раздался, мужской, старческий.

— Мокошь это была, она князя вернула.

И в комнату, где мы с боярином сидели, вошёл старик. Длинные белые волосы, и белые глаза, на плечах старика был меховой серо-бурый плащ, в руке он держал палку, или скорее посох. Я вздрогнула.

Повернувшись ко мне, старик повторил:

— Мокошь-защитница князя выходила и тебе передала.

Старик был слеп, но в то же время у меня создавалось впечатление, что он смотрит прямо на меня.

— Она же и тебя привела, — добавил он, — встанешь вместе с князем и силой наполнится земля северная. Не сходи с дороги.

Внутри у меня всё задрожало, потому что я вдруг поняла, что он не о том говорит, как я по болоту прошла, и не о той дороге, что между городами проложена.

Но больше старик ничего не сказал.

Я встала, взглянула на боярина, на Яромира:

— Всё, хочу, чтобы все эти разговоры здесь и закончились. Мокошь князя вернула, вот и славно. Значит земля наша под защитой старых богов.

Строго взглянула я на Косту:

— А тебе боярин надобно будет злые языки останавливать, коли кто пустое трепать станет. Понятно?

Коснятин кивнул.

И сразу в комнате легче дышать стало.

—Куда поедешь княженка? В столицу, али сперва в Приладожье? Здесь близко.

А я подумала, что с одной стороны в Приладожье можно какое-то время и отсидеться, а с другой стороны, у меня там столица без присмотра, поэтому и сказала:

— В столицу поедем Коста, сын князя должен в столице родиться.

Повернулась, спросить старика, как его звать, и не увидела.

— Коста, а где старик?

— Какой старик? — удивился боярин.

— Седой, слепой, глаза такие белые, на нём ещё плащ из шкуры и посох в руке. Про Мокошь говорил, — я рассказывала Коснятину, а у самой в горле вдруг пересохло, когда увидела искреннее недоумение на лице Косты.

— Не было никакого старика, княженка, — глухо сказал Коста.

И боярин вдруг перекрестился и встал на одно колено:

— Прости меня, княгиня, что не поверил тебе. Слаб я был духом, отчаялся. Веди нас.

— Встань, Коста, мне верные люди надобны, а не те, кто себя ругает. Нам сейчас вместе надо быть, чтобы пока князь вспомнит, его опорой стать.

В Приладожье мы решили не возвращаться. Я прислушалась к себе и поняла, что туда мне очень хотелось, но всё указывало на то, что надо идти в столицу.

Яромир

Он не понимал, кто она, но знал точно, что его судьба быть с ней рядом и защищать. Она сильная, и рядом с ней и он становился сильнее. Но в то же время она слабая, и он нужен, чтобы вот так вот взять её на руки в момент слабости и нести, столько сколько нужно. Иначе зачем ему сила дана?

Смешной этот боярин, сидел напротив и думал, что может его убить, а ведь ему, Яромиру, достаточно было одно движение сделать и не стало бы боярина.

Но она могла расстроиться, почему-то она терпела боярина, и хотела, чтобы он ей верил. А значит и Яромир будет терпеть. Он не знал, почему он Яромир, она так его называла, а он делал так, как хотела она. Эта женщина была его миром, не стань её и мир исчезнет.

Теперь она хочет, чтобы он стал её князем, значит он им станет.

Инга

День шёл за днём, живот у меня стал такой большой, что ходить мне было сложно.

Больше никаких странных видений у меня не было. Иногда я даже ловила себя на мысли, что, наверное, надышалась болотными испарениями и потому мне и мерещилось всякое. Вот только запах и вкус пшённой каши с мёдом напоминал, что наваждение было слишком реальным.

Князь мой всегда был рядом. Все знали, княгиня князя у Мокоши отобрала. Как меня ещё святой не сделали, не знаю, да и кто такие слухи распускал тоже.

Кроме Косты и нескольких дружинников, которые вместе с Костой нашли тогда болотную старуху, больше никто не должен был знать. Однако земля слухами полнилась.

Князь мой был всегда рядом, но больше напоминал мне Ругенвальда, заменив его в охране моей. Никаких супружеских отношений у нас с князем не было, да и князем он себя не считал. Делал то, что я говорила. Только одно меня успокаивало, что не всегда он меня слушал.

Если дело касалось моей безопасности, то он поступал так, как считал нужным. И это меня одновременно и злило, и радовало.

Память к нему так и не вернулась. Был один момент, когда мы только прибыли в Вышгород и ехали мимо строящегося храма. Яромир вдруг остановил коня, спешился и встал ровно там, где вход в храм планировался.

Постоял, поклонился низко до земли, но ничего так и не сказал. И с того момента не было и дня, чтобы он к храму не ездил. И вот чудеса, храм рос не по дням, а по часам, и было у меня впечатление, что к рождению ребёнка они маленькую часовню в храме уже закончат.

Я пыталась несколько раз с ним поговорить:

— Помнишь, Яромир, почему ты храм повелел поставить?

— П-поб-беда, — ответил Яромир, ему уже не требовалось так дёргать горлом, словно бы спазм, мешавший говорить, почти исчез. — п-поб-беда всегда рад-дость и б-боль.

И Яромир рукой коснулся груди напротив сердца.

— Б-будай.

— Значит ты вспомнил, что ты князь?

На такие вопросы Яромир мне не отвечал, будто бы и не слышал.

Спал он в моей опочивальне, изгнав Хельгу из её комнатушки. Иногда ночью я слышала, как он меня зовёт. В первый раз я подскочила и вошла к нему в комнату, села на кровать, и дотронулась рукой до его лица. Он сразу проснулся, став тем же Яромиром, который ничего не помнил.

Всё изменилось утром, когда у меня начались схватки.

Глава 74

Всё изменилось утром, когда у меня начались схватки.

Я не ожидала осложнений. Проснулась оттого, что сильно тянуло поясницу, и, не удержавшись, застонала. Через секунду возле моей кровати оказался Яромир.

— Яромир, позови Хельгу, — попросила я.

В терем уже заранее привезли двух повитух. Для родов была приготовлена специальная комната, мне сначала предложили в бане рожать, но мне не хотелось в темноте бани находиться, и поэтому организовали отдельную комнату, и её намывали каждый день. Мужчин ни в комнату, ни даже рядом не пускали.

А ещё я всё равно планировала сама руководить родами сама, не верила, что местные повитухи знают о родах больше меня.

Хельга прибежала, позвала повитух, с ними пришли ещё две «знающие» боярыни, из тех, у кого уже есть детки. Сперва отвели меня в баню, там в мягком тепле намыли, и у меня даже мелькнула мысль здесь и остаться, чтобы родить. Но потом нежелание рожать в темноте вернулось и повели меня обратно в терем в тепло-натопленную комнату.

Пока меня туда-сюда водили, я ощущала, что Яромир где-то рядом. Это было на уровне внутренней уверенности, что ему надо обязательно видеть меня.

Но в комнату, где я собиралась рожать его не пустили. Я слышала, как старшая повитуха кричала в коридоре, ругаясь на Яромира.

— Иди-иди, княже, помолись, сюда тебе никак нельзя.

А Хельга с улыбкой рассказала, что повитуха начертила черту и запретила всем мужчинам за неё переходить.

Схватки сначала шли по нарастающей, а потом я почувствовала, что что-то не так.

Боль усилилась, становясь всё более скручивающей, а сил оставалось всё меньше. Воды не отходили. Я подумала о том, что в моём времени мне бы уже проткнули околоплодный пузырь и хоть чем-нибудь помогли бы от боли.

Повитухи натирали мне живот маслом, смешанным с травяным настоем, но всё это нисколечко не помогало.

Ещё через пару часов я начала хуже соображать, перед глазами появились тёмные круги и мне всё сложнее удавалось удержаться от того, чтобы не уплыть в спасительное беспамятство. И в какой-то момент мне стало ясно, что я могу не пережить родов и умру.

— Хельга, позови Яромира, — попросила я.

Говорить было больно, горло потрескалось. Боярыни и повитухи запричитали, что нельзя это, нельзя князя звать. Но я собрала все силы и сказала:

— Мужа позовите.

И никто не посмел противоречить.

Он пришёл моментально: оказалось, что всё это время сидел ровно у той черты, которую начертила повитуха. Сел рядом с кроватью на колени, и я взяла его за руку.

Сглотнула вязкую слюну, пить мне давали, только можно было смочить губы тряпицей.

— Яромир, я знаю, ты не помнишь ни меня, ни того, что я жена твоя, ни того, как я любила тебя и как ты любил меня. Но если я умру — пообещай мне, что никакого регентства над сыном не будет. Что станешь ты князем и вырастишь нашего сына. И даже, если дочь…

И в этот момент очередная схватка белой болью скрутила моё тело, и я не выдержала. Закричала, тело моё выгнулось. Старухи-повитухи тут же засуетились, и я наконец-то почувствовала, как между ног стало мокро. Как будто бы для того, чтобы пойти дальше мне не хватало вот этого ощущения сильной горячей ладони Яромира.

— Иди, иди, князь, — вдруг услышала я голос Хельги. — Иди, рожает княгиня. Жди там.

Я сама не смогла разжать руку, которой вцепилась в ладонь Яромира, и то ли он сам, то ли Хельга сделали это за меня. А я уже не видела ничего от боли, у меня перед глазами была белая пелена. Но я знала, что надо держаться: как я буду рожать, если лишусь сознания? Я прикусила губу так, что почувствовала во рту вкус собственной крови.

Кто-то закричал, и я поняла, что это кричу я. Боже мой, нельзя кричать. Нельзя кричать. От крика силы уходят. Это я помнила, и, когда появилась следующая схватка, я стала тужиться. Мне казалось, что процесс бесконечен: волна за волной накатывала боль. Я тужилась, дышала, сама собой руководила и молилась всем — Христу, Мокоши, всем: пусть он будет жив.

И в какой-то момент сознание моё всё же не выдержало, и я отключилась. Но за миг до этого я услышала крик — такой громкий, что, наверное, его было слышно во всём мире, — крик моего сына.

Придя в себя, я обнаружила, что лежу в спальне. Рукой потянулась к животу — его больше не было.

— Господи, Господи! — сил кричать не было, поэтому это больше походило на стон, — где мой сын?

Ко мне подскочила сонная Хельга, что-то забормотала по-свейски, потом перешла на русский:

— Как вы себя чувствуете?

— Где мой сын? — крикнула я.

— С отцом. Князь никому его не отдаёт.

И пока Хельга зажигала свечи, глаза мои привыкли к темноте, и я увидела, как в покои вошёл Яромир. На руках у него был свёрток.

Не знаю почему, но у меня внутри всё переворачивалось, всё мне казалось, что должно случиться что-то страшное. Я как будто бы до конца не верила, что всё закончилось благополучно. Откуда эта странная тревожность?

— Яромир, дай мне сына, — потребовала я.

Хельга стала помогать мне сесть, но стало так больно, что я сморщилась, видно непросто роды дались, и сесть не смогла. Тогда Хельга мне помогла лечь повыше, поставив под спину ещё подушку.

Я взяла на руки сына, он показался мне крупным, будто ему уже было недели две. Вгляделась в спокойное личико, и мне показалось, что он очень-очень сильно похож на Яромира. Прижала к себе. Сын недовольно закряхтел.

Я почувствовала, как грудь моя становится твёрдой, словно туда прибыло молоко, — а ведь рано ещё, я же только родила. Предложила сыну грудь — он моментально вцепился, и всё во мне сжалось, когда сын по-хозяйски принялся добывать себе еду.

А я в этот момент взглянула на Яромира и увидела его потемневший взгляд, направленный на меня — на то, как я кормлю нашего сына. Заметив, что я на него смотрю, он смутился, оглянулся на Хельгу, но та тихо-тихо вышла за дверь покоев, оставив нас наедине.

— Леб-бёдушка моя, — неожиданно сказал Яромир, лишь слегка запнувшись, и я вдруг отчётливо поняла, что он вернулся. — Инга, леб-бёдушка моя, ты богатыря родила. Я чуть не умер, когда ты кричала, и родился заново, когда закричал наш сын.

Глаза у меня защипало, а в душе разливалось горячее счастье, тёплой волной проходя по всему телу. Я была уверена, что теперь моё молоко точно будет сладким. А как же иначе? Радость — она такая: даже если она горькая, она всё равно остаётся радостью.

Эпилог

Примерно 10 лет спустя

Я проснулась утром, открыла глаза и лежала, думала: что же меня разбудило? За окном было светло. Но сегодня выходной, а значит никуда не надо идти.

Смешно стало: выходной у княгини…

И тут я подскочила на кровати, и словно в ответ на мой невысказанный вопрос над городом разлился колокольный звон — мощный, звучный, гулкий. Звонил царь всех колоколов Вышгорода, только неделю назад поднятый на колокольню храма. Того храма, который мы строили десять лет.

Потому, наверное, никто и не врывается ко мне, что все собираются. Сегодня же Храм освящать будем. И Яромир должен вернуться.

Сердце сладко заныло. Яромир. Три дня не видела, а уже соскучилась. Князь мой… Сложная у него задача, взялся он под Северное княжество собирать другие, мелкие княжества, что окружали нас с востока и с юга.

Не всегда это проходило мирно, но я научилась с этим жить. Главное, не думать о плохом, верить в хорошее. А я научилась не просто верить, а Верить. И молиться так, чтобы слова мои силу обретали.

И, когда возвращаясь, Яромир каждый раз мне говорил: «Заговорённый я, стрелы мимо пролетают». Я точно знала, что моя заслуга в этом тоже есть.

Плакала, конечно, иногда. Но плакала я всегда только наедине с собой, люди должны видеть княгиню сильной.

И вдруг что-то меня кольнуло. А что это у меня опять глаза на мокром месте? Положила руку на живот, плоский, ведь последний раз рожала два года назад.

Снова, что ли?.. Надо бы Хельгу позвать, пусть календарь мой проверит.

Хельга теперь моя близкая боярыня. Она сама уж матерью стала три раза!

Как уж она ни сопротивлялась, как ни твердила, что никто ей не нужен, — а только глава дружины князя, высокий русоволосый красавец Илья, покорил мою Хельгу. Так что и она не удержалась.

Когда живот у неё стало видно, тут-то я их и собрала, и строго спросила:

— Вы что это мне тут собрались безотцовщину разводить?

Упал тогда на колени Илья:

— Матушка-княгиня, не гневись! Я уж пять раз сватов засылал!

— Не могу я княгиню свою бросить, — сказала Хельга, выпрямившись, отчего живот у неё стало ещё лучше видно. — И не брошу!

— Выйди, Илья, — попросила я.

А вместе с ним вышел и Яромир, который наблюдал всю эту картину, сидя рядом со мной и посмеиваясь в бороду.

— Хельга, скажи мне, любишь ты его?

Хельга расплакалась.

— Что случилось, Хельга? Говори. Ты же родная мне, ты же не просто служанка.

— Люблю, матушка-княгиня… Но тебя люблю больше. Как же я тебя оставлю?

— Почему оставишь? Боярыней станешь, будешь моими служанками командовать, — сказала я, чувствуя, что у самой на глазах появились слёзы.

— Ох, матушка-княгиня…— и мы с Хельгой вместе расплакались.

Свадьбу сыграли через неделю.

Придёт, наверное, Хельга скоро — вот и спрошу у неё про календарь. Это уж она сама затеяла вести счёт дням, после того, когда у меня роды два раза подряд случились.

Но таких тяжёлых, как со Святославом, с первенцем моим, не было. Первый сын мне непросто дался. Да ещё бы, я же, когда его носила и по болотам ходила, и по лесам прыгала, и на войну мы с ним ездили. Вот и получился у нас с Яромиром настоящий богатырь. Назвали мы его в честь отца Яромира.

Крестили его в небольшом городском храме, а теперь вот и главный храм достроили. Увековечил Яромир память кормильца своего, Будая, и всех погибших в битве с печенегами. Красивый храм получился: белый-белый, высокий, золотыми куполами взметнулся в небо.

Я сама видела — когда на закате к Вышгороду подъезжаешь, видно, словно солнце перед тем как сесть за горизонт, на миг замирает в самом сердце города, заливая золотыми лучами столицу Северного княжества.

Возле храма того малую часовню построили — я настояла, — в честь Ольгерды. Хоть при жизни не нашли мы с ней общего языка, но умерла она как герой, как защитница, оберегала княжество как могла. День и ночь горят там свечи, и я всегда, когда захожу, ставлю свою.

А сегодня праздник большой — храм освящать будут. Колокол на прошлой неделе освятили, повесили, иконами расписали, и все имена воинов на камне возле храма выбили, никого не забыли.

Вчера Торстейн к нам приехал, с сыном Магнусом. Говорит, что снова жениться собрался на Гейре из Вендланда, дочери князя Бурислава. Это небольшое княжество, граничащее с Приладожьем недавно к нашему, присоединилось.

С Астрид Торстейн развёлся, потому что так и не смог простить ей предательства.

Но Астрид недолго горевала. Отец дал ей выбор, либо монастырь, либо замуж. Так и вышла Астрид второй раз замуж за ободритского князя, что на Западе правил. Не знаю точно, что и как, но говорят, что счастлива.

Ко мне больше не приезжала, но пара писем от неё пришла, я их наискосок прочитала да отложила. Зачем мне знаться с той, что злобу свою так и не отпустила?

А вот Кнуд больше к нам не лез, видать мы его тогда в Приладожье крепко потрепали.

Ну, а в Англии Кнуд Великий прочно закрепился. Правда, старший английский принц Эдуард несколько лет назад уехал от нас, дядя его позвал, как уж мы не отговаривали.

Так и сказал:

— Будем с Кнудом воевать, трон отца верну.

Ну, мы что могли, сделали: Яромир из него воина воспитал, деньгами помогли, всё же теперь у нас целый монетный двор был.

Я благословила Эдуарда и на прощание сказала:

—Если понадобится, возвращайся, здесь тебя всегда, как дома примут.

А младший так и служит в дружине Яромира и каждый раз мне напоминает, что когда-то я ему дочь свою в жёны пообещала. Не при Яромире, конечно.

Один раз как-то при Яромире обмолвился о нашей Олюшке, а ей тогда всего три годика было, теперь-то уж шесть, — так Яромир на него зыркнул, что всякую охоту отбил о таких вещах говорить. Но мне Эдумнд младший о моём обещании напоминает постоянно.

В дверь тихонько постучали. Я встала с кровати и посмотрела в окно за окном было солнечно.

А мне теперь вообще казалось, что солнце светит каждый день, даже если его и не видать было за тучами, всё равно мне казалось, что солнечно. Ведь вот как оно бывает: если живёшь счастливо, то у тебя каждый день солнечный.

Гром вёл себя тихо, лежал даже не шелохнулся.

«Значит, свои,» — подумала я.

Бури-то в прошлом году не стало, ушёл на радугу, как говорили в моём мире…

Правда, мне Вельяминов сказал, что она переродилась, да и обещал, что как щенок подрастёт, он мне его в терем принесёт, чтобы Гром его воспитал, как его когда-то воспитал Буря.

Да что ж такое-то, опят у меня глаза на мокром месте.

— Что ты, княгинюшка? Что ты плачешь? — раздался взволнованный голос Хельги.

— Не знаю, Хельга. Что-то всё мне сегодня вспоминается. Вон Бурю вспомнила и плачу.

— Да что ты, княгинюшка, день-то сегодня какой светлый — храм ведь сегодня освящаем. Она подошла ко мне всмотрелась в моё заплаканное лицо и вдруг руками всплеснула:

— Ох, княгиня, да неужто в тягости опять?

— Кто это у нас в тягости? — раздался голос Яромира.

«Не успел приехать — и сразу ко мне, — подумала я. — Любимый мой!»

Повернула к нему заплаканное лицо.

— Лебёдушка моя, обидел кто? — он перевёл взгляд на Хельгу.

И вдруг до него дошло.

— Инга, это что же? Это ты? Счастье моё, жизнь моя! — он бросился ко мне, подхватил на руки, такую, как была — в одной сорочке, с распущенными волосами, неубранную, заплаканную, и закружил по комнате.

Большой, сильный, и пахло от него кожей, ветром… и чем-то родным, тёплым. Только от него так пахло.

— Ой, Яромир, ну что ты!. Поставь! — Голова у меня закружилась, и я глаза прикрыла.

Лицо у Яромира стало испуганное. Он остановился, посадил меня обратно на кровать.

— Как ты себя чувствуешь, Инга? Сможешь ли пойти на праздник?

— Да, конечно, смогу, со мной всё в порядке. Просто что-то воспоминания накатили — вот Бурю вспомнила и заплакала.

Яромир покачал головой:

— Женщины… Прости, родная, что я к тебе сразу прибежал, не удержался — так хотелось тебя увидеть.

И уже, выходя из опочивальни, Яромир повернулся и сказал:

— Там, кстати, воевода приладожский Ругенвальд приехал, с сыном.

Когда я спустилась вниз, Яромир уже ждал меня там, вместе с детьми. Старший, уже не в первый раз с отцом ездит, прямо настоящий воин, и меч у него свой, и кормилец рядом: с пяти лет военному делу его учит.

Рядом и вправду стоял Ругенвальд, и сын его тоже, высокий, светловолосый, лицо суровое, настоящий викинг растёт.

— Приветствую тебя, Ругенвальд, а что же жену не привёз? — улыбнулась я.

А Ругенвальд смутился:

— Так в тягости она, а дорога неблизкая, вот и оставил её дома. Но она подарки передала.

А моя дочка и двое сыновей набросились на меня с объятиями, будто и они меня три дня не видели:

— Матушка, матушка, пойдём уже к храму, там уж все собрались!

И мы пошли, не поехали, а пешком пошли. Возле храма и правда почти весь Вышгород собрался. Люди расступались, давали дорогу княжеской семье.

Встали мы перед храмом и вдруг ударил колокольный звон. Зазвенел, пошла звуковая волна, очищая воздух, привнося в души людей благодать, унося прочь дурные мысли.

И я думала, о том, что вот такая вот у меня получается вторая жизнь.

Ведь всё, что приходит в нашу жизнь, — это последствия, сделанного когда-то нами выбора. Не всегда мы выбираем правильно, но пока сами принимаем решения и готовы за них отвечать — судьба наша остаётся в наших руках.

Слышала я, как люди сказывают: сильна наша княженка.

Сильна.

Но сила-то ведь не в том, чтобы никогда не падать. Сила в том, чтобы находить в себе мужество подниматься снова и снова, и идти вперёд.

Когда-то мне казалось, что судьба отняла у меня всё. Теперь я знаю, что судьба лишь открывает дороги. А по какой идти, человек выбирает сам.

Я стояла рядом со своей семьёй, счастливая, на своей земле, окружённая своими людьми, и чувствовала надёжное плечо мужа.

Конец.