Иллюстратор Мария-Валерия Викторовна Моррис

© Эйрик Годвирдсон, 2021

© Мария-Валерия Викторовна Моррис, иллюстрации, 2021

ISBN 978-5-0053-3697-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

_{Иллюстрации: Моррис Мария-Валерия}

…снует игла в руке – лёгкие белые пальцы сжимают серебристое жало, тянется яркий след за иглой. Королева Радда любит вышивать. Пусть увлечение это и казалось многим ее подругам юности глупым, а той всегда было все равно. Королева Радда еще любит рассказывать сказки. И любит свое короткое имя – впрочем, больше всего ей по нраву то, что ее, Радалиндис раэн Янгорр-Торглод, зовет Раддой только ее супруг, государь и возлюбленный, его императорское величество Грон Первый.

– А знаешь, есть ещё сказка – такая старая, что даже моя древняя, точно прах земной, нянька говорила – ее прабабка ту сказку слыхала в детстве своем, и уже тогда у сказки той не могли сыскать корней. Так что было ли так, или нет, никто не знает, – говорит она негромко, и голос ее, мягкий и напевный, струится, точно серебряная нить. – Сказать ли ее, светлый супруг мой? Угодно ли послушать?

– Сказывай, конечно. Мне твои истории не прискучивают никогда. Сказывай, Радда.

И она принимается за сказку – такую старую, что неведомо, было ли то на самом деле когда.

Тихий голос ее плетет вязь узорчатую, точно игла по полотну тянет рисунок, прихотливый и изысканный:

– Говорят, в иную пору Тавтейрский лес не то, что нынче был – покрывал собою половину земель крайморских, тянулся от гор и до речных долин, темен и густ был не в пример тому, что нынче. Правил тогда землёй меж холмов, у реки, один барон – земли его и по лесному краю тянулись далеко, где кончаются те, лишь зверье лесное ведало, да людям сказать забыло. Мало кто оспорить мог силу владетельного барона – как звали того, стёрла нынче молва, а вот имя врага его самого крепкого и поныне люди помнят. Недруга звали бароном Готридом, и долго он зарился на богатый надел да высокий замок с белыми стенами и крышами, точно всегда солнцем облитыми. Ух и зарился! Терзал набегами границы, грабил обозы с товаром и дичь чужую отправлял людей своих промышлять – а как ни старался, не смог ни куска от того каравая земли себе оторвать.

Может, случилось бы так, что славный барон, богатый землями и реками, лесами и садами, однажды дал бы бой недругу-соседу, да на том дело и порешилось бы – ан не случилось так, потому что не соседа укрощать хозяину белостенного замка пришлось, а собирать воинов да идти по зову долга и крови, воевать разбойников, с моря грядущих. Позвал государь-правитель сильнейших вождей своих с людьми при оружии вражий набег отражать. Тот собрался да поехал.

А может, и не было никакой войны тогда – а отправился ко двору по иному какому делу барон, тут рассказчики спорят часто. А не спорят о том, что и сам барон, и жена его с сыном новорожденным уехали из замка прочь. Жена – к матери своей с визитом, барон к сюзерену, по зову его, а уж зачем – не столь важно это, но вроде бы на самом деле так и есть в этой истории.

Вот уехал Тавтейрский барон, и супруга уехала. Старшего сына своего поставил править землёю в это время – тот был сильным и умным, и люди его ценили не меньше, чем отца, а то, вроде как, даже и больше, ибо милостив и великодушен был молодой господин. Была ещё у господ замка этого дочка, и вот ее имя уже в этой истории осталось накрепко – звали ее Лалейн, и минуло девчушке тогда восьмерик оборотов солнечных. Ах, как хороша была девчушка! Красивая – ровно живая песня о волшебном цветке! Ясный лоб, точно звездным светом омытый, волосы – лучи солнечные, косы жемчугом перевитые, глаза что зелень в весеннюю пору, светом пронизанная, а улыбка любого цветка краше, пусть даже и волшебного. Нравом весела и легка девочка была, и вся семья в ней души не чаяла – особенно братец старший. И верно, чьим-то великим счастьем стать малышке Лалейн судили небесные пряхи, когда та родилась – но в жизни случается всякое, и даже сами пряхи порой досадливо морщатся, когда путают нити, тянут за концы, и ругаются на пряжу, а когда вовсе невозможно становится разобрать узел, то берутся за золотые ножницы…

О том и история эта – приключилось все столь скоро, как любое лихое дело творится.

Только проводили отца и сюзерена из белых стен замковых – а через пару смен дня и ночи нагрянули к стенам нежданные гости. Барон Готрид со своими людьми то был, и молвил – послание у меня от здешнего господина! Пускать его не хотели, да показал он сыну хозяина замка отцову рукавицу – мол, и в самом деле послан им, послушай же! И так Готрид по прозванию Жестокий въехал во двор замка.

Бросил рукавицу юноше-ларандфорду в лицо и молвил:

– Отец твой – вороньим ужином нынче ночью сделался! А с ним и его жена с пащенком, твоим младенцем-братом! И теперь я хозяин этой земли и этого замка, посему – поклонись мне, целуй руку и назови своим сюзереном. Тогда, так и быть, оставлю живым да на службу определю… на конюшню!

Расхохотался Готрид, покуда парень смотрел на отцову рукавицу, заляпанную кровью, да велел своим людям всех, кто в замке об тот час есть, во двор вести.

Юный барон не растерялся, впрочем – крикнул страже надвратной трубить тревогу. Да только Готрид был хитер – живо свистнул своим молодцам, те окружили и пленили наследника Тавтейрского ларанда1, а стражей на стенах расстреляли готридовы лучники. Когда подоспели оружные люди замка, увидели они своего господина пленным, и повиновались приказу сложить клинки и копья. И тут стали выводить отовсюду и прочий народ, всю прислугу, до последнего поваренка и стряпухи. Привели и Лалейн – как увидел ту под охраною готридова молодца баронов сын, так и сник сразу. Понял: пригрозит враг сейчас отнять жизнь сестры – и он не сможет рискнуть. Рядом с Лалейн шла молоденькая стряпуха, держалась за подбитую скулу – не знал юный барон, что она пыталась спрятать девочку в пустой бочке на кухне, за то и получила оплеуху от воина, что вел их обоих, потыкивая в спину кухарке рукоятью меча – иди, мол, не озирайся!

Та и шла, да только глаза ее, большие, темные, как черные бочаги в лесной реке, так и сновали вдоль вражьих рядов. Девушка была востроносая и не слишком красивая, да к тому же еще и рыжая, что лисица, и все лицо веснушками усеяно. Такой нелегко будет себе благорасположенного защитника средь солдат сыскать, когда замок возьмут… но не тревожилась она за свою некрасивость. Тревожилась молодая кухарка за красу маленькой госпожи. Взяла девочку за руку, к себе подтянула… где же няньки ее, распустехи этакие! Распустехи-няньки рыдали, сбившись в кучку, средь прочей челяди. Все были на замковой площади – до единого.

Возвышался на коне Готрид Жестокий – так и не спешился он. Рассказывал, обстоятельно и не спеша, как устроил засаду на баронский выезд, как расправился с родителями юного господина замка Тавтейр. Слушал юноша, слушал… потом плюнул Готриду под ноги и сказал – проклят будь, бесчестный.

Хохотнул тогда опять барон Готрид, и сказал – не слишком я хотел тебе сохранять жизнь и до сего, а сейчас так и вовсе… эй, солдаты! Вяжите ему руки и петлю на шею накиньте!

Повиновались воины слову Готрида. И казнил злой барон наследника Тавтейрского замка, затянул петлю и обагрил его кровью камни замковой площади, ибо мало Готриду показалось веревки, и потому пронзил он казнимого мечом. Расплескал молодую горячую силу по холодному камню, ухмыльнулся – точно зверь выскалился.

– Кланяйтесь теперь мне и меня своим государем называйте! – велел он прочим.

Может, и поклонились бы, и назвали – да только вот не уследил никто за малышкою Лалейн, да и кто бы ожидал чего-то такого от девочки восьми оборотов от роду?

А та была скора и ловка, и злость с отчаяньем придала ей сил – выхватила она у солдата кинжал из поясных ножен, рванулась вперед – и хотела уже вероломному Готриду в бок вонзить оружие – достало бы той сил, видят боги, достало бы! Злость и скорбь их умножили стократно! Да только вот ровно как какая лихоманка хранила Готрида – на шаг тот отступил, на полшага только обернулся, и промахнулась детская рука, засел кинжал не под печенью его, а в бедре – глубоко, да вот досада, не смертельно. Взвыл барон, отмахнулся мечом не глядя – и покатилась прочь девичья головка. Кончился род барона Тавтейр.

Заголосили в ужасе няньки, замер, окаменев, весь прочий замковый люд. Одна служанка, та самая кухарка, что шла с девочкою рядом, не растерялась. Покуда верные люди поднимали упавшего на колено барона Готрида, покуда суета крутила ложкою своею в чане с людьми, в который превратился двор замка, проскользнула под локтем у одного солдата, увернулась от руки другого, схватила голову малышки Лалейн, да припустила прочь – ворота замковые не были плотно затворены – и выбежала вон. Стреляли ей вслед, да только не попали ни разу. А там кухарка в кусты порскнула, и не видно стало, ни прицелиться, ни даже рассмотреть толком!

Ловить ее не стали отправлять людей – пустили собак по следу, да и решили, что хватит с нее. Ну куда может деться девка простая от натасканных на кровь псов?

А надо сказать, что дело было по сумрачной осени, и в жирной черной грязи следы искать сложнее было бы, чем в белом чистом снегу – но в собаках все одно были уверены люди барона Готрида, и оттого ничуть не удивились, когда по темным, густым сумеркам вернулись псы обратно, да притащили в зубах передник кухаркин, заляпанный кровью. Поделом – молвил Готрид, прежде Жестоким прозванный, а теперь обреченный на прозванье Хромой.

Лекарь замковый, сколь бы не по нутру ему был приказ нового господина, а все же не смог перечить своему ремеслу-призванию. И на совесть крепко забинтовал рану, промыв и мазями лечебными умастив – не осталось сомнений, что барон Готрид будет жить, при чем многие годы. Только вот хромота нового хозяина замка не позволит забыть об этом сером дождливом дне никому, пусть бы и запретил под страхом смертной казни тот упоминать о девице Лалейн.

Так бы и сложилось одно к другому, не о чем говорить: вон, ни следа ни от нее, ни от кухарки, только окровавленный белый передник в песьих зубах. Дождь прошел, следы размыл, кровь с камней да земли слизал, косточки выполоскал, унесли те косточки вороны по гнездам да прочие звери лесные… Не осталось следа от рода прежнего барона Тавтейр. Правит ныне Готрид Же… Хромой в белостенном замке с крышами, солнцем облитыми.

Ан нет. Не так все вышло. Псы, что побежали по следу, верно, кухарку живо сыскали. Даже в глубокой грязи капли крови они чуяли и слышали топот легких ног по раскисшей тропинке, это правда. Да только вот стоило кухарке обернуться, да выдохнуть короткое слово, которое никто из люда простого знать не мог, сбились с проворного бега собаки, неуверенно гавкнули, замотали растерянно хвостами. И – сели полукружком чуть в сторонке, смотрели на девицу. Чепец у нее с головы сбился, и рыжие, густые пряди кудрявых длинных кос, расплетшихся от быстрого бега, летели по ветру, как живое пламя. Горели темные омуты-глаза у замковой кухарки, и тонкие губы бледные повелительно произносили слово-запрет. И не смели тронуть ее псы, привыкшие рвать чужака по первому позволению хозяина. Бросила она им испачканный детской кровью передник свой и приказала:

– Ступайте обратно!

И послушно отправились злые собаки, куда сказано, и принесли передник тот хозяину, и забыли все о кухарке, рыжей-некрасивой, веснушчатой да лисьи-востроносой – точно не было той никогда.

Но история с этого места только начинается.

Слушай, слушай, король, и не говори, что не слышал.

Как же вышло так, что одним словом остановила девица злых собак бароновых? Так и вышло – коли рыжеволосая да темноглазая, была она племянницей древней ведьмы, что жила в избушке в самой лесной глуши, за четырьмя ручьями, за тремя топями болотными, за седьмою тропой нехоженой-заросшею. Даже коли знаешь дорогу туда – и то не вот что найдешь ту избушку. Немудрено с пути сбиться да заплутать – коли уж ведьма тебя видеть не захочет. Но к кухарке-племяннице то, ясное дело, не относилось. И пошла она. Пошла – тропки отсчитывает, за плечо поплевывает семечками ягод шиповниковых, что срывает с кустов по пути, по сорочьему клекоту сторону определяет – не собьется! Идет она, ветки древесные ей косы на голове чешут-расплетают, травы холодные ступни умывают, метелки травяные она завязывает против солнечного хода за собой – и знать будешь, куда отправилась, а следа не найдешь. В чепце своем несет ведьмина племянница голову малышки Лалейн, и каплет чистая кровь алыми бусинами во мхи – и каждая капелька тут же превращается в ягодку-брусничину. Знать будешь, куда идет племянница ведьмы Ингерды – не найдешь следа! Куда, зачем головку бароновой дочки снесла – не узнаешь!

Долго ли, коротко ли – а сумерки густеть начали, синие, серые – поползли из оврагов, с неба пали… собаки в замок вернулись, а кухарка – да кто бы узнал теперь в этой рыжей лесной колдунье прежнюю скромницу! – добрела до теткиного дома. Стоит избушка – неприметна, крыша ветками крыта, стены в землю ушли, окошко еле мерцает мутным огоньком. Только дверь отворилась со скрипом да слышала девушка, как холодным старухиным шепотом дохнул ветер в уши – входи, племянница дорогая, входи.

– Ночи яркой да печи жаркой, тетушка Ингреда, – переступила порог девица, кланялась низко, и старуха, подняв глаза на девушку, лишь хмыкнула:

– Ишь… попросту могла бы, не чужая кровь, чай, а своя, родная деточка… С лихом пришла, деточка, вижу. Проходи, не мнись у порога.

Сидела ведьма, в семерик шалей закутанная, у огня, а у ног ее лежала косуля – шея вывернута, за ухом прямо стрела завязла. Глаза открытые блестят, переливаются – точно камни самоцветные.

– Садись, Мод, говори.

И кухарка замковая – звали ее Муотфлейн, не поскупились родные на звонкое имя! – присела перед теткою своей. Положила старухе на колени голову малышки Лалейн, да взглянула в серые, прозрачные ведьмины очи, выцветшие от старости почти до белизны.

– Вижу-вижу… слышу, слышу! – говорила ведьма. – Вижу, кровь струится, вижу, пес ярится… вижу я хромого, вижу – молодого… А-хаа! Слышу! Слышу, в землю льется сила.

А сама тем временем взяла тяжелый охотничий нож, очертила им круг у очага, где лежала косуля, туда же и голову Лалейн положила на белом платке. Сама стала перебирать ступки да плошки в подпечье, и знаками показала племяннице – тащи, Мод, все, что на верхней полке у дальней стены сыщется.

Не стала девушка спрашивать, что да почему – повиновалась. Тем более что старуха дала девушке чашку с водой умыться, и своим передником ей обтерла щеки: хоть и казалось Мод, что ни слезинки она не уронила ни от жалости, ни от страха, ни от ветра холодного, а все же тянуло бледную мягкую кожу от соли, да жгло и кололо высохшими слезами – и только умывшись, и поняла, что это так.

Вот принесла она тетке Ингерде все, что та просила – горшки да плошки, кувшин узкогорлый да травы сушеные, да порошки всякие, разноцветные. Иные пахучие и яркие, иные ровно камень растертый, иные на кашицу похожие… из чего они составлены, никому из живущих знать не захотелось бы! Правда, Мод они не пугали – лишь немногие из ведьминых пожитков были ей незнакомы, да.

– Садись, Мод. Скажу что сделать – делай, не думай. Видишь, Коно-охотник принес сегодня плату за вылеченную собаку. Два золотых отдал и косулю – гляди, каков ловкач, а? Славно ко времени косуля эта пришлась, что скажешь?

Мод кивнула тетке, да села у ее ног, стала толочь ивовую кору, как та приказала, а старуха завела песню-скороговорку:

Со словами этими натирала она голову мертвой девочки всякими порошками и зельями, обмывала настоями коры и трав, мазями натирала, что смешивала споро тут же на плоском камне своим широким ножом. А после наклонилась к косуле, и одним длинным, уверенным движением отрезала той голову.

– Племянница славная моя, вдень-ка в иглу нитку, да покрепче! – велела она Мод. И та взяла иголку из подола старухи, втянула в ушко крепкую, из паучьего шелка крученую нить. Бросила иглу в чашку с остатками черной густой мази и подала ведьме. А та тем временем навыдергивала серебряных булавок из своей шали, пронесла трижды их через огонь – рыжие лепестки пламени и не думали жечь кривые старухины пальцы – и теми булавками скрепила позвонки косулины с девочкиными. Взяла нитку и стала шить – да так ловко и споро, точно пальцы у нее были тоньше и нежнее, чем у королевской дочери! Пришила накрепко, шов вышел гладкий и ровный. Кивнула себе, заново забормотала что-то – даже Мод не разобрала на этот раз, что именно говорила Ингерда.

Расчесала Лалейн ее чудесные волосы. Смыла с косульей шерсти следы крови, погладила сухою ладонью звериную шею и девичью голову, макнула кончик кривого пальца в миску с жидко разведенной красной глиной – и начертала на белом ясном лбу Лалейн руну, что означает землю. Пробормотала:

– Недр Отец и Матерь того, что на лике Земли!

Дунула в лицо девочке – и только закончила старуха выводить красной глиной ту руну, как дрогнули ее ресницы. И открылись ясные, живые глаза на прелестном личике.

– Слы-шу, – еле различимо пробормотала дева-косуля.

Расхохоталась старая Ингерда, и вторил ей недобрый, ликующй хохот Мод, а в трясинах за избушкой заухали громко совы.

И что же было дальше?

А дальше осень сменилась зимою. Про служанку и думать забыли, про ведьму и не знал никто. А про мертвую девочку-госпожу ларанда Тавтейр боялись вспоминать – Хромой барон как есть запретил.

И вот – заметая былое, коснулся первый тонкий снежный покров земли и палой листвы, как покрывало прячет тело, возлегшее на погребальный костер. Первая зима правления в этих землях не показалась Готриду такой уж страшной – просто потому, что он не знал, что раньше никогда не выходили из этого леса осмелевшие звери так часто, не грызли охотников и их собак, не скреблись в дома.

Подумал бы иной – ну так и холодного ветра уже давненько не упомнит никто. Холодна зима! Да, ветра – такого сильного, что гудел он под потускневшими, уже совсем не солнечными крышами замка, точно колокольный язык, бьющий по литым бокам, холодного настолько, что выдувал он тепло из стен, сколько не топи очаг – здесь этакого давно не припомнили бы старожилы. Говорили – каков хозяин в этой земле, такова и погода. О лихе, хромым бароном учиненном, молчали, ясное дело. Так, может, и забыли бы – зима кончилась, весна пришла, вздохнули свободнее люди. Забыли бы – кабы не сделалось так, что не стало покоя в лесу Тавтейр, да и в землях близ замка.

Завелась в лесу том диковинная козочка – молодая косуля с человечьим лицом.

Лик ее, сказывают, прекрасен был и строг, бег легок, как полет стрелы, золотые рожки на головке той косули выросли – тоньше и изящнее тех, что изваял бы лучший ювелир, точно золотые веточки. А во лбу сиял знак, как янтарная искорка или медовая капелька, говорят. Ну, то кто издали козочку ту видел, так говорит. А кто вблизи – так те сказывают, что на девичьих устах застыла злая улыбка, глаза ее горят болотными огоньками, ведьминой зеленью, и копытца у той косули острей кинжального края, а знак на лбу – древняя руна – красно-огненный, а не золотистый. А вот рожки золотые, да. Из густой волны прекрасных девичьих волос высятся, тонкие и дивно изящные.

Да и сама косуля – очень уж красива, красивее козочки никто не видывал. Только злонравна она – держись, брат, коли боги немилостью своей оделили и встретиться на лесной тропе с нею довели.

Заведет путника в чащобу, обманет-запутает, дорогу перекроит. Охотников с выездом в болото заманивала, коней пугала, собак хвосты поджимать заставляла. Других зверей за собой водила с легкостью – вот, сказывают, как набежит стадо косулье на посевы, как потопчет-повыест молодые всходы! Или перед самой уборкой придет сбивать-топтать зерно – и хоть ты ставь сторожей, хоть не ставь, хоть ловушками огороди все поле – обойдет, обхитрит, рожками сверкнет вдали – ищи ветра в поле, а козу в лесу! И прочих зверей за собой уведет, окаянная.

Сколько-то оборотов изводила та козочка людей, покуда не принялись они роптать да барону Готриду пороги оббивать. А тот и сам не рад – и его охотников дурит окаянная козочка, и его ловчих за нос водит златорогая. И гонцов в болота заводила, бывало… даже охоту, до которой барон прежде горел великою страстью, Готрид Хромой ровно разлюбил. Как говорят – когда сам ту косулю с девичьим лицом увидел. И, хоть то и запрещено было открыто рассказывать, шептались потихоньку – у козочки, у косули с рожками из золота, лицо юной тавтейрской госпожи Лалейн. Той, что убил барон, как убил ее брата – войдя в ворота гостем и посланцем якобы воли прежнего барона.

Охотиться разлюбил барон, впрочем, не с одного разу – гонялся за той косулей он много, пару коней в топях оставил, трижды едва не заблудился – верные собаки помогали выбрести. Падал с лошади не раз, не считал уже даже собак не вернувшихся да егерей заплутавших. Пока не сломал уже и без того хромую свою ногу, в очередной раз не удержав шарахнувшегося коня – все тщился поймать сверкающую белым «фартучком» козу с дивным девичьим ликом. Так, во всяком разе, рассказывают, но вернее куда как будет сказать – пока не остановилась, не обернулась и не вперила звездный свой взгляд дева-косуля в лицо барона. Вот этого-то взгляда он и не смог вынести, и после больше сам на охоту за нею не отваживался выезжать. Поручал разным ловкачам и охотникам. Нанимал егерей, звал к себе, суля золото, со всех крайморских краев – изловите мне эту козу, награжу так, как и король не награждал!

И собрались охотники и мастера-следопыты – уж больно сладкую награду сулил хромой барон. Золота и каменьев, коня в полной сбруе да добрый меч – в самом деле, щедрость была его велика.

Собрались, да, и оправлялись мерить ногами своими снега да сырые от росы травы. Топтали тропинки, мерили стежки, чуткими лапами понуждали друзей-собак своих тревожить орешник да боярышниковые заросли, оставлять клочья шерсти в ежевичнике да через терн продираться, вынюхивать, алкать, искать… когда тщетно, а когда, на свою беду, и с успехом – чу, след! Чу, острые копытца раздвоенные впечатались в густоту мха, и золотая пыль на обломанных рожками ветках, и тонкие волоски остались меж терновых шипов… тут прошла дева-косуля! Тут!

Чу – впечатаны острые копытца в черную густую грязь, вмерзли в лужицу, что затянута хрупким ледком. Чу – на снежном насте остались следы, раздвоенные, легкие… Чу – пробежалась дева-косуля по снежному покрывалу, пушистому и мягкому…

Сезон за сезоном идет. Сидят в избушке у кромки болот старая Ингерда и Мод, две лесные ведьмы. Мод уже не служанка, далеко нет, да и кто бы узнал ее теперь? Не собраны буйные рыжие кудри Мод под белый чепец, текут живою медью по плечам, укрывают, точно плащ. Горят темные глаза жаром, точно угольки в очаге, и улыбка на тонких губах – не чета прежней, скромной и благонравной, ох, не чета!

Сидят у очага, слушают воющую за стенами избушки бурю. Кипит котелок на огне, пахнет травами и торфяным дымом, перебирает сушеные ящеричьи хвосты в плетеном ивовом коробе Мод, да лепестки огнецветки просеивает сквозь пальцы, пересыпая из мешочков в горшочек. Поднимает голову, смотрит в огонь:

– Скажи, тетка Ингерда, пристало ли ведьме печалиться по прочим детям рода людского? По тем, простым, что по ту сторону тропы живут. Тосковать по ним, сердцем болеть, слезы, упаси горечавка, лить? Можно ли – иль нельзя?

– Отчего? Отчего – спрашиваешь, можно ли? Скажи мне вот этакое, девочка – может ли хоть кто-то что-либо ведьме запретить? Есть ли у кого власть такая – средь тех, живущих? Что по ту сторону тропы, что по эту, нашу – у кого?

Голос у старухи ворчлив, скрипуч, да гулок, и дна у него нету – так стонет расколотое злыми ветрами дерево в непогоду, так гудит ветер, так заходится граем птичья стая, так эхо в колодезной глубине дробится о камни.

– Не любы мне твои вопросы, Мод. Ты – ведьма, ты сама себе решать должна, что можно, а чего нет. Боги, знаешь, ясно всегда говорят с теми, кто слушать умеет, из их слов и решай, что и когда можно, а что когда – нет. Жизнь прожить – не похлебку сварить, мол, горсть грибов да горсть крупы, да трав свежих пучок, свари все вместе, сыру ломоть искроши в миску да так подавай. И то сказать – всякая хозяйка ту похлебку сварит по-своему. У одной – коренья сперва в котле варятся, у другой грибы такие, у иной – сякие, третья кинет для духу чабреца, а четвертая – петрушки! Ну и, скажи-ка, стряпуха Мод, как ты сама варишь похлебку простую?

– Я так варю, – отвечала Мод, отставив короб с горшками и, придвинувшись к очагу да мешая в котелке ложкою: – Грибы беру сушеные, дубовики да маслята, и никаких других. Трав пять разных штук будет – а крупы жалеть не стану! И положу туда сушеную терносливу, и кореньев покрошу, и луковицу печеную, и чеснок дикий! А! Сыр будет в тарелке молодой, с тминным зерном, и ржаного хлеба ломтики тоже. Сливок жирных, свежих можно рядом в миске еще поставить, да… вот так я сварю нам похлебку, тетка Ингреда, да только я не кухарка боле! И не буду кухаркой вовек!

– То-то же! Вот сама и скажи теперь – можно ль раз и навсегда определить, что верно, а что нет?

Мод широко, радостно улыбается в ответ:

– Я поняла, я поняла! Я знаю теперь – слезы не слабость, тоска не напасть. Им для чего-то отвели в жизни же место, так?

– Это так. Из боли, бывает, растет великая сила, а из тоски – уверенность и твердость. Слышишь – копыта звенят по насту?

– Слышу… ох заведет нынче новую буйную голову в волчьи овраги этот звон, – Мод говорит это скучным голосом – таким, каким рассказывают о цене на капустный кочан у ярмарочной торговки по осени, или о прошедшем дожде.

– Конечно, заведет! – хекает Ингреда. – И это тоже – сила. Ее сила выросла из боли.

– Моя, наверное, тоже, – Мод скучнеет еще сильнее, и смотрит, сморит в огонь жадно – точно видит в нем мелькание быстрых ног девы-косули – и следом неспешный шаг по оставленной стежке следов.

– Похлебку снимешь – вот этот короб перебери еще. Кора черной полуночной ивы, что содрана была костяным ножом… помнишь, от чего?

– А то не помнить! Будто не ее толкла я тогда, когда пришла сюда – руки по локоть кровью вымазаны!

– Вот и перебирай. Надумаешь что – говори, не молчи. Ты умная девочка, Мод, но тебе еще многому учиться нужно. Да помешай в котле, как бы не выкипело!

И снова ведьмы – юная и старая – погружаются каждый в свое дело.

И видят, и знают – одна по тому, как тянется нить из кудели да взвывает ветер, а вторая в случайном узоре рассыпавшихся по столу листочков тимьяна да руты, иль по взблескам искр в очаге, иль по бульканью котелка – как торопится по следу охотник. На свою беду увидел свежий след, и ноги несут его вперед. Чутко, как пес, припадает к рыхлому снегу – мягок слой снежного пуха. Не настыл, не схватился след, край его рыхло осыпается под касанием рукавицы близко, близко! Дева косуля бежит впереди – вот сияющее-золотой волос на ветке шиповника, меж рдяных ягод блестит. Вот шерстинка на шершавом древесном стволе… вот меж дерев мелькнула – она! Точно она! Лунное серебро девичьего лика – нежного и чистого. И золото рогов! Все, как сказывали – и теперь уже эта сказочная козочка от него, удальца, не уйдет!

Выстукивают копытца звонкую вязь бега, ткут узорный след – и стремится по нему, по легкой стежке – синеватому серебру на белизне – охотник за козочкой, за девой-ланью, за не живой, но и не мертвою Лалейн раэн Тавтейр, госпожой не замка с солнечными крышами, но лесов и всех диких земель окрест.

Он был не местным, этот охотник. Издалека пришел, с берегов, что ныне ларанд Рэвенд зовутся.

Он не знал в лицо бароновой дочки – да и по правде, мало кто узнавал ее, потому что в единое лето лицо девочки стало не детским, но девичьим, а после таким и осталось, не меняясь. Ну и все же верно сказывали – мало кто без страха мог взглянуть в лицо существу, что человеком уже не было. Зреть лицо с человеческими чертами, да с выражением, которого ни у кого из живущих быть не может – это надо большим храбрецом быть. Охотник, что летел по снежной рыхлой стежке, был таков. Храбр и ловок. И стрелял он славно – вскинул лук, натянул тетиву, свистнула стрела – безжалостная, быстрая!

«Попал! Или промазал?!» – метнулась мысль в голове туда-сюда, точь-в-точь. Как белая куропатка, незнамо откуда вспорхнувшая, когда слетела прочь стрела. Вспугнутая, белоперая – верно, у ног козочки в снегу сидела, а как та дернулась, уязвленная стрелою, так и птица испугалась, улетела. Как бы там ни было, а рванула дева-коза прочь пуще той стрелы.

«Если попал – то скоро выдохнется. Пройду, посмотрю. Обидно упустить будет!» – так мыслил храбрый мастер-охотник. И двинулся следом снова. И вскоре бледная строчка взрытой белизны, как мохнатая некрученая нить, украсилась мелкими ягодами-бусинами. Алыми, горячими, солеными с горечью – не рябина то, ох, и не рябина просыпалась! Сочилась кровь жаркими каплями, пятная белое красным.

«Так попал! Попал! Я, я возьму баронову награду, я сумею добыть эту чудо-козу!» – ликовал охотник. Мстились ему уже в каплях крови той рубины, а в блеске снежном – россыпи золотые. На что молодому охотнику с черной бородою, человеку с берега Рэв, нужны были те рубины да золото, никому он не сказывал – может, просто жаден был, а может, хотел в жены звать знатную деву. А может – думал заплатить колдуну, чтоб тот сладил для него сложную работу, или на лекарства старому родителю потратил бы, аль на выкуп побратима из долга… никто не знал. Никому до того дела не было, в том числе и Мод, что теперь пряла, тянула нитку вместе со старой Ингердой. А уж козочке о золотых рожках – и подавно! Ни дела, ни печали.

Все чаще падали рябиновые ягодки кровавых капель в снег, все быстрее спешил охотник. Нагонял – козочка была близко. Только вот поздно понял – не в косулю он попал. Поздно увидел – смеется злое болото и лунные тени пляшут в глазах у той косули. Она нарочно подпустила к себе удальца – чтоб видел тот, что игры играются и истории сказываются здесь такие, как ей, деволикой, угодно. Держала в зубах косуля-госпожа белую куропатку. Из шейки птичьей торчала охотничья стрела с бурым пером – та, что выпустил сам охотник. И именно птичья кровь пятнала снег. Выронила косуля-дева птицу, разжав белые зубы, и рассмеялась – так, как не смеется никто из живущих. Так плачет болотная птица, так выдра потешается над уснувшим рыбаком2, так кличет беду ветер, гуляя в трещине ствола древесного. И, рассмеявшись, бросилась козочка вперед, копытами метя в грудь человека, оцепеневшего пред нею. Ударила, повалила, пронеслась – светлый козий живот мелькнул над лицом упавшего в снег человека. Больно скрипнуло за грудиной – верно, поломала ребра, окаянная… Второй раз наскакивать не стала – растоптала уроненный лук с колчаном и унеслась, взвихрив буран снежной пыли. И куропатку битую с собой унесла. Даже рассказ подтвердить нечем – кроме ломаных ребер да узких синюшных следов на груди – но то охотник увидит позже, сейчас – ух! – ноги унести он только мечтает. Кружат вдали за сугробами волчьи голоса – и не хочет чернобородый охотник видеть тех, кому они принадлежат! И пока потускневшие солнечные крыши не замаячат впереди – только о том и будет думать – прочь, прочь от этой козы и этого леса! Страшный хохот звучит в ушах – чем страшный, и не сказать даже. А жутко – жутче волчьей голодной песни за спиною. У, жутко!

Убежала коза, куропатку забрала. Куропатку ту снесла к домику Ингреды, в порог трижды била копытом. И выходила Мод на крыльцо, и затирала мазью из черной ивовой коры рану на птичьей шее, выдрав и скомкав в кулаке стрелу, как травинку. И вспархивала птица, и летела прочь – белая в белесом небе зимнем, незаметная, на землю падет, так и вовсе не различишь, покуда не коснешься.

У, жутко – а жутче всего, что потом, напившись вина горячего с сушеными травами и повинившись, как дело было, уйдет охотник спать к слугам бароновым – и в ту ночь же обнимет его страшная лихорадка. Такая, что чем ни поили его, что при лихоманке-трясовице помогает, а все без толку. Три дня солнечных и три ночи черных метался в жару и бреду. И хрипел, выл, как зверь, и выплевывал слова охотник, задыхаясь, точно давят ему на грудь или терзают горло. Отхаркивал такие слова: передает, говорил, косуля златорогая, весточку барону. Я, говорила она, дева Лалейн, госпожа раэн Тавтейр, и не властно время, не властны люди, сталь и серебро, золото и камень, и медь с водою текучей, и дерево с огнем горючим, не властно даже самое светило надо мною – покуда не возьму я крови из сердца барона Готрида Хромого. Так и передай, всем, кто услышать сможет.

Как трижды слова сии произнес, по разу в каждую ночь, так разом отпустила и лихоманка, и трясовица… только ребра отбитые болели. Забылся тяжким сном, еще три ночи проспал. Проснулся здоров, только глаза дикие. Молча собрался и ушел – никому ничего не сказав. Не видел, как – белая в светлом – мелькает куропатка в небе над следом его. Но да недолго провожала она его – ушел чужой человек, и птица улетела.

Летела-летела – на крыльцо избушки приземлилась. Вышла к ней снова Мод – рыжий пламень незаплетенных волос по плечам и внимательные, недобрые темные глаза, да тонкие руки, веснушки на пальцах. Смотрит – была куропатка, а вот уже и стоит напротив нее точно такая же Мод. Такие же глаза и волосы, и руки – веснушки на пальцах, тонкие косточки… в чаше ладоней – белая куропатка комком пуха. Шагнула одна к другой, слились они в одну девушку, одну-единственную племянницу ведьмы. Не было никакой второй Мод, то ее хитрое, крепкое слово вместе с птицей летало, а теперь к ней вернулось. Куропатку ту – хладную уже тушку – тем вечером сварит Мод в бульоне с кореньями да ягодами. А охотник… что охотник. Домой он вернулся. Только вот на коз больше охотиться зарекся.

Так-то, слышишь, бывает. Слово может стать сильней того, кто из плоти и крови. И что же то слово, вложенное перезвоном недоброго смеха, исторгнутое с больным жаром из груди и вползшее в уши людские, праздные? Как оно жило себе поживало?

Распрекрасно, отвечу, поживало – ползало себе юркой веретеницей, грелось у огня неприметной мышью или хитрой кошкою, пробиралось в дома хорьком, почуявшим кур. Порхало, летело – быстрей голубей, носящих письма! Секли это слово, рубили и жгли, как упрямое дерево и чернотальный кустарник, как сорную траву – запрещали, забыть пытались. А оно знай себе новые колосья, новые зерна пускало. И ползло, бежало, лилось, летело дальше. И, конечно, прослышал о том барон. Что же он? Того не скажет вам никто – вроде бы храбрился сперва. Потом изменников ждал – ну как явятся люди с косами да заступами, факелами да худыми старыми мечами, и скажут – давай, барон, иди. Напои лиходейку лесную кровью, чтоб жить мы смогли вольно. Не случилось – может, к худу, может, к добру, неведомо.

Годы шли – как-то люд притерпелся. Научились ладить охранки плетеные от козьих набегов – не то что бы помогали они, скорее, козочке прискучила однообразная игра. Да только охотиться знатному люду по-прежнему было опасно.

Текли себе годы, текли, да.

Один оборот, два, десять… из одного не выйдет десять, коли верно не заклясть! У! Верно закляла старуха Ингреда.

Так верно, что за эти десять лет состарился Хромой барон больше, чем мог бы кто подумать – точно десять обернулось в пять раз большим сроком под тусклыми крышами нового замка. Взошел на резное ларандфордское кресло он могучим мужем, пусть охромевшим на одну ногу, пусть с окровавленным дважды неправедно – трижды, четырежды – мечом. А нынче сидел на нем – старик, зимней старостью объят.

И выбивал звонкий цокот копыт раздвоенных искры из утоптанной, каменистой дороги, что втекала в замковые врата. И несся смех – ветер в расщепе древесного ствола, стон камня, прокаленного стужей – над замком. Каждую ночь. Иные люди, сказывают, не слышали – но барон, о, барон прекрасно слышал. И видел мелькание искорок от копытец. И лунный свет, льющийся от легкой фигурки девы-козы.

И стал барон тогда созывать колдунов к себе, раз охотники не помогли – да только первый же, прознав, что за дело, спешно собрался и уехал. Второй начертал охранные руны на воротах замка. Третий сварил снотворного зелья барону… как-то еще прожил лето Готрид Хромой. Затворником, трусом, трясущимся стариком, не могущим без травяного пойла смежить глаз.

Пока не приехал один умник – он долго заставлял Хромого глядеть в воду в серебряной чаше, поил этой водою, пел странные песни на старом языке южных морей. И воспрял Хромой! Не помолодел враз, нет – но страх и бессонница ушли, как не были! И собирался было он уже, как до того, попробовать добыть снова диковинную козу – крепко уповал на амулет, что вырезал ему заезжий кудесник! Злые языки сказывали, что раскопал тот кудесник недогоревшую в погребальной краде косточку старшего отпрыска рода Тавтейр, и на ней рисовал знаки-обереги, вдергивал шнурок и велел Хромому носить против сердца вечно. Но так ли это, не скажет никто – может статься, что и так. Мол, не посмеет бить дева Лалейн туда, где почует родную плоть. Может, был в тех речах толк. Только вот случилось так: однажды грозовою ночью в пору, когда осень ложится золотой патиной на земли и леса, цокот копыт и тихий, нечеловеческий смех услышали все, не только барон-самозванец. А следом великой силы удар сотряс ворота, точно стучал в них каменный великан-багр цельным дубовым стволом. Раз, другой ударил некто в ворота! Проснулись все, кто был в замке. Выскочил барон с мечом в руке – и на бегу оправлял кольчугу, пряча под нее неведомый никому амулет от заезжего колдуна-умельца.

Третий удар – бах! Гром и молния с небес! Треснули ворота – того и гляди, хлынет вражья армия в пролом! Еще удар – щепки от ворот, открыт проход! И – армия хлынула. Звери и птицы, дневные и ночные, великие и малые, олени и козы с волками бок о бок. Разбежались по двору, били и топтали, и крушили все, что пожелают. И будто бы, если надумался кто замереть и не шевелиться, стараться даже не дышать – не трогали таких людей звери. Да только мало у кого хватило духу на то – отбивалась стража, бежали слуги, махал мечом направо и налево сам Хромой барон. И вышел к нему – грудью в грудь сшибиться – полководец той дикой армии. Дева Лалейн госпожа раэн Тавтейр, та, корой в этот час сравнялось ровно восемнадцать оборотов. То есть – сравнялось бы.

Била копытами и бодала рогами – и от касаний ее железо становилось ржавой трухой, тупился меч и осыпалась рыжей пылью кольчуга. И крученый шнурок, продетый в железное колечко амулета, скоро повис пустым – и это железо не выдержало чар девы-козы. И тогда, о, тогда смогла косуля-госпожа добраться до своего врага! Ударила рожками – сверкнуло золото в свете молний, осветивших замковый двор! Пронзила она рожками грудь предателя и убийцы, неправедно севшего на трон ларанда Тавтейр, Готрида Жестокого, ныне называемого Хромым! Багрянцем запятнало золото, брызнула густая живая соль из сердца Готрида, оросила деву-косулю! Да! За чем пришла – то она и взяла!

Замолчала королева Радда, опустила взгляд, занялась новой ниткой – вставила в иглу, узелок затянула, через ткань протянула. И король Грон подошел ближе, сел рядом:

– И что же было дальше?

– А вот тут, о король мой, расходятся речи сказителей. Одни говорят – в тот же миг стала дева Лалейн сама собою – человеком, живой и прекрасной девушкой, взрослой наследницей замка и всего ларанда. Тогда велела дева людям присягать ей, законной хозяйке. Повинились в страхе все, кто был в замке, и присягнули. И кончилась ее власть над зверьем тотчас – как стала она госпожой над людьми. Разбежались звери, попрятались в лесах, и стало в краю Тавтейр спокойно и тихо с той поры, и воссела на братний и отцов дубовый трон юная баронесса. Правила мудро, жила долго, мужа сыскала храброго и сильного, детей родилось у них – что земляники росным летним утром на опушке…

А иные говорят – да, все так, взяла кровь, что желала, и свершила давнюю месть. Но – из одного не выйдет десять, если ведьме не повезет заклясть, а прежнее колдовство Ингерды не было властно сделать из козьего тела человеческое, да и разум не переделать – бегая не зверем, и не человеком, немного сохранишь от себя прежнего, верно? И оттого не обернулась Лалейн никем больше, зато погас злой огонь в ее глазах, и улыбнулась она светло… сказала слово, и повернули звери прочь. А замок тот, белостенный, с крышами, прежде точно солнцем облитыми, рассыпался – будто враз весь раствор скрепляющий песком вытек меж камней. Рухнул, и стал погребением вечным для тех, кто не защитил ее саму, не помог ее брату, не осмелился перечить злому приказу десяток лет назад. Все те, кто кровь и боль принесли юной госпоже, легли замертво – как и старый барон Готрид. А Лалейн осталась косулею. Хранила земли свои, оберегала честный люд, а нечестный и злой – карала… а может, попросту снова жила, как прежде – прихотью да весельем. Вечная, неизменная, живая – да только уже не она, какой была прежде. Дивная колдовская дева-коза, забывшая, что значит быть человеком.

– И какая же концовка верна? – удивляется король. В самом деле удивляется: мелькает в серых глазах огонек любопытства, и мальчишечья улыбка озаряет суровые черты его лица.

– А того, супруг мой возлюбленный, того никто не знает. Сказывали и так, и так – поровну находилось сторонников обеих концовок, – отвечает Радда, глядя мужу в глаза. – В недавнюю годину, пока я жила за морем, в гаэльской стороне, говорят, эту сказку особенно любили. Говорили – наша родина, Краймор, как та дева Лалейн… знаешь, в страшное время людям отчего-то по вкусу больше была первая концовка. Где молодая баронесса, прекрасная, как летний день, садится на древний трон, и правит – мудро, долго. Так-то, мой король!

– Это очень… страшная сказка, моя королева. Знаешь, я думал – страшнее жизни ни одна сказка не может быть.

– Так и есть. Так и есть.

И оба подумают – а славно, что в жизни может быть больше двух финалов.

Давно это было, но не настолько, чтобы те, кто живет сейчас, не помнил этой истории и не мог рассказать другим.

Рассказывают, и по сей день рассказывают – так от чего бы не послушать вновь?

Сказывают, жила некогда семья – очень просто жили, бедно – потому что поселились далеко от прочих, на окраине большого леса, и до другого жилья идти пришлось бы долго, и то, если заблудиться не угораздит. Но, говорят, всего хватало семье – разве что сыновей боги не дали, а только лишь трех дочерей, но родители вроде бы не очень печалились этому. Печально только было то, что замуж дочерей, живя на отшибе, будет сложно выдать. Редко когда гости бывали в их домике, а одних дочерей далеко ходить отец не пускал – боялся, как бы беда какая не приключилась. Кем по крови были они – то до точности неизвестно, но вот говорят знающие люди, что фамилия их начиналась на Мэк – и кажется, верна сия догадка. Но да не о том речь. Жили они себе незнамо сколько в тишине да покое, изо дня в день жизнь была похожа на ту, что днем ранее текла, ну вот ровно как дождевые брызги сходны – может, и отличны чем, да на поверку о землю одинаково бьются. Но когда-то и ровную завесу дождя прорезает вдруг взблеск молнии, бывает что.

Случилось однажды так, что проходил на ту пору близ домика жрец кого-то из Сокрытых, богов земли Гаэль. Кого – сразу не поймешь так, то ли Эдарна, то ли Этивы верный, а то и вовсе Мианы-Матери последователь – ясно только было, что не кого-то из богов-воинов. На ту пору отец семейства дрова рубил. Подошел к нему жрец, воды испросил напиться. Тот работу, значит, отставил, кликнул дочку, та принесла два кувшина – с молоком из погреба, холодным да свежим, и с водою, как и просил мимохожий. Тот поблагодарил, испил все же молока, и видно было, что рад такой предусмотрительности. Пообещал добрым советом отдариться и так молвил:

– Знаю, почтенный, что три дочери у тебя, и все умны и расторопны, как и та добрая девушка, что поднесла молока усталому путнику, и красивы – не меньше, чем умны. Всем девицы хороши, да свататься никто не идет, далеко вы забрались. Но послушай сюда – хочешь коли счастья для дочерей, не смей первому, кто свататься явится, отказать. Откажешь – беда будет, за кого бы дочки твои потом не вышли, все злом обернется. А коли уважишь первого, руки твоей дочери взыскующего – так и вам потом самим оно добром вернется, и двум другим девам счастье принесет много.

Послушал-послушал тот, почесал в голове, спросить чего хотел – глядь, да и нету пред ним говорившего! Ровно растворился!

Ну, мужик не стал долго над тем голову ломать – мало ли чего кудеснику в голову могло взбрести! А вот совет запомнил – с виду не таилось в том совете ничего странного, звучал он разумно… да страшновато все равно было – ну а как знать, кто первым явится?

И как воду глядел же!

Не прошло и седмицы, как постучали в дверь их избушки со словами:

– Открывай, хозяин, слышал я тут, три дочери у тебя на выданье, все никак своей судьбы повстречать не могут!

Голос показался сперва всем домашним приятным да звучным, и поспешил мужик дверь отворить.

Да только никого из людей или элро за нею не оказалось.

Видят – у порога бык-олень стоит. Огромный, рога что бронза черненая, и сам – цвета смоляного вара, черен. И никого больше.

– Это что, никак ты и есть жених али сват? – недоверчиво спросил хозяин дома.

– Я и есть. Я сам себе сват, я же жених и есть, – ответил олень, все тем же звучным красивым голосом. – Я над всем зверьем дальнего леса и существами, по склонам горного хребта в сторону заката уходящего, господин и повелитель буду! Хочу, как подобает королю, в жены взять себе девушку красивую и умную. Прослышал – у тебя три дочери, и уж не первый год никак дождаться не могут свадебного плаща на своих плечах!

Так и обмер на месте бедный отец – ну где ж видано, чтобы зверь лесной на доброй девушке вздумал жениться!

Не вытерпел, в сердцах и сказанул:

– Ты что? Где вообще слыхано, чтоб бегающий на четырех копытах полагал возможным жену себе просить от рода людского или элфрэйского?!

Видно стало, осерчал олений господин, стал острым копытом землю драть, лобастую голову угрожающе склонил, глазами посверкивает… а глаза у него странные были – не золотисто-медовые али ореховые, как у оленя и должны быть, а зеленоватые, прозрачно-светлые, точно вода ручьевая. Ну, хоть не алым блистающие, и то хорошо – при такой черной шкуре только этого бы и не хватало! И так робость берет, как взглянешь: мощь невиданная, сила дикая, неукротимая, так и пышет, ровно жар от костра, да и росту олень в холке – вровень с макушкой самого мужика, а тот малый рослый был да крепкий всегда, годы прошедшие его не слишком-то подточили, уж стати точно не убавили.

– Отказываешься, лесной мужик? – пророкотал грозно олень. – Полагаешь, не ровня я тебе, дровосек-углежог?

– Охотник я, – обиделся хозяин. – Ты, сударь лесной, воля твоя, а оскорблять меня не стоит.

Да точно не слышал его могучий лесной бык:

– Видал ли ты владения мои? Не велики ли они так, что за день не обойти? Чем плохо для девушки из бедной семьи надо всем этим госпожою стать?

– Так-то оно так, да только, сударь, не обессудь, а владения твои – глухие дебри да грозные крутые скалы, где никого, кроме зверья да нечисти всякой, убереги Лорахо, не водится!

– Откупа дам золота мешок, по весу невесты! На ярмарку как выедешь – объявишь, что приданого за двух других дочерей по полмешка золотых монет да украшений, так мигом найдутся женихи!

– Да каково житье-то будет моему родному ребенку в таких местах, куда ты ее забрать хочешь!? Глушь еще больше нашей!

– Так отказываешь? И неужто думаешь, я не смогу жену свою защитить? Да, видать, переоценила твой ум и рассудительность молва! – и загарцевал на месте, точно собираясь с места прянуть прочь, могучий черный зверь.

Пророкотало словно в голове тут у хозяина подворья – «не смей отказывать первому, кто посватается, иначе все злом обернется!»

Олень, правда, не ушел, смотрел пытливо на мнущегося отца девиц на выданье. А сами девицы любопытные к окнам прилипли, как и их мать – слушают, смотрят втихомолку. И жутковато, и интересно же! Ну а как отдаст отец дитя за этого лесного жениха, зверя жуткого – и при том прекрасного, точно картина, великим мастером сотворенная?

Но мужик-то и в самом деле был не дурень, и потому тихо сказал сам себе – «А скажи-ка, много ли ты видел быков лесных, разумных, и вот ровно человеческим голосом говорящих?» А вслух ответил:

– Погоди, лесной государь, подумать сперва надо, с женой обговорить. Дочь замуж отдать – то не горсть орехов умять. Приходи за ответом через три дня, коли настроен в самом деле свататься… да и вот еще ж что – не сказал, к которой сватаешься же!

– К той, которая за меня пойдет, – отрезал причудливый гость, и после чего черным росчерком растаял средь листвы, сорвавшись с места.

Ох и непросто было решить отцу с матерью, как быть! И так, и этак рядили да судили – а по всему страх как не хотелось отпускать родную дочку неведомо куда, да еще и добро бы с человеком или элро, но не с лесным быком же!

И спорили бы муж с женой до хрипоты, если бы Ниив, младшая дочка, не вмешалась внезапно:

– Не спорьте, прошу. Я пойду за черного оленя. Верно, коли речи разумные он ведет и даже приданого сестрам сулит – не станет он меня обижать. Ну а если вдруг такая беда приключится – я за себя постоять сумею, не кручиньтесь! Не дело пренебрегать словами друида, коли он на добро пожелал отдариться! Не хочу я, чтоб оттого, что вам тяжело принять решение, все мы попали под какую недолю лихую! И я готова принять такую судьбу. Это мой выбор.

И сколько бы не причитала мать, мол, куда же ты, доченька, да как же так – а осталась младшая дочь тверда в решении своем.

И когда через три дня прискакал к дому снова черный олень – вышла к нему Ниив в лучшем своем наряде, поклонилась, ровно знатному господину, на золото, что, как и обещал, принес диковинный жених, даже не взглянула, но поблагодарила за доброту к ее семье.

А после олень велел ей садиться к нему на спину – и унес девушку прочь из родного дома.

Неслись они через луга, долы и темные ельники, через дубовые рощи и сосновые леса, минуя расселины скал – только мелькали перед глазами разные диковинные места, и казалось, одним прыжком покрывает черный олень расстояния, которые другому всаднику не одни сутки бы ехать пришлось. И так долго неслись, что девушка забыла примечать дорогу, устала и уснула. А к исходу дня, как золотой шар солнца стал клониться все ниже к земле, приблизились они к добротному каменному дому на краю дубовой рощи.

Хозяин дома показал девушке, где что у него есть, предложил ни в чем не стеснять себя – и, пока солнце окончательно не покинуло неба, куда-то делся, девушка и не заметила, как и когда одна осталась.

Ну, она не стала ждать – искупалась в приготовленной словно кем-то заранее бадье с теплой водой, отведала припасенных яств, да пошла легла на большую-пребольшую кровать, что в самой богато убранной комнате была. Никаких слуг в доме не обнаружилось, но девушка так устала, что думать над тем, кто все это собрал и кто нагрел воды, она едва ли стала бы. Уснула, едва коснулась головой подушки – и только среди ночи показалось ей, что на противоположный край кровати прилег другой человек.

По утру так и оказалось – смята была вторая половина широкой постели.

Ничего не сказала девушка черному оленю, как увидела его снова – и он ничего не пожелал пояснить.

Увидела она и слуг в доме наконец – то были либо причудливые существа, похожие на странных уродливых человечков ростом с семилетнего ребенка, либо разные звери и птицы. На гаэльской речи ни те, ни те не говорили, это умел только их хозяин – зато понимали слуги все, что им говорили. Меж собой общались все эти создания свистом да чириканьем, а с девушкой объяснялись жестами – выразительными и забавными.

Сыграли тут же поутру и свадьбу. Ох и странная свадьба была – прилетел ворон в накидке вроде друидской, что-то прокаркал, побросал под босые ноги девушке зерна и цветов, попрыскал вином из чаши на нее и ее супруга. Тот же, соблюдая древний обычай, накинул ей на плечи, ухватив зубами, вышитый яркий плащ, что до той поры на его спине был – и все собравшиеся домочадцы громким восторженным свистом встретили новую супружескую чету.

Ну и так стали они жить – днем черный олень пропадал где-то, а девушка дома своими делами занималась – ей помогали и развлекали ее и карлы с карлицами, и зверье – в общем, все домашние, кто был.

Год они так прожили – как один день пролетел!

И забот-то у юной жены никаких не было, кроме того, чем сама захочет себя занять, и карлицы оказались товарками веселыми да рукодельными, научилась от них Ниив всякому шитью мудреному нитками шелковыми да жемчугами, кружевами да цветами время свое занимала; делала она все то, о чем дома только и грезить могла, а того, чего не хотела, так с нее никто и не спрашивал.

А как прискучит в доме сидеть – так и карлики-мужчины соберут отрядец в охрану, посадят девушку на огромную заседланную рысь, кликнут соколов ученых – так и прогуляться, куда Ниив пожелает, свезут, и не будет нигде большей ей безопасности и спокойствия, как в такой компании.

И еще год пролетел, и еще – так прожили без малого три земных оборота охотникова дочь Ниив и олень-король здешнего лесного народа. И, хоть житье ее было радостное и привольное, и вовсе не скучное – одно тревожило юную жену: что супруг где-то вечно пропадает, а появляется только ночью, как уснет она. И за все три года так и не видела она, каков он из себя. Что ночью никакой это не олень, а вполне себе человек или элро, девушка сообразила уж – темный волос на гребне, позабытом на подушке, видела, как постель измята, примечала. Ну и как-то, было дело, забывшись в полусне, придвинулась ближе, и, когда прикоснулась – под пальцами ее оказалась гладкая теплая кожа мужского плеча, а никак не звериный шерстистый бок. Долгонько Ниив потом гадала – а отчего супруг ее скрывается от нее?

Все никак духу набраться не могла, чтоб спросить о том – но вот все же отважилась, подловила момент.

– Да, – ответил черный олень. – Тебе не кажется, как думаешь, так все и есть. Но не задавай вопросов более и не проси рассказать – до исхода года. Как кончится этот год – так расскажу я тебе все, что пожелаешь. А сейчас – никому не говори, что узнать успела, не пытайся меня увидеть – и не ищи обхода этим запретам. И тогда, клянусь, все будет прекрасно, так, что и в песне не спеть. Ты веришь мне?

Промолчала, помявшись, девушка.

– Или обманывал я когда тебя?

– Нет, не обманывал.

– Или обижал чем?

– Нет, не обижал.

– Тогда пообещай не лезть в это, ладно ли?

– Ладно… только, супруг мой, пожалуйста, хоть иногда днем не исчезай так сразу.

– Тебе скучно с домашними нашими?

– Нет, не скучно. Просто я хочу видеть тебя – хотя бы немного дольше.

– Мне казалось, тебе неприятна моя компания, и ты страшишься меня, – промолвил олень, опуская голову и заглядывая в лицо девушке.

И то сказать – правда то была, боялась девушка странного своего мужа… но в то же время – очень уж интересен был ей чем-то он, прям мочи нет, как любопытство разбирало!

– Не боюсь, – храбро сказала она, поднимая глаза, а как взглядом с черным оленем встретилась – так и обмерла вся. Поняла то, чего раньше толком и не замечала – что ну совсем не звериные глаза у него. Но, надо сказать, промолчала и все свои мысли в тайне сохранила. Решила – ну раз сказал ждать, то что же, делать нечего. Не походил черный олень на того, кому перечить можно легко и спокойно.

Теперь вот, слушаясь просьбы своей жены, черный олень не на весь день, бывало, пропадал – катал девушку по лесам, рассказывал всякие интересные вещи об этих местах, да и не только об этих – сказы о странах за морями поведал, какие знал, и вообще много всего и всякого, и нескучно им вдвоем было вовсе.

С удивлением поняла девушка, что житье ей такое по нраву – да только вот вдруг взяла ее тоска по родным – по матери да отцу, по сестрам, с которыми толком и не попрощалась, уезжая. И по родной опушке, светлой да приветливой от говорливых берез, и по запаху дома, по маминой стряпне… Пусть и стряпали карлицы на славу, и было все хорошо и вкусно, да только вот с материными ватрушками ничего не сравнится!

Ни на что особо не надеясь, обмолвилась об этом как-то.

На удивление, согласился почти сразу супруг, что домашних забывать не дело, и предложил отвезти ее в гости как-нибудь ненадолго.

Обрадовалась девушка, стала ждать, как выберет олень-супруг время, да скажет в путь готовиться.

Ну, того долго ждать не пришлось – еще до исхода лета позвал он ее в дорогу.

Снова мелькали точно так же целые лиги за один прыжок под острыми, точно бронзовый нож о двух лезвиях, копытами, проносились мимо в дикой кутерьме леса с лугами да распадками меж скал – и снова до исхода суток были они на месте. Ударил копытом олень в дверь, склонил колена, чтоб девушка спуститься легко могла с его широкой спины – да и снова умчал в чащу.

Ох и обрадовались Ниив ее сестры да мать с отцом!

За стол садили, сливок с ягодой подавали, ватрушкой медовой потчевали, за руки брали, обнимали-целовали, наглядеться не могли!

– Экая ты, сестрица, веселая да пригожая сделалась!

– Как, доченька, наряжена справно!

– Какие у тебя, Ни, жемчуга в косе вплетены!

– А руки-то, руки гладкие, точно в молоке умыты!

Отец только примечал все, пока женщины радостно трещали, точно сороки на лесовом тинге своем.

Видел – и в самом деле весела, здорова и красива пуще прежнего младшая дочка, видно, не так уж и сложно житье с оленем вышло.

Ну, расспрашивали, конечно же – как да что, да не скучно ли, да не обижает ли ее муж, да не тоскливо ли ей в его лесном краю?

Как есть все Ниив рассказала – и о карлицах потешных, и о доме каменном, и о ездовой рыси. Только о том, что муж ее никакой не зверь – умолчала, как тот и велел. Помнила наказ, не хотелось ей никакой беды для приютившего ее края и для самого лесного государя.

В ответ ей рассказали, как да что у них дома – сестры ее с той поры уже видали немало сватов – старшей вот все не по нраву приходились, следующим-то отказать никто не запрещал, а средняя уже присмотрелась, сыскался и ей пригожий супруг, к следующей осени, видно, будут свадьбу играть. Житье дома шло гладкое да справное, в охоте отцу везло, на ярмарках цену за шкурки добрую давали, так что, наверное, и в самом деле не на что жаловаться.

Наговорились – да и спать улеглись.

И на следующий день – отец на промысел пошел, а женщины по дому остались.

Ну, тут-то уж расспросов втрое стало больше, как одни они остались!

Ясно же всякому – нету существа любопытнее, чем подружки-сестрицы, когда дело дойдет о житье-бытье замужнем поговорить! Ну и мать тоже – все важно знать, точно ли доченье ее живется легко и привольно, не тяжко ли в чем, каков сам по себе супруг, да не обижает ли ее кровиночку?

– Да что вы, он очень славный и хороший, ни в чем никогда никакой обиды я не видела от него! – смеясь, отмахивалась Ниив.

– Да как же ж жить-то с таким мужем, детонька! Он же и на человека-то не похож! Этакая махина преогромная, дикая, зверь лесной!

И сестры вторят – страх какой огромный, злюще так глазами сверкает еще! А рожищи, а копытищи! Ну а силищи немерено, как и ненароком зашибет если?

Как не отнекивалась Ниив, мол, добрый он и не обидит никогда ни в чем, а заладила мать свое – не похож, мол, на славного мужчину, не человеческого роду и не элфрэйского, какая ж беда жить-то с таким!

Уж как тут обидно стало Ниив, как досадно!

И позабыла наказы всякие, с обиды-то.

Не утерпела, сказала, мол, что только днем он дикий зверь, а ночью вполне себе мужчина как мужчина.

Сперва обрадовалась мать, да и сестры – но тут их пуще прежнего любопытство взяло – ну а каков из себя, ну а что, ну а как, а почему, а так ли, а эдак ли?

Ниив уже и не рада была, что проболталась – сказать-то нечего!

Ну как она пояснит, отчего не видела никогда его лица, и какой он из себя, знать не знает?

Ну что ж, деваться некуда, потихонечку выложила под расспросами девушка все, как есть, да пожаловалась – вот бы правда, посмотреть хоть одним глазком, какой он с лица-то, супруг ее?

Потому что – ну ведь понятно же – и самой ей ужасно любопытно было, и истомилась этой неизвестностью девичье любопытное сердечко сил нету как. А тут еще домашние масла подлили в пламя пытливости ее!

– Глубока темнота, ничего не разглядишь, когда приходит! А пока свечи не потушу, не явится! – пожаловалась девушка.

– А ты спрячь под подушкой огарочек свечи да огниво, дождись, как уснет – ну и потихонечку глянь! Никто ж и не узнает! – посоветовала мать. – Ну а то видано ли дело, не знать, с кем супружеские узы тебя соединили!

И, хоть и совестно девушке было, а все равно решила она – так и сделает. Уж больно разбирало любопытство ее.

И вот – вышел срок гостевания в родительском доме, вернулся за Ниив ее супруг, отнес обратно домой.

И в первую же ночь, как стала ложиться, девушка вспомнила материн совет. Припрятала огниво, да и свечку не забыла, и стала ждать, притворившись спящей.

В положенное время, когда была темна, точно густой звериный мех, ночная тьма, раздался легкий хлопок двери, неспешные шаги, шорох снимаемой одежды, а после – прогнулась под тяжестью опустившегося на нее тела вторая половина кровати.

Очень скоро дыхание лежащего рядом стало глубоким, медленным и ровным – так только глубоко спящие дышат.

Тут-то Ниив быстро села, вытащила припасенную свечку, чиркнула, торопясь, огнивом – сразу получилось поймать искру, хоть и тряслись руки с нетерпения. Затеплился огонек, прикрываемый ладонью, и, замирая, прошла любопытная жена ко второй половине кровати.

Свет озарил спящего, и едва сдержала девушка изумленный вздох – лежал на простынях мужчина столь прекрасный, что слов описать не нашлось бы! По всему видно – принц или король, и великий воин при том.

Никогда не видела Ниив столь благородных черт и столь совершенного тела, и оттого сердце ее забилось так часто, что казалось – вот-вот из груди выпрыгнет, а самой ей безумно захотелось поцеловать его сию же секунду.

– О, как хорош собой мой супруг! – воскликнула она в волнении столь сильном, что руки начали у нее дрожать, и, на беду, так сильно, что сорвалась со свечи капля горячего воска и упала на плечо спящего.

Тот вздрогнул и проснулся.

– Что же ты наделала, Ниив, – горько молвил он, увидев склонившуюся над ним девушку со свечой. – Всего-то ничего подождать оставалось, и был бы я твоим навечно, как и ты – моей, но теперь же…

– Что теперь?

– Теперь нам придется расстаться, и, боюсь, навсегда. На мне и всем моем королевстве лежит страшное проклятье, и сроку ему оставалось – до конца года. Днем я был оленем, а ночью – самим собой, но никто меня не должен был видеть. Но и не жениться мне было нельзя – коли не нашлось бы до конца этого же года девушки, что пошла бы за меня – остался бы я зверем навечно. А теперь твое любопытство погубило все! Злые чары заберут меня далеко на север, где поднимаются горы на границе моей земли и неба, и там сидит в моем прежнем замке страшная черная ведьма, что прокляла меня. Теперь она сделает со мной, что пожелает, а все мое королевство достанется ей. Прощай, Ниив. Больше мы никогда не увидимся!

Только договорил он, как налетел страшной силы ветер, закружил все, и, казалось, начал сам дом рушиться, а ветер подхватывал камни и перебрасывать их, играя.

Зажмурилась несчастная Ниив крепко-крепко, закрыла голову руками и в тот же момент разум ее померк, точно окунули девушку в глубочайший сон какими чарами.

Когда пришла она в себя, то не было уже ни дома, ни знакомой полянки, и оказалось, что лежит она посреди какой-то неприветливой прогалины в глухом ельнике, сумеречно вокруг, так что неясно – то день такой непогожий или же сумерки собираются? Да еще туман наползает седыми клочьями

Огляделась Ниив, да приметила тропку – ровно серая нитка пряжи, меж папоротников затерявшаяся!

Ухватилась за нее – и пошла вперед, не сидеть же среди леса босой да одетой лишь в одну рубашку!

Сколько шла она – незнамо то, но ноги исколола, устала, и чуть не плакала уже с досады, страху и боли, когда впереди затеплился живой яркий огонек, рыжий, как кленовый листок во мхах.

Собрала остатки сил – и устремилась к нему, такому долгожданному. Вот, глядь – вырос огонек, оборотился окошком избушки такой крохотной, что, казалось, выросла та избушка-землянка сама, ровно гриб после дождя, оттого приземиста и неказиста, шляпка кривая, стенки мхом обросли… а все жилье, да не нечисти какой – вон, над входом и «тривершие Лорахо3» прицеплено, странное, из веток да трав с камушками какими-то сплетенное, а все же – оно, натурально.

Не успела Ни в дверь постучать, как та сама раскрылась перед ней, а из глубины домашнего тепла, что пахнуло из налитой светом очага утробы дома, раздался скрипучий, но приветливый голос:

– О, гляди-ка, живая душа на огонек забрела! Заходи, милая, заходи, уж темнеет, да ты, верно, притомилась… издалека ли идешь?

Ниив шагнула внутрь и увидела крохотную сгорбленную старуху с волосами, что паутина, белыми да клочковатыми, и носом таким длинным и острым, что та старуха им в очаге мешала угли, точно кочергой.

– Издалека, наверное, бабушка…

– Чаво, милая, потерялась, штоль?

– Да, – вздохнула Ни, – потерялась, совсем потерялась!

Старуха была ласкова и приветлива с девушкой, накормила, напоила, одежды выдала из своих запасов, крепкой и ноской, зеленое с голубым, как дома Ни привыкла носить.

А в ответ девушка поведала все, что с нею приключилось.

– Охохохохо! Ну и в историю ты попала, милая! – заохала старуха. – Как же угораздило тебя… муж твой – это ж в самом деле король всей здешней земли, от окраины моего леса и до ледяных гор на севере! И теперь изведет его черная злая ведьма!

– Так что же мне делать? Неужели никак помочь нельзя?

– Помочь-то? Помочь, милая, всегда можно, да только хватит ли у тебя духу на то? Это не прогулка за ромашками будет, совсем!

– Готова, бабушка! На все готова! Я все испортила – мне и поправлять!

– На все? Да знаешь ли ты, на что обрекаешь себя, прежде чем словами такими бросаться?

– Я люблю его! И я хочу вернуть своего мужа! Я не только свою судьбу на клочки разломала, так тем более не могу отступиться. Как бы так снова склеить то, что разбито?

– Склеить, милая, никак. Судьба – это тебе не миска и не горшок! Судьба – она как полотно из нитей разных – где яркая, нарядная, пестрая, где простая серая, а где черная, как боль… Склеить – никак. А вот новую нитку выпрясть и ею разрыв зашить – то можно. Но, повторю я, то будет так сложно и так тяжело, что никто, кроме тебя самой, не сможет у тебя этого испросить.

– Я согласна, только скажи, знаешь ли, как мне быть?

– Ну слушай, храбрая. На свою голову спросила – теперь слушай! – и старуха, сплеснув крыльями старой, серой, что перья зимней совы, шали, подскочила на месте. Метнулась по стене ее тень, огромная и изломанная – да не напугалась Ниив ни капли. Не осталось места для страха в девичьем сердце уже, верно.

– Слушай! – крикнула старуха, и голос ее возвысился, став гулким и грозным, точно порыв ветра в вершинах древних елей. – Муж твой – под властью черной ведьмы Ангарвы, и прикован теперь он к скале, на самом высоком пике из гор, что далеко на севере! Обращенный в черного оленя, день и ночь он силится сбросить зачарованную цепь с себя и умчаться прочь – но стерегут его злые собаки ведьмы Ангарвы! Только тот смог бы помочь, кто знал бы, как одолеть колдовских собак и снять зачарованную цепь, но ничем той цепи не разбить, кроме как разрыв-травой синецветной. Траву эту тоже добыть наука мудреная – долго идти за нею, за небывалою. Синяя та трава вся, целиком – выросла она там, где неба кусок на землю упал, оттого и цвета – небесного. Поет трава и днем и ночью, выплетает заклинания, что могут одолеть замки и препоны любые, что меняют пути и прядут новые нити в ткани судеб, разрывая прежнее, спутанное да неказистое. Срезать траву эту можно лишь золотым лезвием, на которое чары накладывали три дня и три ночи, чтоб победить природную мягкость золота и заставить светоносный металл стать крепче, чем слезы скал4! Ибо трава эта, Синецветной прозываемая, грозовой травой и разрыв-травой, поет и днем и ночью и крушит любые запоры, любые путы разбивает, меняет пути и крошит железо, как сухую листву в горсти!

Ничем ее не взять, кроме этого клинка!

Старуха металась, как залетевшая в дом сова, перед огнем очага, размахивая руками и сверкая глазами – и голос ее то взмывал вверх, как коршун под облака, то падал до шипящего ужом в траве шепота.

– Тяжело будет найти траву, непросто запомнить, какое заклинание поет Синецветная – без него, хоть весь луг выкоси, не отомкнет и скотной калитки эта трава, и еще тяжелее – сыскать дорогу к той самой вершине, где в злом полоне томится олень-король. Укрывать станет ведьма пути, путать тропы – но упрямое сердце да отыщет дорогу и не убоится тяжкой дороги наверх, по скалам, где только горные козы вольготно скачут.

Сумеет и злых псов победить – золотой клинок, коим траву добывать потребно, и против зверя справен, коли не робеть… клинок этот – второй ключ к свободе, и без него, как и без разрыв-травы, делать там нечего будет. Не думай, что довольно будет просто травяным пучком помахать потом да разрывные слова сказать – цепь-то падет, да только вот…

Старуха выцепила из печи уголек, покатала в ладони, остужая – и принялась размашисто чертить прямо на стене, приговаривая:

– Собаки Ангарвы не просто стерегут оленя. Кидаются они на заколдованного без устали, клацают страшными зубищами, рвут в клочья блестящую черную шкуру каждый день – а за ночь заживают нанесенные ими раны, и все начинается заново. И чем больше мучают его псы, тем меньше остается в черном олене от короля, тем больше он забывает, кто он есть, и рано или поздно станет он просто зверем, и тогда загрызут его собаки совсем.

Вторя словам, бегут по серой стене линии рисунка – оскаленные песьи морды, вставший на дыбы олень, стремительная мощь в едином рывке. Старуха поворотилась к замершей девушке и сверкнула круглыми желтыми глазищами, точно молния в них отразилась:

– Не узнает он спасителя своего, за еще одного врага примет – и кинется, насмерть стараясь сразить. Острые копыта, что бронзовый клинок, еще острее рога, а боли и отчаяния – выше горного пика! Тебе придется сразиться с ним. И победить – иначе не одолеть злых чар. Свой золотой клинок вгонишь прямо в сердце оленя, вот сюда, – старухин кривой палец ткнулся в рисунок, под поднятое копыто нарисованного зверя. – Ибо чары ведьмины клеткой вокруг него сомкнулись. Клинок, что режет даже разрыв-траву, клинок, заклятый три дня и три ночи, сможет их одолеть. Рухнут чары, и, если ты в самом деле его крепко любишь, муж твой встанет, жив, цел и невредим, и свободен от любого колдовства.

– Но если он умрет? Ведь олень – это ж он сам и есть!

– Если умрет – значит, недостаточно ты его любила, – отрезала старуха мрачно. – Ну так что, возьмешься за это страшное и непростое дело?

– Где взять золотой клинок можно, о котором говорила ты, почтенная?

Старуха каркающее рассмеялась:

– Отчаянная! А есть у меня он, есть! От Ангарвы и прятала, и все молила сокрытых, чтоб не стал никогда потребен он, но что уж делать… сама в пряже напутала, сама и разбирай теперь! Клинок этот я тебе дам, и тропку отсюда покажу поутру – но помни, что второй раз ошибиться или отступить права у тебя нету! Повернешь назад, отступишься, замешкаешь – не видать тебе мужа твоего! А королевство его все Ангарве достанется. Иль не поняла еще – все те карлики да карлицы, да звери разумные – то все люди под чарами ее злобными.

– Поняла бабушка, поняла… да только даже если бы за ним одним идти надо было хоть за самое северное море – так пошла бы.

– Ну-ну… отчаянное сердечко. Авось и сможешь – но силы, сколько у тебя есть, все понадобятся. И еще немножко сверху. А теперь спи давай, завтра коли в путь.

И со словами этими загасила старуха свечной огарок и заслонила очаг с дотлевшими уже угольями.

А поутру в самом деле выволокла из чулана старуха какой-то сверток, долго его распаковывала, а потом вручила Ниив клинок – чистое золото, но тверже слез скальных, острее любого другого клинка, что когда-либо из-под рук гаэльского кузнеца мог выйти!

Вывела на тропку, дала с собой узелок со скудным припасом в путь – и махнула рукой, иди, мол. Ниив и пошла – не оглядываясь, как старуха и велела.

То таяла тропинка средь зарослей, то снова становилась широка, и петляла, ровно убежать из-под ног норовила – а вцепилась в нее юная путница, ни за что не потерять чтоб, так крепко, что как та ни вилась, не смогла вывернуться.

Долго шла Ниив, так долго, что счет дням потеряла да начисто плакать разучилась. А про то, что ноги болят, так и вовсе вспоминать забыла, скорее, удивилась бы, если б те перестали ныть, как пудовыми чушками чугунными обвешанные. Лес миновала, поле перешла, по холмам петляла, еще один лес и еще луг раздольный, семь речек позади и три озера – ан не встретила нигде ни самой травы, ни того, кто бы слышал о ней, синецветной разрыв-траве, что поет и днем и ночью и крушит любые запоры, любые путы разбивает, что меняет пути и крошит железо, как сухую листву в горсти.

Бродила так она, пока не выцвели от дождей да солнца ее одежды, пока не стали рассыпаться в прах башмаки, да почти не позабыла гаэльскую речь живую, а больше разуметь стала, о чем звери да птицы переговариваются.

Наконец, улыбнулись ей боги из-за завесы туманов – выбрела Ни на поляну – точно кусок неба на нее упал! Синевой несказанной все залито, колышется та синева, точно вода под ветром, серебристые волны скользят – да не озеро то, а заросли грозовой-синецветной травы. И поет трава голосом неописуемым, на неведомом языке – от земли и до самого неба тянется напев.

Не веря себе, села девушка у края поляны, стала небоцветные травяные волны гладить, да вслушиваться в напев. А коль скоро смогла она его разобрать да повторить – тут и замолчала трава вся разом. Не мешкая, срезала Ниив пучок травы золотым клинком, завернула в платок, спрятала добытое за пазуху. Конечно, поклонилась низко поляне, да откупилась даром за срезанное – старуха, провожая, на крепко наказала: не брать без отдарка ничего. Приняли дар – снова потянулась еле слышная песня. Теперь иная уже совсем, но да Ниив слушать не стала, чтоб в памяти он не забил тот, прежний.

Приняли дар – и славно. Подвес с диковинным камнем отдала – тот, что с ее недолгой, но такой радостной жизни с заколдованным супругом ей остался. Жалко было – хоть плачь, да давно уже плакать Ниив не могла, высох колодец скорби до дна, только злое упрямство в нем теперь плескалось, все полнее и жгучее с каждым днем.

Не успела девушка далеко отойти от поляны, как грянул из лесной чащи собачий лай да рог охотничий громко возвестил – не одна она тут ходит. Глядь – и высыпают из-за могучих древесных стволов охотники на статных конях да серые длинноногие псы. Всадники все одеты красиво, снаряжение при всех богато отделано, а тот, что в рог трубил – так и вовсе князем глядит. Кудри лихие цвета медного жара, глаза что синь морская, улыбка веселая на устах играет. Глядит смешливо на Ниив и спрашивает:

– Кто ты будешь, девица, что в охотничьи угодья мои забрела?

– Ниив меня зовут, дочь своих родителей, что остались за тремя озерами и семью реками, а может, и дальше того. А что угодья твои – знать того не знала, да и кто ты будешь, сударь, не ведаю я того!

Расхохотался тот:

– Князь я, здесь недалеко – моя усадьба-гнездо. Негоже столь милой девице по лесу бродить одной! Давай проводим тебя, красивая!

Дальше повел он ладные речи, что рад-де внезапной такой встрече, что красива она и пригожа, и очень уж хочет он, князь, в гости ее хоть на вечерок к себе залучить, ведь раз так издалека. То, верно, устала и притомилась, и не годится ей на голой траве ночевать, верно, лучше будет на пуховой перине в его славном доме, где тепло и много всякого добра.

Как ни пыталась девушка отвертеться – а видит, не выходит. Плотнее подъехали всадники, а сам рыжекудрый князь сажает ее на коня, да держит крепко, и, сколь бы ласково да обходительно не говорил он – а чует Ниив, что отпустить он ее и не подумает. От красавца-охотника пахнет вином и дымом, и видно, девицу он вовсе не на один вечер в гости зовет. То-то таким хвастливым кочетом разливается, сколько у него всего есть, и какой удачный лов был, и как он без промаха копьем своим всегда дичь сражает!

Да только Ни виду не подает, слушает, кивает, иногда удивляется – ровно настолько, чтоб еще больше принялся князь хвастать да болтать.

Сама-то Ниив все подумывала, как бы вызнать что, что ей уйти потом поможет – да только к тому времени, как показалась княжья усадьба, успел рыжекудрый удалец влюбиться в девушку. Ну, или ему показалось, что влюбился – со хмельных глаз он громко возвещал, что нашел себе в лесу желанную подругу, и что никуда не пустит свою добычу, покуда не ответит она ему взаимною лаской и не согласится быть его женой.

Настойчив рыжий лорд был да упрям, как только рыжие бывают упрямы – и не слушал возражений. Ниив быстро поняла – говорить тут бесполезно, думать надо. А самое что недоброе – отнял князь у девушки золотой клинок, подивившись красоте и необычности его, заявил, мол, приданым будет.

Велел со своим копьем в отдельной каморке при оружейной схоронить – копье у него и самого было колдовское, не от удали небывалой рыжий князь на охоте неудач не знал, а от того, что копье тоже чаровное, зверя само разит без промаха, лишь направь да не струсь. Ну, трусом-то он и не был, хотя и зазнайкой да гулякой всяк его признавал.

Опечалилась да разозлилась Ниив, что ее не спросившись, да еще при живом-то супруге, снова замуж пророчат, а то и, страх сказать, вовсе даже не замуж, а так, удаль молодецкую потешить!

Но да виду снова не подала – толку-то!

Вот провели ее в комнату, вот усадили на богатое ложе, выдали одежды всякой, купальный чан с водою теплой, травами благоухающей, водрузили, яств лакомых принесли – а дверь снаружи подперли да юного воина с копьецом поставили – сторожить.

Хозяин сам с товарищами да домашними пировать по поводу удачного лова направились, а Ниив ждать да думать осталась.

Сперва, не будь глупой, девушка и искупалась, и поела, и чистую-новую рубашку натянула – а вот дорогие наряды не тронула. Думала, думала – ну и надумала. Дождалась глубокой ночи, когда уснул ее незадачливый сторож, взяла разрыв-траву, помахала крест-накрест на засов, прошептала нужные слова – и тут же засов рассыпался в прах. Прокралась она к оружейной – клинок свой золотой вызволять. И там запоры легко и просто все отомкнула синяя трава. Вот и клинок золотой, вот и копье зачарованное… и еще всякого снаряжения разного. Ниив, не будь простушкой, быстренько переоделась в мужское охотничье платье, волосы собрала в узел по-воински, шпильку-шип вплела так же, как юноши делают, сама в плащ закуталась, чтоб фигуры толком не было видать, погуще складки на плече собрала, серебряной фибулой закрепила. Клинок золотой к поясу, копье в руку – глядь, и не отличить от воина-дружинного, по первому году от совершеннолетия которые! Уже не таясь, прошла по коридорам – запасов в сумку дорожную покидала, свои старые вещи хотела забрать тоже, чтоб на первой же стоянке их в костре сжечь.

Парень-соглядатай так и не проснулся, к слову – зато, уже собираясь уходить, услыхала Ниив тихий плач в темном самом углу. Девичий плач при том. Услышала и рыдающая шаги, вскинулась:

– Кто это тут? Хинви, ты это, что ли? Чего эту перепелку бессмысленную не сторожишь?

– Я, – низким голосом, подражая мужчине, отозвалась Ниив. – Чего это я сторожить ее должен, когда все вино пьют да кабанятину печеную уплетают? А ты чего тут сидишь?

– Да чего! Поймал себе какую-то пичужку, скотина рыжая! Жанюсь, мол, на ней! Клинок золотой в приданое возьму! Люблю, говорит! Поганец подлый…! Что я столько лет жить без него, лешего неверного, не могу, ему наплевать! Баб всех с округи уже перелапал, а на меня хоть бы взглянул! Пойду вот, прирежу эту его девку лесную, и пусть хоть казнит на утро – сил никаких нету уже! И ведь, Хинви, ну скажи, скажи, чем она-то лучше? Посмотреть – так один в один с лица как я!

Вышла тут из угла говорящая – Ниив смотрит – и в самом деле, как сестра, на нее похожа девушка!

– Не плачь, – говорит Ниив. – Не соперница она тебе, не хочет за князя идти, плачется, отпустить просит…

– Ну так и отпусти! Хинви, родной, выпусти ее! Хочешь, я скажу, что это я сделала?

– Слушай, у меня идея получше – вот тебе ее тряпки. Князь наш пьян был, как девчонку-то подобрал, а с лица вы и в самом деле похожи. Скажи, что ты – это она и есть. Да еще скажи… в общем, что карлики на усадьбу набегали, поворовать – и что…

– Погоди, ты ж не Хинви! Ты та девка и есть же…!

Ниив теряться не стала, подскочила, девчонке рот зажала и говорит на ухо:

– Да, да, только не вопи, прошу тебя. Мне своего мужа выручать надо, а не у других девушек неверных возлюбленных отбивать. Не нужен мне твой рыжий князь, но если хочешь за него – так прикинься мною, вот мое старое платье, можешь и имя мое себе взять, ни к чему оно мне теперь – звали меня Ниив, да давно уже никто не зовет, и если не выйдет сделать, что задумала я – так и некому будет! Садись себе в мои покои, жди своего рыжего князя, а про карликов скажешь – оружейную обнесли, да Хинви-сторожа по голове стукнули… Парень-то в самом деле головой о порог стукнулся, потому как вина перебрал, сопит вон в сторонке. Ну так как?

Девушка горячо закивала, соглашаясь – и так они с Ниив и сделали. Заперла та ее снаружи – не на замок, так, подперла дверь копьецом горе-стража, а сама прочь от усадьбы двинулась.

Сердце говорило – недолго уж идти остается, и от того точно сил прибавилось.

Так шла Ниив еще сколько-то, и все встречные принимали ее за юношу – а она и не спешила разубеждать.

Так оно как-то спокойнее было.

И еще сколько-то дней да ночей осталось за плечами, постарел юный месяц на небе, нагулял полные бока, точно бык на выпасе, ночи стали росны и холодны, и только тогда увидела Ниив тот самый горный кряж и пики каменные, царапающие небо. Увидела и ту самую гору – скалистый зуб, вспарывающий облака.

Сжалось все в груди – хоть кричи! Но собралась она с силами, дошла до подножья – и там осталась ночь пережидать. Всю ночь сидела она у огня, молилась Сокрытым – Миане, Лорахо, Этиве, Охотнику. Не знала даже, кому пуще нужно – страшное, большое ее ждало что-то, а страшней всего не самой сгинуть было – а не суметь сделать, зачем пришла. И оттого раз за разом шептала – помоги, матерь Миана, огради, Лорахо-Защитник! Этива, не попусти оступиться! Охотник, пусть не дрогнет рука, не собьется лезвие, не вспыхнет страха в груди, не сделается от слез моих неверным удар!

А на утро – на утро, как рассвело, пошла искать тропинку, что выведет ее к высокому пику.

А об ту пору сидела Ангарва в замке, да смотрела в блюдо с водой, и хохотала, как безумная:

– Юнец! Сопляк! Чего задумал! Не выйдет же – знамо дело, чары только девица снять может! Была у хитрого пленника жена – да вот же она, сидит на свадебной подушке, под новым плащом, рука об руку уже с другим – эвон каков, рыжие вихры да улыбка от уха до уха! Быстро она его забыла!

Хохочет и приплясывает черная ведьма Ангарва – всего ничего ей осталось подождать, вот как луна дополна уже нальется да снова умрет, так совсем ничего в черном олене от прежнего короля не останется! Погаснет разум вовсе, и тогда одолеют его ангарвины колдовские псы, растерзают на клочки, а сама Ангарва себе из оленьей головы похлебку сварит, из кости дудку смастерит, рога на рукоятку ножа пустит!

И не станет здешнего короля, и вся земля ее будет, а народ его ей служить станет!

Вот веселится ведьма – а глядь, у порога покоев крапивник выплясывает, щебечет:

– Слушай, слушай! Молодой охотник с копьем в руке тропу отыскал – идет он к самой высокой горе, где прикован черный олень!

– А ну кыш! Крута тропа, часты в горах обвалы, а мужчине ни во век не снять заклятья!

Убрался крапивник прочь.

Дальше веселится ведьма, предвкушая власть над обширными землями.

А на подоконнике, погляди-ка, серая облезлая ворона топчется:

– Каррррр! Слушай, ведьма! Молодой охотник в красивом нарядном плаще, опоясанный дивным клинком и с верным копьем в руке идет по тропе – не пугают его обвалы, не страшат ветра! Как пламя изнутри горит в нем!

– И ты брысь, сплетница! Не слышала, что ли – не может никакой живущий, буде он мужского пола, одолеть моих заклятий, что связали короля! Будет псам моим побольше поживы! Псов моих только чаровным оружием взять можно, а он что – какой-то охотник, тьфу!

Занялась Ангарва делом – скоро, скоро надо будет резец по кости в дело пускать! Заточить надобно, кровью живой отполировать…

Тут уж под ногами вертится, шипит:

– Вшшш-еееедьма! Торопишшшьсссся ты, торопишшьсссся! Вот ужччч-шшше поднялся по крутой тропе охотник в крепких сапогах со злыми желез-ссными подковами, и оружие при нем так и ссветится чарами колдовс-сссскими!

– Да сколько можно! – Ангарва топнула каблуком, норовя убить Ужа, да тот только меж плит скользнул прочь.

Уж не так радостно и весело ведьме сделалось, собственные слуги когда все поперек норовят сказать, да все равно – не сможет сопляк-юнец победить ее чар! Нету в мире золотого клинка, и не отыскал бы мальчишка-охотник синей травы нипочем!

А меж тем Ниив поднялась по крутой тропе – тяжек подъем был, били злые ветры ее об скалы, осыпи коварные поджидали, а только все вытерпела, все миновала она.

Видит – в самом деле, как носатая бабка в землянке говорила – прикован к скале могучий черный олень, тяжкая цепь синей стали захлестывает крутую шею и оплетает рога, а у ног ярятся злые косматые псы, жуткие пасти скалят, клыки их под розовой пеной – длиннее пальца, острее ножа!

– Эй вы, твари полночные, ведьмино порождение!

В крутые загривки тварей ударило по увесистому камню. Звонок голос юного охотника – так звонок, что ветер понес его эхом дробить о скалы.

Бросились псы на дерзкого юного элро, что стоял перед ними – да только Ниив-охотник не стала мешкать, изготовила княжье чаровное копье, уперев меж камней покрепче, и, как псы кинулись на нее, так все один за другим на то копье и насадились – так, что древко не выдержало веса туш их и треснуло. Но дело было уже сделано – погас алый огонек в глазах злобных тварей.

Вот вытащен из-за пазухи приберегаемый до той поры пучок волшебной травы, и сказаны нужные слова – падает, рассыпаясь в прах, цепь из синей злой стали!

Все, как старуха-сова говорила – не узнал!

Не слышит голоса, не узнает с лица – зажигается злая искра в светлых глазах, острое копыто роет землю, взвивается на дыбы черный олень, норовя обрушить удар на юркого охотника, что стоит перед ним. А у того в руке – золотой, сверкающий, точно солнечный луч, клинок.

«Будет у тебя времени чуть, хватит только на один удар – и уж вложи в него всю свою силу» – говорила старуха с совиной тенью. Как кривой старухин коготь ткнул в прочерченный углем рисунок, помнит Ниив до последней капельки. И, извернувшись, подныривает под занесенное бронзовое копыто, и, выставив клинок, рывком навстречу черной груди бросает себя всем весом. Никакой бы воин не вложил в удар коротким сияющим лезвием столько силы, с какой сам же лесной бык налетел на острый клинок. Вошло яркое золото по самую рукоять прямо в сердце, оплетенное сеткой злых чар. И умерли чары – вместе с тем, на кого наложены были.

Едва-едва успела Ниив отскочить – с полным невыносимой боли криком упал могучий черный олень, точно срубленное дерево, смертной пеленой подернулись светлые зеленовато-голубые глаза, алым кружевом выступила легкая пена на оленьих ноздрях.

Дернулся слабо черный бок, исчерченный шрамами – и затих могучий зверь. И пала густая тишина – лишь далекие вздохи ветра средь камней.

Подбежала ближе девушка, бросилась перед лесным быком на колени, смотрит, сама себе не веря – ну же! Что же ничего не происходит? Выдернула клинок из раны – ничего!

Вспомнила разговор полночный со старухой в землянке – и жутко ей стало так, как не было никогда до этого! Если умрет, – сказала та, – значит, недостаточно крепко ты его любила!

А что, похолодев, подумала Ниив, если обманула старая сова, и заодно она с той, что приковала его тут? А что, если не очнется мой король, и в самом деле я сама, вот сию же секунду его своими руками и убила?

Закричала девушка яростно, горько и страшно, упала на бездыханное тело, и заплакала – так горько, как не плакала вообще никогда в жизни! Покатились горячие слезы по черной шерсти, смывая кровь, и, едва только первые капли их попали в глубокую рану, так начала та затягиваться так быстро, что заметить и то было бы сложно, да Ниив и не смотрела. И не заметила, как вздрогнуло звериное тело и поплыло под ее руками, точно воск, переплавляясь в новую форму. Не заметила – до того горько плакала, да сквозь рыдания причитала:

– О мой король, мой любимый, единственный! О муж мой! Ты не услышишь уже о том, как дорог ты мне был! Не узнаешь, что свет без тебя мне не мил с этой поры!

– Ну отчего же, – в ухо девушке шепнуло знакомым голосом, а руки освободившегося от колдовства крепко обняли ее. – Может, если расскажешь, так и услышу!

Поднимает девушка голову – и видит: жив ее король! Столь же неотразимо прекрасен, как и помнила она, и на благородном лице играет ясная улыбка, ровно солнечный луч, жаркая да яркая!

Ахнула тут Ниив громко, закружилась у нее голова от неожиданной радости, обняла она в ответ своего супруга крепко-крепко – и в ту же секунду пропали все прочие злые колдовские происки Ангарвы, стали все заколдованные жители королевства из карликов да зверей снова теми, кем были – людьми да элро. На месте мрачных лесов – города да замки появились, на месте глухих троп – широкие дороги, а вместо гнилых болот – добрые поселения да хутора поднялись.

Уж как принялась метаться злая Ангарва в замке, увидав все это да поняв, что обманули ее! Хотела было она схватить свой посох да лететь прикончить дерзкую девицу – но вот беда, забыла ведьма, что, когда короля в оленя превращала, столько влила в те чары своей колдовской мощи, да столько лет потом их постоянно в силе оберегала, что ни капли колдовства в ней не осталось, чтоб на том посохе лететь. Так шагнула она с башни – да и расшиблась о камни у подножия ее, а там уж добрые люди собрали останки да бросили в костер, чтоб и духу поганого ведьминого на земле не осталось.

А Ниив стала королевой рядом с мужем своим, королем горным, и сыновей да дочерей от них пошло немало, прекрасных ликом и славных деяниями своими. Родители Ниив получили после свою собственную усадьбу, а вторая сестра Ниив замуж за племянника короля вышла, и жили они долго и счастливо все.

А может, и по сей день где живут, на мир смотрят да забывать, что храбрость, верность и большая любовь что угодно одолеет, не велят.

А что тот рыжий князек с влюбленной в него девицею, спросите? А ничего – клятву принес королю, за него воевал, если надобно было, ну а в остальном жил, как прежде – и дальше себе да охотился на своей же земле, а что девицу ему подменили, так ни он, ни его дружки не сообразили, верно Ниив сказала – пьян был излишне. Впрочем, никому бы жаловаться и в голову не пришло – жену он любил, ну а уж как она его!

Вот как оно бывает – иногда за счастьем девяносто раз по девяносто лиг отмахать потребно, а иногда вот оно, под носом – только глаза разуй.

На то и истории такие в сердцах людских да элфэйских оседают накрепко – чтоб тот, кто поумней, слушал да смекал себе, на чем мир-то стоит.

Ллиэ перебирает вещи, растерянно посматривая на каждое новое извлеченное из сундука.

«Если хочешь, можешь собрать вещи, поговорить с домашними, с подругами».

Да, именно так.

Она сразу обрадовалась этому предложению, но сейчас… перебирая все то, что ей раньше так нравилось – бусы, подвесы, платья – она понимала, что ничего из этого она не возьмет.

Льняное зеленое платье? Почти самое новое, если не считать еще невышитого из «приданого». Его она просто наденет, оно у нее самое любимое. Или лучше это, светло-васильковое? Оно даже новее, к тому же такой красивый цвет, но… Нет, его ей подарил сын хуторского головы, нет. Остальные наряды – а к чему ей эти простенькие деревенские платья, если…?

«Ни к чему» – легко как-то вдруг думает она. И украшения – тоже ни к чему! Вот эти зелененькие бусы, искристые, яркие, с золотистыми взблесками в стеклянных шариках – подарить Тирке! На память! Янтарные, из мелких неровных кусочков, что привез откуда-то давно отец – младшей сестренке пусть остаются! Подвесы… подвесы тоже сестренке, и платья, и недособранное приданное, все ей. Еще вот эти красные бусы и медные тонкие браслеты – их подружкам раздать, на память.

А себе она возьмет только старое истертое колечко – медное тоже, с бледным синеватым камушком, очень-очень старое… его подарила маленькой Ллиэ бабушка, сказала, как сейчас девушка помнила: «Мне оно тоже от бабушки досталось, теперь – тебе вот. Вырастешь большая и красивая! И мужа найдешь себе сильного, красивого, честного»

Девушка чуть улыбается, вспомнив бабушкино напутствие.

Вот эту бусину еще – большую, крупную, одна на нитке – отец подарил, когда Ллиэ только-только дюжина зим сравнялась. Стекло, конечно – но какое! Зеленые и алые искорки в фиолетовом прозрачном! На память об отце, его же года четыре назад медведь по зиме… Тихонько вздохнула. Хорошо хоть ма не стала заламывать руки «что отец бы сказал!»

Мать, против чаяния, только головой покачала, увидев Ллиэ поутру:

– Неужто ты думаешь, дочка, что деревенская девочка может стать женой лорда! Разве что только наложницей… Ох, дочка, храни тебя Миана!

Ллиэ упрямо поджала губы. А пусть! Пусть и так! Все равно – как иначе она может поступить? Взять и остаться, стать примерной женой рыжему Рою, смотреть каждый день на его курносую веснушчатую физиономию и… да, да, верно старая карга, ведьма горная, сказала – хотеть удавиться в чулане? Ну уж нет. Не ведьмина слова она боится, а того, что и без этого слова жизнь ее не подарит ей ничего другого – разумеется, если она, Ллиэ, останется. Примерная дочь и послушная жена. У которой, конечно же, будет обязательно обустроен в доме глубокий и темный чулан для всякой всячины. Нет. Ни за что.

Ллиэ еще раз перебрала все вытащенное из сундука. А, вот то, что ей и правда пригодится!

Нижняя сорочка, льняная. Тонкая-тонкая, белая-белая. Потому что лето такое жаркое, а купаться в реке без запасной неудобно. Что ж, пригодится точно, за без малого три дня пути будут и речки, и озера! Она встряхнула ее, свернула так, что стало возможно увязать в маленький платок. Как дурочка, с узелком – фе! Подумав, нашла старую поясную сумку – отцовскую. Положила туда свернутую сорочку, вместе с памятными безделушками. Да еще вышитую ленту для волос – эту ей дарила верная подружка Тири, совсем недавно.

Все. Больше ей ничего не нужно.

Выглянула в окно – вот бы снова, как вчера, вылезти в окошко и только ее и видели! Но тогда мать обидится. А она-то ничего плохого Ллиэ никогда не хотела.

У крыльца сидел Кинн, играл с младшими братьями Ллиэ «в ножички». То есть – учил мелких по-разному хитрому бросать маленький охотничий нож. Каждый раз так, что прежде, чем воткнуться в доску, ножик-рыбка умудрялся извернуться по-всякому. Любимая забава всех мальчишек и даже пареньков постарше – кто ловчее всех подбросит? Пока Ллиэ маленькая была, она тоже с мальчишками часто играла. Теперь-то уж и зазорно вроде как…

Ллиэ одну, конечно же, даже домой никто не пустил. К тому же Кинн принес кошелек с откупом, который Айра МэкТай долго не хотела брать. Но детям было не до хитростей отношений взрослых. Кинн был для мальчишек чуть ли не божеством, и смотрели они на него чуть ли не как на Солнечноликого. Облепили «горного» так, что и не пробиться.

Но он, казалось, заранее слышал, как Ллиэ идет к выходу их дома – поднялся навстречу сразу же, протянул руку, помогая переступить порог. Даже сумку забрал, сам понес.

– Ну, все? В путь?

– Да, наверное… к Тири только зайти еще, – кивнула она.

Внезапно на Ллиэ налетела самая младшая сестренка – и пяти зим егозе нету пока. Вцепилась в подол, но не заревела, против чаяния, а хитро-хитро посмотрела снизу вверх:

– Ллиэ, а в гости будешь приезжать?

– Может быть, – улыбнулась Ллиэ. – Тебе же все мои платья останутся да бусы, не грусти!

С восторженным взвизгом малышка убежала в дом.

Детям все просто да весело – сестрица радовалась за нее, будто в сбывшуюся сказку ту позвали… Хотя тут вот мелкая, пожалуй, ничуть не преувеличила. Почти так и есть. Ллиэ это и сама понимала.

Кинн усмехнулся, потрепал одного из все еще топчущихся рядом братьев МэкТай по макушке, протянул тому рукоятью вперед свой охотничий нож, которым они только что играли:

– Держи, расти сильным мужчиной!

Пискнув что-то восторженное, паренек радостно вцепился в подарок. Братья гурьбой сгрудились вокруг счастливчика, потеряв ко взрослым всякий интерес.

– Мам! Все будет хорошо! – Ллиэ махнула рукой на прощание, зная, что мать стоит у окна, хоть ее и не видно.

Развернулась, легко зашагала вниз по тропинке. Ей было светло на душе, светло, просто, невесомо как-то. Чужие тревоги осыпались с нее, как росная влага с бархатистых листьев шалфея под легким ветром – не проникая в душу ни на секунду.

Заспанная Тири, кажется, все же ждала подругу – выскочила на крыльцо, обняла порывисто, зашептана на ухо «Какая же ты молодец, молодец! Какая счастливица! Никого не слушай, Ллиэ, я за тебя очень, очень рада!»

Ллиэ тут же поняла – вчера в деревне только и разговоров было, что о ее «покраже» из родительского дома. Тири с затаенной грустью взяла подарки, пообещала поделить между всеми подружками – их у Ллиэ было не так много, а ближе Тирки так и вообще никого. Обняла еще раз, пожелала «светлой дороги» – и девушки разошлись.

Ллиэ не слышала, как та выдохнула в ей след: «Эх, а страа-ашно… я бы испугалась!»

Тири и не хотела, чтоб подруга это слышала, зачем своими опасениями тревожить-то! А еще она хотела пообещать поговорить с Роем, но промолчала – поняла, что Ллиэ не до бывшего жениха сейчас, ох, не до него!

«А все-таки поговорить надо. Как бы не вычудил чего».

Но Ллиэ возможные причуды Роя правда не станут тревожить ни в каком виде.

Ллиэ, впрочем, хотела сказать Тири про каргу, ее тихие слова и то, как страшно менять судьбу, точно монету, отдавая ее в сухие древние пальцы некой неведомой силы – но не смогла. Снова промолчала. Все будут считать здесь, что девушку тогда, пару годовых оборотов, заколдовали, черной порчею путь занавесили – злая ворожея или завистник, а может, завистница. И мол, вот теперь светлый князь, потомок богов гаэльской земли, своим касанием сумел снять с малышки Ллиэ эту волшбу. Пусть, пусть считают. Не так и важно – а уж самому князю она скажет правду.

«Горные» уже собрались – Тэнни крепил последние скатки шатров к седлам.

Уаллэ уже был в седле:

– Ну что, готова?

– Да, – Ллиэ кивнула.

Кинн отдал пожитки девушки другу, и Уаллэ удивленно улыбнулся их компактности. «Хотя тут она права – зачем ей тащить с собой старые тряпки!»

Прицепил с боку от седла, наклонился, подавая ей руку.

Девушка на секунду замялась – а потом решительно наступила носками ботинок на задники своей обуви, разуваясь. Сперва правой, потом левой – и, лишь слегка опершись на протянутую ладонь, вспорхнула в седло.

Уаллэ удивился еще сильнее, но ничего не сказал – только одобрительно кивнул, одной рукой взял поводья, другой – прижал девушку к себе.

Звонко щелкнули поводья.

– Ххэй!

Отряд выдвинулся.

Ллиэ слышала, как воины ее лорда обмениваются удивленно-одобрительными, если не сказать – восхищенными тихими возгласами.

«А раньше еще, давно – хотя у Старших и по сей день кое-где так – невеста, которую сосватали куда-то далеко, садясь на коня, скидывала обувь и не ступала на землю больше, кроме как во дворе дома своего будущего мужа – словно уходя из старой жизни в новую» – Ллиэ помнила даже голос старой Эбби, когда та рассказывала про это.

Если уж взялась менять себе дорогу – так до конца.

Тянутся вокруг холмы, перелески… Серые камни прорывают то тут, то там зеленую плоть луговин и холмов. Дорога петляет – то вверх, то вниз, то вокруг каменных «языков».

Солнце поднимается выше, разговоры идут все больше о всяких пустяках. Так же, как тропа – то затухнет, то снова начнется.

В небе парят орлы – трое, крупные – страсть просто. Красиво.

В этот раз пауза в беседе тянется дольше. Ллиэ склоняет голову чуть на бок, следя за птицами.

Уаллэ слегка толкает ее в макушку подбородком, потом внезапно спрашивает:

– Ты что, не веришь мне, что я и правда женюсь на тебе?

От неожиданности девушка смеется, скрывая смущение, отрицательно мотает головой.

Она боится думать об этом, на самом деле. Тут лорд Ардэйх удивительно точно угадал.

– Я не собираюсь делить тебя с кем-то, и одного неполного дня твоей любви мне было мало, – ей чудятся в его голосе то ли ворчливые, то ли смешливые интонации.

– Что ты во мне нашел такого? – Ллиэ не разворачивается, чтобы он не видел, как она зажмуривается от страха перед собственной дерзостью.

– Я уже говорил – ты храбрая, смелая, своенравная и при том очень честная. Как раз то, что надо, чтобы стать матерью наследников рода, – легкое пожатие плечами, голос пронизан теплотой столь явственной, что девушке от этого становится даже жарче, чем от щедрых солнечных лучей.

– Я же врала всем! Дурачила всех больше года, прикидываясь умалишенной! – теперь она тоже смеется, но уже скорее от облегчения, наконец поворачивается, чтобы видеть его лицо.

– Будем считать, что мне достаточно того, что ты была честной со мной. Ну и с самой собой. А это тоже немало, – смутить его на самом деле непросто. Слегка приподнятая бровь, да неуловимое подрагивание уголков губ выдают искреннее веселье.

– Все равно – самое большое, что мне светит, это быть твоей наложницей… это, если что, мне так мать сказала, – Ллиэ сама не знает, зачем она об этом упомянула. Мать, она уверена, не хотела ей чего недоброго – но как же скребет в душе от этих слов!

– Это вы там у себя в деревне за кого меня принимаете? Мать моих детей будет моей законной женой, и точка! Ллиэ, я люблю тебя, и перестань молоть всякую ерунду, – он чуть хмурится, потом переводит тему, выспрашивая, что же там за история такая вышла с грозовой травой.

Ллиэ вздыхает, вспоминая, как сейчас, ту странную осень, перевернувшую ей жизнь.

Она все помнит, до мельчайших подробностей. И оставленные в сорочьем гнезде серьги, подаренные Роем на помолвку – простые серебряные колечки с серебряной же зерненной бусиной. И тропинку во мху, и туман за деревьями, и свой то ли сон, то ли явь, и то, как было страшно, чудовищно страшно – и она со всхлипом резала себе ладонь, отрекаясь от старой судьбы…

Ллиэ, собираясь с силами, медленно произносит:

– Начать стоит тогда со старухи-гадалки – она сказала мне, что если я не сменю свою судьбу, то удавиться от тоски в чулане через две дюжины лет будет для меня за счастье. И я проревела три вечера, когда поняла, что это правда. И потому пошла искать… Ну что ты смеешься, я ни на секунду не сомневалась, что она и правда существует! Тогда я впервые заблудилась в лесу – шла так долго, пока не потеряла направление… упала на мох, уснула, и приснилась мне она – эта самая трава. Она пела, как натянутая струна под пальцами. Синяя трава с синими цветами, целый луг. И кто-то шептал мне на ухо, как можно заставить старую судьбу уйти от себя. Ну, вот как раз этот шепот рассказал мне, что можно прикинуться ненормальной. Когда я проснулась, то рядом со мной рос кустик точно такой же травы, что и во сне. По всем легендам – мне надо было ее сорвать. Но она пела, как живая, и мне стало жаль. Я тогда сказала – «разрыв-трава, разорви мою старую судьбу, не хочу ею жить, забери старую дорогу – и покажи новую» – и в уплату полила землю у корней этой травы своей кровью. Просто порезала себе ладонь ножом, что носила на поясе, и все. Не знаю я, приснилось оно мне все вообще или нет, но вот, смотри, полоска на руке до сих пор еще видна…

– Ллиэ, ты самая храбрая женщина из всех, кого я знал – я повторяюсь, я знаю… но именно поэтому я тебя никому не отдам.

– Вот еще! Я сама никуда от тебя не пойду… мой лорд.

Показывает тонкую белесую полоску шрама на ладони – он ловит ее за руку, целует.

«Я не смогу уже жить по-прежнему, нет. Это точно».

Она со вздохом утыкается макушкой в его плечо, чуть откинувшись назад – так, конечно, долго не просидишь, едва ли не полулежа, обоим не очень удобно, но невыносимо сильно хочется прижаться плотнее, хоть и жарко. Рассказывала – слова точно сами лились, точно им уже тесно было в ее груди. А ведь еще вчера она со страхом думала – если, а точнее, когда – он спросит, как, как все это рассказать?

А дошло до рассказа – даже радостно как-то, легко. Точно ходила весь день в неудобных тяжелых кольцах да браслетах, в новой, неразношенной обуви да излишне плотно зашнурованном платье – а потом потихоньку снимаешь, и так свободно сразу! Так привычно и естественно!

«Никуда от тебя не уйду. Ни за что»

Ехали чуть ли не весь день, на привал остановившись только к вечеру, когда солнце начало красить расплавленной медью верхушки холмов. Ллиэ верхом ездить умела и любила, так что ей было не слишком утомительно – да она бы и не призналась. А мужчины-элро, казалось, и вовсе усталости не чувствовали.

С седла Уаллэ снял ее сам, не дав коснуться земли. Усадил на валежину, строго велев сидеть и никуда не дергаться.

Он-то абсолютно точно знал, что значили оставленная его невестой у тропы обувь. Ей на самом деле сейчас запрещено ступать на землю, и ходить, как все.

Остальные знали тоже – не успел Уаллэ подумать, как увидел – Кинн тащит полные пригоршни колючих цветов волчеца.

Они вобьют в землю вокруг стоянки короткие колышки, к каждому – привяжут по цветку. Это место будет считаться вне обычного мира, внутри этого круга Ллиэ можно будет забыть на время о запрете касаться земли.

– За вешки – ни-ни, понятно? – шутливо-грозно подытоживает Кинн, закрепляя последний цветок, и продолжает – Экая ты отчаянная все-таки! И откуда только знаешь про «босую невесту» -то?

– Эбби. Она рассказала, – тихо поясняет Ллиэ.

– Все-то ваша Эбби знает, – смеется Кинн.

– Она очень старая, – Ллиэ пожимает плечами. – Вы же все сами видели.

Элро переглядываются, неопределенно хмыкают. Ну да, для людей – старая… далеко за сотню уж поди. А для элро это и не срок вовсе.

Очень скоро все готово – натянуты шатры, горит огонь, путники делят припасы. Вроде бы – чего обыденнее придумать? А Ллиэ почему-то отмечает, что все каким-то кажется незнакомым, все внове будто бы. Странно, тревожно и радостно от этого.

Как в детстве бывало – если посмотришь на мир сквозь дырочку в зеленом листе, крылышко стрекозы или тонкую льдинку по весне. Раз – и все будто преображается…

Незаметно опускается ночь.

Небо усыпано звездами – не сосчитать.

Сверчки в траве, малиновый жар прогоревших угольев…

– Идем, уже поздно…

Белый полог шатра, душистый травяной дух – набивку из тюфяков, конечно же, перед дорогой вытряхнули, но ткань все равно пахнет свежим летним покосным лугом.

Сильные руки обнимают крепко-крепко. Горячее дыхание, горячая гладкая кожа под ладонями, а под ней – перекатываются жесткие сухие мышцы. Чуткие пальцы ее различают тонкие шрамы – на плече, на боку, и еще – чуть выше запястья. Их и при ярком свете не очень-то видно, но на ощупь – да, она знает, есть. Зато сложного узора «вихрей Лорахо»5в темноте не разобрать, а жалко – красиво ведь.

Настоящее. Живое, реальное – рядом. Протяни руку, проверь. И поверь уже наконец.

На самом дне поистине бездонного счастья – горечь. Страх, что все развеется, как тот сон о поющей траве. «Моя, моя» – шепот обжигает, растворяя эту горечь.

Темнота – как черная меховая накидка, к которой притаились сонные чары и долгожданная прохлада ночи. Укутывает с головой. Завтра рассветное солнце поднимет всех в путь рано – пока не наберет снова воздух горячего летнего жара.

Несколько дней дороги – как один.

Купаться в озере, куда тебя несут на руках, действительно почти никогда не касаться земли, если не считать долгих ночных стоянок… да и то, куда там так уж ходить? От костра до шатра?

Зыбкая нереальность всего происходящего от этого становилась только сильнее. Только и оставалось – слушать, точнее – чувствовать всем телом за спиной сильный, мерный стук сердца, надежную твердость руки, обнимающей под грудью, и верить в то, подделать настоящие ощущения сну никакому не под силу.

Все настоящее? Да.

– Даже не надейся, что я тебе привиделся, – смеется, шутливо кусает за ухо, когда Ллиэ наконец уступает расспросам, отчего она такая задумчивая и притихшая сегодня.

– Я поверю, что не сплю, когда коснусь ногами травы на замковом дворе, – отвечает она.

– Уже близко. Завтра утром будем дома, – мечтательно жмурится на секунду, улыбается беззаботно и радостно.

Очень хочется верить, что действительно будет все так легко и просто, как он говорит.

А сам Уаллэ вдруг с пронзительной ясностью понимает – она же боится! Боится безумно, сжимаясь, как птичка, в оперенный дрожащий комок – а все равно отвечает на шутки, смеется, храбро смотрит широко распахнутыми глазами вперед, на дорогу, высматривая горную гряду, за которой и будет точно вросший в монолит скалы замок Ардэйх.

«Ну мне-то ты веришь?» – хочет спросить он, но не спросит. Потому что знает – она ответит «да», а сама продолжит бояться. Поэтому он только крепче прижмет ее к себе. Ему самому иногда кажется, что он провалился в какую-то старую легенду. Теперь только один выход – сделать эту легенду правдой.

– «Вот и вывела тропинка, видишь – замок впереди…!» – пропела негромко Ллиэ строчку из баллады, когда, проследив за жестом Уаллэ, рассмотрела цель их пути.

Он кивнул – да, правильно, почти приехали.

Замок – светло-серый, весь тянущийся вверх, похожий на кристалл кварца, пробивший темно-серую плоть скалы. Это так издалека кажется. А ближе подъедешь – видно, что не из голого камня вырастает замок, нет. Зелено вокруг замковой стены, и за нею, верно, есть и сад, и цветы, и беседки среди душистых кустов и дерев, да и сама скала далеко не сразу начинается от стен замка. Узкий васильковый вымпел трепещет на башне, теряясь в синеве неба – но зоркие глаза элро его отлично видят. Как и расхаживающую за зубцами стены верткую фигуру Мэльен. Сестра лорда Ардэйха всегда точно знает, кто из домашних когда вернется – магические искусства она почитает не великой тайной, а полезным умением, и использует их преимущества во всю.

– А нас ждут, – озвучивает для всех вертящуюся в голове Уаллэ мысль Кинн. – Мэльен снова встречать вышла!

– Будто когда-то было иначе, – с теплотой отзывается лорд.

Ллиэ задумчиво прикусывает губу. Хочется спросить – кто это, о ком речь? Но она настороженно помалкивает.

– Мэльен – это моя старшая сестра, – поясняет Уаллэ. – Совершенно замечательная сестра!

– Самая строгая женщина, которую я видел, – смеется Кинн. – Характером совсем не в мать, хотя лицом вылитая она!

– В мать характером у нас только старший, – отмахивается Уаллэ. – Но это не повод пугать Мэльен кого бы то ни было, как не повод и то, что она тебе столько раз уши надирала!

Воины смеются, как мальчишки – видать, воспоминания детства и в самом деле презабавные всплыли.

«Он угадал. Я уже ее боюсь» – грустно думает Ллиэ.

Какой может быть леди из клана «горных»?

Строгая, холодная, неизмеримо прекрасная – как снежное покрывало самой высокой макушки горного пика.

Такая же недосягаемо величественная.

Грозная.

И в сотни, сотни раз красивее любой из смертных!

Это любая женщина из элро – такая. А старшая из детей главы клана?

Ой-ей-ей…

Она в самом деле вышла навстречу.

Походка – что стремительный полет соколицы.

Лицо – точно белейший, нежнейший лепесток лилии, кисти рук – точеный мрамор, глаза – лунное серебро, локоны как зимняя ночь. Платье на ней цвета моря, тонкая вышивка да кружева – но с такой ослепительной красотой и неизмеримым достоинством любая тряпка будет смотреться королевским нарядом, а на тончайшую пену кружев и глядеть не тянет. Уж скорее глаз прикипит к блеску аквамаринов в серьгах, что бросают на белейшую кожу изящной шеи искристые блики!

Окинула быстрым взглядом, острым, как стрела, хрупкую девицу, что привез ее брат.

Взгляд задержался на босых ступнях – узких и нежных, к ходьбе босиком непривычных, да к тому же для босявки удивительно чистых.

Потом – на растерянном личике. Румянец на скулах, глаза… испуганные, но ясные. Из-под испуга пробивается желание держаться изо всех сил храбро и достойно.

Леди Мэльен чуть улыбается уголком губ: «красивая девочка. Маленькая только».

Уаллэ ставит девушку на землю, кладет руки ей на плечи и говорит:

– Мэльен, это моя невеста. Ллиэ.

Тонкие черные брови леди Мэльен удивленно вскидываются:

– О, вот, значит, почему она босиком?

Дожидается уверенного кивка брата, смотрит снова на девушку:

– Светлого дня, маленькая. Устала с дороги?

– Светлого дня, добрая леди. Нет, вовсе не устала, что вы!

Шепчет едва слышно, но голосок не дрожит, твердый, уверенный. Ну, почти не дрожит.

– Ладно-ладно, можешь не стараться, знаю, что день в седле это не кошка чихнула! – одновременно строгое и нежное лицо Мэльен озаряется скупой улыбкой.

Леди зовет слуг, откуда-то выпархивает стайка девиц, Мэльен наскоро говорит что-то самой высокой из служанок, и они, окружив Ллиэ, начинают приветливо щебетать, затем влекут куда-то за собой.

– Иди, родная, отдыхай, я скоро, – в ответ на ее растерянный взгляд Уаллэ только чуть сжимает ладонь Ллиэ, кивает, мол, иди, не бойся.

Девицы-служанки ведут Ллиэ в одну строну, все остальные двигаются в прямо противоположную.

А, ну разумеется, у жилых покоев далеко не один вход же – догадывается Ллиэ.

Коридоры, лестницы, просторные комнаты… Девушки-служанки оказались милыми и разговорчивыми. По пути испросили, нагреть ли воды для купания, да какого цвета платье подобрать, да не проголодалась ли она, и еще уйму всего. Фамилии только не спросили, да откуда «юная госпожа» родом будет.

Среди учтивых служанок с каким-то замиранием опознала Ллиэ не только человеческих девушек, но и двоих из элро. Впрочем, держались девушки все одинаково. Да и меж собой разницы никакой не делали, насколько Ллиэ понять успела.

«По всему – личная прислуга леди Мэльен», – решила она.

Спросила. Да, сказали девицы, так и есть. Одна оказалась швеей, огненно-рыжая элро с ярко-голубыми глазами, вторая – ее помощницей, а трое остальных были просто горничными.

Откуда-то рыжая принесла платье – очень светлое, легкое, многослойное, как утренняя дымка над горами – бирюзовое, белое, бледно-золотое, голубоватое перетекает одно в другое. Красотища!

Ллиэ расправляет наряд, не сдерживая восхищенной улыбки.

– Юная госпожа, оно вам, верно, будет велико – примерьте, а я отмечу, где да как подшить, через пару часов будет все готово!

Рыжая швея мягко, но настойчиво поворачивает девушку к себе спиной, помогает распустить шнуровки ее простенького верхнего блио.

Ллиэ радуется несказанно своей новой тонкой рубашке из белого льна, взятой в дорогу.

Девушка примеряет предложенное и догадывается, что, верно, это платье шилось на саму Мэльен – леди Ардэйх высокая и статная, потому платье Ллиэ оказалось длинно, в плечах широковато, рукава длинны, вот только что разве что в талии и подошло.

Ловко вертят из стороны в сторону девушку руки веселой швейки, закалывая булавками лишнее да делая отметки по ткани цветными нитками – где присобрать для пущего изящества, где отпустить.

Есть Ллиэ не хотелось, вода для купания только была поставлена греться, платье швеи унесли переделывать, а вещей у нее не было – и внезапно у нее образовалось лишнее время, которое она не знала, куда деть.

– Здесь чудесный сад, вы можете прогуляться там, пока мы все приготовим, – беззаботно пискнула черненькая мелкая девушка, чем-то неуловимо похожая на Тири, только куда как более смешливая.

Так, собственно, Ллиэ и сделала – спустилась в сад, пока служанки хлопотали над платьем, подшивая излишне длинный подол, убирая лишние кружева и подгоняя по фигуре прочие детали. Просто так ей сидеть одной было скучно, да и вообще хотелось просто подумать.

Как-то все казалось странно до невозможности, еще более странно, чем вся история ее отъезда из дома.

Так все хорошо да гладко складывается! Такие приветливые девушки-служанки! Так спокойно встретила ее сестра Уаллэ – эта женщина, встречи с которой девушка так в тайне боялась! Поневоле Ллиэ опасалась подвоха, и все происходящее казалось совершенно нереальным.

«Вот проснешься на холме, спустишься в деревню – а там уж вторая сотня лет пронеслась! И нет, и не было никогда ни этого замка, ни строгой красивой его хозяйки, ни приветливых веселых служаночек, ни поездки на чудесном коне… ни возлюбленного, единственного во всем мире, которого ни с кем и сравнить нельзя…! Сказочница, песнопевица… Удавиться в чужом чулане и останется!» – неожиданно горько и безжалостно думает Ллиэ, бродя по тропинкам, отсыпанным мелкими круглыми камешками. Думать о таком страшном исходе не хочется, а все равно лезет в голову настойчиво.

«Не дури», – говорит она себе строго. – «Так, чтоб все в миг развеялось, и правда только в старых сказках бывает. А вот что потихоньку быль окажется чем-то вроде материных предостережений – то может случится… Вдруг служанки сейчас сидят сплетничают о том, откуда я взялась? А госпожа Мэльен только при большом количестве народу не напустилась с придирками? Ох, как узнать бы, где мне правду сказали – а где из последних сил только терпят!»

Но потихоньку недобрые мысли, скачущие в голове, начали утихать. Особенно стоило ей вспомнить взгляд Уаллэ, уверенность в его голосе и надежные, крепкие руки… нет, он ей точно не врал. Значит, и самой Ллиэ ни к чему думать о дурном. Если он сказал правду – то выйдет по его, тут уж девушка не сомневалась.

Дальше гулялось куда как спокойнее и приятнее.

Сад ее очаровал, особенно самая заросшая его часть, где не было парадных беседок – огромными, с ладонь, цветами алого шиповника, мелкими, похожими на розочки, белого – и раскидистой вишней. Увешанная темными, сочными ягодами невиданного размера, она так и манила девушку, приветливо кивая тонкими ветками, тревожимыми ветром.

Рассудив, что ничего такого в том не будет, если она соберет для себя горсточку-другую, Ллиэ подошла к кусту.

Вишня оказалось не только очень крупной, но еще и сладкой – несравнимо с той, что росла дома!

Пока она наслаждалась лакомством, кто-то еще оказался в этой части сада – хотя что такого странного, она не уходила далеко от жилого крыла ведь!

– Эту вишню обирать только господам дозволяется, или для них. Слугам нельзя, приравнивают к воровству, – некто оказался вихрастым парнем чуть постарше сватавшегося к Ллиэ сына хозяина хутора, темноволосым, в простой немаркой одежде коричневых тонов – кто-то из работников, наверное. – Ты что, новенькая?

Простое округлое лицо парня, несколько полноватое даже, светится любопытством.

«Только что ушами не шевелит, любознательный какой», – думает Ллиэ. – «Вот привязался!»

– Мхм… угу, – неопределенно отзывается девушка, про себя думая – ни слова приветствия, сразу вот так – вишню, видите ли, только господам… Ну и что с того? Ей, она подозревала, притащут самое большое блюдо любой ягоды, стоит только намекнуть, что она чего-то хочет… что, конечно, приятно – но больно уж непривычно! Нет уж, лучше самой – с куста тем более всегда вкуснее!

Разговаривать с незнакомым парнем ей показалось скучным – но не прогонять же?

– Ага, так сразу и понял! А ты красивая!

– Я знаю.

Не соизволивший представиться парень с сомнением смотрит на ягоды в ладони девушки, потом выдает:

– Слушай, я, конечно, все понимаю, что уже сорванное не приставишь обратно к ветке, но ты бы хоть спрятала!

– Зачем? – Ллиэ удивляется.

– Ну ты… Ладно, красавица, давай так – я никому не скажу про это, а ты сегодня вечером тогда на гуляния со мной пройдешь, идет?

– Не думаю, что это хорошая идея, – хихикнув, отзывается Ллиэ.

– Ишь ты, какая гордая! Ну не жмись, чего ты! Новенькие должны быть скромные и покладистые, разве не знаешь? А ты кто? Швейка или пряха? Для прачки или кухарки больно уж тоненькие у тебя руки! – он самоуверенно подходит ближе, берет ее за запястье руки, держащей последние три вишневых ягодки. – Я тебя все равно не стану выдавать, ладно. Поделилась бы хоть тогда, маленькая воровочка!

– Пусти. И вообще, иди-ка ты, куда шел, парень-без-прозвания!

– С перцем девчонка! Как тебя зовут, горлинка моя сизокрылая? Меня вот – Донни! Донни из Бо. Знаешь, я бы с тобой и не только погулял!

И парень нахально подмигивает, состроив такую похабную гримасу, что девушку захлестывает возмущением.

Донни же, приняв молчание за робость, нагло приобнимает ее за талию. Когда Ллиэ поднимет на него взгляд, он тут же остро расхочет как бы невзначай опустить руку пониже, как собирался.

– Руки. Убери сейчас же, – она говорит очень тихо, но интонации в голосе – самые недружелюбные.

Донни громко рассмеялся – смех у него был неприятный и какой-то сальный, такой же, как взгляд тускло-серых глаз, ощупывавший девичью фигурку минуту назад.

– А то что?

Вместо ответа Ллиэ роняет последнюю ягодку и со всего маху влепляет пощечину хохочущему наглецу.

– Ах ты злобная кошка лесная! Зачем по роже-то? – он отшатывается, налетает спиной на что-то, а точнее кого-то, получает весомый тычок в спину и шлепается в траву.

Сверху тяжко падает кузнечной наковальней, настывшей на лютом зимнем ветру:

– Извинись.

Над сидящим на траве незадачливым дамским угодником стоит сама леди Мэльен Ардэйх. Как всегда, грозная, величественная – и очень, очень разгневанная.

– Сию же секунду, прах придорожный.

– Прости, добрая госпожа! – парень, не поднимаясь выше, чем на колени, валится перед подметающим песок дорожки расшитым подолом, пеной кружев и каскадом складок тонкой ткани цвета моря.

– Перед ней, дубина. Извиняйся перед госпожой Ллиэ, будущей леди этих земель, – узкий носок туфли толкает его в плечо.

Служка истово повторяет свои слова, уже перед растерявшейся девушкой, даже не поднимая головы, не глядя выше, чем на полосу простого тускло-зеленого льна с ладонь шириной, слегка обтертого и запыленного – край подола платья девушки.

Его совершенно искренне колотит от страха. Он бормочет что-то вроде «пощадите, прошу, добрая леди». Кажется, он разом понял, к кому посмел приставать.

– Юная госпожа слишком добра, чтобы наказывать тебя – поэтому я сделаю это сама, – Мэльен складывает руки под грудью. – Слушай внимательно, и не перебивай.

Парень истово кивает, боясь поднять взгляд. С колен он встать тоже не рискнул, просто сел на землю и втянул голову в плечи.

– У тебя есть три варианта. Первый – ты сию же секунду собираешь свои пожитки и выметаешься, забыв про оплату твоей работы с начала лета. Второй – ты станешь ныть и донимать меня или юную госпожу Ллиэ попытками разжалобить – и портить тем самым настроение. После этого о том, что тут происходило, станет в точности известно всем троим лордам Ардэйх.

Третье – ты попробуешь трепыхнуться еще каким-то образом, замыслить какую-то пакость или снова полезешь в спор. И тогда я тебя на месте сожгу, это понятно?

Мэльен улыбается – так, что мороз по коже продирает от этой улыбки.

– Понятно, – глухо бормочет проштрафившийся.

– И что ты выберешь?

– Я пойду собирать вещи.

– Мудрое решение, не то, что поступки перед этим. А я-то думала девочки-швеи преувеличивали, что ты проходу никому не даешь, сиволапая душонка… Чтобы до заката убрался, – Мэльен кивает.

Донни живо убирается, так быстро перебирая едва не подгибающимися ногами, точно ему отвесили хорошего пинка напоследок.

– Испугалась, маленькая? – ледяное выражение на лице Мэльен смягчается, теплая улыбка расцветает на тонких, изумительно красивых губах.

– Нет, – Ллиэ слегка качнула головой и тоже чуть улыбнулась. – Противно только.

– А ты молодец. Уже держишься как леди, а не деревенская девчонка. Как этот идиот сразу не понял-то, что плохие шутки с теми, кто так отвечает и так держит себя?

– А вы его правда могли сжечь, леди Ардэйх?

– Пожалуй да, – Мэльен пожимает плечом. – Правда, я никогда не увлекалась магией такого сорта – но от большой злости у меня наверняка все отлично получится! Хватит об этом ничтожестве – пусть молит Лорахо за то, что никто из мужчин его не застал за этой выходкой! И вообще, лаанхе6, не зови меня леди или госпожой, и хватит этих церемоний, можешь называть по имени или – просто Старшей. Меня так оба брата зовут, мне это прозвание привычно и удобно. Идем, поди девочки все приготовили!

И женщина, взяв Ллиэ за руку, повела ее снова под крышу.

Потом, отшучиваясь от попыток девушки отказаться от помощи, две новенькие служанки помогали Ллиэ купаться – поливали из серебряного кувшина теплой водой, подавали натертые чем-то душистым и пенистым мочалки, умащивали маслами и потом старательно промывали и расчесывали волосы, под конец замотали в тончайшее огромное покрывало. Потом снова появилась Мэльен, прогнала служанок и сама помогла девушке нарядиться в новое платье.

– Кажешься такой маленькой и слабой, но ведь скажи – верно, ничем никогда не болела? – между делом заметила Мэльен, и Ллиэ убедилась, что эта хитрость с помощью в переодевании была не случайной, да и покалывающее тепло от ладоней женщины-элро ей не померещилось.

– Ничем, точно, – Ллиэ кивнула. – Ле… Мэльен, вы целительница, мне не показалось?

– Не показалось, – усмехнулась Старшая. – Ты не думай, что тебя как породистую кобылу сейчас вертеть-рассматривать начнут, я уже все, что хотела узнать, узнала. Если бы с тобой что не так было – я бы придумала, как это исправить. Это же для твоей пользы, не обижайся.

– Я не обижаюсь, – Ллиэ мотнула головой.

– Вот и славно! Хочешь на себя в зеркало в новом наряде посмотреть?

– Хочу!

– Тогда идем! Заодно и комнату покажу. Сомневаюсь, правда, что ты без провожатого так сразу научишься в коридорах разбираться… но да привыкнешь!

Из толщи зеркального стекла – зеленоватого, как речная вода – на Ллиэ посмотрела почти незнакомка. Новое платье заставляло иначе держать голову, иначе ступать – Ллиэ подумала на секунду, что, пожалуй, теперь ее и правда можно называть «юной госпожой Ллиэ» с полным правом.

– Тебе идет, – одобрительно кивает Мэльен. – Прическу бы еще посложнее…

Она бесцеремонно приподнимает длинную косу девушки и прикладывает ее сложным узлом к макушке. Критически осматривает:

– Нет, не так. Надо подумать, как лучше будет. Самой-то тебе как больше нравится?

– Пока не знаю, – растерянно улыбается Ллиэ. – Надо посмотреть, а потом уж выбирать. Коса, она просто удобная же, в дороге там, или по делам когда…

– Так после купания могла бы и не плести, – усмехается Старшая.

– По привычке, – Ллиэ пожимает плечами. – Я раньше всегда так делала. А для появления новых привычек у меня времени не было пока.

– Ну это мелочи, – отмахивается Мэльен. – К тебе потом еще служанки заходить будут – так вот, если чего надо, проси, не задумывайся. А пока отдыхай. Как спать захочешь – ложись, не жди… У мужчин сегодня и дел, и разговоров – до рассвета.

И уходит – только торопливые шаги и еле слышный шелест шелка тают в коридоре.

«Кажется, она меня насквозь видит», – Ллиэ не знает даже, как к этому относиться. Чтобы чем-то себя занять, решает осмотреться. Широкое и удобное ложе, несколько кресел, второе зеркало, поменьше, полки вдоль стен – уставлены книгами, завалены свитками и разными безделицами вроде любопытной формы самоцветных камней, да небольшой столик – тоже весь в каких-то свитках и писчих принадлежностях.

Вроде и немного всего – а мелочевку можно рассматривать подолгу. Книги же ее слегка неприятно удивили – писаны они были до того вычурным манером, что опознать знакомые буквы в множестве завитков оказалось той еще задачей. Все-таки читать Ллиэ умела совсем немного – да и то прежде видела только простым способом написанное.

И в самом деле, несколько раз к ней еще забегали служанки – каждый раз разные.

Приносили поесть, снимали еще какие-то дополнительные мерки, в том числе и на будущую обувь, притаскивали ворохи тканей – выбирать цвет.

Подумав, девушка показала на переливчатый зеленый шелк с вышитыми тончайшими золотыми веточками. Зеленое, она знала, ей весьма шло.

Потом девушки приходили с еще парой перешитых нарядов – совсем простых, явно домашних. Принесли и коробку для рукоделий, что просила девушка – чтобы время занять, если что.

Уже вечерело, и она начала догадываться, что Мэльен была права – уснет она раньше, чем дождется Уаллэ.

Кажется, тот появился едва ли не перед рассветом – сквозь сон она слышала еле различимый звук открывающейся и снова закрывающейся двери, да почувствовала, как противоположный край кровати подался под тяжестью его тела. И это все – даже если он прикасался к ней, она не почувствовала, снова крепко-крепко заснув.

С непривычки и, видимо, в самом деле, после долгой дороги, но проспала Ллиэ чуть ли не до середины следующего дня, а проснувшись, снова обнаружила себя в одиночестве.

Короткие угрызения совести – засоня, сколько можно валяться! – быстро тают, слишком хорошо она себя сейчас ощущает. Пора, конечно, и в самом деле вставать.

Проводит рукой по кровати, потягиваясь – пальцы натыкаются на что-то явно постороннее.

Села рывком, откинула покрывало – посреди кровати лежал меч в ножнах.

Да на второй, едва смятой, подушке обнаружилась записка. Правда, с нею девушку поджидала та же каверза, что и вчера – почерк у возлюбленного оказался тоже на редкость витиеват, хоть и иначе, чем в книгах. «А, потом разберу, хоть как-нибудь…» Но вот меч ее обескуражил.

Она недоуменно уставилась на оный. Надежно спрятанный в темную кожу ножен зеркальный, как она помнила, клинок, простая рукоять с мощной крестовиной, серебряная витая змейка на потертой рукояти, матово поблескивающее навершие-яблоко с полустертым от времени врезанным в металл рисунком – разумеется, меч принадлежал Уаллэ, не узнать его она не могла.

Но почему, почему?

Завороженная своими только-только зарождающимися жутковатыми догадками, она зачем-то потянула меч из ножен. Показалось сияющее полотно клинка. Ллиэ уставилась на обнажившиеся полторы ладони стали, словно ища ответа.

Конечно, не нашла. Испугавшись чего-то, вернула лезвие снова в ножны.

Чуть не плача с досады, Ллиэ пыталась разобрать в стремительно летящих по бумаге росчерках знакомые слова. Получалось не очень.

Не думать, не думать о той чепухе, что лезла в голову… не думать. Лучше всего у кого-нибудь спросить… Хоть у кого-нибудь.

Но, кроме слуг, как назло, никого не было. Навстречу в короткие вылазки тоже не попадалось никого, с кем бы Ллиэ могла и хотела поговорить.

Наступивший день ничем практически не отличался от предыдущего – разве что стремительно гаснущим настроением Ллиэ. Ее вчерашние невнятные опасения пополам с восторгом новизны первого дня сменялись сейчас тоскливым ожиданием и все растущим чувством, что о ней просто-напросто забыли. И не хотели вспоминать.

Служанки, приносившие воду для умывания, домашнюю легкую обувь, еду и провожавшие прогуляться в сад, были не в счет. Поговорить с ними можно было только о погоде да о каких-то незначительных мелочах.

Ела она без аппетита, весь день сидела над нечитаемой запиской, да ломала голову – что же случилось?

Она не понимала смысла оставленного на ложе меча. Да и вообще понимала только разве только то, что положил его Уаллэ вчера, как вернулся, нарочно между ними… но зачем?

День проходил бестолково. Что-то пробовала рисовать – больше пейзажи с детства знакомых краев. Перебирала и рассматривала самоцветы с полок, иногда снова силилась прочесть неразборчивую вязь письма.

Потом отчего-то стала думать – а чем она будет заниматься потом? Совсем потом, если, конечно, ее неприятные опасения все же окажутся надуманными, и величать ее станут «светлой леди» и «госпожой Ардэйх»? Точно так же сутками сидеть, изнывая от скуки, и пытаться себя занять?

Ничего другого в голову не шло.

От этого стало еще более уныло.

В коридоре раздались шаги. Быстрые, стремительные, увесистые, но при этом – едва слышные, как у кошек. Так ходят только элро.

Ллиэ радостно вскинулась – ну хоть кто-то!

Дверь качнулась.

«Уаллэ?»

На пороге возникла Мэльен.

Сходу увидев, как скорбно притулилась в кресле Ллиэ, Старшая стремительно пересекла комнату:

– Что случилось?

– Ничего… все нормально, – Ллиэ через силу улыбнулась.

– А мне кажется, ты лукавишь. Подними-ка голову.

Острый взгляд Старшей выцепил и потускневший взгляд, и залегшие под глазами скорбные тени, и горестно подрагивающие уголки губ – улыбка не держалась, все норовя сползти с девичьего лица. Ллиэ отчаянно цеплялась за эту фальшивую веселость. Выглядело это жалко.

– Ллиэ. Скажи честно, что с тобой?

Мэльен подцепила носком туфли низкую скамеечку, подтянула поближе и села рядом с большим креслом, буквально у ног Ллиэ. Та сжалась еще сильнее.

– Я… я такая бестолковая. Чем я буду заполнять дни вроде этого? – тихо прошептала она. – Ничего не знаю и не умею… Думала, что умею читать и писать – а нет же, ни одного слова в тех книгах не разобрала.

– Какие глупости! – рассмеялась Мэльен. – Это дело всего-то нескольких седмиц – доучиться нормально различать разные почерки и бегло писать! Нашла, о чем горевать!

– А потом? На что я годна буду потом?

– О Миана богиня… А что ты любила делать дома? Нет, ты не примеривай сейчас на якобы новую жизнь, не пытайся выдумать – просто скажи, что тебе раньше нравилось-то?

Мэльен осторожно взяла девушку за руки.

«Какой глупый котенок! Какая она еще маленькая!»

Ллиэ призадумалась, глубоко вздохнула.

– Рисовать любила… истории сочинять. Песни петь, – она горько усмехается, потом продолжает. – Травы разные собирать. На реку ходить. Вышивать. Из бусин всякое низать. Бусин, правда, особо много никогда не было – так мы с подружками сушеные ягоды да яблочные семечки нанизывали. Иногда – глиняные бусины сами катали, только надо было еще гончара уговорить, чтоб в своей печи в обжиг положил, в хлебной-то печи не обжечь нормально…

– Так и не вижу ничего, что могло бы тебе так уж помешать и здесь заняться тем, что тебе нравится, – пожимает плечами Мэльен, поглаживая грустную Ллиэ по руке. – Только вот… я, конечно, не провидица – но что-то ты еще не договариваешь. Что тебя так угнетает?

– Про меня будто все забыли! – в отчаянии восклицает девушка, начисто отринув былой страх перед Старшей. – Да еще поутру, вот…

Она достает из рукава спрятанное там письмо.

– И я не могу прочесть! Вдруг…

– Что «вдруг»? – строго спрашивает Мэльен, пробежав глазами письмо и почему-то тепло улыбаясь.

– Ничего, – еле слышно шепчет Ллиэ, вдруг снова устыдившись. – Только почему на кровати лежит меч? Я чего-то не знаю?

– Очевидно, так, – Мэльен улыбается еще ярче. – Девочка моя, вы в такие невообразимые дебри древней силы нашего мира влезли – и ты сама, и Уаллэ тоже… Сейчас иначе нельзя. Если ты боишься – я поняла, чего; что от тебя вдруг мой брат вздумает отказаться – то сразу скажу, нет, этого точно тебе бояться не нужно. И мне для того, чтобы точно сказать это, не нужно читать его записку… Вся твоя история с Синецветной, все эти игры с магией, древнее которой только сама наша земля, вызванные из небытия древние обычаи… Ллиэ, вам теперь и свадьбу только по этим самым древним обычаям играть можно, иначе… В общем, поверь мне, как магу – лучше не шутить. Меч на кровати – тоже часть этих обрядов. Три дня до свадьбы Уаллэ теперь нельзя тебя видеть, нельзя говорить с тобой или касаться. Записка эта и так – буквально лазейка в обычае. Боги, если бы мы знали, что ты не справишься прочесть! Я бы пришла раньше! Больше того, Ллиэ – сейчас уже точно ничего не повернуть вспять. Поэтому не нужно бояться ни меня, ни нашего отца или Киаранна, нашего среднего… ни злой судьбы, что пошутит над тобой и отберет все, что ты так истово вымаливала.

Ллиэ прерывисто вздыхает:

– Правда?

– Разумеется. Встать сейчас поперек тех сил, что ты разбудила тогда, обратившись к грозовой траве, и что так радостно поддержал силой данного слова мой брат – это равносильно что убить на месте и тебя, и Уаллэ. Даже если бы отец был, против настоящего положения вещей, глуп и заносчив – он бы не стал этого делать. Но, хвала Сокрытым, он никогда не был таким. Отец – очень мудрый и много повидавший, уж поверь мне на слово… лишать кого-то из детей выбранного счастья не в его правилах.

– Я неее… не знала! Я правда не знала! – Ллиэ все-таки не сдержала слез – те покатились сами собой, разом, как в детстве.

– Ну чего ты ревешь? – ворчливо тянет Мэльен, едва не смеясь. – Будто тебя кто упрекает! Ты очень славная, правда. А что так вышло… знаешь, многие из живущих полжизни отдали бы, чтоб с ними тоже такое приключилось. Так что тебе нужно радоваться – ты сильная, храбрая и у тебя огромное, нежное и чуткое сердце, и это прекрасно. Прекрати реветь. Все замечательно, даже более чем замечательно! Ну чего ты?

– Яа… испугалась, – Ллиэ снова пытается улыбаться, а слезы все еще текут, сами, и никак не останавливаются. Правда, в этот раз улыбка выходит куда как живее и искреннее.

– Уууу, трусиха! На пустом месте! – Мэльен хохочет, утирая тонким платком мокрые щеки девушки. – Ничего, ничего. Ты прости, что я так долго не заходила, вот ты и успела навыдумать… но у меня тоже в связи с этими вашими новыми обстоятельствами много было дел… Потерпи, просто потерпи еще пару дней вот так же, в одиночку. Так надо, чтобы все было хорошо. Лучше скажи-ка мне – ты ведь носила раньше серьги?

– Да, – Ллиэ забавно скривилась. – Только я их еще тогда, ну, когда за Синецветной ходила, в сорочье гнездо бросила. То подарок на помолвку был. Тонкие такие серебряные колечки с зерненной бусинкой…

– Покажи уши? Поди заросло все?

– Заросло, ага, – кивнула Ллиэ. – А это к чему?

– Ну как к чему? Новые серьги надевать же как-то надо будет7!

– Ой, точно!

– А вот тебе и «ой», – снова подшучивает Мэльен, осторожно ощупывая тонкими пальцами нежные мочки ушей Ллиэ. – Ага, вот тут и был прокол… но как затянулось ровно! Не будь я целительницей – так и не нашла бы, ничего же, кроме едва заметной памяти тканей… И точно – абсолютно во всем судьбу сменила… Ох, девочка. Мне даже страшно иногда – какая же ты отчаянная, а! Кажется, я понимаю, почему Уаллэ тебя не захотел отпускать.

Ллиэ вдруг подумала, что она совершенно не боится теперь этой властной и грозной женщины – и вообще ничего не боится. И никого.

Пусть все будет, как есть. Чего ей еще больше желать? От своего короткого приступа уныния и мнительности ей самой в глубине души становится стыдно. Но растущая внутри теплота перекрывает и это темное и скребущее чувство.

Только вот…

– Так а что в записке-то?

– Я тебе уже пересказала же! Ну ладно, давай прочту дословно, коли так хочешь. «Так вышло, Ллиэ, что если уж влез в какой-то старинный обряд – то его надо завершить. У нас так с тобой и вышло – поэтому ближайшие три дня нам видеться и разговаривать нельзя, но три дня – это же такая безделица! Не скучай, любимая, три дня пойдут скоро». Вот и все, – Мэльен возвращает записку, отметив, как порозовели девичьи щеки.

«Ох, а ведь и я когда-то такой же глупышкой была, ведь подумать только!»

Младший лорд Ардэйх оказался прав – остатки дня для Ллиэ пролетают стремительно. За ним еще один день. И еще – на самом деле тоже весьма быстро, даже непонятно, почему так, ведь ожидание имеет свойство тянуться медленно и тягостно.

А на третий день Ллиэ разбудили рано – почти как в родительском доме.

Купали в травяных отварах – от то свежих, то сладких ароматов на душе становилось легко и звонко, как будто горсть маленьких серебряных бубенчиков дали подержать.

Потом старательно растирали руки и ступни душистыми маслами, на коже этими же маслами чертили обережные знаки, шептали «отводки» от мелкой нечисти, на удачу на руки надевали браслеты – тонкое серебро, истертый рисунок… наверное – не одно поколение жен лордов Ардэйх примерило эти браслеты в самый важный день своей жизни…

Расчесывали волосы, плели косы с лентами, да не просто так – каждая лента под свой напев.

Лент была большая дюжина – семь красных, шесть белых. Белые ленты вплетала Мэльен, а красные – та рыжая служанка-швея. Ей объяснили – эти ленты из ее волос на обряде будут расплетать обратно, и с каждой лентой уйдет какое-то лихо от старой, прежней судьбы уцепившееся.

Потом наряжали – новое платье, из того самого золотисто-зеленого шелка, вырез расшит мелким жемчугом, рукава в кружевах, точно в пене рассветных облаков, звонкий пояс из золоченых пластинок…

А потом Мэльен принесла шкатулку темного дерева – в ней лежали серьги. Зеленый берилл и причудливые узоры серебра.

– Свадебный подарок от будущего супруга. Эти три дня он исключительно на них и потратил, – улыбается Старшая.

– Ой, – Ллиэ хватает себя за мочки ушей. – А можно… ну чтобы сразу надеть? Это так красиво!

– Нужно, лаанхе, нужно, – Мэльен вынимает из кошеля при поясе флакончик с какой-то жидкостью – в нем плавает тонкая игла.

Старшая долго, под какие-то еле слышные напевные бормотания, мнет Ллиэ мочки ушей, смазывает чем-то кожу и дужки сережек, потом быстро и ловко прокалывает уши заново.

Ллиэ удивленно отмечает, что боли она вообще не почувствовала – в первый раз уши колоть и то больнее было. И, чего уж там, страшнее.

Иголка летит в огонь жаровни, а серьги осторожно вдеваются чуткими руками Старшей на положенное место.

Камни кажутся непривычно, но даже приятно тяжелыми.

Ллиэ смотрит на себя в зеркало и понимает – такой красивой она себя еще никогда не видела и не представляла, что может быть – такой.

Покрутилась, полюбовалась – потом была изловлена Старшей, закутана в белый большой платок.

Платок закололи деревянной почему-то булавкой – как плащ.

– Ну вот, теперь готова… идем, – Мэльен подталкивает девушку к двери. – Идем во двор, там наш отец… вон он стоит, под уздцы кобылу держит, светло-серую… На этой кобыле тебе и ехать.

Главу клана звали Сэйхэнн. Все трое детей Ардэйхов оказались так сильно на него похожими, что даже тот, кто не был осведомлен, сразу бы опознал в нем отца семейства. Было видно, что жизнь его изрядно потрепала – старый воин чуть хромал на правую ногу, фамильную угольную черноту волос пробивал редкий, но такой яркий снег седины, а благородное лицо прорезали скупые, но глубокие тени прошедших лет, положив резкие складки у рта и между бровями.

И улыбался он только взглядом. Вот почему-то его Ллиэ совершенно не испугалась – будущий тесть показался ей надежной скалой, вроде той, на которой вырос родовой замок Ардэйхов. Как можно бояться скалы или не верить в ее надежность?

– Ты милая и славная. А судя по тому, что я слышал – еще и умная, – очень мягко сказал отец семейства, взяв под уздцы лошадь, на которую Ллиэ сам же перед этим и усадил. – У нас в семье никогда не женятся по расчету, Мэльен, я думаю, тебе уже рассказала. Поэтому забудь всю ерунду, что успела себе надумать. Сегодня большой день, поэтому вступай в него с чистой и светлой душой.

После этого отец будущего мужа не проронил больше ни слова.

Домочадцы растянулись длинной колонной – они отправлялись вверх по горной тропе, туда, где не одно столетие уже клан Ардэйх возносил моления Сокрытым.

Ллиэ со всей ясностью поняла, что страшно волнуется. Древний обряд совсем не походил на многажды виденные деревенские свадьбы, он был пугающе-торжественен и строг.

Сопровождающие или молчали, или же негромко напевали – традиционная песня провожания невесты, ее Ллиэ знала, и это знакомое в неизвестном придавало спокойствия.

А все равно, матерь Миана, как же сердце-то колотится! Не страшно – а волнительно, будто с кручи в море прыгать предстоит.

– Не оглядывайся, смотри только вперед, – шепнул кто-то сбоку – Ллиэ не рассмотрела, кто.

Впереди вилась тропа. Впереди были горные пики, кусты вереска меж камней, синее небо на горизонте – такое яркое, ни облачка! Такое пронзительно-синее, как и плащи клана Ардэйх. Впереди было много чего – и правда, зачем смотреть назад? Ллиэ подумала, что этот совет применим и к ее жизни вполне. Из всего, что было до, она хотела помнить сейчас только песню синей травы да тот день, когда впервые на свою беду – нет, радость, конечно же, но почему-то принято говорить именно так – поймала взглядом серебро взгляда Уаллэ.

Дорога не была долгой, хотя девушке тропа показалась едва ли не бесконечной.

Их уже ждали.

Круглая площадка, выложенная по краю невысокими валунами: одно, второе, третье кольцо. Все три размыкаются вливающейся в них тропинкой. Тропинку сейчас эту щедро усыпали лепестками шиповника, да так, что и песка под ними не видать. Высокий менгир на противоположной стороне кольца – сложная вязь по камню, спирали и петли, завитки… и если присмотреться, складываются они в раскидистое древо с густой кроной. У камня пылает огонь в круглой жаровне. У камня расстелено белое полотно, на нем стоит чаша. Рядом – жрец в парадном лейне, алое и белое с золотом, такое нестерпимо-яркое все в солнечном свете!

Там же – Уаллэ. Лорд Уаллэн Ардэйх, ее будущий супруг. Синева клановых парадных одежд, серебро густой вышивки, в черных прядях позванивают, встречаясь друг с другом, вплетенные серебряные бусины.

– Иди ко мне, любимая, – он протягивает руку, улыбается так тепло, что у девушки от нахлынувшей нежности перехватывает дыхание.

Обувь с Ллиэ сняли еще дома (вот же – про замок она уже думает – дома!), едва она села на лошадь.

Сейчас – она уже не смотрит, кто – ей помогают спуститься с седла. Ноги касаются сразу рассыпанных по земле шиповниковых цветов.

«Иди, иди» – негромкий шепот и легкое прикосновение к локтю, указывающее – давай, вперед. Сам старый лорд, верно – больше некому.

И она идет. Сминает прохладный живой шелк алых лепестков – кажется, что идти приходится по текучей глади ручья или облачной поверхности… Интересно, облако какое на ощупь? Влажное, холодное, как туман? Или…

Тропка коротка – дюжина шагов.

Серебристый взгляд любимых глаз, тепло надежной ладони, смыкающейся на ее тонком запястье, ловкие проворные пальцы, выплетающие из текучей меди волос Ллиэ ленту за лентой. Красная, белая, красная, белая… Они падают к ногам, как осенние листья, и почему-то с каждой расплетенной лентой на сердце становится легче и радостнее. Следом – выдернуть булавку, держащую белую легкую ткань – и платок соскальзывает с плеч, стекает лужицей вслед за лентами. Золотистая зелень наряда разом вспыхивает на солнце – празднично, ярко. Глаз не отвести.

«Обнять ее сейчас – что солнечный луч поймать» – думает молодой лорд.

Слова жреца – вроде бы те же самые, что обычно говорят друиды на свадьбах.

Да только глубокого густого голоса друида Ллиэ не слышит совершенно.

– Я называю тебя своей женой, я буду любить тебя столько, сколько отмерят нам Пути рука об руку Сокрытые, я перед небом и светом, перед своею землей говорю – ты моя, а я твой, и не будет отныне и впредь силы, что сможет отменить мое слово, – Уаллэ шепчет, кажется, вообще только одними губами, но она внятно видит-слышит каждое слово.

Настает время ответить на вопрос жреца: желает ли дитя семьи МэкТай идти свою дорогу вместе с этим мужчиной? Желает ли дитя семьи Ардэйх идти свою дорогу с этой женщиной? Желают ли они соединить свои пути?

– Да.

– Да.

И уже вместе:

– Да.

Финальное – «Небо и земля, и народ этой земли – вы слышали!» едва не тонет в ликующем шуме голосов собравшихся.

Чаша из рук жреца перекочевывает в ладони молодого лорда. Отпивает сам, подносит к ее губам – пей и ты, жена моя.

Пряное вино жарким всплеском прокатывается по горлу, оставляет на губах терпкую сладость, которую так упоительно разделить в поцелуе.

Темно-рубиновые капли из наполовину опустевшей чаши – огню и земле.

Плащ ложится на плечи, тяжелая фибула стягивает ткань в щедрые складки на плече, а босые ноги ныряют в расшитые туфли. Только вот Уаллэ, затянув завязки на туфлях, смеется, как хулиганистый мальчишка, и подхватывает Ллиэ на руки, несет прочь из круга.

– Моя жена – самая прекрасная женщина под этим небом! Любому, кто станет спорить, придется доказывать право на свое возражение с клинком в руках!

Хмельная радость – не от вина хмельная, от переполняющей душевной силы – так и плещет через край, захлестывая всех причастных.

– Во славу красавицы Ллиэ Ардэйх! – кто-то в толпе затягивает удалую свадебную песню, народ подхватывает – и процессия, подобно волне прибоя, откатывается по тропе вниз, возвращаясь в замок.

– «Вот и вывела тропинка, видишь, замок впереди», – тихо смеясь, снова припоминает Ллиэ хорошо знакомую им обоим песню. Уаллэ склоняется к ней, касается губами макушки:

– Да. Наш дом. Люблю тебя, счастье мое.

– И я тебя. Всегда.

Других слов и нет у нее сейчас, да и нужды нет в них.

«Ничего не страшно, когда честен сам с собой – и с теми, кого любишь. Действительно так».

Ллиэ теперь откуда-то совершенно точно знает – живущие сами строят свою жизнь так, как им на то хватит смелости и страсти. Боги любят отчаянных и смелых – и это не пустые слова.

Ничего из того, чего боялась Ллиэ МэкТай, не коснулось ее.

Жизнь, конечно, случалось, испытывала младшую леди Ардэйх, но совсем другими вещами.

И счастья в этой жизни, как ни крути, было много больше, чем тревог.

Иногда стоит сменить судьбу, что тебе напряли при рождении, даже пусть если и убоявшись ведьминых речей поступаешь так. Иногда само преодоление страха – и есть плата за перемены, не больше, но и не меньше. И, верно, изрядно глуп тот, кто посчитает, будто это мало, ибо из страха может родиться великое чудовище – только вот совладать с ним непросто, и храбрость героя, его сразившего, стоит награды.

Дорога была широкая, ровная, сухая, и от того белесо-желтоватая, с редкими пучками жухлой травы то там, то сям. Дождей давненько уже не случалось, поэтому идти было бы удобно и хорошо, но одинокий путник, маячащий в жарком мареве летнего воздуха прямо посреди такого отличного тракта, большим энтузиазмом и бодростью не отличался.

Его звали Донни из Бо, зим ему было около двадцати – точнее, двадцать одна. Роста он был чуть выше среднего, сложения – не то чтобы особенно крепкого, но с успехом компенсированного умением и любовью хорошо перекусить и всласть поваляться в тени в саду, покуда братья торопятся в поле, раз световой день еще долог.

Одет Донни тоже был ничем непримечательным образом – холщовые крепкие штаны, крашеные вайдой, ношеные, но еще вполне дюжие башмаки, довольно ладно скроенная рубаха, пусть из небеленого льна, да потертая жилетка коричневой замши. На котомке, висящей через плечо, болтался свернутый коричневый же плащ – сейчас для плаща было очевидно слишком жарко.

Обычный, прямо скажем, деревенский парень был этот Донни из Бо, таких в любом селе парочка да найдется.

Необычным было только выражение полноватого лица – кисло-мрачное.

Парень уныло брел по утоптанной, пыльной земле, то и дело обтирая покрывающееся испариной лицо рукавом.

Рыжая пыль оседала на башмаках и штанах, как мука.

Было жарко.

Хотелось есть, но запасов в котомке оставалось не слишком много, а день еще не перевалил за середину.

Тощий кошель печально звякал на боку, напоминая своему хозяину, что стоило бы уже в следующем селе поискать подработки.

Особенно ленивым Донни в общем-то не был, но…

Все-таки хотелось сперва уйти подальше от прежнего места работы.

«И уберешься, забыв об оплате своей работы с начала лета».

Выгнали его именно с этой фразой.

Это ж надо было так попасть впросак!

Сперва Донни горячо благодарил богов, что ему вообще позволили убраться, не попадаясь на глаза хозяину. А ведь предупреждали – работать на элро хоть и выгодно чрезвычайно, зато за проступки спрашивать станут круто.

Потерянного места работы – прибыльного для наемного батрака вроде Донни, как никакое другое – было жаль. Но своей головы было еще боле жаль – вот и пошел месить пылищу на пустой дороге.

Время для наема в работники было не самое удачное.

Макушка лета только-только перевалила – самая горячая пора сельских работ начала лета притухла, а до сбора урожая была еще не одна дюжина дней. Скотину пасти по дальним лугам – так верно, все, кому работники были нужны, озаботились заранее. Если только свезет, да какой скряга-богатый поселянин вдруг решит, что маловато у него работников все же, чтоб уследить за всем… Или попадется недавно ставшее свободным по чьей-то растяпистости место.

Вот же леший, а!

Донни было жаль денег – даже не смотря на то, что, получив их, он точно столько же, сколько недополучил, прокутил бы в первую же седмицу. Ему было жаль себя – месить пыль по немилосердной жаре хотелось все меньше. Ему было досадно – в прежнем месте расхаживал гоголем, ел славно, от работы не надрывался, да еще полагал себя важной птицей, в таком важном дворе дрова колоть-то! Да и девчонки-работницы были славные там… эх!

Некстати вспомнилась ворчливая бабка, охаживавшая иногда Донни мокрым полотенцем в сердцах и приговаривавшая при том – сгубит тебя, мол, именно то, что до девиц больно лаком.

Как в воду глядела старая, а!

Вспомнив о доме и старой бабке, вечно ворчащей с печи, о мал-мала меньше братьев да сестер, о хмуром неразговорчивом отце да тихой, что мышь под веником, матери, Донни прибавил шагу. Возвращаться в свою родную деревеньку под названием Бо он не имел ни малейшего желания.

«Интересно, чего это только все превозносят красоту всяческих странствий! Нет, я, конечно, понимаю – скажем, по морю плыть, чудищ из морской пучины гарпуном сшибать, или на огроменной птице по небу рассекать… Вот там дааа! Пыль месить же… эх, да пусть даже и по земле, верю, тоже интересно – когда ты сам в дорогой одеже, да на коне! На высоченном, крепком, с черной шкурой блестящей… нет, лучше на белом с серой гривой! Как кобыла Бъероа из княжьей конюшни, вот красота-то где! А то черный жеребец Эну, тот, на котором младший хозяин разъезжает, злой, как болотный дед в полнолунную ночь! Да, лучше коня послушного, точно… и меч еще – чтоб с рубином в перекрестье…!»

Донни мечтательно представил самого себя в виде такого вот героя – не заметил, как запнулся о торчащий наполовину из земли булыжник, да едва не пропахал носом пыльную, сбитую до каменистой плотности почву.

– От же-ее! Чтоб тебя! Лешакам за шиворот камень этот!

Ругаясь, Донни поднялся на ноги, принялся яростно отряхиваться, потом в сердцах пнул с размаху злополучный булыжник.

Взвыл еще громче – камень сидел в земле крепко, и парень только ногу отбил.

Пока Донни прыгал на одной ноге, ругаясь так, что бабка ему не только полотенцем, а и скалкой бы добавила, в устах близ дороги вкрадчиво зашуршало, потом послышался сдавленный ехидный смешок, скрипучий и неприятный, а следом – такой же скрежещущий, как несмазанные петли, голос:

– Эхехехехехе! Вот растяпа так растяпа!

– Э? Кто тут? – отвлекся сразу же от болящей ноги и булыжника Донни

– Да я тут, мил-друг! Головешку-то свою беспутную повороти! – и с этими словами из-за спины Донни – тот готов был поклясться, никого еще миг назад там не было, да и вообще он не первый час как идет один по этой дороге – вынырнул какой-то диковинный человек.

Человек был едва по пояс самому Донни, правда, шляпу носил такую, что она заостренным концом высокой тульи вполне могла достать парню и до плеча, одет же он был в коричневое и серое, подпоясан причудливым пестрым кушаком с кистями, обут в огромные башмаки. Человек был коротко стрижен, хотя практически не чесан, безбород и вдобавок постоянно кривлялся, строя такие рожи, что Донни только оторопело похлопал глазами. Лицо у встречного-поперечного оказалось наиудивительнейшее и для рож этих самое подходящее – коричневое да сморщенное, что яблоко печеное, на диво выразительное, подвижное, снабженное кривым длинным носом и наихитрейшими раскосыми глазами – пронзительной льдистой голубизны, как ни странно.

– Чаво уставился, мил-друг?

– Дааа… так. Ничего. Я просто один шел, а тут…

– Один он шел, ну вы посмотрите! Откудова шел, а?

– Оттуда, – Донни махнул рукой назад, все больше удивляясь встреченному существу.

– Ааа, из замка выперли, ясно! – незнакомец каркающе рассмеялся.

– И ничего не выперли! – заупрямился Донни.

– Ворюга поди?

– Ни разу! – Донни возмущенно подпрыгнул на месте. – Не смей меня оскорблять, путник, или…

– Чаво или-то? Ну может, и не ворюга… а все равно не за доброе дело выпнули!

Донни пожал плечами да пошел дальше. Карлик, смешно подпрыгивая на каждом третьем шаге – он был еще и хром – пошлепал следом. Отставать или сворачивать он и не думал.

Иногда неожиданный попутчик пытался заговорить с ним, но парень только отмалчивался. Настроение еще больше ухудшалось.

Мало что без денег, без работы да без какой-то внятной определенности на грядущий день – повезет ли в приближающемся поселении, или дальше идти, неведомо сколько? – так еще и этот навязался!

Тип в коричнево-сером был Донни откровенно неприятен.

Когда в очередной раз карлик попробовал завести разговор – кажется, о женских прелестях да приключениях любовных, парень не вытерпел:

– Слушай, незнакомец… – начал было Донни, но тот его перебил:

– Слышь, парень, ну не хошь болтать, как хошь. Скажи-ка вот, а есть ли у тебя чего съестного? Жрать чего-то хочется, весь день иду-бреду впроголодь. А я тебе за то дудку подарю, во!

Карлик показал вынутую из-за пазухи тонкую металлическую дудочку.

– Не. Не хочу я твою дудку. Да и поесть у меня ничего нету.

Вот бы поскорее от этого типа отделаться!

«Чего врешь, краюха-то еще есть!» – каркнуло где-то прямо в голове. Донни потряс головой.

– Ну, как знаешь, – задумчиво протянул карлик, спрятал флейту и, внезапно вытянув руку вверх, завопил:

– Смотри!!!

Донни поднял голову – но ничего, кроме парящего уже не первый час над лугами орла, не увидел.

Когда он снова взглянул вниз, карлика рядом уже не было.

Зато над дорогой разносился противный смешок и скрежещущий голос добавил:

– А у хозяина черного Эну, кстати, рубинов али каких еще каменьев дорогих в отделке клинка отродясь не бывало, а все равно и товарищи им горды безмерно, и, помимо прочего, девы, равно как и жены прелестные, его ого-го как любят! Не то, что некоторых, эхехехе!

Донни в сердцах сплюнул в дорожную пыль:

– Вот же… ночницы знают что такое!

Оставалось только поудобнее перехватить котомку да прибавить шагу. Деревня с названием Старый Арвэс приближалась – именно туда Донни и держал путь.

«Авось не под открытым небом сегодня ночевать придется!»

Старый Арвэс – в отличие от просто Арвэса – был большой деревней, богатой.

Сперва Донни пришлось миновать обширные поля, перейти по шаткому мостику неглубокую речку и пересечь луг.

На лугу-то, за речкой, он повстречал первого из местных жителей – и решил заговорить, разузнать, что да как.

Арвэсец – ну а кем еще может быть босоногий парень в домашней рубахе? – бродил себе по лугу, задумчиво-медленно ступая по непримятой траве, запрокинув голову в небо и раскинув руки в стороны.

Он был явно очень юн – худые руки с костлявыми запястьями, хлипкий стан, небольшой рост… Издалека Донни даже подумал было, что это девчонка – у паренька были длинные, сильно спутанные волосы цвета спелой пшеницы и неуверенная походка. А надетая на юного арвэсца рубаха оказалась столь велика, что туда можно было бы впихнуть еще парочку таких вот ребят. Но нет – как следует присмотревшись, Донни таки рассмотрел, что это паренек. Хрупкий, изящный, что тонкая свечка.

«Уж не полукровка ли?» – неприязненно сперва подумал Донни, имея ввиду примесь крови элро, но потом сам себе мысленно постучал по лбу – отчего тогда белобрысый-то, что поле пшеничное? Это если мамка с западным побережником согрешила, а тут, у них-то, откуда западные возьмутся? У них тут властвует «горная кровь», и любое прежнее наследие вытравит ночная темнота волос и белизна лица, если кто-то из местных элро одарит вниманием поселянку человеческого рода, это всем известно!

Постановив таким образом для себя, что местный никак не может иметь в родне элро, и тем самым проникнувшись симпатией к гуляющему мечтателю, Донни его окликнул:

– Послушай, уважаемый! Ты же из Большого Арвэса, я все верно понял?

Гуляющий по лугам вздрогнул от неожиданности, резко повернулся, едва не присев по-заячьи, но, увидев Донни, расслабился и неуверенно улыбнулся:

– Да, путник, все так!

– Мне бы хотелось кое-чего расспросить у тебя, могу я занять твое время ненадолго, а?

– Ну… пожалуй, да. Меня Ларни зовут!

С этими словами паренек двинулся навстречу путнику, наступил на какую-то колючку, поморщился, нашарил в траве расхлябанные низкие сапожки, натянул их и снова пошел навстречу – не намного увереннее, чем до этого, если честно – точно боясь подвернуть ногу или оступиться.

Наконец они поравнялись. Парень из Бо приветливо кивнул:

– А меня Донни! Я издалека иду, работу ищу вот. Не знаешь ли, требуется у вас в деревне кому работник?

Ларни нахмурил по-девичьи гладкий лоб, задумчиво пошевелил губами и наконец изрек:

– Нам вообще-то, кажется самим требуется… Сэнди-дровосек через три дня расчет у тетки берет, а она еще никого на его место не подыскала. Это, конечно, не я решаю – но тетка, я думаю, охотно с тобой об этом поговорит!

– Какая удача! – обрадовался Донни. – Проводишь?

– Разумеется, – светло улыбнулся Ларни.

Донни еще внимательнее вгляделся, и понял, что и с возрастом паренька он ошибся – Ларни было не меньше, чем самому Донни, хотя с первого взгляда – ну не больше пятнадцати зим же!

Но это с первого – когда видишь сразу безвольно-мягкий подбородок, пухлые губы, наивные, какие-то косульи глаза (карие! при пшеничных волосах!) да костлявые плечи. А вот царапины на щеке от не слишком аккуратного бритья, вполне себе взрослые складки у губ, излишне для подростка жилистые пальцы да грубые волоски на предплечьях говорили уже об обратном. Донни понял, что сейчас лопнет от любопытства:

– Добрый господин, а по которой тебе зиме идет, прости за грубость?

– Двадцать третья минула дюжину дней назад, – спокойно ответил Ларни.

Донни чуть не поперхнулся таким откровением.

– Ты… приходишься родней кому-то из элро?

– Нет, что ты! Они же все черноволосые или рыжие! Так что нет… а жаль!

– Ничего себе жаль…

Ларни обиженно поджал губы, и Донни поспешил сменить тему:

– А чего ваш дровосек решил в середине лета уйти?

– У него сестра вот-вот родит, хочет поспеть к появлению племянника. А сам ты чего бродишь-ходишь среди сезона?

– Да так… с хозяином прежним характерами не притерлись. Сам расчет спросил да удачу пытать двинулся!

– А где прежде работал?

– Я из Бо сам. Там недалеко, на усадьбе одной…

– Бо! Это же там, совсем в горах, высоко! Здорово! А большая усадьба была?

– Большая!

– Знатные-то хозяева?

– Еще как!

– А Замок видел? – глаза у Ларни аж засверкали.

– Видел! – Донни внимание льстило, хотя разговор снова сворачивал на скользкую тропку.

– Ух тыыы! Здорово как! Вот бы посмотреть!

– Да чего там смотреть, – хмыкнул Донни.

– Ну так красиво же поди!

– Издалека – очень, – согласился Донни. – А вблизи… Ну камень да камень. Серый. Много. Двор, конечно, хорош, сады там, скамейки, всякое такое…

– Так ты в замке работал?!

– Нет, с дядькой как-то масло да молоко возил в замок, – быстренько открестился Донни, проклиная свою болтливость.

– Аааа, – разочарованно протянул Ларни. – Слушай, давай чу-уть помедленнее пойдем – а то я так быстро не успеваю!

Донни подметил, что парень начал чуть припадать то на одну, то на другую ногу.

«Тьфу ты… везет на хромых сегодня!» Ну, зато точно убедился – паренек этот не имеет отношения к элро никакого. Полукровки обычно отличались высоким ростом и телесной крепостью на зависть всем прочим. Вон как этот, что тянул на веревке упирающуюся козу – полудетское лицо юноши не старше четырнадцатой зимы, а высоченный, выше самого Донни, рыжий, как петушиное перо, и силища… козу он в конце концов просто поднял, перехватив одной рукой передние, а второй – задние ноги, и взвалив вредное животное себе на загривок.

Это они уже в сам Старый Арвэс вошли между делом. Деревня и в самом деле была богатая и большая – рассказы, что прежде слышал Донни, не соврали. Сам-то он в этих местах не бывал до этого времени.

– Вот тут мы и живем! – Это Ларни, наконец, остановился перед калиткой, ведущей в большой двор. За зарослями смородиновых и вишневых кустов виднелись стены приземистого, но очень большого и крепкого дома.

– Славное у вас хозяйство! – одобрил Донни, про себя подумав, что, глядишь, и оплату можно будет неплохую здесь получить.

– Тетушка Аймиле! – белобрысый паренек громко позвал куда-то в сад, нарочно хлопая калиткой погромче.

Из-за дома невнятно отозвались.

– Сейчас она придет. Ты не думай, тетя очень хорошая хозяйка, только поворчать любит, – почему-то Донни показалось, что его новый знакомец перед теткой своей откровенно робеет, хотя саму хозяйку дома он еще и не видел даже. Было что-то в интонации Ларни такое… как вот у его меньшого братика, спрашивающего «это почему?» когда мамка запрещала по деревьям лазить.

– А, вернулся, племянничек, – это как раз из-за дома наконец вышла – вернее, выкатилась – хозяйка. Это оказалась невысокая и кругленькая женщина с кудрявыми, отмеченными ранней сединой каштановыми волосами, проницательными темно-серыми глазами и широкой, искренней улыбкой, которая удивительно сочеталась с сердито сведенными бровями. Донни подумал, что тетке этой и впрямь палец в рот не клади, но вряд ли она способна долго на кого-то злиться.

– Кого это ты привел, а Ларни?

– Этот парень – его зовут Донни, он родом из Бо – спрашивал, не нужен ли нам работник.

– А! – теткино лицо просияло. – Нужен! Ишь ты, племянничек! И от тебя какой-никакой толк иногда бывает!

Ларни снова уже знакомым образом обиженно поджал губы, но возражать не посмел.

Донни же, наоборот, расслабился – тетка начинала ему почти нравиться. Обычно такие хозяйки и правда много ворчат и гоняют ленивых наймитов и домочадцев почем зря, но кормят много и вкусно, одевают своих работников как следует, и платят, пусть и не баснословно щедро, зато честно. А если уметь подлизываться как следует, то и ворчания за лень будет не больше, чем у других. Кажется, неплохой поворот!

Наскоро переговорив с «госпожой Аймиле», Донни окончательно развеселился – вопрос с работой и крышей над головой был решен.

Правда, тетка крайне строго предупредила насчет воровства любого вида («смотри у меня, если хоть плюшка лишняя пропадет!!»), но сам Донни особенно не переживал – все так говорят же. Тягой особой к воровству он не страдал, да и вообще, главное, не попадаться!

Еще Донни подумал, что неплохо бы подружиться все-таки с хозяйским племянником – в случае чего, поддержка от кого-то из хозяев дело хорошее!

Особенно он укрепился в желании завести приятельство с Ларни после того, как увидел теткиных сыновей-близнецов. Эти двое крупных, пусть и невысоких, молодых мужчин внушали Донни гораздо больший трепет, чем грозная тетка Аймиле. Впрочем, поглядев на то, как Диэни и Ални – так их звали – почтительно обходятся со своей матушкой, парень решил, что, пожалуй, слегка недооценил хозяйку.

Вообще, конечно, Донни жаловаться было бы на что-то стыдно – кроме того, что ему предложили ни чем таким особо от прежней не отличающуюся работу и охотно согласились на все его встречные условия касательно свободных дней и оплаты (Донни понимал, что среди сезона не только самому батраку сложно куда-то приткнуться, но и хозяевам найти свободные трудовые руки не легче), еще и сама тетка Аймиле, обрадованная тем, что Ларни «наконец-то сделал что полезное для дома», предложила Донни на сегодняшний вечер побыть не наемным работником, а гостем – и потому ужинать позвала вместе со всей остальной семьей, а не отправила к другим батракам за стол.

Здоровая миска каши с тмином, украшенной сверху доброй лужицей растаявшего масла, объемистая кружка простокваши да сытная, еще горячая лепешка, выпеченная с мелко изрубленными травами и золотистыми шкварками, порадовали перебивавшегося предыдущие несколько дней унылой сухомяткой Донни чрезвычайно. Не порадовали только разговоры – его снова расспрашивали о прежней жизни, и, стараясь произвести на тетку хорошее впечатление, Донни не заметил, как вновь сболтнул лишнего и получил уже вопрос в лоб:

– А чего из замка-то ушел? Выгнали поди?

Донни досадливо помянул про себя теткину прозорливость и собственное хвастовство – он сам не заметил, как хитрющая хозяйка исподволь вытянула из него достаточно всякого, чтобы теперь он смог спокойно отпереться, что, мол, вовсе и не в замке служил.

– Да так… – промямлил он невразумительно.

Не говорить же, в самом деле, что его выпихнула едва ли не пинком под зад сама хозяйка леди Мэльен Ардэйх!

Кому не ведомо то, что она ведьма самая настоящая? Что селяне побоятся проклятий, которых горная колдунья, будьте уверены, навесила на неугодного простака, сомневаться не приходилось. Донни и сам был деревенский. И да, он тоже опасался, что грозная Старшая его прокляла. Тьфу-тьфу, пока ничего с ним не случилось, но… Сказать же, что за то, что неуемен вниманием к девам, было еще более не с руки – ну а как у тетки еще и дочка имеется, или племянница? Мало ли, что сейчас за стол не пришла – может, при постороннем мужчине тут, именно в этой семье, не принято…? У некоторых людей, Донни знал, такое водилось в обычаях – кто не так давно с Краймора приехал сюда. Ларни и его тетка выглядели как раз именно крайморскими, а не местными. Сыновья-то теткины наоборот – но да она и сама обмолвилась – муж из местных, а сами – переехали не так давно.

– Воровал поди, – из угла, от печи, негромко раздался скрипучий голосок, пакостно захехекавший следом.

Донни так и обмер – этот голосок страх как напомнил ему утрешнего карлика!

– Это кто сказал? – насторожился Донни.

Ални пожал плечами:

– Не сказал, подумал. Я подумал – воровал поди. Ты, часом, не колдовством маешься, а?

– Нет! Какой с меня колдун, вы чего?!

– Да и верно, – тетка задумчиво посмотрела на Донни – тот поежился. Такой тяжелый пронзительный взгляд он до этого встречал только у госпожи горного замка. – Больно уж простак ты для колдовства.

Донни думал было обидеться на «простака», но решил не ухудшать ситуацию:

– И выгнали не за воровство вовсе! Просто… ну, не понравился я там.

– Тогда лентяй, ясно. Ну да посмотрим – как трудиться будешь, так и заплачу, – подытожила тетка. – А на счет воровства я предупредила!

Батрак хмуро кивнул.

На этом вроде бы и все, угомонились и расспросы, и предположения, и Донни был несказанно счастлив, что опасную и скользкую тему удалось оставить в стороне.

Окончательно свечерело, и добропорядочное семейство принялось укладываться на боковую.

Донни выделили одеяло и тюфяк в сарае, что его более чем устраивало – он и дома-то предпочитал так вот ночевать по лету, потому как от малышни в доме было слишком шумно. В этой семье маленьких детей не было, но да хозяева обычно летних работников в доме и не укладывают. Все складывалось славно и шло гладко – тут бы Донни и насторожиться, но больно уж он обрадовался, что все так хорошо обернулось.

Уснул он моментально – да только спалось ему не так сладко, как на то молодой батрак рассчитывал – поутру, продрав глаза от петушиного крика, почувствовал он себя мешком земляных яблок, который всю ночь пинали со всех сторон.

Подумав так, он мигом вспомнил и дурацкий сон, приснившийся ему – будто карлики, вроде того, что ему по дороге повстречался, превратили его в мяч, и играли им в хёрлинг до рассвета на ночном лугу – том самом, где он Ларни повстречал вчера. Кажется, давешний знакомец с большой дороги там тоже был.

Донни подумал, что надо было вздорному карлику отдать горбушку хлеба, даже если флейта ему была без надобности.

Пока, покряхтывая, парень выползал из сарая, да умывался у бочки с дождевой водой, выяснилось, что тетка Аймиле уже давно на ногах, как и ее сыновья.

Донни получил лепешку и кружку молока, ворох заданий на день и заодно ворчливое: «ладно, в первый день так и быть, не стали тебя поднимать – с дороги все же, но смотри мне, окажешься засоней – поднимать буду пинками, да и завтрака более не видать тебе тогда»

Парень торопливо сжевал лепешку, выхлебал молоко – и приступил к заданному делу. Ему не хотелось злить тетку – не смотря на всю ее ворчливость, она все-таки взяла его на работу, еда тут вкусная, лишние расспросы вчера довольно быстро сошли на нет…

Все-таки в глубине души опасался он злой недоли, что кааак привяжется за ним по слову чародейскому его прежней разгневанной госпожи!

«И чего такого, всего-то за руку взял, я ж понятия не имел, кто она такая!» – вновь подумал он. Угу, сказал ему какой-то его внутренний голос. За руку он взял. Женщину лорда. Скажи спасибо, что разрешили ноги унести! Донни фыркнул себе под нос и твердо пообещал выкинуть из головы произошедшее на почти самую Макушку Лета. За работой, надо сказать, не думать ни о чем таком было довольно просто – хозяйство тетки Аймиле и в самом деле было крепко и велико.

Пока сыновья работали на дальнем поле, а тетка – на огородике близ дома да на кухне, командуя приходящей работницей, такой же теткой средних лет, Донни таскал воду, задавал корма скотине в загонах (у тетки имелись какие-то особенно породистые свиньи, коих гонять в общее большое стадо, которое пасли подростки под холмом, за деревней, ей не хотелось) колол дрова, чинил забор за домом, отваживал чужих коз от теткиных кустов и подумывал уже, как бы так побыстрее со всем управиться да слинять к вечеру в село на гуляния – явно же местная молодежь соберется вечером поболтать, песен попеть, новостями обменяться!

Когда из-за дома выполз, потирая сонные глаза, Ларни, работник удивился немало.

– Я думал, ты на поле с кузенами ушел!

– Неее, у меня вчера ноги разнылись, я не дошел бы, а коли и дошел – то работника с меня толкового бы не вышло, – смущенно улыбнулся он. – Я тетке тут лучше помогу вон, потом буду башмаки чинить – это у меня хорошо выходит!

– Ааа, проснулся, – на голос племянника из кухонного окна высунулась тетка. – Вот же соня! Я кому говорила, нечего до полуночи свет жечь, над картинками своими и книжками сидеть! Утро какое сегодня было славное – а ты все проспал! Только жир да масло переводишь на плошки!8

– Ну те-етя-аа… – протянул Ларни смущенно.

– Завтракать будешь?

– Нет, я полкружки молока выпил, мне и нормально, – отмахнулся Ларни.

– Ну-ну… – неодобрительно проворчала тетка, скрываясь снова в доме.

Секундой позже оттуда донеслось:

– Морковку сперва прополи, ботинки обождут! И в кузницу сегодня не ходи – Хэрм Большой до родни поехал, кузницу запер. Через два дня обернется только!

Ларни вздохнул:

– Ну вот… а я как раз думал навестить – как там отливки-то? – Ларни поймал заинтересованный взгляд Донни и пояснил:

– Я для привесок всяких налепил форм, хотел глянуть, как оно в металле отольется.

Донни снова почувствовал, что у него от любопытства за ушами аж чешется, да и с Ларни он подружиться все же счел недурным, хотя от манер и привычек этого избалованного парня буквально оторопь брала порой. Ну не верилось Донни, что деревенский парень вроде него самого может себе позволить спать едва ли не до полудня, вальяжно разгуливать потом по двору и заниматься чуть ли не девичьими делами – прополкой морковных грядок, лепкой формочек для литья медных привесок…. Разве что ботинки да сапоги подбивает новыми подошвами, а не рубахи штопает.

– Ноги у меня больные, дальше лиги пройти не могу, хромать начинаю, – улыбнулся смущенно Ларни, разглядев, как новый работник борется с желанием выспросить еще чего. – И вообще какой-то я, по сравнению с кузенами, слабый. Стараюсь, конечно, себя порой переламываю, делаю все со всеми наравне – да отлеживаться долговато приходится, силенок мне боги маловато отмерили… ну и тетка ругается потом. А вообще я бы хотел уйти куда-нибудь, в странствие! И книгу потом об этом написать! Или картины рисовать где… Эх, если бы не ноги! Ладно, пойду по морковку уже.

Донни пожал плечами, попробовал улыбнуться в ответ, а про себя сообразил, что, верно, паренек и правда вовсе из иного теста вылеплен, чем все его семейство. И вот нравится ему Ларни или же наоборот, вызывает брезгливую жалость, Донни так сам и не понял. Порадовался только, что сам он силен, здоров, ловок и удал, и интересами с хозяйским племянником не сойдется особо – за девушками Ларни ухлестывать стеснялся, на танцы не ходил («ноги»), охоту любил, казалось, только в виде готовой шкурки или тарелки с мясом – да еще в виде россказней у костра.

Донни, в общем, не заимел приятеля в лице Ларни, а кузены его внушали парню из Бо опаску. И все равно, новая жизнь на новом месте, тем не менее, Донни нравилась – дня четыре пожил в Большом Арвэсе, а дышать уже стало проще и легче. Точно и правда от хвоста прошлых промахов удрал.

Даже зломерзкие карлики со своим хёрлингом всего еще разочек приснились, и все.

Да только рано Донни распетушился.

На пятый день – точнее, вечер – неприятности снова посыпались, как из сказочного рога изобилия!

Началось все с того, что в ночь снова приснились карлики. Только в хёрлинг они не играли, а судачили, как бы половчее суп из лягухи сварить.

Наблюдал за ними Донни почему-то из самой травы, лежа в кустах на животе. Смотреть было неудобно, вообще угол зрения оказался странным и расположенным как-то непривычно низко. Сон был противный и нудный, поэтому проснулся от резкого окрика за стеной сарая «вставай, работничек, хватит бока отлеживать!» он с радостью.

Работы на сегодня ему выдали побольше прочего – повелели сарай для коз ремонтировать, при чем не так, слегка подлатать, а полностью крышу перекрыть, дверь перекошенную поправить да одну из стен укрепить, «а то козел повадился именно об нее рога чесать, уже пару досок своротил, зараза косматая». Ну это, само собой, не считая мелочей вроде воды натаскать, дров нарубить и все такое прочее. Ну да зато тетка сказала, что, мол, как управится с сараем – так может сразу на гуляния идти.

Донни мрачно осмотрел предстоящую работу, буркнул про себя «Ишь ты, добренькие какие… я с этим сараем тут дня два без роздыху копаться буду!»

Но да с хозяевами не спорят же. Делать нечего, взялся за работу.

День выдался жаркий, работалось спустя рукава, да и вообще Донни отметил, что как-то непривычно неловко все сегодня выходит – то гвозди из короба рассыплет, то молотком по руке едва не съездил, то доску на ногу уронит случайно… точно кто под локоть толкает!

Вконец озверев от мелких неудач, он крепко выругался вслух – и тут же услышал мерзкое знакомое хихиканье за кустом сирени. Ну точно, карлики! Донни суеверно осенил лоб знаком Лорахо и поплевал под ноги. Вроде помогло – перестало из рук все сыпаться. Правда, скорее все равно работаться не стало – скорей всего, от страшной жары. Когда небо затянуло золотистой патиной близкого вечера, ветер стих, а воздух стал похож на медовый горячий сироп, с лугов подростки-пастушки погнали коз и прочий мелкий скот до дому. Донни же закончил добре если бы половину работы к этому времени.

Думая о том, как сейчас собирается деревенская молодежь на лугу за околицей, угощает друг друга прошлогодними калеными орехами, первыми, еще зеленоватыми яблочками или ватрушками, прихваченными из дому, а потом еще пойдет на речку поди – так и вовсе взвыть хотелось. Ишь, простак, польстился на крепкое хозяйство, вкусную кашу да приветливые речи Ларни! Мог бы и догадаться, что тетка-хозяйка как раз из той породы, что как гора – упряма и тверда, не свернуть. Какие уж тут поблажки! Паши знай, как вол, да не вякай, мол, тяжело.

«А в замке-то полегче жилось… вот всех делов – задний двор в порядке содержи, чтоб бардака не было…» – некстати подумалось окончательно упавшему духом Донни. Потом мысли перескочили, и он снова стал размышлять о том, как, верно, сладко пьется сейчас сидр у речки да весело ведутся разговоры с красивыми девицами. Арвэски и в самом деле, Донни уже успел приметить, встречались преочаровательнейшие. А он тут, с проклятым сараем возится!

От мрачных мыслей его отвлекли, окликнув из-за дома:

– Донни! Айда на гуляния? Мне одному скучно.

Это Ларни. Ему всегда одному скучно или лениво туда ходить, это Донни уже приметить успел, правда, думал, что то – больше от робости, чем в самом деле скучно.

– Не могу. Мне сарай этот жизни не дает, – мрачно отозвался парень с крыши упомянутого сарая. – Дай-то боги, к темноте закончить.

– Завтра доделаешь! Я у тетки разрешения спросил! – Ларни, стоя внизу и запрокинув голову, уже махал рукой, мол, дескать, спускайся!

Сегодня Ларни принарядился – зеленая вышитая рубаха, новая жилетка, светлые замшевые (ишь ты, и не жарко!) штаны, как у горожанина или знатного, сапожки с начищенными застежками… волосы в косу, на одно плечо перекинутую, заплел. И не скажешь, что деревенский!

– На элро побережного похож, – усмехнулся Донни, оглядев того. – Ты специально так?

– Ннуээээ… да, – смущенно признался Ларни.

– Ничего в них такого особенно хорошего нету, чтоб подражать, – буркнул Донни, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало слишком обиженно. – Такие же самые, как и мы.

– Да ну нет же, – упрямо потряс головой Ларни. – Ладно, не о том речь. Собирайся давай. Рубашку понаряднее одолжить тебе?

– А давай! – обрадовался Донни, стягивая старую свою рубаху, мокрую насквозь, и плещась над бочкой с дождевой водой в саду.

Обычно в эту бочку лезть для мытья не поощрялось – но, воровато оглянувшись, Донни уверился, что Ларни нырнул в дом за обещанной обновой, обмакнул в нагретую на солнце воду сложенную грязную рубаху, обтер наскоро спину, грудь и бока, умыл лицо, встряхнулся, приглаживая темные вихры… о, вот и Ларни! Рубашку принес, светло-васильковую. Красивая, хоть и не новая! И даже в плечах не особенно тесна, чего втайне побаивался Донни. Хозяйский племянник, видать, стеснялся своей худосочности и оттого рубашки носил скроенные на кого-то явно в полтора раза крупнее его самого. Еще и медную застежку затейливую на ворот из своих запасов отжалел – на вечер только, но все равно! Донни, не думая о том, как он будет с этой почти девичьей застежкой на рубашке смотреться, радостно нацепил предложенное. Самому Ларни такие штуки шли, как раз из-за его некрупного сложения и старательного подражания элро, хотя на настоящего элро он похож не был, по честному мнению Донни.

– Чего это такой сегодня… радостный, точно клад нашел? – осторожно поинтересовался парень из Бо у товарища, старательно пристраивающего на ремне через плечо потрепанную жизнью лютню.

Насколько Донни успел Ларни изучить, тот был до своих вещей прижимист, и настроением чаще отличался унылым, чем веселым. Сегодня же – все наоборот.

– Ариэ от родни вернулась сегодня, хочу ее повидать, – словно невпопад ответил тот.

Но через секунду Донни сообразил – впопад, еще как впопад! «Гляди-ка, а ведь не такой он и унылый, этот Ларни!» Правда, кто такая эта Ариэ, Донни не знал…. «Ну вот и посмотрим!»

– Лютню ради нее берешь, да?

– Ага. Правда, лучше бы арфу, только у меня своей нету… Ничего, еще будет! Вот скоплю денег и съезжу к мастеру в Вереннес!

– А чего так далеко-то? Тут, что ли, никто не делает?

– Хорошие арфы только в Вереннесе делают, – назидательно сообщил Ларни.

Донни хмыкнул – по его разумению, ничего сложного в изготовлении небольшой арфы не было – и кто лютню сладить сумел, и с арфой совладает. Но говорить про то в слух не стал. Пусть его – хочет в Вереннес, так пусть и поезжает через всю Гаэль. То не его, Донни, забота. Может, на побережников хочет поглазеть, раз они ему так по нраву.

А тем временем гуляния были уже в разгаре. Арвэсская молодежь успела развести костер да выложить, кто чего принес на угощение – постелили вместо скатерти кусок небеленого холста прямо на траве, а сами уселись в кружок кто на чем.

Кто-то залихватски играл на дудке, и рядом с играющим кружились танцующие девицы. Смеялись, хватали подружек за руки, собирались хороводной вереницей или снова рассыпались по лужку, кто куда – как бусины с незавязанной нити. К дудочнику присоединились и прочие парни с музыкальными инструментами, подладились к задаваемой мелодии, сыграв ее еще раз по кругу.

Донни впервые пожалел, что отказался от дудки, предложенной тем странным попутчиком – вот бы сейчас тоже сыграть!

Поискал глазами Ларни – тот стоял в сторонке со своей лютней, к музыкантам не присоединившись.

– А ты чего не играешь?

– Я люблю, когда играют не все скопом, да и потом, там лютня уже есть, а я подлаживаться дольше буду.

– Ну, как знаешь! – Донни хотел попросить инструмент у кого-то, но потом передумал: все-таки плясать самому веселее.

Особенно – отведав сидра да закусив утянутым с холстины бубликом. Чувство, что жизнь пошла на лад, придало сил усталым ногам, и, завидев, что собирается большой хоровод, а в пляс пускается все больше народу, Донни тоже нырнул в толпу, подхватил под руку ближайшую из девушек и принялся отплясывать от всей души.

Через какое-то время музыканты подвыдохлись и тоже потянулись за угощением, а танцующие рассыпались на небольшие кучки. Девушка, с которой Донни хотел бы поболтать и после танца, куда-то удрала, но тот не расстроился – вон их сколько, красивых, смеющихся, нарядных! Вспомнил о незнакомой Ариэ, поискал глазами Ларни, чтоб спросить, которая это из красоток-то? Не то что бы Донни опасался ненароком перебежать дорожку хозяйскому племяннику – скорее, ему просто было любопытно.

Ларни нашелся сидящим на бревнышке возле костра – обнимал свою лютню и куда-то заворожено уставился. Проследив направление взгляда, Донни сообразил, кто же эта самая Ариэ.

– Это вон та светловолосая кудрявая крошка с узорной шалью на плечах, что с подружками вместе хохочет над байками парня с дудкой, и есть твоя Ариэ?

– Ага, – кивнул Ларни, все так же не отрывая взгляда от девушки.

– Так чего ты тут сидишь, а она там?

– Ну…

– И чего лютню тискаешь вместо девки? Сыграл бы хоть, как раз пока все прочие игруны дух переводят!

Ларни слегка удивился, но кивнул с благодарностью – и перекинул лютню на колени, последовав совету. Робко тронул струны, покрутил колки, настраивая инструмент. Вздохнул, попробовал несколько аккордов… Правда, слишком тихо, как показалось Донни.

– Эй, девушки-красавицы, чего вам сыграть? – лихо завопил Донни, привлекая внимание к ним с Ларни.

Сработало. Девушки потянулись ближе, со всех сторон посыпались названия мелодий. Ларни, сперва скроивший недовольную мину на выходку Донни, снова заулыбался – выбрал что-то из предложенного, и заиграл. И даже запел. Голос у него оказался вполне сносным, хоть и излишне высоким и не слишком сильным. Очень скоро Донни понял, почему Ларни не присоединился к тем, кто играл для пляшущих – племянник тетки Аймиле предпочитал протяжные баллады, а не залихватские буйные плясовые мотивы. Девам, правда, Донни знал, такое тоже нравится, по крайней мере, та самая Ариэ посматривала на Ларни более чем благосклонно.

Тот, правда, казалось, то ли не замечал этой благосклонности, то ли не умел правильно истолковать девичий взгляд – Донни аж чуть воздухом не подавился, когда, притомившись ждать ответных действий от кавалера, Ариэ упорхнула вместе с подружками на другой конец поляны. Уж он-то, сам Донни, ни за что бы не упустил случая пригласить красотку сходить прогуляться до реки, послушать ночных птах, а то и искупаться вместе!

– Ты чего? – зашипел он на ухо приятелю, едва только девушки нашли себе развлечение поинтереснее. – Чего ждешь-то? Ты ей нравишься! Иди зови погулять на речку, или за папоротниковым цветом!

– Папоротник две седмицы, как отцвести уж должен, – непонятливо моргнул Ларни.

– Ну ты… даешь! Это ж предлог! Куда там у вас принято звать – на крышу сенника, звезды считать? Или вон хоть в лес, кукушкины гнезда искать?

– Ты что, Ариэ не такая! – оскорбленно вскинулся Ларни, отгораживаясь от наседающего приятеля лютней.

– Все девчонки такие! Я щас тебе покажу! Вон, видишь, какая милая рыжуля? Сидит и смотрит на меня уже сколько – ну нельзя же как ты, ждать, что из этого выйдет! Надо самому что-то делать!

– Я делал!

– Мало! Песню спел – это только начало! А как же поближе подойти да заговорить? Учись!

Донни легко поднялся на ноги, не сводя глаз с рыженькой девушки, и в самом деле посматривающей на него то и дело. Да еще и улыбающейся!

Правда, Донни как-то не рассмотрел, что улыбка на устах девушки играет скорее ехидная, чем завлекающая, и вообще она то и дело обменивается какими-то шутками со стоящим за ее спиной здоровяком, таким же рыжим, как и она сама, а неподалеку ошивается еще пара ребят, что будут всяко поинтереснее Донни как компания; но парня из Бо уже несло, очевидно, на волнах хорошего настроения, бесплатного сидра и гуляющей в крови музыки – где-то слева снова заиграл звонкий вистл, и играющий на нем был настоящим мастером этого дела.

Парни, с которыми девушка болтала, как раз куда-то отбыли всей кучкой, и Донни подкатился поближе, чувствуя себя совершенно неотразимым – опыт прошлых побед на любовной стезе кружил голову, а о неудачах он и на трезвую-то голову предпочитал забыть, не то что на слегка хмельную!

Девушка окинула его тяжелым долгим взглядом, который Донни счел за проявление открытого интереса.

– Скучаешь, красавица?

– Да нет, с чего бы скучать, – девушка иронично приподняла бровь.

– А я все смотрю и вспомнить твоего имени не могу – помню же, слышал его как-то, но ты такая красивая, что из головы мигом вылетело… сжалься, милая, назови еще раз!

– Да и прежде я не называлась тебе, ты, парень, путаешь что-то! Сам-то ты будешь новый работник у семьи МэкХэги, верно же? – девушка чуть передернула плечами.

– Да, все так, зовут меня Донни, сам я родом из Бо, пришел с горных зе…

– Уууу, вот он я, Альгор, спустился с гор! – рассмеялась рыжая, ввернув ехидное присловье и не дав договорить.

– А ты веселая, пойдем, станцуем вместе? Я так люблю компанию веселых девушек! – он сел рядом, девушка чуть отодвинулась, удивленно на него посмотрев.

– Ну и люби на здоровье, я-то тут при чем? – так и не назвавшая своего имени девушка еще громче рассмеялась, закидывая голову назад, потому как увидела, как вытянулось лицо Донни.

– Ну чего ты такая упрямая, а, красавица? Всего один танец, не будь так неласкова! – он снова подвинулся ближе и улыбнулся самой, как он полагал, чарующей своей улыбкой. Отодвигаться больше было некуда, дальше на бревнышке сидели ее подружки, что-то увлеченно обсуждающие. Донни, ободрившись, подался еще вперед и приобнял девушку за плечи

– Чего пристал? – строго спросила она, сбрасывая с плеч его руку.

– Ну разве вежливо так…

– Не пойду я с тобой, понятно? – девушка вскочила.

Донни ловко поймал ее за руку, поднимаясь следом.

– А хочешь коврижки медовой, м? – это Ларни и в самом деле принес с собой означенную коврижку, и хитрый Донни еще в начале гуляния несколько кусочков припрятал на такой вот случай.

– Нет, пожалуй. За коврижки я точно не танцую, с кем мне не любо!

– Ну так хоть имя назови, красивая! Уж больно ты мне по сердцу…

– Я же сказала… – девушку оборвали восклицанием у нее из-за спины:

– Айсли, тут тебя… О! – Из толпы вывернулся здоровенный рыжий, как и сама девушка, парень. Тот, что в начале беседы маячил за ее спиною, да потом отлучился куда-то. Вот, вернулся, орясина. Донни припомнил – именно он волок козу в первый день прибытия его, Донни, в Арвэс.

– Айсли, занята, нет?

– Не то что бы занята… так, пытаюсь от одного прилипалы отделаться.

– Эй, парень, что за проблемы? – рыжий, оттеснив Айсли, набычился в сторону Донни.

– Ээээ, малый, ты мне мешаешь с девушкой разговаривать! – Донни озлился в один момент, неведомо почему – обычно он старался в открытые перебранки не лезть.

– А девушка не хочет с тобой говорить, не понял, что ли?

– Пусть девушка сама решит, не? И кто ты вообще такой, а?

– Девушка уже решила, – подала голос Айсли. – Я же сказала – нет, и отстань!

– Слышал, пришлый? И это я должен спросить, кто ты такой! Потому что я вообще-то ее брат! – рыжий юноша продолжал оттеснять Донни прочь, все более и более угрожающе щурясь.

Донни про себя сдавленно застонал. Проклятье! Задиристый полукровка вообще-то, поздоровее его самого будет, да и к тому же, он местный, и дружки у него поди такие же, как он сам, здоровенные лбы… Даром, что совсем юнцы!

– Айсли! ну я же тебя не обидел! Скажи же…

– Ты ей досаждал, чужак. Я видел.

– Эй-эй, парень, ну не нааа… – Донни почувствовал, что его берут за шиворот и разворачивают прочь.

«Леший дери, рыжий мальчишка на полдюжины зим меня младше! Щас как наподдаст пинка при всех, то-то смеху будет!» – мрачно подумал Донни.

– Йанни, пусти его, – усталый бесцветный голос Ларни над ухом обрадовал Донни чрезвычайно.

– Да нужен он мне больно! – Рука на воротнике разжалась. – Девчонкам не досаждай, понял? Один раз сказали – нет, так и не наседай! Хамло… – названный Йанни тяжело, с неприязнью хлопнул по плечу Донни и отвалил куда-то к своим.

– Зря ты к Айсли полез… она ухажерами перебирает, как дитя цветными камушками! А Йанни, ее брату, лишь бы подраться, маленький он еще, дурной совсем… Идем домой, – Ларни поддернул на плече лютню.

– Чего домой! Веселье только в самом разгаре же!

– Ну как хочешь, оставайся. А я пойду. У меня на лютне струна порвалась, да и Ариэ как-то не до меня…

– Не дает, значит, ага!

Ларни зашипел, как рассерженный кот:

– Может, будешь за языком следить получше? Или, может, я зря Йанни прогнал?

«Прогнал он, как же… тот сам просто от скуки отстал!»

– Прости-прости, я случайно, – поспешил неискренне заверить Донни.

– Ну так чего, идешь, не? Если тебе тут снова морду начистить возьмутся – твоя беда будет.

– Не начистят, иди… я немного побуду.

– Тебе с утра еще сарай доремонтировать, – мстительно добавил Ларни. – Тетка сказала, раньше обычного поднимет!

Донни неразборчиво что-то пробормотал. Настроение скатилось куда-то в самый темный омут местной речки. Посидел еще, поплясал в общем хороводе (с девчонками сегодня не ладилось), выдул нахально из чьей-то забытой кружки сидр – и пошел до дому. Всю дорогу ему почему-то мерещился доносящийся с луговины, где отдыхали арвэсцы, навязчивый напев вистла.

Мелодию он такую не знал, да вот привязчивой она оказалась – ой-ей!

Даже во сне не отцеплялась.

Во сне Донни гонялся за давешним знакомым уже карликом, который играл на дудке (снова они! Бэйра заешь этих карликов!), чтобы эту самую дудку отобрать и хоть немного поспать в тишине. Удалось Донни отнять громкий инструмент только перед самым рассветом. Но, казалось, буквально через миг раздался настойчивый стук в стенку «ночлежного» амбара и требовательное:

– Подымайсь! Работа стоит!

Мрачно буркнув «чай работа не корова, как стояла, так и будет стоять, в луга не убежит» себе под нос, Донни все равно проснулся да, умывшись и тайком зажевав отвергнутые вчера строптивой Айсли ломтики коврижки, за работу принялся. Авось спокойно день пройдет.

Да не тут-то было! Не прошло и пары часов, как вдоль по улице послышался какой-то шум. Бранилась и громко выкрикивала самые неприятные пожелания неведомому обидчику какая-то крупная, отдаленно похожая на тетку Аймиле, дородная женщина – если не сказать, необъятная бабища. Тетки-хозяйки понадобилось бы, пожалуй, штуки три, чтобы составить эту высоченную плотно сбитую гору, наряженную в яркое платье и пяток пестрых шалей. По части голосища тоже она дала бы фору даже замковому герольду!

Бабища эта, двигаясь с неотвратимостью ледяной горы в северном море – Донни слыхал о таких – шествовала по улице прямо к дому тетки Аймиле.

За собой она волокла зареванную и растрепанную девицу. Донни, похолодев, присмотрелся повнимательнее – и выдохнул с облегчением. Он ее совершенно точно не знал. Девица была не в его вкусе. Темно-пепельные волосы, маленькая, с кулачок, мордочка с невнятными простецкими чертами, сейчас вовсе расплывшимися от непрекращающегося рева, курносый покрасневший нос… глаза не рассмотреть какие – она их постоянно терла, размазывая по щекам слезы. Фигура – будущая булочка на ножках, вроде тетки Аймиле, но пока вроде еще ничего так. Ночью, с погашенной свечой если. Но нет, все равно Донни совершенно точно девицу эту не знал.

Не успел он выдохнуть, приблизившаяся тетка-гора набрала побольше воздуха и грянула ругательную тираду с настолько сложными оборотами, что у Донни запылали уши еще на первом предложении. В целом смысл тирады сводился к тому, что он, кобель блудливый, завел ее, бедной честной женщины, единственную дочку-кровиночку вчера в лес, да там же, поганец такой, сгинул, и бедняжка, заблудившись, до рассвета проплутала по кустам. И зачем, сволочь, завел – до чести девичьей лаком? Или он, такой-рассякой, оборотнец поганый на самом деле, и сожрать ее хотел? Дак тогда она ему щас и уд срамной в узел завяжет, и зубы-то пересчитает, неповадно дочек будет сводить! Девица тоже невнятно подвывала что-то, в основном, как разобрал Донни, досадуя на то, что «надругаться» над ней так никто и не сподобился, обманул, так сказать, девичьи ожидания, и посему – подлец, подлец и погань!!

Сидящий на крыше сарая Донни мучительно раздумывал, что же будет более благоразумным с его стороны – слезть и задать стрекача или спрыгнуть и потом спрятаться в колодце? На первое существовал риск, что громогласная бабища его изловит, а об этом думать не хотелось. И опять же, имелся риск быть извлеченным из колодца и быть подвергнутым красочно перечисляемым разгневанной мамашей карам был столь велик, а сами кары звучали так, что, кажется, упомянутые зверства готовы были заставить рыдать то ли от ужаса, то ли от зависти придворного палача в какой-нибудь южной стране. Третий вариант представлял собой попытку прикинуться частью крыши сарая. На данный момент этим Донни и занимался – но безуспешно.

Попробовать влезть за злокозненным негодяем на эту самую крышу женщина-гора не предпринимала попыток только по одной-единственной причине – сарай просто не выдержал бы ее веса. Хотя, может, ее останавливало то, что широкий подол платья и многочисленные цветные шали при этом ей бы изрядно мешали.

Пока Донни обмирал от ужаса, понимая, что доказать вопиющему о справедливости трубному гласу то, что ее дочери он не то что в лес не водил, а вообще даже не знает и видит-то впервые, не получится, на шум прибыла хозяйка дома.

– Ите, чего ты вопишь так, будто хочешь, чтобы солнце с неба упало? – каким-то чудом госпоже Аймиле удалось вклиниться в поток несвязной брани.

Громадная Ите на миг поперхнулась недоговоренной фразой, перевела дух, и, прежде чем она снова завелась, хозяйка МэкХэги резко взмахнула рукой, точно обрубая невидимое что-то:

– К делу, Ите!

– Он! Эта отрыжка облезлой кошки! Мою дочь в лес завел! – в доказательство она встряхнула тихонько подвывающую девицу, как вязанку хвороста.

– Надругался, что ли?

– Нет! – хором ответили мать и дочь, обе красные от злости, как яблоко, на солнечной ветке выросшее. При чем в этот момент Донни показалось, что дочь возмущается больше всего именно тем, что как раз таки нет.

Тетка Аймиле, коротко зыркнув на прижавшегося к доскам крыши парня и грозно рявкнув «только посмей оттуда куда-то деться!» парой коротких вопросов выяснила самый корень беды, не давая возмущению матери и дочери снова набрать обороты.

Донни слушал и обмирал от какого-то совершенно иррационального ужаса.

По словам Ите и ее дочери, вчера на гулянии он, Донни из Бо собственной персоной, подошел к девушке, той самой, что сейчас тихо хлюпала носом и искоса поглядывала на крышу сарая, и «речами прельстивыми да игрой на дудке сладкозвучной сманил бедное дитя в самую гущу лесную, до рассвета гулять да соловьев слушать, похабник этакий!». Иными словами, таки почти выторговал у бедной честной девушки ее девичью честь. И тут-то начиналось самое интересное. Как зашли они в самую лесную темень – девчонка сказала, что, пока шли, так красиво было – светляки всякие вились вокруг, да под такт игры на дудке плясали, и гнилушки под ногами светились ровно каменья дорогие, и лес-то был самый что ни на есть знакомый, по последней тропки девицей этой подружками по дневной поре хоженый – а как вот привел на полянку в самой глубине леса ее Донни, как перестал играть, так сразу темно стало, ветер подул сырой да зябкий, сам Донни расхохотался, как безумный, да и пропал в единый миг. Девушка туда-сюда кинулась, ан тропка, по которой пришли, ровно в клубок под ногами свернулась, нет как нет ее, и заросли все вокруг незнакомые, и темно стало так, как в летнюю ночь и не должно быть-то! До утра по кустам бродила, все тропку искала, пока светлеть небо не начало. В росе вымокла, платье об ветки подрала, руки крапивой изжалила да малинником исцарапала. А потом узнала, что чуть ли не на опушке близ деревни заблудиться умудрилась.

К концу рассказа у Донни только что мало волоски за ушами дыбом не стояли – ведь он этого ничего не делал, у него и дудки-то нету, но он никак не сможет доказать, что это был не он. Он видел это совершенно ясно – ему не поверят. А хуже всего было то, что Донни, не будь дурак, прекрасно понимал – без колдовства тут не обошлось!

«Как есть, прокляла горная ведьма! И карлики эти – ее пособники верно, и вот это тоже… не будет мне ровной жизни!» – билось у него в голове.

– А ну, подь сюды, герой-шутник! – это тетка Аймиле властно окликнула парня, прерывая его горестные мысли.

Под ее тяжелым взглядом тот спустился с крыши, встал в сторонке, держась на безопасном от разгневанных женщин расстоянии. Госпожа МэкХэги снова одарила его мрачным взором, и в этот момент Донни с ужасом понял, что хозяйка нынешняя страх как напоминает хозяйку прежнюю, даром что госпожа замка Ардэйх была высока, стройна и холодно-прекрасна, а тетка Аймиле ростом вышла Донни едва по плечо, да и красавицей слыла поди только годков пятнадцать назад, и уж всяко не напоминала прозрачный и безжалостно-острый лед в горной реке, как леди Мэльен. А все равно. Смотрела Аймиле МэкХэги на него точно так же – тяжело и неприязненно.

– Что сказать имеешь на это, а, работничек? – она уперла руки в бока и поворотилась к Донни.

– Ээээ… это не я! Честно! Я эту девушку впервые вижу! У меня и дудки нету никакой!

– Врет! – взвизгнула девица. – Все врет!

– У Ларни спросите! Мы вместе на гуляния ходили!

– Так-то оно так… вот только племянничек домой пораньше тебя заявился! Чем ты там промышлял, покуда его рядом не было, он и знать-то не может!

– Ааа… откуда вы…

– Бессонница у меня иногда приключается, – отрезала тетка Аймиле. – Ты разговор-то не уводи! Зачем над девчонкой шутки шутить взялся, а?

– Да не делал я ничего! Богиней Мианой заклинаю – не я это! Котлом Хозяйки Вод клянусь! Пусть Эдарн меня милости своей лишит, коли я вам неправду говорю! Всеми богами клянусь, Зор меня сожри, если вру! – Донни бухнулся на колени и принялся истово взывать ко всем богам подряд.

Тетка Аймиле озадаченно поскребла макушку, покрытую новеньким льняным чепцом – кажется, парень и в самом деле не врал: такими словами бросаться попусту опасно, боги-то шутников, что их именами свои проделки прикрывают, ох как не любят! Тем более – Зор. С него и в самом деле сталось бы отправить оборотней разорвать дерзновенного лгуна, осмелившегося трепать его имя.

Но Донни продолжал упоминать чуть ли не всех Сокрытых разом, а ни молния с небес, ни дикий зверь из чащи лесной на него карой так и не пали. Тетка Аймиле чуть смягчилась – по ночи она и в самом деле слышала играющую одинокую дудку, и звук плыл со стороны леса. Да только Донни в это время ворочался у себя в амбаре, ровно медведь в берлоге. Бессонница, помноженная на наблюдательность, в этот раз тетке изрядно помогли в выводах. Только вот как тогда понимать слова дочки Ите?

– Не верьте ему! Колдун он! Сожрать поди хотел, да спугнули!

– Вы уж определитесь – сожрать или обесчестить? – нервно подал голос Донни.

– Сожрать! Обесчестить! – мать и дочь ответили одновременно, переглянулись и неуверенно огромная Ите выдала:

– И то, и то. По очереди.

– Угу, главное, порядок не перепутать, – мрачно буркнул Донни.

– Поговори мне еще, шутничок! – Аймиле погрозила ему кулаком и повернулась к односельчанкам:

– Ну ладно, узнать точно, кто это был, мы вряд ли сможем. Так хотите-то чего, а?

– В дегте вымазать и соломой посыпать – и выгнать из деревни! – Ите гневно раздулась еще больше.

– Ите, ты чего, белены объелась? Этак любой из наших дурней подшутить мог, так что же! – Аймиле удивленно вскинула брови.

– Женится пусть, – мстительно хлюпнула носом девица. – И гейс примет от друида – беречь меня, как собственную жизнь!

– Так тебя же никто не… Ээээ, то есть я хотел сказать, я тебя и пальцем не трогал! Даже если ты думаешь, что в лес я привел – то ничего же не было! – возмутился Донни, вскакивая на ноги, а тетка Аймиле громко расхохоталась, наконец поняв, в чем дело. Девчонка Большой Ите, надо сказать, у парней успехом не пользовалась, и уже слегка подзасиделась в девках, а в доме у них еще три дочки – вот, видать, решила, что пришлый паренек клюнет… не клюнул, она и озлилась. Неужто, подумала Аймиле, ей так этот олух вихрастый глянулся, что она решила его на себе таким вот образом женить? При том, что работник – хоть и из-под палки – Донни вроде и нормальный, но замуж за такого… Куда только сама Ите смотрит! Хотя, когда у тебя четыре дочери и, и все пошли в тебя лицом и телом… Ишь ты, продумали как все! Гейс им! Хотя Донни тоже следует загривок начесать, бесспорно. Тетка Аймиле призадумалась.

– Соседушки дорогие мои, – начала она ласково. – Если то колдун был, так он и в самом деле мог прикинуться лицом под кого угодно. А Донни тут человек пришлый, новый – такого самое милое дело подставить, вы же сами понимаете!

– Чего это ты его выгораживаешь?

– Я не выгораживаю. Просто разобраться хочу.

– Давайте посмотрим, есть ли у него дудка! – вдруг выдала девица.

– Да нету, еще раз говорю тебе!

– Ты ее спрятал!

– Если и спрятал, то не дальше амбара – я слышала, как он пришел, – Аймиле пожала пухлыми плечами. – Но давайте глянем…

Амбар и вещи Донни осмотрели. Дудки не было, и сам Донни втайне тихо осенил себя знаком Лорахо – он до жути боялся, что злополучная дудка стараниями мерзких карликов может появиться в его вещах из ниоткуда. И тогда ему точно… или дегтя с соломой, или свадьбы не миновать. Неизвестно еще, что хуже!

– Да какой он вам колдун! Распустёха деревенская обычная, – осерчала наконец тетка Аймиле, осаждаемая Ите и ее дочкой.

Выудила из-за дверной притолоки железную петлю «тривершия Лорахо»9, поплевала через него и сунула в руки оторопевшему Донни:

– На!

Тот спокойно принял оберег, покрутил, вернул тетке:

– Это чего?

– А того, что я ж говорю, колдун из тебя – как из коровьей лепехи стенобитный снаряд!

Донни обиженно передернул плечами, но возражать не посмел – в этом его спасение было, как ни поверни. Ите снова разворчалась, но ситуация все же утратила изрядный накал, стало понятно, что все кары небесные, сулимые незадачливому выходцу из Бо, теткой Аймиле не одобрены, да и девица, честно скажем, близ дома заблудилась не иначе как по собственной глупости, или же и правда по чернокнижному происку – но Донни тут вовсе не при чем.

Женщины пошумели еще сколько-то, Донни улучил момент и улизнул прочь, потом тихооонечко пробрался на задний двор, так же тишком закончил работу, постаравшись не попадаться лишнего на глаза хозяйке.

В конце дня она, принеся ему ужин, хмуро буркнула:

– Смотри мне, парень. В этот раз, верно, не твой проступок был, но я прекрасно понимаю, что ты за птица – и что в следующий раз кто-то может прийти со вполне обоснованной претензией… короче, Донни. Если кого из деревенских девчонок по чем зря попортишь или еще как проштрафишься – покатишься коляском под горку. Я тебе помогать больше не стану, уяснил?

– Уяснил, – буркнул Донни.

Но, видно, не судьба была такая уж Донни из Бо – задержаться надолго в Старом Арвэсе.

День следующий вышел того мутнее.

С утра тетка Аймиле обожгла руку о печку, и потому доить коз было поручено Донни.

Как любой деревенский парень, Донни это умел – да только вот подоить чужую козу, коли она тебе расположения не выскажет, очень и очень непросто. Если взяться подробно расписывать противостояние характеров, что пришлось вынести Донни, прежде чем хоть как-то суметь договориться с козами тетки Аймиле, то пришлось бы слагать песнь на пол-дня длиной.

Но эпической песни ни козы, ни сам Донни не заслужили, а потому достаточно будет сказать только, что самая главная в небольшом стаде раскосоглазых и рогатых разбойниц, самая пройдошливая коза с черной спиной дождалась, когда Донни чуть потеряет бдительность – и одним незамысловатым движением копытца опрокинула ведро, полное молока – да так ловко, что оно зацепило и второе. Все утренние труды парня растеклись по утоптанной земле в козьем загончике, пропитали соломенную подстилку и канули прахом. Уж тетка ругалась! Она и без того была не в духе по поводу обожженной руки и неловко разбитого горшка, а тут еще весь утренний удой кошке зеленой под хвост! Наворчавшись всласть, тетка повелела Донни смотреть за домом, а сама отправилась к местной травнице за лечебной мазью – ожог смазать, чтоб заживал скорее.

Ларни, собиравшийся тоже отбыть из дому – вернулся из поездки кузнец, и паренек частенько убегал возиться со своими отливками – просветил Донни на тему того, что тетки не будет долгонько – они с травницей-лекаркой были в доброй дружбе и подолгу любили болтать обо всяком при случае.

Сперва Донни обрадовался – еще бы! Знай себе сиди на крылечке, в ус не дуй, пока хозяйка с подругой треплется! Или вон в теньке подремать можно! А за домом смотреть – чего там за ним смотреть! Не убежит же…

Донни не боялся даже, что кто чужой залезет – в селе ворья не водилось, а захожие тут не так чтобы и часто случались. Воспользовавшись теткиной отлучкой, Донни спроворил себе лишнюю кружку простокваши да маковый бублик (если что, скажет – Ларни в путь прихватил, племянник хозяйки обычно ел мало и без аппетита, и та всегда радовалась втайне, когда удавалось впихнуть чего пожевать на дорожку), да разлегся под кустом сирени. Вздремнуть и в самом деле – добрая идея!

Правда, долго дремать ему не довелось – он проснулся от того, что в него, по ощущениям, стреляли вишневыми косточками или сушеным горохом из трубочки. Изредка, но чрезвычайно метко – то в нос, то в лоб!

– Да кто тут такой хохмач завелся! – подскочил Донни после третьей косточки в самый кончик носа.

И что же?

На распахнутом окне, ухмыляясь, сидел зловредный карлик! Ровно тот самый, что по дороге Донни встретился да клянчил еды в обмен на дудку!

Подмигнул залихватски, выудил из-за пазухи тот самый злополучный вистл, заиграл ловко – и обернулся парнем, точь-в-точь как сам Донни с виду! Захохотал дико, превратился обратно.

Донни тут такое зло взяло! Вот, значит, кто его за нос водит, да неприятности подкидывает!

За все взыграло сразу – и за подозрения дурацкие на счет девчонки, и за сны противные, и за прочее, к чему, карлики, скажем, могли и не иметь отношения – а все равно, щас как он этого карлика поймает да как накостыляет ему!

– Ах ты пакость кривоносая!

Карлик усмехнулся гадостно, подпрыгнул на добрую сажень на месте – да и припустил бежать.

Донни кинулся за ним.

Тот ловко удирал, то пропадая из виду – точно проваливаясь под землю – то снова выскакивая совсем рядом. Карлик насмешничал:

– Слышь, мил-друг, ты не кипятись! Не жди лиха, подобру-поздорову уходи-ка отсюда! Тебе все одно доброй жизни не будет – сильную госпожу разгневал ты крепко!

– Так она вас послала? – взвыл Донни, про себя где-то задним умом обмерев: «Точно прокляла же!».

– Дурак что ль, мил-друг? Нас посылать не надо, мы сами чуем, у кого удача да добрая доля на исходе!

Карлик взобрался на старую яблоню и оттуда корчил рожи, одна другой кошмарнее:

– Ты таки все же дурак! Вот почем от дудки отказался? Я тебе добром предлагал!

– Да не нужна мне твоя дудка! Убирайся от меня, не трожь меня, отродье болотное!

– Э не, мил-друг! Так не пойдет! Ты теперь – первая нам потеха, с такой-то недолей за плечами!

– Нам – это кому?

– Тем, кто не из живущих родом, да силой даже до помощников Сокрытых не дотянул. Малые каменные жильцы мы, мил-друг! Э-эх, дяревня три двора! Ничего-то ты не знаешь, окромя как девкам юбки задирать да бублики воровать! Ну да бублики воровать я-то даже получше умею, смотри-ка, учись, мил-друг!

Карлик спрыгнул с яблони, приземлился, ровно кошка, сноровисто выпрямился, снова подмигнул – и юркнул в дом, словно в один шаг преодолев половину двора.

– А ну стой! Это теткины бублики, не трожь! – Донни припустил следом.

– А чего это? – пакостник успел уже набить бубликами необъятные карманы, а, когда Донни вознамерился схватить его, словно утек из пальцев.

– Тут я, тюха кругломордая! – это он уже от дверей кладовки скалится.

– Ах ты ж…!

– Лови-лови!

– Положи колбасу на место!

– Мммнаям-мчвафчаф… хороша колбаса-то! – с небывалой скоростью карлик сжевал одно кольцо, выплюнул веревочный хвостик и принялся за другое.

Тут-то его Донни и настиг, вцепился в колбасное кольцо с другой стороны и принялся отнимать.

Завязалась потасовка, в центре которой оказалась надкусанная – когда только успел! – но не сдающаяся стараниями Донни колбаса.

За шумом свалки, учиненной при поимке карлика, Донни не услышал, как распахнулась дверь в доме, как простучали по полу шаги хозяйки, как стукнула дверь кладовки, снова открываясь…

– Донни, подлец паршивый! – окрик тетки Аймиле мог бы пробуравить насквозь бревно, а уж отвлечь от драки окликнутого – и подавно. – Что тут происходит?!

Донни вскинул голову, увидел гневно пылающие очи хозяйки… и понял, что мерзкий колбасный да бубликовый вор-карлик испарился, будто его и не было, зато он сам, Донни, стоит посреди кладовки с надъеденной колбасой в руке, под ногами – шнурок от другого кольца колбасы… А в карманах почему-то бублики – ни дать ни взять, во время драки этот носатый тип насовал из своих карманов!

Раздалось мерзкое знакомое хихиканье – тихое-тихое. Расслышал его только Донни.

– Ах ты ворье мелкое! – Тетка ухватила кочергу. – Вон пошел немедля!

Дальше все вышло исключительно быстро – вот Донни вылетает стремглав из дому, а следом несутся проклятия и ругань тетки, не слушающей оправданий и пояснений парня, которые он пытается донести до хозяйки и уже оказавшись за забором. Вот через ограду двора МэкХэги вылетает котомка Донни и раздается финальное: «Чтоб духу твоего у моего дома больше не было!»

Донни пожимает плечами и понимает – а и в Арвэсе тогда делать-то больше нечего. Того и гляди – Ите со своей дочкой следом явятся ответа снова требовать!

Вздохнул парень, подобрал пожитки, плюнул досадливо в дорожную пыль – и двинулся прочь.

За ограду деревни вышел, сопровожденный огрызком зеленого яблока в спину – это рыжий здоровяк Йанни так попрощаться решил – и потопал снова куда глаза глядят.

Снова печет спину немилосердно кусачее летнее солнце, снова оседает тонкая душная пыль на обуви, одежде, руках и потном лице, а в кошеле звякает последняя пара монет. Только разве вот в котомке – пяток бубликов, что остались еще с потасовки в кладовой, да обломок колбасного кольца, тоже оттуда же – Донни почему-то так и не выпустил его, когда убегал от теткиной кочерги. Маловато, конечно, оплаты за полторы седмицы работы, ну да ладно – все не в чистый убыток хоть!

А вот все же – куда теперь идти, что делать?

И о чем таком карлик-чародей толковал – доля-недоля, гнев колдуньи из горного замка да их, карликов каменных, происки? Так верно, не зря боялся – не будет жизни толковой под тяжким словом колдовским! Вот бы уразуметь, как от этой беды прилипчивой избавиться! Донни тяжко вздохнул. По всему выходило – сперва ему надо в каком поселении бабку-шептуху сперва отыскивать, а после уже только – работу! Ух и не хотелось с бабками такими связываться! Да ведь житья карлики не дадут – тот тип с большой дороги так прямо почти и сказал!

А вот, кстати, и снова он – только вспомнил, а он тут как тут. Шапка эта его нелепая, сейчас еще и дурацким пучком фазаньих перьев украшенная, походка с подпрыгом, рожа ехидная – сил смотреть нету! А не смотреть тоже не выходит – точно сам взгляд прилипает.

– Тьфу ты, пакость, а… привязались на мою голову! – в сердцах воскликнул парень, когда каменный карлик поравнялся с ним.

– И тебе поздоровьичку, мил-друг! – тот приподнял шляпу в шутовском приветствии.

– Слышь, меня Донни зовут. И не друг я тебе вовсе!

– Да уж конечно, где тебе, хамью этакому… а я вот – Улганом прозываюсь средь людей. Имени настоящего я, конечно, не скажу, не вышел ты умишком для такой чести. А только отвязаться ты от меня не сможешь, Донни из Бо, простак из простаков!

– Слушай, зачем я тебе сдался-то, а?

– Бублика дай, тогда скажу!

– Держи, вымогатель!

– Вот так бы сразу! – Улган махом смел бублик, не уронив ни крошки. Следом, не спросясь, оцепил фляжку с пояса Донни, выхлебал оттуда чуть ли не всю воду и, обтерев губы костлявой, крупной кистью руки, сообщил:

– Я уже говорил – ты под Тяжкое Слово попал. А мы, каменный народ, затем и есть, чтобы ничье Тяжкое Слово в пустоте не развеялось. Следим, так сказать, за выполнением. И, хошь не хошь, а нам теперича, мил-друг Донни, долго еще знакомство водить придется!

– Я тогда тебя убью, – тоскливо сообщил Донни.

– Э-эээ! Ты напрасно такими вещами не шути! – Улган погрозил длинным пальцем парню. – Меня такой тюха, как ты, убить не сумеет! А вот озлить, так, что я тебе жизнь портить стану уже по своему хотенью – так легко! Так что не зли, покуда я добрый! Гони колбасу – и я тебе добрый совет дам. А не хочешь – так терпи, гыгыгы!

– На свою колбасу. Чего ты мне сказать хотел?

– В общем, бабка-шептуха простая тебе вряд ли поможет – у горной королевы ночных ветров воля крепче меча, из синей стали кованого! Нужна тебе шептуха непростая. Как найти – не подскажу… только если ты не совсем дурак, завернешь в ближайшее поселение – через пару часов пути на дороге развилка случится, пойдешь по той, на которой черный дрозд сидеть будет. Там смотри в оба да слушай, будто у тебя вдвое ушей прибавилось! Тогда и поймешь, к кому тебе за помощью идти! А в поселение тебе и так и этак завернуть придется – воды-то во фляге у тебя уже тю-тю! – с этими словами Улган-карлик рассмеялся скрипуче и перебросил почти пустую флягу обратно Донни, да пока тот ловил ее – растворился в знойном мареве, будто и не было его тут.

Донни выругался коротко, вздохнул, посмотрел на флягу – пить из нее после гадкого каменного карлика он бы нипочем не стал и так и этак. Хотел зашвырнуть в кусты подальше – да передумал. «Продам» – решил он. – «Или обменяю на что. Выбросить-то всегда можно…» Закинул в котомку да, пожав плечами, двинулся дальше. Что ж, ему в самом деле придется свернуть к жилью, и спасибо, что в самом деле этот карлик хоть подсказал, где оно будет.

Донни упрямо топал вперед, мрачно думая про себя, что без подсказки карлика он мог бы к жилью прийти только к вечеру в лучшем случае, но это надо еще посмотреть, не обманул ли. Но вроде бы нет – как Улган и пророчил, в самом деле через какое-то время дорога разделилась: широкая и хорошо сбитая, она забирала чуть вправо, а влево от нее стекала отвилка – узенькая, колеистая, в общем, так себе. Донни по ней, ухабистой, никогда не пошел бы. Но именно меж глубоких колей скакал дрозд, кося золотистым глазом на парня да издевательски, как показалось Донни, посвистывая. Донни почесал макушку, хмыкнул – и все-таки свернул влево. Его не оставляло чувство, что он делает какую-то несусветную дурость, но как было иначе поступить – ведь в самом деле видел своими глазами и карлика по прозванию Улган. Видел и во сне, и въяве, и слышал речи того, и, самое что главное, понимал, что вляпался в какую-то странную историю, и уже поздно сокрушаться о благоразумии. Ну что ж, если нормально жить у него не получится, может, попробовать ненормально? Пойти, скажем, куда укажет дрозд…

Дрозд какое-то время летел низко над дорогой, то и дело поглядывая на Донни – а когда уверился, что тот не собирается возвращаться на большую дорогу – упорхнул в придорожные кусты, только его и видели.

Дорожка привела а небольшую деревеньку – небольшую даже по горным меркам, пяток дворов всего, выстроившихся полукругом у пятачка земли перед колодцем. Бо, деревенька, в которой Донни родился, вот почти точь-в-точь такая же была.

У колодца, тем временем, было весьма шумно и оживленно, для такого маленького поселеньица – как-то даже излишне. Оживление было при том весьма жизнерадостным – то и дело слышались взрывы смеха и кто-то иногда порывался петь песню, каждый раз другую.

«Праздник у них какой, что ли? Свадьба там, или ребенок у кого родился? Если так, то это добре! Поди не погонят от стола… поесть дадут!» – Донни никогда не отказывался от дармового угощения, и вкусную еду почитал благом, равным богатству и удачливости.

– Светлого дня, добрые люди! – Донни, подходя, сразу решил к себе привлечь внимание да и узнать, что такое творится тут. – Что за радость у вас, ну или не радость, а дело какое?

– Радость, радость! Робби вернулся со службы долгой, три года его дома не было! – одна из женщин, стоявших рядом, всплеснула руками. – Какой важный, да богатый приехал! С Уной свадьбу сыграют скоро, сегодня сватался!

– Аааа! Так у вас тут невестины смотрины! – сообразил Донни. – А что за Робби, что все так рады?

– Да вон он, Робби-то! – другая указала на нарядного длинноволосого парня в окружении толпы приятелей – того как раз на руках качали. – Сынок он нашего старшого в селе, средний. До того, как на заработки ушел, до того беспутный малый был! Только все проказы строил всякие с приятелями, сверстников с толку сбивал да делать ничегошеньки не хотел. А вот полдюжины дней как поворотился – другой человек! Тому и радуемся! Ну и что живой вернулся – мы-то ж знать не знали, куда он подевался. Вот как хорошая работа людей-то меняет!

– А почем знаете, что работа, а не злоключения? – подозрительно уточнил Донни.

– Дык сам сказал он! И потом, сколько добра ему за такой срок труда дали – ты бы видел!

– Везет, – вздохнул Донни, покосившись на означенного Робби.

Парень точно светился весь изнутри какой-то неизбывной радостью, освещающей всех вокруг, улыбался широко и приветливо, и вообще, посмотрев на него чуть дольше, Донни сам проникся необъяснимой симпатией к этому малому.

– У кого он служил-то?

– Не сказывает, говорит, не велено было ему трепаться о том без особого дела. А ты-то парень, откуда будешь?

– Донни я, из Бо родом. Иду вот, работу ищу, к вам завернул – воды в колодце испить, еды добыть, флягу новую сыскать, да спросить – надо ли кому работник?

– Неее, у нас тут точно с работой тебе нечего ловить, – покачала головой поселянка. – Робби вон местный, а куда-то далеко на заработки ходил… ты у него спроси, там поди место богатое, вон как заплатили хорошо! Спроси-спроси, – она подтолкнула Донни в сторону Робби и его друзей.

Донни вздохнул украдкой, вспомнил улаганово «смотри да слушай», и последовал совету, протолкавшись поближе к виновнику праздничного переполоха.

Робби задумчиво посмотрел на неловко переминающегося с ноги на ногу – скорее не от смущения, а от накопившейся в ногах усталости – парня, и тихо спросил:

– Что, совсем худо все у тебя?

Донни мрачно кивнул, потом нехотя разлепил губы и выдал:

– Прокляли меня, кажется.

Роб вздохнул и, поманив того поближе, начал тихо втолковывать:

– Мне один раз наказали такой совет дать, буде кому сильно потребен он будет, один, и не больше. Да вот не думал я, что так скоро кто спросит… ну да слушай. Вон там, – Роб махнул рукой, указывая направление, – есть лесок. Пройдешь его насквозь и выйдешь на большой тракт, он с тем, что у тебя за спиной остался, если где и встречается, то далеко отсюда. У дороги там стоит камень большой с полустертой резьбой – так ты под камень положи хлеба кусок, по самому камню рукой постучи и скажи – хочу, мол, доброго пути по этой дороге. Пойдешь по тракту, присматривай за попутчиками да встречными по пути. Просись наняться к третьему, кого встретишь, а первым двум, даже если звать с собой станут, откажи. Я так сам сделал, случайно, больше из озорства – да мне потом растолковали, что к чему… А спросят если, кто научил – прямо не говори. Наученных специально оттуда выгоняют.

– Откуда – оттуда?

– Где я сам работал, откуда еще, дурья твоя голова! – рассмеялся Робби и неожиданно добавил: – Вот на, держи бурдючок, а то, я смотрю, фляжка твоя прохудилась вовсе, далеко не уйдешь!

Улыбчивый деревенский щеголь протянул небольшой простенький дорожный бурдюк, похуже той фляги, что у Донни была. Да только вот собеседник прав оказался – фляжка возьми да прохудись, течь начала, и еще добре, что воды в нее Донни заново не стал набирать, иначе все ботинки промочил бы, со штанами в придачу. Пришлось все же бросить в кусты, ну да хоть без воды не останется, благодаря Робу-то.

– А ты, добрый господин, сам-то зачем… ну, ходил-то? – принимая неожиданный подарок, Донни решил полюбопытствовать.

– Да дурак я был, – беззаботно рассмеялся Роб. – Это в нашем поселении тебе любой скажет! Да только дурня того больше нема, поумнел уж! Чего и тебе желаю – в смысле, добрую работу сыскать. Да не мешкай, Донни из Бо, иди, удача она такая… ждать не станет.

«Темнит чего-то», – подозрительно подумал Донни. Но все равно, поблагодарил за бурдюк, наполнил его, попрощался с селянами и пошел, как ему и сказали, по едва приметной тропке – в лес, потом и через лес, ко второму большому тракту, о коем, надо сказать, Донни вообще ни разу слыхом не слыхивал.

Это ж надо – почти рядом, бок о бок, два больших пути проложить! Так он думал, меряя шагами лесные тропки. Лесок был невелик, но густ чрезвычайно – мох под ногами сочно прогибался, кусты поблескивали глянцем яркой листвы, в ветвях птахи сновали, совершенно не обращая на Донни внимания, в травах то там, то тут попадались яркие ягодки костяники, и их Донни меж делом, не ленясь сгибаться, собирал да закидывал в рот – все какая-никакая, а зажевка! В деревеньке-то он, уши развесив, ничего, кроме воды колодезной, и не взял.

«Ладно, может, грибов еще наберу, на прутик нанизать да нажарить можно будет», – подумав так, парень принялся глазеть по сторонам. Скажи ему кто еще в начале лета, что он такие мысли начнет думать на полном серьезе – что печеные на веточке грибы, без масла и соли, без доброй миски каши к ним, или земляных яблок, до рассыпчатости вареных, да со сметаной чтоб, он посчитает вполне себе едой, что по какой-то смутной указке пойдет через неведомые же дебри искать лучшей судьбы, что будет относиться к словам какого-то причудливого карлика со всей серьезностью – на смех поднял бы. А вот же ж… пришлось!

Грибов, к слову, Донни так и не попалось – сухо больно было с Макушки Лета самой. А там и лес кончился.

Глядь – и в самом деле, вон дорога ползет, вон и камень придорожный!

Придорожным камнем мало кого удивишь – да только вот такие древние, что на них вся вязь узорная ветрами да дождями оглажена до почти неразличимости, нечасто попадаются. Первые люди, видать, их ставили – вообще самые первые, кто в гаэльской земле по воле Сокрытых появился, наверное. «Элро. Не люди – элро. Не было тогда людей тут. Лисий народ дальше на север обосновался, да по сию пору там и живет, а других людей в Гаэли об ту пору не водилось» – в голове словно раздался чужой голос. Тихий, смутный какой-то, как издалека – шептал, вздыхал, слова вышептывал медленно, точно в полусне.

Донни потряс головой, потом недоверчиво уставился на камень – он мог бы поклясться, что это был голос именно придорожного менгира.

«Правильно»

– Кк… камень?

«Да»

– Ввв..возьми вот… – Донни трясущимися руками выудил из котомки бублик – как оказалось, последний, положил к подножию камня. – Дай доброй дороги взамен!

И, вспомнив, чего ему там еще Робби говорил, осторожно похлопал ладонью по серому шершавому боку. Камень более ничего не ответил, и Донни, опасливо косясь на него, поспешил прочь.

Меж тем поднялся ветерок. Донни обрадовался – идти стало легче. Да и вообще, пока он через лес шел, глубочайшее, синейшее небо стало затягивать низкими, густыми, точно пена в реке в половодье, комьями облаков – на это парень только сейчас внимание обратил.

Ветер торопливо гнал их, как пастушья собака, гуртующая стадо овец. Дорога стала пятнистой, точно корочка содового хлеба с сушеной ягодой, такого, какой в Зимний Излом пекут: пятно солнечного света – пятно тени. Теней становилось больше, и Донни опасливо уставился наверх :

– Вот дождя только не хватало, а!

Донни, незнамо зачем, прибавил шагу.

Один по дороге он шел недолго – вскоре его обогнала повозка, запряженная парой гнедых лошадей, породы простой, но крепкой и выносливой. На козлах, с поводьями в руках, сидел какой-то веселый мужик – сам из себя сложения крупного, борода рыжая, румянец во всю щеку, усы щегольски подвиты вверх, волосы чуть темней бороды, в аккуратную косицу забраны, одет неброско, но добротно, лет… а кто его знает! С виду – только четвертый десяток распечатал, а на самом деле сколько угодно может быть.

– Эй, паря! Светлого неба, эхехехе! Куда путь держишь?

– Да так… сам не знаю, – Донни неопределенно пожал плечами, потом спохватился и ответил: – И тебе, добрый господин, неба светлого!

– Не шибко-то оно нынче светлое, гляди-ка, как затянуло!

– Это да!

– Так сколько выжаривало-то накануне? Гроза будет, ух лютая гроза! Лорахо копья точит10 уже поди во всю! Ух гневаться будет, точно говорю! А раз тебе все равно, куда идти – так может, подвезти, а? Пока не хлынуло? У меня вон в повозке тент валяется, айда натянем да садись! Все одно в пути в одного скучно, поболтать не с кем, – рыжий мужик приветливо улыбнулся, подмигнул Донни, и тот внезапно заметил, что у мужика этого глаза-то разные. То есть – оба зеленые, только вот один зеленый ровно мох, цвета столь яркого, что такой только если разве кому из элро боги отжалеть могли бы, а второй – коричневато-зеленый, как вода в омуте на лесном озерке, глухом и темном.

Донни озадаченно поморгал – в остальном мужик был хоть куда, давешнего карлика ни чем вообще не напоминал, даже наоборот, напомнил Донни хозяина молочной фермы, что возил в замок сыры и сливки. Такой же балагур и душевный малый.

– … а там, глядишь, может и работенку сыскать помогу тебе, а? Ты ж поди потому и топаешь куда боги выведут, что ткнуться некуда, а кошель у тебя – не обижайся, парень – разве что на мышиную спаленку сгодится! – оказывается, Донни пропустил уже изрядный кусок сказанного рыжим попутчиком.

Еле как вник в суть – тот предлагал довезти, куда он сам едет, и если что, помочь с устройством. Предложение было со всех сторон заманчиво, да только Донни некстати вспомнил – Робби говорил про третьего путника.

Донни, проклиная самого себя, отказался, скомкано наплетя чего-то том, что уговорился уже о встрече до того, заврался в конец, запутавшись в собственных отговорках, и наконец просто замолк, чувствуя себя законченным дураком.

Рыжий мужик с сомнением посмотрел на Донни, покачал головой:

– Странный ты малый. Ну да как знаешь, не хочешь – дело хозяйское!

С этим подхлестнул лошадей и укатил прочь.

Донни снова потащился дальше, провожая удаляющуюся повозку полным сожаления взглядом.

Начало накрапывать. Ветер усилился. Донни полез в котомку, выволок свой плащ, нацепил его – стал похож на неопрятного дрозда, то и дело хлопающего крыльями – ветер раздувал полы и норовил содрать капюшон, приходилось прижимать его подбородком или ловить рукой.

Раздался раскат грома, в небе сверкнул лиловый росчерк молнии. И тут – хлынуло.

Да как хлынуло! Точно огромную бочку в небе над головой у несчастного путника разбили!

Вмиг вымочило и плащ, и рубашку под ним, и штаны с ботинками.

И спрятаться-то некуда – лес далеко, близ дороги сейчас только кустов заросли, а их водяные шнуры, падающие с неба, прошивали так же легко, как и худой плащ незадачливого путника.

Недалеко впереди яркая до нестерпимости молния врезалась в сухое дерево, то мгновенно вспыхнуло, и мгновенно же погасло, испустив вверх облако желтоватого дыма пополам с паром.

Донни трусливо свернул под куст, сел там, сжавшись – все равно, что от воды не укроет, а ну как гневливый Лорахо метнет и в его горемычную голову свое копье?

– Слышь, заяц! Долго сидеть вознамерился? – гаркнуло над самым ухом голосом громким и грубым, как грохот камней.

Донни торопливо вынырнул из-под капюшона, поднял глаза – прямо перед ним на дороге стоял… тролль. Нет, правда, всамделишный тролль, ровно как в историях про них говорят – словно из камня вытесанный великан! Одет в хорошо выделанные и тщательно сшитые меж собой козьи шкуры – и безрукавая рубаха, и необъятные штаны были из шкур. На поясе у огромного каменного мужчины висел топор, который Донни поднять бы даже обеими руками не смог, ботинок же у великана не было. Над головой, на вытянутой руке тролль держал огромный круглый щит, и тот надежно укрывал его от водяных потоков.

– Чего молчишь? Никогда о каменном народе не слышал? Хотя где тебе, конечно не слышал! Слышишь чего? Раз ты по этой дороге идешь, мягконогий, так верно, работу ищешь?

Донни судорожно кивнул.

– Ко мне пойдешь? Свинарник чистить!

Донни отрицательно помотал головой, боясь издать хоть звук.

– Да не боись, не съем!!! Я работников не ем, пока от них пользы больше, чем вреда! – и тролль захохотал: точно обвал горный загремел.

Донни попробовал отползти прочь, но раскисшая земля только заскользила под подошвами.

Тролль неодобрительно покосился, хмыкнул и махнул огромной рукой:

– Ладно, трус, сиди тут, на кой ты мне сдался, заячьи уши!

С этими словами он подкинул щит половчее и пошел снова вдаль.

– Это был второй, – сам себе сказал Донни. – Каков третий-то будет? Все страшнее и страшнее же встречные! Эх, отчего нельзя было с тем рыжим мужиком поехать!

Но уж делать нечего – раз ввязался, так иди до конца!

Как это бывает часто с летними ливнями, этот дождь был хоть и яростным, но непродолжительным.

А вот вымочил он все основательно! Посетовав, Донни понял, что придется разводить костер да сушиться, иначе с недужной хворью какой слечь недолго! С костром тоже пришлось повозиться, все было такое сырое, что не спасали даже сухие комки трута, которые каким-то чудом таки уберегли в котомке от воды промасленная тряпица и лоскут кожи. Но вот – затеплилось, занялось!

Донни уселся сушиться. Это тоже оказалось небыстро, ну да куда деваться-то!

И, пока суть да дело, не заметил он, как зазолотилась над кромкой гор вдалеке полоска просветлевшего неба, как вспыхнули подбрюшья низких облаков медным сиянием… короче, проворонил Донни, как вечереть взялось! И, хотя до темноты была у парня еще пара часов – а куда ткнуться-то? После ливня этакого под кустом не прикорнешь, как раньше бывалочи! Остается только – идти, пока можно, а потом снова стараться развести костерок и пересидеть темноту…

Внутренне стеная, Донни загасил чахлые угольки, оставшиеся от его костерка, вскинул еще влажную котомку на плечо и нехотя пошел вперед. Ноги ныли от долгой ходьбы, живот тянуло от голода, настроение было ни к лешему, к тому же – Донни сделалось страшно. Ну а кто ему в следующий раз попадется?!

И так шел он, сжимаясь от страха на каждый излишне громкий звук, раздававшийся в вечерней тишине, пока не повстречалась ему старуха. Старуха эта, необычайно древняя, согбенная, мало что не горбатая, не шла, она стояла на дороге, и с приглушенной руганью растирала колено. Опиралась карга на высоченную, искрученную, как и она сама, клюку с причудливым навершием – Донни показалось, что это настоящее птичье гнездо, в которое зачем-то впихнули фонарь. Облачена старуха была в какие-то невообразимые многослойные лохмотья, наподобие истрепанной мантии, светлые, неопределенного цвета – то ли серые, то ли белесые. На голове ее был капюшон, из-под него свешивались очень длинные сплошь седые космы. Зловещего в фигуре древней бабки ничего Донни не увидел, а бормотание ее иногда прорезывалось чуть ли не жалобными нотками – и потому парень даже слегка приободрился. Чего ему бояться бедной старой женщины, которая, видно, недужит ногами и оттого идти ей тяжело?

Донни поравнялся с нею:

– Вам помочь, может?

Карга чуть выпрямилась – точнее, отняла руку от колена и подняла голову. Зыркнула подозрительно:

– Тебе чего? – голос у нее оказался скрипучий, точно несмазанная дверь, но без шамкающих ноток.

– Помочь, спрашиваю, может, чем? – Донни снова чуть струхнул от бабкиного взгляда, да к тому же понял про нее как-то сразу две основные вещи – во-первых, росту ходячая древность эта была немалого, и только согбенность стана делала ее все-таки пониже, чем сам Донни, а во-вторых, не шамкала старуха потому, что у нее оказались на месте все до единого зубы. Лицо у незнакомой старухи было тоже наипримечательнейшее – резко обведенные скулы, худые впалые щеки, по-мужски высокий лоб, изрезанный морщинами, косматые седые брови, сходящиеся на вдавленной переносице крыльями хищной птицы, горбатый крупный нос, а под ним – тонкогубый рот, брюзгливой подковой изогнутый вниз. Еще глаза – злым гнилушечным отблеском из запавших глазниц зыркают, ух и пробирает!

Донни уже пожалел, что заговорил со странной старухой, ну да а куда теперь отступать-то? К тому же – она и есть третья встречная.

– Обобрать поди собрался бедную женщину, да? – она обличительно ткнула в него пальцем. Страшный образ развеялся – она говорила, как самая обычная бабка, на дне самоуверенного голоса можно было различить подозрительно-испуганные нотки.

Донни про себя выдохнул – ну, ведьма или еще какая чертовка так бы не стала говорить! Ночные и сами кого хочешь… оберут. До косточек.

– Ну что вы такое говорите! Как я могу обидеть вас, вы мне в бабушки годны!

– Скорее уж в прабабушки, пострел, – хехекнула старуха и снова посуровела: – Чагой-то тут шарисси в ночь?

– Работу шел искать. Заплутал вот малость…

– Работу? Ну-ну, работничек! Босявка деревенская!

– И ничего не босявка! – обиделся Донни. – Вон, ботинки еще хоть куда!

Старуха зашлась каркающим смехом, сложившись чуть ли не пополам.

Донни насупился, потом вспомнил – ему непременно нужно напроситься в помощники к этой бабке, и приступил к ней с заискивающе-ласковым говором:

– Ну куда же вы в ночь, почтенная, идете? Вижу, вам идти непросто, ноги не те, как моя вот бабушка приговаривает часто, а вы еще и с котомкой… Давайте, я вам хоть ее помогу нести, да провожу, куда вам потребно!

– Это уж не на работу ли напрашиваешься, а? – старуха резко перестала каркать и кашлять, снова разогнулась и чуть шугнула клюкой нахального парня. На костлявых запястьях зазвенели многочисленные браслеты, и звон их поведал, что они из чистого серебра. – Ты это, иди, куды шел! Нужен ты мне больно!

– Ну а вдруг да нужен, а, уважаемая? Я работать, сколько скажете, буду! Некуда мне идти, вот честно – некуда! Возьмите – хоть коз пасти, хоть дрова рубить, хоть строить-пилить, хоть за свиньями чистить – на все годен!

– Уж не научил ли кто, а? – она строго свела брови и пристукнула по земле посохом-клюкой.

– Нет, нет, что вы! – истово заотпирался Донни. – Ну правда некуда мне деться! Ух и я и перетерпел всякого с Макушки Лета, не знаю уж, куда и податься-то! Не хотите брать на работу, так хоть подскажите, куда идти, чтобы не пропасть совсем?

– Врешь… и не врешь одновременно, – старуха удивленно склонила голову к одному плечу, став разом похожей на огромную сову. – Про податься некуда – не врешь. Равно как и что вляпался по уши. А вот что научил кто… ну да ладно, гроза тебя заешь, раз уж сообразил, как на эту дорогу выйти… ну или так свезло тебе, эхехехе! Идем, очесок кошачий, коли никому и в самом деле не сдалась твоя башка беспутная. Котомку тащи, в самом деле! А за руки хватать не смей – отшибу!

Донни живо подобрал прочь протянутую было поддержать старуху под локоть руку, поймал брошенную котомку и, проглотив уничижительное ругательство, двинул следом. Котомка старухина, надо сказать, весила неожиданно много – будто камней в нее напихали! А она ее так небрежно на плече тащила! Донни, ловя ее, чуть колено себе не отшиб, а она… ровно сама старуха из железа сделана! Торопливо вскинул котомку на плечо напротив своей, пристроил, чтоб по боку не била, и рискнул спросить:

– Величать тебя как, почтенная? Я вот – Донни из Бо!

– Гаэфа11 по прозванию Хэмриде12, так величай, – отозвалась старуха, и, сверкнув очами, вновь устремилась вперед, да так проворно, что Донни сам еле поспевал, пыхтя и подпрыгивая на колдобинах.

Ух и глаза у старухи были! Лиловые болотные огни, взблеск молнии в ночном непогодье, шляпки тонконогих грибов в ведьмином кругу, мертвецким светом горящие! Так взглянешь – ну серые, чуть с синева по краям, ну ладно, не чуть, и правда ненастным лиловым скорее, а не синим отмечены… но как вот так сверкнет взглядом, прошивающим, точно каленая спица – так почему-то необъяснимо сразу хочется зарыться в палую листву и мох, или под пень забиться, к ужам в нору, да не высовываться, пока не погаснет лютый ледяной огонь под мохнатыми седыми бровями.

Старуха перебирала ногами споро и уверенно, не смотря на явственную хромоту, и, казалось, клюкой себе помогает больше по привычке. Очень скоро она совершенно внезапно нырнула в придорожные кусты, так что Донни сперва почудилось, что та в них растворилась. Издав придушенный возглас не то изумления, не то испуга, он ринулся следом – и обнаружил какую-то полузаросшую тропку. Бабка никуда не делась, все так же бодро ковыляла впереди, и светлый ее балахон маячил впереди, как клок тумана.

Окончательно завечерело, и начали потихоньку из теней от кустов и деревьев выползать все сгущающиеся сумерки. Это только в чистом поле или высоко на вершине горы темнота может на тебя упасть сверху, как коршун с неба. В лесах же, низинах и ущельях она сгущается, вырастая из этой вот удлиняющейся синевы теней.

Под низко нависшими над тропкой ветвями засумеречело и того раньше, не успел Донни оглянуться – и ночь вокруг уже! В темноте под ноги стали то и дело попадаться камни да корни, и парень то и дело спотыкался. Старуха же, услышав за спиной его ой да ай, заворчала под нос и резко остановилась – Донни едва не налетел на нее. Встряхнула клюкой, повозилась со своим гнездом-фонарем, затепливая в нем огонек – тот засиял каким-то гнилушечным голубовато-бледным светом – и двинулась дальше.

– Не пялься так, это рудничный свет-камень, горные добытчики таким в раскопах своих пользуются, чтоб огня открытого не запаливать, – скрипуче пояснила старуха, хотя Донни ничего не спрашивал.

Тропка петляла и извивалась, и, судя по всему, взбиралась куда-то вверх – точнее Донни сказать не мог, до того непривычно-непроницаемая тьма вокруг настала. Пропади вдруг вредная старуха со своим жутковатым светильником – так и вовсе ни руки собственной перед носом не увидит! Куда идти будет – незнамо! Так что – вперед, вперед, и не думать, что это за бабка такая.

Вскоре они и в самом деле взобрались на какой-то холм – тропка стала еще уже и пошла круто вверх, заодно позади остались кусты и ветки деревьев над головой. Только вот светлее особо не стало – уже ночное небо плотно обкладывали тучи, не пуская на землю ни блеска звезд, ни лунного луча. На холме темной глыбой высился приземистый, но основательный дом. А вокруг него… сперва Донни показалось, что ограду вокруг домика усеивают такие же «рудничные светильники», только отчего-то очень маленькие и поставленные попарно. Но нет же! Они принялись двигаться и мигать, и лишь спустя несколько жутких минут, когда до слуха Донни донеслось тихое «мрр-мяааа», он понял, что это всего-навсего кошки, что вышли встречать свою хозяйку. Правда, сказать «всего-навсего» было бы тоже немного преуменьшением – кошки все, как одна, здоровенные, и было их много. Да еще на крыше и на старой корявой ели близ дома сидели совы – не меньше полудюжины, и они тоже сверкали огромными глазами. Птицы оказались ручные – приветствовали хозяйку уханьем и хлопаньем крыльев, а та им что-то защелкала-зашипела по-птичьи в ответ.

Отняла у Донни котомку, вынула из нее что-то, обернутое бурой тряпицей, принялась кидать птицам да кошкам. Судя по цвету заскорузлой тряпки, да последовавшему жадному урчанию и возбужденному хлопанью крыльев – это было мясо. Донни пожал плечами – ну мясо да мясо. Купила поди на ферме своей домашней живности обрезков, экая невидаль! И в самом деле, на этакую ораву окрестных мышей и на лигу вокруг досыта не наберешь – вот и подкармливает.

Зачем старухе столько кошек да еще и ручных сов, Донни не стал раздумывать, опять же – причуды на старости лет любые могут завестись. До душевного здоровья хозяйки ему дела не особенно много – лишь бы платила как положено, ну да и помочь все-таки смогла, если карлик, а за ним и Робби с хутора, не соврали. Что бабка все-таки ведьма, Донни понимал скорее с радостью. Кому, как не ведьме, помочь в его беде?

– Ишь, снова таращится… Чаво узрел дивного? Котей да птах не видал ранее? – Старуха иронично хмыкнула.

– Но их так… много!

– И должно быть много! Кто иначе дом стеречь будет, покуда меня нету? Ну, чаво все смотришь, будто узоры на мне увидал какие? Все ты, милок, правильно понял, ведьма я. Что за дело тебя ко мне привело, потом выясним, а пока – затопи-ка печь, бездельник! Да на стол подавай, что там на ней имеется – проголодалась я!

Говор у старухи был странный. Это деревенское «чаво» и «милок» плохо вязались с пронизывающим взглядом, угрожающим носом – вороньим клювом выгнутым натурально, да привычкой клацать крепкими, белыми, что свежее молоко, зубами и дерганой резкостью движений. Казалось, она каждым словом насмехалась над простаком-работничком, но тот решил, что стоит сцепить зубы да потерпеть. За строптивый нрав ему уже два места работы накрепко заказаны оказались, не хотелось и сейчас так же вылететь… что станет, если вот эта старуха вздумает его проклясть поверх пожеланий злобной горной колдуньи, буде он ей не приглянется, Донни предпочел не думать.

Донни, споткнувшись на ровном месте от окрика, все же бросился выполнять поручение.

О, на печи много чего нашлось! И здоровый горшок ароматной похлебки, и баранья ребрина копченая, и большущий круглый хлеб, ровно только что выпеченный – теплый и хрусткий! Донни быстро поставил яства на стол, смотался по старухиной указке еще на ледник за домом и принес сметаны да моченых ягод, ну и занялся печью – раз уж повелели, надо делать!

Поставил на печь еще горшок поменьше, с ягодами шиповника да травами, что залил чистой водой по приказанию хозяйки дома. Травы-ягоды в него были насыпаны заранее, и, кроме веточек полевой мяты и собственно ягод, он ничего в том горшке не опознал, оттого Донни не знал, что это выйдет – просто питье али зелье какое?

Пока он туда-сюда мотался, старуха принялась за ужин – ела она быстро и исключительно бесшумно. То и дело мелькал острый нож, начисто снимающий с косточек мясо – так, что потом этой кости даже псу не пожалуешь, от хлеба, не отрезая ломтей, бабка отрывала крупные куски и сразу отправляла в рот, при этом хоть бы крошку обронив! Что до горшка с похлебкой – постукивание деревянной ложки о его стенки и донышко через какое-то время заставило Донни одновременно ловить ползущие на лоб брови и придерживать урчащий от голода живот.

Печь уже ярко пылала, и он, устало привалившись к лавке близ печи, уселся прямо на пол и жалобно протянул:

– Госпожа Гаэфа, дай мне хоть кусочек чего-нибудь!

Старуха хмыкнула, искоса глянула на него, вычерпала последние капли супа, наклонив горшок к себе, облизнула ложку (Донни при этом заметил, что зубы у старухи как-то по-особенному заострены, так, как у жрецов воинственных богов – Лорахо и Охотника – иногда водится) и, подумав, бросила ему кусок каравая, обмакнутый в сметану.

Донни его жадно ухватил обеими руками на лету – обляпался, конечно, но да не привередничать же! Смел в миг, руки облизал, даже не думая, как он со стороны смотрится – уж больно жрать хотелось.

– Хватит с тебя, попрошайка. Не наработал еще на кормежку добрую… Наливай-ка завару! Да меду положи, вон он, в черном горшочке, на полке! – Старуха встала, и клубившиеся у ног ее кошки развеялись по дому, как клочья тумана – бесшумно и мгновенно. Только глаза из углов сиять остались.

Донни постарался так аккуратно, как мог, выполнить и это поручение, за что получил дозволение нацедить питья с медом и себе, да вымакать остатки сметаны куском хлеба. Пренебрегать дозволением он не стал, тихонько дивясь про себя старухиному аппетиту – столько всего и взрослый могучий мужчина не уплел бы с такой легкостью и скоростью!

Ведьма же, взяв здоровенную кружку, пересела ближе к окну, на котором теплилась толстая оплывчатая свеча в блюдце, и, положив котомку себе на колени, принялась вынимать из нее и раскладывать по лавке разные диковины. Подавляя любопытство, Донни старался не глазеть на то, что же такое она там раскладывает. Пару раз все же не удержался – но ничего особого, кроме каких-то тонких косточек, связанных в жутковатое подобие бус тонкой веревочкой, не увидел. Ну пучки трав, ну птичья лапка, ну перья да мешочки с чем-то сыпучим… не его ума дело, скажет ведьма, если он нос сунет, и права будет, это Донни в общем-то живо сообразил.

– Посуду не трожь, горшок еще расколотишь, чего мне потом, в твоем черепке похлебки себе варить? – одернула его Гаэфа, когда, желающий проявить себя получше, парень собрался было убирать со стола. Тот послушно отошел в сторонку, принялся от нечего делать озираться и крутить головой. Предположение о горшке и замене его Донни слегка напугало, и он так пытался скрыть замешательство. Правда, убранство дома – то, что можно было рассмотреть в таком скупом освещении – его не воодушевило. Связки трав под потолком да кореньев это ладно, это в любом доме такое не редкость. А вот всякие звериные черепки, мышиные шкурки да куча банок-склянок, не пойми какими знаками изрисованные, заставляли опасливо почесывать загривок. Еще и кошки кругом, глазами сияют, вот жуть! Было страшно – но и вместе с тем страшно любопытно. Донни начал мелкими шажками расхаживать по дому, приглядываясь все внимательнее.

Это старуха тоже заметила и продолжила:

– Теперича прижмись, по дому не шатайся, слушай сюды. Ко мне ты на службу напросился не за просто так, Донни из Бо, это я и без тебя знаю, можешь враньем себя не утруждать. Служить мне не так-то просто, но, если сдюжишь – получишь, чего тебе более всего нужно будет. Да сверху еще сможешь три вопроса задать, какие пожелаешь, и получить честный ответ на них. Но не раньше, чем я решу, что срок твоей службы вышел! Есть еще у меня два правила – врунов-болтунов я не люблю, и любопытных излишне. Так что нос свой укороти да думай, прежде чем брякнуть что. Ну и поперек мне говорить не смей! Это понятно?

– Понятно, – кивнул парень.

– Тогда шуруй спать, не мешайся, – старуха взмахом руки указала на неприметную дверь, за которой обнаружилась каморка, почти полностью занятная сенным тюфяком. – Завтра о прочем поговорим!

Дважды Донни повторять не пришлось.

Как ни любил Донни спать подолгу, а все равно, перед рассветом проснулся, услышав возню в доме и голоса. Голоса-то его и заинтересовали – он был точно уверен, что, кроме жуткой бабки и ее кошек, здесь никто не живет. Или пришел к старухе кто спозаранку?

Одолеваемый любопытством, он приоткрыл дверь и уставился в щель. Но никого из людей не увидел – только вот на столе сидели кошки и мыли посуду – сперва начисто вылизывали, а потом брали лапками и опускали в стоящий там же, на столе, здоровый медный таз с водой. Оттуда чашки-миски сами выскакивали и укладывались на полотенце на посудной полке. Парень завороженно уставился на диковинное зрелище – по счастью его никто не заметил. Дольше всего кошки возились с большим суповым горшком, но управились и с ним. Как бы ни были заняты кошки, увлекшегося подглядывателя они все же увидели, зашипели и загорбились. Одна из них спрыгнула со стола и, злобно выгнувшись, пошла к двери каморки. Донни торопливо захлопнул ее и снова повалился на тюфяк, прикинувшись спящим. Вскоре, правда, и прикидываться не понадобилось – он снова заснул. А совсем поутру, когда ведьма, забарабанив в дверь, принялась ругать своего работника и требовать немедленно просыпаться и приниматься за дело, парень вообще решил, что ему это приснилось.

Старуха, по-видимому, собиралась снова куда-то на весь день – стояла у порога с клюкой в руке, с котомкой на плече и с корзинкой в руке еще.

– Давай-давай, продирай ясны очи, Донни из Бо. Я на весь день по делу ухожу, точно так же, потемну вернусь. А ты, работничек, во дворе прибраться должон будешь, дров побольше нарубить – вон сарайчик дровяной пуст уже почти, да еще для начала коз сегодня пасти пойдешь, ну и загончик им почистишь да воды свежей задашь всей скотине. Все, что тебе понадобиться за день может, на столе вон под полотенцем да на заднем дворе найдется, дом перед уходом накрепко запрешь.

– Куда коз-то пасти идти? – только и спросил Донни

– Козы и без тебя знают, куда идти, ты им главное разбегаться кто куда не давай, кучно держи! А вот как небо чуть вечерним золотом подернется, так и домой их заворачивай, – старуха зыркнула на сонного работничка от двери, хлопнула ею крепко о косяк – так, что сковородки да горшки на печи подскочили – и была такова.

Донни хотел чего-то у нее спросить, побежал следом буквально через миг – да только за дверью старухи не оказалось, ни на тропке, от дома сбегающей вниз, ни на дороге, виднеющейся меж ветвей чуть в стороне, ни за домом, ни даже над – парень зачем-то даже вверх глянул. Ровно в воздухе развеялась!

Дом – ему вчера не показалось – в самом деле стоял на зеленом крутобоком всхолмьи, под горкой же тек ручеек, слева раскинулся буреломистый лесок, через который они и шли, справа – луговина, а дальше снова начинались холмы да леса.

– Ну и домок! Вот так городьба-усадьба! Куда ж я нанялся? – почесывая в затылке, принялся расхаживать вокруг Донни.

Снаружи дом вчера он толком не рассмотрел, сейчас же этим и занялся. Дом был до половины сложен из сероватого камня, выше – из дерева слажен, крыт вереском. Над входом красовались четыре черепа лесных козуль с рогами – на четыре стороны света направленными этими самыми рогами. На рогах одной, верхней, на север глядящей, висел фонарь вроде того, что старуха Гаэфа на посохе таскала. На рогах на закат глядящей – какая-то странная плетенка из стеклянных бусин да перьев на веревочках, паутиной натянутых в ивовом ободе. У «рассветной» на лбу алел ярко-красной краской знак намалеванный, а южная, метящая рогами в землю, отчего-то в глазницах имела по блескучему стеклышку вставленному. По плашкам дверного короба вилась затейливая резьба с переплетенными вихрями, снежинками и летящими в погоне за кем-то хищниками вроде то ли псов, то ли рысей, то ли вовсе лисиц, а то и всех вперемешку – такое украшательское излишество раньше парень только в самом замке видел. На самой двери имелась крупно выписанная незнакомая Донни руна-знак. Поразмыслив, Донни решил отчего-то, что это первая буква старухиного имени. Ишь ты, Гаэфа Хэмриде! Имечко какое-то… не здешнее. Прозвище-то ладно, звучит-то оно вполне по-здешнему, по-горному, старомодно только донельзя, ну так, может, на старом горном диалекте и есть… а вот имя! Имя такое разве что с Побережья может родом быть, так где оно, Побережье то!

Дивности и странности дома, впрочем, на расписной двери не завершились, а только начались. Над окнами некоторыми тоже болтались путанки из бусин и веревочек с перьями, в чердачном проеме маячила сонная совиная физиономия, в крышу был воткнут шест с привязанными цветными лентами и сушеными птичьими лапками. Над кровлей дома махала лапами старая косматая ель – на ней Донни насчитал не меньше полудюжины дупел, в которых, он помнил, тоже должны жить совы. Оградой дому был плетень, густо утыканный черепами зайцев, землероек, разных птиц и прочей мелкой живности, ровно как в обычном селе – битыми горшками, и он еще в двух шагах прочь от дома был повторен по контуру выложенными в два ряда крупными камнями – это все вместе довершало картину странного места.

– Эк я еще об эти каменюки не споткнулся вчера по темноте! – подивился Донни.

Снова вернулся в дом – чего там, есть чего пожрать, или снова впроголодь день куковать?

Пожрать нашлось, как старуха и сказала, под полотенцем – несколько вареных земляных яблок, пучок привядшего лукового пера, кус хлеба – чуть подсохшего, но годного. Да еще, вот хорошо, щербатый кувшин с пахтой. Едва до половины только полный, но ничего, сгодится и так. После вчерашнего-то старухино угощение показалось едва ли не княжьей щедростью!

– Не стал бы с вечеру еду клянчить, она бы тебе супца оставила, да и мясца бы тоже отжалела! – раздался тонкий ехидный голосок откуда-то. – Прошлому работнику, помню, так и ужиналось, он тоже с нею заполночь поздно пришел, голодный донельзя!

Снова карлики небось? Да нет, голосок-то непохож!

Донни покрутил головой, едва не облившись пахтой – но никого не увидел. Дома вообще пусто стало – точно и кошки куда-то все разбежались. Нервно сжевал кус хлеба, выпил половину пахты – и пошел смотреть, чего ему там работать на день велено было, а о голосе решил не задумываться.

Сперва нарубил дров – дровник и в самом деле почти пуст был, и работы предстояло немало. Хотя полный сарай, знамо дело, он за сегодня не набил бы – потому что через какое-то время из загона для скотины началось раздаваться злобно-капризное мемеканье и глуховатые тычки рогами в стены. Козы требовали пустить их попастись. Что ж, и в самом деле – стоит выпустить!

Ух и козы оказались у старухи!

Всем козам козы!

Красивые, точно пуховые облака, с белейшей, шелковистой длинной шерстью – ровно снег или свежее молоко, с узкими точеными мордочками, острыми изящно выгнутыми рогами – до того блестящими, точно их специально отполировывали, и полными презрительного превосходства длинными золотыми глазами. Очень красивыми и очень, очень надменными – в одной козе на трех королей норова хватило бы. И было их много – большая дюжина13, не меньше!

Едва Донни отпер загон, они нахально устремились прочь, игнорируя самого Донни, точно колоду для колки дров посреди двора.

Что оставалось Донни делать? Только хватать хворостину и бежать следом, пока дивное стадо не разбежалось прочь! За таких чудесных коз старуха и в самом деле с него спросит – с этими даже те, что у тетки Аймиле жили, рядом стоять недостойны. Кажется, примерно такого же мнения козы были и о самом Донни – что ему с ними рядом стоять это для них, коз, оскорбление. Ну они и не стали стоять на месте, а радостно устремились куда-то вниз, под горку, туда, где за ручьем раскинулась луговина. Там они, к счастью и облегчению горе-пастуха, принялись мирно щипать траву, из озорства объедать редкие кусты да шутливо бодаться друг с другом. Донни выдохнул – ну чего еще, вот они козы, тут, пасутся… можно и прилечь пока под кусток. Для верности он пересчитал рогатые головы, уверился, что все они тут – да и прилег. Надвинул шапку на глаза, только изредка поглядывая, как там старухино стадо. Стадо, казалось, занято только сочной травой и ничем больше, ходит плотной кучкой, удирать не собирается… будто это не они наперегонки неслись сюда!

После вчерашней грозы воздух над лугом был что цветочно-травяной взвар на меду – горячий, густой, неподвижный, дурманно-убаюкивающий. «Влажно и душно, да еще со вчерашней дороги как следует не отоспался», – пожалел себя Донни. – «Подремлю-ка я, пока все тихо!» И смежил глаза, проваливаясь в сладкую дремоту.

Это было большой ошибкой. Златоглазые нахалки-козы только того и ждали, казалось – иначе чем объяснить, что, стоило из-под куста раздаться раскатистому храпу, одна из коз – более наблюдательный, чем Донни, человек бы наверняка понял, что главная тут, в этом небольшом стаде, именно она, буде козла-вожака в компании рогатых безобразниц не имелось – подошла ближе и пристально уставилась на человека под кустом. Другой бы проснулся под жгучим золотом взгляда, льющимся из узких щелок козьих очей – но нет, и тут Донни показал себя с самой растяпистой стороны. Коза-вожачка коротко мемекнула, потыкала в Донни заостренным копытцем и как-то совершенно по-человечески фыркнула – пастух спал, точно зельем опоенный, и знать ничего не хотел ни о каких козах. Посему белоснежные животные рассудили по-своему и, собравшись группкой, тихо и быстро покинули знакомый лужок.

О, какая была неожиданность, стоило Донни разлепить глаза!

Уж он бегал-бегал по лугу и ближайшим зарослям, уж искал-искал удравшее стадо, а ни пушинки, ни следа копытца не сыскал – точно козы старухины вдруг обучились летать! Сколько ни звал он, те и не подумали показаться. Да и с чего бы? Донни и так понимал, что бесполезно: коза нипочем на зов не пойдет, если не захочет – а что эта надменная козья белая кость, что посапывала в старухиных загонах, не пожелает к нему выйти, он был уверен. В конце концов, не для того сбегали! Поискав еще – до полного отчаяния, будем честны – он побрел до дому. Оставалось лишь надеяться, что, наблукавшись, рогатые нахалки вернутся сами, ведь дорогу-то они точно знали, Донни то видел. Пришел, сел со страхом ждать старуху – попутно нервно дожевал земляные яблоки, хотел запить остатками пахты, да ту за день кошки, видать, вылакали – вон вьются кругом, недобро посверкивают глазами… где только поутру прятались! И экие они все причудливые – окрасок таких Донни и вообразить не мог. Одна чернее сажи и с глазами, что у козы, такими же золотыми, другая – вот диво – зеленая, что ветка еловая, третья белая-пребелая, четвертая ярко-рыжая, что огонь, смотреть больно, и так каждая – в чем-то да необычайна! Правда, необычнее зеленой была разве что лиловым отливающая серая, но что все кошки ведьмины ох как непросты, даже Донни понимал.

Внезапно Донни подумал – кошек много, и они наверняка голодны. Ну а как старуха припозднится или вовсе не придет – вдруг кошки его самого, Донни, съедят? Если все разом накинутся-то! Эвона какие здоровые, ну и клыки у них – что у рысей! Донни помотал головой, сам подивившись своих мыслей. Нет, храбрецом он никогда и не был, но и трусом себя считать не привык. Но все же – вот как смотрят! Точно примериваются, куда зубы половчее сперва вонзить…

От расправы кошек – даже если она была всего лишь порождением гулкой после дремоты по духоте головы Донни – его спасло появление старухи. Как она и обещала, явилась точно так же, по сумеркам.

Накормила снова кошек, принялась возиться и сопеть в углу, разбирая что-то из корзины и котомки, потом, наконец, поворотилась к Донни:

– Ну, чего, как там мои козы?

– Ааа… ээээ… нуууу…

– Та-ак! Чего темнишь, а ну выкладывай!

Донни уже совсем было приготовился к всему самому худшему, набрал воздуху в грудь и прикинул, успеет ли он пробежать мимо старухи к двери да задать стрекача, чтобы спрятаться, пока та будет буйствовать – как из сумеречной синевы за окнами донеслась до отвращения уже знакомая мелодия.

Все тот же проклятый звонкий вистл и песенка, так любимая зловредным Улганом!

Старуха, заворчав, развернулась и снова вытекла за дверь – ровно клок тумана. Донни мимоходом поразился – вот вроде она хромая, горбатая, и шаркать должна же, а ходит бесшумно, точно плывет!

Раздираемый досадой, страхом и любопытством, парень тоже вышел из дому – да так и обмер!

Да, и вистл был тот самый, и сам карлик именем Улган прилагался. А за ним, выстроившись в ряд, поднявшись на задние копытца и пританцовывая под мелодию, следовали бабкины козы!

Улган опустил дудку, широко, по-разбойничьи ухмыльнулся и заявил:

– Ну что, хозяйка! Принимай работу, эхехехехе! Облажался твой мил-друг работничек!

Козы, приняв нормальное для них положение, кучкой собрались вокруг хозяйки, замекали тоненько и жалобно, точно потерявшиеся дети, принялись ласково тыкаться носами в руки старухи. Та дотошно пересчитала и осмотрела свою скотину, потом процедила сквозь зубы:

– Да уж вижу… – и при этом Гаэфа посмотрела на Донни так, что ему показалось, будто сейчас пятки к земле примерзнут.

Поворотилась снова к карлику:

– Чего тебе в этот раз за услугу?

– Ну ты ж, хозяйка, меня знаешь! Мы вообще народ простой, непривередливый, чего дашь – тому и рады…

– Ну-ну! – ехидно хмыкнула старуха. – Кто у меня в прошлый раз кремень с кресалом из синего железа выдурил?

– Уоооо, хозяйка! Нам с братьями без него никак! К тому же чего, я виноват, что ли, что…

– Так! Цыц! Неча при чужих ушах о наших делах трепаться! Чего тебе?

– Настойки огнецвета отжалей?

– Так и знала! Ну да обожди, сейчас… чего с тобой поделаешь!

– Вот, вот, хозяйка, ты мудра безмерно, всегда говорил! Даже и добавить нечего!

Старуха скрылась в доме, а Улган подмигнул оторопевшему Донни, что стоял ни жив, ни мертв:

– Не боись, паря, авось по первому разу в котле не сварит! Я тебе, кстати, чтоб ты понимал, вроде как голову спас! Так что ты мне немного должен будешь. Спросить когда должка – ну это я еще подумаю. Вообще, конечно, скажу тебе по своей доброте противоестественной – ты редкий долбоклюй, мил-друг! Чего отказался от дудки? С этой дудкой любого, у кого умишка, как у той козы, умаслить можно! Взял бы – пас тех коз, да горя не знал! Ну и девок, что поглупее, тоже, эхехехехе! Ты ж это дело любишь! Тебе, мил-друг, с умными женщинами связываться не след – один раз вот рыпнулся, до сих пор хлебаешь!

– Ты про горную? Или про так защищаемую ею, ту маленькую рыжую потаску… – договорить Донни не дали, дверь в дом снова хлопнула и Гаэфа, передавая карлику какую-то склянку, туго завернутую в кусок льна, сверкнула глазами на Донни еще более злобно:

– Пасть прихлопни, поганец! Мало что сам, огрызок этакий, вляпался, так еще и виновных где-то на стороне ищет!

Карлик, приняв склянку, рассыпался в многословных благодарностях и раскланялся с преуморительными ужимками.

Собрался было уходить, но Донни окликнул его:

– Улган! Продай дудку, а?

– Ээээ нет, мил-друг! Во-первых, на что ты ее купишь? Голову заложишь, что ли? Так это я и сам возьму, коли мне понадобится, хахаха! А во-вторых – нельзя продать ее. Сменять или подарить можно, а продать или украсть – нет. Давай, иди, Белая Старуха сегодня, конечно, крепко зла, но ты лучше сразу получи положенный нагоняй, чем прятаться – она уууух какая злопамятная, и со временем только злей делается! Шуруй, бестолковая да бесталанная твоя душонка!

Делать нечего – потащился Донни в дом.

Старуха сидела за столом, ужинала. На Донни, приткнувшегося у печи, и глазом не повела. Доела, убрала остатки, пересела к окну снова – на сей раз взяла прялку да веретено. Кудель была на прялке белее облака – знать, с тех самых коз пуху начесано.

– Ну? – скрипуче начала она. – Винись давай!

– В чем?

– И он еще спрашивает! Будто не в чем!!

– Прости, хозяйка. Не уследил я за козами, до того, как погнал их, работал, умаялся, вот и смежил глаза на секунду – а как открыл, так и… Повинен я, правда, но не казни уж, я исправлюсь!!

– Ну это, конечно, крепкий проступок – ты даже представить не можешь себе ценность этих коз… но далеко не самый страшный, что за тобой водится! Дале винись, отчего ты долю свою профукал так, что сюда забрел аж, да на мою горемычную голову свалился, айтирово14 наказание!

Донни замялся – говорить вредной бабке все как есть ужасно не хотелось. А не говорить – ну а как помощи-то испрашивать тогда?

Принялся рассказывать, стараясь, как он это умел, обходить самые неприглядные моменты, припорашивая их след мукой недомолвок. Правда, старуха оказалась цепкой, что клещ, и на каждой такой недомолвке грубо и резко окрикивала: «Не смей мне голову дурить, стервец!»

В конце концов, обливаясь то холодным, то горячим потом от ужаса перед хозяйкой – та с каждым словом его делалась все страшнее, чернее, злее и мрачнее, точно распухающая грозовая туча, и будто даже в размерах увеличивалась – вынужден он был рассказать все, как есть.

– Ну ты и отрыжка земная, – в конце концов промолвила старая Гаэфа. – И не то столь худо, что ты натворить успел, а то изрядно худо, что ты при этом считаешь себя невинным ягненочком!

– Я только за руку ее взял!

Гаэфа забулькала, закаркала, давясь истерическим хохотом:

– Оооо, гляди-ка! За руку он ее только взял, ну и ну! Экие дети Охотника15 добрые нынче стали! Вот когда я молодая была, тебе бы эту руку отрубили, а то и голову в придачу! – и снова зашлась в потоке скрипучего хохота.

Потом вдруг резко оборвала веселье, прянула вперед и вперилась тяжко, не мигая, прямо в глаза Донни, цепко ухватив того за плечо:

– К тому же ты нагло врешь. А я ведь предупреждала, не смей мне врать! За руку! Не взял, а схватил, и при том, что дева сказал тебе – не желает она тебя видеть и разговоры с тобой вести! Ты, может, еще чего утаил, а? Может, тебе не впервой было, и раньше бывало за тобой такое, что мог ты насильно женщину на ложе волочь да руки ей выкручивать? А? Ааа?!

– Нет! Никогда, госпожа Гаэфа, вы чего, ни за что, вы же знаете, за это и в самом деле голову, а то еще и чего похуже, отрубить могут!

Старуха его выпустила, брезгливо оттолкнув:

– Ишь ты, чего похуже! Видать и в самом деле голова тебе только для шапки, а думаешь ты тем, что у тебя, бездельника, в штанах обретается! Ну да могу тогда повеселить тебя – оное там у тебя без дела будет обретаться, покуда гнев светлой госпожи из высокого замка над тобой не развеется.

– То есть? – похолодел Донни. – Чего?

– Не портить тебе девок, вот чего! – гаркнула старуха, явно наслаждаясь замешательством на одутловатой физиономии работничка.

Тот лихорадочно засоображал, почесывая в затылке:

– Так… эээ… вроде как бы и не жалу…

– Это ты пока не жалуешься, – старуха ядовито захехекала. – Вот как бы до дела дошло, так сразу запел бы по-другому! И ни одна притирка от травниц тебе бы и не помогла, так и знай!

– И что мне делать? – заскулил Донни, то краснея, то бледнея – опасность стать совсем негодным по любовной части Донни напугала пуще угрозы головы лишиться.

– Ты ж ко мне явился, чтоб я тот гнев и ту недолю, что тебе от него выпала, развеяла? Пока что – честно тебе скажу, не хочу я этого делать, ну да уговор есть уговор, на работу-то я тебя взяла. Коли выслужишь – сниму. А будешь так же, как сегодня работать – еще добавлю, чтоб мало не казалось! А теперь марш с глаз моих долой! Завтра вон свинарник чистить пойдешь, раз такой беспутный!

Донни, повесив голову, потащился в свою каморку – деваться-то и в самом деле некуда!

Свинарник чистить, думал поутру Донни, это конечно же, работа не сахар, но уж с нею-то сложно проштрафиться! Главное – посматривать, что б тот же Каменный Карлик не подстроил чего… он же ведь может, ему все потеха! Правда, тут Донни из Бо снова крепко погорячился – и на счет простоты работы, и на счет Каменного.

Досаждать Донни в этот раз он не слишком стремился, зато вот старухины свиньи оказались еще не лучше коз. Козы хоть были крутороги и норовисты, а все же не выглядели как существа, способные разорвать человека на клочки. В вот свиньи – да. Это оказались – ни много ни мало – практически дикие кабаны, здоровенные, черные, с отливающей железным блеском щетиной, острой, что ежовы иглы, даже на вид, с оранжевыми огненными глазами, полными подозрительной злобности, с мало что паром не виснущим даже в горячем летнем воздухе дыханием. Донни живо понял, что ежели он зазевается и замешкается в загоне, придется ему несладко. Трижды проверил засовы на маленькой выгородке, где опасливо запер свиней, да принялся работать. Дел было ого сколько – казалось, загон-то не чистили годы и годы! Ну или это кабаны настолько оказались, кхм, обильны по части навоза.

Донни успел уже и руки намозолить, и трижды смотаться к ручью под горкой – хоть немного остудить голову да напиться, а работы добро бы на треть убавилось!

Карликов, правда, тоже видать не было, и Донни даже заскучал слегка – пикироваться со злоязыким Улганом было, пожалуй, интересно даже, когда он пакостей не строил никаких. Строил он их, пожалуй, тоже не столь часто, как мог бы, признал наконец Донни сам про себя. Только подумал так – и, слышь – из-под крыши раздалось знакомое хехеканье:

– О, трудись-трудись, мил-друг, Робби-то, предыдущий работник здешний, куда как попроворнее тебя был!

– Значит, он меня нарочно втравил, – буркнул Донни. – Так и знал!

– Тебе чего, отшибло память – чего тебе хозяйка вчера говорила? Сам вляпался – других не вини!

Донни неразборчиво заворчал.

– Слышь, мил-друг, ты хоть понимаешь, куда пришел?

– Да уж точно не в доброе место! В добрых местах тролли по пути не попадаются… да еще в грозу! Вот виданное ли дело! Тролль! И в грозу! Нешто сказки брешут16?

– Не, не брешут, – признал Улган, показавшись. Он, свесив громадные ступни, сидел на потолочной балке сарая. – Да только тролль тот, он бесстрашный и хитрый, не в пример остальным каменным громадинам его рода. Ему мастера заклинаний щит сделали – от любой напасти защитит. Даже молнии отводит. Потому он и даже золоченых копий Лорахо не боится, молний, то бишь.

Донни неопределенно хмыкнул. Улган же принялся насмешничать:

– Ты воон тот уголок тоже дочисть, хозяйка твоя ух какая зоркая, ты уж мне поверь! Да не лениись, половчее потрудись!

– Слушай, жилец каменный, скажи-ка мне, чего это ты на меня время тратишь? Вот ровно хвост, тягаешься! Заняться, что ли, нечем? – Донни неприязненно покосился.

– А ты смешной просто, – Улган поскреб кончик длинного носа. – Растяпа да простак – а гонору-то! Вот тебе, простаку – работа самая она, дерьмо свинячье возить, а хотения с желаниями выше княжьих – замок ему! Коня ему! Меч с рубинами ему! Все – ему! Экое самомнение! Ты за это, именно за это, и ни за что другое, получаешь полной чашей до краев – что еще и не учишься ничему!

Да за кабанами присматривай, они с виду – тупые твари дикие, а хитры! Вот просто не поверишь как! Подденут пятаком засов – и поминай как звали! Их ты за хвосты не переловишь, как коз… хотя чего это я, ты и коз-то не переловил, хахаха!

– Уйди с глаз моих!

– Это я, мил-друг, сам решу, куда уйти и когда!

Карлик еще какое-то время вертелся на балке, сыпал бородатыми шутками да подначивал выдохшегося уже к тому моменту парня – а потом вскинул ладонь к оттопыреному уху и, комично сощурившись, вопросил:

– Донни, а Донни-простак? Я тебе говорил засовы проверить? Говорил! Теперь на себя пеняй!

Улган тут же пропал, точно в воздухе растаял, зато в загон вбежали кабаны.

Карлик оказался прав – поддели пятачком крюк засовный да и были таковы. Наружу прочь не выбежали, но, озлившись в тесноте сидеть, принялись они трепать Донни почем зря! Ух тот и натерпелся! И носами поддевали, и копытами его топтали, извозили в дерьме по уши и так бока намяли, что Донни на силу сумел отползти да вовремя припомнил, как его научил в замке еще скотник один престарелый специальному свинскому свисту. Собрал силы, и, превозмогая боль в намятых ребрах, свистнул. Даже на этих, свирепых железнохребетных дикарей, подействовало – встали, как вкопанные. Ну тут уж – собрался из последних сил, да загнал их обратно, выполз, рухнул рядом с загоном, загон еще и подпер доской перед этим, правда – тоже вроде как не сплоховал.

Ну да что ж – лежи не лежи, а отмываться все равно нужно! И, покряхтывая, пополз он на ручей, где, стеная, битый час Донни пытался понять, так ли ему на самом деле худо, как себя жалко. Ух как не хотелось возвращаться-то потом! Но тоже – пришлось.

Да и на силу доделывать остаток работы тоже пришлось – пусть и абы как. Очень уж боялся Донни снова хозяйкиной злости, да по шее получить, пусть пока что Гаэфа только грозила клюкой отходить. Что приложить старуха сможет так, что голова отвалится, Донни отчего-то уже не сомневался.

Вот, в назначенное время вернулась и сама старуха, и снова все, как заведено – приветствуют ее кошки, одна другой чудесатее, совы на плечи садятся, ухают чего-то свое… потом, конечно, о работе спросила, и Донни не без облегчения вздохнул, когда, осмотрев сарай, старуха фыркнула – мол, сойдет с такого криворукого и так.

И даже супа со сметаной оставила от своего ужина – суп, Донни уже успел приметить, из мелких птичек был сварен, перепелок да дроздов. А птичек тех старухе носили именно ее причудливые хвостатые да мурчащие жилицы. Спросить страх как хотелось, и Донни не сдержался.

Старуха не была в восторге:

– Не выслужил ты еще вопросов задавать! Нос не суй – сколько говорено! Ни скромности, ни терпения, ни ума – вот достался работничек!

– Ни в одном месте не было мне так сложно, как у вас, уж сжалься, госпожа Гаэфа! – заныл Донни.

– А я и не говорила, что у меня работать легко будет! И свины тебе поделом бока намяли – распустеха сам, так слушал бы добрых советов!

– Так этот… Улган! Он тоже тебе служит, уважаемая?

– Никому этот мелкий пройдоха не служит, еще чего! Мне и без его вороватых лап в доме бардака хватает. И кстати, к тебе тоже относится – в кладовку только в ту, что дверь направо, заглядывать можешь, и только тогда, когда я туда тебя сама отправлю!

– Хорошо. А можно мне завтра работы какой… ну, в доме, чтоб далеко не ходить? А то ходок из меня завтра ооох… неважный будет! – Донни демонстративно потер ушибленную ногу.

– Сиди уж, леший тебя дери… котел почистишь! Котел у меня большой, на весь день хватит заботы. Рукавицы не забудь надеть. И котел, и рукавицы, и чем чистить – все на ближней полке в кладовке найдешь, смотри, не попутай, в той, что я сказала – дверца справа! Да не кривись так жалостно, не настолько тебя уж и помяли – само заживет!

Донни вздохнул – и в самом деле, разжалобить не вышло, ну да ладно. С крыши сарая, бывало, больнее падал, и ничего! До чего все-таки проницательная бабка! Хотел Донни еще чего спросить – да прогнала она его снова с глаз прочь.

Что ж, день минул, взошел новый, и пора бы Донни проснуться – под старухино ворчание – да взяться за работу домашнюю, «коли уж ни на что более сложное не годен», как старуха буркнула напоследок.

Из еды она ему на день снова оставила – едва червячка заморить, полмиски каши да простокваши жбанок. Да и на ту кошки ходят заглядываются… поскорее смел, чего было – сперва поесть, потом уж работать, Донни никогда иначе и не мыслил.

Пошел за котлом – кладовка была страшно захламлена всяким, правда, вполне обычным скарбом, но котел сыскать ему быстро довелось. Такое поди не заметь!

Котел был поистине великанский. Ух и велик оказался, да тяжееел! Старинный весь из себя, с узорами всякими извилистыми-причудливыми по внешнему, закопченному, боку, внутри тоже, только там металл посветлее, и каким-то налетом покрытый, оттого не рассмотреть. Да какой холоднючий – точно на леднике стоял, а не в домашней кладовой!

– Да для какого же очага он, такой огромный – на старухину печурку и не влезет даже! – подивился Донни.

– Не твоеууу деуууло, – внятно мяукнуло над ухом. – двеууурь затворяаауй даваууй!

Донни вздрогнул, чуть не выронил котел на ногу – над приоткрытой двери кладовой сидела кошка, одна из многочисленных старухиных любимиц. Она спрыгнула, пролетев мимо самого лица Донни, так, что тот отшатнулся, таки выронил котел, споткнулся, с размаху сел на пол и при том отшиб задницу.

Встал, шипя и потирая ушибленное ладонью, да ругаясь так, что кошки аж в ответ шипеть начали.

сволок котел к лавке, распугивая кошек, уселся подле. Уставился на котел – отчего-то боязно было начинать его чистить – ну а как он заколдованный?

Постучал опасливо по краешку, прислушался – гудит, как будто колокол!

– Заколдованный?

– Самоооу собооуй заколдованный. Мряууу!

– Тьфу ты пропасть! Еще кошки меня не поучали! – парень шугнул говорливую зверюгу, та только глазами сверкнула в ответ, да когти об половицы принялась точить напоказ.

Парень сплюнул в сторону, подхватил котел и натужно поволок на крыльцо, туда же отнес все остальное, что нужно было для чистки, уселся и принялся снова осматривать еще не начатую работу. Заглянул опасливо в котел, потрогал пальцами внутреннюю стенку. Ему показалось, что светлый металл покрыт чем-то вроде засохшей молочной пенки. Стенки котла изнутри были к тому же холоднее, чем снаружи… или показалось? Под неведомым «молочным» налетом угадывались странные переплетения рисунка – узор, как понял парень, был не отчеканен или прорезан чем-то, а прокован вместе с основной формой котла. Что за диво-мастер сумел отковать узорный котел, он понятия не имел – и, хотя стало страх как любопытно, Донни подумал, что спрашивать будет себе дороже.

– Ну что ж, надо приступать! – сказал Донни сам себе, взял тряпку, намочил в загодя притащенном ведре, зачерпнул ею из горшка особого мелкого-мелкого песка, смешанного, кажется, с порошком мыльного корня, и вспомнил про рукавицы.

– Надену-ка их, а то вон какой он громадный, и правда, все пальцы изотру в кровь, пока отчищу!

Хватился – ан нету! Покрутился туда-сюда – ну нет как нет! Только серый пушистый хвост мелькнул за дверью!

– А ну стой! Отдай рукавицы! – парень живо сообразил, кто уволок их, и пустился следом.

Очень скоро еще и стало понятно – куда именно уволок.

Кладовка! Дверь налево! Та, куда старая Гаэфа настрого запретила ходить!

И как же кошка пролезла, ведь та чуть ли не на три засова заперта была?!

Куда засовы делись, то Донни было неведомо, а вот то, что дверь сейчас этой самой кладовки провокационно покачивалась на петлях, и что именно туда улизнула серая кошка с утащенными рукавицами – это Донни знал крепко.

И то, что без рукавиц ему туго придется – тоже.

Из-под двери тянуло холодом, тинной старой затхлостью, отчего-то смоляной горечью, чем-то резким, незнакомым – и едва ощутимым душком тления.

Не задумываясь слишком, Донни рванул на себя дверь, вкатился следом за нахальным серым комом меха – да так и замер посреди кладовки.

Темно в ней не было, в отличие от первой. Кругом стояли светильники с рудничными камнями, и они разом вспыхнули, стоило распахнуться двери. И потому рассмотреть все, что там было, парень мог преотлично. Оттого-то и замер, присев, как заяц подл кустом – в самом доме старой Гаэфы он такого не видел, и добро, что не видел!

Все ведьминское, что было положено старухе-чароплетке, сосредоточилось вовсе не на полках с закрытыми горшками да скляницами в большой комнате, как думалось до этого парню. Все оно было тут, да такое, что и в дурном сне не выдумаешь.

Ряды диковинных инструментов – белых костяных да черных, из старого, «небесного» железа на полках – такие, что и смотреть-то жутко; сушеные птичьи крылья да конечности самых разных существ на стенах развешаны, мутные стеклянные бутыли, в которых что-то плавало, накрепко закрытые да цепями оплетенные горшки и диковинные для горных мест берестяные туеса разных размеров, то и дело подрагивающие, точно в них заперли что-то живое, да и то только малая часть! Было еще много всякого, что Донни рассмотреть не смог или не захотел, или просто не нашел названия – но не менее жуткое, чем уже увиденное.

По сравнению с этим звериные черепа над входом в дом или какие-то странные, черные, колючие и с дурманно-ядовитым, густым запахом сушеные травы на стенах в комнате казались обычными и простыми. Свет-камни странно мерцали, точно вот-вот погаснут, и из-за пляшущих теней казалось, что вся эта мертвечина скоблится, шевелится, дергается. Вот и человечья рука сушеная на полке, вроде как тоже подергивается, скребет по потемневшему дереву пальцами…

– Да где кошка-то? И рукавицы заодно? – жалобно воззвал в темнеющий угол кладовой Донни.

Что-то грохнуло, звякнуло – Донни аж подскочил чуть ли не до самого потолка! Даром, что тот невысок – а прыжок-то знатный вышел бы!

Но это оказалась искомая кошка. Сверкнули желтым янтарем глаза, кошка сплюнула зажатые в пасти рукавицы и серой тенью метнулась прочь. Как на зло, рукавицы она бросила чуть ли не на самой высокой полке.

Тихо подвывая от ужаса и поминутно ругаясь, Донни подвинул чурку, стоявшую там же, и полез за рукавицами, изо всех сил стараясь не касаться никаких вещей, лежащих на полках или висящих на крючьях по стенам. Правда, чтобы достать рукавицы, пришлось подвинуть здоровенную кадку, собранную из кедровых клепок и оббитую обручами едва ли не из чистого серебра – та была тяжела чрезвычайно, а на обручах змеились странные знаки. Крышка, снова же ровно на зло, к кадке прилегала неплотно – или это кошка ее подвинула?

Как бы там ни было, а стоило парню чуть сдвинуть кадку, так и возьми да покатись эта крышка, с грохотом таким, что и из-за завесы туманов все ночные нечистики сбежались бы! Крышку он не поймал, сам мало что не навернулся, да еще угораздило Донни плеснуть чем-то жирным, тягучим из кадки себе на руки. Не сообразив, чем, взвыл и принялся яростно оттирать руки о край рубахи. Впрочем, это «что-то» оказалось кедровым маслом. Донни, поняв это, вздохнул с облегчением и только тихо хмыкнул. Слез, подобрал крышку, начал пристраивать на место… совсем рядом вспыхнул доселе затаившийся свет-камень – прямо над полкой с кадушкой. В прозрачной глубине масла Донни, занесший было над деревянным краем крышку, отчетливо увидел нечто, отчего тут же заорал во всю мощь, да так, что давешний грохот показался бы легким шелестением травинок.

А увидел он не много, ни мало, а человечью голову. Не череп, а именно голову – цельную, с длинными змеистыми черными волосами, с изогнутым хищным носом, тонкими пергаментными веками на выпуклых мертвых очах, голову, совсем не тронутую тлением, только темную от масла и от времени. Голова сонно булькнула – на поверхность тяжелой жидкости поднялось несколько пузырей, те беззвучно лопнули. Истончившиеся прозрачные веки дрогнули, и мертвая голова обратила на Донни мутный взор, затянутый синевато-белыми, точно сияющими в полутьме, бельмами. Донни чуть не перевернул злополучную посудину, завопив снова, на этот раз от леденящего холода, окатившего его точно изнутри от этого презрительного полувзгляда мертвой головы. Голове он показался отчетливо неинтересен, и, скривив презрительно сухие губы, та сомкнула вежды вновь.

Трясущимися руками парень уронил крышку кадки на место, и, позабыв о рукавицах, вылетел пулей из страшной кладовки, запер ее на все засовы, еще и лавкой подпер снаружи – мало ли.

Серая кошка, сидевшая посреди комнаты, отчетливо ехидно жмурилась. Донни, с бешено колотящимся сердцем, выругался, запустил в кошку ложкой со стола и потащился из дому. Сходил на ручей, долго умывался, тер головками мыльного цветка руки и подол рубахи, смывая масло, потом пил взахлеб, и его внезапно вывернуло всем, что с утра успел съесть, при воспоминании о живой мертвечине в кладовке, он снова пил жадно ледяную воду и отмачивал горемычную голову в водах ручья.

Потом все же пришлось вернуться, взяться за котел. Поскольку рукавиц у Донни теперь не было, как и не было речи о том, чтобы сходить за ними вновь, он оторвал полоску ветоши от тряпки для чистки, обмотал ею костяшки пальцев да и принялся за оттирание белесого налета.

Ух и накрепко тот пристал, еле отдирается, тереть изо всех сил нужно!

Ну а раз взялся, то что ж?

Тер сперва себе да тер, ни о чем особо не думая.

Думать начал, когда понял, что пальцев не чувствует вовсе – замерзли, точно в сугроб их сунул!

Так, что вода холодная ручьевая в ведре едва не горячей показалась, как туда руку опустил!

Отогрел, подул на пальцы, растер, чтобы кровь погонять – сидит думает, отчего так-то?

Тронул отчищенную стенку котла – а мокрые пальцы едва льдом не прихватило к ней! Ух ледяная!!

Подивился Донни, испугался – да тут-то и начал себе кумекать потихоньку. Уж не Бэйре-Зимней ли его хозяйка служит? Даром, что Бэйру богиней как-то не принято величать, все больше Ледяной Напастью да Белозубой Хищницей кличут, да ведьмой метелей… Вот у Зора-Охотника и всех прочих Сокрытых есть жрецы и святилища, а духам вроде Заклинателя Дорог молятся одиночки – и отчего бы ведьме, живущей на отшибе, не возносить обращений к Хозяйке Белого Времени? Как там ее тот злополучный карлик упоминал? Белая Старуха? Ну точно ж!

Донни мысленно дал себе подзатыльника – каждый раз, как он вспоминал про ехидного Каменного Жильца по имени Улган, тот оказывался тут как тут!

Прислушался – не раздастся ли снова хехеканье да насмешливое «чаво вылупилсси, мил-друг?!»

Нет, хвала Сокрытым, пронесло!

Донни опасливо снова подступился к котлу – Гаэфы он теперь боялся во сто крат больше. Чего ему будет, не дочисти он котел – Донни решил не думать.

Только чем сильнее он его отчищал, тем сильнее морозил тот непокрытые руки. Все чаще Донни приходилось делать перерывы, все медленнее шло дело… И чем больше мучился бесталанный работник, тем любопытнее становилась крутящаяся вокруг живность.

Сперва не заметил, но как принялся ругаться в голос – глядь, а сидят, насмешливо пучат глаза на него не ко времени, рано пробудившиеся совы – на ели, на краю крыши, на заборе расселись… И кошки меж ними. Шугнуть пробовал – не боятся. Смотрят еще этак… как на слабоумного.

– Лучше бы уж этот карлик треклятый со своим вистлом явился! – в сердцах выдал Донни, швыряя камнем в примерившуюся сесть на его голову птицу.

Но нет, не явился. Только от кошек во дворе темным-темно стало.

И котел еще не дочищен. И солнце к закату клонится!

«Ну все, сварит старуха меня самого в этом котле!»

Тоскливо подумал – до чего же противное житье настало! Что ни день – то все противнее! Вот даже кошки лучше его живут! Озлившись, он пнул проходящую мимо хвостатую самодовольную нахалку:

– Все из-за вас, мерзкое отродье! Рукавицы утащили!

Та в ответ взвилась, вцепляясь когтями в руку.

Отшвырнул, да не тут-то было! На помощь подоспели и остальные кошки, и совы!

Что тут началось!

Еле успевал отпихивать лезущих в лицо и метящих в горло, даже не замечая уже хватающих за волосы и раздирающих одежду – а потом ринулся очертя голову вниз с горы – только бы отстали!

И, верно, так бы и замучили когтистые создания незадачливого Донни, да только выросла на тропе прямо перед ним хозяйка дома.

– А ну стоять! – рявкнула она голосом столь гулким и низким, что Донни на этот окрик налетел, как на стену, да так и сел с размаху на задницу.

Терзающие его птицы и кошки волной скатились прочь, и осталась стоять над парнем только старая Гаэфа Хэмриде.

Только взглянул на нее Донни, так и пожалел сию же секунду, что побежал именно в эту сторону!

Невысокая и согбенная, а нависала она над ним с неотвратимостью тысячелетней скалы. И пала на незадачливого работника ее тень, точно карающий клинок. Ух и тяжкий клинок был бы, обернись хозяйкина тень им – великанский клеймор, не иначе! Тень старухина росла и росла, против всяких законов природы. Подняла сухая рука посох, и точно копьем ткнула вперед, так, что древко затормозило буквально в волосе перед исцарапанным носом Донни:

– Ты!!

Голос ее был холоден, как горный ветер зимой, и так же таил в себе первобытную безликую ярость.

Донни попробовал отползти прочь, но старуха посохом пришпилила край его одежды к земле.

– Как ты посмел обижать моих питомцев? Как посмел лезть туда, куда тебе было запрещено лезть?

– Так эти поганки у меня рукавицы спе… ааааааа! – Донни завопил, как резаный, получив болезненный тычок посохом под ребра.

– Я тебе говорила – не смей сваливать свою вину на других? Говорила?! К тому же ты посмел ударить кошку!

Снова выпад, тычок, вопль.

Старуха наступала на извивающегося на земле, как уж, парня, ходила кругами, подобно матерой хищнице, и все более яростно перечисляла:

– Руку поднять на слабого или невинного! Оболгать, свою задницу спасая – вот он каков, Донни из Бо! Рожа самодовольная, хлыщ любострастный, безмозглый скот без совести и достоинства! Завистник и трус! Меч ему с рубинами, женщину ему королевского рода! Сам с козой или кошкой сладить не умеет, а туда же! Ни смирения, ни любви, ни чести – вот он каков, Донни из Бо! Только и знаешь – виновных на стороне искать, себя выгораживать! Обжора и лентяй – Донни из Бо! Ни к троллю горному мне не сдался такой работничек!!!

Глаза старухины сверкали, точно молнии на небесном склоне, а голос подрагивал от злости и презрения.

Донни, взвыв снова, чудом увернулся от следующего тычка, вскочил на ноги:

– Да что это такое?! Какая-то погань хвостатая будет лучше меня жить? Чем я такое заслужил, что на правах хуже твари ползучей у тебя, чернокнижницы, что мертвяков поднимает?! Зимней Смерти служишь, погань, честных людей изводишь, голову в кадку положить раз плюнуть, а мне еще говоришь, у меня, мол, ни чести, ни совести?!

И плюнул под ноги старухе.

Та недоверчиво хмыкнула, опустила занесенный посох, оперлась на него, и, словно разом погасив гнев, протянула с удивлением:

– Совсем, видать, мозги высыпались из ушей, а, сопляк? Никому я не служу, я сама и есть – Зимняя Смерть, Хозяйка Белого Времени. Ты пас мои метели, и не понял этого? Ты убирал в стойле ночных лютых морозов кануна излома зимы – и не узнал их ледяного дыхания? Ты чистил котел, в котором варится снежное молоко – и только и думал о том, что себя жалеть да моих верных слуг обижать, буде не так на тебя глянут? Нос по углам совать, да не соображать при этом, что видел – это только ты мастак, как я погляжу! Ну умора – чтобы я – да кому-то служила!

Старуха выпрямилась – ни следа былой горбатости! Росту оказалась высокого и стати княжьей, не меньше. Раскинула руки в стороны, расхохоталась гулко – так, что ей принялся вторить внезапно поднявшийся ветер, запев демоническую песнь в ветвях ели! Перекинула посох из руки в руку – и словно начала отматывать назад кудель своего времени жизни, стремительно молодея.

Уже не старуха смотрит на Донни, а женщина на пике зрелой красоты, с лицом властным, жестоким и прекрасным, и волосами белее молока! Но стоит всмотреться – и снова старуха. Донни проморгался, протер глаза – нет, белокосая дама снова перед ним. Ведьма не переставала хохотать, ежесекундно сменяя обличья. В пору и с ума было окончательно сойти, но вдруг до Донни дошло в единый миг, что не меняются они. Они обе – и старая, и молодая – видны одновременно.

Внезапно улегся ветер, и оборвался безумный хохот.

Лиловые с серебром глаза на жестком, потерявшем всякие приметы возраста лице ведьмы сверкнули зло и холодно:

– Меня зовут Бэйра, прах земляной! И ты меня очень, очень рассердил. Очень! И поскольку сетовал ты, что мелким тварям подле меня живется лучше тебя, то по работе твоей я тебе и отплачу – будешь жить лучше, чем теперь. Тварью бессловесной! Столь же скользкой и противной, как и мысли твои, и поступки, и вся жизнь!

От этого удара посохом Донни не смог увернуться – его словно приморозило к земле.

Было не больно – но в глазах помутилось на миг до черноты непроглядной, а в следующий миг понял Донни, что лежит на пузе в каких-то исполинских зарослях, и смотреть на ставшую необычайно огромной старуху отчего-то жутко неудобно, а в глазах двоится и плывет от неудачного угла зрения. Захотелось выругаться, но из глотки вырвалось только:

– Ква!!!

Внезапно откуда-то сбоку раздалось грозное рычание, и массивный, очень мохнатый зверь выдвинулся из-за неведомых зарослей, показав сабельно-острые, длиннючие когти – Донни запоздало понял, что это всего лишь кошкина лапа раздвинула траву. Дальше думать скользкое зеленое создание, что все еще полагало себя Донни из Бо, не смогло – животный ужас обуял маленький лягушачий разум, и квакушка со всех лапок припустила длинными неуклюжими прыжками прочь от страшного хищника, улепетывая в спасительную воду ручья, где можно затаиться под камнем и переждать…

Позже, позже, когда разойдутся кошки и улягутся спать совы, перед рассветом, поковыляет прочь новоявленный лягух – искать болотце, подальше от страшного дома, страшной старухи и ее ужасных любимцев с кривыми острыми когтями и безжалостными зоркими глазами. Все же не хотелось лягуху по имени Донни закончить жизнь в совиных или кошачьих когтях. Найдет, конечно же. Болот, даже по эту сторону Старой Дороги, немало.

***

По тропинке среди высокой гривастой травы шествовали трое. Эти трое были ужасно похожи друг на друга и для постороннего глаза отличались разве что цветами одежды. Неудивительно – приходились они друг другу родными братьями. Впрочем, в их народе все так или иначе изрядно сходны меж собой. Смуглы, невысоки, длинноносы, с большими ступнями и широкими ладонями, вертлявы, косматобровы и все, как один, с некрасивыми выразительными лицами и яркими зелеными или голубыми глазами.

– Эх, закончилась настойка огнецветная, уж так жаааль! – продолжая давешний разговор, протянул тот, что был в ярко-зеленой шапке. Он был самым младшим. Старший – в красном жилете и широкополой шляпе – подергал носом и проворчал:

– Не ной, Эккан! Мы и так неурочно разжились, чего сетовать, что все хорошее к концу подходит!

– Это верно, Улган! Слушай, а может, привал сделаем?

– А для чего он нам? Все равно припасы только в схроне пополним, да и не поверю я, что ты, братец мил-друг, устать успел!

– Супа наварим! Тут болото рядом, лягушачий суп да с рогозовым корешком, ну?

– Обжора ты, младший!

– Да я бы и тоже не прочь от супца-то! – поддержал молчавший до сих пор средний, в островерхой шапке, желтой, что цветы калужницы.

– Ну ладно… только чур, на промысел вы идете, а я костром займусь!

– Нет! Ты в прошлый раз костер разводил! Улган, ты мне в кости на той седмице продул, а я тебе простил последний щелбан, так что вместо него иди с Экканом ты!

– Лентяи, – буркнул Улган, но затевать долгий спор не стал – они его и начал-то так, больше от скуки.

И пошлепал следом за младшим братом – тот уже крался к ближайшим кочкам близкого болотца, держа в руках шапку, точно ловчий сачок. Ловить всякую живность Эккан умел на славу!

Бросок, хлопок шапкой по мокрой траве и следом – торжествующее:

– Во! Братец! Смотри, какая здоровенная!

– Одной мало!

– Сам знаю, что мало… еще штуки две-три бы!

И пошел дальше, выслеживая добычу. И совсем бы все хорошо, да только вот, видать, спугнули все же – стали разбегаться лягушки быстрее, чем Эккан успевал их сцапать. Еще одну поймал, и все, перестало везти вчистую!

– Повертай обратно, побольше корешков накопаем, – потерял наконец терпение Улган.

– Ну мало же! гляди, гляди, воон там – сидит и того больше… сонная какая-то к тому же. Как думаешь, хватит, если эту сцапаем? Только странная она какая-то, хм…

– Эту-то? – Улган присмотрелся к указанной младшим квакушке и следом, непонятно чему развеселившись, фыркнул:

– Ничего так, сойдет! Лови, Экке, лови! Как раз самое то, мил-друг братец младший, эхехехехе!

– Ква!!!

– Будет метель, не? – один из тех, кто сидел ближе прочих к то и дело хлопающим дверям дома Антеро-хмелевара, озадаченно сдвигал шапку на затылок, морщился, двигал бровями в глубоком раздумьи, да поглядывал на товарищей

– Не хотелось бы… – отозвались ему столь же озабоченным тоном.

– Не будет! – бухнул, точно колуном по колоде, хозяин дома, Антеро, притащивший гостям здоровенный туес хмельного меду на бруснике.

Туес пошел по рукам, содержимое его разливали в чаши и кружки, весело гомоня.

– Потому что ты не хочешь? – рассмеялся кто-то.

– Не хочу! Всю торговлю попортит же!

– Нуууу, так-то так, да вот хозяйка белого котла нас спрашивать не станет, – протянул в ответ старый Нутти, промышлявший выделкой оленьих кож. Он тоже не хотел затяжной метели, больно уж ловко да бойко шла торговля в эту Ярмарку Трудов, но весеннее время коварно, и, даже если живущим то не любо, метель придет, не спросясь.

– Не будет метели, – лениво протянул из дальнего угла тот, к кому только дошел хозяйский туес с питьем. Говоривший взял его, заглянул на дно, хмыкнул, слил остатки в свою чашу да подобрался ближе к огню.

Это отказался охотник из тех, кто прибыл на ярмарку от берегов Маано-озера, и звали его Хемпла. Человек он был из самого корневого рода тайале, с виду крепкий да бывалый, и сперва вроде непонятно было, отчего величали его по сию зиму – из четвертой дюжины жизни самого охотника уж взятую! – ровно отрока безусого, Хемплой, а не Хеймо, как по-зрелому положено. Но вот охотник чуть прищурился, став похожим с виду на мальца, видевшего меньше полутора дюжин зим. Лицо у него вмиг стало смешливое да хитрое, и улыбка выходила мальчишечья, как ни посмотри. Ну и прозвание становилось ясным всякому, кто ту улыбку видел.

Хемпла успел уж за первую седмицу ярмарки свести немало дружеских знакомств, и на смех его заявление поднимать не стали.

– Отчего думаешь? Тоже потому, что тебе она не люба?

– Неа, – солнечно усмехнулся охотник, посверкивая зеленью лисьих глаз. – Перед метелью у меня нога ноет обычно – в эту зиму зашибленная знатно, так уж вышло… Оно не навсегда, конечно – к следующей зиме и вспоминать забуду, но пока есть – отчего б и не пользоваться! Ни разу не подвела с Сердца Зимы, рогами Альтайви-оленя клянусь!

Народ весело рассмеялся, подначивая смешливого и неунывающего охотника, и тот в ответ отшучивался фразами колкими и острыми, но неизменно необидными.

– А чего с ногой-то? Под лед провалился али с лесным дедом17 чего не поделил?

– Да ну, какой там лесной дед! Вы чего, – замахал руками Хемпла-охотник, ухмыляясь. – Сидел бы я тут с вами, коли так! Не велик я герой, чай, не Кейо-богатырь из бабкиных сказок, чтоб одним плевком бурого хозяина побивать. Так что дед – это мимо… скорее уж бабка. Да не зашибла, а помогла.

– Чегооо? Снова шутки шутишь?

– Неа… хотите – расскажу. Если Антеро еще меду даст. Антеро! Меняю полный туес на пять шкурок из мешка с синей завязкой! На всех!

– О, славные речи! И пирогов кто-нибудь сбегайте у Кайсы выпросите, завтра сочтемся, скажите! – загомонили собравшиеся.

Хозяин усмехнулся в густые медные усы, хлопнул себя широченными ладонями по бедрам – да и направился за новой порцией питья. В накладе он от шумливых гостей под ярмарку точно не будет!

Хлопнула дверь – кто-то резвый собрался до Кайсы, соседки Антеро, да скоро оборотился, в обнимку с полной корзинкой румяных калиитти – открытых пирожков.

– Ну, так коли охота есть ту историю послушать – готовьте уши, – Хемпла-охотник устроился удобно, вытянув ногу к очагу поближе, да попеременно слегка разминая рукой под коленом, и повел речь…

…Зима, все помните, была морозная да коварная – метели, бураны, порой и с ясного неба ка-ак свалятся! Ушел Хемпла-охотник на долгий промысел – дело обычное. Зима-то неласковая, но привычная. Люди-тайале к тому привычные все.

Снегу навалило в начале зимы много, да потом морозцы крепкие прижали. В день-то солнышко выходило, а вот как оно с неба скатится на отдых в подземный чертог, принимались лютовать злые морозы. Сухой поземкой наст обметало, намораживало корку покрепче на белом покрове земли что ни ночь. Дичи нелегко в такую зиму бывает – но охотнику, если он бывалый и умелый человек, могло только на руку выйти. Птицу, бывало, чуть ли не из сугроба таскать можно, где она ночные холода пережидает, да потом выбраться из-под наста бестолково пытается. Лося гнать тоже удобнее – у собаки охотничьей ноги легкие, у охотника лыжи, камусом18 подбитые, а зверю глубокий снег да наст на нем ох не друзья!

И славно везло Хемпле в этот раз – что ни пойдет он от зимовья-карамо по тропке звериной, так вернется с добычей. На восход ли солнца пойдет, на закат ли, на полуденную ли сторону – все везло!

Вот решил однажды – пойду на полуночную! Ну и пошел, отчего не пойти?

Солнышком в тот день небо зимнее расщедрилось побаловать – да и морозцы отступили. Легко дышалось, легко шлось – да и хороший свежий след олений попался. Бычок-двухлеток пробежался, с двумя телками, да недавно, поутру самому, след рыхлый, не подморозило еще. Вот и следы, где стояли кормились, вот – дальше двинулись. Недавно.

Посмотрел на небо, посмотрел на след, свистнул Ятту, верную псицу свою, сумку поудобнее через плечо перекинул – да и пошел вперед. Небо было ясное, добыча – верная, день же только начинался.

Чем дольше шел Хемпла, тем больше ему в охоту становилось нагнать оленей – птица оно конечно хорошо, но птицы, глухарей да рябчиков, у него уже добыто немало, как и пушного зверя, а вот мяса большого зверя маловато. Да и свежих крепких шкур оленьих – снаряжение, обувь охотнику обновить – тоже недурно бы взять. Шел так себе Хемпла, радуясь своей удаче – много сил в хорошо отдохнувшем накануне теле! Много радостного задора предвкушения богатой добычи!

Вот и не обратил внимания, что как-то след, хоть и становится все рыхлее да свежее, а все к зверю не приводит. Вот и еще место кормежки прошел, вот тут звери отдыхали лежали… да только где ж сами-то они?

Злиться начал Хемпла-охотник – не хочется добычу-то упустить!

Нагоню! – решает. И только ходу прибавляет.

И в азарте этом своем забыл на небо смотреть, проморгал и ветер поднявшийся. Ветер теплый был сперва, мягкий такой… точно не морозило несколько дюжин дней перед тем нещадно.

Мягкий да влажный, как по осени с середины озера веет.

Оттепель, никак – сказал бы сам Хемпла, будь чуть внимательнее.

Снег будет, добавил бы, подними он голову от оленьего коварного следа, что дразнился, петляя по лесу меж дерев да сугробов.

Много снега, поразмыслив, пришел бы к выводу Хемпла-охотник.

Летели по ясному, чуть позолоченному низким солнцем небу легкие облачка – пока что легкие, да. Перья да пушинки белой куропатки, что щиплет на ужин себе старуха Кайхха.

Перья да пушинки, гонимые отмякшим сырым ветром, сбивались в плотную пену над головой – а Хемпла все упрямо шел. Наконец-то звери были близко, он их уже слышал. Вот-вот нагонит!

– Ну что, Ятта, поднажмем? – бормотал он себе. Не глянул и на то, как неохотно, то и дело оглядываясь назад, собака подчинилась его свисту да припустила вперед.

– Вон они! Вижу! – возликовал Хемпла, как увидел шерстистый темный бок меж ветвей. – Эх, стрелять далеко еще! Хъя-аа!

Звери, впрочем, погоню почуяли – некстати ветер начал кружить, ровно вода в закипающем котелке – то туда, то сюда плеснет. Нанесло человеческим дыханием, дрогнули чуткие ноздри зверей, ловя чужой запах, расслышали сквозь ветер и шум шагов по снегу, да и свист тоже, ну и прянули прочь!

Хемпла, ясное дело, за ними – кто ж откажется от добычи, что под самым носом уже!

Добыча-то под носом, да вот небо уже холодно порозовело, а белые пенистые облака напротив, сизой пыльной сумеречностью на склоне небес набрались, да загустели пуще прежнего. Ну и ветер не думал утихать.

И даже если б тут-то и заметил Хемпла-охотник, как пыльно-сумрачно смотрит заходящее солнце сквозь розовеющее небо да все густеющую облачную перину, то повертать назад все одно было поздно. Гляди, прореха в облаках, а в ней рыжеватая тусклая медная монета зимнего солнца касается краем дальних макушек деревьев. Вот завалится монетка за черные зубчатые вершины елей – и стемнеет вмиг, чихнуть не успеешь!

Ищи, охотник, пристанища, покуда не поздно – потому что ветер не думает стихать. Это в ясную ночь нашел бы ты свой же след обратно, вернулся в зимовье-карамо, истопил очаг, разогрел на огне лепешку да подосадовал бы на излишне удачливых оленей. Это если б спохватился ты раньше, Хемпла-охотник… Не кому было вдохнуть в уши спешащего вперед, за неуловимой добычей, охотника такие слова. А того точно какой дурной кураж взял – уууу, морочить меня острокопытые вздумали! Я сейчас…! Вот сейчас нагоню! Вот еще… Ветер бросил в лицо горсть снега. От души бросил, мокрого, густого, хлопьями! Тогда-то только Хемпла поднял голову, да уставился на небо, да присвистнул огорченно – прохлопал начало метели! Только задуматься успел – повертать назад или нет, да как быть, ан глядь, и запуржило, завьюжило, только держись. Метель объявила мир своею собственностью, не иначе.

А та на совиных мягких, густых крыльях упала вниз – белая, да неотвратимая, точно грядущая следом темнота. Вот уже попригасло розоватое сияние с неба, и легкой голубизной водяной краски сменился свет вокруг – вечер клонился к угасанию, ночь стояла на пороге своих владений.

Старался пуще прежнего ветер, разгоняя густые хлопья снега в воздухе во все стороны – так посмотришь, и неясно сразу, где право, где лево, где верх, а где низ. Ну и олени незнамо в какой стороне сгинули, припустив сквозь завесу снега прочь. Пару мгновений слушал охотник треск ветвей через вой ветра доносящийся, да понимал – скверно дела складываются. И добычи не взял, и день уж закончился, обратно идти надо, да только ух нехорошо сейчас дорога под ноги ляжет…

Псица Ятта прижалась к ногам хозяина, то и дело поглядывая вверх – мол, куда пойдем, человек? Что делать станем?

Хемпла только длинно, переливчато выругался, мешая бранные слова тайальского языка да заковыристые ругательства ванхайми19 – не на собаку, ясное дело, а больше на себя самого. Погнался за добычей – да недосмотрел, как небо меняется… сколько зим разменял, а влип, точно в первый раз без деда и дядьки, отцова брата, сам промышлять вышел. «Вот верно, что все меня старым именем зовут – хоть трижды по столько зим над головой моей пролетит, сколько пальцев на обеих руках, да снегом прожитого ее запорошит, а все умишка как на большую дюжину будет – не больше!» – досадливо думал про себя Хемпла-Хеймо, ускоряя шаг.

Повернул он обратно почти сразу, как понял, что метель нешуточная расходится, да только вот – темнеет. Свой след он различать сможет совсем недолго, да и то толку с того – снегом его засыплет раньше. Направление он помнит – да мудрено ли в этакой круговерти взять чуть в сторону, и пройти мимо нужного своротка?! Одна надежда – на нос Ятты. «Собака авось умнее меня…»

– Ятта! Домой! Дорогу ищи! Дом!

Псица понятливо тявкнула, припустила вперед. Охотник прибавил шагу. Идти было тяжело – охотничьи лыжи, подбитые камусом, вязли и липли в мокром, густом снегу, видно впереди было плохо… темнело быстро. Ятта то и дело возвращалась назад, замирала, тянула носом воздух, жалобно поскуливала, подняв переднюю лапу, и нерешительно смотрела на хозяина. Все чаще случались таки остановки – и Хемпла понял, что его собаке тоже все сложнее взять направление, потому что ветер сносит запахи, размазывает их в снегу, стирает незримую цепочку следа и для верной спутницы всякого охотника. Дальше идти предстояло только наудачу.

Они и пошли – человек и собака.

Через какое-то время снег с неба прекратился – но метель не улеглась. Ветер крепчал, гоняя туда-сюда снежное крошево, стало ощутимо холодать. Хемпла чувствовал, что лыжи с каждым шагом дерут снег все тяжелее, волочат налипшее – надо бы остановиться да счистить, а то, не ровен час, возьмется ледяной коркой. Но остановиться было страшно. Казалось – каждое промедление грозит большой бедой. Мысленно одернув себя – еще чего не хватало, метаться, как перепуганный рябчик, под настывшим снегом! – Хемпла все же остановился, принялся оскабливать слипшийся снег с камуса, ворча про себя – еще бы промедлил, так и вовсе добрую оклейку пришлось бы сдирать целиком – потому что льдом короткий мех уже начал схватываться.

К счастью, небо снова разъяснивало – в прорехах облаков то и дело выглядывали редкие, ледяные, колючие звезды, мелкие и белые, далекие, безучастные. Как глаза – верно шаман сказывал… «То-то смотрят на меня духи облачные вместе с предками, да хохочут – дурень Хемпла, как есть!»

Огляделся охотник – понял, да, не зря его, возможно, честят обладатели звездных глаз. Забрел он неведомо куда – отмахал немало, а ни намека на знакомые тропки, ни признака зимовья…. Все незнакомое, чужое.

– Что ж, Ятта, станем тут тогда ночевать… не впервой. Вот найдем ель поразлапистей, запалим костерок, вон и ветер уж чуть угомонился! – вздохнул Хемпла, покрутившись-осмотревшись.

Сказал так – да сам мимодумно за сумку хвать. Чтоб, стало быть, самого себя успокоить – вот и огниво, вот и кресало, вот запас трута сушеного, пара полосок вяленого мяса, чтоб голод сбить… ан нет. Прохудилась неведомо когда сума – в самом донышке зияла прореха.

Взвыл пуще собственной собаки, пуще лютого зверя охотник – без огня точно теперь лишь в сугроб зарыться, ровно тетереву, да молить богов, чтоб не попустили замерзнуть насмерть. Или идти всю ночь – греться движением. Да только ноги не держат уже. А небо все яснее – холодом наливается ночь, как наливается светом бледный серебряный серпик месяца в вышине.

– Да как же так, – бормотал, чуть не плача, охотник, в сотый раз глядя в прореху на сумке. – Али за какой куст зацепился? Али духи недобрые подшутили? Они ж и заморочили, сбив с толку коварно петляющим следом звериным?

Говорил так – а понимал все ж: нет, ни при чем тут духи коварные, это все он сам, по неосторожности да неуемной лихости своей. Не любит зимний лес бахвалов да гордецов – ну вот и поплатился… Скинул Хемпла лыжи, разрыл сугроб, уселся, кликнул собаку, обнял, сдерживая досадливые слезы. И лезло в голову всякое. Вспоминались шамановы истории разные, вспомнились сызмальства знакомые сказки, и обтянула зимняя ночь их костяк, из слов созданный, пугающей плотью правды. Билось в голове такое: лютой смертью замерзшие в снегах станут потом метельными унгээ-духами, и не будут ведать ни покоя, ни пристанища, носясь над землею и алча хоть крохи тепла. Ничем те унгээ не схожи с людьми – зубы изо льда синего, злого в три ряда у них. Когти железом подземным, не ведавшим кузницы земного мастера, обиты, а тела из снежной пыли неверной сложены. И вечно жаждут живого тепла – и вечно не могут обрести…

Чем больше времени проходило, тем больше понимал Хемпла-охотник – ночь он вряд ли переживет. Прижимает мороз. Скулит тоскливо Ятта. То тише, то громче – жалобно и грустно.

Скулит, вырывается – что это с нею? Носом тянет! Лает! Вскакивает да тянет охотника за край парки – вставай, хозяин!

А мгновением позже даже для человеческого носа явственно запахло в порыве ветра… дымом.

Смолистые ветки, да шкворчащий на угольях жир поджариваемой рыбы! Запах жилья!

– Ээй, милок, чаво в снегу сидишь? Подымайся, пока не приморозил хвоста, как тот песец из сказки! Подымайся, да сюда поди! – голос раздается откуда-то сверху.

Подскочил, закрутил головой Хемпла – кто тут? Поднял глаза наверх – глядь, а на лиственнице старой, с ветвями-петлями, лабаз-схорон охотничий! И выглядывает из малой дверки сбоку старый-престарый охотник – лицо что крученый корень сосновый, темное, сморщенное, а волосы, в две косы забранные – белей молока.

– Влезай, покуда не околел! – и на хлипкую жердинку с поперечинками набитыми кивает.

Хемпла как на крыльях, в миг подлетел, лыжи уже в руки перехватив:

– С собакой я… собаку куда?

– Иии, да пусть тож влазит! – смеется охотник, и понимает Хемпла, что то не дед старый, а бабка. Ну, а что такого – старуха тоже охотой промышлять может!

Подсадил собаку, сам влез, кое-как умостился, куда старуха кивнула – места немного в лабазе-домишке. Зато тепло! Едою пахнет! Лучинка живым огоньком тлеет! Угли в жаровне теплом дышат! Хорошоооо! И помирать не надо.

– Заблудилсси? – хехекает старуха, шурша в углу чего-то. На Хемплу почти не смотрит, своим занята. Только вот на вопросе поднимает голову, пристально, цепко впивается взглядом в лицо.

– Заблудился, – кивает Хемпла. В голове тем временем начинают заполошно метаться мысли – рассказать? Или не надо? Ух и стыдно, как сопляк попался же в метель эту… и бабка. Откуда тут…? Лабаза этого он в глаза раньше не видел. Неужто так сильно заплутал?

– Не обижайся, хозяйка…. Только вот скажи – ты кто?

– Кто-кто… Лахьюкка меня зовут. Охотой промышляю, как и ты. Чего уставилсси? Не собираюсь я тебя согудать20, точно кумжу21 свежепойманную – у меня вон рыба жареная есть! – Старуха мелко захихикала, махнув рукой в сторону жаровни. Там в самом деле стоял горшок, из которого торчали хвосты жареных щучек. Не кумжа, конечно – нежно-розовая, соком истекающая, но тоже неплохое яство, стоит признать, особенно в черную метельную ночь-то если! И прежде, чем Хемпла успел сглотнуть набежавшую слюну, старуха продолжила:

– Тебя глодать не собираюсь, а вот самого накормить могу. Голоден поди?

– Есть такое, – покаянно кивнул Хемпла.

– Бери рыбу! Сейчас еще лепешку вон погреем, да строганины из лосятины нарежу – будешь ли?

– Буду! Все буду…! Только отдариться нечем толком, извини, бабушка… обормот я, сумку порвал и не заметил. Все, чего было, все в снегу посеял, – незнамо почему, Хемпла выложил самое стыдное сразу.

– Иии! Рано речи такие повел, отогрейся сперва! – старуха снова приоткрыла дверцу, вытянула из ночного холода какую-то веревку, отцепила от нее ровдужный22 куль. Дверцу притворила, куль распаковала. На свет лучины были извлечены – две сухих рыбины, пошедшие в корм Ятте (псица тут же с урчанием принялась грызть угощение), две лепешки да промерзший кус лосятины. Его старуха тут же принялась сноровисто строгать широким тяжелым ножом, то и дело пересыпая получающуюся темно-розовую стружку сухими травами из мешочка. Вскоре той образовалась внушительная горка. Кивнув своим мыслям, Лахьюкка двинула доску к ночному своему гостю, а мясо и оставшуюся снедь заново вывесила снаружи.

– Ешь! – велела она, плюхая лепешку, прогретую над жаровней, рядом.

Дважды Хемплу просить не пришлось – вмиг все умял. Никогда еще строганина не казалась ему столь вкусной – тающие тонкие лепестки свежего мяса, расцветающие вкусом жизни, сытости и прилива сил на языке, травная пряная горчинка вдогонку! И жареные щучки казались угощением богов – тонкий хребет, остающийся в руках, хрусткие поджаренные плавнички и белое плотное мясо, и мелкие крупинки соли на нем, бережно посыпанные из солонки – единственное, что Хемпла не потерял, как и нож – потому что висела на поясе. «Соль бабке отдам – у нее поди вышла вся… Надо ж отдариться будет чем!» – решил про себя Хемпла, уминая лепешку да запивая ее брусникой, в теплой воде истолченной.

– Живой? – смеется Лахьюкка – аж мониста на старой груди прыгают, звенят поверх парки. Богатые мониста – в три ряда! Подивился Хемпла – о как, поверх охотничьей одежды да такие богатые украшения! Но, рассудив про себя, подумал – может, из шаманского рода она? У тех, кто с унгээ знается, свои причуды и правила… Спрашивать не стал.

Зато в ответ на расспросы как есть все выложил – и про погоню, и про свою бестолковость, и про сумку рваную заново. Думал, на смех поднимет. Ан нет – только пожевала тонкими бледными губами, похмыкала себе, глазами янтарными посверкала смешливо – вот диво, сама старуха, древняя, что та лиственница, на которой она со своим лабазом засела, а глаза аж ровно девчоночьи! – да рукой махнула. «Бывает всяко», сказала. Да спать ложиться велела. Поутру, мол, дорогу сам сыщешь.

И так вот, незаметно, пригревшись, уснул Хемпла-охотник, в обнимку с Яттой. А бабка-хозяйка еще долго шуршала, приговаривала чего-то, звенела монистами… под самое утро только угомонилась, наверное.

– А проснулся я от того, что холодно стало – аж невмоготу! Долго продрых, светло было все розоватым светом изнутри в лахьюккиной схоронке, верно, выгляну – и пол-неба брусничным медом, вот как этот ровно, залито! – Хемпла качнул чашей, долил себе еще славного питья, отхлебнул со вкусом и продолжил:

– Так оно и было. Правда, я это потом уж узнал. Как выбрался. А до того меня другое удивление поджидало.

– Какое же? Все ж старуха ведьмой оказалась? И пока ты спал, ногу тебе отъесть приноровилась?

– И да, и нет, – усмехнулся Хемпла, прищурившись. – Слова дурного о ней и сам не скажу, и другим не дозволю, потому как пропал бы я без ее кормежки да теплого ночлега. Слушайте, как было – проснулся я, головой завертел, чего, мол, так холодно-то? Глядь-поглядь, где жаровня стояла – там только прутки березовые крест-накрест положены. Горшок из-под рыбин на месте, треснувший только, серый весь – а вчера целый был и навощенным боком лоснился! На месте недоеденной лепешки – пыль аккуратной горкой… а сама хозяйка на нарах вдоль стенки вытянулась. И сперва подумал я – померла старая! Пригляделся да смекнул – померла, ага, да только явно не в эту ночь, а уж поди зим с два десятка назад. Если не больше… это я пока все ж поближе не подполз, мне, хоть и страшно было, а все ж любопытство взяло мигом. Так вот – никакая то не мертвая бабка лежала. Так, скруток коры да сухой травы, на диво похожий на человека – и почему-то в одежду вроде вчерашней бабкиной обряженный. Только вот вместо монист шишки сухие нанизаны.

Подивился я немало, Ятту распихал – ну да и полез вон. Вроде никто мне не грозит ничем, а не по себе ого как стало! Стал я вылезать, а лабаз возьми да просядь в полу. Ух и шмякнулся я с него знатно! Тогда и ногу зашиб, – и с этими словами Хемпла усмехнулся, да потер пониже колена снова. – В снегу бревешко обледенелое было под деревом тем, я аккурат в него вот этим местом и… Думал, сломал к лешему. Нет, оказалось, глаза у страха велики.

– А дальше чего?

– Дальше? Дальше, я, друг, до своего зимовья пошел. Близко оно оказалось – меньше полной лучины ходу, просто влево я забрал по ночи. У Сорочьего озера почти ночевал, а ведать о том не ведал! Эвона как вышло!

– И все?

– Все, а чего еще?

– Не договариваешь, Хемпла, ох не договариваешь! Уж коли взялся рууну23 петь, так от начала до конца давай сказывай! – поддел Антеро. – Во, лосося копченого за то отжалею! История-то добрая выходит – так не порть недосказкою!

– Давай лосося, – усмехнулся Хемпла. – А вообще да, прежде чем идти прочь, осмотрел я ту лиственницу… Не ошибся я. Хозяйку домка-лабаза за дочь шаманского рода когда посчитал-то, ох не ошибся! Нашел я на дереве то-ооненький такой след, – Хемпла обвел в воздухе контур чего-то вроде узенькой дверки напротив себя. – Кора срослась валиком на дереве, будто надрезали ее когда, да глубоко надрезали! Дверь шаманская, значит. Ну все ж понимают, да? В том дереве она и была… похоронена. И давно похоронена, ух давно!

– У нас шаманов иначе хоронят, – отозвался кто-то из тундровых, Перре-оленебой, кажется. – Но и мы поняли. Шаманка старая Лахьюкка оказалась, да?

– Да. Верно вот сказывают, нет шаманам большой разницы – жив ли, мертв ли. А я-то, дурень такой, не сообразил сразу, чего это у нее вся еда непосолена! Умник я в тот день был первосортный, что и говорить! И рад бы на злых унгээ сетовать, да думаю – сам все ж виноват больше.

– Ну не скажи, Хемпла – в самом деле, верно, тебе глаза-то поотводили знатно унгээ в тот раз! Ты, конечно, горазд себя корить – но кажется мне, что шаманка оттого и вступилась, что не только своим легкомыслием ты в переплет попал, – заметил негромко внимательно слушавший Антеро.

Хемпла только смущенно передернул плечами – мол, не знаю я! Вслух же сказал:

– Так или нет, а вон все одно как вышло… в общем, я тогда поблагодарил вслух от всей души, да пошел прочь, и всю дорогу старался не оглядываться, аж о зашибленной ноге забыл, так припустил! Ровно боялся, что погонится за мной кто – ни с того, ни с сего, а как накатило! Страху поднатерпелся запоздалого и за ночь метельную, и за ночевку странную… за все, в общем. Ну и с той поры как я к Сорочьему Озеру на промысел двигаю – так всякий раз оставляю где-нибудь на приметном месте угощение какое, а то нехорошо ж не отдариться было. Вот такие дела – хотите верьте, хотите нет.

– А лабаз-то, лабаз тот да лиственницу потом искал еще раз или нет? – кротко уточнил Нутти.

– Я что, дурак тебе? – возмутился Хемпла, а потом покаянно ухмыльнулся: – Было дело. Да только не нашел ничего. Даже самой той поляны – точно старая важенка24 языком смахнула! Вот такая история… а нога моя, отбитая о корягу, мне потом о метели и напоминала всю зиму – чтоб, значит, я, если дурень такой и глазами смотреть разучился, так точно больше не прохлопал перемены погоды! – И Хемпла принялся чистить подсунутого хозяином лосося, отрывать длинные полоски полупрозрачного жирного мяса и отправлять в рот, довольно усмехаясь. Прожевав же, добавил:

– Так что угомонитесь, не будет завтра метели, нормально поторгуем!

– Это добре! Эхе, славная новость! – зашумели люди в доме.

– А с гор обещали кузнецы-ванхайми приехать, слышали? – входная дверь снова хлопнула, на пороге воздвигся молодой охотник из местных, по имени Эско – обивает с шапки снежную пыль.

Глаза блестят, улыбка во все лицо, новостью спешит поделиться. И новость по вкусу пришлась, со всех сторон послышались возгласы:

– Из Гилвэйн? Оооо! Тем более славно, что метели не будет! Я все хотел наконечников для стрел у них прикупить! С нашими-то их не сравнить же! Старшие ковать – на загляденье ведь мастера!

– Это точно… вот наторгую со шкурок – ножом у них же разживусь, – мечтательно тянет один из кочевых, прибывших вместе с Перре. – Пятую зиму уж думаю о том! Заточка у их лезвий, бают, сносу не знает!

– А я жене подвес с синим камнем обещал с ярмарки привезть… Давно обещал! Как думаете, будет что такое у них? Поедут ли по серебру-золоту мастера к нам? Ну или хоть меди узорчатой привезут?

– Ну вот и посмотрим! Антеро, а ну тащи клюквянки! Не отпирайся, знаю, что есть!

– Эй, кто со мной за печеными рыбинами к Ярвино? Обещали поделиться, а за язык никто не тянул!

– А пошли!

И трое молодцев отправляются к братьям-близнецам Ярвино, слывущим первыми рыбаками из местных. У них и дом общий, и дело одно на двоих, и вон даже имя – кличут одного Ярвино-золотой, а второго Ярвино-медный, за то, что рыжина чуть разная в волосах у братьев, это Хемпла уже успел прознать.

Усмехается охотник, жмурясь от тепла близкого очага. Радуется людям – после того случая отчего-то пуще прежнего стал любить свою землю, жизнь и радость дружеского общения. Ровно старая покойница-шаманка ему не только на беззаботность его смертельно опасную указала, но и на людей вообще иначе посмотреть заставила.

«Спасибо, Лахьюкка-Сорока. Спасибо – пусть тропы твои за Большой Рекою будут светлы!» – шепчет над последним глотком он украдкой – и так же незаметно выплескивает хмельное питье в огонь.

Только одно Хемпла-Хеймо умолчал – что прознал он после, отчего озеро величалось Сорочьим. Именно по прозванию старой шаманки, жившей так давно, что даже его родителей не было на свете тогда еще, не то, что его самого.

Метели на завтра не будет. Точно.

Над сонной усадьбой загораются в небе редкие пока еще, но крупные звезды. Над дворами, дремотой укрытыми, разносится ленивый собачий брех – все спокойно, почти все жители спят уже, и псы только ради порядка переговариваются, мол, дело свое знаем, спите, люди, скоро и мы уляжемся.

В синих сумерках теплятся огоньками лучин редкие окна – или вовсе одно только?

Сумерки поздней осени густы, да вот не всем спится в них сладко – и под самым окном услышать можно, как уговаривает молодой женский голос капризное дитя:

– Дэг, не шуми! Не маленький, не капризничай… Брату не мешай спать, ему крепко сейчас спать надо – тяжелый день завтра, они с отцом поедут далеко-о, надо-олго, торговать будут в дальней земле… И отца потому ж не буди, тсс! Не дуйся, Дэглан, не дуйся… вырастешь большой, вместе с ними поедешь, повезешь красивые кубки резные из кости и клинки из узорной стали, что ковать научишься, и тогда на самой широкой онаэторэхэ25 звонких монет получишь – на золотой венец с каменьями хватит, самой красивой девушке подаришь! Что? Не хочешь девушке дарить? А кому хочешь, а, сынок? Мне? Ну, кому захочешь, той и подаришь, сперва вырасти надо, так что спи, во сне растут быстрее все… Давай сказку тебе скажу, чтоб слаще спалось да скорее рослось! Хочешь? Про то, как двое братьев за солнцем ходили! Я такую еще не рассказывала тебе, олененок шустрый, ведь правда?

И Дэг-олененок, видавший всего четыре зимы до этого, притихает.

– Как братья за солнцем ходили… – заворожено шепчет он за матерью вслед, и кивает – рассказывай, мол, скорее!

И та рассказывает, и озарено теплым светом лучинки лицо – точно скульптурные, черты горной элфрэ с половиной крови северян в жилах, светятся вдохновением. Мать верит в то, что сказка эта когда-то пошла от были бывалой, так ей ее бабушка-горскунка говорила.

– Слушай, мой олененок быстроногий, слушай. Жили некогда два брата. Звали их Лис и Ночка. Росли вместе, с самого детства, куда один – там и другой. Дружные были! Когда стали воинами великими, так много всякого славного совершили, но наша история не о том будет. Были тогда, когда это приключилось, еще пострелятами-ребятами славные герои. И Лису, и Ночке было не больше дюжины зим, и выдалась тогда светлая половина года – ууу, врагам лютым не пожелаешь, злая да сумрачная, сколько окоем тянется – висела вечная серая хмарная дымка над ним…

В тот оборот лето закончилось вдруг – точно накрыли его, будто птицу заморскую, в клетке платком. На горизонте, сколько окоем тянется, висела туманная дымка. Который день висела, кутая дальние отроги совершенно невесомым, но столь же непроницаемым для взора белесым одеялом. Холмы внизу вспыхнули лиловым и багряным, точно пролили ягодное вино на серо-зеленую скатерть – осень шла по горам, дождливая и сумрачная, и цвел вереск. Плащ водяной пыли накрыл отроги за Гилвэйн, растянулся, минув перевал, и распластался по вотчине клана Ардэйх. Дожди шли, верно, издалека – сколько ни взглянешь, серо-сизое, стальное, низкое небо. Хребет Конрэй укрыт дождевым пологом, и, верно, тянется тот с самого моря, от домов людей Горскун – никак море перепутало, где верх, где низ, потому что сырой и сумрачной горная осень сделалась раньше положенного, оборвав ожидаемые теплые деньки на полувдохе. Туман стекал с каменных уступов вниз, глушил яркие тона. Было тихо – и сонно. Весь мир утонул, казалось, в сероватом, белом, блекло-синем и сизом, крадущем звуки и краски пологе дождей и приходящих следом туманов.

Не рады этому были взрослые – ненастная погода не помогала делам, коих по осени немало, портила сено и урожай, гноила полезные травы и ягоды. Печалились и юные, на пороге взрослости – изнывали от скуки, желая нагуляться, натешить молодую силу до следующей весны про запас. Точно так же куксились и дети – отчасти тоже от скуки, отчасти под влиянием общего настроения.

На пороге конюшни сидели два мальчика – чуть меньше дюжины зим каждому, но больше осьмерика, а совсем точно если, то одному десять, второму одиннадцать.

Одного звали Ойхэнн, второго – Эннес. Впрочем, для полных имен они были еще слишком юны, и отзывались на Лиса и Ночку, детские прозвища, прилепленные товарищами давным-давно. Мальчики были совершенно не похожи друг на друга, но всегда и перед всеми назывались братьями.

– Как дни один на другой похожи! И ни прокатиться толком, не поохотиться, – ворчал Ночка, от скуки стругая какую-то палочку – завиток, еще завиток, тонкая стружка сыплется на колени. Что получится, мальчик сам еще не знал.

– Ну почему же не поохотиться? – Лис высунул ногу в добротном ботинке за порог и теперь наблюдал, как на темной, поблескивающей от масла и воска коже обуви оседают мелкие капельки. – Дождь не такой уж и сильный! Рыбий плащ у старших взять, из тех, что пошире, помнишь, с Лисьего Берега торговцы привозили тогда? И на озеро, уток настрелять, например. Или куликов вон в леску, а?

– Ну какая в том радость, скажи мне? Сидеть на озере, боясь шелохнуться под одной накидкой полдня, ну добыть, верно, чего-то, не совсем же мы с тобой безрукие, это я понимаю – но ни костра толком не развести, чтоб тут же на прутике утиной печени пожарить, ни пол-вечера потом не проваляться на берегу, подкидывая в костер сухого плавника, да горячего питья с ягодой заварив, еще и рыбешек под настроение потаскав на удочку из ивового прута… Сырое все ведь! Прибежал, как гончий пес, схватил в зубы – и в нору, ну что за радость!

– Ну… – Лис неопределенно покрутил головой. – Все равно интересно же.

– Но не то, согласись!

– Не то, это правда.

– Поедем тогда просто до озера съездим? Возьмем лошадей, да поскачем побыстрей, а?

– Нет, неохота что-то. Да и ма расстроится, если вернемся мокрые, а какие мы ещё вернемся-то?

– Это точно, – Лис тихонько вздохнул. – Ма, правда, наверняка расстроится.

Он точно так же маялся от скуки, как и его брат. Помолчал, потом спросил:

– Ну а чего ты хочешь?

– Солнечный день хочу, чтобы поохотиться, и рыбу половить, и вообще перед зимней порой успеть нагуляться, – Ночка отряхнул колени от стружек и совершенно серьезно, как взрослый, уставился на товарища. – Так бы поехать куда-нибудь, где уже нету этого серого одеяла из облаков и дождя!

– Ты чего? Взаправду, что ли? Кто ж нас пустит? Это ж далеко небось надо забраться! – Лис аж присвистнул.

– Ну… наверное. Далеко. Или высоко!

– То есть?

– Ну ты посмотри – как облака низко плывут, едва по крышам домов не задевают, рукой схватить с башни можно! – старший мальчик вылез из-под укрытия, встал перед братом, взмахнул рукой вверх.

Лис послушно поднял голову, тоже высунувшись за порог целиком.

В глаза порошило водяной пылью, лицо тотчас стало влажным, как от пота. В одежду вода не впитывалась – пока. Так и кажется, что нет вовсе дождя, но походи-ка под этой моросью подольше, да без плаща поплотнее и без крепкой обуви, так станешь точно мышь из колодца, насквозь мокрый, за пару лучин. Дымчатые подбрюшья облаков в самом деле плыли так низко, что думалось – в пряди волос за малым не вплетаются их обрывки, падающие наземь с туманно-дождевым маревом.

– Низко, да, – согласился Лис.

– Воот, а наверху поди нету ничего, – протянул Ночка мечтательно. – Выше вот этой пелены, наверное, солнышко греет-светит!

– А наверное да, – удивлённо согласился Лис.

– Лис, помнишь, мы хотели во-он туда с тобою как-то забраться, чтоб на Дедову Гору посмотреть? – продолжил старший мальчик, вытаскивая приятеля за рукав на двор окончательно и разворачивая его в сторону дальних скал, что вырастали за родовым замком, уходя в горизонт синеватыми изломами да гребнями костей земли. – Отсюда-то, сколько ни кружи, не видно!

Тот только кивнул – Дедова Гора ребятам мало что только не снилась, все лето собирались, думали, откуда бы ее высмотреть можно, чтобы надолго не отлучаться из дому. На саму гору никак не попадешь – далеко, дня три пути только в одну сторону, и то верхом, никто мальчишек меньше дюжины лет от роду так далеко из прихоти ехать не пустит, а сами взрослые, чтоб за кем можно было увязаться, в ту сторону, как назло, все не ехали. Один разок только дядя старший, Киаранн по прозванию Железное Зерно, выбирался куда-то той дорогой, да мальцов о том никто не предупредил. А потом вот – засмурнело-задождило.

– Не откладывать же затею, ну! – Ночка уже глазами сверкал, как почуявший птицу охотничий пес, и руками размахивал. – Как знать, а то и вовсе погода испортится, а мы гору так и не посмотрим.

– Гору да… интересно страсть как! Слушай, Ночка, а ты самого деда – видел?

– Видел… кажется. Отец говорит, что да. Только я сам не помню, понимаешь в чем беда-то!

– А почему он не с нами, не тут?

– Лис, ну ты ровно сам не знаешь – Сокрытый-Защитник позвал. Лорахо Громовое Копье, Господин Гроз. Учить мудрости великой деда позвал, да. А Сокрытые с живущими говорят только наедине – так взрослые рассказывают.

– Слышал, да, – Лис чуть смутился. Объяснения взрослых казались ему какими-то путаными, но сейчас вот, когда братец Ночка повторил уж не раз до того слышанное, в словах, доселе туманных, точно нынешняя погода, прорезался какой-то смысл. «Если уж брат в том уверен, наверное, так и есть!» – Лису всегда казалось, что братец будет побыстрее умом и поостропонятливее, чем он сам.

Собирались в путь мальчишки споро, не даром затею давно обдумывали. Прочим родным сказались – до леска у озерца, куликов пострелять, мол, собираемся, до вечера.

Не то что бы по горам близ родного гнезда лазать им запретить могли, хотя, если бы они показали, на какой уступ собрались карабкаться, может и повелели бы от затеи отказаться, а все равно – говорить не особо хотелось. Никому. Отчего так – неведомо.

Совсем в сугубой тайне, правда, улизнуть не получилось – в последний момент с братьями увязался Хэнни. Он был сыном сокольничего, и с юными лордами водил пусть и натянутую, избыточно почтительную, но дружбу. Не то что бы мальчики-элро как-то подчеркивали свое превосходство по рождению, а все же Хердебранд, по малости лет рекомый Хэнни, всегда помнил, что он им не ровня. Оттого дружба выходила прохладной, очень осторожной – ну а братьям, казалось, самим совершенно все равно. Гнать Хэнни от себя они никогда не гнали, а первыми в свои затеи звали редко, но тот и этому радовался.

Вот и нынче – Хэнни распрекрасно видел, что Ночка и Лис собираются слишком уж основательно для недолгой охоты, и берут с собой престранные штуки – например, зачем им столько веревки? А лук отчего – один только?

Рискнул – спросил. Лис было отмахнулся – мол, а тебе чего? Надо, значит, надо! Но его брат посмотрел в ответ как-то слишком уж пристально и въедливо. Хэнни отлично знал, что на самом деле ребята вовсе не братья друг другу, а и отцы, и матери у них разные, да вот даже двойным или тройным родством те не связаны между собою, и братство может меж ними водиться разве что названое, но напоминать о том вовсе не собирался, ищите дурня!

– Погоди, – оборвал Ночка Лиса. – Кажется, он что-то ещё знает, про то, куда мы собираемся… так?

– Ну, я слышал краем уха, про Дедову Гору, – Хэнни замялся. – Я не подслушивал, честно! Так случайно получилось! Отец за водой послал, я мимо проходил, а вы говорили про гору, и про солнце, и…

– Ясно, – вздохнул Ночка. – Все слышал, получается. Ну что же теперь? Растреплешь?

– Да никогда!

– Поклянись! – набычился Лис.

– Клянусь… никому! А… возьмите меня с собой? Пожалуйста, я… я умею по скальным уступам лазать, правда! Меня отец брал на ловлю, я много чего умею! Прошу, я…

– Ладно, – Ночка разом прервал горячую речь. – Если умеешь, то идём. Только не смей ныть!

– Когда это я ныл? – оскорблено засопел Хэнни, тут же теряя просительный тон, точно капли воды из несомкнутой пригоршни.

Братья были вынуждены согласиться. Хотя Хэнни был немного слабее своих сверстников, да и сложением похлипче, чем оба брата – всё-таки крови элро в мальчишке сокольничего не водилось, отец его был родом с Волчьего фьорда, а мать из долины вниз, к реке Брамрэ сбегающей – нытиком и рохлей его бы никто не назвал.

– И оттого пошли они втроём – Ночка, старший, и Лис, младший, а с ним третий, средний, по рождению из рода людей, по имени Ветерок – за то, что умеет бесшумно ходить, так его прозвали друзья. Взяли с собой котомку – положили хлеба да оленины, да пастилы-лепешки из яблок да черники, да орехов полные карманы набили. Воды запасли, верёвку, топорик взяли – вот так снарядились братья!

– Ловко мы снарядились, хоть сейчас выходи! А это чего? – пока Ночка придирчиво рылся в своей и братней котомке с припасами, проверяя, все ли нужное взяли, тот успел выложить перед ним что-то округлое, завернуться в тряпицу.

– Горный фонарь, – с нескрываемой гордостью выдал Лис.

– Где взял? – удивился Ночка. Что это такое, он знал. Камень, днем копящий свет, а ночью его отдающий – приторочишь такой к поясу и горя в долгом пути не знай, а коли в шахту идти или в пещеру нужно, днем на свету подержи, и потом иди, на полсуток хватит, не меньше, а как не нужен станет, в карман прячь без страха. – И зачем?

– Пригодится, – туманно ответил Лис. – А взял… у брата одолжил, у Лайдэха.

– А он знает? – сомнением уточнил Ночка.

– Да!

– Точно?

– Ну… почти. Я сказал, что посмотрю и обратно положу, – Лис ухмыльнулся. – Я же не сказал, когда положу!

– А зачем фонарь? Мы же не собираемся там, как горные козлы, ночевать, а? – Ветерок задумчиво поскреб макушку. – Вы же говорили – на закате домой вернемся!

– Даже если не собираемся, пригодится! Вдруг стемнеет рано, до дому идти, не спотыкаясь, всяко приятнее!

– Это да, – Ночка согласился. – Но до следующего утра там время коротать точно но станем, ведь и попасть может, если задержится дольше, чем до заката…

– А в темноте по горе идти нельзя, значит, пойдем быстро, чтоб до заката обернуться!

– Пойдем, – подытожил Ночка.

И они отправились.

Путь не так далеко был, а долгонек вышел, это снизу, когда смотришь, кажется – до вершины той рукой подать, раз и там уже, а как ближе подберешься…

– Ууууу, ну и как мы теперь туда попадём? Ночка, точно ни с какой другой стороны гору эту вашу не видать?

– Точно! Что не так?

– Скажи, вот только правду – зачем она тебе далась?

– Надо так! Приснилась она мне – что надо, непременно надо на нее посмотреть. Иначе солнца не увидим до следующего сезона нисколько. А я так не хочу. Я… деда попросить хочу. Мысленно хотя бы. Он же далеко, но с ним сам Лорахо Небесное Копье говорит! Может, получится что.

– Может… но как же тяжко лезть! Снизу смотришь – кажется, ерунда, а тут карнизы выше моего роста! Это пока что просто идти можно, – Хэнни, пыхтя, перелезал через камни, поросшие цветным лишайником, балансируя, взбегал по узкой тропке или топал по заросшим выцветшей травой проплешинам сероватой земли – вслед за юными братьями-лордами. Не отставал, но видел – у него-то силенок куда как поменьше, чем у Лиса или Ночки!

– Тоже мне, говорил, умеешь высоко лазать, – бурчит Лис.

– У отца такие штуки были, из копыт козьих, – пригорюнился Ветерок-Хэнни. – На обувь надевались. Он меня к гнезду подсылал с ними всегда лезть, если надо был орлят кому достать, а просто так туда не попадешь, да и то всего раза три он мне такое дело доверил, чаще с Делганом, что постарше меня на пару зим, ходил…

– Ну а так мы чего, глупее, что ли? – усмехнулся Лис, полностью оправдывая длинной лукавой улыбкой свое прозвание.

И со словами этими вытряс из мешка, кроме мотка веревки, указанные копыта – аккуратно срезанные, некогда принадлежавшие горным козам, окованные для прочности медью, с удобными ремешками, чтобы к носку обуви приторочить надежно. В этот раз спрашивать, где ушлый друг и брат добыл их, Ночка не стал. Уж если горный фонарь, камень рудничный добыл – что удивляться «цепкам», так их, эти штуки, называли – мог и сильно заранее в дедовой усадьбе у кого-нибудь из мальчишек выменять, на красивую пряжку или нож. Ведь о том, чтоб замковую скалу-опору покорить, они и правда давно думали. Почему так неудержимо потянуло сейчас, по нескончаемой влажной мороси лезть, никто из ребят объяснить внятнее, чем Ночка про свой сон сказал, не мог. Но, тем не менее, отступать они не собирались – уже из чистого упрямства.

Надели их, правда, мальчики только когда совсем уже тяжело стало пальцами и носками сапог находить опору, даже с помощью веревки, затянутой на уступе повыше.

Но это случилось не то, что бы так уж скоро – и пройти много успели, и утомиться, и отдохнуть, и перекусить. Заодно и убедились, что все же Ночка был прав – дождливое марево лежало низко, чем выше они поднимались, тем реже и реже становилась водяная пыль в воздухе, камни под ногами делались суше, а на очередном повороте увидели они, что в самом деле вершины далеких ещё пока уступов красит бледноватое золото осеннего солнца.

Чем выше ребята взбирались, тем больше разбирал их азарт – красив был вид, расстилавшийся затканным узорами, шелковой нитью браным пологом внизу, далеко видно было, с каждой преодоленной каменной «ступенькою» все дальше – вон уже и Дедова Гора показалась, залитая солнцем макушка! Только-только обозначилась, но Ночка уверенно заявил – именно она это, ни какая другая!

– Во-он туда нам надо, – Ночка показал вверх, на широкий карниз над их головами. – Оттуда вид будет какой надо! Почти пришли!

Ну, сказано – сделано! Подобраны поудобнее котомки за плечи, проверены ремешки «цепок» – взмывает веревка вверх, цепляя каменный выступ – чтобы было за что держаться.

– Я… дух малость переведу. За вами буду, – Ветерок и правда дышит, как гончий пес, шумно втягивая воздух. – Идите, меня можно не ждать, я догоню скоро!

Не казалось ни одному из троих, что ещё один, небольшой рывок вверх может оказаться столь коварен, но порой самое простое дело оборачивается не так, как чаялось.

Ветерок не понял, как так получилось, и отчего соскользнул в сторону увенчанный острой «цепкой» носок сапога, но нога поехала вбок, не готовая принять на себя тяжесть тела, вывернулась неловко, застряв в трещине меж камней, и тихо, противно хрустнула, подворачиваясь наружу. От горячей боли в глазах аж искры заплясали, и Хэнни, попытавшись уцепиться за соседний камень ногой, упустил прочь из-под ладони верёвку и повис практически только на одних руках, да ещё вот чуть опираясь правой ногою на небольшой выступ. Левая нога нещадно болела и не слушалась, подламываясь при малейшей попытке опереться и на нее тоже.

На помощь он не позвал.

Подумал, глотая злые слезы боли – зачем я им?

Подумал – посмеются только.

Подумал – зря я вообще решил с чего-то, что такие, как они, на самом деле могут всерьез дружить со мною.

Одного не подумал – отчего такие мысли ему сейчас голову забили накрепко?

И того не смекнул, что думает о братьях непривычно зло и резко – так, как они сами повода в обхождении с ним не давали.

И уж подавно не заметил мальчик по прозванию Ветерок, что оскользнулась нога у него не на чем-то, а на странно уложенных камешках в маленькой, неприметной нише в каменном теле скалы.

Братья же тем временем уж и взобраться успели, и нарадоваться вдоволь, выбравшись на солнечный пятачок, оказавшийся у самой скальной стены отвесной, уходящей ввысь, и налюбоваться на гору – острая вершина, косые острые скулы выверенных уступов, залитые солнцем, гравюра на золотой бронзе, не гора! – а приятеля их всё ещё не было.

– Эй, а где Хэнни?

– За мной был!

– Внизу не остался, часом?

– Нет, сказал, пойдет следом, как я взберусь!

– Чего он там так долго?

– Э-эй, Хэ-энни!

– Эй, да где ты есть?

Заглянули вниз, да осмотрели со всех сторон – веревка висит, а самого парня нет как нет!

И пока не донеслось тихое «здесь я», не догадались братья чуть сбоку выглянуть из-за выступа. Тогда-то и увидели, что висит их приятель на уже побелевших от напряжения пальцах на небольшом карнизе, а верёвку болтает ветром чуть в стороне.

– Ты чего там? Хватай верёвку, мы тебя вытянем!

– Не могу. Если я руку отпущу, то свалюсь. У меня вторая нога… не держит, короче, вывернул я ее.

– Руку давай! – Лис опасно свесился вниз, мало что не нырнув с карниза сам, только братней рукою за пояс будучи схвачен, участи этой избежал.

– Не дотянусь я, – Ветерок поднял голову, и братья увидели, что лицо у того залито слезами и перекошено страхом.

– Сейчас, подожди! – Ночка вытянул прочь от края Лиса, обвязал веревкой камень покрупнее, прикрутил конец ее к своему поясу и велел:

– Ты держи верёвку, я сейчас к Хэнни спущусь, потом помогай, тяни нас обоих наверх – кто его там знает, руки поди уже тоже окоченеть успели, что и эту верёвку выпустит!

И с тем полез. Как приблизился к приятелю, протянул ему руку. Хэнни опасливо качнул головой – нет, мол. Оба свалимся не дай боги… Тогда Ночка стальной хваткой вцепился в запястье приятеля, рыкнул как-то совсем по-взрослому – чего удумал, дурак? А ну лезь давай! С тем дернул изо всех сил вверх, заставляя карабкаться вместе с ним на безопасный уступ выше, к Лису. Все, что Ночка думал про товарища, он решил высказать тому уже наверху.

Ветерок кулем рухнул на жухлую траву, хрипло вздохнул, судорожно, точно из-под воды вытянутый полуутопленник, и, захлебываясь солеными рыданиями, принялся размазывать грязными кулаками по щекам неудержимые слезы.

Ночка с удивлением несколько секунд созерцал это, а потом спросил:

– Хэнни, ты какого лешего молчал, а? Почему сразу, как оскользнулся, не позвал никого из нас?

– Не… не знаю… – морщась, Ветерок потирал вывернутую ногу и всхлипывал, то ли от пережитого страха, то ли от стыда.

– Если ты сейчас скажешь, что не пристало мужчине звать на помощь, или не пристало идти наперекор судьбе, если так решено было богами, я тебя поколочу, – предупредил Ночка, негодующе скривившись.

– Я… нет, не поэтому… или поэтому, не знаю. В общем, показалось мне, что, если сам я не смогу выбраться, вы меня вообще перестанете за нормального считать. Я и так всю дорогу через силу плетусь, явно мешаю и…

– Да тебе кто такое сказал? – изумился Лис.

– Я же виж…

– Видит он! Что ты там видишь?

– А разве нет? – Хэнни неподдельно изумился, а вместе с тем и обрадовался. Ему и в самом деле было тяжело поспевать за сильными, точно двужильными какими-то горскими подростками, ловкими, точно настоящие козы, хоть всю дорогу он старался не подавать в том виду.

– В общем… я хотел окликнуть. Но повисел пару вздохов – и подумал, что должен сам. А не смогу, так и поделом мне.

– Дурак! Я за тебя отвечаю! Ты с нами пошел, а старший тут я, – досадливо покачал головой Ночка. – И по зимам старший, и… вообще. Ты думал, что только потому, что ты нам не родня, мы тебя бросили бы? Что я потом твоему отцу ответил бы?

– Нуууу… я не только не родня, я слуга, а вы…

– Как есть дурак, – фыркнул сын лорда. – Ни один командир своих не бросает! Так отец говорит. А он, ну, в общем, знает он, про что говорит, вот. И уж чем-чем, а позором своему отцу я быть не желаю!

Хэнни молча потупился, засопел – совсем как в детстве, молчал-молчал, да потом заговорил – тихо-тихо, и при том пылая ушами, точно надрали ему их от сердца за какую беспримерную шалость.

И вот повинился Ветерок перед братьями – в том, что думал о них худое, что посчитал, что бросят те его, и заодно рассказал, почему не совладал с подъемом – как оскользнулся на стопкой сложенных камешках, будто чьею-то рукою они были выложены. Братья, ясное дело, не слишком тому поверили, но подивились изрядно – про камни, кем-то сложенные прихотливо. А что до мыслей злых да несправедливых, ничего Ночка не сказал, только глядел мрачно, а Лис, по его манере огнистой, ругаться принялся, да Ветерку уши оторвать грозился. Ночка их угомонил – велел если и драться, то как домой вернутся, а не на виду золотым медом солнечного света горы далекой – ради которой сюда и лезли.

«Ну как Лорахо-Защитника прогневим, а? Э-э, скажет – товарищи нашлись, в пути счеты сводят!»

«В пути счеты сводить вроде бы Зор-Охотник воспрещает», – неуверенно ответил Лис тогда, но Ночка ему лишь рукою махнул – то ли велика разница, чья из Сокрытых немилость слаще будет? От Зора-Лицо-Сокрывшего еще и страшнее даже, и прав в том брат старший был, ох прав… Но сказ не о том. Сказ такой – идти вниз нужно бы, да вот как? Ветерок-то на ногу ни ступить не может, ни опереться! Верно, сломал кость, а не просто из сустава вывернул, как поперву братья, да и сам он, понадеялись.

– И что ж делать-то?

– А вот что удумали братья – вспомнили, как рассказывали старшие, про пса охотничьего отцовского, коий умудрился от оленя загнанного получить такой силы удар, что тот ему лапу сломал. И про то, как псу тому из толстой ветки на лапу шину сделали, чтоб срасталась правильно, и не тревожила, пока не зарастет. И решили, что можно сделать пока так же – до дому чтоб хоть добраться.

И пока Лис добрался до кустарника на склоне, нарезал крепких веток да братья товарищу поврежденную ногу крепко обвязали, приложив тех веток, да пока тот винился, не заметили они, как солнце, золотившее уступы выше, да Дед-Гору далекую, меркнуть стало – но не оттого, что тучи набежали, а оттого, что само золотое яблоко солнечное вниз по склону дня скатилось, в облачную пелену внизу нырнуло, да за горизонтом пропасть вознамерилось.

– Ну что, видать, все-таки пригодится фонарь-то, – заметил Лис, вперив пытливый взгляд в горизонт.

– Угу. Только идти в темноте мы все равно не сможем, – Ночка покачал головой. – У Хэнни нога сломана или вывернута, а если мы так вот спускаться начнем, да по темноте, то и не только у него будет такая беда. А то и вовсе улетим вниз, поминай как звали! Не-ет, тут надо переждать, до завтрашнего рассвета.

Мальчики и остались ночевать на горе – и верно, больше всего тревожила их не сама ночь грядущая, а то, как на следующий день объясняться со старшими станут, почему, никого не предупредив, удрать посмели.

Ну, делать нечего – принялись устраиваться. Худосочные ветки старого кустарника, наломанные братьями, вряд ли смогли бы обогреть мальчиков в ненастную осеннюю ночь – но тут выяснилось, что Хэнни, а с ним и Лис, на диво прозорливо запаслись сухим торфом с собой – немного, но тепло поддержать можно будет. Да и ночь – она вовсе не собиралась быть такой уж и ненастной. В сизой, быстро наливающейся вечерней синью вышине были видны длинные прорехи средь облачной ваты, и в них заглядывали крупные по-осеннему звезды.

– Ох нам и попадет, – в который раз вздыхал Ночка.

Лис же только ободряюще улыбался – мол, впервой, что ли!

А Ветерок виновато тупил взор – после отповеди старшего из братьев он перестал вроде бы держаться, точно дичок, сжавшись опасливо, но все еще стыдился – то ли неведомо отчего нахлынувшей озлобленности своей, короткой и глупой, и пуще того стыдной, что вовсе без причины пришедшей, то ли – что так глупо свернул ногу и теперь сидит обузой, пусть и никто и не собирался им пренебрегать и бросать, как боги вывезут. Вот это-то то, что бросать не стали, было и лестно, и стыдно – и оттого грело изнутри и при том жаром досады жгло уши – то хоть добро, что они у него формы не самой заметной, особенно под волосами по плечи. «Ну хоть в чем-то радость не быть элро», – не к месту думалось Хэнни. У тех, знамо дело, самые кончики ушей заострены – не сильно, но из-под прядей виднеются. Радость, прямо скажем, была невеликая – да и от не самого великого ума.

Да еще понимание – живой! – перебивало в Хэнни досаду на самого себя.

Да товарищами честными окружен, и заботы те о нем не меньше, чем друг о друге при случае, высказывают. А живым, знамо дело, быть хорошо – ух хоро-шооо… так, засыпая под плащом, укутавшись с головою, думал Хэнни-Ветерок. Все лучше, чем под обрывом, изломанным, точно ветром вывернутое деревце без корней, лежать. Живым – славно и добро… хо-ро-шо.

Так уснули все трое – тлели комья торфа, и три сжавшихся под плащами фигурки вокруг, точно каменные карлики – те, говорят, из камней вышли, вот и мальчишки, по уши в плащах, тремя валунами смотрелись. Спали сидя – чтоб каменистой земле не отдавать ни крохи тепла, да и при случае чтоб – не ровен час, горная рысь выметнется откуда! – вскочить сию же секунду.

И не сказать, что спалось им сладко – или хотя бы достаточно крепко. Ойхэ-Ночка каждые три лучины, верно, вздрагивал, поднимал голову – и тянулся к кинжальной рукояти: казалось ему, что скребется-царапается кто-то по камням, подкрадывается, дышит с присвистыванием в ночной темноте. Не разобрать, кто – зверь ли, костерка горящего не убоявшийся, или лихая ночница, или всамделишный зловредный каменный карлик? Едва касались пальцы Ночки холодного металла – стихало шкрябанье и сопение. Несколько раз Ночка подновлял костер, проснувшись так вот – да бормотал обережные слова, которым отец научил в свое время, и, снова опустив голову, засыпал. Некрепко спал брат его, Лис-Эннес – вполглаза, как дремлет дикий зверь, и не выпускал из ладони рукояти топорика, сунутого под согнутый локоть, поближе к себе.

Беспокойно ворочался и вздрагивал, точно от лихорадки, и Хэнни, единственный, кто все же прикорнул на бок, а, неловко повернувшись да задев больную ногу, так и стонать принимался. Или то снилось ему что нехорошее? Может, и так.

По утру оказалось – да, снилось. Но повезло – ночь выдалась без беды какой явной, да показалась – коротка. Только моргнул – а вон, уже сереет в окоеме. Рассвет близится – продирается через облака-пену золотой солнечный шар.

– Снилось мне, – говорил по утру Ветерок. – Что крадется к нам сюда страшная ведьма, седая, всклокоченная, зубы что гвозди ржавые, когти скрюченные хуже орлиных, скребут камни, царапают, камни крошат! И хочет та ведьма меня утащить, ругается ведьма – зачем ты, говорит, мою ловушку сломал, я ее не для того сложила, в таком месте, где живущие с горячей красной кровью в жилах, с железом острым на поясе не шастают, где и звери-то редко пробегают. А ты пришел, говорит, с одного пинка разломал все, теперь тяжелые одеяла сырых туманов, что ткала я столько времени, уползут себе за дальние горные гряды, высеются все гнилые дожди, что запасала я с таким тщанием, и снова ненавистное солнце станет греть землю, будут радоваться живущие, тьфу, мерзость, гадость! Утащила бы, сожрала бы, кости разметала, из головы твоей бестолковой плошку для светильника сделала, а из кости ноги твоей – дудку, чтоб заклинания выплетать, такие же, каким ты помешать удумал, щенок безмозглый! Утащила бы! Уууу! – и со словами теми примеривалась щипать за пятки, и тянула когтищи свои, и сопела премерзко в предвкушении!

– Уууух, страсть какая! Неужто и правда унесла бы?

– Унесла бы, а что! Да не смогла, и вот слушай, сынок, почему… О том же и Лис спросил – как так вышло?

– А не утащила чего? – Лис насмешливо сверкнул глазами. – Отпинался так ловко? Или нарочно придумал сейчас, чтоб не ругались, оттого что ворочанье твое да пыхтение спать мешало?

– Нет, – Хэнни насупился. – Ведьма сказала: не утащила, оттого что железный волчонок бдит, руку с холодного железа не снимает, слышит ее, заколоть грозится, под рукою его острая сталь, что разрежет даже каменные жилы кривых карликов, и что дальше, в круг света, руки своей протянуть она не посмеет, ибо тогда волчонок, сын волка могучего, увидит ее. И тогда несдобровать ей, но только если откачусь я ближе к ней, в тень ногу высуну или руку – тут же утащит! Ойхэ… это она про тебя говорила. Ты что, в самом деле… можешь?

– Не знаю, – буркнул Ойхэ. – Тебе ж приснилось!

– Но ведь кинжал ты, в самом деле, поминутно достать приноравливался, – заметил вдруг Эннес по прозванию Лис. – Я тоже просыпался, видел, как ты костер поправляешь да, просыпаясь, рукоять оглаживаешь. И сам спал скверно, да, потому слышал возню Хэнни да сопение какое-то еще…

– И скрежет по камням. Как когтями, – хором закончили уже братья, переглянулись, да и смекнули, что не сон их приятелю то был, ох и не сон!

Тут-то вскочили оба, да давай смотреть – и правда, с краю, где Хэнни лежал, все изрыто, точно гигантский крот по земле своими кривыми когтями возил, и камни исскреблены, и земля!

– Так что там про одеяла сырых туманов да дожди гнилые ведьма говорила? – каким-то точно подсевшим голосом, поинтересовался Ойхэ. – Что ты ее волшбу разрушил?

– Ну… да. Получается, погода эта – ее рук дело была?

– Получается, так!

– А волшбу-то, волшбу я ей как поломать смог?

– Ну, та же сказала – с одного пинка! Там, в уступе, с которого у тебя нога сорвалась, камешки пирамидкой сложены были. Поди, ты их сбил невзначай!

– Оттого и нога сорвалась, что в злое колдовство угодила, – протянул Лис понимающе. – Хэнни, да ты не растяпа, а герой!

– А давайте остатки доломаем! – вдруг предложил Ойхэ. – Лис, тащи веревку!

Так братья и сделали – Ночка на веревке спустился снова с уступа, да кинжалом выгреб из маленькой ниши в камне все, что туда натаскала зловредная карга – камешки, да соломенные вязки, по кругу скрученные, да птичьи косточки – все это под камешками оказалось припрятано. Улетели вниз части чародейской ловушки – а Ойхэ, поднявшись снова к друзьям, долго тер кинжал о сырую землю, да в пепле прогоревшего костра купал, да над запаленной лучиною проносил, как Лис посоветовал.

Ну а после и собрались братья, да потихоньку двинулись прочь, приятеля своего, Хэнни, поддерживая, да ступать помогая. А там, пока пробирались медленно меж камней, и день в полную силу заиграл, и стало ясно – в самом деле гнилая сырость схлынула, за ночь небо очистилось, и с каждым мигом все светлее и ярче делается вокруг. До дома добрались – солнцем двор залит, стены белизною сияют, и белизною же снежной отражается свет от шкуры коня дивной красоты, что прежде никто из мальчиков на дворе не видывал.

Старшие, верно, ребят искать собирались уже – вон, коней снаряжают.

«Ой нам попаде-еет!» – подумал каждый из мальчиков.

Вышел вперед перед всеми тот, кто белого коня в поводу держал – и показалось Ойхэ, что страшные сказки все, прежде слышанные – о тех, кто в ведьмины земли забредает и возвращается только через долгие сотни годов земных – правда самая настоящая.

Гулко стукнуло в груди мальчишечье сердце, помертвело на миг, сбилось – аж дыхание перехватило.

Шел навстречу мальчикам отец Ойхэ – только на многие века постаревший. Лицо исчерчено ветрами пролетевших лет, волосы сединою серебряной пробиты – серебра больше, чем черноты ночной прежней, да и статью хоть и крепок, а прежней ловкости и легкости не стало уже в поступи, хромотою застарелой подкошена она.

И только подумал Ойхэнн, что готов он вот-вот зареветь от ужаса – ночную храбрость и силу точно ветром выдуло, как подумал мальчик, что пропустил все годы жизни своей, и что родители почитали его мертвым, а друзья и сверстники, а пуще того сверстницы уж давно ушли по дороге жизни вперед и на него, мальчишку мелкого, не оглянутся даже – как произнес подошедший ближе мужчина с лицом отца, разменявшего не одну сотню земных оборотов:

– Ну здравствуй, внук.

– Де… деда? – только и пролепетал Ойхэ. – Ааа…

– А мы за солнцем ходили! – вдруг нахально влез Эннес. – Вот, привели!

– И ведьму победили, – тихонечко добавил Хэнни, что стоял подле, на плечо Лиса опираясь.

Друзьям невдомек было, что Ойхэнн вообразить успел столько ужасов уже – вот как над домом их пролетела сотня сотен зим, например.

– Вот я вам покажу, любая ведьма нянькой родной покажется, – грозно прозвучало над головами – и, повернув голову, Ойхэнн увидел уже на самом деле своего отца. – Матери чуть седыми от тревоги не сделались, вас дожидаючись!

– Пап… прости. Не говори так, пожалуйста, – Ойхэ, низко склонив голову, понурился. – Я уже и правда подумать успел, что…

Когда сказал мальчик, что посчитал, будто вернулись домой они вовсе не на следующее утро, а через многие годы, то взрослые хохотали так, что камни в замковой кладке дрожали.

И даже наказывать столь сурово, как собирались, мальчиков не стали – не больше, чем за стащенную без спросу колбасу из кладовки, то есть задали дел полезных на конюшне, да прощения за проступок – без спросу у взрослых уход надолго из дому – у матерей просить велели слезно.

А что до ведьмы и солнца – то все правдой оказалось.

Старый Сэйхэнн, дед Ночки-Ойхэ, подтвердил – и долго потом всех троих крутил-вертел, да охранными курениями окуривал, да молитвы Лорахо-Заступнику возносил – угомонился только, когда сам сковал обереги мальчишкам новые и надел на всех троих.

И за тем дед, оказывается, и приехал – понял уже, что погода дрянная не просто так стоит, хотел предлагать по горам отрядить мужчин на поиски чародейской закладки – а тут вон как вышло, мальчишки лихие все провернули.

– Мой внук! – посмеиваясь, говорил Старый Сэйхэнн. – Не зря ведьма железным волчонком повеличала!

– А ведьму ту, сказывают, после сам Лорахо, вняв молитвам и прошениям следующего за ним Сэйхэнна, молнией прибил золотою, и не стала она больше творить злочинств на горной земле, нашей земле!

– А что же Ночка, Лис и Ветерок?

– А они, сынок, крепкими друзьями росли – Ночка под стать отцу и деду, героем вырос, своей земле охрана и заступник, умом и ловкостью славен был. Лис – тот пол-мира объездил, славы целый ворох домой привез, на сестре побратима женился, и тем род крепче стал, слились две славные семьи в одну, как срастаются могучие дубовые стволы, прижавшись тесно корою друг к другу.

Ветерок же, став добрым воином, судьбу свою нашел в краю Нордгард, откуда мать его родом была26 – но то другая сказка, совсем другая… спи, сынок. Завтра будет темный вечер – тогда ее тебе скажу, а сейчас спи – пусть снится тебе белогривый конь, несущий солнечного всадника, волею Заступника, как плащом, укрытого – таким сделался Ночка, когда взрослым стал. И ты расти таким, отцу на гордость, мне на радость.

Над станом Гахову ветер полощет пологи шатров. Белые облака плывут в небе – легкая пена. Синие одежды и белые накидки цветут диковинными цветами на песчаной земле, пробитой редкой травою – стан надолго здесь, где пески еще не прогрызли землю до костей, где еще есть вода и растет хоть что-то, кроме верблюжьей колючки и шар-травы.

Стан занят своей жизнью – правда, если глянуть мельком, то покажется, что живут в нем одни только женщины. По-хозяйски ходят те меж шатров, снуют туда-сюда. Мелькают яркие платки их, сверкают серебряные мониста и браслеты на их руках, звенят голоса, перебрасывающие, точно тряпичный мяч из рук в руки – песню. Мужчины тоже заняты делом – но не здесь. Да и их часть стана – неяркая, неприметная – чуть в стороне. Кто чужак – так и вовсе не поймет, что поселение из тканевых жилищ – одно.

Вот самый большой шатер, и далеко растянут его полог, и собрались юные женщины под его сенью, и среди них – абех27 Каримия. Древняя, возвышается на подушках, как скала над песками. Это ее шатер. А девушек и молодых женщин она зовет всех – дочерьми, то ли забыв на самом деле, кто ей приходится роднею, то ли попросту уже не делая различия… все они – ее народ. Как и те беспутные мальчишки, вооруженные до зубов, что день-деньской не вылезают из седел – ее бестолковые сыновья, сколько бы их ни было в стане.

Молодые шьют – кто что, в основном одежду, и простую, и нарядную, себе или домашним. И поют. Абех же строго поглядывает – да тянет потихоньку из чаши, зажатой в сухощавой руке, отвар на сушеных абрикосах, и, верно, не ошибется тот, кто предположит, что есть в нем еще и немного крепкого сладкого вина. Самая молодая иногда подливает из узкогорлого кувшина в чашу, чтобы та не опустела. Потягивает абех питье, жует сушеный инжир – даром, что лет уже ей, сколько людям и видеть-то может не довестись, а зубы все при ней, как и цепкий разум. И, конечно же, сидит она не просто ради надзору тут. Иногда прерывает она пение – подсказать, где швея ошиблась, или же завести разговор о чем-то, что может тревожить ту. Затем, в общем-то, и приходят дочери стана к ней, к мудрейшей, Ведающей Воду. Именно так «абех» и переводится на иные языки.

Видят желтые, как у ночной хищницы, глаза старой – все еще тиха и робка новая ее дочь, Ийю, что из Халилну к ним пришла. Ну, как пришла – один из сыновей стана привел. Восьмерик лет полный добивался права на это – выбил, упрямый. Ух и упрямый… И девочка – такая же. Ждала, ишь ты!

Абех Каримия знает – ждала. По глазам, из-под свадебного покрывала сверкавшим, как черные звезды, видела – Ийю счастлива взахлеб новой судьбою, неясно только, какое зерно счастья этого настоящее. То ли от новой судьбы, то ли от страсти глаза горят… то ли от всего разом. Ну ничего, думает старая – присмотримся… поймем. Хорошая девочка, очень. Остер глаз у правнука Гхара-Буйного, кого женою выбрал! Не прогадает, знать. Стан – точно не прогадает.

Мыслей старой колдуньи никто не слышит, конечно же, но под взглядом ее все стараются и работать аккуратнее, и спину держать ровнее – точно понимают, что о каждой их них та все знает.

Собравшиеся трудятся кропотливо – кто не шьет, те нижут бусы или переплетают обтрепавшиеся края циновок, а вот те трое, что обосновались в глубине шатра, обложились чистыми циновками и мисками, и передают из рук в руки крохотные флакончики с драгоценными ароматическими смолами, маслами, сухими смесями. Шуршат пестики, растирая в каменных чашах-ступках составы, легонько звякают костяные и серебряные ложечки – скоро родятся совершенно новые, странные, завораживающие ароматы. И новые благовония бережно будут помещены в непрозрачные, крошечные сосуды, залиты воском и обернуты в ткань – чтобы потом часть из них принесла полные пригоршни золота и серебра народу кочевья, уехав в тюках торговых людей в лавки всего Тхабата. Часть же останется здесь – для редких, важных, сокровенных таинств, для священных молитв и для обрядов, для того, чтоб изгонять тоску и боль, и серую хандру, и немочь из душ, из тел, из разума. Чтобы веселить сердца и горячить плоть, давая сил или принося отдых. Все, что вдыхает человек – становится частью его. Женщины кель-тахнис знают это прекрасно.

Поднесут старухе Каримии каменную плошку со смесью – оцени, абех.

Она задумчиво втянет воздух, зачерпнутый ладонью над темно-желтым составом – терпкая свежесть, и пряная горчинка, и горячее зерно скрытой сладости под пологом первых ароматов, и пахнет сушеными цветами и чем-то древесным. Искристые и яркие, горячие мускатный цвет и имбирь с гвоздикой, узнанные с ходу старой женщиной, отчего-то обретают в таком сочетании глубокую задумчивость – аромат получился для сосредоточения и для того, чтоб нырнуть в собственные думы… хороший, сложный рисунок запахов.

Каримия еще раз вдыхает, а затем, скупо улыбнувшись, кивает:

– Хорошо, хорошо выходит.

– А вот это?

Снова сухощавая ладонь, темная, морщинистая, черпает воздух, и гонит его к хищному носу. Горячо, сладко, густо! Искрится, обжигает, медовыми цветами вплетается в самое нутро! Притирание для жаркой радости, не иначе, только вот…

– Илангового цвета переборщили. Все прочее не разобрать аж. И что не оттенили ничем? Горькое – сладким, горячее – холодным, свежее – терпким, ну в самом деле, забыли, что ли? Вот в первом же аромате – все как надо! Не ленитесь, девочки, думайте…

– Масло травы эйхх добавить, может? – уточняет одна из занятых ароматными склянками женщин.

– Да, только аккуратно, – подумав, снова качает головой с одобрением Каримия.

Те, что в шатре, снова склоняются над циновками и платками с разложенными по ним ароматными смесями и ступками.

Старуха же протягивает в сторону опустевшую свою посудину – наполни, дочка!

Светло-рубиновый, прозрачный напиток льется в политую синей глазурью расписную чашу, а светло-желтые, как солнечный луч в травяном наваре, глаза цепко обводят остальных дочерей стана.

Вот та самая птичка-невеличка Ийю что-то тихо-тихо отвечает Симан – та расспрашивает, не отцепляясь, и дела ей нет, что говорить с нею не слишком хотят, кажется. Симан – шумливая хохотушка, она не въедливая, просто очень любопытная. А Квелла, что с другой стороны сидит от Ийю, и тоже что-то еле слышно иногда вставляет в разговор, побуждая Симан-Светловзорую пуще прежнего расспрашивать замкнутую подружку, та уж да, и въедлива, и остра, и нравом не то что бы мягка. Квелла-Колючка ее прозывают порою не просто так.

– Ну чего шепчетесь? – громко интересуется Каримия, и Симан аж всплескивает руками от неожиданности, а Квелла чуть отодвигается от двух склоненных друг к другу голов – мол, не шепчусь я, просто слушаю.

А вот Ийю тонко улыбается – хитро, себе на уме, сказала бы абех, если б не имела привычки не спешить с выводами. Вот тихонькая, выпрямляется она, улыбается чуть шире, и поясняет:

– Спрашивают меня новые сестры, о абех Каримия, о том, что сама я ведать не могу никак, а вот же – не верят!

– Это о чем же?

– А правда, что ее право уйти к нам Тедигрес выкупил у матери Ийю за лунницу, привезенную из города-миража? – звонко выпаливает Симан, немало не смущаясь.

Симан приходится Тедигресу по матери сестрою двойного родства, припоминает Каримия – и в очередной раз поражается, как не похожи меж собою дети Летумны и дети Менны – да и сами сестры даром что с лица были как две капли из единой чаши. Менна, что дочь ее – болтушка, а Летумна вот вроде самой Каримии в юности – не тиха, но и болтать лишнего не станет. Почетное имя достойно несет, да.

Прежде чем Каримия что-то скажет, зашумят сидящие тут же, всяк на свой лад обдумывая слова – ведь правда, говорят же! Кто первым то молвил? Уж не женщины ли Халилну, что на свадьбе были?

Кто-то вот верит, а кто-то и не думает!

– Симан, ты глупая, да? Как из миража вынести можно что-то? Что-то, что в руки возьмешь? – фыркают из глубины шатра другие женщины, и сразу несколько голосов поддерживает.

– Ну так разве не верно, что миражи бывают порой – не отличишь от яви? Аж руками потрогать можно! Вот, сказывают – заночевал один путник в оазисе, что на его карте не был отмечен, в богатом, красивом караван-сарае ночь провел, оазис был большой, щедрый! А наутро проснулся средь барханов, а когда до людей доехал, так узнал, что уж пять раз как Большое Колесо солнечных лет повернулось! Вот!

– Симан, это сказка, – тихо отвечает Ийю. – Ее еще моей маме, когда она была мала, рассказывали, уже как сказку.

– Про прадеда Гахара тоже – сказки! А он был! Все то знают, что был! Я сама видела – у дядьки Усема уздечка конская, от него в дар доставшаяся! Значки охранные и на удачу на ней Гахар-колдун своими руками, дядька говорил, выводил! Ска-азки!

– Во всякой истории, что люди сказывают, есть зерна правды. Когда больше, когда меньше этих зерен, а иногда и на целую лепешку набрать можно, – Каримия усмехается.

– Вот! – ликует Симан.

Вечная девочка – хоть той же Ийю куда как старше, а глянешь – и ребенок ребенком, даром, что свои дети скоро колеса повозок ростом обгонят! Лицо круглое, глаза тоже – две ясные монетки, кожа как молоко, красиво на ней темной краской точки и ромбы традиционного рисунка смотрятся, да светло-пурпурный платок ей так идет… Симан немного бестолковая, как сказал бы иной человек недалекий, но очень, очень хорошая, и ее в стане любят. Абех Каримия считает же, что толк в Симан другого сорта – не в уме или рассудительности, а в том, чтоб с ней было легко и хорошо рядом всякому, от котенка до мудреца. Такие люди тоже нужны. Из таких мужчин выходят хорошие певцы и сказители-поэты, а из женщин – хозяйки и слушальщицы чужого горя, да славные травознайки. А вообще такой женщине просто достаточно быть – и вокруг нее уже всем легко и светло. Ну вот не она бы – так Квелла уже вцепилась бы в новенькую, и вопросы ее были бы даже если сутью такие же, а все той как жгучим ядом смазанные шипы акации под кожу были бы.

– Но в этой истории зернышко только муравью на один укус, – смеется неприкрыто Каримия. – Потому что из города-миража, про который тут столько разговоров с самой свадьбы Ийю, ничего не заберешь просто так. Тем более что, все, что оттуда в наш мир попало, стремиться станет изо всех сил обратно. Потому что город, о котором трепать горазды все, кому не лень – это место, которое во времени потерялось. Кто знает, есть оно, или было, или же только должно быть? – Каримия прикрывает глаза, тянет слова нараспев. – Город, что снится нашей земле, снится пустыне – когда Мертвая Змея воображает себя живой, закрыв свои песчаные глаза на ночь. Кто знает, как жили бы мы, не сожги дыхание Подземного Огня нашу землю? Сказывают еще, что город-Сердце возник там, где ударил камень, что бросил в Подземного Небесный Кузнец, брат Великой и Предвечной. Но о том я не стану судить, девочки, ох и не стану…

Напевность потихоньку вымывается из речи старухи, откатывается шелестящей песчаной волною – и говорит снова она обычным тоном:

– Ийю, так сказать сплетницам, откуда та лунница?

– Скажи, абех, скажи… а то мне вот не верят!

– Лунница эта – дар от белокожих, бледноглазых элфрэ Севера, что лицом и телом вышли как молоко, кровь и уголь: с алыми губами, черными стрелами ресниц и ночным шелком в волосах. И носила некогда лунницу эту знатная женщина их рода. А вот как лунницу Тедигрес добыл, о том у него сами спрашивайте. Одно могу сказать – Халилну чести великой удостоились, пусть и от колдунов с глазами как у ночных зверей!

Младшие женщины засмеялись – даже Ийю. В стане Гахову, конечно, не у всех глаза были желты, как солнечный луч – встречались и небоглазые, и черноокие, и даже с зелеными темными изумрудами во взоре, но с радужками цвета золота было больше все равно.

Абех Каримия усмехнулась – все ж надо бы малышку Ийю разговорить. Настрадалась, дитя, прежде чем волю свою отстояла – а сейчас вот ровно и не знает, что с нею делать.

И потому, когда швеи и прочие мастерицы почти закончат начатые дела, а Каримия соберется сходить да проверить, как успели потрудиться над новою посудой гончары, именно Ийю та и позовет с собою, велев взять навощеную дощечку да костяную палочку, чтоб нужные пометки делать. Перед обжигом просохшие заготовки и верно, следует претщательно проверить – чтоб трещин не было, чтоб просохло ровно… несложная работа, вряд ли к ней нужна мудрость старой абех, но раз та пожелала сама удостовериться – никто и не спросит, отчего.

И вот встает Каримия – опирается на резной посох, увешанный бубенцами да лентами, да заточенными стальными рогами, ни дать, ни взять – лунными, кверху смотрящими. Это не просто посох – старым ногам подмога. Амалу-Айуру, «Тень Луны» зовут этот посох, и он разом и оружие, и жезл, и священная вещь. Абех с ним не расстается практически никогда, и уж точно никто не сомневается, что абех всякого стана сможет уязвить насмерть своею «Лунной Тенью» любого дерзкого, осмелившегося ей угрожать. Даже древняя и иссушенная ветром, что акация на краю оазиса, абех Каримия из стана Гахову. Особенно она, если хорошенько подумать.

Но сейчас – сейчас на древко Тени Луны опирается Кармия, как на простой посох, и ветер полощет бирюзовые, белые и синие ленты, звенит золотыми колокольчиками в их прядях – и идет старая Каримия со своею юной спутницей, Ийю, к шатру гончаров. Все оттенки пурпурного на юной женщине – шелк и легкий узорный хлопок, а на старой – плотный хлопок и тонкая шерсть, и цвет ее платья по-ночному темен, только плат на плечах светлый, как облачко; и с лица они – как персик и урюк рядом, лишь смоль длинных кос одинакова у старухи и юной женщины. «Нежто ученицей новую дочку взять надумала?» – решат, увидев со стороны, прочие старые женщины Гахову, и ошибутся… не намного. Просто Каримия еще ничего не решила, но к тому все идет.

А и то сказать – коли девочка, кроме любви своей, за волей к ведовству гналась, так отчего бы нет? Так от чего бы и не сказать – да? Но пока что – пока ничего не решено.

Любовь-то получить можно было, и дома оставшись – не то, что бы на это хитрости не хватило, уж ей-то, ей, Каримия видела, хватило бы! Тем более что – ну как не знает никто, что может быть муж не перед людьми, но перед небом назван? Являться, правда, сможет тогда лишь в ночи, когда закон людей глаза смежит, но так немало кто живет, и по сути отличий не так уж много… Но нет.

Но нет же, упрямые оба – и внучок (правнук, на самом деле, но разница не велика) Гахаров, и возлюбленная его. «Настоящая Гахову – не по крови, так по нраву!» – с удовольствием отметила Каримия, помнится. И надо им было – полное право самим дорогу выбрать. Перед людьми право, перед Богами… перед всеми. Ну вот, выбрали – светятся аж. Пусть Ийю и прячет за напускной скромностью, а видно, таким, как Каримия, да и просто тем, кто поумнее да посметливее – видно. Истинно, светятся.

И это хорошо – а все ж узнать, с чего так упирались оба, надо бы. Да, надо бы… вот и, когда серые, необожженные миски и плошки подставят бока свои под чуткие ладони старой Каримии, спросит та, прямо и недвусмысленно:

– Эхх-хе, девочка, ты знаешь до конца ли, за кого замуж пошла? – старые глаза сверкают все равно темным, густым, что мед, золотом, и не погасит время их, не замутнит никак.

Ийю поднимает голову – у нее глаза темные, что переспелая слива, что зрелая ягода оливки – и отвечает спокойно:

– Знаю, абех, как не знать. Черным Гахаром по сию пору детей пугают. А муж мой – кровь от крови его. Знаю.

И ни капли робости или страха в черных зеницах – поблескивают лукавой искрой, а на полных устах дрожит, силясь спрятаться, улыбка.

«Вот тебе и птичка робкая! Вот и трусиха бессловесная!»

– Отчего к нам пошла, маленькая? Не любо дома было?

– Не любо, – отрезала она, устыдилась резкости своей, глаза снова опустила.

– Не прячь очи, девочка.

Голову подняла – чуть насуплена, да вот хмурым лицом красоты природной не испортишь, и даже на хмурую взглянув, не скажешь, что уж начало нынче третий десяток лет отмеривать28 солнце над нею. Как юница, только платок с детского на девичий сменившая – пятнадцатая весна вечная.

– Скажи-ка вот, за тобою много же кто свататься приходил! Отчего всем прочим мать твоя отказывала-то?

– Оттого, что с другими я сама была против – сказала прямо, что я сама, волей своею, только за Тедигреса пойду. А он матери хуже колючки за отворотом рукава был. Вот и…

– Говорят девчонки, что приворожил он тебя, – хмыкает Каримия, чуть пожевав сухими, истончившимися с возрастом губами. Ийю ей нравится – и старуха только хочет казаться строгой.

– Наших наслушались, – твердо отвечает та. – Как и про мираж. Моей матери слов – или сестер старших. Она поэтому и не хотела отдавать меня. Говорила – колдовство, коим Черный Гахар промышлял, это тяжелое, черное, как имя его, злое и мутное волшбство. И что мужчины, отважившиеся магию обуздать, опасны, коварны, ночною дхайвою29 запятнаны – нельзя с такими дела иметь. И кто от крови колдуна рожден – тот ничем не лучше… даром, что три колена назад тот Гахар жил.

– А ты что, стало быть, сказок о колдунах не боишься?

– Не боюсь, ма Каримия, ни капли, – Ийю зажмурилась на секунду, называя наконец старшую женщину так, как зовут ее все юницы и девочки стана, а с ними и молоденькие жены.

– Это зря, – с теплотою, пробивающейся из-под строгости, произносит старуха. – Гахар в самом деле был колдун… не из тех, о ком без опаски сказать можно.

– Так то сказки – а то быль, разве нет? – Ийю снова начинает казаться робким птенцом, пожимая тонкими плечами. – Мужа своего бояться я и не думала, если ты об этом, ма. Я знаю, что меня он никогда не обидит.

– Да уж если посмел бы, – разразилась долгим, каркающим смехом старая женщина. – Так иной разговор был бы! И не так я воспитываю детей стана, чтоб позорить они посмели имя Гахову! Но все ж – знаю, что упрям он, точно все мужчины их ветви. Сам Гахар бы с правнуком своим в упрямстве и то бы неизвестно, сравнился бы, или нет. Но речь не о том. Скажи, с чего о привороте заговорили-то?

– Почем я знаю, – снова пожала она плечами: легко, безмятежно. – Если уж о приворотах говорить, то это не он меня… а я.

– Что?

– Ну… хотела приворожить. Передумала в последний момент, – созналась юная женщина, и заалела бронза тонкой кожи на ее скулах, налившись жаром.

– Передумала, значит? – кхехекнула старуха, точно подавившись таким откровением.

– Испугалась, что испорчу все…

И это правильно – не говорит, а только кивает старуха. И еще какое-то время они рассматривают посуду – Каримия придирчиво оглядывает необожженные еще, только просушивающиеся к печи заготовки будущей керамики. Ворчит, когда одобрительно, когда – не слишком. Велит делать пометки на навощенной дощечке – чего уже хватает, чего – недостача, и чем мастерицам заняться в следующий раз нужно будет.

Шуршание хрупких, серых посудин в руках успокаивает, отвлекает – только вот Ийю все равно думает о том, что сама же подняла со дна колодца у себя в душе.

«Это не он меня приворожил. Это я – его»

Как все сложилось бы, если бы не сжало сердце ледяной рукою, точно ночному ветру принадлежащей – худо будет, если захочешь поломать сейчас чужую волю! Худо! Зачем хочешь насильно взять то, что тебе и так подарят?

Вот это – не выкручивай рук, протягивающих тебе по доброй воле самое дорогое – она не сразу поняла. Потом, сильно потом – когда поразмыслила в тишине. Верно говорят – думает она долго… зато решает быстро. Всякое рассуждение-подсчет заменяет ей обычно внутренний порыв – надо так! Или наоборот – не смей, не ходи, не делай! Потом-то, как размыслишь, все верно окажется.

Как сейчас перед глазами – поят чужаки коней у колодца и вьючных зверей своих перед дорогой. Зверям этим, мохногорбым и долгошеим, воды перед переходом много нужно выпить.

Один вот – сидит в тени, привалился спиной к корявой акации, со сбруей возится, начищая пряжки и накладки, проверяя, не истерлись ли ремни, не растянулись ли?

Отчего именно его выбрала тогда – знать не знала, лишь издали ведь наблюдала днем раньше. Статью приглянулся разве что? Ну или тем, что наособицу чуть был ото всех.

Подошла к колодцу, тоже воды зачерпнуть примерилась – чтоб кувшин наполнить.

Поглядывала-поглядывала – а пропустила все равно, когда он успел подняться на ноги да к каменной чаще колодца приблизиться сам. Голос над ухом раздался:

– Давай помогу.

И оказался тот голос низкий, чуть хриплый, а слова он произносил протяжно и как-то значительно так, точно каждое отдельно взвешивая. Ийю про себя почему-то сравнила – слушаешь, как по ворсистой замше рукой ведешь, такое же чувство внутри остается. Странное слегка, подумала она. И нравится, и как-то… ознобно, что ли, в самых кончиках пальцев.

Гость перехватил цепь, к которой крепилось колодезное ведерко, отнимая то у девушки.

Она того и хотела. Благодарно кивнула, глянула украдкой… обмерла – вблизи желтые глаза глядели точно насквозь. Злое солнце в них, жгучее расплавленное золото! И знала – а все равно вздрогнула.

Куда, дура! Куда лезешь! Правнук Гахара Черного это был, ты что, не знала? – так станет ругаться старшая сестра, гоняя младшую передником по шатру. Ийю ей тогда только язык покажет да удерет прочь – к подруге. Мать у той – тихая, полусонная вечно… ей дела почти нету до того, о чем шушукаются девушки – пусть, мол, никому же от того не плохо, что шушукаются? Это будет потом.

А сейчас – сейчас вытянут сильные руки ведерко, гость кивнет – и, словно поймав ее смущение, отойдет снова к своему прежнему месту, сядет в тени.

Только вот взгляд – расплавленный металл – никуда не денется. Горячими солнечными лучами точно – по склоненной спине, по рукам, по плечам и косам, укрытым тонким платком, по блеску монист на груди и звенящих браслетов на тонких запястьях. «Гахову все колдуны, как есть. Все – неважно, мужчины ли, женщины».

– Подать ли воды в чаше, а, гость? – дерзко перехватит взгляд Ийю, выпрямляясь – воду в кувшин она уже перелила.

Короткий миг раздумья – и медленный кивок. И злое золото взгляда впилось в ее глаза – не отпускает. Не обнажают лица мужчины кель-тахнис при людях никогда, прячут за синей тагельмой – таков обычай. Что же сейчас получится? Чтобы осушить поднесенную чашу, ему придется или отвернуться, или дождаться ее ухода, она это знает, конечно же – да только вот что-то такое странное она увидела, что решила слегка помедлить, посмотреть, как именно тот поступит.

Взяла чашу – она ее заранее в кошель при поясе положила, измазанную внутри зельем, три ночи кипевшим на огне в тайне ото всех. Наполнила водою – шагнула вперед. Не отпускает желтый, хищный взгляд! И, как обычно с нею то бывало, поняла – ни ждать ухода ее он не станет, ни отворачиваться… Позволит взглянуть в лицо – пусть и лишь отчасти приоткрытое больше, чем дозволено чужим. Но это была известная давно лазейка в правилах, обычно для давно присматривающихся друг к другу людей, и Ийю с самого начала не надеялась, что это игру с нею разделят с ходу, вот так – бесстрашно и открыто. Верно, она не ошиблась – вот поднял руку, ослабляя хватку края синей ткани у левой скулы. И сжало внутри льдом, как холодный наст сковывает в глубине пустыни барханы по ночи – что делаешь! Тебе верят! А ты!

И тогда споткнется она на третьем же шаге – нарочно. Опрокинется чаша, полетит ее надежда и выпестованная свобода вместе с чужой, колдовской любовью наземь – проглотит жадная сухая пыль ее в единый миг. И, пряча дрожь в руках, притворно расплачется – воду пролить к несчастью. Сокрушаться будет – какая я глупая, верно мать говорит! Услышит тут же встревоженное, тихое – не плачь, что ты? Всего лишь малая чаша! Хочешь, любую беду твою, что за этой разлитой водою прийти может, заберу себе? – и этот голос снова полоснет ее точно клинком, и уже по-настоящему захочется разреветься, глядя на протягивающие пустую посудину руки, и желтый взгляд одного из сынов Гахову. Отчего – только разреветься – от страха или досады? И сама не знает. И от того, и от другого. От страха – если обманешь, никогда не получишь настоящего, неподдельного! От досады – я хочу все это, хочу, чтоб только мне было оно назначено, но взять насильно, обманом – нет, нет, не могу! А ведь было так легко, ну зачем, ну почему сделалось сложно так?! Погасит в себе этот вихрь сомнений – трудно будет, но возьмет их в узду она все равно.

Ийю снова поднимет голову – боги, что она только что чуть не сотворила, подумает она под этим взглядом. И неотрывно станет думать – что же, что… едва не сотворила, едва не… Как так, Матерь воды, объясни… что же творится со мною такое? Выполощет чашку, якобы от песка, а на самом деле от зелья, оботрет рукавом – яростно, сильно, так, чтобы ни капли зелья на стенках не осталось! – и наполнит заново. Отопьет сама первый глоток для верности даже – и поймет, что была права. Гость не станет скрывать лица слишком истово – и пить будет нарочито медленно.

«С кем связалась, дурная…»

И африты бы с нею, со свободой от материнского разумения – теперь она захочет, чтобы желтоглазый чужак посватался за ней по иной причине. По той самой, от которой в груди то жарко, то льдяно, и руки не слушаются, а глаза туманом затягивает точно – туманом, в котором расплавленное золото взгляда таится.

«С кем посмела заговорить…!»

Зовут этого колдуна желтоглазого – как безжалостный ливень из осколков льда30. Тедигрес из стана Гахову. Да, это правда – родич черного колдуна из страшных сказаний. И пусть. И пусть…

Ни о чем не жалела она – ни разу.

– И все ж не сказала ты мне, Ийю, отчего свой прежний стан тебе был не мил, – Каримию сложно сбить с толку, и если захотела та что-то выяснить – выяснит всенепременно. – Да, отметь еще – вот эти глубокие миски хорошо удались, а горшок низкий – не слишком удачен, с такими короткими ушками чтоб больше не лепили… Ну так что, девочка? Отчего так вышло-то?

Младшая из женщин покорно пометила на дощечке – и про миски, и про горшок неудачный. Вздохнула украдкой. А потом решила – а, будь, что будет! Все равно от абех ничего не утаишь!

– Никто не ждал, что я уйду – я о том до этого только одному человеку сказала, но и тот… вряд ли поверил, – чуть усмехнулась, став моментально отражением Той, Что Льет Воду – в своем глубинном понимании, в силе знания движений сердца и души человеческих. – Мать тоже не поверила, когда повелела я свой новый шатер скатать да погрузить на вьючного зверя. Собралась возразить – но я попросту сказала – кто осмелится право мое оспорить? Или не могу теперь я сама выбирать дорогу? И мать промолчала. То есть нет, конечно, не промолчала – ругала меня, как только выдумать можно, но на дороге не встала. И за то благодарю уже. А уйти захотела я, ма Каримия, потому, что считали почти все Халилну, что ни к чему женщине вроде меня быть умной. И что я глупа, говорили мне прямо. Ты глупая, ты не умеешь, у тебя не получается – куда тебе, песни складывать! Куда тебе – травы знать, уметь зелья варить! Рисуешь плохо, считаешь медленно – глупая. И иди уже, займись чем полезным, вот шьешь ты хорошо, и то ладно! Так и говорили прямо, что красивая, да глупая. И печь лепешки, шить, детей рожать – большего не надо. Плясать красиво получается – и то в радость. А большее тебе зачем, говорили. Надоело мне, до самого края песков как надоело, что дурой считают. Целое Большое Колесо назад постыло уже сделалось, и сбежать хотела. Вот оттого и… Оттого и зелье то глупое сварила, до сей поры не знаю даже, подействовало бы или нет, но не жалею, что проверить не рискнула.

– Подействовало бы, – сухо, как-то сердито буркнула Каримия. – Поослепли там у вас все, что ли?! Ты – и дурочка глупая? Как так?

– «Думаешь долго надо всем, лучше б не задумывалась, а делала, что говорят – а то написано этак, сказано так, а ты зачем-то свое влепить норовишь, думаешь, что ли, что умнее прочих?» – передразнила ворчливый тон кого-то, Каримии неизвестного, молодая женщина. – Послушания должного во мне нет, да и не было – оттого и глупой считали. Вот так вот.

– А что ваша абех?

– Наша – то есть, абех стана Халилну – любит тихих и старательных, а не тех, кто от себя прилепить что-то норовит. Мама же считала, что за каждую из дочерей лучше знает, к чему та способна. Старшая – играет и поет, песни сочиняет хорошо, пусть этому и посвятит душевные силы! Средней ловко дается счет – быть ей, значит, из тех, кто распоряжается достатком да учит детей, и то, и то хорошее, нужное дело! А к ведовству ни у кого из детей задатков нету, мол. И не нужно! Младшенькая, я вот, то есть, красивая и бестолковая уродилась – ну, ничего, зато дети хорошенькие пойдут! Зато она добрая и ласковая… А я оказалась строптивой и своевольной, а не доброй и ласковой, вот как оно вышло, абех Каримия. А я – лунному знанию хотела припасть. Ведовству, которое мать почитала нам, ее детям, не нужным. Видишь же – как услыхала, что гости нашего стана из Гахову, так собрала в горсть все, что знала, три ночи зелье варила, заговаривала! Торопилась – ну а как уедут! Уйду к желтоглазым, если все получится! Как поставлю свой шатер – так смогу же ведь его и ставить, где захочу! И уйду. И вот – ушла, и не жалею ни о чем. О том, что чашу опрокинула – так тем более.

– Это ты правильно, дитя, правильно, что не жалеешь. Уже говорит оно о том, что ты вовсе не глупышка бестолковая, что бы там о тебе не мнили твои родные. И как есть говорю же – поослепли все ровно. Не удивлюсь я, что окажется, будто старшая твоя сестра хочет хозяйствовать, шить, стряпать и деток нянчить, а музыку от кого-то другого слушать, средняя – мечтает горшки лепить узорные и о счете монет да тюков со скарбом вовсе не думать, а обе молчат и делают, что мать скажет, просто потому что глупые именно они, а не ты.

Ийю тихонько рассмеялась:

– Про старшую не скажу, она скрытная очень, а вот средняя да… угадала про горшки ты, ма Каримия! Как сквозь воду!

– Я давно живу, детка, давно, много всякого видала… и глупых людей, и умных. На глупую ты точно не похожа. Что своим сказала, уходя?

– Сказала, что хочу, чтоб мои дети в темноте видели, как ночные птицы, и чтоб никто им не воспретил самим по себе занятия выбрать, – усмехнулась Ийю, и старуха рассмеялась:

– Неужто говорят, что все Гахову ведунством заняты?

– Говорят! – весело подтвердила Ийю. – И я хочу! Я же теперь тоже Гахову!

– Это так, девочка – Гахову, сама я тебя к нам приняла, и нерушимо это слово мое пребудет, как воля Матери Вод. Но ведунству, так уж вышло, у нас не все обучены. Если тебе оно в самом деле нужно – я стану тебя учить, стану. Я в этом никому не отказываю, кто с чистой душою знаний ищет, а там уж строптива нравом или послушна, не первой седмицы важность. Что ж до ночного зрения, – старая женщина снова засмеялась. – Это ты лучше у мужа своего спроси, откуда побасенка пошла!

– Так оно неправда?

– Правда… местами. В темноте неплохо видят те из Гахову, у кого глаза желтые. Но ты все равно спроси, – Каримия улыбнулась так многозначительно, что Ийю, непонятно отчего вдруг зарделась, что пурпурная слива в весеннем цвету.

Она, конечно, не забудет за день об этой шутке древней старухи, явно что-то знающей лучше прочих про ночное зрение людей ее стана.

И когда стемнеет, и качнется полог шатра, впуская в сумрачную глубину кусок звездного неба, серебристое молоко лунного сияния и темную фигуру, точно соткавшуюся из теней меж ломтиками света, а прохладные сухие ладони обхватят чашею ее лицо, как редкий цветок, она припомнит слова старой. Приняв поцелуй, спросит:

– Скажи, правду говорят ли, что Гахову в темноте видят, точно барханные кошки, точно птицы ночные?

– Правду, – ответит супруг. – Видят, но как кошки – только те, кто от матери Гахара Буйного взяли частичку своей крови. У нее было много детей, не только мой прадед… А что такое, сердце мое?

Ийю тихонечко рассмеется:

– Ты не слышал, а я вот, уходя, сказала матери, что затем ухожу, что хочу, чтоб тайного знания от моих детей никто не прятал, и чтоб выучились они видеть в ночной темноте лучше прочих людей. Я не знала, что для этого нужно только породниться, думала…

– …колдовство? – легкие пальцы Ийю, скользящие по любимым чертам, ловят его улыбку.

– Да, – призналась она. – Но это неважно! Важно то, что я знаю – я все выбрала для себя правильно.

– Я тоже… знаю. А еще знаю, что настоящее сердце этой земли – такие, как ты, а не призрачный город в песках, о котором ты так любишь расспрашивать.

А когда сон все же накроет с головою своими волнами обоих в шатре, который Ийю по праву полагает своим – хозяйке этого шатра приснится сон – самый необычный из всех, что видела она раньше.

Она увидит, как бредет по зеленому лугу, покрытому на полную ладонь водою после недавнего дождя, женщина… или девушка. Возраст ее теряется в бликах ночного света, и она то кажется ослепительно юной, то – зрелой и мудрой. У нее белые молочные косы под легким голубым шелком длинной накидки-платка, на ней светло-синее чужеземное платье, легкая ткань на плечах застежками-чашами схвачена и струится свободно. На шее у нее лунница с камнями белыми, как ее волосы, как то же самое лунное молоко света – камни, которым названия сновидица не знает; с прозрачными, как вода, «горными слезами» и с аметистами оттенка нежнее хрупких цветов сирени в богатых садах. Не такая лунница, за которую удалось вымолить у упрямой матери Ийю свободу для той – совсем не такая. Но ведь всякая лунница это частица того, что и есть настоящее светило в небе, это знают все. Глаза незнакомки – что камни ее украшения, мерцают. Странные глаза, серебристо-голубые, без зрачка. Звездные блики играют на камнях, во взоре, на ладной фигуре и тонких, кажущихся почти прозрачными пальцах, что унизаны кольцами точь-в-точь, как пальцы богатых женщин кель-тахнис. Так же, как и у самой Ийю: за восемь несбывшихся попыток сватовства супруг успел надарить ей много серебра и каменьев, а потом, перед свадьбой – вдвое еще. Женщина протягивает Ийю неведомо откуда возникшую шкатулку – и та берет ее, раскрывает, и видит в ней шелковый платок, вышитый узором из птичьих перьев. Накинет его себе на плечи Ийю – и обернется птицей. Такой, чьи перья были вышиты на платке, тонкокрылой и легкой.

И полетит, полетит – замелькают внизу земли. Вот и луг заливной, небывалый, останется где-то далеко, сменяют его другие луга и реки, и холмы перекатами, и равнины, и перелески… все то, что только в сказке до этого Ийю встречала. Вот бесконечные просторы, похожие на степь по весне, а взглянешь чуть искоса, и покажется, что степей и лугов этих нету, кажется – они мираж, что расписным полотном вроде этого колдовского платка брошен поверх песков. Вот же – барханы и колючие акации, и редкие оазисы… над свернувшейся, спящей Великой Мэрахфой-пустыней летит птичка с крыльями из сновидения, привычной и знакомой землею. Или же – наоборот, это пески земли, что зовут кель-тахнис домом, и есть мираж, что выношенной до бесцветной прозрачной рыхлости куфией из небеленого-некрашеного хлопка лежит поверх лугов и холмов?

Что настоящее – что кажущееся? Или… одновременно они есть?

Ийю не успевает распробовать эту мысль – впереди возникают стены города.

Белое и золотое, медное, охряное, бирюзовое, лазурное! Прекрасен город. И уж он-то – он точно есть. Одновременно и в старом хлопке песков, и в расписном шелке зеленых лугов – как крупная, тяжелая брошь, усыпанная каменьями, сидит. Пришпиливает, понимает Ийю, одно полотно к другому.

И хочется ей рассмотреть брошь-город поближе. Она снижается – как легко управлять крыльями!

Летит над улицами, слышит смех, слышит музыку… видит жителей. Жители все, целиком похожи на руки той, что дала Ийю колдовской платок. Они кажутся просвечивающими насквозь, как тонкие лепестки костяных чаш против света. Легки и туманны – может, они чьи-то сны? Лишь один человек не кажется таким вот – сгущенным из снов и дум, из лунного света и ветра. Он выглядит обычным, и при том счастливым. У человека лицо благородное, и видно, что ему пришлось оттоптать по земному лику солнечных лет не меньше семи семериков, но это было – когда-то. И что, войдя в город этот, оставил он свои годы и всю их пыльную тяжесть, как старый выношенный бурнус. Человек смеется – блестят карие глаза, блестит улыбка. Он одет как богатый горожанин любого из тхабатских городов – этим он тоже несколько не похож на прочих жителей, облачение у которых все же неуловимо отличается. Он, видимо, приезжий – и беседует с таким же, как прочие горожане, словно светящимся изнутри мужчиной. На обеих руках у собеседника его сверкают обручья дивнейшей красоты – отчего-то Ийю очень ясно видит узор, в котором сплелись опалы, бирюза, филиграни… пляшут бесконечную пляску застывшие на обручьях драконы без крыл, длинные и гибкие, как будто кто-то решил нарисовать ветер в земной оболочке. Мужчины – местный и гость – спорят над третьим браслетом-обручьем, кажется, местный хочет поднести собеседнику дар, а тот для виду отказывается. Наконец он надевает предложенное, и оба жмут друг другу руки, а затем и обнимаются по-родственному – точно побратались. И вот уже собираются было идти куда-то, и вдруг оба вскидывают головы, точно заметив кружащую над ними птичку.

«Кэр, тебя неужели до сей поры ищут?» – сияющий горожанин не размыкает губ, но речь его слышна ясно.

«Нет, не думаю! Но если так – то у меня все хорошо! Не надо обо мне печалиться!» – гость города – да нет же, понимает Ийю, просто недавно в нем живущий! – вдруг рассмеялся, вскинул руку и помахал приветственно в небо, будто понял, что птица и не птица вовсе.

Блеснуло серебром и золотом подаренное украшение на воздетой руке – и точно водою в глаза брызнули, и мир вокруг затянулся радужною пленкою. Заморгали птичьи глаза – а когда пленка сгинула, оказалось, что снова человечьи они, глаза-то. И что Ийю проснулась на миг, и смотрит в полог шатра, чуть тронутый предрассветною серостью светлеющего неба снаружи. Вздохнула, поглубже нырнула в тепло объятий спящего рядом – и в тепло одеял, вновь смежила веки. Больше снов на сегодня ей не приснится.

А старая ма Каримия скажет потом, выслушав – это тебе сама Матерь Вод рассказала о городе-сердце. Из ее рук ты брала платок, по ее воле птицею летала… Стану учить тебя, дочка – кого, как не тебя, и всему, что знаю, ибо хочет того сама Предвечная.

И окажется, что в самом деле прав оказался супруг черноглазой Ийю – настоящее сердце земли это не город, это женщины этой земли, а пуще всего те, кто помнит, что Матери Вод они все дочери родные. И оттого ценят в песках превыше всего – мудрое слово, заплетенное в песнь, воду, серебро и женщин. Все то, что пошло прямиком от мысли и дыхания Предвечной и Пресветлой Матери, той, что зовут в городах – Аймирой Белокосой, Аймирой Исцеляющей.

Ларанд – надел земли. Ларандфорд – тот, чья эта земля. Правитель.

Голос речной выдры очень похож на человеческий смех.

Оберег от нечистой силы и всякого зла.

Прозрачный самоцвет большой твердости, рода кварцев.

Воинская татуировка.

«малышка», «маленькая девочка» – старогаэльск. Старинное ласковое обращение к ребенку-девочке или совсем юной девушке.

Серьги в Гаэли носили, как правило, замужние женщины и просватанные невесты. Последним полагались совсем скромные сережки-кольца.

Деревенские дома чаще всего освещали лучинами, которые побогаче – масляными, а чаще жировыми плошками.

Охранный знак, стилизованное изображение наконечника копья или стрелы, похож на сильно вытянутый вниз вершиной трискелион.

Бог-защитник Лорахо считался еще и повелителем летних гроз и ливней, а молнии – то его копья.

«Зимняя», равнинногаэльск.

То же. Старогаэльский северный диалект.

Иначе говоря – тринадцать.

Гаэфа ругается именем бога из другой земли, потому что, по ее мнению, столь бестолковый малый, как Донни, не заслужил быть причастным даже к шутливым проискам любого из Сокрытых. К тому же Солнечноликого Айтира она не особо-то и жалует.

То есть, элро.

Если в тролля попадет молния, он навечно окаменеет.

Здесь: медведь.

Шкурки с ног оленей, с плотным коротким мехом, лыжи им подбивают для лучшей устойчивости на снегу.

«Старший Народ»

Съесть сырым

Кумжа – иначе форель

Ровдуга – тонкая замша из оленьей (лосиной) шкуры.

Песнь-сказание

Самка оленя

«ярмарка плодов», осенняя ярмарка.

Да, рассказчица путает, из Нордгарда был отец Хердебранда. Но это случается, когда быль превращается в легенду или сказку – как это случилось с историей о том, как братья за солнцем ходили.

Абех – титул главной, самой старшей женщины-матриарха стана пустынных кочевников кель-тахнис.

Ийю на момент этого рассказа пошел двадцать первый год.

скверной

Имя «Тедигрес» переводится как «град»